Но никто ничего не замечал. Да ведь никто и не слушал. Подозреваю, не слушала даже фрау Майер. Обрадовавшись, что все наконец-то затихли, она погрузилась в собственные мысли. Может, считала годы до пенсии. Я пихнула Петровну в бок, но она не поняла и просто пихнула меня в ответ.

— Ты это слышишь? — спросила я, но Петровна по-прежнему пялилась на дерево, словно ничего интереснее в жизни не видала.

Меня раздражало, что народ гомонит все громче. Я едва разбирала слова. Мне хотелось, чтобы эта Лея прекратила читать. И в то же время было страшно: будто я перестану дышать, если она замолчит. Я нащупала в кармане остатки мелочи. Вот дура, отдала Петровне эти два евро! Но тут пальцы наткнулись на свернутую в трубочку двадцатку. Сколько стоят книги, я понятия не имела.

— У кого есть вопросы? — Лея Эриксон глянула на нас сквозь свои патлы.

Моя рука взлетела вверх, но меня опередили.

— Зачем вы пишете?

— Сколько вы зарабатываете?

— Что вы делаете сегодня вечером?

Лея Эриксон заморгала.

Я щелкнула пальцами и заорала как можно громче, чтобы перекричать остальных:

— МОЖНО КУПИТЬ ВАШУ КНИЖКУ ПРЯМО СЕЙЧАС?

Все разом повернулись ко мне. Даже Петровна. Петровна самая первая. Хотя она тайком почитывает книжки — я ее однажды за этим застукала. Она тут же сделала вид, что ничего не произошло, но меня не проведешь.

— Нет, ну а что? — сказала я. — По-моему, очень интересно.

Франц изобразил, будто держит невидимую книгу и пялится в нее с идиотским выражением лица. Все заржали. Лея Эриксон, похоже, совершенно растерялась.

— Но я не продаю книги, — промямлила она.

— Да? А кто продает?

— Книжные магазины.

— Но вон же у вас лежит книжка!

— Это мой личный экземпляр, — она вцепилась в этот несчастный томик, словно я хотела его украсть, а не купить. — Он мне самой нужен.

— Но я же заплачý!

Она встала, давая понять, что мероприятие закончено и разговор тоже. Все мигом смекнули, что пробил час свободы. Полкласса смели с дороги лиловолосую библиотекаршу и создали пробку в дверях. Остальные попытались вылезти наружу через окно. Взмокшая фрау Майер, размахивая руками, металась между теми и другими.

Воспользовавшись моментом, я направилась к писательнице, которая запихивала книги в сумку. Она была на две головы выше меня. Я снизу заглянула под ее лохмы, надеясь хоть мельком разглядеть лицо.

— Здрасьте, — сказала я.

— Здрасьте, — она вздрогнула от испуга.

— Вы замечательно читали, — соврала я.

— Спасибо, — она прекрасно поняла, что я вру.

— Как я уже сказала, мне бы очень хотелось купить вашу книгу.

— Да, пожалуйста.

— У меня есть двадцать евро.

— Она стоит 14,95.

Я торжествующе выудила из кармана двадцатку, разгладила ее и положила на стол перед Леей Эриксон.

— Сдача у вас будет?

— Я же сказала, что не продаю книги. Я их пишу.

— Так мне надо пойти в книжный или что?

Она откинула сальные патлы. В меня вперились два голубовато-стальных глаза.

— Мне все равно, — ответила она.

Ну вот это уж наглость! В конце концов, она пишет книги, чтобы зарабатывать деньги, ей не может быть все по барабану.

— Да вы радоваться должны, что кто-то эту лабуду готов читать!

Глаза вновь исчезли за волосами. Она защелкнула сумку и направилась к двери, где пробка уже рассосалась. Моя двадцатка лежала на столе, и никому до нее не было дела, как до расплющенной трамваем бутылочной крышки.

— Эй, вы! Как вас там? Лея!

Эта тупая овца даже не обернулась.

В автобусе я сидела рядом с Петровной и рвала на тысячу клочков флаер «Недели книги», который прихватила на выходе из библиотеки. Две трети учеников, как и ожидалось, после чтений испарились. Фрау Майер обреченно смотрела на жалкие остатки класса. Пусть спасибо скажет, что хотя бы мы возвращаемся с ней в школу, — так нет, она еще рожи корчит.

— Ты слушала, что эта швабра читала? — спросила я Петровну. — Поняла, о чем там?

— Ну так себе. Развод, все такое.

— Не только. Там про девчонку было.

— Я потрясена, — зевнула Петровна.

— Нет, ты послушай. У нее все как у меня. У этой девчонки из книги.

— Офигеть. — Если она продолжит в том же духе, то скоро вывихнет челюсть.

— Нет, правда, Петровна! И говорит она то, что я всегда говорю.

— Да каждый второй несет такую же чушь, как ты.

У меня возникло чувство, что она просто не желает меня понимать.

— И имя-то какое чудное — Лея Эриксон, — зашла я с другой стороны.

— Точняк псевдоним.

— Что-что?

— Ну, на самом деле она наверняка какая-нибудь Клаудия Мышепуккер. И издательство придумало ей имечко получше. Они всегда так делают — все приукрашивают. Чтобы люди над ней не ржали, а решили: клевая тетка, надо купить ее книжку.

Ничего клевого в этой тетке не было. Но смеяться мне тоже как-то не хотелось.

Фрау Майер, покачиваясь вместе с автобусом, подошла к нам.

— Я хотела спросить, как тебе эта книга, Ким, — проговорила она. Взгляд у нее был доброжелательный, из серии «Если поднапряжешься чуток, так и быть, четверку с минусом поставлю».

— А что сразу я? — недоверчиво пробормотала я. С чего она ко мне привязалась?

— Я наблюдала за тобой. Ты слушала очень внимательно.

— Ну а что мне еще было делать?

— Я никогда не видела на лице у ученика такого выражения.

Я рефлекторно схватилась за подбородок, ощупала нос и щеки. Вроде всё в порядке.

— А вам-то книжка понравилась? — поинтересовалась я. Как известно, нападение — лучшая защита.

— По-моему, для подростков самое то. Очень жизненно написано.

У меня застучало сердце.

— Но шедевром не назовешь, — добавила фрау Майер. — Ты много читаешь?

Наверное, стоило соврать — может, она бы поставила мне оценку повыше. Но я сказала как есть:

— Да я вообще не читаю.

После школы Петровна предложила пойти в парк. В последнее время она завела моду ходить в парк и сидеть там под деревом. А раз мы подруги, я хожу с ней. Пока Петровна пялится в пространство и время от времени черкает что-то на ладони, я делаю домашку. В смысле, списываю то, что Петровна успела сделать на переменах.

Но сегодня нам ничего не задали. Ведь мы ходили на чтения. Правда, фрау Майер грозилась дать задание по тексту. Но потом, видимо, решила, что нечестно грузить именно тех, кто вернулся с ней в школу. И тут я с ней совершенно согласна.

— Но вы все-таки поразмышляйте об этой книге, — сказала фрау Майер на прощание. — Мы еще будем подробно ее обсуждать. И кстати, это повлияет на оценку по немецкому.

— Бли-и-и-ин… — протянул Франц. Его живо поддержали остальные четверо, добравшиеся до школы. — Что она там вообще читала? Кто-нибудь слушал?

— Может, придется ее даже прочесть, книжку-то, — ядовито сказала фрау Майер и посмотрела при этом на меня. Я отвела взгляд.

— Еще раз: как она называлась? И как зовут тетку, которая ее написала? — пробурчал Франц.

— «Кретинология для продвинутых», — рыкнула Петровна и взяла меня под руку.

Мы сидели под каштаном. Попы у нас мигом промокли — мы слишком поздно заметили, что трава сырая. Но вставать было лень. Подобрав с земли листок, Петровна водила острым ногтем по прожилкам. Я жевала взятый из дома перекус. Исключительный случай: мама мне что-то дала с собой — в последнее время она постоянно об этом забывает. Бутерброды из цельнозернового хлеба с сыром и салатом. Я выкусывала середину, а корочками делилась с Петровной. Ей еды с собой не давали никогда, даже в первом классе.

— Наверное, мне нужно прочитать эту книжку, — сказала я.

— Какую? — Петровна уже обо всем забыла. Она всматривалась в крону дерева. — Представляешь, этому каштану, может, уже больше ста лет. Он тут рос, когда наших родителей еще в проекте не было.

От ее мечтательного настроя мне сделалось не по себе. Чтобы вернуть Петровну на землю, я показала ей флаер. На нем были имена писателей, принимавших участие в «Неделе книги», их фотографии и названия книг.

— Смотри, как она на фотке выглядит, эта Лея, — сказала я. — Совсем не так, как в жизни.

— Наверно, голову помыла, перед тем как фоткаться.

— А знаешь, как называется ее книжка, Петровна?

— Да отстань уже!

— Нет, не так. Она называется «То, о чем ты никогда не узнаешь». Что она хочет этим сказать?

— Фиг ее знает. Может, иначе эту книжку и назвать нельзя.

Честно сказать, дома я намеревалась пошарить в интернете: вдруг где-нибудь можно скачать книжку бесплатно. Эта Лея обошлась со мной так бесцеремонно — буду я еще деньги тратить на ее писанину! Ей наверняка достанется половина, если не вся сумма; меня душила жаба. Сколько донеров можно купить на эти деньги! Но мне уже было невтерпеж.

— Не знаешь, где ближайший книжный? — спросила я у Петровны.

— Да ты постоянно мимо него ходишь. Возле «Старбакса», — отозвалась она.

Петровну, как водится, потянуло в «Старбакс», раз уж мы все равно рядом. Для нее «Старбакс», как она однажды призналась, — воплощение благополучия и стабильности. Уже за одно это она благодарна эмигрировавшим родителям. В киргизской деревушке, откуда они родом, она бы сейчас в лучшем случае хлебала черный чай с маслом у какой-нибудь тетушки.

— Буэ, — скривилась я тогда. — С маслом?

— Ага. Традиция. Ведь у нас там жуть как холодно. А жир согревает.

Но сегодня я хотела побыть наедине с книжкой. Меня не оставляло ощущение, будто она трепыхается в бумажном пакете. Однако Петровна помогла мне в книжном, и я хотела сделать ей что-нибудь приятное взамен. Она очень любит фраппучино, и я решила ее угостить. Для нее фраппучино дороговат.

Мы зашли в «Старбакс», и на сдачу я купила фраппучино, даже на маффин хватило.

— Давай побыстрее, — сказала я. — Я не могу здесь торчать целый день.

— У тебя что, свидание?

— Да. Нет.

— Приходится следить за мамочкой, чтобы она из окна не сиганула?

— Если у вас дома сплошные драмы, не надо всех судить по себе.

— Да что ты так вцепилась в эту книжку? — Петровна предпочла сменить тему. Отпускать шуточки про ее семью имела право только она сама. Зато со всеми остальными семьями, с ее точки зрения, можно не церемониться.

— С этой книжкой что-то не так, — сказала я. Честно говоря, я ее даже чуть-чуть побаивалась. — Может, ты ее прочитаешь и перескажешь мне?..

— Я тебе не нанималась. — Петровна отхлебнула из стакана.

В метро по пути домой я все-таки достала книжку.

В ней не было нормальных глав с названиями, только пронумерованные кусочки текста. Странно как-то! Начиналось все с того, что девочка заходит на кухню, а там стоит ее мать и считает калории. Прям как моя. Когда эта самая мамаша из книжки готовит, она все взвешивает в маленькой мисочке на кухонных весах и, если получается слишком много, ложкой выуживает овсяные хлопья из мисочки и ссыпает обратно в коробку. А потом вбивает количество калорий в приложение на «айфоне». Ну точно как моя.

Я нашла только одно маленькое отличие: мамаша из книжки была блондинка, а моя — брюнетка. Но я все равно так разволновалась, что проворонила свою станцию, и пришлось добрых пятнадцать минут пёхать обратно.

Мать я застала на кухне: она взвешивала овсяные хлопья. Что самое ужасное — она оказалась блондинкой.

— Что это с тобой? — ошарашенно спросила я.

— Сходила в парикмахерскую, — отозвалась мать.

— Да уж вижу…

— Ну, и что скажешь?

— Норм. Хотя седина малость просвечивает.

— Седина? — Она в ужасе ринулась к зеркалу и отошла от него хмурая. — Что у тебя там? Наркотики?

Я спрятала книжку за спиной.

Вернувшись к своим хлопьям, мать принялась выуживать их из миски и ссыпать обратно в коробку.

— Зачем ты это делаешь? — поинтересовалась я. — Я не хочу, чтобы моя мать была стройней меня.

— Как дела в школе? — спросила она, словно не услышала моих слов.

— Мы ходили в библиотеку на чтения.

— Здорово.

Ее все это явно не интересовало.

Я заглянула в холодильник — там обнаружилась плошка с низкокалорийным куриным бульоном. Я покрошила в плошку черствого хлеба и поставила ее в микроволновку. Пока бульон грелся, я снова раскрыла книжку.

Я не хочу, чтобы моя мать была стройней меня, прочла я.

Я захлопнула книжку и бросилась в свою комнату. Бульон так и остался в микроволновке.

Запихнув книжку под подушку, я вытянулась на кровати. Сердце у меня колотилось. Икеевские цветочки, распускающиеся в каждой второй детской, красовались и на моем одеяле. Откуда Лея знает, как выглядит моя комната? Впрочем, объяснение — в самой этой фразе. Так выглядит каждая вторая детская.

Сейчас распадается каждый третий брак, проходили мы по обществознанию. Тут я тоже не исключение. Но в остальном, уж извините, я все-таки уникальна. Во всяком случае, мне хочется в это верить. Мои мысли — это мои мысли. Моими фразами не разговаривает каждая вторая девица.

Или я обманываю саму себя?

Я очень хотела и в то же время боялась читать дальше.

Тут я, конечно, приврала. Правду сказать, я никогда в точности не могла понять, сколько у Петровны братьев и сестер: от ее бесчисленной родни у меня голова шла кругом. Но дома у нее обитала не только доставучая малышня, которая выдирала страницы из учебника по географии и складывала из них самолетики. Когда мы были поменьше, Петровну из школы иногда забирал парень, которого она называла Тимуром. Когда Тимур появлялся, я старалась держаться подальше от подруги: опасалась попасть впросак и навсегда остаться у него в памяти красной как рак малолетней дурочкой.

В первом классе Тимур казался мне ужас каким взрослым. Теперь Петровна и сама ужас какая взрослая, и из школы ее давным-давно никто не встречает. Так что Тимура я не видела давно. Однажды я поинтересовалась, куда он запропастился, и Петровна ответила, что он учится на террориста. Мне оставалось тихо надеяться, что он не опалит свои длиннющие ресницы, если у него что-нибудь рванет не по плану.

Я не собиралась больше наезжать на Яспера, честно. Мы в одной лодке: хочешь не хочешь, придется договариваться. Может, я вообще зря беспокоюсь и он даже не заметит, что книжка-то про меня. В конце концов, он меня почти не знает. И о моих мыслях не имеет ни малейшего представления — как и о любовных похождениях моего папочки и о прочих донимающих меня проблемах. Надо было расслабиться и обсудить с Яспером, как мы собираемся делить задание.

Вот только мне было совершенно непонятно, чего он на меня так пялится. Стоило мне отвести взгляд, и вот он уже поедает меня глазами. Например, когда я пыталась набросать что-то вроде плана. Когда напряженно размышляла о том, что еще написать на листочке, кроме даты и слова «доклад». Или когда искала для него второй стакан, потому что он попросил воды. В конце концов я не выдержала.

— В чем дело? У меня все лицо в красных пятнах или цветы из ушей растут?..

Яспер моментально покраснел.

— Да нет. Просто… Ну, ты красивая.

— Что? — Я чуть не пролила воду на его тетрадь. — Ты шутишь?

— Нет. Правда. Извини.

Первым моим желанием было рвануть в ванную и быстренько глянуть, что у меня с лицом. Вдруг там что-то изменилось с тех пор, как я утром чистила зубы. Но я взяла себя в руки и осталась сидеть на месте. Яспер придвинул тетрадь поближе к себе и принялся что-то лихорадочно строчить, словно в голову ему внезапно пришел целый рой гениальных идей.

— Ты же этого не говорил, правда? — спросила я после паузы.

— Конечно, — тут же откликнулся он. — Вообще сидел молчал.

— Мне же просто показалось, да?

— Именно, — подтвердил он, не сводя взгляда с листочка в клетку.

Но, конечно, ничего мне не показалось. В последнее время я что-то часто стала сомневаться в своем рассудке. Да, учусь я не ахти, книжек не читаю, в детстве вообще собирала дурацкие наклейки с пони и мазала стенку соплями, но одно я знаю точно: я не идиотка. Все-таки лучшая подруга у меня не абы кто, а Петровна, а она тормозов терпеть не может. Во втором классе она опрокинула парту, потому что класс несколько уроков подряд умножал один на один. А однажды у меня стул из-под попы выдернула, потому что я слишком долго перерисовывала схему клетки из ее тетради в свою. Так что не так уж и плохо у меня с мозгами, и, наверное, я все-таки могу разобраться, что было, а чего не было.

— Эта наша встреча не имеет никакого смысла, — сказала я. — Ты же книжку в глаза не видел. А я осилила хорошо если пятую часть. Мы просто зря тратим время. Никакого доклада у нас не выйдет, пока не узнаем, чем там дело кончается.

— Тогда давай почитаем вместе, — предложил Яспер, расплываясь в улыбке.

— Я не могу читать, когда кто-то висит над душой, — отрезала я. — Иди домой.

У него сделался такой несчастный вид, что мне стало его жалко. Когда он перестал лыбиться, в нем появилось что-то от Бэмби, и я почувствовала себя тем негодяем охотником, который застрелил маму-олениху. Поэтому я повела Яспера наверх, в свою комнату, мы плюхнулись на кровать и стали смотреть «Темное дитя», причем я строго следила, чтобы расстояние между нами все время было не меньше полуметра.

Когда он наконец ушел — я с трудом его выперла, и даже в прихожей, казалось, его подошвы клеились к плитке, — откладывать стало некуда. Мне надоело, что книга постоянно опережает и ошарашивает меня. Я должна ее прочитать — целиком, до самой последней страницы. Я хочу знать, что мне предстоит.

Я быстро нашла место, на котором остановилась. На этот раз книжка поведала мне то, что я уже и так поняла. Одноклассник, с которым мне выпало делать совместную работу, самым дурацким образом в меня влюблен. В книжке это вызывало у меня такое же отвращение, как и в реальности. Нет, я ничего не имела против Яспера, он даже не такой противный, как многие другие. Не хамит, не выпендривается, не выносит мозг, всегда на позитиве. Рожа не прыщавая, и, наверно, даже учится он неплохо — а впрочем, не знаю: если честно, никогда не обращала на него внимания.

Книжка бесила меня: уж больно подробно в ней рассказывалось про Яспера, которого там звали Йонатан. Скука смертная. По какому праву авторша сжирает мое время, обсасывая всякую ерунду вместо того, чтобы сразу перейти к сути дела? Вот именно поэтому в детстве я читала только про приключения, а потом вообще переключилась на музыку. Песня через три минуты по-любому заканчивается, и не надо ломать голову, что там в ней еще произойдет. А когда читаешь, вечно такое чувство, будто весь сюжет можно описать одной фразой, но эта фраза по какой-то необъяснимой причине размазана тонким слоем по нескольким сотням страниц, так что в конечном итоге в мозгах остается сплошной гуляш. Может, кому это и нравится, но у меня терпения не хватает.

Лея Эриксон бесконечно тянула кота за хвост, и я воспринимала это почти как личное оскорбление. Лезет в мою жизнь и вместо того, чтобы прямым текстом рассказать о самом главном, ходит вокруг да около, разводит какие-то нелепые загадки. И ведь она точно знает, что Яспер-Йонатан для меня пустое место. Вон сама так и пишет.

Наконец терпение у меня лопнуло, и я пролистала книжку дальше, рассчитывая выяснить, правда ли отец с Алисией ждут ребенка и будет это девочка или мальчик. Но нужное место никак не находилось, и это сбило меня с толку. Тогда я отлистала назад, испугавшись, что что-то пропустила. Словом, просидела я над этой книжкой часа четыре без перерыва. Сроду со мной такого не бывало.

Когда я наконец ее захлопнула, голова у меня раскалывалась, а в глаза словно целую песочницу сыпанули. Да и вообще мне было как-то нехорошо. Вот так всегда с этими книжками, с ненавистью подумала я. Продираешься-продираешься, не чаешь дойти до конца, а потом сидишь, как мокрая курица.

По крайней мере одно мне стало ясно: не случайно Лея так подробно описывала Йонатана вначале. Она не просто листаж накручивала. У нее был свой замысел, такой чудовищный, что я и думать о нем не хотела. Может, подумаю завтра. Час поздний, глаза слипаются, в животе урчит.

Я принесла с кухни еще гуляша, съела все подчистую и поставила тарелку на подоконник. Попыталась немного посмотреть «Темное дитя», но не смогла: следить за перипетиями еще и этой истории сил уже не было.

Не раздеваясь, я легла на кровать и провалилась в сон.

После школы я обедала с отцом. На этот раз я была не такая голодная, ведь благодаря Марии в нашем доме снова появилась еда. Этот весьма отрадный факт не давал покоя моей матери: она стала самоутверждаться, покупая продукты. У нас в холодильнике теперь лежали деликатесы, каких там сроду не водилось: например, папайя или, там, кокосово-миндальная паста. Мать словно соревновалась с Марией: кто запихает больше витаминов в бедного ребенка, невинную жертву родительского развода?

Алисии в этот раз с нами не было. Отец сказал, она не очень хорошо себя чувствует. Типа ее мутит от запахов индийской кухни. Я кивнула — мне было приятно в кои-то веки не делить ни с кем отцовское внимание. К тому же я лучше отца знала, что его ждет, — по крайней мере, до страницы 159, на которой книжка кончалась. Надеюсь, Лее не взбредет в голову наваять продолжение.

Отец был как-то бледноват. Похоже, на него давил новый груз ответственности. Он едва прикоснулся к карри, словно его тоже подташнивало. Я время от времени таскала еду из его тарелки — он не возражал. Он уже не так молод, думала я, и взвалил на себя такую обузу. Ну что ж, сам виноват. И пусть не надеется, что я буду нянчиться с младенцем.

Тут я вдруг осознала, что именно эти фразы читала в Леиной книжке, и попыталась подумать о том же самом, но как-нибудь по-другому. Однако, как я ни старалась, ничего в голову не лезло.

— Ну как школа? Все хорошо? — рассеянно поинтересовался отец.

— Да-да, — откликнулась я на автомате. — Слушай, а что надо сделать, чтобы поговорить с писательницей?

— С кем, с кем?

— С теткой, которая пишет книжки.

— Я знаю, кто такая писательница. Ты что, книгу прочла? — Он был так изумлен, что даже выпал из своих тяжелых раздумий.

— А что, нельзя, что ли?

— Да можно, конечно, — пробормотал отец. — Просто как-то это… неожиданно.

— Я и раньше читала.

— Да, что-то припоминаю. Книжку-картинку про очень голодную гусеницу, например.

— Мне надо сделать доклад для школы.

— Ах вот оно что. Ясно. — Он откинулся на спинку стула.

— И я хочу поговорить с теткой, которая эту книжку накропа… написала. Задать пару вопросов. Так ведь делают, правда?

— Отличная идея.

— Ну вот. Но как мне с ней связаться?

Мы с Петровной уже загуглили Лею Эриксон. Но добраться до нее оказалось сложнее, чем мы думали. Ни в телефонном справочнике, ни в «Фейсбуке», ни в «Инстаграме» никого под этим именем не было. Единственное, что удалось отыскать, — это несколько отзывов в книжных блогах, пару ссылок на газетные рецензии и страничку издательства с фоткой, на которой я Лею опять не узнала. Волосы на фотке у нее были светлее и подобраны наверх, она подпирала подбородок рукой и притворно понимающим взором смотрела в объектив. Рядом было написано все то, что я уже и так о ней знала. Училась, сидела без работы, начала писать. Живет в Берлине со своей кошкой. Но как с ней связаться, на страничке издательства не говорилось.

— Напиши в пресс-службу издательства, — сказал отец. Он достал «айфон», уточнил у меня название книги и через несколько секунд очутился на страничке издательства с уже знакомой мне фотографией.

— Это все я уже делала, — сказала я.

Еще пара кликов — и отец нашел электронный адрес издательской пресс-службы, переслал его мне. И тут же заторопился. Видимо, терпение у Алисии иссякло.

— Ах да, поздравляю, — сказал он, поспешно расплатившись и сунув чек в карман. — Скоро ты станешь старшей сестрой.

«Дорогая фрау Лея Эриксон, — печатала я под диктовку Петровны. — Я с огромным удовольствием прочитала вашу книгу «То, о чем ты никогда не узнаешь» и собираюсь сделать о ней доклад в школе. В связи с этим я хотела бы задать вам несколько вопросов. Найдется ли у вас для меня время?

Всего доброго,

ваша Ким Йозефина».

— Да не пишут люди таких писем, — сказала я, допечатав. Но Петровна заявила, что я ничего не понимаю. Люди, которые читают книги, ровно так и пишут. В общем, вбила я этот текст, а сверху добавила одно предложение для пресс-службы: типа не могли бы вы переслать это письмо многоуважаемой Лее Эриксон. Большое спасибо, всего наилучшего, жду ответа, как соловей лета, — все в таком духе.

— Спорим, она не ответит, — сказала я, нажав «Отправить». — У нее был такой зашуганный вид. Вряд ли она отвечает на стремные письма от незнакомых людей.

— Поживем — увидим, — ответила Петровна. В последние дни она пребывала в глубокой задумчивости. Впрочем, такие загадочные настроения находили на нее уже не в первый раз, поэтому оставалось лишь надеяться, что рано или поздно она мне все объяснит. Расспрашивать бесполезно, это я знала по опыту. Вряд ли Петровна влюбилась, хоть взор у нее и затуманенный. Примерно так же она себя вела, например, когда ее любимая тетушка ждала тройню и еще когда ее двоюродную сестру, от силы года на два старше нас, похитил какой-то тип, в итоге оказавшийся женихом.

На днях Петровна официально поздравила меня с ожидающимся в семье пополнением и сказала, что с удовольствием познакомится с младенцем и даже не против иногда с ним посидеть. Ее торжественные заверения подозрительно походили на речи той самой подруги из книжки. Видимо, она и сама это сообразила, потому что тут же засмеялась.

Вопрос, как быть с Яспером, стоял острее некуда.

Он тем временем дочитал книжку и нашел ее немножко грустной, зато романтичной. Героиня динамила-динамила симпатичного парня, а когда он умер, ее стала мучить совесть.

— Меня совесть мучить не будет, зуб даю! — шепнула я Петровне.

И хотя мы обе сделали вид, что это безумно смешно, было нам, в общем-то, не до смеха. Будь он хотя бы засранцем, этот Яспер. Так ведь нет же.

— Самое странное, что он читает книжку и не понимает, что это о нем, — сказала я Петровне.

— Да потому что это как раз таки не о нем, — отозвалась она. — Он тут так, пешка. Слишком размытый образ, чтобы он мог узнать в нем себя.

— Ужас какой-то!

— Да она просто чудовище, эта Лея.

В книжке несчастный случай происходил на пикнике в июне, так что теоретически время у меня еще было. Но разве можно полагаться на такие сомнительные расчеты? Петровна тоже не знала, верить Лее или нет, но считала, что ничего случайного в такой книжке быть не может. Произойдет все именно так, как в повести, или нет — я должна быть готова к любому повороту.

Мы зашли в тупик, и Петровна еще раз попыталась достучаться до Леи Эриксон. Сама я не решалась. Петровна звонила в издательство и писала какие-то письма, но Лея Эриксон больше не подавала признаков жизни.

— Нет, ну какая хамка, просто слов нет, — злилась Петровна, а я лишь пожимала плечами.

Наш с Яспером доклад отложился на неопределенный срок: у бедняжки фрау Майер произошло эмоциональное выгорание, и ее упекли в больницу. Мы были этому рады, и совесть нас совершенно не мучила. Только Петровна скривилась:

— Ну вот, теперь как начнутся замены — будем в игры играть да картинки рисовать.

Но учителя, которые могли заменять, тоже все слегли, поэтому вместо немецкого у нас теперь были окна.

— Если все равно приходится тут сидеть, надо хоть как-то развлекаться, — решила Петровна и на следующий день притаранила колоду карт. Она попыталась научить меня какой-то игре, уверяя, что тут всё проще пареной репы, но я никак не могла продраться сквозь темный лес правил. Я постоянно забывала, что какая-то там карта бьет все остальные, но только если она определенной масти и лежит слева.

Вконец разочаровавшись, Петровна бросила карты под парту.

— Давай лучше в шахматы попробуем — может, математика у тебя лучше пойдет.

— Спасибо, не надо.

— Ты прямо секси, когда думаешь.

Она сказала это просто так. Но когда мы уселись с доской в буфете, тут же нарисовался семиклассник и сфоткал нас для школьной газеты. Через пять минут Петровна смахнула фигуры с доски и наконец разрешила мне открыть «Ютуб» — там я нашла страшно увлекательное видео о том, как готовить капкейки.

Все это помогло мне отвлечься от замеса с книжкой, смертью Яспера и прочей белибердой. Книга перекочевала под кровать. Мария, похоже, считала, что за два раза в неделю с уборкой в нашем доме не управиться: во всяком случае, к книжке она не притрагивалась, равно как и к грязным тарелкам, и к куче использованных бумажных платочков.

Иной раз мне казалось, что Лея Эриксон и ее книжка мне просто приснились — например, когда я смотрела новые серии «Игры престолов». Кому нужны книжки, если есть сериалы? Ясперу я писать перестала. А вот он время от времени слал мне по «Вотсапу» загадочные картинки: например, какую-то фигню с куриной ножкой и вулканом, — но у меня не было ни малейшего желания ломать голову над ребусами. Я решила, что не обязана нести за него ответственность. Гораздо приятнее думать не о Яспере, а о Петровнином внучатом троюродном дяде Тимуре.

Я даже спросила у нее, сколько еще Тимуру учиться на террориста и предупредит ли она меня, когда и какой вокзал он подорвет. На самом деле, конечно, я хотела выяснить кое-что другое. Когда я произнесла имя Тимур, у меня язык зазудел. Петровна хмуро посмотрела на меня и сказала, что сейчас он проходит стажировку за границей. Мне стало как-то грустно.

Поэтому ко встрече с Леей Эриксон я оказалась совершенно не готова.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросила Петровна, подведя меня в 15:58 к порогу «Старбакса».

— Что Лея любит пить кофе за чужой счет?

— Что она живет где-то поблизости.

Нет, ну просто нельзя быть такой умной.

— Пойдем со мной, — я вцепилась в ее рукав.

Но Петровна вырвала руку:

— Давай-ка ты сама эту кашу расхлебывай. Точнее сказать, этот фраппучино.

— Ну это же подло, Петровна! Я вот никогда тебя не бросаю.

— Ты никогда что? — Глаза у нее сузились, словно она сильно сомневалась в моих словах. — Да как бы там ни было. Я, между прочим, ради тебя стараюсь. Я бы с удовольствием пошла с тобой и тоже задала бы ей пару вопросов. Но беда в том, что твоих проблем это не решит. Вы должны поговорить с глазу на глаз.

— А что бы ты у нее спросила?

— Да неважно. Что-нибудь, — Петровна как будто смутилась.

— Ну скажи.

— О книжках. Как их вообще пишут. Как находят издательство.

Я застыла с раскрытым ртом.

— А зачем тебе все это знать?

— Просто так.

— Ты что, хочешь стать как она?

— Ну уж нет, спасибо, — фыркнула Петровна с невыносимым высокомерием. — Такой как она я ни за что не стану. Давай, иди уже, — и она втолкнула меня внутрь.

Лею я увидела сразу. Она уже выпила целый стакан латте маккиато — похоже, давно здесь сидит. На ней была та же самая черная футболка, что и вчера в книжном, — я узнала ее по пятнышку от зубной пасты на плече. Когда я спросила, что она будет пить, Лея молча протянула мне свой стакан.

— То же самое. — На стакане значилось: «Тина».

— А почему Тина? Это ваше настоящее имя?

Она пожала одним плечом — тем самым, на котором белело пятно.

— Я люблю менять имена.

Мне чудовищно не хватало Петровны. Да, она часто ведет себя так, что люди в ее обществе чувствуют себя беспомощными идиотами. Но при желании она умеет быть очень обаятельной. Она не раз вела у нас в школе день открытых дверей, и даже самые робкие младшеклашки, как под гипнозом, шутили в микрофон, который она им подсовывала.

А мы с Леей сидели, прячась каждая за своим стаканом, и она явно не собиралась облегчать мне жизнь и начинать разговор. Рассчитывать приходилось только на себя.

Я откашлялась.

— Как вы это делаете?

— Что? — коротко уточнила она.

— Ну, в смысле, сюжеты придумываете?

— Да как-то так, — она помешала молочную пену. — Даже не знаю, как объяснить. Просто раз — и вот он, сюжет. Я его беру и описываю.

Ага! — подумала я. Попалась! Это ведь практически признание.

— Но ведь так нельзя. Это же не сюжет, а моя жизнь!

— Ты о чем?

Я принялась объяснять. И сама слышала, как дико все это звучит, бред сумасшедшего. Я поведала Лее, как узнала в книжке саму себя, хоть она и попыталась затушевать сходство, поменяв кое-какие детали: имена, там, цвет волос, всякую ерунду. Но суть-то не спрячешь. Она описывала мою жизнь с моего голоса. Чтобы она мне поверила, я рассказала ей об отце и будущем ребенке, о матери и, разумеется, о Яспере.

— Все остальное еще ладно, я переживу. Но Яспера-то за что? Он совсем не плохой парень. Не надо его убивать.

— Хм? — вопросительно промычала Лея. Оставалось загадкой, поняла ли она хоть что-нибудь из моих объяснений.

— В вашей книге для него все плохо кончается.

Она наморщила лоб.

— Ах да. Точно. Проклятая аллергия. Ход, конечно, слабенький. Я его в каком-то фильме подсмотрела. Довольно ненатурально получилось.

— Яспер, хоть вы и назвали его Йонатаном, — он тоже настоящий. Он существует и учится в моем классе. И он не должен погибнуть из-за меня! Это же просто жесть какая-то!

— Но почему из-за тебя?

— Потому что это происходит в моей книжке. В смысле, в вашей.

— Ты случайно никаких лекарств не принимаешь? — внезапно осведомилась она.

Я протянула руку и схватила Лею за рукав.

— Я не чокнутая. Клянусь вам! Я просто прочитала вашу книжку. С тех пор все подозревают, что у меня крыша поехала.

Но мои заверения ее, похоже, не успокоили. Она вырвала руку и отодвинулась вместе со стулом подальше от меня.

— От меня-то ты чего хочешь?

— Помогите мне. Перепишите книжку.

— Как ты себе это представляешь? Книга давным-давно опубликована.

— Понятия не имею. Вы же автор!

— Я была бы рада тебе помочь, — сказала она с совершенно неожиданной и потому насквозь фальшивой сердечностью. И тут до меня дошло, что она боится меня и хочет поскорее отделаться. Мои проблемы ее ни капельки не волнуют. И жизнь Яспера не представляет для нее ни малейшего интереса.

Лея изо всех сил пыталась изобразить сочувствие. Получалось у нее не очень-то убедительно, актерского таланта ей бог не отсыпал.

— Но я не знаю, как это сделать, Эми-Каролина. Поговори об этом с родителями или, может, с психологом. Наверняка у вас в школе есть такой человек.

— Вы что, серьезно?

— Мне никогда в жизни не предъявляли подобных претензий, — призналась она. — И я правда не знаю, как тебе помочь. Может быть, тебе стоит написать в издательство. У них аж целый отдел для связей с общественностью есть.

— Но я никакая не общественность. Ну вы же сами, сами написали эту чертову книжку! Так почему же теперь пытаетесь умыть руки и спихнуть все на меня? Вы одна за все в ответе!

— Не понимаю, о чем ты, — сказала Лея. И вдруг схватила свою черную матерчатую сумку, натянула черную куртку — только я ее и видела.

Мне казалось, что мы торчим в этой каморке уже много часов. Стоя за спиной у Петровны, я смотрела, как она перекидывает на флешку файл за файлом, и испытывала глубочайшее недоумение. Я-то всю дорогу считала, что мне ужасно не повезло вляпаться в стремную историю с книжкой, описывающей мою жизнь. И вот передо мной сидит Петровна, которая, похоже, совершенно иного мнения на этот счет. Впервые за все время, что мы знакомы, у меня возникло чувство, что она мне завидует. Неужели ей кажется, что это круто — стать героиней книги? Что это повод для гордости? Разве я в итоге сделалась знаменитостью, как мечтала в детском саду? Ох, иначе я тогда воображала свою звездную жизнь: на голове корона, дом завален пакетиками «Скитлз», все лезут ко мне фотографироваться и задаривают игрушками.

Но дома в холодильнике лежал только грюнколь, и голова была тяжелая — как всегда, когда я слишком много думаю. Уж Петровне ли не знать! Так неужели она правда считает, что это прекрасно, когда из книжки любой может узнать, что ты иногда запихиваешь грязные носки в ящик письменного стола?!

Ноутбук у Леи был старый и громоздкий, будто из прошлого века. Звуки он издавал такие, будто вот-вот взорвется от перегрева. Кошка тем временем уютно устроилась в коробке с газетными вырезками. Я тронула Петровну за плечо — руки у меня дрожали от волнения.

— Пошли отсюда.

— Иди, если хочешь, — откликнулась она.

— Я правда уйду.

— Да проваливай уже!

Я окончательно растерялась. Она даже не обернулась! По-прежнему перетаскивала на флешку все документы подряд, даже какую-то полную фигню.

— Окей, — сказала я. И, переступив через кошку, потопала в направлении прихожей. Идти надо было через спальню. И оттуда я услышала, что в замке поворачивается ключ.

— Петровна! — прохрипела я. — Кто-то идет!

Она моих слов, естественно, не разобрала: ноутбук гудел слишком громко. Мне казалось, что я попала в один из тех кошмарных снов, когда понимаешь, что тебе грозит опасность, но не в силах двинуться с места. Я не могла пошевелиться, голос мне отказал, сердце колотилось где-то под языком.

Дверь распахнулась, Лея, чертыхнувшись, швырнула сумку в прихожую; я юркнула за дверь спальни. Похоже, парализовало меня все же не окончательно. Лея сбросила пальто и двинулась на кухню. Но вдруг резко изменила курс. Наверно, услышала, как надрывается ноутбук. Она прошла мимо двери, за которой спряталась я, прямиком в свою писальню, где спиной к ней сидела Петровна.

— Ага, застукала! — крикнула Лея раздраженно и в то же время весело. Похоже, в первую секунду она приняла Петровну за кого-то другого. Но едва Петровна обернулась, Лея отшатнулась и стала судорожно рыться в карманах в поисках телефона. Впрочем, достать его она не успела. Я отпихнула дверь, подскочила к ней, схватила с пола толстенную книжищу и изо всех сил треснула Лею по голове.

Такой книгой никого в нокаут не отправишь, поучала меня впоследствии Петровна. Лучше бы за передышку спасибо сказала! Надо было хватать подсвечник или пресс-папье (откуда, простите?) — тогда бы я действительно вырубила Лею и мы смогли бы сбежать. И, вполне возможно, она о нас никогда бы не вспомнила.

А сейчас она была в полном сознании — и в диком бешенстве. От удара она покачнулась; мы тут же набросились на нее и ловко связали проводом от компьютера. Не исключено, что и без моего коварного маневра мы бы с ней справились: длиннющие Леины руки и ноги были мягкие и безвольные, словно она никогда не держала ничего тяжелее компьютерной мышки. В отличие от нее, Петровна — здоровенная кобыла, да и я не задохлик, хотя вот уже четыре года как забросила тренировки.

Теперь Лея сидела на кровати с носком во рту, потому что сперва она, естественно, попыталась заорать. И сверлила нас яростным взглядом.

— Да не нервничайте вы так, — сказала Петровна. — Нам надо с вами поговорить.

Лея издала в ответ какой-то странный звук — то ли злобный, то ли жалобный.

— Ну вы же сами понимаете, что мы не вынем эту штуку, а то ведь вы опять кричать будете, — сказала я. — Но если вы пообещаете вести себя тихо…

Лея и Петровна разом повернулись ко мне. Петровна покрутила пальцем у виска — ну вот разве союзники так себя ведут?

— Предложи вариант получше! — рявкнула я. — Что ей, всю оставшуюся жизнь так сидеть, с вонючим носком в пасти? Тем временем в нашем классе станет одним Яспером меньше — да и черт с ним! Зато ты сможешь просмотреть все файлы и выяснить, нет ли там каких-нибудь тайн из твоей жизни. Мы же за этим пришли, да?

Лея посмотрела на меня, на Петровну и снова на меня, затем негодующе затрясла головой и стала корчить какие-то гримасы — насколько носок в зубах ей это позволял. И тут Петровна повела себя неожиданно: протянула руку и одним движением выдернула кляп из Леиного рта. Лею это, похоже, удивило не меньше, чем меня. Во всяком случае, кричать она не стала.

— Моя крошка права, — сказала Петровна. — Мы должны с вами поговорить. А вы должны нам кое-что объяснить. То есть вообще-то вы, конечно, ничего не должны. Но вы уж, пожалуйста, соберитесь и помогите нам. А потом можете идти в полицию, если хотите, мне плевать. Там меня и так знают.

— Ты меня преследуешь с той встречи в библиотеке, — Лея ткнула в мою сторону дрожащим пальцем. — И в «Старбаксе» ты мне показалась совершенно чокнутой.

— Кто бы говорил! — хором воскликнули мы с Петровной и на автомате схватились за руки — старый ритуал времен начальной школы, о котором мы почти забыли, потому что давно уже не случалось, чтобы мы одновременно сказали одно и то же. Да и раньше такое происходило не то чтобы часто — так, время от времени, по чистой случайности. Гораздо чаще Петровна озвучивала нечто противоположное тому, что вертелось на языке у меня. И я соглашалась, потому что она, увы, почти всегда оказывалась права.

— Как вы вообще здесь оказались? Хотели меня обокрасть? — спросила Лея.

— Женщина, ну вы даете! — отозвалась Петровна. — Вы же как-никак писательница! Зачем же задаете такие дурацкие вопросы? Лучше бы дверь покрепче запирали. И что из всего этого хлама, по-вашему, представляет ценность?

— Ноутбук? — робко предположила пристыженная Лея. — Деньги?

— Какие бы бабки вы тут ни хранили, я бы за ними на такую верхотуру ни в жизнь не полезла, — надменно отрезала Петровна. И ткнула пальцем в меня: — А уж у ее папаши вообще денег куры не клюют.

— Боюсь, уже клюют, — честно сказала я. — Он же ребенка ждет.

— Дети в твой кошелек не полезут, только от наследства отхватить могут, — успокоила меня Петровна и снова повернулась к Лее. — А что вы вообще тут делаете? Почему вы не в Бад-Тьмутараканхене, как значится на сайте?

— Всё отменилось. Сайт редко обновляют, — мрачно буркнула Лея. — Развяжите меня уже. Вы обе абсолютно ненормальные. Но мне это нравится. Давайте поговорим.

Во вторник после уроков меня окликнули прямо около школы. Только не моим именем, а именем девчонки из книжки. Под фонарем стояла Лея и смотрела на меня сверху вниз.

— Извини, — сказала она. — Я не запомнила, как тебя на самом деле зовут. Как-то очень искусственно и мудрено, такое имя мне бы любой редактор велел заменить.

— Как вы меня нашли?

— Так разве не я тебя придумала? Еще б я не знала, где ты учишься! — она засмеялась, а у меня мурашки побежали по коже.

Она, похоже, заметила, что мне не по себе.

— Да расслабься. Я пошутила. Узнала в библиотеке, какой класс тогда приходил на чтения. Я могла бы и под дверью кабинета тебя дождаться.

Я не знала, что сказать. Как же не хватало Петровны! По закону подлости она сегодня осталась дома: заболела. А что за разговор можно вести с человеком, если живо помнишь, как связывал его проводом от компьютера и совал ему в рот носок?

— В парк? — предложила Лея. И мы пошли тем путем, которым я обычно хожу с Петровной. Я молчала. Пусть Лея сама скажет, что ей от меня понадобилось.

— Послушай, — мы уже сели на скамейку, а она все никак не могла начать. — Эта история не идет у меня из головы. Дикость какая-то…

Я молча смотрела на нее. А мне каково? Она что, хочет, чтобы я ей посочувствовала?

— Но ты попробуй встать на мое место, — Лея, похоже, решила давить на жалость. Интересно, все писатели такие нытики? — Ты семь лет пишешь книги, потому что нормальной работы найти не можешь. Их почти никто не читает, но кое-как перебиваешься. Иногда бывают чтения, и по три раза на неделе кто-нибудь требует, чтобы ты написала за него доклад по собственной книжке. И тут появляетесь вы. Сперва ходите за мной по пятам, потом вламываетесь ко мне в квартиру, бьете меня по голове и несете какую-то чушь.

Я молчала.

— А где, кстати, твоя подруга? — вдруг поинтересовалась Лея. — Эта гулливерша из семьи мигрантов?

— Цистит.

Лея мечтательно улыбнулась.

— Вот бы о ней написать! Такой материал…

Только через мой труп, подумала я. А вслух сказала:

— Даже не пытайтесь.

— Может, попросишь ее со мной связаться? Про нее бы целая серия получилась.

— Вы что, не слышали, что я сказала? — я повысила голос. — Петровна с детских лет вниманием не обделена. Ей ваша серия как рыбке зонтик.

Еще не хватало, чтобы Петровнина физиономия лыбилась со всех афиш и мне приходилось клянчить у нее автограф Элиаса М’Барека[4], с которым она, прославившись, ходила бы играть в лазертаг.

— Нет, только подумай: а если экранизация… — Лея, закрыв глаза, предавалась своим грезам. Мои тайные опасения ее совершенно не беспокоили. — Знаешь, иногда у меня иссякают идеи и руки опускаются. Но тут появляется кто-нибудь вроде твоей подруги… и вдохновение приходит снова.

Она бы еще долго молола языком, если бы мимо нас не проехал на велосипеде Яспер. Точнее, собирался проехать. Увидев нас, он слез с велосипеда и стал спрашивать что-то насчет домашки. Типа по математике делать номер 8а или 8с.

Вряд ли ему нужен был ответ, такие вещи он обычно знал куда лучше меня. Я-то понятия не имела, что нам вообще что-то задали. Но пообещала скинуть ему домашку в «Вотсапе», лишь бы отвязался. А он все не уезжал. С любопытством косился на Лею — похоже, запомнил ее по встрече в библиотеке. Чтобы он не вздумал с ней заговорить, я легонько поддала мыском по переднему колесу его велосипеда:

— Ну все, пока.

Наконец он убрался. Но умудрился еще несколько раз на нас оглянуться.

— Это, кстати, Яспер и есть, — сказала я. — По-вашему, Йонатан. Его смерть на вашей совести. Сколько ему еще осталось?

Лея задумчиво смотрела Ясперу вслед.

— Некоторые писатели утверждают, что выдуманные события из их книг сбываются, — произнесла она.

— Если бы вы написали что-нибудь хорошее, совесть у вас сейчас была бы чиста.

— Ни одно великое произведение не обходится без смертей, — окрысилась Лея. — Ты хочешь на всех писателей в суд подать?

— Те, которые великие произведения писали, давно умерли, — отрезала я. — Осталась только мелочь вроде вас.

— На себя посмотри, — тон у Леи стал ледяной. Да такая не то что персонажа — сотню невинных тюленят убьет и не поморщится! — Сидишь и всех попрекаешь, а сама хоть бы пальцем шевельнула! Почему я виновата во всем, что с тобой происходит? Может, ты просто перекладываешь на меня ответственность?

— Если бы!..

— Ну тогда ной дальше, а меня оставь в покое.

— Это я-то ною? А вы? Специально выследили меня, чтобы попрекнуть?

— Еще не хватало! — бросила Лея. — Слежку вы затеяли первые, и скажите спасибо, что до сих пор разгуливаете на свободе. Но вообще-то я хотела сказать тебе совершенно другое. Спасти твоего Яспера можно одним-единственным способом.

Никакой он не мой, хотела возразить я, но вместо этого спросила:

— И что это за способ?

— Девочка в книге Йонатаном не интересуется. А ты не интересуешься Яспером и потому исходишь из того, что Яспер и есть Йонатан. Значит, тебе нужно сделать из Яспера кого-то другого. Того, кого в книге нет, кто вообще никак не участвует в этой истории. Тогда он и не умрет, в отличие от мальчика из моей книги.

Я не очень поняла, о чем она. Очень хитро у Леи мысли закручиваются — наверное, потому-то она и пишет книжки. Вот Петровна наверняка бы ее поняла.

— Делать-то мне что, я не пойму?

— Ну напряги же мозги! Все просто: замути с Яспером. Обнимашки, там, целовашки. Пусть он станет твоим парнем. Этот Йонатан из книги — мальчик с трудной судьбой, у него не было никаких шансов однажды прогуляться под ручку с главной героиней. Так понятнее? Выйди за границы сюжета, придумай свой собственный. Тогда ты обретешь свободу.

— В смысле?

Лея закатила глаза.

Но вообще-то я ее прекрасно поняла. А дурочкой прикинулась, чтобы не вцепиться ей в глотку. Потому что она подстроила мне гнусную ловушку.

Дверь стояла нараспашку, так что я беспрепятственно вошла в темный Леин подъезд и взобралась по лестнице. Я постучала, едва сдерживаясь, чтобы не забарабанить обоими кулаками. Но Лея открыла сразу. В пижаме, волосы узлом закручены на затылке и в кои-то веки не падают на ее тощую хмурую физиономию.

— Доброе утро… э-эм… день, — пробормотала я.

— Я писательница, — буркнула Лея. — Живу как хочу.

— А я разве что-то сказала?..

— Но хотела, — она посторонилась, пропуская меня. — Обувь сними.

Хотя носки пачкать не хотелось, я послушалась. Все же нельзя не отдать ей должное: она меня впустила, хотя вряд ли у нее остались приятные воспоминания о моем предыдущем визите. Она повернулась ко мне спиной — отважная женщина! — и пошлепала на кухню. Я порысила за ней. Кошка спала в корзинке для фруктов и вскочила, только когда Лея зазвенела стаканами.

— Да не надо мне ничего, — быстро сказала я. Уж больно у Леи посуда сальная.

— А мне надо, — она налила себе из графина полстакана и указала на стул. — Располагайся.

Я села. Что-то чересчур она любезна. Не нравится мне это.

Она отпила из стакана, скривилась и выплеснула воду в раковину.

— Ну что, он еще жив? — небрежно поинтересовалась она.

— Да. Июнь же еще не наступил. И вообще на улице холодина. Я ни одной осы еще не видела.

— А с чего ты взяла, что несчастный случай произойдет именно в этом году?

Нет, это она у меня спрашивает!

— Да речь ведь о вашей книжке! Что вы имели в виду? Через год? Или еще позже?

Она наморщила лоб.

— Не-е, там линейное повествование.

— Что?

— Ну, все по порядку. Между событиями нет больших разрывов. Вроде бы.

— Вы сами не помните, что напридумывали, а люди должны вам верить! Да у вас в книжке такой же бардак, как в квартире!

— Эй! — оскорбилась Лея. — Повежливее нельзя? Я тебя впустила по доброте душевной…

— Ни по какой не по доброте, — отрезала я. — Вас совесть грызет.

Спорить она не стала. Тогда я рассказала ей о своих попытках навязать Ясперу иную роль и таким образом его спасти. Даже о поцелуе в парке поведала.

Она внимательно меня выслушала.

— Как мило, — сказала она. — Как романтично.

— Да ничего подобного! — взорвалась я. — Самое большее, что я могу сказать: это не было противно!

— Неужели никакой искорки не пробежало между голубками?

— Ни малейшей. Точно как у вас в книжке.

— Может, ты плохо целуешься?..

«Может, вы плохо пишете?» — хотела огрызнуться я, но пробормотала лишь:

— А как-нибудь еще вы помочь не можете?

Она вздохнула.

— Знаешь, мне даже льстит, что ты так упорно считаешь меня доброй феей. Но ты заблуждаешься. Я только книги писать умею. Да и это у меня получается так себе. — Она с тоской посмотрела в окно. — Я всегда мечтала, что однажды кто-нибудь скажет мне: ваша книга изменила мою жизнь. Но я как-то иначе себе это представляла, не вот это вот всё. Бывает, люди жалуются, что узнали себя в моих романах, но такая проблема, как у тебя, — это что-то новенькое.

Мне казалось, она даже рада, что есть кому излить душу. Похоже, она ужасно одинока. Судя по квартире, гости к ней захаживают нечасто. Сидит тут целыми днями одна, лупит по клавиатуре, время от времени шлепает в библиотеку и читает вслух школьникам, которые ковыряют в носу или спят с открытыми глазами. Лея Эриксон — живое доказательство того, как важно иметь нормальную профессию: лучше всего что-нибудь связанное с медициной или, там, с компьютерами.

— Ну а мне-то что делать? — я решила напомнить о своем присутствии и своих затруднениях.

— Что я могу сказать, детка? Придется резать, — сказала она. — В последний раз говорю: я ничем не могу тебе помочь. Книгу нельзя переписать. И никакого продолжения, чтобы воскресить Йонатана, я из пальца высасывать не стану. Это и в книжке-то будет выглядеть неправдоподобно, а про реальную жизнь я вообще молчу. Выход только один. И я тебе уже сказала какой. Ты не хочешь, чтобы в книге описывалась твоя жизнь? Тогда живи иначе. Сконструируй свою собственную историю. Освободись от этого сюжета. Поступай не так, как там написано, а ровно наоборот.

— Ну вот я попыталась, — сказала я. — Вы думаете, это просто — целоваться с парнем, к которому ничего такого не чувствуешь?

— Да ничего ты не попыталась! Решила, что сможешь спасти человеку жизнь одним неискренним поцелуйчиком. Вознамерилась изменить его судьбу. Забудь об этом. Единственное, что ты можешь изменить, — это саму себя.

Я с трудом влезла в свои «вэнсы» — расшнуровывать было лень. Лея с интересом наблюдала за мной.

— Передай своей подруге, пусть позвонит мне, — сказала она, когда я наконец справилась с кедами.

— Зачем это?

— Хочу с ней поговорить.

— Чтобы спереть и ее жизнь? Даже не надейтесь.

Я хлопнула дверью.

Я вскочила. Но она так погрузилась в свою писанину, что слишком поздно заметила на своем пути преграду, то бишь лучшую подругу. Глаза у нее были красные. Она пару раз моргнула — и наконец меня узнала. И заулыбалась, по-видимому, не ощущая за собой никакой вины.

— Золотце мое! Я все придумала! — воскликнула она.

— Я видела твоего Тимура на кассе, — выпалила я, словно не написала ей об этом уже десяток раз.

— И что?

— Ты же говорила, он учится на террориста!

— А зачем ты во всякую ерунду веришь? — она просто отмахнулась от моей обиды и сунула мне под нос тетрадку. — Ты лучше на это посмотри. Ну разве я не гений?

Я попыталась разобрать ее совершенно нечитабельные каракули.

— Это твой дневник?

— Нет! — торжествующе ответила она. — Это твой дневник. Чем мы хуже Леи?

Видок у меня, наверно, был ошарашенный. Петровна плюхнулась на ступеньку и потянула меня за рукав, типа садись рядом. И объяснила медленно и доходчиво, что решила переписать Леину историю. Чтобы все кончалось хорошо. Если книжка действительно обо мне, то у нее получится даже лучше, чем у этой горе-писательницы, которая меня не знает и на школоту вроде нас смотрит так же брезгливо, как на тараканов на своей кухне.

— За одним исключением, — сказала я. — Ты ее вдохновляешь. Она хочет с тобой встретиться.

— Ну мало ли чего она хочет, — Петровна утерла нос рукавом. — Ты поняла, что я тебе втолковываю? Осознала, чем я все это время занималась?

— Не надо разговаривать со мной как с малым дитём. Не такие уж мудреные вещи ты говоришь.

— Повтори своими словами то, что я сейчас объясняла.

Я вырвала тетрадку у нее из рук, но через пару секунд протянула обратно.

— Ничего не понимаю в твоих каракулях. Будь добра, перепечатай.

Я не знала, что у Петровны нет компьютера. Ни нового, ни старого — никакого. Теперь мне стало ясно, почему она все всегда пишет от руки: не только обычные домашки, но и то, что остальные просто копипастят из интернета и распечатывают, — хэндауты для рефератов и заданные на дом сочинения.

— Возьми мой ноутбук, — предложила я. — Один из старых.

— Это сколько же у тебя старых?

Шестое чувство подсказало мне, что лучше промолчать.

— Наберем на телефоне, — сказала Петровна после некоторого раздумья. — Так быстрее всего.

— В смысле?

— Ну, как эсэмэску. Только длинную. Ведь у тебя на «айфоне» есть текстовый редактор.

— Ну да, — пробормотала я. — Но как ты себе это представляешь?

— Ты будешь читать вслух, а я — печатать, — ответила Петровна.

— Но я ни слова разобрать не могу!

— Тогда ты печатаешь, а я диктую, — не смутилась Петровна.

Так мы и сидели на лестнице: она, понизив голос, читала, а я вбивала фразу за фразой в телефон. Продолжалось это целую вечность. Время от времени Петровна через мое плечо бросала взгляд на экран, велела вставить какой-нибудь знак препинания или исправляла ошибку. К счастью, ошибок я делала не так уж много, спасибо автокоррекции.

Я не думала, что это займет такое чудовищное количество времени. Уже давно стемнело. Пока мы сидели на лестнице, дверь Петровниной квартиры открывалась по меньшей мере три раза. Ее братья обстреливали нас бумажными пульками, и меня терзало опасение, что они предварительно обсасывают свои снаряды. Во всяком случае, комочки бумаги были подозрительно влажные и попахивали слюной. Один раз на лестницу выглянула очередная тетка и что-то пролаяла. Петровна, не оборачиваясь, гавкнула в ответ. Тетка убралась.

— Ругается? — шепнула я.

— Да нет. Сказала, что принесет нам поесть. Не отвлекайся.

Тетка принесла тарелку и поставила ее на ступеньки. На тарелке лежало что-то вроде равиоли с зазубренными краями. Я потянулась было к еде, но Петровна шлепнула меня по руке.

— Тебе оба больших пальца нужны, чтобы печатать!

— А тебе?

— А мне нет, — она закинула в рот две равиолины разом и обтерла пальцы влажной салфеткой. Теперь то, что она читала, стало звучать крайне невнятно.

Трижды мимо нас проходили соседи. Один наступил прямо в нашу тарелку. Другой без лишних слов уронил мне на голову пакет фасоли. Третий обругал нас последними словами. Не оборачиваясь, Петровна выплюнула целый залп брани в ответ. И я снова ни слова не поняла.

— Готово! — наконец объявила Петровна. Я положила телефон на ступеньки и схватила последнюю равиолину, грустившую на тарелке рядом с отпечатком подошвы.

Петровна вытерла замасленные руки шарфом.

— Ну как? — спросила она, переводя дух. — Что скажешь?

— О чем?

— О начале моей истории. О твоем дневнике.

Я пожала плечами.

— Я же писала, а не читала.

— Ты хочешь сказать, что набрала столько слов, но ни одного не поняла?

— Ну почему, кое-какие поняла, — возмущенно отозвалась я.

— Но о чем речь — не уловила.

— Ну, не очень… — созналась я.

Петровна застонала.

— Тогда у тебя еще одно домашнее задание на завтра.

Весь урок я жалела, что не влюблена в Яспера. Все, что насочиняла Петровна, вплоть до едкого описания моей персоны, бесило ужасно. Она оказалась куда подлее Леи и била точно в цель: героиня и Яспер являли собой мегасладкую парочку. Будь в жизни все как в Петровниной книжке, мы бы с Яспером сейчас держались за ручки под партой. Он положил бы ладонь мне на коленку, а я бы без спроса взяла его ручку-стирашку, потому что забыла свою.

Впрочем, он и так молча подвинул мне свой пенал — уж больно долго я копалась в рюкзаке. Так как при этом я прослушала, что диктовал учитель, он и тетрадь подвинул поближе. И сам придвинулся. Наши колени соприкоснулись. Мне стало теплее: герр Бреннер, как всегда, демонстративно распахнул окно, типа в классе духота. Так он давал понять, что нас слишком много и мы дышим кислородом, который ему самому необходим.

Из окна поддувало, и я поплотнее закуталась в шарф. Яспер набросил мне на плечи свою куртку. При этом он успевал все записывать и небрежно вскидывать руку. Но его не спрашивали. Видимо, герр Бреннер не сомневался, что Яспер все знает. Потому он и Петровну никогда не вызывал, если хоть кто-нибудь кроме нее поднимал руку. Иногда учительский игнор ей надоедал, и она своим хрипловатым голосом выкрикивала ответы с места.

Но Яспер был более терпелив. Его куртка пахла дезодорантом, метро и немножко мокрой псиной. Не противно — наоборот, даже приятно. Поганка Петровна, кстати, даже это угадала и именно так все в книжке и описала. Иначе бы мне вряд ли пришли в голову такие ассоциации. Но когда урок закончился, герр Бреннер вылетел из класса и окно само собой захлопнулось, пришлось, хочешь не хочешь, куртку возвращать.

— Не за что, — обронил Яспер и убежал на перемену, пока я складывала вещи и размышляла, не оставить ли его ручку-стирашку у себя до конца дня. Честно говоря, я бы так и осталась с ним сидеть. Но это привлекло бы ко мне лишнее внимание, а для меня это слишком высокая цена.

— Давай помогу, — Петровна сгребла в кучу мои тетрадки.

— Прекрати выеживаться.

— Сама прекрати! Про Пию — это полная ерунда! Имя как имя.

— Нет, Эрна, не ерунда!

Она покраснела.

— Ну прости, детка. Сглупила, признаю. Я подумаю, как и что можно переделать. Правда, боюсь, это будет непросто.

— Да что тут думать? И не надо ничего переделывать, просто имя поменяй. Это же не твой долгожданный первенец. А всего-то дурацкая книжка. Книжка обо мне.

Петровна покраснела еще гуще. Никогда ее такой не видела.

— Тогда сцену с поцелуем тебе, наверное, присылать не стоило, — пробормотала она.

— Сцену с поцелуем?!?!

— Ну надо же было вставить что-нибудь мимимишное. Иначе какой хеппи-энд?..

Вид у Петровны был беспомощный — вот диво дивное!

— Но неужели обязательно целоваться? — возмущенно осведомилась я.

— Ну не читай, делов-то.

— Нет уж, я прочту! — отрезала я. — Я всё-ё прочту!

Петровна терпела целую неделю — и наконец не выдержала.

— Ну как? — поинтересовалась она.

— Что как?

— Дочитала до конца?

Она как будто ростом меньше сделалась, когда задала этот вопрос.

Мы стояли перед зеркалом в женском туалете. Я подводила глаза. Не то чтобы Пия-дробь-я ловко обходилась с подводкой — училась-то по видео с «Ютуба». Просто так у меня взгляд становился выразительнее. Без косметики собственное лицо казалось мне в последнее время бесцветным и пресным.

Жаль только, что эту фразу я тоже вычитала у Петровны.

Конечно же, я дочитала ее творение до самого конца. Как говорится, от корки до корки, хотя текст разрастался в бесконечность, словно змейка в игрушке, стоявшей на стареньких «нокиях». Страниц было до фига. Но я заглотила их так быстро, что пришлось перечитывать — я просто не могла насытиться.

Я не знала, как объяснить Петровне, что именно поэтому я вот уже целую неделю ее избегаю. Избегаю впервые за всю историю нашей дружбы, так как по большей части — я осознала это лишь недавно — я бегала хвостиком за Петровной, а не наоборот.

Теперь мы поменялись ролями. Петровна постоянно искала меня глазами, а я уворачивалась от встречи как могла. Зато два раза после школы ходила гулять с Анабель, которую Петровна именовала не иначе как Принцесса Снотворная, а моя мать запомнила раз и навсегда после первого же родительского собрания, так как папаша Анабель заседал в каком-то правлении.

Анабель имела модельную внешность и, по ее собственному признанию, влюбилась в мой чехол для «айфона». Два дня мы по крайней мере по два часа эти самые чехлы обсуждали. Мой привез из Лондона отец. Анабель нафоткала его со всех ракурсов, чтобы дать своему отцу как можно более точные указания. На вопрос, что она прочла за последнее время (мне самой не верилось, что я этот вопрос задаю), Анабель ответила: «В смысле?»

Зато в ее обществе я наконец-то могла расслабиться. Я надеялась, что ее болтовня поможет мне забыть Петровнино предательство. Мне хотелось, чтобы бывшей подруге тоже стало больно. Пусть Петровна — супермозг нашего класса, школы, да хоть целого мира, это не дает ей права разделывать меня под орех на стареньком «самсунге».

И я ни одной секунды не верила, что она старалась ради Яспера.

Слов нет, какое посмешище она из меня сделала. И не только потому, что так и не сменила имя Пия на более приличное. Вроде как другое имя ее героине не подходит — что она при этом имела в виду, так и осталось для меня загадкой.

Петровна безжалостно выставляла героиню в самом неприглядном свете. Единственная дочь своих родителей, богатая и избалованная, она жила в огромном особняке и сохла по Ясперу. Неудивительно: в такого классного парня грех не втюриться. Самое обидное: Петровна изображала все это так убедительно, что даже я готова была поверить.

Я видела Пию перед своим внутренним взором. Видела, как ее симпатяга одноклассник, не подозревающий о своей аллергии, гуляет в парке с собакой. Единственное, чего я не могла взять в толк, — что такой клевый парень нашел в такой воображале. Не мог же он заранее знать, что однажды она спасет ему жизнь.

Мы с Петровной столько лет были лучшими подругами, и вдруг выяснилось, да еще таким нелепым образом, за кого она меня на самом деле держит. И даже некому было поплакаться — ну не ей же, право слово.

И вот теперь мы стояли перед зеркалом в женском туалете, и она ждала моего ответа.

— Ничего я не прочитала, — соврала я, чтобы она отвязалась. — И вообще я больше никогда книжек читать не буду!

Нажимая на звонок Леиной квартиры, я готова была застать ее хоть в дырявой пижаме, хоть в одеяле. Но когда дверь распахнулась, я заморгала: не сразу даже узнала ее, тем более против света. Она подобрала волосы, напялила черный костюм и даже вполне успешно замазала тени под глазами.

— Я сейчас не могу, — сказала она, увидев меня. — Он еще жив?

— Пока да, — я ногой придержала дверь. — Куда это вы так вырядились?

— У меня интервью и фотосессия, — она за рукав втянула меня в прихожую и захлопнула дверь. — Что за манера сваливаться как снег на голову? Ты разве не в курсе, что сейчас даже звонить человеку неприлично?

— Ну хоть вы-то не начинайте! — вспылила я. — Вся моя жизнь летит к чертям. Теперь я поссорилась с лучшей подругой, и все из-за вас!

— Может, я и войну в Сирии развязала? И низкие проценты по вкладам — тоже моя вина? — Лея прошлась по лицу припудренной кисточкой. — Мне пора выходить. Расскажешь в такси.

Едва плюхнувшись рядом с Леей на заднее сиденье такси, я принялась жаловаться, как меня обидела Петровна. Просто-таки разбила мне сердце. И всего-то ей для этого понадобилось, что телефон да свора буковок.

— Это твоя подружка из семьи мигрантов? Ты ее, кстати, спросила, не уделит ли она мне часок?

— Я вам о важном, а вы о чем, господи ты боже мой?!

— Так, ладно. Эта альтернативная история — она хорошо кончается? Мальчик выжил? Ну так радуйся!

— Не могу я радоваться, — буркнула я. — Я чувствую, что меня, как рыбу, выпотрошили и выбросили.

— А тебе не кажется, что на тебя не угодишь? — Лея ощипывала с рукава невидимые ворсинки. — Мальчик погибает — тебе не нравится. Мальчик влюблен и счастлив — ты опять недовольна.

— Она описала, как мы целуемся! И я себя так чувствую, будто на самом деле это сделала! Нет, скорее так, будто теперь я должна это сделать. Причем гораздо лучше, чем эта мымра Пия!

— Это для меня слишком сложно, — Лея разглядывала себя в карманном зеркальце. — Ведь речь всего-навсего о книжке. Даже не о книжке, а о рукописи! Это все ерунда.

— Вы ничего не понимаете в книгах! — гневно воскликнула я. Да как она смеет смеяться? — Лучше бы написали такую историю, которая все открутила бы назад! Чтобы я просто начала с чистого листа!

Лея вздохнула.

— Мне из твоей школы пришло предложение провести мастер-класс. Согласиться, что ли?

— Да вы что, только себя слышите? — возмутилась я. — Куда мы вообще едем? Высадите меня у ближайшего метро!

— Никогда не жди благодарности, — сказала Лея. — Сделаю себе такую татуировку на бедре. — И она гаркнула, словно шофер был глуховат: — Высадите, пожалуйста, девочку на углу!

После фильма я хотела рвануть домой, но Анабель возжелала «заточить макарошек» в «Вапиано». К счастью, паста ей что-то не зашла, и она после первой же вилки позвонила мамочке, которая через несколько минут ее забрала, как будто ждала в машине за углом.

Все выдохнули с облегчением, когда Анабель наконец убралась, и вскоре уже стояли втроем перед входом в метро. Я посмотрела на Яспера, он на Петровну, она на меня.

— Я провожу тебя домой, — сказал Яспер. И, быстро что-то сообразив, добавил: — И тебя, конечно, тоже.

И улыбнулся так смущенно, что я чуть не разревелась.

— Тебе же в другую сторону, — сказала Петровна.

— Какая разница, — улыбнулся Яспер.

Я молчала, чувствуя себя третьей лишней.

— Не волнуйся, мы никого по пути не побьем и сумки из рук вырывать не будем. — Петровна взглянула Ясперу прямо в глаза, и я почувствовала себя жвачкой на ее подошве.

— Обещаете? — спросил Яспер.

— А как же, — ответила Петровна и на прощание поцеловала Яспера в губы.

Петровна мыла руки куда чаще, чем моя мать. И всегда утверждала, что мытье рук — один из столпов цивилизованного мира. А вот мать регулярно об этом забывала, даже после туалета. Пару раз я собственными глазами наблюдала, как она просто открывала и закрывала кран, не забрызгав ни пальца. Зачем она вообще производила эти манипуляции, оставалось загадкой.

Петровна исправно мыла руки не только после туалета, но и перед. И когда приходила домой. А если ехала на метро, то мылила каждый палец по два раза. Перед едой — само собой разумеется. И после того, как трогала сырые яйца.

— На скорлупе сальмонеллы, — объясняла она мне.

— Как мило, — отвечала я.

Наши смартфоны лежали рядом на столе. Мы решили приготовить блины, раскопали несколько рецептов на сайте «Шеф-повар. de» и с трудом сошлись на одном из них. По ходу дела Петровна на меня наорала: якобы я капнула желтком ей на экран. Теперь сальмонеллы поселятся на ее «самсунге», а его ведь просто так не помоешь.

Мать выползла на кухню ближе к полудню, и я выдохнула с облегчением: она была одета почти по-человечески. Правда, из пижамных штанин торчали щиколотки, зато сама пижама была в полосочку. Уже, знаете ли, прогресс. Еще месяц назад она расхаживала в пижамах, усеянных диснеевскими персонажами, которых я любила в детском саду. Я умоляла ее отдать все эти пижамы мне. И не потому, что мечтала их носить. У меня был тайный план потихоньку сплавить их на барахолку.

О чем мы только ни говорили с Петровной! Ведь у нас впервые была для этого целая ночь. Я немного переживала: вдруг окажется, что нам больше не о чем потрепаться. Или что мы поцапаемся, а то и подеремся. Или хуже того: вдруг она сможет говорить только о Яспере?..

Ни одно из этих опасений не оправдалось. Петровна ни словом о Яспере не обмолвилась. Только иногда вспыхивал экран ее «самсунга». Она торопливо что-то набирала в ответ, но при этом отворачивалась, чтобы я не могла подглядеть через плечо.

В какой-то момент она сказала:

— В книжках все круче, чем в жизни. Даже если эту книжку написала ты сама.

Я спросила, к чему это она, но Петровна лишь отмахнулась. Она слушала меня гораздо внимательнее, чем раньше. А я рассказывала, как это странно, что у моего отца будет еще ребенок. Интересно, будет ли он похож на меня?..

— Конечно будет, — сказала Петровна. — А с какой стати ему должно повезти?..

Мы обсуждали, какими хотим быть, когда совсем состаримся — лет до двадцати, а то и до двадцати пяти. И клялись, что будем жить вместе, купим огромный телик, а когда одна из нас заболеет, другая будет заваривать горячий лимонад.

К утру мы валились с ног. Но все-таки у нас хватило сил поспорить, на чем жарить блины: на сливочном масле или на подсолнечном. У нас было четыре рецепта на выбор, и во всех советовалось разное.

— Жарьте на топленом, — предложила мать, плюхнув на стол пластиковую ванночку.

Петровна изучила ванночку со всех сторон, кивнула, отрезала кусочек и бросила на сковородку, которая тут же заскворчала. Мать смотрела, как мы льем на сковородку тесто и стараемся вовремя переворачивать блины — когда они уже застыли, но еще не почернели. Поймать этот момент нам удавалось через два раза на третий. Ошметки неудачных блинов мы откладывали на отдельную тарелку. На вкус они были офигенные.

— Можно я попробую? — спросила мать.

Я принялась отскребать горелое от блина, имевшего более пристойный вид. Но она отобрала его у меня и целиком запихнула в рот.

— Да тебя выгодно звать в гости, — сказала она Петровне.

— Спасибо большое, — сказала Петровна своим самым добрым голосом.

— А кем ты собираешься стать в будущем? Уже выбрала профессию?

Я закатила глаза. Но Петровну так просто не смутить.

— Я планирую изучать информатику, — сказала она, и мать посмотрела на нее с уважением.

Я-то знала, что это неправда. По крайней мере не совсем правда. Еще недавно она мечтала заниматься ракетостроением.

Мать съела еще три блинчика с нутеллой, а потом оставила нас вдвоем. «Самсунг» завибрировал. Петровна вытерла тесто с экрана и убрала телефон.

— Достал, — сказала она. — Но надо идти.

— А порядок навести?! — воскликнула я.

— Ну мы же договорились. Когда будем жить вместе, я буду готовить, а ты — убирать, — сказала Петровна.

Но потом она все-таки сжалилась: материной пижамной рубашкой в микки-маусах вытерла плевки теста с мебели и с пола и только после этого ушла.

Эх, рано я радовалась. Я-то надеялась, что моя история на том и закончится. Петровна переписала ее заново. Пусть это далось ей нелегко, но она сумела вписать туда себя, а меня отпустить на свободу. Однако скоро стало понятно, что мои надежды не оправдались. За три недели до пикника Петровна разругалась с Яспером и сложила с себя всякую ответственность за его дальнейшую судьбу.

— Ты уж меня прости, — сказала она мне, — но у меня передоз его ухмылочек. Если еще раз увижу, как он лыбится, я за себя не отвечаю. Не могу больше о нем говорить, а тем более думать. Пожалуйста, даже не упоминай о нем при мне.

— Но у нас же был совсем другой план! — в ужасе запротестовала я. — Ты не можешь так со мной поступить!

— Я не могу ничего поделать со своими чувствами, — сказала Петровна. — Я сделала все, что могла. Ты ему ничего не должна. А уж я и подавно.

— Ты в этом уверена?

— Нет. Мне просто все равно.

— А если он умрет?

— Если столько лыбиться, он и в сто лет будет живехонек, — в сердцах ответила Петровна. — Да и вообще, вся эта катавасия с укусом даже в книжке выглядела неправдоподобно.

Вот только меня это почему-то не успокаивает.

— Ты меня часто предавала, но так — еще никогда, — сказала я.

— Ты это столько раз говорила, что уже начинает надоедать, — отозвалась Петровна.