I

СУЛКАРСКИЕ СОБЫТИЯ

1. Погибельное сиденье

Косой дождь сек замусоренную улицу, смывая грязь с темных стен, вкус сажи с металлом ощущался во рту высокого худощавого мужчины, что размашисто вышагивал вдоль домов, не отрывая прищуренных глаз от дверей и уходящих в стороны улиц.

Саймон Трегарт вышел с вокзала два, а может, и три часа назад. Он уже не следил за временем. Оно теперь ровно ничего не значило для него… Идти было некуда. Преследуемый, бегущий, затравленный… Нет, уж затравленным–то он не был. Он и не думал прятаться и шел открыто, готовый к бою, с гордо поднятой головой, расправив плечи.

Он бежал тогда, в те первые отчаянные дни, когда у него еще оставалась тень надежды и с какой–то звериной хитростью петлял, скрывая и пряча следы всеми известными ему способами и уловками… Тогда он еще считал часы и минуты. А теперь он просто шел и будет идти так, пока из–за какой–нибудь двери или из темного переулка не шагнет ему навстречу смерть. Но и тогда он умрет, огрызаясь, оскалив клыки. Правая ладонь во влажном кармане промокшего пальто поглаживала оружие: гладкий, увесистый, смертоносный пистолет, он словно прирастал в нужный момент к его шершавой ладони.

Кричащие желтые и красные неоновые огни плясали в лужах на мостовой. Все знакомство его с этим городом ограничивалось парой гостиниц, горсткой ресторанов, магазинами, словом, всем, что можно увидеть в городе за два—три случайных визита, да еще разделенных дюжиной лет. Он должен был идти по улице, необходимость гнала его вперед, он был уверен, что конец и ему и всей травле придет ночью или к утру.

Саймон понимал, что устает — без сна, постоянно настороже, все вперед и вперед. Он остановился перед освещенной дверью, с вывески над нею текло. Швейцар отворил сразу, промокший скиталец молча принял вежливое приглашение, и его охватило тепло и аромат пищи.

Похоже, непогода начинала тревожить владельцев, должно быть, поэтому к нему так быстро подошел метрдотель. Или причиной тому явился его респектабельный костюм, прикрытый от непогоды промокшим пальто, а может быть, легкое, но заметное высокомерие — понятное у человека, который командовал людьми и которому повиновались с охотой, обеспечило ему удобный стол и внимательного официанта.

Сухо усмехнувшись, Саймон в полглаза пробежал меню, отдавая должное некоторой комичности ситуации. Приговоренный к смерти имеет право плотно пообедать. Отражение в круглом полированном боку сахарницы улыбнулось ему в ответ. Удлиненное тонкое лицо, морщинки в уголках глаз, глубокие борозды у рта. Лицо загорелое, обветренное, словно не имеющее возраста. Таким он был уже в двадцать пять и таким же остался бы до шестидесяти.

Ел Трегарт медленно, наслаждаясь каждым глотком, чтобы спокойный уют зала и тщательно выбранное вино сняли напряжение, пусть не с нервов и разума, а хотя бы с тела. Он и не думал храбриться. Ему теперь крышка, он знал это… и вынужден был примириться с грядущим концом.

— Пардон…

Выдержки его хватило, чтобы поднести ко рту кусок подрумяненного мяса. Только веко дрогнуло, ослушавшись железной воли Саймона. Он проглотил и ответил ровным голосом:

— Да?

Человек, вежливо склонивший голову у стола, мог быть биржевым маклером, адвокатом, врачом. Его внешний вид вселял в окружающих чувство уверенности. Не такого ожидал Саймон, слишком респектабельным, корректным, слишком вежливым он был, чтобы стать смертью. Впрочем, организации служили люди из разных слоев общества.

— Полковник Саймон Трегарт, полагаю?

Саймон разломил сдобу пополам и намазал маслом.

— Просто Саймон Трегарт, не полковник, — поправил он и сделал контрвыпад: — Вы прекрасно знаете это.

Его собеседник как будто несколько удивился, а потом лицо его озарила ровная успокаивающая профессиональная улыбка.

— Какая бестактность с моей стороны, Трегарт. Впрочем, должен прямо предупредить вас — я не из этой вашей организации. Напротив, если вы позволите, я ваш друг. Разрешите представиться. Я — доктор Джордже Петрониус. И предлагаю вам свои услуги, и следует добавить, предложение мое весьма серьезно…

Саймон заморгал. Он уже решил, что оставшийся ему клочок будущего точно отмерен, и на подобную встречу уже не рассчитывал. И впервые за эти горькие дни почувствовал он, как в душе шевельнулось нечто родственное надежде.

Ему даже в голову не пришло усомниться в имени, которым назвался этот небольшого роста человечек, внимательно разглядывавший его теперь сквозь курьезно толстые линзы очков, заключенные в столь массивную оправу, что казалось, будто на Петрониусе полумаска какого–нибудь там восемнадцатого столетия. Имя доктора Джорджа Петрониуса было широко известно в тех, так сказать, «кругах», где среди алчности и насилия Трегарт прожил последние годы. Если ты понимал, что спекся, но был еще при деньгах, надо было идти к Петрониусу. Тех, кто обращался к нему, не находил никто — ни закон, ни месть соучастников.

— Сэмми уже в городе, — продолжал с легким акцентом этот человек.

Саймон задумчиво потягивал вино.

— Сэмми? — задумчиво взвесил он слова своего собеседника. — Я польщен.

— Да, вы пользуетесь известной репутацией, Трегарт. По вашему следу организация пустила своих лучших псов, и когда вы столь эффектно разделались с Котчевом и Лэмпсоном, оставался только Сэмми. А он все–таки скроен совсем из другого материала… А вы, если вам будет угодно простить мое вмешательство в личные дела, в бегах уже давно; это не укрепляет меч в руке.

Саймон расхохотался. Он наслаждался и вкусной едой и вином, даже лукавыми намеками доктора Петрониуса. Но он все еще оборонялся.

— Значит, следует укрепить меч в моей руке? Какое лекарство вы, доктор, можете предложить мне для этого?

— Есть и лекарство… собственного изготовления.

Саймон поставил бокал, капля вина отделилась от ободка и красным пятном впиталась в скатерть.

— Мне говорили, что ваши услуги, Петрониус, обходятся недешево.

Человечек пожал плечами.

— Естественно. Ведь я обеспечиваю полное спасение. Доверившиеся мне потом не жалеют о своих долларах. Жалоб у меня нет.

— К несчастью, ваши услуги могут оказаться мне не по карману.

— Неужели ваши скитания проделали такую брешь в вашем бюджете? Впрочем, возможно. Однако в Сан–Педро у вас было двадцать тысяч. Такую сумму просто невозможно растратить за это время. А если вы все–таки повстречаете Сэмми, остаток просто вернут Хансену.

Губы Саймона сжались. На мгновение он стал самим собой — смертельно опасным противником, таким его увидит Сэмми, когда они сойдутся лицом к лицу.

— Откуда вы все это знаете? — бросил он.

— Откуда? — Петрониус вновь пожал плечами. — Это вы поймете потом. Я некоторым образом — ученый, исследователь и экспериментатор. Что же касается того, откуда мне известно о вашем появлении в городе, и о том, что вам необходимы мои услуги… Трегарт, разве вы не знаете, как быстро теперь распространяются слухи. Вы заметный и очень опасный человек. Такие всегда на виду. К тому же вам мешает ваша честность.

Правая рука Саймона сжалась в кулак.

— И после всего, чем я занимался последние семь лет, вы считаете возможным применять это слово ко мне?

Теперь рассмеялся уже Петрониус. Тихий смешок словно намекал собеседнику на комичность ситуации:

— Трегарт, иногда честность имеет очень мало общего с требованиями закона. Если бы вы не были именно честным человеком… да еще с идеалами… вы никогда не восстали бы против Хансена. И только потому, что вы именно таковы, вы годитесь для меня. Итак, идем?

Тут Саймон внезапно обнаружил, что оплачивает счет и следует за доктором. У тротуара ждала машина, не говоря ни слова, они сели, и водитель с места рванул прочь — в ночь и неизвестность.

— Саймон Трегарт, — без выражения произнес Петрониус, словно повторяя что–то вслух для себя. — Предки родом из Корнуолла. Призван в армию США десятого марта 1939 года. За отличие на поле боя из сержантов произведен в лейтенанты и далее в подполковники. Служил в оккупационных войсках, пока не был разжалован и заключен в тюрьму… За что же, полковник? Ах да, за скандальную спекуляцию на черном рынке. К большому сожалению, храбрый полковник слишком поздно узнал, что совершает незаконную сделку. Не это ли, Трегарт, поссорило вас с законом? И раз вас назвали преступником, вы решили оправдать это имя.

После Берлина вы занимались кое–какими сомнительными делами, пока по недоразумению не встали на пути Хансена. И опять вы вляпались в это дело без собственного ведома. Похоже, вы неудачник, Трегарт. Будем надеяться, что сегодня ночью ваша судьба переменится.

— И куда же мы едем, на причал?

Ответом ему был все тот же сочный смешок:

— Мы едем в город, не в гавань. Мои клиенты отправляются в странствие, но только не по морю, воздуху или по суше. Что вы знаете, полковник, о традициях своего отечества?

— В Метачене, штат Пенсильвания, помнится, о традициях не было и речи…

— Я говорю не о грубом горняцком городишке в Новом Свете. Я имею в виду Корнуолл, а он старше, чем время… наше время.

— Мои дед и бабка были из Корнуолла. Но, кроме этого, я ничего не знаю.

— В вашей семье сохранилась чистая кровь, а Корнуолл стар, очень стар. В легендах он связан с Уэльсом. Там знавали короля Артура, и британские римляне пытались укрыться в его тесных границах, прежде чем топоры саксонцев отправили их в лимбу.[1] А до римлян там были другие, много, много других… А кое–кто владел странными познаниями. Вы доставите мне весьма большое удовольствие, Трегарт… — тут он замолк, словно ожидая ответа, но Саймон молчал, и он продолжил: — Трегарт, я познакомлю вас с одной/ из традиций земли ваших предков. Весьма интересный эксперимент. Ну, приехали наконец!

Машина остановилась перед узким проулком. Петрониус открыл дверцу.

— Перед вами единственный недочет в моих владениях. Проезд здесь слишком узок для машины, придется пройти пешком.

Перед открывшейся взору Саймона черной щелью в его голове на мгновение мелькнула мысль: что если доктор просто привез его к назначенному месту убийства. Быть может, Сэмми уже поджидает его? Но шедший впереди Петрониус призывно посвечивал фонариком.

— Буквально ярд или два, следуйте за мной.

Улочка действительно оказалась короткой, и они вышли на обрамленную домами площадку. Меж окружающих громадин ютился домишко.

— Совершенный анахронизм, Трегарт, — доктор вставил ключ в замок, — деревенский дом конца семнадцатого столетия посреди города двадцатого века. И поскольку в его древности сомневаются, в этом столетии он существует как материальный призрак былого. Входите, прошу вас.

Потом уже, дымясь перед очагом, крепко стиснув стакан с какой–то смесью, что сунул ему в руку хозяин, Саймон подумал, что именно призрачным в сущности и следовало бы назвать этот дом. Остроконечную шляпу на голову доктору да меч к его собственному бедру — и иллюзия того, что он переступил из века в век, стала бы полной.

— Так куда же и когда я уйду отсюда? — спросил он. Петрониус поворошил дрова кочергой. — Вы, полковник, уйдете отсюда на рассвете, уйдете на волю и без «хвоста» — это я вам обещаю, а вот куда, — он улыбнулся, — куда, это мы посмотрим.

— Зачем ждать до рассвета?

Неохотно, словно против воли, Петрониус положил кочергу и долго вытирал руки платком, прежде чем глянуть клиенту в глаза.

— Потому что ваша дверь откроется лишь на рассвете… Та дверь, что пригодна только для вас. Есть такая вещь, Трегарт… быть может, вы будете смеяться, пока сами не увидите доказательства. Что вы знаете о менгирах?

С нелепым удовлетворением от того, что она все–таки может дать ответ на вопрос, Саймон произнес:

— Это камни… Древние люди ставили их кругами… как в Стоунхедже…

— Да, иногда и кругами. Но использовали их и иначе. — Теперь в голосе Петрониуса чувствовалась глубокая убежденность, требующая серьезного внимания от слушателя. — В старых легендах упоминалось о камнях, обладавших великой силой. Например, Лиа Файл ирландских Туата Де Дананн. Когда на камень наступал законный король, тот громким голосом славил владыку. Он был коронационным камнем этого народа, одним из трех великих его сокровищ. А разве короли Англии не поклоняются до сих пор Сконскому камню, на котором стоит их престол?

— Но в Корнуолле был и еще один исполненный могущества камень… Сиденье Погибельное. Рассказывали, что оно умело судить человека и, взвесив его достоинства, потом предоставляло судьбе. Силу этого камня с помощью ясновидца Мерлина обнаружил Артур и поставил его сиденьем у Круглого стола. Шестеро его рыцарей дерзнули сесть на это сиденье. Попробовали… и исчезли. А потом явились двое, что знали его секрет, и остались: Персеваль и Галахад.

— Ну, — в голосе Саймона слышалось разочарование, тем более горькое теперь, когда вновь забрезжил огонек надежды, — Артур и Круглый стол — это же детские сказки… Вы говорите так, словно это…

— …Словно это истинная история, — перебил его Петрониус. — Ах, разве можно быть уверенным, где история, а где сказки? Любое слово, донесшееся к нам из прошлого, искажено… Познания, предрассудки, да, наконец, физическое состояние историка, записавшего это слово для последующих поколений. Традиция — вот мать истории. А что есть традиция? — Произнесенное слово. Ведь даже за одно поколение можно переврать абсолютно все. Вот ведь и вас, да и всю вашу жизнь изменил несправедливый приговор. И этот приговор уже вписан в анналы, стал историей… при всей его ошибочности. Так разве можно сказать: вот это легенда, а вот это факт, и быть уверенным в справедливости своих слов? Историю пишут люди… и этот длинный свиток заляпан пятнами всех ошибок, свойственных людскому роду. И в легендах есть крупицы истины, а в общепринятой истерии довольно лжи. Я знаю это… Ведь Сиденье Погибельное существует!

— Иные из исторических теорий полностью отрицают историю, которая известна нам со школы. Вы слыхали когда–нибудь об альтернативных мирах, ветвящихся в зависимости от секундных решений, принимаемых нами. В одном из таких миров, полковник Трегарт, вы, быть может, были внимательнее тогда, там в Берлине, а в каком–то другом мы с вами не встретились час назад, и там вас уже поджидает Сэмми!

Доктор раскачивался, переступая с носков на пятки, словно убежденность в своей правоте кипела в нем. И несмотря на сомнения, Саймон почувствовал, что и его захватывает эта пламенная уверенность.

— А какую же из этих теорий вы используете для разрешения моей проблемы?

Петрониус вновь с облегчением расхохотался:

— Давайте–ка просто выслушайте меня… Не надо считать меня сумасшедшим… и вы все поймете. — Переведя взгляд с запястья на настенные часы за спиной, он заметил: — Несколько часов у нас еще есть…

Пока этот коротышка выкладывал свою дикую дребедень, Саймон покорно слушал. Тепло, выпивка и отдых — вот что было главным сейчас. А потом — придется встретиться лицом к лицу с Сэмми, но это будет потом, а пока он старался сосредоточить все мысли на словах Петрониуса.

Когда доктор наконец окончил свою речь, древние часы пробили три раза. Трегарт вздохнул, быть может, просто устав от долгих речей. Но если в них была истина… Кроме того, у Петрониуса было имя. Саймон расстегнул рубашку и вытянул из–под нее пояс с деньгами.

— Я знаю, что с тех пор как Сакарси и Вальверштейн обратились к вам, о них более никто не слышал, — заключил он.

— Конечно, ведь оба они прошли через открывшиеся им двери в те миры, которые неосознанно искали. Все происходит именно так, как я уже говорил. Надо сесть на сиденье, и перед тобой открывается мир, где твой дух, ум — душа, если хотите, — обретают свой дом. А потом — вы свободны, идите, ищите свое счастье.

— А почему вы сами не испробовали этот путь? — С точки зрения Саймона, здесь крылась слабость в рассказе доктора. Если у Петрониуса был ключ к подобной двери, почему же он еще не воспользовался им сам?

— Почему? — доктор глянул на покоящиеся на коленях пухлые ладони. — Потому что оттуда нет возврата, только окончательно отчаявшийся выберет неотвратимое будущее. В нашем мире мы привыкли считать, что сами решаем свою судьбу и самостоятельно принимаем решения. А этот выбор изменить нельзя. То, что вы слышали, — это слова, много слов, и сейчас я не могу подобрать нужных… Хранителей сиденья было много, но лишь немногие сами воспользовались им. Быть может… когда–нибудь… но пока у меня не хватает смелости.

— Итак, вы предлагаете свои услуги гонимым? Ну что же, зарабатывать на жизнь можно и так, интересно было бы ознакомиться со списком ваших клиентов.

— Совершенно верно! Моей помощи искали весьма знаменитые люди. Особенно перед концом войны. Вы даже не поверите, если я назову тех, что обращались ко мне, когда колесо фортуны закрутилось для них в обратную сторону.

Саймон кивнул.

— Да, в списке военных преступников оказались значительные пробелы, — заметил он, — и должно быть, ваш камень послал их в довольно страшные миры. — Он встал и потянулся. Потом подошел к столу и отсчитал деньги, извлеченные им из пояса. Купюры были в основном не новые, замусоленные, словно бы грязь, за которую были они получены, испачкала и сами деньги. А потом в его руке осталась последняя монетка. Саймон подбросил ее в воздух, и она звякнула о полированную поверхность стола. Орлом вверх. Он поглядел на нее, а потом подобрал.

— Возьму с собой.

— На счастье? — Доктор возился с банкнотами, складывал их в аккуратную стопку. — Тогда храните ее, храните, человеку всегда не хватает счастья, а теперь пора, хотя я и не люблю торопить отбывающего гостя. Но сила Сиденья не безгранична. Все должно происходить вовремя. Прошу вас, сюда.

«Ему бы в кресло к дантисту приглашать или на заседание какой–нибудь там подкомиссии, — кисло подумал Саймон, — быть может, я делаю глупость?»

Дождь прекратился, но в коробке двора за старинным домом было темно. Петрониус щелкнул выключателем, и из двери брызнул свет. Три грубых камня были сложены, в виде портала, его перекладина находилась выше головы Саймона. А перед ними лежал четвертый камень, столь же угловатый, грубый и неотесанный, как и остальные. Через арку виднелся высокий деревянный забор, некрашенный, подгнивший, залепленный уличной грязью, да пара футов замусоренной земли — и ничего больше.

Саймон постоял, усмехаясь и упрекая себя за минутное полуверие. Теперь пришла пора появиться и Сэмми, а Петрониусу заработать свою истинную плату.

Но доктор стал рядом со стоявшими сбоку часами и показал на них пальцем.

— Вы не забыли про Погибельное Сиденье, полковник. Пора садиться.

Легкая улыбка издевкой над собственной доверчивостью искривила тонкие губы Саймона, он шагнул к камню и на мгновение, прежде чем сесть, задержался под аркой. В камне было округлое углубление. С любопытством, заранее ожидая, он потянулся руками. Да, там были и еще две неглубокие ямки — для ладоней, как и обещал Петрониус.

Ничего не происходило. Деревянный забор, полоска замусоренной земли… Он уже готов был встать, когда…

— Теперь! — и голос Петрониуса пропел не слово, какой–то призыв.

Воздух под каменной аркой закружился, поплыл…

Перед Саймоном было болото под низким пасмурным небом. Свежий ветер, несущий какой–то странный бодрящий запах, ворошил волосы. Что–то в душе его шевельнулось, словно спущенная с поводка собака, он захотел встать и бежать по болоту, отыскать место, откуда дует ветер.

— Вот и ваш мир, полковник, желаю удачи в нем!

Саймон отстраненно кивнул — коротышка, что обращался к нему, уже не интересовал его. Быть может, это была иллюзия, но она звала так, как ничто в его жизни. Не попрощавшись, Саймон встал и вошел под арку.

И вдруг его охватил жуткий страх… Он и не предполагал, что такой может существовать, он был сильнее любой боли, словно вся вселенная разорвалась в клочья, а он падал в ужасную бездну. А потом он зарылся лицом в сырой мох.

2. Травля на болоте

Забрезжил рассвет, но солнца не было видно, вокруг висел густой туман. Саймон вскочил на ноги и глянул через плечо назад. Там высились два грубых столба из красноватого камня, и в просвете меж ними виднелся не городской двор… за ними тянулась тоже серо–зеленая болотистая равнина, уходящая в стену тумана. Петрониус не обманул, это был совершенно незнакомый ему мир.

Он дрожал от холода. Пальто он прихватил с собой, но шляпу забыл, влажные волосы липли к черепу, капли стекали с них на щеки и шею. Теперь у него была цель — отыскать какое–то укрытие. Саймон медленно огляделся. Никаких признаков жилья. Пожав плечами, он повернулся спиной к столбам и пошел — надо было куда–то идти, а ни одно направление ничуть не лучше остальных.

Он шлепал вперед по волглому дерну… Светлело, туман рассеивался, окрестности тоже переменились: появились красноватые скалы, крутые подъемы сменялись обрывистыми спусками. Изломанный контур горного хребта вдали — сколько до него миль, он пока не мог судить — обещал стать преградой на пути. Да и со времени последнего ужина прошло уже столько часов. Мимоходом он сорвал с куста лист, пожевал его, тот оказался терпким, но вкусным. И тут он услышал вдали звуки охоты.

Трубному визгу рога вторили заливистый лай и неразборчивые крики. Саймон перешел на бег. Выбежав на край оврага, он понял, что звуки близятся с другой стороны. С настороженностью бывалого солдата он припал к земле между двумя глыбами.

Первой из кустов на той стороне показалась женщина. Она бежала, мелькали длинные ноги, но было ясно, что преследование длится уже давно и она рассчитывает силы, чтобы хватило и на дальнейший путь. Оказавшись на краю оврага, она неуверенно глянула вниз. На фоне серо–зеленой листвы слоновая кость худощавого тела желтела, словно лучик зари, — истрепанные лохмотья почти не прикрывали ее. Она нетерпеливо отбросила длинные черные волосы, провела по лицу рукой. А потом припустилась вдоль края оврага, выискивая путь вниз.

Рог настойчиво затрубил, ему поддакнуло тявканье. Она непроизвольно вздрогнула, и Саймон даже привстал, сообразив, что она–то и есть объект мрачной травли.

И он вновь опустился на одно колено, пока она отрывала от терновника один из лоскутьев своего бывшего платья. Рывок ее был столь силен, что женщина, не рассчитав, полетела вниз с обрыва. Она и тогда падала молча, только судорожно вцепилась в ветви и постаралась отыскать опору ногами. И тут показались борзые.

Это были тощие белые звери, гибкие тела которых не мчались, текли к обрыву. Носы их были обращены к женщине, они заливались победным лаем.

Тело женщины изгибалось, отчаянно раскачивалось, она пыталась дотянуться до узкого выступа справа, по которому можно было бы опуститься вниз. И, быть может, она осилила бы и это, но как раз в этот момент появились охотники.

Оба они были верхом, всадник с рогом на перевязи через плечо остался в седле, спутник его спешился и размашисто зашагал к обрыву, пинками и шлепками отбрасывая собак с дороги. Когда он завидел женщину, рука его потянулась к поясу за оружием.

В свой черед увидев его, женщина оставила свои напрасные усилия и, побледнев, повисла на ветвях, подняв к убийце бесстрастное лицо. Ухмыляясь, он медленно доставал оружие, наслаждаясь беспомощностью жертвы.

Посланная Саймоном пуля попала ему прямо в грудь, вскрикнув, он дернулся, шагнул вперед и свалился с кручи.

Еще не смолкнул грохот выстрела и крик, как второй охотник, спрыгнув с седла, скрылся из виду, и Саймон понял, что у противника есть опыт. Собаки бесились, метались из стороны в сторону, заливаясь громким лаем.

В последней попытке женщина дотянулась до выступа и соскользнула по нему на дно ущелья, укрываясь среди камней и кустов. В воздухе что–то мелькнуло. Дюймах в двух от щеки в дерне подрагивала тонкая стрела. Второй охотник начал бой.

Десять лет назад Саймону приходилось играть в такие игры почти ежедневно, а, как он уже знал, если тело и мускулы что–нибудь усвоили, выученный урок забывается не скоро. Он забился поглубже, чтобы переждать… Собаки уже стали уставать, некоторые улеглись, тяжело дыша. Теперь все решало терпение, а его у Саймона было в избытке. Заметив трепет листвы, он сразу же выстрелил, ответом ему был крик.

Буквально через мгновение внизу затрещали кусты. Он подполз к обрыву, и перед ним оказалось лицо женщины, Темные, слегка раскосые глаза на треугольном лице с узким подбородком глядели на него с такой проницательностью, что Саймону стало слегка не по себе. Чтобы помочь ей забраться поглубже в его укрытие, он обнял тонкие плечи и вдруг его охватило чувство опасности и сознание, что надо возвращаться обратно на равнину. Безопасность была там, откуда он шел.

И столь сильной была возникшая в нем уверенность, что Саймон пополз среди камней назад, а потом поднялся и припустил следом за женщиной. Лай борзых за спиной все больше и больше удалялся.

И хотя женщина только что пробежала явно не одну милю, ему приходилось все время догонять ее. Наконец равнина стала уступать место неглубоким озерцам, обрамленным высокой, по грудь, травой. И тогда спустившийся ветер снова донес до них дальний отзвук рога. Услышав его, женщина рассмеялась, глянула на Саймона, словно предлагая разделить какую–то шутку. А потом показала рукой на озерки и стало ясно — там, за ними лежит безопасность.

Где–то через четверть мили впереди заклубился, задымился туман, он сгущался, перекрывал им путь, и Саймон внимательно всмотрелся в него. Под этим покровом они смогут почувствовать себя в безопасности, но могут и затеряться в нем. Но странным было то, что туман, похоже, собирался из какого–то места.

Женщина подняла вверх правую руку. Луч света из широкой металлической полосы на запястье ударил в пелену тумана. Другой рукой она махнула Саймону, чтобы тот не шевелился. Он все бросал косые взгляды на завесу, ему показалось, что под покровом тумана движутся темные тени.

Спереди раздался громкий крик, слова были не понятны Саймону, но едва ли можно было сомневаться в том, что это был зов. Его спутница ответила одной или двумя певучими фразами. Когда раздался ответ, она пошатнулась, но быстро взяла себя в руки и, глянув на Саймона, почти просяще протянула к нему руку. Он поймал ее, обхватил теплой ладонью, догадавшись, что в помощи им отказано.

— Что же теперь? — спросил он. Если сами слова были ей незнакомы, значение их, он знал, она понимала прекрасно.

Она деликатно лизнула палец и подняла вверх, порыв ветра отбросил ее волосы назад, открыв лицо с пурпурным синяком на щеке, над высокими скулами сгустились черные тени. Не выпуская руки Саймона, женщина рванулась влево, в одно из дурно пахнувших озерец, зеленая слизь хлюпала внизу, липла к ее босым ногам и к ее промокшим брюкам.

Так обошли они озерцо по краю, а закрывавший его середину туман двигался вместе с ними, не давая заглянуть внутрь. Голод Саймона стал грызущей болью. Промокшие ботинки натерли мозоли на пятках. Но звуков речи уже не было слышно, быть может, они обманули собак.

В гуще трав спутница его нашла путь наверх и вывела их на что–то вроде дороги, утоптанной, но не шире пешеходной тропы. На ней они могли уже прибавить шагу.

Должно быть, уже наступил день, хотя пасмурная погода не позволяла точнее определить время. Дорога устремилась вверх. Впереди показались красные скалы, действительно напоминавшие грубые стены какого–то бастиона, в расщелину между ними вползала дорога.

Они почти добрались до новой преграды, когда счастье им отказало. Из травы через тропу метнулся какой–то маленький зверек, прямо под ноги женщины. Она споткнулась и упала на утоптанную глину. Тут он услышал ее первый возглас — стон боли. Она ухватилась за правую лодыжку. Саймон поспешно развел ее ладони и попытался оказать помощь, вспоминая все, чему научился на поле боя. Перелома не было, только под рукой его она резко вдохнула, и стало ясно, что идти дальше она не может. И тут неподалеку протрубил рог.

— Это меняет все! — сказал Саймон скорее себе, чем женщине. Он метнулся вперед к расщелине в скалах. Дорога за ней поворачивала по равнине к реке. Иного укрытия, кроме скалистых ворот, не было видно впереди на несколько миль. Он повернулся к скальному редуту и внимательно разглядел его. Сбросив пальто с плеч и промокшие ботинки с ног, попробовал влезть наверх. Через несколько секунд он добрался до карниза, почти незаметного с дороги, за которым, однако, можно было укрыться.

Спустившись вниз к подножию скал, Саймон увидел, что женщина подползает навстречу на локтях и коленях. Совместными усилиями они смогли вскарабкаться вверх, в небольшую пещерку в источенной ветром скале. Чтобы уместиться там вместе, им пришлось так прижаться друг к другу, что, выглядывая наружу, он даже ощущал щекой ее теплое и быстрое дыхание.

Когда повеял холодный ветер, Саймон увидел, что ее полунагое тело сотрясает крупная дрожь. Неуклюже стянув с себя все еще сырое пальто, он набросил его ей на плечи. Она улыбнулась в ответ, хотя улыбку и портила разбитая ударом губа. Хороша, но не красотка, решил он: слишком худа, бледна и устала. И хотя тело ее достаточно откровенно просвечивало сквозь дыры, никакого мужского интереса к ней он не испытывал. Но почему–то Саймон понял, что она смутила его чувства, и сама удивлена тем, что понравилась ему.

Она тоже нагнулась вперед, теперь они лежали плечом к плечу. Потом потянула вверх рукав его пальто, уперев руку с широким браслетом на запястье в колено. Время от времени она потирала пальцами вправленный в браслет овальный кристалл.

Завывание ветра не в силах было более заглушать звуков рога и лая собак. Саймон извлек автоматический пистолет. Пальцы незнакомки моментально метнулись от браслета к оружию, словно одним прикосновением она могла определить его природу. А потом она кивнула, завидев появившиеся на дороге из–за деревьев белые точки. Это были собаки, за ними следовало четверо конных.

Они ехали открыто, не таясь, и, значит, не ожидали беды. Быть может, они и не знали, что произошло с двумя их собратьями у оврага, и полагали, что преследуют все ту же беззащитную жертву. Он надеялся, что так оно и есть.

На головах всадников были металлические шлемы с зазубренным гребнем, глаза и скулы защищали забрала сложной формы. Все были облачены то ли в куртки, то ли в рубашки со шнуровкой снизу доверху. Пояса были шириной почти в десять дюймов. На них были навешаны разные боеприпасы, ножи в ножнах, назначение иных кисетов и карманов он не мог определить даже приблизительно. Брюки плотно обтягивали ноги, внешние края сапог были много выше внутренних. Все это явно походило на военную форму. Одежда их была скроена из одного и того же сине–зеленого материала, на правой стороне груди у всех четверых был нашит одинаковый символ.

Гибкие борзые со змеиными головками закрутились на дороге, кинулись к подножию скалы и, вставая на задние лапы, стали бросаться вверх на камни. Помня про бесшумную стрелу, Саймон выстрелил первым.

Со звуком, похожим на кашель, предводитель охотников откинулся на спину и полетел из седла навзничь. Сапог его застрял в стремени, и перепуганная лошадь повлекла недвижное тело назад по дороге. После второго выстрела Саймона раздался крик. Схватившийся за руку человек метнулся с коня… А первая лошадь тем временем уносила мертвого все дальше и дальше.

Собаки умолкли. Сопя, они бросались на скалу, глаза светились желтым огнем. Саймон глядел на них вниз со все большей опаской. Он–то знал боевых собак, видел, как они охраняют полевой лагерь. Эти же крупные твари были убийцами, это было видно по всему: и по тому, как они следили за жертвами, и по тому, как ждали. Он мог бы перещелкать их по одной, но предпочел пока поберечь патроны.

Начинало вечереть, он понимал, что ночью, в полной темноте, положение их станет хуже. Смеркалось. Влажный знобкий ветер с болот забирался в убежище.

Саймон шевельнулся, одна из собак немедленно вскочила, встала на задние лапы, и со стоном, предупреждая, завыла. Твердые пальцы легли поверху кисти Саймона, притянув его назад, в безопасность. И вновь прикосновение этой ладони несло весть. Хоть их дело и казалось безнадежным, женщина не сдавалась, он понял, что она ожидала чего–то.

А не забраться ли повыше, на вершину скалы? В сумерках он заметил, что она отрицательно качнула лохматой головой, словно бы прочитав его мысли.

Собаки вновь затихли у подножия утеса, все внимание их было устремлено лишь на дичь, засевшую в скалах. Саймон безуспешно пытался увидеть, где засели хозяева этих зверей. Они ждали, готовились к нападению. Как стрелок Саймон знал себе цену, но наступившая темнота быстро меняла условия не в его пользу.

Он был готов стрелять на малейший шум и крепко сжимал пистолет. Вздрогнув и подавив восклицание, женщина вдруг шевельнулась. Он глянул в ее сторону, не дожидаясь, пока она позовет его жестом.

В сумраке на краю карниза шевельнулась какая–то тень. Саймон изумленно замер. Воспользовавшись мигом растерянности, женщина внезапно выхватила пистолет и с отчаянной силой обрушила его рукоятку на перевалившуюся через край камня тварь. Та взвизгнула и умолкла. Саймон выхватил свое оружие из руки женщины, и лишь когда кулак его вновь надежно обхватил рукоятку, вновь поглядел на корчившееся с перебитым хребтом существо. Белые иглы зубов, плоская головка на мохнатом теле, красные глаза, горящие — он вздрогнул от удивления — разумом, неожиданным для животного. Странный зверь умирал, но полз, извиваясь и тихо шипя, к женщине и оскаленные клыки, и отвратительное тело — все говорило о мерзкой и злобной твари.

Саймон с отвращением ударил ее носком в самый бок и услышал, как она плюхнулась на землю в стае собак.

Те немедленно разбежались в разные стороны, словно он подбросил к ним живую гранату. За их жалобным визгом он расслышал куда более ободряющий звук — женщина рядом рассмеялась. Он обернулся, глаза ее горели победным огнем. Она кивнула ему и снова рассмеялась, когда он, чуть высунув голову, пытался рассмотреть, что происходит в лужице тени у подножия скалы.

Это мог быть какой–то специально тренированный для охоты на людей зверь, спущенный на них преследователями, но внезапное бегство собак, их испуг, указывали совсем на другое. Раз они боялись и зверя мертвым — это не было случайностью. Словом, к прочим загадкам прибавилась новая, и вляпался он в это по собственной воле. Саймон приготовился провести ночь на страже. Если же это тихое нападение зверя все–таки было частью планов осаждавших, теперь наступал их черед.

Но тьма сгущалась, а снизу не доносилось никаких звуков, которые можно было бы принять за начало атаки. Смутно различимыми в темноте белыми пятнами, собаки широким полукругом окружали скалу, на которой они засели. Трегарт вновь подумал о том, что следует попробовать залезть повыше, быть может, если позволит нога женщины, они даже сумеют перебраться через гребень.

Когда тьма стала почти полной, она шевельнулась. На момент прикоснулась пальцами к его руке, а потом прохладная ладонь ее скользнула вниз, в его руку. И как ни вглядывался и ни вслушивался он во тьму, в мозгу его словно возникла яркая картинка. Нож… ей нужен был нож! Выпустив ее руку, он достал перочинный нож, она буквально выхватила его.

Что было потом, Саймон, собственно, и не понял, но у него хватило разума не вмешиваться. Дымчатый кристалл на ее запястье вспыхнул слабым могильным светом. Потом острием ножа она поцарапала себе большой палец, а показавшуюся на подушечке капельку крови растерла по поверхности кристалла, на мгновение кровь затмила слабый свет.

И вдруг камень засветился сильнее, из него брызнул яркий луч. Спутница удовлетворенно улыбнулась. Через несколько секунд кристалл померк. Она прикоснулась к пистолету, и в этом жесте он прочел весть: оружие больше не понадобится, придет помощь.

В скалах вокруг и над ними выл гнилой болотный ветер. Она снова дрожала, он обнял сгорбленные плечи, чтобы согреть женщину теплом своего тела. Черную ткань неба над их головами пропорол пурпурный иззубренный меч молнии.

3. Саймон поступает на службу

Новый удар грома и яркая молния словно вдребезги разбили небо прямо над скалой. А потом началась такая битва неба и земли, такое бушевание стихий, какого Саймон на своем веку и не видел. Ему случалось ползти под обстрелом на поле боя, но нельзя было и сравнивать рукотворную канонаду с этой… быть может, потому, что ничья рука не направляла эти порывы, удары и вспышки.

Скала под ними дрожала. Словно испуганные зверьки жались они друг к другу, жмуря глаза от внезапного блеска. Обычного грома, собственно, и не было, непрерывный грохот, словно гул гигантского барабана, выбивал свирепый ритм, отдававшийся в крови, ошеломлявший мозг. Женщина уткнулась в него лицом, и Саймон прижимал ее к себе как спасение, последнюю опору в опрокидывающемся мире.

Молнии и раскаты сменяли друг друга, ветер свирепствовал, но дождя не было. В дрожи скалы под ними эхом отдавались раскаты грома.

Последний удар был столь силен, что и ослепил и оглушил Саймона. Но секунды шли, становились минутами, и вокруг стало тихо. И когда даже ветер словно выдохся и затих, Трегарт осмелился поднять голову.

Отвратительно пахло горелым мясом. Неподалеку, в кустах, разгорался огонь. Но блаженная тишина продолжалась, и женщина выскользнула из его объятий. И снова он почувствовал ее уверенность, к которой примешивалось чувство победы: какая–то крупная игра завершилась триумфом, было видно ее удовлетворение.

Чтобы увидеть, что случилось внизу, нужен был какой–то свет. Неужели эту грозу пережил хоть один преследователь или собака? Отблески красно–оранжевого пламени уже начинали освещать подножие скал. Внизу кучей валялись неподвижные белые тела. На дороге лежала мертвая лошадь, из–под нее высовывалась человеческая рука.

Женщина наклонилась вперед, внимательно огляделась вокруг. И, прежде чем Саймон успел остановить ее, соскользнула вниз. Он последовал за нею, готовый отразить любую атаку, но вокруг были только мертвые тела.

Огонь разгорался, стало тепло, и это было неплохо — она протянула к горящим кустам обе руки. Саймон обошел трупы собак, скорченных и обугленных поразившим их ударом. Потом подошел к лошади, чтобы забрать оружие всадника, и увидел, что впившиеся в жесткую гриву пальцы шевельнулись.

Скорее всего он был смертельно ранен, а после всей этой травли на равнине и в болоте Саймон не испытывал к нему ни малейшего сочувствия. Но и оставлять его, беспомощного, в такой ловушке было нельзя. Собрав все свои силы, Саймон сумел стащить с него мертвую лошадь, и поволок изломанное тело поближе к огню, чтобы понять, кому или чему оказывает помощь.

В напряженном, окровавленном жестком лице не было признаков жизни, но вдавленная падением грудная клетка с трудом вздымалась, иногда раненый стонал. Саймон не встречал еще людей подобной расы. Очень светлые, почти серебристые волосы были коротко подстрижены. Между широких скул высился крючковатый нос — довольно странное сочетание.

На перевязи через плечо болтался помятый теперь рог. Богатые украшения, усыпанные драгоценными камнями, брошь на горле — все свидетельствовало, что это не простой воин. Тяжелые раны делали бессмысленной всякую помощь, и Саймон занялся широким поясом и оружием.

Нож он тут же заткнул себе за пояс, достал из кобуры что–то вроде странного пистолета. У него был ствол, а на рукоятке выступ, который мог служить только спусковым крючком. Взвесив оружие на руке, он заметил, что рукоятка неудобна и сбалансировано оружие непривычно для него.

Когда он потянулся к тонкому цилиндру, белая рука из–за плеча, опередив его, выхватила тонкий стержень из пояса.

Охотник шевельнулся, словно ошеломленный мозг его ощутил только это легкое прикосновение, а не грубые рывки Саймона. Медленно открылись свирепые глаза, и не было в них света, разве что тусклый огонек, таящийся во тьме звериного взора. И что–то в этих глазах заставило Саймона отшатнуться.

Ему приходилось встречать и весьма опасных людей, которые активно желали его смерти и по–деловому подходили к этому несложному, на их взгляд, процессу. Но этот человек ненавидел их обоих даже перед смертью. И никогда раньше не встречал Саймон столь жгучей ненависти, что клубилась в зеленых глазах на изувеченном лице.

И тут Саймон понял, что глаза эти глядели не на него. Раненый смотрел на женщину, она стояла рядом, чуть скособочившись — оберегая поврежденную лодыжку, и вертела в руках стержень, который только что извлекла из–за пояса. По выражению ее лица Саймон силился понять причину пламенной истребляющей ярости, с какой взирал на нее раненый.

Она спокойно и бесстрастно глядела вниз. Рот поверженного дернулся, искривился. С явным усилием приподняв голову — все тело его сотряслось при этом, — он плюнул в ее сторону. А потом его голова стукнулась о дорогу, словно в этот последний жест отвращения ушли все его силы. Освещенное отблесками угасающего огня лицо его внезапно стало странно спокойным, рот открылся. Саймону не нужно было объяснять, что и этот отчаянный жест и откинувшаяся голова означали смерть.

— Ализон… — женщина тщательно выговаривала слово, переводя глаза то на Саймона, то на тело. Нагнувшись, она прикоснулась к эмблеме на куртке мертвеца и повторила: — Ализон.

— Ализон, — отозвался Саймон, подымаясь на ноги и потеряв интерес к дальнейшему обыску.

Потом она обернулась к расселине, через которую дорога убегала к реке.

— Эсткарп, — еще раз четко выговорила она и показала пальцем на равнину, по которой текла река. — Эсткарп, — повторила она еще раз, прикоснувшись к своей груди.

И словно бы откликаясь на зов, с той стороны скал запела дудка. Ее голос не требовал повиновения, как жесткий рев охотничьих рогов, это был скорее свист, которым человек может подавать сигнал. Женщина в ответ что–то крикнула, а ветер и отзвуки заглушили ее слова.

Саймон услыхал стук копыт и позвякивание металла. Его спутница спокойно ждала, обратившись лицом к расщелине, и он решил пока подождать, только покрепче сжал пистолет в кармане, обратив его дуло навстречу приближающимся звукам.

Всадники выезжали по одному. Чуть помедлив у скал, двое первых разъехались по сторонам, взяв оружие наизготовку. Завидев женщину, они дружно окликнули ее — явно это были свои. Четвертый верховой поехал прямо к женщине и Саймону. Высокий конь с широким крупом мог нести могучего воина. Но всадник в седле с высокими луками сам был столь невысок, что Саймон подумал было, что это мальчик, — пока тот не спрыгнул на землю.

Отблески огня подрагивали на его закованном в металл теле. На шлеме и поясе, у горла и на перчатках. Он был невысок, и ширина плеч делала этот недостаток еще более заметным — руки и плечи его словно предназначались человеку повыше его, пожалуй, на треть. Броня его напоминала кольчугу, но охватывала тело так плотно и мешала движениям столь мало, что казалась выкроенной из какой–то ткани. Шлем венчала птица с распростертыми крыльями. Или это и в самом деле живая птица, только застывшая в неподвижности? Саймону показалось, что глаза горделиво поднятой головы с мрачной жестокостью поблескивают в его сторону. Гладкая чаша шлема, на которой сидела птица, переходила как бы в кольчужный шарф, охватывавший шею воина спереди и сзади. Шагнув к ним, он нетерпеливо потянул его в сторону, открывая полуприкрытое кольчужной сеткой лицо, и Саймон понял, что не так уж и ошибался. Воин в шлеме с ястребом был молод.

Молод–то молод, но и опытен. Не отрывая оценивающего внимательного взгляда с Саймона, он спросил что–то у женщины, речь явно шла о нем. Та отвечала целым потоком слов, даже рукой нарисовала какой–то знак между ним и Трегартом. Выслушав ее, прибывший прикоснулся к голове, явно приветствуя Саймона воинским салютом. Но командовала здесь она, его спутница.

Указав на воина, она продолжила обучение:

— Корис.

Ничем, кроме имени воина, это слово быть не могло. В ответ Саймон ткнул себя в грудь большим пальцем.

— Трегарт. Саймон Трегарт. — Он ожидал, что теперь свое имя назовет она.

Но женщина просто повторила:

— Трегарт, Саймон Трегарт, — словно стараясь запечатлеть эти слова в памяти. И раз она не назвалась, он сам попытался перехватить инициативу.

— Кто? — спросил он, указав на нее.

Воин по имени Корис вздрогнул, рука его потянулась к поясу за оружием. Женщина тоже нахмурилась, и выражение ее лица стало холодным и далеким, и Саймон понял, что сделал грубую ошибку.

— Простите, — извиняясь, он протянул руки вперед, надеясь, что его поймут. Он чем–то обидел ее, но лишь по неведению. Должно быть, женщина поняла это, потому что немедленно объяснила что–то молодому офицеру, однако его взгляд приязни к Саймону более не выражал.

С уважением, отнюдь не соответствовавшим ее лохмотьям, но полностью отвечавшим повелительной манере держаться, Корис подсадил женщину позади себя на круп жеребца. Саймон уцепился за пояс другого гвардейца, держаться приходилось крепко — они неслись в ночной тьме по речной долине чуть не галопом…

Саймон мирно лежал на спине под грудой одеял, уставившись невидящими глазами в завитушку резного балдахина над головой. Только по открытым глазам можно было понять, что он уже не спит. Старая способность мгновенно сбрасывать с себя даже самый глубокий сон не оставила его и в новом мире. А теперь он перебирал впечатления, пытался что–то понять, хотя бы просто свести воедино факты, сложить цельную картину мира, что окружал эти каменные стены возле массивной кровати.

Эсткарпом называлась не речная долина — вдоль дороги, ведущей к границе, располагались зубчатые форты, готовые отразить врага. В них они меняли коней, ели, чтобы вновь скакать, повинуясь неведомой Саймону срочной нужде. Наконец перед ними предстали круглые башни, серо–зеленые в лучах восходящего солнца: как трава, из которой они вырастали. Сторожевые башни, охватившая город стена и дома гордых и высоких людей, темноволосых и темноглазых, как и он сам, народа с осанкой властителей и странной печатью древности на лицах.

Когда они въезжали в цитадель Эсткарпа, Саймон был утомлен в такой мере, что телом его правила усталость, и в мозгу остались только какие–то обрывки впечатлений. Но главным было ощущение древности, столь давнего прошлого, такой старины, будто и сами башни и стены вырастали из каменного хребта этого мира. Он бывал в старинных городах Европы, ходил по дорогам, что помнили поступь легионов Рима. Но здесь эта чужестранная аура древности сказывалась куда сильнее, и Саймон все не мог смириться с этим.

Его разместили в одной из внутренних башен, массивном каменном сооружении, в котором торжественное величие храма сочеталось с неприступностью форта. Он едва помнил, как приземистый офицер Корис привел его в эту комнату и указал на кровать. А потом… темнота.

Темнота ли?

Саймон слегка нахмурил брови. Корис, комната, кровать… И все же в сплошной резьбе над головой он обнаруживал теперь символы, вдруг ставшие знакомыми, сложное сплетение их теперь словно обрело смысл, понятный ему.

Эсткарп… древняя страна, древний город, древний народ! Саймон вздрогнул. Откуда это известно ему? Но это было истиной, такой же реальной, как и кровать, на которой покоилось истомленное долгой скачкой в седле тело, как резьба над кроватью. Женщина, за которой гнались на болоте, принадлежала к народу Эсткарпа, а мертвый охотник у скал — к другому, враждебному этим людям народу.

Гвардейцы на границе все были той же крови — высокие, темноволосые, горделивые. Только Корис с его непропорциональным телом отличался от людей, которыми командовал. Но ему повиновались охотно. Только женщина, сидевшая за ним на коне, обладала большей властью.

Саймон моргнул, оперся руками и сел, повернув голову влево. Как ни были тихи шаги за пологом, он услышал их и не удивился, когда кольца, на которых висели шторы, звякнули, толстая синяя ткань поползла вбок и в образовавшемся просвете перед ним предстал тот, о ком он только что думал.

Без брони Корис выглядел еще более странным. Слишком широкие плечи, и свешивавшиеся вниз длиннющие руки как бы скрадывали все остальное. Он был невысок, и его узкая грудь, стройные ноги словно становились еще меньше по сравнению с верхней частью тела. А на плечах этих была голова красавца, каким был бы Корис, если бы не жестокая шутка природы. Под густой шапкой пшеничных волос было лицо гоноши, недавно ставшего взрослым, но не испытавшего при этом никакой радости. Потрясающе красивое лицо совершенно не подходило к широченным плечам: голова героя на туловище обезьяны!

Саймон словно с горки скользнул вниз ногами с высокой кровати, сожалея только о том, что пришедший вынужден будет снизу заглядывать ему в глаза. Но Корис отступил на шаг и с кошачьей ловкостью вскочил на каменный карниз под узкой прорезью окна, так что глаза его оказались на уровне глаз Трегарта. С изяществом, неожиданным для столь длинной руки, он указал на ближайший сундук и стопку одежды на нем.

Нетрудно было догадаться, его ждал отнюдь не твидовый костюм, который он сбросил, забираясь в кровать. Но небольшая деталь прояснила его положение здесь. Все содержимое его карманов, в том числе и автоматический пистолет, с педантичной аккуратностью было выложено рядом с новой одеждой. Что бы ни ожидало его в дальнейшем, пока он здесь не пленник.

Сперва он натянул на ноги брюки из мягкой кожи, похожие на те, что были на Корисе. Темно–синие брюки обтягивали ноги словно перчатки. За ними последовала пара невысоких, до голени, сапог из какой–то серебристо–серой кожи… быть может, из шкуры какого–нибудь здешнего крокодила. Одевшись до пояса, он повернулся к молчаливому офицеру и жестами намекнул на желание умыться.

Красиво очерченный рот Кориса впервые тронула улыбка, и он указал в альков. Каким бы древним ни казался замок Эсткарпа снаружи, но взгляды его обитателей на сантехнические вопросы, в чем Саймон сразу же убедился, мало отличались от современных. Из торчавшей в стене трубки потекла теплая вода, а в кувшинчике оказалась слабо пахнущая ароматная мазь, удалявшая щетину на лице. Из умывания получился урок языка, и Корис терпеливо повторял слова, пока Саймон не стал выговаривать их правильно.

Офицер гвардии держался подчеркнуто нейтрально и никаких проявлений приязни себе не позволял, разве что кроме обучения языку. Не реагировал он и на попытки Саймона как–нибудь повыспросить его. Едва Трегарт натянул на себя тот предмет одежды, что служил здесь и рубашкой и курткой, как Корис, полуобернувшись к окну, принялся рассматривать дневное небо.

Саймон взвесил пистолет в руке. Похоже, гвардейцу было безразлично, вооружен этот незнакомец или нет. Наконец Трегарт засунул его за пояс поверх стройного теперь и, увы, пустого живота и жестом показал, что готов идти.

За дверью был коридор, а через несколько шагов — в стене лестница, уходящая вниз. Впечатление неизмеримой древности усилилось еще больше, когда Саймон ощутил под ногами в ступеньках углубления, вытертые подошвами спускавшихся, а пальцы его нащупали бороздку, протертую в стене их пальцами, словно не столетия — вечность ходили здесь люди. Бледным светом над головой светились какие–то шары в металлических корзинах, но природа свечения осталась ему неизвестной.

Лестница привела их в широкий зал, где расхаживали люди. Часовые были в чешуйчатой броне, прочие были одеты полегче, как Саймон. Они отсалютовали Корису, а на спутника его поглядывали с любопытством, которое слегка смущало Трегарта, но никто не проронил ни слова. Корис прикоснулся к руке Трегарта, показал на занавешенный дверной проход, отогнул край портьеры, приглашая его пройти.

Там был другой зал. Но здесь голый камень стен был прикрыт драпировками, украшенными теми же знаками, что и полог кровати, а значит, уже наполовину знакомыми ему. Часовой взял на караул, подняв рукоятку меча к губам. Корис сделал ответный жест и поманил Саймона за собой.

Комната казалась больше, чем была на самом деле: вверх над их головами взмывал стрельчатый потолок. Шары здесь светились сильнее и прекрасно освещали зал, оставляя уютные тени.

Там находились две женщины… В крепости он еще не видел женщин. И в той, что стояла, положив правую руку на спинку высокого кресла, где сидела другая, постарше, он едва смог узнать свою спутницу, с которой они бежали от охотников Ализона. Волосы, что свисали тогда длинными влажными прядями, были строго убраны под серебряную сетку, от головы до лодыжек ее покрывало теперь одеяние того же туманного цвета. Единственным украшением на ней был овальный дымчатый кристалл, похожий на тот, в браслете. Но этот свисал на цепочке так, что камень покоился между маленькими холмиками грудей.

— Саймон Трегарт! — позвала его сидящая женщина, он глянул на нее и почувствовал, что не смеет отвести взгляд.

У нее было такое же треугольное лицо, те же испытующие глаза, те же черные кудри под сеткой. Но исходившая от нее сила буквально разила наповал. Ее возраст определить было невозможно, казалось, будто это перед ее глазами закладывали первые камни башен и стен Эсткарпа. Легким движением руки она бросила ему какой–то шарик, должно быть, из того же дымчатого камня, что и она и ее помощница носили как украшение. Саймон поймал его. На ощупь шарик не был прохладен, как следовало бы камню, скорее тепловат. Инстинктивно он охватил его ладонями как чашкой — ведь руки обеих женщин лежали теперь на кристаллах.

Что случилось потом, Трегарт не мог объяснить даже себе. Странным образом ему представилась вся последовательность событий, приведших его в Эсткарп, и он чувствовал, что женщины тоже видят все это и даже в какой–то мере разделяют его чувства. Когда он закончил свой «рассказ», настал их черед делиться информацией.

Он был теперь в главной крепости земли, окруженной со всех сторон врагами, даже, может быть, уже обреченной. Древней многовековой стране угрожали и с севера, и с юга, и даже с запада, со стороны моря. Только потому, что темноволосые люди ее деревень и городов были наследниками древних таинственных знаний, могли они еще выдерживать постоянный натиск. Быть может, они все уже обречены на смерть, но народ этот будет биться, пока не рухнет под ударами мечей последний гвардеец, пока самострел не выпадет из руки последней женщины Эсткарпа.

И в сердце его вновь пробудилось стремление, что привело его сюда, в этот мир, властно притянувшее Трегарта сюда сквозь грубую каменную арку во дворе Петрониуса. Женщины ни о чем не просили его, гордость этого народа не допускала просьб. Но властительнице, что сидела перед ним, он присягнул всем сердцем с мальчишеским рвением и решимостью. И хотя никто не произнес даже слова, Саймон поступил на службу Эсткарпа.

4. Крепость сулкаров просит о помощи

Саймон поднес тяжелую кружку к губам, глядя вокруг над ободком сосуда. Сперва ему показалось было, что в древней стране царят покой и трезвость, что тяжкий гнет столетий давно раздавил последних потомков умирающей расы Эсткарпа и что живут они лишь снами давно прошедших дней. Но чем дальше, тем больше он убеждался в том, сколь поверхностным и ошибочным было это суждение. Теперь среди обступивших его гвардейцев он с одобрением и не впервые примечал тех, с кем делил обязанности и досуг.

Конечно, их оружие было незнакомо ему. Пришлось учиться владеть мечом в рукопашной, но самострелы с короткими стрелками не так уж отличались от его пистолета. Воинскому умению Кориса он мог только позавидовать, и его уважение к мастерству юноши было безграничным. И все–таки Саймон знал тактику, пусть и иных войн и других армий, так что предложения бывшего полковника Трегарта ценил даже его гордый командир.

Саймону хотелось бы знать, как относятся к нему гвардейцы, ведь страна была в кольце врагов и любой чужеземец мог оказаться предателем, брешью в стене обороны Эсткарпа. Не знал он обычаев этой страны! На всем континенте лишь Эсткарп охотно принимал на службу любого пришельца, сколь бы диким и невероятным ни оказался его рассказ о себе. Ведь сила этой древней страны зиждилась на… магии!

Смакуя языком и небом вино, Саймон предавался научным размышлениям о магии. В его мире это слово могло прикрывать ловкость рук, могло обозначать полное суеверий мумбо–юмбо… могло быть и намеком на известное могущество. Магия Эсткарпа основывалась на воле, воображении и вере. Конечно, они умели усиливать или фокусировать и то, и другое, и третье. И потому были откровенны в том, что нельзя было увидеть, почувствовать, ощутить.

Так что и причину ненависти и страха соседей следовало искать в том же самом — в магии. И в Ализоне на севере и в Карстене на юге сила Ведьм Эсткарпа считалась злом. «Да не оставишь ведьму среди живых». Сколько раз в его собственном мире звучали эти слова, приговором виноватым и невинным, и уж без таких оснований, как здесь.

Ведь царящий в Эсткарпе матриархат… Женщины, правящие здесь, обладали силой, что выходила за пределы его воображения, и пользовались ею при нужде, не сдерживая всей своей мощи. Он помог ведьме бежать из Ализона, где она была глазами и ушами своего народа.

Ведьма… Саймон приложился к фляжке еще раз. Не каждой женщине Эсткарпа была дарована эта сила. Дар этот произвольно переходил от поколения к поколению, от семьи к семье. Отмеченных им девочек привозили в главную крепость, где была школа, и посвящали в орден. Даже имена их исчезали, ведь знать чье–то имя, значило владеть какой–то частью его личности, а значит, и получить власть над этим человеком. Теперь Саймон прекрасно понимал, сколь немыслим был его вопрос об имени женщины, с которой бежал он из Ализона.

Сила к тому же не была постоянной. Превышать допустимые пределы не смела ни одна ведьма. И не всегда силой можно было воспользоваться по желанию. Случалось, она и отказывала в какой–нибудь критический момент. Поэтому вместе со всеми ведьмами и их познаниями Эсткарп хранили и закованные в броню гвардейцы, и цепи фортов по границам… Мечам не приходилось скучать в ножнах.

— Са… — подошедший к нему со стуком отодвинул стул и уселся. — Слишком жарко сегодня для весны. — Шлем звякнул о стол, длинная рука потянулась к кувшину с вином.

Ястреб на шлеме поглядывал со стола на Саймона стеклянным оком, его металлические перья были сработаны столь искусно, что их трудно было отличить от естественных. Корис пил, а со всех концов стола его забрасывали вопросами, словно стрелками из самострела.

В войсках Эсткарпа знали толк в дисциплине, но вне службы, на отдыхе, кастовых различий не было, а люди за столом нетерпеливо требовали новостей. Командир с силой брякнул кружкой о стол и отрывисто произнес:

— Сигнал сбора вы услышите, еще пока не закроются ворота, Магнис Осберик попросил не препятствовать его проезду по западной дороге, а за ним следовала целая рать в полном боевом облачении. По–моему, неприятности опять лезут из Горма.

Слова отзвучали уже в тишине… Все, и Саймон теперь тоже, понимали, что значил Горм для капитана гвардейцев. Ведь именно Корис и был законным властелином Горма, но трагедия его началась не там, она лишь закончилась на этом острове, который Корис покинул один, истекая кровью, на полной воды рыбацкой лодке, отогнанной им от берега.

Хильдер, господин–покровитель Горма, был застигнут ненастьем на болотистых равнинах, ничейной земле между Ализоном и Эсткарпом. Там, отбившись от свиты, он упал с оступившейся лошади, сломал руку и почти без сознания, в лихорадке, попал в земли людей Тора, странного народа, не подпускавшего прочих к своим болотам и неусыпно охранявшего свои проволглые края.

Почему Хильдера не убили тогда или просто не прогнали прочь, навсегда осталось тайной. Но история эта не завершилась, даже когда через несколько месяцев он вернулся домой с молодой женой. Люди Горма — а точнее женщины Горма — не желали признавать ее и шептались, что эта женитьба–то и явилась платой за жизнь их властелина. Ведь женщина, что привез он с собой, была уродлива телом и сам разум ее, как и вообще людей Тора, был чужд им. В должное время, родив ему Кориса, она исчезла… Может быть, умерла, может — бежала к своим. Хильдер–то знал, конечно, только молчал об этом и не вспоминал о ней более. А ведь Горм был настолько рад отделаться от подобной госпожи, что вопросов и не задавали.

Но оставался Корис, росший с головой гормского вельможи на теле обитателя болот, о чем ему никогда не позволяли забыть. А потом Хильдер женился снова, на госпоже Орне, дочери властелина–купца, плававшего далеко, и взял за ней хорошее приданое. Горм шептался и надеялся: уж очень все рассчитывали, что наследником будет объявлен младший сын Уриэн, в жилах которого не было ни капли чуждой крови, о чем свидетельствовало его стройное юное тело.

В должное время Хильдер умер. Но умирал он долго, и шептуны могли подготовиться к его смерти. Те, кто думал воспользоваться Орной и Уриэном в своих целях, просчитались, ведь проницательную госпожу Орну, к тому же дочь купца, не так просто было обвести вокруг пальца, как какую–нибудь домашнюю затворницу. Уриэн — еще ребенок, и она будет регентом при нем… Были и такие, кто противился этому, и переубедить их можно было только силой.

Орна весьма разумно перессорила вельмож Горма между собой, ослабив их и укрепив собственные силы. Но когда она обратилась за поддержкой вовне, то поступила как последняя дура на свете. Ведь именно Орна и навлекла на Горм черную погибель, тайно призвав на помощь себе флот Колдера.

Колдер лежал далеко за морями, на краю света, и лишь один из десяти тысяч моряков знал путь туда. Ведь честные, истинные люди держались подальше от мрачной гавани и не бросали якорь у ее причалов. Все и всюду знали, что кол–дериты не такие же люди, как все, и общаться с ними — значило навлечь на себя проклятье.

Поэтому день смерти Хильдера закончился в Горме кровавой гибельной ночью. И только сверхчеловеческая сила Кориса позволила ему вырваться из расставленных тенет. А потом была только смерть, смерть и гибель, люди Колдера напали на Горм, и он перестал существовать. Если и жив был еще хоть кто–то из подданных Хильдера, надежды у него не было. Ведь к стране Колдер отошел Горм, да и не только остров Горм — через год гладкие стены и башни поднялись на берегу и назвались городом Илем. И никто из людей Эсткарпа по своей воле не входил в его ворота.

Словно растущая лужа нечистот растекается этот Иль между Эсткарпом и единственным его надежным союзником на западе Сулкарфортом, крепостью мореходов сулкаров, торговцев и воинов. Разные края и страны знавали их, и по милости Эсткарпа воздвигли они свой оплот на тонком мысе, что носом вдается в море, кругосветную дорогу сулкаров. Не только знатными торговцами были моряки–сулкары, но и отважными воинами, которых не рисковали даже задеть в сотнях гаваней… И солдат Ализона, и щитоносец Карстена не смели дерзить сулкару, а гвардейцы Эсткарпа считали их братьями по оружию.

— Магнус Осберик не из тех, кто выедет со стрелой сбора, если его воины уже не на стенах крепости, — отозвался Танстон, старший из офицеров, командовавший войском на границе Эсткарпа. Он поднялся и потянулся. — Пора собираться. Если Сулкарфорт зовет, время бросаться за мечи.

Углубившийся в свои мысли, Корис кивнул. Обмакнув палец в кружку, он чертил какие–то линии на струганом столе, рассеянно откусывая от плоского ломтя черного хлеба. Линии были понятны Саймону. Заглянув через плечо капитана, он понял, что Корис рисует карту, похожую на ту, что висела в главном зале крепости.

Тонкий выступ с Сулкарфортом на самом носке словно рукой охватывал широкую бухту, лишь широкая водная гладь многомильным простором отделяла ее от Ализа, главной гавани Ализона. Внутри этой бухты и был остров Горм. На нем Корис поставил точку, обозначив главный город Сиппар.

Как ни странно, Иль располагался не на обращенном к бухте берегу полуострова, а на юго–западном побережье, обращенном в открытое море. Дальше берег ломаной линией уходил на юг, в пределы герцогства Карстен — утесы, скалы, без единой безопасной гавани для любого корабля. Бухта Горма в старину была лучшим выходом Эсткарпа в Западный океан.

Какие–то мгновения капитан гвардии изучал свою работу, а потом нетерпеливым взмахом руки стер все со стола.

— В Сулкарфорт ведет только одна дорога? — спросил Саймон. — Иль — на юге, Горм — на севере, отряды из обоих аванпостов Колдера без особых трудов могут ее перерезать.

Корис расхохотался:

— Дорога одна, старая как мир. Наши предки не ожидали, что Колдер укрепится в Горме… да и кто в здравом уме мог бы предложить это. А чтобы дорога стала безопасной, — он ткнул большим пальцем в уцелевшую точку, обозначавшую Сиппар, и прижал его к столетнему дереву, будто хотел раздавить насекомое, — надо поступать только так. Следует лечить причину болезни, а не лихорадку, не симптомы ее в теле. А в нашем случае, — он без выражения глянул на Трегарта, — мы не знаем, с чем бороться.

— Послать шпиона…

И вновь гвардеец расхохотался:

— Двадцать человек отправились из Эсткарпа в Горм. Им изменили внешность, и они охотно пошли на эту муку, не зная даже, придется ли вновь увидеть в зеркале свое лицо; в помощь им были даны все чары, какие по силам нашей тайной науке. И никто не вернулся из Сиппара! Ведь люди Колдера — иные, мы даже не знаем, как они обнаруживают наших, известно только, что ошибок у них не бывает. И потом Хранительница запретила такие попытки: нельзя растрачивать Силу попусту, ничего не получая в ответ. Я сам пытался пробиться туда, но не смог справиться с их ограждающим заговором. Впрочем, высадка на Горм сулит мне смерть, а я пока еще могу послужить Эсткарпу живым. Нет, эту болячку нельзя ковырять до падения Сиппара, а даже на это нет надежды.

— Но ведь Сулкарфорт под угрозой?

Корис потянулся за шлемом.

— А потому, друг Саймон, мы выступаем. У колдеритов есть одна странность — пока они бьются на своей земле, на своих кораблях, победа всегда остается за ними. Но если они покушаются на чистую землю, которую еще не запятнали своей тенью, есть шанс пустить им кровь, помахать мечами. Сулкары помогут — значит, вороны будут сыты. И пока хватит сил, воинов Колдера хватит и для меня.

— Я тоже еду, — Саймон и не думал спрашивать, просто сообщил. До сих пор он терпеливо ждал, учился и учился с терпением, которому научили его прошедшие семь лет, зная, что, пока не овладеет жизненно важными здесь искусствами, не смеет надеяться на независимость. Бывало, в особенности во время ночных дежурств, задавался он мыслью: что если просто заворожили его ведьмы Эсткарпа тогда в зале, раз он принял все без протеста и размышлений. Если это было так, чары, должно быть, начинали рассеиваться, он хотел теперь узнать весь этот новый мир, не один только город, а потому решил для себя, что если не удастся отправиться с отрядом гвардейцев, то он поедет один.

Капитан внимательно разглядывал его.

— Нас ждет не обычная мелкая стычка.

Саймон сидел, зная, что Корис не любит, когда рядом с ним стоят, надеясь расположить его этой любезностью.

— Разве я чем–нибудь показал, что принадлежу к числу любителей легких побед? — едко спросил он.

— Тогда тебе придется положиться на стрелки. С мечом ты управляешься не лучше, чем конюх в Карстене.

Саймон не стал напрасно возмущаться, понимая, что это истинная правда. Как стрелок из самострела он был здесь среди лучших и частенько мог даже оказаться победителем. А успехи в борьбе и единоборстве, где он использовал приемы дзюдо, принесли ему даже некоторую славу в приграничных фортах. Но когда дело доходило до мечей… Словом, даже неловкий мальчишка–новобранец, едва начавший соскребать со щек пушок, мог одолеть его. А булавой Кориса, которой тот размахивал с кошачьей ловкостью, ему трудно было даже замахнуться.

— Пусть только с самострелом, — с готовностью ответил Саймон, — но я тоже еду.

— Да будет так. Но сперва следует решить, отправляемся мы в путь или нет.

Все решилось на совете, куда приглашены были и подчиненные Корису офицеры, и все находившиеся в крепости ведьмы. И хотя никакой должности Саймон здесь не занимал, он увязался за капитаном, его пропустили, и он пристроился у одного из окон, внимательно оглядывая собравшихся.

Председательствовала Хранительница, безымянная женщина, что правила и крепостью и всей страной, та, что мысленно выспрашивала его когда–то. За ее креслом стояла ведьма, что бежала с ним от псов Ализона. Кроме них присутствовало еще пятеро посвященных, словно не имевших возраста и даже как бы бесполых, но с проницательным и внимательным взглядом. И Саймон еще раз понял, что скорее станет биться бок о бок с ними, чем против них. Никогда не видел он такой силы в человеческом существе, не встречал подобных им.

Но лицом к ведьмам стоял теперь человек, присутствие которого делало остальных гномами. В любом другом собрании решал бы все именно он. Мужи Эсткарпа были высоки и стройны, но рядом с этим бронзовотелым быком они казались юнцами. Из панциря, котлом охватившего грудь великана, можно было бы выковать не один щит для гвардейцев. Плечи и руки его были под стать Корису, но и все тело соответствовало своей верхней части.

Подбородок его был выбрит, на верхней губе топорщились усы, спускавшиеся на выдубленные непогодой щеки. На шлеме высилась искусно выполненная голова медведя, свирепо оскалившего зубы. Плащом ему служила громадная дубленая медвежья шкура, подбитая шафраново–желтым сукном. Передние лапы с позолоченными когтями были сколоты вместе под квадратным подбородком.

— Сулкарфорт хранит мир в торговле. — Он подчеркнуто пытался сдерживать голос в небольшой палате, но могучий бас все равно гулко отдавался под сводами. — И мы обнажаем клинки, только когда нужно. А какие клинки, какая сталь может помочь против сил мрака? Я не против древних познаний, — словно через прилавок обратился он прямо к Хранительнице, — у каждого свои боги и силы, которым поклоняются люди, а Эсткарп никому не навязывал своей веры. Но колдериты не таковы: лишь завидели они добычу, и враги их погибли. Госпожа, я уверен, погибнет наш мир, если совместно не сумеем обуздать прилив зла.

— А видел ты, владыка купцов, — спросила ведьма, — видел ты человека, рожденного женщиной, что способен бы был обуздать прилив.

— Обуздать — конечно, нет, но оседлать его, мчаться на нем — сколько угодно. В конце концов, это моя собственная магия. — И он ткнул в панцирь большим пальцем. Жест показался бы театральным у любого, но для него он был совершенно естественным. Однако как оседлать силу Колде–ра? А теперь они собираются напасть на крепость сулкаров! Тупицы из Ализона решили отсидеться в сторонке, но с ними потом обойдутся, как с Гормом. Сулкары не покинут своих стен… они будут биться. И если погибнет наша гавань, этот злобный прилив хлынет, госпожа, прямо к вашему трону. Слухи донесли, что ваша магия властна над ветром и бурей, над умом и внешностью человека. А против сил Колдера она устоит?

Рука ведьмы потянулась к груди, к камню; прикоснувшись к нему, она произнесла:

— Правду говорю тебе, Магнис Осберик: увы, я не знаю. Колдер закрыт для нас, мы не сумели проникнуть за его стены. А в остальном — я согласна. Настало время совместной битвы. Капитан, — обратилась она к Корису, — что думаешь ты об этом?

Печальные глаза на красивом лице словно осветились:

— Раз от мечей еще может быть польза, пусть будет битва. Если вы разрешите, войско Эсткарпа немедля отправится в крепость сулкаров.

— Если так решил капитан, пусть едут мечи Эсткарпа, ты командуешь войском, и суждение твое — суждение воина. Но пусть вам сопутствует и другая Сила, мы посылаем с вами все, что имеем.

Она и не шевельнулась, но ведьма, знакомая Саймону по Ализону, шагнула из–за спинки кресла и стала справа от Хранительницы. Темные раскосые глаза ее оглядели комнату, на мгновение задержались на сидевшем в сторонке Саймоне. Неужели на самом деле тень улыбки вдруг возникла в ее глазах, скользнула к губам и исчезла? Он, конечно, не мог поручиться в этом, но глаза как будто не обманули его. И непонятно почему, в этот момент ему показалось, что между ними протянулась хрупкая связь, быть может тончайшая из мыслимых нитей.

И когда после полудня они выступили из города, по какой–то случайности оказалось, что их кони идут бок о бок. Как и все гвардейцы, она была в кольчуге и шлеме с подкольчужником. Внешне разницы между ними не было никакой. Тот же меч у бедра, на поясе самострел.

— Итак, воин иного мира, — тихо сказала она, чтобы слышал лишь Саймон, — снова у нас одна дорога.

Ясное спокойствие ее дразнило Саймона:

— Будем надеяться, что теперь мы станем охотниками, а не дичью.

— Всему свое время, — бесстрастно отвечала она, — в Ализоне меня предали, и я была безоружна.

— А теперь вы едете с мечом и самострелом…

Она глянула вниз и усмехнулась.

— Да, Саймон Трегарт, и с мечом, и с самострелом, и еще кое с чем, но прав ты в одном — нас ожидает темная сила.

— Это предсказание, госпожа? — нетерпение снедало его. Он еще не слишком–то верил ведьмам, куда проще доверять стали в собственной руке, чем взглядам, намекам и ощущениям.

— Предсказание, Саймон, — в глубине узких глаз ее еще таилась призрачная улыбка. — Это не поручение, иномирянин, не обет для тебя. Но я знаю: нити жизней наших соединены теперь Вышним Хранителем. А что мы хотим и что выйдет из этого, может сложиться надвое. Это я говорю не только тебе, но всему войску… Берегитесь места, где аркою высятся скалы и кричат морские орлы.

В ответ Саймон выдавил улыбку:

— Поверьте мне, госпожа, в этой земле я внимателен так, словно у меня и на затылке еще пара глаз. Это не первый мой рейд.

— Мы знаем это. Иначе ты бы не ехал рядом с Ястребом, — кивком головы она указала на Кориса. — Он бы не потерпел тебя рядом, будь ты из иного металла. Корис рожден предводителем и воспитан воином на благо Эсткарпа.

— И эта опасность ждет нас в Сулкарфорте? — настаивал Саймон.

Она покачала головой.

— Ты ведь знаешь, каков наш Дар. Мы видим лишь куски, обрывки… ничего целого. Но я не видела городских стен, а эти скалы как будто ближе к нам, чем к побережью. Доставай самострел, Саймон, да готовь свои знаменитые кулаки. — Насмешки не было, скорее дружеская улыбка. Саймон прекрасно понимал, что должен принимать ее такой, какая она есть.

5. Битва с демонами

Войско Эсткарпа торопилось, но когда за плечами скрылся последний приграничный форт и дорога свернула к гавани, оставался еще дневной переход. На придорожных постах отряд постоянно менял коней, а в последнем форту заночевали, старались поддерживать ровную рысь.

Сулкары ездили верхом отнюдь не с легкостью гвардейцев: они мрачно никли в седлах, слишком тесных для этих великанов — Магнис Осберик вовсе не был среди них исключением, — но держались и не отставали с решимостью людей, для которых главным врагом было время.

Утро было ясным, на придорожных кустах в лучах солнца горели пурпурные цветы. Ветерок доносил спереди запах морских волн, и Саймон вдруг почувствовал такое воодушевление, какое не приходило к нему уже много лет… Он уже и не думал, что способен на подобное. И не заметил, что мурлычет что–то под нос, пока знакомый грудной голос слева не произнес:

— Рано пташечка запела…

Легкое ехидство не задело его.

— Не хочется в такое утро прислушиваться к недобрым предчувствиям… Слишком уж хорошо.

Она тронула кольчужный шарф, что окутывал ее плечи и шею, словно желая избавиться от него.

— Море… Как пахнет морем, — взгляд ее устремился вперед, туда, где дорога сливалась с горизонтом. — Капелька моря течет в крови людей Эсткарпа. Поэтому кровь сулкаров может смешиваться с нашей, прежде это случалось. Когда–нибудь я съезжу к морю… Просто так. Шум прибоя так притягивает к себе, знаешь, когда волны откатываются от берега…

Ее певучий шепот еще отдавался в его ушах, но Саймон внезапно насторожился и умолк. Естественно, у него не было дара ведьм Эсткарпа, но что–то пробудилось в его сердце, ожило, и, не успев толком что–либо сообразить, он сделал знак рукой, как учили его далеко отсюда.

— Да! — Ее рука взлетела вверх следом за его собственной, люди за ними остановились. Корис рывком обернулся, тоже подал сигнал и отряд встал целиком.

Оставив Тонстона за себя впереди, капитан поехал назад. Аванпосты в потере бдительности упрекнуть было нельзя.

— Что случилось? — требовательно спросил Корис.

— Мы едем в какую–то западню. — Саймон огляделся, дорога перед ними невинно нежилась в лучах солнца. Ничто не шевелилось, только в вышине кружила птица. Но весь его опыт, разум говорили, что перед ними разверстый капкан, ежесекундно готовый захлопнуться.

Удивление Кориса проходило. Он перевел взгляд от Саймона к ведьме. Она перегнулась в седле вперед, ноздри ее раздувались, усиленно втягивая воздух, словно принюхиваясь. Бросив поводья, она начертила в воздухе некие знаки, а потом убежденно и резко кивнула.

— Он прав, перед нами пустое пространство, за которым я ничего не вижу. Может быть, это силовой барьер… укрытие для засады.

— Но он–то как догадался… откуда у него дар? — моментально возмутился Корис. Он бросил на Саймона взгляд, в котором тот не мог прочитать ничего, кроме неодобрения. Потом что–то приказал и умчался готовить фланговую атаку, чтобы вспугнуть чересчур осторожных врагов из укрытия.

Саймон вытащил самострел. И в самом деле, откуда он знал, что его ждет опасность. Такое иногда случалось с ним, например, в ту ночь, когда он встретил Петрониуса, но никогда еще предчувствие не было столь ярким и сильным.

Ведьма держалась рядом с ним, как раз позади первой линии гвардейцев, теперь она читала заклинания. Из–под кольчуги она ухитрилась извлечь свой дымчатый кристалл, что был и оружием и знаком ее власти. И потом на вытянутой руке подняла его вверх и громко скомандовала что–то, но не на том языке, который с трудом одолел Саймон.

И тогда перед ними вдруг появились мрачные скалы, вздымавшиеся вверх, словно зубы из челюсти гиганта. А дорога бежала дальше, туда, где в виде арки сходились два утеса. Подножие отвесных скал закрывал кустарник, то бурый и засохший, то живой и зеленый.

Луч света из камня ударил в вершину утеса, что вздымался над остальными. Из нее повалил дым, густым пологом подернувший кустарник, да и сами утесы. И оттуда, из белой пелены в полном молчании повалили вооруженные, закованные в броню люди.

Выступавшие вперед забрала на гладких прилегавших к голове шлемах придавали им вид каких–то клювастых хищных птиц. И только абсолютное молчание — ни криков, ни команд — делало этот натиск словно бы нереальным.

— Сул… Сул… Сул! — мореходы обнажили мечи, под громогласные возгласы выстроились в линию, переломившуюся в клин, на острие которого был сам Магнис Осберик.

Гвардия молчала, Корис не отдавал приказов. Стрелки выбрали цели и уже стреляли навстречу, мечники выехали вперед с мечами наготове. У них было преимущество: все были на конях, а молчаливые враги сражались пешими.

Доспехи Эсткарпа Саймон уже изучил и прекрасно знал, где их слабые места. Но справедливы ли его наблюдения для брони воинов Колдера? Потому он все же прицелился в подмышку того колдерита, что замахнулся на гвардейца, первым приблизившегося к ощетинившемуся мечами катящему валу вражеской пехоты. Воин Колдера дернулся и упал, зарывшись в землю острым забралом.

— Сул… Сул… Сул! — Боевой клич воинов Сулкара ревом прибоя покрыл звуки начавшейся битвы — воины сходились, расходились, кружились в яростных поединках. В первые мгновения стычки Саймон обращал внимание только на свои действия — целился, стрелял. И только потом удивился воинам, с которыми они бились.

Ведь никто, ни один из них, не сделал даже попытки защититься. Один за одним слепо встречали они смерть, потому что пренебрегали зашитой. Не было никаких финтов, ударов они не отбивали ни клинком, ни щитом. Пехота врага билась с тупой свирепостью, но как–то без мысли. Словно механические игрушки, подумал Саймон, — завели и пустили шагать.

И их–то считали в этом мире самыми грозными воинами! Да на его глазах колдеритов косили, как дитя оловянных солдатиков.

Саймон опустил самострел. Ему не хотелось по одному щелкать слепых вояк. Шпорами он повернул скакуна вправо, и вовремя — одна клювастая голова повернулась к нему. Колдерит бросился вперед отрывистой рысью. Но не к Саймону, как тот ожидал, — к ведьме, ехавшей позади.

Умело владея лошадью, она уклонилась от удара и взмахнула мечом, но ее удар пришелся вкось, задел острое забрало воина и не попал по плечу.

Пусть в бою он казался незрячим, но уж работать–то клинком умел. Синяя лента стали сверкнула в его руке, меч ведьмы отлетел в сторону. Потом он отбросил в сторону и собственный меч, ухватил кольчужной перчаткой ведьму за пояс и, несмотря на все сопротивление, вытащил ее из седла с ловкостью, которой позавидовал бы и Корис.

Но Саймон был уже рядом, а странный недостаток всех воинов Колдера был присущ и этому. Ведьма столь отчаянно билась в его руках, что Саймон даже не посмел воспользоваться мечом. Он вынул ногу из стремени и, подъехав поближе, ударил воина носком сапога, вложив в этот удар все силы.

Удар пришелся прямо в круглый затылок воина и болью отозвался в ноге Саймона. Человек из Колдера споткнулся и рухнул вперед, подмяв под себя ведьму. Саймон выпрыгнул из седла, опасаясь, что подведет ушибленная нога. Кольчужные перчатки скользнули по панцирю на плечах колдерита, но Саймон все же сумел стащить тяжелое тело с задыхающейся женщины. Воин откатился на спину и лежал острым забралом кверху, словно жук шевеля руками и ногами.

Стянув металлические перчатки, женщина склонилась над поверженным и принялась расстегивать пряжки на шлеме. Саймон тронул ее за плечо.

— В седло! — приказал он, подводя ей своего коня.

Поглощенная делом, она отрицательно покачала головой. Упрямый ремень наконец поддался, и она сорвала шлем. Саймон, собственно, даже не думал, что за лицо ожидает увидеть. Впрочем, его воображение живее, чем хотелось бы ему самому, нарисовало несколько возможных портретов ненавистных чужаков… Но это лицо совершенно не соответствовало ни одному из них.

— Херлуин!

Увенчанный ястребом шлем Кориса заслонил это лицо от Саймона, и капитан гвардии Эсткарпа преклонил колена рядом с ведьмой, положив ладони на плечи поверженного, словно обнимая старого друга.

Голубоватые с прозеленью глаза на лице, столь же красивом, как лицо капитана, открылись, но они не глядели ни на гвардейца, ни на ведьму с Саймоном. Ведьма тронула Кориса за плечо. Взяв голову за подбородок, она повернула лицо к себе и заглянула в эти незрячие глаза. И сразу брезгливо отдернулась, выпустила ее, яростно вытирая руки о траву. Корис глядел на нее.

— Херлуин? — теперь это имя звучало скорее вопросом к ведьме, а не обращением к неподвижному воину в доспехах Колдера.

— Убей! — сказала она, стиснув зубы. Рука Кориса потянулась к лечу, брошенному им на жесткую траву.

— Нельзя же так! — запротестовал Саймон. Воин был безоружен, без сознания, нельзя же убивать его так, спокойной рукой. Словно холодная сталь блеснули глаза женщины. Она показала нае бессильно катавшуюся по траве из стороны в сторону голову.

— Посмотри сюда, иномирянин. — И она потянула его вниз.

Со странной нерешительностью Саймон прикоснулся к голове руками, как только что сделала она. И пожалел в ту же секунду. Не было тепла человеческого тела в этой плоти, и даже не холодом камня или металла отдавала она, а какой–то отвратительной мерзостью.

А заглянув прямо в открытые немигающие глаза, он даже не увидел, почувствовал полную пустоту, которая не могла быть результатом удара, каким бы точным и сильным он ни был. Перед ним лежало то, с чем он еще не встречался… воплощенное безумие в человеческом обличье. Изувеченного, изрубленного калеку можно было бы пожалеть, но это существо отрицало все истинное, так мерзостно нарушало все законы бытия, что Саймон не мог и представить себе подобную тварь разгуливающей под лучами солнца на здоровой земле.

И как только что ведьма, он решил стереть грязь с ладоней, очистить всю мерзость прикосновения. Встав на ноги, он повернулся спиной к взмахнувшему мечом Корису. Тело, которое поразил капитан, было убито… давно… и проклято.

От войска Колдера остались лишь трупы, пало только двое гвардейцев, да тело одного из сулкаров безжизненно свисало с седла. Эта атака оказалась настолько нелепой и безрезультатной, что Саймону оставалось лишь удивляться, зачем ее предприняли. Он набрел на капитана и обнаружил, что тот занят исследованием.

— Снимать с них шлемы! — Гвардейцы передали друг другу его приказ, и под каждым из клювастых шлемов обнаруживались головы со стриженными светлыми волосами и бледными лицами, чем–то напоминавшими Кориса.

— Мидир! — Он остановился у другого тела. Рука лежавшего дрогнула, горло сотрясало предсмертное клокотание. — Добить! — раздался бесстрастный голос капитана, приказ был мгновенно исполнен.

Он осмотрел всех павших, и еще три раза пришлось ему приказать, чтобы нанесли последний удар. В углу красивого рта трепетала маленькая жилка, и выражение глаз его неизмеримо отличалось от пустоты во взгляде врагов. Обойдя все тела, капитан вернулся к Магнису и ведьме.

— Но они же все из Горма!

— Они были из Горма, — поправила его женщина, — Горм умер, когда открыл ворота для Колдера. И перед нами вовсе не люди, которых ты знал, Корис. Они давно не люди… долгое–долгое время. Это руки и ноги, боевые машины хозяев, в них нет истинной жизни. Когда Сила выгнала их из укрытия, они принялись исполнять приказ, что был дан им: найти и убить. Колдер может воспользоваться так стычками, чтобы ослабить нас перед настоящим ударом.

Минутный тик искривил рот капитана в улыбку, что вовсе не была улыбкой.

— В известной мере это свидетельствует об их слабости. Быть может, у них не хватает людей? — А потом он поправился, звучно бросив меч в ножны: — Впрочем, кто знает, что у Колдера на уме, если им по силам такое, значит, приготовлены для нас и другие сюрпризы.

Саймон был в числе первых, кто покинул вытоптанное теперь поле, где встретили они натиск отряда из Колдера. Выполнять последнее распоряжение ведьмы ему оказалось не под силу, и теперь все мерещились оставшиеся позади безголовые трупы. Трудно было заставить себя примириться с увиденным.

— Мертвые не воюют! — он даже и не заметил, что протестовал вслух, пока не ответил ему Корис.

— Херлуин был словно рожден в море. Я видел, как он с одним ножом охотился на рыбу–копье. А Мидир был тогда новобранцем среди телохранителей и все спотыкался, когда трубили тревогу, в день, когда Колдер напал на Горм. Обоих я знал хорошо. Но эти твари, что позади нас, — это не Херлуин и не Мидир.

— Человек состоит из трех частей, — произнесла ведьма. — Из тела, чтобы действовать; разума, чтобы думать; души, чтобы чувствовать. А может быть, Саймон, в твоем мире люди устроены иначе? Впрочем, едва ли: ты действуешь, думаешь, чувствуешь. Убивая тело, освобождаешь душу, а если убить разум, тело может просуществовать немного в горьких оковах, вызывая сочувствие людей. Но если убить душу и оставить жить тело, а может быть, и разум… — голос ее дрогнул, — это страшный грех, немыслимый для нас. И именно это и случилось с воинами Горма. И то, что ходит в обличье, не для глаз тех, кто рожден на земле. Лишь кощунственные занятия с вещами запретными полностью могли породить такое…

— Так вот, значит, госпожа, какой смертью умрут сулкары, если воины Колдера ворвутся к нам, как ворвались в Горм, — предводитель купцов подъехал поближе на своем широком жеребце.

— Мы разбили их здесь, но как быть, если легионы этих полумертвецов полезут на наши стены. В крепости немного людей, торговый сезон в разгаре, и девять десятых всех кораблей в море. На стенах нас будет негусто. Человек может рубить головы лишь до поры, потом рука слабеет. И если противник все валит, он может осилить нас просто числом. Ведь у них нет страха, и они рвутся вперед там, где мы подумаем дважды и трижды.

Ни у Кориса, ни у ведьмы на это не было готового ответа. Через несколько часов Саймона несколько успокоил вид этой торговой гавани. Душою сулкары были моряками, но и строить они тоже умели, все неровности скалы были учтены при строительстве. Со стороны суши крепость была обнесена стеной с наблюдательными башнями и множеством бойниц. Но истинную силу цитадели они узнали, лишь когда Магаис Осберик провел их внутрь. Две скалы крабьей клешней выдавались в море, отхватив от него изрядный кусок — гавань. На каждой стороне клешни громоздились стены–башенки, укрепления, соединенные с крепостью подземными ходами. Там, где это было возможно, стены спускались поближе к пенящимся валам, чтобы неоткуда было идти на приступ.

— Сулкары, — заметил Саймон, — строили свою крепость в расчете на войны.

Магнис Осберик в ответ усмехнулся:

— Мастер Трегарт, мир на дорогах нам дан лишь в Эсткарпе и в какой–то мере в Ализоне и Карстене, если не забыть вовремя позвенеть там золотом перед ушами нужных людей, но повсюду за их пределами мечи мы показываем вместе с товаром, а товар — это сердце нашего королевства. Внизу, в складах, там наша кровь — товары текут по свету, как кровь в жилах сулкаров. Ограбить крепость сулкаров — мечта каждого вельможного отпрыска и пирата!

— И хотя молва называет людей Колдера порождением демонов, добром этой земли они не пренебрегают и тоже, как и иные соседи, хотели бы запустить лапы в наши богатства. Вот почему у нас есть и последняя защита… если крепость падет, одолевший нас не разбогатеет. — Он грохнул кулачищем о камень стены. — Эта крепость построена во времена моих прадедов, уютная гавань, укрытие в бурю… и от ветра и от волн, и в непогоду войны. И сколь же оно необходимо теперь, такое укрытие.

— Три корабля в гавани, — сосчитал Корис. — Круглый грузовой и два длинных военных.

— Грузовой с зарей отправится в Карстен. Он увозит покупки герцога Карстенского, пойдет под его флагом, и экипажу не придется выйти на стены гавани, — заметил Осберик.

— Говорят, герцог собирается жениться. Там внизу, в шкатулке лежит Саминское ожерелье, подстать белой шее Олдис. Может быть, Ивьен наденет браслет не на ее руку, но не сам он будет носить ожерелье.

Ведьма пожала плечами, а Кориса явно более интересовали иные проблемы, чем пересуды соседнего двора.

— А длинные? — спросил он.

— Пока задержатся здесь, — неопределенно сказал господин купцов. — Они будут патрулировать. Хотелось бы иметь глаза и на море.

Обходя посты следом за Корисом, Саймон прикинул, что бомбардировщик превратил бы внешнее кольцо стены крепости сулкаров в щебенку за один—два захода, тяжелая артиллерия смогла бы пробить бреши в толстенных стенах за несколько часов. Но в скалах под стенами, башнями и домами таилась целая сеть погребов и переходов; некоторые из ходов вели к морю, и толстенные двери там были наглухо заперты, и если в Колдере не было иного оружия, кроме того, что видел он в этом мире, торговцы, пожалуй, могли показаться и слишком предусмотрительными. Впрочем, предосторожности могли казаться излишними, только если накрепко забыть пустоглазого воина из Горма.

Почти все попавшиеся им казармы пустовали, хотя арсеналы были полны оружия — в стойках покоились тяжелые топоры и булавы. Но людей повсюду было немного, все силы были брошены на стены. Крепость сулкаров вмешала тысячи воинов, и для всех нашлось бы в ней оружие, но лишь несколько сотен еле набралось в ней ныне.

Втроем, Корне, ведьма и Саймон, они поднялись на береговую башню, вечерний ветерок холодил кольчуги.

— Только из опасения за Эсткарп не решаюсь я бросить сюда все силы, — Корис говорил сердито, словно возражал кому–то. — Это было бы приглашением для Ализона и герцогства немедленно навалиться на нас с севера и юга. Панцирь Осберика не по зубам и Колдеру, только мяса внутри его нет. Он слишком затянул сборы, со всеми силами сулкаров он еще и отбился бы, но с этой горсткой — сомневаюсь.

— Не сомневаешься, Корис, но биться будешь, — в голосе ее не было ни похвалы, ни упрека, — потому что так надлежит. И вполне может теперь случиться, что эта крепость падет перед Колдером. Ведь они близко… предчувствие не обмануло Магниса.

Капитан резко обернулся к ней:

— Вы снова предсказываете нам, госпожа?

Она покачала головой:

— Не жди, капитан, того, что мне не по силам. Там, перед засадой, я увидела перед собой пустое пятно. И по этому–то признаку я и признала силы Колдера. Но ничего другого я предложить не могу. А ты, Саймон?

Он вздрогнул:

— Я? Но откуда у меня ваша сила… — начал было он, но потом честно поправился, — я ничего не могу сказать: как солдат я вижу, что это сильная крепость, но чувствую себя в ней, как в капкане. — Последние слова он не обдумывал, понимал, что это правда.

— Но Осберику мы ничего не скажем, — решил Корис. И они оставались на башне до захода солнца, и чем ниже садилось оно, тем больше становилась крепость похожей не на убежище, а на клетку.

6. Смерть в тумане

Все началось чуть заполночь; с моря поползла туманная полоса, закрывая звезды и волны; от нее расползался холод, не ветер и не дождь несли его… Он просачивался в людские кости, пятнал броню маслянистыми каплями, отдавая на губах солью и тлением.

Туман дотянулся уже до цепочек светящихся шаров, протянувшихся клешней по гребням вдоль укреплений. Одна за одной яркие точки расплывались в желтом тумане. Он понемногу, дюйм за дюймом, фут за футом, закрывал от них мир.

Саймон расхаживал взад и вперед по маленькой наблюдательной площадке средней сторожевой башни. Половину клешни уже поглотил туман. Длинный и узкий корабль на рейде стена тумана уже перерезала пополам. В своем собственном мире он не видел подобных туманов; и знаменитый лондонский туман, и смог заводских городов были другими. Туман наползал с запада сплошной стеной, а это значило только одно — за ним движутся атакующие.

Мертвенно и гулко ударили тревогу на стенах — медные гонги на клешне были развешены повсюду. Атака! Он метнулся к двери башни и натолкнулся на ведьму.

— Они атакуют!

— Нет еще. Это штормовое предупреждение, для кораблей, что ищут порт.

— Колдерских кораблей!

— Быть может, и так. Но столетние обычаи за час не изменишь. В туманные дни гонги крепости подают сигнал морякам, лишь приказ Осберика может заставить их замолчать.

— Значит, здесь знают и такие туманы, как этот?

— Туманы здесь знают, но не такие…

Она проскользнула мимо него туда, где он только что стоял и следил, Как исчезает из вида гавань.

— Нам, обладающим Силой, в какой–то мере подчиняются и явления природы, хотя окончится удачно ворожба или нет, заранее Знать не дано. И моим сестрам по силам вызвать туман, который смутит не только глаза, но и ум непосвященных… на время. Но этот туман — другой.

— Неужели естественный? — настаивал Саймон, понимая, что это не так. Но он даже понять не мог, в чем причина подобной уверенности.

— Когда горшечник лепит кувшин, он кладет на колесо глину и искусные руки лепят его по–задуманному. Глина — это земля, но форму ее меняет разум… обученный разум. Так и здесь, похоже, что некто — или нечто — зачерпнуло здешней воды и воздуха и придало им нужную форму.

— Чем ответите вы, госпожа? — Корис подошел к парапету и хлопнул руками по усеянному капельками камню. — В таком киселе мы ослепнем!

Она внимательно вглядывалась в туман, как лаборант следит за ходом важного эксперимента.

— Они хотят ослепить нас, но и слепота может быть разной. Раз они воспользовались иллюзией, ею мы и ответим!

— Значит, туман против тумана? — спросил капитан.

— Заговор не отвращают им же самим. Раз они колдовали с воздухом и водой, то и я должна обратиться к тем же стихиям, но по–иному. — Ногтем большого пальца она постукивала по зубам. — Их следует ошеломить, озадачить, — повернувшись к двери она что–то пробормотала. — Надо спуститься к воде. Попросите у Магниса дерева, лучше сухих щепок. Если их нет, прихватите ножи, чтобы можно было их настругать. И кусок ткани. Принесите все к середине гавани.

Глухой звон гонгов гулко отдавался у воды, когда горсточка гвардейцев и сулкаров вышла на причал. Из охапки тонких досок ведьма выбрала самую маленькую. Неловко держа нож, она выстругала грубую лодочку с острым носом и круглой кормой. Саймон взял у нее нож и ложку, и с легкостью принялся снимать стружку. Остальные последовали его примеру — дева не возражала.

Наконец у них появился флот из десяти… двадцати… тридцати лодочек в ладонь величиной, каждая с палочкой–мачтой и привязанным к ней парусом… Ведьма опустилась на колени перед этой цепочкой, низко нагнувшись подула в крошечные паруса, тронула пальцем корму каждого обструганного кораблика.

— Ветер и вода, ветер и вода, — нараспев проговорила она, — ветру — гнать, воде — не топить, морю — нести, туману — поглотить.

Одну за другой быстро бросала она свой игрушечный флот в воду гавани. Стена тумана подошла уже вплотную, но пока он был еще не слишком густым, и Саймон успел увидеть в нем нечто удивительное. Крохотные лодочки выстроились в клин, острием обращенный к морю. И когда первая из них нырнула в туманную пелену, она была уже не игрушкой — кораблем, быстрым и прекрасным, стройнее тех кораблей, которые с гордостью показывал Осберик.

Чтобы встать, ведьма ухватилась за предложенную Саймоном руку.

— Не верь своим глазам, чужеземец. Мы, владеющие Силой, не творим, лишь обманываем чувства. Но будем надеяться, что эта иллюзия окажется столь же действенной, как туман, и отпугнет нападающих.

— Но это же не настоящие корабли! — он упрямо протестовал, не веря собственным глазам.

— Мы слишком зависим от собственных чувств. Если обмануть сразу глаза, пальцы, нос, — видение станет на время истинным. Скажи мне, Саймон, если ты собираешься атаковать эту гавань и вдруг за пологом тумана увидишь флот, которого там не должно было быть, сколько раз ты подумаешь прежде, чем ввязаться в бой. Я хочу выиграть время, иллюзия не реальность, и корабль Колдера, решивший взять один из моих корабликов на абордаж, тут же обнаружит, в чем дело. Но иногда время бесценно.

Должно быть, она оказалась права. И если враги собирались ворваться в гавань под покровом тумана, атаки в ту ночь не последовало. Тревога так и не прозвучала, но и плотная пелена над крепостью в час рассвета так и не собиралась рассеиваться.

Капитаны трех судов, стоявших в гавани, ожидали распоряжений от Осберика, а он мог призвать лишь к терпению, пока не рассеется туман. Следом за Корисом Саймон обходил стражу, на внешних постах у моря приходилось иногда браться за руки, чтобы не потеряться в тумане. Приказано было регулярно бить в гонги, теперь уже не для указания пути затерявшимся корабельщикам, а чтобы сторожевые посты не теряли друг друга из виду. И заслышав приближение смены, суровые люди на постах напряженно оборачивались и обнажали мечи, готовясь вонзить оружие в грудь приближавшемуся, если тот не успеет заранее выкрикнуть нужный пароль.

— Если так пойдет дальше, — произнес Саймон, еле увернувшись от выпада сулкара, которого они не заметили вовремя, едва избежав увечья, если не смерти, — им не придется посылать сюда воинов, мы сами истребим друг друга. Если вдруг в такой мгле кому–нибудь покажется, что на моем шлеме торчит клюв — меня тут же укоротят на целую голову.

— И я так думаю, — коротко ответил капитан, — враги тоже нас морочат, будят страх и терзают воображение. Но что же еще можем сделать мы, помимо уже сделанного?

— Наш пароль может расслышать любой человек с неплохим слухом, — выкладывал свои опасения Саймон. — Поодиночке, пост за постом, они могут захватить и всю стену.

— Мы не знаем даже, ожидать атаку сейчас или нет, — горько посетовал тот. — Иномирянин, если ты можешь распорядиться лучше, отдавай приказы, и я охотно буду повиноваться тебе. Я — воин, и пути войны знаю хорошо, по крайней мере считал так. И думал раньше, что знаю пути волхвов, — ведь Эсткарпу я служу от чистого сердца. Но с подобным я еще не встречался и могу только надеяться на лучшее.

— С таким способом битвы и я не знаком, — с готовностью согласился Саймон. — Он озадачит кого угодно. Но почему–то мне кажется, что они придут не с моря.

— Раз мы ждем их оттуда, — мгновенно поддержал его Корис. — С берега крепость неприступна. Корабельщики строят отменно. Потребуются осадные машины, а их меньше, чем за неделю, не соберешь.

— Значит, море и суша исключаются… Что же остается?

— Земля и воздух, — отвечал Корис. — Земля! Подземные проходы!!

— Но за всеми ними не уследишь, не хватит людей.

Зеленые как море глаза Кориса горели той же свирепой яростью битвы, как и тогда, при первой их встрече.

— Чтобы уследить за ними, не надо людей. Есть одна штука. Надо побыстрее показать ее Магнису. — Они побежали, на углах коридоров Корис чиркал о камни кончиком меча.

На столе стояли тазы разных размеров и форм. В основном медные. И шары, которые Корис тщательно раскладывал по одному в таз, тоже были из металла. Шар, положенный в таз над проходом, своими колебаниями выдаст любые попытки взломать дверь далеко внизу.

Итак, подземелья они теперь кое–как защитили. Оставался воздух… Но только ли знакомство с авиацией заставило Саймона до боли в шее задирать голову, вслушиваться и вглядываться в охвативший башни гавани мрак? Ведь цивилизация, в защите и нападении полагавшаяся на примитивные самострелы, мечи, щиты и кольчуги, какими бы тонкостями психики она ни владела, не может и породить воздушной атаки.

Благодаря тазам Кориса о начале приступа они были предупреждены заранее, пусть лишь на несколько мгновений. Но тревога была поднята одновременно во всех пяти точках, где стояли шары. Помещения внизу за несколько часов лихорадочного труда были набиты до отказа всем, что только могло гореть и нашлось на складах. Овечья шерсть, коровьи шкуры, обильно политые маслом и корабельной смолой, повсеместно перемежались с тканями, мешками с зерном и семенами, ручейки масла и спирта сливались на полу.

Когда звякнули тазы, на баррикады забросили факелы, а потом закрыли внутренние двери, отрезав бушующий огонь в нижних коридорах.

— Пусть они теперь только ткнутся сюда своими холодными мерзкими рылами, — громко провозгласил Магнис Осберик, брякнув боевым топором об стол в главном зале. И впервые с тех пор, как туман повис над цитаделью, выражение озабоченности исчезло с его лица. Мореход не может любить туман, а тем более порожденный бесовской силой. Теперь он вновь мог действовать — сила и энергия вернулись к нему.

— А–а–а–а–а! — По говору в зале мечом полоснул этот вопль. Не в телесной муке вырвался он, только предельный ужас мог вырвать его из горла воина.

Магнис набычился, словно собираясь встретить врага лбом; Корис с мечом наготове пригнулся к земле, словно телом гнома черпал из нее силу, остальные в палате на мгновение застыли.

Быть может, лишь потому, что он все время ожидал этого, Саймон первым понял, откуда крик, и ринулся к лестнице, через три этажа выходившей на крышу.

Он не добежал туда. Вопли, крики и лязг мечей наверху были достаточным предупреждением. Замедлив шаг, Саймон приготовил свой самострел. Осторожность спасла его, на полпути ко второму этажу его едва не сбило с ног тело сулкара, катившееся вниз по лестнице. Из рваной раны на горле еще била кровь, забрызгивая стены и лестницу. В диком смятении Саймон глянул вверх. Там, на следующем этаже, спиной к стене двое гвардейцев и трое корабельщиков еще сдерживали врагов, нападавших с той же бездумной жестокостью и устремленностью, что и их собратья на дороге. Саймон выстрелил раз, другой. Но волна клювастых шлемов катилась сверху… Он понял, что враги действительно явились по воздуху и верхние этажи башни теперь были за ними.

Размышлять о том, как они туда попали, было некогда, хватало того, что они сумели прорваться. Пали еще двое корабельщиков и гвардеец. Мертвые или раненые… свои или чужие… — клювастые шлемы никого не разбирали. Тела убитых падали, но остановить натиск не удавалось. Схватка спускалась все ниже.

Саймон ринулся на первую площадку, пинком растворив обе двери, выходившие на нее. Сулкары предпочитали прочную мебель, но кое–что полегче можно было сдвинуть. Он и не ожидал от себя такой силы, с какой теперь двигал тяжелую мебель, баррикадируя дверь. Клювастая голова просунулась между ножками тяжелого кресла, которым он думал завершить свое сооружение, и острие меча блеснуло перед его лицом. Саймон обрушил на этот шлем кресло. На щеке его свежей кровью засочился порез, но атакующий свалился с баррикады.

— Сул! Сул!

Саймона отодвинуло в сторону, перед ним на мгновение мелькнуло лицо Магниса, почти такое же медное, как и топорщившиеся на нем усы. Купец рубил и крушил первую волну врагов, что прорвались к барьеру и начали перебираться через него.

Прицелиться, выстрелить, прицелиться, снова отбросить в сторону пустой магазин из–под стрелок, вставить новый. Помочь истекающему кровью гвардейцу отойти назад, в относительную безопасность. И снова: Огонь! Огонь!

Каким–то образом, Саймон вновь оказался в зале. А потом горстка уцелевших, в которой он был, очутились на другой лестнице, дорогой ценой отдавая каждый пролет. Здесь вился легкий дымок… — Неужели туман уже дотянулся сюда? Нет, кислый запах полоснул по ноздрям и горлу, заставив закашляться.

Прицелиться… выстрелить… выхватить из–за пояса убитого гвардейца уже ненужные тому магазины со стрелками.

Позади слышались шаги. Хрипло кричали люди, дым сгущался. Прерывисто дыша, Саймон провел рукой по слезящимся глазам, поправил кольчужный шарф на груди.

Ничего не видя, шел он за своими товарищами, пятидюймовая дверь затворилась за ним, лязгнул засов, щелкнул замок. Первая… вторая… третья… четвертая дверь. Они ввалились в комнату, посреди нее высилась какая–то установка, она была выше стоявшего рядом гиганта. Пробившиеся сюда мореходы и гвардейцы окружили странную машину и стоявшего перед ней с потухшим взором правителя.

Магнис Осберик потерял свой шлем с головой медведя, медвежья шкура клочьями свисала с плеч. С его топора, что лежал на установке, стекала на пол красная жидкость. В лице его не было ни кровинки, оно казалось постаревшим. Он озирался дикими глазами, похоже, не замечая никого вокруг.

— Надо же, прилетели! — он взял топор и поглаживал его длинную рукоять своей мозолистой от канатов рукой. — По воздуху, словно крылатые демоны! Против демонов человек бессилен, — он усмехнулся ласково, словно женщине. — Но есть управа и на демонов. Не плодиться им в Сулкарфорте!

Его бычья голова снова качнулась, по одному он выхватывал взглядом воинов Эсткарпа.

— Вы славно бились, сыны страны ведьм. Но последнее испытание не для вас. Сейчас мы освободим энергию, что питает город и гавань, и все здесь взорвем. Выбирайтесь отсюда, быть может, вы и сумеете когда–нибудь расквитаться с летучими колдунами. Только знайте, мы уйдем не одни, заберем и их с собой! Уходите, сыны страны ведьм, а мы, сулкары, встретим свою судьбу!

Повинуясь голосу его и глазам — будто медвежьей лапой собирал он их в кучу, — оставшиеся гвардейцы собрались вместе. Там был и Корис, у ястреба на его шлеме теперь не хватало крыла, и ведьма — лицо ее оставалось ясным и невозмутимым, но было слышно, как она что–то бормочет, — еще десятка два воинов и Саймон.

Гвардейцы все как один взяли на караул, взметнув окровавленные мечи в салюте тем, кто остается.

— Неплохо, сыны страны ведьм, неплохо, — буркнул Магнис, — но сейчас не до парадов. Выметайтесь!

Они рванулись в узкую дверь, на которую он указал. Выходивший последним Корис захлопнул ее и задвинул засов. Они побежали по коридору — надо было торопиться. К счастью, под потолком еще светили шары, а под ногами был ровный пол.

Звуки прибоя становились все громче, наконец они выскочили в пещеру, где на якоре раскачивались лодки.

— Ложись. — Рука Кориса подтолкнула Саймона, и он упал вниз лицом. В лодку спрыгивали люди, не давая ему подняться. Стукнула еще одна дверь, или это над ними захлопнулся люк? Свет исчез, воздух тоже. Саймон и не пытался пошевелиться, не зная, что будет дальше.

Лодка раскачивалась, по днищу, толкая его, перекатывались тела людей. Саймон изогнутой рукой прикрыл лицо. Качка не нравилась ему — хорошим моряком он не был никогда. Стараясь подавить тошноту, он никак не ожидал этого грохота, что вдруг разорвал вокруг мир.

Они все еще раскачивались на волнах, когда, подняв голову, Саймон ощутил свежий воздух. Он извивался и отталкивался, не обращал внимания на тех, кто лежал под ним. И перед его ошеломленным взором предстал совсем не ночной туман — его не было, — а светлый день. И море, и небо, и берег позади — все было освещено ярким светом.

Но когда же взошло это солнце в языках пламени над руинами крепости? Он оглох, огненный шар слепил его. Лодки направлялись в море, оставив позади странное светило.

Одна… две… три… хрупкие, словно скорлупки, лодчонки скользили вперед. Парусов не было, должно быть, их толкал какой–то мотор. В его лодке на корме неподвижно сидел человек — широкие плечи выдавали Кориса. Он держал руки на румпеле. Остатки отряда Эсткарпа вырвались из ада, которым стала гавань сулкаров, но что их ждет впереди?

Туман исчез, и пожар на берегу ярко освещал неспокойное море. Волны бросали лодчонки из стороны в сторону — должно быть, взрыв, что разрушил крепость, потряс и море. Ветер с берега, словно рукой, вдавливал хрупкие суденышки в воду. И люди в этих скорлупках начали понимать, что, быть может, лишь несколько минут жизни выгадали они, но не спасение.

II

ВЕРЛЕНСКИЕ СОБЫТИЯ

1. Свадьба с топором

Тусклое море серело внизу как лезвие топора, которое не заблестит, три не три его, или стальное зеркало, вдруг затуманившееся изнутри. Плоское небо сливалось с морем, и трудно было даже понять, где сходятся воздух с водою.

Лоис съежилась на узком выступе под стрельчатым окном. Она боялась высоты — эта крутая башня выступала из стены как раз над клыками злобных утесов, скалившихся в пене волн, — и это не нравилось ей. Но все же ее часто тянуло именно сюда, ведь отсюда, если глядеть в пустоту, которую даже птицы нарушали лишь изредка, можно было увидеть свободу.

Узкие ладони с длинными пальцами были прижаты к стене по обе стороны окна, и при желании она могла бы наклониться вперед на дюйм или два и заставить себя поглядеть на то, чего так боялась, как заставляла она себя делать многое, отчего ежилось тело и содрогался ум. Дочерью Фалка можно быть, лишь вырастив вокруг сердца панцирь из льда и железа, который не сокрушить ни побоями, ни унижениями. А возведением этой внутренней цитадели она и была занята большую часть своей короткой жизни.

В Верлене перебывало много женщин — у Фалка был хороший аппетит. И с детства Лоис холодным взором следила за их появлением и быстрым исчезновением, а потом размышляла. Ни одну из них не назвал он женой, ни одна не принесла ему потомства, к великому его огорчению, но к выгоде Лоис. Ведь Верлен не принадлежал Фалку по праву. Только единственная женитьба его на покойной матери Лоис и лишь до смерти самой Лоис давала ему право владеть Верденом и его богатыми доходами от грабежей и мародерства на море и на берегу. Родственники матери в Карстене тут же заявили бы права на Верлен в случае смерти девушки.

Но заполучи Фалк сына от одной из тех, кого волей или неволей он затаскивал в огромную баронскую кровать, — и по новым законам герцогства он мог потребовать не только регентства до совершеннолетия наследника. По старинному праву наследовалось все по матери, теперь же стали определять по отцу, и лишь когда наследника мужского пола не оказывалось, обращались к старым законам.

Тоненькой ниточкой власти и безопасности, огоньком надежды тешила себя Лоис: хорошо, если бы Фалка зарубили в одном из пограничных набегов… Ах, если бы это сделал мужчина из обесчещенных Фалком семей, тогда и она и Верлен сразу бы стали свободными! Потом они узнают, на что способна женщина! И что она не праздно проводила эти годы в затворе, как все считали.

Она слезла с выступа, пересекла комнату. От морской сырости здесь всегда было холодно и мрачно от постоянного отсутствия солнца. Но к сумраку и холоду она уже привыкла, они были неизменной частью ее жизни.

Лоис встала перед зеркалом, что висело за кроватью с задернутым пологом. Это было не дамское зеркальце, а граненый щит, отполированный до смутного блеска. Изображение он давал слегка искаженное. А стоять перед ним, глядеть на себя и не отводить глаз тоже было частью ее постоянных занятий.

Лоис была не велика ростом, но лишь этим походила на тех пышных женщин, что удовлетворяли потребности людей отца, и на роскошных — тех, что приберегал он для себя. Ее тело было худым и мальчишески стройным, и только небольшие припухлости, едва намекали, что она не юнец. Волосы, прядями ниспадавшие с плеч на грудь, были достаточно густыми, но столь блеклыми и бесцветными, что, кроме как на солнце, она казалась седою каргой. Ресницы и брови — такие же бледные, иначе говоря, полное отсутствие их, на вид делали ее лицо пустым и бездумным. Кожа туго обтягивала тонкие скулы, грудь была гладкой и блеклой. Даже узкие губы не розовели. Выросшая в темноте, она была бледной, но жизненной силы в ней доставало… — так умудренный опытом мечник выбирает легкий клинок, а неопытный — увесистый и грубый.

Вдруг она стиснула кулаки, руки ее на мгновение соприкоснулись, а потом упали вдоль бедер. Там, под рукавами, кулаки были сжаты и ногти почти вонзались в ладони… Лоис не обернулась к двери, даже не показала, что слышала стук задвижки. Она прекрасно знала теперь, насколько может выказывать открытую неприязнь к Фалку, и никогда не преступала дозволенного предела. Иногда в отчаянии ей казалось, что отец и не замечает этих признаков ее возмущения.

За спиной хлопнула дверь. Владыка Верлёна к любому препятствию относился так, словно штурмовал вражескую крепость. И он топал теперь к ней походкой человека, только что на острие меча принявшего ключи от униженного противника.

Если Лоис была бесцветною дочерью мглы, то Фалк был созданием пламенным и энергичным. Доброе тело его только начинало поддаваться последствиям грубых наклонностей, и он все еще был более чем просто красив и нес свою огненную голову с достоинством принца, только лицо его чуть обрюзгло. В Верлене любили своего господина; его умение искренне благодарить, пусть и недолго бывал он доволен, подкупало, а пороки… что же, такие пороки понимали и разделяли все его люди.

Лоис видела его в зеркале, бравого, яркого, рядом с ним она еще больше съеживалась и блекла. Но оборачиваться не стала.

— Приветствую вас, властитель Фалк, — сказала она безразличным тоном.

— Что значит властитель Фалк? Разве так разговаривают с отцом, девчонка? Стоит проверить, девица, есть ли у тебя в крови что–нибудь кроме льда!

Он положил ей на плечо руку и развернул, стиснув с такой силой, что синяку не пропасть за неделю. Она знала, отец сделал это нарочно, но не подала виду.

— Так, значит, прихожу я с вестью, от которой всякая нормальная девица запрыгает от восторга, а ты встречаешь меня этой своей пресной рыбьей мордой, — деланно пожаловался он. Но из глубины глаз его выглядывал отнюдь не отеческий смешок.

— Вы еще не огласили эту весть, господин мой.

Пальцы его впились в плечо еще глубже, словно желая найти и сломать кости.

— Ясно, не огласил! Но от подобной вести подпрыгнет сердце любой девушки. Со свадьбы в кроватку, милая моя, да–да и в кроватку!

Лоис изобразила непонимание, но с незнакомым еще ей страхом.

— Вы берете госпожу для Верлена, господин мой? Да обратится удача лицом к вам в этом случае.

Хватка его не ослабла, и он крепко тряхнул ее, с виду не злобно, игриво, но чтобы причинить ей боль.

— Может быть, ты и впрямь сухарь, а не девушка, но ты не глупа, и не пытайся обмануть меня. В твои годы пора уже быть настоящей женщиной. По крайней мере у тебя теперь будет повелитель, который займется этим. И я не советую тебе шутить с ним. Говорят, он предпочитает в постели сговорчивых!

Наконец настал он, тот миг, которого она долго боялась, и все–таки вовремя не сумела скрыть свои чувства.

— Для свадьбы требуется согласие… — она умолкла, стыдясь явной оплошности.

Он захохотал, услышав вырвавшийся у нее протест. Рука его скользнула вверх по ее шее с силой, от которой она невольно охнула. А потом, словно тряпичную куклу, он повернул ее к зеркалу и, не снимая руки, стал сечь ее словами, как он надеялся, более горькими для нее, чем простое битье.

— Посмотри на эту кислятину, которую ты называешь лицом. Неужели ты думаешь, что мужчина может поцеловать его с открытыми глазами, не пожелав себе оказаться в другом месте. Радуйся, девка, что кроме твоего лица и этих костей, которые ты называешь телом, у тебя есть еще кое–что привлекательное для жениха. Ты дашь согласие любому, кто пожелает тебя. И радуйся, что у тебя есть отец, который устроит сделку повыгоднее. Лучше встала бы ты на колени, на свои негнущиеся колени, да благодарила бы своего Бога, что Фалк приглядывает за своей собственностью.

Слова его громыхали, и в зеркале она уже ничего не видела, разве что какие–то туманные тени, порожденные ее собственным воображением. Какому же мерзавцу из собственной свиты кинет он ее… конечно же, не без выгоды для себя.

— Сам Карстен… — под возбуждением Фалка крылось удивление. — Представь себе, сам Карстен, а эта недопеченная булка еще квакает что–то о согласии. Ты, должно быть, и вправду глупа! — И он отпустил ее, подтолкнув, так что она врезалась в зеркало, загремевшее о стену. Она изогнулась и устояла на ногах, а потом обернулась лицом к отцу.

— Сам герцог, — она не верила своим ушам, — зачем правителю герцогства дочь берегового барона, пусть даже мать ее была из древней и гордой семьи.

— Да герцог! — Фалк, подпрыгнув, сел на кровати, скрестив перед собой ноги. — И ты говоришь о фортуне! Да, какая–то добрая фея присутствовала при твоем рождении, девочка. Герольд Карстена въехал сегодня и предложил свадьбу с топором.

— Почему?

Фалк перестал качать ногами. Теперь он больше не усмехался, его лицо стало строгим.

— Причин, словно щетины в спине кабана.

Подняв руки, он принялся загибать пальцы на одной руке указательным пальцем другой.

— Первое: герцог, при всем своем нынешнем могуществе был предводителем наемников, когда ухватил власть в Карстене, и я сомневаюсь, что он может точно назвать имя даже собственной матери, не говоря уже об отце. Он раздавил возмутившихся, тех, кто пытался свергнуть его. Но с тех пор минуло уже с полдюжины лет, и ему надоело разъезжать в броне и выкуривать мятежников из замков. Раз герцогство завоевано, теперь он хочет понаслаждаться вволю властью. А взять жену из тех, кто боролся с ним, значит предложить мир. Пусть Верлен и не самое богатое владение в Карстене, кровь его властелинов благородна… Разве не это мне твердили, когда я сватался к твоей матери. А я все–таки не из белых щитов, я — младший сын Фартома с северных гор. — Губы его искривились от неприятных воспоминаний. — И как наследница Верлена ты весьма привлекательна для него.

Лоис рассмеялась.

— Но разве я единственная благородная девица на выданье во всем Карстене?

— Верно. И ему было бы нетрудно найти жену получше тебя. Но как я уже говорил, драгоценнейшая из дочерей, у тебя есть и другие достоинства. Верлен — береговое владение со столетними привилегиями, а устремления герцога теперь носят мирный характер, он устал размахивать мечом. Что бы ты сказала, Лоис, если бы мы здесь построили гавань для торговли с севером?

— А что будут делать сулкары, если эта гавань появится? Те, кто клянется Сулом, ревностны к своим владениям.

— Те, кто клянется Сулом, быть может, скоро перестанут клясться вообще, — ответил он со спокойной уверенностью, несущей в себе нотку убежденности, — у них беспокойные соседи, которые становятся все беспокойнее. А что такое Эсткарп, у которого они ищут помощи, — пустая скорлупа, разъеденная колдовством. Всего лишь толчок, и эта страна рухнет в грязную пыль, в которой она должна была упокоиться еще много лет назад.

— Значит, учитывая мое происхождение и возможность постройки порта, лорд Ивьен предлагает свадьбу, — настаивала она, не в силах поверить в истинность этих слов. — Но как может этот могущественный господин посылать сюда топор для венчания? Я — девица и веду уединенную жизнь вдали от Карса, но даже я слыхала о некой Олдис, которая приказывает, а все люди герцога повинуются ей…

Олдис у Ивьена остается, будет и еще с полсотни таких, как она, и это не твое дело, девочка. Роди ему сына — если только в твоей жидкой крови может зародиться мужчина, — в чем я, увы, сомневаюсь! Дай ему сына и сиди тогда гордо за его высоким столом, но не вздумай мяукать, что ждешь от него большего, чем простая любезность. Радуйся оказанной тебе чести, и если сумеешь быть мудрой, то когда–нибудь рассчитаешься с Олдис и прочими. Говорят, что Ивьен нетерпелив и ничего не прощает.

Фалк скользнул вниз с ее высокой кровати и встал, готовясь уйти. Но прежде, отстегнув небольшой ключик с цепочки на поясе, бросил его ей.

— С твоим призрачным лицом, девочка, тебе нельзя идти на свадьбу неприбранной. Я пришлю к тебе Беттрис, она разбирается в тряпках и поможет выбрать, что нужно. Например, вуаль для лица — тебе она просто необходима! И следи, чтобы Беттрис не прихватила себе больше, чем сумеет унести в двух руках.

Лоис столь нетерпеливо подхватила ключ, что он рассмеялся:

— Значит, что–то женское в тебе есть, раз побрякушки ты любишь, как все. Но шторм–другой возместят нам все, что вы обе уволочете.

Он вышел, оставив дверь широко открытой. Закрывая ее, Лоис с вожделением сжимала ключ в руке. Месяцы, годы мечтала она об этом кусочке металла. А теперь отец сам отдал ей ключ, и никто не спросит ее, что, собственно, нужно ей в сокровищнице Верлена.

Право грабить и обирать попавших в кораблекрушение на море и берегу… Замок Верлена вырос на скалах между двумя коварными мысами, и море приносило баронам обильный урожай. А уставленная полками кладовая была настоящей сокровищницей, и двери ее открывались лишь по распоряжению властителя. Фалк должен поверить, что пределом ее мечтаний во всем сватовстве Ивьена является возможность порыться в сокровищнице. Компании Беттрис она не опасалась. Нынешняя наложница Фалка была жадна в той же мере, в какой и прекрасна. Она не станет следить за Лоис, она воспользуется представившейся возможностью обогатиться. Лоис переложила ключ из правой руки в левую, и тонкая улыбка, наконец, коснулась ее бледных губ. Вот удивился бы Фалк, узнав, что нужно ей из всех сокровищ Верлена. И что непроницаемые для него стены скрывают… Взгляд ее на мгновение упал на полированный щит, что служил ей зеркалом.

В дверь торопливо постучали. Лоис улыбнулась вновь и не без удовлетворения. Беттрис не медлила с исполнением распоряжений Фалка. Что же, по крайней мере она не решается ворваться к дочери своего любовника без приглашения.

— Господин Фалк… — начала было стоявшая снаружи девушка, настолько же пышная и женственная, насколько мужествен был сам Фалк.

Лоис показала ей ключ.

— Он у меня. — Она не стала обращаться к этой девице ни по имени, ни по титулу, только поглядела на округлые плечи, выпиравшие из платья, что обтягивало прочие роскошные округлости, выставленные той на обозрение. Позади Беттрис стояли двое слуг, держа сундук за ручки по сторонам. Лоис подняла брови, та нервно улыбнулась.

— Господин Фалк повелел подобрать вам платье для свадьбы, госпожа. Он сказал, чтобы вы не скромничали.

— Наш господин благороден, — без выражения произнесла Лоис, — идем!

Женщины не пошли большим залом и внешними палатами — сокровищница располагалась в подножии замковой башни, где были личные апартаменты членов семьи. Лоис радовалась этому, она старалась держаться подальше от той жизни, что кипела в замке. И когда они дошли до двери, которая открывалась заветным ключом, Лоис обрадованно заметила, что лишь Беттрис осмелилась последовать за нею внутрь. Слуги втолкнули сундучок за ними и вышли.

Три шара на потолке освещали ящики, коробки, тюки и мешки. Беттрис разгладила платье на бедрах, жестом вовсю расторговавшейся купчихи. Темные глаза ее метались от полки к полке, и, укладывая ключ в кошелек, Лоис подлила масла в огонь:

— Я думаю, что господин Фалк не станет возражать, если вы выберете что–то и для себя. Он сам сказал это мне. Но советую ограничить свои потребности и аппетиты.

Пухлые руки от бедер взметнулись к полной полуприкрытой груди. Наискосок через комнату Лоис прошла к столу, что разделял помещение, и приподняла крышку стоявшего на нем бочонка. И даже она удивленно притихла, увидев, что он скрывает. Она и не подозревала, что прибрежный грабеж так обогатил Верлен. Из кучи цепей и ожерелий они выудила большую брошь, усыпанную красными камнями, совершенно не в ее вкусе, но, на ее взгляд, вполне подходившую к пышным прелестям своей компаньонки.

— Что–нибудь в таком духе, — она протянула вещицу девице.

Руки Беттрис поднялись было к броши, но тут же с опаской отдернулись. Кончик языка высунулся меж влажных губ, жадный взор метался от броши к Лоис и обратно. Преодолевая отвращение, наследница приложила массивную брошь к глубокому вырезу платья Беттрис, подавив желание отдернуть руку от мягкого тела.

— Она тебе к лицу, возьми! — в голосе Лоис против ее желания прозвучал приказ. Но женщина была уже на крючке. Не отводя взгляда от драгоценностей, она приблизилась к столу, и Лоис могла теперь какое–то время заняться своими делами.

Что искать она знала, но где? Медленно проходила она между полками. Кое на каких вещах остались пятна соли, раз или два она ощутила незнакомый экзотический запах. Отгородившись ящиками от Беттрис, она попробовала открыть один из сундуков, показавшийся ей многообещающим.

Хрупкая внешность Лоис была обманчива, не только ум и чувства тренировала она, но и тело. Крышка была тяжелой, но она справилась с нею. И по запаху масла, по блеклым тряпкам сверху поняла, что не ошиблась. Девушка запустила руки глубоко в тряпки, рискуя испачкаться в масле и выдать себя, и достала кольчугу. Примерила — оказалась велика. Может, для ее хрупких плеч подходящего и не найти.

Она попробовала еще раз. Вторая, третья кольчуги — должно быть, оружейник вез их на продажу. И только на самом дне оказалась нужная кольчуга. Не иначе ее сработали для юного сына какого–то властелина — ей она была почти впору. Остальные кольчуги полетели обратно в сундук, а свою добычу она свернула.

Беттрис все еще не могла оторваться от бочонка с драгоценностями, и Лоис не сомневалась, что не одна вещица уже припрятана под одеждой. Но это давало ей надежду на успех — почти не таясь она отнесла свою добычу в сундук и укрыла кусками бархата и шелка, а сверху шапкой положила меха.

Чтобы потешить Беттрис и отвести подозрения, Лоис выбрала и себе кое–что из драгоценностей, а потом приказала слугам отнести сундук в свою палату. Она опасалась, не захочет ли Беттрис посмотреть, что она выбрала. Но подкуп сработал, и женщина страстно хотела лишь одного — поскорее в одиночестве рассмотреть то, что удалось припрятать.

Торопливо, подгоняемая осторожностью и привычкой тщательно планировать свои действия, Лоис принялась за дело. Поспешно подобранная ткань, пакеты с тесьмой и вышивками полетели на постель. Стоя на коленях, она опустошила ящик, где лежал ее гардероб. Некоторые вещи она добыла уже очень давно. С тщательностью, не как дорогие ткани, подбирала она приданое, с которым собиралась покинуть замок, в кошеле, за спиной, в седельных сумках.

Кольчуга, кожаный подкольчужник, оружие, шлем, золотые торговые знаки, горстка драгоценностей. Все это она вновь забросала одеждой, расправила, как домовитая хозяйка. Лоис даже запыхалась, но едва она защелкнула ящик и принялась расправлять и разглаживать ткани на постели, как за дверями послышалась тяжелая поступь — Фалк шел за своим ключом.

Непонятно зачем она подхватила вуаль, окаймленную серебряной нитью, — паутинку, усеянную росой, — и набросила на голову и плечи, прекрасно понимая, что вещь совсем не идет ей. Однако удовлетворенная, она теперь не боялась колкостей отца и с этой мыслью вновь заглянула в полированный щит.

2. Кораблекрушение

Те самые обстоятельства, которые, как она пока надеялась, должны были принести ей свободу, в ближайшие дни обратились против Лоис. И хотя Ивьен Карстенский не приехал сам в Верлен, чтобы увидеть невесту или приданое, он прислал туда целую свиту, чтобы воздать ей почет. И ей пришлось присутствовать на этом представлении. Ее сердце, под тем самым панцирем из стали и льда, исходило отчаянием и нетерпением.

Наконец все надежды ей пришлось свои отложить на свадебный пир — ведь тогда, наконец, в замке будут нетрезвые головы. Фалк желал удивить вельмож, присланных герцогом, щедростью и хлебосольством. И он выкачает из бочек в подвалах достаточно жидких сокровищ… Нет, луч? шей возможности ей не представится.

И тогда разразился шторм, — такого натиска ветра и волн Лоис, знавшая побережье от рождения, не видела еще никогда. Брызги прибоя взлетали столь высоко, что пятнали даже окна ее комнаты. А Беттрис и служанка, которую прислал Фалк, чтобы помочь ей с платьем, ежились и жались при каждом порыве ветра, сотрясавшем даже стены замка.

Беттрис вскочила, широко открыв глаза, рулон тонкого зеленого шелка скатился на пол. Ее пальцы изобразили заученный с детства в забытой деревне священный знак.

— Ведьмина буря, — тонким голосом сказала она, за бушеванием ветра до Лоис донесся лишь шепот.

— У нас не Эсткарп. — Лоис приложила вышивку к сатину и делала ровные стежки. — Кто здесь властен над волной и ветром? И ведьмы Эсткарпа не покидают своих пределов. Это буря, простая буря. И если ты хочешь порадовать господина Фалка, не трясись в шторм — в Верлене они обычны. Ведь откуда, — тут она примолкла, продевая нитку в иголку, — откуда берутся наши богатства?

Беттрис обернулась, губы ее обнажили острые мелкие лисьи зубы.

— И я рождена у моря, штормов я навидалась… Уж я — то вдоволь находилась по берегу со сборщиками. Что это такое, вы и не представляете, госпожа моя! Только такой бури я не видела, да и не слыхала, чтобы рассказывали о чем–то подобном. Зло для тех, кто доверился волнам! — Лоис отложила шитье. Она подошла к окнам, но за темным усеянным брызгами стеклом ничего не было видно.

Служанка и не пыталась работать, она съежилась у очага, где потрескивали ветви морского коралла, и раскачивалась взад и вперед, прижав руки к груди, словно бы там что–то болело. Лоис подошла к ней — обычно она не интересовалась этими девками, — ни Беттрис и ее бессчетными предшественницами, ни какими–нибудь там кухарками–замарашками. Но теперь против желания спросила:

— Девка, тебе плохо?

Девица была поопрятнее прочих. Быть может, ей приказали прибраться, прежде чем послать сюда. Ее лицо, обращенное теперь к Лоис, привлекло внимание дочери Фалка. Это была не деревенская девка, которую прогнали из веселого дома на другую работу. Лицо ее словно маской покрывал страх, казалось, он сросся с ней настолько, что даже изменил ее внешность. Будто глину горшечник. Но под оболочкой страха что–то еще шевелилось.

Беттрис пронзительно рассмеялась:

— Ее гложет не боль в пузе, а память. Когда–то и ее волны выбросили на берег. Не так ли, потаскуха? — Толкнув мягкой кожаной туфлей, она едва не опрокинула девку в огонь.

— Оставь ее! — скрытый огонь впервые вспыхнул в Лоис. Она всегда старалась держаться подальше от берега после бури, раз ничего не могла поделать с привычками Фалка, а точнее с его нравами… Просто старалась избегать подобных зрелищ.

Беттрис неловко замялась. В отношении Лоис она не была уверена в своих правах и не рисковала обострять отношения.

— Отошлите эту слабоумную дуру. Пока бушует шторм, она и не прикоснется к работе. Да и какое–то время после бури тоже. Жаль — она искусная портниха, иначе ее уже давно отправили бы кормить угрей.

Лоис подошла к просторной кровати, на которой уже были разложены готовые вещи. Там была шаль, простая на вид, но из блестящего шелка и драгоценной ткани. Подхватив ее, она подошла к очагу и набросила на плечи дрожавшей служанки. Не обращая внимания на изумление Беттрис, Лоис встала на колени, прикрыла ладонями руки девушки и, глядя в это отрешенное лицо, попыталась забыть злые обычаи Верлена, искалечившие их обеих, пусть и по–разному.

Беттрис потянула ее за рукав.

— Как ты смеешь? — вспыхнула Лоис.

Та выпрямилась, с лукавой усмешкой на полных губах.

— Как бы не опоздать, госпожа. Владетелю Фалку едва ли понравится, что вы нянчитесь с потаскушкой, пока он обсуждает брачный контракт с людьми герцога. Мне сказать ему, почему вы не идете?

Лоис невозмутимо глядела на нее.

— Девка, я выполняю повеления моего господина во всем и в этом тоже. Не вздумай учить меня! — Она нерешительно оторвала руки от девушки.

— Не выходи отсюда. Сюда никто не придет. Понимаешь — никто.

Но разве та поняла? Она раскачивалась взад–вперед, словно старая боль терзала измученный мозг, пусть рубцы и исчезли.

— Я оденусь сама, можешь не помогать мне. — Лоис обернулась к Беттрис, и та покраснела. Она опасалась наследницы и отдавала себе в этом отчет.

— Но вы можете выглядеть лучше, если воспользуетесь тем малым волшебством, что известно любой из женщин, — резко ответила та. — Я покажу вам, что надо сделать, чтобы мужчина не отводил от вас глаз. Подчеркните брови, чуть–чуть кармина на губы… — раздражение было забыто, проснулся инстинкт. Она оглядела Лоис критически, но без предубеждения, и та, невзирая на свое презрение к Беттрис, ко всему, что она представляла, поняла, что слушает ее.

— Да, если вы прислушаетесь к моим словам, госпожа, быть может, ваше лицо и заставит его отвернуться от Олдис. Но есть и другие способы привлечь мужчину — кончик ее языка появлялся и исчезал между губ, — и этим способам я могла бы научить вас, госпожа, а это — оружие. — Она подобралась поближе, ярость шторма отсвечивала в ее глазах.

— Ивьена не интересовало, какова я, — ответила Лоис, отвергая предложение Беттрис, отвергая все, что было связано с нею. Пусть будет доволен тем, что есть, — и молча добавила про себя: «Ты ведь не знаешь, что он получит».

Женщина пожала плечами:

— Жизнь ваша и решать вам. Но задолго до ее конца вам придется узнать, что по своему вкусу ее, увы, не переделаешь.

— Придется, так придется, — спокойно согласилась Лоис, — а теперь иди, как ты сказала, уже поздно, а работы у меня еще много.

Церемонию подписания брачного контракта она перенесла с обычным для себя спокойствием. Герцог прислал за невестой из Карса троих очень разных людей, и она с интересом разглядывала их.

Хунолд знавал Ивьена еще в кондотьерские времена. Слава этого воина достигла даже такого затхлого омута, как Верлен. Внешность его, как ни странно, не соответствовала ни его занятиям, ни репутации. Лоис ожидала увидеть кого–нибудь вроде сенегаля отца — может быть, лишь более отесанного, — а перед ней был апатичный, вяло тянущий слова, затянутый в шелка царедворец, никогда, казалось, не ощущавший веса брони на своих плечах. Округлый подбородок, глаза с длинными ресницами, гладкие щеки обманчиво придавали ему облик молодого и мягкого человека. Слыхавшая о нем кое–что Лоис попыталась сопоставить внешний вид и поступки, но не смогла и несколько испугалась.

Сирик из Храма Фортуны был стар, завтра он произнесет эти слова, когда она скрестит руки на боевом топоре герцога, что сделают ее принадлежащей Ивьену в той же мере, как если бы она уже побывала в его объятиях. Он был краснолиц, поперек низкого лба вздувалась синяя вена. И молчал он или говорил, по–особенному мягко и гулко, все время вблизи был слуга с коробкой лакомств, а под желтым балахоном жреца вздымалось брюшко изрядных размеров.

Владетель Дуарте принадлежал к родовитой знати. И потому не слишком соответствовал своей роли. Он был худощав и невысок, уголок его рта слегка дрожал. Похоже было, что порученное повелителем дело смущает его, — говорил он только, когда от него требовался ответ. И лишь он один обращал хоть какое–то внимание на Лоис. Она заметила, что он время от времени задумчиво посматривает на нее, но ни жалости, ни сочувствия, а тем более обещания помощи разглядеть в его взоре не смогла. Напротив, ей показалось, что для него она просто неприятность в карьере.

Лоис радовалась, что обычай позволяет ей не присутствовать на вечернем пиршестве. Завтра–то ей придется сидеть со всеми на свадебном пире, но когда начнут обносить вином… Да, тогда! Ухватившись за эту мысль, она поспешила к себе.

Она почти забыла про портниху и, увидев ее тонкую фигурку в проеме окна, даже вздрогнула. Ветер уже понемногу стихал, шторм начинал выдыхаться. Но она услышала другой стон — безнадежной и страшной потери. Из открытого окна резал соленый ветер.

Сердитая от собственных неприятностей, обеспокоенная тем, что ее ожидало в ближайшие двадцать четыре часа, тем, на что она должна была решиться, Лоис бросилась к раскачивавшемуся окну и потянула за рукав девку, чтобы захлопнуть его. Ветер уже почти утих, но молнии еще полосовали облака. И в свете одной из них Лоис увидела то, за чем та, быть может, уже долго следила.

Прямо на оскаленные клыки мыса ветер нес корабли — один, два, три… корабли, рядом с которыми лодчонками казались те прибрежные купеческие суденышки, которые обычно выбрасывало здесь на берег прибрежное течение, что обогащало Верлен. Такие могли быть лишь во флоте гордого повелителя мореходов. Молнии все еще вспыхивали, и в их мгновенно гаснувшем свете Лоис не видела никакой суеты на борту, словно эти суда были призрачными и экипажам была безразлична их судьба.

Огоньки грабителей, мусорщиков, цепочкой и кучками уже двигались из высоких ворот Верлена. Ведь в общей суете на месте кораблекрушения можно было припрятать и что–нибудь для себя, правда, тяжелая рука Фалка сулила за это вору удавку, и жульничество было почти сведено на нет. Они забросят сети, выловят все, что плавает, подберут выброшенное на берег. А что до людей, что попадут на берег живыми… Лоис изо всех сил толкнула девушку, захлопнула и заложила окно.

К удивлению ее, лицо той больше не искажал таинственный ужас. В темных глазах девушки светилось теперь возбуждение, крепнущая сила. Склонив голову, она словно бы старалась уловить какой–то звук в медном грохоте волн. И было совершенно ясно, что там, в мире, пока волны не вынесли ее в Верлен, она была кем угодно, только не солдатской девкой.

— Слушай, та, что долго жила здесь, — далеким голосом сказала она, словно черпая из глубины немыслимых для Лоис познаний. — Решай, решай и думай. Сегодня ночью решаются судьбы и стран, и людей.

— Кто ты? — вскрикнула Лоис. — Лицо девушки менялось прямо на глазах. Не чудовище, не зверь, не птица — так говорили о ведьмах Эсткарпа. Но то, что недавно глубоко пряталось в ней, уязвленное почти смертельной раной, вновь проснулось, и через шрамы истекало наружу.

— Кто я? Никто… и ничто. Только близится та, что была больше меня, когда я еще была жива. Выбирай и решай, Лоис Верленская, — выберешь добро — будешь жить, выберешь зло — умрешь. Умрешь, как я, не сразу, — день за днем, по кусочку.

— Флот… — Лоис повернулась к окошку. Может быть, какой–нибудь враг, безрассудный и злобный, хочет, пожертвовав кораблями, высадиться на мыс и овладеть замком Верлена. Такая мысль была бы сумасшедшей. Корабли уже обречены… Мало кто из корабельщиков, а быть может, никто, сумеет выйти живым на берег. А там их ждут люди Верлена, приготовив жестокую встречу.

— Флот? — переспросила девушка. — Флота нет… просто жизнь или смерть… В тебе есть что–то от нас, Лоис. Докажи теперь свою суть, побеждай же!

— Что–то от вас? От кого же… или от чего?

— Я ничто и никто. Лучше спроси меня, Лоис Верленская, кем я была, пока ваши люди не вытащили меня из моря.

— Так кем же ты была? — словно послушное дитя переспросила Лоис.

— Я была одной из дев Эсткарпа, из прибрежных селений. Теперь ты понимаешь? Да, у меня была Сила… пока ее не вырвали у меня там, в зале, а мужчины ржали и одобряли содеянное. Ведь этот Дар принадлежит нашим девам лишь, пока неприкосновенными остаются наши тела. А для Верлена я — только тело, женская плоть и ничего больше. Так потеряла я то, чем жила и дышала, я потеряла себя. Понимаешь ли ты, что значит потерять себя? — она вглядывалась в лицо Лоис. — Похоже, что да — ведь ты собираешься защищаться. Мой дар исчез, сгорел как уголь в огне, только пепел остался. Но я сейчас знаю, что та, какой я даже не надеялась быть, грядет со штормом. И решит она не только наши судьбы!

— Ведьма! — Лоис не дрогнула, словно что–то загорелось внутри. Сила дев Эсткарпа была легендарной. Она подолгу размышляла над рассказами и о них самих, и об их таинственной силе. И только тут поняла она, какую упустила возможность. Почему не узнала вовремя об этой… почему ей никто не сказал.

— Да, ведьма. Так зовут нас те, кто понимает лишь крохи. Но не думай, Лоис, что я могу что–нибудь сделать сейчас. От меня остались только угольки. Волей и умом стремись помочь той, что приходит.

— Волей и умом! — внезапно охрипшим голосом рассмеялась в ответ Лоис. — И ум есть и воля, только власти нет. Ни один солдат не исполнит моего приказа, даже занесенной руки не остановит. Лучше проси у Беттрис. В дни, когда мой отец благоволит к ней, она пользуется у его людей даже некоторым уважением.

— Ты должна лишь использовать возможность, когда она явится тебе, — женщина спустила шаль с плеч, аккуратно сложила и направилась к двери. — Используй же ее, Лоис Верленская, а сегодня спи… спи спокойно, твой час еще не пришел.

И она вышла, прежде чем Лоис успела остановить ее. А комната стала какой–то пустой, словно бы та унесла с собой кусок жизни, что билась и пульсировала в ней до самых потаенных и укромных уголков.

Лоис медленно сняла церемониальное платье, на ощупь расчесала волосы. Почему–то ей не хотелось заглядывать в зеркало, все казалось, что кто–то из–за ее плеча вдруг заглянет в него. Не одно грязное дело свершилось в большом зале Верленского замка, с тех пор как хозяином здесь стал Фалк. И теперь она надеялась, что за всю эту мерзость, за надругательство над бессильной женщиной из Эсткарпа, ему придется дать ответ.

И настолько поглощена была она своими размышлениями, что и думать забыла о том, что сегодня — канун свадьбы. И впервые с того дня, как упрятала все эти вещи, не стала доставать их, чтобы насладиться мыслью о грядущей свободе.

Ветер выл над побережьем, но фонтаны пены стали пониже. И люди, прятавшиеся в камнях, чтобы пожать урожай, несомый ветром на скалы, были наготове. Великолепные корабли, которые видела из своего окошка Лоис, с берега казались еще более роскошными.

Удерживая одной рукой плащ у горла, Хунолд вглядывался во тьму. Корабли не принадлежали Карстену, и их гибель должна была лишь обогатить герцогство. Он твердо верил, что видит последние минуты врагов, желавших напасть на Карстен. Кстати, было неплохо присмотреть за Фалком. По слухам, богатства, которые давал Верлену грабеж, были чрезвычайно велики. И теперь, когда Ивьен женится на этой бледной тощей кукле, он может потребовать сокровища Верлена… как приданое… своей жены. Да, Фортуна улыбнулась ему, и теперь он, Хунолд, стоит на берегу и следит, чтобы доложить обо всем.

Уверившись, что обреченные корабли не смогут миновать скал, грабители из замка расставили фонари вдоль берега. Если какой–нибудь дурак с кораблей вылезет к ним прямо на свет, тем лучше, меньше будет хлопот — не придется разыскивать.

Наконец свет одного из них зацепил нос первого корабля, валы высоко вздымали его. Наблюдатели разразились криками и стали биться об заклад, куда вынесет корабль и где разобьет о берег. Нос его задрался кверху над острыми скалами. Корабль стремительно стал оседать и вдруг… исчез!

Люди на берегу были потрясены. Сперва некоторым, более впечатлительным, показалось, что им привиделось крушение корабля с обломанной кормою и волны уже подгоняют обломки к сетям. Но во взбитой ветром пене ничего не было. Ни корабля, ни обломков.

Никто и не шевельнулся. В первый миг они даже не поверили собственным глазам. Приближался второй горделивый корабль, его несло прямо на камень, где стояли Хунолд с Фалком, так, точно рулевой вел его туда. На палубе было безлюдно, никто не бросался к снастям, не рубил канатов.

И снова волны подняли свою ношу, чтобы обрушить ее на зубастую челюсть рифа. На этот раз корабль был так близко от берега, что Хунолду подумалось, что с пустой палубы еще можно было бы перескочить к ним на камень. Вверх и вверх поднимался нос корабля, фантастический зверь впереди щерился в небо, а потом вниз… Вода закружилась… и ничего.

Хунолд рукой прикоснулся к Фалку, но увидел в его искаженном, побелевшем лице лишь отражение собственного ужаса. А когда прямо на риф пошел третий корабль, люди Верлена бежали, иные даже вопили от страха. Брошенные фонари, догорая, освещали заброшенные в бурлящую воду сети, в которых не было ничего…

Чуть позже за одну из сетей ухватилась рука, ухватилась отчаянно, в последней надежде на жизнь. Тело раскачивал прибой, но сеть была привязана крепко. Крепкой же была и рука. А потом кто–то долго выползал на берег, и наконец избитое, полумертвое тело оказалось на песке и его охватил сон…

3. Пленная ведьма

В конце концов обыватели Верлена решили, что неведомым образом исчезнувший флот, который потому и не удалось ограбить, был бесовским наваждением. Потому Фалк наутро не смог бы выгнать на побережье никого, даже палками. Впрочем, он и не пытался таким образом посеять сомнения в своей власти.

Свадьбу следовало провернуть побыстрее, пока слухи о событии не слетали в Каре и обратно и не дали герцогу законных причин к разрыву с наследницей Верлена. А чтобы рассеять суеверные опасения, способные угнездиться в душах троих посланцев герцога, Фалк отвел их в сокровищницу и щедро одарил, не говоря уже об осыпанном драгоценными камнями ече — знаке его восхищения воинской доблестью герцога. Но сам–то он обливался холодным потом, впрочем, незаметным под рубашкой, и обнаружил в себе неожиданное стремление повнимательнее приглядываться к темным уголкам коридоров и лестниц.

Он заметил, что и никто из гостей не упоминал более о случившемся на рифе, только размышлял, к добру это или нет. Но лишь за час до свадьбы в комнате, где обычно собирался его личный совет, Хунолд извлек из глубины своей меховой шубы небольшой предмет и осторожно поставил его на ладонь в подрагивающем пятнышке света под большим окном.

Сирик, раздвинув ноги и пыхтя, нагнулся, чтобы рассмотреть.

— Что это, командующий? Что это? Неужели вы отобрали игрушку у деревенского мальчишки.

Находка покачивалась на ладони Хунолда. Хоть и грубая была работа, но на лодочку, на кораблик было похоже — с обломанной палочкой вместо мачты.

— Это «Глас Достопочтенный», — тихо возразил он, — могучий корабль, а точнее один из тех трех великолепных кораблей, что встретили вчера свой конец прямо на наших глазах у стен замка. Это игрушки, да, но с такими игрушками мы не играем. И во имя безопасности Карстена я обязан спросить у вас, владетель Фалк, что за дела ведете вы с этими порождениями тьмы кромешной, с ведьмами Эсткарпа?

Ошеломленный Фалк взирал на лодку. Лицо его сперва побледнело, потом потемнело — кровь бросилась в голову. Он яростно пытался сдержаться. Ошибись он — и все пропало.

— Зачем же мне тогда посылать сборщиков к утесам? Уж не собирать ли обломки вот этого? — с деланной невинностью он показал на кораблик. — Значит, вы выудили его утром из моря, командующий? Только в чем вы здесь узрели руку Эсткарпа, почему решили, что корабли эти порождены магией?

— Эту вещицу в самом деле мы нашли сегодня на песке, — согласился Хунолд. — А я и без того наслышан о наваждениях, что насылают ведьмы. Но подтверждает все не кораблик, а сокровище, что нашли мы, я и мои люди, на берегу — великое сокровище, быть может, подобного еще не выбрасывало море к подножию Верленского замка — ведь ты показывал их нам. Марк, Джотен!

Он повысил голос и два телохранителя герцога ввели связанного пленника, не решаясь, однако, прикоснуться к нему руками.

— Вот вам часть флота, — Хунолд бросил щепку к ногам Фалка. — А теперь, барон Фалк, я покажу вам ту, что сделала этот флот, если я не ошибаюсь, конечно. Впрочем, едва ли здесь возможна ошибка.

Фалку было не привыкать к виду пленников в просоленной и мокрой одежде, он обходился с ними решительно и в основном одинаково. Подобная проблема тоже была не нова, и он решил ее однажды по собственному разумению и решил, похоже, неплохо. Так что Хунолд мог смутить его лишь ненадолго. Он снова вполне овладел собой.

— Так, — и он откинулся на спинку кресла с улыбкой посвященного, наблюдающего за смятением невежд, — значит, вы захватили ведьму? Худа, но дух в ней чувствуется… неплохая будет забава. Быть может, сам Хунолд захочет укротить ее. — Все знали, что ведьмы не красотки, а эта была худа и бледна, и казалось, что волны полоскали ее не один месяц.

Фалк пригляделся внимательнее к одежде, прикрывавшей стройные члены. Она была из кожи — такие одеяния надевают под кольчугу! Значит, она была вооружена. Ведьма в броне вместе с призрачным флотом! Неужели Эсткарп двинул полки… и прямо к Верлену? У них были счеты с бароном, но до сих пор северян его деятельность не волновала. Но этим следует заняться попозже, а теперь придется подумать о Хунолде и о том, как не рассориться с Карстеном.

Старательно избегая взгляда ведьмы, он попытался вновь изобразить былое превосходство.

— Разве не все еще знают в Карее, командующий, что эти ведьмы могут подчинить себе человека одним только взглядом? Я вижу, ваши телохранители не приняли нужных предосторожностей.

— А я вижу, вы знаете о них кое–что.

Теперь осторожнее, подумал Фалк. Хунолд был правой рукой Ивьена и заслужил свое положение не только мечом. Его не следует дразнить, нужно только показать, что в Верлене правит не олух и не предатель.

— Девы Эсткарпа уже попадались на наших рифах, — усмехнулся он.

Увидев эту улыбку, Хунолд резко приказал:

— Марк, плащ ей на голову!

Дева и не шевельнулась, не издала ни звука с тех пор, как ее привели сюда. Словно имели они дело с лишенным души и разума телом. Быть может, она была ошеломлена своим спасением… Быть может, после ударов о скалы еще не пришла в себя. Как бы то ни было, никто из людей Верлена не позволит себе расслабиться, если пленник не кричит, не рвется и не молит о пощаде. А когда складки плаща покрыли ее плечи и голову, Фалк подался в кресле вперед и произнес, обращаясь скорее к ней, чем к мужчинам, чтобы понять ее состояние:

— Разве вы не слыхали, командующий, как следует разоружать этих ведьм? Процесс очень прост и бывает приятным. — Далее он намеренно пустился в непристойности.

Сирик расхохотался, придерживая брюхо руками. Хунолд улыбнулся.

— А у вас в Верлене действительно есть свои благородные развлечения, — согласился он.

И только владетель Дуарте безмолвствовал, перебирая пальцами. На его щеках под короткой стариковской щетиной разливалась бурая краска.

Но фигура с завязанной головой не шевельнулась, не издала ни звука протеста.

— Уберите ее, — Фалк попробовал показать власть. — И отдайте сенешалю, чтобы тот сберег ее для последующих увеселений. Всякому удовольствию свое время. — Теперь он вновь был спокойным и уверенным в себе владыкой. — Вернемся же к удовольствиям нашего герцога и ожидающей его невесте.

Фалк ждал. Но никто не сумел бы заметить того напряжения, с которым ожидал он теперь слов Хунолда. Пока Лоис еще не предстала перед алтарем Храма, редко посещаемого в Верлене, и не обхватила рукоять топора, а Сирик не произнес нужных слов, Хунолд может болтать, что угодно. Но как только Лоис станет госпожой герцогиней Карстенской, пусть только по имени, он Фалк, сможет следовать намеченным и выверенным путем.

— Да–да, — Сирик пыхтя поднялся на ноги, все внимание его было уделено складкам на балахоне с капюшоном. — Свадьба… нельзя заставлять даму долго ждать. Эх, владетель Дуарте, кровь молодая… нетерпеливая. Ну что же, господа мои… свадьба! — Такова была его роль во всей этой истории, и пусть недолго — командовал он, а не выскочка солдат с ледяными глазами. Кому как не владетелю Дуарте, главе благороднейшего в Карстене рода, пристало держать топор вместо отсутствующего властелина. Такова была его собственная мудрая мысль, и Ивьен тепло благодарил его перед отъездом посланников из Карстена. Да, Ивьен поймет… уже понимать начинает, что, опираясь на братьев Храма и древнейшие семьи, он может не прислушиваться к таким смутьянам, как Хунолд. Пусть свершится эта свадьба, и звезда Хунолда начнет клониться к закату!

Было холодно, Лоис торопливо шла по балкону над главным залом — сердцем замка. Она вставала, когда провозглашались тосты, но и не подумала пригубить — пили за ее счастье. Счастье — Лоис и не представляла себе, что это такое. Только свободы она желала.

Она захлопнула за собой дверь, заложила ее на три засова, что вместе выдержали бы даже удар тарана, и приступила к делу. Драгоценности с шеи, головы, ушей и пальцев полетели в кучу. Длинное платье с меховой оторочкой — в сторону. Наконец, не замечая холода, сочащегося из стен, она встала на шаль перед зеркалом, одетая лишь волосами, ниспадавшими ей на грудь и плечи.

Прядь за прядью безжалостно отрезала она ножницами. Сперва до плеч, а потом ступеньками, неровно и коротко. Так, как следует воину, носящему шлем. И то, чему пыталась обучить ее Беттрис, использовала тщательно и с умом. Мазью из сажи осторожно намазала тонкие брови, тронула короткие густые ресницы. И пока занималась деталями, позабыла про целое. А потом, на шаг отступив от полированного щита, внимательно и не без удивления поглядела на себя.

И приободрилась. Теперь она была уверена, что могла бы войти даже в большой зал, стать перед Фалком и остаться неузнанной. Девушка подбежала к постели и принялась торопливо натягивать все, что собрала с таким трудом. Оружейный пояс охватил ее тело, и она потянулась к седельным сумам. Но почему она все еще медлит? Почему не торопится оставить наконец опостылевший Верлен. Весь день словно драгоценность таила она свои намерения, вынесла все церемонии, уповая лишь на грядущий вечер. Она прекрасно понимала, что лучшей возможности для бегства, чем свадебный пир, ей не представится. Едва ли сегодня хоть один человек в замке или за его пределами станет ревностно относиться к своим обязанностям… и, кроме того, она знала тайный ход.

И все же что–то держало ее, она теряла время… и вдруг почувствовала сильное желание вернуться на балкон и сверху поглядеть на пирующих.

Что говорила девка? Что–то грядет на крыльях бури… и у тебя будет возможность, используй же ее, Лоис Верленская! Да, именно теперь ей открылась эта возможность, и она собиралась использовать ее со всей мудростью, которую воспитала в ней жизнь в доме Фалка…

Но направилась она все же не к потайному ходу, а к двери, отодвинула все засовы, несмотря на все внутреннее сопротивление этому безрассудному шагу, и оказалась в зале перед ступенями, которые приведут ее на балкон.

Тепло очага в сердце замка не прогревало эти высоты, и в шуме снизу нельзя было различить голоса. Песни, говор сливались для нее в неразборчивый гул. Мужчины внизу ели и пили, скоро потребуются иные увеселения. Лоис поежилась, но осталась, не отрывая взгляда от сидевших за высоким столом, словно движения их имели значение.

Сирик — в Храме Верлена он выглядел вполне достойно, или же причиной тому были его жреческие одежды, облагородившие расползшееся тело, — Сирик казался теперь одним только брюхом, поглощавшим все новые и новые блюда, хотя сотрапезники его давно уже перешли на вино.

Беттрис, не имевшая права появляться на пиру в присутствии Лоис, — а она знала это: ведь Фалк по ряду соображений приказал, чтобы она не здоровалась, — уже воспользовалась представившейся возможностью и, украсившись безвкусной брошью из сокровищницы, сидела, опершись на гнутую ручку кресла своего повелителя, готовая обратить на себя его внимание. Но Лоис успела подметить — теперь это далось ей легче, ведь она лишь наблюдала за ними, — что время от времени Беттрис бросала искоса расчетливый взгляд на владетеля–командующего Хунолда. И этот тайный призыв подкрепляло белое и пухлое плечо, подчеркнуто аппетитное в платье винного цвета.

Владетель Дуарте сгорбился в сторонке, занимая не больше двух третей кресла, устремив свой взор в кубок, словно читая в глубине его весть, которую лучше было бы не знать. Простой сливового цвета костюм, постное старческое лицо делали его похожим на мудреца, задумавшегося средь шумного пира. Он даже и не старался притворяться, что пир доставляет ему удовольствие.

Пора уходить… пора! В броне и коже, в плаще путника, смутная тень в затуманенных вином глазах — она была пока в безопасности. Было так холодно, хуже чем зимой, когда иней выступал на камнях, а ведь вокруг весна! Лоис сделала шаг—другой, но, подчиняясь неслышимому приказу, притянувшему ее в зал, вернулась назад к перилам.

Хунолд наклонился к отцу и что–то произнес. Его знали все, и интерес Беттрис был понятен. Украшенная усами лисья морда полководца излучала такую же неприкрытую мужскую сущность, как и лицо Фалка. Он взмахнул рукой, и Фалк разразился грохочущим смехом, отголоски его докатились и до ушей Лоис.

На лице же Беттрис вдруг появилось отвращение. Она потянула Фалка за правый рукав кафтана и что–то проговорила, но Лоис не могла различить слов. Тот даже не повернул головы и резким разворотом ладони отбросил ее от стола, она неуклюже свалилась с кресла на замусоренный пол.

Владетель Дуарте встал и поставил кубок. Тонкие белые руки с вздувшимися венами потянулись к воротнику, он застегнул его потуже, словно ощущал мороз, сотрясавший ознобом Лоис. Он говорил медленно и явно протестовал. А по тому, как отвернулся он от стола, было ясно, что ни согласия, ни даже вежливого ответа старый владетель и не ждет.

Хунолд расхохотался, Фалк грохнул кулаком по столу и велел виночерпию принести вина, а старейший из послов герцога уже шел между столов пирующих к лестнице наверх, в собственные апартаменты.

У двери в зал поднялась суматоха. Там показались люди в полном вооружении и броне, гости расступились, и между дверью и возвышением появился проход. Шум начал стихать и вовсе умолк, пока стражники топали вперед, ведя с собой пленника. Лоис показалось, что это мужчина со связанными за спиной руками. Но она не понимала, почему его голова покрыта мешком, и он все время оступается, повинуясь тычкам конвоиров.

Фалк протянул руку, расчистил перед собой и Хунолдом участок стола, толкнув при этом кубок, оставленный Дуарте. Брызги содержимого попали прямо на Сирика, но на горячие протесты его ни Фалк, ни Хунолд не обратили никакого внимания. Владетель Верленский извлек из кармана пару круглых жребиев, подбросил в воздух, они, звеня, упали на стол и, покружившись, остановились, так что можно было прочесть надпись на верхней стороне, и подвинул их Хунолду, предлагая тому бросить первым.

Владетель–командующий сгреб жребии, хохотнув, разглядел и бросил. Головы обоих мужчин склонились к столу, а потом их взял уже сам Фалк. Беттрис, забыв о его грубости, подобралась поближе и тоже, как и они, не отрывала взгляда от звенящих дисков. И когда они остановились вновь, ухватилась за ручку кресла, словно ободренная результатом броска. Тем временем Фалк расхохотался и игриво отсалютовал гостю.

Хунолд поднялся с места и подошел к концу стола. Окружившие незрячего пленника воины расступились. Владетель–командующий не стал снимать мешка с головы. Ухватившись за застежки запятнанной кожаной куртки, он распахнул ее по пояс. Вся компания разразилась одобрительными воплями.

Под ухмыляющимися взглядами мужчин Хунолд ухватил пленницу за плечо. И вдруг с неожиданной для худощавого тела силой перебросил ее через плечо и понес к лестнице. Не один Фалк запротестовал, увидев, что срывается долгожданное развлечение, но Хунолд покачал головой и вышел со своей ношей.

Неужели Фалк отправится следом? Лоис не стала дожидаться. Разве может она справиться с Фалком… даже с Хунолдом? И почему она, Лоис, должна помогать этой неизвестной ей женщине, новой жертве в ряду многочисленных пленниц Фалка, испытавших уже эту участь. И хотя разум ее противился тому, чтобы она вмешивалась в это дело, ноги несли ее сами, не повинуясь рассудку.

Еще раз она поспешила в собственную палату, обнаружив, что в новой одежде двигаться гораздо удобнее, чем в привычной ей женской. Тройные засовы загремели, ложась на место, она сбросила плащ, даже не глянув не отражавшегося в зеркале стройного юнца в кольчуге. А потом изображение искривилось и зеркало стало дверью.

Ее ожидала тьма. Теперь Лоис должна была положиться на свою память, на результаты трех лет изучения потаенного Верлена, само существование которого трудно было заподозрить.

Ступени — спускаясь, она считала их, проход внизу, резкий поворот. Торопясь, она держалась рукой за стену, пытаясь на ходу представить себе нужный путь.

Снова ступени, теперь вверх, а потом кружок света на стене, — потайное окошко. Значит, это жилая комната. Лоис встала на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь. Да, это была одна из парадных опочивален.

Владетель Дуарте, еще более сморщенный и старый без одеяния с широким меховым воротником, прошел мимо кровати к очагу и встал перед огнем, протянув к нему руки, пожевывая маленьким ртом, будто не смея выплюнуть горькое слово…

Лоис отправилась дальше, следующего светового пятна не было на месте, конечно, здесь квартировал Сирик. Она поспешила вперед, к появившемуся невдалеке золотистому огоньку. И уверенно, даже не заглянув, потянула за рукоятку тайного входа.

Бормотание… возня. Лоис всем весом навалилась на потайную пружину. Увы, ее не смазывали годами — не было нужды, и она не подалась. Оперевшись руками в противоположную стену узкого коридора, Лоис изо всех сил, спиною, навалилась на дверь и лишь чудом не упала, зацепившись за косяк, когда дверь распахнулась. Она резко обернулась, меч уже был в руке, сказывалась отработанная долгими годами тайных тренировок сноровка. Изумленное лицо Хунолда глянуло на нее от кровати, на которой он пытался придавить собою извивавшуюся жертву. С быстротой и уверенной ловкостью громадного кота оторвавшись от женщины, он скользнул в другой угол комнаты, где на ближайшем кресле висел его пояс с оружием.

4. Тайными путями

Лоис даже не сообразила, что в этой одежде Хунолд примет ее за мужчину, пытающегося испортить ему удовольствие. Он выхватил самострел, хотя это противоречило вековым обычаям, — ведь у нее в руке был меч. Но рука его подрагивала, он все не мог выбрать цель: Лоис или женщину на кровати, со связанными руками, ползущую к нему по покрывалам.

Скорее инстинктом, чем волей, Лоис схватила скинутые им верхние одеяния и бросила в его сторону, что, быть может, спасло ей жизнь. Толстая ткань отвела от ее груди стрелку, что подрагивала теперь в столбе балдахина.

С градом проклятий Хунолд подцепил скомканную ткань и швырнул в женщину. Та и не пыталась увернуться, просто со странным спокойствием смотрела на него. Потом полуоткрыла рот, и из него выпал какой–то овальный предмет и повис, раскачиваясь на короткой цепочке, зажатой в ее зубах.

Владетель–командующий более не шевельнулся. Только глаза его ходили из стороны в сторону, не отрываясь от раскачивавшегося камня.

Лоис, застыв у кровати, следила за этой кошмарной сценой. Женщина скользнула к Лоис, Хунолд, не отрывая глаз от камня, качавшегося под ее подбородком, последовал за нею. Она протянула к Лоис связанные руки, заслонив от нее мужчину.

Глаза Хунолда двигались то вправо, то влево, а когда камень замер, неподвижно застыли. Рот его вяло открылся, у края волос на лбу выступил пот.

Побуждение, что привело Лоис в эту комнату, словно пешку в чьих–то руках, все еще не отпускало ее. Лезвием обнаженного меча она перерезала веревки, жестоко стянувшие руки женщины. Они глубоко врезались в посиневшие запястья, и когда последний обрывок упал вниз, руки женщины бессильно повисли по бокам, словно не повинуясь ей более.

Хунолд шевельнулся. Рука его, сжимавшая самострел, медленно поползла вверх, медленно, повинуясь страшной силе. Кожа его поблескивала капельками пота, под отвисшей нижней губой на ниточке раскачивалась капля, наконец она оборвалась и упала на вздымавшуюся грудь.

Глаза его были живыми, в них пылала ненависть и растущий ужас. И хотя рука его медленно двигалась, он не в силах был оторвать глаз, от тусклого камня. Плечо его дрогнуло. Лоис на расстоянии нескольких шагов видела его отчаянное сопротивление. Он уже не хотел убивать, он хотел только спастись. Но не было спасения командующему армией Карса.

Конец ствола прикоснулся к мягкому белому телу там, где горло смыкалось с плечом. Он еле слышно стонал, словно пойманное животное… Щелкнул курок.

Из горла его хлынула кровь… Свободный теперь от сковавшей и погубившей его чужой воли, Хунолд сделал шаг вперед. Женщина непринужденно скользнула в сторону, увлекая за собой Лоис. Он головой упал на кровать, встав на колени, словно моля о чем–то, руки его судорожно скребли покрывало.

Женщина впервые глянула прямо на Лоис. Она попробовала было приподнять одну из ужасно опухших рук вверх, ко рту, должно быть, хотела взять камень, но не смогла, втянула камень обратно и повелительно показала на открытую потайную дверь.

Уверенность Лоис таяла. Всю свою жизнь слыхала она рассказы о ведьмах из Эсткарпа. Но все это не касалось ее и не требовало веры. Одевая ее к свадебному пиру, Беттрис успела рассказать все об исчезнувшем прямо на рифах флоте. Тогда, поглощенная собственными планами и опасениями, она пропустила это мимо ушей, посчитав за преувеличение.

Но то, что свершилось только что перед ее глазами, было немыслимо, ей было страшно даже коснуться ведьмы. И она шагнула в пустоту коридора, желая лишь отгородиться от нее. Но та бодро последовала за ней, значит, несмотря на все грубое обхождение, у нее оставались еще силы.

У Лоис не было желания задерживаться у тела Хунолда. Нельзя было поручиться, что лишенный развлечения Фалк не ворвется в комнату. Но все же она захлопнула на запор потайную панель с величайшей нерешительностью. И потом, вздрагивая всем тело, когда та, идя следом, прикасалась к ней беспомощными кистями нащупывая дорогу. Лоис ухватила ведьму за пояс, еще стягивавший разорванное одеяние и повлекла за собой.

Они шли в ее собственную комнату. Времени оставалось очень мало. Если Фалк решил посмотреть, как там командующий… если собственный слуга Хунолда заглянул туда… или ее собственный отец вдруг заинтересовался дочерью… Уходить из Верлена следует до рассвета… а ведьма пусть поступает, как знает. И твердо решив это, она влекла за собой незнакомку по темным ходам.

Но вновь оказавшись на свету, Лоис не смогла остаться настолько бесчувственной, как требовала того необходимость. Она нашла кусок тонкой ткани, чтобы омыть раны от веревок на тонких запястьях и перевязать их. И предложила ведьме переодеться во что–нибудь на выбор.

Наконец та овладела своим телом настолько, что смогла чашечкой сложить ладони под подбородком. И выпустила в них изо рта камень. Она явно не хотела, чтобы Лоис прикасалась к нему, да и девушка могла бы решиться на это лишь ради свободы.

— Пожалуйста, это на шею, — проговорила женщина.

Лоис схватила цепочку, расстегнула застежку и вновь застегнула ее под неровно остриженными волосами, которые обрезала явно рука торопливая и неопытная… как и ее собственная, — и не по той же ли причине?

— Благодарю тебя, владетельница Верленская. А теперь, если можно, — голос ведьмы звучал хрипловато, словно горло ее пересохло, — если можно, глоток воды.

Лоис поднесла ей чашку ко рту.

— Вам не за что благодарить меня, — добавила она со всей смелостью, на которую оказалась способна. — Ваше оружие, кажется, посильнее стального.

Глаза над чашкой улыбнулись, и Лоис от неожиданной доброты этого взгляда растерялась — ведь она была еще так молода и неловка, так неуверенна в себе… и сожалела об этом.

— Мое оружие я не смогла бы использовать, если бы вы не отвлекли внимание владетеля–командующего, желавшего стать моим любовником. Такое оружие, даже ценой моей жизни не может попасть в чужие руки. Но довольно об этом. — Она подняла руки, рассмотрела повязки. А потом оглядела царивший в комнате беспорядок, заметила на полу шаль с остриженными волосами, седельные сумки на сундуке.

— Разве не собираетесь вы к своему супругу, госпожа моя герцогиня?

Может быть, ее тон, а может, ее сила внутренне убедили Лоис. И она ответила прямо:

— Я не герцогиня Карстенская, госпожа. Да, произносили надо мной утром эти слова, да, преклонили потом передо мной колена послы Ивьена, — она слабо улыбнулась, припомнив, с каким трудом дался этот подвиг Сирику. — Я не выбирала Ивьена. Под прикрытием этой свадьбы я хотела бежать.

— Но все же пришла ко мне на помощь, — вставила женщина, внимательно глядя темными большими глазами, пока Лоис не поежилась под испытующим взором.

— Но я же не могла поступить иначе! — вспыхнула она. — Что–то влекло меня туда. Должно быть, ваше волшебство, госпожа?

— Не без того, не без того. Просто я просила, о помощи, так как умеем просить мы, у всякого, кто может меня услышать. Быть может, нас объединяет не только опасность, госпожа Верленская, — теперь она открыто улыбнулась, — или, учитывая ваш наряд, вас следует называть господином Верленским?

— Зовите меня просто Бриантом, наемником с белым щитом, — выпалила Лоис приготовленный заранее ответ.

— И куда же поедет Бриант? Наниматься в Каре? Или на север? На севере нужны белые щиты.

— Эсткарп объявил войну?

— Вернее сказать — Эсткарпу. Но речь не об этом. — Она встала. — А о чем, поговорим позднее, снаружи. Я уверена — вы знаете дорогу отсюда.

Лоис перекинула седельные сумки через плечо, на шлем без плюмажа, натянула капюшон. И когда она повернулась, чтобы выключить светящиеся шары, ведьма показала ей на забытую шаль с волосами. Досадуя на себя за забывчивость, девушка вывернула с нее остриженные пряди в гаснущее пламя.

— Хорошо, — продолжала распоряжаться другая. — Нельзя оставлять то, с помощью чего можно будет вернуть вас назад… а волосы обладают силой. — Она глянула на среднее окно.

— Оно выходит на море?

— Да.

— Тогда оставь ложный след, Бриант. Пусть умрет Лоис Верленская.

Открыть тяжелую раму и бросить вниз свадебное платье было делом минуты. Но ведьма настояла, чтобы на шероховатый камень она нацепила лоскуток от белья.

— При такой наружной двери, — командовала она, — едва ли станут искать другие двери из этой комнаты.

Опять прошли они через дверь с зеркалом, теперь путь их во мраке лежал вниз, Лоис предложила не торопиться и спускаться, держась правой рукой за стенку. На ощупь стена становилась все более влажной, запах моря смешивался с древней затхлостью. Вниз и вниз, вот и все нарастающий рокот стал доноситься сквозь стены. Лоис подсчитывала шаги.

— Здесь! Этот проход ведет через странное место.

— Странное?

— Да, я не люблю бывать здесь, но выхода у нас нет. Надо подождать, чтобы рассвет хотя бы чуть осветил наш путь наружу.

И она осторожно направилась вперед, преодолевая возникшее сопротивление. Три раза случалось ей проходить этим путем, и каждый раз в молчаливой борьбе одолевать собственное тело, становившееся полем боя. Вновь подкатило чувство грозящей беды, во тьме таилась опасность куда сильнее телесных ран. Не подымая ног, она все шаркала вперед. Пальцы ее впились в пояс ведьмы, тянули ее за собой.

В темноте Лоис слышала тяжелое дыхание. Оно быстро стихло, а потом ведьма едва слышно произнесла, будто опасаясь, что таящееся в темноте нечто сумеет подслушать ее.

— Да, это обиталище Силы.

— Это странное место, — упрямо возразила Лоис. — Хоть оно и не нравится мне, но все–таки охраняет этот выход из Верлена.

И хотя видеть они не могли, но сразу почувствовали, что вышли из сузившегося прохода на простор. Яркая точка горела вверху, — маяком заглядывала вниз звезда через какую–то расселину в скале.

Но что–то вдруг засветилось вблизи, так, словно отдернули скрывавшее свет покрывало. Источник света плыл над землей круглым сероватым пятнышком. Ведьма неподалеку пела заклинание, слов ее Лоис не понимала. Сам воздух менялся и дрожал от звуков ее голоса. А когда стало еще светлее, Лоис поняла, что свет исходит из камня на шее ведьмы.

Кожу девушки покалывало, воздух вокруг был напитан энергией. Внезапное чувство голода пронзило ее, но чего ей хотелось на самом деле, понять она не могла. Тогда, в те разы, она боялась этого места, и заставляла себя стоять здесь, чтобы справиться со страхом. Теперь страх исчез, но чувству, которое она испытывала сейчас, не было имени.

Освещенная светом, исходящим из камня на ее груди, ведьма раскачивалась из стороны в сторону с остановившимся и благоговейным взором. Поток слов лился с ее губ — просьба ли, объяснение, оберегающий заговор. Лоис не знала. Теперь она ощущала, будто их обеих охватывает и несет могучая волна какой–то энергии, долго дремавшей здесь в скалах, в песке под ногами, в стенах над головой, а сейчас пробужденной после столетнего сна и готовой к действию.

— Но почему? Что? — Лоис повернулась кругом, вглядываясь во тьму, непроницаемую для взора. Что таилось там, за пределами пространства, освещенного камнем?

— Надо идти! — тревожно проговорила ведьма. Ее темные глаза были широко открыты, рука неуверенно тянулась к Лоис. — Я не могу управиться с тем, что сильнее меня. Здесь древнее место… и не из тех, что принадлежало человеческому роду и известным нам силам. Здесь поклонялись богам… Уже многие тысячелетия не воздвигают им алтарей. И сейчас остатки их древней силы пробудились! Где же внешние ворота? Мы должны попытаться, пока еще не поздно…

— Свет вашего камня, — Лоис зажмурилась, пытаясь представить себе это место, как недавно припоминала она дорогу в стенах, потому снова открыла глаза, и показала: — Туда.

Шаг за шагом шла ведьма в ту сторону, и свет следовал с нею и окружал ее, как и надеялась Лоис. Справа показались широкие грубые ступени — столетия чуть сгладили их. Лоис уже знала, ведут они к плоскому камню, испещренному какими–то зловещими бороздками, что лежал внизу под расщелиной. Время от времени лунный луч или луч солнца озаряли его то серебряным, то золотым светом.

Мимо обрамленной широкими ступенями площадки они пробрались к дальней стене. Свет из камня осветил осыпь, под которой и была нужная им калитка. Карабкаться вверх во мраке по камням и кускам глины было делом небезопасным, но решимость ведьмы убедила Лоис.

Подъем был трудным, но девушка и не ожидала ничего другого. Но спутница ее не жаловалась, хотя опираться на распухшие руки было сущим мучением. И там, где это было возможно, Лоис тянула и подталкивала ведьму вверх, замирая, когда щебень начинал течь под ногами, грозя стянуть их обратно вниз. А потом они оказались наверху, на грубой траве, пахло солью, небо серело — ночь уже кончилась.

— Морем или землей? — спросила ведьма. — Будем искать лодку на побережье или придется, доверившись ногам, направиться в горы.

Лоис села.

— Нет, — возразила она. — Здесь кончаются пастбища, что лежат между морем и замком. В это время года лишних коней, пока в них нет надобности, пускают сюда на выпас. А в хижине у ворот хранится сбруя, но ее могут охранять.

Ведьма усмехнулась.

— Один–то страж? Что может он противопоставить сегодня ночью, точнее утром, двум решившимся женщинам, их общей воле? Покажи мне эту хижину, и сбруя будет у нас без единого свидетеля.

Они пересекли конец пастбища. Лоис знала, что лошади будут держаться поближе к хижине, где дня за два до шторма им положили брус каменной соли. Как только они вышли из пещеры, камень погас и дорогу пришлось выбирать повнимательнее.

Над дверной поперечиной светился фонарь, вокруг хижины пощипывали траву лошади. Рослые боевые кони, что могли в битве нести снаряженного всадника, не интересовали Лоис. Здесь находились и другие лошади, поменьше ростом, мохнатые, обычно их использовали для охоты в горах, они были выносливы и сохраняли силы, когда уже выдыхались более дорогие животные, которых Фалк держал для собственного выезда.

В круг света от фонаря забрели два таких небольших конька, казалось, она мысленно позвала их. Они были встревожены, трясли головами, рассыпая по шее гривы, — но шли. Лоис поставила наземь седельные сумки и тихо свистнула. К ее облегчению лошадки затрусили к ней, фыркая друг на друга, челки их закрывали глаза, в неясном свете были видны зимние мохнатые шкуры.

Если бы только они оказались послушными, когда у нее будет упряжь. Она медленно обошла их, двигаясь к хижине. Охраны не было видно. Неужели караульный сбежал на пир? Если об этом дознается Фалк, его ждет верная смерть.

Лоис осторожно толкнула внутрь заскрипевшую дверь. Перед ее взором предстало помещение, пропахшее лошадьми и промасленной кожей… Пахло еще крепким напитком, который по деревням гонят из меда и настаивают на травах. Три чарки такого зелья валили с ног даже Фалка. Носком она задела кувшин, он повалился набок, и из горлышка потекла тягучая жидкость. Сторож пастбища вовсю храпел, раскинувшись на спине.

Две уздечки, две седельные подушки, на которых ездят охотники и гонцы. Снять их с крюков и полок не составляло труда. С этим она и вышла, тихонько притворив дверь за собой.

Лошади спокойно стояли, пока она взнуздывала их и потуже затягивала подпруги. Но когда обе они были уже на конях, спутница переспросила ее еще раз.

— Куда же мы едем, Белый щит?

— В горы. — В основном планы Лоис заканчивались подробностями побега. И теперь в броне, посреди поля она почти не представляла, что делать дальше. Оказаться на воле, вне стен Верлена было настолько трудно и невероятно сложно для нее, что на это она потратила почти всю свою умственную энергию, так что на размышления о том, что будет дальше, когда она достигнет гор, ее уже попросту не хватило.

— Значит, с Эсткарпом опять война? — Она и не думала о том, чтобы направить свой путь туда, в ничейные земли, беспокойной и беззаконной полоской отделявшие южную границу Эсткарпа от Верлена. Но если ей сопутствует одна из тамошних ведьм, быть может, этот путь окажется наилучшим.

— Да, с Эсткарпом война, Белый шит. А не подумывала ли госпожа герцогиня о Карее? Не посмотреть ли тайком на вашу страну, на ту судьбу, которой вы пренебрегали.

Лоис, вздрогнув, едва не послала конька коленями в рысь, небезопасную на каменистой тропе.

— О Карсе? — недоуменно переспросила она.

В этом что–то было. Да, быть женой Ивьена и герцогиней она не собиралась. Но Каре был центром южных земель, там она могла найти и родственников, если вдруг ей понадобится помощь. К тому же в таком большом городе Белый щит с деньгами в кармане может и затеряться. И если Фалк все–таки станет разыскивать ее, едва ли он заподозрит, что она в Карее.

— Эсткарп может пока подождать, — сказала ее спутница. — Страна обеспокоена. И я должна знать об этом подробнее, как и о тех, кто мутит воду. Начнем с Карса.

Ведьма подчинила ее себе, Лоис понимала это, но в душе ее не было возмущения. Наоборот, она словно долго распутывала какой–то клубок и вот нашла конец веревочки той, что приведет ее туда, где она всегда мечтала быть, если только осмелится последовать ей.

— Едем в Каре, — произнесла она спокойно.

III

КАРСТЕНСКИЕ СОБЫТИЯ

1. Пещера Волта

Пятеро мужчин лежали на сбитом волнами песке в крошечной круглой бухте. Один из них был мертв, во лбу его зияла рваная рана. День был жарким и солнце жгло полуобнаженные тела. Пахло морем, гниющими водорослями, южным морем, подумал Саймон.

Он кашлянул и приподнялся на локте. Все тело было сплошным синяком, его тошнило. Он медленно отполз в сторону и его капитально вырвало, хотя извергаться из измученного желудка уже было нечему. Спазмы привели его в сознание и, справившись с ними, он сел.

Теперь он мог вспомнить лишь какие–то обрывки недавнего прошлого. Бегство из Сулкарфорта было только началом кошмара. Когда Магнис Осберик разрушил сердце порта, энергоустановку, питавшую его теплом и энергией, не только город взлетел на воздух, но и разразившийся сразу же шторм забушевал с удвоенной силой. И эта буря разбросала остатки гвардейцев, что доверились морю и лодкам.

Три суденышка вышли из порта и потеряли друг друга из виду сразу же, как только исчезли руины взорванной гавани. А потом был сущий кошмар: лодку вертело, крутило, бросало и наконец разбило о зубы прибрежного рифа, но как можно было представить все это в часах и минутах, у него не было ни малейшего представления.

Саймон потер лицо ладонями. Пропитанные солью ресницы слиплись так, что глаза было трудно открыть. Четверо уцелело, — заметив разбитую голову, он поправился, — трое и один мертвый. С одной стороны было море, в котором спокойно полоскались обрывки выброшенных к берегу водорослей. С другой стороны был утес; правда, уцепиться было за что, но у него не было ни малейшего желания лезть вверх, даже шевелиться. Хорошо было просто сидеть и ощущать, как лучи солнца выгоняют из тела холод воды и бури.

— Са–а–а…

Один из лежащих пошевелился. Длинная рука повела по песку, сгребая водоросли. Человек кашлянул, икнул, поднял голову и поглядел вокруг мутным взором. А потом капитан Эсткарпа заметил Саймона и просто глядел на него какое–то время, прежде чем рот Кориса шевельнулся в подобии улыбки.

Сгорбясь под бременем тяжеленных плеч и рук, Корис прополз на карачках на ровное место поближе к Саймону и открыл рот:

— В Горме говорили, — произнес он скрипучим голосом, едва ли не стоном, — что рожденный для плахи, не тонет. И вся жизнь моя сулит мне смерть от топора… Значит, старики были правы.

Он с трудом подобрался к ближайшему из простершихся на песке и перекатил на спину бессильное тело, открыв бледно–серое выдубленное непогодой лицо. Грудная клетка гвардейца мерно вздымалась и опадала, видимых повреждений не было.

— Дживин, — позвал его по имени Корис. — Непревзойденный наездник. — Последние слова он произнес таким задумчивым тоном, что Саймон вдруг расхохотался, но чтобы унять сразу же запротестовавший желудок, ему пришлось прижать к животу ладони.

— Конечно, — выпалил он между приступами истерического веселья, — куда нам сейчас без него!

Но Корис уже перешел к следующему телу:

— Танстон.

Саймону было приятно услышать это имя. За короткое время службы в Эсткарпе он успел подружиться с этим лейтенантом. С трудом подчинив себе свое тело, он помог Корису вытащить обоих сотоварищей из прибрежного мусора. А потом, уцепившись за скалу, сумел встать на ноги.

— Воды… — Благодушие, в котором он только что пребывал, оставило его. Саймону вдруг так захотелось пить, словно все его тело было одной пересохшей глоткой, хотелось и пить и смыть разъедавшую кожу соль.

Волоча ноги, Корис подошел к скале. Из котловины, куда они попали, идти было некуда. Оставалось или лезть вверх на обступившее песчаное побережье скалы, или пытаться по воде обогнуть боковые утесы. Но все тело Саймона, до последней клетки, сопротивлялось мысли о каком бы то ни было плаванье, немыслимо было даже зайти в воду, каким–то чудом не поглотившую их.

— Взобраться будет нетрудно, — слегка хмурясь, сказал Корис. — Смотри, похоже, когда–то здесь были выбиты ступеньки для ног и опоры для рук. Он встал на цыпочки, прижался к скале, вытянул вверх длинные руки, отыскивая пальцами небольшие углубления. Мускулы на его руках и спине вздулись буграми. Он поднял ногу, вставил носок в углубление и полез дальше.

Окинув взглядом на прощание берег, и двоих людей, что были теперь далеко от воды, Саймон последовал за ним. Капитан был прав, руки и ноги легко находили опору, ступеньки или просто неровность, привели их обоих на карниз футах в десяти над уровнем моря.

В искусственном происхождении карниза сомневаться не приходилось — время еще не изгладило следы, оставленные инструментами. Он круто вздымался вверх, к макушке скалы. Довольно сложная дорога для человека, у которого кружится голова и дрожат ноги, но все–таки они не могли даже надеяться отыскать такой путь к вершине.

Корис проговорил:

— Один сумеешь добраться? Я хочу поднять остальных.

Саймон невольно кивнул, но оказалось, что согласие лучше было бы выразить иным путем. Прижавшись к скале, он подождал, пока мир вокруг него перестанет кружиться. А потом стиснул зубы и полез вверх. Большую часть пути пришлось проделать на локтях и коленях, наконец он вполз под скальный карниз. Потирая ссадины на руках, он заглянул в оказавшуюся перед ним небольшую дыру, явно ведущую в пещеру. Дальше пути не было, и оставалось только надеяться, что у пещеры найдется и другой выход.

— Саймон! — послышался снизу тревожный голос.

Он заставил себя подползти к краю обрыва и высунуть голову.

Корис стоял, круто запрокинув голову, чтобы заглянуть повыше. Танстон уже был на ногах и поддерживал Дживина. Саймон слабо помахал, и они двинулись к стенке, первым полез Дживин.

Саймон буквально разлегся на уступе. Лезть в пещеру в одиночку у него не было ни малейшего желания. И воля, и силы словно бы оставили его. Лишь когда Корис наконец добрался до верха и стал оглядываться, помогая Дживину, Саймону все же пришлось потесниться.

— Здесь что–то не так, — заявил капитан, — я заметил тебя, — лишь когда ты махнул рукой. Это, конечно, вход, его прятали и с большим искусством.

— Значит, дело стоило того, — Саймон махнул рукой в сторону, пещеры. — Зачем нам любая сокровищница, если в ней не окажется воды?

— Воды! — слабым голосом отозвался Дживин. — Где вода, капитан? — спросил он у Кориса.

— Надо идти, друг. Впереди еще долгий путь.

Они сразу же поняли, что внутрь пещеры можно пролезть лишь выбранным Саймоном способом: на локтях и коленях, и Корис еле–еле втиснулся в узкую горловину, расцарапав плечи и руки.

Они попали в какой–то коридор, такой узкий, что света в нем не было вовсе и они еле ползли вперед, держась руками о стенки. Саймон, что полз первым, искал путь на ощупь.

— Тупик! — вырвалось у него, когда протянутые вперед руки коснулись каменной стены. Впрочем, он поторопился: справа забрезжил слабый свет и стало понятным, что коридор под прямым углом поворачивает направо.

Здесь можно было уже различить камни, и они ускорили шаг. В конце коридора их ожидало разочарование. Свет не стал ярче, и хотя они вышли куда–то, их ожидали сумерки, а не солнце.

Источник этого света сразу привлек внимание Саймона, заставив позабыть о собственных ранах и болячках. Вдоль стены по прямой тянулся ряд круглых окошек, похожих на иллюминаторы корабля. Трудно было понять, почему они не заметили их с берега, ведь теперь они снова были над тем местом, куда их выбросили волны. В лучах света в окнах клубились пылинки.

Впрочем, света хватало, чтобы разглядеть единственного обитателя этой каменной палаты. Он устроился в каменном кресле, вырубленном из того же камня, что и его подножие, уложив руки на широкие подлокотники. Голова его, словно в глубоком сне, упала на грудь.

И только когда дыхание Дживина рядом вдруг стало похожим на сдержанный всхлип, Саймон наконец догадался, что они стоят в усыпальнице. Пыльная тишина заколоченного гвоздями гроба охватила их.

Потрясенный и растерявшийся от слабости, Саймон подошел к двум плитам, на которых стояло кресло, и нахально уставился на сидевшего. Пыль густым слоем покрывала и усопшего и его трон. И все же Трегарту стало ясно, что к расе Эсткарпа или Горма усопший вождь, священник, король или кто угодно не принадлежал.

Пергаментная темная кожа была гладкой на вид, словно искусный бальзамировщик разгладил ее. Склоненное лицо выдавало великую мощь и мужество, самой заметной чертой в лице был выступающий крючковатый нос. Небольшой острый подбородок, закрытые, глубокопосаженные глаза. Казалось, этот гуманоид происходил от птиц.

Покрытая толстым слоем пыли одежда тоже была сделана из похожего на перья материала, что еще усиливало иллюзию. Стройную талию перетягивал пояс, а на подлокотниках лежал топор, столь невероятной длины и размера, что Саймон даже засомневался, под силу ли было усопшему справиться с ним.

Волосы на его голове росли вверх, и усеянное драгоценными камнями кольцо стягивало их в какое–то подобие плюмажа. На когтистых пальцах, покоившихся на рукояти топора, и на ней самой поблескивали кольца. И это кресло, и его обитатель, и топор были настолько чужды человеку, что Саймон побоялся ступить на подножие трона.

— Волт! — почти взвизгнул Дживин. Последующих слов его Саймон не понял — тот забубнил что–то под нос, должно быть, молитву.

— Подумать только, и эта легенда истинна! — Корис подошел и стал рядом с Трегартом. Глаза его блестели, как в ту ночь, когда они с боем уходили из Сулкарфорта.

— Волт? Истина? Кто это? — отозвался Саймон, и выходец с Горма нетерпеливо ответил.

— Волт с Топором, Волт–Громовержец, Волт — пугало для непослушных детишек! Эсткарп стар, мы знаем о днях, когда люди еще не записывали своих деяний, даже не складывали о них легенд. Но Волт старше Эсткарпа! Волт из тех, что были людьми до людей, когда человек еще не был человеком. Они исчезли, когда люди еще учились отбиваться от диких зверей камнями и палками. Только Волт оставался жить и познакомился с первыми людьми, а они с ним… И с его топором! В своем великом одиночестве Волт пожалел человека, и расчистил ему топором путь к власти и знаниям, а потом, как и все, он покинул здешний мир.

— В одних местах Волта вспоминают с благодарностью, но и с опаской, потому что люди не знают, кто он. В других — его ненавидят великой ненавистью, потому что по мудрости своей Волт противился их безрассудству. Так и вспоминаем мы Волта — проклятиями и молитвами, он для нас — и бог и демон. А теперь мы вчетвером видим его, значит, он жил и хоть в этом был схож с нами. Хотя по природе своей ему было под силу больше, чем людям.

— Хей, Волт, — Корис приветственно поднял длинную руку. — Я, Корис, капитан Эсткарпа и его гвардии приветствую тебя. Знай, мир не слишком–то изменился с того дня, как ты оставил его. Мы все ссоримся и воюем, покой и мир недолго гостят у нас, а теперь вот ночь может выйти из Колдера. Море лишило меня оружия, поэтому я прошу твоей помощи, и если по воле твоей суждено нам выступить против Колдера, да взлетит твой топор над головами врагов.

Ступив на первый камень, он уверенно протянул вперед руку. Дживин охнул, свистящее дыхание Танстона еле доносилось до Саймона. Но Корис с улыбкой сомкнул пальцы на рукояти топора и осторожно потянул оружие к себе. Сидевший выглядел настолько живым, что Саймону казалось — вот–вот когтистая рука сомкнётся на древке и сидящий гигант вырвет у Кориса свое оружие. Но топор с легкостью очутился в руках Кориса, словно бы Волт не только не возражал, но и хотел передать свое оружие капитану.

Саймон думал, что в руках Кориса рукоятка рассыплется в прах, но тот, взметнув его вверх, обрушил оружие книзу, остановив удар лишь в паре дюймов от камня. Топор в его руках словно ожил: прекрасное и мощное оружие.

— Жизнью благодарен тебе, Волт, — крикнул он. — Им я прорублю путь к победе, никогда не приходилось мне даже держать подобное оружие. Я — Корис, неудачливый властитель Гормский, Корис–урод, Корис–нескладеха. Но если будет на то твоя воля, Волт, стану Корисом–завоевателем и имя твое вновь прославится в этих землях!

Быть может, голос его сотряс воздух в пещере, другого рационального объяснения случившемуся Саймон не видел. Сидящая фигура вдруг качнула головой: раз, другой, словно соглашаясь на просьбу Кориса. А потом тело это, только что казавшееся таким прочным, словно обрушилось внутрь. Дживин закрыл руками лицо, Саймон подавил возглас, готовый сорваться с губ. Волт…, если это действительно был Волт… исчез. В кресле осталась кучка праха, в руках Кориса был топор. Невозмутимый Танстон первым нарушил молчание, обратись к командиру.

— Его стража окончена, капитан. Теперь твоя пора. Ты здорово придумал попросить у него оружие. Думаю, это принесет нам удачу.

Опытной рукой Корис вновь замахнулся топором. Саймон отвернулся от пустого кресла. Явившись в этот мир, он видел колдовство ведьм и принял его, как часть новой жизни… Придется принять как данное и исчезновение Волта. Но и обретение сказочного топора не могло дать им ни глотка воды, ни пищи, о чем он и сказал.

— Конечно, — согласился Танстон. — Если отсюда нет иного пути, придется опускаться обратно, на берег.

Но путь наружу все–таки нашелся. За громадным креслом оказалась арка, засыпанная землей и щебнем. Руками и пряжками поясов они принялись за рытье. Работа показалась бы нелегкой даже свежему человеку. И только ужас, который теперь стало вызывать у Саймона море, заставлял его продолжать работу. В конце концов они расчистили небольшой проход, но оказались перед дверью.

Когда–то ее сделали из прочного дерева. Но за века она не разрушилась, не сгнила, нет, — природная химия почвы обратила ее поверхность в нечто подобное твердому кремнию. Корис махнул им.

— А теперь, разойдись!

Топор Волта вновь взлетел вверх. Саймон едва не охнул от жалости, ожидая, что острое лезвие защербится от удара. Топор со звоном отскочил, и вновь ударил в дверь со всей силой, на которую были способны могучие плечи капитана.

Дверь треснула, одна часть ее наклонилась вперед. Корис отступил в сторону, и остальные трое занялись проломом. Теперь в лицо им ударил дневной свет, свежий бриз ворвался в затхлое подземелье.

Руками они разломали остатки двери и сквозь заросли сухого кустарника и ползучих растений выбрались на склон, где пятнами уже ярко зеленела молодая трава и золотыми монетками поблескивали на ней маленькие желтые цветы. Они были на вершине холма, пологоспускавшегося к ручью. Не говоря ни слова, Саймон заковылял вниз, чтобы промочить, наконец, иссохшую глотку, смыть соль с изъеденной кожи.

Подняв от ручья голову и плечи, по которым стекали ручейки воды, он увидел, что Кориса нет среди них. Из пещеры Волта они вышли вместе, он был уверен в этом.

— А, Корис? — спросил он Танстона. Тот удовлетворенно вздыхал, вытирая лицо пучком мокрой травы, Дживин с закрытыми глазами лежал на спине.

— Он отправился сделать, что положено для того, кто остался на берегу, — далеким голосом ответил Танстон. — Командир не оставит своего гвардейца волнам и ветру, если в силах это сделать.

Саймон покраснел. Он–то совсем забыл про изувеченное тело на берегу. Пусть и по собственной воле вступил он в гвардию Эсткарпа, но своим среди гвардейцев себя еще не чувствовал. Эсткарп был слишком стар, а его люди… и ведьмы — слишком чужды ему. Петрониус сулил ему тогда совсем другое. Мир, куда стремится его сердце. Но он просто солдат, и попал в мир, где царит война. Их битвы оставались ему все еще непривычными, и он все еще чувствовал себя бездомным скитальцем.

Он вспомнил ее, ту, с которой бежал по болотистым равнинам, не зная еще, что она дева–ведьма, да и всего остального. Несколько раз тогда он почувствовал какую–то безмолвную симпатию между ними. Но и эти мгновенья были уже забыты.

Когда они вырвались из Сулкарфорта, она оказалась на другом суденышке. Быть может, их лодчонка оказалась удачливей. Он беспокойно шевельнулся, не желая признаться себе в собственном чувстве беспокойства, стараясь оставаться посторонним наблюдателем. Перекатившись на живот, он положил голову на согнутую руку и, повинуясь приказу собственной воли, мгновенно, как привык уже давно, уснул.

Проснулся он столь же быстро. Проспал он мало, солнце еще не сдвинулось по небосклону вниз. В воздухе пахло едой, под скалой горел костерок, и Танстон приглядывал за несколькими рыбками, насаженными на прямые прутья. Корис спал, подложив под голову топор, мальчишеское лицо его казалось теперь более усталым и осунувшимся, чем когда он бодрствовал. Дживин лежал у ручейка на животе, свесив голову. Оказалось, что он не только хороший наездник, но и умеет ловить рыбу руками.

Саймон подошел, и Танстон поднял бровь:

— Бери свою долю, — он показал на рыбу. — Не чистили, сойдет и так.

Саймон потянулся было за ближайшей к нему, но внезапная тревога во взгляде Танстона заставила его тоже поднять глаза. Широкими кругами парила над ними черная птица с уголком белых перьев на шее.

— Сокол! — выдохнул Танстон так, будто слово это означало нападение воинов Колдера.

2. Соколиное гнездо

Птица кружила над головой с присущей крылатым хищникам легкостью. Саймон успел уже заметить ярко–красные ремни или ленты, привязанные к ее ногам, и понял, что птица–то не дикая.

— Капитан! — Танстон, перегнувшись, потряс Кориса за плечо. Тот сел, по–людски потирая кулаками глаза.

— Капитан, сокольники близко!

Корис дернулся, вскочил, притенил глаза ладонью, пытаясь разглядеть медленно кружащую птицу. И четко просвистел какой–то сигнал. Медленное кружение завершилось движением, чудесным по точности и скорости: птица сорвалась в стремительный бросок. И уселась прямо на ручку топора Волта, торчавшую из травы на крошечной лужайке. Изогнутый клюв раскрылся, раздался отрывистый клекот.

Капитан склонился над птицей. Очень осторожно прикоснулся он к одной из полосок, в его руках ярко блеснула какая–то металлическая бляха. Он пригляделся к ней повнимательнее.

— Налин. Его птица. Должно быть, он в карауле. Лети, крылатый воин, — обратился Корис к тревожно переступавшей птице, — мы одной крови с твоим хозяином и между нами нет вражды.

— Жаль только, капитан, что птица не может передать такие слова этому Налину, — заметил Танстон. — Сокольники строго охраняют свои границы, а забредших к ним допрашивают только потом, если те уцелеют.

— Ты прав, бродяга!

Слова прозвучали откуда–то из–за спины. Гвардейцы как один обернулись, но перед ними были лишь трава и скалы. Неужели говорила птица? Дживин с сомнением рассматривал ее… Не доверяя магии ли, иллюзии, Саймон потянулся к единственному оставшемуся у него оружию — ножу за поясом.

Ни Корис, ни Танстон, впрочем, удивления не проявили. Они словно бы ожидали этого. Четко и медленно выговаривая слова, капитан произнес в воздух, словно обращаясь к невидимому слушателю.

— Я, Корис, капитан гвардии Эсткарпа, был выброшен бурей на побережье. Все остальные тоже из гвардии. Танстон — офицер Великого замка, Дживин и Саймон Трегарт, чужемирец, нанявшийся к нам на службу. Во имя Меча и Щита, Крови и Хлеба, прошу я у вас убежища, как принято между теми, кто не враждует, а вместе отражает общего врага.

Слабый отзвук этих слов угас. Птица вновь пронзительно вскрикнула и взлетела. Танстон сухо ухмыльнулся.

— Ну, теперь будем ждать либо стрелки в спину, либо проводника!

— И соперник будет невидимым? — спросил Саймон.

Корис пожал плечами:

— Каждому свои секреты. А у сокольников их хватает. И наше счастье, если они пошлют проводника. — Он принюхался. — Впрочем, пока судьба наша решается, можно перекусить.

Саймон обсасывал каждую косточку и попутно наблюдал за перерезанной ручьем поляной. Спутники его явно относились к своей участи философски. Откуда взялся голос, Саймон тоже не понимал. Но он уже научился оценивать ситуацию по поведению Кориса. Раз капитан спокойно ожидает, быть может, впереди не битва. Хотелось все–таки узнать что–нибудь о хозяевах этого места.

— А кто такие сокольники?

— Как и Волт, — Корис ласково погладил рукоять топора, — они легенда и история, только не столь древняя.

— Сперва это были наемники, из–за моря, со своих земель их выгнали варвары, и сюда они явились на кораблях сулкаров. Некоторое время они служили торговцам как матросы и воины. Они и сейчас, случается, нанимаются к ним, в особенности в молодости. Но большинство их не было расположено к морю — тоска по горам снедала их, ведь все они рождены в горных высях. И тогда пришли они к Хранительнице в город Эсткарп и предложили защищать южную границу, если дано им будет право поселиться в горах.

— И это было бы разумно! — вмешался Танстон. — Как жаль, что Хранительница не могла пойти на это.

— Почему же? — удивился Саймон.

Корис мрачно улыбнулся.

— Разве ты мало прожил в Эсткарпе, Саймон, и не знаешь, что такое матриархат? Нашу страну хранят не столько мечи мужей, сколько ладони жен. Сила дарована только женщинам.

У сокольников же странные обычаи, и они дороги им не менее, чем нравы Эсткарпа нашим ведьмам. Сокольники — боевой орден. В него входят только мужчины. Дважды в году отобранных молодых людей отпускают отсюда в женские деревни зачинать новое поколение, словно жеребцов в косяк кобыл. Но любовь, привязанность, равенство мужчины и женщины — сокольники этого не признают. И считают, что женщина пригодна только на то, чтобы рожать сыновей.

И для Эсткарпа они были просто дикарями, а их порочный образ жизни возмущал просвещенных дев, поэтому Хранительница возгласила, что, если с разрешения ведьм они поселятся в границах Эсткарпа, Сила будет оскорблена и покинет нас. И сказали сокольникам — нет воли Эсткарпа, чтобы вы охраняли границы. Но право проезда через страну со всеми припасами даровали и сказали, что, если найдут сокольники себе горы по вкусу за пределами Эсткарпа, — пусть селятся, ведьмы не будут желать им зла и не подымут на них меча. Так и прожили мы сотню лет или более.

— Значит, они нашли себе горы по вкусу?

— И трижды отстояли их, — подхватил Танстон, отвечая на вопрос Саймона, — от орд, которые герцоги Карстенские посылали на них. И выбранная ими земля помогает им.

— Ты сказал, что Эсткарп не предложил им дружбы, перебил его Саймон. — А что ты имел в виду, поминая клятву Мечом и Щитом, Кровью и Хлебом? Похоже, что какого–то понимания вы все же достигли.

Корис деловито принялся выковыривать косточку из рыбы. А потом улыбнулся, Танстон же просто расхохотался. Только Дживин казался озабоченным — не следует упоминать вслух о подобных вещах!

— Сокольники все же мужчины…

— Как и гвардейцы Эсткарпа? — догадался Саймон.

Корис широко ухмыльнулся, а Дживин нахмурился.

— Пойми нас правильно, Саймон. Мы уважаем Дев Силы. Но по природе своей… далеки они от нас, от всего, что трогает нас. Ты ведь знаешь — Сила оставляет ведьму, если она становится женщиной. И они вдвойне гордятся своей Силой, раз отдали за нее часть жизни. Для них обычаи сокольников, для которых ничто и гордость эта, да и сама их Сила, для которых женщина — тело и только, без разума и без личности, это какое–то порождение демонов.

— Быть может, обычаи сокольников и нам чужды, но как воинов мы, гвардейцы, уважаем их, и в прошлом никогда не бывало вражды между нами. Гвардейцы и сокольники не ссорились и прежде. И, — он отбросил обглоданный скелетик, — быть может, близок день, когда это поможет всем нам.

— Верно, — быстро согласился Танстон. — Карстен воевал с ними. И без всяких побуждений с нашей стороны, если герцог двинет армию на Эсткарп, сокольники окажутся на его пути. Это мы хорошо знаем, и в прошлую зиму, когда выпал Великий снег, по воле Хранительницы на юг, в деревни сокольников, посылали и скот и зерно.

— Женщины и дети там голодали, — согласился Дживин.

— Да, мы посылали много, чтобы хватило не только жительницам деревень, — возразил Танстон.

— Сокол! — Дживин ткнул большим пальцем вверх: черная птица с белой грудью скользнула над лагерем. На сей раз это был разведчик небольшой группы всадников, что выехали на поляну и остановились поодаль от пришельцев.

Мохнатые шустрые лошадки их были сродни пони, и Саймон подумал, что для езды в горах у них должны быть крепкие копыта. Седла заменяли простые подушки. Перед каждым на раздвоенном роге горбился сокол, пустовал только рог предводителя.

Подобно гвардейцам и сулкарам они носили кольчуги, у каждого за плечами был и небольшой граненый щит. Их шлемы имели вид соколиной головы. И хотя Саймон знал, что через прорези для глаз за ним следят люди, вид птицеголовых всадников несколько смутил его.

— Я — Корис, состою на службе у Эсткарпа. — Капитан стоял перед четверкой всадников, опершись руками на топор.

Воин, чей сокол только что вернулся на походный насест, поднял вверх безоружную правую руку жестом, старым как время и понятным повсюду.

— Налин с Внешних высот, — голос его гулко отдавался в шлеме–маске.

— Между нами мир, — то ли спросил, то ли объявил Корис.

— Между нами мир. Властелин Крылатых приглашает капитана Эсткарпа в Гнездо.

Саймон подумал было, что конькам не под силу нести двоих всадников. Но оказавшись позади одного из сокольников, тут же отметил, что лошадки твердо ступают по едва заметной тропке, словно ослик с двумя седоками.

Несомненно, дороги на земле сокольников прокладывали не для удобства или развлечения обычных путников. Усилием воли заставлял себя Саймон не жмуриться, пока конек трусил по карнизам над кручами и сапог его свисал над безднами, в глубь которых не хотелось даже заглядывать.

Время от времени то один, то другой сокол взмывал ввысь и устремлялся вперед. Покружив над будто ножом прорезанными узкими долинами, они возвращались обратно к хозяевам. Саймон гадал о причинах столь тесной связи человека и птицы: казалось, пернатые разведчики что–то сообщали своим владельцам.

Маленький отряд спустился со склона на гладкую как шоссе дорогу. Они пересекли ее и снова углубились в глушь. Саймон рискнул спросить у сокольника, за спиной которого ехал:

— Я не бывал еще в южных землях… Эта дорога через горы?

— Это торговая дорога. Мы охраняем ее и получаем плату за это. Значит, ты тот иномирец, что нанялся в гвардию?

— Да.

— Среди гвардейцев нет белых щитов. И капитан их, заслышав шум, едет к месту сражения не от него. Похоже, море скверно обошлось с вами.

— Кому из мужчин по силам командовать бурей, — уклончиво возразил Саймон. — Мы остались живы — и за то спасибо.

— И за то, что вас не выбросило на берег южнее. Шакалы из Верлена любят поудить в море, да живые люди им ни к чему. А когда герцог наложит на Верлен свою лапу, не как костер дрова станет он поглощать несчастных, а огнедышащим зевом.

— А Верлен принадлежит Карстену? — спросил Саймон. Он собирал факты, где только мог, выкладывая из них по кусочку картину этого мира.

— Дочь Верлена обручена с герцогом по их странным обычаям. Разве можно наследовать земли по женской линии. И по этому уродскому закону герцог сможет наложить лапу на Верлен и все богатства его от берегового разбоя. А чтобы увеличить доходы, он, возможно, пожелает захватывать все корабли у берега. С древних времен торговцы могли рассчитывать на наши мечи, хотя отнюдь не море мы выбрали бы для поля битвы… Так что нас призовут, чтобы очистить Верлен.

— Ты имеешь в виду, что вы станете помогать сулкарам.

Птичья голова часто закивала.

— Когда–то корабли сулкаров вынесли нас из огня, смерти и крови. Гвардеец! Этот долг еще не оплачен, пусть только Сулкарфорт позовет нас.

— Этого, увы, не будет! — Саймон даже не понял, почему эти слова сорвались у него с языка, и тут же пожалел о своей болтливости.

— Вы везете какие–то вести? Наши соколы летают далеко, но все–таки не до северных мысов. Что же стряслось с крепостью сулкаров?

Размышлениям Саймона так и не удалось завершиться ответом, — один из соколов вереща повис над ними.

— Отцепляйся — и с коня! — резко приказал всадник. Саймон повиновался, четверка гвардейцев осталась на тропе, а кони припустили вперед со скоростью, небезопасной для здешних мест.

Корис жестом приказал — вперед.

— Там засада, — с топором на плече он рванулся вслед быстро удаляющимся конькам. Стройные ноги с напряжением уносили его вперед, один Саймон кое–как приноровился к этому шагу.

Где–то впереди раздались вопли. Сталь зазвенела о сталь.

— Отряд из Карстена? — задыхаясь, выдохнул Саймон, догоняя капитана.

— Едва ли. Здесь много бандитов. Налин уверял, что они наглеют. На мой взгляд, они лишь маленький кусочек целого. Ализон угрожает с севера, на западе шевелится Колдер, банды наглеют. Карстен прислушивается. Давно волки и ночные птицы не глодали наших костей. Впрочем, они успеют еще передраться из–за них. Что же, не всем жить утром, некоторым достается вечер — приходится умирать и сходить во тьму, защищая остатки святынь.

— Неужели для Эсткарпа настал вечер? — сумел выговорить запыхавшийся Саймон.

— Кто знает? Эй, вот и бандиты!

Они глянули со склона вниз вдоль дороги, там уже закрутилась битва. Птицеголовые всадники спешились — узкое место не давало конным преимущества — и стальным кулаком умело сминали оказавшихся на дороге. Но не все бандиты оказались там, иные постреливали в сокольников из укрытий.

Спрыгнув на дорогу, Корис ринулся к нише, где укрывались двое. Скользнув по тропе, Саймон обрушил камень на голову одного из стрелков, в момент подобрал выпавшее оружие и обратил его против сотоварищей бывшего владельца.

Соколы метались над головами, с клекотом били в глаза и лица растопыренными когтями. Саймон выстрелил, прицелился и выстрелил снова, с некоторым удовольствием отметив попадание. Горечь поражения в Сулкарфорте вновь всколыхнулась в нем в минуты этой короткой стычки.

Визгливый сигнал рога разогнал птиц. С другой стороны долины замахали флагом, и бандиты, что еще оставались на ногах, отступили, впрочем, не переходя в бегство, пока не достигли такого места, где можно было укрыться от всадников. День уже угасал, и войско теней поглотило их всех.

От людей бандиты, пожалуй, и могли бы укрыться, но не от соколов. Птицы кружили над уходящим вверх склоном, камнем падали вниз и даже находили цель — иногда это подтверждали раздававшиеся вопли боли. Саймон заметил Кориса на дороге с топором в руках, на лезвии его теперь было темное пятно. Он пылко говорил о чем–то с одним из сокольников, не обращая внимания на тех, кто, переходя от тела к телу, быстрым ударом меча разрешали сомнения, если они возникали. Снова это мрачное занятие, как и тогда после засады! Стараясь не обращать внимания на добивавших, Саймон занялся пряжкой снятого им с кого–то оружейного пояса.

Повинуясь призывному свисту хозяев, соколы скользнули назад в сумрачном небе. Двоих птицеголовых перебросили через волнующихся коней и приторочили веревками к седлу, среди остальных были и перевязанные, некоторых поддерживали товарищи. Но банда явно потеряла значительно больше.

Саймон снова ехал за спиной сокольника, но уже другого. Тот прижимал к груди порубленную руку, тихо ругался при каждом толчке и потому не был расположен к разговору.

Ночь, как положено в горах, наступила быстро, над мглой в лучах заходящего солнца еще поблескивали пики. Теперь дорога стала шире и глаже, словно шоссе, особенно по сравнению с прежней. И наконец, она привела их к крутому подъему прямо к воротам замка сокольников. И таков был этот замок, что Саймон изумленно присвистнул.

Древние стены Эсткарпа, словно выраставшие из костей самой земли, произвели на него глубокое впечатление. Крепость сулкаров, даже покрытая пеленой тумана, производила весьма внушительное впечатление. Но этот замок словно был частью скалы. Можно было, конечно, предположить, что строителям удалось найти утес с подходящими для жизни пещерами. В сущности замка не было, гнездо представляло собой просто укрепленную гору.

По подъемному мосту они пересекли провал, к счастью, уже утонувший в тенях, узкая полоска моста пропускала лошадей только по одной. Саймон облегченно вздохнул, лишь оказавшись под злобными остриями, что свесились над входом в пещеру. Он помог раненому сокольнику слезть с седла, передал его в ждущие руки товарищей, поискал взглядом прочих гвардейцев, сразу заметив темную непокрытую голову высокорослого Танстона.

Потом к ним обоим протолкался Корис, за ним следовал Дживин. Хозяева как будто позабыли о них. Коней увели, каждый воин взял своего сокола на кожаную перчатку, потом они удалились в какой–то проход. Наконец, один из птицеголовых шлемов обернулся к ним, сокольник подошел поближе.

— Властелин Крылатых желает говорить с вами, гвардейцы. Кровь и Хлеб, Меч и Щит к вашим услугам!

Корис подбросил топор вверх, поймал его и, обратив лезвием от собеседника, церемонно произнес:

— Меч и Щит, Кровь и Хлеб, человек–сокол.

3. Ведьма в Карсе

Саймон вскочил с узкой постели, прижав костяшки пальцев к разламывающейся голове. Он спал и видел сон, яркий и жуткий, но мог вспомнить лишь чувство страха! А потом он проснулся в какой–то келье — ах, да, в жилище сокольника — с адской головной болью. Но острее боли было чувство необходимости выполнять чей–то приказ, или, быть может, просьбу?

Боль стихала, чувство острой необходимости — нет, и он понял, что не может более оставаться в постели. Надев кожаный костюм, предоставленный хозяевами, он вышел и обнаружил, что близится утро.

Пять дней они были в Гнезде, Корис уже собирался отправиться в путь на север на лошадях, через многие лиги кишевшей разбойниками территории. Саймон понимал, что капитан хочет заручиться помощью сокольников. Оказавшись в своей столице на севере, он предпримет все усилия, чтобы повлиять на предрассудки ведьм. Стойкие бойцы в птичьих шлемах могли крепко помочь Эсткарпу.

Падение Сулкарфорта возмутило суровых горцев, и в их укреплении шумно готовились к войне. В нижних этажах странной твердыни ночи на пролет работали кузнецы, бронники плели кольчуги, а горсточка техников возилась над бусинками, что, будучи на соколиных путах, позволяли парящей птице говорить голосом своего хозяина и передавать ему чужие речи. Секрет этот охранялся здесь суровее прочих. Саймону только намекнули, что они используют какой–то прибор.

Трегарт не раз обманывался в своих оценках этого мира, при встрече с каким–нибудь курьезом вроде этих бусинок. Люди, воюющие с мечом и щитом, не должны владеть изготовлением радиопередатчиков. Столь странные достижения науки и техники не могли не озадачивать. В этом мире естественной была магия ведьм, а не искусственные глаза и уши на лапах соколов.

Магия ведьм… Саймон поднялся по вырубленной в скале лестнице к наблюдательной площадке. В рассветных сумерках четко вырисовывались далекие горы, тумана не было. Прямо перед ним оказалась каким–то хитрым способом прорезанное среди гор окно на равнину — на Карстен.

Карстен! Он столь внимательно вглядывался в эту замочную скважину, что даже не заметил часового на посту, пока тот не заговорил:

— У тебя есть сообщение, гвардеец?

Сообщение? Это слово что–то включило в голове Саймона. На мгновение боль вернулась, стиснула лоб — он должен был что–то сделать. В какой–то мере это было предвидение, но слабее испытанного им на пути в Сулкарфорт. Только теперь его не предупреждали — звали. Пусть Корис и остальные гвардейцы едут на север, его путь лежит на юг. И Саймон предался этой мысли, прекратив всякое сопротивление.

— С юга новости были? — спросил он у часового.

— Спрашивай у Властелина Крылатых, гвардеец, — тот осторожничал, как и подобало на посту.

Саймон отправился к лестнице.

— Будь уверен, так я и сделаю.

Но прежде чем идти к командиру сокольников, Саймон отыскал капитана, тот был занят приготовлениями к дороге. Он поднял голову, и руки его оторвались от ремней и пряжек.

— Что ты предлагаешь?

— Можешь смеяться, — отрывисто сказал Саймон, — но мне суждена дорога на юг.

Корис сел на край стола и медленно покачал ногой в сапоге.

— Чем же так влечет тебя Карстен?

— Ничем, это же не я… — начал было Саймон, попытавшись выразить свои смутные чувства. Он и разговаривать–то никогда не любил, а тут надо было облечь в слова столь сложную мысль. — Меня влечет.

Нога замерла. Красивое жесткое лицо было бесстрастным.

— Когда и как это с тобой приключилось? — резко и строго потребовал он ответа как старший по чину.

Саймон сказал правду:

— Мне снился сон, потом я проснулся, а когда я поглядел вдаль, на равнины Карстена, то понял: моя дорога лежит в ту сторону.

— А что снилось?

— Не помню, просто какая–то опасность! Корис ударил себя кулаком по ладони.

— Пусть будет так! Хотелось бы, чтобы у тебя силы было побольше или не было совсем. Но если тебя тянет туда, мы едем на юг.

— Мы?

— Танстон и Дживин отвезут вести в Эсткарп. Колдер пока еще не может проникнуть за барьер, ограждающий его силы. Танстон управится с гвардией не хуже меня. Видишь ли, Саймон, я ведь из Горма, а Горм теперь бьется с гвардией, пусть воины его мертвы и одержимы демонами. По мере своих сил я служил Эсткарпу. Раз Хранительница приняла меня, буду служить и дальше. Только, похоже, теперь больше пользы от меня будет не в рядах его армии.

Как я могу быть уверенным. — Под темными молодыми глазами чернели круги — усталые глаза, только не от физической усталости. — Как я могу быть уверенным, что теперь, раз я из Горма, рука Колдера не сможет протянуться через меня в самое сердце Эсткарпа. Ты видел, что сделали эти твари с живыми людьми, которых я знал когда–то. Что еще может сделать эта дьявольская порода? В Сулкарфорт–то они прилетели по воздуху.

— Не обязательно с помощью магии, — возразил Саймон, — в моем мире по воздуху даже путешествуют. Жаль, что я не видел, как они появились там. Это могло бы многое прояснить.

Корис сухо усмехнулся:

— Без сомнения, в будущем нам еще не раз представится возможность ознакомиться и с другими их уловками. Саймон, я уверен, если тебя влечет на юг, это не случайно. А два меча, то есть топор и самострел, — поправился он с легкой улыбкой, — все–таки сильнее одного самострела. Хорошо уже то, что ты ощутил зов. Быть может, та, что была с нами в крепости сулкаров, осталась в живых и ей нужна помощь.

— Но почему ты решил, что это она? — Саймон уже и сам заподозрил это, и теперь его смутные ощущения нашли подтверждение в словах Кориса.

— Как почему? Да те, у кого есть Сила, могут посылать ее по тропам ума, словно сокольники по воздуху своих птиц. И если они ощущают кого–то из своих, то могут позвать или предупредить его. Что же касается твоего «почему», ты вышел с ней из Ализона, а потому ей легче позвать именно тебя.

Ты не нашей крови, Саймон Трегарт, твоя плоть не от нашей плоти. Похоже, в твоем мире сила эта влагается и в руки мужчин, не только в женские ладони Разве не ты почуял засаду на дороге у моря, как и наша ведьма. Да, я поеду в Карстен, для такого решения мне достаточно твоих слов, потому что я знаю Силу и потому что мы бились бок о бок, Саймон. Я дам Танстону указания и сообщение для Хранительницы, и мы отправимся с тобой искать в мутной воде нашу важную рыбку.

На юг они отъехали в броне и при оружии, снятом с поверженных врагов; чистые щиты свидетельствовали, что они наемники и ищут работу. Пограничная стража сокольников проводила их до отрогов и вывела на торговую дорогу в Каре.

Имея в своих руках столь тонкую нить, Саймон сомневался в разумности подобного предприятия. Только ее зов ощущал он и ночью и днем, хотя кошмары уже не повторялись. Утро заставало его теперь уже готовым к дальнейшей дороге.

Деревень в Карстене было много, путники углублялись в плодородные земли речных долин, и сел становилось еще больше, и вид у них был более богатый. Время от времени господчики из придорожных владений предлагали им остаться, но Корис презрительно фыркал, услышав о предлагаемой плате, что еще более добавляло к уважению, которым и так пользовались и он и его топор. Саймон больше помалкивал, приглядывался к стране, запоминал местность и дорогу, а еще подмечал обычаи и привычки местных жителей, а когда они оставались вдвоем, вытягивал из капитана информацию.

Когда–то в герцогстве местами жил народ сродни людям Эсткарпа. Да и сейчас Саймон частенько примечал гордые темноволосые головы, бледные лица с тонкими чертами, напоминавшие ему людей севера.

— Их прикончило проклятье Силы, — в ответ на вопрос пояснил ему Корис.

— Проклятье?

Капитан повел плечами:

— Оно восходит к природе Силы. Кто использует ее, тот не оставляет потомства. И с каждым годом число женщин, способных рожать, уменьшается. В Эсткарпе девица на выданье может выбирать мужа из десятерых, а скоро и из двадцати. Много у нас и бездетных.

Так было и здесь. Поэтому, когда крепкие телом варвары пришли из–за моря и осели вдоль берега, большого сопротивления им не оказали. И они стали постепенно прибирать к рукам земли. А прежних хозяев просто оттеснили в глубь страны. И в должное время среди пришельцев объявились военные предводители. Так мы получили в соседство герцогов, а последний из них — просто один из наемников, добившийся полновластия умом и острым мечом. Значит, и с Эсткарпом может случиться то же самое. Может. Только к нам примешали свою кровь сулкары, они одни, похоже, могут родниться с жителями Эсткарпа, что приносит свои плоды. Поэтому старая кровь на севере обновилась, доблесть вновь закипела. Но Горм теперь поглотит нас всех, прежде чем удастся что–либо сделать… Саймон, в этот город тебя не тянет? Это Гартхолм на реке, дальше его лишь сам Каре.

— Значит, едем в Каре, — помедлив, устало ответил Саймон. — Тяжесть еще не оставила меня.

Корис удивленно поднял брови:

— Значит, суждено нам вскоре идти на цыпочках и оглядываться. Пусть герцог и не из высокородных и господа поглядывают на него искоса, в тупости его не заподозришь. В Карее увидят и услышат любого незнакомца, а белыми щитами там привыкли интересоваться. В особенности если они тут же не отправляются вступать под его знамена.

Саймон задумчиво глядел на баржи, что покачивались на якоре у речной пристани.

— Но разве за это станут укорять раненого? И разве нет в Карее врачей, пользующих увечных? Ну, например, если человек получил в бою удар по голове и зрение теперь отказывает ему?

— А потому к мудрым лекарям в Каре его провожает товарищ, — хихикнул Корис. — Недурно, Саймон. А кто же из нас ранен?

— Похоже, я. Это поможет избежать всяких неловкостей, которые могут подметить опытные глаза и уши герцога.

Корис утвердительно кивнул.

— Коней продадим здесь, они выдают в нас пришельцев с гор, а в Карстене такие под подозрением. За плату можно добраться по реке. Разумный план.

Капитан–то и продал коней. Присоединившись на барже к Саймону, он все еще пересчитывал клиновидные кусочки металла, служившие здесь деньгами. Похлопав по кисету, Корис довольно ухмыльнулся.

— В моих жилах течет кровь купца, и я только что доказал это. В полтора раза больше того, что я рассчитывал получить, хватит, чтобы подмазать лапы в Карее, если, конечно, потребуется. А вот и провизия. — Он плюхнул принесенный мешок на палубу возле топора Волта, с которым теперь не расставался.

Следующие два дня ленивая река несла их по течению. К вечеру последнего дня невдалеке показались гордые стены и башни Карса, и Саймон невольно схватился за голову. Боль словно ударом обрушилась на его глаза. А потом она исчезла, оставив в памяти маленькую яркую картинку: плохо мощеная улочка, стена и дверь в глубине ее. Такова была цель, что ждала их в Карее.

— Значит, здесь, Саймон? — рука капитана легла ему на плечо.

— Так, — Саймон сомкнул веки, закат бил в глаза. — Где–то в городе есть улочка, стена, в ней дверь, там нас и ждут.

— Узкая улочка, стена и дверь…

Корис понял.

— Не густо, — отметил он, не отрывая глаз от города, словно усилием воли мог перескочить с баржи на медленно приближавшуюся пристань.

Впрочем, вскоре они уже поднимались от пристани по откосу к арке в городской стене. Учитывая выбранную роль, Саймон старался не торопиться, вообще двигаться так, как свойственно человеку, не доверяющему собственному зрению. Но нервы его были напряжены, он твердо знал, что, оказавшись в городе, сумеет найти нужную улочку. Ниточка, притянувшая его из–за границ герцогства, стала теперь прочным указующим путь канатом.

Переговоры, что вел у ворот Корис, описание увечья Саймона, вполне, впрочем, правдоподобное, ну, и, конечно, несколько монет, скользнувших в руку сержанта, открыли им путь внутрь. Когда они отошли подальше и завернули за угол, капитан вознегодовал.

— Да окажись этот тип в Эсткарпе, я бы содрал герб с его щита и выставил его самого на дорогу прежде, чем он успел бы назвать мне свое имя! Я слыхал, что герцог размяк, добравшись до власти, но чтобы настолько… Я не верил.

— Говорят, у каждого человека своя цена, — заметил Саймон.

— Верно. Но умный командир знает цену каждому под его рукой и использует каждого соответственно возможностям. Это наемники, их нетрудно перекупить. Может быть, в битве они еще и придерживаются правил чести и будут биться твердо за того, кто платит. Что с тобой? — резко спросил он, так как Саймон вдруг остановился и полуобернулся.

— Не туда идем. Надо на восток. Корис поглядел вперед.

— Боковая улица через четыре двери от нас. А ты уверен?

— Вполне.

На случай, если сержант возле двери окажется сообразительней, чем им показалось, они шли не торопясь — Корис за поводыря. Поперечная улица разветвлялась. Прислонившись к какой–то двери, Саймон пережидал, пока Корис проверял, не увязался ли кто за ними. Хоть внешность у Кориса была, понятно, приметной, маскироваться ему было не впервой, и скоро он быстрым шагом вернулся.

— Если к нам и приставили ищейку, значит, она хитрее лучшей ищейки Эсткарпа, а в это трудно поверить. А теперь пора зарываться в землю, пока нас не заметили и не запомнили. Все еще на восток?

В голове Саймона пульсировала тупая боль, по ее изменениям он мог узнавать «холодно» или «горячо». Особенно тяжкий удар повернул его в кривую улочку. На нее выходили в основном глухие стены, в немногих занавешенных окнах не было света.

Они прибавили шагу, Саймон оглядывал все окна, опасаясь заметить в одном из них людское лицо. И тут он увидел… дверь из видения. Он остановился возле нее, слегка задыхаясь, не от движения, нет, от бушевавших в груди чувств. Подняв кулак, он стукнул по прочному порталу.

Не дождавшись ответа, он ощутил странное разочарование. А потом толкнул дверь и почувствовал, что она заперта на засов.

— А ты уверен? — подзадорил его Корис.

— Да! — Никакой задвижки на двери не было, распахнуть ее было нельзя, но там за ней была та, что звала его сюда издалека.

Отступив на шаг—другой, Корис измерил глазом высоту стенки.

— Попозже, когда стемнеет, можно будет перелезть, только как бы не заметили.

Отбросив осторожность, Саймон грохнул кулаком в дверь, загремевшую как барабан. Корис ухватил его за руку.

— Ты хочешь перебудить всю армию герцога. Давай–ка засядем в таверне, когда настанет ночь — вернемся.

— В этом нет нужды.

Топор Кориса поднялся над плечом, рука Саймона была уже на самостреле. Дверь приоткрылась, и тихий невыразительный голос донесся через щель. Между кирпичной стеной и деревянной дверью показалась фигура молодого человека. Он был много ниже Саймона, даже Корис был выше его и как–то уж слишком тонок. Верхнюю часть лица юноши прикрывало забрало боевого шлема. На кольчуге не было кокарды господина.

Переведя взгляд с Саймона на капитана и словно удостоверившись, он отступил в сторону, приглашая их войти. Они вошли в сад, где на аккуратных клумбах торчали сухие побитые морозом цветы, миновали пустой фонтан, его каменная чаша осыпалась, и только утка с обломанным клювом тщетно дожидалась воды.

Другая дверь привела их в дом, и лучик света из нее был знамением привета. Молодой человек задержался, закрывая дверь в сад, и заторопился пройти вперед. Но дверь уже отворилась.

Саймон видел ее в лохмотьях, спасающейся от своры собак. Видел и в скромном одеянии своего ордена. Ехал рядом с ней, облаченной в кольчугу гвардейца. А теперь она была в алом расшитом золотом платье, на пальцах поблескивали кольца, короткие волосы покрывала сетка, усеянная самоцветами.

— Саймон! — Она не стала простирать к нему руки, здороваться иными словами, просто позвала по имени, но ему было тепло и приятно. — И Корис, — мягким смешком она словно пригласила их разделить эту шутку и склонилась в реверансе придворной дамы: — Неужели вы, господа, прибыли с вопросами к Мудрой города Карса.

Корис церемонно пристукнул головкой топора об пол и сбросил с широкого плеча седельные сумы.

— Мы явились по вашему приказу, точнее по приказу, который предназначался Саймону, и ждем теперь ваших указаний, госпожа. Но как хорошо, что с вами не случилось ничего плохого.

Саймон только кивнул. И снова не сумел отыскать слов, чтобы выразить чувство, в котором боялся признаться.

4. Приворотное зелье

Корис со вздохом поставил кубок.

— Ах, какая кровать, такой я не видал ни в одной казарме, да еще два таких пира. Подобного вина я не пивал с тех пор, как мы покинули Эсткарп. Как не был с тех пор в столь хорошей компании.

Ведьма легонько похлопала в ладоши.

— Корис Придворный! Корис и Саймон терпеливые! Ведь ни один из вас еще не спросил, что мы делаем в Карее, хотя вы оба пробыли под этой крышей целую ночь и часть дня.

— Под этой крышей… — задумчиво повторил Саймон. — А это случайно не посольство Эсткарпа?

Она улыбнулась:

— Логично, Саймон. Но мы здесь неофициально. Да, в Карее есть посольство Эсткарпа, и представительствует в нем некий господин с безупречным происхождением, никак не запятнанный связью с магией. Он обедает с герцогом по формальным оказиям, посол наш — воплощенная респектабельность. Посольство находится в совсем другом квартале. А мы здесь…

Когда она на миг замолчала, Корис непринужденно произнес:

— Догадываюсь, нужна наша помощь, иначе у Саймона не разламывалась бы голова. Надобно похитить Ивьена или просто расколоть пару черепов?

Спокойный молодой человек — ведьма звала его Бриантом, но причин присутствия не пояснила — говорил мало и неотлучно находился при своей госпоже. Без кольчуги и шлема, которые были на нем при встрече, он оказался тонким, почти хрупким и уж слишком юным, чтобы хорошо владеть тем оружием, что было привешено к его поясу. Но твердый рот и подбородок, непреклонная воля в глазах свидетельствовали, что дева Эсткарпа мудро выбрала новобранца.

— А ну, Бриант, — спросила ведьма, — закажем им Ивьена? — что–то шаловливое было в ее тоне.

Откусив конфету, молодой человек пожал плечами:

— Если он надобен вам. Мне он во всех случаях не нужен. — Легкое ударение на «мне» не осталось незамеченным для мужчин.

— Нет, не герцог нам нужен. Кое–кто из его домочадцев… например госпожа Олдис.

Корис присвистнул:

— Олдис! Вот никогда бы не подумал…

— Неужели мы станем связываться с любовницей герцога? Главное подозрение типично для твоего пола, Корис. Есть причина, почему я хочу знать о ней побольше, и прекрасный повод заманить ее сюда.

— А именно? — спросил Саймон.

— Ее влияние в герцогстве основано лишь на расположении герцога. Пока она удерживает его в своей постели, у нее есть все, что ей нужно, — не побрякушки и наряды, нет, — ее влияние. Мужчинам, желающим протолкнуть какое–нибудь дело, приходится просить Олдис облегчить им путь к уху герцога, даже если они и из старой знати. А что касается титулованных дам — Олдис сторицей отплатила за прошлые обиды.

— Вначале, когда Ивьен только заметил ее, она довольствовалась драгоценностями и подарками, но с течением времени власть стала значить для нее больше. Лишившись ее, она станет ничуть не лучше девки в портовой таверне — и она прекрасно это знает.

— А Ивьен еще не утихомирился?

— Он женился.

Саймон глядел на руку Брианта, потянувшегося к конфетам. На этот раз она не дотянулась, а схватилась за кубок возле тарелки.

— В горах до нас дошли толки о женитьбе герцога на наследнице Верлена.

— Свадьба с топором, — пояснила ведьма, — он еще не видел своей невесты.

— Неужто нынешняя госпожа боится соперницы? Разве наследница Верленская столь же хороша? — без всякого умысла спросил Саймон и вдруг заметил, что Бриант быстро глянул на него.

Мальчишка–то и ответил:

— Ни в коей мере! — к горячности тона примешивалась озадачившая Саймона непонятная горечь. Кто этот Бриант и где подобрала его ведьма, оба они и не представляли. Может быть, мальчик был влюблен в наследницу и горюет о потере?

Ведьма рассмеялась:

— Все решает время. Но, Саймон, думаю, Олдис теперь не может спать спокойно, она слыхала провозглашенный на рынке указ и прикидывает, понадобится ли она еще Ивьену. А в таком настроении она просто созрела для нас.

— Согласен, этой даме сейчас нужна помощь, — произнес Саймон, — но почему обязательно ваша?

Она с укоризной сказала:

— Хотя я нахожусь здесь не как Дева–властительница из Эсткарпа, но меня знают в городе. Я тут не впервые. И мужчины и женщины, женщины в особенности, всегда хотят знать свое будущее. За последние три дня у меня побывали две ее служанки — под чужими именами и с придуманными рассказами. Я назвала им их имена, кое–что напомнила и обе удрали с вытянувшимися физиономиями к своей госпоже. Не бойся — она не станет особенно медлить.

— Но зачем она вам? Влияние ее на Ивьена непостоянно и недолговечно… — покачал головой Корис. — Я никогда не считал, что понимаю женщин, но сейчас я в полном смятении. Горм — наш враг, не Карстен, во всяком случае сейчас.

— Горм! — за гладким фасадом ее лица что–то шевельнулось. — И здесь Горм пускает корни.

— Что! — Корис прихлопнул обеими ладонями по столу. — Горм добрался и до герцогства?

— Окольным путем. Карстен столкнулся с Гормом, его воины, случается, попадают туда. — Ведьма, поставив локти на стол, оперлась подбородком на сложенные руки и продолжила. — В Сулкарфорте мы видали, что сделали колдериты с людьми Горма — они стали их оружием. Но Горм только остров и, когда он пал, многие жители его погибли в битве, прежде чем с ними удалось содеять такое.

— Верно! — свирепо ответил Корис. — Столько пленных они взять не могли!

— Так. И когда погибла крепость сулкаров, Магнис Осберик, должно быть, уничтожил взрывом львиную долю нападавших. Этим он послужил своему народу. Большая часть торгового флота сейчас в море, а по обычаю сулкары, отправляясь в долгие странствия, забирают с собой семьи. Их гавань на нашем континенте погибла, но люди живы, а раз так, — могут построить себе новую крепость. А легко ли Колдеру восполнить свои потери?

— Да, похоже, у них сейчас нехватка людей, — согласился Саймон, прикидывая возможные последствия.

— Наверно, оно и так. Есть какая–то причина в том, что они не выступают против нас открыто. О Колдере мы знаем весьма мало, хоть он и расселся у наших дверей. Они покупают людей.

— Но рабы ненадежны на поле боя, — сказал Саймон. — Раз оружие в их руках — недалеко до восстания.

— Саймон–Саймон, ты разве забыл тех, кто бросался на нас из засады у прибрежной дороги. Как, по–твоему, собираются они восставать? Нет, у тех, кто марширует под гром барабанов Колдера, собственной воли не остается. Но верно вот что: за последние шесть месяцев на остров в устье Каре–реки не раз приходили галеры, и на них грузили пленных из Карса, заключенных из герцогских тюрем, случайных людей с улиц, из домов, безродных и одиноких, за кого некому заступиться.

— Подобное не сохранишь долго в тайне. Слушок, шепоток, — понемногу мы выяснили все. Мужчин продают в Колдер для таможних нужд. А если это происходит в Карстене, то разве не может быть в Ализоне? Теперь я уже понимаю, почему там провалилась моя миссия, почему меня так быстро раскрыли. Раз у колдеритов есть некие силы — а мы думаем, что это так, — значит, они могут чуять и таких, как я, — словно те псы на болоте.

И теперь мы считаем, что на Горме Колдер собирает силы для вторжения на материк. Быть может, однажды и Ализон и Карстен узнают, что сами готовили собственную смерть. Вот почему я хочу через Олдис узнать об этой гнусной торговле с Гормом — ее и быть не могло бы без ведома и согласия герцога.

Корис беспокойно шевельнулся:

— И среди солдат говорят о том же. Со знаками в кошельке белый щит, пройдясь по кабакам, может услышать о многом.

Она укоризненно поглядела на него:

— Ивьен отнюдь не глуп. Глаза и уши у него повсюду. И если такой приметный воин, как ты, капитан, появится в кабаках, он узнает об этом.

Корис не проявил беспокойства:

— Разве я, Корис Гормский, наемник, не потерял свое войско и репутацию в Сулкарфорте? Не сомневайтесь, если потребуется, у меня есть чем прикрыться. А вот ему, — он кивнул в сторону Саймона, — лучше затаиться, пока еще не забыта сказка, с которой мы явились сюда. А как насчет этого юнца? — он ухмыльнулся в сторону Брианта.

К некоторому удивлению Саймона, обычно тихий мальчик застенчиво улыбнулся. А потом глянул на ведьму, словно за разрешением. И к его не меньшему удивлению та, разрешая, кивнула с уже знакомым ему озорством.

— Бриант не барачная крыса, Корис. Просто он долго был здесь в заточении. Но не вздумай недооценить его десницу, уверяю, он способен удивить тебя и еще удивит… не однажды!

Корис рассмеялся:

— И не думаю сомневаться, госпожа, зная, от кого я это слышу. — Он потянулся к стоявшему рядом с креслом топору.

— Лучше оставь эту милую вещицу здесь, — предупредила ведьма, — уж он–то не останется незамеченным. — И она положила руку на рукоять топора.

И тут пальцы ведьмы словно застыли. И впервые после встречи в Карее спокойствие оставило ее.

— Что это, Корис? — голос ее слегка дрогнул.

— Разве вы не знаете, госпожа? Он пришел ко мне волей того, кто заставлял его петь, и теперь я отвечаю за него жизнью.

Она отдернула руку будто от истлевшей плоти.

— Волей ли?

Корис вспыхнул:

— О подобных вещах говорят лишь правду. Он был дан мне, и только мне будет служить.

— Тогда тем более не бери его на улицы Карса, — то ли просьбой, то ли приказом прозвучало в ответ.

— Укажите мне тогда безопасное место, где его можно оставить, — Корис явно не хотел расставаться со своим оружием.

Она слегка задумалась, приложив палец к нижней губе.

— Ну, хорошо. Потом ты все мне расскажешь. Бери его, и я покажу тебе самое безопасное место в этом доме.

Саймон и Бриант последовали за ними в соседнюю комнату, увешанную шпалерами, они были столь древними, что об изображенных на них сюжетах можно было только догадываться. Скользнув за одну из шпалер, она очутилась перед резной деревянной панелью, на ней скалили зубы и огрызались фигурки сказочных зверей. Она потянула за ручку, за дверцей оказался шкаф, и Корис поставил топор к задней стенке.

И словно тягучий прибой времени от древних стен Эсткарпа, словно благоговейный ужас перед чуждой сущностью Волта в полумраке и пыли, Саймон и здесь почувствовал какое–то странное излучение, исходящее от стен комнаты, что–то ощутимо присутствующее в воздухе, от чего по коже побежали мурашки.

Но Корис спешил упрятать свое сокровище, и ведьма, будто домашняя хозяйка, закрыла шкаф на крючок. Как обычно невозмутимый, Бриант застрял в дверях. Откуда возникло это ощущение? Саймон был так озадачен, что остался в комнате, даже когда остальные уже покинули ее, и медленно вышел на середину.

Мебели почти не было. Только кресло черного дерева с высокой спинкой, словно из приемного зала властителя, и такой же стул. А на полу между ними — странный набор вещей, которые Саймон принялся изучать, будто пытаясь что–то отыскать среди них.

Во–первых, там была маленькая глиняная жаровня, в которую можно было бы насыпать лишь горстку углей, не более. Она помешалась на короткой полированной доске. Рядом с нею стоял грубый горшок с какой–то бело–серой кашей. Тут же была приземистая бутыль. Два сиденья и странные предметы… Но кроме них в комнате присутствовало нечто еще.

Он даже не заметил, когда ведьма вернулась, и его раздумья прервал ее голос:

— Кто ты, Саймон?

Его глаза встретили ее взгляд:

— Вы знаете, в Эсткарпе я говорил правду. А истину вы, без сомнения, умеете видеть.

— Умею, и ты говорил правду. Но я снова спрашиваю тебя, Саймон: кто ты… На приморской дороге ты почувствовал засаду раньше, чем Сила предупредила меня. Но ты же мужчина! — впервые ей отказало самообладание. — Ты знаешь, что здесь делалось… Ты чувствуешь это!

— Нет. Я просто ощущаю, что здесь что–то есть. Я не вижу, что это, но знаю — оно существует. — Он не стал скрывать от нее ничего.

— Так и есть! — она стукнула кулаком о ладонь. — Ты не должен бы чувствовать такие вещи, однако чувствуешь. Я здесь занималась кое–чем. Я не всегда использую Силу, то есть нечто большее, чем собственное мое понимание мужчин и женщин, того, что кроется в их сердцах и душах. Три четверти моего дара — владение иллюзиями, ты видел это. Я не призываю ни демонов, ни существ из иного мира, просто мои заклинания действуют на разум тех, кто ждет чудес. Но Сила существует, и иногда она приходит на мой зов. Тогда я действительно могу творить чудеса. Я могу предчувствовать несчастья, хотя не всегда знаю форму, которую примет опасность. Это я могу… это правда! Клянусь своей жизнью.

— Верю, — согласился Саймон. — Ив моем мире есть вещи, которые не объяснишь одной логикой.

— И ваши женщины тоже способны на подобное?

— Нет, у нас эта способность дается обоим полам. Мужчины, которыми я командовал, иногда предвидели несчастье, смерть, свою или чужую. Знавал я и дома, где обитало нечто, о чем было неприятно думать, чего нельзя было увидеть или почувствовать… как здесь.

Она следила за ним, не скрывая удивления. А потом рука ее начертала в воздухе между ними какой–то знак, на мгновение вспыхнувший огнем.

— Ты видел?! — то ли обвинение, то ли радость слышалась в этом восклицании. Впрочем, разбираться не было времени, тишину нарушил удар гонга.

— Олдис! А с ней охрана! — ведьма пересекла комнату и открыла панель, за которой Корис укрыл топор. Полезай, — приказала она. — Они обыщут весь дом, и лучше, если не увидят тебя.

Она не позволила ему протестовать, и Саймон обнаружил, что его втиснули в слишком тесное пространство. Потом панель захлопнулась. Тут он понял, что это не шкаф, а место для подслушивания. В резьбе были отверстия, их хватало и чтобы дышать, и чтобы видеть всю комнату.

Она втолкнула его слишком быстро.

Теперь он возмутился и стал шарить руками по панели, чтобы выйти. Однако с его стороны ручки не было — значит, вместе с топором Волта его упрятали в сейф до тех пор, пока ведьма не сочтет нужным выпустить его на свободу.

Раздражение Саймона росло; упершись о стенку лбом, он попытался по возможности рассмотреть комнату. И вдруг застыл: дева Эсткарпа вернулась с двумя солдатами, они быстро оглядели всю комнату, заглянув и за ковры. Ведьма, посмеивалась, наблюдала за ними. А потом бросила через плечо кому–то за порогом:

— Похоже, что чужому слову в Карее не верят. Ну, когда же в этом доме творилось зло? Ваши ищейки найдут здесь немного пыли да паутины — увы, я плохая хозяйка, — однако ничего более, госпожа. Зря они тратят время на обыск.

В ее словах слышалась насмешка, легкая, но, впрочем, способная задеть. Со словами она обходилась очень ловко. Говорила, словно взрослый с детьми: с усмешкой, беспокоясь о более важном, однако тактично пригласила ту, что была за дверью — взрослую ко взрослой.

— Халсфрик! Доннар!

Люди с вниманием остановились.

— Проверяйте прочие части этого логова, но нас оставьте наедине!

Они почтительно расступились, пропуская вперед женщину. Ведьма закрыла за нею портьеру и обернулась к пришедшей, скинувшей плащ с капюшоном прямо на пол, где он растекся шафранной лужицей.

— Приветствую вас, госпожа Олдис.

— Время уходит, женщина, ты сама это сказала, — слова были грубы, но бархатные тона в голосе смягчали их резкость. Один этот голос может сразить мужчину, особенно с глазу на глаз.

И фигурой любовница герцога вовсе не походила на пышную перезрелую девицу из трактира, как представлялось ведьме. Это была молодая девушка, еще не осознавшая своих возможностей… Небольшая высокая грудь была скромно прикрыта, однако ткань великолепно обрисовывала ее. Противоречивая женщина — и тщеславная и холодная. Теперь Саймон прекрасно понимал, как удавалось ей столь долго держать в руках опытного развратника.

— Ты говорила Фирте… — вновь прозвучала укутанная в бархат резкая нота.

— Вашей Фирте я все объяснила, и что я могу сделать, и что для этого необходимо, — ведьма тоже не была многословной. — Условия вас устраивают?

— Они устроят меня, когда все кончится удачно. Обеспечь мою безопасность в Карее, и потом получишь свою плату.

— Странный способ торговаться, госпожа, все преимущества на вашей стороне.

Олдис улыбнулась.

— Ах, ведь если у тебя есть эта Сила, Мудрая, ты можешь и спасти и погубить, и я окажусь для тебя легкой добычей. Говори, что делать, да поживей. Этим двоим я могу верить, они обязаны мне, но в этом городе есть и иные глаза и уши.

— Давай руку. — Женщина из Эсткарпа взяла маленький горшок с кашей. Олдис протянула руку, унизанную кольцами, одна—две капли из уколотого иглой пальца упали в горшок, ведьма добавила туда жидкости из бутылки и взболтала. А потом раздула угли в крошечной жаровне.

— Садись, — указала она на стул, а когда Олдис уселась, положила ей поперек колен доску и поставила на нее жаровню.

— Думай о том, кого хочешь, только о нем думай, госпожа.

Держа горшок над огоньком, женщина из Эсткарпа запела. Странно, то, что своим присутствием так озадачило Саймона совсем недавно, то, что клубилось и охватывало их, когда она чертила между ними огненный знак, теперь потихоньку истекало из комнаты.

Но ее пение имело свою силу, меняло мысли, вызывало иную реакцию. И поняв, что она делает, к чему это способно привести, Саймон после мгновенного шока прикусил нижнюю губу. Услышать такое… от женщины, которую, казалось, он начинал понимать. Магия эта предназначалась для Олдис и ей подобных, не для холодной чистоты Эсткарпа, нет! Но на него она уже начинала действовать. Заткнув пальцами уши, Саймон попытался не слышать, не воспринимать этот знойный жар, истекавший из воздуха в пульсирующую в его теле кровь.

Убрать руки он решился, лишь когда заметил, что губы ведьмы перестали шевелиться. Лицо Олдис порозовело, полуоткрытый рот увлажнился, она смотрела перед собой невидящими глазами, пока ведьма не сняла с ее колен доску и жаровню. А потом женщина из Эсткарпа взяла получившуюся лепешку, раскрошила ее в квадратик белой ткани и подала своей гостье.

— Добавишь щепотку ему в еду или питье, — голос ведьмы стал безжизненным, говорила она как смертельно усталый человек.

Олдис резко схватила сверток, засунула за корсаж платья.

— Будь уверена, я использую его правильно! — По пути к двери она подобрала плащ. — Я сама назначу цену.

— Конечно, госпожа, конечно.

Олдис вышла, а ведьма стояла, опершись рукой на спинку кресла, словно нуждаясь в опоре. На лице ее отражалась усталость вместе с недовольством, даже со стыдом, будто, пусть из лучших побуждений, она воспользовалась нехорошим средством.

5. Трижды вне закона

Руки Кориса двигались в ровном ритме, полируя лезвие топора медленными движениями шелковой тряпки. Сокровище свое он затребовал сразу же, как только вернулся, и теперь, усевшись на подоконник, держал его на коленях и толковал:

— …влетел он, словно по пятам его гнался отряд из Колдера, и врезался прямо в сержанта, а тот расплескал полчаши вина, за которое платил я, и потому собрался выпустить парню кишки. Тот лишь визжал и хватался за него. Клянусь всем, что мы узнали в Карее, во всей этой мути есть доля истины.

Саймон глядел на двух остальных собеседников. Он и не ждал, что ведьма чем–то выдаст свое удивление или знакомство с этой историей. Но извлеченному ею неведомо откуда юнцу не по плечу было подобное самообладание. Слишком уж невозмутимым он казался. Всякий, кто привык скрывать свои чувства, непременно выказал бы удивление.

— Понимаю, — Саймон перебил капитана, — эта история вовсе не муть для вас, госпожа. — После той сцены с Олдис часом раньше он не мог сдержать опаски. Если она почувствовала его осторожность, то не подала виду.

— Хунолд мертв на самом деле, — прямо отвечала она, — и умер он в Верлене, а госпожа Лоис исчезла с лица земли. Это правда, капитан, — обратилась она скорее к Корису, — а то, что все вышло в результате набега из Эсткарпа, — конечно, сущая ерунда.

— Уж это я и сама знаю, госпожа. Так мы не воюем, но, быть может, за этим рассказом что–то кроется. Я забыл спросить: на рифы Верлена кроме нас волны не вынесли никого из гвардейцев Эсткарпа?

Она покачала головой.

— Насколько мне ведомо, капитан, только ты и твои спутники вырвались живыми из Сулкарфорта.

— Но эту болтовню будут передавать, и она станет основанием для вторжения в Эсткарп, — нахмурился Корис. — Герцог весьма ценил Хунолда. Не думаю, чтобы он легко примирился с его смертью, тем более что она окутана подобной тайной.

— Фалк! — Имя это вырвалось из уст Брианта, словно стрелка из самострела. — Эта история оправдывает Фалка? — Теперь на бесстрастном лице юноши появилось выражение. — Но тогда ему пришлось расправиться и с Сириком и с Владетелем Дуарте. Похоже, Фалку пришлось потрудиться.

Этот щитоносец знает столько подробностей, можно подумать, он сам принимал в этом участие, подумал Саймон.

— Только что прибыл вестник с моря. Он говорил то же самое, я слышал.

— С моря! — ведьма вскочила, золото и пурпур ее одежд всколыхнулись. — Фалка Верленского нельзя считать простаком, но быстрота, с какой все происходит, стремление выудить выгоду при малейшей возможности припахивает большим, чем просто желание Фалка оградить себя от мести Ивьена!

В ее темных глазах бушевала буря, она холодно оглядела троих… будто даже их причисляла к врагам.

— Это весьма не нравится мне. Всякой небылицы из Вердена ждать следует: Фалк должен угостить Ивьена каким–нибудь оправданием, если не хочет, чтобы воины герцога обрушили ему на голову собственные же башни. И он, безусловно, способен пустить кровь Дуарте и Сирику, чтобы прикрыть собственные грешки. Но слишком уж быстро, слишком логично все происходит! Могу поклясться…

Она расхаживала взад и вперед по комнате, алая юбка колыхалась:

— Мы — повелительницы иллюзий, но перед лицом самой Силы Эсткарпа я поклянусь, что шторм был настоящим! Разве что колдериты овладели законами природы… — Она резко остановилась, рука ее метнулась ко рту, словно сожалея о сказанном. — Если они достигли уже такой власти, — прошептала она, — впрочем, не думаю, что им уже по силам передвигать нас туда или сюда! И в это я не смею поверить! И все же… — Она вихрем повернулась к Саймону: — Брианта я знаю, что он делает и почему — мне понятно. Но ты… человек из туманов Тора, тебя я не знаю. И если ты скрываешь что–то, быть может, мы сами навлекли на себя нашу погибель.

Корис перестал полировать топор. Тряпка упала на пол, руки сомкнулись на топорище.

— Его проверяла Хранительница, — проговорил он примирительным тоном, бросив на Саймона оценивающий взгляд, словно перед поединком.

— Да! — согласилась Дева Эсткарпа. — Невероятно, что власть Колдера над человеком можно скрыть так, чтобы мы не почувствовали этого. Они могут укрыть свою власть, но сама пустота их защиты заставит нас заподозрить нечистое! Остается последняя проверка! — Она расстегнула платье на шее и достала с груди тусклый камень, вывезенный из Эсткарпа, стянула через голову цепочку и протянула Саймону, приказала:

— Бери!

Корис вскрикнул и спрыгнул с подоконника. Но Саймон взял камень в руку. Сперва он показался ему холодным и гладким, как простой полированный камень, а потом начал теплеть, нагреваясь с каждой секундой. Но тепло не обжигало, не причиняло боли рукам.

— Я знала! — раздался ее грудной шепот. — Ты не из Колдера, конечно, не из Колдера, иначе ты не смог бы держать в своих руках огонь Силы и не обжечься. Приветствую тебя брат в Силе! — И снова она начертала в воздухе знак, вспыхнувший огнем и вновь померкший. А потом взяла у него камень из рук и водворила на прежнее место, под платье.

— Но он мужчина! Настолько внешность не изменить, да и нас в бараках не проведешь, — заговорил Корис. — Как может обладать Силой мужчина?

— Это мужчина не из нашего времени и пространства, а что возможно в иных мирах, мы не знаем. Теперь я могу поклясться, что он не из Колдера. Быть может, именно против него не смогут они устоять в последней битве. Но теперь мы должны…

Беседу внезапно прервал раздавшийся в стенке сигнал. Саймон и Корис с готовностью глянули на ведьму. Бриант вытащил самострел.

— Калитка в стене, — сказал он.

— Сигнал правильный, но время не то. Ответь, но будь наготове.

Он уже выходил из комнаты. Корис и Саймон поспешили следом к двери в стене сада. Выйдя из мертвящей тишины за толстенными стенами странного дома, они услышали в городе шум. Этот шум был смутно знаком Саймону, вне сомнения, он уже слышал подобное. Корис казался озадаченным.

— Толпа! Рычание преследующей жертву толпы!

Саймон, припомнив кровавый ужас собственного прошлого, отрывисто кивнул и поднял свой самострел, чтобы поприветствовать нежданного гостя, кем бы он ни оказался.

Ошибиться в происхождении человека, что стоял, опершись о дверь, было трудно. Кровавая рана не мешала признать в нем уроженца Эсткарпа. Едва шагнув, он покачнулся вперед, и Корис подхватил раненого, не позволив ему упасть. И тут на них буквально обрушился неожиданный взрыв, что сотряс и землю и воздух.

Человек в руках Кориса шевельнулся, улыбнулся и попытался что–то сказать. На мгновение утратив слух, они не слышали его. Бриант захлопнул дверь и закладывал засовы. Саймон и капитан повели обвисавшего между ними беглеца к дому.

Он успел прийти в себя настолько, что даже поприветствовал рукой вышедшую навстречу ведьму. Отмерив некоторое количество синеватой жидкости, она поднесла чашку к его губам.

— А господин Вортимер?

Раненый с облегчением откинулся назад в кресле, куда его только что усадили.

— Он только что умер, госпожа, под громовой удар! А с ним и все наши, кому посчастливилось вовремя добраться до посольства. Что касается прочих… за ними охотятся… на улицах. Ивьен троекратно провозгласил вне закона всех жителей Эсткарпа и Древнюю Расу! Он словно сошел с ума.

— Ах, и он тоже…? — Ведьма прижала руки к вискам, словно стараясь заглушить невыносимую боль. — Времени у нас совсем нет?

— Вортимер послал меня предупредить вас. А вы еще не решили, последовать ли за ним тем же путем?

— Нет еще.

— Трижды объявленного вне закона можно убить на месте без лишних слов. А в нынешнем Карее слово «убить» не подразумевает легкую смерть, — бесстрастно сказал он. — Не знаю, какие надежды связываете вы с госпожой Олдис…

Ведьма рассмеялась.

— На Олдис надеяться не приходится, Вортигин. Нас пятеро… — Она покрутила чашку в руках, а потом глянула прямо на Саймона. — И наша жизнь важна не только для самих нас. В Карстене есть еще люди древней крови. Если их предупредить, они могли бы уйти через горы в Эсткарп и увеличить наше число. И то, что мы здесь разузнали, пусть это еще не вся истина, должны узнать и дома. Быть может, моих сил не хватит на заклинания, придется тебе помогать, брат!

— Но я не знаю, как это делается… Я никогда не использовал эту вашу силу, — запротестовал Саймон.

— Будешь просто помогать мне. В этом единственная наша надежда.

Корис отвернулся от окна, через которое только что внимательно изучал сад.

— Изменение облика?

— Единственная возможность. Только на какой срок хватит моих сил? — Она пожала плечами.

Вортигин облизнул языком губы.

— Выведите только меня из этого проклятого города, и я подыму все деревни. В глубинке у меня довольно родичей, послушных моему слову.

— Идем! — Она направилась в увешанную коврами магическую комнату.

В дверях Корис остановился.

— Полученный дар я забираю с собой. В любом виде топор Волта должен быть при мне, — объявил он.

— Я бы сказала, что ты не в своем уме, — огрызнулась она, — если бы не знала, как дорога тебе твоя кусачая игрушка. Но делали топор не люди, а потому при изменении формы он может потерять свой вид. Могу лишь попытаться. А теперь приготовьтесь, да поживее.

Она потянула ковер в сторону, Саймон и Корис убрали стулья, отнесли прочие вещи к стенам. Камнем Силы очертила она на полу слабосветящееся пятно. Корис с вызовом брякнул топор в самый центр звезды.

Ведьма обратилась к Саймону:

— Облик на самом деле нельзя изменить, это простая иллюзия, такими нас увидят те, кто будет нас ловить. А сейчас я попробую воспользоваться твоей помощью. Теперь, — она огляделась и поставила маленькую жаровню у топора, раздув угольки в ней, — можно сделать лишь то, что должно быть сделано. Готовьтесь.

Корис ухватил Саймона за руку.

— Раздевайся догола… иначе Сила не сработает! — Сам он уже сбрасывал куртку.

Саймон последовал его примеру. Вдвоем они помогли раздеться Вортигину.

Вверх от жаровни клубился дым, наполняя комнату красноватым туманом, скрывавшим теперь и приземистое тело Кориса и мускулистое тело беглеца.

— Становитесь в углах звезды, по одному в вершине, — приказал из тумана голос ведьмы. — Саймон, иди сюда.

Двинувшись на зов, он потерял из виду Кориса и другого мужчину. Белая рука потянулась к нему и схватила его ладонь. Под ногами он видел угол звезды.

Вдалеке кто–то запел… Позабыв обо всем, Саймон словно парил в облаке. Ему было жарко, но тепло не снаружи, — изнутри. Теплота эта исходила из тела, стекала по правой руке. И Саймон подумал, что, будь это возможно, он увидел бы и как течет алая кровь в его жилах. Его окружал теперь густой серый туман, в котором исчезли остальные. О существовании собственного тела можно было судить лишь по ощущениям.

Распев становился все громче. Он помнил, что уже слышал этот поющий голос… Тогда его звук порождал в нем вожделение, желание тут же удовлетворить страсть. Лишь напряжением всей силы воли удалось ему тогда осилить соблазн. Теперь этот голос действовал уже иначе, и он не испытывал этой жажды обладания.

Он закрыл глаза, чтобы не видеть клубы тумана, и отдался во власть этого голоса… Каждая нота пульсировала в его теле, становилась частью его, въедалась в плоть и кости, а теплый поток все еще истекал из руки.

Потом ладонь его бессильно упала на бедро. Пение затихало, и поток перестал истекать. Саймон открыл глаза. В окружавшей стене тумана появились просветы. В одном из них показалась уродливая харя, не лицо — карикатура на человека. Но в глазницах сардонически ухмылялись глаза Кориса. Чуть поодаль виднелось другое лицо, с коростой от какой–то болезни и вытекшим глазом.

Тот, с глазами капитана, перевел взгляд от Саймона на своего соседа и осклабился в широкой усмешке, показав гнилые желтые клыки:

— И хороша же компания! — воскликнул он.

— Одевайся! — резко сказала ведьма из рассеивающегося тумана. — Сегодня вы вышли из трущоб Карса грабить и убивать. Разве честный человек воспользуется таким случаем?

Они натянули свою собственную одежду, стараясь выглядеть похуже — все же отбросы общества, — а Корис подобрал с пола… Нет, не топор Волта… — покрытый ржавчиной шест с крюком на конце, о назначении которого Саймон постарался не думать.

Чтобы оглядеться, зеркала не было, но было нетрудно догадаться, что внешний вид его ничуть не более респектабелен, чем у прочих. Конечно, он ожидал, что и ведьма и Бриант переменятся тоже, но их новый облик озадачил его… Дева Эсткарпа стала старухой, грязные седые пряди свисали на сгорбленные плечи, вся ее фигура была пропитана застарелым пороком. Юнец же стал полной ее противоположностью. Саймон не мог скрыть удивления: перед ним стояла девушка, наряженная в алое с золотым платье ведьмы.

Бледный, бесцветный Бриант стал пышной красоткой, прелести которой были более чем на виду, — должно быть, усталая служанка не затянула шнуровку. Старуха ткнула пальцем в Саймона.

— Это твоя добыча, смелый парень. Перекинешь ее через плечо, а если устанешь, — остальные бандиты помогут. Играй свою роль верно, не ошибись. Ведьма отвесила мнимой девице шлепок по спине, пославший ее прямо в объятия Саймона. Он на лету поймал ее, перебросил через плечо, а ведьма критическим взглядом режиссера оценила впечатление и приказала спустить платье с юных гладких плеч пониже.

Саймон внутренне был потрясен полнотой превращения, он думал, что иллюзия будет только для глаз, но в руках его было, вне сомнения, женское тело. Настолько, что ему даже пришлось напомнить себе, что выносит из дома именно Брианта.

В тот день Каре был наводнен подобными шайками, и зрелища, что им довелось видеть, сознание невыполненного долга, неоказанной помощи, огнем палило их души по дороге к причалам. У ворот, впрочем, торчало достаточно стражников. Но пока Саймон приближался к ним со стонущей теперь пленницей, а его оборванцы–спутники ковыляли чуть сзади, ведьма успела забежать вперед — и, неловко споткнувшись, упала, так что сверкающее содержимое ее мешка покатилось в пыли по дороге.

Стражи мгновенно ожили, капитан пинком отбросил старуху с пути. Один из стражников, быть может, из чувства долга, а скорее всего, предпочитая тот род добычи, что принадлежал Саймону, двинулся к, ним. Загородив копьем дорогу Трегарту, он ухмыльнулся.

— У тебя здесь мягкий груз, рыбий потрох. Он слишком хорош для тебя! Пусть им сперва попользуется кто–нибудь почище тебя!

Корис ржавым крюком шеста подцепил его за ноги, капитан упал, и вся компания рванулась в ворота. Стража кинулась следом.

— В воду! — Брианта вырвали из рук Саймона и швырнули в речной поток. В элегантном прыжке капитан вошел в воду рядом с барахтающимся телом в красном с золотом платье. Вортигин бежал прихрамывая. Убедившись, что Корис рядом с Бриантом, Саймон поискал взглядом ведьму.

У входа метались фигуры, кипела свалка. Он подбежал поближе и, подняв самострел, трижды остановился и тремя выстрелами уложил троих, насмерть или тяжело ранив. Этот рывок оказался весьма своевременным: поднятый меч уже готов был обрушиться на скрюченную седоголовую фигурку, без движения лежавшую на земле.

Саймон еще дважды выстрелил. А потом его кулак обрушился на чью–то плоть, сокрушая кости. Кто–то взвизгнул и бросился бежать. Саймон, не медля, вскинул ведьму на плечо, и обнаружил, что она потяжелее Брианта. Крепко держа ее, он, задыхаясь, бежал к ближайшей барже, а потом, петляя между наваленными на палубе грузами, к противоположному борту — к воде.

Женщина в его руках вдруг ожила и забилась, вырываясь из рук похитителя. Саймон потерял равновесие, и они рухнули в реку, неожиданно и неловко. Глотнув воды, Саймон задохнулся и инстинктивно, хотя неуверенно, всплыл.

Как только его голова оказалась на поверхности, он поискал взглядом ведьму, — неподалеку морщинистые руки уверенными движениями пловца взрезали воду.,

— Хоу!

Зов раздался с палубы баржи, плывшей по течению. С ее борта свисал канат. Уцепившись за него, Саймон и ведьма вскарабкались на палубу лишь затем, чтобы по торопливому приказу Кориса оказаться в воде с другой стороны. Баржа теперь отгораживала их от берега.

У борта ее оказалась крошечная лодчонка, в ней сидел Вортигин, Бриант перегнулся через борт, его изрядно мутило и он кутался в свое красно–золотое платье, словно всамделешная жертва насилия. Когда они перевалились через борт, Корис концом своего крюкастого шеста оттолкнулся от баржи.

— Я думал, что ты потерял эту штуку у ворот!

Грубые черты, за которыми скрывалось лицо Кориса, исказило изумление:

— Его–то я никогда не потеряю! У нас есть время — они будут считать, что мы прячемся на барже, по крайней мере мы можем надеяться на это. Но как только эта штука отплывет от причалов подальше, надо будет переплыть на тот берег.

С предложением капитана все согласились, однако минуты, пока они оставались у баржи, оказались очень долгими. Бриант наконец выпрямился и сидел теперь, отвернувшись от прочих, словно стесняясь своего облика. Ведьма, сидя на носу, внимательно оглядывала дальний берег.

Им повезло — близилась ночь, а Вортигин хорошо знал эти места. Он брался незаметно провести их через поле, мимо домов и ферм, подальше от Карса в относительную безопасность.

— Трижды вне закона… Да, в Карее он может провозгласить это. Город принадлежит ему. Но родовитые господа в родстве с нами, а если же нет — пусть они чувствуют симпатии к нам, — тогда они должны испытывать неприязнь к Ивьену. Может быть, они побоятся помогать нам, но и не станут содействовать в поимке людям герцога. По большей части они просто закроют глаза и уши, чтобы не видеть и не слышать ничего.

— Да, Карстен закрыт отныне для нас, — ведьма согласилась с Вортигином. — И всем людям Древней Расы я бы посоветовала бежать из герцогства, бежать, пока не стало слишком поздно. Быть может, сокольники в этом помогут им. Эйе… Эйе… ночь наступает для нас!

И слова ее, понимал Саймон, были не о сгущавшейся уже темноте.

6. Лже–сокол

Они укрылись в поле у осевшего за зиму стога. Саймон, Корис и Вортигин, прикрывшись влажной соломой, следили за происходившим в деревушке у перекрестка дорог. Яркие сине–зеленые мундиры слуг герцога — их было четверо, все на конях, снаряженные для трудной и дальней езды, — были окружены тусклой толпой поселян. Предводитель небольшого отряда из Карса подчеркнуто церемонно въехал на коне под Столб Повелений, и приложил рог к губам — он серебром сверкнул в лучах восходящего солнца.

— Раз… два… три… — Корис громко считал. Они слышали звуки прекрасно, должно быть, вся округа слышала троекратные звуки рога, но речи людей герцога доносились до них смутным бормотанием.

Корис посмотрел на Вортигина:

— Они спешат. Должен поторопиться и ты, чтобы успеть вовремя предупредить родственников.

Вортигин глубоко вонзил свой поясной кинжал в землю, словно бы в одного из сине–зеленых всадников.

— На двух ногах далеко не успеешь.

— Согласен. У них есть все, что нам надо. — Корис ткнул пальцем в сторону отряда.

— А за мостом дорога идет через лес, — подумал вслух Саймон.

Псевдолицо Кориса выразило злодейское удовлетворение.

— Они скоро закончат эту болтовню, давай поживее.

Они отползли от своего наблюдательного поста, вброд миновали реку и вышли на тропу в лесу. Дороги на север здесь были плохими. Ивьену в этих краях втихую сопротивлялись все — и благородные и простолюдины. И отходя от основных дорог, пути тут же становились грубыми тропами.

По обе стороны от тропы поднимались поросшие травой и кустами откосы. Место было небезопасно для путников, в особенности в ливреях герцога.

Саймон укрылся по одну сторону от тропы, Корис спустился пониже к реке, чтобы отрезать путь к отступлению. А Вортигин засел напротив Саймона. Оставалось только ждать.

Впрочем, предводитель вестников не был дураком. Один из его воинов проехал вперед, оглядывая и кусты, в которых шелестел ветер, и подозрительно высокие заросли травы. Не заметив засады, он проследовал дальше. За ним ехал старший, с рогом, и последний из его спутников, четвертый, замыкал маленький отряд.

Саймон выстрелил, когда этот, так сказать, арьергард поравнялся с ним. Из седла после великолепного выстрела вывалился разведчик.

Предводитель резко развернул коня, и в ту же секунду, захлебываясь кровью, перед ним повалился на землю замыкающий.

— Сул!.. Сул!.. Сул!.. — пронзительно загремел боевой клич, который Саймон последний раз слышал в обреченной гавани. Стрелка скользнула по плечу Саймона, разорвав и опалив кожу, — должно быть, у предводителя были кошачьи глаза.

Последний щитоносец пытался было поддержать своего предводителя, но незаметно приподнявшийся Вортигин бросил кинжал, которым только что поигрывал. Кинжал, крутясь в воздухе, наконец рукоятью ударил щитоносца в основание черепа, воин, сдавленно охнув, упал.

Над головой Саймона вздыбились копыта. Лошадь потеряла равновесие и рухнула на спину, подминая под себя седока. Корис выскочил из укрытия и обрушил свой крючковатый шест на едва шевелящегося человека.

А потом они принялись за работу: следовало разоружить поверженных и поймать коней. К счастью, та лошадь, что упала на спину, оказалась цела. Встав на ноги, она испуганно и тяжело дышала. Тела затащили подальше в кусты, а кольчуги, шлемы, запасное оружие привязали к седлам, после чего лошадей отвели в заброшенную овчарню, где теперь укрывались беглецы.

Туда они прибыли в разгар яростной ссоры. Морщинистая старуха и темноволосая красотка в порванном красно–золотом платье сердито глядели друг на друга. Но голоса их тут же затихли, едва Саймон пролез в щель покосившегося забора. Обе молчали, пока не ввели лошадей с трофеями. А потом девушка в красном, всхлипнув, рванулась к одному из этих свертков с кожей и сталью.

Я хочу свой собственный облик… и немедленно! — и плюнула в сторону ведьмы.

Саймон вполне понимал юношу. В таком возрасте быть переодетым в девичью одежду — да это же хуже, чем рабство. Им тоже не нравились эти уродливые личины, под которыми их вывела из Карса дева Эсткарпа.

— Согласен, — присоединился он к этим словам. — Нельзя ли вновь изменить наш внешний облик по общей, а точнее, вашей воле, госпожа. Или раньше некоторого времени это невозможно?

Лицо ее под спутанными прядями нахмурилось.

— Зачем терять время, мы ведь не выехали еще за пределы досягаемости посыльных Ивьена, хотя вы уже успели уменьшить их количество. Она взяла один из кафтанов, словно чтобы примерить, подходит ли он по длине к ее собственной фигуре.

Мрачный Бриант стоял со свертком мужской одежды в руках. Надутые губы делали упрямым выражение девичьего лица.

— Или я уезжаю отсюда в собственном обличье, или остаюсь здесь! — объявил он, и его решимость показалась Саймону убедительной.

Дева Эсткарпа сдалась. Из–под лохмотьев она достала мешочек и швырнула Брианту.

— Тогда живо к ручью. Умоешься этим вместо мыла. Только поэкономней — зелья должно хватить на всех.

Бриант ухватил мешочек и, подобрав юбки, решительно зашагал с одеждой, словно опасаясь, что у него отберут новые пожитки.

Корис привязал коней к подгнившему забору. На уродливой и злодейской физиономии иногда ему неизвестно как удавалось изобразить честное удивление.

— Пусть щенок спокойно разделается со своими узами, Саймон. Юбки, должно быть, раздражают его. В конце концов, он терпел до сих пор.

— Юбки? — с некоторым удивлением отозвался Вортигин. — Но…

— Саймон не принадлежит к Древней Расе, — ведьма расчесывала длинные пряди руками, — он еще новичок и не знает наших обычаев, и впервые изменяет свой облик. Ты прав, Корис, — она странно глянула на капитана, — пусть Бриант мирно преобразится в одиночестве.

Одежда, снятая с одного из неудачливых вестников герцога, мешком свисала с юного воина, гораздо более бодрой походкой возвращавшегося от ручья. Сверток из красной ткани он бросил в угол и закидал землей с неожиданной яростью. Тем временем к воде отправились мужчины.

В первую очередь Корис умастил и натер свой шест со ржавыми крюками и лишь потом намазался сам и погрузился в воду, не выпуская Топора Волта из рук. Все выбрали себе более–менее подходящие одежды, Корис вновь облачился в вынесенную из Карса на собственных плечах кольчугу — никакая другая просто не подошла бы ему. Однако сверху он набросил один из кафтанов, этой предосторожности последовали и оба его спутника.

Когда они вернулись назад, Саймон вручил мешочек ведьме, она взвесила его на ладони, а потом вернула в первоначальное место.

— Вы — бравые воины, а я — ваша пленница. Все–таки в шлемах и под капюшонами кровь Эсткарпа в вас менее заметна… Только у тебя, Вортигин, есть в лице что–то от Древней Расы. Но если я покажусь в своем собственном обличье, — я погублю всех. Лучше пока подождать расставаться с этой маской.

Такими они и уехали из укрытия: четверо мужчин в цветах герцога и сгорбленная старуха в седле позади Брианта. Лошади оказались свежими, но, избегая троп и дорог, они сдерживали коней, пока не достигли места, где Вортигин должен был повернуть к востоку.

— На север вдоль торговых дорог, — наклонившись из–за спины Брианта, сообщила свое мнение ведьма, — если мы успеем предупредить сокольников, они помогут беженцам на горных дорогах. Скажи, чтобы бросали все, брали только еду и оружие, все, что можно увезти во вьюках. И пусть сопутствует Сила тебе, Вортигин, ведь те, кого ты направишь в Эсткарп, кровью вольются в наши жилы.

Сняв с плеча перевязь рога, Корис вручил его отъезжающему:

— Это, быть может, послужит тебе пропуском, если случится по пути нарваться на отряды Ивьена. Счастье да будет с тобой, брат, ищи на севере гвардию. В наших арсеналах найдется щит, что будет тебе по плечу.

Вортигин отсалютовал и пришпорил лошадь.

— А теперь? — спросил Корис ведьму. — К сокольникам?

Она фыркнула.

— Ты забываешь, капитан, — пусть я стара, морщиниста, все жизненные соки оставили меня, но все–таки я еще женщина и вход в твердыню людей–соколов мне воспрещен. Переправьте нас с Бриантом через границу и отправляйтесь к вашим птицеголовым женоненавистникам. И подымайте их на здоровье. Если граница вдруг ощетинится мечами, Ивьену придется призадуматься кое о чем. А если они беспрепятственно пропустят наших двоюродных братьев, то заслужат нашу вечную благодарность. Только, — она тронула кафтан на плечах Брианта, — советую вам подальше забросить одежды слуг господина, которому вы не служите, если не желаете, чтобы вас пришпилили к какому–нибудь горному дереву, прежде чем вы успеете представиться…

На этот раз Саймон уже не удивился, увидев над головой следящего за ними сокола, и обращение к птице Кориса более не показалось ему странным. Корис назвался собственным именем и четко сказал, что ищут они в предгорьях. Саймон ехал последним, Корис впереди, а ведьма и Бриант — между ними. С Вортигином они расстались после полудня, день уже клонился к закату. За все это время пришлось им довольствоваться лишь найденной в седельных сумках едой.

Но теперь Корис подождал остальных. Заговорив, он часто оглядывался на дальние горы и, как показалось Саймону, даже подрастерял присущую ему обычно уверенность.

— Не нравится мне это. Передатчик птицы давно передал сообщение, и пограничная охрана должна быть уже неподалеку. Нас уже должны были встретить. Когда мы были в Гнезде, они были готовы помочь Эсткарпу.

Саймон с сомнением оглядел склоны.

— Не люблю ездить по таким дорогам в темноте без проводника. Ты говоришь, капитан, что они нарушают собственные обычаи, — тем больше оснований у нас не вступать на их территорию. Надо бы стать лагерем в первом же удобном месте.

И тут в разговор вмешался Бриант, с поднятой головой не отрывавший глаз от кружившей вверху птицы.

— Не так он летает! — Бросив поводья, юнец свел руки и изобразил крылья птицы. — Настоящая птица делает так… и сокол тоже… Я столько раз их видел. Но этот… смотрите, — раз, раз, раз… Это неправильно!

Теперь все они смотрели на кружащую птицу. Для Саймона это был такой же крылатый черный часовой с белой грудью, как тот, что встретил их у пещеры Волта, как те, что видел он на насестах у сокольников. На всякий случай он признался, что ничего не понимает в птицах.

— Помани ее вниз, — попросил он Кориса.

Капитан сложил губы и просвистел чистый звучный призыв.

И в тот же самый момент самострел Саймона взметнулся вверх. Корис, вскрикнув, обернулся и ударил Саймона по руке, но выстрел был уже сделан. Они видели, как стрелка ударила прямо в угол треугольника на груди птицы. Но полет ее не изменился, не было даже заметно, что стрелка попала в цель.

— Я же говорил, что это не птица! — крикнул Бриант. — Колдовство, да и только!

И все поглядели на ведьму, но внимание ее было отдано лишь птице, лениво кружившей над головой с торчавшей из груди стрелкой.

— Это не магия Сил, — ответ вырвался у нее словно против воли. — Я не знаю, что это. Но это не живое существо, в нем нет знакомой нам жизни.

— И тут Колдер! — Корис плюнул.

Она медленно качнула головой.

— Если они и к этому приложили руку, то по–другому. Эта птица — не как люди из Горма. Она совсем неживая. Я не знаю, что это.

— Надо бы сбить ее. Со стрелкой она летает пониже; быть может, мешает лишний вес, — сказал Саймон. — Дайте мне ваш плащ, — обратился он к ведьме, слезая с коня.

Получив от нее эту рваную ветошь, Саймон перебросил ее через плечо и стал карабкаться на каменную стенку, вдоль которой проходила тропа. Оставалось только надеяться, что птица так и будет кружить над ними и не улетит. С каждым кругом она уже заметно опускалась все ниже и ниже.

Чуть выставив плащ, Саймон ждал. Когда птица подлетела, он взмахнул перед ней этой импровизированной сетью, и она врезалась в плащ. Саймон повел руку назад, и птица нырнула вниз, а потом ударилась головой о скалу.

Спрыгнув, Трегарт кинулся к упавшему тельцу. Перья, конечно, похожи на настоящие, но под ними… Он присвистнул столь же громко и повелительно, как подзывавший недавно птицу Корис. Под порванной кожей и поломанными перьями виднелись непонятные детальки, колесики, проволочки и какое–то странное подобие мотора. Взяв лжептицу обеими руками, он вернулся к лошадям.

— Ты уверен, что сокольники используют лишь живых соколов? — спросил он у капитана.

— Соколы — священные птицы. — Корис ткнул пальцем в принесенные Саймоном обломки и от изумления слегка побледнел. — Не думаю, чтобы они могли сделать нечто подобное; ведь вся их сила заключена в птицах, и они не решатся на такое, чтобы кощунство не обратилось против их же самих.

— Но все–таки что–то или кто–то отправляет в небо над горами соколов, которые не могли никогда вылупиться из яйца.

Ведьма наклонилась пониже, следом за Корисом потрогала подделку пальцем. Потом поискала вопросительным, даже озадаченным взглядом Саймона.

— Иномирянин… — еле слышно шепнула она. — Такой магии мы не знаем, это не магия нашего мира. Чуждая, Саймон, совсем–совсем чуждая.

Бриант прервал ее, вскрикнув и показав на небо. Над ними мелькнул второй черный крылатый силуэт. Саймон вновь потянулся к самострелу, но мальчишка, перегнувшись из седла вниз, остановил его руку.

— Это настоящая птица!

Корис снова свистнул, птица повиновалась в красивом пике, свойственном ее породе, и уселась на вершине той же скалы, в которую врезалась недавно подделка.

— Корис Эсткарпский, — представился капитан, — и пусть твой хозяин, крылатый брат, не мешкает по дороге, зло пришло в эти края, и как бы не вышло худшего! — Он махнул рукой, и птица немедленно взмыла вверх и направилась к горам.

Механическую птицу Саймон уложил в седельную сумку. В Гнезде его удивили переговорные устройства на истинных соколах. Тонкое совершенное устройство было немыслимо в феодальном замке, высеченном в скале. А откуда взялись искусственное освещение и отопление в Эсткарпе и в Сулкарфорте и тот самый источник энергии, взрывом которого Осберик уничтожил гавань? Остатки ли это древней высокой цивилизации, исчезнувшей, но оставившей кое–какие свои достижения? Или же это дар этому миру откуда–нибудь еще? Саймон не отрывал глаз от дороги, но мысли его бродили далеко от этих мест.

Корис говорил, что людям здесь предшествовала негуманоидная раса Волта. Может быть, это их наследие? А может быть, сокольники и мореходы Сулкарфорта завезли все откуда–то, скажем из–за моря? Ему хотелось повнимательнее разглядеть поддельного сокола, чтобы попытаться определить уровень разума, науки, создавшего искусственную птицу.

Сокольники словно бы выросли из–под земли на склоне. Не преграждая пути и не приветствуя, они поджидали приближения беженцев из Карса.

— Фалтьяр, страж Южных ворот, — узнал их предводителя Корис. Он снял с головы шлем, чтобы лицо его можно было разглядеть в сумерках. Я Корис Эсткарпский, еду с гвардейцем Саймоном.

— И с женщиной! — прозвучал холодный ответ, сокол на луке седла Фалтьяра взмахнул крыльями и крикнул.

— Госпожу из Дев Эсткарпа я должен проводить через горы, — возразил Корис столь же холодным и резким тоном, — и мы не просим укрытия. Есть вести, о которых должен знать Властелин Крылатых.

— Путь через горы открыт для вас, гвардейцы Эсткарпа. А новости вы расскажете мне, Властелин Крылатых узнает их еще до восхода луны. Но приветствуя, ты говорил о зле и о еще худшем, что может последовать. Я должен узнать обо всем немедленно, ведь в мои обязанности входит оборонять южные склоны. Карстен высылает войска?

— Карстен трижды объявил вне закона всю Древнюю Расу, и люди бегут, но есть и кое–что еще. Саймон, покажи поддельную птицу.

Саймон заколебался, ему не хотелось отдавать эту машину, не разобравшись в ней. Горец посмотрел на изломанную птицу, погладил ее крыло, тронул стеклянный глаз и, поворошив перья, наткнулся рукой на металл.

— И это летало? — спросил он наконец, словно не веря собственным глазам и пальцам.

— Летало не хуже ваших собственных птиц и шпионило за нами.

Фалтъяр ласково погладил большим пальцем голову собственной птицы, словно чтобы убедиться в том, что она настоящая.

— Действительно, это великое зло. Вы должны сами рассказать обо всем Властелину Крылатых. — Требования вековых традиций и сознание необходимости явно разрывали его… — Если бы с вами не было женщины… госпожи, — с трудом поправился он, — ей же нельзя переступать порог Гнезда.

Ведьма заговорила.

— Оставьте меня здесь с Бриантом, а вы с капитаном езжайте в Гнездо. Но я говорю тебе, птицеголовый, настают дни, когда всем придется отказаться от старых обычаев, и нам в Эсткарпе и вам в горах. Лучше жить и биться с врагом, чем погибнуть из–за предрассудков! Начинается исход, невиданный всеми нами. И все люди доброй воли должны стать рядом.

Он и не глядел на нее и не отвечал, только повел рукой в каком–то подобии приветствия, по всему было видно, что слова ее попали в цель. А потом, когда его сокол с криком взлетел в воздух, Фалтъяр сказал Корису:

— Езжайте спокойно, мы приглядим за ними, лагерь будет в безопасности.

IV

ГОРМСКИЕ СОБЫТИЯ

1. Исход

Тонкий столб дыма поднимался в воздух, время от времени в него врывались густые клубы, когда огонь добирался до чего–нибудь легко горящего. Саймон уздечкой остановил коня на подъеме, чтобы оглянуться на место очередного разгрома, учиненного карстенцам его небольшим, быстрым и решительным отрядом. Долго ли еще счастье будет оборачиваться к ним лицом, сказать было трудно. Но пока оно еще не оставляло их, и отряд вновь и вновь мчался вперед по равнинам, чтобы прикрыть исход угрюмых темноволосых людей, пробиравшихся к границе… То были и семьи, и вооруженные отряды со всем необходимым, попадались и одиночки, шатавшиеся от ран и усталости. Люди Древней Расы — те, кто уцелел, — уходили через открытую сокольниками границу в Эсткарп.

Мужчины, не связанные семьями и кланами, если у них были основания встречать карстенских рекрутов мечами, не торопились покидать горы, и маленький отряд, возглавляемый Саймоном и Корисом, все рос и рос. А потом его командиром стал Саймон — капитана гвардейцев вызвали на север, в Эсткарп, к своему полку.

Шла партизанская война, а ее Саймон изучал на другой земле, в другие времена, но действия отряда были удачными вдвойне: его воины знали свою землю, а те, кто противостоял им, — нет. И Трегарт понял, что следующие за ним неразговорчивые спокойные люди были странно сродни и самой земле, и ее зверям и птицам. Животные Карса не служили им, как прирученные птицы сокольникам, но временами случались странные совпадения: то стадо оленей затопчет следы всадников Саймона, то вороны предупредят о засевших в засаде карстенцах. И он слушал своих сержантов, верил им и советовался перед каждым боем.

Древняя Раса не любила войны, но с мечом и самострелом управлялась прекрасно. Этот народ не ранил врагов, обрекая на долгую смерть, — они убивали сразу, не склонные к жестокости, хотя время от времени им случалось натыкаться на останки тех, кого вырезали воины герцога.

Однажды, отъезжая от такого страшного места, побледневший, предельным усилием воли сдержав тошноту, Саймон был потрясен словами сурового парня, что был у него лейтенантом в этой вылазке:

— Они делают это не своей волей.

— Где бы ни приходилось мне натыкаться на подобные места, — возразил Саймон, — так обходились с людьми именно люди.

Бросив свою землю во внутренней части герцогства, лейтенант тридцать дней назад вырвался из Карстена, сохранив только жизнь. Он покачал головой:

— Ивьен — солдат, наемник. Война — его ремесло. Убивать так — значит сеять семена черной ненависти, что взойдут в будущем. А Ивьен — господин этой земли, он не станет рушить свои владения. Зачем ему брать на себя такое.

— Но мы видели подобное уже не однажды. Одна банда головорезов или даже две не смогли бы натворить всего этого.

— Верно. Поэтому я думаю, что мы бьемся теперь с одержимыми.

Одержимые! Саймону припомнилось значение этого старинного слова в его собственном мире — одержимые демонами. Впрочем, в это нетрудно было поверить, вспоминая все, что приходилось им видеть. Одержимые демонами… или же… Невольно вспомнилась дорога к Сулкарфорту. Одержимые демонами… или лишенные души! Вновь Колдер?

И с того времени, несмотря на глубокое отвращение, Саймон старался запомнить все, что случалось увидеть в подобных местах… впрочем, поймать творивших это за гнусным делом не удавалось. Ему хотелось бы посоветоваться с ведьмой, но она уехала на север с Бриантом в первом потоке беженцев.

Он потребовал информации от других летучих отрядов. И ночами то в одном, то в другом временном приюте пытался сложить головоломку воедино. Конкретных свидетельств не хватало. Но Саймон все же уверился, что кое–кто из карстенских командиров действовал не по–людски, что в армию герцога просочились чужаки.

Чужаки! Он так и не мог понять, откуда взялась в этом мире сложная техника. Беженцы дружно твердили, что странные устройства они получили из–за моря; столетия прошли с тех пор, как привезли их из–за морей сулкары, а Древняя Раса приспособила для отопления и освещения… Из–за моря получили и сокольники изумительные передатчики для своих соколов. Но и место, откуда пошла вся колдерская мерзость, тоже было за морем.

Обо всем, что сумел разузнать, он известил Эсткарп и попросил своего посланца вернуться с ответом от ведьм. И мог быть уверен теперь: пока в его отряде люди Древней Расы, чужакам в их ряды не проникнуть. Они были в родстве со своей землей и насквозь видели тех, что были им чужды.

В горах заметили еще трех поддельных соколов. Все они разбились о землю, и Саймон мог покопаться в обломках. Кто, откуда и зачем подсылал их сюда, так и осталось загадкой.

Ингвалд, его карстенский лейтенант, поглядев на оставленные за спиной следы разрушений, присоединился к нему.

— Основная группа с добычей уже на холме, капитан. В этот раз мы кое–что нашли и подожгли, чтобы замести следы, теперь они не догадаются, что и сколько попало к нам в руки! Есть и еда и четыре ящика со стрелками.

— Для летучего отряда слишком много, — Саймон, хмурясь, вернулся к насущным делам. — Похоже, что Ивьен хочет устроить базу в этих местах и снабжать отсюда свои отряды. Быть может, он собирается двинуть к границе крупные силы.

— Не понимаю, — медленно сказал Ингвалд. — Почему все это так внезапно свалилось на нас. Конечно, с береговым народом мы не родня… в конце концов это они загнали нас вглубь. Но десять поколений мы прожили бок о бок в мире, каждый занимался своим собственным делом и не лез к другому. Мы — старый народ, не склонный к войнам, и не давали им причин к нападению. Но сейчас, когда беда уже разразилась, ясно, что ее долго готовили.

— Конечно, готовили, но не Ивьен, — Саймон перевел коня на рысь. Конь Ингвалда взял тот же шаг, они теперь ехали бок о бок. — Мне нужен «язык», Ингвалд, один из тех, что оставляют за собой жуткие следы, вроде того, у развилки дорог…

В глубине глянувших на него темных глаз блеснул огонек:

— Если такой попадется, я доставлю его к тебе, капитан.

— Только живого, и чтобы еще говорил! — предостерег Саймон.

— И живого и разговаривать будет, — согласился офицер. — Нам тоже приходило в голову, что стоит порасспросить кого–нибудь из этих. Только попадаются не они, не те, кто повинен в этом. И я думаю, что делается это специально — для острастки.

— Непонятно еще и вот что, — Саймон снова размышлял вслух о насущной задаче. — Похоже, некто решил припугнуть нас жестокостью. И этот некто или, может быть, нечто не в силах понять, что таким образом можно добиться совершенно обратного, или… — и после минутной паузы он добавил: — не делают ли это, чтобы возбудить в нас ярость против Карстена и Ивьена, чтобы вся граница заполыхала, чтобы впутать сюда и Эсткарп, а потом ударить в другом месте?

— Быть может, верно и то и другое, — согласился Ингвалд. — Я знаю, капитан, ты ищешь чужаков в отрядах Карстена. Я слыхал, что случилось в Сулкарфорте, слыхал и о продаже людей в Горм. В своем отряде мы можем чувствовать себя в безопасности: никто не проникнет в наши ряды незамеченным… Мы знаем это и то, что ты не из нашего мира.

Саймон, вздрогнув, оглянулся, но Ингвалд невозмутимо улыбался ему.

— Да, иномирянин, сперва о тебе говорили… Потом мы узнали, что ты не из наших, но странным образом сродни нам. Нет, колдериту не легко проникнуть в наши ряды. И к сокольникам им не стоит даже соваться… Соколы не пропустят.

Саймон заинтересовался:

— Как так?

— Нелюдей птицы и звери распознают, пожалуй, даже быстрее, чем обладательницы Силы. А против подобных одержимых из Горма восстанут и птицы и звери. Так что соколы Гнезда служат своим хозяевам двойную службу и охраняют горы.

Но еще прежде, чем день начал клониться к вечеру, Саймон смог убедиться, что хваленая безопасность гор не прочнее птичьего крыла. Они как раз разбирались в том, что отбили у каравана, Саймон откладывал в сторону нужное для Гнезда, как вдруг раздался оклик часового, которому ответил сокольник. Обрадованный возможностью использовать его в качестве посыльного и не гонять никого из своих людей, Саймон поспешил навстречу.

Всадник вел себя необычно. Забрало птицеголового шлема оставалось опущенным, словно в бою. Но не только это насторожило Саймона. Его люди, подобравшись, окружили пришельца, и Саймон тоже ощутил в них подобное подозрение, переходящее в уверенность.

Не думая более, он бросился на молчаливого всадника и ухватился за его оружейный пояс. Сокол на высоком насесте даже не шевельнулся. Это было странно. Бросок Саймона застал сокольника врасплох. Он не успел потянуться к оружию, однако моментально отреагировал — навалился всем весом на Саймона, повалил его на землю и вцепился ему в горло обеими руками в кольчужных перчатках.

И мускулы и тело у него были словно из железа, из стали… Через несколько секунд Саймон понял, что решился на невероятное: с тем, что скрывалось под личиной сокольника, невозможно было справиться голыми руками. Но ему помогли — руки друзей оторвали от него осатаневшего бойца и пригвоздили к земле.

Потирая исцарапанное горло, Саймон встал на колени.

— Снимите шлем! — еле выдохнул он, и Ингвалд взялся за пряжки и наконец стащил с него шлем.

Все обступили державших поверженного, он все еще отчаянно сопротивлялся. Сокольники — кровная родня друг другу, в основном они рыжеволосы, и глаза у них желтовато–коричневого цвета, словно у их пернатых слуг. Внешне этот человек был похож на них, но никто, в том числе и Саймон, не сомневался, что перед ними не истинный житель этой горной страны.

— Свяжите понадежнее! — приказал Саймон. — Думаю, Ингвалд, нам наконец попался один из тех, кого мы долго искали. — Он подошел к лошади, на спине которой прибыл в лагерь этот лже–сокольник. На шкуре животного поблескивал пот, пена выступила возле удил — быть может, он просто загнал ее. Белки одичалых глаз поблескивали. Но когда Саймон потянулся за уздечкой, лошадь не попыталась вырваться, просто стояла, опустив голову, по пропотевшей шкуре ее волнами пробегала крупная дрожь.

Сокол сидел спокойно и крыльями не бил, и не шипел, отгоняя Саймона. Тот потянулся, схватил птицу с насеста и сразу же понял, что существо в его руках не было живым.

Не выпуская птицу из рук, он обернулся к своему лейтенанту:

— Ингвалд, пошли Латора и Карна в Гнездо, — он выбрал двух лучших разведчиков, — надо узнать, как далеко зашла ржа. Если там все в порядке, пусть предупредят их, а в качестве доказательства возьмут шлем нашего пленника. Похоже, шлем делали сами сокольники, но, — он нагнулся над связанным, молчаливо взиравшим на него полными нечеловеческой ненависти глазами, — я не верю, что этот из их числа.

— Почему бы не прихватить с собой и его, — спросил Карн, — или птицу?

— Запертую дверь надо взломать, чтобы войти. Этим типом прежде следует заняться самим.

— У водопада есть пещера, капитан, — заговорил Уолдис, юноша из домочадцев Ингвалда, сопровождавший своего господина в горы, — около входа можно поставить часового, о ней никто и не догадается.

— Хорошо, отведешь его туда, Ингвалд.

— А ты, капитан?

— Я хочу проследить, откуда он ехал. Может быть, из Гнезда… И чем скорее мы узнаем правду, тем лучше.

— Едва ли он из Гнезда, капитан. Если же он все–таки оттуда, то вряд ли ехал прямой дорогой. Теперь мы на запад от горного замка. А этот ехал по тропе от моря. Санту, — обратился он к одному из воинов, помогавших вязать пленника, — съезди туда, смени и пришли сюда Калуфа, он первым увидел лже–сокольника.

Саймон закинул седло на своего коня, добавил мешок с провизией, а сверху уложил в него поддельного сокола. Был ли он из числа этих летучих аппаратов, почти не отличимых от сокола, пока он еще не был уверен, но по крайней мере механическая птица была цела. Он заканчивал укладку, когда прибежал Калуф.

— Ты уверен, что он ехал с запада? — требовательно спросил Саймон.

— Я могу поклясться в этом на камне Энгиса, капитан. Люди–соколы не испытывают особой приязни к морю, хотя и служат иногда матросами у торговцев. Я не знал, что они патрулируют береговые утесы. Он проехал прямо между тех иззубренных скал, что торчат на пути к бухте, которую мы нанесли на карту пять дней назад, и двигался он уверенно, явно зная местность.

Саймон был более чем обеспокоен. Недавно обнаруженная бухта была для них лучиком надежды, через нее можно было установить надлежащую связь с севером. Подходы к ней не были усеяны отмелями и каменными рифами, как обычно на побережье, и Саймон хотел устроить там гавань для легких суденышек, чтобы облегчить дорогу беженцам и снабжение приграничных отрядов. И если о бухте знали враги, в этом следовало удостовериться немедленно.

Покинув поляну с Калуфом и еще одним воином, Саймон снова задумался, мысли его двоились. Он следил за окрестностями, не припуская ничего, что могло бы пригодиться немедленно для защиты и нападения, однако глубже, под этим поверхностным слоем, за мыслями о безопасности, еде, укрытии — словом, в глубине, за сиюминутным — скрывались иные глубокие думы.

Когда–то в тюрьме у него было время исследовать глубины в себе самом. И дорогу он выбрал тогда суровую, заморозившую его душу, что, впрочем, до сих пор его не беспокоило. Жизнь в бараках, воинская дружба — все это было лишь броней, скорлупой, не пропускавшей ничего вглубь.

Ему был знаком страх. Это чувство быстротечное, побуждавшее к действию. В Каре его привело что–то другое, но он справился с собой. Тогда, входя в ворота Петрониуса, он надеялся, что обретет себя, вновь станет цельным человеком. Пока это было не так. Ингвалд говорил о том, что демоны могут владеть человеком, только как быть, если человек сам не владеет собой?

Он был всегда в стороне, наблюдая за жизнью других. Чужак… Его люди прекрасно знали об этом. Быть может, и он сам просто один из разбросанных по этому миру осколков головоломки, куски которой не сходятся… Откуда здесь взяться машинам? Что есть Колдер? Ему казалось, он на пороге открытия, важного не для него одного, для Всех, чье дело он здесь защищает.

А потом сторонний наблюдатель, его второе пытливое «я» сразу исчезло, уступив место капитану летучего отряда, — Саймон заметил дерево, искривленное горными ветрами. На безлистной ветви его, черневшей в вечернем небе, раскачивался мрачный груз.

Он пришпорил коня и остановился у дерева, разглядывая три маленьких тела, раскрытые клювы, остекленевшие глаза, когтистые лапы с алыми путами и крошечными серебряными дисками. Три сокола висели на ветке, ожидая очередного путника на этой тропе.

— Зачем это? — спросил Калуф.

— Предупреждение или еще что–нибудь. — Спешившись, Саймон перебросил поводья спутнику. — Подождите здесь. Если я через некоторое время не вернусь, возвратитесь к Ингвалду и доложите. Меня не разыскивайте, мы не можем позволить себе терять людей безо всякой пользы.

Оба запротестовали, но Саймон резко приказал им оставаться и углубился в кусты. Там явно кто–то успел побывать, ветви были изломаны, на мху остались следы сапог, валялся обрывок соколиных пут. Он приближался к берегу, до него уже доносился шум прибоя, вне сомнения, из той самой бухты.

Саймон дважды проезжал по этой тропе и мог припомнить окрестность. К несчастью, в небольшом овражке, где он сейчас находился, негде было укрыться. С обеих сторон торчали столь же плешивые утесы. Придется забираться на один из них, пусть дорога станет дольше и труднее. Он полез вверх.

Словно тогда в пещеру Волта поднимался он теперь: ’углубление, выступ — рука, нога. Наконец на животе он подполз к краю скалы и заглянул вниз.

Саймон был готов увидеть все, что угодно: чистый песок без каких–либо людских следов, отряд из Карстена, парусный корабль на якоре. Но увидел он нечто совершенно иное, заставившее его вспомнить об иллюзиях Эсткарпа: стальной корабль вынырнул словно из тайников собственной памяти. Но внимательно приглядевшись к резким строгим обводам, он понял, что корабль отличается от кораблей его мира, как поддельный сокол от реального.

Судно явно было морским, хотя ни мачты, ни надстроек, даже каких–то признаков двигателя не было видно. Сверху корабль казался похожим на торпеду с двумя острыми концами. В плоской верхней палубе было отверстие, возле которого стояли трое мужчин. В отблесках света от серебристой палубы заметно было, что их головы покрыты птицеобразными шлемами сокольников, конечно, истинных птице–людей среди них не было.

И снова вечная загадка этой земли: торговые корабли в Сулкарфорте были обычными парусниками дотехнической цивилизации, этот же корабль мог явиться из будущего, из его же собственного мира. Как могут бок о бок сосуществовать цивилизации столь различного уровня? И за это несет ответственность Колдер? Чужак, пусть чужак, но он был где–то на самом пороге… догадаться… пенять…

И в тот самый миг бдительность оставила его. Только прочный шлем карстенской работы спас ему жизнь. Удар из ниоткуда потряс Саймона. Пахло мокрыми перьями, чем–то еще… полуослепленный, почти потеряв сознание, он попробовал встать и получил новый удар. На этот раз он заметил, как в море исчезает крылатый силуэт. Сокол, но истинный или ложный? Размышления его прервало поглотившее сознание черное облако.

2. Дань Горму

Пульсирующая боль барабанным боем наполняла череп, отдаваясь в теле. Сперва у Саймона, неуверенно обретавшего свои чувства, хватило сил лишь на то, чтобы вынести ее. Тут он понял, что барабанная боль сотрясает его не только изнутри, но и снаружи. Его ложе ритмично подрагивало, словно он был внутри гигантского тамтама.

Он открыл глаза — вокруг было темно, попробовал шевельнуться — руки и лодыжки оказались связанными.

В общем, словно в гробу, — чувство бессилия было столь велико, что он едва не закричал. Поглощенный собственным поединком с неизвестным, он лишь через несколько минут понял, что это несчастье постигло не его одного.

Справа от него кто–то постанывал, левый сосед икал, а потом его вырвало, что добавило еще один запах к густому букету в помещении. Ободренный этими, впрочем, не слишком обнадеживающим звуками Саймон позвал:

— Кто здесь? Где мы… кто–нибудь знает?

Стоны резко оборвались, икавший же, то ли не мог обуздать себя, то ли был без сознания.

— Кто ты? — раздался слабый шепот справа.

— Я с гор, а ты? Это какая–нибудь из карстенских тюрем?

— Хотелось бы оказаться там, горец. Случалось мне валяться в карстенских застенках, и в пыточной бывал. Но лучше быть там, чем здесь.

Саймон лихорадочно перебирал в памяти события. Он был на вершине утеса, следил оттуда за бухтой. В ней стояло странное судно… Потом атака птицы, которая, безусловно, не была птицей. Все это делало возможным единственный ответ — он теперь в трюме этого неизвестного корабля.

— Значит, мы в руках скупщиков людей из Горма? — спросил он.

— Именно, горец. Тебя не было с нами, когда дьяволы из свиты Ивьена отдали нас колдеритам. Ты не из сокольников, которых грузили позже?

— Сокольники! Хоу, мужи племени Крылатых! — Саймон повысил голос, и он гулким эхом отозвался от невидимых стен. — Сколько вас здесь? Я из летучего отрада. Сколько вас?

— Трое, и Фалтьяра сюда принесли, но он уже окоченел, словно в смерти — не знаем, жив ли он еще.

— Фалтьяр! Страж Южных проходов! Как же он попал в плен… и вы тоже?

— Мы услыхали о бухте, где могут приставать к берегу корабли, а вестник из Эсткарпа просил нас подыскать такое место, чтобы посылать припасы морем. Поэтому Властелин Крылатых приказал нам разведать эту бухту. И по дороге нас оглушили соколы, не наши, которые бьются за нас, а потом мы очутились на берегу, без брони, без оружия, потом нас погрузили на этот корабль — таких судов я еще не видел. Это говорю я, Тандис, пять лет прослуживший у корабелыциков–сулкаров. Много портов повидал я, а кораблей — больше, чем можно насчитать за неделю, но подобного этому не встречал.

— Колдовством Колдера рожден этот корабль, — прошептал слабый голос справа от Саймона. — Когда их привели, откуда человеку знать время в такой темноте. День это или ночь, сегодня или завтра? Я попал в тюрьму Карса за то, что укрыл людей Древней Расы — женщину с ребенком, — когда их всех объявили вне закона. Потом всех молодых забрали из тюрьмы и отвезли в дельту на остров. Там нас обследовали…

— Кто? — нетерпеливо перебил Саймон. Этот человек, должно быть, видел одного из таинственных колдеритов, от него можно было хоть что–то узнать.

— Я не помню! — шепот соседа теперь был только слабым отзвуком настоящего голоса, и Саймон перегнулся в своих путах как можно дальше, чтобы хоть что–то расслышать. — У них есть какая–то магия, она раскручивает твою голову так, что из нее выплескиваются все мысли. Говорят, они — демоны великого холода из–за края земли, и я в это верю!

— А ты, сокольник, не видел тех, кто пленил вас?

— Видел, только пользы в том немного. Нас захватили люди из Карстена, не люди — огрызки: ни ума, ни речи, ничего — только железные руки и плечи. И на этих огрызках была уже вся наша сбруя, конечно, чтобы задурить головы нашим друзьям.

— Одного–то такого мы перехватили сами, — сообщил ему Саймон, — и быть может, человек–сокол, с него начнут разматывать этот клубок? — Он сказал и подумал, а нет ли в этих стенах ушей, что могут подслушать речи бессильных пленников. Но будь и так, эта весть могла разве что слегка смутить похитителей.

Внутри плавучей тюрьмы–трюма оказалось десять кар–стенцев, все были взяты из застенков и все за оскорбление или иное преступление против герцога. К ним следовало прибавить троих сокольников, захваченных в бухте. В основном пленники были без сознания или валялись в полубреду. У тех, кто мог припомнить хоть что–то, все воспоминания оканчивались доставкой на остров близ Карса или в бухту на берегу.

Саймон, впрочем, продолжал расспросы и выяснил общую черту, мало–помалу выявившуюся из предъявленных в Карее к узникам обвинений и характера собратьев по несчастью. Все это были люди энергичные, с некоторой военной подготовкой. Так, первый его собеседник, мелкий землевладелец из Карса, командовал подразделением местной милиции, а что касается сокольников, то это были братья монашеского воинского ордена, их основным занятием была война. Разница возрастов укладывалась лет в пятнадцать — от неполных двадцати до тех, кому перевалило за тридцать. Несмотря на грубое обхождение в темницах герцога, увечных здесь не было. Двое принадлежали к мелкому дворянству и учились. Они–то и были самыми младшими — обоих братьев люди Ивьена взяли за помощь юноше из древнего народа, целиком объявленного вне закона.

Из тех, кто был здесь, к Древней Расе не принадлежал никто, и все они дружно свидетельствовали, что во всех частях герцогства даже детей и женщин Древней Расы предавали смерти на месте.

И наконец один из молодых дворян, тронутый вниманием Саймона ко все еще недвижному брату, дал иномирянину задачку для размышлений.

— Стражник, избивший Гарнита, — да будут его вечно грызть за это Крысы Нора, — не велел нам приводить Ренстона. Мы были с ним побратимы с того дня, как надели мечи, а потому отнесли ему пищу и оружие, чтобы он попытался спастись бегством к границе. Но нас выследили и взяли, хотя троих мы положили бездыханными на месте с дырами в вонючих шкурах. И когда один из герцогских подонков хотел связать и Ренстона, ему сказали, что это бесполезно, за Древнюю Расу не платят — скупщики не берут их.

— Тогда эта скотина завизжала, что Ренстон молод и силен и его следует попытаться продать, а начальник сказал ему, что старый народ ломается, но не гнется, а потом зарубил Ренстона его же собственным мечом.

— Ломается, но не гнется, — задумчиво повторил Саймон.

— Когда–то это был единый народ с ведьмами Эсткарпа, — добавил дворянин, — быть может, дьяволам из Горма они не по вкусу.

— Вот еще что, — полушепотом выговорил мужчина, что лежал возле Саймона, — почему Ивьен так набросился на Древнюю Расу? Они оставили нас в покое, и мы к ним не лезли. А те из нас, кто знал их всегда, говорили, что ничего дурного в них нет, несмотря на странные обычаи и познания. Может, Ивьен делал это по приказу? А если так, то кто приказывает ему и почему? Не могло ли быть так, братья, что само их присутствие среди нас надежным щитом ограждало нас от козней Горма и всего зла, что кроется там. А теперь, когда их изгнали, придет Горм?

Глубокая мысль, и не противоречит догадкам Саймона. Он продолжал бы расспросы и далее, но за стонами и жалобами полуживых расслышал непонятное шипение. Густая вонь в камере могла возмутить любой желудок, и за ней он сразу не распознал неожиданную опасность — в небольшую металлическую коробку камеры потек газ.

Люди задыхались, кашляли, жадно втягивали воздух и вдруг обмякнув прекращали борьбу. Отчаянные усилия Саймона поддерживала только одна мысль: зачем неизвестным врагам запихивать четырнадцать человек в этот трюм лишь за тем, чтобы отравить насмерть. И потому один во всей компании несчастных Саймон не сопротивлялся газу — дышал потихоньку, смутно припоминая кресло дантистов в своем родном мире.

— …бур… бур… бур… — слова — и не слова, просто какие–то путаные звуки, издаваемые высоким голосом… но почему–то звучавшие повелительно. Саймон и не думал шевелиться. Сознание вернулось к нему, но врожденный инстинкт самосохранения удерживал на месте.

— …бур… бур… бур…

Голова тупо болела. Он знал, что теперь находится уже не на корабле. Ложе его больше не подрагивало, а двигалось. Одежды на нем не было вовсе, он уже начинал замерзать.

Говоривший удалялся, бормотание тоже. Но тон столь явно был приказом, что Саймон не шевельнулся, чтобы не выдать себя какому–нибудь молчаливому подчиненному.

Он специально дважды досчитал до ста, но не услышал ни звука.

Потом осмелился приоткрыть глаза и тут же зажмурился — в них ударил ослепительный свет. Понемногу зрение стало возвращаться к нему, пусть обзор и был ограниченным. Представшее глазам потрясло его не меньше, чем сам странный корабль.

Знакомство его с земными лабораториями было поверхностным, но такой набор трубок, бутылей, реторт на полках мог существовать лишь в заведениях подобного рода.

Он был здесь один? И зачем его доставили сюда? Понемногу, дюйм за дюймом, оглядывал он помещение. Лежал он явно выше уровня пола… на чем–то твердом… должно быть, на столе?

Он стал медленно поворачивать голову, необходима была крайняя осторожность. Теперь он видел кусок стены. Вертикальная линия в конце поля зрения могла означать дверь.

Это с одной стороны комнаты. А с другой. Еще раз повернув голову, он обнаружил новые чудеса. На столах лежало еще пять тел, столь же нагих, как и он сам. Все пятеро были мертвы или без сознания. Ему показалось, что справедливо последнее.

Но был там и еще кое–кто. Спиной к Саймону стояла худая высокая фигура, существо это склонилось над первым в ряду Лежащих. Тело его или ее, а может, это было оно, прикрывало серое одеяние, перетянутое на груди. На голове была шапочка из такого же материала. Со спины Саймону невозможно было даже представить лицо этого спокойно работавшего существа.

Над первым лежавшим нависала передвижная полка, от нее тянулись трубки, выходящие из разных сосудов. На концах трубок торчали иглы, теперь воткнутые в вены, на бессильной голове покоилась круглая металлическая шапочка. И со внезапно пронзившим тело ужасом Саймон понял, что присутствует при смерти этого человека, не телесной смерти, а такой, что сделает из него существо, подобное тем, что нападали на дороге в Сулкарфорт, которых он убивал в стенах крепости.

Решив не допустить, чтобы с ним самим произошло подобное, Саймон слегка пошевелил рукой и ногой, стопой и кистью, медленно и незаметно, надеясь лишь на то, что последнего в ряду не заметят. Он окоченел, но тело все–таки повиновалось ему.

Лаборант в сером закончил возиться с первым из лежавших и перешел ко второму. Саймон сел. Секунду—другую голова его кружилась, и он ухватился за стол, чтобы не упасть, молитвенно благодарный, что тот не выдал его скрипом при этом движении.

Сложная работа явно поглощала все внимание существа. Почувствовав, что стол может накрениться под ним, Саймон спустил ноги, осмелившись вздохнуть лишь тогда, когда твердо встал на холодный гладкий пол.

Он поглядел на ближайшего соседа, надеясь, что он тоже может встать, но мальчик — он был юн — бессильно лежал с закрытыми глазами, лишь необычно медленно вздымалась и опадала его грудная клетка.

Саймон шагнул от стола к стеллажу. Только там могло оказаться что–нибудь, чем можно воспользоваться в качестве оружия. Бежать из этой комнаты, пока он еще не сообразил что к чему, даже если он сумеет добраться до двери, было рискованно. А еще — он был не в силах забыть, что подобное бегство будет стоить жизни пятерым… и если бы только жизни.

Он выбрал оружие — бутыль, до половины наполненную чем–то желтым. Она была похожа на стеклянную, но оказалась тяжелее. Тонкое горлышко над пузатым туловом служило хорошей рукоятью, и Саймон неслышно двинулся вперед, к столу, где работало это существо.

Босые ноги бесшумно ступали по гладкому полу, и, наконец, он оказался за спиной ничего не подозревавшего работника. Саймон яростно взметнул бутыль и обрушил ее на затылок в серой шапочке.

Существо беззвучно повалилось вперед, потянув за собой металлическую шапочку с проводниками, которую колдерит как раз собирался одеть на голову беспомощной жертвы. Саймон успел сзади схватить упавшего за горло, но потом заметил, что вмятина на затылке уже наполняется темной кровью. Он сбросил тело вперед головой и повернул на спину, желая рассмотреть первого несомненного колдерита, попавшего к нему в руки.

Правда оказалась много проще того, что накручивало его воображение. Это был человек… По крайней мере ничего неожиданного в лице его для Саймона не было. Плоское лицо, широкие скулы, нос почти без переносицы — подбородок был скошен и слишком мал для такого лба. Но на глаз в нем не было ничего чуждого человеку, ничего демонического, что бы там ни таилось под куполом черепа.

Саймон отыскал застежки на сером одеянии и стянул его с лежавшего. Прикасаться к серой шапке и ее содержимому было неприятно, но он заставил себя взять и ее. В другом конце комнаты в водостоке текла вода, он бросил в него головной убор, чтобы отмыть кровь. Под верхним одеянием на человеке был облегающий костюм без застежек — по крайней мере Саймон не смог их найти, а потому был вынужден обойтись только верхней одеждой.

Для тех двоих, кого этот лаборант уже подсоединил к стеллажам с приборами, Саймон уже ничего не мог сделать — аппаратура была слишком сложна для него. По одному он обошел лежавших, попытался их поднять и понял, что это невозможно. Они казались глубоко одурманенными, и теперь он еще менее понимал, почему ему удалось избегнуть общей с ними судьбы, если и они попали сюда с того же корабля.

Разочарованный Саймон отправился к двери. Она была закрыта, ни ручки, ни замка; методом проб и ошибок он убедился, что она сдвигается в стену направо. Выглянув из двери, он увидел перед собой коридор. Стены, потолок и пол его были покрыты тем же монотонным серым материалом. В коридоре никого не было. Поблизости виднелись несколько дверей, он устремился к ближайшей.

Едва приоткрыв ее с той же осторожностью, с какой, придя в себя, делал первые движения, он увидел перед собой целый склад людей, которых колдериты доставили на Горм, если это был и в самом деле Горм. Рядами было разложено около двадцати тел, некоторые еще были одетыми. Никто не подавал признаков сознания, хотя Саймон поспешно оглядел всех. Можно было надеяться спасти тех, что в лаборатории. Рассчитывая на это, он перетащил троих в комнату, где лежали их товарищи по несчастью.

В последний раз оглядев лабораторию в поисках оружия, Саймон наткнулся на ящик с хирургическими ножами и выбрал самый длинный. Вспоров одежду на убитом, он раздел его догола и уложил на один из столов так, чтобы разбитый затылок не было видно от двери. Если бы он знал, как запирается дверь, то, конечно, покрепче запер бы ее.

Заткнув нож за пояс украденного балахона, Саймон отмыл шапку и брезгливо натянул ее, мокрую, на голову. Вне сомнения, среди веществ, что находились в различных горшках, бутылях и трубах, таились сотни видов разнообразного смертоносного зелья. Но как их определить? Какое–то время придется положиться лишь на собственные кулаки и прихваченный нож.

Саймон вернулся в коридор, плотно закрыв за собою дверь.

Сколько же времени не хватятся убитого? Может быть, за его работой следили и вот–вот явятся с проверкой или же есть еще достаточный запас времени.

Две двери в коридоре не поддались его усилиям. Но там, где коридор оканчивался тупиком, дверь оказалась полуоткрытой, он скользнул внутрь и попал, должно быть, в жилую комнату.

Мебель была строгой, сугубо функциональной, но кресла и коробчатая кровать оказались удобнее, чем на первый взгляд. Рядом была парта или стол.

Его охватило изумление, разум никак не хотел признать, что и эта лаборатория, и Эсткарп, и Гнездо, и Каре с его кривыми улочками находятся на одной планете. Лаборатория была из будущего, все остальное — из прошлого.

Открыть отделение парты он не сумел, сверху на ней были какие–то углубления, в которые можно было вставить палец. Озадаченный, он сел.

В стенах здесь тоже были какие–то шкафчики с такими же замками, они тоже были закрыты. Упрямо выпятив челюсть, он уже подумывал использовать длинный нож–отмычку.

А потом обернулся и вдруг прислонился спиной к стене этой почти пустой комнаты, где не было ничего, кроме грубой мебели. Из самого воздуха, казалось, возник этот голос, говоривший на языке, понять который было невозможно, — он не понимал ни единого слова, но тон говорящего не оставлял сомнений в том, что от него ждут ответа.

3. Серое капище

Значит, за ним следили? Либо просто подслушивали через какую–то систему всеобщего оповещения. Зная, что в комнате он один, Саймон вслушивался в звуки речи, не понимая ни слова, стараясь по интонации угадать смысл. Сообщение повторилось. Саймон был уверен, что узнал несколько звуков. Не означало ли это, что его засекли?

И как скоро говорящий вышлет сюда разведку, может быть, немедленно, раз ответа не последовало? Ясно, после такого предупреждения следует скрыться, но куда? Саймон вновь вышел в коридор.

Раз в этом торце двери нет, быть может, следует поискать выход в другой стороне коридора, минуя прочие двери. Но и там была все та же ровная серая поверхность. Вдруг словно решив, что перед ним одно из наваждений Эсткарпа, Саймон провел рукой по стене — никаких отверстий, или же они были кем–то заделаны с непостижимым для глаза искусством, и теперь его уверенность в том, что колдериты, кем или чем бы они ни оказались, совершенно иные, чем ведьмы Эсткарпа, только окрепла. Их жизнь основана на владении внешним, а не на внутренней Силе, как у ведьм.

Многое из техники его собственного мира люди Эсткарпа сочли бы за колдовство. А потому изо всех гвардейцев этой страны лишь Саймон мог осмыслить и в какой–то мере понять, что кроется в Горме, лишь он был готов к встрече с творцами машин — ему труднее было примириться с появлением флота из щепочек.

Он обошел весь коридор, ощупав его стены, — ничто не указывало на выход. Но, возможно, дверь на лестницу найдется в одной из комнат? Удача и так уже слишком баловала его.

Снова над головой прозвенела команда на странном языке, в голосе чувствовалось явное раздражение. Ощутив опасность, Саймон замер на месте, почти ожидая, что его вдруг поглотит какая–нибудь ловушка или с потолка обрушится ловчая сеть. И тут он обнаружил выход, пусть и не там, где искал. На другой стороне коридора часть стенки поползла вбок, открывая за собой освещенное пространство. Вытащив из–за пояса нож, Саймон приготовился отразить атаку.

Но тишину вновь прервал лай бестелесного голоса — должно быть, хозяева не подозревали еще истинного положения дел. Или же, если его могли видеть в серой одежде, то решили, что он просто свихнулся; наверно, ему приказывали отозваться.

Решив, что лучше уж придерживаться выбранной роли до конца, Саймон приблизился к открывшейся двери, стараясь двигаться уверенней, не крадучись. Он едва не потерял голову от страха, когда дверь следом за ним затворилась и он оказался в какой–то кабинке. Прикоснувшись к одной из стен, он почувствовал мелкую дрожь и понял, что находится в лифте, — это позволило несколько придти его в себя. Все более и более крепла в нем уверенность, что в Колдере цивилизация развивалась по тем же законам, что и в его собственном мире. И подниматься или опускаться на лифте — пусть за дверью тебя ждут враги — было для него куда привычнее, чем видеть, как утонув в дыму, за считанные секунды друг превратился в уродливого незнакомца.

Но пусть лифт — вещь привычная, Саймон не испытывал облегчения, его по–прежнему трясло. Пусть из рук колдеритов выходили нормальные вещи, даже сам воздух казался здесь чужим. И не просто чужим — ведь неизвестное не всегда опасно, — а враждебным и ему и всему людскому роду. Или нет, успел он решить за быстролетное путешествие навстречу судьбе, именно чуждым — не человеческим даже, а Девы Эсткарпа, пусть ведьмы, но люди, с какими бы силами они ни водились.

Шум в стене затих. Саймон отступил в сторону, не зная, где откроется дверь. Его уверенность в том, что дверь непременно откроется, немедленно подтвердилась.

На этот раз снаружи послышались звуки, смутный далекий говор. Он осторожно вышел в небольшой альков перед комнатой, и опять перед ним оказалось привычное место… Большая карта закрывала стену. Протяженная береговая линия была вдавлена, горы выступали над ней. Там и сям на карте поблескивали крошечные разноцветные огоньки. У побережья, возле исчезнувшей крепости сулкаров и в бухте Горма они были густо–фиолетовыми, на равнинах Эсткарпа — желтыми, в Карстене — зелеными, а Ализоне — красными.

Под картой во всю ее длину простирался стол, на котором с промежутками были расставлены машины, время от времени позвякивавшие или мигавшие сигнальными огоньками. И между каждыми двумя такими машинами, спиной к нему, поглощенные своей работой, сидели существа в серых облачениях и шапочках.

Чуть в стороне был второй стол, точнее большая доска, у которой находилось еще трое колдеритов. На голове сидевшего в центре была металлическая шапка, от которой расходилась паутина проводов и кабелей. Лицо его было бесстрастным, глаза закрыты. Но он не спал: время от времени быстрыми движениями пальцев он нажимал на кнопки, двигал переключателями на панели перед собой. И за секунды, пока все еще оставалось спокойным, Саймон убедился, что явно находится на каком–то центральном посту управления.

Отрывистые как лай слова донеслись теперь до него не из воздуха, а от человека, сидевшего слева. Он глядел на Саймона, плоское лицо его с гипертрофированным лбом и скулами сперва выражало нетерпение, которое не сразу сменило удивление.

Саймон рванулся вперед. До конца стола добежать он не мог, но сидевшие у машин были в поле его досягаемости. Ребром ладони он обрушил на одного из сидевших могучий удар, способный сокрушить позвоночник, но только лишил свою жертву сознания. Прикрываясь обмякшим телом, как щитом, Саймон пятился к другой двери, надеясь выйти через нее.

К его удивлению, мужчина, заметивший его первым, не делал никаких попыток преградить ему дорогу. Он просто медленно и раздельно повторял на языке туземцев континента:

— Возвращайся в свое подразделение, возвращайся в свое подразделение…

Но Саймон бочком, по–крабьи продвигался к дверям, и сосед его пленника обратил к нему удивленное лицо, а потом перевел взгляд на своих коллег. Удивление на их лицах было не меньшим, их начальник недоуменно поднялся на ноги. Было ясно, что от Саймона они ждали только мгновенного и полного повиновения.

— Возвращайся в свое подразделение, немедленно.

Саймон расхохотался. Это вызвало потрясающую реакцию. Все колдериты, за исключением человека в шапке, не обращавшего внимания ни на что, повскакивали на ноги. Те, что находились у центрального стола, явно ожидали распоряжений от двоих в дальнем конце комнаты. И Саймон подумал, что если бы он орал в агонии, их реакция была бы гораздо более спокойной — такой реакции на свои приказы они не ожидали.

Тот, кто только что приказывал Саймону, уронил руку на плечо сидевшего с покрытой головой человека, легко встряхнул его, в движении чувствовалась явная тревога. Вырванный из своего непонятного забытья, человек в шапке открыл глаза и огляделся, сперва нетерпеливо, а потом и изумленно. Словно прицеливаясь, он глядел на Саймона.

А потом последовала не физическая атака, а скорее удар невидимой силы, непонятной для иномирянина природы. Удар, сокрушительная сила которого бездыханным вмяла Саймона в стену. Тело, которым он прикрывался, скользнуло на пол из внезапно отяжелевших рук, даже дыхание вырывалось из его груди с трудом, не само собой, но усилием воли и духа. Если он не шевельнется, то просто умрет под этой давящей рукой. Но опыт соприкосновений с Силой Эсткарпа обострил его ум. Он подумал, что оружие, которым его приковали к стене, порождено не телом, а разумом, и отбиваться можно только мыслью.

Такие силы в Эсткарпе он знавал только вприглядку и никогда не учился владению ими. Но собрав всю силу воли, на которую только был способен, Саймон решил поднять руку… Она пошла вверх так медленно, что он уже было подумал, что проиграл.

Уперевшись теперь одной ладонью в стену, к которой приковывала его сила, Саймон поднял за ней другую, напряжением всех мышц и ума оторвался прочь и шагнул. Неужели на плоском лице под шапкой отразилось удивление?

То, что Саймон сделал потом, не было вызвано голосом рассудка. И не по своей воле пальцы его правой руки начертили в воздухе некий знак на уровне сердца, отделяющий его от обладателя чуждой силы.

Знак этот он видел трижды. И чертила его рука Девы Эсткарпа, очертания его тогда лишь вспыхивали.

Теперь знак горел, брызгая искрами и Саймон почувствовал, что может шевельнуться, давление на него ослабело. Он ринулся к двери в поисках спасения там, в неизвестном.

Он мог надеяться только мгновение…

Перед ним стояли вооруженные люди. Ошибки не могло быть: глаза их, едва он выскочил в коридор, сказали ему, что, лишь убив этих рабов Колдера, мог он обрести свободу.

Они приближались безмолвно, угрожало само их молчание. Саймон быстро принял решение и ринулся навстречу. Метнувшись вправо, он ударил в лодыжку ближайшего у стенки так, чтобы упав он прикрыл Саймона сзади.

Неожиданно помог гладкий пол, инерция удара унесла их обоих назад, за спины остальных. Глубоко вонзив нож между ребер, Саймон почувствовал, как лезвие слабо полоснуло по его собственной коже. Кашляя кровью, охранник покатился по полу. Саймон вырвал самострел из–за пояса.

Он успел выстрелить вовремя, и предназначавшийся ему меч вонзился в лежащее тело. Драгоценной секундой Саймон воспользовался, чтобы прицелиться в третьего и последнего из всех.

Добавив к своему вооружению еще два самострела, он отправился дальше. К счастью, дверь из этого зала не была потайной, он заканчивался каменной лестницей, которая вилась вверх меж каменных стен, резко контрастирующих с гладкими стенами виденных им комнат.

Босые ноги ощущали под собой шероховатую поверхность камня. Поднявшись повыше, он попал в коридор, похожий на те, что были в замке Эсткарпа. Сколь бы конструктивистской ни казалась сердцевина крепости, оболочка ее была сродни твердыням этой планеты.

Дважды Саймону приходилось прятаться, когда отряды переделанных колдеритами местных жителей проходили мимо него. Их шаг был мерен, закоулков они не обыскивали; догадаться, обычный ли это патруль или объявлена тревога, было невозможно.

В коридорах всюду было светло, времени в них как бы не существовало, и Саймон не знал — день теперь или ночь и сколько времени он пробыл в крепости колдеритов. Но его мучили голод и жажда, да и холод легко проникал под тонкое одеяние. Привыкшему к обуви, нелегко было идти босиком.

Если бы только у него был план этого лабиринта помещений, из которого надо было бежать! Горм это? Или таинственный город Иль, который колдериты основали на берегу? Или он в каком–нибудь потайном укрытии захватчиков? Впрочем, можно было не сомневаться, что это важный опорный пункт.

Необходимо было отыскать временное укрытие и еду, поэтому он решил осмотреть верхний этаж. Все здесь было не так, как внизу. И резные деревянные сундуки, и кресла, и столы — все было местной работы. Кое–где еще оставались следы спешки, комнату либо покидали торопясь, либо торопливо обыскивали, теперь все было покрыто пылью, ее давно никто не посещал.

В одной из таких комнат Саймон обнаружил подходящую одежду, но не нашел, увы, ни кольчуги, ни оружия, кроме тех, что сняты с убитых. Он был страшно голоден и уже начинал подумывать, не спуститься ли вниз.

Впрочем, собираясь спускаться, Саймон тем не менее поднимался по всем лестницам и пандусам, что попадались ему на пути. И всюду в искусственном свете были наглухо забитые окна, и чем дальше отходил он от гнезда колдеритов, тем слабее становился свет.

Узкая последняя лестница оказалась и самой нужной. Не сводя с нее взгляда, не отводя прицела самострела, Саймон поднялся к двери. Она легко распахнулась под его рукой, и в проеме он увидел плоскую крышу. Над частью ее был возведен легкий навес, под которым стояли — теперь Саймон уже не удивлялся — тупоносые, с откинутыми назад острыми крыльями летательные аппараты. Правда, ни один из них не мог бы поднять более пары пассажиров. Теперь прояснилась и тайна падения Сулкарфорта — у колдеритов мог оказаться целый флот таких самолетов.

И теперь Саймон мог воспользоваться одним из них, если не представится другой возможности бежать. Впрочем, как и куда бежать? Пытаясь отыскать взглядом какую–либо охрану вокруг импровизированного ангара, Саймон подобрался к краю крыши, чтобы высмотреть какой–нибудь ориентир.

На мгновение ему показалось, что Сулкарфорт неизвестным образом восстал из руин, и он вновь на его стенах. Под ним простиралась гавань, на якорях стояли корабли, ряды домов окаймляли улицы, ведущие к причалам и воде. Но этот город отличался от города торговцев — он был больше. И если Сулкарфорт изобиловал складами и амбарами, то здесь же, наоборот, было больше жилых домов.

Судя по солнцу, было около полудня, но на улицах не было заметно никаких признаков жизни, ни одни из домов не казался обитаемым. Признаков полного запустения, распада, которые можно было бы ожидать в полностью заброшенном городе, тоже не было заметно.

Дома здесь напоминали и Карстен и Эсткарп, таинственный Иль отпадал — колдериты строили его сами. Все свидетельствовало, что он был теперь в Горме, быть может, в Сиппаре, самом центре раковой опухоли, куда так и не смогли пробиться силы Эсткарпа.

Если город внизу и в самом деле был столь безжизненным, то нетрудно добраться до гавани и найти там себе какую–нибудь лодку, на которой можно плыть до берегов Восточного континента. Увы, дом, на крыше которого он стоял, был надежно отгорожен от внешнего мира; крыша, возможно, и была единственным выходом из этого здания, а потому следовало оглядеться.

Башня, на верху которой он стоял, явно была самой высокой в городе. В этой крепости, должно быть, и гнездилась семья Кориса. Если бы капитан был сейчас с ним, гадать не пришлось бы. С трех сторон Саймон видел крыши соседних домов, далеко отстоявших от стен, к которым подходили улицы.

Саймон нерешительно подошел к временному ангару с самолетами. Доверить свою жизнь машине, которой не умеешь управлять, было бы самоубийством. Но следовало осмотреть хотя бы одну из них. Саймон осмелел — ведь ему почти и не пытались пока противодействовать. Но он все–таки позаботился, чтобы неприятных сюрпризов не было. Забитый в петли замка нож надежно закрыл дверь, ее можно было только выломать.

Он вернулся к ближайшему аэроплану. Повинуясь его руке, он выкатился на открытое место, значит, не был тяжел и легко управлялся. Подняв панель на тупом носу, он заглянул в мотор, не похожий на те, что были знакомы ему, впрочем, он не был ни инженером, ни механиком. Зато знал, что засевшие внизу хозяева прекрасно умеют летать на них… Суметь бы только справиться с управлением!

Прежде чем углубиться в дальнейшее рассмотрение, Саймон побывал у оставшихся четырех аппаратов и рукояткой одного из самострелов разбил двигатели. Если придется лететь, следует хотя бы обезопасить себя в воздухе.

И когда он поднял свой импровизированный молоток в последний раз, враг нанес ему новый удар… Не дрогнула дверь, на лестнице не загремели шаги — нет, его снова охватила та же безмолвная сила. На этот раз его не пытались обездвижить, его гнали куда–то. Чтобы удержаться, Саймон ухватился за самолет с разбитым мотором, но лишь протащил его вместе с собою, он чувствовал, что не может остановиться.

Гнали его не к двери. В легком отчаянии Саймон понял, что колдериты не готовят ему новых мучений в нижних этажах, а добиваются быстрой смерти — при падении с крыши.

Он сопротивлялся изо всех сил, ступая за шагом шаг; каждому движению предшествовала полная отчаянной борьбы пауза. Он вновь попробовал начертить в воздухе спасший его внизу знак. Это не помогло. Может быть, потому, что врага во плоти перед ним не было.

Он мог замедлить свое движение, отсрочить неизбежный конец на секунды, минуты. Попытка двинуться к двери не удалась, он предпринял ее было в надежде, что враг примет его действия за попытку сдаться. И теперь Саймон знал, что им нужна только его смерть. Собственно говоря, командуй он здесь, он и сам поступил бы точно так же.

Оставался самолет, на который он только что надеялся. Да теперь ничего другого ему и не оставалось! Легкая машина пока все–таки отделяла его от края крыши, к которому толкал его умственный натиск.

Шансов уцелеть у него почти не было, но выбирать не приходилось. Подчинившись давлению, Саймон сделал сразу два шага в эту сторону, второй торопливо — якобы силы его уже были на исходе, с третьим шагом рука его легла на борт кабины пилота. Отчаянным усилием, изнемогая в этой странной борьбе, он перевалился внутрь кабины.

Под действием всей той де силы, он забился в дальний угол, легкий воздушный корабль пошатнулся. Он внимательно уставился на то, что было, по–видимому, приборной панелью. Перед узкой щелью торчал переключатель — больше там нечего было двигать. И с мольбой к Всевышнему, не к Силе Эсткарпа Саймон протянул отяжелевшую руку и сдвинул переключатель на панели.

4. Город мертвецов

С детской надеждой он все же ожидал, что крылья поднимут его в воздух, но машина, набирая скорость, покатила прямо вперед. Когда нос аппарата перевесился над краем, самолет кувырнулся вперед. И Саймон полетел вниз, но не сам по себе, как хотел того неведомый мучитель, а в кабине аэроплана.

А потом за какой–то миг он сумел понять, что падает не вертикально, а под углом. Отчаянно дернув за переключатель, он сдвинул его вверх, оставив на половине прорези.

А потом был удар и чернота, без звука, света и ощущений…

Из темноты его вывела задумчивая янтарно–красная искорка, к ней присоединился слабый повторяющийся звук… — тиканье часов, капающая вода. И наконец, запах. Он–то и привел Саймона в сознание. Сладковатая, густая, тошнотворная вонь проникала в его ноздри и горло, запах разложения и смерти.

Оказалось, что он сидит; света хватало, чтобы разглядеть поддерживающие его в этом положении обломки. Но преследовавшее его на крыше давление исчезло, он мог теперь думать, двигаться, конечно, если целы руки и ноги.

Аварию он перенес почти без повреждений, за исключением нескольких болезненных синяков. Должно быть, конструкция аэроплана смягчила удар. Красный глазок, что светил ему во тьме, оказался огоньком переключателя. Капало где–то под панелью.

Запах был повсюду, вокруг. Саймон пошевелился и напрягшись толкнул в борт. Заскрежетав металлом о металл, дверца отворилась. Он с трудом выполз из своей клетки. Над головой зияла дыра, обрамленная расщепленными краями досок. Пока он стоял, уставившись вверх, одна из них оторвалась и рухнула на уже разбитую машину. Должно быть, аппарат упал на крышу одного из соседних зданий и проломил ее. Так что и жизнь и конечности он сохранил в целости лишь благодаря какому–то капризу судьбы.

Уже вечерело, видно, он пробыл без сознания достаточно долго. Голод и жажда никуда не делись, надо было отыскать питье и еду.

Но почему же враги еще не явились сюда. С той самой высокой крыши любой бы заметил место его неудачного приземления. Или же… А если они не знали о его попытке воспользоваться самолетом… А если они следили за ним лишь при умственном контакте. Тогда они должны считать, что он прыгнул через парапет и что падение закончилось полной потерей сознания, которую нетрудно было счесть смертью. А если это правда, значит, он свободен, пусть и в стенах Сиппара!

Оставалось прежде найти питье и пищу, а потом понять, где он, в какой части города.

Саймон обнаружил дверь на лестницу, выходившую, как он надеялся, на улицу. Застоявшийся воздух здесь был густо насыщен знакомым запахом тлена. Он уже догадался, откуда взялся запах, и заколебался — уж очень не хотелось идти мимо его источника.

Но дверь была только одна, и приходилось спускаться, здесь окна не были закупорены и на каждой площадке бледнели пятна света. Попадались и двери, но Саймон не открывал их, ему казалось, что этот отвратительный запах сильнее возле дверей.

Еще один пролет вниз, и перед ним оказался зал, заканчивающийся широким порталом, эта дверь наверняка вела на улицу. Здесь Саймон осмелился оглядеться и в каморке отыскал наконец каменные сухари — обычный хлеб воина Эсткарпа — и банку еще не испортившегося под плотной крышкой варенья. Прогнившие остатки прочих припасов свидетельствовали, что за едой сюда не заглядывали уже давно. Из трубки в раковину потекла вода, и Саймон сперва напился и лишь потом с волчьим аппетитом набросился на еду.

Есть было трудно, несмотря на голод, — вонь липла и к пище. И хотя Саймон побывал пока лишь в одном доме вне цитадели, все давало основание считать, что за исключением сердцевины крепости Сиппар был городом мертвых. Колдериты безжалостно расправились с теми из покоренных, в ком не нуждались. И не просто убили, а бросили всех непогребенными в собственных домах. Чтобы предостеречь горсточку уцелевших от сопротивления? Или просто потому, что им была безразлична участь этих людей. Похоже, наиболее вероятным было последнее, и странное чувство родства с плосколицыми захватчиками навсегда покинуло его сердце именно в этот момент.

Весь хлеб, который удалось найти, Саймон прихватил с собой, еще взял бутыль с водой. Как ни странно, ведущая на улицу дверь оказалась заложенной изнутри. Быть может, жители этого дома заперлись и перебили друг друга? А может, их просто заставили умереть, как заставили его бросаться с крыши.

Улица была по–прежнему безлюдной, как он заметил еще с крыши. Но Саймон все–таки жался поближе к стенке, вглядывался в любой затененный вход, в боковые улочки на перекрестках. Все двери были закрыты, вокруг не было ни малейшего движения, и он шел вперед, в порт.

Он уже понял, что все двери окажутся заложенными изнутри, а в домах будут лишь мертвецы. Когда постигла их смерть?.. Сразу, как только колдериты явились в Горм, чтобы поддержать амбиции Орны и ее сына? Или, может быть, через годы после бегства Кориса в Эсткарп, когда остров оказался отрезанным ото всех людей? Впрочем, знать, как именно произошло все это, было важно разве что для историка. Теперь это — город мертвых… Мертвых телом — здесь и мертвых духом — там, в цитадели. Только колдериты, быть может, по–своему мертвые, поддерживали в нем иллюзию жизни.

По дороге Саймон запоминал улицы и дома. Горм теперь можно освободить, лишь разрушив гнездо в центре, — он был уверен в этом. Но ему показалось, что колдериты все же допустили ошибку, оставив эту безжизненную пустошь вокруг. Если только где–нибудь в эти стены не были встроены тайные устройства и сторожевые приборы, проникнуть в город с берега не составляло труда.

Впрочем, не следовало забывать рассказы Кориса о разведчиках, которых Эсткарп годами засылал на остров, да и собственный опыт капитана, наткнувшегося на таинственную преграду. Столкнувшись уже с оружием Колдера, Саймон не сомневался в ее существовании. Лишь он один смог вырваться из их логова и этих серых залов, с его крыши… Колдериты не пытались преследовать его, оставалось надеяться, что, по их мнению, с ним покончено.

Но все–таки, пустынный город едва ли был заброшен и за ним не следили. И поэтому он пробирался к причалам, по–прежнему крадучись. В порту еще были корабли — измочаленные бурями, выброшенные на берег. Гниющие снасти были спутаны, борта побиты и поломаны, иные суда полузатонули — только верхние палубы их выступали еще над водой. Все они уже многие месяцы, а скорее и годы не выходили в море!

Саймон поглядел на синеющие за бухтой земли. Если этот мертвый город и вправду Сиппар, а сомневаться в этом не приходилось, значит, перед ним рукой протянулась та полоска земли, на которой захватчики построили Иль… Рука эта заканчивалась пальцем, а когтем на нем был Сулкарфорт. Раз твердыня торговцев пала, было весьма вероятно, что весь полуостров уже принадлежит колдеритам.

Если бы только ему удалось найти пригодную лодчонку, Саймон взял бы тогда курс на восток, путь этот был более длинным — вдоль стенки бухты–бутылки к устью реки Эс… в Эсткарп. И его все мучило сознание того, что время теперь работает не на него.

Легкое суденышко удалось отыскать в ангаре. Моряком Саймон никогда не был, но все–таки постарался убедиться, что лодка не затонет на полпути. Подождав до полной темноты, он спустил ее на воду и взялся за весла… Морщась от причиняемой синяками боли, он старательно выгребал между гниющими корпусами кораблей Гормского флота.

И лишь когда они остались далеко позади, он буквально лбом врезался в щит, охранявший колдеритов. Не слыша и не видя ничего, Саймон свалился на дно лодки, прижав руки к ушам и зажмурив глаза, чтобы хоть как–то оградиться от безмолвного звука и невидимого света вдруг брызнувших из какого–то уголка его собственного сознания. Он уже успел подумать, что познал всю мощь колдеритов, но эта новая битва в мозгу была еще отчаяннее.

Минуту ли, день ли, год ли провел Саймон в этом облаке? Ошеломленный и оглушенный, он так и не понял этого. Он лежал на дне лодки, парус лениво шевелил ветерок. Горм остался позади, темный и мертвый, освещенный луной.

Еще до рассвета Саймона подобрал береговой патруль из Эса, к тому времени он уже пришел в себя, хотя последнее испытание, похоже, оставило на разуме его такие же синяки, как и падение с крыши на теле. Меняя коней на станциях, он поспешил в столицу Эсткарпа.

Там, в крепости, в той же самой зале, где впервые увидел Хранительницу, Саймон доложил военному совету о всех своих приключениях в Горме, обо всем, что узнал он о колдеритах. Перед ним сидели офицеры гвардии и все те же бесстрастные девы. Он говорил, но все время искал взглядом среди них ту, единственную, но не находил.

А когда он закончил и ответил на немногие вопросы и стиснувший зубы Корис с каменным лицом выслушал его слова о городе мертвых, Хранительница движением руки поманила к себе одну из дев.

— А теперь, Саймон Трегарт, возьми ее за руки и думай о человеке в шапке, вспоминай все, и его лицо и одежду, — приказала она.

Хотя в этом, на его взгляд, не было ни малейшего смысла, Саймон повиновался, внутренне усмехнувшись. — Ну кто ослушается дев Эсткарпа?

И он взял ведьму за прохладные сухие ладони и постарался представить серое одеяние, странное лицо, верхняя часть которого не соответствовала нижней, металлическую шапку и выражение силы на этом лице, и оторопь от его неожиданного сопротивления, а потом руки ее скользнули вниз, и Хранительница сказала:

— Сестра, ты видела? Ты можешь придать форму?

— Я видела, — ответила дева. — И тому, что видела, могу придать форму. Саймон отразил его Силой в этом поединке двух воль, и впечатление останется надолго. Хотя, — она глянула на ладони, шевеля пальцами, словно разминая их перед делом, — сможем ли мы использовать подобный прибор. Уж лучше бы в нем текла кровь.

Объяснений не последовало, задавать вопросы не дали возможности… Когда совет закончился, Корис подошел к нему и проводил в казарму. Оказавшись снова в той же комнате, где он жил перед отправлением в Сулкарфорт, Саймон твердо спросил капитана:

— А где госпожа? — Это было ужасно — не знать ее имени, не сметь назвать его; эта странность ведьм все больше раздражала Саймона. Но Корис все прекрасно понял.

— Проверяет приграничные посты.

— Она вне опасности?

Корис пожал плечами:

— Ну кто из нас в безопасности, Саймон? Только знай, Девы–властительницы не рискуют по пустякам. Они хранят в себе Силу и власть. — Он подошел в западному окну, его лицо осветилось, глазами он словно бы искал нечто далекое за простиравшейся перед ним равниной. — Значит, Горм умер, — тяжко упали его слова.

Саймон сбросил сапоги и растянулся на постели. Он устал насквозь, до каждого мускула, до каждой косточки в теле.

— Я рассказал все, что видел, а чего не видел, говорить не стану. В сердцевине цитадели жизнь есть, отгороженная стенами от остального Сиппара. Больше я нигде не нашел ее, но все–таки далеко я не отходил.

— Жизнь? Какого вида?

— Спрашивай об этом колдеритов или ведьм, — сонным голосом посоветовал Саймон, — и те и другие отличаются от нас с тобой и, — быть может, рассматривают иначе даже саму жизнь.

Он почти не заметил, что капитан отошел от окна и стоял теперь рядом с постелью, широкие плечи его затеняли свет.

— Думаю я, Саймон Трегарт, что и ты отличаешься от нас, простых смертных, — тяжко пробухал его голос. — А повидав Горм, какой ты считаешь его жизнь… или смерть?

— Дурной, — пробормотал Саймон, — но об этом можно будет с уверенностью судить только в свое время, — он удивился собственным словам и уснул.

Пробудившись, он жадно поел и снова уснул. Никто не интересовался его персоной, и сам он не обращал внимания на дела, творящиеся в сердце Эсткарпа. Он отлеживался, обрастал жирком, словно медведь перед спячкой. И когда, наконец, проснулся окончательно, то почувствовал себя бодрым и свежим, как тогда., в Берлине. Берлин… — что это, и где он, этот самый Берлин? Новые впечатления отодвинули прошлое вглубь.

Но одно из них почти не покидало его: тот день в Карее, комната со стенами, увешанными потертыми коврами… Она глядит на него с удивлением, а светящийся знак тает в воздухе. А еще помнилось, как стоит она, расстроенная и странно одинокая, когда этой низменной ворожбой для Олдис запятнала она свой дар ради общего дела.

Теперь жизнь пульсировала в каждой клетке, каждом нерве тела; синяки, голод, напряжение — все исчезло. Саймон шевельнул правой рукой и положил ее себе на сердце. Но теперь под ней он не чувствовал тепла своей плоти — он баюкал в памяти нечто — песнь, что не была песней, вспоминал ее ладонь в своей руке, плоть, которая никогда не станет его плотью.

Воспоминания об этих спокойных и пассивных мгновениях затмили для него теперь и суматошную жизнь летучего отряда, и пребывание у колдеритов. Пусть не было в них действия, внутреннее напряжение этих встреч он боялся определить словами, объяснить для себя.

Но его скоро призвали к действию. За время его спячки Эсткарп поднял все войска. Маяки на высотах звали добровольцев с гор, из Гнезда, звали всех, кто хочет встать против Горма, против погибели, которую нес этот остров. Полдюжины бездомных кораблей сулкаров устроили гавань в указанной сокольниками бухте, выгрузили свои семьи, вооружились и были наготове. Все дружно решили, что войну следует вести на Горме, не дожидаясь, пока Горм сам навалится на них.

Вблизи устья Эса устроили лагерь, палатки поставили на самом берегу океана. Из двери собственного шатра Саймон мог видеть, как облаком скользит вдали по волнам тень острова… А за разрушенными стенами теперь брошенной крепости, за пенными бурунами у ее руки, ждали корабли с экипажами из сулкаров, сокольников и пограничных отрядов Эсткарпа.

Но прежде следовало разрушить барьер вокруг Горма, и это было делом тех, в чьих руках была Сила Эсткарпа. И сам не зная почему, Саймон оказался среди них за столом, похожим на шахматный. Чередующихся клеток на нем не было, перед каждым сиденьем был нарисован какой–то символ. И собравшаяся странная компания явно казалась подобранной для какой–то непонятной цели.

Саймон обнаружил, что сидит возле Хранительницы и символ перед ними простирался на оба места. Это был коричневый сокол в позолоченном овале, а над ним маленькая треугольная комета, слева от него на сине–зеленом многограннике была изображена рука с топором. А за ним был красный квадрат с рогатой рыбой.

Направо, за место Хранительницы, оба символа было трудно разглядеть, не подавшись вперед. На эти места бесшумно скользнули две ведьмы и замерли, положив ладони на рисованные знаки.

Послышался легкий шорох слева. Обернувшись, он со странным воодушевлением в сердце узнал ее и встретил ответный взгляд, в котором успел прочесть более чем просто радость при встрече. Но она молчала, и он последовал ее примеру. Шестым в этой компании оказался бледный парнишка Бриант, он глядел на рыбу на столе так, словно она была живая и взглядом своим мог он удержать ее в этом алом море.

В палатку вошла женщина, что держала Саймона за руки, когда он думал о человеке в Горме, за нею шли еще две, каждая несла глиняную жаровню, из которой чадил сладковатый дымок. Их они поставили по краям доски, а первая подошла к столу со своей ношей — широкой корзиной. Под покрывалом в ней оказались несколько фигурок.

С первой она приблизилась к месту, где был Бриант. Дважды пронесла она фигурку через дым, а потом приблизила к глазам сидящего юнца. Фигурка казалась совершенно живой, лицо ее было похоже на какого–то золотоволосого человека, и Саймон решил, что это портрет.

— Фалк, — вымолвила дева имя и поставила фигурку в центр красного квадрата, прямо на нарисованную рыбу. Бриант бледнеть не мог — прозрачная кожа и так была бледнее некуда, но Саймон заметил, как он судорожно глотнул, прежде чем выговорить:

— Фалк Берлинский.

Дева достала вторую фигурку из корзины и поднесла к соседке Саймона — тот мог оценить мастерство создателя. Дважды пронесла она над дымами точную копию фигурки той, что просила любовное зелье для Ивьена.

— Олдис.

— Олдис из Карса, — объявила дева слева, когда ноги фигурки встали на кулак с топором.

— Сэндар Ализонский, — третья фигурка встала с правого края.

— Сирик, — пузатая фигурка расположилась поближе.

И наконец она достала последнего из человечков, внимательно разглядев его, прежде чем подержать над курильницей. А встав перед Саймоном и Хранительницей, она не назвала имени, просто протянула вперед руки, чтобы он мог рассмотреть и признать своего врага. И он глядел на крошечную фигурку предводителя колдеритов на Горме. На его взгляд сходство было потрясающим.

— Горм! — объявил он, иного, точного, имени этому колдериту он дать не мог. И она осторожно поставила фигурку на золотисто–коричневого сокола.

5. Битва сил

Пять фигурок, каждая на символе страны, пять фигурок живых мужчин и женщин. Но зачем они нужны, с какой целью их поставили здесь? Саймон вновь посмотрел направо. Крошечные ноги статуэтки Олдис ведьма охватила обеими руками, ноги фигурки Фалка сжимали руки Брианта. Оба углубленно рассматривали своих врагов, на лице Брианта отразилось сомнение.

Внимание Саймона переключилось на фигурку, что стояла перед ним. Какие–то смутные воспоминания закопошились в его памяти. Неужели сейчас они станут втыкать булавки в эти фигурки, чтобы их оригиналы заболели и умерли?

Хранительница взяла его за руку тем же движением, что и ведьма в Карее, тогда перед перевоплощением; другой рукой как половинкой чашки она охватила основание статуэтки человека в шапке. А он второй рукой охватил фигурку колдерита, так что их пальцы и запястья соприкоснулись.

— А теперь думайте о том, с кем пришлось померяться силой, о том, с кем связывает нас кровь. Забудьте все, помните лишь, что до врага надо дотянуться и заставить подчиниться: или мы выиграем битву Сил, или они, но тогда поражение нам суждено познать именно здесь и сейчас.

Саймон не отводил глаз от фигуры в шапке. Он уже не знал, сможет ли отвернуться, если захочет этого. И подумал, что, быть может, его вовлекли в эту странную компанию лишь потому, что, кроме него, никто не видел этого офицера с Горма.

Крошечное лицо под металлической шапкой увеличивалось, росло и наконец стало таким же, как в жизни. Оно было теперь перед ним, словно тогда в сердцевине Сиппара. Глаза по–прежнему были закрыты, человек был поглощен своим таинственным делом. Саймон глядел на него, и вся неприязнь к колдеритам, вся ненависть, порожденная в его сердце их жестокостью в погибшем городе сливалась в нем, словно капли расплавленного металла, в грозное оружие.

Саймон был теперь не в шатре на берегу моря, где повевал ветерок, припорашивая песком коричневого нарисованного сокола. Он стоял перед колдеритом в сердце Сиппара, всей волей требуя, чтобы тот открыл глаза и поглядел на него, Саймона Трегарта, теперь уже не в поединке тел, а в битве двух разумов и двух воль.

И глаза открылись, и он заглянул в эти черные зрачки — веки от изумления, будто узнавая, поползли вверх, понимая угрозу, словно Саймон был острием грозного оружия, что наносило разящий удар.

Глаза глядели в глаза. И помалу все — и плоское лицо, и металлическая шапка над ним, все, кроме глаз, исчезло из памяти Саймона. И как тогда в Карее, он ощущал, что сила из его руки истекает в ладонь ведьмы, так и теперь он чувствовал, что эта буря в душе не могла быть рождена лишь его собственным гневом, что он сам был всего лишь самострелом, выпустившим убийственную стрелку.

Поначалу колдерит держался уверенно, теперь же он хотел лишь оторвать свой взгляд, вырвать разум из этой битвы, слишком поздно осознав, что попал в ловушку. Но челюсти уже сомкнулись, и все сопротивление этого человека из Горма не могло избавить его от участи, которую он уготовил себе, самонадеянно поверив в собственную магию.

И вдруг разум Саймона напрягся и словно выстрелил всей мощью в противника. Паника забилась в его глазах, уступила место откровенному ужасу, огнем прожигавшим дорогу вглубь, наконец все, что могло сгореть, сгорело. Саймону теперь не надо было говорить, что перед ним уже не человек, а всего лишь оболочка, и она выполнит все его приказы, как и несчастные ходячие останки жителей Горма повиновались своим властителям.

И он отдал приказы. Сила Хранительницы вливалась в него, она наблюдала за ним и ждала, была готова помогать и не торопилась предлагать свою помощь. В повиновении врага Саймон был уверен, как в собственном теле. Теперь повелитель Горма сокрушен, барьера не будет, по крайней мере пока этого не заметят собратья колдерита. У Эсткарпа теперь в крепости есть робот–союзник.

Саймон поднял голову, открыл глаза и увидел перед собой раскрашенную доску, на которой рука его, касаясь руки Хранительницы, охватывала ноги небольшой фигурки. Но статуэтка теперь была иной — голова под металлической шапкой стала теперь комком расплавленного воска.

Хранительница отвела руку, вяло положила ее на стол. Повернув голову, Саймон заметил слева побледневшее, напряженное лицо с темными кругами у глаз, и та, что всю свою силу направляла против Олдис, устало откинулась назад. Голова женской статуэтки перед ней была повреждена.

Изображение Фалка Верленского было повержено, а Бриант горбился в кресле, закрывая лицо руками. Прямые бесцветные волосы липли к его взмокшей от пота голове.

— Кончено, — Хранительница нарушила молчание, — Сила сделала все, что могла. И сегодня мы хорошо бились, как пристало людям Эсткарпа. А теперь остается довериться огню, мечу, ветру и волне, если они захотят служить нам и если мужи воспользуются ими, — в голосе ее слышалось утомление.

Ей ответил воин, что подошел к столу, позвякивая броней, и встал перед ней. Увенчанный ястребом шлем был у ноги, Корис поднял Топор Волта.

— Не сомневайтесь, госпожа, найдутся мужи, готовые взять любое оружие, дарованное нам судьбой. Огни зажжены, корабли и войско готовы.

Саймон, хотя земля вдруг почему–то качнулась под его ногами, пошатнувшись встал. Слева от него она тоже пошевелилась, протянула к нему руку, но не решилась дотронуться, и рука упала обратно на стол. Не попыталась она и словами выразить то желание остановить его, которое чувствовалось в каждой линии ее вдруг напрягшегося тела.

— Вы думаете, Сила сделала свое и война окончена, — сказал он ей словно наедине, — таков Эсткарп. Но я не из Эсткарпа, и нас ждет иная война, привычная мне. Я играл в вашу игру, госпожа, настало время сыграть в свою собственную.

Когда он обходил стол, чтобы встать рядом с капитаном, еще одна фигура задумчиво поднялась, опершись о стол, чтобы не упасть. Бриант смотрел на фигурку перед собой, и лицо его было бледным; статуэтка была повержена, но оставалась целой.

— Я никогда не претендовал на обладание Силой, — тускло прозвучал мягкий голос, — в этой битве я, похоже, проиграл. Может быть, со щитом и мечом получится лучше. Корис, словно желая возразить, шевельнулся. Но ведьма, что была с ними в Карсе, быстро сказала:

— Любой волен ехать или плыть под знаменем Эсткарпа. Пусть никто не мешает выбрать свой путь.

Хранительница утвердительно кивнула. Так, втроем вышли они из шатра на берег моря. Впереди летел, расправив громадные плечи, оживленный Корис, ноздри его раздувались, будто в морском воздухе он чувствовал что–то еще кроме соли. Следом плелся Саймон, ощущая неизведанную еще усталость в переутомленном теле. Одевая на ходу шлем на светлые волосы, последним шел Бриант, он застегнул кольчужный шарф на шее, глаза его были устремлены вперед, казалось, его влекло, притягивало к себе нечто более сильное, чем его собственная воля.

Когда они подошли к поджидавшим на берегу лодкам, что должны были доставить их на корабль, Корис произнес:

— Ты, Саймон, пойдешь со мной на флагмане, будешь проводником, что касается тебя… — Он с сомнением поглядел на Брианта. Но молодой человек горделиво задрал подбородок и вызывающе глянул, чтобы развеять нерешительность капитана. Саймон почувствовал — молодых людей соединяло нечто ему неизвестное, а потому спокойно ожидал, как отреагирует на это безмолвное неповиновение Корис.

— А ты, Бриант, отправишься к моим щитоносцам и останешься с ними.

— И я, Бриант, — отвечал тот, почти с неуважением, — должен буду оставаться за твоей спиной, когда есть такой повод. Но у меня собственные меч и щит, и я знаю, как и когда мне использовать их.

Корис на мгновение застыл в нерешительности, как бы желая что–то ответить, но тут их окликнули с лодок. Добравшись в волнах прибоя до лодки, Саймон успел заметить, что молодой человек старался держаться подальше от своего командира, насколько это позволяло небольшое суденышко.

Корабль, который как наконечник стрелы возглавлял атаку Эсткарпа, оказался рыбацким, и гвардейцы набились на нем почти плечо к плечу. Остальные разного рода транспорты тянулись следом.

Они были уже достаточно близко к кораблям, гниющим в гавани Горма, когда крики с корабля сулкаров понеслись над волнами и торговые корабли со смешанным экипажем из сокольников, карстенских беженцев и уцелевших сулкаров стали огибать мол, входя в бухту.

Саймон даже не представлял, где именно располагался тот самый барьер, когда он бежал из Горма, и, быть может, все они под его предводительством приближались к беде. Единственная надежда была на то, что битва Сил изменила положение дел в их пользу.

Стоя на носу рыбацкого смэка, Трегарт вглядывался в безжизненный простор гавани, пытаясь угадать место барьера. А может, сейчас на них нападет один из этих металлических кораблей, неуязвимых для мечей и самострелов Эсткарпа?

Ветер наполнял паруса, и перегруженные суда разрезали волны, держа дистанцию, как на параде. Поперек их курса дрейфовал заброшенный корпус одного из кораблей — якорная цепь оборвалась, лохмотья, оставшиеся от парусов, подхватывал ветер, следом тянулся шлейф зеленых водорослей.

Ветер неуклюже покачивал мертвый корабль. Описав дугу, с корабля сулкаров взлетел черный шар, ударился о палубу полуразрушенного судна и разбился. Из иззубренной дыры в расщепленной палубе вырвались алые яркие языки огня, охватили остатки такелажа. Горящий корабль несло в море.

Саймон ухмыльнулся Корису, легкое возбуждение не оставляло его. Теперь можно быть уверенным — первая опасность позади.

— Мы уже заплыли за твой барьер?

— Да, если только он не сдвинулся поближе к суше!

Оперев голову на рукоять Топора Волта, Корис разглядывал темные пальцы причалов, запущенные в воду бухты, у которой раскинулся некогда процветающий город. Он тоже ухмылялся: словно волк перед броском, показывающий жертве клыки.

— Похоже, на этот раз Сила сработала, — согласился он. — Теперь дело за нами.

В сердце Саймона шевельнулась осторожность.

— Их нельзя недооценивать, — сказал он. — Быть может, мы прошли только первую, самую слабую линию защиты.

Минутное облегчение прошло, его как и не бывало. Вокруг торчали мечи, топоры, самострелы… Но в сердце Колдера гнездилась наука, на столетия опережавшая такое оружие… В любой момент они могли столкнуться с новым сюрпризом.

Они все глубже втягивались в гавань, пытаясь отыскать проход к причалам, в обход гниющих судов, но Сиппар не проявлял признаков жизни. Лишь задумчивое молчание мертвого города охватило вторгшихся в него, охладив их ликование и радость по поводу отсутствия первого барьера.

Корис почувствовал это. Пробившись через густую толпу дожидавшихся высадки воинов к капитану корабля, он постарался убедить его поскорее пристать к берегу. Но единственным результатом явилась резкая отповедь. Дескать, капитан Эсткарпа всевластен на суше, море же следует оставить тем, кто разбирается в нем, а он, хозяин корабля, не желает пачкать свое сокровище в гниющем порту без всякой нужды.

Саймон продолжал всматриваться в город, в каждую открывающуюся взгляду улицу, время от времени бросая косой взгляд на слепые стены цитадели, что была и впрямь сердцем Сиппара. Он даже сам не понимал, чего опасается теперь, самолетов ли над головой, отрядов ли воинов, что могут вырваться из любого проулка. На них еще не обратили внимания, и это казалось опаснее, чем если бы орды кол–деритских рабов со всех сторон уже грозили им самым страшным оружием своих хозяев. Все давалось уж больно легко, а в успех битвы Сил поверить до конца он все же не мог. Что–то в глубине души возражало… Не мог он поверить, что в Горме их ждет успех, раз восковая фигурка осталась с расплавленной головой.

На берег они выбрались без приключений, сулкары высадились подальше, чтобы отсечь любые возможные подкрепления. Они оглядели все улицы и переулки, по которым недавно крался Саймон, проверяя прочность замков и дверей, заглянули во все темные уголки, но так и не сумели заметить в столице Горма не то что жизни, легкого шевеления.

Первые признаки сопротивления появились, лишь когда они оказались уже у цитадели. И пришельцам здесь угрожали не самолеты, не загадочные невидимые поля, а обычное оружие этого мира — уже тысячелетия мужчины здесь пользовались им.

Внезапно со всех сторон повалили бойцы, они двигались быстро и молча, боевых кличей не было слышно, но от каждого веяло смертельной угрозой, на одних были доспехи сулкаров, у других — карстенское вооружение. Саймон успел даже заметить сокольников в птичьих шлемах.

И этот молчаливый удар наносили люди, жизней которых не было жалко, которые не думали о самозащите, как и в той засаде на приморской дороге. А потому в ряды пришельцев они ворвались, словно танк в колонну пехотинцев. Саймон занялся любимым делом: отщелкивал их по одному из самострела. Корис же во все стороны размахивал Топором Волта, словно какая–то смертоносная машина размашистыми ударами прорубая себе дорогу в рядах нападавших.

Рабы колдеритов не были слабыми соперниками, но им не хватало разума, который мог бы заставить их перестроиться, чтобы лучше использовать численное превосходство. Они были предназначены лишь для атаки — пока несли ноги, пока оставалась в руках сила. И они атаковали с бешенством умалишенных. В общем, это была настоящая бойня, и когда они, наконец, отбились, позеленел не один из ветеранов–гвардейцев.

Топор Волта уже не блестел, но Корис подбросил его окровавленным лезвием кверху как сигнал к наступлению. Люди его сомкнули ряды, оставив за собой улицу безжизненной, как и прежде, но не пустой.

— Это просто для того, чтобы нас задержать. — Саймон подошел к капитану.

— Согласен. И чего же нам теперь ждать? Смерти с воздуха, как в Сулкарфорте. — Корис поглядел на небо, уделив особенное внимание крышам.

Крыши–то и подсказали идею его спутнику.

— Не думаю, что тебе удастся прорваться в замок с земли, — начал было он, но услышал тихий смешок под шлемом капитана.

— Ошибаешься. Я знаю здесь ходы, которых не вынюхать и колдеритам. Это же мое собственное логово.

— Но у меня есть другой план, — перебил его Саймон. — Веревок на кораблях хватает, есть и кошки. Разделимся, пусть один отряд пойдет через крышу, а ты будешь искать свои тайные ходы, и, быть может, мы сомкнем на них клещи с двух сторон.

— Прекрасно, — согласился Корис. — Лезь на свою крышу, она тебе уже знакома. Подбери людей, но не более двадцати.

Молчаливые отряды живых покойников атаковали их еще дважды, и каждый раз, когда на землю падал последний из одержимых Колдером, пришельцев оставалось все меньше. Силы Эсткарпа наконец разделились. Саймон и еще два десятка гвардейцев выломали дверь и через пропахшие тлением помещения выбрались на крышу дома. Чувство направления не подвело Трегарта. Иззубренная дыра, знак его приземления вместе с самолетом, была как раз в крыше соседнего дома.

Он отступил в сторону, моряки метнули кошки через улицу, в нависающий над головой парапет. Люди подвязывали мечи, проверяли оружейные пояса, приглядывались к двум протянувшимся канатам. Боявшихся высоты Саймон не брал. Но теперь, когда все было перед его глазами, надежда куда–то исчезла, уступив место сомнению.

Он полез первым, шершавый канат жег руки, тянул плечи, время от времени ему казалось уже, что он вот–вот не выдержит.

Впрочем, кошмар окончился. Размотав третью веревку, которой была обмотана грудь, он перебросил ее конец с грузом обратно вниз на крышу, а другой конец закрепил вокруг столба, что поддерживал крышу ангара, помогая взобраться следующему.

Обездвиженные им самолеты оставались на прежних местах, но их уже начали чинить, о чем свидетельствовали поднятые панели и разбросанные инструменты. Непонятно было только, почему работы остались неоконченными. Саймон приказал четверым охранять крышу и веревочную дорогу, а остальные вторглись вглубь.

Молчание, окутывающее весь город, было здесь еще глуше По коридорам, по лестницам, через закрытые двери спускались они, и лишь слабый отзвук собственных шагов раздавался вокруг. Неужели все бежали из замка?

И они продвигались все ближе и ближе к сердцевине ослепленного, наглухо закупоренного замка, в любой момент ожидая встречи с отрядом одержимых. Стало светлее, что–то изменилось в самом воздухе — если эти этажи были покинуты, то недавно.

Оград Саймона, наконец, вышел к последнему пролету каменных ступеней, которые он так хорошо помнил. Внизу камень будет покрыт серой колдеритской облицовкой. Он наклонился над лестницей, прислушался: откуда–то издалека, снизу, донесся ровный мерный звук, постукивание, словно вдалеке билось его собственное сердце.

6. Очищение Горма

— Капитан, — Танстон встал рядом с ним, — что ожидает нас внизу?

— Я знаю об этом столько же, сколько и ты, — отсутствующим тоном отвечал Саймон, вдруг осознав, что не чувствует абсолютно никакой опасности здесь, в обиталище смерти и полужизни. Но внизу что–то было, о чем свидетельствовали их уши.

Он шел первым, держа самострел наготове, ступая осторожно и быстро. Двери были закрыты, их выбили только с трудом, и вот они ворвались в этот зал, где на стене была карта.

Здесь стук сотрясал пол под ногами, отчего дрожали стены. Уши и тела наполнял медленный ритм.

Огни на карте погасли, машины исчезли со стола, вместе со своими одетыми в серое хозяевами… — виднелись только крепления да, быть может, провод или два. Но за верхним столом с закрытыми глазами недвижимо сидел тот самый человек в шапке, каким его помнил Саймон.

Сперва Трегарт подумал, что тот мертв. Он подошел к столу, не отрывая глаз от сидящего колдерита. Насколько он мог понять, это был все тот же самый, кого он пытался представить для ведьмы–ваятельницы. И с легким тщеславием убедился в точности своей памяти.

Но… Саймон замер. Колдерит был жив, хоть глаза его были закрыты, а тело неподвижно. Рука его лежала на пульте управления, и Саймон увидел, что пальцем он нажимает на одну из кнопок.

Тогда Трегарт прыгнул. Глаза на мгновение открылись, гнев исказил лицо под металлической шапкой… и страх был в этих глазах. Саймон схватил руками провод, что вел от шапки к панели на стене, рванул, разрывая тонкие проводки. Вблизи раздался угрожающий крик, колдерит шевельнулся и оказалось, что на Трегарта направлен ствол какого–то оружия.

Саймон остался в живых лишь потому, что шапка и уходящий от нее провод помешали своему владельцу. Трегарт с размаху самострелом ударил в плоское лицо с оскалившимся ртом, застывшим взглядом бешеных глаз… Колдерит не издал ни звука. Удар сорвал кожу, кровь брызнула со щек и переносицы. Схватив врага за кисть, Саймон успел вывернуть ее так, что легкий дымок из ствола задымился вверх, к потолку, а не в его собственное лицо.

Они вместе упали в кресло, из которого только что встал колдерит. Что–то хрустнуло. Саймона огнем полоснуло по шее и вдоль спины. Он услышал глухой визг. Покрытое кровью лицо исказила агония, но стальные мускулы колдерита еще сопротивлялись.

Глаза его становились все больше и больше, уже во весь зал… и Саймон падал… падал… в эти глаза. А потом они исчезли, и осталось странное туманное окно, ведущее куда–то, быть может, в другое место, в иное время. Между колоннами мелькнула группа людей на машинах, странных для его глаза. Они отстреливались, нельзя было и сомневаться — это были остатки разбитого войска, и их преследовали с яростью.

Узкой лентой они неслись вперед, и Саймон познал такое отчаяние и такую холодную злобу, каким не место под солнцем, ибо они способны разрушить и ум, и сердце. Ворота… лишь бы успеть пройти через ворота., а там будет время перестроиться, прийти в себя, обрести и волю и силу. Павшая империя и разрушенный мир оставались за спиной… Перед ними лежал новый мир.

Фигурки беглецов исчезли. Теперь он видел только бледное лицо с кровавой пеной на месте его первого удара. Пахло горелой плотью и тканью. Сколько длилось видение?.. — Не более секунды. Враг все еще сопротивлялся, Саймон придавил кулак противника к креслу. А потом дважды ударил его руку о дерево — пальцы ослабли и газовый пистолет стукнулся о пол.

И впервые после того визга колдерит издал звук — неровно заскулил. От этого звука Саймона едва не вывернуло. Неожиданное секундное видение было для него эмоциональным ударом. Они свалились на пол, шнур натянулся. Саймон ударил противника металлическим шлемом об пол. Последняя мысль скользнула от колдерита к нему, и Саймон за мгновение понял, если никем были колдериты, то по крайней мере откуда они явились. А потом все исчезло, и Саймон сел, оторвавшись от обмякшего тела.

Танстон нагнулся и потянул за шапку на голове, что перекатывалась по полу между обтянутыми серым одеянием плечами. Все были немного озадачены, когда оказалось, что шапка словно вросла в голову колдерита.

Саймон встал на ноги.

— Оставь! — сказал он гвардейцу. — Только проследи, чтобы никто не коснулся проводов!

И тогда он почувствовал, что биения в стенах и полу утихли, ощущение жизни вокруг исчезло, оставив какую–то пустоту. Колдерит в шапке был, наверно, этим сердцем, и когда оно перестало биться, цитадель колдеритов погибла столь же бесповоротно, как когда–то Сиппар.

Саймон устремился в нишу, где был лифт. Что если отключилась энергия и попасть на нижние уровни станет невозможно? Но дверь узкой коробки была отворена. Передав командование Танстону и прихватив двух гвардейцев, он закрыл за собою дверь лифта.

И снова счастье было на стороне Эсткарпа: когда они закрыли дверь, механизм лифта включился сам по себе. Когда дверь отворилась вновь, Саймон ожидал увидеть лабораторию. Но перед ним предстало нечто настолько неожиданное, что на мгновение он остановился и просто глядел, пока его спутники обменивались удивленными восклицаниями.

Они стояли на берегу подземной гавани, сильно пахло морем и чем–то еще. Здесь освещен был только уходящий во мрак и тьму мол, по обеим сторонам которого плескалась вода. Там, на этом пирсе, были навалены тела мужчин, таких же, как они сами, среди них не было ни единого, кто был бы облачен в серое.

Встречавшиеся им на улицах живые мертвецы были полностью одеты и вооружены. Эти же были либо обнаженными, либо одетыми в такие лохмотья, словно сама мысль о необходимости одеваться давно не приходила им в голову.

Некоторые валялись возле небольших повозок, на которые были навалены коробки и ящики. Некоторые лежали рядами, словно маршировали в колонне, когда их выключили. Саймон подошел поближе и склонился над одним из первых. Человек был явно мертв, мертв не менее одного дня.

Торопливо лавируя между наваленных тел, трос из Эсткарпа дошли до конца пирса. Вооруженных среди мертвых не было. Как не было здесь и никого из Эсткарпа. Если это были рабы колдеритов, то все они были из других народов.

— Эй, капитан. — Один из шедших позади Саймона гвардейцев остановился возле какого–то тела и с удивлением разглядывал его. — Такого человека я еще никогда не видел. Посмотри на цвет его кожи — он явно не из наших мест.

Несчастный раб колдеритов раскинулся на спине словно во сне. Но тело его, прикрытое лишь узкой полоской ткани на бедрах, было красновато–коричневым, а кудрявые волосы плотно облепили череп. Колдериты явно забрасывали свои сети повсюду.

Сам не зная почему, Саймон подошел к краю причала. Или же Горм с самого начала был построен над громадной пещерой, или же колдериты сами сделали ее для каких–то целей, быть может, для кораблей, подобных доставившему его сюда. А не было ли это место тайной стоянкой флота колдеритов?

— Капитан. — Один из гвардейцев забежал чуть вперед, словно не замечая распростертых на пирсе тел. Он стоял теперь на самом конце выступающего в воду каменного языка и манил Саймона к себе.

Возле пирса вдруг закипела вода, заметались волны, все трое отступили, даже в сумеречном свете можно было видеть, что к поверхности поднимается нечто.

— Ложись! — резко скомандовал Саймон. Вернуться к лифту они теперь не успели бы, оставалась единственная надежда — укрыться среди лежащих тел.

Они залегли рядом. Положив голову на руку, Саймон приготовил свой самострел и следил за водоворотом. С поднимающегося корабля хлынула вода. Теперь он видел и острый нос и такую же заостренную корму. Догадался он вовремя: один из кораблей колдеритов возвращался в гавань.

На мгновение он подумал, что дышит, наверно, так же громко, как и распростертые рядом с ним двое. В отличие от мертвецов они были полностью одеты, внимательный взгляд мог приметить блеск брони и обрушить на них неведомое оружие, прежде чем они смогут пошевельнуться.

Но серебристый корабль, оказавшись на поверхности, застыл и покачивался на волнах, словно жизни в нем было не больше, чем в валявшихся вокруг трупах. Саймон не отрывал от него глаз, а потом вздрогнул: лежавший рядом гвардеец что–то шепнул и прикоснулся к его руке.

Но Саймону не нужно было никаких предупреждений. И он тоже заметил новое бурление в волнах. Первый корабль качнуло к пирсу. Он явно не управлялся. Не в силах поверить, что на корабле никого нет, они не решались шевельнуться. И лишь когда из воды вынырнул третий корабль, отодвинувший вбок остальные, Саймон решился встать. Корабли были либо без экипажа, либо неисправны… Не чувствуя руля, они качались на волнах. Два корабля ударились бортами.

На палубах не было видно никаких отверстий, ничто не указывало на то, что внутри могут быть экипажи и пассажиры. Впрочем, тела на пирсе свидетельствовали об ином. Судя по ним, корабли были под погрузкой, готовилась атака или бегство из Горма. А если готовилась только атака, зачем же было убивать рабов?

Попытаться проникнуть на борт одного из этих серебряных челноков было бы безрассудным. Но за ними лучше приглядеть. Все трое вернулись назад, к доставившей их вниз кабине. Один из кораблей стукнулся бортом о пирс, отскочил от него и отплыл подальше.

— Вы останетесь здесь? — спросил Саймон у своих подчиненных, не желая приказывать. Гвардейцам Эсткарпа не привыкать видеть рядом смерть, но здесь оставлять людей против их воли не следовало.

— А эти корабли… мы узнаем когда–нибудь их секрет? — спросил один из них. — Впрочем, не думаю, капитан, что они когда–нибудь вновь отплывут из этой гавани.

Саймон согласился с завуалированным намеком. Втроем вышли они из подземной гавани, оставив пока всех ее мертвецов и обездвиженные суда. Прежде чем кабина тронулась, Саймон внимательно оглядел стенки в поисках каких–либо кнопок. Он хотел попробовать перехватить Кориса на одном из нижних уровней, не поднимаясь снова в зал с картой.

К несчастью, на стенках кабинки не было даже намека на какие–нибудь средства управления. Не без разочарования они закрыли за собой дверь, приготовясь к подъему. И когда вибрация в стенках показала, что они движутся, Саймон попытался представить себе коридор лаборатории и пожелать оказаться именно в нем.

Кабинка остановилась, дверь поползла в сторону, и все трое вдруг оказались перед изумленными воинами. Лишь мгновение изумленного замешательства спасло их от фатальной ошибки — кто–то из этой группы успел окликнуть Саймона, а он заметил Брианта. Потом фигура, которая могла принадлежать только Корису, отодвинула прочих на задний план.

— Откуда это вы? — спросил он. — Прямо из стены?

Саймону был знаком этот коридор, где собралось сейчас воинство Эсткарпа, — о нем–то он и думал. Но неужели кабинка привезла их сюда лишь подчиняясь его желанию? Только желанию!

— Ты нашел лабораторию?

— Мы нашли многое, но понятного мало. Но мы до сих пор не нашли никого из колдеритов! А вы?

— Одного–то мы встретили, и он сейчас мертв, а быть может, и все они тоже. — Саймон подумал о кораблях и о том, что могло быть внутри их. — Думаю, бояться встречи с ними теперь нечего.

Последующие часы показали, что Саймон оказался подлинным пророком. За исключением человека в металлической шапке в Горме не оказалось никого из этой странной расы. Все слуги колдеритов были мертвы. Их находили взводами, ротами, по двое или по трое в коридорах. Все, казалось, пали на месте, словно их выключили, и они обрели забвение, которого лишили их господа.

В комнате за лабораторией нашлись и другие пленные, в том числе и из тех, кого везли вместе с Трегартом. Они с трудом приходили в себя после наркотического забытья, не припоминая уже ничего, что случилось после подачи газа. Но при этом не забывали благодарить своих богов за то, что судьба привела их на Горм с опозданием, и последовать путем прочих пленников колдеритов им уже не довелось.

Корис и Саймон проводили мореходов–сулкаров в подземную гавань и в крохотной лодчонке обследовали пещеру. Повсюду была голая скала. Должно быть, вход в гавань крылся под водой, и скорее всего он был закрыт — ведь корабли колдеритов не вышли из гавани.

— Тот, в шапке, и правил всем, — подытожил Корис, — и смерть его закрыла им выход. Кроме того, раз с ним–то ты и боролся в Битве Сил, не исключено, что он сам отдавал путаные распоряжения.

— Возможно, — согласился отсутствующим тоном Саймон. Он думал о том, что успел увидеть в последние секунды жизни колдерита. Если все остальные были сейчас запаяны в корабли, как в консервные банки, у Эсткарпа были все основания ликовать.

Забросив линь на палубу одного из кораблей, его притянули к пирсу. Однако гнезда люков озадачили всех, и Корис вместе с Саймоном предоставили сулкарам решать эту задачу, а сами вернулись в цитадель.

— Кругом их магия, — пожаловался Корис, закрывая за собой дверь лифта. — Только похоже, что ты можешь управлять всем этим не хуже его. — Саймон привалился спиной к стенке, его одолевала усталость.

Победа не была полной, впереди была погоня, но поверят ли уроженцы Эсткарпа его словам.

— Думай о коридоре, где мы встретились с тобой, представь его себе, — сказал он.

— Так? — Корис стянул шлем, припал спиной к противоположной стенке кабины и сосредоточенно остановил взгляд.

Дверь открылась. Перед ними был снова коридор лаборатории, и Корис рассмеялся, будто изумленный мальчишка при виде восхитительной игрушки.

— Такую магию могу творить и я, Корис Уродливый. Похоже, среди колдеритов Сила была уделом не только женщин.

Саймон снова закрыл дверь и представил себе верхнюю часть цитадели — зал с картой. И только попав туда, ответил сотоварищу.

— Быть может, колдеритов больше не следует опасаться, капитан. У них была собственная сила, и ты видишь, они искусно пользовались ею. Горм теперь, похоже, просто сокровищница их знаний.

Бросив шлем на стол под картой, Корис оперся на топор и с укором в упор глянул на Саймона.

— И ты предостерегаешь против ее ограбления, — быстро догадался он.

— Не знаю, — Саймон тяжело опустился в одно из кресел и, подперев голову руками, уставился на покоящиеся на гладком столе локти. — Я не ученый, в такой магии не разбираюсь. Здесь все будет искушать: сулкаров — корабли, а Эсткарп — все прочее…

— Искушать? — Кто–то повторил это слово, и мужчины оглянулись. Увидев, кто уселся неподалеку от него, Саймон вскочил на ноги: она… и Бриант, верный щитоносец.

Она была в броне и шлеме, но Саймон уже знал, — что, даже если она изменит обличье, он узнает ее под любой личиной.

— Искушать, — вновь повторила она, — ты верно выбрал слово, Саймон. Да, все здесь будет искушать нас! И потому–то я здесь. У клинка два лезвия, и обоими можно порезаться, забыв о предосторожности. И если мы отбросим эти странные знания, уничтожим здесь все, то, быть может, обретем безопасность. Или же наоборот, сами откроем свои ворота для новой атаки Колдера — кто сумеет защититься от оружия, природы которого не знает?

— Что касается колдеритов, — медленно вымолвил Саймон, — теперь их можно не опасаться. Их было немного с самого начала. Если кто–то и спасся отсюда, путь можно проследить до ворот, а они теперь закрыты.

— Закрыты? — удивился Корис.

— В нашей последней схватке их вождь выдал свои секреты!

— Что они люди не нашего мира?

Голова Саймона шла кругом. Неужели она прочла его мысли или уже знала об этом и не считала нужным рассказать ему?

— Вы знали?

— Я не читаю чужие мысли, Саймон. Только мы узнали это совсем недавно. Да, они попали сюда тем же путем, что и ты, но, я думаю, по иным причинам.

— Они бежали, бежали от развязанной ими войны, их страна полыхала за ними. Не думаю, чтобы они осмелились оставить за собой открытую дверь, но в этом следует убедиться. Важнее всего решить, что делать с этой цитаделью.

— Понимаю, вы считаете, если мы воспользуемся их знаниями, зло, что кроется в них, совратит нас. Но Сила долгое время уже хранит Эсткарп.

— Госпожа, какое бы решение ни было принято, Эсткарп не останется прежним. Он должен либо обратиться к жизни во всей ее полноте, либо ему придется довольствоваться застоем, а это тоже смерть.

Они разговаривали, словно были вдвоем, ни Корису, ни Брианту нечего было сказать о будущем этой страны. Ум этой ведьмы удивительным образом был и близок и равен его собственному уму, он еще не встречал подобной женщины.

— Верно, Саймон. Быть может, расколется древнее единство моего народа. И окажутся среди нас такие, что пожелают жизни в новом мире, и такие, что будут бояться отклониться даже на волос от знакомого и безопасного пути. Но эта болезнь еще ждет нас. И это будет лишь одним из плодов этой войны. А что, по–твоему, следует сделать с Гормом?

Он устало улыбнулся:

— Я человек действия. А потому должен проследить путь до ворот, из которых явились колдериты, и убедиться, что теперь они безопасны. Приказывайте, госпожа, и ваши распоряжения будут выполнены. Но пока я бы охранял это место — пока мы не примем решение. Кое–кто может попробовать забрать отсюда все, что осталось.

— Да, и Карстен и Ализон с удовольствием приняли бы участие в ограблении Сиппара, — она резко качнула головой. Рука ее поднялась к прикрытой кольчугой груди; зажав в кулаке камень власти, она подняла руку.

— Моей властью, капитан, — обратилась она к Корису, — пусть будет, как говорит Саймон. Да опечатают хранилище этих странных познаний, а Горм за этими стенами пусть очистят для гарнизона, пока не настанет время решить судьбу хранящегося здесь, — она улыбнулась молодому офицеру. — Его я оставляю под вашей командой, Владетель–защитник Горма.

7. Приключение начал

Лицо Кориса от воротника кольчуги до корней светлых волос побагровело. Потом он ответил, и горькие морщины около рта добавили ему лет.

— Неужели вы забываете, госпожа, — Топор Волта, звякнув, улегся на стол, — что некогда Кориса Уродливого изгнали отсюда?

— А что случилось с Гормом потом… и с теми, кто совершил эту несправедливость? — спокойно ответила она. — Разве ты слыхал, чтобы капитана гвардейцев Эсткарпа называли Уродливым?

Рука его сжалась на рукояти топора так, что выступили побелевшие костяшки.

— Прошу вас, госпожа, отыскать для Горма иного Владетеля–защитника. Я поклялся Норнами не возвращаться сюда. Для меня это вдвойне несчастное место. Полагаю, пока у Эсткарпа нет претензий к своему капитану, а война еще не выиграна!

— По–моему, он прав, и вы это знаете, — вмешался Саймон. — Быть может, колдеритов немного, и почти все они заточены в этих кораблях. Но мы должны добраться до ворот и убедиться, что их силы не собираются там для нового вторжения и борьбы за власть. Как насчет Иля? И не держат ли они гарнизон в Сулкарфорте? Насколько глубоко пустили они корни в Карстене и Ализоне? Быть может, мы лишь начинаем войну.

— Хорошо, — она погладила камень, — Саймон у тебя столько идей, оставайся здесь правителем.

Корис заговорил прежде, чем Саймон успел ответить:

— С моей точки зрения, неплохое решение. Правь Гормом, благословляю тебя, Саймон, и не опасайся, что я когда–нибудь потребую у тебя назад свое наследство.

Но Саймон покачал головой:

— Я солдат, к тому же еще из другого мира. Оставь собаке ее кость — есть такая поговорка, — след колдеритов — мой.

Он тронул свою голову, стоило лишь зажмуриться, как перед внутренним взором представала узкая долина, в которой разъяренный арьергард отбивался от преследователей.

— Ты отправишься только в Иль и Сулкарфорт? — впервые нарушил молчание Бриант.

— Куда еще ты поведешь нас? — спросил Корис.

— На Карстен! — и если бесцветный юнец и казался Саймону лишенным личности, эти слова могли заставить изменить мнение о нем.

— На что нам Карстен в такое время? — в голосе Кориса слышалась усмешка. Но все ли в нем было непонятным Саймону. Что–то было еще в этих словах, какая–то игра, а он не знал ни цели ее, ни правил.

— Ивьен! — имя это было брошено в лицо капитану как вызов на бой, и Бриант словно ожидал, что Корис его примет. Саймон переводил взгляд с одного молодого человека на другого.

Молодые люди заговорили так, будто и не подозревали о чьем–либо присутствии.

Лицо Кориса снова залила краска, а потом отхлынула, оставив его побледневшим и строгим, словно бы теперь предстояла ему битва, которой он не хотел, но не смел уклониться. Впервые оставив на столе без присмотра Топор Волта, он поднялся и направился к торцу стола легкой и изящной походкой, столь неожиданной для его непропорционального тела.

Со странным выражением, смесью надежды и непокорности, так оживлявшим его, Бриант ожидал Кориса и не дрогнул, когда тяжелые руки пали ему на плечи, явно чтобы сделать больно этому телу.

— Значит, ты хочешь этого? — словно под пыткой выдавливал слова Корис.

В последний момент Бриант, должно быть, захотел уклониться.

— Я хочу назад свою свободу, — тихо вымолвил он.

Грозные руки упали. Корис расхохотался с такой горечью, что Саймон внутренне запротестовал.

— Не сомневайся, со временем ты ее получишь! — И капитан отступил бы в сторону, если бы Бриант в свою очередь не вцепился в руки Кориса, с той же самой страстностью, как только что он сам.

— Я хочу вернуть себе свободу, чтобы сделать выбор. И он уже сделан… Неужели ты сомневаешься в этом? Или же и у тебя есть своя Олдис, чье могущество мне опять не оспорить?

Олдис? В голове Саймона наконец забрезжил огонек догадки.

Взяв Брианта за подбородок, Корис повернул к себе юное худенькое лицо:

— У Ивьена есть его Олдис. Пусть они попользуются друг другом, пока могут. Но, я думаю, Ивьен ошибся в выборе. И коль свадьба была с топором, топор же может ее и расстроить.

— Свадьба… свадьба — это болтовня Сирика и только, — негодующе вспыхнул Бриант, уже не противясь рукам капитана.

— Об этом вы могли и не говорить мне, — улыбнулся в ответ Корис, — госпожа Верленская.

— Лоис Верленская умерла, — повторил Бриант, — ты не получишь мое наследство в приданое, капитан.

Крошечная морщинка пересекла брови Кориса:

— И этого тоже можно было не говорить. Или такой, как я, может купить жену лишь землями и добром, а потом всегда сомневаться…

Рука ее с рукава метнулась ко рту Кориса и закрыла его. И ярость была в ее глазах и голосе.

— Корис, капитану Эсткарпа не следует говорить о себе так, а тем более мне, бесприданнице и дурнушке.

Саймон шевельнулся, понимая, что им обоим уже ни до кого. Тронув ведьму за плечо, он улыбнулся.

— Выйдем, пусть они сами заканчивают свой поединок, — шепнул он.

В ответ она по своей привычке усмехнулась:

— Взаимные признания в собственных недостатках скоро закончатся молчанием… и твердым союзом обеих судеб.

— Я правильно понял: она–то и есть пропавшая наследница Верленская, обрученная с Ивьеном.

— Да, это она. Лишь благодаря ее помощи мне удалось невредимой уйти из Верлена. Я попала к ним в плен. Фалк не слишком симпатичный враг.

От интонаций ее голоса улыбка Саймона постепенно исчезла.

— Думается, Фалку и его шакалам следует дать хороший урок, — добавил он, зная ее склонность к недомолвкам. Достаточно было уже того, что она признала, что спаслась из Верлена лишь благодаря этой девушке. Такое признание в устах владеющей Силой означало верную опасность. Он еле подавил в себе желание немедленно взять один из кораблей сулкаров, набить его своими горцами и немедленно отправиться на юг.

— Следует, вне сомнения, — с обычным спокойствием она согласилась с ним. — Как ты уже говорил, война в самом разгаре, и мы еще не победители. И Верденом и Карстеном придется заняться в свой черед. Саймон, меня зовут Джаэлит.

Все случилось так быстро, что в первый момент он даже не понял значения этих слов. А потом, зная обычаи Эсткарпа, удивился ее полной капитуляции: это было ее имя, то личное, что связывало ее с Силой, что можно было отдать другому лишь вместе с собой!

Топор Кориса лежал на столе, и прежде чем подойти к Саймону, она оставила рядом с ним свой самоцвет. И это он тоже заметил. Она сдалась, бросила все свое оружие, всю силу, что была ей дана, что определяла всю ее жизнь. Что значила такая капитуляция для нее, он мог лишь смутно догадываться… с благоговением. И показался себе лишенным всего, способностей, сил, таким же нескладным, как Корис.

И все же шагнул вперед, и руки его притянули ее к себе Отыскивая губами ее жадные губы, Саймон впервые подумал, что теперь все и впрямь переменилось. Он стал частью целого, и жизнь его переплетется с ее жизнью, вольется в жизнь этого мира. Навсегда, до конца его дней, и не желать ему больше иного.