Виртуозная мелодия одинокой флейты освежающим ключом пробивалась сквозь душную суету столичной улочки и, смешиваясь с торопливыми разговорами спешащих прохожих, искрящимся потоком вырывалась из тесного городского русла на пыльную мостовую, где разбивалась под ударами подкованных копыт на отдельные ноты, растворяющиеся в бурлящем потоке повседневного шума.

Всего несколько минут назад под щелчки кастаньет и восхищенные возгласы «Олей!» на верхней площадке перед длинной лестницей кружилась молодая пара, но темпераментное фламенко сбивало дыхание, и танцоры сделали перерыв, чтобы отдохнуть, прислонившись к перилам, а гитарист, доиграв пылкую каденцию, уступил аудиторию флейтисту.

Мимо них, окрашенная раскаленными небесами в пронзительно-алые тона, подчеркивающими тревожную покорность бредущих горожан, по улице густым непрозрачным потоком стекала живая река, размеренно и скучно переливающаяся через широкие ступени. Некоторые бредущие вилонцы, услышав музыку, замедляли шаг и, настороженно оглядываясь, останавливались рядом с флейтистом, а их лица переставали отбрасывать тень обреченности, словно озаряясь вспыхнувшим в душе пламенем надежды.

Не смотря на усилия музыканта, флейта не могла заглушить далекий перезвон колоколов кафедрального собора, и все же отвлекала от него, утоляя жажду к искусству у слушателей, а слабое эхо, гулявшее между шершавыми стенами, создавало непередаваемое ощущение домашнего уюта и медитативного спокойствия. Как и легкому ветерку во время сиесты, навстречу грациозной мелодии с готовностью открывали окна, чтобы заманить ее в темную глубину душных комнат.

В эти часы Вилон кипел светской жизнью: словно прогуливаясь по колено в пенистом прибое, столичный бомонд совершал вечерний променад к театру, а негоцианты рассаживались по свободным креслам и диванам, отдыхая и делясь впечатлениями и заботами, принесенными на бумажных крыльях очередного делового дня. Из кабачков и с открытых веранд ресторанов доносились насыщенные ароматы изысканной кухни и разлитого по бокалам сухого вина, сплетающихся в вечернем воздухе в благородный столичный купаж.

Две девушки, сидящие на веранде под открытым небом, прервали разговор, чтобы послушать музыку, а потом одна из них пожаловалась другой:

— Если бы ты знала, как мне надоело притворяться!

— Куда уж мне… — усмехнулась вторая в ответ. — По крайней мере, Давид тебя обеспечивает.

Сара закатила глаза, показывая, что это никогда не заменит настоящей свободы. Впрочем, Аэрин хорошо помнила, как белокурая подруга прыгала от счастья, когда он сделал ей предложение. Это сейчас она жалуется, а тогда с радостью переехала к нему.

— Иногда мне кажется, что он догадался.

— Ну, если он не понял за два года…. - темноволосая девушка наклонилась вперед и продолжила заговорщицким шепотом, — что ты дава, то у меня плохие новости.

— Считаешь его глупым, да?

Она поджала губы, обидевшись на Аэрин, поскольку принимала критику близко к сердцу и по этой же причине не позволяла подругам ругать своего мужчину. Наверное, из-за этого она не пригласила их на свадьбу и до сих пор не познакомила. Подружки неоднократно сплетничали на эту тему, когда Сары не было рядом.

— Или он тоже притворяется, — с мрачным удовольствием предположила собеседница.

Сара через силу улыбнулась.

— Я скажу ему, — решилась она.

— Когда?

Аэрин хитро прищурилась, ожидая ответа, а Сара опустила взгляд и тоскливо вздохнула:

— У него не будет выбора… после рождения дочери.

— Ну, с его стороны это будет очень некрасиво и бесчестно, — согласилась подруга.

В дальнем конце улицы мелькнула выбритая голова и строгое одеяние Собора, и Аэрин стала высматривать сестренку, гуляющую вдоль улицы. Девочку не интересовали скучные разговоры взрослых, и она гуляла поблизости. Если бы они были дома, то ее бы безбоязненно называли Мелиссой, но, к сожалению, все чаще приходилось использовать официальное имя, выбранное из соборного календаря:

— Софья!

— Я тут! — отозвалась девочка и повернулась к Аэрин спиной.

Она все еще злилась на старшую сестру.

Девушки притихли, проводив клирика напряженными взглядами, и сохраняли гнетущее молчание, пока не пришла Валерия, благоухающая ароматом дорогих духов.

— Вот вы где! Ола чика-ас!

— Лерка! — Аэрин поцеловала ее в щеку, — опять опаздываешь?

— Отстань, зануда!

Она была моложе Сары на несколько лет, и общалась с Аэрин на равных. Девушка подсела к ним за столик и запустила руку в сумочку.

— Где же он… Такой тонкий конверт… Неужели забыла?

— Что-то случилось?

— Для тебя передали письмо, а я как всегда…

Валерия с надеждой посмотрела на задумчивую Сару, всем своим видом прося о помощи, и та встала на сторону Сестры:

— Аэрин, может быть, останешься? Отложишь поездку?

— У меня клиенты! Где я достану новый столик?

— Я собираюсь в Полтишь в конце месяца, — оживилась Лера.

Аэрин вздохнула, почувствовав раздражение, — Валерия ничего не понимала в ее ремесле, хотя по понятным причинам об этом не стоило говорить вслух. Так что пришлось проявить чудеса дипломатии:

— Там есть один особенный мастер… — она изобразила загадочную улыбку, — …с которым мы давно знакомы.

Лера поняла намек и рассмеялась, пригладив волосы цвета платины.

— Так бы и сказала! Теперь я понимаю, почему ты так часто уезжаешь! И все-таки. Сейчас тревожные времена.

— Да, конечно. Эти клирики…

— Тише. И ты не боишься ходить в брюках?

— Всю жизнь ходила, — последовал ответ.

— Не опоздаешь?

Аэрин обернулась к большим настенным часам у входа в ресторан.

— Нет, дилижанс отъезжает через час.

Сара кивнула.

— Ладно, буду ждать, — она не скрывала своего разочарования.

Девушки встали и обнялись на прощание. Сара на секунду дольше, чем обычно, держала Аэрин за руку, а потом, вздохнув, позвала Софью. Когда девочка подошла к ним, Аэрин наклонилась и обняла капризную сестренку.

— Не скучай, я скоро вернусь! — прошептала она.

— Ла-адно.

Каждый раз, когда старшая сестра выставляла за порог потрепанный чемодан, распухший от уложенных вещей, для Мелиссы, еще не научившейся переносить разлуку, наступали тяжелые дни. Если бы не младшая сестра, то Аэрин уезжала бы из Вилона не только по деловым вопросам. Во время путешествий ее преследовало неприятное чувство и девушке казалось, что она бросает сестренку на произвол судьбы. Только строгий внутренний голос подсказывал ей: когда-нибудь, кто знает, — может в ближайшее время, ты выйдешь замуж, и Мелиссе придется жить или в одиночестве, или вместе с другими девочками. А раз ей суждено стать самостоятельной, то пусть привыкает к переменам с детства.

Они расплатились и разошлись каждая в свою сторону: Аэрин остановила попутный фиакр и с ветерком покатилась к пригороду, Валерия повела Мелиссу в кондитерскую за сладким утешением, а Сара свернула на Кайе де ла Коста. Совсем недавно эту улицу переименовали в честь Святого Николаса, но мастера не успевали заменять знаменитые адресные таблички и дописали новое название по трафарету обычной краской.

Неприметный мужчина, сидевший на этой же веранде и со скрытым интересом наблюдавший за девушками, поднял руку в странном жесте, и мелодия оборвалась хриплым вскриком. Переодетые в мирянскую одежду стражи Собора потащили оглушенного музыканта через расступившуюся толпу в ближайший двор, а следом за ним увели танцоров.

Мужчина встал, прижал чашкой блестящий эскудо, и, подняв со столика перчатки, направился в ту же сторону, что и Сара.

Еще вечером соленое дыхание моря приятно щекотало кожу, окрепнув к ночи до непреклонного штормового ветра, согнавшего с насиженных мест ленивые облака, и бледная луна, освободившись от душного плена, покрыла мутным серебром крыши спящего города. Длинная тень от священного знака на башне ратуши карающим перстом пересекла Заветную площадь, переломившись о ступени колокольни Истинных Мучеников, воздвигнутой на месте Гранд Оперы, снесенной позапрошлой осенью. Памятник культуры не вписывался в архитектурную концепцию Собора, и, как и многие другие, стал жертвой фанатичных клириков.

Первые, едва заметные изменения Вилона начались два года назад, еще до прихода к власти Филиппа Третьего, подписавшего Соборный устав и издавшего указ, охраняющий его статус. Это были предвестники грядущих бедствий и, никто не ожидал последовавшей за ними лавины перемен. Клирики мечтали подчинить страну, перестроив столицу в огромный монастырь, и, надо отдать им должное — они добивались желаемого. Упорство, с которым религиозные фанатики насаждали веру и искореняли ересь, достойно отдельного упоминания. Даже неподвластная людям стихия не губит столько же жизней, как их бесчеловечная, ничем не оправданная жестокость.

Образованные и богатые аристократы, чувствуя, как уменьшается значение светского общества, а прибыль и власть ускользают из их ослабевших рук, сделали поспешное заявление, сравнив клириков с опасным заболеванием, захватывающим квартал за кварталом, и призвали горожан защищать многовековые традиции. Если бы они знали, чем закончится этот демарш, то не спешили бы бросать вызов Собору. Изуродованные тела протестующих ежедневно находили то в одной, то в другой части города. Чаще всего их вытаскивали из сточных канав на окраинах или набережной реки, и на каждом было клеймо еретика — надменная маска тщеславия. Эти убийства боялись обсуждать вслух, а газеты перестали жалеть погибших после того, как инквизиция ввела цензуру. Теперь всякий, кто выступал против Собора, оказывался под бдительным наблюдением тайных агентов, сообщающих инквизиторам о передвижении подозрительного лица и его круге общения.

Официальная власть всячески поддерживала Купол, безжалостно штрафовала и сажала в тюрьму безбожников, якобы оскорбляющих Святую Веру и ее последователей. Трусливая интеллигенция покинула Вилон, признав свое поражение, а армия, присягнувшая монарху, оказалась в заложниках собственной чести. Так что у Собора не осталось серьезных политических противников. К сожалению, далеко не все горожане могли уехать. Многие и не хотели покидать родные места, и оставались, надеясь на благополучный исход конфликта.

Тарлаттус увидел знакомую карету, как только она выехала на площадь, блеснув свежей покраской бортов, на которых под слоем лака не так давно красовался его родовой герб. Экипаж остановился у тротуара, и агент, прервав рассуждения о хрупкости людских судеб, вырвался из объятий теневой стороны улицы, где прятался от ветра, и направился в его сторону.

Ему не хотелось идти на сегодняшнюю встречу, но какая-то неизвестная сила, исходящая из глубины души, заставляла возвращаться на эту площадь. Это казалось невозможным, и все же Тарлаттус продолжал любить тот мысленный образ женщины, которой уже нет. Той, что когда-то улыбалась ему, встречая после службы, а сейчас ожидает в этой карете. Той, которую так хотелось вернуть.

В тоже время он испытывал к ней ненависть. Стоило вспомнить ее лицо или имя и прошлое впивалось в сердце осколками воспоминаний, вызывая невыносимую боль. Ни медитации, ни молитвы, ни время не смогли ее уменьшить, а каждая встреча бередила старую рану.

Когда Тарлаттус сел напротив Кармелы, скрывающей лицо под черной вуалью, то отвернулся, испытав отвращение. Их свадьба состоялась после коронации, и начало семейной жизни совпало с антинародными реформами. В течение нескольких месяцев он был невольным зрителем, наблюдающим за метаморфозами ее характера, и не понимающим, как они связаны с вознесением Купола вплоть до того дня, когда узнал правду, перевернувшую его жизнь.

Страх перед инквизицией заставил Кармелу признаться в ужасных грехах, совершенных до замужества. Стоя перед ним на коленях, она умоляла защитить ее, и предложила вероломный план, способный спасти их семью. Более того, даже позволил бы ему получить высокий пост при новом порядке.

В первый раз Тарлаттус отверг это предложение, лишь пообещав не выдавать ее тайну, и, тем не менее, со временем Кармела достигла цели и уговорила его стать агентом, чтобы как можно быстрее избавиться от своих знакомых и при этом не попасть под подозрение. Если бы его жене не грозила позорная смерть, то он, как потомственный военный, не променял бы расшитый мундир с галунами на благосклонность Купола, а данное родителями имя на позывной агента клира.

— Здравствуй. Как прошло совещание?

Она поздоровалась с ним подчеркнуто деловым тоном, и он с трудом узнал ее безжизненный голос, лишенный прежней нежности.

— Ничего нового.

— Рикардо, трогай!

Возница прикрикнул на коней, и карета качнулась, застучав колесами по брусчатке.

— Ознакомься со списком.

Она протянула незапечатанный конверт. Тарлаттус развернул лежащее внутри письмо и наклонился к окну.

— Новые имена? Кто эта Софья из рода Урбан?

— Девчонка, сестра Аэрин… — Женщина вдохнула через плотно сжатые губы, и в ее речь вплелись нервные нотки. — Из-за этой неуправляемой девицы у нас могут появиться проблемы. Я пыталась удержать ее, но Аэрин ухала в Полтишь. Ты же понимаешь, что она не должна вернуться?

Он ощутил во рту появившуюся горечь и чуть не сплюнул. Даже первое знакомство с вывернутыми суставами у него не вызвало тошноту.

— Разумеется, — процедил он сквозь зубы, борясь с желанием ударить жену по лицу. — Я найду ее.

Предусмотрительная Кармела составила два списка. Тот, что он держал в руках, был подготовлен для инквизиторов и содержал как имена, так и адреса столичных дав. Собственно, передать его, не вызывая подозрений, смог бы только тайный агент. Если Собор получит анонимный донос, то начнет искать того несчастного, кто имел неосторожность познакомиться с таким количеством еретиков. Кроме того, Кармела беспокоилась и о положении мужа в соборной иерархии, поскольку оно играло ключевую роль.

А во втором списке, который они неоднократно обсуждали и в итоге выучили наизусть, упоминались нежелательные свидетели. Со слов Кармелы, Аэрин была одной из немногих, кто видел обе стороны медали и знал о ее порочном прошлом. План не был идеальным: все, кто помнил неприглядную биографию Кармелы, не при каких обстоятельствах не должны попасть на допрос. Услужливо предоставленные мирскими властями Собору дознаватели способны заставить немого исполнить оперную арию. В послушание агентов в обязательном порядке входила уборка паноптикума инквизиции, и многие не выдерживали вида изувеченных тел. Тарлаттус с одной стороны не одобрял такие методы, а с другой неохотно признавал их эффективность. Не больше и не меньше. К собственному стыду, его мнение опиралось на сухую статистику… и только на нее. Поэтому они не могли рисковать, оставляя кого-то в живых. Даже тех, к кому испытывали симпатию.

Имя Аэрин появилась в списке одним из первых, и Тарлаттус, проведя несколько дней в наблюдениях за красивой девушкой, проникся к ней уважением. Не отличаясь обеспеченностью, она находила время и средства для пожертвований в приюты для беспризорников и дома престарелых. Покупала и раздавала беднякам продукты и лекарства. Пользуясь своей привлекательной внешностью, выпрашивала у бакалейщика и пекаря обрезки мяса и испорченный хлеб, которыми кормила бродячих собак и вездесущих голубей. Поймав себя на крепнущей привязанности, и стремясь порвать ее, он безуспешно искал деталь, за которую можно подозревать в ереси и остался с пустыми руками. Хороший вкус и приверженность к модным тенденциям лично у него не вызывали антипатию и тем более не перевешивали достойные поступки сеньориты…

— Это все, о чем… ты хотела сказать?

Агент удержался, чтобы не обратиться к ней на «Вы» и положил список во внутренний карман. Кармела поняла, к чему он клонит, и усмехнулась:

— По словам Марии, в Вилоне нет запрещенных книг.

— Этого не достаточно.

Интонация голоса не выдавала разочарования, но после стольких лет знакомства она понимала, что он думает на самом деле. Точнее, — Тарлаттус позволял ей читать те мысли, которые подтверждали ее предположения. Эта была тонкая игра и взаимная манипуляция. По его легенде в обязанности агентов входит розыск еретических рукописей, нахождение которых приближает получение высокого сана. Такие поиски велись только по распоряжению и под надзором председателя трибунала священной инквизиции, и ему не давали таких полномочий. Если у Кармелы и появились сомнения в его искренности, то она их тщательно скрывала, выжидая, когда он проговорится или выдаст правду каким-либо иным образом.

Могла ли она догадаться, что этот обман подсказан куратором Тарлаттуса? Чем бы ни руководствовался Дон Родригес, рассказывая о способах достижения гармонии между телом и духом, он указал ему на новый путь, тем самым, подарив Тарлаттусу надежду. Агент не питал по этому поводу иллюзий и обманывал жену не из-за наивного легковерия, а из-за призрачной возможности начать все с начала. Они могли бы уехать из Эспаона, и, хотя это очевидное решение на данный момент можно назвать запоздалым, почему-то раньше оно не приходило ему в голову. Быть может, выбравшись из-под мерзкой тени Собора, они вновь станут теми, кем когда-то были. Конечно, сейчас все усложнилось, и без помощи Родригеса, лаконично обозначившего цену за свои услуги, у них нет шансов на спасение.

Таковы были две чаши весов их общей судьбы, где надежды уравновешивали страхи.

— Не беспокойся, мои наемники найдут с этой лгуньей общий язык. — Кармела предвкушала воплощения своего коварного замысла в жизнь, и произнесла последнюю фразу с плохо скрываемым удовольствием, смакуя каждое слово.

Тарлаттус посмотрел на нее, прежде чем спросить:

— Мария в Дакисе?

— На пути к нему.

— Все приглашены?

Разумеется, гости должны собраться под одной крышей до первой волны арестов в Вилоне.

— Письма переданы лично в руки.

Они проехали мимо горящего фонаря, раскачивающегося под порывами ветра, и тусклый луч, на мгновение осветив карету, проник под вуаль и сбросил теневую маску с тонких губ, изогнутых в улыбке. Ее неестественная радость вызвала у него волну дурноты. Тарлаттус по-прежнему находил ее привлекательной, но, оставаясь красивой женщиной, Кармела убила в себе те положительные качества, за которые он мог осознанно любить, а в изощренной жестокости превзошла любого из клириков. Поэтому незримая пропасть между ними с каждым днем увеличивалась, расходясь в стороны как края кровоточащей раны. Кто знает, сколько встреч он еще сможет выдержать?

Она сложила руки на коленях, сцепив пальцы в замок, и во тьме сверкнули камни дорогого браслета, который он подарил ей на годовщину свадьбы. Теперь это были руки другого человека, напоминавшие о той девушке, держащей подаренные им цветы. Пожалуй, самое страшное было в том, что он тоже изменился, и искренне презирая еретиков, перестал испытывать к ним жалость. Не так давно новоиспеченный агент уговорил бы сослуживцев увезти Кармелу подальше от Эспаона, и не допустил бы невинных жертв, а сейчас с омерзительным равнодушием сделал вывод о неизбежности массового аутодафе.

Он постучал вознице, и карета остановилась.

— Адьёс, — процедил он на прощание.

Она не ответила, но когда он спрыгнул с подножки на тротуар, полной грудью вдыхая свежий воздух, то отчетливо услышал ее тихий смех. Экипаж уехал во тьму, а Тарлаттус, упершись руками в бока и наклонившись вперед, несколько минут приходил в себя.

Он успел сделать несколько шагов, прежде чем его вырвало.

Повозка качнулась, провалившись колесом в яму, и Тарлаттус проснулся от резкого толчка. Из-за неудобной позы его мышцы одеревенели, противно ноя, и архиагент, едва не застонав, приподнялся на локтях, чтобы размять спину, запустить пальцы под тугой парик и потереть виски. Долгие переезды утомляли, а из-за постоянного недосыпа у него появилось чувство, как будто голову зажали в тисках. Надо заметить — в любой службе есть свои нюансы, в том числе не очень приятные.

В самые тяжелые минуты Тарлаттус вспоминал об испуганной Кармеле, то стоящей у края окна, и смотрящей на улицу из-за края отодвинутой шторы, то теребящей в руках раскрытый веер, и шагающей по мозаичному полу патио, то, вконец обессилевшей от тревожных раздумий и ожидания ареста, присевшей у камина, пылающего от брошенных в него писем. Тех самых, что он когда-то писал ей. Именно такой он видел ее в последний раз, когда посетил свой дом перед отъездом. Без вуали и презрительного оскала хищника, напавшего на след жертвы, она напомнила ему ту девушку, с которой он когда-то познакомился…

Тарлаттус прогнал эти воспоминания прочь, пока следом за ними не пришли другие, вызывающие страшное желание сбежать от бренного мира, наложив на себя руки. Он лег и закрыл глаза, неожиданно для себя задремав и вернувшись в сладостный мир грез, но почти сразу с вздохом выпрямился, и потер лицо ладонями, чтобы отогнать видение. Прошла неделя, а кошмары все еще возвращались. В этих жутких иллюзиях клирик стоял на площади, затянутой черным дымом и наполненной криками мучительно погибающих женщин: все они оказались в огне по его доносу. Возможно, это был росток совести, пробившийся сквозь толщу спекшегося от крови пепла равнодушия. Да, это не он вырывал им ногти и не он подносил факел к облитым маслом поленьям, и все же Тарлаттус знал, что их ждут пытки и смерть, и, тем не менее, остался равнодушен к судьбе девушек. Больше того: он даже не оправдывался, считая их смерть неизбежной. Так было легче переносить тяжелый груз вины.

Как это ни странно, в качестве награды за верность Куполу, отличившемуся архиагенту позволили увидеть аутодафе из кардинальской ложи. Сомнительная благодарность и крайне неприятное зрелище. Тарлаттус не посещал публичные казни, поэтому беспощадная расправа потрясла мужчину до глубины души. К его ужасу Собор бросил в огонь к старухам невинных девочек, и теперь это тошнотворное видение, способное свести с ума, возвращалось к нему по ночам и выворачивало душу наизнанку. К слову, не выходившая из дома Кармела, открыто завидовала мужу, поскольку жалела, что не смогла придти на казнь, и возмущалась некомпетентностью клириков, позволивших одной из наставниц выпить заранее приготовленный яд.

— Наконец-то вы проснулись, сеньор. Вы не против, если я закурю?

Тарлаттус повернулся к возничему и, потерев лоб, незаметно поправил парик. Бородатый старик достал трубку и следил за дорогой, а его кони фыркали и прядали ушами. Чувствовалось, что душный воздух застоялся без ветра и, судя по всему, приближалась гроза.

— Как хотите. Мне все равно.

Тарлаттус поднял воротник рубашки и посмотрел на застывшую листву стройной колоннады придорожных кипарисов. В просветы между ними были видны оливковые рощи и виноградники, простирающиеся до предгорий, подернутых голубоватой дымкой. Все остальное пространство под ярко-синим небом занимала колыхающаяся трава, выжженная сурийским солнцем до золотого блеска.

Чтобы увидеть эту красоту ему пришлось практиковаться в красноречии, поскольку его, как опытного агента, каким-то образом раскрывшего вилонский Ковен, не хотели отправлять в Свободный Поиск. Обычно, старшие агенты не выезжали из Вилона, чтобы не терять связь с обширной сетью доносчиков, и вместо них посылали тех, кто приходил к подножию третьего столпа и только начинал служение, переодеваясь в самых разных людей. Иногда им приходилось доставать робу монаха и просить милостыню возле ближайшего храма. Иногда они выслеживали конкретного человека. Иногда в поисках ереси подслушивали разговоры, ведущиеся как в опиумных притонах, так и в храмовых читальнях. Иногда…

— Мы проехали Эль-де-Пьянас?

— Да, совсем недавно. — Он достал кисет. — У вас необычный акцент. Откуда вы родом?

— Из Адонья. Я взрослел в предместьях Сан-Домино, — добавил архиагент, увидев, как нахмурился возничий.

Пару минут Тарлаттус наслаждался тишиной, а старик набивал в трубку свежий табак и на какое-то время потерял интерес к разговору.

Клирик засунул руку в карман и, сжав в кулаке четки, почувствовал, как стальной Лик Смирения, один из символов веры, оставил на ладони отпечаток.

«Лишь бы старик не догадался, кто я на самом деле» — подумал Тарлаттус, удержав в себе возмущение и… ужас. Наверное, так себя чувствует подросток, впервые утопивший котят и услышавший за спиной приближающиеся шаги.

— Позвольте, сеньор, дам совет. Если направляетесь в Рогену, то сверните на Винсию.

— Почему?

Старик закурил, и, неодобрительно покачав головой, оглянулся на клирика.

— Разве вы не слышали, сеньор? До нас добралась инквизиция.

«Как не вовремя» — с раздражением отметил про себя архиагент. — «А если ее схватят раньше меня?» — испугался он.

— Дорогой Пабло, мы можем поехать быстрее?

— Ну… дальше дорога идет под гору. Сеньор, а к чему такая спешка?

— Не хочу попасть на допрос, — сумрачным голосом ответил Тарлаттус.

Неприятно сознавать, что его опередили. Он представил себе психологический портрет Аэрин и с его помощью попытался понять, куда направится девушка, узнав о приближении смертельной опасности. Может быть, затеряется среди беженцев? Новые порядки мало кому понравились, и, узнав о Вилонских казнях, некоторые семьи задумались о переезде в Футр. Она могла бы пристать к одной из них и добраться до безопасного места.

Меньше чем через час он слез с телеги у дорожной развилки. Расплачиваясь со стариком, клирик выяснил, по какой дороге не стоит идти, если он не хочет попасть в Полтишь.

— Мучас грасьяс, сеньор! — произнес Пабло, получив больше, чем он просил.

— За спешку, — ответил Тарлаттус и осмотрел окрестности.

Панораму волнистых полей, стелящихся меж холмов, портил придорожный кабак. Клирик поморщился. Ему не хотелось разговаривать с пьяными пеонами, и он прогулялся перед зданием, обходя повозки и дилижансы, и привычно прислушиваясь к разговорам. Спрашивать напрямую смысла не было, поскольку последние события не обсуждал только ленивый. Узнав последние вести, щедро приправленные острым, как холопенье, соусом из слухов и домыслов, Тарлаттус закинул на плечи походную суму. Найти попутчиков не представлялось возможным, а возничие, какие бы деньги не предлагал архиагент, отказались поехать в нужном направлении. Осознав, что не успевает до наступления ночи, Тарлаттус вдохнул и зашагал по дороге в сгущающихся сумерках.

Робкий стук в дверь был едва слышим за шумом ливня и Элизабет Гранд, ее сестра Изола или прислуга не заметили бы его, если бы не собирали багаж в холле. Графиня переглянулась с сестрой и велела впустить позднего гостя. На секунду на лицах леди появилась тревога, чем-то отдаленно напоминающая страх.

Дворецкий отпер и открыл тяжелую дубовую дверь. На границе света, где мерцающая дождем темная глубина ночи отступала от порога, скрестив руки и обхватив пальцами предплечья, стояла хрупкая девушка в черном. Ее модная широкополая шляпа потемнела от воды, а пелерина серебрилась капельками дождя, отражающими вспышки грозы и свет свечей. К элегантным высоким остроносым сапогам на длинном каблуке, по щиколотку измазанным грязью, прилипли листья и стебли травы — своеобразное подтверждение о путешествии пешком. Ее узкий подбородок и губы осветили огни дома, а верхняя часть лица оставалось скрытой в густой тени.

— Сеньора, позвольте войти?

Графиня едва заметно улыбнулась. Ссутулившаяся и дрожащая от холода посетительница напоминала растрепанную птицу, севшую на карниз.

— Входите, — любезно разрешила она. — С чем связан столь поздний…

Вопрос так и не прозвучал. На свет вышла стройная сеньорита. Она сняла шляпу и отжала мокрые волосы цвета воронова крыла. Тем временем дворецкий внес ее чемодан, повидавший долгую дорогу.

— Простите за вторжение. Я… одна.

Хозяйка асьенды пригласила ее в гостиную, где пылал огромный камин. Этикет не позволял выставить гостя за дверь, даже если он нежеланный. Графиня быстро определила в ней городскую, приехавшую издалека. Разумеется, живущие поблизости Сестры знали, кто проживает в этом доме, и не приближались к его ограде. Похоже, путешественница не знала к кому пришла. В любом случае, пока она здесь, над жильцами асьенды повисла страшная угроза: нельзя допустить раскрытия родовой тайны Грандов.

Девушка сбросила накидку и, опустившись на колени, протянула влажные руки к огню. Пока она грелась, Элизабет обдумала сложившуюся ситуацию и, лишь затем начала расспрашивать:

— Я графиня Элизабет Гранд и имею честь принять вас в своем доме. Как к вам обращаться?

— Аэрин… Я из рода Урбан, сеньора.

Подошедший слуга склонился над ней:

— Госпоже что-нибудь угодно?

Графиня ответила за гостью:

— Прежде всего — красного вина.

Как только он отошел, девушка умоляющими глазами всмотрелась в лицо Элизабет.

— Я могу попросить вас о помощи?

— А как же ваш род?

— Он остался в Вилоне…

«Печально», — оставаясь бесстрастной, подумала графиня. — «Значит, он казнен инквизицией».

Королевские сьерры стали первым местом, освобожденным от ереси. По крайней мере, так говорили храмовники перед толпою обывателей. Кто знает, когда их руки дойдут до остальных… еретиков? Слухи не успевали за клириками. На прошлой неделе говорили о столичном аутодафе, а позавчера сожгли дубраву Полтиша.

«Они связаны с землей, на которой родились, и только гибель Ковена заставила ее уехать» — предположила Элизабет и неожиданно для себя вспомнила молодость и вздохнула, поскольку тяжелые переживания при потере семьи были до боли ей знакомы. Ее черствое сердце, не способное к состраданию, на мгновение дрогнуло.

Теперь, найдя причины, которые привели к ее порогу городскую даву, графиня засомневалась в правильности своего первоначального решения, принятого в тот момент, когда в ее дом вошла Аэрин. Элизабет осмотрела украшения девушки и вгляделась в рельефное изображения пера ворона на броши, подтверждающие юность и незначительность в иерархии вилонского Ковена рода Урбан, а затем прищурилась и обернулась к Изоле. Настороженная и робкая леди не вмешивалась в разговор и редко высказывала вслух свое мнение, но сейчас накинула на спину Аэрин теплый плед и, на мгновение обняв ее за плечи, лаконично ответила старшей сестре на не заданный вопрос. Впрочем, Элизабет не спешила проявлять эмпатию, и вернула мысли в русло чопорного прагматизма:

— Мы уезжаем завтра поутру и берем с собой или самое необходимое в пути, или особо ценные предметы. Большую часть прислуги оставляем здесь. Даже не знаю, вернемся ли обратно.

Аэрин бросила испуганный взгляд в сторону холла и сжалась от страха.

— Сеньора, возьмите меня с собой! Я смогу отблагодарить…

Графиня покачала головой. Пусть ее семья не враждовала с давами, и сейчас неподходящее время для начала распрей, однако горькая правда была в том, что сеньорита не скрывала своего происхождения.

— Прошу, я переоденусь служанкой! Мне больше некуда идти!

«Еще немного и она расплачется» — подметила Элизабет.

— Ты слишком заметна. Впрочем, сейчас уже поздно, а вот и твое вино. Тебе нужен отдых. Все остальное обсудим утром.

Аэрин послушно присела на край кресла, пригубила напиток и почти сразу же заснула. Бокал, выскользнув из ослабевших пальцев, скатился на ковер — девушке тайком подсыпали снотворное. Графиня задумчиво посмотрела на спящую даву и колебалась. Уехать, пока она не проснется? Взять с собой, рискнув абсолютно всем? Может быть, предать основы гостеприимства и отдать инквизиторам? Не примут ли они Грандов за укрывателей беглых еретиков? Отложить решение до утра? Так или иначе, — при любом варианте развития событий ей необходимо контролировать даву.

Раздраженный Маркос с заложенными за спину руками, позвякивая шпорами и скрипя сапогами, протопал мимо массивного стола красного дерева, богато украшенного позолоченной резьбой, за которым сидел, несколько минут назад доказавший свое превосходство, Тарлаттус, и, дойдя до стены, развернулся и проследовал обратно. Клирик, с удобством устроившийся в кресле, изучал изъятые у губернатора документы, разложенные перед ним, и не показывал недовольство. Разве что в его глазах плескалось холодное презрение к бывшему капитану, оставившему службу в армии, чтобы принять командование над центурией Собора, и по иронии судьбы ставшему майором-трибуном когорты, не обладая необходимым опытом в скрытых операциях. Возможно, его повышение связано с подковерными интригами Купола. Дон Маркос мог поддержать кого-то из инквизиторов местной епархии и тот, не забыв об оказанной ему услуге, возвысил своего друга. Появление архиагента оказалось для него неожиданным, а справедливая критика обожгла самолюбие карьериста, оставив на ней болезненное клеймо, и теперь он метался из угла в угол, как утыканный дротиками бык на корриде, пытаясь скрыть покрасневшее от бессильной злобы лицо.

— Марио рассказал мне, что у тебя томится какой-то пьяница?

Дон Маркос повернулся в сторону адъютанта и заорал:

— Приведи вора!

В комнате губернаторского дома, используемой на время следствия, уже побывали осведомители Полтиша, и, увы, их доклады не соответствовали высоким требованиям Тарлаттуса. Возможно, клирик и не стал бы допрашивать пьяницу при других обстоятельствах, но сейчас у него не было иного выбора. Даже не будь он заинтересован в поимке Аэрин, то все равно бы не поверил в оправдания Маркоса, убеждавшего архиагента в гибели еретиков в пламени пожара. Эту версию стоило отвергнуть хотя бы по причине невозможности ее проверки. К сожалению, это не единственная ошибка храмовника: случайно или по злому умыслу на свободу выпустили почтовых голубей, и удаленные подразделения получат приказы об изменении позиции с опозданием на сутки.

Когда вернувшийся Марио распахнул окованную металлическими полосами дверь, к ним втолкнули закованного в кандалы мужика и по комнате распространилось неприятное амбре. С первого взгляда в узнике безошибочно определялся отъявленный дебошир, способный заложить за медяк любого добропорядочного мирянина. На изуродованное в драках лицо падали спутавшиеся космы сальных волос, а его рванье лишь в общих очертаниях напоминало одежду.

— Кандалы снять, — тихим и спокойным голосом произнес Тарлаттус.

Маркос кивнул, и конвоир освободил узника от цепей.

— Итак… — Тарлаттус заглянул в один из длинных списков, составленных секретарем губернатора. — Расскажи мне, Рауль Гарсия Фернандес, зачем ты пришел к Элизабет Гранд?

Возникла неловкая пауза, и Маркос прикрикнул на него:

— Ну!

Мужик вздрогнул, шарахнулся в сторону, и, покосившись на идальго, робко заговорил, потирая запястья:

— Я просил у нее вина, сеньор.

Тарлаттус перебрал несколько писем и выбрал одно из них, написанное графиней.

— Продолжай.

Клирик принялся за чтение, иногда поглядывая на незадачливого доносчика поверх письма.

— Сеньор, вы не подумайте дурного… я лишь хотел найти вина…

Он изобразил некий жест, понятный только ему самому, замолчал и прикоснулся к свежей ссадине на щеке. Клирик дочитал письмо в тишине, едва нарушаемой тяжелым дыханием Брата Маркоса. Последний, судя по каменному взгляду и сжатым кулакам, боролся с жаждой крови. Архиагент не сомневался, что, по крайней мере, половина синяков на теле Рауля появилась вследствие многочисленных столкновений с внешними обстоятельствами непреодолимой силы, если так можно выразиться.

Архиагент, положил бумагу на стол и сжал в кулаке четки, словно искал в них благословенную опору Собора, необходимую для принятия непростого решения.

— Это все?

Мужик какое-то время переминался с ноги на ногу. Потом все-таки решился и пробормотал:

— Сеньор, у них нет Ликов.

Тарлаттус не сомневался, что этот негодяй прокрался в асьенду и без сомнения был пойман и избит прислугой, а теперь защищает свою шкуру, выдумывая порочащие графиню факты. Он собирался отомстить, выдумав историю о Ликах? Разумеется, Элизабет была известной и влиятельной леди, несчастной вдовой, унаследовавшей от мужа землю, небольшую мануфактуру и знаменитый виноградник, а какой-то вор клевещет на нее в отместку за собственную неудачу? Клирик покачал головой.

— Снимите с него все обвинения.

— Сеньор? — Не поверив, что он так легко отделался, дебошир воспользовался моментом и отступил к выходу.

Уже в проеме Рауль добавил:

— Там бродила странная девушка.

Тарлаттус встал, с усталым видом неторопливо приблизился к нему и, вывел в коридор. Через минуту архиагент вернулся обратно.

— Пара медяков за пару синяков, — пробормотал он себе под нос, в спешке собирая бумаги.

Сунув в карман четки, Тарлаттус подошел к Дону Маркосу.

— Ее надо проверить.

— А если она уехала?

— Пошлешь одного гонца на опережение, а второго в соседний приход с письмом, чтобы они отправили голубей о начале розыска. Неужели и этому надо учить?

Вопрос прозвучал достаточно жестко и Тарлаттус, подумав, добавил доброжелательным тоном мудрого советника:

— Никого не выпускать из города в течение суток. Мне нужны верховые сопровождающие и резвый жеребец.

Архиагент не хотел привлекать внимание Дона Маркоса к последним словам Рауля, и демонстративно отвернулся, заканчивая разговор.

Не смотря на мастерство возничего и запряженную четверку прекрасных лошадей, их изысканный экипаж покачивался на неровностях проселочной дороги, идущей в объезд Рогены, развеяв мечты беглецов о езде наперегонки с ветром. Прошедшие дожди размыли жирную землю, и колеса скользили по глине, а лошади, увязая в грязи, плелись, едва переставляя ноги. Может быть, из-за этого, или по каким-то иным причинам они до сих пор не догнали повозку с багажом, скрывшуюся в густом предрассветном тумане.

Эта задержка могла оказаться опасным, если не роковым стечением обстоятельств. Элизабет хотела миновать пределы Эспаона как можно скорее, избегая крупных городов и проторенных дорог, захлебнувшихся под приливом беженцев. Большинство из них собирались пересечь море Роз на корабле или пройти по перевалу Компета в Тибий и самый короткий путь, как это часто бывает, превратился в западню. На какое-то время клирики отступили в сторону, и лишь наблюдали за приливами бесконечного потока испуганных людей, наводнивших Сурийскую провинцию. Беженцы понимали, что бездействие клириков временно, и мышеловка может захлопнуться в самый неподходящий момент. Кто знает планы Собора? Быть может, уже завтра, он назовет тех, у кого не будет нательного святого знака еретиками, испугавшихся света истинной веры? Никому не хотелось быть заклейменными словно скот.

Аэрин, примерившая роль служанки, старалась не смотреть на леди, надевших чопорные дорожные платья, и боялась пошевелиться, чтобы не привлекать к себе внимание. Она держалась пальцами за складку платья на коленях и едва дышала от страха. А чтобы подчеркнуть разницу с давой, сестры переговаривались между собой на терийском языке, — диалекте Нубри, который она не понимала. Каждое слово или жест говорили сами за себя: ее присутствие неуместно и ничем не оправдано.

Еще до отъезда Элизабет, с надменным выражением на лице, заявила девушке, что ей придется сойти в Рогене, как только карета остановится. Напуганная дава, со слезами на глазах сжимавшая в кулачках принесенный ветром пепел, покрывший траурной сединой мокрую траву и крыльцо асьенды, обрадовалась и такому предложению, и как она догадалась позже, их разговор в первую очередь предназначался для ушей прислуги. Аэрин подозревала, что они не знают, куда на самом деле уезжает графиня.

Вот так она и сидела, размышляя о коварных поворотах судьбы и ожидая той самой остановки. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем экипаж, выбравшийся на приличную дорогу, пролетел несколько лиг, и вкатился в деревню, даже отдаленно не похожую на предместья Рогены. Аэрин услышала собачий лай и выглянула в окно, чтобы понять, куда ее привезли. Изола мягко отстранила ее.

Едва открыли дверцу кареты, как дава почувствовала подозрительный запах ладана, и осторожно выйдя наружу, обратила внимание на разговаривающих у ворот клириков, с усмешкой посмотревших в ее сторону. Более рослый протянул раскрытую ладонь в сторону собрата, и тот, подумав, хлопнул по ней, а затем засмеялся, блеснув лысиной. Все посвященные выпивали особый отвар, делавший их неуязвимыми к колдовству до конца жизни, поскольку дава может навлечь порчу или сглаз по одному-единственному волосу. С едва скрываемым отвращением Аэрин отвернувшись от них, и увидела знакомую повозку, стоящую у стены дома, и ее сердце забилось чаще. Неужели ее бросят здесь, оставив на растерзание этим живодерам? От приближающейся паники она задрожала как при ознобе.

— Быстро иди в дом, — шепнул открывший перед ней дверцу мужчина, и, сняв с задка кареты, отдал ее чемодан.

Аэрин не заставила себя уговаривать и, подобрав подол платья, поплелась в сторону раскрытой двери. Следом за давой из кареты спустилась Элизабет и, не теряя времени, начала раздавать указания.

К графине приблизился один из храмовников.

— Вы поклоняетесь Святым Ликам?

Услышав этот звенящий строгостью голос, которым разговаривают с грешниками перед наложением епитимьи, у давы потемнело в глазах, а из живота поднялась ледяная волна дрожи, сковавшая сердце холодным ужасом, а тело слабостью.

— Кто вы такой? — не поворачивая головы, осведомилась графиня.

В ее вопросе чувствовалась высокомерная неприязнь к храмовнику. Фактически, она напоминала ему о его низком сословии и неизвестном происхождении, одновременно намекая на бестактность вопроса.

— Инквизитор Атирий.

Она бросила на него короткий оценивающий взгляд и указала на герб, изображенный на борту кареты.

— Перед вами графиня Элизабет Гранд. — Отчеканила леди с нотой упрека.

По этикету ее должны были представить стоящие рядом, но соблюдение светских правил было бы неуместно и несвоевременно.

— Меня не интересует ваш титул. Перед Святыми все равны.

Если он хотел разозлить Элизабет, то добился желаемого. Неизвестно, чем бы закончился разговор, не выйди из кареты Изола со святым ликом в руках.

— Мое почтение. — Инквизитор поклонился, впрочем, в его глазах все еще тлело недоверие.

После того, как графиня распорядилась на счет повозки, и вошла в дом, она посмотрела на бледную Аэрин, вцепившуюся в чемодан обеими руками и смотрящую в никуда широко раскрытыми немигающими глазами, и требовательно подозвала ее к себе. Убедившись, что их никто не слышит, взбешенная Элизабет прошипела:

— Поедешь с нами.

Испуганная дава не знала, как отплатить графине за ее доброту. Впрочем, леди не стала слушать ее сбивчивые благодарности, и ушла в другую комнату, предоставив Аэрин самой себе.

В голове девушки как постоянно растущая стая растревоженного воронья, кружились незаданные вопросы: почему Элизабет не оставляет ее здесь? Не является ли происходящее частью непонятного замысла и что ее ждет в будущем?

В поисках правды она бросила чемодан у стены, куда временно переносили часть багажа, и присоединилась к служанкам, накрывающим на стол. Соблюдая осторожность, Аэрин расспрашивала у них о хозяевах, пока не выяснила, что девушек прислали из имения в Рогене, где проживает сын Элизабет, и хотя они не были в курсе происходящего в Полтише, тем не менее, с удовольствием поделились сплетнями.

Выискивая зерна истины в их запутанных и даже противоречивых рассказах, Аэрин сопоставила сомнительные факты, и, хотя картина происходящего перед ее мысленным взором была далека от цельного образа, однако становилось понятно, чьей кисти она принадлежала. К сожалению, дава не нашла на семейном холсте Грандов отведенное для нее место.

С наступлением вечера повеяло прохладной свежестью, и в чернильной синеве высокого неба замигали первые звезды, под которыми неутомимый клирик скакал по предместьям Рогены и боролся с усталостью, наполнявшей тело тяжелой болью. Он не воспользовался случаем и не повернул к придорожному постоялому двору, проигнорировав соблазнительные ароматы кухни.

Какая же сила удерживала его в седле и заставляла продолжать погоню? Расчетливая ненависть к проклятым еретикам, несгибаемая офицерская воля, ревностное честолюбие клирика или священный долг перед Кармелой? Неужели мечта, окрыленная привязанностью к счастливым воспоминаниям и заклейменная раскаленной докрасна совестью? Возможно, все разом, поскольку он искал ответы на многочисленные вопросы, появившиеся после разговора с Раулем в коридоре губернаторской виллы. Конечно же, поиск Святых Ликов и запрещенных книг был лишь предлогом для посещения асьенды. Клирик не понимал, что связывало Аэрин, а по словесному описанию это была она, с Элизабет Гранд, хотя не сомневался, что солдаты, вернувшись к Дону Маркосу, расскажут о его подозрительных находках в особняке. Таким образом, не раскрывая свои личные мотивы, Тарлаттус заручился поддержкой храмовника, желающего искупить вину перед Собором.

Увы, это не гарантировало успеха. Интуиция подсказывала, — графиня ускользнет от Маркоса. Для него она слишком умна. Поэтому Тарлаттус заменил коня в аббатстве Торадо и настоял на отправке голубей, чтобы оповестить епархии о беглых еретиках.

Некоторые агенты любили Свободный Поиск за то сладостно-пьянящее чувство обнаружения ереси и торжественного предвкушения справедливого суда, которое он приносит, и вместе с тем, клирик был в этом абсолютно уверен, — это развлечение для фанатичных мальчиков, одержимых идеями Собора. Для него поимка Аэрин была лишь необходимым условием для спасения Кармелы, и он убеждал себя в том, что гибель давы неизбежна. Это было небольшое и, одновременно с этим, очень важное утешающее оправдание перед самим собой, повторяемое чаще, чем любая ежедневная молитва.

Уже отгорел закат, когда его конь, спотыкаясь, остановился перед закрытыми деревенскими воротами. Раздался собачий лай, и одна из воротин приоткрылась, образовав тонкую щель, через которую проник свет от фонаря.

— Кто там? — послышался настороженный голос.

У Тарлаттуса уже не было сил и желания изображать заблудившегося путника, и он ответил:

— Клирик, ищущий ночлег.

Сторож открыл ворота и Тарлаттус показал Святой Знак.

— Наконец-то, — пробормотал мужчина. — Я думал, вы не приедете, педро.

Он подхватил поводья и пропустил архиагента в деревню.

«Наверное, это аббат позаботился обо мне» — подумал архиагент, обходя зарычавшую собаку.

— Она в сарае.

— Простите, сеньор, я не совсем понимаю…

Сторож обернулся.

— Мы тоже, педро, мы тоже.

Тарлаттус побрел за ним, вспоминая разговор с приором. Может быть, он чего-то напутал? Или, — Тарлаттус задержал дыхание, сдерживая нарастающее волнение, — они поймали даву?

С другой стороны улицы появился храмовник с факелом в руках, и сторож остановился.

— Я останусь здесь. Позабочусь о коне.

— Да, я буду вам признателен, сеньор.

— Вас прислал Атирий? — спросил солдат, как только приблизился к Тарлаттусу.

Святой Знак, висящий на его шее и умышленно выставленный напоказ, раскачивался из стороны в сторону и стучал по вороненой кирасе, отсчитывая шаги.

— Нет, а в чем дело, Брат? — спросил архиагент, шагнув ему навстречу.

— Амиго, нам надо спешить. Мы нашли ее несколько часов назад.

Солдат посмотрел на него и нахмурился:

— Парик?

— Особенности сана, — ответил клирик задумчивым голосом, осматривая собеседника.

— Я же говорил им, что нам нужен священник. — Он прошипел неприличное ругательство и вздохнул: — надеюсь, ты сможешь помочь, амиго.

— Посмотрим, — уклончиво ответил Тарлаттус, сжимая в ладони Святой Знак. — Как твое имя, Брат?

— Отзываюсь на Эрика. — Храмовник покосился на Тарлаттуса и добавил. — А тебя-то как звать?

— Тарлаттус.

Они дошли до приземистого строения, запертого на висячий замок, и встали, прислушиваясь к ночной тишине.

— Не томи, открывай.

Солдат воткнул факел в землю и достал позвякивающую связку ключей, блеснувшую в темноте. Из-за нервной дрожи он никак не мог найти нужный ключ, и обернулся:

— Еретики… Только они на такое способны… Может, ты сам? — в его глазах отразился суеверный страх.

У клирика появилось нехорошее предчувствие.

— Давай сюда.

Теряющийся в догадках архиагент открыл замок, поднял факел и вошел в сарай. За его спиной послышался напряженный голос Эрика, схватившегося за рукоять шпаги:

— Амиго, будь осторожнее.

— Не беспокойся, — отозвался клирик и присел на корточки перед девушкой, лежащей на земляном полу. Прежде всего, он смахнул слипшиеся от крови волосы, скрывающие ее бледное лицо с раскрытыми немигающими глазами, и осторожно наклонил факел.

— Эрик, а ты знаешь кто она?

— Жозефина, дочка старосты.

На несчастной было простое, красивое платье, которое провинциальные сеньориты одевали по какому-нибудь особенному поводу. Архиагент обратил внимание на багровые пятна, темнеющие на воротнике и шее девушки, и приподнял ее руку, испачканную в крови. Биение сердца не прощупывалось, и клирик покачал головой. Без всякого сомнения, она была мертва, и кто бы ни совершил это преступление, он был холодным и расчетливым убийцей. Тарлаттус заметил синяки, проступившие на тонких запястьях, и повернул ее ладонь, чтобы их рассмотреть.

К его ужасу и удивлению ледяные пальцы обхватили руку клирика. От этого мертвого рукопожатия становилось не по себе. Неужели она жива? Нет, это невозможно! Она потеряла слишком много крови! Тарлаттус положил факел на землю и, освободившись от захвата, до боли сжал в кулаке четки.

Обернувшись через плечо, он обнаружил заглядывающего в проем Эрика.

«Похоже, он ничего не видел» — отметил про себя архиагент, и пронес руку над огнем, снимая скверну и без разбора молясь всем Ликам и Святым Мученикам.

— Надо прочесть за упокой, — сообщил клирик, и смотрел в пустоту ночи до тех пор, пока до Эрика не дошел истинный смысл фразы.

— Как скажешь, амиго.

Поняв, что его помощь более не требуется, нервничающий Эрик облегченно выдохнул, и, отступив от сарая, растворился в ночи.

С уходом солдата, казалось, время замедлило свой бег.

Когда прошли все сроки, которые можно было бы списать на осторожность, медитацию для восстановления внутреннего спокойствия или на размышления, предшествующие принятию решения, Тарлаттус, уже давно переставший различать удаляющиеся шаги храмовника, все еще сидел без движения и смотрел на лицо Жозефины, боясь пошевелиться, и, как будто ожидая чуда.

К собственному удивлению, он поймал себя на желании поджечь сарай, оседлать коня и умчаться как можно дальше, избежав сложного выбора. К такому варианту его подтолкнули не кошмары или страх, испытываемый убийцей: этот порог он давно перешагнул, а из-за ослабевшей уверенности. Эта красивая девушка, как образ Аэрин, напоминала ему об обязательствах перед Кармелой и внутренний голос засомневался в правильности выбора. Мрачные рассуждения, в конечном счете, сформировались в вопрос к самому себе, и в прежние дни он показался бы ему глупым, — а стоит ли ломать своими руками судьбы тем, кто не причинил тебе вред?

С тяжелым сердцем Тарлаттус наклонился над Жозефиной, зажмурился, и резким движением сломал хрупкую шею девушки. Поднявшись, он поспешно затушил факел, чтобы милосердная тьма как можно скорее скрыла бездыханное тело.

Послышался приближающийся стук копыт, и Аэрин отвернулась от окна, чтобы случайно не встретиться взглядом с Маргадом. С его появлением Элизабет перестала унижать девушку, списавшую лояльность леди на радость от встречи с сыном, хотя графиня за что-то сердилась на него. Аэрин не знала истинных причин конфликта, и надеялась, что не станет невольным свидетелем семейной ссоры.

Молодой человек следовал за каретой верхом на лошади и все чаще заглядывал внутрь, стараясь привлечь к себе внимание: он увлекся Аэрин с первых минут знакомства. Вот и сейчас к ней на колени упал букет полевых цветов, обвязанный яркой лентой. Как и положено, девушка сделала вид, будто не заметила подарка.

В конечном счете, даву занимали далекие от романтики вопросы, поскольку ее жизнь зависела от графини, которая ей не доверяла, но зачем-то везла дальше. Должна же быть причина, почему ее не отдали инквизиторам и не бросили посреди дороги? Неужели, из-за банальной жалости? Поступки Элизабет не выходили за рамки образа целеустремленной женщины, помогающей лишь тем, кто приносит пользу семье Грандов. Боясь задать прямой вопрос, Аэрин до сих пор не понимала своего предназначения и ждала какой-нибудь подсказки.

Шло время, а они все еще ездили по окружным проселкам, и, как и прежде, сестры не рассказывали о своих планах. По мнению давы, леди выбирали путь, придерживаясь лишь общего направления. По крайней мере, так ей казалось. Конечно, она не хотела быть перекати-полем, кочующим по миру в поисках лучшей жизни, только сейчас не было выбора — приходится бежать, чтобы выжить. Даже сама мысль о столбе в объятиях жадного пламени заставляла трястись от ужаса и отвращения: как к собственной трусливой слабости, так и к способу казни. Аэрин сжимала кулаки и до крови кусала губы, представляя обезображенную Леру или Сару в залитых кровавым месивом залах паноптикума, или воображая, как безликий клирик изгибает на дыбе плачущую Мелиссу, уродуя нежные и тонкие руки впивающейся в плоть грубой веревкой, сдирающей кожу.

Эти предположения обжигали как крутой кипяток. Ей оставалось уповать на то, что Сестры избежали облавы Собора, а если бы свершилось самое страшное, и она могла обменять себя на Мелиссу, то, не раздумывая, пошла бы на эту сделку, не испугавшись пыток и мучительной смерти.

«Лучше бы схватили меня!» — Сдерживая рыдания, думала Аэрин. Цепенящий, животный страх, вызванный подсознательным желанием убежать от опасности, постепенно проходил, и, непрестанно думая о сестре, она жалела о своем выборе и глубоко переживала свое бегство и трусость. С каждый часом девушка убеждалось в своем предательстве. Казалось, еще немного, и она выпрыгнет из кареты и побежит по дороге в обратную сторону.

Их следующая остановка состоялась в сгущающихся сумерках. Для сестер разбили шатер, а остальные путешественники заночевали под темно-синим небом, мерцающим россыпью звезд. Маргад какое-то время бродил под луной у опушки, прежде чем прислониться спиной к колесу повозки, склонив голову. Аэрин боялась засыпать раньше него и терпеливо ждала, приняв неудобную позу, пока он накроется тощим одеялом, и только потом повернулась на бок, и провалилась в прерывистый сон.

Даже сквозь дрему и доносящийся из-под повозки храп возницы, девушка слышала писк полевых мышей, шелест травы, и раздававшееся в лесу уханье филина. Тревожное ожидание беды и переживания не давали отдохнуть, и она несколько раз просыпалась от участившегося биения собственного сердца, но тихое дыхание множества людей, окружающее ее, успокаивало, и дава снова засыпала.

Перед самым рассветом ее как будто столкнули с края обрыва ударом в спину, и она открыла глаза. Девушка приподняла голову и всмотрелась в туманную дымку, скрывающую опушку леса, и, стряхнув с одеяла и волос капельки росы, увидела очередной букет, подложенный Маргадом. Она осмотрелась по сторонам, не нашла ухажера и испытала приступ испуга. Это было похоже на пытку. Аэрин приложила руки к лицу и беззвучно заплакала.

Без дубового столика она чувствовала себя совершенно беззащитной, если не сказать — голой. Что будет, если она откажет ему? В ближайшее время дава не сможет оказать достойного сопротивления. Раньше она боролась с тревогой за гаданием на картах, разложенных на столике-Каф, и, конечно, ей хотелось пробраться к повозке и вынуть свой чемодан. Аэрин сдерживала себя, понимая, что графине это не понравится, и поэтому черпала силы и искала утешение в воспоминаниях о беззаботном прошлом, безвозвратно ушедшем в безлуние.

Вопреки слухам, распространяемым инквизицией, столичные, как, впрочем, и провинциальные давы не занимались губительным колдовством. Сложно вредить людям, живущим рядом с тобой. В основном, к ней обращались для предсказания суженого картами Гимо и… любовным зельем, а иногда и за тем и за другим сразу. Если бы ее спросили, то она бы не нашла другого примера, так наглядно описывающего противоречивую натуру гордых эспаонок, испытывающих марьяжную жажду знаний и одновременно готовых бросить судьбе вызов, совершенно случайно пролив в напиток приглянувшегося кавалера известное средство.

Гораздо реже в гости заглядывали торговцы и моряки, желавшие поймать неуловимую фортуну или, напротив, разминуться с разбушевавшейся стихией. Особняком стояли дуэлянты. Мужчины не скупились перед лицом опасности и были самыми ценными клиентами…

Воспоминания о прежней, спокойной и даже временами счастливой жизни, плавно перешли в сновидения.

Она очнулась в карете.

Аэрин открыла глаза, и, не сумев вспомнить, как поднималась в экипаж, сделала вывод, что ее осторожно перенесли во время сна.

«Только бы не Маргад» — мысленно вздохнула девушка, прекрасно понимая, что он не упустил бы такую возможность, и, острее обычного почувствовав беспомощность, зажмурилась и потерла переносицу, скрывая от леди проступивший румянец.

Аэрин перестала думать о приставучем молодом человеке, только когда заметила напряжение, повисшее в воздухе. Захватывающее дух пение Монни подобно музыке разносилось по округе, кружилось в небе, словно птицы и танцевало меж стволов подступающего к дороге леса, тревожно шумящего, не смотря на безветрие.

Где-то впереди зазвучали сердитые голоса, и молодой граф пришпорил лошадь. На солнце блеснули богато украшенные ножны короткой шпаги и рукоять нубрийского пистолета.

— Разворачивайтесь! — долетел до кареты незнакомый голос.

Сестры обменялись взглядами.

— Уйди с дороги! — Крикнул Маргад.

Он не умел управлять людьми, а его неуверенность и раздражение исказили обычно сдержанный баритон. Ничего удивительного. Матушка не давала ему воли, и он вырос в ее тени.

— Ищите объезд, проклятые идальго! Все наши беды из-за вас! — Это высказывание было поддержано одобряющим бормотанием.

В окно кареты заглянул помощник возничего.

— Сеньора, пеоны перегородили мост и отказываются уходить.

Элизабет решительно открыла дверцу и вышла наружу. Ее властный голос раздался где-то рядом:

— Перед вами эмиссар Собора, и каждый, кто встанет на моем пути, будет заклеймен священным Трибуналом как еретик!

В опустившейся на дорогу тишине раздалось карканье ворона. Элизабет вернулась к карете и, сев на свое место, сдержанно улыбнулась:

— На наше счастье, народ до смерти боится клириков.

Они двинулись дальше. Проехав по каменному мосту и миновав редколесье, беглецы выехали на поле, похожее формой на рыцарский щит. Очередная деревня вытянулась вдоль опушки, и они как можно быстрее проехали мимо нее, удивляясь белесой траве, деревьям, сбросившим высохшую листву цвета пепла, и опустевшим домам с облинявшими стенами, лишившимися ярких красок. Даже черепица приобрела грязный оттенок серого. Все, к чему прикоснулось проклятие, необратимо обесцвечивается, а над местом проведения Темного Ритуала, как правило, живыми струнами звенела трава или кружилась непрестанно каркающая стая воронов.

Когда карета пересекла ниву с погибшим урожаем, графиня с подчеркнутой вежливостью поинтересовалась:

— Аэрин, расскажи мне, что здесь произошло?

— Порча, — выдавила из себя девушка.

Ей даже не пришлось искать ведьмин круг, чтобы ответить на этот вопрос. Впрочем, пересказывать слова песни в ее планы не входило.

— К чему такая жестокость?

Дава не хотела отвечать, поскольку, так же, как и графиня не понимала, зачем усложнять жизнь несчастным. Быть может, она сможет использовать этот пример колдовства себе во благо, выдумав неожиданную причину, похожую на правду?

— Иногда у нас появляется повод.

Более туманного ответа Элизабет давно не получала.

Дорога нырнула в овраг через подлесок, а затем по широкой дуге ушла в сторону Запада. На многие лиги вокруг под голубым небом простирались бескрайние поля, разделенные узкими полосами кустарника и кипарисов. Среди этого прекрасного пейзажа выделялось черно-бурое пятно. Напевы Монни, успевшие стихнуть, зазвучали громче, а над горизонтом нависло мрачное облако. Косые линии ливня подсвечивались бесшумными вспышками молний, возникающими за завесой дождя.

— Моя дорогая, мы можем приблизиться?

Дава прикусила губу, и, прислушавшись к тайным звукам природы, успокоилась. Отстранившись от окна, девушка посмотрела на Элизабет.

— Да, сеньора.

Графиня важно кивнула, тем не менее, ответ давы не смягчил ее напряженное выражение лица.

По неприятному стечению обстоятельств, единственная объездная дорога проходила по границе Коста-де-ла-Кинта — города, чье название долгое время не уходило из разговоров клириков южных епархий и стало синонимом мстительности еретиков, изгоняемых из Эспаона.

Их встретил тревожный перезвон колоколов, предупреждающий об опасности, и следы мора: с деревьев отслаивалась кора и опадала увядшая листва, почерневшая трава стелилась по серой земле, а в каждом водоеме, канаве или яме зловонной жижей застыла непрозрачная вода, напоминающая липкую смолу.

Когда они пересекали развилку, то увидели беженцев, бредущих по дороге в густом сумраке. Многие из них были слишком слабы и, наверное, поэтому карету и повозку Грандов, ползущих со скоростью усталого пешехода, не попытались остановить. Не смотря на бессилие, кто-то нес на руках или носилках детей и стариков, кто-то, причитая, с тоской оглядывался на родной город, и никто из них не знал, что будет завтра, и доживут ли они до вечера.

Дава вгляделась в искаженные страданиями лица, и вздрогнула, заметив страшную, потрескавшуюся кожу, натянувшуюся на скулах до жуткого подобия маски. Среди этих мрачных образов девушке запомнилась женщина в дорогом платье. Она упала на землю как при обмороке и уже не смогла встать, оставшись лежать под дождем без движения. Мальчик, державший ее за руку, пронзительно закричал. Бредущий позади них мужчина наклонился над ней и покачал головой. Дорога повернула, люди скрылись из вида, и Аэрин не узнала, чем все закончилось. Может быть, того мальчика увели за собой, а может быть, бросили на произвол судьбы.

Элизабет демонстративно опустила шторку со своей стороны и высокомерно вздернула голову. Достав зеркальце, она поправила сбившуюся прядь волос. Ее нисколько не заботили проблемы низких сословий, особенно если они мешали проезду.

Дорога приблизилась к длинной каменной ограде города, где несколько обуглившихся столбов возвышались над мокрыми чернеющими грудами стылых углей. Некоторые беженцы, не скрывая гнева, с презрением плевали в пепел.

— Покойтесь с миром, Сестры, — прошептала Аэрин и спрятала лицо в ладонях.

Она не имела права оправдывать и жалеть тех, кто отравил воду Коста-де-ла-Кинта, однако при виде последствий аутодафе она вспомнила Вилон, своих подруг и маленькую беззащитную сестренку.

Карета выкатилась к перекрестку, где солдаты перегородили дорогу. Рядом с ними, насквозь промокший и изрядно уставший, стоял человек, прячущийся от ливня под кожаным плащом. Аэрин пригляделась и опознала робу, лишившуюся прежнего блеска. Еще несколько младших братьев без сана помогали сдерживать толпу и распределяли беженцев по повозкам.

Один из солдат поднял руку, привлекая внимание возницы, и приказал:

— Всем выйти из кареты.

Аэрин первая ступила под проливной дождь и поклонилась храмовнику, скрывая свою неприязнь. Страх отвратительной серо-зеленой волной захлестнул ее сознание, и она пыталась держать себя в руках, чтобы не запаниковать.

— Я служанка… графини Элизабет Гранд и ее сестры леди Изолы Нагессен-Дорфийской.

Только сейчас Аэрин заметила отсутствие Маргада. Она подняла глаза к громыхающей туче над их головами. Вода непрерывным потоком лилась с небес, омывая лицо и плечи, и одинокий голос Монни, гуляющий между струй, напевал печальную песню по погибшим давам. Чистый, без полутонов и фальши, он ласкал слух и вызывал скорбную грусть. Нежное сопрано прерывалось, когда вслед за вспышкой молнии доносилось хоровое пение. Клирики откуда-то узнали, как бороться с проклятиями и прогоняли тучу.

Зная, какую участь приготовили обвиняемым в ереси и в укрытии подозреваемых, какая-то дава смогла отравить воду, разменяв свою жизнь на месть обидчикам. Ее не судили. Нет. Солдаты подняли ее на пики рядом с городским колодцем. Изувеченные, опозоренные клеймом и приговоренные к ужасной смерти, обреченные давы все-таки сумели оставить послание, проскользнувшее между прутьями решеток и нашедшее дорогу к свободе через замочные скважины.

— Всеми Святыми… Сеньора, что вас сюда привело?

— Еретики подожгли асьенду. Сейчас мы едем в Футр, и вернемся, когда Собор очистит Доло от скверны.

— Не беспокойтесь, сеньора, северная дорога почти свободна.

Леди поблагодарили его за заботу, и беглецы оставили Коста-де-ла-Кинта позади.

Клирик спешился, поприветствовал постовых, и, узнав у них, где находится генерал-трибун, направился к старому знакомому. Мысленно Тарлаттус повторял слова, сказанные ему суровым Братом Атирием на прощание: «Найдите убийцу. Выжгите ересь». Иногда фанатичность некоторых храмовников приносит неожиданные плоды: пожалуй, он сам бы не нашел лучшего девиза для Свободного Поиска.

В палатах Дона Карера де Морено, превосходящих в роскоши дом губернатора Полтиша, было много дорогих и красивых вещей, а сам Брат, руководящий турмой инквизиторской гвардии, стоял у небольшого мраморного столика с изогнутыми позолоченными ножками и пил розовую воду из хрустального бокала.

— Клянусь всеми святыми! Амиго, твое появление вселяет надежду!

Радость и дружеский жест раскрытых рук были тщательно отрепетированы. После задержания вилонского ковена архиагент познакомился с рядом ключевых сановников клира, приглашенных в кардинальскую ложу перед проведением аутодафе. Среди них были и такие, кто не скрывал намерения подкупить Тарлаттуса, чтобы одним из первых получать тайные сведения и, оборачивая их в свою пользу, подняться на очередную ступень к вершине Купола. Их не смущал трагический повод встречи. Впрочем, на этом кощунственном рауте тщеславия, в тени величественных фигур, даже Диего, лелеющий надежды стать генералом-легатом, казался обыкновенной пешкой. Фактически, удачливого агента делили между собой председатель трибунала священной инквизиции Себастьян де Анкарри, и Александр Серра, вилонский кардинал, воспользовавшийся поводом и подаривший Тарлаттусу в знак личной признательности собственные четки. Любой карьерист на месте Тарлаттуса не упустил бы такого случая, однако, Дон Родригес оказался расторопнее, предугадав исход дела задолго до этой встречи.

— Диего, поверь мне, я тоже рад тебя видеть, только говори тише.

Клирик убедился, что их не подслушивают, и продолжил разговор:

— Мимо тебя проезжали Гранды?

— Да, я слышал о них.

— Их надо задержать.

Трибун покачал головой.

— Мы опоздали. Все голуби умирают на подлете.

Клирик шагнул к нему и прошептал:

— Они еретики. — Тарлаттус многозначительно наклонил голову в сторону окна, по которому барабанил дождь. — И крайне опасны. Их надо остановить.

— Скажи прямо: чего ты от меня хочешь?

— Помоги мне их найти.

— У меня не хватает людей… Хотя, зачем я тебе рассказываю, ты же видел, что происходит!

Разумеется, Тарлаттус видел, и надеялся, что казненные женщины были тщательно допрошены, и среди них действительно были давы. Он очень хорошо знал Дона Карера.

Архиагент подошел к окну и скрестил на груди руки. Печально известные методы инквизиции опирались на низменную страсть и жестокость. Чтобы добиться желаемого, ему придется подыграть трибуну, использовав Аэрин в качестве наживки. Тарлаттус обернулся.

— С ними ведьма. Делай с ней что хочешь, а мне оставь Грандов.

Собеседник поставил стакан на столик.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

Дон Карера расправил плечи и улыбнулся своим мыслям. В его глазах блеснул порочный огонь. Вот он, долгожданный шанс отличиться по службе и получить вожделенное звание!

— Это меняет дело. — Он потер подбородок. — Эй, Гордиан! Иди сюда!

В комнату вбежал адъютант и Тарлаттус прищурился, опознав знакомого. «Окинус? Ты до сих пор наклеиваешь усы?» — Мог бы спросить у него архиагент. Когда-то их тренировал Дон Родригес, и они ни словом, ни жестом не выдали, что знакомы. Догадывается ли Диего, что за ним следят?

— Передай секретарю, чтобы немедленно составил приказ о розыске.

Трибун повернулся к Тарлаттусу, передавая ему слово.

— В Гадию, Санта-Принс и Сан Бургос.

Едва Гордиан вышел, как архиагент задал волновавший его вопрос:

— Из допрошенных никто не упомянул рода Урбан или Бетула?

Диего замер.

— Нет, не помню таких.

— Где я могу найти показания?

Тот лишь брезгливо поморщился.

— Все здесь. Смотри, если хочешь.

Его извиняющий тон предупреждал о возможном разочаровании.

Архиагент с протокольным выражением лица отпер сундук, заваленный засаленными и покрытыми грязными пятнами записями. Судя по царящему внутри беспорядку, — бумаги собирались для отчетности, а не для ведения расследования. У Тарлаттуса тут же появилось подозрение, что на самом деле Диего не собирался искать дав, а просто выбивал признание. Иным словом пытал ради процесса, а не ради общего блага. Зачем сжигать проклятых или еретиков на запрещенных Собором книгах или грешных ликах, лишаться работы, и что гораздо важнее — удовольствия? Гораздо интереснее заниматься бесконечным поиском ереси.

Убедившись в подозрениях и окончательно раскрыв тайные желания Диего, Тарлаттус почувствовал себя как неожиданно прозревший неофит, обнаруживший в пристройке храма скотобойню.

— Пожалуй, я и так прошу у тебя слишком много, — заметил Тарлаттус.

Посчитав, что он достиг желаемого, архиагент в спешке покинул роскошные палаты. Окинус доложит Дону Родригесу о появлении Тарлатутса и его целях, а это грозило обернуться самыми неприятными последствиями, как, например, поимке давы до того, как он до нее доберется.

Несмотря на сложности, связанные с покупкой лошадей, сейчас перед их экипажем летела свежая четверка вороных, готовая обогнать бурю. Аэрин заметила замену только после остановки, а теперь, вслушиваясь в глухой перестук копыт и, всматриваясь в дорогу, разрезающую мерцающим серебром бархатную черноту ночи, в очередной раз убеждалась в изворотливости Элизабет. В другое время она бы удивилась способностям графини, но ее мысли путались, и постепенно погружались в вязкое болото апатии. Сейчас она могла бы сравнить себя с деревом, выкорчеванным из родной земли и занесенным ураганом невзгод в непролазную топь, подернутую туманной дымкой забвения. И можно сколько угодно рассуждать о заживающих ранах, к сожалению, вместе с Мелиссой Аэрин потеряла и опору, и смысл жизни. Так не все ли равно, куда ее повезут, и что с ней сделают?

Конечно, колдовство и даже простое гадание на картах придало бы ей сил, не говоря уже о крепкой древесине, выступающей главным элементом призыва Монни, поскольку дерево должно вырасти на земле, над которой рождена ведьма. Оно вбирает в себя соки почвы, крепнет, впитывая лунный и солнечный свет, и является единственным проводником для таинственной силы, недоступной другим людям. Ей так и не удалось заготовить материал и поэтому, лишившись своих корней, она обречена на скитания и жалкое существование.

В чемодане Аэрин лежала короткая дубовая ветка, кое-как оторванная от дерева и очищенная от листьев и коры — ее возможная опора. О массивных колдовских столах или хотя бы ноже с наборной рукоятью можно только мечтать. В первую очередь дава подумала о художественной кисти, хотя было бы странно встретить служанку с подобным предметом в переднике, а ведь эту вещь надо постоянно носить с собой не вызывая подозрений. К тому же, она совершенно не умела рисовать. Для зонтика ветка слишком тонкая, короткая, и кривая. К собственному разочарованию она не смогла придумать ничего кроме оперенной палки для уборки пыли, и поэтому злилась на себя, поскольку не хотела связывать единственную надежду с унизительными атрибутами прислуги.

Какое-то время Аэрин размышляла о различных символах свободы, которые знала, и не заметила, как задремала, прислонившись головой к мягкой обивке кареты. Графиня уложила девушку на спину, накрыла одеялом и, убедившись, что дава заснула, пожаловалась сестре:

— Твои пилюли почти не действуют.

Изола пригладила волосы и вздохнула:

— Надеюсь, что успокоительного хватит до конца поездки. Думаешь, она опасна?

— Я бы сказала: больше, чем хотелось бы. Не хочу, чтобы она навредила сыну. Нам придется искать другое сочетание.

— Да, все заметили, как он на нее смотрит. Маргад так мучается… Я не осуждаю его, только, может быть, он немного потерпит?

— Вынуждена согласиться с тобой. Мне тяжело с ним.

— Да, и это так тревожно.

Графиня отвернулась к окну, как будто искала сына, хотя знала, что не сможет увидеть его до утра.

— Ты знаешь, иногда я жалею, что ставила решетки на окна и запирала двери на ключ.

— И все же клетка была сломана. Помнишь воришку, зажатого механическими ставнями?

Элизабет посмотрела на сестру.

— Разве такое забудешь?

— Сколько ему было? Четырнадцать?

Графиня кивнула.

— Около того.

— Бедняжка, мальчишка так кричал!

Они улыбнулись, и тихо рассмеявшись, позволили себе обнажить жемчужные зубы с неестественно длинными клыками.

Очередной придорожный столб исчез во мраке позади Тарлаттуса. Ночная темнота поглотила его так же легко, как и еще одну лигу, час и весь сегодняшний день, и все-таки, не смотря на длительное преследование, архиагент по-прежнему крепко сжимал поводья и не позволял лошади менять аллюр. Хотя окружающий мир подернулся завесой усталости, он словно не замечал ее, и представлял себе, что за ближайшим поворотом дороги появится карета. От этой безумной идеи становилось немного легче.

Непредсказуемая графиня все еще опережала его, хотя на этот раз на стороне Тарлаттуса выступала важная фигура, способная уровнять шансы. Дон Карера только и думал, что о встрече с ведьмой, и потирал влажные ладони, представляя себе, как истязает Аэрин то на одном, то на другом пыточном устройстве. К искренней зависти ревностных неофитов четвертого столпа, он был, в некотором роде, коллекционером. Впрочем, благодаря низменным желаниям инквизитора, после разговора с Тарлаттусом вспыхнувшим как масло, пролитое на тлеющие угли, порты западного побережья перестали выпускать суда и парусные лодки, а береговая охрана сделает все возможное, чтобы не пропустить контрабандистов. Так что, оставалось дождаться, когда беглецы попадут в западню, из которой не смогут выбраться.

«И что потом?» — спрашивал себя архиагент.

По крайней мере, не отдавать Аэрин в руки инквизитора. Во-первых, он испытывал отвращение к его кровавым забавам с живыми игрушками, и ее следовало убить хотя бы из гуманных соображений, и на этот раз они не были замещающим жестокость милосердием, а во-вторых, она по-прежнему не должна попасть на допрос.

Последняя мысль связала его рассуждения с супругой. Беспокойство за Кармелу усиливалось пропорционально с расстоянием между ними. Так что у него была достаточно веская причина как можно скорее завершить эту изматывающую погоню, вернуться в Вилон и убедиться в благополучии жены. Возможно, достигнув желаемого, ему удастся погрузиться в тяжелый и глубокий сон, в котором не будет проклятой площади, затянутой багровым дымом, и перед тем как встретиться с Родригесом для обсуждения дальнейших шагов, как следует отдохнув, проснуться новым человеком.

Дорога вынырнула из леса и устремилась в поле. Клирик посмотрел вперед и, заметив экипаж, спускавшийся по пологому склону холма, пришпорил лошадь. Его сердце забилось чаще, а усталость, как поздний туман, развеялась под порывом свежего ветра, подувшего в лицо.

Увлеченный погоней, он не заметил плотную тень, отделившуюся от опушки леса и скользнувшую следом за ним. Постепенно она приняла очертания всадника, стремительно настигающего Тарлаттуса, однако предательский ветер, свистящий в ушах архиагента, скрывал роковой перестук копыт, доносящийся сзади. Лунный свет отразился на грани клинка, блеснувшего в ночи, и лошадь под клириком, как будто неожиданно споткнувшись, упала на дорогу и забилась в агонии, хрипя и лягая воздух. В этот момент луна скрылась за облаком, и всадник исчез во мраке, а Тарлаттус, каким-то чудом избежав травм, сжал четки в кулаке, и, выбравшись на обочину, приготовился к повторному нападению. Вопреки ожиданиям всадник не вернулся и разозленный клирик, забыв о данном обете, крепко выругался. Он остался на пустынной ночной дороге без каких-либо шансов догнать графиню.

Отчаявшийся архиагент потер ушибленный локоть, и прислушался к тишине, нарушаемой только звоном цикад и шелестом листвы. Кто бы это ни был, он умело фехтовал: рука преступника привыкла наносить быстрые и смертельные удары. Тарлаттус кое-что понимал в этом вопросе. Однако, если бы это был офицер, то он бы вызвал оппонента на поединок, а подосланный наемник попытался бы добить лежащего. Заколоть лошадь мог лишь тот, кто охранял карету.

Клирик осмотрелся и расстегнул седельную суму, чтобы достать вещи и составил краткосрочный план дальнейших действий. Увидев свою цель так близко, Тарлаттус уже не мог заночевать в поле и как гончая, взявшая свежий след, побежал по дороге, забыв об ушибах и усталости.

Когда они проходили сквозь кованый ажур арочных ворот Хенеса, вслушиваясь в перезвон колоколов, Аэрин подняла голову, и, придерживая платок, покрывающий волосы, рассмотрела золоченую статую ангела-защитника, установленную на въездной площади Плаза-де-Нико. Сощурившись от яркого света, отраженного изваянием, она опустила взгляд на выстроившуюся полумесяцем группу паломников, бубнящих молитвы перед основанием резного постамента из розового мрамора, отполированного до стеклянного блеска тысячами прикосновений.

Эти места были ей незнакомы. Предгорья Садель представляли собой колыбель Собора, а местные жители участвовали при строительстве первого Купола. Возможно, поэтому, здесь не было той испуганной суеты и паники, как в других провинциях Эспаона. Не зря же в центре города возвышается кафедральный собор Всех Святых Ликов, уступающий в размерах лишь Вилонскому Гранд Кафедрал.

Девушка заметила, как по брусчатке мостовой к ней приблизилась тень Маргада и ускорила шаг, держась от него как можно дальше. По словам возничего, украдкой подкармливающего даву, граф объезжал Коста-де-ла-Кинта по заброшенной дороге, идущей через бор. Неизвестно, что произошло среди пиний, поскольку стоить догадки, основанные на сплетнях служанок весьма неблагодарное занятие, и, тем не менее, на белоснежном отложном воротнике графа выделялись засохшие капли крови. Не потому ли он сменил дворянское платье на щегольской наряд, лишенный кружев, как того требовала мода, одобренная Собором? Куда же подевалась породистая лошадь, шпага-дворянка и нубрийский пистолет?

Аэрин, перехватывая взгляды Элизабет и Изолы, изменивших привычке и снявших мантильи, уже не знала, кого опасаться больше: инквизиции или идальго? Чем дальше от родных мест отъезжала девушка, тем непредсказуемее казался путь, и ее постоянно преследовало неясное предчувствие беды.

— Ты читала миракли? — спросил Маргад, все-таки приблизившись к ней.

Девушка промолчала, и молодой человек услужливо вложил в ее руку небольшой молитвенник. Аэрин удержала в себе дрожь, почувствовав прикосновение его пальцев. Странное ощущение сродни вдохновению обволокло ее сознание, когда Маргад зашагал рядом. Она качнула головой, прогоняя наваждение, а он понял этот знак по-своему.

— Прочти хотя бы один стих, — тихо попросил граф.

Дава заглянула в книгу и, подумав, спросила:

— Зачем они мне?

— С их помощью ты найдешь путь истинный, — с легкой улыбкой последовал ироничный ответ.

— Нет, пожалуйста, возьми обратно.

Аэрин вялым жестом протянула ему молитвенник, и Маргад отстранился, чтобы направиться к лавке Собора, продававшей святые символы. Девушка вздохнула, и с обреченным видом следила, как он выбирает украшение. Она не доверяла ему, и только изобразила покорность, позволив застегнуть на своей шее золоченую цепочку.

— Подыграй мне, — прошептал он.

— Мучо грасиас, — она склонила голову и кокетливо улыбнулась, мысленно давая ему пощечину.

Аэрин обратила внимание, что даже в воображении она двигалась как-то замедленно, будто устала от бесконечной борьбы. Все ее проблемы с сегодняшнего утра словно отдалились и потеряли четкую форму, уменьшившись до незначительных, не имеющих влияния мелочей.

Прошло не менее четверти часа, прежде чем граф обратился к матери:

— Может быть, остановимся на пару минут?

Элизабет скользнула по нему оценивающим взглядом: у Маргада был болезненный вид. Да и сами леди выглядели усталыми.

— Тебе плохо? — выдержав паузу, спросила Аэрин, надеясь, что вопрос не казался наигранным.

Элизабет обернулась к ней и дава выдержала укол холодного, высокомерного презрения, быстро сменившегося вдумчивым одобрением.

— Идите дальше, а я немного… постою. Эта жара меня убивает.

И отойдя в тень, идальго прислонился к стене дома.

— Не опаздывай. Мы будем ждать у Сантас Пуэртас.

— Да, хорошо… — молодой человек рассеянно кивнул.

Леди отдалились от них прогулочным шагом, и они смогли объясниться.

— Спасибо за заботу, и забери свои деньги обратно, — без тени любезности заявила дава, возвращая молитвенник.

Не выдержав пристального взгляда, девушка натянула платок, покрывающий голову, на брови.

— Они для тебя! Возьми! Я скажу, что ты…

— …ушла в монастырь? — перебила Аэрин, театрально закатив глаза.

В этой настойчивости девушка заподозрила проверку ее желания покинуть их гостеприимную семью.

— Почему бы и нет? — Маргад пожал плечами и поплелся по улице.

— Мне нравятся брюки и длинные волосы, — бросила она, рассматривая его спину.

«А если серьезно, что мне мешает уйти?» — Аэрин сосредоточилась на воспоминаниях о Мелиссе, пытаясь напомнить себе, где она сейчас должна находиться, и с неприятным удивлением не смогла найти прежнюю привязанность. Будто порванный канат, утонувший в набежавшей волне, Аэрин вытянула на берег растрепанный конец мокрой пеньки, обвитый водорослями, олицетворявший ее безответственность, из-за которой, в конечном счете, потеряла сестру. Тихий шепот здравого смысла, напоминающий об упущенном для поисков времени унесенной ветром лодки, не мог защитить от резкого и обжигающего, как удар хлыста, осознания собственной никчемности. Аэрин никогда не простит себе временную слабость, и рано или поздно вернется на берег, в надежде найти утерянное. Пусть не сейчас. Позже, когда найдет в себе силы и мир будет к ней благосклоннее.

— Только я во всем виновата, — пойдя следом, прошептала девушка, проклинающая судьбу и свою беззащитность: без чемодана ей действительно лучше готовиться к постригу. Незавершенное оружие, еще не способное ее защитить, находилось где-то в медленно катящейся повозке с багажом, и она не хотела выдавать свои намерения. Интуиция подсказывала: любой поступок, наводящий на мысли о подготовке к бегству или сопротивлении не останется незамеченным.

Неожиданно для себя Аэрин начала искать в Маргаде если не заступника, то помощника. Она догнала попутчиков и вместе с ними прошла через южные ворота. После короткой остановки в пригороде беглецы начали восхождение в горы.

Теперь с каждым шагом над ними все выше поднимались безжизненные, отвесные склоны отрогов, лишенные растительности. Пока монахи обживались в этих скалах, прорубая первые кельи, то их не воспринимали всерьез. Братья умели ждать и с завидным терпением распространяли свое светлое учение. Сестры не селились в такой местности, и на свою беду не смогли помешать основанию Собора или распознать призрачную угрозу. Это как раз тот случай, когда жаждущие власти и роскоши люди, пропустив через себя, до уродливой неузнаваемости искажают изначально неплохие идеи.

— Что твоя матушка хочет найти в Садель?

— Я и сам не знаю, — отозвался Маргад, галантно предложив свою руку.

Дава обреченно склонила голову и приняла помощь. Борьба за свободу и беспокойство за сестру отступили в сторону, уступив усталости и бессильной злобе. Хотелось хотя бы на миг позволить кому-то позаботиться о себе. Это нельзя было назвать полноценной покорностью, так как в душе Аэрин все еще сопротивлялась изменениям в ее жизни и надеялась на скорое избавление от невзгод.

Ослепительно яркая Гадия, обрамленная неряшливыми зарослями раскачивающихся темно-зеленых пальм, встретила архиагента соленым порывистым ветром, перебором гитарных струн уличных музыкантов и тоскливыми криками чаек. Оповестив о своем прибытии, он вышел на балкон губернаторской виллы и оперся руками о прохладный мрамор белоснежной балюстрады.

— Кадария, — ни к кому не обращаясь, с тоскою в голосе произнес Тарлаттус.

Прежде ему не доводилось бывать в самой южной провинции Эспаона. Он осмотрел бухту, заполненную судами, качающимися на волнах у причала или на рейде, полоску мола, перегороженный двумя галеонами и фрегатом выход в море, и внушающий уважение зубчатый край бастионов форта. Убедившись в надежности охраны, Тарлаттус насладился панорамой города, и залюбовался оранжевыми крышами, выделяющимися на фоне выбеленных штукатуркой стен. В этом городе влияние торговли с фесом отразилось в многочисленных арках и порою причудливо раскрашенных стенах патио.

Рассуждения об удивительной красоте архитектуры, гармонично вписанной в окружающую природу, плавно перетекли в русло прошедшей ночи. Полнолуние. Вот, что он упустил из виду. С нахождением этого фрагмента появилась возможность сложить различные события, до этого момента не связанные между собой, в цельную мозаику. Как говорил ему и другим агентам Родригес, при этой фазе еретики необычайно быстры и ловки и прекрасно видят в темноте, хотя у подлунного могущества есть и обратная сторона: в солнечный день они слабее ребенка, неуклюжи и почти слепы, а любая рана может стать смертельной.

— Сеньор, вас ожидают, — крикнул адъютант, приоткрыв дверь.

Архиагент твердым шагом проследовал в полумрак здания и предстал перед секретарем губернатора и майором гарнизона.

— Мужчина, задержанный в Гадии, оказался подставным лицом, — доложил офицер, — сейчас продолжаются поиски кареты.

— Сколько человек отплыло со вчерашнего утра?

— Ни одного. К нам еще до рассвета прилетел голубь, — вклинился в разговор недовольный секретарь, и зевнул, прикрывая рукой рот.

По мнению Дона Карера Гадия стала нарывом на теле Собора, наполнившись нищими беженцами и прочим трусливым сбродом, под которым, конечно же, подразумевались аристократы. Генерал-трибун считал свои долгом унизить и вышвырнуть из страны этих испуганных еретиков, презренных мужчин и женщин, не желающих принимать свет истинной веры и не заслуживающих снисхождения. Иногда его принципиальность становилась настоящей манией.

В отличие от инквизитора Тарлаттус видел не зловонное месиво из жалких оборванцев, а прилично одетых горожан, опасающихся за свою жизнь. Ему не было дела до их проблем, и заботила поимка Аэрин, только прежде чем клирик вернул свои мысли в русло розыска, он на мгновение задумался о судьбе эмигрантов. Если все пойдет по задуманному, то они с Кармелой могут оказаться в числе тех, кто сейчас ждет разрешение на выезд.

— Хорошо, — с задумчивым видом ответствовал Тарлаттус, — значит, она на берегу.

— Мы продолжим поиски и обыщем город, — отчеканил капитан.

Архиагент кивнул, поднял указательный палец, призывая к вниманию, и встал перед картой, занимающей стену кабинета.

— Куда бы подалась графиня, увидев закрытый порт? На север в Санта-Принс или еще дальше, в Сан Бургос? Мне кажется, она выберет самое неожиданное направление — вниз, на юг.

Он провел ногтем по бумаге, обозначив нужную дорогу.

— Я подготовлю подразделение.

— С вами приятно иметь дело, сеньор. Не забудьте предупредить Хенес.

Маргад едва переставлял ноги и придерживался за ременное путлище. Его треуголка была сдвинута на лоб, а голова низко опущена. Ничуть не лучше себя чувствовали леди, накинувшие черную вуаль и часто останавливающиеся для отдыха. Сейчас Гранды не обращали внимания на Аэрин и словно забыли о существовании девушки, спокойно идущей рядом с ними.

На ней еще не было оков или веревки, привязанной к горлу, и все же она чувствовала себя пленницей. В конце пути ей прямо, со свойственной благородным кровям вежливостью, или косвенно укажут на ее новое положение, и если бы не иссушенные солнцем земли, по которым они шли, то Аэрин взяла бы чемодан, и свернула на ближайшем перекрестке.

С приближением вечера беглецам вернулась былая бодрость. Они поднялись до расширения дороги перед крутой лестницей, куда уже не могла въехать повозка, и слуги принялись за разгрузку, перенося багаж к ящикам и бочкам, накрытым навесом на краю площадки.

Девушка осталась рядом со слугами, высматривая свой чемодан, а Гранды ступили на лестницу. Они почти одновременно оглянулись, вспомнив о ней, и Элизабет что-то сказала сыну. Маргад спустился и протянул даве руку.

— Пойдем?

Аэрин, увидевшая в этом поступке символичное предложение защиты, обхватила его локоть, и они поднялась вместе.

На верхней ступени их встретил мужчина с резкими чертами лица и строгой одежде нубрийского стиля. Элизабет заговорила с ним по-терийски, а Маргад повел Аэрин в глубь ущелья. Только сейчас девушка заметила досочный настил, выгибающийся дугой над их головами. Под ним, полускрытые тенью, угадывались очертания чего-то округлого и большого. Так Аэрин в первый раз в жизни увидела дирижабль. Его размеры поразили даву, а полированный металл цвета меди, непонятный символ, начерченный в хвостовой части, изящные изгибы лакированного дерева гондолы притягивали к себе удивленную девушку.

От созерцания воздушного судна ее отвлек голос графини:

— Взлетаем после окончания погрузки… Аэрин, нам надо поговорить.

— Не бойся, — шепнул ей Маргад и оставил их наедине.

«Ну, вот и все» — пронеслось в голове давы, и ее сердце сжалось от ужаса.

Первой заговорила Элизабет:

— Если ты не против, то можешь послужить нам в Илинии.

— Похоже, у меня нет выбора…

Графиня скромно улыбнулась: ответ ей понравился.

— Ты когда-нибудь бывала там?

— Нет, госпожа, — дрогнувшим голосом ответила девушка, проглотив комок в горле.

— Уверена, что там тебе понравится.

— Да, госпожа, — не поднимая глаз, ответила Аэрин.

— Мне нравится твое отношение. Вот увидишь, ты ни в чем не будешь нуждаться.

Не прошло и получаса, как они взошли по раскладной лестнице в гондолу, а графиня сердечно распрощалась со своими слугами, разделив с ними вино, приготовленное к этому случаю. Нубрийцы вытянули дирижабль за канаты из-под навеса и, запустив двигатели, поднялись на борт. Пока шла подготовка к полету, Аэрин крепко держалась за поручень обеими руками и смотрела в иллюминатор, но вот трап был поднят, причальный трос отцеплен и дирижабль поднялся в небо.

С высоты птичьего полета дава увидела брошенную повозку, навес, слуг, махающих им на прощание, и обрывающиеся вниз склоны предгорий. Увидела и прежнюю, счастливую жизнь, безжалостно сожженную и развеянную по ветру, память о которой она сохранит до ухода в безлуние. Тоска защемила сердце и дава, не в силах удержать слезы жалости к самой себе, попыталась отвлечься и прислушалась к разговорам нубрийцев. То и дело слышался звонкий девичий смех: в дирижабль вместе с Грандами, Аэрин и нубрийским экипажем поднялась симпатичная кухарка, жившая вместе с северянами.

Посмотрев вдаль, дава от неожиданности вскрикнула. К ней подошла Элизабет и проследила за взглядом девушки. По дороге внизу, поднимая клубы пыли, летел черно-красный отряд кирасиров.

— Они опоздали, — успокоила ее графиня.

Аэрин не знала, что из предусмотрительности, гуманных наклонностей или… человеколюбия, Элизабет подмешала в вино медленный яд, безопасный для вампиро, чтобы слуги, беззаботно пирующие внизу, не дожили до паноптикума инквизиции. Графиня решила использовать гражданскую войну как повод, позволяющий вернуться в родную Илинию, и не беспокоилась о том, какие воспоминания об их семье останутся в Эспаоне. Сумев вырвать даву из рук инквизиции и получив, таким образом, еще один козырь, она с легким прищуром обдумывала очередной коварный замысел и улыбалась своим мыслям.

По гулким сводчатым залам прокатился, приглушенный расстоянием, звонкий удар колокола. Архиагент замер на месте, почувствовав, как невидимая волна прошла через тело, оставив после себя блаженный трепет, и, прислушиваясь к эху, поднял голову к витражам, через которые прорывались струи сине-золотых потоков утреннего света. Самой судьбою к нему был направлен своеобразный призыв вернуться к неприглядной реальности: несколько часов Тарлаттус бродил по мозаичному полу между колоннами, поддерживающими резные своды, и, вдыхая ароматы ладана, перебирал четки в дрожащих руках, стараясь обуздать эмоции, а они, как необъезженные жеребцы, постоянно выбрасывали из седла и норовили затоптать ослабевшего всадника.

С точки зрения Собора он сделал все возможное для задержания еретиков, пересекших границу Эспаона, и никто под Куполом, включая Тарлаттуса, не сомневался в их намерении безвозвратно покинуть Родину. Вручив секретарю кардинала зашифрованное письмо, он ожидал официального ответа из Вилона. Только Дон Родригес, имеющий гораздо больше сведений, был способен решить, мог ли архиагент поступить иначе в сложившихся обстоятельствах.

На первый взгляд казалось, что согласно долгу пора собираться обратно в столицу для доклада. Тарлаттус поступил бы согласно логике, но возросшее на благодатной почве сомнений мучительно-горькое желание добиться поставленной цели и обрести покой отравило его помыслы. Не находя для себя подходящего места, он в порыве страстей бросался из одной стороны в другую будто дикий скакун, впервые поставленный на привязь.

Не смотря на взятые обязательства перед клиром, тревогу и нежные чувства, притягивающие его к Кармеле, Тарлаттус не хотел возвращаться к ней, пока проблема с бегством Аэрин не завершена надлежащим образом, и тем более прислуживать палачам, поскольку испытывал вину за те преступления, которые ему пришлось совершить ранее. Возможно, если это не голос разума, то, по крайней мере, совести: он боялся и противился мысли дальнейшему попиранию закона и морали и, тем не менее, разве кто-то освободил его от обязанностей супруга? Кто, если не он, клявшийся в верности, должен заботиться о безопасности жены?

Обессилев от споров с самим собой, Тарлаттус рухнул на скамью и в отчаянии схватился за голову. Бессонная ночь, плавно перешедшая в утро, довела его до грани, за которой, если выражаться словами еретиков, зияла бездонная пропасть безлуния. Такова горькая ирония сегодняшнего дня — одним еретикам и преступникам повезло немного больше, чем другим, узурпировавшим власть.

Непростительное бездействие, порожденное неуверенностью, на этот раз сыграло в жизни архиагента неожиданную роль. Прими он поспешное, необдуманное решение, и все могло бы получиться иначе.

Архиагент вздрогнул, когда послышались тихие шаги и голос секретаря:

— Прощу прощения, Брат, кардинал ожидает вас в исповедальне.

Клирик поднял лицо навстречу косым лучам света.

— Есть какие-нибудь известия?

— Мы нашли карету с мертвым возничим.

— Позвольте, угадаю? Его отравили?

Писарь удивленно поднял брови.

— Я это предвидел, — усталым голосом пояснил клирик.

Оскорбленный в лучших чувствах собеседник поджал губы. Разумеется, видеть уготованную смертным судьбу, позволено лишь Святым Ликам.

Они в молчании прошли по длинному коридору, наслаждаясь хоровым пением, и лестнице, чтобы ступить на скрадывающий шаги бордовый ковер малого зала. У дальней стены возвышалась изящная кабина, украшенная тканью в тон ковра. Указав на низкую скамью, виднеющуюся через открытый проем, секретарь покинул его общество. Тарлаттус без энтузиазма закрыл за собой дверцу, и присев, скользнул взглядом по резной перегородке между кабинками исповедальни. В полумраке не было видно того, кто сидел на расстоянии вытянутой руки.

Все, кто хоть раз побывал в окрестностях Хенеса, знал о нравах человека, носящего дзуккетто и трепетно почитающего Святой Лик Смирения. Совокупность места проведения и обстоятельства встречи предвещала тяжелый разговор.

— Кардинал Туний Саргоский, архиагент Тарлаттус…

И умолк, услышав вежливый кашель.

— Расскажите мне, сын мой, что именно привело вас в Хенес?

Этот первый, и далеко не последний вопрос с самого начала задал формат общения, даже отдаленно не напоминающий исповедь. В интеллигентно завуалированной и официально задрапированной форме от Тарлаттуса требовали отчет о причинах визита.

— Меня отправили в Свободный Поиск.

— Разве вы не отпросились сами? — сохраняя спокойствие, уточнил кардинал и, не дождавшись возражений, добавил:

— Ваш истинный путь пролегал в тени, отбрасываемой Грандами. С их исчезновением, порочность замыслов оголилась до неприличной очевидности. У меня есть основания считать Хенес неподходящим местом для розыска еретических рукописей, поскольку тут, как вы знаете, хранится изъятая и запрещенная к распространению литература. Я знаком со всеми доверенными Себастьяна и вы не входите в их число.

— Кардинал Туний, я….

Тарлаттус, не желая оправдываться, замолчал и наклонился вперед, скрывая свое лицо. Конечно, никаких улик против него не было, однако обличающий тон говорил сам за себя: Туний откуда-то знал о тайном задании Дона Родригеса. Архиагент не думал, что его ложь так быстро раскроется. Если об этом задании узнает председатель Священного трибунала — Себастьян де Анкарри, впадающий в ярость при малейших подозрениях в готовящемся заговоре, то по возвращению в Вилон архиагента могли ждать чертоги паноптикума. От этой мысли на лбу выступила испарина, и перехватило дыхание. На обязательном в таких случаях допросе рано или поздно вскроется история Кармелы. Неужели все было зря, и он погубил их обоих?!

— Некто могущественный предложил вам помощь в обмен на ворованную книгу? — С явным осуждением в голосе спросил Туний.

— Нет, я бы никогда не пошел на это, — вздрогнул Тарлаттус, судорожно сглотнув.

— Вы считаете, ваш ответ убедил меня? — уточнил кардинал.

«Судя по вопросам, он подозревает конкретного человека в искушении и подкупе агентов. На каком основании?» — задумался клирик.

— Ваше Высокопреосвященство, я никогда не был наемником.

— Искреннее раскаяние докажет крепость Вашей веры, тем самым, уравновесив вину, — не меняя тона, упорствовал кардинал.

Тарлаттус не был готов исповедаться. Все зашло слишком далеко, чтобы раскрывать правду и просить о милосердии. Признание в лицемерии и злонамеренном использовании Собора в личных целях опускало архиагента на самое дно, на один уровень с еретиками, заслужившими позорное клеймо. Клирик боялся смотреть в сторону перегородки и, застигнутый врасплох, в спешке искал выход из сложившейся ситуации.

— Начните говорить, и вам станет легче, — не отступал Туний.

В его голосе появилась особенная нота, говорящая о возмущении, вызванном упрямством агента. Пауза в разговоре затянулась, и в тишину кабинки прокралось хоровое пение.

— Вы боитесь мести? В обмен на имя я могу предложить вам сто эскудо дублонами и сан диакона. Вы также сможете остаться здесь под моей защитой.

Тарлаттус лихорадочно перебирал четки и смотрел в точку перед собой.

«Остается одно. Если меня раскроют, то придется…» — от незавершенной мысли у архиагента по спине пробежал холодок. Самоубийство не являлось решением всех проблем, зато надежно защищало Кармелу от обвинений в ереси. С приходом к такому умозаключению к архиагенту вернулось самообладание.

— Если дело в ином, тогда, зачем вы вернулись в Хенес? Хотели уплыть в Илинию без разрешения фециалов?

Шнурок, объединявший четки, порвался, и на ковер посыпались бусины. Тарлаттус не нашелся с ответом и принялся собирать костяные шарики. Вежливый кашель напомнил об ожидающем ответ собеседнике.

— Я здесь из-за моего честолюбия, — произнес архиагент, с каким-то отрешенным видом убирая четки в карман.

— Продолжайте.

— Кардинал Туний…

В этот момент перед глазами у Тарлаттуса мелькнуло видение бездыханной девушки с потеками крови на шее. Клирик прижал пальцы к переносице и зажмурился: он поставил под угрозу жизнь Кармелы и не сможет обрести спокойствие пока Аэрин на свободе. Осознавая в полной мере, что у него нет, и не будет второго шанса с правом на жалость, Тарлаттус оказался перед выбором — или он покоряется чувствам и, находя в них утешение, продолжает терпеть невыносимо отвратительную жизнь, вздрагивая при каждом стуке в дверь, или воспользуется представившимся случаем. При самом негативном развитии событий ему придется распрощаться с Родиной и попытаться сохранить любовь на расстоянии. Не идеальный вариант решения проблемы, но все-таки он лучше, чем приставленное к виску пистолетное дуло.

— …Позвольте мне завершить начатое и продолжить преследование еретиков.

Высокопреосвященство молчал какое-то время, обдумывая предложение архиагента.

— Ради чего, сын мой?

— Среди них дава из вилонского ковена.

Кардинал тяжело вздохнул.

— Почему ты не сказал мне об этом? «Будь здесь кардинал, ты бы получил сорок плетей и пожизненное заточение в келье», — произнес другой, до боли знакомый голос.

— Дон Родригес… Как… Как вы здесь оказались?!

— Когда я услышал о Свободном Поиске, у меня появились сомнения в твоей честности и основания для дополнительной проверки. Теперь мне не в чем подозревать тебя.

— Дон Родригес, поверьте, ваше предложение значит для меня гораздо больше, чем мешок эскудо, — выдавил шокированный Тарлаттус.

— Неужели?

Тарлаттус зажал в кулаке бусины четок.

— Простите, если вас оскорбил мой поступок. Я и представить не мог…

Дон Родригес успокаивающе рассмеялся. Не слишком громко, чтобы не привлекать внимания.

— Напротив, он доказывает твою ценность, однако я не вижу причин, по которым ты бы отказал Себастьяну.

— Вы бы все равно об этом узнали.

«И устранили бы меня как нежелательного свидетеля» — мог добавить Тарлаттус. Он успел убедиться в рациональности куратора, и снисхождение к некомпетентным агентам не входило в перечень его добродетелей. Не в первую очередь, конечно, но стоило подумать о скрытых возможностях Дона Родригеса, так легко подделывающего чужой голос, и причинах такой внимательности к персоне архиагента.

— Позволю напомнить о своем вопросе: почему ты утаил от меня причины отъезда?

— Вы могли отправить другого агента, — нашелся Тарлаттус, — а я собирался закончить начатое.

— Похвальная целеустремленность и неожиданная самонадеянность.

— Я вернусь, — поспешно пообещал Тарлаттус, чувствуя прилив сил.

— Так и будет. Все рано или поздно возвращаются. Найди в порту Гадии фрегат Эстрит Сан Хелен и отплывай с ближайшим отливом, — собеседник вернул голосу старческое звучание и закончил: — отдай капитану и не беспокойся, сын мой, я присмотрю за Кармелой в твое отсутствие.

Через прорезь перегородки к архиагенту втолкнули конверт.

— Благодарю, Ваше Высокопреосвященство.

Покидая исповедальню с окрыляющей решительностью, перенесшей его до середины нефа, он замедлил шаг, и прежде чем продолжить путь с минуту рассматривал потертый конверт с печатью, успевшей раскрошиться по краям. Этот приказ был написан не в тесном полумраке, а значительно раньше.

Прищурившись, он повернул лицо в сторону исповедальни, будто ожидая увидеть там подсказку и не найдя ее, пересек вторую половину, чтобы окунуться в плотную жару под небесами, пронизанными палящим солнцем.

Едва утро позолотило нежные, будто взбитые сливки, белоснежные облака, как для Аэрин уже отправили приглашение к трапезному столу. Осторожный стук в дверь ее не разбудил — девушка встала еще до рассвета и, сидя на койке, размышляла над вчерашним разговором с Элизабет. Неохотно выйдя из крохотной каюты, отведенной для прислуги, она посмотрела по сторонам, будто очнулась после долгого сна, и, не узнав, где находится, прислушалась к равномерному вибрирующему гулу, доносящемуся откуда-то из хвостовой части дирижабля. Вчера, едва ее голова коснулась подушки, она буквально провалилась в сон, спасаясь от тревог в сладком мире грез, и не обратила на него внимания. Дава не понимала, откуда исходят эти звуки, пока не вспомнила про вращающиеся механизмы под корпусом воздушного судна.

Тихо поздоровавшись с леди, она устроилась в стороне от них, насколько позволяли габариты трапезной и как можно ближе к иллюминатору.

По сравнению с тем суетливым утром в асьенде Грандов, этот скромный завтрак показался ей роскошным приемом в королевском дворце. Собственно, три дня назад Аэрин плохо чувствовала вкус еды и, по большому счету, испытывала к ней отвращение. Если бы тогда девушке дали не жесткий зерновой хлеб и масло, а предварительно вываренный кожаный ремень, то она, не испытывая сомнений и не задавая вопросов, с благодарностью начала бы его жевать.

Постепенно нависавшая над ней угроза оказаться распятой на крючьях садистких механизмов развеялась как утренний туман, и у Аэрин, покинувшей Эспаон, и буквально наступившей на тень ускользающей уверенности в завтрашнем дне, появился вкус к жизни. И нет ничего страшного в том, что из-за тоски по покинутому дому и переживаний о судьбе Сестер, омрачающих ее спасение, у еды появился горький привкус. У нее будет достаточно времени, чтобы оценить достоинства и недостатки новой кухни.

Дава посмотрела через иллюминатор на ленивые волны моря Роз. Продолжая рассуждать на тему ближайшего будущего, она закономерно захотела узнать, куда они летят. Может быть, ее везут, как трофей Эспаона? Хорошо если так. Элизабет могла успокоить ее, чтобы без проблем перевезти, — девушка сжалась от этой мысли — в дома прихоти. Да, ей удалось ускользнуть из когтистых лап мучительной смерти, но тревога не исчезла бесследно, и порождала самые неправдоподобные предположения.

Знакомый голос не позволил ей замкнуться в себе:

— Дорогая, тебе больше не надо носить это платье. Мы нашли для тебя другое.

— Благодарю вас за вашу доброту, — скромно опустив глаза, ответила Аэрин.

Сестры переглянулись, обменялись парой фраз на терийском, и продолжили наслаждаться запахом и вкусом горячего кофе.

Девушка набралась храбрости и спросила:

— Маргад не придет?

Элизабет пригубила горячий ароматный напиток и слегка прикрыла глаза. Поставленные цели были достигнуты, а приказы исполнены в точности, и, не смотря на неожиданное появление ведьмы и возросший риск провала, сейчас ее присутствие придавало особенную пикантность ситуации, позволяя наслаждаться не только своими способностями, но и унижением клириков. Еще один повод для гордости, подчеркивающий ее превосходство. Графиня скромно улыбнулась и снисходительно посмотрела на даву. Явственно получая удовольствие от каждого слова, она ответила:

— Он… завтракает у себя в каюте.

Изола подняла взгляд на сестру, и они мгновение рассматривали друг друга поверх чашек. Затем обе рассмеялись, прикрывая губы изящным жестом.

К завершению трапезы Аэрин услышала приближающиеся сзади шаги и обернулась. Молодой граф в модном черном облачении с золотым шитьем, из-под которого выглядывал воротник белоснежной рубашки, с непринужденной учтивостью поклонился присутствующим. Дава не смогла выдержать его взгляд и отвернулась. Это не скрылось от внимательной Элизабет.

— Всем доброго утра!

Он был в хорошем настроении и как никогда вежлив.

— Как ты переносишь воздухоплавание? — Обратился он к Аэрин.

Дава почувствовала, что краснеет, и робко ответила невпопад:

— Спасибо, мне очень нравится.

— Славно.

Маргад вытер губы и руки салфеткой, пожелал всем приятного аппетита, и с поклоном ушел.

— Ах, какие манеры! — восхитилась Изола.

— Производит впечатление на нашу гостью.

Графиня улыбалась, едва сдерживая смех. Нервное напряжение последних дней сменилось на умиротворяющее спокойствие, и беглецы старались как можно быстрее забыть о невзгодах и высмеять недавние страхи. Все сразу же вспомнили об этикете и своем внешнем виде.

Аэрин хотела как можно скорее переодеться, чтобы не появляться рядом с Маргадом в кошмарном платье служанки и сбежала, не забыв поклониться леди. Вернувшись к себе в каюту, девушка обнаружила, что пока она завтракала, к ней занесли баул с платьем, шкатулку с драгоценностями и маленькое зеркало. Ни у Элизабет, ни у Изолы такого не было, а украшения могла носить только юная особа. Судя по аккуратно разложенным наборам, незнакомка успела объездить половину мира и отдавала предпочтение недорогим и вместе с тем элегантным вещам. Такой подарок одновременно радовал и заставлял задуматься.

Когда Аэрин, наклонившись к зеркалу, расчесывала волосы, в коридоре послышалась тихая возня. Кто-то шептался на нубрийском, иногда срываясь в неразборчивую ругань на нескольких языках сразу, и дава, осторожно приоткрыв скользящую вдоль переборки дверь, незаметно выглянула в коридор.

Двое северян в форменных куртках несли длинный мешок. Ноша была неудобной, все время задевала углы и выступы тесного прохода, и нубрийцы, беззлобно переругиваясь, пытались протолкнуть ее дальше. Натянувшись в очередной раз, края ткани распахнулись, и Аэрин увидела торчащие из-под мешковины голые ступни девичьих ног.

Она с огромным усилием удержала в себе крик, идущий из живота, и, задержав дыхание, тихо прикрыла дверь. Прислонившись к переборке, девушка прижала ладони к лицу, и застыла словно статуя, погруженная на дно океана, в кромешный мрак, куда сквозь зеленоватую толщу воды никогда не проникает солнечный свет. Перед ее мысленным взором прошла улыбающаяся служанка, взошедшая с ними на борт, салфетка Маргада с красными пятнами…

Аэрин повернулась к зеркалу, в котором отражались разложенные украшения, и поднесла к глазам примеренные кольца. Теперь ей многое стало понятно.

Что бы с ней сделали, откажись она от предложения Элизабет? Несли бы сейчас в мешке? Каким образом она не заметила рядом с собой вампиро? Впрочем, распознай она их, и это ничего бы не изменило в лучшую сторону, и тем более не пошло бы ей на пользу.

Как бы там ни было, Элизабет не просто так повысила ее классовый статус. Вдруг она собирается подать ее на десерт, предложив как изысканное блюдо?! У Аэрин не хватит ни решимости, ни сил покончить с собой, предпочтя смерть позору. Слабым утешением выступали рассказы наставниц о смертельном яде на зубах кровопийц и невозможности заключения брака между давами и вампиро. Несчастный Маргад, понимая, почему им нельзя быть вместе, смирился с необходимостью и действительно хотел ей помочь! Аэрин тяжело дышала, не желая примерять роль хамона в руках кортадора.

Когда она успокоилась, то приняла решение: нужно изобразить благодарность, и выполнять приказы до тех пор, пока не осмотрится на новом месте. Девушка продолжила расчесывать волосы, поскольку единственно возможный союзник должен находиться на коротком поводке ее красоты. Без него она не сможет узнать о судьбе Мелиссы или получить помощь из-за отсутствия Ковенов в Илинии. К тому же, на всем Северном Полумесяце остался лишь один дом, куда она могла бы безбоязненно войти, а для этого необходимо расстаться с графиней и добраться до Каристоля. Все это виделось трудновыполнимой задачей.

Их дирижабль еще до заката опустился к причалу для воздушных судов, находящийся на стрелке, образованной морским берегом и разрезающей его извилистой речкой, и Аэрин, будто собираясь сбежать, выскочила в коридор, не желая оставаться рядом с Грандами.

Выбежав к верхней ступеньке раскладной лестницы, она запрокинула голову, рассматривая сияющее синевой небо, и подставила лицо ласковому бризу, скользнувшему по коже шелковым платком. Климат в Дорлэнде, или как называли его местные жители — Илиния, был похож на Эспаонский. Этому способствовало дыхание южного моря, и горный хребет, идущий вдоль северо-восточной границы страны и отсекающий холодный ветер.

Аэрин почувствовала себя важной леди, когда нубриец подал ей руку, помогая спуститься.

— Добро пожаловать в Илинию, — с акцентом произнес он.

— Благодарю, сеньор, — вежливо улыбаясь, ответила Аэрин и кокетливо опустила взгляд.

— Идем, — позвал ведьму Маргад, проигнорировав северянина.

Она не поняла, каким образом граф опередил ее, но не решилась у него спросить.

К ним навстречу из обвитого диким виноградом берсо вышли два человека: светлый статный мужчина с тростью, уже давно перешагнувший зрелость, и смуглая женщина, заулыбавшаяся при виде Маргада.

Молодой человек подошел к ним и, подбирая слова для приветствия на незнакомом Аэрин языке, с почтительным уважением склонил перед ними голову.

— Перед тобой мой дед, Георг фон Нагессен-Дорфийский, и его жена — леди Дебора.

Аэрин с улыбкой поклонилась им.

Тем временем из дирижабля вышла Элизабет и, охнув от неожиданности, поспешила к родителям. Шедшая позади нее Изола, выронившая шляпку, чтобы обнять мать, дополнила эпизод воссоединившейся семьи.

— Нам пора, — в пол голоса произнес Маргад.

Дава ухватилась за его локоть и позволила увести себя к стоящим поодаль каретам.

— Мы еще встретимся с ними в замке. Думаю, им надо дать немного времени.

— Как скажешь.

«Он хочет убить меня или просто увел от любопытных взглядов?» — Сдерживая нервную дрожь, гадала девушка.

Уже в экипаже, сев напротив друг друга, Маргад спросил:

— Ты уже поняла, кто мы?

— Что ты имеешь в виду? — переспросила Аэрин, не поднимая взгляд.

— Не знаю, как деликатней… — граф тяжело вздохнул. — Чтобы защитить тебя, мы расскажем семье, что ты моя невеста. Так надо. Да, и, пожалуйста, избегай любых поступков или слов, наводящих на ассоциации с давами.

— Зачем такие сложности?

— Это сохранит тебе жизнь.

— И сколько мне изображать невесту? — с легким раздражением спросила девушка, боясь насильного замужества и проклиная себя за слабость и безволие.

— Думаю недолго. Дон Анзиано не ладит с матерью, и нам придется переехать.

Поймав ее взгляд, идальго добавил:

— Прости, я не смогу пересказать тебе биографию прародителя, насчитывающую несколько поколений.

Аэрин изобразила удивление, быстро сменившееся ужасом.

— Теперь, ты догадалась?

— Очевиднее некуда.

— Надеюсь, ты не хочешь выпрыгнуть из кареты? Точно нет? — переспросил граф, заметив, как она сжалась. — Наберись терпения. Когда-нибудь я смогу уговорить мать отпустить тебя.

«Лет через двести, если повезет» — пронеслась у нее мысль. Девушка не понимала, продолжает ли он начатую Элизабет линию, и осторожно подбирала слова для ответа. Раньше ей не хватало осмотрительности в поступках, впрочем, ничего страшного, жизнь оказалась самым безжалостным учителем.

— Мы еще успеем обсудить этот вопрос, — осторожно ответила Аэрин, и выглянула в окно.

Ей было так грустно и одиноко в окружении чужой семьи на фоне незнакомого, пусть и живописного пейзажа. Так хотелось расслабиться и вести себя естественно, как в компании подруг! Искренне смеяться, как когда-то бегая по морскому прибою, держа за руку Мелиссу… Вслед ее мыслям над морем взметнулись белоснежные крылья и плачущие крики чаек.

Пока она погрузилась в воспоминания, Маргад спокойно, с отстраненным выражением на лице изучал обочину дороги и отроги изломанных ущелий, обрывавшихся в море.

— Ладно, отложим все эти разговоры и заботы на другое время и позволим себе небольшой праздник.

Даже если бы дава не видела бездыханное тело служанки, она бы засомневалась в его искренности. Приятно смаковать победу, когда все опасности остались позади, чего нельзя сказать о ней самой. Или он не понимал такой простой истины или судил о других людях исключительно по себе.

Когда экипаж пересек каменный мост, перед которым река обрывалась водопадом, и въехал в старинные башенные ворота, то оказался на небольшой площади перед укреплениями ветхого замка. На наклонном основании фортификационной стены в обрамлении лоз дикого винограда выделялся барельефный герб с изображенным на нем коронованным черепом. Это был символ бессмертной власти или могущества, полученного за счет чьей-то жизни.

— Добро пожаловать в Ая, — ухмыльнулся Маргад.

Для девушки эти слова прозвучали с другим смыслом — молодой человек перестал прятать от нее клыки под верхней губой.

Не смотря на привкус опасности, весь день до самого вечера прошел прекрасно, а ожидание нового разговора с графиней придавало ему нервозную остроту. На Аэрин почти не обращали внимания, и лишь Маргад не отпускал ее далеко от себя и переводил для нее на эспаонский, когда Элизабет Гранд в абсолютной тишине перед собравшейся Семьей рассказывала последние новости и трагическую историю эмигрантов. Конечно, некоторые моменты, такие как происхождение Аэрин или отравление слуг, были пропущены. Да и кто эти люди, чтобы их упоминать? Девушка не показывала своего возмущения, скрывая его под бесчувственной маской светской львицы.

В итоге графиня снискала уважение и так необходимые ей симпатии сочувствующих слушателей. Бесспорно, это был сложный и изящный в исполнении замысел, и можно спорить на что угодно, — не последний.

После ужина Маргад проводил Аэрин к внутреннему дворику на верхнем ярусе, где между сетью балок перголы, и поросшими виноградом и плющом реечными решетками, разделяющими дворик на ячейки, скользили призрачные, постоянно меняющие форму мистические тени. А где-то наверху летучие мыши, вечные спутники вампиро, пищали под шепот водопада и виртуозную игру скрипок: фиеста была в самом разгаре.

Молодой человек без объяснений оставил ее в одиночестве, и девушка долго смотрела на закрывшуюся за ним дверь. Еще с утра она не узнавала в нем того, кто приносил цветы и носил ее на руках. Разве два дня назад он прошел бы мимо дедушки с бабушкой, которых не видел ни разу в жизни? Оставил бы одну в темноте? Зачем и перед кем ему приходится изображать холодного и расчетливого терийского лорда?

Она недолго оставалась наедине со своими тревогами. Раздались уверенные шаги, и к ней со сдержанной улыбкой приблизилась Элизабет, держащая в руке мерцающий фонарь. Для графини света было более чем достаточно, поэтому трепещущий на фитиле огонек предназначался для успокоения давы.

— Тебе понравилось, как нас приняли?

— Выше всяких похвал…. - в тон ответила ведьма.

Графиня внимательно смотрела на нее и Аэрин смутилась.

— Благодарю за все, что вы для меня сделали, госпожа…

«И спасибо, что не отдали на завтрак сыну» — могла бы она добавить, однако благоразумно сдержалась.

— Приятно слышать. Полагаю, Маргад уже посвятил тебя в наши планы.

Элизабет всмотрелась в темноту, и продолжила:

— Дорогая, мне нужно, чтобы он научился контролировать жажду, и я полагаю, ты сможешь нам помочь.

Аэрин отвела взгляд, поскольку графиня переоценивала ее возможности.

— Ты так быстро сдаешься, — вздохнула леди, открыла заслонку фонаря и по очереди зажгла факелы на колоннах, поддерживающих потолок.

Дрожащее от легкого дуновения ветра пламя едва разгоняло мрак, но тени в нишах отступили, показав высеченные в камне исторические барельефы. Графиня взяла девушку за руку, чтобы пройтись вместе с ней, и ведьма ощутила холодную ладонь и… стальные пальцы, способные разгибать подковы без каких-либо усилий.

— Посмотри по сторонам. Эти старые стены еще помнят королей древности. Трудно поверить, что великий Александр Энзо ходил по этим залам. Здесь от Красной Королевы пряталась Натали Тагостини. Даже Эспаон не смог склонить ее голову. Сколько бы раз не осаждали Ая, его защитники не сдавались на милость победителю. Мне часто напоминали об этом, когда я была девочкой.

Графиня поставила фонарь на плитчатый пол и присела на деревянную скамью у стены. В ее голос вплелись деловые нотки:

— Когда я выросла, наш прародитель, позабыв о своем кредо, отдал меня сыну Росарио Гранда. Не скрою, мы с Алехо нравились друг другу, только это не оправдывает поступок Дона Анзиано, продавшего меня за эспаонское вино. Дорогая, ты догадываешься, зачем я тебе об этом рассказываю?

Аэрин отрицательно качнула головой.

— Моя дорогая, мне не понравится, если кто-нибудь, сравнивая меня с Доном Анзиано, найдет между нами сходство. Поэтому не бойся, никто не навязывает тебе замужество.

— Спасибо, госпожа — пролепетала дава.

— Есть и дурная новость. Он не допустит, чтобы кто-нибудь узнал о тайнах нашей семьи. Помни об этом, если тебе выпадет честь с ним разговаривать. Это может спасти тебе жизнь, и, поверь, она имеет для меня значение.

Не испытывая сомнений, девушка решительно перечеркнула список заранее заготовленных вариантов просьбы об освобождении. Ее не отпустят ни при каких обстоятельствах, а значит, у нее только одна попытка обрести независимость. Дава представила, как ее бледное тело с остекленевшими глазами заворачивают в мешковину, и, скрытая пеплом утрат и выжженная страхом тлеющая ненависть, потревоженная графиней, затеплилась желанием бороться за свою честь и свободу.

Стареющая луна, уже заметно идущая на убыль, подобно небесному маяку поднялась над темным вихрящимся гребнем вздымающейся воздушной волны, и, озарив окрестности мертвенно-бледным, бесчувственным светом, потонула под валом громадной тучи. Бегущая по земле рябь сменяющихся света и тьмы придавала таинственный и пугающий вид: обветренные и неподвижные могильные камни в черной оправе чугунных оград выступали над колыхающейся травой словно коронованные головы гигантских статуй, за века ушедшие под землю, а склонившие растрепанные кроны деревья тревожно зашелестели поблескивающей листвой, предупреждая смертных о безжалостности времени. При сильных порывах ветра они наклонялись, вытягивая ветви над тропой, и будто приветствовали идущего под ними, чтобы спустя мгновение, устало выпрямившись, прошептать за спиной скорбное напутствие.

На этом участке кладбища, вдали от воинских захоронений, находились гробницы аристократических семей и патрициата, чьи имена уже мало кто мог вспомнить. Среди потрескавшихся монолитов выделялись забытые всеми усыпальницы вымерших родов, блестящие некогда полированными плитами. Когда-то они олицетворяли заслуженные величие и славу, а сейчас, скрыв пышные формы под плющом и диким виноградом, пробуждали жалость и сострадание в сердце одинокой девушки, бредущей по заросшей дорожке.

Каждый раз, когда ночное светило показывалось над головой, она замирала в тени и вслушивалась в порывы завывающего ветра, о котором так любил рассказывать отец в ненастные дни возле камина. Этот протяжный вой над кладбищем, исходящий не от живого существа, а от обезличенных сил природы, связывал прошлое и настоящее, заставляя задуматься о неизбежности безлуния.

Еще в детстве Маргариту манила темнота, опускающаяся на мир таинственным занавесом. Вопреки ожиданиям родителей, тяга к сокрытому не умерла со вступлением во взрослую жизнь, а склонность к длительному шпацир после заката по сумрачным кулисам стала в каком-то роде необычной традицией. За ними хранился если не ответ на вопрос — зачем так дальше жить, то причина воспользоваться врожденными талантами.

Прошедшее с тех пор время ничего не изменило. Маргариту по-прежнему интриговала ночная тишина, наполненная множеством запахов и звуков, незаметных для обычного человека. Растворяясь в ночи и оставаясь наедине с собой, она получала удовольствие от своих способностей, приносящих иллюзорную безопасность, и черпала в них утешение. Особенно сейчас, когда ее эмоциональность обернулась проклятием, от которого также невозможно избавиться как от собственной тени, а это полнолуние, прибавляющее сил и уверенности, было особенно долгожданным. Начинающийся сезон двулуния обещал большие перемены, хотя сомнительно, что Эмира расщедрится для нее и брата на два билета до Далона в один конец.

В уходящее межсезонье удача отвернулась от нее. Может быть, ей не стоило заступаться за воришку, хотя, была бы у нее возможность изменить историю, она бы ею не воспользовалась. К сожалению, у брата и вовсе не было времени для дипломатических маневров. Пощечина сестре, нанесенная рукой Дио, требовала немедленного ответа. Видят Луны, случилось то, что все равно произошло бы позже. Внебрачный сын Дона Джакоба Трейна страдал от унизительного положения в семье, и, нося фамилию матери, определившую его судьбу как рабское клеймо, выполнял любое поручение, каким бы грязным оно не было. В его лице глава Сагро приобрел верного сторонника, мечтающего о равенстве среди Трейнов, и он только усмехался, когда узнавал об очередной дуэли Дио. Опытный бретер и умелый фехтовальщик сутки напролет искал повод для защиты своей чести, или той измазанной кровью гордыни, которая заменяла это качество. Для такого человека любой протест воспринимается как вызов, пробегающий дрожью ярости по чувствительным струнам эго.

К счастью, в это дело вмешалась Эмира Трейн, законнорожденная, занимающая в иерархи положение первой наследницы. Девушка не уступала Дио в мастерстве владения шпагой, и не имела ничего общего с изнеженными особами из других семей, отстаивая интересы Сагро словом и делом наравне с мужчинами, и не боялась высказывать свое мнение в спорах с отцом. Неизменно мужской костюм и коротко подстриженные волосы Эмиры выдавали ее бунтарский характер, благодаря которому Антонио все еще был жив, а не заколот, как свинья. Впрочем, леди не забыла извлечь пользу из сложившейся ситуации. Конечно, она не могла взять к себе в Капеллу брата Маргариты, но отослала его с поручением туда, где его не нашел бы Дио. Это была своеобразная пощечина брату за насилие над слабым полом. Пусть Луны станут очевидцами: через него она мстила отцу за ошибку молодости.

После отъезда Антонио, Маргарита оказалась заложником, гарантирующим выполнение приказов, отданных ему от имени Семьи. Все эти решения отражали еще одно свойство Эмиры, избегающей проливать кровь, если на то не было острой нужды.

Не имея других вариантов, Маргарита в самые короткие сроки изучила правила игры, навязанные Сагро. Разумеется, от поведения девушки зависела судьба брата, так что приходилось держать язык за зубами и привыкать к семейным традициям, свято почитаемым на каждой, в том числе нижней ступени внутренней иерархии, поскольку ее служение Трейнам началось в стойлах фамильной конюшни.

Невысокий рост и фигура, несущая на себе следы болезненной худобы, навели старшего конюха на мысль, что внешность мальчика подойдет ей гораздо больше, чем длинные косы с вплетенными лентами. Кто знает, может быть, он хотел, чтобы конюхи не обращали внимания на девушку и не отвлекались от работы, или ему пожаловалась Лидия, родная дочь, почему-то увидевшая в Маргарите опасную соперницу. Как мясник Марко все сделал сам. Игнорируя визг и получаемые от острых ногтей царапины, он намотал на руку, и криво откромсал тугой пучок шелковистых волос теми же ножницами, которыми любовно ровнял гривы породистых коней.

Униженная и принужденная надеть поношенные бриджи и безразмерную рубаху, выполняя самую неблагодарную работу на конюшне, она с нетерпением ждала случая показать свои способности и отомстить за обиду. Будь она глупее, то, конечно и не подумала бы о лучшей доле, но Маргарита не хотела провести остаток жизни по щиколотку в навозе в вечном страхе за брата. Антонио, как и любой молодой человек низкого сословия, вступивший в ряды Сагро, пополнил ряды прислужников-солдат. Если сравнивать, то ему повезло значительно меньше, чем сестре. Вставая с рассветом, он не знал, вернется ли вечером в барак, служивший казармой. Семья не избегала открытых конфликтов и могла среди дня захватить для последующего выкупа человека знатного происхождения, как правило, не выходящего в люди без телохранителей, или обложить данью богатый цех, вломившись в мастерские, охраняемые вооруженными наемниками.

Поэтому каждый день, проведенный со щеткой или лопатой в руках, лишь отдалял, а не приближал счастливое будущее — после убийства их родителей, Антонио и Маргарита мечтали вернуться на Родину в Нубри, к родственникам матери, чистокровной терийки. Они были единственными, кто мог бы им помочь.

Проводя бессонные ночи в поисках выхода, девушка бродила около конюшен, с каждым днем уходя все дальше. Впрочем, всегда возвращалась — с другой стороны двора была псарня. Большие гончие недолюбливали Маргариту и рычали на нее, едва она приближалась к клеткам с намерением подкормить их объедками. При попытке побега, они без особых сложностей найдут ее до исхода суток. Девушка представляла, что будет дальше, поскольку, имея на это все основания, верила интуиции больше чем себе. Собаки не станут рвать плоть без приказа, только изваляют в грязи на радость прислужникам. Потом будут розги, вымоченные в вине. Ими будут бить до тех пор, пока она не упадет в обморок. Конечно же, ей не дадут умереть, чтобы уродующие спину шрамы, протянувшись неровным рубцом через всю оставшуюся жизнь, служили немым напоминаниям остальным прислужникам об их месте в этом жестоком мире.

Испытывая к себе жалость, Маргарита всхлипнула и сердито утерла слезы. Никто и никогда не должен увидеть ее слабость. Вопреки всему и всем надо быть сильной и бесстрашной. Представив себе, как бы поступила Эмира на ее месте, Маргарита мстительно усмехнулась, и над затерявшейся в тенях тропинкой блеснули два флюоресцирующих зеленых глаза.

Ленивые бледно-зеленые волны то поднимали, то опускали раскачивающуюся в утренней дымке длинную лодку и обдавали гребцов пенными брызгами. Мягкий бриз подталкивал ее к берегу и трепал полы сутаны клирика, сидящего на носу и упрямо смотрящего прямо перед собой. Он не обращал внимания на качку и обернулся всего один раз, туда, где на фоне дымчатого марева за кормой Эстрит Хелен горделиво плескался флаг Святой Астаньи. Видел ли он резные с позолотой борта корабля, богато украшенные перила и гальюнную фигуру? Слышал ли плеск волн, поскрипывающий такелаж и рангоут? Вдыхал ли смолянисто-соленый запах свободы?

— Останетесь при гарнизоне, святой отец?

Капитан в начищенной до блеска кирасе скрестил руки на шпаге, вынутой из ременных застежек и уложенной на коленях.

— Святые Лики укажут мне путь.

Офицер нахмурился. Если бы он не знал храмовников так хорошо, то отговорил бы клирика от путешествия по разоренному югу полуострова.

— Я понял. Только не выходите за границы Кабрии и Сиции. Мы не сможем вам помочь за границами протектората.

— Благодарю за совет. Вы мне очень помогли.

— Это наш долг, — был скромный ответ. — Святой отец, не сочтите просьбу за ответную услугу. Благословите моих ребят.

Клирик поднял руку, забормотав молитву, и сидящие в лодке притронулись губами к своим священным знакам.

— Мы проводим в Илинии большую часть года, так что… всякое может случиться.

— Опасаетесь еретиков?

— Куда же без них? С последнего восстания прошло не так много времени, и вице-король боится за свою жизнь. Из-за этих недоумков я провожу с дочерью один месяц в году.

Упоминание еретиков повернуло рассуждения Торе, изменившего имя на илинийский манер, в русло недавнего преследования Грандов. У них было чему поучиться.

Теперь, чтобы найти Аэрин, ему придется подслушивать, уговаривать, подкупать и шантажировать. Иным словом, использовать всякую возможность, даже если таковая лежит за чертой полномочий агента. В случае неудачи, Торе мог бы обратиться к какой-нибудь влиятельной семье и договориться о похищении девушки или обсудить с ними даже нечто большее. Если соблюдение неписаных правил чести не приносит желанного результата, то какой резон им следовать? Пришло время, когда для достижения цели ему придется прибегать к самым подлым приемам, которые он знал.

Впрочем, его противников не стоит недооценивать. Они на родной земле, в своем праве и в кругу единомышленников. Их богатство и тайная власть лишь возросли с пересечением границы Истлэнда. Чего только стоит нубрийское воздушное судно, ускользнувшее из тщательно расставленных сетей. Осознавая неравность сил, агент в бессильной злобе сжимал кулаки.

Дуновение бриза защекотало кожу, будто пытаясь успокоить нервную дрожь и отвлечь от неприятных раздумий: через лоскуты тумана проступила полоска берега.

Итак, Илиния, будь она проклята. Клирик был вынужден признать неприглядную правду — по указанию графини преследователь может превратиться в жертву за мгновение, которое требуется пуле, чтобы попасть в сердце. Гранды были слишком умны даже для вампиро, и клирик решил сменить метод достижения цели. Теперь он полагался только на себя и без крайней нужды не начнет отрытую игру. Изнуряющие тренировки Дона Родригеса, опыт рискованного агента и восхищение, вызванное непредсказуемостью Грандов, закалили его характер. Вооруженный таким клинком гибко обойдет возможную преграду, нанеся смертельный удар в самое уязвимое место.

С этими мыслями он шагнул из лодки в набежавший прибой и помог солдатам вытащить ее на берег, заслужив одобрительные взгляды. Сбросив прилипшие водоросли с промокших ног, Торе наметил дальнейший путь и неспешно последовал за капитаном по накатанному волнами плотному песку. Неважно, что его цель где-то рядом. Пусть она убедится в своем спасении и забудет о соборных ревнителях и недавних тревогах. Он придет к ней в самый неожиданный момент, когда его никто не ждет и встанет за спиной в час триумфа. Ему не нужно заглядывать в округлившиеся от страха глаза, читая заранее придуманный монолог, или злорадствовать, празднуя победу. Это плоды фантазий незрелых и слабовольных личностей. Слова, по своей сути, будут лишними. В конечном счете, ни одна произнесенная фраза не сравнится с переживаниями узника, изо дня в день смотрящего на воздвигнутый ради него эшафот. Шепот приближающейся смерти ужаснее глумливых выкриков толпы, жаждущей расправы, и оскорбительнее смеха торжествующего врага, наблюдающего за проведением жестокой казни. Что же делать, если рядом нет палача, и отсутствует возможность провести казнь по всем правилам? Определенно, не стоит понапрасну терять время.

Палач! Это слово как раскаленное клеймо нависло над ним. Клирик до кожного зуда чувствовал исходящий от него жар, заставляющий в робком сомнении отступиться от задуманного, и нахмурился, представив себя с окровавленными руками над бездыханным телом девушки. Неожиданно для него этот образ дополнился Кармелой, вышедшей из тьмы позади архиагента, и в знак благодарности прижавшейся щекой к его плечу. С благородной нежностью поглаживая локоть мужа, она смотрела на изувеченную Аэрин и в ее глазах злобно блестела оголенная сталь, а на губах, как на жуткой маске, застыла хищная улыбка…

— Плохо переносите качку? — усмехнулся капитан. — Не отставайте педро.

Торе был слишком занят, чтобы ответить, и поднял руку в знак согласия.

Отдышавшись, он оглянулся на цепочку своих следов на песке, теряющуюся в тумане. На этом берегу, устланном выброшенными морем водорослями, под напорами ветра, уносящего вдаль тоскливые крики чаек и размеренный шум прибоя, с ним что-то произошло. Торе еще не мог осмысленно сказать, в чем выражались изменения, хотя чувствовал важность перемен, и последовал за ушедшим вперед отрядом, в задумчивости склонив голову.

Еще не дойдя до форта, архиагент обнаружил первое различие: неоднократно повторяемые слова о неизбежной гибели девушки потеряли иную силу.

Ранним солнечным утром Аэрин сидела на жесткой скамье под высокими дубовыми дверями, покрытыми барельефами, изображавшими исторические деяния рода Миллениум, за которыми находился кабинет влиятельного вампиро, имевшего власть не меньшую, чем вице-король Кабрии. Внутри она ожидала найти сходство с залом суда с возвышающимся на помосте громоздким вычурным столом, едва угадывающимся под стопками бумаг и сводами законов.

Поскольку дава пока еще не являлась полноправным членом семьи, то ее не пустили вместе с Грандами, оставив терпеливо ожидать приглашения войти в унизительном одиночестве. После аудиенции Маргад не остался вместе с ней и ушел по своим делам, чем обидел и без того расстроенную даву.

Минуты неспешно растягивались, заставляя девушку задуматься о причине, почему она здесь оказалась. Приходящие сюда люди не делились тревогами и благоразумно хранили свои тайны и эмоции, пока личный помощник Дона Норозини не просил их войти. Среди них встречались как самые простые горожане, так и зажиточные сеньоры: одинаково сдерживающие гнев, а иногда слезы. Пришло время, они ушли, и узкий зал приемной давил на последнюю посетительницу всем молчаливым гнетом одиночной камеры.

На секунду показалось, будто кто-то открыл дверь, но это наваждение, иллюзия, вызванная желанием как можно быстрее попасть внутрь, мгновенно рассеялась, как только дава повернула голову. Убедившись, что створки дверей, надежно ограждающие Норозини от остального мира, все еще были заперты, дава спрятала лицо в ладонях.

Она понимала, что Элизабет или Маргад упоминали ее, придерживаясь согласованного с ней плана. Из этого также следовало, что рассказ давы не должен выглядеть выученным наизусть. Поэтому девушка выбрала общий стиль речи, немного отличающиеся от того, который они использовали, изобретая легенду, и додумывая подробности.

Аэрин представляла себе, как входит в дом, который видела в Рогене в одну из поездок и присоединяется к матушке и сестре в большой гостиной. На почетном месте висят портреты деда, Дона Мигеля Диего де Рогена, выступившего на стороне дома Кастилио против коронации Филиппа, и отца, Хуана Мигеля. Их семья не скрывала симпатий к аристократическому дому, проигравшему борьбу за власть, и поэтому отцу пришлось продать фамильное дело и уйти на корабль семьи Вецци. Год назад он умер от лихорадки и цинги в морях Южного Полумесяца…

«Все это не важно…» — прервала себя девушка, качнула головой, вздохнула и потерла виски. «Даже если я назову бриг, на котором он ходил в составе конвоя за пряностями или кофе, найдется тысяча деталей, о которых я совершенно ничего не знаю. Проклятье! Если кому-то захочется найти нестыковки, он обязательно добьется своего!»

— Как это тяжело, — прошептала она, растирая щеки.

У нее уже не было сил повторять про себя все то, что она должна была помнить. Вот уж действительно, Аэрин успела забыть, как утомительно бездействие. Девушка расправила складки скромного черного платья в пол и натянула ткань темного однотонного платка, скрывавшего пряди собранных волос, шею и руки до локтя. О каких-либо украшениях не могло быть и речи.

— Буонджорно. Долго тут сидишь?

Аэрин вздрогнула от неожиданности. Бесшумная походка вампиро могла свести с ума, даже если к тебе приблизилась юная леди, чья светлая туника, покрытая складками пастельно-розового гиматиона, расшитого по краю золотым орнаментом, скрадывала очертания ее фигуры, оставляя любоваться тонкими руками и изящными чертами открытого впечатлениям улыбающегося лица.

— Здравствуй, — дава отвела взгляд: — Не могу сказать точно. Наверное, около часа.

— Как долго! Ты же Аэрин, прилетевшая с Элизабет?

Ее мягкий илинийский акцент мгновенно очаровал даву.

— Да, мне оказали такую честь.

— Как не красиво с нашей стороны! Придется напомнить о тебе.

Подмигнув, она решительно направилась к дверям.

— Прошу, не надо, — простонала Аэрин, не желающая оставлять о себе впечатление нетерпеливой и гордой эспаонки.

— Я не позволю так относиться к своим гостям или я не Велия Норозини!

Девушка с трудом приоткрыла тяжелую дверь, ухватившись за нее двумя руками, и скрылась из вида. Не прошло минуты, как она вернулась, и на пороге возник Франческо, с которым дава уже успела познакомиться.

— Синьорина Аэрин Мендес де Рогена, прошу войти.

Дава поднялась и осторожно приблизилась к нему, теребя край платка.

— Не волнуйся, — заверила ее Велия, — тебя ни в чем не обвиняют.

И подкрепила слова ободряющим объятием.

— Ну, мне надо идти. Еще увидимся!

Опустив голову, и едва дыша, Аэрин шагнула в большую комнату, имевшую еще два выхода в верхние этажи примыкающих башен. Между ними, как раз напротив девушки, располагались конторка, длинный рабочий стол, несущий на себе каменную столешницу и приставленные к нему кресла старого стиля. Остальная мебель несла еще более утилитарный подход. Никаких гобеленов, золоченых подсвечников или картин в массивных рамах, — лишь по периметру покоились обветренные каменные пальцы колонн времен империи Гардин, и на стене над столом, заставляя обратить на себя внимание, застыло барельефное панно, драматически подсвеченное снизу скрытым фонарем. Неизвестные мастера воссоздали в нем, искусно вырезав, символичную сцену торжественной казни Красной Королевы.

В последнюю очередь дава заметила сидящего на стуле с высокой прямой спинкой прародителя Миллениум, изучающего манускрипт. Бледная кожа обтягивала его скулы и зрительно увеличивала белесые ногти на руках, бережно разглаживающих пергамент. Учитывая чрезмерную субтильность, Норозини не выглядел дряхлым старцем — при этом во всем Ая не нашлось бы человека, знавшего точный возраст старшего в семье. В противовес слабому телу, ледяной взгляд имел достаточную силу для подавления воли собеседника.

Дверь скрипнула, захлопнувшись: Франческо остался снаружи, чем испугал Аэрин, не думавшей остаться наедине с прародителем.

Свернув манускрипт и убрав его в деревянный футляр, старик поднял темные бездонные глаза.

— Присаживайся, — донесся до нее строгий голос.

Аэрин повиновалась и с покорным видом прошла до стола.

— Маргад заверил меня, что ты поддерживаешь традиционные ценности.

— Да, это так.

— Расскажи, о ком ты вспоминаешь, когда тебя просят рассказать о семье?

Ожидая ответа, вампиро невозмутимо наблюдал за ней, не торопя ни словом, ни жестом.

Дава задумалась. В памяти вырос зыбкий образ Мелиссы, хватающей за руки и залезающей на чемодан, чтобы повиснуть на шее старшей сестры, когда она возвращалась из поездок. Девушка печально улыбнулась.

— Сестру.

Прародитель едва заметно наклонил голову.

— Разлука тяжелое испытание. Ты бы хотела навещать мать?

— Да, — Аэрин запнулась, не ожидая такого предложения, — я понимаю, как это сложно.

— Мы подумаем над этим. Семья самое ценное, что нам дано.

Он положил ладони на стол, и Аэрин услышала странный шорох, напоминающий перешептывания призраков на кладбище, бесконечно повторяемые бесплодным эхом гробницы. Приглядевшись к столешнице, она заметила продольные линии, которые разделяли ее по всей длине. Проследив череду жизненных струй, навеки застывших в холодной плите, дава судорожно сглотнула, опознав окаменевший слэб. Весь этот стол был одним большим Каф! Пораженная открытием, она замерла, оцепенев. Если Дон Анзиано узнает ее происхождение, то будет вынужден убить даву, несомненно, раскрывшую его тайну.

— Как и любой мужчина в Миллениум, Маргад взял на себя обязательства перед Семьей. Ему будет легче, если он ощутит твою поддержку.

— Я понимаю, Дон Норозини.

— Очень жаль, что твой отец не сможет привести тебя к алтарю. — Анзиано наклонил голову к плечу. — Мы примем меры, чтобы у тебя было все необходимое для воспитания детей.

В дверь постучали, и на пороге показался Франческо.

— Ты всегда сможешь обратиться ко мне, если тебе потребуется помощь.

Дава поклонилась и, сохраняя спокойствие, покинула кабинет, но стоило миновать приемную, и слезы потекли сами собой. Она закусила край платка и глубоко дышала, сдерживая рыдания. Сбегая по винтовой лестнице, девушка буквально натолкнулась на Маргада, и едва не упала от неожиданности. Молодой человек удержал ее за руку, и, увидев мокрое лицо, обнял и попытался успокоить.

Вот так они и стояли несколько минут. Дава не обращала внимания, что говорил идальго, однако не делала попыток вырваться из холодных объятий, поскольку она мысленно повторяла слова прародителя, очень похожие на эпитафию для ее заживо погребенной свободы. Выспыхнув глубоко внутри, почти сразу погас уголек непокорности: у нее еще не было моральных сил противостоять давлению столь могучему противнику.

Выплеснув липкие помои, Маргарита повернулась спиной к кухне и вытерла уставшие руки о передник. Вызвавшись помочь кухаркам, она хотела получить небольшую передышку, обернувшуюся для нее очередным унижением. Повар, оказавшийся другом старшего конюха, обещал утопить ее в корыте и скормить свиньям, если она хотя бы прикоснется к продуктам. Девушка не испытывала к нему ненависти, понимая его ответственность и зная свой воровато-голодный вид. Когда она выпросила у него самое простое платье с передником, то едва не расплакалась от счастья. Как мало ей теперь нужно…

Ее чуткий слух улавливал мяуканье хозяйского кота, выпрашивающего угощение, стук ложек, скользящих по тарелкам и кружек, опускаемых на обеденный стол трапезничающими мужчинами, ведущими однообразные, и зачастую тошнотворно-пошлые разговоры. Где-то под полом в амбаре шуршала мышь, а с другой стороны подворья под аккомпанемент надоедливого жужжания мух доносилось утробное ворчание гончих, изредка перебиваемое резким лошадиным храпом и глухим перестуком копыт в деннике.

Маргарита сосредоточилась на последнем звуке и повернула голову, чтобы узнать о происходящем далеко за пределами высокой ограды подворья. По ее лицу промелькнула тень облегчения.

— Что встала? Иди посуду отмывай!

Знакомый грубый голос, казалось, кричал прямо в ухо. Девушка поспешила на кухню, ловко увернувшись от шлепка полотенцем.

Разумеется, ей оставили огромный грязный котел, покрытый толстым слоем копоти и жира. Маргарита вздохнула и принялась за чистку, старательно игнорируя издевательские взгляды кухарок, самодовольно шутивших о ее внешности в перерывах между обсуждениями мужчин. В этом отношении они были хуже конюхов. Рано или поздно кто-нибудь из них пытался обхватить за талию проходящую мимо девушку и та вырывалась на радость остальным. Знали бы конюхи, что именного этого кухарки и добивались…

Ополаскивая котел и вымывая исколовший пальцы песок, Маргарита заметила появление Лидии.

— Дармоедка, — вздернув нос, процедила эта особа, чувствующая себя королевой.

Маргарита стиснула зубы, удержавшись от ответа, хотя ее затрясло от клокочущей внутри жгучей ненависти.

— Смотри на меня, когда с тобой разговариваю!

Не дожидаясь, пока Маргарита обернется, Лидия схватила первый попавшийся ковш и выплеснула его содержимое на спину девушке. Только спустя мгновения, она поняла, что это был кипяток.

Издав нечеловеческий крик и перестав видеть мир за багровой пеленой боли и обиды, Маргарита бросилась на обидчицу, вцепившись в нее так, что прибежавшие на вопли мужчины не без труда оттащили ее в сторону. Отец наклонился над плачущей дочерью с исцарапанным лицом и, отведя ее руки в стороны, убедился, что глаза остались целы. Затем он широко шагнул к Маргарите и, ухватив за локоть, поволок на двор.

— Ей, Марко, ты чего? — Окликнул друга повар, отдавший мокрое полотенце Лидии.

— Отвали, — бросил старший конюх через плечо.

Остальные мужчины не осмелились ему перечить.

Заломив руку девушке, конюх отвел ее к пустующей привязи и выхватил плеть из-за голенища сапога. Не замечая рыдания и не выбирая места, по которому бил, он обрушил на Маргариту шквал сильных ударов, оставляющих кровавые полосы. В какой-то момент, забыв о самосохранении, она бросилась на него в звериной, отчаянной попытке противостоять заведомо более могущественному противнику. Отбросив ее в сторону, Марко посмотрел на прокушенную кисть и продолжил истязать девушку, с воем корчующуюся на земле.

Вышедшие за ним мужчины пытались убедить его остановиться и переглядывались между собой, не решаясь вступиться.

— Ты же убьешь ее!

— Так ей и надо, — огрызнулся тяжело дышащий Марко.

Он нанес еще несколько ударов.

— Что здесь происходит? — прозвучал требовательный голос.

К ним подходила Эмира, державшая в поводу лошадь. Леди как всегда была в строгом и элегантном костюме наездника, подчеркивающим ее решительность, подкрепленную шпагой и бриатским пистолетом за поясом. Увидев лежащую на земле Маргариту в оборванном платье, она приняла ее за мальчишку, над которым склонился Марко с плетью в руке. Затем она почуяла кровь и насторожилась.

Обведя взглядом молчаливых мужчин и испуганных кухарок, выглядывающих в окна и открытую дверь, леди опустилась на колени рядом с Маргаритой.

— Мамочка, как же больно, — по-терийски простонала девушка, находясь в глубоком шоке и потеряв связь с реальностью.

— Вы, двое, отнесите ее внутрь, — с мрачным видом приказала Эмира. — Осторожно! — Поспешно добавила она и в упор посмотрела на Марко.

— Давай сюда. Быстро.

Старший конюх не двинулся с места, и леди железной хваткой сдавила ему пальцы и вырвала плеть.

— С тобой я потом разберусь.

Последовав за мужчинами, несущими Маргариту, Эмира сдвинула со стола еще не убранные тарелки и распорядилась на счет всего, что необходимо для перевязки и остановки кровотечения. Оставив рядом с собой одну из кухарок, помогающей ей снять одежду, превращенную в кровавые лохмотья, леди выгнала остальных наружу.

Увидев исполосованное тело со страшным ожогом, кухарка не смогла сдержать слез.

— Хватит скулить. Неси мазь.

Сохраняя недоброе молчание, Эмира обрабатывала раны со знанием, основанным на личном опыте. Лишь завершив начатое и убедившись в том, что использовала все возможности, леди вполголоса произнесла:

— Какая бессмысленная жестокость.

Накинув на стонущую Маргариту простыню, Эмира наклонилась к ее губам и вслушалась в обрывки фраз и отдельно произнесенные слова. Большую часть, казавшуюся бредом, что было не далеко от истины, она не смогла разобрать, и все же, кое-что оказалось для леди неожиданным и даже удивительным.

Закончив одно дело, Эмира перешла к следующему. Выйдя к ожидавшим ее снаружи, она успокоила собравшихся:

— Выживет.

Вперед вышел старший конюх.

— Госпожа, я не знаю, что на меня нашло…

— Вот как?

Эмира жестом подозвала кухарку, и та наклонила кувшин с водой, поливая госпоже на руки.

— Я чуть с ума не сошел, когда увидел Лидию!

— Продолжай, — сохраняя спокойствие, разрешила леди и приблизилась к Марко, вытирая руки об услужливо поданное полотенце.

Только тонкая линия сжатых губ и взгляд из-под сдвинутых бровей выдавал бушующий в ней гнев.

— Если с ней что-нибудь случится, то кто возьмет ее замуж?

Конюх обнимал заплаканную дочь, трусливо прятавшую взгляд.

— Ах, вот ты о чем.

Не поворачивая головы, леди указала на окна кухни.

— Такого ожога я давно не видела. Если тебе интересно, то у девочки уже слезла кожа.

Марко молчал, и Эмира продолжила с плохо скрываемым презрением:

— Вы сами выбрали свою судьбу. Собирайте вещи. Теперь у вас с дочерью будет новая работа.

Чтобы не имела в виду леди, это прозвучало достаточно зловеще.

— Не стоим, всем заняться делом, — напомнила собравшимся Эмира Трейн.

Она похлопала по шее уже расседланную лошадь.

— Прикажите привести Слипэр? — осторожно уточнил помощник конюха.

Леди отрешенно посмотрела куда-то за плечо мужчины.

— Нет, я переночую. Постой, — спохватилась леди. На всякий случай: возьми лопату и выкопай яму.

Мужчина не сразу понял, о чем идет речь, но нашел красноречивый ответ в ее глазах.

Порывистый ветер, бесстрастный предвестник скорой бури и неизбежных перемен, беспощадно трепал полы черной сутаны, подгоняя разъяренные зеленоватые волны, стремительно набегающие на берег и захлестывающие колени Торе, вошедшего в воду. За его спиной они с шумом разбивались о бритвенно острые края заросших устрицами валунов, покрывая сетью пены и выброшенными водорослями мелкий ракушечник. Теплое море приятно омывало ноющие от усталости ноги, щекоча кожу босых ступней взбаламученным песком, и каким-то образом связывало с родным берегом, принося с прибоем воспоминания о доме. Клирик не обращал внимания на намокающую одежду и только с прищуром всматривался в даль, выискивая горизонт. Где-то там он видел свою бурную молодость и не менее яркую юность. Сильные эмоции обычно не оставляли следов на лице архиагента, привыкшего носить профессиональную маску безразличия, однако сейчас по его губам скользила грустная улыбка, не сочетающаяся с бесконечной болью во взгляде.

— Вас зовут!

Вздрогнув, архиагент обернулся на звук. Мальчик, кричавший на эспаонском, не уходил и смотрел на него. Прервав свои рассуждения, Торе осторожно выбрался на сухое место, где оставил ботинки и участливо спросил:

— Что-то случилось?

— Меня послала к вам какая-то тетка.

— Ну, пойдем, покажешь мне ее.

Обогнув подпорную стену, сложенную из бутового камня, они поднялись к длинному дому, где разместились беженцы. У парадного крыльца, если его так можно было назвать, где под ногами взрослых бегали дети, и курило несколько мужчин с хмурыми лицами, сгорбившийся на вынесенном под открытое небо табурете юноша перебирал гитарные струны. Грустная мелодия, заставившая сердца эмигрантов сжиматься от тоски, как нельзя лучше выражала настроение этого места.

— Добрый вечер, святой отец, — поприветствовали они его.

— Милостью Ликов, — отозвался клирик, протискиваясь между ними.

В тесном помещении, ставшим временным убежищем, переполненным грязью и зловонием, не осталось свободной лавки, поэтому некоторым постояльцам приходилось спать по очереди или на полу. Нет ничего удивительного в том, что в столь ужасных условиях с пугающей быстротой распространялись болезни.

— Нам сюда, — потянул мальчик за руку Торе.

Крайнюю комнату определили под лазарет, и там царила зловещая тишина, изредка разрываемая хриплым кашлем.

— Не ходи за мной, — вполголоса пробормотал агент и проследил, чтобы мальчуган не нарушил запрет.

Переступив порог, он всмотрелся в полумрак.

— Падре, у нас еще один, — закрывая мешковиной бездыханное тело, прошептала женщина, которую он опознал как Гемму из семьи Мортум, приезжавшую к ним в гарнизон.

Повернувшись к нему, она попыталась скрыть блестящие глаза и сложила руки на переднике, словно извиняясь за предоставленные неудобства. Клирику не оставалось ничего иного, как встать у изголовья и вполголоса прочитать молитву.

— Надо было успеть отходную.

— Он был без сознания, и все равно бы вас не услышал, Торе — вздохнув, ответила она, и добавила на цурийском, — второй может не дожить до утра.

Покрытый испариной человек, лежащий у окна, имел все признаки тяжелой формы лихорадки.

— Если он захочет исповедаться…

— Проклятые соборники, нас всех похоронят в чужой земле, — простонал больной и зашелся очередным приступом страшного кашля.

— Тише, вам нельзя волноваться.

Леди посмотрела на Торе, как будто хотела, но не позволила себе сказать больше. Иногда так происходит, когда боятся просить напрямую, ожидая более подходящего момента и надеясь на деликатную догадливость собеседника.

— Педро, не уходите далеко.

В ее голосе зазвучали мягкие нотки.

Торе учтиво поклонился и попятился назад: было что-то пугающее в образе несчастной женщины. Возможно, этому способствовало черное платье в отблесках свечи, прикрытое измазанным кровью передником — в дополнение к обязательствам представителя семьи, Гемма взяла на себя смелость заменять полевого хирурга. В молчании, с усталым и каким-то потухшим взглядом, синьорина наблюдала за тем, как он отступает. Как не противно признавать собственные недостатки, у него не хватило духу предложить свои услуги женщине, не ищущей выгоды в спасении чужой жизни. Клирик остановился у двери, своевременно найдя источник своей робкой слабости и нерешительности, и мысленно заглянул в это зеркало страха, подернутое рябью душевной боли. Его бы не смутили неожиданная жестокость или равнодушие, смешиваемые в разных пропорциях под небезызвестным Куполом, и тем более бывшего офицера, прошедшего через послушание, не испугали бы кровь со смертельной агонией и чумной мор. В этой скорбной обстановке, как в траурном обрамлении мрачной картины, перед ним предстали изумительные по красоте и лишенные недостатков бескорыстные искренность и альтруизм, от которых ему пришлось предательски отречься. Рядом с ней он осознал собственное бесчестие и порочность стремлений. Испытывая отвращение от сделанных выводов, Торе с горькой иронией признался себе, что Гемма более достойна сутаны, чем он сам.

— Я могу вам помочь?

Подумав, синьорина приблизилась вплотную к клирику и прошептала ему на ухо:

— У меня есть к вам деликатная просьба, святой отец.

— Я слушаю вас, синьора.

— Вы когда-нибудь слышали о семье Миллениум?

В этом вопросе скрывалось что-то личное.

— Никогда прежде.

— Мне придется довериться вам. У меня кончаются лекарства, и на всех беженцев их не хватит. Я была бы признательна, если вы согласитесь обратиться к Дону Норозини от моего имени.

— Что я должен ему сказать?

— Отдайте ему этот перстень, — с этими словами она протянула темное кольцо с крупным прозрачным камнем в оправе, — он послужит залогом.

Не разглядывая, он спрятал драгоценность. Если забыть об опасности ограбления, то в этой бедной стране, среди разорившихся крестьян и беженцев, отдающих последнее за ломоть хлеба, носить подобную вещь было бы кощунством.

— Вы так легко отдаете мне столь ценный предмет? — удивился Торе.

Гемма улыбнулась.

— Есть кое-что в этом мире, что не поддается оценке. Вы, я полагаю, это понимаете.

Не найдя слов, выражавших его чувства, клирик поклонился вместо ответа.

Еще позавчера, узнав о приготовлениях ко дню рождения Велии, Аэрин неподдельно испугалась. Это была вполне естественная реакция, вызванная изменениями в поведении Маргада, воспоминаниями о печально известной истории Илинии, породившей принципиальные жестокие семьи, и настоянная бессонными переживаниями до инстинктивного ужаса. Особенно неуютно становилось после захода солнца: под покровом ночи приезжали приглашенные родственники, избегающие яркого света. В соответствии со статусом, они неспешно поднимались к замку по парадной лестнице и их белые бауты отражали лунный свет, подчеркивающий устрашающие черты маски. Аэрин вглядывалась в плывущие во тьме лики, и ее сердце сжималось от недоброго предчувствия. Не стоит говорить, что она подумала в тот момент, когда обнаружила следы осторожного осмотра отведенной ей комнаты. Из вещей ничего не пропало, и формального повода для скандала у нее не было. Зато было до омерзения неприятно.

Наконец, наступил праздничный день. С раннего утра ей удавалось избегать общения с названными родственниками, но только это утешающее обстоятельство казалось никчемным достижением по сравнению с накопившимся нервным напряжением. Мрачные предчувствия и безрадостные мысли постоянно окружали Аэрин незримой стаей каркающих воронов, мечтающих заклевать белую ворону в фамильном гнезде Норозини. Боясь сорваться, в очередной раз отвечая на бестактные вопросы о ее счастливой дате, она замкнулась в своих рассуждениях, а этим утром она не узнала в зеркале осунувшееся лицо, обрамленное спутавшимися локонами некогда блестящих волос. Где та милая беззаботная девушка, что с независимым и гордым видом смеялась с подругами на Лос Оливарес?

Даже на краю галереи нижнего этажа, где почти никто не ходил, дава не чувствовала себя в безопасности, и как будто ощущала чей-то внимательный взгляд. Она с подозрением смотрела на обтянутые ослепительно белоснежными скатертями столы, с праздничной свитой стульев, украшенных шелковой драпировкой, и на Маргада в темно-сером костюме, бродящего вдоль живописной живой изгороди, и следящего за последними приготовлениями.

Как раз в это время, — где-то после полудня, начали прибывать первые гости. Они не планировали оставаться до вечера, используя повод засвидетельствовать свое почтение Дону Норозини. Чтобы ожидающие своей очереди господа и дамы не скучали, музыканты, вставшие под галереей, на перила которой облокотилась Аэрин, играли традиционные для юга Илинии мелодии, а слуги подносили закуски. Свободных мест становилось все меньше, и все чаще звучали торжественные тосты, сопровождающиеся звоном бокалов. На площадке перед нижними ступенями лестницы стихийно возникли шумные танцы, постепенно увлекающие новых участников из числа гостей.

Происходящее перед глазами в действительности напоминало не страшные легенды, а светский раут. Однако, при всей парадной красоте у этой медали была обратная сторона: многие улыбки не были искренними, смех казался наигранным, и большинство тостов во славу Миллениум и здравие синьорины Велии произносилось нарочито громко. Находились и те, кто не притронулся к угощению и ни разу не поднимал бокал. В какой-то момент среди ярких контрастов толпы появился прислужник в простом черном рединготе без вышивок и кружев, какие предписывала футровская мода. Руководствуясь некими критериями выбора, он подходил то к одному, то к другому гостю, внимательно выслушивающему короткую фразу и с готовностью следующему за ним вверх по лестнице. Туда, где скрытый тенью его поджидал Франческо. Поскольку чаще всего в дворик возвращался только человек в черном, то напрашивался вывод о лицемерных причинах, из-за которых все эти люди посетили Ая.

«Ничего святого» — думала дава — «Хоть кто-нибудь пришел сюда, чтобы сделать приятное Велии, а не купил подарок, послуживший ключом к двери Анзиано?»

— Сангрия для леди, — послышался робкий голос.

Аэрин оглянулась на Маргада и прислужника, держащего поднос со стеклянным кувшином. Граф наполнил бокалы и галантным жестом предложил один из них даме, пригубившей напиток из чистой вежливости: ее настроение стремительно портилось.

— Свободен, — с показной небрежностью бросил идальго.

Едва дождавшись, когда они останутся вдвоем, молодой человек изобразил некое подобие заботы, испорченное нетерпением:

— Ты чем-то огорчена, как мне кажется.

— Рада, что ты заметил, — сухо ответила девушка, возмущенная наигранной обеспокоенностью собеседника и недоверчиво нахмурилась.

— Кто-то обидел тебя? Неужели в этом моя вина? Мне кажется, я не заслужил такого отношения.

Дава задумалась над редкой способностью собеседника, сумевшего вложить в эти слова такое количество самолюбия. «Впрочем, чему удивляться, если знаешь, на какой ветке росло это яблоко» — мысленно вздохнула девушка.

— Ты бы радовался, если бы твое участие в торжествах оскорбляло память родных? Моя сестра… подруги, они могли уйти в безлуние. Пойми, мне не хочется портить настроение окружающим, в первую очередь Велии, и…

Ее голос дрогнул от подступившей горечи, связавшей язык тягостным молчанием.

— Согласен, все это очень не просто.

Граф сделал большой глоток и посмотрел на свет сквозь остатки сангрии, прежде чем произнести:

— Кстати, мы подготовили кое-что для Велии, и мне хотелось бы вручить подарок вместе с тобой. Потом мы сможем уйти. Сделай усталый вид, а я тебе подыграю.

Девушке не составило бы труда исполнить свою роль, поскольку неспокойный, тревожный сон не позволял отдохнуть истощенному телу, устающему даже от обычного променада.

Маргад предложил ей согнутую в локте руку, и она покорно заняла место справа от кавалера, вовремя вспомнив о своем намерении найти баланс между использованием привязанности графа и ожиданиями Норозини. Молодые люди неспешно прошлись по галерее, прежде чем пойти вглубь замка.

— Мои дорогие, как вы хорошо смотритесь!

Аэрин смутилась, когда Элизабет и Изола приблизились к ним. Мрачное платье графини с серебристым отливом и серьги черного жемчуга удивительным образом подчеркивали характер леди, а глубокий синий тон атласа и золотое ожерелье, выбранные Изолой, притягивали взгляд одиноких кавалеров, поскольку ее внешность и манеры не отражали истинный возраст — редкое сочетание, которым бы гордилась любая женщина.

— Все готово! Идемте, подарок уже доставлен! Где же Франческо? Надо пригласить Велию!

По эмоциональным жестам и манере говорить было заметно, что леди старается избегать чего-либо, напоминающего о терийских корнях и эспаонском периоде жизни. Долгие годы, проведенные вдали от Родины, не сумели стереть память о детстве, проведенном в Ая.

— Какая красивая пара! — Послышалось сзади.

— О, падре, — по-илинийски ответила леди, — вы же не хотите поженить их прямо сейчас?

— Я здесь как раз для таких случаев, — разведя руки в стороны ладонями вверх, ответил улыбающийся мужчина в сутане священника, чем вызвал волну смеха.

Не понимая точного смысла произнесенного, девушка видела обращенные на них взгляды, и чувствовала, что краснеет. Заметив ее смущение, Маргад тактично увел девушку подальше от клирика.

Нижние этажи замка оказались заполнены младшими семьями, состоящими в родстве с Миллениум. Фактически, Элизабет была на почетном положении, поскольку кровь Норозини, как любили повторять сводники, подбирающие подходящую партию, еще не успела раствориться и ее хитроумный план, ставший достоянием Семьи, служил тому доказательством. По крайней мере, Элизабет всячески поддерживала такую точку зрения.

В старинных помпезных залах классического барокко, украшенных поражающими воображение барельефами и выдающимися произведениями искусства, среди строгих орнаментов бежевых и шоколадных тонов мраморных плит и позолоченных граней каннелюр возносящихся колонн, царил неожиданный полумрак и тишина. В редких лучах света, пробивающихся через расшитые шторы высоких арочных окон, мелькали утонченные и изысканные фигуры, напоминающие посетителей картинной галереи. Они негромко, почти шепотом, обсуждали последние новости, принесенные со всех сторон света, и под мягкий аккомпанемент игры на рояле с наслаждением вдыхали сладковато-пряные нюансы элитного тщеславия.

Появление Грандов не осталось незамеченным — вежливые полупоклоны чередовались с комплиментами, благосклонно принимаемых Элизабет с видом скучающей императрицы. Ей даже не придется входить в образ, если на ее голове появится корона. Тем временем, привыкнув к сумраку, Аэрин начала замечать хищный блеск бездонных зрачков вампиро, чья бледная кожа лишенных даже намека на эмпатию лиц создавала иллюзию угловатых алебастровых масок. Расчетливые дельцы, стремящиеся к власти и богатству, в первую очередь видели в идальго опасных соперников, и лишь затем признавали в них родственников. Возвращение Элизабет на тайную политическую арену было вопросом времени, не более, и большинство игроков приняли выжидающую позу. Как это часто бывало, от новой фигуры ожидали поступков, определяющих ее позицию на шахматной доске, а до тех пор строили предположения, какими средствами располагали Гранды, и какие цели преследовали в Илинии. Заслужив симпатии Норозини, Элизабет обрела некоторый иммунитет, и пока глава Миллениум сосредоточился на семейном празднике, отложив дела в сторону, никто не осмелится начинать распри. Иным словом, родственники наслаждались обществом друг друга.

Что касается Велии, прижимающей к губам испачканные в краске кончики пальцев сложенных ладоней, то она сосредоточенно слушала музыку, без остатка растворяясь в творчестве. Ее не интересовали грязные интриги и коварные замыслы вероломных семейств. В широко раскрытых глазах наивного дитя яркой палитрой отражался окружающий мир. Девушка, принадлежащая к последнему поколению вампиро, вступившего на порог совершеннолетия, не обжигалась на свету и, словно в насмешку над чопорными леди, носила на точеной головке янтарно-золотую тиару в форме лаврового венка. Она вся была какая-то возвышенно-легкая, будто перо ангела, и миниатюрно-хрупкая, как хрустальная роза. Превосходящее чистотой горный снег, расшитое блестками платье с воротником белого меха завершали образ, вобравший в себя все лучшее, что было в Миллениум. Когда музыкант доиграл этюд, то, конечно же, она зааплодировала первой.

Так совпало, что в этот момент к обступившим рояль слушателям приблизились Гранды. Велия обернулась к ним и улыбнулась.

— Мне передали, что вы приготовили для меня что-то особенное!

— Уверена, что тебе понравится. Франческо! Мы готовы!

Илиниец распахнул двери и пригласил всех пройти в соседнюю комнату. Первое, на что Аэрин обратила внимание, попав внутрь, было нечто массивное, скрытое под тонкой материей, ниспадающей на пол бесконечным количеством живописных складок. Велия немедленно сорвала покрывало и засмеялась, пораженная роскошным блеском позолоченных струн, отражающихся в полированной раме цвета парного молока. Инструменты, подобные этой арфе были очень редким и дорогим приобретением.

— Она совершенна!

— Как и ты, моя дорогая. Для тебя есть еще один подарок.

Через раскрытые двери в комнату вошла женщина, держащая в руках коробку.

— Тетя Элонора!

Рассмеявшись, Велия подбежала и обняла ее.

— Ты так быстро растешь… — послышались мягкие нотки футровкого акцента. — Я бы не приехала, не взяв для тебя духи. Смотри, это последняя коллекция Божù.

— Я так благодарна! Приезжайте чаще! Для меня лучшим подарком будет увидеть вас снова!

Аэрин смотрела на них и чувствовала, как ее согревает тепло, которое могло появиться исключительно в кругу близких. Нет, она еще не была частью Миллениум, но способность к эмпатии и радость от созерцания счастливой Велии напоминали былые дни. Тревоги в смущении почтительно отступили в сторону, оставив ее наедине с приятными мыслями…

Молниеносно-быстрый громоподобный удар взрыва ворвался из зала в комнату оглушающим вихрем, сбивающим с ног. Бритвенно острые осколки, летящие на крыльях рока, пронзили воздух и смертоносными стрелами безжалостно вонзились в стоящие на их пути фигуры.

Несколько женщин в панике закричали. Аэрин очнулась лежа на боку и, приподнявшись, села, обхватив гудящую голову руками. Сквозь противный звон, затопивший сознание, доносились стоны раненых, и девушка на время забыла о себе, оглядевшись вокруг: со всех сторон поднимались приходившие в себя вампиро. Они осматривали себя, и кое-кто прижимал ладони к багровым пятнам, проступившим на разорванной одежде. Не найдя знакомых лиц, ее взор устремился к вырванным с петель дверям и отброшенных взрывом, распростертых на полу телам.

«Только не это!» — жалостным дребезжанием разбитого стекла зазвучало в голове давы. Не обращая внимания на капли крови, стекающие по подбородку, Аэрин опустилась на колени перед изувеченной Элонорой, принявшей на себя основной удар. Девушка заставила себя оторвать взгляд от ее страшных рваных ран, когда женщина, превозмогая чудовищную боль, выдохнула из последних сил:

— Что с ней?

И замерла, перестав дышать.

— Здесь нельзя оставаться! — послышался властный голос Франческо. — Помогите раненым!

Аэрин протянула руку и притронулась к плачущей Велии, все еще обнимавшей тетю. На уговоры не было времени, и дава встряхнула ее за плечи, приводя в чувство. Почему-то в этот момент ей запомнилась тиара, соскользнувшая с головы и освободившая волосы, накрывшие пальцы Аэрин шелковым потоком.

— Нам нужно уходить, слышишь?

Чьи-то сильные руки потянули их вверх, подтолкнули, заставив переступать заплетающиеся ноги, и протащили через анфиладу в другое крыло замка, где под защитой вооруженных мужчин в саду собирались женщины и дети.

Шокированная произошедшим, юная леди не была готова к испытанию огнем и смертью. Еще никто и никогда не умирал на ее глазах, и не до конца осознавая необратимость произошедшего, она постоянно спрашивала, когда к ним придет Элонора. Что ей могла ответить Аэрин, едва сдерживающая приступ паники?

— Прости, я не знаю, — отвечала дава, прижимая к себе дрожащую Норозини.

— У тебя кровь, — послышался голос Элизабет.

Если не считать порванного платья, она была невредимой и сохраняла бесстрастность, хотя плотно сжатые побелевшие губы придавали лицу суровое выражение.

— Да, кажется…

Только сейчас Аэрин обратила внимание на саднящую ссадину. Графиня приложила к ней свой платок и бегло осмотрела девушек.

— Дышите ровно! Успокойтесь, все худшее позади.

— Где Маргад и Изола?

— Не переживай, с ними все в порядке. Оставайтесь здесь, я скоро вернусь.

Она решительно повернулась и направилась к лестнице, отмахнувшись от преградившего ей путь мужчины с ружьем.

— Нам нечего бояться, — пытаясь успокоить себя и Велию, шептала Аэрин, всем сердцем надеясь, что именно так и было.

В этой суматохе никто не обратил внимания на тихий хлопок, сменившийся мерзким шипением, пока из ближайших кустов не поднялось густое серое облако. Не успев среагировать, девушки оказались в вонючих объятиях дыма, мгновенно отрезавшего их от остальных вампиро.

Они закашлялись и, нащупывая путь, побрели в сторону, пока не наткнулись на стену ограды. Здесь они отдышались и прислушались к звукам голосов.

— Кто-то идет сюда, — вскинула голову Велия, с надеждой вглядываясь во мглу.

Кутаясь в клубах дыма, к ним направлялся человек в золотой маске вольто. С каждым шагом он становился все отчетливей, и вот уже стало возможно различить темно-синий шарф, повязанный на голове и шее особым образом, чтобы закрывать голову и нижнюю часть маски. От воды, стекающей с него, по темной одежде пролегли черные полосы. Медленно, будто во сне, он вытянул из-за пояса пистолет и, продолжая приближаться, взвел курок и начал прицеливаться.

Аэрин, не понимая, что она делает, заслонила собой Велию и, вздернув подбородок, с вызовом посмотрела в глаза маски. В этот момент в ней проснулась гордая до безрассудства эспаонка, презирающая опасность, а ее глаза вспыхнули темным пламенем, способным оплавить стальное дуло.

Убийца хладнокровно нажал на спусковой крючок. Послышался щелчок, но выстрела не последовало. Мужчина брезгливо отбросил оружие в сторону и отточенным движением, методично вытянул длинный нож.

— Где они?! — донеслось из сада. — Найдите их!

— Франческо! — закричала Велия изо всех сил, вцепившись в спину Аэрин.

— Все сюда! Быстрей!

Время буквально остановилось. Человек в маске замер на месте, обернулся, оценивая обстановку, и размеренно зашагал в обратном направлении, мгновенно растворившись в серой завесе.

— Вот они!

Первым к ним подбежал Маргад с обнаженной шпагой в руке. Не смотря на все, что она о нем знала, при его появлении Аэрин испытала огромное облегчение. Какие бы преступления он не совершал в прошлом, сейчас идальго защищал ее от какого-то жуткого существа, принявшего человеческий облик. Молодой человек едва успел подхватить ее, когда она стала оседать на землю. Все, что произошло с ней в последние дни, будто навалилось на нее разом, придавив к траве под грузом непосильной ноши. И все же, переборов темноту, опустившуюся на глаза, она не позволила себе упасть в обморок.

Сбросив с рук потертые перчатки, Джонатан Гирпер Нодд-Олдхоум с нетерпением обнял холодными ладонями горячую чашку чая и с блаженством вдохнул яркий аромат чабреца и бергамота. Сделав глоток, он откинулся на стуле и посмотрел в окно, за которым неспешно тянулась чопорная бриатская жизнь. В такие минуты Джонатан мог бы поспорить с любым из офицеров Политимии, что пока на языке чувствуется вкус чая и слышится потрескивание поленьев в камине, то утренняя сырость и промозглый ветер перестают нагнетать уныние.

Из натопленного уютного помещения, отделяемого тонким стеклом от серой сырости скучной улицы, подернутой туманной дымкой, совершено не хотелось уходить, и Джонатан позволил себе задержаться. Уже завтра он не сможет так же беззаботно проводить время, оставаясь в упоенном одиночестве.

Скрипнула дверь, и плавный ход рассуждений коммандера был прерван воинским приветствием:

— Сэр, разрешите составить вам компанию?

— Здравствуйте Вильям. Присаживайтесь.

— Не ожидал увидеть Вас в такую рань.

Лейтенант выделил местоимение особой интонацией, поскольку неподдельно уважал командира.

— Возвращаюсь из почтамта.

Вильям бросил многозначительный взгляд на кожаную папку старшего офицера, в которой тот по обыкновению носил письма. Удержав в себе неосторожный вопрос, он заказал чая и запасся терпением. Коммандер не любил распространяться о новостях, пришедших из Далона на его имя, и тем более, никого не касалась его переписка. Многие замечали, что он много писал на имя некоего Оливера Смита, проживающего в столичном пригороде.

— Обожаю это место, — уводя разговор в другое русло, начал Вильям. — Чертовски славный чай!

Джонатан улыбнулся.

— Запомните этот аромат. Еще не скоро мы почувствуем его вновь.

Лейтенант перехватил взгляд коммандера и кивнул, обозначив то, что он понял намек.

— Маневры?

— В некотором роде.

— А как же мистер Коу?

— Его заменит ассистент, — с хмурым выражением лица тяжело обронил Джонатан.

И дело было не в личности помощника Коу или в том, что трагически вывихнутая рука механика, поспешно обставленная под уход в увольнение, оказалась весьма несвоевременной травмой. Инструкции адмиралтейства были точны и понятны. Другая яхта проекта Жарю потерпела крушение на северной петле и ее обломки прибило к нубрийским фьордам. Потеря еще одного корабля, вполне возможно, приведет к закрытию проекта. Поэтому во время выполнения полета, ему следовало придерживаться строгих правил, предписывающих избегать рискованных маневров и соблюдать ежедневный осмотр корпуса на предмет обнаружения трещин.

Никто из команды не должен был узнать о происшествии. Моряки на редкость суеверный и мнительный народ, выдумавший целый свод примет на все случаи жизни. Если офицеры допустят распространение слухов и домыслов, то поход превратится в сущее наказание и придется заменять матросов, тем самым, поставив крест на двухмесячных тренировках, предшествовавших боевому вылету.

— Для маневров достаточно иметь парусное вооружение.

— Ценю ваш настрой. Мне повезло служить рядом с вами.

— Сэр, вы достойны большего, если позволите, — откровенно заявил Вильям.

Джонатан удивленно поднял брови.

— Я только что видел Ричарда с командирскими нашивками, — пояснил лейтенант.

— Понимаю. Мы пересеклись в штабе.

О давнем противостоянии двух соперников, идущим от курсантской скамьи и перешагнувшим мичманство, не знали, пожалуй, только портовые крысы, обращающие внимание исключительно на поднимаемые на борт припасы.

— Только подумать, он самый молодой капитан на флоте!

Эмоции переполняли Вильяма, и было непонятно, чего в его голосе было больше: зависти или восхищения.

Джонатан кивнул и опрокинул в себя содержимое чашки. Коммандер мог бы отметить, что когда ты рождаешься сыном лорда-адмирала, то совершать карьерные взлеты становится немного проще, но не произнес эту фразу, иначе она бы выглядела как нытье вечно недовольного и слабохарактерного неудачника.

Как любили повторять между меланхоличными затяжками трубки убеленные сединами морские волки, кутающиеся в клубы табачного дыма, — если заглянуть в старые карты, и проследить за линией пройденного курса, то увидишь характер капитана. В отличие от многих, Джонатону было бы противно тянуть лямку только ради нарукавных нашивок. Чувство долга имело для него гораздо большее значение.

В его руках разрешение на вылет и по сравнению с фрегатом «Превосходящим», Джонатан имел больше возможностей, чтобы проявить себя. Уже не в первой ему приходилось убеждаться в иронии судьбы, на этот раз обрекающей быстроходный военный фрегат с громким именем на бесконечно скучное стояние на рейде или рутинное патрулирование прибрежных вод.

— Вы представляете, он предложил мне уйти к нему в команду и клянусь честью, я не последний, кто услышит нечто подобное!

Пришлось заказать еще один заварной чайник, чтобы обстоятельно и со всеми подробностями выяснить детали разговора Вильяма с Ричардом.

— Что вы ему ответили?

— Конечно, я сказал, что мне надо обдумать его слова.

— Очень мудро, мистер Вильям. С таким человеком нельзя портить отношения.

Никто не сомневался в способностях и личностных качествах Ричарда, позволяющих добиться высокого поста. Пройдут годы, и воспоминания о прямом отказе могут оказать на Вильяма самое пагубное воздействие.

— Он всего лишь хотел пополнить команду?

— Как мне показалось, ему было интересно абсолютно все. Да, он спрашивал о ваших делах. Надо отдать должное, у него не было желания вас оскорбить.

— Вот как? — сухо уточнил Джонатан. — Допустим. Вернемся к его предложению. Зачем вы ему понадобились?

— Ричард выискивает самых отчаянных и храбрых офицеров, стремящихся сделать карьеру. Ему известно о каждом, кто чем-то отличился на службе. Вы понимаете меня, я полагаю?

— Как себя. Так значит, набирает команду?

— Могу поспорить на месячное жалование, у него на примете несколько человек.

— И вы считаете, он не оскорбил меня?

Вильям подумал, прежде чем ответить и умерил пыл.

— Возможно, сэр.

— Если бы вы ушли, я бы лишился правой руки. Вы думали об этом мистер Хонортаун, не так ли?

Собеседник заерзал на месте и промолчал.

— Представьте такой расклад. Без Коу я хромаю на одну ногу. Потеря мистера Бриджлайка равносильна слепоте. Отсутствие сэра Рубена сломает мне спину. У нас мало людей. Каждый офицер или матрос на Политимии более ценен, чем на фрегате или ранговом корабле.

Джонатан выдержал паузу.

— Этого недостаточно, чтобы бросить вызов и слишком дерзко, чтобы пройти мимо. Обдумайте мои слова мистер Хонортаун, пока мы идем в расположение.

Коммандер допил свой чай и кивнул своим мыслям:

— И все-таки здесь чертовски хороший чай!

Для некоторых обреченных, подобных ей в своем невезении, чья сомнительная удача зависела от действующей фазы луны, жизнь напоминала веревку, туго сплетенную из черно-белых лент. Одни полосы были длиннее, другие короче, иногда рваные края заслоняли красоту гладких нитей и портили общее впечатление. Особенно выделялся последний лоскут, свисающий с конца уродливым обрывком. До его появления Маргарита думала, что знает, как выглядит черный цвет…

Здравомыслие подсказывало, что, наверное, ей все-таки не стоило так подставляться под удары Марко. Блуждая во мраке отчаяния, она воспринимала опасность как верную подругу, которая всегда будет рядом с ней, и не ожидала, какой ценой окажется в Капелле. Впрочем, иногда лучше допустить ошибку, едва не погубившую тебя, чем жалеть об упущенных возможностях.

Она не помнила, как ее перевозили в карете и поили снадобьями и бульоном. Может быть, сознание благоразумно погасло, уберегая себя от невыносимой пытки. Мучительные боли, сковавшие помутившийся рассудок в страдающем теле, породили неожиданную мысль, будто она не заметит разницы, если попадет в безлуние. Просто все закончится и боль исчезнет.

В эти роковые минуты ее жизнь и рассудок балансировали на бесконечно тонкой грани, и в немногочисленные моменты просветления ее память выбрасывала случайные фрагменты прошлого. Большинство из них не имели какого-то сакрального значения и, не вызывая эмоций, погружались в омут забвения сразу же после своего появления. Однако, один из образов смог прорваться сквозь мутную пелену агонии и предстал перед мысленным взором полноцветной четкой формой, растущей во все стороны пока, постепенно поглощая внимание Маргариты, не затянула ее в неспокойный сон.

Лунь и Лýна. Так они называли себя в детстве, когда их семья занимала старинный и большой дом в богатом районе города. Комнат было с избытком, а захламленный чердак и подвал вызывали у юных жильцов подлинное восхищение. Ничего удивительного, что их любимой игрой были прятки. Как и все дети, целиком и полностью поглощенные забавами, они увлекались и забывали обо всем на свете.

Они не поняли причину шума, когда в дом ворвались грабители. Лишь крики матери заставили их замереть и прислушаться к звукам падающей мебели и мужской ругани. Все произошла так быстро и неожиданно, что они не успели испугаться. Страх пришел несколько позже: вместе с тяжелыми шагами над головой и методичным шумом вынимаемых ящиков, чье содержимое немедленно выбрасывалось на пол. Антонио старательно зажимал ладонями ее уши, но она все равно догадалась, потому что знала запах свежей крови.

Потом все стихло.

Маргарита не могла рассказать, сколько времени они провели, забившись в самый темный угол, где вздрагивали при каждом шорохе в особняке или скрипе выбитой входной двери, качающейся на ветру. Помнила только, как они поднялись навстречу голосам прибежавших солдат и еще ту пустоту, образовавшуюся внутри, после осознания всего масштаба трагедии.

В тот безлунный вечер она потеряла родителей.

Никто и никогда не забывает первого прикосновения к безлунию, но у каждого это происходит иначе. Значительно позже, наблюдая за лунным сиянием в последующие года взросления, Маргарита никак не могла смириться с горькой участью сироты. Не говоря об этом брату, она не переставала испытывать сомнения в возможности родителей уберечь детей от подобной судьбы. Пусть обе Луны будут очевидцами, девушка не сомневалась в их чести и не позволяла подобным гнилостным мыслям, как крысам, привлеченным отвратительными миазмами предательства, испортить светлую память о семье. Иным словом, она не была готова к преждевременному уходу близких, и при каждом упоминании о безвозвратно утерянном, дикий зверь, закованный в шипастые цепи прошлого, с неприкрытой злобой смотрел на мир из глубины ее зрачков.

Если бы не голодное детство, заставившее бороться за кусок хлеба, в том числе воровством, Маргарита выросла приличной горожанкой, и ей бы не пришлось носить поношенное платье и заниматься незаконным ремеслом в угоду семье Сагро. Девушка всей душой ненавидела свою жизнь и мечтала уехать к родственникам, забыв о своем прошлом и татуировке-клейме воровки. Невозможность этого поступка здесь и сейчас выводили ее из себя, а собственная слабость, больше похожая на беспомощность, сводила с ума.

Был только один человек, чье имя вырвало ее из калейдоскопа горестных страданий и отвлекло от всепоглощающей ноющей боли. Ее брат, Антонио, все еще находился в опасности.

Вспомнив, из-за кого она рисковала, поставив на благородство Эмиры все, что имела, у нее получилось прогнать отравляющие душу рассуждения о жалости к себе и собрать силы для продолжения борьбы. Удерживая в воображении лицо Антонио, обрамленное волосами цвета платины, ей становилось немного легче переносить жжение. Пусть от ее лопаток до поясницы унизительным отпечатком жестокости будет тянуться один сплошной шрам. По сравнению с их мечтой это недостойные упоминания временные трудности.

Личный лекарь семьи, не покидавший женских владений Трейнов, перестал в тайне выпрашивать у Ликов быструю и гуманную смерть для пациентки и стыдливо прятать маковое молочко, восхитившись звериным упрямством, с которым Маргарита цеплялась за жизнь. Еще большее удивление ждало его впереди. Спустя два дня девушка встала с кровати и начала ходить по комнате босиком. Она еще не могла согнуться, чтобы обуться, и закусывала в кровь губы при каждом неловком движении, но продолжала бродить, пока не закончились силы, доказав окружающим, чем она отличается от слабовольных прислужниц. Под угрозами быть связанной ремнями, ее заставили лежать на животе, поскольку через свежую перевязку проступили багровые пятна. Маргарита удивлялась собственной целеустремленности и терпеливо ждала хозяйку, ради внимания которой позволила исполосовать спину. Напоминая себе о смертельной угрозе, нависающей над братом, она не могла праздно лежать, мечтая о скорейшем выздоровлении.

Узнав о необычной пациентке, Маргариту посетили сестры Эмиры, выбравшие путь милосердия и покровительства медицине. Бедняжки искренне верили в способность гуманизма изменить мир, фактически, отказавшись от каких-либо политических амбиций. Пока Дон Джакоб Трейн подбирал им женихов, он позаботился, чтобы они были в безопасности, не поскупившись на охрану. Это также означало и отсутствие свободы перемещения у милых девушек. Вполне закономерно, что новый человек, проникнувший между золотыми прутьями клетки, вызывал у сестер неподдельный интерес, и их навязчивая забота потрясла привыкшую к пренебрежению Маргариту, пересмотревшую свое предвзятое отношение к влиятельным людям.

Эмира навестила ее, когда над Илинией простерлась глубокая безлунная ночь и присела рядом с кроватью, потревожив чуткий сон Маргариты. Девушка улыбнулась посетительнице и открыла глаза, отразившие полумрак зеленым свечением.

— Я услышала ваши шаги сквозь дрему, госпожа.

— Полезное свойство, — кивнула леди, задумчиво смотря в хищные зрачки собеседницы. — Не понимаю, как я раньше не заметила твои способности?

— Вы очень заняты, синьорина.

— Верно. Зато теперь ты будешь приносить больше пользы.

Эмира встала.

— Мне пора ехать.

Маргарита выпрямилась и, превозмогая резкую вспышку боли, заставившей зажмуриться и задышать через рот, глотая воздух, прохрипела:

— Позвольте… мне последовать… за вами!

— Не сегодня. Поговорим о твоем будущем, когда вернусь.

— Госпожа! Прошу, умоляю, не дайте умереть Антонио!

— Не беспокойся об этом.

Леди немного неуклюже изобразила ободряющий жест и стремительно вышла из комнаты.

Учитывая скрытый потенциал Маргариты, Эмира пророчила ей большое будущее и жалела о нехватке свободного времени. Без необходимых знаний и утонченных манер таланты девушки не имели должного эффекта, и, словно необработанный алмаз, требовали бережной огранки и тщательной примерки подходящей оправы. Прощаясь с Маргаритой перед отъездом в Ая, леди искренне рассчитывала на ее скорейшее выздоровление… и ставила шаг иначе, чтобы идти тише, чем прежде.

У живописного юго-западного подножия Варувия, поросшего величественным еловым лесом, вдоль извилистой дороги вытянулась малоизвестная деревня Керуджо. Спрятанная в складках предгорий, надежно ограждающих от приходящих тревог проторенных трактов, она влюбила в себя чету Мортум, чья выстроенная на лесной поляне вилла не отличалась пышными формами или лепным декором. Хозяева ценили аскетизм и не тратили деньги в тщетной попытке догнать неуловимую моду, не забывая отдавать должное архитектурной простоте, несущей в себе черты изящной элегантности.

В это время года ледяная тонзура едва угадывалась над кучерявой сединой облаков, запутавшихся между серыми морщинистыми стволами и застывших непроглядным туманом в жесткой бороде деревьев, надежно прячущих неразгаданные тайны, уходящие корнями в глубокое прошлое. В безмолвной лесной тишине из земли выступали наклоненные замшелые плиты, на поверхности которых иногда можно заметить буквы вымершего языка, но бывало, встречались и незнакомые знаки и даже петроглифы. Те, кто задавался целью подняться по склону как можно выше, рассказывали об обветренных дольменах и менгирах: вершину одного из отрогов короновала мегалитическая постройка, скрытая от людских взоров почти непроходимой чащей. Нетронутая временем древняя обсерватория была невольным свидетелем ушедших эпох, и редких гостей Керуджо убеждали не искать ее. Иногда там можно было услышать невнятное бормотание, едва уловимое сквозь посвист ветра и скрипучее дыхание елей. Возможно, это была иллюзия, а звуки исходили от хитро просверленных отверстий в вершинах камней, или, согласно слухам, камни были кем-то прокляты.

До сих пор никто не смог найти рациональное объяснение этим находкам, и часть местных жителей нарекла эти валуны капищем друидов. Среди путешественников, желающих пройти старым трактом, и узнавших о подобных достопримечательностях, встречались те, кто не советовал жить рядом, и настоятельно рекомендовал обходить стороной осколки истории, проступившие сквозь века. Как бы то ни было, люди не селились со стороны леса и только образованная семья Мортум, чьи истоки уходили к могильщикам и чумным докторам, не испугалась слухов и поверий. Сохраняя традиции, они и сейчас следили за состоянием деревенского кладбища и не забывали о пожертвованиях в приход.

Конечно, учитывая отсутствие каких-либо перспектив и гнетущую атмосферу Керуджо, молодому поколению не хотелось хоронить заживо свои мечты, и отпрыски уезжали при первой возможности. Гемма так и поступила. Удачно встретив свою судьбу во время учебы у близкого к семье врача, она вышла замуж и занялась практикой. Когда ее супруг возвращался на берег, они старались навещать родственников, но это не всегда получалось.

С ее уходом Керуджо стал еще более грустным, если не сказать — безысходно унылым местом. Особенно остро это почувствовал Никострэто, оставшийся на попечении родителей. С рождения угрюмый мальчик, он был еще слишком юн для самостоятельной жизни, и остро переживая разлуку, замкнулся в себе больше прежнего. В его глазах старая вилла являлась подобием тюрьмы, во сто крат усиливающая чувство одиночества, поскольку все здесь напоминало о былых забавах и совместных играх прошлого. С каждым отгоревшим закатом у него просыпалась тоска, и череда воспоминаний о сестре порою вызывала слезы, которые он тщательно скрывал, поскольку наследнику Мортум не следовало проявлять слабость на людях.

Сегодняшний день показался ему праздником, поскольку к его отцу приехали родственники. Они нарочно выбрали такой путь, чтобы выразить почтение Дону Джузеппе Демерону, в чьих жилах текла кровь одной из дочерей самого Анзиано. Пересекать всю Илинию было накладно, и конечно, хотя в этом никто бы из них не признался, они опасались лично встречаться с прародителем. Специально для важных гостей был накрыт большой стол, защищенный от любопытных взглядов окружавшим виллу живописным кустарником.

Нико сидел на скамье, вынесенной под открытое небо, болтал ногами, пил чай со сладостями, и с удовольствием слушал долетающие до него разговоры, щурясь от яркого солнца: Мортум уже давно не испытывала проблем, присущим другим семьям.

Пока взрослые обсуждали новости, принесенные с севера, мальчик запоминал новые слова и красивые речевые обороты. Все, что хоть как-то подготавливало к неизведанному, огромному и пугающему миру, немедленно вызывало неподдельный интерес.

Родственники были на столько поглощены разговорами, что не заметили, как со стороны леса прошла невидимая волна, заставившая вздрогнуть чувствительные пальцы Джузеппе. Глава семьи не придал этому большого значения даже когда чайные ложки, аккуратно разложенные на блюдцах, вздрогнули от повторной волны и тихо задрожали, смещаясь в сторону — если проживаешь в предгорьях несколько лет, то привыкаешь к неровному дыханию земли, не обращая на него внимания.

За чашкой чая приятные минуты общения незримо утекают в прошлое, и никому не было дела до жемчужной дымки, поднимающейся над склоном полупрозрачным облаком, с просвечивающей мрачной сердцевиной. Если бы кто-то за ним следил, то обязательно заметил, как одинокой судорогой содрогнулась его косматая глубина, быстро растворившаяся в набегающем потоке ветра.

— …Я могу порекомендовать стряпчего из Флории, если пожелаешь. Когда-то у него было ко мне дело.

— Ни к чему такая спешка. Еще не оформлены все бумаги. — Луи сделал красноречивый жест, обозначающий движение неповоротливой бюрократической машины.

Леди Флора Демерон важно кивнула, не осмеливаясь настаивать, и провела пальцами по шее.

— Поднимается ветер, — обратилась она к мужу.

— Да, погода портится. Очень не кстати, — отозвался Джузеппе, изучая посеревшее небо.

— У вас так часто бывает?

— Особенности горного климата.

Дон Мортум встал, приглашая всех в дом, и отдал распоряжение прислужнику. Прорвавшись через поднявшуюся суету, к Нико приблизилась юная особа, приходившаяся ему двоюродной сестрой.

— Покажешь мне свою картину?

Она была заметно старше. Разумеется, Жанна выполняла приказ родителей, оберегающих детей от серьезных разговоров под миловидным предлогом. В плохую погоду Дон Демерон принимал посетителей в кабинете, и по несчастью в этом возникла необходимость, а дети могли прервать беседу в самый неподходящий момент.

Нико с готовностью соскочил с лавки и потянул гостью за руку в свою комнату. Неожиданная удача! С кем и когда он еще сможет поделиться творческими успехами?! Девушка с улыбкой позволила ему почувствовать себя галантным хозяином, любезно согласившимся провести экскурсию для милой дамы.

Помещение, в котором угадывалась обитель мальчишки, хранила в себе следы и признаки единственного ребенка в семье, долгое время собираемые в четырех стенах. Будь то огромный, забитый до отказа разноформатными изданиями стеллаж вдоль стены, или разложенные во всю ширину подоконника книги, говорившие о похвальной любви к чтению, или каким-то образом умещавшиеся у окна мольберт и подзорная труба на треноге, притягивающая взгляд блестящими гранями, или коллекция бабочек в рамках, — выдавали затворнический образ жизни. Едва гостю начинало казаться, что он увидел всю обстановку, как взгляд цеплялся за столешницу под толстым стеклом, прижимавшим подаренные Геммой открытки, привезенные со всех концов Илинии, аккуратно разложенные в хронологическом порядке. Все это и многое другое, что скрывалось за невзрачной дверью в конце коридора, было невозможно рассмотреть за одно посещение.

«Похоже, что на этот раз у родителей намечается долгий разговор» — вздохнула девушка.

— Вот, смотри, — с обезоруживающей искренностью похвастался Нико, указав на разрисованный холст, до мельчайших подробностей копирующий гордый профиль Варувия.

— Поразительно, — удивилась гостья, — как тебе удалось?

— С помощью зрительной трубы, посмотри! Правда, сейчас не видно ледниковую шапку, — смущенно добавил мальчик.

Он торопливо показывал, как крутить кольца, чтобы видеть все четко, а Жанна украдкой улыбалась.

Его взгляд привычным маршрутом скользнул по лесным ветвям, накладывающимся друг на друга хаотичным пересекающимся штрихом, и остановился на каком-то темном объекте, замершим ниже полосы хвои посреди луга, пестрящего широкими мазками колыхающихся россыпей цветов. Резкими очертаниями он напоминал обломанный грифель карандаша, упавший на пеструю прошлогоднюю открытку, и выделялся из общей картины, нарушая гармоничную композицию чужеродной формой. Так и хотелось стереть этот визуальный изъян хлебным мякишем или замазать его другим цветом. Боясь потерять непонятное нечто из виду, мальчик на ощупь дотянулся до зрительной трубы и повернул ее в нужную сторону. Почти не дыша, он заглянул в окуляр и нетерпеливо прошептал: «ну где же ты?»

Странный силуэт, обрамленный шелестящей листвой, бесследно исчез с того места, на котором только что был. Мальчишка подождал какое-то время, надеясь увидеть его снова, и не обнаружив таинственного незнакомца, извинился перед дамой и выскочил из комнаты.

Ему были непонятны причины визитов некоторых вампиро, чьи посещения кабинета, бывало, заканчивались разговорами на повышенных тонах, и чередовались с унизительными монологами просителей, стремящихся вызвать жалость. По договоренности с отцом, наследник рассказывал о появлении подозрительных личностей, замеченных вблизи дома. За это ему привозили новые книги и обещали купить телескоп.

Тихонько постучав, Нико приоткрыл дверь и заглянул в будуар, едва освещаемый горящей лампой с зеленым абажуром, поскольку плотные шторы полностью закрывали окно. Лица мужчин были скрыты в тени, и только тлеющий уголек кончика сигары, отражающийся в глазах, выдавал расположение гостя.

— Еще один у леса, — шепнул мальчик.

— Спасибо, мой остроглазый наблюдатель, продолжай свои поиски, — с теплотой в голосе отозвался Джузеппе и повернулся к брату, готовому задать закономерный вопрос.

— Иногда они приходят ко мне. Если подумать, то им больше не к кому идти.

Дон Мортум выпрямился и с грустью посмотрел на стену кабинета, увешанную благодарственными золочеными табличками, не редко имевшими анонимного отправителя.

— Прости, не понимаю, о ком идет речь?

Он поставил бокал с бренди на полку секретера.

— Милосердие есть наивысшая добродетель. Я отошел от практики, но не перестал быть врачом.

В темноте послышался звук закрываемой сумки с медицинскими инструментами.

— Мне надо с ним поговорить. Иногда они ищут терпеливого слушателя и мудрого советника, а не временное убежище или свежую кровь.

— Надеюсь, ты не даешь им деньги? — В вопросе прозвучала нота неодобрения.

— Не вижу в этом ничего дурного. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то из местных жителей преждевременно скончался, — возразил хозяин дома, перехватив скептический взгляд. — Составишь мне компанию?

— Ради твоей безопасности.

— Не будь таким черствым. В сердце должно оставаться место для бескорыстного поступка.

Пока мужчины спускались в кухню и покидали дом через черный ход, ими не было произнесено ни единого слова — каждый думал о том, как заблуждается его брат.

— И как часто, позволь спросить, они докучают?

— Изредка, — последовал лаконичный ответ.

— Удивляюсь твоему спокойствию. Мне бы не понравилось, если бы кто-то начал бродить под окнами.

— Те, кто не умеют себя вести как светский человек, не забираются так далеко. Есть более доступные места, где принимают всякое отребье, давно потерявшее приличный облик и всякую порядочность.

— Ты о Сагро?

Джузеппе нахмурился, и, казалось, продолжил, не заметив вопроса:

— Таких сейчас много. Слишком много, к сожалению.

Они дошли до опушки и подняли головы к елям, раскинувшие во все стороны свисающие ветви.

— Я никого не чувствую. Может быть, он ушел?

— Увы, — брат поднес к носу пальцы и, растопырив их в стороны, покрутил кистью перед лицом, — пары перебивают обоняние.

— Очень жаль. Поднимемся выше?

— Да, пойдем. По крайней мере, прогуляемся.

Вампиро ступили на мягкую лесную подстилку из ковра прошлогодних иголок, и направились вверх по склону.

— Бывали разногласия?

— Представь себе. Мне тоже приходилось отказывать. То были совсем запущенные случаи.

Несколько минут они карабкались вверх и остановились прислушаться.

— Черт возьми, и что же ты делал?

Дон Мортум на мгновение всмотрелся в лицо брата, но так и не ответил.

— Хорошо, допустим это не мое дело. Неужели не боишься? Нет, мсье, вы не так меня поняли. Не за себя. За семью?

— Они всегда истощены, — сухо констатировал Джузеппе, которого что-то привлекло. — Гляди, вон там, на стволе. Видишь?

— Похоже на лишай…

Вампиро приблизились к ели и осмотрели серую кору, словно обожженную прикосновением факела, хотя следов пламени нигде не было видно. Она словно обесцветилась под воздействием некоего реактива.

— Они оставляют метки?

— Нет. Это что-то новое.

— Безлунная тьма, а вдруг это ловушка?

Джузеппе вскинул голову и резко обернулся к дому, почувствовав угрозу тем, кто остался позади. Впрочем, он быстро успокоился.

— Мы бы это поняли гораздо раньше.

Вампиро посмотрели по сторонам, выискивая возможную угрозу, но тишина была им ответом.

— Должен заметить, здесь красивые места.

Вся напускная футровская манерность Луи куда-то испарилась.

— Потому здесь и живу, — отозвался Дон Мортум.

— Может быть я последний скряга, — начал Луи и осекся, увидев ироничный взгляд брата. — Ладно, признаю. Жлобов подобных мне еще поискать. И все же. Я бы вложил приличные деньги, лишь бы ты не встречался с этими визитерами. Подумай, может составишь мне компанию во Флории? Твоему мальчишке надо получать образование.

— Это не дает мне покоя. Мне тяжело жить в толпе, и я не хочу навредить сыну.

— Решайся, Джузи, — Луи протянул руки, обхватив Демерона за плечи — братьям надо держаться вместе. Мы все сможем! Не хорони себя заживо!

— Вернемся к этому позже. Нам еще надо найти этого несчастного.

— Тьма с тобой, идем! Поговорим с твоим попрошайкой!

Вампиро вскарабкались намного выше этого места, прежде чем на еловом стволе началось какое-то движение. Морщинистая кора искривилась, упростив рисунок до ломаных линий, сливающихся в объемные многоугольники, растущие в размерах и искажающие фактуру дерева, постепенно меняющую тональность до темно-графитового цвета. Процесс постепенно ускорялся и на дереве образовался нарост, поблескивающий острыми кристаллическими гранями. Его нижняя часть стала вытягиваться к земле, словно острый нож, и, вонзившись в нее, расширилась в стороны и раздвоилась. С каждой секундой угловатая форма усложнялась, наливаясь объемом и дробясь на большее количество граней, словно невидимый ювелир отсекал от нее лишнее, пока отдаленно не стала похожа на фигуру человека, прислонившего ладони к ели с большим бледным пятном на стволе.

Неуклюже опустив то, что у людей называют руками, фигура шатнулась назад, сделав неестественный шаг с прямыми коленями, как бывает у впервые вставшего на ходули. Развернувшись на месте, она согнулась и по ее поверхности пошла рябь, сглаживающая силуэт, дробящая и уплотняющая сеть граней, подчиненных форме треугольника. Затем еще и еще раз. Изменения происходили все быстрее, а интервалы между ними становились короче. Казалось, что это будет продолжаться вечно, пока в какой то-то момент то, что стояло под сенью ветвей, не явилось копией человека, одетого по последней моде в темный футровский костюм.

Он повел плечами, посмотрел на ладони, согнул и выпрямил ногу, и повернул голову в ту сторону, куда поднимались вампиро. Не произнося ни звука, мужчина начал спускаться вниз, а его раскачивающаяся походка постепенно совершенствовалась, приобретая грациозность.

В этот прекрасный солнечный день было сложно поверить в то, что совсем недавно празднование дня рождения закончилось столь драматичными событиями. До сих пор еще никто не осмеливался так дерзко и подло бросать вызов Миллениум, прикрываясь маской неизвестности и оставаясь безнаказанным. Многие сомневающиеся носили на языке не заданный вопрос — неужели Дон Норозини теряет хватку?

Жизнь, конечно, шла своим чередом. Большая часть семей выразила скупые соболезнования и вернулась к своим делам, и о случившимся ранее напоминали лишь траурная драпировка, скрывающая громоздкие украшения замка, и нарочито мрачные лица прислужников, окруживших одинокую всадницу со всех сторон, едва она приблизилась к резиденции Анзиано.

Эмира Трен отдала свое оружие и с независимым видом расхаживала вдоль стены, поглядывая на барельефный череп каждый раз, когда проходила мимо. Ожидание Франческо затянулось, и она позволила себе обратить внимание на статного незнакомца, прислонившегося к грубой фортификационной кладке. Какая-то особенная деталь, неуловимо ускользающая от проницательной леди, отличала его ото всех вампиро, увиденных ею ранее.

Привыкнув действовать решительно, она направилась в его сторону и, не позволяя холодному официальному тону испортить первое впечатление, обратилась к нему напрямую:

— Если Дон Норозини не желает меня видеть, то, возможно, вы скрасите мое ожидание?

Молодой человек выпрямился и кажется, немного смутился. Наверное, он впервые встретился с таким напором.

— Маргад Георг Алехо Гранд к вашим услугам.

— Расскажите, как себя чувствует Велия?

— Заперлась в комнате. Это все, что я могу вам сказать.

— Это тяжелое испытание.

Лицо молодого человека не отражало на себе каких-либо чувств, и, тем не менее, Эмира уловила тень равнодушия. В пустых глазах идальго не было ни капли эмпатии.

— Когда-то нам всем пришлось пройти через это. Я хочу помочь вашей семье.

— Весьма кстати, — заметил спустившийся к ним Франческо, — рад тебя увидеть, Эмира.

— Я уверена, мы еще встретимся при иных, более подходящих обстоятельствах, — обратилась девушка к Маргаду, и тот изобразил учтивый полупоклон.

Поднимаясь к нижнему этажу замка, леди задалась закономерным для илинийца вопросом:

— Как получилось, что у него эспаонский акцент, но северное имя?

— Нарекли в честь деда по материнской линии.

Франческо уловил особые нотки в ее голосе и, подумав, добавил:

— Мне рассказала об этом его невеста.

Разумеется, Аэрин никогда не сообщала ему ничего подобного, хотя это не отменяло сам факт подбора имени идальго.

Эмира кивнула и замолчала.

Ее проводник повернул в глубину сада, и по его плечам и голове заскользили тени от балок перголы, выводящей к семейному склепу, где у отворенной ограды скучала пара рослых прислужников, вооруженных фузеями. При виде Эмиры они выпрямились и прекратили обсуждать любимые сорта винограда, передающие характер и красоту южных земель.

Таким образом, охраняемый преданными людьми, под защитой тенистого сада и каменного свода, глава Миллениум находился вдали от лишних ушей и солнечного света, сгорбившись в палисандровом курульном кресле в центре холодного помещения, чьи стены закрывали каменные гробы с высеченными на торцах именами усопших. Из кабинета перенесли сюда и установили по обе руки от старца знакомые любому гостю стулья. Один из них пустовал, а другой заняла Элизабет Гранд, проигнорировавшая появление посетительницы.

После обязательного приветствия, Франческо оперся руками о спинку пустого стула и выжидающе посмотрел на Эмиру, в свою очередь, изучающую Дона Норозини.

— Позвольте принести свои соболезнования.

Анзиано наклонился вперед и, протянув руку, предложил ей сесть на свободное место. Элизабет неодобрительно поджала губы и отвернулась, будто бы прислушавшись к звукам сада.

— Как ваш отец?

— По счастью, в добром здравии.

— Мы через многое прошли, и я рад, что он вырастил такую дочь.

Эмира склонила голову в знак благодарности.

— Я понимаю, почему он не приехал сам. В последнее время у нас разные взгляды на будущее Илинии и он не желает подставляться под удар тех, кто совершил это преступление. Буду безмерно признателен, если он поддержит мое предложение и посетит встречу Донов.

— Я передам отцу ваши слова и предлагаю свою помощь в поиске виновника.

— Окажите мне услугу. В Сагро знают все об оружии, что можно купить в наших краях. Франческо, если тебе не трудно, покажи пистолет нашей гостье.

Послушно развернув ткань, он протянул Эмире несостоявшееся орудие убийства.

— Разряжен?

— Да мы вынули пулю. Вот она.

Леди взвела и спустила механизм кремниевого замка.

— Очень странно. Рукоять вырезана ромскими мастерами, ствол выписан у бриатов. Замок эспаонский. Нет ни клейма мастера, ни украшений.

— Почему убийца не купил нубрийский механизм? — Вклинилась в разговор Элизабет.

— Его сложнее найти и он дороже. Следовательно, проще выследить покупателя.

Эмира покатала на ладони пулю, но в своих мыслях она уже шла по коридорам Капеллы. Что, если она испытает ту, кто увидит сокрытое от глаз вампиро?

— Мои мастера могут сказать больше.

— Я буду ждать результатов.

Забрав пистолет, Эмира вежливо попрощалась, и вышла вместе с Франческо. Дождавшись, когда их шаги потеряются в шуме листвы, Дон Норозини обратился к Элизабет:

— Если бы Блурд покушался на жизнь Велии, то не отпустил бы ее ко мне.

— По крайней мере, Эмира не причастна. Она бы не стала нанимать кого-то, а сделала бы это сама.

— Обрати внимание, я никогда не слышал, чтобы она смеялась. Дочь почти полная копия отца.

— Она часто приезжает?

— Достаточно. Эмира Трейн мечтает о такой семье, как у нас. Ее отец безжалостен, но ему не хватает стратегического мышления и любви к детям, которые были у Войлема. С его смертью Сагро словно уставший бык. Не смотря на угрожающие рога, его стало проще обмануть.

Элизабет сдержанно улыбнулась в ответ.

Анзиано многозначительно замолчал, отметив про себя, что гостья едва не выронила осматриваемую пулю.

— Когда вернется Франческо, мы обсудим, что делать с беженцами и как вернуть Гемме ее собственность.

Он притронулся к перстню, нанизанному на палец, и в полумраке блеснул крупный бриллиант, ограненный по форме черепа.

Было то особенное время суток, когда темное небо над горизонтом приобретало нежный оттенок розового, напоминающий смущенный румянец влюбленной девушки. В столь ранний час большинство подданных его величества еще спали, когда Джонатан перешагнул порог ангара и окунулся в волны ароматов и звуков, расходящихся от места стоянки яхты. Прямо перед ним, на высоте нескольких ярдов над полом покачивалась Политимия, чей нос был стилизован под форштевень с крылатой женщиной, символично доказывающий, как бриаты преданны своему флоту и его традициям. У этого корабля, собравшего в себе все лучшее, чем обладали имперские корабелы, были все шансы преодолеть штормовые ветра и сопутствующие невзгоды дальнего похода.

Если бы речь шла о другом человеке, то осознанная ответственность или береговые истории, способные подорвать доверие к сослуживцам, сковали бы его движения, будто обвивающие ноги якорные цепи, но Джонатан будто летел над землей, приближаясь к офицерам. Согласно долгу командира, он поведет яхту в ее первый боевой поход, и его сердце наполнялось гордостью от оказанной чести. Ему доверили корабль и команду, и он с достоинством выполнит поставленный приказ.

Последовал обмен воинскими приветствиями.

— Сэр, корабль исправен и готов к полету, — с некоторой ленцой в голосе доложил дежурный механик, вытирая руки о засаленную тряпку.

Как все уважающие себя инженеры и обслуживающий технический персонал, он недолюбливал офицеров, казавшихся ему зазнавшимися выскочками и авантюрными романтиками, что, в общем-то, забывалось в случае победы королевского флота в очередном сражении с холландами или эспаонцами. Когда из похода возвращался старый «Гром», чьи борта пестрели заплатками пробоин, он был готов носить на руках его экипаж, а тех, кого не так давно мысленно сравнивал с надутыми от важности индюками, принимал за бесстрашных орлов, крылатой бурей рвущихся в сердце битвы.

— Мистер Хонортаун, вы проверили, все ли погружено в соответствии с описью?

Вильям важно кивнул, рассеивая сомнения командира.

— Угольные ямы полностью заполнены.

Джонатан поднялся по подмостям к топ-палубе и увидел смеющихся матросов, расположившихся у множества ящиков, бочонков и свернутых в бухту канатов. Чуть поодаль стояли служащие ангара, ведущие неспешную беседу и бросающие взгляды на команду.

— Командуйте построение.

— Да, сэр.

Свист от свистка прорезал ангар.

— Капитан идет! — Крикнул один из матросов, и группа тут же вытянулась в шеренгу.

Пытливо всматриваясь в лица, Джонатан твердо чеканя шаг, миновал строй матросов. Какие бы он не принял решения, от каждого из них зависят жизни подчиненных. Поэтому никто из стоящих перед ним не должен усомниться в командире и его компетентности, а приказы, какими бы они не были — выполняться точно и немедленно. Только тогда самый сложный и наиважнейший механизм взаимодействия приведет их к победе, намеченной адмиралтейством. Те, кто дослужился до длинных завитых париков, требовали от Джонатана того же самого и даже больше, предписывая ему действовать по инструкциям и тактическим схемам вопреки логике и собственному здравому смыслу.

Для стороннего праздного наблюдателя воздушный океан был квинтэссенцией свободы и как же горько понимать, что еще до взлета, стремительно светлеющее небо уже расчерчено проложенными курсами, один из которых отводился Политимии. Если продолжить мысль, то и вся его жизнь подчинялась начертательной геометрии командования, исключающей своеволие.

Он поднялся по трапу и, достигнув фальшборта, положил руку на планширь. Корабль был прекрасен. Была бы возможность, и Джонатан часами любовался бы свернутыми парусами, четкими линии рангоута и такелажа, поблескивающими натертыми медными и латунными частями, обрамлением иллюминаторов и поручней, а также свежим лаком на краске корпуса, отражающим причальные тумбы. В воздухе до сих пор витали ароматы малярных работ, а новый корабль контрастно выделялся на фоне закопченного и грязного ангара.

Командир обернулся.

— Господа, я рад служить вместе с вами. Прошу взойти на борт. Мистер Хонортаун, проследите, чтобы все оказались на своих местах.

— Да, сэр.

Пока матросы бегом пересекали трап, Джонатан заметил девушку с пухлым кожаным рюкзаком. Следуя положению о предполетной подготовке, командир дождался, когда офицеры обследуют управление кораблем в рубке, и лично опробовал машинный телеграф, вызвав механика в свою каюту. Девчонка не заставила себя долго ждать и, запыхавшись после пробежки, весело и задорно приветствовала командира.

— Вольно, — разрешил он строгим голосом.

— Да, сэр, — смущенно ответила она.

Прежде всего, Джонатону придется выяснить, с кем ему довелось служить, и он присмотрелся к ее приятному лицу. Непокорная прядь рыжих волос, выбилась из-под кожаной шапки, туго обтягивающей голову. Командир встретил вопросительный взгляд ее зеленых глаз и поспешил вернуть себе невозмутимость.

— Мисс Кэтрин Хардман, вы на борту Политимии благодаря рекомендациям мистера Коу. У меня нет сомнений в том, что вы знаете свое дело, в ином случае этот полет будет для вас последним.

— Да, сэр, — последовал убедительный ответ.

— Как вы знаете, дамы редкие гости на кораблях его величества. Надеюсь, мне не придется принимать в отношении вас дисциплинарные меры.

Она отрицательно мотнула головой, и хвост рыжих волос качнулся следом.

— Позвольте уточнить мисс Хардман, почему вы пришли на флот?

Кэтрин смущенно опустила взгляд.

— Хотела… Сэр… с детства, мечтала покорить небо.

Девчонка вздохнула, пожала плечами и покраснела. Джонатан неожиданно смягчился:

— Взлет через полчаса, так что будьте на своем посту в машинном отделении.

— Да, сэр.

Она улыбнулась, бодро отсалютовала ему и убежала к рубке, чуть не споткнувшись о комингс люка. Командир ухмыльнулся, смотря ей вслед. Команда, да и он тоже, еще были одеты по первой форме, не очень удобной для похода.

В назначенное время, после проверки надежности крепления груза на палубе, рутинного до зевоты выслушивания отчетов офицеров о занятых постах, вывешивания сигнального флага «Up» и получения разрешения диспетчера, корабль был готов взлететь в небо.

Джонатан лично осмотрел машинное отделение, чувствуя себя безумцем в смирительной рубашке. Новый кожаный плащ командира, застегнутый на все пуговицы, сковывал движения и жутко хрустел. Спустившись на нижнюю палубу, он оказался в узком проходе между поршневыми группами двухвального двигателя. Кэтрин стояла у машинного телеграфа в ожидании команды. Отметив про себя, как красиво и органично смотрится на ней вязаный из шерсти комбинезон механика с широким поясом и накладками из кожи на коленях и локтях, он поймал себя на странной мысли…

— Не думаю, что мне необходимо напоминать вам о правилах эксплуатации силовых установок, но позвольте заметить, — новый двигатель еще не прошел необходимую обкатку. Когда мы отойдем от причала, начинайте пуско-наладочные работы.

— Да, сэр, так и сделаю.

Она смущенно улыбнулась и надела защитные очки, которые до этого висели на изящной шее девушки. Старпом отбил две склянки, и ворота ангара медленно поползли в стороны.

— Отдать швартовы! — эхом разнеслось по ангару.

Один из матросов в защитных перчатках принял отвязанный от причальной кнехты конец стального троса, кинутый ему дежурным ангара, и стал следить за расстоянием между причалом и привальным брусом корпуса яхты.

Выход из ангара прошел без проблем. Тяжелый самоходный экипаж, окутанный облаком пара и дыма, потянул за буксировочный трос и вывел яхту под открытое небо. Хонортаун отдал в машинное отделение команду: «товсь!» и из трубы, торчащей за гакабортом, поплыл сизый дым.

— Поднять грот!

Первое боевое задание! Вот и настал его счастливый день!

«Ну, прочь сантименты!» — оборвал он сам себя, подозвал к себе штурмана и нагнулся к развернутой изобарической карте воздушного моря с контурами поверхности земли и ее отметками.

— Каков курс?

— Идем в Тибий по попутному ветру, развернемся над морем Роз и ляжем на обратный курс. Уголь будем экономить. Неизвестно, как сложится погода на обратном пути. Вам все понятно, мистер Бриджлайк?

— Да, сэр.

Продольный балансир, до этого момента прижатый к килю, опустили вниз, сбросили буксировочный трос, а над палубой развернули полотно белоснежного паруса. Яхта качнулась, наклонилась и стала ускоряться под напором засвистевшего ветра. Старпом ввел поправку на ветер и аккуратно изменил угол антикрыла в носовой части яхты, попутно ставя ее на курс фордевинд. Гирпер осмотрел натянутые канаты стоячего такелажа и сделал новую запись в судовой журнал: «2-го септимия 9.00 взлет в штатном режиме».

Приветливо нежное и ослепительно прекрасное солнце ласкало девичьи руки, сложенные на коленях, окутывая их теплом, и подчеркивало светлый силуэт с опущенной головой и неестественно прямой спиной на фоне насыщенной зелени, отбрасывающей неверную тень на темно-красную оштукатуренную стену Капеллы.

Раны затянулись быстрее, опередив самые смелые прогнозы лечащего врача, лично убедившегося в том, что Маргарита способна самостоятельно наклоняться, не задыхаясь от боли, и разрешившего ей гулять по двору. Пациентка с нетерпением ждала этого дня и с радостью сбежала от опостылевших стен и выскобленного пола, чьи неровности и трещины рассматривала до рези в глазах. Какое-то время она с удовольствием бродила босиком по траве, вдыхая свежий воздух, а затем устроилась на скамейке в окружении крупных благоухающих роз, покачивающихся на ветру.

Она сидела достаточно долго, разминая кончиками пальцев лепестки, упавшие к ней на колени, чтобы в полной мере и до последней капли насладиться ароматом цветов, скрашивающих вынужденное одиночество. Маргарита чувствовала ответственность за судьбу брата и переживала за него. За время, которое необходимо, чтобы доставить приказ вампиро до адресата, могло пройти несколько дней, покрытых роковой дланью безлуния и ей оставалось молиться, уповая на расторопность прислужников, резвость их коней или силу крыльев почтового голубя.

Уверенная поступь, сопровождаемая позвякивающими шпорами, выдала приближение Эмиры, и подталкиваемая внутренним напряжением, Маргарита вскочила на ноги как раз в тот момент, когда леди переступила порог арочного входа в галерею. Ее бесстрастное лицо с целенаправленным орлиным взглядом гармонично сочеталось с той манерой движений, что выдавали исключительную решительность, в большей степени присущей тем, кто первым вызывает противника на бой или бесстрашно сражается в политическом арьергарде. Пистолет, заткнутый за элегантный, расшитый золотом пояс облегающих кожаных портов, широкополая шляпа и шпага-дворянка, придерживаемая рукой за навершие рукояти во время ходьбы, подчеркивали бунтарский нрав хозяйки Капеллы. В эти секунды Маргарита любовалась той, кем бы хотела стать и поэтому испытывала не только признательность за спасение, но и восхищалась видом леди.

— Сальвэ. Я вижу, тебе значительно лучше.

— Благодарю за заботу, госпожа, — поспешно отозвалась она, ощущая кровавое дыхание хищника, прерывающее парфюм, сопровождающий Эмиру богатым шлейфом.

— Я держу свое слово, — произнесла леди железным голосом, заставляющим звенеть каждое слово. — Антонио проведет несколько дней в тренировочном лагере, прежде чем я смогу решить, что с ним делать дальше.

Маргарита выдохнула от облегчения и едва не расплакалась от счастья, но Эмира резким жестом пресекла ее эмоциональный порыв и развернула принесенный сверток.

— Мне нужно узнать об этом пистолете абсолютно все. Что ты можешь рассказать мне о нем?

Маргарита с готовностью опустила взгляд и протянула руки, чтобы не наклоняться. Эмира неохотно отдала сверток и пристально следила за действиями девушки, поднесшей оружие к глазам.

Какое-то время она внимательно рассматривала поблескивающий на солнце пистолет, надеясь обнаружить в нем нечто, способное помочь синьорине, и неожиданно вскрикнула. На ее лице отразилось удивление от отчаянной догадки, вызвавшей душевную боль, в свою очередь перешедшей в глубокое сомнение.

— Его держал мужчина, привыкший убивать. Я смогу опознать его, если встречу.

— Каким образом?

Маргарита неловко улыбнулась.

— Доверьтесь мне.

— Ты можешь его найти?

Девушка нахмурилась. Конечно, все это было очень заманчиво до трогательно трепета в груди…. если бы не едва ощутимые ароматы чужой крови и конского пота, маскируемые дорогими духами. Они могли обмануть кого угодно, кроме нее.

— Это сложно. Даже в двулуние мне придется ходить по улицам города в течение нескольких дней…

Леди по-отечески положила ладони на плечи Маргарите, заставив ее вздрогнуть от прикосновения, больше похожего на стальные тиски, сжимавшие предплечья.

— Мне нужно понять: от кого исходит угроза. Тот, кто напал на Миллениум, опасен и для Сагро.

— Да, госпожа, — пролепетала девушка.

— Я вернусь за тобой.

Эмира отпустила Маргариту, забрала пистолет и, чеканя шаг, покинула двор через другой выход.

Девушка несколько минут смотрела вслед госпоже, а затем, прищурившись, повернула лицо в ту сторону, откуда появилась леди. Терзаемая сомнениями, сквозящими в каждом движении, она робко, словно прогуливаясь, добралась до арочного входа и остановилась, в задумчивости прислонив ладонь к шершавой стене. По началу, смутно понимая, зачем она это делает, Маргарита уловила запах, по которому выследила путь Эмиры, но с каждой секундой в ней нарастала уверенность в своей правоте. Возникнувшие в ходе встречи вопросы, пробудившие неконтролируемую интуицию и необузданное любопытство, требовали немедленных ответов.

Откуда взялся пистолет, принадлежавший убийце ее родителей? Что, если он находится рядом? Что, если Эмира скрывает от нее правду и Сагро виновна в трагедии ее семьи?

Не в силах перенести подобное предательство или выждать время, пока эмоции не освободят захваченный ими разум, Маргарита поспешила к пандусу, по которому поднималась леди. Над ним она обнаружила двойной след, говорящий о стоячем воздухе и о длительном пребывании госпожи в подвальной части здания. Старый запах еще не выветрился, гарантируя легкость поисков, и окончательно убедившись в своем одиночестве, девушка стала спускаться в стремительно чернеющую темноту, где очень скоро ей начали мерещиться те страшные звуки, что приходили к ней по ночам в виде кошмаров. Лестница все глубже ввинчивалась в землю, и, казалось, что ступени вели во мрак отчаяния. Маргарита прогнала наваждение, не позволив детским страхам захватить над ней власть.

Пока она нисходила в вотчину кромешной тьмы и вечной ночи, в которой даже ей было неуютно, и терялась в догадках, что же тут прятала Эмира, прохлада сменилась неприветливым холодом. От стойкого ощущения беспомощности в этом жестоком и безжалостном мире ей хотелось кричать во весь голос и царапать стены, но у Маргариты не появилось желания остановиться и вернуться наверх. Вовсе нет: чем ниже она спускалась, чем гуще становилась тьма, и тем явственней отсвечивали зеленым ее глаза.

В какой-то момент ее стопы коснулись неровного пола из грубо обтесанных плит. Сделав шаг, она остановилась и прислушалась к звенящей тишине, нарушаемой ее прерывистым дыханием — во влажной темноте не раздавалось ни единого звука, а затхлый воздух застревал в горле.

Обнаруженная обитель кромешного мрака зияла перед ней распахнутым зевом, источающим сырость. Чтобы не находилось перед ней, оно не предназначалось для ее глаз.

Сомнения и тревоги остались далеко позади, и Маргарита проскользнула внутрь бесшумной тенью, где ее ждал проход, уходящий от нее неровным сводом. Пришлось двигаться дальше, пока покатые стены не выпрямились, и потолок не ушел вверх. Перебравшись через разбросанные по полу осколки, Маргарита заметила пустые кувшины в россыпи глиняных черепков, ныне хранящих только застоявшейся воздух, невесомый тлен и осевшую на дно пыль.

Прямо перед хрупкой девушкой во всю высоту прохода возвышались запертые кованые ворота, передающие геометрией символов историю Сагро, отмеченную как великими свершениями, так и столь же значительными потерями. Их левая часть несла в металлическом узоре память об усопших предках, внесших весомый вклад в развитие семьи. Правая же, увековечивала деяния, вынуждающие принципиальных противников относиться к Трейнам с должным почтением, а союзников слагать о них кровавые легенды.

Чуткие пальцы ощупали изъеденный временем металл и обнаружили замок, замаскированный под всадника, запирающий створки. Не смотря на масштаб проделанной работы и качество исполнения, кузнец не задумывался о том, что сюда могут попасть дети или такая субтильная личность как Маргарита. Втиснувшись в промежуток прутьев, она несколько минут извивалась, демонстрируя чудеса гибкости, пока не попала на другую сторону, где стройными рядами возвышались каменные гробы. Иногда уложенные друг на друга, они создавали жуткие штабеля, возвышающиеся над головой и давящие на сознание своим присутствием. Впрочем, между ними оставались проходы, а едва заметный аромат все еще витал среди них, подогревая не дающее покоя любопытство, смешавшееся с неясным предчувствием беды и породившее достаточно сильный напиток, с каждым ударом сердца вымывающий страх и толкающий на совершение нелогичных поступков. Не задумываясь о возможных последствиях, если ее здесь обнаружат, Маргарита ловко лавировала между гробами и бесшумной тенью устремилась по следу парфюма, сорвавшего покров с тайны, которая, скорее всего, не имела отношения ни к ней, ни к Антонио. Напротив, попытка влезть в дела Трейнов, в любом раскладе не могла закончиться благополучно.

Ее пальцы вытянутых в стороны рук постоянно касались холодного камня, хранящего в себе прикосновение вечности, и если бы она полагалась только на свое зрение, то уже давно заблудилась во мраке. Благодаря всем обострившимся чувствам девушка находила лаз между нагромождениями и, порой, опрокинутыми штабелями, преграждавшими путь, пока след духов не привел ее к гробу со снятой и аккуратно уложенной рядом крышкой, позволившей увидеть заполнившую его жуткую жижу. В нос ударил неприятный запах затхлости и плесени, и девушка задышала через рот, борясь с приступом дурноты.

Выстраивая предположения, какой чудовищной силой необходимо обладать, чтобы сдвинуть и опустить на пол такую тяжесть, Маргарита встала на плиту, не спеша заглядывать внутрь. Она не могла ошибиться: здесь проходила Эмира, и опасным знамением витал дух пролитой крови, застывшей на бледном камне немым свидетельством насильственной смерти. Зажимая рукой рот и дрожа от омерзения, девушка наклонилась над гробом, безуспешно пытаясь разглядеть дно.

Какое же ужасное преступление влечет за собой столь бесчеловечное наказание? Каким жестоким должен быть палач, чтобы провести подобную казнь?

Словно в ответ на ее вопросы, по ровной глади жижи пробежала волна, и где-то внутри началось неясное движение.

Она отшатнулась прочь, когда, разорвав образовавшуюся пленку, наружу вылезла липкая от крови рука, нащупывающая край. Затем появилась вторая, и костлявые пальцы схватились за гроб как за бортик ванны, из которой выплескивалась гадкое вещество, стекающее на пол. Тошнотворно и неторопливо над поверхностью поднялась обтекающая слизью голова, а следом за ней истощенное тело. Нечто село в своем собственном гробе и, роняя густые капли, глухо падающие на плиты, сделало хриплый вдох и зашлось противным отхаркивающим кашлем.

Не в силах издать какой-либо звук, Маргарита медленно отступала, чувствуя, как в груди бьется испуганное сердце и, надеясь, что существо не обернется и не увидит ее. Еще долго время, заставляя замирать в темноте, до нее доносилось эхо от пробудившейся твари.

— Живописное место! — Улыбнулся Маргад, полной грудью вдохнул душистый воздух и с наслаждением выдохнул. — Я давно хотел увидеть Domus consilium.

Вилла действительно притягивала взгляд, и пока прислужники переносили багаж и распрягали лошадей, девушка осматривала окрестности.

Со стороны севера весь обзор закрывал тихо шелестящий фруктовый сад, занимающий, по-видимому, несколько акров. С запада, пересекая светлый лес между подножиями холмов, пролегала извилистая дорога, по которой они приехали сюда, а на юге поле морщинилось волнистыми складками, переходящими в овраги, поросшие кустарниками и уводящими взгляд на восток, пока еще скрытый самой виллой и двумя рядами кипарисов, высаженных вдоль главной аллеи. Отсюда через просветы листвы было видно широкое крыльцо и нависающая над ним оранжевая черепичная крыша.

— Пойдем? Ты, наверное, устала?

— Не так сильно, как могла бы, — обнимая его локоть, ответила дава. — Отсюда видно море?

— Да, я слышу плеск волн.

Маргад повторно улыбнулся, не позволяя клыкам блестеть на солнце, и увлек Аэрин за собой. Она не сопротивлялась, но и не подстраивалась под его шаг, заставляя молодого человека идти в комфортном для нее темпе.

Миновав аллею, они свернули на выложенную плоским камнем дорожку и обошли главное здание виллы, выстроенной по форме прямоугольника в новоцурийском стиле с многочисленными тонкими колоннами, подпирающими периметр крыши, и создающими тенистую галерею.

Вынырнув из густых зарослей декоративного кустарника, пара ступила на ровную полукруглую площадку, украшенную древними статуями в складчатых одеяниях и мраморной балюстрадой с восточной стороны. Как и иные многочисленные детали этого места, не присущие современной Илинии, подобные символы ушедшей эпохи наводили на мысль, что строительством руководил лично Дон Норозини.

Маргад подвел ее к самому краю, где был сервирован стол на две персоны, покрытый ослепительной скатертью, чьи края колыхались под порывами бриза. Отсюда открывался потрясающий вид на безмятежное темно-синее море, простирающееся до горизонта и мгновенно захватившее все внимание девушки.

— Говорят, если долго смотреть, то можно увидеть Эспаон, — пошутил идальго.

Аэрин не хотела показаться замкнувшейся в себе, и они устроились напротив друг друга. Подошедший прислужник наполнил их бокалы и подал первое блюдо. Настала очередь Маргада ухаживать за дамой, благосклонно принимающей его знаки внимания и, поддерживающей светскую беседу в то время, когда ее мысли находились за горизонтом.

Она не собиралась мириться со своим положением, и как бы ни старался молодой человек, он оставался для нее чужим и холодным терийцем, однажды снявшим маску темпераментного Гранда. Такие люди редко меняются, и что гораздо важнее — как правило, не в лучшую строну.

Что до нее, то происшествие на дне рождении Велии закрепило желание покинуть Илинию. Какие бы красоты не открывались ее взору, какую бы охрану не выставил Норозини, это ровным счетом ничего не значило. Никто не мог дать гарантий ее безопасности или сохранности чести.

Маргад? Аэрин посмотрела на него поверх бокала. Найдет себе новую игрушку, как только сломает старую. При необходимости Элизабет подарит ему еще, в красивой обертке шелковых платьев. В ее глазах он был заигравшимся мальчиком, способным применить силу к несговорчивым дамам.

Дава улыбнулась очередной шутке, но не слишком искренне и без энтузиазма, выстраивая между ними невидимый барьер, не позволяющий рассчитывать на нечто большее, чем светская беседа.

— Не переживай за Велию. Вот увидишь, все наладится.

— Никто не знает, кто стоит за нападением, и какие цели преследует. Даже Анзиано не называет круг подозреваемых. А если он просто ждет нового нападения, чтобы найти правду? Этот переезд может, как вывести нас из-под удара, так и подставить под него.

— Возможно, — смакуя вино, отозвался Маргад.

Он выдержал паузу, подчеркивая начало нового этапа разговора. Девушка заметила едва заметное дрожание пальцев идальго и мысленно вздохнула: «Сейчас начнется».

— Пока я рядом, тебе нечего бояться.

«Настало время для снижения его самооценки» — решила Аэрин.

— Ты сам в это не веришь.

Маргад усмехнулся.

— У меня есть все основания так считать. И кстати, раз зашла речь, у меня хорошие новости. Я не показал тебе кое-что важное.

Он встал и галантно предложил ей руку.

— Будем считать, ты меня заинтриговал, — мрачным тоном отозвалась она, позволив ему захватить инициативу.

— Здесь можно с удовольствием проводить время, не находишь? — Заметил он, указав широким жестом на окружавшее их великолепие. Ты это заслужила.

— Мне бы твою уверенность, — продолжая начатую линию скептицизма, ответила дава.

— Я думаю, она появится. Смотри.

Они встали у начала аллеи с южной стороны виллы, где Аэрин ощутила чудесный запах родной земли и прилив новых сил, жизнерадостно наполняющих ее снизу вверх и растекающихся по телу приятным теплом. Она пригляделась к заботливо подвязанным к вбитым палкам саженцам. Их недавно полили, и свободно рассеивающаяся влага разносила по воздуху живую память об Эспаоне.

Забыв обо всем, дава погладила листья и кору, вдыхая испарения и наслаждаясь каждым мгновением. Ее не интересовало, о чем думал Маргад. Собственно, пусть считает, что удивил ее, поскольку это было не далеко от истины.

— Предвижу твои вопросы, — донеслось до нее сзади. — Матушка позаботилась о тебе еще в Полтише. Ума не приложу, зачем ей это понадобилось.

— Она не говорила тебе?

— Абсолютно.

Аэрин обернулась к нему.

— Позволь мне угадать, ты не в курсе моих способностей?

— Так и есть, — с некоторым смущением признался идальго и устремил задумчивый взгляд вдоль аллеи.

Похоже, его начало что-то беспокоить, но не настолько, чтобы коренным образом изменить отношение к отдельно взятой особе. Он указал на приземистое строение, поддерживающее единый стиль виллы.

— Для тебя освободили малую кухню. Раньше там готовили для прислуги.

— Элизабет что-то просила передать мне? — по-деловому осведомилась дава.

— Да, теперь у тебя есть все для твоей работы — с некоторым сомнением ответил Маргад, и заявил веселым голосом, открыто улыбаясь — она почему-то называла это свадебным подарком.

Он сдерживался, чтобы не расхохотаться в голос, а Аэрин в молчании притронулась к ближайшему деревцу, словно не веря в его существование, и кивнула своим мыслям, по достоинству оценив чувство юмора Элизабет. Ну что сказать, леди умеет вкладывать в слова особый смысл, или…

Ее сердце забилось чаще, и у девушки потемнело в глазах от неожиданной догадки, вызвавшей омерзение, сравнимое с чувствами публично облитого грязью. Все эти подарки были одной большой ложью, призванной успокоить ведомого на корриду быка. От нее избавятся, как только будет найдено лекарство, утоляющее «жажду». Раскрыв, как она полагала, замыслы Элизабет, Аэрин посмотрела на молодого человека.

— Куда отнесли мои вещи?

— Тебе покажут.

Желая ей угодить, Маргад поспешил найти слугу, проводившего даму до ее комнаты.

Когда стихло шарканье удаляющегося по коридору прислужника, Аэрин немного успокоилась и бегло осмотрела спальню. Тонкая дощатая дверь и большое окно, обращенное на восточную сторону сада, не смогли бы защитить от нежелательного проникновения. Кроме того, немногочисленная аскетичная мебель светлого дерева была прибита к полу. Эта весьма странная и неожиданная находка, насторожила ее, и она с нарастающей тревогой поняла, что не нашла ни одного острого угла или предмета. Девушка подняла голову к фреске на потолке, изображающей толи войсковой сбор, толи капитуляцию чьей-то армии. Если бы она уделяла изучению истории Илинии больше времени, то, скорее всего, нашла бы еще одну подсказку, скрытую в знаменах солдат.

Совокупность ранее собранных и неторопливо обдуманных фактов, привели ее к неутешительным выводам, от которых хотелось разрыдаться, но Аэрин закрыла глаза и медленно выдохнула. В ней просыпалась несгибаемая эспаонка, оценивающая гордость и честь превыше всего остального в подлунном мире, однажды с отчаянной храбростью заслонившая собой Велию. Волна ненависти к своим тюремщикам смыла недостойный страх, оставив первозданно чистое желание обрести полноправную свободу или умереть в священной борьбе за нее.

Понимая необратимость своего пути, она преисполнилась решимости и немедленно взялась за приготовления к побегу. Вот когда ей пригодился опыт частых путешествий, да простит ее Мелисса. Представив себе, какие вещи первой необходимости ей нужны, Аэрин поняла, где их можно найти.

Сменив платье, дава обошла вокруг виллы, отмечая про себя, сколько прислужников ухаживало за садом, работало на кухне и в доме, и какие склоны холма были более пологими. К сожалению, кто-то позаботился о том, чтобы их обтесать и обложить камнем. Девушка смогла бы карабкаться по ним днем, но безлунной ночью это представлялось трудновыполнимой и опасной задачей.

Надеясь избежать нежелательной встречи, Аэрин спустилась по неприметной лестнице к самому морю и, разувшись, побрела по полоске прибоя, обдумывая план побега под аккомпанемент разбивающихся о скалы темно-синих волн. Мощные валы дробились в освежающую водяную взвесь, а нетерпеливый бриз трепал распущенные по плечам волосы. Дойдя до приметного камня, торчащего из песка словно палец, девушка повернула обратно и, прищурившись против солнца, заметила фигуру Маргада, наблюдающего за ней, облокотившись на перила балюстрады.

Если бы он испытывал к ней какие-то чувства, то отпустил, как когда-то пытался сделать в Хенесе, однако с тех пор его поведение значительно изменилось, и дава уже не рассчитывала на подобное благородство.

Она поднялась как раз к тому времени, когда под руководством идальго прислуга накрывала ужин на стол.

— Буду крайне признателен, если ты составишь мне компанию.

Аэрин мило улыбнулась, скрывая истинные желания, и постаралась расслабиться ради навязчивого кавалера, не подозревающего о скором расставании. Маргад, казалось, не заметил перемены настроения дамы и, как и прежде, шутил и всячески развлекал девушку, обходя неудобные темы. Трапеза продолжалась до тех пор, пока не стемнело, и принесенные фонари не начали привлекать к себе мотыльков.

— Грасиас, сеньор, это был замечательный ужин.

Произнося эту фразу, девушка испытывала жуткий страх, поскольку не знала, на какую реакцию ей стоит рассчитывать.

— Это тебе спасибо, что украшаешь мою жизнь.

Они одновременно встали, но Маргад остался у стола, когда Аэрин пошла к дому. Она чувствовала его взгляд спиной и дрожала от страха, ожидая от него неожиданных действий. К ее счастью, он и не думал преследовать даву, и распорядился навести порядок.

Прислушиваясь к звукам погруженной во мрак виллы, и нащупывая дорогу по светлым пятнам горящих масляных ламп, девушка добралась до заветного коридора и тихо рассмеялась, обнаружив первые признаки опьянения. Кровь давы всегда уберегала ее от необдуманных поступков, столь часто совершаемых девушками под даруемой вином легкомысленной легкостью.

Тем временем Аэрин боролась с собой и неожиданно навалившейся усталостью. Силы стремительно покидали даву, и она заторопилась в комнату, хотя знала об иллюзорной надежности этой защиты.

Закрыв за собой дверь, она зажгла светильник. Света едва хватало, чтобы не споткнуться о раскрытый чемодан. Ей стало душно, голова налилась тяжестью, а глаза слипались сами собой. Она опустилась на колени и задышала ртом. «Не спи! Нельзя спать!» — кричала она про себя, предчувствуя недоброе. На ум немедленно пришли воспоминания о неожиданной дреме в асьенде, сонливости по пути к дирижаблю и глубоком сне в каюте. Прорвавшись через путанные мысли, ее словно посетило запоздалое озарение — что, если Элизабет давала сыну снотворное, когда в нем появлялась необходимость и сейчас как раз такой случай? Леди, подобно хладнокровной змее, впрыскивала яд в ничего не подозревающую жертву, и молодой человек терпеливо ожидал своего часа, зная о полной беспомощности дамы и иммунитете вампиро к средствам подобного рода.

Судя по всему, не только она готовилась к сегодняшнему вечеру. Наверное, сравнимые чувства испытывает человек, сумевший понять и сложить воедино сложнейшую головоломку. Тот самый смертельно отравленный человек, который знает состав противоядия, и не успевает его приготовить. Ее захватил неожиданный интерес, — сколько времени ей отпущено? Будь она обычной девушкой, то уже заснула бы, полностью предоставленная судьбе.

Неизвестно, сколько она так просидела, когда ее привлек металлический скрип. Похолодев от страха, девушка уцепилась за комод и приподнялась, не спуская глаз с дверной ручки, медленно поворачиваемой с другой стороны. Дверь была заперта, и кто бы ни стоял по другую сторону, он не торопился ее выламывать.

Аэрин скользнула взглядом по светильнику и с ужасом обнаружила, что масло имело неестественный синий цвет. Все складывалось. Элизабет не доверяла лишь одному средству и воспользовалась несколькими, подобно паутине надежно удерживающими девушку в ловушке.

Добавился сводящий с ума звук ключа, вставляемого в замочную скважину. В отчаянной попытке защититься, девушка схватила светильник обеими руками и бросила его в дверь. Он не разбился, но пламя потухло и в опустившейся тьме Аэрин, кинулась на пол и зашарила руками в поисках чемодана. Разбрасывая попадающиеся под руку вещи, она открыла потайное отделение и, схватив дрожащими руками дубовую ветку, хранимую до сих пор как реликвию, прижала ее к груди.

«Только бы слуги не были в сговоре с вампиро» — нервно сглотнула девушка, и, отвергнув это предположение, сосредоточилась, насколько могла, на единственном способе спасения. Она встала, опираясь о стену и, шатаясь, отступила к окну. Распахнув створки, дава буквально выпала наружу и ударилась ребрами о подоконник. Охнув от боли, Аэрин вытолкнула себя в сад и поплелась к аллее.

Свежий ночной воздух приятно бодрил и выводил пары, от которых цепенели мышцы, и с каждым шагом даве становилось лучше. Ей повезло. Быстрые шаги послышались позади нее в тот же момент, когда она дотронулась до ближайшего саженца и обернулась.

Это был прислужник, державший в руках фонарь. Он что-то сказал ей строгим голосом, продолжая приближаться.

— Стой! — Раздался в ночи знакомый голос.

Слуга замер и посмотрел в сторону, откуда к ним решительно приближался Маргад. На его лице не было даже отдаленной тени сочувствия, а в глазах застыла холодная изощренная жестокость, давно и надежно завладевшая разумом молодого человека.

Аэрин стало дурно, но теперь у нее было средство для борьбы. Оторвав листок, она поспешно разжевала его и проглотила, ускоряя процесс восстановления.

— Смирись со своей участью, и тебе станет легче, — без тени любезности заявил идальго и на илинийском бросил короткую фразу прислужнику.

Тот поставил фонарь на землю и удалился, растворившись в темноте.

Аэрин направила дубовую ветку на Маргада.

— Не заставляй меня.

Надо отдать ему должное, вампиро очень быстро оценил обстановку и отпрыгнул в сторону, покинув круг света, и лишив ее преимущества.

— Мы впустую тратим время.

Его голос доносился уже из-за спины, и дава вздрогнула, не ожидая такой скорости перемещения. Она резко отмахнулась, и вампиро, изучавший на их общей Родине дестрезу, легко увернулся от ветки как от кинжала. Когда он отбежал в сторону, его глаза отразили огонь фонаря хищным блеском дикого зверя, не желающего уступать добычу, но боящегося ее сопротивления. Потеряв его снова, Аэрин была вынуждена заговорить с преследователем, чтобы понимать где он находится:

— Отпусти меня!

— Подумай. Вместо меня могут прислать другого, но итог будет одинаков, — донеслось из глубин сада.

— Тогда мне нет резона оставаться!

— И куда ты пойдешь? Мы найдем тебя в любой части Илинии.

Маргад был прав. Норозини действительно был способен и не на такое, и Аэрин об этом знала лучше какого бы то ни было в Миллениум.

— Только бы подальше от вашей семьи!

— Знаешь, я упрощу тебе задачу.

Молниеносным движением вампиро потушил фонарь, и девушка осталась в непроглядно безлунном мраке, без шансов увидеть врага до его появления рядом с ней. Она как слепой одинокий воин со шпагой пыталась отогнать стаю кровожадных волков.

— Ты по-прежнему не хочешь выйти замуж? — Явно издеваясь, спросил он с почтительного расстояния.

Даву затрясло от клокочущей злобы.

— Мой ответ — нет!

— У тебя есть время передумать, — наслаждаясь превосходством, заявил идальго, не торопясь с ней разделаться и упиваясь страхом загнанной жертвы.

Аэрин чувствовала, что яд продолжает действовать и, не смотря на силу древа, она не сможет ему противостоять. Слишком многое было против нее. Даже съев все листья, ее шансы на прямое противостояние в этих условиях не повысятся ни на йоту.

Девушка сделала вид, будто ей стало значительно хуже, хотя это было не далеко от истины, и наклонилась к земле. Ее рука уверенным движением прочертила дугу и прежде чем выпрямиться, она уже знала, что Маргад стоит рядом.

В следующий миг ее схватили за талию и с силой оттащили в сторону, порвав платье. Девушка вскрикнула, но и Маргад попал в ловушку, увязнув в траве. Он безуспешно царапал почву ногтями, пытаясь освободиться и дотянуться до давы, жалеющей о своих скудных знаниях. Очень жаль, что ее не учили противостоять такому грозному сопернику.

Нашарив дубовую ветку, и сердито смахнув слезы от обиды и боли, дава поплелась к другому саженцу и, сорвав несколько листков, заковыляла к кухне, морщась от боли и ужасного привкуса. Без Каф уйти не удастся, но, прежде всего, необходимо избавиться от яда. Она едва не потеряла сознание у двери, однако собралась с силами, понюхав листок, и вломилась внутрь. Не с первой попытки ей удалось зажечь светильник и осмотреть полки, судорожно переворачивая все вверх дном. Голова кружилась, исколотый язык опух, а колени тряслись от нервной дрожи. Считать синяки и ушибы еще было рано, и дава, оторвав свисающий лоскут платья, мешающий ходить, опустилась к очагу в поисках древесного угля. Найдя искомое, она проглотила антидот и стала ждать, прижимая к губам сорванные листья.

Выждав время, она надавила на корень языка и освободила желудок от того яда, что еще не впитался в кровь.

— Воды… нужно больше воды… — причитала она, утоляя жажду прямо из чайника.

Разведя очаг и забаррикадировав дверь, Аэрин поставила на огонь котел и вылила в него оставшуюся воду, в которую опустила ветвь дуба и листья. Проколов себе палец ножом, она отдала обязательный дар, без которого невозможна связь с Каф и, закутавшись в мешковину, подсела к очагу, обняв прижатые к груди колени, чтобы как можно быстрее вспотеть.

По лицу девушки текли неконтролируемые слезы, вызванные жгучей пустотой, возникнувшей на месте привязанности к знакомому человеку, безжалостно предавшему благородство и ее признательность ради гадкой забавы. Эти неосуществленные намерения унижали ее достоинство не меньше, чем вырубка и корчевание дерева влюбленных, символично посаженного в день бракосочетания. Это паскудное лицемерие было гораздо хуже удара в спину от того, кому ты привык доверять.

Постепенно по кухне распространился густой дух, который ни с чем нельзя было спутать. Аэрин жалела, что приходилось использовать единственную ветвь в эту безлунную ночь. Пусть так. Сейчас это единственный выход. Все, так или иначе, надеются на идеальные условия, при которых успех гарантирован, однако истина скрывается в невозможности подобного стечения обстоятельств, а иногда, если очень долго ждать, рисковать становится некому.

Девушка чувствовала, как яд покидает тело и проясняется ее разум. Вода выкипела, и Аэрин, потушив очаг, дождалась, когда остынет котел. Теперь у нее было оружие, способное защитить от кого угодно. Даже слабый Каф способен на многое в умелых руках. Было еще одно дело, которое ей придется совершить до того, как наступит время заснуть, и девушка безотлагательно приступила к защите кухни от незваных гостей.

Боясь высунуться наружу до рассвета, ей пришлось ночевать на столе, поджав колени к подбородку. В тревожном и чутком сне ей мерещились крадущиеся тени, скрип половиц под весом незваного гостя, скрежет ногтей по двери, и искаженное гневом лицо Маргада, заглядывающего в окно. Она неоднократно просыпалась, открывая глаза, и, боясь повернуться, вслушивалась в отдаленное дыхание море и шум гуляющего в ветвях ветра.

— Приготовится к смене курса! Идем на галфвинд!

Джонатан отвлекся от созерцания плотных облаков над Эспаоном, и строго посмотрел на Вильяма. Впрочем, тот и сам увидел свою ошибку. Матросы оперативно повернули гик, выбрали вытравленные до этого шкоты под изменившийся ветер у побережья континента, сменив полный курс на острый. Рулевой налег на штурвал, удерживая яхту, а старпом подтянул тросы балласта по правому борту, уменьшая бортовой крен.

Семь склянок, или по-береговому — половина второго. Коммандер наклонился к переговорной трубе и проверил готовность машинного отделения.

— Сэр, что там?

Рулевой при всем желании не мог посмотреть в подзорную трубу, но и обуздать свое любопытство было не под силу.

— Увидим, когда пройдем порог.

Яхта пронзила основание столбообразного морского облака, поглотившего ее палубу на несколько мгновений, и взбодрившего экипаж прохладной свежестью перед тем, как она выплыла с другой стороны.

Джонатан хмурился: его мысли не покидала силовая установка, чей размеренный стук доносился снизу. Если бы кто-то спросил мнения коммандера, первым делом он бы поставил под сомнение ее надежность. Приказ адмиралтейства, продиктованный падением другой яхты, наводил на невеселые размышления, которыми ни в коем случае нельзя было делиться с командой. Речь шла не только об их жизнях. Реализация этого проекта позволит ввести в строй неуловимых разведчиков, способных обнаружить вражеский флот задолго до сражения, тем самым, позволив выбрать наилучшую позицию эскадре, и, в конечном счете, добиться поражения их старого врага — Холландов.

Было о чем задуматься.

Политимия зашла в плотную завесу над восточными берегами Эспаона, и штурман поднял к глазам компас, проверяя курс корабля. Им нужно было пройти по нейтральной полосе над Тибием, и ни в коем случае не завалить галс южнее. Предчувствуя недоброе, Джонатан поднялся на бак, откуда наилучшим образом можно было увидеть земли по направлению полета. Палуба слегка покачивалась, заставляя широко расставлять ноги и держаться за ванты, фордуны или планширь. Это было временное неудобство, поскольку в ближайшие минуты они попадут на материк и, пройдя воздушные врата, скорректируют курс с учетом сноса по ветру.

Заняв удобную позицию, он спокойно ждал, когда небо снова станет чистым. И вот, наконец, яхта вырвалась из облака. Джонатан удивленно воззрился на проплывающую под ними землю.

На многие лиги к югу простиралась мрачная картина плодородных земель, испещренных черными подпалинами, где трава, деревья и кустарник лишились своего здорового цвета, обгорев, или засохнув под налетом пепла, покрывающего поверхность пылающей земли.

Джонатан заглянул в подзорную трубу. Над танцующими огненными точками пожаров, застыв между струями густого серого дыма, в небе висели два корабля. Как раз в этот момент один из них изверг огненный язык, окутавший его пороховым облаком, и спустя миг под ним взметнулся земляной столб, подсвеченный изнутри блеском пламени.

Командир обернулся и закричал:

— Старпом, немедленно принесите почтового голубя!

— Сэр, что там происходит?

— Сложно определить с такого расстояния, — рассматривая корабли, отозвался Джонатан. — Это перехватчик. Обводы, оснастка и парусное вооружение эспаонские, но я не узнаю флаг и красную раскраску обшивки.

Продолжая наблюдать, он заметил сигналы, передаваемые одним кораблем другому. Взметнулись алые треугольники парусов, и ближайший к ним парусник встал на сопровождающий курс.

— Мистер Хонортаун, сообщите командованию, что их флот ведет огонь по неизвестному противнику на земле! Не забудьте указать нашу широту и долготу.

— Да, сэр!

— Мы приближаемся к маяку, сэр!

Джонатан заглянул под борт и, убедившись в том, что яхта идет точно к башне старого форта, на чьей вершине поблескивал стеклянный фонарь, обозначающий разрешенный для прохода коридор, вернулся к наблюдениям за кораблем на траверсе.

— До него две мили, не больше.

— Согласен.

— Мы на нейтральной полосе, у него нет прав диктовать нам условия.

— Будем надеяться, что вы правы.

Неумолимое время неспешно утекало, усиливая нервное напряжение команды по мере того как раскрывался очевидный замысел эспаонского капитана: без всякого сомнения, они шли на сближение, незаметно перейдя на встречный курс. Офицеры не показывали волнения и старались предстать перед матросами невозмутимыми лидерами, уверенно ведущими подчиненных к неизбежной победе.

— Похоже, доны хотят нас напугать и отогнать на север, — вполголоса заметил старпом.

— Посмотрим, какие флаги они вывесят, — отозвался Джонатан.

Дойдя до середины полуострова, корабли сблизились до полумили, но первый флаг поднялся лишь часом позже.

— Какая досада… Наши преследователи наглотались дыма. Мы же не собираемся им подчиняться?

— Ветер на их стороне, — признал очевидный факт раздраженный Джонатан, — впрочем, мне доставит особенное удовольствие отдать вам приказ просигналить им о нашем намерении продолжить движение.

Усмехнувшийся старпом направился выполнять распоряжение, а коммандер с сумрачным видом осмотрел легкую дымку под килем и чистую синеву небес. Если не предпринять решительных шагов, то ему не удастся сохранить намерения адмиралтейства в тайне.

— Полный ход, — последовал резкий приказ.

В этот момент для командира честь флага и страны были важнее безопасности корабля. Кем бы не возомнил себя эспаонец, нагло бросивший ему вызов, но на яхте никто не спешит выполнять распоряжения спесивого дона.

— Мистер Хонортаун, приготовьте комплект черных парусов. Как только стемнеет, мы повернем на полный курс.

— Вы что-то задумали?

— Определенно, сэр. Мы пересечем море роз и пройдем на север вдоль побережья Истлэнда. Придется сделать петлю, иначе мы встретимся с ним на обратном курсе.

Старший помощник кивнул и в его глазах зажегся огонек азарта.

— Утрем им нос!

— Хотелось бы посмотреть на это, — сдерживая усмешку, ответил Джонатан.

Он и вправду хотел этого больше, чем кто-либо на яхте.

Первые лучи солнца застенчиво заглянули сквозь маленькое окно и живительным даром согрели лицо Аэрин, неохотно пробудившейся от тяжелого сна и приоткрывшей глаза, чтобы присмотреться к новому дню, обещающему кардинальные перемены в ее жизни. Это по-домашнему светлое тихое утро напомнило ей дни минувшего детства, когда разбитые коленки и порезы на руках не мешали наслаждаться жизнью, а смех то и дело вылетал из груди после очередной шутки. Словно в яркой вспышке, возник четкий образ. О чем тогда они болтали с подругами, оседлав наклоненную к пруду пинью и болтая ногами в воздухе? Слова разговора ускользнули из памяти. Безумно жаль, хотя, наверное, речь шла о чем-то приятном. Тогда все было легко и просто. Никто не плел интриги, не затевал заговоры, и все конфликты разбирались на месте…

Девушка прислушалась к умиротворяющей тишине, нарушаемой ритмом могучего прибоя и села на столе, свесив ноги. Осмотрев синяки и ссадины она не испытала к себе жалости. Для нее они были некими ритуальными отметинами, шрамами, дарованными судьбой телу ветерана и служащими неисчерпаемым поводом для гордости.

Не смотря на тщательно спланированное преступление и старательное исполнение плана тем, кого сейчас она самое малое назвала бы подонком, ей удалось избежать незавидной участи, сумев переиграть Элизабет. Представив себе, в каком бешенстве будет леди, когда узнает об ее уходе, Аэрин улыбнулась и сладко зевнув, потянулась, вытянув руки в стороны. Да, именно ушла, как независимая от чужых решений и навязанных компромиссов, а не сбежала, как растрепанная курица, едва не ставшая завершающим блюдом на хозяйском пире. Итак, пора собрать вещи, если конечно, их еще не сожгли, и покинуть гостеприимную виллу.

Побродив по кухне, Аэрин перебила голод найденными припасами и поймала себя на мысли, что не желает выходить наружу. Выглянув в окно, она не увидела ни наблюдающих за кухней слуг, ни бродящего поблизости мерзавца. Набравшись смелости и крепко держа Каф, дава приоткрыла дверь и выглянула в сад.

Осторожно ступая, она была готова отразить нападение в любую минуту, но окружающий мир словно забыл про нее. Охранная черта не была нарушена, и, нерешительно переступив через нее, дава как можно тише приблизилась к дому. Аэрин пролезла через окно, отведя в сторону колыхающиеся от бриза шторы, будто паруса, полоскавшиеся на ветру, и при золотисто-розовом свете, пробивающимся внутрь с востока, увидела выбитую дверь, держащуюся на одной петле и ворох одежды, разбросанной по полу. Защитив себя новой чертой, она в некотором сомнении осмотрела платья, и после недолгих раздумий примерила брюки и блузку, сохранившиеся со времен побега из Эспаона. Кое-как уложив чемодан, она поволокла его, направляясь к основной кухне. Неизвестно, сколько ей придется идти пешком, и стоило подумать хотя бы о минимальных запасах.

Деловито и без спешки порывшись в кладовой, девушка нашла приличный запас сыра и пожалела, что не сможет унести с собой целый круг. Не собираясь задерживаться больше необходимого, Аэрин засунула колючую ветку в рукав и сошла по аллее виллы к фруктовому саду, где между ветвей мелькнула, тут же исчезнув, голова слуги в соломенной шляпе.

Поставив чемодан на землю, Аэрин направилась под сень ветвей. Аккуратные апельсиновые деревья почти не давали тени, а стройные ряды воплощали принцип подчинения природы геометрической воле человека, не позволяющей спрятаться за изгибами стволов.

Куда же он мог подеваться?

Девушка обратила внимание на неказистую постройку, похожую на сарай, выстроенный в центре сада, и неторопливо прогулявшись по тропинке, ведущей к строению, якобы случайно оказалась перед крыльцом. Постучав для приличия, она попробовала открыть дверь и усмехнулась, обнаружив ее запертой. Наклонившись, Аэрин подняла оброненную шляпу и, повертев ее в руках, решила оставить себе. Бросив презрительный взгляд через плечо, и спрыгнув с крыльца, она изящным движением задвинула ее на затылок, каждым жестом демонстрируя обретенную уверенность независимой особы.

— Будем считать, что мы попрощались, — промурлыкала под нос дава.

Вдыхая аромат сорванного апельсина, и ясно представляя себе, как продает драгоценности, садится в дилижанс, и постоянно меняя направление, путешествует по Илинии, девушка подняла чемодан, и легкой походкой чемпионки зашагала по пыльной дороге, оставив виллу позади себя. Жизненный опыт, помноженный на интуицию, поможет ей там, где не найдется нужных слов на незнакомом языке, а Каф обеспечит ей ту минимальную безопасность, о которой дава давно мечтала.

У нее не возникло желание обернуться. Разбежавшиеся слуги, так или иначе, вернуться на виллу, а о Маргаде Аэрин не хотела думать, вычеркнув его из своей жизни, как иногда выбрасывают вещь, вдруг переставшую быть нужной.

Даже казавшийся таким тяжелым чемодан перестал оттягивать руку, а воздух… Аэрин вдохнула его полной грудью и выпрямилась, гордо подняв голову:

— Свобода! — Крикнула она в небо и рассмеялась.

Спустя какое-то время девушка сделала короткую остановку, прислонившись к стволу, и подкрепила силы вторым завтраком. Высокие волны бесстрашия, перемешавшись в единый поток с праведным гневом и покрытые проступившей пеной эйфории, постепенно покидали ее сознание, будто отлив, оголяющий чернеющие скалы тревоги, на какое-то время скрывшиеся под напором возвышенного настроения, и теперь, поблескивая нарастающим беспокойством, высыхали под полуденным солнцем насущных проблем.

Могло ли это быть окончательным спасением? Погони не было видно, но от этого не становилось спокойнее, а совсем наоборот. Она все еще не верила своей удаче, и бешено стучащее сердце хотело выпрыгнуть из груди. Ее уход из виллы был всего лишь первым шагом из нескольких тысяч на пути к Каристолю, и до достижения намеченной цели могло произойти все что угодно. Даву страшила ужасная перспектива вновь потерять свободу, что во стократ хуже гнета кровавых жерновов темного трибунала со всеми его атрибутами пафосного судилища, опирающегося на принципиальную жестокость по отношению к заведомо виновному арестанту. Не пытаясь дальше развивать мысль, тем не менее, она сама собой набрела на чистую как слезу закономерность — если не отступать, то любое расстояние между ней и окончанием пути можно будет рано или поздно пройдено.

В течение дня ей еще несколько раз пришлось повторять про себя эту фразу, прежде чем девушка окончательно выбилась из сил. Все-таки с комфортом устроившись в карете, не осознаешь все те лиги, которые теперь надо пересечь в обратном направлении. Остановки случались все чаще, и все неохотнее давался следующий шаг.

Удлинившиеся тени и алые отблески на облаках предвещали неумолимо наступающую ночь. Дава присела на один из придорожных камней, чтобы ноющие ноги немного отдохнули, и, закрыв глаза, насладилась запахами листвы и луговой травы, пока была такая возможность.

Надо идти дальше — скомандовала Аэрин самой себе, берясь за ручку чемодана и удержав в себе стон. У нее не было ни малейшего желания ночевать под открытым небом.

По всей вероятности, она стала одной из первых, кто начал изобретать способы нести не приспособленную для этого поклажу в двух руках. То, закинув чемодан на плечи или спину, то, обхватив его одной рукой и придерживая другой, она упрямо продвигалась вперед.

За очередным поворотом дороги на обочине обнаружилась громоздкая и почти пустая телега, в которой спал какой-то крестьянин, а рядом в поле на привязи паслась лошадь. Первым делом усталое тело и изможденный разум приняли совместное решение пройти мимо с гордо вздернутым подбородком, но затем девушка решила остановиться и узнать дорогу. Она с достоинством доволокла чемодан и окликнула спящего.

Неопрятный на вид мужчина вынул изо рта тростинку, которую жевал во сне и с недовольным видом посмотрел сверху вниз на надоедливую синьорину, бесцеремонно прервавшую его отдых. Впрочем, разглядев приятные глазу черты, илиниец поспешно сменил гнев на милость.

Их разговор, если его так можно было назвать, не вязался с самого начала. Пожалуй, только внешность Аэрин удержала от поспешных действий и не позволила ему отослать ее ко всем чертям и святым ликам. Отчаянно жестикулируя, он слез с телеги и принялся чертить на земле, куда ей нужно идти. Затем посмотрел на уставшую незнакомку, с ног до головы покрытую дорожной пылью, вздохнул и вполголоса выругался. В конце концов, он предложил ей сесть в телегу и направился за лошадью.

Аэрин застенчиво закусила губу, чувствуя себя навязавшейся особой. В какой-то мере так оно и было. И пока крестьянин запрягал скотину, она попыталась забросить в телегу свой чемодан. Уставшие руки отказывались поднимать что-либо тяжелее яблока, и ей пришлось звать на помощь. Незнакомец с легкостью решил ее проблему, а затем помог забраться самой. Она мило улыбнулась ему и предложила свою шляпу.

Илиниец рассмеялся, но принял подарок и вывел лошадь на дорогу. Усевшись впереди, он повернулся к ней спиной, и поэтому дава не увидела, как по его губам, словно через грим, проскользнула хищная ухмылка.

— Когда это произошло? — спросил ссутулившийся над священником человек, на чьем лице застыло, сравни полному подобию мраморной маски, неизменное выражение тревоги.

Немолодой клирик с седыми висками, словно на них осел иней ночных заморозков, и первыми серебряными нитями в бороде, поднял темные глаза, передал фонарь, и под неверным огоньком свечи на пальцах изобразил цурийские цифры, обозначавшие интересующий период времени.

— Где-то между десятью и одиннадцатью вечера?

Священник кивнул и, протянув руку, заставил опустить фонарь ниже, чтобы свет попадал на замочную скважину. Его спутник вынул карманные часы и, не поднося к фонарю, узнал который теперь час.

— Отец Жан, вы правильно поступили, что не отложили дело до утра. В какой раз вы поражаете меня своей мудростью.

Нужный ключ легко повернулся в замке и прочная дверь, обитая железными полосами, плавно открылась во мрак крипты. Подсвечивая Жану, Дон Мортум пронзал прозрачную для него темноту задумчивым взглядом, пока не отыскал накрытое темным покрывалом грузное тело, возлежащее на столе.

С тихим вздохом он опустил на ближайший стул свою сумку с инструментами.

— Мой давний знакомый, я надеялся, что этот день наступит несколько позже, — пробормотал вампиро.

Вздохнув, он пододвинул стул и присел в молчании, мысленно прощаясь с достойным по жизни человеком, свободным от предрассудков толпы. Иначе говоря, его самые широкие взгляды на жизнь позволили Мортум поселиться здесь, не боясь обнаружить натертую чесноком входную дверь парадной или даже факельное шествие со всеми сопутствующими ему атрибутами выселения неугодной семьи.

Тем временем Жан зажег еще несколько свечей и приготовил чистые листы бумаги и писчий прибор. Проявив необходимое, по мнению Дона, уважение к усопшему, он приступил к работе, сдернув покрывало и начав с осмотра одежды.

— Святой Отец, я уверен, вы все знаете, но возьму на себя смелость напомнить: необходимо записать дату, возраст и имя. Затем укажите, кто проводил вскрытие.

Несколько минут слышались шорох пера по бумаге и бормотание Джузеппе. Врач поднял руку усопшего и внимательно изучил ногти.

— Увы, приезд коронара неизбежен.

Клирик повернул к столу голову. Дом Мортум это заметил, но игнорировал незаданный вопрос, пока снимал с пальцев перстень и кольца. Ничего удивительного. Святой отец впервые столкнулся с насильственным уходом в безлуние и оттого встревожился, о чем свидетельствовали его углубившиеся морщины и наполнившая взгляд тоска.

Джузеппе бросил через плечо:

— У меня есть подозрения, однако я оставлю их при себе. Может быть, кто-то из приезжих…

Он проглотил конец фразы.

— Так и думал, — сухо подтвердил вампиро свои догадки.

Он срезал пуговицы и оголил грудную клетку.

— Его родственники могут быть против нашего… вмешательства… Не стоит писать, просто объясните, как у вас это получается лучше многих, что поспешность дела обусловлена подозрением в причастности к еретическим культам.

Выдержав паузу, Джузеппе добавил:

— Уверен, для вас не составит труда убедить их в этом. И во имя чистоты всех Ликов, удержите это в тайне от прихожан.

Священник переступил с ноги на ногу и нахмурился. Ему не очень-то нравилось выступать религиозным посредником в лицемерной интриге Дона, покрывающим нарушение закона, однако он был вынужден признать правоту человека, имеющего гораздо больше знаний о природе жизни и смерти. Собственно, именно поэтому ему и доверен осмотр тела, ибо никто иной не сможет увидеть и понять больше.

— Видят Лики, содеянное во имя добра и справедливости.

Жан прочел про себя короткую молитву.

— Для очистки нашей с вами совести, у старины Якоба нет татуировок или иного клейма.

Скрип пера возобновился.

— Повреждений тела или конечностей не совместимых с жизнью не обнаружено.

Клирик требовательно постучал, обращая на себя внимание, и когда Дон Мортум обернулся, изобразил, как будто вонзает себе в шею указательный и безымянный пальцы.

— Вы можете убедиться сами. Их нет, — ответил Джузеппе, раскладывая инструменты на столе с педантичной аккуратностью. — Именно поэтому мне необходимо продолжить дальше.

Священник наклонился над столом и жестом уточнил, не принести ли ему что-то еще.

— Да, пожалуй. Понадобится вода, тряпки, несколько крупных склянок, кедровое масло или бальзамический раствор. Конечно, святой отец, я подожду вас.

Оставшись в одиночестве, Джузеппе предался воспоминаниям. Конечно, староста не отличался ни тактичностью, ни любезностью, однако они смогли найти общий язык. Удастся ли пройти тот же путь с тем, кого изберут жители Керуджо? И если нет, то чем это обернется для Мортум?

Пока шла подготовка к вскрытию, вампиро успел подняться и выйти из церкви. Вдохнув прохладный воздух, бодрящий ледниковой свежестью и посмотрев на звезды, сверкающие алмазной пылью на бархате неба, он совсем забыл про время. Спохватившись, Дон Мортум взглянул на часы.

— Два часа ночи, — произнес он вслух и вернулся в крипту.

— Признаюсь, я думал ранее, будто это убийство. Теперь же убежден в обратном. Все указывает на сердечный приступ, — поделился он своими умозаключениями с Жаном. Святой отец выразительно вывернул карманы.

— Хотите спросить, его не ограбили? Нет, Святой Отец.

И в доказательство своих слов Джузеппе показал в сторону найденных предметов, горсткой лежащих на углу столешницы. Среди них выделялся толстый кошель.

— Их нужно занести в опись. Когда закончите, мне понадобится ваша помощь. Будет много крови.

Священник продолжал смотреть на него и вампиро объяснил:

— Мне нужно извлечь сердце. Зачем оно мне? Хочу убедиться в правильности поставленного диагноза. На этот раз все немного иначе. То, что я вижу, в значительной степени отличается от обыкновенного приступа.

Разумеется, он умолчал о странном белесом пигментном пятне на коже, как раз напротив вышеназванного органа. Как будто кто-то насыпал на кожу алебастр или пролил белила.

Клирик переложил тряпки на стол, сложил ладони в короткой молитве, упоминающей о смирении в Доме Ликов, и подал знак: начинайте резать.

Пока шла операция, мужчины сохраняли молчание. Дон Мортум отметил про себя, какими неестественно белыми были ткани в грудной полости несчастного. Чем бы это можно было объяснить? Да и мерзкое на вид сердце, обросшее противным жиром, выглядело весьма сомнительно.

— Да, так и есть. Сердечный приступ… Уважаемый Жан, я промою инструменты, а затем сердце.

Через четверть часа сердце было помещено в склянку и залито бальзамическим раствором. Отмывая руки, вампиро показалось, что на его пальцах появились бледные пятна. Списав это на блики от воды, он тщательно вытер руки и инструмент. Святой Отец вновь взял в руки перо, а Джузеппе принялся деловито и обстоятельно укладывал инвентарь в сумку, продолжая беседу:

— Нет, этот человек умер не от преступной руки. У меня нет причин обманывать вас.

Вампиро проследил за серией жестов, повторяющих, должно быть, муки ревности.

— Очень похоже. Признаюсь, я рассматривал такой вариант. Любая женщина в первую очередь подумала бы о яде. И все же здесь другая картина.

Убрав за собой и оказав услугу Жану, перенеся невостребованные сосуды, он тепло попрощался и быстрым шагом направился к дому.

Его мысли не хотели покидать рассуждения о странном пятне на коже и пораженном сердце. Не желая тревожить супругу, за долгие годы привыкшую к его роду деятельности с внезапными уходами и возвращениями, он поднялся в кабинет и расположился на софе, где забылся тяжелым сном.

Через окна покачивающейся кареты человеку в маске было видно бесконечно высокое ночное небо, украшенное россыпью перемигивающихся звезд Небесного Пути и сияющими в лунном свете перистыми облаками. Едва родившиеся полумесяцы пронзали их рогами, смотрящими влево, а посеребренные окрестности приобрели загадочный и мистический вид. Даже поросшие виноградом узловатые ветви аккуратных пиний, выстроившиеся вдоль дороги, сплетались в призрачные кружева и образовывали причудливые узоры.

Эти места напоминали ему о прошлом. Именно здесь, во времена существования королевства Наполии, он принял новое имя и впервые испил крови, добровольно взвалив на себя непомерную тяжесть проклятия. Молодой человек, совсем недавно поднявший голову, еще не умел планировать свое будущее и расплатился за недальновидность. В те времена он нуждался в союзниках и огромном количестве знаний, которых у него не было. Будь он терпеливее, как и полагается всякому вампиро, и Илинией правила бы лишь одна семья, а страна не напоминала бы лоскуты, кое-как сшитые дипломатическими договорами, рвущимися при попытке перетянуть это одеяло на одну сторону.

Подобно пращурам, передававшим из рук в руки полную чашу, пустеющую к концу почетного круга, вампиро разделили темный дар, объединивший немногочисленных союзников и позволивший обрести неестественную силу и ловкость кондотьеру бриатского происхождения, в последствии основавшему семью Сагро. Помнил ли Джакоб, от кого наследовал земельные владения? Имел ли представление о человеке, взявшем на себя руководство военными действиями и подавившем крестьянские бунты при становлении нового порядка? Легендарную жестокость Кристофера неоднократно упоминали в летописях, описывающих лишь известные события. Оставалось догадываться об истинных масштабах его бесчеловечных преступлений. Это был страшный человек, которого стоило опасаться. Однажды, во время спора его убила собственная дочь, отказавшись выходить замуж за отпрыска Парадис. Если бы он не был так стар, то ее голова украсила бы одну из пик на крепостной стене. Оливия боролась и с братом, но тот сумел перехитрить ее. Без всякого сомнения, Эмира с детства вдохновлялась образом смелой девушки.

Хаос. Пожалуй, самое близкое определение того, с чего все началось. Его собственноручно описанный кодекс не принес столь желанных плодов и, как и дуэльный кодекс, был лишь голой теорией, не имеющей жизненной силы. Как можно ограничить и дисциплинировать тех, кто еще вчера был отребьем общества, зачастую безграмотным и годами копившим злобу на аристократию? Конечно же, стопка бумаги была для них чем-то бессмысленным и ничтожным по сравнению с остротой шпаги. К власти рвались, не выбирая методов при низложении соперников. В свою очередь молниеносное распространение проклятия заставило создать первое заседание большого совета. Пафосное название не совпадало с реальным содержанием: форум разительно отличается от первого сборища, больше похожего на встречу старых знакомых, по какому-то странному стечению обстоятельств захвативших богатства вчерашних хозяев и дерзко претендующих на власть. Самую первую встречу, на которой решалась судьба вампиро, провели в погребе сгоревшей винодельни.

Воспоминания о том, как он учился плести интриги и заговоры, как через прислужника нанимал убийцу для устранения Дона, чье имя затерялось в череде смертей, и на один шаг приблизился к своей цели, сейчас вызвали скупую ностальгию старика, пережившего своих детей, не послушавших невозмутимого мастера.

Для сохранения способности принятия взвешенных решений, ему пришлось абстрагироваться от страстей, перебороть жажду, и воспользоваться дарами начавшейся эпохи просвещения, чтобы постичь загадку появления проклятий, одно из которых изменило его жизнь. Благодаря этому поступку он сумел сохранить и приумножить то немногое, что у него тогда было. Игнорируя крупные конфликты, и тщательно выбирая союзников, он сумел пронести через годы тот громадный опыт, который был недоступен остальным семьям. Его имя и фамилия постепенно набирали в весе, а сама Миллениум, породнившаяся с Сагро в третьем поколении, была на особом положении.

Так появился знаменитый Дон Норозини, отказавшийся от крови. К его мнению прислушивались. К нему ходили за советом. Он мог бы почивать на лаврах и, заключив взаимовыгодный договор с Эспаоном, сместить вице-короля Калабрии и посадить на его место нужного человека…

Если бы не история Сагро, совершившая ранее нечто подобное.

В прошлом Айне, иначе называемая Красной Королевой, рожденная от союза королевского дома Наполии и Трейнов, предъявила свои права на престол. Видя в Миллениум угрозу своим планам, она начала преследование Натали Тагостини, прекрасно понимая, где будет искать защиты беглая аристократка. Загнав ее в угол, узурпаторша получила желаемое и, конечно же, не остановилась на достигнутом. Основав новую семью Роял, призванную одним лишь названием править над остальными вампиро, она заключила союз с Эспаоном, с которым осадила Ая.

Ловушка захлопнулась слишком быстро, не оставив возможности маневра в сложившейся ситуации. Объединенная армия остальных семей окружила и разбила ее силы, а новоявленную королеву незамедлительно судили, неизбежно приговорили и безжалостно казнили. С тех пор в кабинете Дона Норозини появилось панно, а в одной из тайных комнат до сих пор хранилась та самая железная корона Наполии, послужившая причиной распрей.

Величие семьи попытался вернуть Багровый Лорд. Он учел ошибки матери и первым делом возвел свой бастион страха, цитадель ужаса и каземат кошмара, что сейчас называют руинами Кортомо. У него почти получилось, но он начал спорить с ромской курией, прилагающей огромные усилия к ограничению власти титулованных аристократов. Серия побед над мелкими семьями и устроенная им резня, серьезно встревожили Норозини, изменившего ход событий исключительно дипломатическим приемом, заверив святой престол в нейтралитете Миллениум. Вопреки логике, упрямый Трейн не отказался от своих амбиций, даже оплакав сына и потеряв внучку. На этот раз все сделала семья Вецци и армия из футровских наемников. Не плохая эпитафия, как мог бы сказать иной муж, ознакомившийся с хроникой тех давно ушедших дней. Сейчас костяная гробница Багрового Лорда завалена обломками замка, олицетворяющими как громадное надгробие, так и корону над мертвым телом, до сих пор вызывающим смесь уважения и боязни.

На место ушедшего встал тот, кого за глаза прозвали Войлемом, оказавшимся непредсказуемым противником. Выкручиваясь из непростой обстановки, он отрекся от деяний Роял, не скупился на подкуп влиятельных лиц и без лишнего шума убрал самых непримиримых противников. Именно при нем Сагро захватила большую часть Илинии и заставила уважать себя тех, кто ранее считал ее утратившей политические позиции. Отец Джакоба и дед Эмиры, достиг очень многого, но неожиданно исчез после череды покушений. Пока окружающие гадали, был ли это случайный просчет или коварный замысел, Доном стал его сын.

Без сомнения, нынешний глава Сагро как прямой потомок в полной мере унаследовал характер прародителя и был непреклонным противником, бьющимся до последней капли крови. Приложив титанические усилия, семья вернула свое политическое влияние, и пробилась на самый верх иерархии вампиро. Впрочем, они бы так и остались кровожадными монстрами, если бы не влияние Эмиры, смягчающей особо острые углы. В ней было сосредоточено не только будущее Сагро, но и всей Илинии. Ослепительное восхождение леди не заставит себя долго ждать, и по этой причине многие Доны опасаются принимать важные решения без согласия Трейнов.

Таковы сложные судьбы безумной семьи.

И так думал не один Норозини.

Никого из оппонентов прошлого, стремящихся к единовластию, и входящих в круг личного знакомства, уже не было в подлунном мире, а большой совет — форум, рано или поздно придет к общему мнению, что надо жить дальше и уступит место подающим надежды. Однажды ему придется уйти, передав власть и ответственность новым поколениям, не боящимся света. Речь не только о Велии, еще не готовой к подобному стечению обстоятельств, а о наследии, которое он ей оставит. Внутри семьи намечается раскол, начатый недовольными младшими семьями, занимающими агрессивную позицию по отношению к Эспаону. Для них переход под руководство терийских Грандов на время взросления леди Норозини будет подобен оскорблению.

В этом и была основная проблема, чья суть заключалась в сложности управления семьей, раздираемой национальными предпочтениями, согласовании действий форума, где каждый мечтал устранить конкурентов, и объединении Илинии в единое государство, поскольку официальная власть находилась в состоянии перманентного конфликта.

Все эти междоусобицы должны быть закончены. Печальные события в Ая послужили поводом объявить собрание, исполнив роль своеобразного катализатора дипломатического процесса. Трагической причиной для поиска убийцы, сочетающейся с возможностью сложить политическую мозаику.

Анзиано прекрасно понимал, кто возьмет бразды правления в случае низложения Миллениум. Возможно, сейчас об этом поздно вспоминать, но, может быть, еще есть надежда найти корень всех бед и провести реформы, передав власть Броно? Он согласился бы на такой вариант, если бы Сагро его поддержала. К сожалению, либеральные подходы и делегирование власти или остались в далеком прошлом, или не будут приняты большинством голосов.

Все эти деяния былого прямо или косвенно касались предстоящего выступления на форуме. Этой ночью он ехал на встречу с Трейнами, больше старыми врагами, мечтающими о мести, нежели родственниками, лелеющими мечты о возрождении доверия. Что он может им сказать? У них больше причин для начала вендетты, чем для заключения союза, и, конечно же, следует помнить не только о чести, но и о гордыне Сагро. Вероятнее всего из-за нее инициатива Броно вместо чернил драгоценных подписей обагрится кровью.

Карета остановилась у полуразрушенной колоннады, прислужник открыл дверцу, и Дон Норозини, кутаясь в черную накидку, величественно вышел под лунный свет и степенно окинул проницательным взором ряды карет, расставленных по периметру.

Притягивая к себе взгляд, в центре овальной площадки, сохранившей историческое мощение, возвышалась огромная мраморная плита, указывающая в небо прямоугольным пальцем. От ее верха откололся большой треугольный кусок, теперь лежащий у потрескавшегося стилобата как поверженная голова статуи, а помутневшая от времени поверхность была изрезана полустертыми буквами неизвестного языка. Что хотели передать потомкам неведомые зодчие, оставалось загадкой и тысячу лет назад, но место прекрасно подходило для тайных встреч и переговоров, напоминая участникам о неумолимом течении времени.

Анзиано задержался у основания пилона, всмотревшись в загадочные символы, и нашел в них неожиданную аллегорию. Останутся ли после них какие-то свершения, способные пройти сквозь века?

Его встретили прислужники, изучавшие во враждебном молчании представителей другой семьи. По неписаным правилам с Доном могли пройти лишь двое спутников. Убедившись, что всадники сопровождения, один из которых нес некую ношу, завернутую в плащ, уже спешились и заняли позиции позади него, Анзиано подчеркнуто неторопливо направился к древнему амфитеатру.

Верхние ярусы уже были частично заняты. В основном там разместились младшие семьи, проживающие в непосредственной близости от этого места. Традиционно лишенные права голоса, поскольку их мнение имело ограниченное влияние, они выступали в качестве очевидцев принятым решениям. Максимум, на что они могли рассчитывать — расширение подконтрольной территории при низложении соседа. Наиболее мудрые из них умело использовали вражду себе во благо и рано или поздно добивались желанной цели. Впрочем, если они проявляли своенравие, то мгновенно расплачивались за политическую близорукость, а иногда их закладывали на алтарь войны, в первую очередь, жертвуя теми, кто добился особенных успехов. Этому способствовало исключительное расположение наделов младших семей, создававших своеобразную границу между старшими семьями. Парадис с нотой высокомерия сравнивала их с милыми домашними животными, однако семья Трейнов, со свойственной им прямотой, называла младшие семьи «забойным мясом».

В первом ряду партера полумесяцем располагались Доны, за которыми находились их телохранители. Бесстрашно снявшая маски, уже издали была заметна яркая троица Трейнов, державшаяся в стороне от остальных. Да, никто не сидел вплотную, выдерживая интервал, и все-таки позиция Сагро заставляла их держаться иначе. На данный момент это устраивало абсолютно всех и играло на руку Дону Норозини.

— Мир прекрасен в лунном свете, — приветствовал он Донов.

— До рассвета, — с прохладой в голосе отозвался Джакоб.

Словно вторя его словам, луны скрылась за облаком, и античные руины погрузились во мрак. Вампиро встали. О чем бы не поведал прародитель Миллениум, в таком обществе не стоило демонстрировать свое невежество, и поскольку собравшиеся преимущественно носили черное, то со стороны они напоминали скорбящих над гигантской могилой чумных докторов.

— Мы давно знаем друг друга, — заметил Трейн, и приподнял белоснежную маску вольто, лежащую на его месте.

— Пожалуй, вы правы синьор, — поддержал его Анзиано.

Увидев лицо Дона Норозини, прочие участники посчитали невозможным оставаться инкогнито. Уже по тому, как они отреагировали, вскрывались характеры и политические предпочтения. Некоторые поспешно срывали маскировку, иные подчинялись общей воле, сохраняя чувство собственного достоинства, а кто-то затравлено оглядывался, прежде чем присоединиться к большинству.

Глава Миллениум обратил внимание на одинокого Адриана Грассо, младшего брата Джованни Грассо ставшего поручителем Мортум из-за удаленности проживания Джузеппе Демерона. Дряхлый вампиро, на котором любая одежда висела мешком, поглаживал стальную печатку без оттиска, лишенную драгоценных камней или позолоты, и отрешенно смотрел перед собой, терпеливо ожидая решения совета. Семья не поддержала традицию вампиро, и не добавила в герб символ черепа. С другой стороны, по нарядам или украшениям, где этот знак встречался достаточно часто, легко определить младшую семью, выставляющую напоказ символ покровительства.

Возможно, старший брат не смог приехать из-за беспорядков или соблюдаемого траура. Древняя семья медленно умирала: у братьев не было детей. Со стороны женской линии сестры Джованни, старший сын Флоры, — Леонардо Грассо, унаследовавший от нее быстроходное судно, избрал не свойственный их кругу образ жизни и не торопился продолжать род. Пока он бороздил море, его жена ухаживала за беженцами на берегу, а младший сын не достиг совершеннолетия и, следовательно, права называться Доном. В ближайшее время Мортум ждет потеря земель и власти. Поэтому страх, тревога и печаль в глазах Адриана легко объяснялись. Когда придет время, его стоило проводить со всеми почестями.

В любом случае, к мнению братьев будут прислушиваться с прежним вниманием. Были причины, по которым Мортум уважали не только обитатели палаццо, но и обычные люди. Фамильное древо, недавно давшее трещину, вырастало из династии могильщиков, не допустивших вторую эпидемию чумы. Все образованные вампиро помнили, что прародитель Мортум основал семью, женившись на дочери графа. Несчастный старик не посмел возразить и отдал ее настойчивому вампиро. Впрочем, это было единственное темное пятно на их репутации. Позже примеру Мортум последовали многие другие расторопные синьоры, находя высокородных леди в кельях самых отдаленных монастырей или за высокими стенами замков. Их силой приводили к алтарю для передачи детям титулов и благородной крови. В те дни мало кто вспоминал о нежных чувствах и рамках приличия.

Они и сейчас не в почете.

Прародитель Темпоре и друг Анзиано, Доминико Валье украл невесту у принца Футра, а Бенито не так давно поддержал семейную традицию, перехватив судно у берегов Тибия с младшей дочерью футровского герцога. О свадьбе не могло быть и речи. Пришлось улаживать скандал, выдавая его за недоразумение, и им пришлось согласиться на невыгодные условия отступных. Такими предположениями не делились, но вполне возможно, шпионам холостых наследников позволили узнать местонахождение и курс судна, а Бенито оказался первым, кто заглотил наживку.

Жизнь его ничему не научила. Юнец и сейчас не отличался умом, чем пользовались все без исключения. Если бы не Викензо, наставляющий спесивого сына на путь истинный, семья превратилась бы в миниатюрный Тибий. Жаль старика. Он не заслужил такого отпрыска, сидящего здесь по левую руку от Адриана. Бенито Валье был самым молодым из сыновей Донов. Даже Дио был старше. Его щегольская длиннополая куртка на морской манер с высоким воротником отливала золоченой нитью, а под ухом блестела серьга с черной жемчужиной. Он не успел привыкнуть к негласным правилам совета: не понимал или не хотел их понять. Когда очередной властолюбивый Трейн надевает меха и драгоценный перстень, то делает это осознанно, зная возможные последствия такого выбора. В конце концов, у них есть наиболее боеспособная армия и многочисленные последователи, и они славились хорошей фехтовальной школой. А молодому вампиро, два десятилетия назад сосавшему молоко, не стоило выделяться. Форум не светский раут и здесь не принято привлекать к себе внимание. Наверное, юнец не понял намека, когда отец отправил его в старой потертой карете.

Уже второй год, как Бенито заменял авторитетного Викензо, и представлял интересы Темпоре, за глаза называемой странной. В отличие от многих, он большую часть времени не появлялся на политической арене, предпочитая развивать морскую торговлю, чем раздражал Парадис, наладившей отношения с Вэдом и всеми силами сдерживающей конкурента. Он демонстративно избегал конфликтов, и некоторые советы прошли без его участия. Престиж семьи опирался на хорошо вооруженный флот, но им не хватало решительности и талантливых командующих.

Темпоре не представляет серьезную угрозу пока не найдет опытного союзника, которого будет оправдывать перед форумом для достижения своих целей. Джакоб даже не пытался сватать Эмиру, поскольку та с детства любила читать жизнеописания Кристофера Трейна, и не принимал у себя сватов Парадис, мечтающего разрушить планы Темпоре. Не смотря на явное желание выдать строптивицу замуж, он наблюдал за враждой других семей, пытаясь использовать ее своенравие себе на пользу. Его действия лишь раздражали женихов младших семей, напоминающих голодных псов, следящих за сочным куском мяса в руке хозяина.

Надо заметить — мало, кто из вампиро хотел союза с теми, кого за глаза называли непредсказуемыми, опасаясь дурной наследственности. Непосредственно сам Анзиано когда-то планировал выдать Велию за одного из сыновей или даже внуков Бенито, презрительно отметая льстивые заискивания младших семей, и тайно обсуждал с Парадис возможную женитьбу Маргада, разумеется, не рассказывая о его склонностях, чтобы лишить конкурентов инициативы. Эти планы исчезли во мраке безлуния с появлением Аэрин. Глава Миллениум подозревал графиню в подготовке к перевороту, поскольку знал ее амбиции, и допускал ее участие в покушении на Велию. С этой точки зрения союз Сагро и Грандов был бы выгоден обеим сторонам, и в первую очередь Элизабет. Привезенная из Эспаона девушка могла сыграть отведенную ей роль, изобразив невесту, и предназначалась в качестве живого подарка к свадьбе Маргада и Эмиры. Подобный исход возвысил бы Миллениум над остальными семьями, устранив угрозу со стороны Сагро, и рано или поздно передал бы контроль над теневой Илинией в руки Элизабет.

Не исключено, о чем-то подобном мечтали и в Парадис.

Основная линия Росси, когда-то основанная обыкновенным бакалейщиком, пресеклась в прошлом столетии, не оставив наследников, и статус Дона примерил Леон Касти, племянник Ферро Росси по линии сестры. Анзиано хорошо помнил его дядю, поскольку долгое время с ним переписывался. Скользкий и изворотливый Леон хотел захватить земли Миллениум, и надо отдать ему должное, мерзавец был ближе к победе, чем любое поколение Сагро. По счастью, Анзиано успела предупредить о покупке ядов в Вэде одна из обманутых прислужниц, брезгливо отвергнутых Касти. Не смотря на нежелание Донов умирать во время трапезы, глава Парадис все-таки прогулялся в безлуние, лично убедившись в высоком качестве приобретенного товара. Удачливый убийца, нанимавшийся Миллениум для подмешивания зелья, оказался на редкость проворным и ускользнул как от справедливого воздаяния, так и от встречи с прислужниками Дона Норозини, отправленными замести следы. Это была своеобразная подпись мастера своего дела, привыкшего к сотрудничеству с самыми вероломными и опасными нанимателями.

Анзиано взял Аарона под покровительство, заменив осиротевшему мальчишке родного отца, и, действительно, не желая враждовать с этой семьей, дал ему несколько полезных советов. С учетом солдат и матросов в армии и флоте Парадис, Аарон Касти мог бы стать ценным, если не ключевым союзником. Были и другие причины породниться с Парадис, не смотря на определенные разногласия в прошлом.

Любвеобильный Аарон успел женился несколько раз, и шестеро из восьми дочерей уже вышли замуж за знатных и обеспеченных аристократов той части Илинии, которую бриаты называют Вестлэндом, сделав отца не самым влиятельным, но вполне известным вампиро. Иногда Аарона называли бриллиантовым герцогом, хотя он не владел ничем особенным и одевался гораздо скромнее своего первенца — Тито. К слову, юный лорд еще не стал совершеннолетним и поэтому не появлялся на советах, как, например, Эмира, наблюдавшая за политическими интригами из первого ряда.

С определенной точки зрения прародитель семьи Итало Росси оказался дальновиднее многих, позаботившись о беглых крестьянах. Хитрец заманил их сладкими речами о лучшей жизни на Самшитовые острова, где заставил выращивать под ослепительным тропическим солнцем сахарный тростник. С тех пор семья приумножала богатства, строя корабли и привлекая наемников для их охраны. Если кто-то из знатных домов или старших семей нуждался в средствах, то он брал взаймы у Парадис. Конечно, если мог доказать свои дружеские намерения и гарантировать платежеспособность.

А еще они были теми, кто сумел наладить страхование грузов, перевозимых по Илинии. Аарон не доверял иностранным конторам и в особенности бриатским стряпчим. Еще больше его заботили извечные соседи, и конкуренты по торговле и в этом он был похож на Джозефа Трейна. Сложно сказать, на что он способен ради низложения Темпоре и, в отличие от Анзиано, Джозеф мог производить оружие и боеприпасы.

Таковы были представители пяти из семи семей, олицетворяющих тайную власть на полуострове.

Взойдя на архаичную сцену, Дон Норозини приветствовал собравшихся и призвал всех к вниманию.

— Благородные Доны. Выражаю вам благодарность за отклик в час моего траура. Дон Сиццио и Дон Вецци не смогли приехать к назначенному сроку и прислали свои извинения. Они также заверили меня в лояльности к любому решению форума в их отсутствие.

Анзиано обвел взглядом полукруглые ступени.

— В моем доме было совершено убийство. Мне тяжело подозревать кого-то из тех, кого я знаю лично. Мне также претит мысль обвинять любого из вас. Не сомневайтесь, я найду убийцу, и если он принадлежит к нашему сословию, представлю его на ваш справедливый суд. Пусть не моя семья, но мы все, примем единое решение о его дальнейшей судьбе.

Как только Анзиано замолчал, поднялся Аарон Касти.

— Когда я узнал о вашей беде, то сразу предложил поддержку. Если понадобится содействие, то Парадис к вашим услугам.

Дон Норозини склонил голову в знак почтения.

— Скажите, мой давний друг, чем вам помочь? — заскрипел старческий голос Адриана.

— Поделитесь с нами результатами расследования. Ваши враги, станут нашими.

Джакоб подарил Эмире недовольный взгляд и выразительно наклонился вперед, ожидая подробностей.

Казалось, Анзиано был тронут.

— Благодарю за столь горячую поддержку. Тот, кто совершил это нападение, оставил множество следов. Очень скоро вы узнаете его имя.

Выдержав полагающуюся в таких случаях паузу, он продолжил:

— Теперь я хотел бы сказать несколько слов о своих дальнейших шагах. В знак доброй воли, мне пора восстановить ранее утраченные связи и навести давно разрушенные мосты.

Подозвав прислужника, он принял из его рук загадочный сверток и обратился к Трейнам:

— Окажите мне честь.

Настороженный глава Сагро поднялся к нему на сцену.

— Пришло время отказаться от былых распрей. Пусть эта корона, когда-то принадлежащая Айне, вернется в руки ее потомков.

Плащ был немедленно развернут, а реликвия предложена Трейну. На амфитеатр опустилась абсолютная тишина, поскольку многие со страхом ожидали увидеть, как Джакоб наденет ее себе на голову. Ему пришлось с честью выходить из сложного положения, в котором он оказался. Приняв символичный дар, Трейн показал его аудитории.

— Для меня это многое значит. Спустя столько лет она вернется к своей владелице в семейном склепе. Грацие, Дон Норозини, — закончил Джакоб с легким поклоном почтения.

Откуда-то с дальних рядов послышались аплодисменты.

Дождавшись, когда Трейн спустится вниз, Анзиано приподнял руку, призывая к вниманию.

— Пусть это будет первым шагом не только для Миллениум и Сагро, но для всех нас, ибо никто более не сможет оставаться в стороне, когда безучастие одного несет гибель остальным. Мне бы хотелось надеяться на всеобщее примирение, без которого невозможно объединение сил.

Бенито Валье нахмурился и оглянулся по сторонам, словно выискивая подсказку. В его движениях читалась неподдельная неуверенность.

Чувствуя кожей взгляды сотен глаз, Дон Норозини уловил тот особенный момент, который осознает каждый, кто творит историю. Сейчас и здесь он может исправить допущенные просчеты молодости. Пусть результат не будет виден сразу. Это не важно, если подумать. Сделав предложение, он с терпением дождется результата.

— Это не единственная ошибка, которую я мог бы исправить. Пора раскрыть еще одну причину, по которой вы оказались здесь. Долгие годы мы все боролись за власть и богатство, и я спрошу вас, так чего мы достигли? Многие из нас ушли в безлуние, не обретя истинного величия на пути к триумфу. Мы не сумеем сохранить наши семьи, поскольку, по нашей с вами вине, Илиния слабее, чем прежде. Среди нас нет тех, кто сумеет защититься в одиночку от иноземного вторжения. И сейчас по моей земле бродят идальго, блокирующие морскую торговлю южных провинций и навязывающие покупку товаров, произведенных в Эспаоне. Это, по-видимому, на руку некоторым Донам. Так, может быть, настало время для активных действий? Согласовав наши планы по снятию южной блокады, мы вернем Илинии независимость и сможем подготовиться к следующему шагу.

Вглядевшись в напряженные лица Донов, Анзиано не нашел в них участия. Лишь в глазах Адриана зажглись угольки понимания.

— Мое предложение заключается в создании правительства Броно, сформированного из подчиненных нам аристократов, с целью изгнания протектората, объединения и защиты страны от внутренних распрей и иноземных интервентов.

Никто не был готов к чему-то подобному и на Дона Норозини обрушился шквал вопросов, выкриков и даже оскорблений с дальних рядов. В своем незыблемом спокойствии и с проницательным взором, устремленным вдаль, он напоминал статую оратора давно минувших дней.

Подстать ему были и те, кто занял первую скамью. Разумеется, они не верили ни единому слову, и все же не спешили высказываться против. Старшие Доны почуяли неуловимый призрак опасности, снизошедший до них со сцены и в настоящий момент бродящий где-то поблизости. Его холодное дыхание и бесплотные руки коснулись одежды, и пальцы сами собой принялись нащупывать оружие.

— Кто войдет в состав правительства?! — подал голос Джакоб.

— Каждая семья выдвинет своих представителей от аристократии.

— А что если они пожелают избавиться от нас?

— У нас есть, чем ответить, — отреагировал Анзино и встретился взглядом с Доном Сагро.

— Переговоры займут много времени. Если мы сейчас не можем договориться между собой, то все останется как прежде.

Слова Адриана потонули в возмущении задних рядов. Мелкие семьи негодовали от самой идеи поставить над собой тех, от кого они когда-то страдали в прошлом, проливая кровь на чужих междоусобных войнах.

Словно подчиняясь чьей-то несгибаемой воле, вампиро поднялись в едином порыве, и амфитеатр заполнился неописуемым гвалтом, который мешал расслышать что-либо членораздельное. Призывы к тишине закономерно не возымели воздействия. Со спокойной улыбкой, выдающей властелина хаоса, довольного своим творением, Дон Норозини взирал на беснующуюся толпу, в которую превратились еще недавно сдержанные слушатели. Лишь немногие, принадлежащие к числу старших семей, сумели сохранить подобие благородства.

— Dixi, — насладившись зрелищем, тихо произнес Анзиано, спускаясь в партер.

— О, я слышу шаги судьбы. Мое почтение, — приподнял руку в приветственном жесте Адриан. — Великолепная ночь!

— Мне льстит, что я угодил столь взыскательному гостю.

Взгляд Дона Норозини пересекся с Эмирой, и она в молчании изобразила едва заметный поклон, учтиво склонив голову в знак уважения перед смелостью оратора. Леди не считала, что маски сорваны, однако воспользовалась ситуацией, чтобы подчеркнуть разницу между собой и теми, с кем нельзя иметь дело. В ее глазах, пылающих от предвкушения развязки конфликта, читался забытый лозунг гладиаторов: «Идущие на смерть приветствуют тебя!»

— Здесь больше нечего делать, — ни к кому конкретно не обращаясь, громко заявил Бенито, и оглянулся на мулатов-телохранителей. — Уходим!

Следом за ним потянулись и другие вампиро, не прекращая горячо обсуждать тот факт, что форум превратился в бездарный фарс.

— Пора и нам, — обратился основатель Миллениум к ожидающему Аарону.

Сохраняя спокойствие, и наблюдая за расходящейся толпой, Анзиано не позволял себе выглядеть дряхлым стариком, разочарованным агрессией и несговорчивостью спесивых семей. Его шаг был твердым, а спина прямой. Никто и ничто не сломит волю рожденного для объединения Илинии.

Их небольшая процессия добралась до овальной площадки, где их лица покрыли маски.

— Теперь до встречи.

Вампиро спешно распрощались и разбрелись по каретам. Сопровождающие Донов прислужники уже не скрывали взведенные пистолеты и озирались по сторонам, ожидая внезапного нападения.

Только когда Дон Норозини забрался в свой экипаж, он почувствовал, как дрожит от нервного напряжения. Сделан первый шаг вперед и обратного пути нет.

За ближайшим поворотом его карета остановилась, и, не дожидаясь, пока возница спустится вниз, чтобы опустить складную ступеньку, чья-то рука поспешно отворила дверцу. Схватившись за края проема и не обращая внимания на цепляющееся за все выступы черное шелковое платье, к Дону Норозини поднялась женщина. Она рывком втянула подол и торопливо захлопнула за собой дверцу.

— Он был здесь? — задумчиво спросил Анзиано, мысленно все еще находясь на сцене.

— Да, — отозвалась леди в маске. — Была анонимная группа, но я его опознала. С ним был Энрике.

— Превосходно. Один из моих старых друзей и сторонников ждет продолжения истории, оставаясь в тени. Мудрый поступок.

— Объясните, для чего все это нужно?

— Терпение, моя дорогая Элизабет. Я жду появления оппозиции.

Карета качнулась, и вновь набрала потерянную скорость.

Ослепительное золотое утро ласкало шелестящую листву придорожных кипарисов и подарило илинийцам то чудесное время до полуденной жары и знойного солнца, когда хотелось побродить по окрестностям и насладиться их превосходными видами, достойными кисти художника.

Непрестанно петляя по плодородным полям, перепрыгивая по вершинам каменистых холмов и выгибаясь мостами над умиротворенно текущими реками, узкая дорога пересекала границу протектората и уходила на северо-восток. Туда, где нашли себе дом несколько поколений Сагро.

Арьергард во главе с Дио оторвался от основного отряда и давно потерялся из виду, и поэтому, пропустив перед собой карету, Джакоб и Эмира сопровождали ее верхом. Позади них на почтительном удалении держались прислужники сопровождения.

— Что ты решил сделать с короной?

— Не напоминай об этой чертовой железке. Положим на гроб Айне, и забудем о ней.

— Ты обратил внимание, что Дио не спускал с нее глаз?

— Безумец. Самое неприятное, что это заметил Анзиано. Помяни мое слово, проклятый старец не захочет строить мост, если найдет брод. Вопрос в том, будет ли он покупать коней честно, или намерен их выкрасть.

— Иногда я тебя не понимаю.

Дон Сагро усмехнулся.

— Забавно, поскольку тебя это касается в первую очередь. Проверь остроту своей шпаги. Это живое ископаемое может прислать ко мне сватов.

— Ах, вот ты о чем, — задумчиво ответила она.

Отец посмотрел на дочь и задумался. В недалеком прошлом подобные разговоры раздували пламя ее темперамента, иногда перекидывающегося на окружающих огненным валом, а сейчас оно напоминало тихий семейный очаг. Учитывая цели и дипломатические намерения, провозглашенные Доном Норозини, ему может быть известно, с кем познакомилась Эмира в свой последний визит в Ая. Опытный интриган мог просчитать все заранее, а затем поэтапно, шаг за шагом, реализовать коварный замысел. На этом фоне влюбленность дочери была слабым утешением для старшего Трейна.

Из рассуждений его вывел громкий пушечный выстрел, отразившийся гулким эхом меж холмов и оросивший землю смертельным ливнем картечи. Запряженные лошади и карета скрылись в облаке пыли и древесной щепы.

— Засада! Всем назад! — Скомандовал Джакоб, схватившись за оружие.

Отряд попятился, сбившись в кучу и хаотично отступая. Впрочем, едва они отдалились от опасного места, как с нависающего склона холма грянул ружейный залп. Большая часть пуль прошла мимо, рассекая воздух смертельным свистом, и лишь несколько особо удачных незначительно ранили прислужников.

— С дороги, в лес!

Эмира не отставала от отца и прикрывала его спину. Спешно покидая открытое пространство, их отряд вытянулся цепью, которую приходилось собирать в подобие строя. Не стесняясь в выражениях и подгоняя отстающих, Трейны спешились, и заняли оборонительную позицию.

— Я отвлеку их огнем, а ты выжди момент и уходи, — приказал отец дочери.

Эмира кивнула, не пытаясь переубедить отца. Здесь и сейчас любое обсуждение могло привести к совместной гибели, и только авторитарная модель управления позволяла не только пережить нападение, но и одержать победу.

— Синьор, они выступают! — Донеслось с левого фланга.

Наклонившись и уводя за собой Слейпнир, Эмира пробралась в глубину леса, по дуге обходя возможного противника. Где-то за ее спиной раздались щелчки выстрелов. Стараясь их игнорироваться, она, как солдат с важным донесением, продиралась сквозь кустарник, превозмогая желание вернуться обратно. На ее месте иная особа могла бы затаиться, пережидая опасность в надежде остаться незамеченной, истекая слезами и вздрагивая при каждом шорохе.

Когда между деревьями появился просвет, она привязала коня и пробралась вперед, разведывая дальнейший путь. Не заметив ничего подозрительного и старательно игнорируя звуки схватки, Эмира вскочила в седло и устремилась к дороге.

У нее почти получилось. Меткая пуля оборвала жизнь ее любимца, споткнувшегося на ровном месте и сбросившего наездницу из седла. Леди кубарем покатилась по траве, удерживая в себе крик, который мог отвлечь отца. Едва она приподнялась, приходя в себя от падения, как поблизости раздался еще один выстрел, обжегший левую руку. Изобразив смертельное ранение, Эмира упала на бок и хладнокровно ждала, пока не послышались торопливые шаги, приближающиеся к ней. Перекатившись, ей удалось поднять большой пистолет всадника и взвести один из двух курков здоровой рукой, зажав ствол между коленей.

Подбежавший человек без обязательных для прислужников опознавательных символов Сагро не успел удивиться. Оглушающий для ушей вампира хлопок завершил его земной путь, окутав лежащую девушку облаком дыма. Повторив проделанный трюк, она дождалась второго противника, успокаивая бешено стучащее сердце и зажимая рвущийся из груди стон, закусив ремень патронташа.

По головной повязке и оголенному торсу, мелькнувшему в высокой траве, было понятно, что в деле оказались замешаны наемники. «Вот бы допросить одного» — мелькнула у нее мысль.

Ее враг затих, не спеша приближаться к тому месту, где лежал его подельник и время от времени менял позицию, быстро перебегая от одного укрытия к другому. Еще немного и он сможет зайти ей за спину, тогда дальнейшее промедление может оказаться для нее губительным. Кроме того, до нее донеслись шаги еще одного убийцы. Первый уже почти достиг ее временного укрытия, а тихо развернуться с тяжелым оружием и одной свободной рукой было почти невозможно.

Эмира положила на живот большой пистолет и вытянула из кобуры маленького «дамского защитника». Затем легла на спину и запрокинула голову, прислушиваясь к сбивчивому дыханию наемника. Закрыв глаза и сосредоточившись на окружающем мире, она словно очутилась в темной комнате и по едва различимому сопению поняла, где находится противник.

Щелкнул выстрел, и в траву с хриплым стоном рухнуло в миг обмякшее тело. Отбросив уже бесполезное оружие, Эмира подняла пистолет всадника и попыталась выследить единственного оставшегося в живых. Тяжелая рукоять оттягивала руку, пульсирующая боль и текущая кровь отвлекали от прицеливания, и все-таки она смогла надавить на спусковой крючок в нужный момент.

Выстрела не последовало.

И не думая взывать к милосердию, сдаваясь ни милость победителя, она оползла к ближайшему телу. Эти несколько шагов, которые она в обычное время преодолела бы за считанные мгновения, тянулись мучительно долго.

Что-то небольшое, но увесистое упало и зашипело там, где она только что лежала. Раздался взрыв, и разлетевшиеся в стороны комки земли и бритвенно-острые осколки пронзили листья и траву, не задев лежащую Эмиру. Леди вырвала из скрюченных пальцев мертвеца свою надежду на спасение и забралась под труп, прикрывшись им как щитом.

Прозвучал выстрел, и леди не сразу поняла, что стреляла не она. Просто почувствовала толчок в грудь, опрокинувший ее. Она была жива и, осознавая это, разрядила трофейный пистолет в ответ.

Каково же было ее удивление, опознать в проклинающим весь подлунный мир, вырвавшегося из зарослей окровавленного Дио, зажимающего рану на голове.

— Почти попала, — констатировал он. — Ничего, это просто ссадина. Не ожидал увидеть тебя живой.

Эмира облегченно выдохнула и вылезла из-под тела.

— Что с отцом?

— Не знаю. Давай, помогу.

Он наклонился к ней, взяв за здоровую руку, и с размаху вонзил в девушку нож. Она вскрикнула, но больше от неожиданности, чем от боли.

— Подонок, — простонала она.

— Еще какой. Прощай сестренка.

Он выпрямился, и отрешенно посмотрел на ее агонию.

— А теперь пора разобраться с отцом, — вытирая кровь, сплюнул Дио и зашагал в обратном направлении.

Идти пришлось недолго.

Окруженная жалкая кучка израненных бойцов под руководством Джакоба отбивалась не смотря на ни на что, и не собиралась сдаваться.

— Спасибо, что подождали, — обратился Дио к командиру наемников и потянулся за гранатой.

Без долгих раздумий он запалил фитиль, и хладнокровно высчитал секунды перед броском. Затем размахнулся и швырнул бронзовый шар в укрытие защитников.

Все, что происходило дальше, мало напоминало пафосные песни о павших героях, и не укладывалось в сухие описания историков. Как волчья стая, почувствовавшая слабость загнанного оленя, они приблизились одним молниеносным рывком, и, выстрелив в упор, методично растерзали выживших.

Воткнув несколько раз для собственного успокоения шпагу в мертвого отца, Дио огляделся и, вытирая клинок, буднично осведомился:

— Нашли корону?

— Да. Что делать с пленными?

— В безлуние. И не испачкайте их одежду кровью: для правдоподобности мне понадобится эскорт. Соберите своих убитых, а прочая падаль пусть валяется, — был его ответ.

Жизнерадостная хозяйка протянула ей глиняную кружку, и аромат травяного чая, вьющийся в воздухе, напомнил о лучших днях юности в Полтише, вызвав непроизвольную улыбку. Аэрин смахнула со лба волосы и, поблагодарив милую женщину, пригубила горячий напиток и вышла на веранду доходного дома, откуда открывался вид на сонную провинциальную площадь, упирающуюся одним концом в церковь, а другим в некое подобие парка.

Посмотрев по сторонам, дава присела на краешек верхней ступени и насладилась беззаботным утром. Еще вчера она удачно обменяла часть украшений на звонкую монету и с тем особенным настроением, что обязательно появляется у бывалых путешественников, не представляющих свою жизнь на одном и том же месте, предвкушала дальнейшую поездку по Илинии.

Уже допив чай, она заметила своего вчерашнего знакомого в подаренной шляпе, беседующего со священником. Судя по скромному поведению и кротким жестам, он был одним из тех клириков, воспитанных в пасторальных пейзажах, которые никогда не понимали и не поддерживали инквизицию. Крестьянин настойчиво просил, не отступая ни на шаг, пока священник не вздохнул и, разведя руками, выразил согласие.

Илиниец просиял и быстро скрылся из виду, а священник, не ожидая его возвращения, продолжил свой путь.

Аэрин вернулась к себе в комнату и собрала чемодан, с усилием заталкивая в него постоянно выпадающие вещи. Она так увлеклась, что не сразу обратила внимание на стук в дверь.

— Синьорина, вас просят спуститься, — едва сдерживая смех, сообщила ей хозяйка, порядком озадачив даву.

— Да-да, я слышу! — Ответила она.

На ум тут же пришли невеселые мысли о догнавшей ее погоне и поджидающих у порога прислужниках. Аэрин выглянула в окно, но не увидела ничего подозрительного. Судорожно схватив Каф, девушка прижалась спиной к шкафу и прислушалась к происходящему в коридоре. Шаги удаляющейся хозяйки и размеренный разговор двух перегонщиков скота, доносящийся снизу сквозь дощатый пол, успокоили даву, и она рискнула выглянуть за дверь.

Действительно, там никого не было.

Неторопливо спускаясь по лестнице, Аэрин осмотрела первый этаж, куда только что подошел местный плотник, и встретилась взглядом с хозяйкой.

— На веранде! — Улыбнулась женщина и заговорщицки подмигнула.

Заинтригованная дава, еще не отошедшая от идеи яростной самозащиты, прокралась к двери и увидела большую корзину цветов и того самого илинийца, приподнявшего шляпу в знак приветствия. Он вручил ей символический подарок и потянул за собой, вынуждая сесть с ним за столик.

— Как мило…

Аэрин зарылась лицом в цветы, позабыв обо всем на свете. Насладившись их ароматом, она выпрямилась и старательно выговорила:

— Грацие!

Крестьянин кивнул, низко наклонив голову, а затем произнес:

— А теперь мы с тобой немного пройдемся, — прошелестел вкрадчивый голос.

Он приподнял накрывающую пистолет салфетку, и ее улыбка медленно погасла.

— Здесь много людей. Мы же не хотим, чтобы они пострадали?

— Нет, — пролепетала испуганная девушка, затравленно оглянувшись.

Как назло позади нее устроилась семья с двумя детьми, не подозревающая о том, что происходит за соседним столиком.

— Возьми корзину одной рукой, а второй держись за меня, — старательно изображая счастливое лицо, приказал псевдокрестьянин.

Ей не оставалось ничего другого, кроме как подчиниться, принося себя в жертву ради безопасности окружающих.

— Очень хорошо. Мне повезло, что ты такая умная девушка. Нам направо, — мягким баритоном направил ее похититель в нужную сторону.

Несколько минут они медленно спускались вниз по улице, удаляясь от площади и приближаясь к руинам древней крепостной стены. Предугадывая дальнейшие события, Аэрин живо представила черную карету без гербов, с замками на глухих дверцах, в которой ее отвезут к Маргаду. У нее потемнело в глазах, и ноги предательски подогнулись.

— Будет лучше, если ты дойдешь сама. Нам же ни к чему синяки и ссадины?

— Конечно, — полумертвым голосом отозвалась побледневшая дава.

Отойдя после первичного шока, она собрала волю в кулак:

— Я могу заплатить тебе, если ты скажешь, что я вырвалась и сбежала.

— Мне не поверят, — ухмыльнулся он в ответ.

— Стой, пожалуй…подожди, я…, - проглатывая слова и задыхаясь от страха выдавила из себя девушка, отказываясь идти дальше.

В глазах опять потемнело, но она выстояла.

— Что меня ждет? — Наконец спросила она, твердо смотря мужчине в глаза, хотя ее колени дрожали.

— Признаюсь, у тебя есть выбор. Поздравляю, он дается не каждому.

Похититель отступил на полшага, не отводя оружие в сторону:

— Держи корзину обеими руками.

Девушка послушно выполнила его требование.

Опустив на секунду шляпу себе на глаза, он поднял ее обратно и перед Аэрин появился Маргад.

Охнув от неожиданности, дава выронила цветы и зажала руками рот.

— Нет, этого не может быть! — Простонала отшатнувшаяся девушка.

— У меня свои секреты, — довольный оказанным эффектом, сообщил идальго настоящим голосом, расправив плечи и вернув себе свой истинный рост. — Так вот, тебе придется сделать выбор.

Он смаковал момент, всячески подчеркивая свою власть над ней.

— Недалеко отсюда нас ждет священник, убежденный в срочной необходимости провести обряд бракосочетания…

Аэрин простонала, и почти сразу возмущенно нахмурила брови и встала в агрессивную позу. Эспаонская кровь мгновенно закипела от подобного предложения, ставившего под сомнение ее гордость и честь.

…и если ты ослушаешься, то я выдам твою тайну.

— Тогда я расскажу ему кто ты такой!

Маргад нервно рассмеялся.

— Здесь? В Илинии? Каждая третья семья, так или иначе, связана с вампиро. Ты до сих пор на земле Миллениум, где на пожертвования Норозини была построена чертова церковь!

Эти сведения оказались для нее внезапным ударом, поворачивающим все обстоятельства против нее.

Молодой человек успокоился, глядя на обреченную даву, безвольно опустившую руки, пока еще со сжатыми кулаками, и покорно склонившую голову. Убедившись в отсутствии сопротивления, он продолжил деловым тоном, позаимствованным у матери:

— Я нашел присланного сюда клирика, знающего эспаонский. Не будем заставлять его ждать.

Аэрин наклонилась за рассыпанными цветами и прижала к себе букет.

— Я так нужна тебе? — Тихо спросила девушка.

— Хочу завершить начатое. — Неожиданно равнодушным тоном с нотой усталости сообщил ей молодой человек. — Если у тебя нет желания корчиться в огне, то неподалеку отсюда есть большой обрыв. Не думаю, что приятнее шагнуть в пропасть, чем выйти за меня.

Аэрин выпрямилась и усмехнулась ему в лицо.

— Веди к обрыву.

— Хорошая шутка, — заметил он, злобно оскалившись. — Иди сюда.

Не дожидаясь, пока она подчиниться, он грубо схватил ее за локоть и потянул за собой. Так они добрались до конца улицы и повернули еще раз, в итоге дойдя до древней стены.

Страшась каждого шага, приближающего ее к неизбежному позору, Аэрин сделала отчаянную попытку освободиться, швырнув цветы в Маргада и, прикоснувшись к Каф, заставила их прилипнуть к его лицу. Идальго выругался, и, отдирая от себя букет, закономерно забыл об даве. Обретя свободу, девушка нырнула в ближайший пролом в каменной кладке разрушенной фортификации.

Перед ней громоздились обломки башни, от которой остался один фундамент, заваленный каменными блоками, некогда составляющих ее стены, и открывалась потрясающая по красоте картина простирающейся на многие лиги равнины, от которой захватывало дух. На зеленом сукне полей паслись белые точки овечьей отары, а вплотную к шелковой ленте дороги примыкал кучерявый виноградник с набухшими кистями ягод. Вдали виднелись сизые горы, над которыми простерлось бескрайнее темно-синее небо без единого облака, в которое можно было влюбиться до беспамятства.

Девушка вскарабкалась на край и заглянула вниз, тут же отшатнувшись. Ни единого шанса на спасение. Она обернулась и увидела Маргада, замершего в проломе и с издевкой во взгляде наблюдающего за ней. Аэрин отвела попавшие в глаза, развевающиеся на ветру волосы, прилипшие к губам, и с вызовом вскинула голову:

— Боишься идти за мной?

Камень под каблуком зашевелился, и она поспешно присела, вцепившись пальцами в ближайший валун. Вся напускная бравада тут же испарилась, оставив на краю пропасти перепуганную до смерти девчонку. Маргад поднялся к ней и стащил вниз, крепко держа за одежду. Вытянув ее из пролома, и, не особенно раздумывая над тем, что делает, он сжал ее горло и с силой прижал к стене.

— Еще одна подобная выходка и на тебе живого места не останется, — прошипел идальго.

Задыхающаяся дава повисла на его руке, но перед ее глазами все еще зияла раскрывшаяся под ногами пропасть. Не успей вовремя схватиться, и она бы до сих пор летела вниз, выбирая глазами место падения.

Сдавив ее предплечье, идальго потащил ее дальше, будто бычка на забой, и не произнес ни слова, пока они не остановились напротив обширного сада.

— У меня останутся синяки, — с холодным презрением произнесла девушка.

Маргад и в мыслях не имел ослабить хватку, проигнорировав ее замечание.

Казалось, он чего-то ждет. Постояв с минуту, он зашагал по извилистой тропинке, лавирующей между декоративным кустарником, выстриженным по форме святых ликов.

— Ты хочешь, чтобы священник засомневался? — Дернулась Аэрин.

Идальго остановился, задумавшись.

— Ему это не очень понравится, — согласился вампиро.

Он демонстративно пропустил ее вперед.

— Может быть, хотя бы сейчас поговорим как взрослые люди? — Потирая предплечье, предложила дава.

— Нам уже нечего обсуждать, — отрезал Маргад, буквально подтолкнув ее в спину.

Туда, где на скамейке под тенью раскидистого древа устроился человек в сутане.

— Доброго дня. Дети мои, вы заставили меня поволноваться, — вежливо отчитал их священник.

Он нахмурился, обратив внимание на брюки Аэрин. Не смотря на обстоятельства, она прикусила язык, испытав неловкость.

— Примите мои извинения, я торопил ее, как мог, — любезно улыбнулся Маргад.

Аэрин закрыла глаза и, сделав глубокий вдох, опустилась на колени и обратилась к Маргаду.

— Извини. Я не готова.

— Аэрин, не позорь меня. Слышишь? Вставай!

Взволнованная дава не пожелала выполнять его волю.

Их пререкания длились несколько минут, и за это время Торе успел опознать в девушке Аэрин из рода Урбан, которую преследовал из Эспаона. Пройдя долгий путь по тысячам разбитых дорог, опросив сотню несговорчивых илинийцев, и почти смирившись с исчезновением ее следа, он неожиданно встретил свою цель. Стоит ли рассматривать это совпадение как подарок судьбы, или, быть может, он введен в заблуждение, увидев в другой девушке те черты, что так давно искал? Убедившись в своей правоте, Торе не испытал от этого ни радости, ни облегчения. Неужели, он растерял былой запал по пути к этому месту? Где былая безжалостность? Архиагент вызвал в себе образ жены, обреченной на пожизненное ожидание ареста, и не нашел его убедительным.

— Дети мои, назовите мне свои имена.

Они прервали свой спор и переглянулись.

— Маргад Георг Алехо Гранд.

— Аэрин Мендес де Рогена.

Такого совпадения просто не могло быть! Торе обрадовался затишью между теми, кого бы в недавнем прошлом назвал еретиками, и сосредоточился на идальго. Клирику предстояло решить, что с ними делать, учитывая тяжкую вину молодого человека. К слову, по этой же причине не самый лучший выбор и в качестве жениха. Мысленно обратив время вспять, Торе воссоздал картину преступления в далекой деревне и предположил, что сделать их семьей было бы наилучшим вариантом. Пусть не он сам, но судьба обрекает ее на семейное заточении в Илинии или завершит ее жизненный путь руками вампиро.

— Сегодня, мы собрались здесь… — начал Торе и события приняли трагический оборот.

Не в силах удержать слезы, девушка бросилась в сторону кустарника. Идальго, казалось, ждал нечто подобное, поскольку быстро нагнал ее.

Торе вздохнул. Архиагент и не ждал, что данное бракосочетание пройдет гладко, и последовал за ними. Он заметил их как раз в тот момент, когда девушка каким-то образом ускользнула от кавалера, и побежала в глубину сада.

Спотыкаясь и путаясь в ветках, она надеялась оторваться от преследователя, но метко брошенный камень сбил ее с ног. Вскрикнув от страха и боли, дава неожиданно потеряла равновесие, и упала в траву, но собралась с силами и снова встала. Новый удар буквально подкосил девушку, закричавшую от испуга и отчаяния. Аэрин схватилась за рукав с Каф и, похолодев, обнаружила пропажу ветви.

Не сдаваясь до последнего, дава поднималась, держась за ствол фруктового дерева, когда Маргад сбросил ее на землю и заломил запястье, выкрутив сначала одну, а спустя мгновение вторую руку. Как она не брыкалась, пытаясь его лягнуть и освободиться, у нее ничего не вышло.

— Смирись со своей участью и тебе станет легче! — Прорычал он в ее ухо.

— Никогда! — Всхлипнула в ответ упрямая дава.

Связав девушку, он перевернул ее ногой, и с презрением посмотрел на свою жертву сверху вниз. Ему доставляло удовольствие видеть ее унизительно беззащитную красоту и тщетные попытки избежать замужества.

— Ты в моей власти, — насладившись зрелищем, изрек вампиро.

— Гордишься собой, да? — С презрением спросила Аэрин.

Маргад усмехнулся, а дава отползла от него, упираясь ногами в землю.

— Ты все еще надеешься сбежать? Как трогательно.

Дава отвернулась, выискивая острый камень, о который можно было бы разрезать веревки.

— На твоем месте я бы молил о пощаде. Ведь именно мне доверят честь поднести факел. Не сомневайся, я сделаю это, смотря тебе в глаза.

Маргад с размаху отвесил ей пощечину.

— Это задаток, — процедил он сквозь зубы.

— Подонок… — сплюнув кровь из рассеченной губы, простонала оглушенная Аэрин, у которой перед глазами перевернулся мир и она не понимала где земля, а где небо.

— Ты просто жалок.

Последовал еще один удар, выбивший слезы. Сморгнув их, дава выдохнула:

— Слабак и…

Она не договорила, поскольку он схватил ее за волосы и потянул вверх, вырвав из нее еще один крик боли.

— О, падре, вы так быстро нашли нас?

Присутствие клирика не остановило Маргада, душившего девушку, судорожно глотавшую воздух.

Педро положил ладонь на плечо вампиро.

— Остановитесь, сын мой.

Сдавившие шею пальцы разжились, и Аэрин с облегчением вздохнула, тут же закашлявшись. Сквозь хрипы отчетливо пробивались рыдания.

— Заткнись мразь! — Прикрикнул на нее териец.

С отдаленным, если не сказать, запоздалым, раскаянием Торе с сожалением смотрел на девушку, в полной мере ощущая вину за безучастное отношение к ее мучениям. Кем же он является, если хладнокровно позволит Маргаду осуществить задуманное? На этот раз решение проблемы далось ему значительно легче.

Все произошло так быстро, что ведьма не сразу осознала произошедшее. Захваченный врасплох Маргад неестественно дернулся, потеряв опору, а спустя мгновение священник с хрустом сломал ему шею и брезгливо отбросил от себя. Бесцеремонно обыскав бездыханное тело, он перешагнул через него и наклонился над Аэрин.

Приподняв за подбородок, он заставил ее посмотреть на себя. Ему открылся удивительный по красоте изможденный испытаниями лик со следами побоев, с покрасневшими, полными слез благодарными глазами, светящимися внутренней силой. В свою очередь Аэрин увидела безграничную грусть и мучительный выбор, терзающий измученный разум под безупречной маской спокойствия. Ладонь мужчины легла на ее затылок, поддерживая голову, как подумала девушка.

Смотря на нее, Торе видел перед собой Жозефину и множество искалеченных судеб, оставшихся после Грандов. Видел и себя, словно издали, готового совершить убийство во имя безумной любви и несбыточной надежды. Готового оборвать одну жизнь ради другой.

Что останется после него? Как он будет смотреть в зеркало, изображать спокойствие и радоваться новому дню вместе с Кармелой, если подвал его дома будет засыпан пеплом чужого благополучия? Если за их фигурами отразится гора черепов? Он посмотрел перед собой, как будто сейчас к нему подошла супруга.

«Аэрин еще жива? Не понимаю, чего ты ждешь?» — Требовательно спросила бы она, обмахиваясь веером. А затем добавила: — «Не тяни. Мне нужна твоя помощь в Вилоне».

Удержав приступ тошноты, Торе помог ей сесть, и развязал покрасневшие от тугого узла кисти.

— Извините, я не знаю вашего имени, падре, — осматривая себя, вздохнула дава. — Жаль, что так вышло. Он был из семьи Миллениум.

— Не беспокойся об этом. Я найду коня или лошадь, чтобы увезти тебя отсюда.

Они побрели в сторону выхода из сада. Девушка рыскала в траве, пока не нашла оброненный Каф, поднятый, пока клирик осматривал трофейный пистолет, а Торе, убрав несвойственное его облику оружие, торопился увести даму подальше от места гибели идальго.

Когда их шаги и голоса перестали раздаваться, по телу Маргада прошла судорога, передавшаяся по вздрогнувшим конечностям к распрямившимся пальцам. Затем, будто управляемое невидимыми нитями кукловода, оно согнулось в пояснице, подтягивая под себя ноги, и перевернулось на колени, протащив за собой болтающуюся на сломанной шее голову. Обвисшие плетями руки, лежащие в неестественном положении, обрели силу и схватились за шею, восстанавливая ее прежнюю форму и поворачивая голову на положенное ей место. Не прошло минуты, как казавшийся мертвым, из травы восстал неизвестный никому человек, размявший широкие плечи и привыкающий к своей новой внешности. Он не был похож ни на Маргада, ни на илинийского крестьянина и лишь носил прежнюю одежду. Его никем не замеченная и ничем не примечательная фигура быстро растворилась среди буйной растительности сада.

В дверь капитанской каюты решительно постучали.

— Да-да, заходите, — поднимаясь навстречу, нетерпеливо произнес Гирпер.

— Мистер Олдхоум, сэр, — приветствовали его офицеры, втискивающиеся в компактную каюту.

— Прошу садиться. Вильям, вы докладываете первым.

Оставшись стоять, Хонортаун дождался, когда уляжется суета, и развернул галантно протянутую Семюэлем карту.

— Благодарю вас. Итак, господа, коммондер, — Вильям слегка поклонился старшему офицеру, — расположение преследователя сместилось к северу. В эту ночь, как и прежде, он поменял место стоянки и сейчас лежит в дрейфе носом к ветру. Иногда на солнце виден блеск с вороньего гнезда. Я считаю, что этой ночью мы можем пойти обратным курсом.

— Спасибо, Вильям, садитесь. Мистер Бриджлайк, прошу вас.

— Сэр, — он выпрямился, на сколько позволял потолок каюты, — ветер прежний. Я постоянно слежу за ним, и пока что, судьба против нас. Если его направление изменится, то наши паруса принесут пользу. Доны увидят лишь точку на востоке, а в облаках и вовсе потеряют наш след.

— Как жаль, что мы доверяемся судьбе и вынуждены выжидать. Продолжайте наблюдать.

— Да, сэр, — ответил Семюэль, покидая каюту.

— Мистер Валескин, — как обстоят наши дела?

— Сэр, незначительные царапины устранены, иных повреждений не обнаружено.

Гирпер перевел выразительный взгляд с плотника на карту и обратно.

— Хорошие новости, — произнес он с выражением лица, не подтверждающим его слова.

Раздумывая с минуту над сказанным ранее, коммондер пришел к неутешительному выводу:

— Господа, я считаю, что эспаонец создает видимость своего ухода к северу, а ночью, при попутном ветре, спустится к югу. Он приоткрыл ворота лишь для того, чтобы прищемить нам хвост. Это весьма скверное предположение, имеющее все шансы стать правдой.

Он приложил к карте циркуль, отмеряя расстояние.

— Как верноподданному его Величества, мне претит мысль ждать милости от воздушного океана. Глупо надеяться и верить в чудо. Господа, пусть время идет не в нашу пользу. Пусть ветер на стороне противника. У нас есть долг перед страной, и честь, которую мы должны защитить. Готовьтесь к взлету и прогоните всякие помыслы о сдаче в плен. Я лучше умру, чем отдам шпагу чертовым донам.

— Да, сэр.

Закончив на этом военный совет, они по одиночке разошлись по своим постам. Гирпер поднялся на верхнюю палубу, скрытую под развернутой маскировочной сетью и неспешно прогулялся от юта до бака, терзаемый сомнениями и тревогой. Сдача корабля при любых, даже самых неблагоприятных обстоятельствах, возводит командира на эшафот. Испытывал ли сравнимые чувства тот, кто командовал другой яхтой проекта Жарю? Попал ли он в похожие условия? Оказался ли в безвыходном положении? И если так оно все и было, то коммондер сделал правильный выбор. В смерти нет бесчестия.

Подавленный предстоящим, и, вполне возможно, последним полетом, с головой погруженный в тяжелые рассуждения, Гирпер споткнулся о комингс задраенного люка. В дополнение к прежним вызовам, бросаемым самим провидением, ему пришлось бороться с упрямым желанием спуститься в машинный зал, куда ему так хотелось попасть без логически обоснованной причины. Фигура Кэтрин замаячили перед глазами, и он сморгнул, отгоняя прочь ее образ. Не здесь и не сейчас. Может быть после, когда сердце не станет так громко и часто стучать, отдаваясь в ушах барабанным боем, а Политимия бросит якорь в ангаре королевского флота. Тогда и только тогда у них будет минута на тот разговор, что он откладывает на еще не отвоеванный у врага день.

— Сэр?! — Окликнул его встревоженный Вильям, торопливо подошедший к Гирперу.

— Говорите, мистер Хонортаун.

— Простите за задержку. Я не смог явиться на совет вовремя.

Коммондер поднял на собеседника удивленный взгляд и, сбитый с толку, пытался понять суть происходящего, едва удерживаясь от резких высказываний. Вильям по-своему интерпретировал появившиеся складки, стремительно пересекнувшие его лоб и обратил внимание на красные от усталости и недосыпа глаза, впавшие щеки и пульсирующие от нервного напряжения жилы на шее.

— Сэр, еще раз извините за опоздание, эспаонец выполнял маневр и я ждал, пока он не ляжет на новый курс.

— Куда он направляется? — Холодным тоном осведомился Гирпер.

— На юго-восток. Видимо, идет к протекторату. По моим расчетам он пересечет траверс правого борта через шесть склянок.

«В таком случае он не мог быть севернее вчерашнего» — сделал коммондер шокирующий вывод.

— Сообщите мне, как только это произойдет.

— Да, сэр.

«Шанс есть», — думал Гирпер, глядя в спину удаляющегося старпома. Для его ума появилась еще одна задача, не терпящая отлагательства. Решительно обойдя офицеров на постах и не посчитав за излишний труд опросить нескольких матросов, он составил беглый список, когда и кого видел каждый упомянутый в нем.

Уединившись в каюте и сопоставив известные ему сведения, коммондер пришел к приятному выводу о правдивости последних слов Вильяма, действительно пропустившему совет, стоя под деревом, чья вершина теперь представляла наблюдательный пост. Напротив, следствием этого вывода становился вопрос, — кто же тогда так искусно заменил мистера Хонортауна?

Еще раз перечитав список, Гирпер так и не нашел ответ на этот вопрос и некоторое время смотрел прямо перед собой, не зная, какие действия предпринимать дальше. В голову приходили самые безумные идеи, бесконечно далекие от тех, что обычно посещают старшего офицера. Впрочем, не смотря на некоторое замешательство, он быстро вернул себе уверенность, придумав способ, которым обезопасит себя от подобного рода введения в заблуждение.

На этот раз враг, кем бы он ни был, промахнулся мимо цели, но пока он не найден, следует перепроверять все поступающие донесения, и не позволять нести одиночную вахту как матросам, так и офицерам.

«Я знаю, что ты есть» — проверив свой пистолет на боеспособность, мысленно говорил себе Джонатан, — «и ты заперт со мной на одном корабле»

Полдень шестого септимия выдался на редкость ясным и солнечным. Многочисленные тени от деревьев будто бы исчезли, растворившись в сочной изумрудной траве, блестящей в лучах солнца, согревающего лицо Нико, смотрящего в небо сквозь просвет в распростертых ветвях. Сонные шелестящие листья едва трепетали под прикосновениями ленивого ветра, пропуская через себя и просеивая зеленый свет, падающий блуждающими пятнами на мальчика и окружающее его пространство. Они скользили по плечам и перебирались с одного на другое, иногда забираясь на голову или меняя хозяина. Их яркая жизнь и беззаботность контрастно выделялась на черных одеждах молчащих людей и оставалась незамеченной для всех, кроме него.

Даже сквозь веки Нико чувствовал тепло, исходящее сверху и ласкающее кожу. Он закрыл глаза, и по щеке скатилась одинокая слеза. Сегодня, даже если бы у него появилось такое желание, не получалось бы сдержать эмоции и ему очень хотелось, чтобы они остались незамеченными.

На его плечи опустились сильные мужские ладони, не вызывающие желания вырваться и убежать.

Не сегодня и не сейчас.

— Идут, — тихо сказала мать.

Ее голос сильно изменился, став сухим и надрывным.

Нико не посмотрел в ту сторону, откуда послышались шаги. Нельзя сказать, будто у него не было на это сил. Совсем нет. В нем проснулась какая-то детская обида, вызванная обманутыми ожиданиями. Его как будто обокрали изнутри, оставив сосущую пустоту, которую нечем заполнить. Поэтому он не хотел смотреть на медленную процессию, идущую по скорбному пути к тому месту, где они сейчас стояли.

Повинуясь инстинкту, его обняла Жанна. Ее участие смягчало боль утраты, будто деля ее на две равные части, и объединяло две семьи гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд. Взрослые женщины то и дело поглядывали на Луи, заслонявшего их от незримой угрозы извне неестественно прямой спиной. Что касается его самого, то он без энтузиазма взял на себя обязательства старшего в Мортум. Таково было предназначение, которого он так боялся. Оно изменило его в одну бессонную ночь, проведенную рядом с ложем больного, придав характеру неожиданную твердость и мрачную решительность. Ему предстояло вывести семью из кризиса, и эта задача отражалась в его глазах стальным блеском.

Старый Жан, давно потерявший счет тем, кого он провожал в последний путь, остановился перед могильной ямой и знаком велел опустить гроб на землю. Конечно, священник не имел возможности читать вслух и поэтому передал томик главе Мортум. Луи понимающе кивнул и раскрыв страницу по закладке, принялся монотонно зачитывать текст отходной. Ему не нравилась отводимая роль, однако, любое возмущение, как и неприятие веры покойного, было бы сейчас неуместным.

Не сегодня и не сейчас.

Страница кончилась, и пришло время для личного прощания.

— Ты был хорошим отцом и верным мужем, — прошептала безутешная вдова, целуя крышку гроба.

Она непрестанно гладила ее поверхность и не спешила подниматься.

— Брат… Брат, я никогда не сравнюсь с тобой. Твое отношение к людям достойно уважения. Ты презирал роскошь и спасал жизни. Для меня было честью быть твоим братом, сидеть за одним столом и жить под одной крышей.

Луи замолчал, стиснув зубы. Слова иссякли.

Нико раскрыл глаза, но язык как будто онемел. Мальчик мог сказать так много, что фразы путались, переплетаясь в огромный жесткий комок в горле, мешающий дышать. Стоило сосредоточиться на чем-то одном, как тут же появлялось чувство неуверенности: надо ли говорить это вслух?

Время тянулось мучительно долго, и Луи мягко, но настойчиво приподнял безутешную женщину.

— Отпусти его, — сказал он так тихо, что его услышали лишь вампиро.

Нанятые носильщики привязали к гробу веревки и, сохраняя приличия, степенно опустили его в яму. Отвязав концы, они отошли назад, позволив каждому бросить горсть земли.

Жан обвел собравшихся взглядом и отвел их под сень дуба, откуда они могли видеть, как засыпают могилу. Нико не по возрасту почувствовал, что может сорваться, и отвернулся. Он осмотрел видневшиеся надгробия ухоженного кладбища и заметил темную фигуру человека, замершую среди них. Она не двигалась, застыв в неестественной позе, и как он не старался, мальчик не мог разглядеть лица. Под жесткими круглыми полями низко надвинутой на лоб шляпы как будто ничего не было: ни привычного блеска глаз, ни светлой кожи. Только непрозрачная глухая тень.

Нико не стал беспокоить убитую горем мать, а остальным он еще не доверял в той мере, когда начинают делиться своими страхами.

Быстрые шаги бесцеремонно вторглись в их прощание, заставив посмотреть на источник шума. Это был Карло, новый староста, сжимавший в руке букет луговых цветов. Он бросил в сторону семьи суровый взгляд и подошел к месту погребения, где рабочие уже восстановили слой дерна. Уложив цветы к изголовью, Карло подозвал Луи, и они встали на виду у всех, но на расстоянии, не позволявшим их услышать.

— Синьор, я бы хотел сразу перейти к делу, если позволите, — без долгих реверансов и па начал староста, чем-то напоминающий конторского клерка или неудачного стряпчего, в грязноватой одежде не по размеру, и с жадным крысиным взглядом.

Подобные люди могут годами выжидать шанса, чтобы вцепиться в богатого клиента и решить свои проблемы за счет нанимателя.

— Я слушаю.

— Ваш брат был особенным человеком. Все, кто здесь живут, помнят его исключительно положительным соседом. Чего я не могу сказать о Вас.

Дон нахмурил брови.

— Вы много на себя берете.

— Изображаете оскорбленную честь и достоинство? Опишу проблему иначе. Мне довелось поговорить с теми, кто видел Якоба перед смертью. В ту ночь рядом с ним вертелся какой-то пьяница. Как вы думаете, на кого похоже его описание?

— Понятия не имею, — ответил вампиро.

— Очень жаль, ведь вы в точности соответствуете его приметам.

Луи покачал головой.

— Какое-то недоразумение. В тот вечер я был с моим братом.

— Разумеется, — прошипел сквозь зубы Карло. — Вы внушаете больше доверия, чем четверо свидетелей.

Повисла напряженная пауза.

— Не понимаю, как меня могли видеть, если я был в другом месте!

— О, достойное возражение! Вы даже не удосужились придумать алиби. Знаете, почему я пришел сюда один? Нет?! — Он почти сорвался на крик и осекся.

Луи не отличался спокойным характером и мысленно уже пересчитывал старосте ребра.

Увидев сжавшиеся кулаки оппонента, тщедушный Карло взял себя в руки:

— Я прочел отчет о вскрытии. Судя по всему, ваш брат покрывает обыкновенное убийство. Не знаю, как вы это делаете, и даже думать об этой мерзости не хочу. Вас опознали! — Поспешно добавил он, увидев вспышку гнева в глазах собеседника. — И теперь у вас есть два варианта.

— Продолжайте, раз начали, — прищурившись, словно выбирая место для первого удара, отозвался вампиро.

— Вы, конечно, можете уповать на правосудие. Это ваше право. Якоба здесь уважали, и как только ваше имя будет связано с его смертью, у виллы соберется толпа рассерженных жителей. Вы не сможете с ними договориться, в отличие от меня.

— Так чего вам надо?

«Сломанный нос, будет соразмерным наказанием» — пришел к выводу вампиро.

— В обмен на мое молчание вы покидаете Керуджо и больше никогда сюда не вернетесь.

Он облизнул тонкие губы, ощущая себя хозяином положения.

— Вы пришли торговаться на свежей могиле?

— Не вам читать мне мораль. Так что вы выбираете?

Он завел за спину, попытался упереть в поясницу и, наконец, спрятал в карманах трясущиеся от возбуждения руки.

— Мы уедем в ближайшее время, — бросил Луи, решив для себя повременить с расправой и не портить память о брате, разбивая о купленные им надгробия чью-то иссушенную алчностью голову.

В конечно счете, кто будет заботиться о семье, если его заключат под стражу?

— Превосходно! — Заулыбался Карло, радуясь выгодной сделке.

Он получит во владение то, что его семья никогда бы не обрела ни за одно, ни за два поколения. На этом фоне чье-то душевное равновесие и вовсе не имело для него какое-либо значение. Вцепившись в лакомый кусок, у него обострилось желание захватить виллу Мортум, став ее единственным и полноправным хозяином.

Пусть не сегодня и не сейчас.

Увлеченный своими мелочными планами, кажущимися ему несравненной победой, достойной остаться навеки в памяти и сердцах жителей Керуджо, Карло не обратил внимания на фигуру в темных одеждах и шляпе, отчетливо выделяющейся в солнечный полдень.

Какие мысли могут появиться у человека, ожидающего неминуемой встречи со старым врагом, получившим над тобою власть? Какие слова заранее заготовит, прекрасно понимая их смехотворное бессилие? Какие отчаянные действия предпримет в полубезумной попытке изменить роковой поворот луны? Эти вопросы едва не срывались с языка Агаты, носящей на изящной шее тонкий медный обруч, натертый до блеска благородного металла. Он прямо указывал на особенный статус прислужницы, ведущей к Алтарю Капеллы ее новую сестру, и косвенно подтверждал намерения нового Дона, о которых Маргарита могла не догадываться.

Ей не хотелось, чтобы девушка повторила ее судьбу и при этом она осознавала неотвратимую безысходность ситуации. В конечном счете, однажды Агате представился выбор между смертью и обручем. От него не так просто отказаться, если знаешь, каким образом с тобой расправятся в случае неповиновения.

— Поговори со мной, — хорошо поставленным заискивающе-нежным голосом попросила Агата.

— Моя госпожа и защитница убита, — мрачно отозвалась Маргарита. — О чем мне разговаривать, если я отсчитываю минуты перед смертью?

— Не спеши уходить в безлуние. Я слышала, ты его не боишься, но все, кого я знаю, готовы пожертвовать чем угодно, лишь бы увидеть еще один рассвет или новолуние.

— Ты о чем? — Почти зашипела девушка, готовая вцепиться в Агату. — Предать брата, чтобы остаться в живых?

Не ожидая такого напора, прислужница отшатнулась. В ее привычном круге общения открытая агрессия была признаком недальновидности. Интриги, сплетни, подкуп, и в особо крайних случаях — яд, являлись основным оружием прислужниц высокого ранга. Не потому, что леди не могли схватить друг друга за волосы, а потому что за подобное поведение, узнай о нем полноправные вампиро, могли отправить в один из доходных домов, откуда, как правило, уже не возвращались.

— Прошу. Держи себя в руках. Вот о чем я хотела сказать. Не так много в обмен на жизнь, как мне кажется.

Бунтарка разжала кулаки и отвернулась.

— Чего он от меня хочет?

Научившись за несколько лет пребывания в Тиции успешно подстраиваться под собеседника, Агата не стала давать очевидный для нее ответ. Перед этим, как и планировал Дон Сагро, следовало показать закономерно-печальный результат своенравности.

— Я не могу говорить от имени господина, — мягко ответила прислужница.

Маргарита презрительно вздернула нос, не скрывая своего отношения к главе Семьи и приспособленцам, готовым на любые подлости ради сохранения статуса. А еще ее задевала красота прислужницы в роскошном шелковом темно-красном платье, с длинными, блестящими на ослепительном солнечном свете черными волосами, собранными в тугой пучок на затылке. Ее королевская походка с прямой спиной и плавность движений необъяснимым образом завораживали зрителей. Когда же этого было недостаточно для захвата всеобщего внимания, она словно невзначай, кокетливо прикасалась к обручу, и на указательном пальце правой руки сверкал крупный рубин золотого кольца. Иногда к нему добавлялись не менее ценные обручи на запястьях.

Словно снизошедшая до зрителей, она усиливала женские чары своим неповторимым голосом, бросающим к ее ногам пылких прислужников, готовых биться насмерть за один-единственный взгляд из-под темных бровей. Впрочем, леди не тратила время на тех, кто не владел ничем кроме чести на острие шпаги, и следовала к заветной цели, оставляя за собой шлейф изысканных духов, разочарованных мужчин и разозленных женщин, в молчании проклинающих ее спину, где искрился расшитый золотом герб семьи Сагро.

Рядом с ней Маргарита была как в густой тени. Осознание этого факта укололо ее самолюбие, и когда они спускались по широким резным ступеням, в тайне мечтала увидеть, как Агата подвернет ногу.

Предвещая спуск в сердце Капеллы, по бокам прохода поднялись высокие напольные светильники в форме поднятых рук с раскрытыми кверху ладонями и разведенными в стороны пальцами. Должно быть, когда полированные до блеска каменные персты держали пламя, это место преображалось, превращаясь в аллею славы, восхваляющее подлинное величие Сагро.

Почти сразу шлифованные плиты пола сменились плотно пригнанными друг к другу грубыми камнями, с каждым рядом уходящими все глубже в землю наподобие ступеней. В самом низу они упирались в портальный арочный проем, замыкаемый барельефным гербом одной из самых влиятельных и безжалостных семей вампиро. Наполненная до краев чаша из человеческого черепа покоилась на стеме кубка, от которого во все стороны расходились лучи, обозначающие солнечный свет. Сагро существует за счет угнетения людей, а их герб, сочетающий опасность и богатство, является пугающим напоминанием о необходимой для полноценной жизни вампиро жертвы и риске неожиданной смерти охотника, не сумевшего захватить трофей.

Проникнув дальше с независимым видом хозяйки положения, Агата провела Маргариту в большое квадратное помещение, устланное разноразмерными бронзовыми пластинами со старинными надписями и отливными формами античного стиля. Здесь не было окон и им пришлось привыкать к темноте, чтобы разглядеть подобие орнамента, создаваемого их раскладкой вокруг центра, над которым замерла огромная, притягивающая к себе взгляд статуя, по пояс покинувшая наклоненную внутрь стену в ужасающем стремлении принести в дар вырванное из груди кровоточащее сердце.

— Мы пришли первыми?

— Полагаю, самое время занять лучшие места, — вкрадчиво посоветовала ей леди.

Она направилась к креслам, расставленным по периметру зала.

— Ты уже была здесь? — догадалась Маргарита.

— Неоднократно, — лаконично отозвалась Агата, обхватив пальцами подлокотники, и кокетливо наклонив голову, ожидала, пока собеседница примет правильное решение.

Немного помявшись, девушка заняла соседнее место.

— Что они будут делать?

— Увидишь. Не волнуйся, нам ничего не угрожает.

— Мне бы твою уверенность, — буркнула Маргарита.

Агата ободряюще улыбнулась.

— Иллюзия. Мне приходится носить маску высокомерного безразличия ради собственной безопасности. Моя жизнь зависит от настроения вампиро гораздо больше чем твоя.

Задумавшись о чем-то, она спросила:

— Ты не слышала обо мне раньше?

— Ни разу.

— Я не удивлена. Эмира не хотела, чтобы я тут появлялась. Особенно вместе с Джакобом.

Неосторожный вопрос, который могла задать Маргарита, мог бы завести разговор в тупик или того хуже, вызвать гнев Агаты. Неизвестно как сложилась бы ее судьба, если бы в этот момент не послышался шум. Вздрогнув, она задержала дыхание и с замиранием сердца всмотрелась во мрак. Случилось то, чего боялась девушка: послышалось шарканье сапог. Боязненное оцепенение мгновенно сменилось паникой: кем бы ни были эти люди, для них присутствие дам будет, по меньшей мере, исключительно нежелательным.

— Не обращай внимания. Прислужники зажигают огонь. Они даже не знают, что мы здесь.

По стенам мелькнули длинные тени, и в металлическом сердце статуи отразился свет факелов.

— Могу я тебя спросить? — Передумав выяснять у леди особенности ее прежней жизни, Маргарита вернулась к своей главной проблеме.

Агата важно кивнула, почувствовав значимость новой темы.

— Ты знаешь, кто мне может помочь?

Какое-то время леди обдумывала ответ. Затем заметила:

— В каком-то смысле тебе повезло. Я могу повлиять на Дио, но не знаю, будет ли он слушать мои просьбы.

— Нам надо уехать из Илинии.

— Тебе и брату? Дело не в средствах, я полагаю?

Маргарита деликатно промолчала.

— Его будет сложно убедить, — подразумевая личность Дио, вздохнула Агата.

Тем временем центр зала уже был освещен в достаточной степени, и через портал зашла большая группа прислужников. Они выглядели чуть лучше тех, кто занимался огнем, и не стеснялись подчеркивать разницу в статусе со слугами. Вполне обычное поведение для людей, еще недавно выполнявших черновую работу, но пробившихся на ступень выше.

У них хватало ума держаться подальше от Агаты, что в данном случае означало занимать наиболее удаленные места.

— Даже не думай смотреть в их сторону и дарить надежду, — заявила леди.

Следующая волна посетителей Алтаря уже отличалась поведением, намекающим на определенные познания о манерах, и наличии претензии к стилю высокой моды.

— С этими осторожней. Они никогда не воспримут тебя как равную, пока ты не добьешься заметных успехов, и уничтожат при первой возможности, когда ты это сделаешь.

Наконец, сюда спустились истинные вампиро. Властелины душ с вечно голодным взором на самоуверенных ликах. Особенно отличались те, кого можно было назвать парой: женщины были на вторых ролях, но не терпели всех, кто был ниже в иерархии.

Одна из них с прищуром осмотрела фигуры девушек, устроившихся в креслах.

— Это еще кто? — Осведомилась она у мужа.

— Ника, неужели ты меня не узнала?

— Ах, Агата, — улыбнулась леди, тут же сменив раздражение на милость, — отлично выглядишь!

Маргарита опустила глаза, всем телом ощущая свою никчемность.

— Выпрямись, — донесся до ее слуха строгий шепот.

— Всем сохранять тишину! — Раздался мощный бас.

Говоривший мужчина не был виден, но его голос имел все признаки человека, не привыкшего к возражениям. Более того: он как будто желал поймать нарушителя и не скрывал своей ненависти к посетителям заброшенного винного погреба, перестроенного в ритуальный зал.

Бормотание постепенно становились все тише, и полностью прекратились, когда в портале показались неясные силуэты.

— Мы пришли. Еще не поздно отказаться.

Раздавшееся фраза, вызвавшая небольшое эхо, заставила вздрогнуть Маргариту, испытавшую смесь омерзения и приступа страха.

— Нет, я все обдумал. Позвольте еще раз… поблагодарить вас синьор. Я так долго добивался этого!

Голос мальчишки, у которого только начали расти усы, еще ломался. Он пытался говорить уверенно, но часто сбивался и заметно нервничал.

— Когда мой отец спросил у меня, кто достоин стать частью семьи, я, не раздумывая, назвал твое имя. Теперь и сама смерть неспособна изменить его волю.

Собеседник был старше, и его голос содержал лестные нотки, призванные вызвать доверие у собеседника.

— Благодарю вас синьор…

Не прошло минуты, как в центре зала встали четверо. Двое сохраняли молчание, а возглавлявший квартет, судя по всему, успокаивал парня. Чувствительный слух уловил тихий шепот поглаживаемой стали, от которого пробежали мурашки.

— Марко, — выразительно подчеркнув имя, приказал мужчина, — подними факелы.

— Синьор, я могу вам помочь? — Пролепетал мальчишка.

— Немного позже, — сухо ответил Дио и, изменив тон, добавил: — После ритуала посвящения.

Отблески огня подчеркивали неразборчивые символы плит, сложный мускулистый рельеф статуи и черты, принадлежащие Трейнам. Тщательно проработанный образ Дио с аккуратно зачесанными волосами и выбритым лицом, намекал на его новый статус точно также, как и шпага, богато украшенная драгоценными камнями. Маргарита неожиданно поняла, что он, в отличие от своих спутников, отлично видит в темноте и строго всматривается в лица молчавших вампиро и прислужников.

Пока Маргарита вспоминала все, что знала о ритуалах, мальчишка заслонил собой неровный свет, выдавший его тщедушное телосложение и шероховатость напольных плит, покрытых странными разводами, особенно густыми вдоль швов. Силуэты остальных визитеров, облаченных в плащи, сливались с тьмой за их плечами.

— Повернись ко мне.

— Наконец-то, — нервно, с придыханием произнес мальчишка, уловив особую интонацию.

— По традиции посвящения, претендент оголяется до пояса.

— А… да, сейчас, синьор.

Послышался торопливый шум распускаемой шнуровки. Мальчишка зябко поежился, поскольку в подземелье было прохладно.

— Да простят мне Лики… — пробормотал юноша.

Дио — теперь не могло быть сомнений, недовольно нахмурился, давая понять неуместность фразы.

— Итак, встань на колени.

Парень с готовность опустился на пол, и вампиро, как будто произнося заклинание, забормотал на цуриском.

«Никогда бы не подумала, что он находит необходимость в выдуманных таинствах» — заметила про себя Маргарита, вцепившаяся в подлокотники и боящаяся пошевелиться.

Только некоторые вампиро понимали, что он обратился к тому, кто все это время скрывался во мраке зала. Оголенный по пояс массивный мужчина с мускулистым торсом, оправил кожаный фартук, вытащил огромный тесак из ножен на широком поясе, и выступил вперед, нисколько не смущаясь своего вида. Прислужники поспешно расступились в стороны, боясь оставаться у него на пути.

— Старина Эш, — шепнула Агата, смотрящая на тесак со смесью страха и уважения.

— Сейчас я прикоснусь к тебе.

Не видя приближающегося к нему Эша, паренек с готовностью согласился, и его глаза зажглись мрачной решимостью. Дио опустил на его плечо левую руку, и, продолжая произносить нечто заумное, заставил наклониться вперед.

Удар был пугающе быстрым, точным и сильным. Отразив трепещущее пламя факела, бритвенно-острое лезвие рассекло холодную темноту и беззащитную плоть.

Чей-то испуганный женский крик пронесся по залу.

Маргарита чуть не упала в обморок от неожиданности. Перед ее глазами все поплыло, но девушка отчаянным усилием удержала себя в сознании, откинувшись на спинку кресла. Волна дурноты поднялась от ее живота к горлу, и ее едва не вырвало от отвращения.

Она заткнула уши, чтобы не слышать противные хлюпающие звуки, и, тем не менее, до нее долетели слова палача:

— Какой доверчивый, — покачав головой, заметил он, пока Эш вытирал орудие убийства. — Держите тело и наполняйте чашу, пока течет кровь!

Глухой звук откатившейся головы вызвал у зрителей нервную дрожь.

Посмотрев некоторое время на действия подчиненных, Дио небрежным жестом указал на обезглавленное тело и обратился к залу:

— Я всегда держу такого дурачка на непредвиденный случай. Запомните все! — Он осмотрел зал, и их взгляды с Маргаритой пересеклись на мгновение. — Те, кто посмеет не признать мое право на власть, закончат свои дни таким же образом!

Дио на секунду наклонился и тут же выпрямился. Облизнув палец, новоявленный Дон усмехнулся:

— Теплая гораздо вкуснее, — причмокнув от удовольствия, констатировал он.

Маргарите пришлось зажимать рот рукой.

— Держись, — успокаивающе прошептала Агата, накрыв ладонью побелевшие от усилия пальцы девушки, намертво обхватившие подлокотник.

— Чего встали? Шевелитесь!

Тело юноши, как мешок, брезгливо потащили в сторону. Пока по залу волокли труп, Маргарита, дрожавшая от озноба в липком поту, поняла, чем может закончиться ее разговор с нынешним главой Сагро.

— Несите кубки и помянем моего отца, Дона Джакоба Трейна, и мою сестру, леди Эмиру Трейн!

Маргарите не хотелось видеть и слышать, что было дальше, но вопреки своему желанию она не могла встать и уйти: Агата твердо удерживала ее на месте. Как и она, не все оказались готовы к подобному зрелищу, и, шатаясь на дрожащих ногах, выбегая в панике или сбившись плотной запуганной толпой, так или иначе, покидали жертвенный зал.

В определенный момент Агата потянула ее вверх и девушки, сохраняя достоинство, побрели к выходу. Кто-то совал им кубок, пытаясь завязать разговор. Кто-то ласково обнимал за талию, а некто толкнул в спину, оставив синяк от удара.

По счастью, все рано или поздно приходит к концу. Этот багровый кошмар, оставивший неизгладимый отпечаток, был одним из самых страшных испытаний, через которые прошла Маргарита. Она еще долго не могла придти в себя, вздрагивая от омерзения при виде крови, и только заботливая память не сохранила всего увиденного, оберегая рассудок от сумасшествия. Лишь какие-то вспышки, будто картины, блуждали перед закрытыми глазами, медленно погружаясь в глубины сознания.

Добравшись до портала, она с облегчением вдохнула свежий воздух, но все еще испытывала шок и заметно дрожала, как от озноба. К ее счастью, те, кто мог бы это заметить или были заняты кровавым пиршеством, или находились в таком же, если не в худшем состоянии. Агата не отходила от нее, понимая временную уязвимость приходившей в себя Маргариты, и прикрывая свою заботу напускным высокомерием, она никому не позволяла к ней приближаться.

— Мы можем уйти? — Взмолилась девушка.

— Нет. Время еще не пришло.

На Капеллу постепенно надвигался вечер. Прохладный ветер все чаще трепал их волосы и полы платьев. Все четче становились беззвучно пляшущие силуэты теневых пальцев, отбрасываемых пламенем с ладоней воздетых рук. Все ярче огненные отблески отражались в металле, вышивке и украшениях Агаты, зажигаясь в рубине мерцающей искрой.

Из жертвенного зала Алтаря донесся восторженный выдох кровожадной толпы, ознаменовавший печальный итог еще одной жизни, и наверх потянулись те вампиро, кому досталась желанная награда. Выдержав заметный промежуток, подчеркивающий принципиальную разницу, последними величественно поднялись более удачливые представители Сагро. В темной веренице тварей, которых Маргарита более не принимала за людей, важно выступала заметная фигура, пользующаяся всеобщим вниманием. Это был Дио.

Казалось, уже пройдя мимо, он остановился и небрежным жестом отослал свою свиту льстецов, чтобы решить еще одну старую проблему. В его глазах зажглось отчетливое желание жестоко унизить Маргариту и, возможно, в итоге ее убить. Он бесцеремонно схватил девушку за подбородок и заставил посмотреть на себя.

— О, я вижу, тебе понравилось мое представление. Это лишь начало, — зловеще добавил вампиро.

— Мой господин. Мне бы доставило удовольствие обсудить его с вами.

Агата не посмела прикоснуться к нему, однако ее слова возымели действие. Потеряв к Маргарите всякий интерес, Дио как будто вспомнил о чем-то важном.

— Приятно слышать. Так может, составишь мне компанию?

Прислужница склонила голову в знак согласия и обняла его локоть.

Смотря им вслед, Маргарита отступала в темноту, подальше от огней и удаляющихся фигур. Она брела словно во сне, боясь услышать свое имя или поступь направляющихся к ней прислужников. Ей хотелось немедленно спрятаться, забиться в темный подпол, где никто бы не нашел ее, пока она не захотела бы этого, и где смыла бы с себя прикосновение пальцев, оставивших на подбородке грязный отпечаток.

Для стороннего зрителя, если таковой бы нашелся, силуэт девушки постепенно растворялся во мраке зала, а две зеленые точки зрачков становились все меньше, пока, сморгнув, не исчезли вовсе.

Маргарита бродила в темноте, пытаясь позабыть все то, что ей пришлось перенести, и не заметила, как вышла в один из проходов подвала, в котором остановилась, задумавшись о петле безысходности, все туже стягивающейся с каждым прожитым часом.

Казалось бы — никто и ничто не мешает сбежать из опостылевшей Капеллы. Спина уже зажила, а свобода была за ближайшей стеной. Ее можно увидеть в открытое окно. Протяни руку, и получи желаемое. Девушка нисколько не сомневалась, что сможет воспользоваться преимуществом двулуния, обставив любую погоню. В тоже время, не было никаких гарантий в безопасности брата. Следовало убедиться в отсутствии непреодолимых препятствий на его пути и свободе перемещения. Прежде чем отправиться на поиски дорогого Антонио, ее Луня, придется выяснить тысячу деталей, от которых будет зависеть его жизнь. Есть ли у нее на это время?

Не выдержав тяжести бессилия и отчаяния, Маргарита села у стены и закрыла лицо руками. Сердито размазывая слезы по лицу, она дала волю чувствам и не сдерживала себя, поскольку то, что сейчас из нее выходило, накапливалось долгое время. Ей уже становилось легче, когда до нее добрался тонкий аромат духов.

Не сразу обратив на него внимание, девушка продолжала сидеть у стены и шмыгать носом. И все-таки нечто знакомое вернуло ее мысли в текущую действительность, взбудоражив природное любопытство.

Маргарита встала и потянулась туда, откуда, как показалось, исходил запах. Он был едва ощущаем, и, тем не менее, не пропадал, устойчиво вися в стоячем воздухе. Не веря себе самой, девушка брела в темноте, придерживаясь рукой за стену. Шаг за шагом она приближалась к проему, за которым находился источник аромата. Конечно, Маргарита понимала: этот след мог быть остаточным, сохраняющимся в течение нескольких дней, однако внутренний зверь хотел узнать правду и подталкивал хозяйку к следующему шагу.

Она заглянула в проем и увидела лишь коридор, уходящий во мрак.

«Может быть, если я иду навстречу гибели, Антонио останется жив» — мысленно решила девушка, прокравшись дальше. Стоило пройти середину предполагаемого пути, как позади нее с отвратительным лязгом упала решетка, перекрывшая проход.

Маргарита бросилась на нее, ища лазейку или иной путь к спасению, но все было тщетно. Девушка прислонилась к ней спиной и, дыша через рот, проклинала свое невезение. Теперь выбора уже не было, и она вышла в круглую комнату с купольным потолком, из которой в разные стороны шли короткие коридоры. Безошибочно выбрав тот, откуда сочился аромат духов, Маргарита заглянула в его глубину.

Она не успела рассмотреть детали, но прямо перед ней зашевелилось нечто массивное, и девушка бросилась назад, надеясь найти выход. Замешкалась ли она, или то был злой рок, но длинные когтистые пальцы вцепились в ее горло, удерживая на месте.

Издав испуганный вопль, Маргарита забилась в страшных объятьях, и, зажмурившись от страха, приготовилась к прикосновению безлуния.

— Кем бы ты ни была, знай, тебе выпала редкая честь, — со скрежетом и хрипом произнес некто из темноты.

— Отпусти ее, — прошелестел слабый голос.

— Это твой шанс, — возразил некто.

— Я продержусь, — с силой произнося каждое слово, возразила Эмира Трейн.

— Госпожа?! — Прохрипела Маргарита.

Чудовищные пальцы разжались, и девушка шумно и с наслаждением вдохнула воздух. Неуклюже переступая, кашляя, и пошатываясь на мгновенно ослабевших ногах, Маргарита направилась к Эмире. Ее глазам предстала странная картина. В большой и сухой каменной ванне возлежало неподвижное тело, перевязанное многочисленными окровавленными лоскутами. Вид поверженной леди подкосил Маргариту, и она опустилась на колени, но не остановилась и подползла к краю ванны, чтобы как можно ближе увидеть стойкую леди. На ней не было видимых ран, и, тем не менее, ее вид внушал самые серьезные опасения. Бледная кожа обтягивала скулы и когда Маргарита притронулась к ней, то почувствовала могильный холод.

— Чем я могу помочь? — Сглатывая слезы жалости, спросила девушка.

— Кровь. Ей нужна кровь.

Маргарита обернулась.

— Я принесу, — не зная толком как, пообещала она.

— Меня не обманешь, — прохрипел некто, наклонясь над ней. — Я найду тебя, если ты этого не сделаешь.

Без скидок на ситуацию, Маргарита не сомневалась в истинности этой угрозы. Какое бы имя не носил вампиро, он внушал трепетное уважение и ужасал силой хватки.

— Я вернусь, — твердо сказала она, посмотрев на него.

Существо отступило, протискиваясь в низкий для него проем, и дернуло за скрытый рычаг, отпирая решетку.

Еще долго, пока она поднималась из подвала, ей казалось, что вампиро незримо следует за ней, беззвучно переступая босыми ступнями. Она часто оборачивалась, но всякий раз ничего не замечала, и следовала своим инстинктам, подсказывающим кратчайший путь на кухню.

Дождавшись наступления ночи, Дон Норозини послал за Франческо и вместе с Элизабет направился к назначенному месту встречи. Их провожали четверо прислужников в полном доспехе морского десанта, с приведенными в боевую готовность мушкетами в руках и длинными шпагами на перевязях. Луна кружилась и скакала в отражении вороненых кирас, подчеркивала гребни морионов, и, сверкая на стволах, яркими точками обозначала взведенные колесцовые замки. То представление, которое Анзиано разыграл для Эмиры, не имело ничего общего с подготовкой отрядов прислужников, прошедших через множество междоусобиц. Ему было выгодно предстать перед ней ослабевшим старцем, не способным купить современное оружие или самостоятельно распознать инструмент покушения. Именно таким его должна была увидеть дочь Джакоба Трейна, рассказавшая отцу об увиденном в Ая.

Проверяя их, он надеялся вызвать ответную реакцию, по которой мог бы судить о состоянии дел в Сагро. Увы. Эмира была чем-то отвлечена и к его удивлению взялась за расследование убийства.

Теперь ему придется иметь дело с Дио. Поражение, нанесенное такой могущественной семье, было на руку врагам Миллениум, однако, даже из такого положения Анзиано собирался извлечь пользу.

Они добрались до фамильного склепа, куда уже принесли курульное кресло, где Дон Норозини так часто бывал в последнее время. Он и сейчас, отложив все дела, прикоснулся к могиле первенца. Испытывая схожие чувства, Элизабет не вмешивалась в течение мыслей первородного вампиро: неосторожно оставленная переписка оказалась в руках Маргада.

Известия об исчезновении Аэрин едва не доконало идальго. Не смотря на слабость и головокружение, являвшимися побочными эффектами успокоительного, он инициировал скандал, после которого перестал разговаривать с матерью и сбежал из замка. Леди принимала все возможные меры, чтобы найти его, но они не приносили результатов. Научившись изворачиваться, ловко меняя направления пути, Маргад легко ускользнул от прислужников. Таков был итог не замеченных перемен в характере отпрыска, сочетающего в себе терийское хладнокровие и эспаонскую темпераментность.

Послышался торопливый стук каблуков, и к вампиро присоединился Франческо, занявший место позади Элизабет, где ожидал распоряжений.

— Мы на пороге войны, — без долгих вступлений начал Дон Норозини.

Элизабет переглянулась с Франческо.

— Менее часа назад мне доставили письмо, подписанное группой Донов. В нем передали требование о немедленном разоружении Семьи. Мне же предписывается явиться в Рома и дать ответ за предложение, нарушающее статус кво. Они гарантируют безопасность и непредвзятое отношение, — с горькой усмешкой закончил старый вампиро.

— Это оскорбительно, — не сразу подобрав нужные слова, заметила Элизабет.

— Они хотят вас убить?

— Без всякого сомнения, им бы очень хотелось этого. Впрочем, у них не хватит смелости, что обернется для меня бессрочным заточением. Признаюсь вам, я рассчитывал расшевелить осиное гнездо. Посмотреть, кто встанет на мою сторону, а кто выберет оппозицию. Удар по Сагро сбил улей на землю, и теперь они кидаются на того, кто, по их мнению, держал в руках палку и несет угрозу остальным.

— Неужели, нашлась сила, способная сломить Джакоба?

— Она скрыта от непосвященных, мой дорогой Франческо.

— Кто бросил нам вызов?

— Темпоре, Парадис и Сиццио. Мои друзья из Вецци воздержались от участия в этом судилище. С тяжелым сердцем, ибо я не желаю гибели своим врагам, мне придется собирать армию и дать бой. Элизабет, незамедлительно отправляйся к вице-королю Протектората, а затем в Сагро. Нам нужно заключить с ними политический союз. Франческо, мой мальчик, собери всех, кого найдешь в городе и проведи смотр. Ты останешься в Ая с малым гарнизоном, чтобы прикрыть мне тыл и вышлешь мой легион, как только он соберется в этих стенах. Ступай сейчас, нам дорога каждая минута.

Вампиро кивнул и исчез в ночи.

— Зачем нам союз с Эспаоном?

Анзиано опустился в кресло.

— Я дам тебе снадобье. Особое лекарство. Когда ты прибудешь к вице-королю, то найдешь его в объятиях свирепой болезни, весьма необычной для наших мест, равно как и неизлечимой по мнению личного врача. Он будет бессилен что-либо сделать. Тебе надлежит вручить письмо от Семьи Миллениум и остановить лихорадку.

В глазах Элизабет, так хорошо знакомой с различными средствами, проскочила искра понимания.

— Что касается Сагро, то здравие Дио, напротив, будет влиять на эту семью самым пагубным образом. Нам нужно поддерживать его до тех пор, пока мы не найдем более надежного союзника. Теперь иди.

Оставшись один, Дон Норозини подозвал прислужников и в их сопровождении выступил к Ая. Его путь пролегал по иным лестницам, анфиладам и комнатам, через которые он спускался ранее.

Теперь он знает, кто выступает против Семьи и мечтает о ее низложении. Трусливые Доны, окружившие себя наемными телохранителями, лишь заперли себя в нерушимом городе, предоставив ему возможность настигнуть противников в одном месте.

Анзиано чувствовал, как по жилам растекается приятная пульсация решимости: прочь сомнения и былая осторожность! С верными союзниками он не боится ни войны, ни смерти.

Еще размышляя над этим, глава Миллениум заперся в кабинете, оставив охрану за дверью, и коснулся ладонями каменной столешницы. Уже никто и ничто не сможет противиться его воли или спутать заблаговременно спланированные действия. Здесь и сейчас ему под силу вырвать ягненка из когтей разъяренного льва, и пронзить мрачные тучи надвигающейся угрозы поражения, взлетев над ними к блистательному триумфу.

Не все прямые пути ведут к победе и славе. Иногда достаточно незначительной детали, какой-нибудь постоянно ускользающей от взгляда мелочи, чтобы разгромить несокрушимые армии или свергнуть великие империи. Знал ли вице-король о том, что все привезенные из Вилона эспаонские терции отборных солдат не защитят от одного-единственного врага? Догадывался ли, что личный повар, врач, переводчик, адьютант и секретарь не оградят от коварного замысла? Задумывался ли над тем, чьи руки собирали состриженные с его головы волосы или стирали одежду?

Впрочем, это не имеет значения. Дон Норозини вынул из шкатулки черный короткий волос и положил его на каменную столешницу, отзывающуюся на любое, самое мимолетное касание. Вот она, чистая и первозданная власть. Она лежит перед ним и зовет к себе. Надо лишь протянуть руку и взять ее.

Анзиано накрыл ладонью волос. Suae quisque fortunae faber* — прошептали его губы.

*(каждый кузнец своей судьбы. Прим. Авт.)

Подняв голову к безмятежно-голубому небу, он не попросил у воздушного океана милости, ибо стихия безучастна к страданиям смертных. Он искал способ спасения, столь желанный в роковой миг.

Эспаонский солдат толкнул его в спину, наплевав на благородное происхождение и связанные руки коммондера. Двуголка упала и тут же была присвоена мерзко ухмыляющимся доном.

— Ах ты, гнида! — Крикнул Рубен и бросился на помощь, за что тут же поплатился.

Его сбили с ног, и бесцеремонно потащили по камням, сопроводив ударами под ребра рукоятями пистолетов.

— Бриатские собаки! Мы научим вас хорошим манерам, — произнес на футровском эспаонский командир, обезобразив ужасным акцентом изящный язык.

— Смотри и не смей отворачиваться! — Добавил он, подозвав к себе солдата с плетью. — Иначе я прикажу выпороть тебя, как слугу!

Джонатан поднял голову на длинную виселицу, где на ветру качались четверка пустых петель, под которыми уже были расставлены пустые бочонки. Остальной команде, закованной в кандалы, лишь оставалось в молчании наблюдать за процессом казни.

Рубен все еще порывался что-то сказать, и ему затолкали кляп. Один за другим, на помост поднялись обреченные офицеры Политимии, которую не было видно со двора форта, и, подталкиваемые солдатами в кирасах, взгромоздились на неверную опору. От вида сломленных собратьев, душа разрывалась на части и наполнялась тоскливой горечью.

«Служить рядом с вами было для меня честью» — По губам Семюэля прочитал коммондер.

— Мы выжжем вашу ересь! — Торжественно провозгласил дон, немедленно отдав распоряжение.

Бочонки со стуком попадали на доски помоста, и с резким хрустом выпрямились веревки.

— Смотри, — наслаждаясь превосходством, торжествовал эспаонец.

Когда у него не осталось сомнений в безжизненности висящих тел, то он указал на Джонатана.

— Теперь его очередь.

Коммондера подхватили под руки и заставили пройти последние шаги по бренной земле. Грубая петля затянулась на горле, а ноги почувствовали, как качается бочонок, едва удерживающий человеческий вес.

Эспаонец медлил, желая, по-видимому, найти в глазах коммондера страх или отчаяние.

— Ты думал, меня можно одурачить?

Он повернулся к строю и жестом вызвал к себе двух солдат.

На брусчатку втолкнули Кэтрин. Растрепанные волосы, покрывающие ее плечи, развевались под порывами ветра. Сердце коммандера якорем упало в желудок.

— Мы поймали ее еще вчера.

Гирпер взглянул в ее глаза и непроизвольно дернулся.

— О! Не так просто с ней попрощаться? Тогда имей в виду. Очень скоро сеньорита познакомится с моим гарнизоном, а затем с инквизитором. Могу поклясться, в твоих мертвых глазах отразится ее костер! Всем матросам поставят клеймо перед продажей в Южный Полумесяц, где их ждет рабство до конца жизни! Повесить эту собаку!

И прежде, чем бочонок вышибли, эспаонец вцепился в огненную гриву девушки, вынудив ее поднять испуганное лицо…

Джонатан тихо застонал во сне и перевернулся на спину.

Тяготы и лишения воинской службы могли вымотать кого угодно. Стоит ли упоминать, какова ноша флотского офицера, измученного постоянным преследованием и изведенного подозрениями? Как ему доверять команде, если среди них прячется шпион, способный отправить их на морское дно, виселицу или костер?

Лунный свет прорвался в щель между неплотно задернутыми шторами и скользнул по каюте, отражаясь от металлических предметов и просвечивая бумажные карты. На секунду задержавшись в окуляре секстанта, он перескочил на зеркало компаса, чья стрелка указывала на медленно приближающийся восток, указанный на кольце сторон света. Пробежав по лицу спящего, серебристый луч пересек пол, и втянулся обратно за шторы.

Коммондер проснулся, почувствовав изменившийся крен: ни один из бортов уже не принимал на себя ветровую нагрузку.

— Какого черта? — Спросил он сам у себя, услышав шаги матросов на верхней палубе.

Он поспешно сгреб со стола пистолет и, не забыв запереть каюту, выскочил наверх.

— Сэр, мы поменяли курс!

— Кто отдал приказ?! — Осведомился ничего не понимающий коммондер.

— Вы, сэр! — С недоумением во взгляде ответил Семюэль.

— Поставьте прежний! Живо! — Приказал Джонатан, и осмотрелся по сторонам.

Конечно, вахтенные матросы тут же бросились к парусам.

— Не понимаю, сэр, что за маневр?

— Объясню позже. Мистер Бриджлайк, когда я отдал вам прежний приказ?

— Склянку назад. Шла смена вахты.

— Отнеситесь к моему вопросу предельно серьезно, — без тени шутки на лице начал Джонатан. — Скажите, я помню, вы называли кличку своей собаки. Повторите ее сейчас мне на ухо.

С секунду помолчав и не двигаясь, удивленный Семюэль наклонился вперед и произнес:

— Молли.

— Превосходно, — с облегчением кивнул ему коммондер.

Удостоверившись, что их никто не может подслушать, он вернул былую строгость:

— Теперь слушайте. Для меня ее кличка… «Эспашка». Никому и никогда более не говорите, что ее зовут именно так. Пусть остается Молли. При каждом разговоре со мной я буду спрашивать ее имя. Понимаете, мистер Бриджлайк?

— Не совсем, сэр, но я уловил суть.

— Так как ее зовут?

— Эспашка, — с тревогой во взгляде ответил Семюэль.

— Нет-нет, со мной все в порядке. Я не ударился головой о шпангоут и абсолютно трезв. Вот что: тогда и вы, прежде чем менять курс или выполнять любую мою прихоть, задайте мне вопрос — второе имя моего отца.

— Не помню, сэр, кажется, Эдуард?

— Совершенно верно! Но для вас он отныне Джон. Понимаете?

Сослуживец кивнул. Смысл задуманного постепенно становился ясен.

— Никаких приказов без моего ведома не принимать и не отдавать. Если надо, то будите меня.

— Да, сэр.

Гирпер обратил взгляд к звездам.

— Мы были на волоске от гибели, — негромко произнес он.

— Что происходит, сэр?

— Я не могу ответить сейчас, мистер Бриджлайк. Если точнее: то до возвращения домой.

После этого происшествия, сон слетел с него, как будто это был день, а не полночь. Спускаться в каюту, чтобы лежать, уставившись в низкий потолок, не имело смысла, и он остался на вахте, боясь пропустить нечто важное. Отпустив Семюэля, он не вызывал наверх Рубена, пока на горизонте не появился первый румянец восхода. Не обнаружив в небе светлячка корабля противника, он отдал команду на снижение и приветствовал старшего плотника.

— Доброе утро, мистер Валескин. Помнится, вашу дочь называли Кирой?

— Здравствуйте, сэр. Никак нет, мы нарекли ее Розой.

— Да, так и есть. Простите мне мою память.

Джонатан продолжил разговор, лишь отведя его к фальшборту.

— С этого момента, если я задам вам тот же вопрос, вы мне ответите, что ее имя не Роза, а Лира. В свою очередь, моего брата называйте Виктором.

— У вас же нет брата, сэр?

— Теперь будет. Так нужно. Пока мы с вами не обменяемся этими именами, не выполняйте чьих-либо команд и не отдавайте сами без моего одобрения.

— Как скажите, сэр.

— Найдите подходящее место для посадки и маскируйте Политимию.

— Выполняю, сэр!

Довольный принятыми мерами, коммондер спустился на нижнюю палубу и прошелся по коридору, обдумывая план поимки вражеского агента. Рано или поздно он попадется в расставленные сети. Мимолетом посмотрев на задраенный люк машинного отделения, Джонатан обнаружил подозрительные царапины. Он подскочил к нему и провел пальцами по глубоким бороздам, пересекающим его поверхность. Без всякого сомнения, кто-то безуспешно пытался его взломать. Дернув за скобу, коммодер убедился в надежности замка и направился к Вильяму, отдыхающему после предшествующей полуночи вахты.

По пути он разминулся в коридоре с Кэтрин, временно переведенной в помощники кока. Ее не обрадовал этот приказ, вызванный опасениями о демаскирующем шуме силовой установки, но выполняла обязанности как положено.

— Мисс, у меня для вас есть важное поручение. Я пришлю вам полотно парусины, чтобы вы раскрасили его, скопировав флаг Святой Астаньи.

— Да, сэр, — с радостью во взгляде отозвалась девчонка.

— А пока выполняйте мое прежнее задание.

И смотря вслед убегающей девушке, он думал вовсе не о своем кошмаре, маневрах или вычислении предателя. В этот светлый момент он перестал быть офицером, хотя никогда не забывал о чести и долге, и был обычным человеком из плоти и крови, по своей воле оказавшимся вдали от Родины.

— Так, мне нужен Вильям, — напомнил он сам себе, вернув прежний ход мыслей.

Не смотря на принятые меры и щедрую оплату, кто-то из наемных работников все-таки имел неосторожность проговориться, и по Керуджу мгновенно распространились самые неправдоподобные слухи о причинах отъезда семьи Мортум. Очень скоро, как это часто бывает в глухих селах, испытывающих дефицит новостей, нашлись те, кто не питал склонности к деликатным разговорам, а, следовательно, не стеснялся задавать неудобные вопросы месье Луи. Раздраженный назойливостью приставучих селян, глава семьи более не имел желания удерживать свои темпераментные порывы и с деловой решительностью пресекал всякие попытки спекуляции этой темы. Более того, нескольких особо пытливых, тайком пробравшихся на виллу, он собственноручно вышвырнул вон, совершенно не заботясь об их телесном здравии.

Забрать с собой все сколько-нибудь ценное не представлялось возможным, и Дон Мортум составлял внушительный список, нумеруя каждый предмет, подлежащий последующему вывозу. Эта опись служила доказательством его намерений и дальнейших планов на счет ряда вещей, являющихся достоянием семьи, которое никогда не попадет к Карло или в липкие руки падальщиков, слетевшихся на чужое горе.

Закончив с очередным этапом работы, он вышел в сад и, ссутулившись в видавшим виды кресле, насладился чистейшим горным воздухом, не шедшим ни в какое сравнение с пропитанной пылью суматохой переезда. Несколько минут наблюдений за погрузкой багажа в потрепанную карету прервались его громким возгласом, сопровождавшимся смесью ругани, едва удерживаемой в рамках приличия. Иногда ощущалась нехватка словарного запаса, и тогда в его речь вплеталась футровская лексика.

Жанна, помогающая Нико заворачивать в бумагу или мешковину и складывать в грубо сбитые ящики разнообразное имущество мальчика, то и дело морщилась, когда через открытое окно в комнату проникало недовольство ее отца. Наследник не просил переводить для него реплики на илинийский, поскольку интонация произнесенных фраз была красноречивее самого искусного толмача.

С первыми лучами солнца вилла наполнилась шагами незнакомых людей, бесцеремонно ворвавшихся в их размеренную жизнь и не скрывающих своего пренебрежения к благородному прошлому Мортум. Грузчики не считали зазорным курить на кухне и сплевывать на пол везде, где придется. Парадная лестница уже покрылась грязью от нечищеных ботинок, и отвратительными следами пришлых, не ценящих красоту и уют чужого дома. Им не приходило в голову, на сколько это отвратительно, или же, напротив, столь редкая возможность безнаказанно нагадить, доставляла особенное, изощренное удовольствие тем, кто подобно варварам, ворвался во дворцы патрициев. Они громко и открыто смеялись, надменно показывая значимость необразованной и самовлюбленной толпы, черпающей силы в превосходящем количестве. От этого первобытного напора, казалось, в негодовании дрожали стены. Жалобным звоном огласила свой конец разбившаяся ваза, случайно или намеренно задетая локтем, и распавшийся букет луговых цветов на мокром полу был немедленно растоптан. Никто и не подумал извиняться или убирать осколки, наплевательски приняв случившееся за счастливый знак.

Вся эта суета, предшествующая путешествию в Футр, была пронизана заметным трагизмом и нервным напряжением, исключающим смех и разговоры на отвлеченные темы. Тем контрастнее был гогот рабочих, позволяющий безошибочно определить их местонахождение в любой части здания от подвала до чердака.

Эти сборы в большей степени напоминали лихорадочный побег. Словно, прознав о приближении чумы, они торопились покинуть негостеприимную Илинию, и вернуться в привычную обстановку. Им хотелось обрести покой и безопасность, к сожалению, уже недостижимые в Керуджо.

Что до Карло, то он обещался придти за ключами. Его согревала мысль получить их из рук Дона, поскольку он нашел в этом символическом жесте унизительное признание поражения Мортум. Дарственная и ключи не выходили из ума негодяя, и неизвестно какая сила еще удерживала его в ожидании посыльного.

Покончив с заполнением и переносом ящиков, Дон отпустил грузчиков и распорядился на счет прощального обеда. Ему пришлось успокаивать слуг, часть из которых неподдельно расстроилась из-за смены хозяев. Привычный уклад незримо исчезал, и перемены затронули, казалось бы, самые обычные аспекты. Вот и сервировать пришлось посудой из людской, что по-своему уравнивало тех, кто собрался за этим столом, вынесенным в сад. Луи настоял на том, чтобы слуги присоединились к ним, подчеркнув уважение, которое он к ним испытывал.

После безрадостной трапезы глава семьи подозвал Нико, и они в молчании бродили по саду, пока мужчина не опустился перед ним на одно колено и не обхватил его предплечья своими сильными ладонями.

— Мне очень жаль, что все так получилось. Я не знаю, есть ли моя вина в том, что твоего отца больше нет. Надеюсь, это не так, и ты поможешь мне вернуть спокойствие нашим семьям.

Он попытался ободряюще улыбнуться, но результат не оправдал ожиданий. Дон пригладил волосы, посмотрел в сторону виллы и вздохнул:

— Наши женщины без нас не справятся. Как ты считаешь?

— Я их не брошу.

— Слова истинного илинийца. Когда-нибудь мне придется отойти от дел, и ты займешь мое место. Поэтому помни о своем обещании.

Мужчина встал и отряхнул штанину.

— Ты знаешь, я нашел в кабинете подарок для тебя. Мой брат был достойным человеком и до последнего держал свое слово. Он купил для тебя телескоп, но не успел его подарить.

Мужчина потрепал мальчика за плечо.

— Он гордился тобой.

Нико не ответил, борясь со слезами и пытаясь проглотить колючий комок в горле.

— Не грусти. Приведи себя в порядок, и мы вернемся к нашим леди.

Луи заметил знакомые лица, принадлежащие старосте и его помощнику. По всей видимости, терпение Карло не выдержало, и он явился инспектировать свою будущую собственность.

Извинившись перед Нико, мужчина уверенным шагом направился к визитерам, предполагая самое худшее.

— Так-так, — не удосужившись потратить время на полноценное приветствие, начал Карло — уже собрались?

— Как видите. Чем обусловлен ваш приход?

— Меня посетила замечательная идея. Не подписать ли нам купчую прямо сейчас?

Луи лишь покачал головой.

— Покажите бумаги.

Карло обернулся к помощнику, и тот протянул ему документ, оформленный по всем требованиям закона. Дон ознакомился с его формулировкой и присмотрелся к подписям и печатям. От такого господина, как Карло, можно ожидать чего угодно: любой подлости, включая подделку документов.

— Заверьте перечень вещей, которые будут выданы по требованию моего стряпчего.

— Вещей?! — Удивленно воскликнул староста, и, встретив гневный взгляд пока еще хозяина виллы, смягчился. — Ну, ладно. Пусть это будет проявлением доброй воли. Давайте сюда.

Его хитрые глазки шустро пробежали по строчкам.

— Признаюсь, я удивлен, как много вы себе оставляете. Впрочем, у меня замечательное настроение. Прошу вашу подпись, синьор.

Прямо здесь, в саду, украсив дорогую бумагу витиеватыми символами, свежие чернила поставили точку в истории пребывания Мортум в Керуджо. Даже имея финансовую возможность для иного исхода, оставаться в этом месте было бы равносильно росписи в собственном позоре, выставленном на всеобщее обозрение.

— Ключи вы получите, как только я запру все двери, но формально, права на виллу переходят к вам лишь с завтрашнего дня.

— Совершенно верно.

— Не будем затягивать. Лилия, будь готова! Собери детей, мы скоро едем! — Крикнул он в сторону кареты и направился в дом.

— Самое время откупорить мадеру, — оскалился Карло и отбил горлышко у принесенной с собой бутылки.

Тем временем, наполовину скрытый листвой живой изгороди и никем не замеченный наблюдатель в шляпе с жесткими полями и темно-сером приталенном костюме, внимательно следил за всем происходящим. Его изящная фигура замерла без единого движения, и все же, ни одно живое существо не осмелилось к нему прикоснуться. Его непоколебимое молчание и неестественная стройность выделялись на фоне шелестящего кустарника, поднимающегося вверх зеленой стеной.

— Вот ключи, — заявил Дон Мортум, решительно протягивая связку, чтобы как можно быстрее распрощаться со старостой.

— Все заперли?

— Абсолютно. Слуг я отпустил.

— Превосходно! Счастливого пути, — с блестящими глазами напутствовал Карло.

Он проводил вампиро ироничным взглядом. Ему особенно понравилось наблюдать за движением кареты, постепенно покидающей пределы видимости.

— Что-то солнце сегодня так и слепит! — Присосавшись к бутылке, и причмокнув от удовольствия, блаженно выдохнул староста. — Пора посмотреть на приобретение поближе, как ты считаешь?

Он помассировал кожу вокруг рта, как раз напротив десен, которые начали зудеть с самого утра.

— А как же уговор?

— Да во тьму его! Теперь я здесь хозяин! Идем.

Он отпер входную дверь и, позвякивая ключами, исчез внутри.

— Тебя долго ждать? — Донеслось из гулкого холла.

Помощник нерешительно поднялся по ступеням крыльца и замер на пороге. Как будто подозревая засаду, он осмотрелся по сторонам, но не заметил ничего подозрительного.

Они прошли через парадную залу, и Карло предложил разделиться:

— Я поднимусь в кабинет, а ты пройдись по комнатам.

— Ключи-то у тебя, — каким-то извиняющимся тоном ответил помощник.

— Точно. Пойдем, посмотрим на оставленные вещи.

— Зачем? — Не понял невольный соучастник.

— Знаю я этих донов. Они могли скрыть нечто более ценное, чем указанное в перечне. Догадываешься? Какое-нибудь фамильное серебро.

— Не в моих принципах отговаривать, но синьор, вы пьяны.

— Питер, успокойся, — отмахнулся Карло, уже спускаясь по лестнице в подвал. — Я пообщался с носильщиками и знаю где все лежит.

Они приблизились к нужной двери и староста, пыхтя от старания, принялся подбирать ключ. Через несколько минут его запоздало озарило:

— Подлец не оставляет мне выбора. Поднимись-ка на кухню за кочергой. И захвати фонарь.

Мгновение помедлив, помощник старосты потопал наверх. Его шаги гулко отдавались над головой, когда он направился в крыло виллы, а потом возвращался обратно.

— Ну? Принес?

Вместо ответа Питер протянул кочергу. Карло поддел ею край двери и, навалившись всем весом, принялся раскачиваться из стороны в сторону. Дерево жалобно заскрипело, и первым сдался дверной наличник, оторвавшись от дощатой стены. Спустя секунду, издав резкий хруст, означавший гибель замка, дверь неохотно повернулась на петлях.

— Так, а это кто тут у нас?

В тусклом свете фонаря и узком пыльном луче, падающем из отдушины под потолком, перед взломщиками предстала заставленная и заваленная комната. Вдоль стен, погребенные под рухлядью и обломками былой роскоши, скрывались продавленные стулья и диваны. Особняком возвышался платяной шкаф без одной створки, заполненный старой одеждой. Все остальное пространство занимали плотно приставленные друг к другу ящики и коробки, между которыми каким-то образом протиснулся незнакомец в шляпе, державший в руках раскрытую карту Илинии. Он никак не отреагировал на вопрос, оставшись стоять на месте.

— Здесь все принадлежит мне, убирайтесь вон! — Завизжал Карло.

Разгоряченный староста выхватил из рук помощника фонарь и приблизился к невозмутимому господину, не обращавшему на него внимания. При нем не оказалось шпаги, и это обстоятельство лишь укрепило уверенность Карло в своей правоте.

— Проглотили язык? Или вы глухой? Я обращаюсь к вам синьор! Покиньте виллу или я буду вынужден применить силу!

Человек в шляпе неторопливо свернул карту, убрал ее во внутренний карман куртки, чем довел Карло до исступления, и, продолжая игнорировать вопросы в свой адрес, размотал мешковину, скрывающую под собой глобус.

— Синьор! — Поддержал начальника Питер, — извольте покинуть этот дом.

— Ах ты паскуда! — Сорвался староста и подцепил кочергой руку незнакомца, оттягивая ее в сторону.

К его удивлению у него не получилось сдвинуть ее хотя бы на йоту, и тогда он принял поспешное решение, ударив импровизированным оружием по локтевому сгибу. Раздался металлический звон, но никакого эффекта это не произвело, как будто человек был высечен из гранита.

Незнакомец сделал плавный шаг в сторону и одним молниеносным движением вырвал орудие неудавшегося насилия, вывернув руку Карло. Хватая ртом воздух, староста споткнулся, потерял равновесие и растянулся на полу, обвалив на себя обвязанную веревкой стопку книг и обхватив здоровой рукой поврежденное плечо. Только сейчас до него начало доходить, почему этот господин подпустил их к себе, не воспринимая как полноценных противников.

— Зови на помощь! — Заорал он не своим голосом на остолбеневшего Питера.

Попятившись назад, помощник промешкал на секунду, которой оказалось достаточно, чтобы человек в шляпе сделал невероятный выпад и схватил его за одежду. Такое казалось невозможным, но все-таки произошло. Еще миг и, не смотря на яростное сопротивление, неудачливого спасителя старосты затащили в комнату.

Какое-то время в подвале слышались сопровождавшиеся почти неуловимым хрустом тяжелые ритмичные удары, выбивающие хриплые крики, быстро переходящие в жалобные стоны. Затем все стихло. Золотистое сияние от опрокинутого фонаря, покатившегося по полу, мелькнуло в дверном проеме, задрожало в темном углу и боязливо угасло, и только рассеянный свет продолжал застенчиво просачиваться в полумрак коридора.

С приближением вечера слепяще-оранжевые полосы света пересекли извилистые улицы, изогнулись крышами и фасадами зданий, и, перемещаясь гигантской стрелкой солнечных часов из переулка в переулок, обходили стороной тесные дворики небольшого и ничем не примечательного илинийского городка. Все кто находились в этом месте, словно смотрели на него через бокал с бренди, окрашивающий мир в медовые тона, и чей насыщенный букет состоял из запахов, стелящихся из многочисленных раскрытых окон и полевой солдатской кухни, устроенной под длинным навесом.

Именно этот момент, предшествующий смене караула, был наилучшим из всех возможных. Часовые не стали задавать лишних вопросов, пропустив в город двух усталых, покрытых дорожной пылью путников.

Священник, держа в руке поводья, сопровождал даму в черном, скрывающую лицо под траурной вуалью. Совсем недавно ее начало укачивать и она спешилась, чтобы пройтись на закате перед сном.

Их силуэты отбрасывали длинные тени и четко выделялись на фоне пламенеющей улицы, отдаленно напоминающей Вилон с той дополнительной разницей, что коренные илинийцы были здесь в меньшинстве. То и дело им попадались группы эспаонских солдат, расквартированных в предместьях и в самом Латероле. Они вели себя на правах хозяев, громко разговаривая, небрежно поигрывая оружием и, красуясь друг перед другом, со свистом и хохотом приставали к милым незнакомкам, смущая беззащитных девушек.

Торе вспомнил указатель, встреченный на пути. Еще немного и они выйдут за пределы владений Миллениум. Остались считанные лиги, которые хотелось пройти как можно скорее.

В нескольких минутах езды позади путников появился загорелый коренастый крепыш в хлопчатобумажной рубашке и мятых портах. Он издали заметил заставу, и по его лицу скользнула усмешка. Буквально соткавшись из воздуха, на его плечах, обернув руки и обняв широкий торс, появилась темная капитанская куртка, а грудь пересекла богато украшенная шитьем перевязь. В его внешности еще осталась былая небрежность, добавляющая харизматичную ноту выбранному образу.

Часовые вытянулись в струнку, а всадник небрежно надломил пальцами поля шляпы, обозначив свое почтение соплеменникам.

— Скажите, амиго, вы не видали здесь священника и вдову? — Уточнил он у них, склонившись к передней луке и держась за рожок седла левой рукой.

— Капитан, они пошли вдоль по улице.

— Грасьяс, амиго, — оскалился офицер.

Миновав заставу, его глаза на мгновение зажглись темным огнем бушующего гнева. Солдаты Протектората послужат в его игре теми пешками, которыми он загонит в угол двоих беглецов. Что он с ними сделает, когда они окажутся в его власти? — Вот тот единственный вопрос, на который ему никак не удавалось найти ответ. Аутодафе померкнет перед той изощренной и жестокой карой, которая могла бы искупить недальновидные поступки беглецов.

Не подозревая о приближении врага, Торе и Аэрин свернули с главной улицы к старинной церкви, за которой расположился приход.

Архиагент поставил на крыльцо ее чемодан и вежливо постучал. В окно выглянул юный послушник, поспешивший раскрыть незапертую дверь и, приветственно поклонившись, в ожидании посмотрел на старшего по сану клирика.

— Святые Лики направил меня в этот город, и привели к вашему порогу, чтобы я смог поговорить с наставником прихода.

— Одну минуту, педро.

Торе прищурился, еще раз оценив их маскировку. Надо признать, все это действительно было похоже на правду. Они пришли к единогласному мнению, что роль вдовы ей подходила больше любой другой: темная одежда надежно скрывала синяки и ссадины, которые могли разрушить образ несчастной илинийки. Этим же можно было объяснить и ее немногословность, и наличие спутника в лице Торе. Аэрин мельком подняла на него глаза, блеснувшие из-под вуали, и тут же опустила их вниз, наклонив голову.

— Здравствуй, брат. Чем приор Поллий может облегчить тебе жизнь?

Глаза приора скользнули по фигуре девушки, задержавшись на стальном Лике Строгости, подвешенном к нашейной цепочке.

— Светлого вечера. Меня зовут Торе, а эту убитую горем девушку Аэрин. Как видите, я оказался в непростом положении. Мне поручили сопроводить леди до ее семьи, и она вынужденно избегает постоялых дворов, не желая притягивать к себе внимание.

— Понимаю.

Приор осмотрел своих гостей и нашел несколько деталей, составивших общую картину произошедшей трагедии столь ярко, как будто он был знаком с ними несколько лет. От него не укрылось и то, что некоторые элементы гардероба были намеренно выставлены напоказ, отводя взгляд от гораздо более важных деталей.

— Какая семья ее преследует? — Убежденный в правильности своих выводов, спросил старший клирик.

Аэрин испуганно вскинула голову, разом подтвердив его опасения.

— Миллениум, — неохотно ответил Торе, который не мог промолчать или, тем более, соврать.

Брат Поллий понимающе вздохнул.

— Они не осмелятся пойти против Ликов. Вы правильно поступили, уважаемый Торе. Никто не обеспечит вдове более надежного покровительства, чем Купол. Входите, и найдите утешение в милости Ликов.

— Воистину, — отозвался Торе.

Приор выделил им две комнатушки на втором этаже пристройки и озаботился накормить визитеров, не смотря на миновавшие часы вечерней трапезы. Устроив их, Поллий пересекся взглядом Торе.

— Не откажите в просьбе о посещении храма.

— Ключи всегда при мне. Идемте, брат.

Клирики вышли под открытое небо и направились к старинному костелу, украшавшему эту часть Латероля. Бросая мимолетные взгляды на младшего по сану, приор заметил напряжение, сковывавшее немного резкие движения Торе. Его бесстрастное лицо наводило на размышления о соответствующем Лике, должно быть, полюбившемся ему паче иных. И тем более от внимания не укрылась внутренняя боль, которая не могла быть вызвана лишь одним сопровождением вдовы. Что могли увидеть эти покрасневшие от пыли глаза, отражающие пламенеющий закат, если в них угадывалась израненная душа, стремящаяся найти покой?

Все время, пока Торе стоял пред алтарем, Поллий задумчиво перебирал четки и размышлял над акцентом собрата. Был ли он в прошлом одним из тех солдат, что сейчас разрушали размеренную жизнь города, но в конечно счете избравшим иной путь?

— В ваш храм поступают пожертвования от Миллениум? — Тихо спросил Торе, закончив молиться, как думал Поллий.

— Как и от Ромской Курии. Его Высокопреосвященство кардинал Клемео родился неподалеку от этого храма и здесь начинал свою службу. Мы независимы от кровожадных семей.

Торе в молчании склонил голову, но от приора не скрылся выдох облегчения.

— Слава Ликам.

Они покинули резные своды и оказались во власти незаметно подкравшейся ночи.

— Желаю вам хорошо выспаться.

— Благодарю вас, приор, я нашел утешение в ваших словах.

Говоря это, Торе не знал, как изменится обстановка в ближайшие часы. Укладываясь на узкую кровать, он и не думал, что его сон будет прерван барабанным стуком в дверь прихода.

С большим трудом воспринимая происходящее не как кошмар, а как неприглядную явь, архиагент поспешно натянул на себя одежду и тихо постучал в дверь Аэрин.

— Кто там? — Донесся испуганный голос девушки.

— Твой друг. Собери чемодан, а я уточню причину шума.

Спускаясь вниз, клирик уже слышал неразборчивое илинийское бормотание. Свет свечи касался взволнованного мужчины в мятом камзоле и всклоченными волосами, оставляя его ноги в густой тени. Мелькающие в отчаянной жестикуляции руки, отбрасывающие на стены причудливые тени, дополняли картину неожиданного визита.

— Что случилось? — Уточнил Торе у послушника.

— Синьор говорит, к нему ворвались эспаонцы.

— Интересно, — мгновенно взбодрился клирик, — где они сейчас? — Обратился он к господину.

— На постоялом дворе! Они уже перевернули там все! — Запричитал темпераментный гость.

— Это в квартале отсюда, — пояснил послушник.

— Что им нужно?

— Они кого-то ищут! Падре, скажите, что нам делать?!

— Вы уже послали за приором?

— Да, брат.

— Хорошо, мне пора идти.

Не тратя более времени на разговоры, Торе вернулся к Аэрин и, захватив скудные пожитки, выбежал с ней на улицу.

— Сюда! — Решительно сказал он, направив девушку в сторону амбара.

Спотыкаясь о невидимые ступени и радуясь плотным облакам, скрывшим луны, он вывел ее в подворье и огляделся. Именно здесь он заприметил поленницу, когда вел коня к привязи.

— Спрячься! — Велел он ей и убежал во тьму.

Прижавшись к колючим поленьям, скрывающим ее от случайного взгляда человека с факелом или фонарем, ничего не понимающая Аэрин вслушивалась в бешеный стук сердца и свое прерывистое дыхание. Неужели это из-за нее? Неужели кто-то продолжает ее преследовать?

Раздался шорох и знакомый голос позвал:

— Аэрин. Выходи.

Девушка осторожно выглянула и всмотрелась в очертания Торе.

— А где конь?

— Его нет, — последовал ответ через короткую паузу. — Идем так.

— Куда? — Дрожа от озноба, уточнила дава, хотя на самом деле, она целиком и полностью доверяла ему свою жизнь.

— Я видел карету за ближайшем домом.

Он указал рукой на угадываемые в ночи очертания крыши с печными трубами.

— Ты уверен?

— Другого варианта нет.

Девушка не стала больше спорить и позволила увести себя во мрак, вздрагивая при каждом звуке.

Ее силуэт мгновенно растворился в темноте, и почти сразу от стены основного здания прихода отделилась ожидавшая этого момента фигура. Ее очертания могли принадлежать лишь брату Поллию, поспешно занявшему позицию у поленницы. Сложно представить, что именно он делал под покровом ночи, но он вырос, плечи и все тело существенно сузились, а конечности стали тоньше, приобретая хрупкую изящность. Связавшись из безлунной черноты, отросшие волосы покрылись мрачной вуалью и девушка, внешне неотличимая от Аэрин осмотрела свои тонкие пальцы.

Неподалеку послышался глухой перестук копыт и к поленнице приблизился Торе.

— Аэрин? Все в порядке?

К облегчению клирика, девушка взяла себя в руки и перестала паниковать, цепляясь за его рукава.

— Если они знают, куда мы идем…

— То они ждут нас на севере. Свернем на западную дорогу.

Клирик подхватил легкое тело, посадив даву в женское седло, и вывел коня с подворья. Избегая дорог, контролируемых солдатами Протектората, он прокладывал путь между домами, ориентируясь больше по силуэтам крыш, чем по иным ориентирам. Держа в уме общее направление, Торе плутал по пригороду, пока, наконец, не нашел поворот на проселок.

Оставив позади себя Аэрин, клирик подобрался к обочине и осмотрелся. Дорога была пуста.

— Есть шанс… — Пробормотал он и повернулся. — Выступаем.

Не говоря ни слова, Аэрин тронулась и объехав Торе, пустила коня вскачь, оставив позади себя недоумевающего клирика. Растерявшийся архиагент вышел на середину дороги и смотрел ей вслед, пока она не скрылась из вида. Прошло пара минут, прежде чем он направился следом за ней, гадая о причинах ее бегства.

Стараясь игнорировать явственный запах крови, часто перекладывая ношу из одной руки в другую, тяжело дышащая Маргарита пришла к неожиданному для себя выводу: имея перед собой четко поставленную цель, не оставляющей выбора, на глупые размышления и мучительные страхи не остается времени. Не важно, будь это выполняемый перед страной и обществом долг или самый низменный из возможных порывов души — если не следовать той цели, чье достижение сохраняет жизнь, то тебя ждет закономерное безлуние.

Пусть ей выпала несчастливая карта. Увы, время от времени с ней это происходит. Значит, надо стиснуть зубы и во чтобы то ни стало дождаться новой партии.

Она опустила ношу на пол и отдышалась, на сколько это позволял сделать стоячий подвальный воздух. В этой игре кроме нее был еще один игрок, чья жизнь зависела от неуловимой фортуны и ее действий. Антонио не мог добраться до нее точно так же, как и она до него. Кто знает, может быть его лагерь в двух лигах отсюда? Хотя, что это меняет? Без согласованности действий побег лишь одного гарантирует жуткую и мучительную смерть другому.

Случайно вдохнув запах сырого мяса, она фыркнула и поволокла его дальше. Вот заметный поворот и та самая решетка.

— Это я, госпожа, — сказала она во тьму.

— Подойди, — ответил сиплый голос, принадлежащий старому вампиро.

Маргарита осторожно переступила спрятанный в полу механизм, сбрасывающий решетку, и протащила ношу к ванне, где опустилась на пол и торопливо развязала узел.

— Мое спасение, — прошептала леди, все еще обессиленная, но уже способная двигаться.

Эмира поцеловала Маргариту в щеку и посмотрела на того, кто без особых усилий разрывал руками куски сворованного с кухни мяса.

— Когда мы восстанем, то возвысим тебя над всеми, кто нас предал.

Девушка не ответила и, вложив в рот, тщательно разжевала ошметок, чтобы затем отдать его Эмире. Полноправная наследница Семьи терпела унизительное положение как могла, не выдавая свои чувства, однако в ее взгляде, даже в этом бесконечном мраке подземелья, угадывался металлический блеск железной воли. Равно как и Маргарита, она не имела права сдаться ради сестер и неотомщенного предательства. Прознай Дио, и им бы всем пришел конец, так что Маргарита испытывала гордость и удовольствие от своей значимости и доказывала делом, возвращая Эмире то добро, которое она заслуживала.

— Вернусь утром, или считайте меня мертвой, — вытирая руки, пробормотала девушка, удерживаясь, чтобы в присутствии леди не сплюнуть отвратительный привкус сырого мяса.

Она выпрямилась и посмотрела на полулежащую госпожу в каменной чаше старой жертвенной. Эмира рассказала ей, что это место было наиболее старым в Капелле, и наделялось тем сакральным значением, позже приобретенным Багровым Алтарем. В любом случае, оно позволило сохранить ей жизнь.

— Эш встанет на вашу сторону? — Спросила Маргарита.

— Мясник служит Дону. Если он прибыл с Дио, то только я могу отдать ему приказ, — ответил вампиро.

— Никто кроме тебя не вызывает доверия, — заметила Эмира с теплотой в голосе.

— Я вернусь, — заверила девушка, покидая их темную обитель.

Она поторопилась подняться наверх, пока ее не хватились и, осмотрев себя с ног до головы при дневном свете, чтобы немедленно уничтожить возможные улики, посетила галерею, из которой попала во внутренний двор, где частенько сидела раньше.

Послеобеденная сонливость уже прошла, и сюда спустились леди Трейн. Чтобы не вмешиваться в их разговоры, и в тоже время, контролировать сестер, поставленные Дио наблюдатели сторожили выходы, не допуская подозрительных лиц. Впрочем, они не заметили ловкую, равно как и хитрую Маргариту, прокравшуюся за их спинами и высокими кустами до вынесенного на траву стула, на котором коротала одиночество Агата.

— Рада тебя услышать, — не оборачиваясь, произнесла прислужница.

— Как ты?

По каким-то интуитивно найденным косвенным признакам Маргарита понимала, что Агата терпит боль.

— Прости. У меня плохие новости. Дио хочет тебя видеть.

Выбравшись из своего импровизированного укрытия, девушка опустилась на траву рядом с ней и вздохнула.

— Он ужасен. Не спорь с ним. Никогда.

Маргарита посмотрела в сторону недовольных сестер, по-илинийски горячо обсуждавших какую-ту тему.

— Они нам не помогут? — Указывая на них взглядом, спросила она.

Не меняя положения головы или тела, Агата иронично улыбнулась:

— Они также бесправны, как и мы. Дио подбирает им женихов, надеясь продать подороже.

— Какая мерзость!

— Ты еще не знаешь, на что он способен.

Маргарита задумалась, поглаживая одной рукой другую и смотря в никуда.

— Он оставит меня в живых?

— Возможно. У него есть какой-то план. Полагаю, ему хочется наказать тех, кто когда-то задел его эго.

— Тогда у меня мало шансов, — мрачно пробормотала девушка.

Ее сердце сжалось от страха за брата.

— Можешь считать мои слова последней просьбой смертницы, но если я не встречу рассвет, то ты станешь последним человеком, которому я могла рассказать о тайнике.

— Тайнике? — С недоверием переспросила Агата.

— Да. Я собрала кое-что для Антонио.

— Надеюсь, там нет ничего запрещенного?

— Горсть монет, — попыталась улыбнуться Маргарита.

Агата соизволила обратить на нее взор свысока.

— Понимаю. Для тебя это многое значит.

Она выдержала паузу, словно прислушиваясь к чужому разговору.

— Где ты их спрятала?

Маргарита с готовностью составила словесное описание пути, заканчивающегося в старой жертвенной. Она отдавала себе отчет, на какой риск ей приходится идти, чтобы даже ее преждевременный уход в безлуние принес пользу Эмире Трейн. Агата могла сообщить об этом месте любой прислужнице и тогда спасительное убежище госпожи будет раскрыто. Кажется, сейчас она в полной мере осознала значение герба Семьи Сагро.

— Не беспокойся. Я передам ему.

Маргарита смахнула набежавшую слезу.

— Знаешь, я не буду против, если ты оставишь все себе.

Она встала, быстро обняла Агату, тронутую искренностью девушки, и повторила трюк с обманом наблюдателей.

Итак, остался последний шаг. Что ее ждет за порогом неизвестности? Кровожадный до мозга костей вампиро, мечтающий увидеть ее обезглавленное тело? Неумолимо жестокий отцеубийца, не побрезговавший во имя единоличной власти зарезать собственную сестру?

Ожидание близкой развязки давило на сознание девушки, идущей на встречу судьбе. Ее колени предательски дрожали, а от нервного напряжения носом пошла кровь. Конечно, она не могла войти в кабинет в таком виде и устроилась на софе для посетителей, закрыв платком нижнюю половину лица.

Телохранители Дона, разместившиеся здесь же, не увидели в ней угрозы и продолжили вялое обсуждение любимых видов оружия, пока из кабинета не вырвался молодой командир, совсем недавно повышенный в ранге. Схватив со столика у стены шпагу с пистолетом, он нахлобучил шляпу и, позвякивая шпорами, ринулся выполнять поручение.

— Пригласи ее, — с ленцой попросил Дио, — и жди моих указаний.

Маргарита удивилась обострившимся чувствам, позволившим разобрать фразу, проскользнувшую в узкую щель неплотно закрытой двери. Через два удара сердца, на нее с высокомерием взирал военачальник в чопорном парике.

— Глава Сагро желает тебя видеть.

Девушка встала и мелкими шажками приблизилась к проему, через который была видна часть кабинета, обставленного в лучших традициях вампиро. Лакированное красное дерево, тканевая обивка мебели и орнамент напольного ковра были выдержанны в вишневых тонах, а стены покрывала каретная стяжка натянутой бордовой кожи тонкой выделки. Большой книжный шкаф, заставленный пухлыми книгами с золотым тиснением, послужил новому хозяину только одним образом — на нем покоилась корона Айне. Зато по его желанию сюда принесли большой аквариум с краснопузыми хищными рыбами, удивительно хорошо вписавшийся в окружающий его интерьер. Застывшие в неподвижной воде твари меланхолично шевелили плавниками над человеческим черепом и моделью потонувшего корабля на дне аквариума.

Маргарита переступила порог, и захлопнувшаяся за спиной дверь, показалась ей сомкнувшимися челюстями.

Опирающийся на оконную раму своей каюты локтем согнутой руки, коммондер повторял про себя разговор с Рубеном, произошедший минуту назад и рассматривал непрестанно раскачивающуюся зеленую стену деревьев, перекрывающих большую часть небосвода. Ему казалось, что где-то в блистающей листве спрятались тайные агенты, следящие за Политимией в ожидании подхода вооруженного отряда.

Настойчивый стук заставил его повернуться к вошедшему.

— Присаживайтесь, мистер Хонортаун. Как поживает ваша сестра?

— Бетти все такая же сварливая, как и прежде, — с тревогой во взгляде ответил Вильям.

Старший помощник переживал за коммондера, чьи темные круги под глазами начинали откровенно пугать команду, а взведенный пистолет, лежащий на столе, внушал самые серьезные опасения. Ему не хотелось бы стать свидетелем ситуации, когда офицеры корабля принимают решение об отстранении Джонатана от занимаемой должности по причине его душевной болезни. Вот и Сэм боялся того же.

— Вы спросите меня, наконец? — C легким раздражением осведомился коммондер.

— Да, простите, сэр, — смутился Вильям, — Далон… То есть, откуда последнее письмо Оливера?

Джонатан вздохнул.

— Не теряйте бдительность. Соберитесь, мистер Хонортаун! Мы на вражеской земле, а чертов перехватчик все еще стережет нас!

— Да, сэр.

Коммондер потер переносицу и опустился на стул.

— Вас, наверное, смущает такой прием?

Он убрал пистолет из поля видимости.

— И все же, у меня нет иного пути. В следующий раз письмо Оливера доставят из… Корфолка.

— Да, сэр.

— Теперь поговорим о недавнем происшествии. Наш дорогой и глубоко уважаемый старший плотник поделился со мной настроением команды. Я нахожу весьма странным совпадением тот факт, что о моем здоровье стали заботиться после появления на палубе якобы в пьяном виде. Особенно, учитывая то обстоятельство, что мне не удалось припомнить ответ на контрольный вопрос. Вы понимаете меня, Вильям?

— Это были не вы.

— Совершенно так! Верьте мне, нам довелось столкнуться с коварным и хитрым врагом. В тот раз ему удалось выкрутиться, и он решил прибегнуть к иной тактике. Его следующая цель, это полное уничтожение дисциплины на корабле. Можете ожидать, что меня снова увидят пьяным, или того хуже!

Последние слова Джонатан произнес с нескрываемым гневом. Его честь морского офицера была поставлена под сомнение!

— Вот что! Если найдете меня в ненадлежащем виде, то без всяких сантиментов оглушите, свяжите и заприте…

Джонатан осекся, как будто яркая как вспышка догадки посетила его разум.

— Ну, конечно! — Ухмыльнувшись, он откинулся на спинку стула, что-то обдумывая.

— О чем вы, сэр?

— Беспроигрышный план! Он хотел попасть в мою каюту! В тот момент я находился в трюме, и если бы дверь услужливо взломали, он смог бы получить доступ к бумагам!

Порывшись во внутреннем кармане, коммондер показал Вильяму ключ.

— Или найти его.

— Не совсем вас понимаю.

— Это ключ от замка машинного отделения. Пока Политимия на стоянке, ему ничего не угрожает. Он мог поджечь уголь и спокойно сбежать.

— Действительно, сэр, нам здорово повезло.

— У него мало времени. Ветер меняется, и этой ночью мы можем обставить донов. Поэтому, мистер Хонортаун, следите за всеми, включая меня.

В дверь постучали, и на пороге показался матрос с подносом.

— Ваш чай, сэр.

— Ставь сюда. Так. Теперь ступай.

— Это не для вас, Вильям, — с легкой улыбкой заметил Джонатан.

— Кажется, я догадываюсь, — сдерживая смех, ответил старший помощник.

— Соблазн столь велик, что я вынужден попросить вас спрятаться в шкафу.

— Сэр? — Удивленно протянул Хонортаун, меняясь в лице.

— Если это вас утешит, то примите мою просьбу за боевое задание. Меня могут попытаться убить. Вам ясно?

— Абсолютно.

С недовольным кряхтением Вильям втиснулся в шкаф, а Джонатан передал поручение для Кэтрин.

Завершив разговор с верным другом, он выстраивал предполагаемый диалог с единственной дамой на корабле. Как преподнести свой проверочный вопрос, загримировав его под естественное любопытство? Ведь нельзя раскрывать все карты в начале партии. Может быть, возникшие подозрения ошибочны, и на корабле нет никакого шпиона? Как определить врага среди тех, кто опровергает все подозрения и даже больше этого, — вызывает симпатию?

В абсолютной тишине каюты явственно слышалось движение секундной стрелки хронометра, отсчитывающего время ожидания и поэтому даже летящая походка девушки, бегущей по коридору, была заблаговременно замечена. Переведя дух перед тем как войти, и стукнув кулачком по двери, к нему заглянула Кэтрин.

— Помощница механика прибыла по вашему приказанию!

Джонатан кивнул, бегло осмотрев вытянувшуюся в струнку девушку.

— Вольно, мисс Хардман. Составите мне компанию?

Она смутилась, заметив поднос с чаем, но вспыхнувший румянец лишь добавил ей привлекательности.

— Чем я заслужила такую честь?

В свою очередь коммондер отметил, что она умылась, перед тем как зайти к нему и поспешно отвела взгляд, как только он посмотрел на нее.

— Считаю дегустацию этого чудесного напитка в одиночестве недостойным поведением.

Кэтрин присела на краешек стула, и Джонатан разлил напиток по чашкам.

— Я знаю, вы скучаете по размеренному стуку поршней и свисту пара. Отоспитесь днем. Если нам улыбнется удача, то я отдам вам приказ на растопку котлов уже этой ночью.

Кэтрин просияла от этих слов, и пригубила чай. Воздух буквально застыл от неловкой ситуации и коммондер не позволил паузе затянуться до неприличия:

— С попутным ветром мы вернемся домой через два дня. Скучаете по родному Корфолку?

— Да, сэр, — тут же отозвалась девушка и осеклась, — это не повлияет на мою службу!

— Уверен, так и будет, — успокоил ее Джонатан.

Он отвернулся к окну, как будто услышав подозрительный шум, и замер на мгновение с дымящейся чашкой в руке.

— Выражаю вам свою признательность, мисс Хардман. Ваша работа требует благодарности, которую я не могу вознаградить по достоинству. Флаг вышел точной копией, и пригодится в ближайшее время.

— Если позволите, то служить с вами, сэр, вот наивысшая награда!

Джонатан отшутился:

— Только не говорите это мистеру Хонортауну.

Не смотря на любезный тон, его ранее составленные планы покрылись мрачными сомнениями, окрашивающими прочие мысли подобно пролитым в морскую воду чернилам, захватывающим косматыми щупальцами все предоставленное им пространство.

Романтический настрой, вспыхнувший с новой силой при появлении Кэтрин, медленно угасал, а трепещущее сердце замедляло свой бег. Перед взлетом Джонатан изучал личные дела членов команды и в том числе корабельного механика и его помощницы. В описании внешности цвет ее глаз указали зеленым, и на сколько коммандер помнил их первую встречу, все именно так и было. Теперь же глаза Кэтрин лучились светло-серой радужкой. Чудовищная ошибка, допущенная в спешке? Его собственная невнимательность или игра памяти, подменяющая факты желанным вымыслом? Допустим, цвет мог бы измениться от освещения, однако, коммондер отметил про себя другую нестыковку, ведь девушка родилась, училась и повышала квалификацию в Далоне. В Корфолке, подобранном в качестве проверочного слова в контрольном вопросе, не было ни одной академии или иного учебного заведения подобного рода. Да и сам рыболовецкий городок был исключительно гражданским и не имел своего форта.

Он не забыл обязанности разведчика и внимательно относился к любой, даже самой незначительной на первый взгляд детали или расхождениям в показаниях. Кем бы ни была девушка, она не имела отношения к Кэтрин Хардман. Очень хорошая, старательно выполненная, но все-таки копия. Не оригинал. Картина, написанная учеником мастера, пытавшегося повторить несравненный шедевр учителя. Издали, быть может, она обманет не искушенного зрителя, однако от искусствоведа не укроются ни малейшая разница в тоне красок, ни характер мазков кисти.

Объяснение пришло само собой: в семье Хардман было две дочери, весьма похожих друг на друга.

Подводя промежуточный итог, Джонатан, тем не менее, не нашел к чему бы формально придраться. Он покосился на шкаф и задумался над тем, как будет объяснять офицерам о странных нестыковках. Их недостаточно, чтобы ломать судьбу человеку ничем не подтвержденными обвинениями. Если рассуждать с позиций логики, ему стоило или найти более весомое доказательство, или отложить разбирательство до возвращения на Родину. Весь вопрос в том, переживет ли команда и он сам ближайшие два дня, если шпион все-таки не будет пойман?

Почему очевидный приказ еще не был им отдан? Из-за чего его одолела такая неуверенность? Не попался ли он в ловко расставленные сети, и даже сейчас, возможно, балансирует на грани провала!

Как разведчик, Джонатан знал о шпионках, так часто использовавших наигранные чувства для достижения поставленной цели, и он мог бы изобразить увлеченность, подготовившись к неизбежной развязке. Однако, ему было противно даже думать о таком подходе. Ведь в случае ошибочности его суждений, девушка станет невинной жертвой, а он круглым идиотом, собственноручно уничтожившим доверие сослуживцев и запятнавшим честь мундира. Так или иначе, такое поведение расходилось с его пониманием качеств морского офицера. Воздушный океан рано или поздно расправляется с теми, кто не соблюдает дисциплину. Он же, как старший на корабле, не имеет права на вольности и неуставные отношения с подчиненными.

И все же он не отдал приказ, отпуская Кэтрин. Открывая шкаф и, сердечно поблагодарив Вильяма, Джонатан ухватился за спинку стула, будто боясь упасть. Сжавшиеся до боли пальцы мгновенно выдали его напряжение.

— Сэр? Да что с вами, в самом деле?

— Вы мне очень помогли, мистер Хонортаун.

Коммондер на минуту задумался.

— Все решится этой ночью. Никто из офицеров не должен спать или находиться в одиночестве с момента подъема якорей. Мисс Хардман первая подозреваемая, — тяжело обронил Джонатан.

Произнеся это, он вздохнул. Бесстрастно выполняя свой долг, он почему-то чувствовал себя предателем по отношению к милой и веселой помощнице механика.

Через просторные промежутки между кариатидами и краями красных полупрозрачных полотен занавесей, колыхающихся на ветру, можно было увидеть мощеные улицы нерушимого города, зеленые свечи деревьев, многоярусную колоннаду и каменные изгибы арок древнего строения, доминирующего своей внушительной массой над соседними зданиями. Античная арена не сохранилась полностью, но и сейчас передавала величие эпохи расцвета Гардинской империи.

Далекие раскаты грома громогласно предвещали о приближающейся грозе, и гулким эхом проносились под высокими сводами дома, ставшего обителью семьи Темпоре.

Нельзя сказать, что изменчивая погода являлась главным нарушителем спокойствия, встревожив двоих мужчин в портике. Аарон Касти полулежал в кресле, уставившись в потолок задумчивым взглядом, а Бенито Валье метался из угла в угол, рассматривая орнаменты разноцветного мрамора.

— Еще не произошло ничего непоправимого, — нарушил молчание сидящий вампиро.

— В самом деле? — беззлобно отозвался Бенито. — Вы же видели донесение. Меня успокаивает лишь факт скорого визита Дона Сиццио.

— Нам стоит обсудить с ним дальнейшие действия. Если мы объединим силы, то у Анзиано не будет ни малейшего шанса.

— Признаюсь, меня порядком удивляет ваше спокойствие. Мы бросили вызов старейшему из нас, и вы считаете, что усиление гарнизона Ая ничего не значит?

— Не имею желания тебя оскорбить, и все же ты слишком молод. Я мог бы рассказать тебе о конфликтах, лишь закаливших наших отцов, но ты не станешь меня слушать.

— Я сыт по горло историями о том времени, когда убийства совершались с особенным изяществом, а умирающий успевал написать поэму, или как ее тогда называли…

— Наше время принесло новые средства, не отменив проверенные методы. Мы все также пишем письма в надежде установить новые связи или устроить свою судьбу.

Бенито остановился, обдумывая услышанное. Без всякого сомнения, Аарон знал о содержание конверта, отправленного Дио.

— Разве это не доказательство моих слов? — Продолжал глава Парадис. — Иногда грамотно составленная партия решает множество проблем. Нисколько не осуждаю такой подход.

Не найдя лучшего выхода, Бенито промолчал. Попадая в окружение Донов старших семей, он чувствовал себя как начинающий игрок, севший за один стол с матерыми шулерами, обменивающимися между собой только им известными знаками.

Молчание могло продолжаться достаточно долго, но к счастью Бенито, из проема показался слуга, шепнувший ему на ухо важную новость.

— Он уже здесь, — облегченно выдохнул юный Дон и покосился в сторону кресла. — Проси его к нам! Живо! — Приказал он прислужнику.

Упустив важный, по его мнению, момент, он поспешно высунулся в коридор.

— И принеси фруктов и вина!

Аарон меланхолично кивнул, поменял положение тела и снова замер. Ему нравилось подчеркивать существенную разницу между суетливым хозяином особняка и истинным Доном старшей семьи.

— Превосходно!

Бенито не скрывал своей искрящейся радости, на дне которой остался изрядный осадок нервозности, и причитал в том же духе, возобновив метания по портику, с нетерпением потирая дрожащие руки.

Его состояние лишь обострилось, когда до него донеслось многочисленное шарканье подошв новоявленных гостей.

Дон Патрицио ди Пьерто, степенно возглавляющий делегацию, отличался мощной харизмой и неудержимой энергией полководца, не прощающего измены, но и щедро вознаграждающего за преданность. За победы, одержанные над эспаонским десантом и пиратами, многие называли его великим. Его воля и сила духа вдохнули жизнь в эти холодные стены, трусливо дрожащие от раскатов далекого грома и он сам, казалось, руководил движением бури. Не важно, отправлял ли он следующих за ним телохранителей сторожить входы на этаж, или поднимал бокал вина — властные движения лишь подчеркивали лидерские качества. А его гордый профиль мог бы стать украшением аверса дуката.

По правую руку от Дона Пьерто важно выступал напыщенный илиниец, чьи утонченные черты выдавали в нем Энрике Бассо из семьи Вецци. Осматривая встреченных вампиро с принципиально расчетливым равнодушием, он словно оценивал их моральные качества и размер состояния семьи. Иного и не стоило ожидать от того, кто много лет добивался статуса Дожа, но не достиг успеха в борьбе за власть. Вероломный и жадный банкир, он бы никогда не вложился в войну, не приносящую выгоды, а его присутствие здесь и сейчас указывало на выход из ранее занимаемого нейтралитета.

— Приятно вас увидеть, синьоры.

Аарон поднялся к нему на встречу.

— Взаимно.

— Синьор Патрицио, я признателен, что вы приняли мое приглашение.

— Бенито, оставим эти условности. Еще месяц назад я не поверил бы своим глазам, найдя тебя в обществе Дона Парадис. Если Викензо окажет мне честь, то я бы хотел увидеть его лично.

— Я спрошу у него…

Вампиро бросился на поиски отца, оглашая дом многочисленными распоряжениями на счет гостей.

— Энрике, вам стоит присмотреться к Дону Касти. С ним приятно иметь дело.

— Следует заметить, мне довелось в этом убедиться.

Глава семьи Сиццио понимающе наклонил голову.

— Синьоры, — без какой-либо спешки начал Патрицио, — пока нас не слышат Валье, я хочу обсудить одну проблему. Вы получили мое предложение?

— Оно не вызвало у меня восторга, ибо в достаточной степени ультимативно, — с выпадом ответил Аарон.

— У меня нет времени на дипломатические реверансы, — парировал Патрицио. — Анзиано действует решительно. Только сегодня до меня донесли, что он собирает силы.

— На сколько вы их оцениваете? — Вмешался Энрике.

— Несколько отрядов. Учтите, что они состоят из лучших солдат Миллениум.

— Война неизбежна, я полагаю?

Дон Сиццио скрестил на груди руки, и нахмурился.

— Мы можем потянуть время, чтобы собрать силы, вступив в переговоры. У вас еще есть время на принятие решения, синьор Касти.

— Воспользуюсь этим правом.

— Ваша позиция меня не удивляет. Вы дождетесь, когда Норозини развеет Темпоре и захватите их торговый флот, перекупив капитанов.

Аарон склонил голову в знак уважения к Патрицио, и оценил горькую иронию: теперь и ему указали на его грязные интриги.

— Довольно о них, вы знаете о покушении, произошедшем в Веции?

— Еще нет.

— Все тот же почерк, что и в Ая. Как хорошо, что обошлось без жертв.

— И все же моя репутация серьезно пострадала. Престиж…

— Он возвращается, — предупредил Аарон, стоявший ближе всех к выходу из портика.

К ним присоединился Викензо, поддерживаемый сыном. Бенито сообразил подвинуть кресло и усадил отца, и таким образом, хотя и не желая этого, создал центр, вокруг которого расположились прочие Доны.

— Рад увидеть тебя, Патрицио. Мне послышался твой голос во сне, и я воспринял его как знак свыше. Не сочти за труд и поделись со стариком своими планами.

— Нам необходимо склонить Сагро на свою сторону. Я сделал Дио щедрое предложение и ожидаю его ответа.

Он оглядел лица собравшихся.

— Готовьтесь к войне.

Вспышка боли, разбив тяжесть непроглядного кошмара, свирепым натиском впилась в сознание. Оттеснив давящий могильной плитой мрак забвения, она прошла по телу бурной судорогой, ознаменовавшей возвращение к жизни. Мучительное пробуждение прошло разом, беззвучным стоном каждой клетки, и первый вдох сорвался криком, расколовшим тишину комнаты. То был жуткий вопль торжества выжившей, разорвавшей стягивающие кольца смерти ради еще одного глотка воздуха.

Возвращение наперекор судьбе неизбежно влечет кару, немедленно скрутившую нутро ужасным голодом, затмившим все прочие чувства, и только ремни, надежно фиксирующие новоявленную вампиро, позволили остановить от броска на тех, кто удержал ее на краю гибели.

Пожираемая жаждой крови, Маргарита дернулась, пытаясь освободиться, лишь усилив прежние страдания.

— Пора, — врезался в уши знакомый голос.

Чьи-то руки подняли ее затылок, не позволяя отвернуться, и в рот влили противную жижу, от которой по телу прошли судороги. Отплевываясь от гадкой субстанции, заливающей лицо и стекающей на шею, девушка выдержала пытку, чувствуя возвращение сил, наполняющих ослабевшие мышцы.

— Оботрите ее.

Зажурчала вода, и пока девушка медленно приходила в себя, обретая сверхъестественную остроту чувств, все те же руки начали приводить в порядок ее волосы, смывая с измученного тела грязь и следы насильственной кормежки.

— Оставьте нас.

Скрипнула дверь, и прислужницы послушно удалились прочь. Любой громкий звук вызывал раздражение, но Маргарита, как не пыталась, не могла дотянуться до ушей.

— Тебе лучше?

— Немного, — повернув голову к Агате, ответила девушка.

— Потерпи. Я отвяжу тебя.

Ремни ослабли, и Маргарита повернулась на бок, подтянула к груди колени и, потирая запястья, расплакалась, вспомнив, через что ей пришлось пройти, прежде чем оказаться здесь.

— Синяки сойдут быстро, — утешила ее леди, — а через несколько дней исчезнет слабость.

— Дело не в этом, — прошептала она в ответ, едва шевеля бледными губами и липким языком.

— Что со мной?

Простой вопрос стоил ей огромных усилий. Агата продолжала работу и подложила под щеку Маргариты свернутое в валик полотенце. На какое-то время она остановилась. «Рассматривает рубцы на спине» — догадалась девушка.

— Ты стала такой же, как и я. У тебя есть право на новое имя, под которым продолжишь служить Сагро. Иллюзия выбора. Помни о ней.

— Я в семье?

Ответа не последовало.

— Луны, что я наделала… — зажмурилась Маргарита.

— Лучший выбор. Ты выжила, — сухо констатировала Агата.

Девушка так не думала, воспринимая себя как ходячий труп. Обычные люди мало что знали о семьях вампиро, но по слухам, они были ближе к безлунию, чем к живым. Она постепенно погружалась в сон, но Агата все это время ни на шаг не отходила от нее, и легонько толкнув, моментально разбудила, а затем помогла ей встать на ноги, придерживая сзади.

В небольшой, но богато обставленной комнате взгляд сам собою останавливался на громоздком зеркале в массивной резной раме. Переступая мелкими шажками, Маргарита пересекла комнату, чтобы увидеть свое отражение во весь рост.

— Не пугайся, — ласково прошептала Агата, последовавшая за ней.

Мертвенно бледная кожа девушки сливалась с рассыпавшимися по плечам платиновыми локонами. Они отросли и наполнились металлическим блеском всего за одну ночь, и Маргарита пропустила их сквозь пальцы, дотронувшись до корней и убедившись, что это не парик. Не веря глазам, она провела ладонью по носу, губам и скулам. Это было одно из наиболее шокирующих испытаний, с которым ей пришлось столкнуться, ибо нет ничего ужаснее, чем увидеть в зеркале чужое лицо, в одночасье сменившее твое собственное.

— Ты изменилась внешне, став более привлекательной.

— Я не могу поверить…

— У тебя есть время. Целая жизнь свыкнуться с этим.

Маргарита погладила раму зеркала, цепляясь кончиками пальцев за твердые лепестки деревянных роз.

— Меня как будто подменили. Я другая.

— Я тоже была другой. Все, кто не был рожден, проходили через врата Селены.

— Так значит, твое имя не настоящее?

Агата задумалась, прежде чем ответить.

— Лунам не дали разные имена, потому что они одинаковы. Если бы одна из них поменяла цвет или форму, ее бы называли иначе.

Маргарита кивнула и развернулась спиной к зеркалу.

— Спасибо тебе за все.

Леди приподняла ногтем нашейный обруч.

— Самое малое, что было в моих силах.

Обведя взглядом интерьер, девушка нахмурилась:

— Мы в комнате Эмиры?

— Да, она занимала ее раньше.

Девушка сделала глубокий вдох. В ее глазах медленно темнело, и она почувствовала прилив дурноты. Колени предательски задрожали, и ее ноги подломились. Агата вовремя подхватила Маргариту, не позволив упасть, и уложила на лавку.

— Постарайся запомнить. Сейчас ты заснешь, а когда очнешься, то окажешься вне Капеллы. Где бы ты ни была, найди на кладбище могилу Джессии Сангуинум. Внутри нее есть все, что необходимо для побега. Я принесу туда твои деньги из тайника.

Маргарита хотела отговорить Агату от задуманного, запретить спускаться в подвал, но язык уже не слушался ее, а легкие не могли наполниться воздухом, чтобы произнести хотя бы одно слово. Жалея о сказанном ранее, девушка уже никак не могла повлиять на происходящее, и слезы сожаления замерли в ее глазах.

Агата прикрыла веки лежащей, и прислушалась к ее дыханию. Все было тихо.

— Я не смогла сойти с пути. Пусть это получится у тебя.

Решительно встав, она вышла в коридор и подозвала прислужницу, ожидавшую приказаний.

— Она не выжила, — заявила леди с бесстрастным выражением лица и нотой легкого презрения к чужой слабости. — Найди Марко. Пусть ее похоронит. И передай мои слова. Если он не проявит уважение к мертвой, то я вырву его сердце.

Проводив прислужницу до лестницы, Агата направилась вниз, торопясь выполнить обещание. Она не сразу нашла нужный поворот, и только упавшая за ее спиной решетка нарушила ход ее мыслей.

Повернувшись и проведя рукой по стальным прутьям, Агата прикрыла глаза и нервно сглотнула. Вот почему Маргарита держала ее за руки, не желая отпускать и силясь сказать нечто важное. Эта ловушка была проверкой на доверие, на тот случай, когда жадность одерживает верх над добродетелью.

— Я не виню тебя, — прошептала леди, слыша угнетающую поступь обитателя старой жертвенной, но эти слова предназначались не ему.

— Кто там? — Донесся голос Эмиры Трейн, и Агата ощутила привкус горечи на языке.

В ее голове мгновенно отобразилась картина, на которой Маргарита предстала не пассивной жертвой, вызывающей только жалость, но и достойной уважения бунтаркой, рискующей собой ради своей госпожи.

— Меня прислала Маргарита, — успела произнести она до того, как ее шею сдавило чудовище.

От немедленного удушья ее спас обруч, так удачно помешавший монстру.

— Я знаю ее, — подойдя ближе, заметила Эмира.

Агата обрела способность двигаться, и выступила навстречу ее давней недоброжелательнице.

— Что с Маргаритой? — Стальным тоном осведомилась истинная наследница Сагро.

— Я устроила ее побег, — склонив голову, ответила Агата. — Теперь я понимаю, что она все равно вернется ради вас.

— Честный ответ, — похвалила Эмира, — но я не доверяю тебе.

— Чем сейчас занят Дио? — Просипел мощный голос изверга, вызвавший дрожь.

— Дио, — словно запнувшись на этом имени, Агата проглотила неуверенность, — занят употреблением вина, бескрайним развратом и непрекращающимися казнями.

— Где его прислужники?

— Он отправил часть гарнизона к южной границе. Норозини не подчинился другим Донам и собирает армию.

— Подробнее, — с напором прошипела Эмира, приблизившись к Агате вплотную, и та была вынуждена рассказать все что знала.

— Хорошие сведения. Ты бы не придумала такое.

Разговор не мог продолжаться вечно, и это все прекрасно понимали.

— Как вы поступите со мной? — позабыв страх, спросила невольная узница.

— Ты была нам полезна, — через паузу решила Эмира. — В прошлом ты часто плела интриги, и я не могу положиться на тебя. Мне известно, почему у тебя так много украшений. Ты покупала их, когда губила очередную прислужницу, мешавшую тебе. Я не держу на тебя зла и прощаю то, о чем знаю.

— Дай мне минуту! — Неожиданно для себя самой, строгим тоном потребовала Агата у наклонившейся над ней тварью и без колебаний прошествовала вперед, неторопливо и с заметными признаками злости снимая обручи. Присев и сложив их в аккуратную башню, она стянула и положила в ее центр драгоценное кольцо.

— Моя последняя просьба. Я завещаю Маргарите все, чем владела. Пусть не обвиняет себя в моей смерти.

Выпрямившись, она несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, справляясь с эмоциями.

— Я готова, — спокойно сообщила Агата, отрешенно смотря во мрак.

Чернила надвигающейся ночи перелились по небосводу, насытив воздушный океан иссиня-черным колером, светлеющем на западе, где еще теплилось гаснущее сияние недавно скрывшегося за горизонтом солнца. И поскольку звезды не могли пробиться сквозь полог облаков, на долину опустилась тьма раньше положенного.

Один из матросов, оказавшихся в этот промежуток времени на верхней палубе, прошелся по ней, сделав некий круг почета, и остановился на юте, как раз под флагштоком. Бросив быстрый взгляд на своих собратьев, без энтузиазма несущих вахту в ожидании смены, он запустил руку под плащ и сделал вид, будто решил закурить трубку, когда на самом деле поджег свечу небольшого фонаря на шарнире, сконструированного таким образом, что лишь тонкий луч покидал пределы его кованой сферы в заданном направлении.

Прикрывая его длиннополой одеждой и вытянув руку, злоумышленник перегнулся через планширь и подвесил фонарь позади флагштока. Пошарив в темноте рукой, он сдвинул заслонку и направил свет на флаг. Столь малый луч не был заметен с палубы, однако подсвечивал полотно флага, свисающего за кормой.

Совершив задуманное, матрос собрался спуститься с палубы, однако замешкался, заметив цвета Святой Астаньи, и вздрогнул, когда прогремел приказ:

— Взять его! Живо!

Еще недавно казавшиеся незаинтересованными ни в чем, кроме пайки, прочие матросы схватили бросившегося в сторону предателя и с шумом повалили его на досочный настил.

— Ах ты, гад! — Пропыхтел один из вахтенных, оседлав неприятеля, барахтающегося под плащом, и от души стукнул ему под ребра, вызвав жалобный девичий крик.

Суровые мужчины, только что представлявшие себе, как вздернут на рее пойманного подонка, переглянулись между собой. В их глазах промелькнула какая-то робость, и они отступили, все еще крепко держа Кэтрин за края одежды.

— Снимите фонарь, — последовала команда и в руки Джонатану, выбравшегося из лодки, приспущенной на талях за борт, сунули шпионский трофей. Свеча до сих пор горела, и он направил луч на виновницу всех странных событий, происходивших на корабле с первого дня полета.

— Мне очень жаль, мисс Хардман, но остаток полета вы проведете запертой. Вильям! — Повернувшись, но, все еще наблюдая за Кэтрин, продолжил коммондер, — лично проследите за выполнением моего приказа!

Он аккуратно опустил курок на полку пистолета, не допустив выстрела.

— Да, сэр!

— Выполняйте, — строгим тоном добавил он.

Изменницу увели, а Джонатан задул свечу и прислонился поясницей на планширь, радуясь, что в темноте не были видны его слезы.

В ту же минуту, Торе пересекал поле, то и дело оступаясь в невидимые в ночи ямы. Ему не могло почудиться — считанные мгновения назад перед ним мелькнули знакомые с детства цвета Эспаона. Сбежав с дороги, он ринулся напролом.

Его почти исчезнувшая надежда расправила крылья. Что если он найдет Аэрин, ускакавшую от него без всяких объяснений? Торе споткнулся о камень, упав на вытянутые руки, но тут же вскочил и продолжил путь, не обращая внимания на ушиб.

Чувствуя, что он близок к цели, клирик всматривался в очертания чего-то вытянутого, мало похожего на дом, хоть и сравнительно больших размеров. Замедлив шаг, Торе обратил внимание на столбы, удерживаемые сетью канатов, смутно выделяющихся на фоне неба.

Раздавшийся позади него шорох выдал приблизившихся к нему караульных.

— Амиго, я безоружный педро.

Ответа не последовало, но на него накинулись, и, заломив руки, потащили вперед.

— Заткнись, — посоветовал ему один из бриатов.

— Кого вы там поймали? — Негромко поинтересовались откуда-то сверху.

— Эспаонца.

— Поднимите его ко мне.

Заскрипели блоки талей и Торе втолкнули в лодку, являвшуюся наиболее удобным способом подъема связанного пленника на борт корабля, особенно в темное время суток.

И так случилось, что матросы поставили клирика на палубу, удерживая перед коммондером, еще не отошедшего от предательства Кэтрин.

— Кто вы? — без какой-либо любезности обратился к нему Джонатан на идеальном бриатском, сносном футровском, и плохом эспаонском.

— Мое имя Торе. Я странствующий священник, — ответил архиагент на языке футра.

— Потрудитесь объяснить мне, святой отец, зачем вы подошли к моему кораблю?

— Я увидел флаг Святой Астаньи и принял вас за гарнизон.

Понимая, к кому он попал на самом деле, Торе быстро сориентировался. Не преследуя какой-либо выгоды, что в данном случае было истиной, лучше придерживаться нейтральной стороны любого конфликта.

— Команда к взлету! — Отреагировал коммондер.

— По местам! — Перенял эстафету старший помощник, быстро отдав ряд указаний.

Яхта ожила, словно превратившись в один большой живой организм, расправляющий паруса, поднимающий цепи и разворачивающийся носом к северо-западу.

— Как далеко от нас войска эспаона?

Это мог быть проверочный вопрос, и, играя роль священника, Торе не мог позволить себе врать.

— Наверное, в полутора лигах к востоку, я последний раз видел солдат.

И в то же время, являясь патриотом своей Родины, пусть вторгшейся в чужую страну, он не раскрыл то обстоятельство, возможно имеющее значение для бриатов: Протекторат стягивал оккупационную армию к югу.

— Хорошо, святой отец. Развяжите ему руки и отведите в кубрик. Мы еще продолжим наш разговор — последнее предложение Джонатан произнес на футровском.

Торе увели, и Вильям доложил о взятом курсе.

— Позволите вопрос, сэр?

— Спрашивайте, мистер Хонортаун.

— Вы полагаете, они как-то подали знак друг другу?

— Сомневаюсь. К тому же, их сложно представить рядом, не так ли?

Сказав так, Джонатан, тем не менее, отметил про себя, что этот священник слишком хорошо знает язык. Впрочем, сейчас у него были иные заботы, и коммондер посвятил управлению Политимии все свое внимание.

Стараясь не издавать сильного шума, девушка медленно водила цепью по шершавой стене. Сталь плохо поддавалась и всего, чего она смогла добиться — покрыть поверхность звена сетью мелких царапин. Отсчитав нужное количество повторяющихся движений, девушка останавливалась и прислушивалась к монотонному скрипу, доносящемуся из темноты. Это был единственный звук, нарушающий тишину, и вместе с тем, он маскировал ее намерения.

Неудержимая буря эмоций, охватившая ее в первые минуты пробуждения, давно прошла, не оставив после себя видимых изменений. Отчаянные порывы освободиться, лязг цепи и крики о помощи были поглощены равнодушными кирпичными стенами и серым плиточным полом. Собственноручно убедившись в бесплодности необдуманных действий, она впала в уныние, грозящее перерасти в апатию. За то время, которое было потрачено на тщетные попытки разорвать оковы, гнетущее чувство приближающегося отчаяния могло бы заставить преклонить колени перед судьбой многих из тех, с кем она была знакома, неотвратимо изломав их волю, и раздавив надежды на освобождение. Быть может, противостоять неблагоприятным обстоятельствам помогала неожиданно стойкая личность и особенный жизнерадостный характер.

Ее похитителя крайне мало интересовали удобства пленницы, заточенной в комнату без окон и даже отдушин, где дневной свет заменяли просветы в дощатой кровле над головой, поддерживаемой грубо обтесанными стропилами. Поэтому девушка вела отсчет времени по скудным обедам. Человек, скрывающий свое лицо под капюшоном и шарфом, не отвечал на ее вопросы, и не реагировал на колкости. Он словно не замечал ее, в молчании выполняя свою работу. По счастью, ему не приходило в голову проверять сохранность цепи, прикованной к ее ноге.

Она пыталась докричаться до него и стучала по полу, позвякивая цепью, чтобы любым образом привлечь к себе внимание. Похититель не связал ей руки и не затолкал кляп, а значит, предусмотрел такое поведение, или не видел сиюминутной необходимости в таких действиях.

Иным словом, от него не удавалось выяснить, почему она здесь оказалась и что ему от нее нужно, и когда он уходил, появлялось опустошающее чувство никчемности: бесполезности и невостребованности в огромном мире. Будто изготовленная и всеми позабытая деталь, убранная в дальний ящик, она могла часами грезить о светлом часе освобождения из забвения. Оставаясь в одиночестве, наедине с гнетущей тишиной, сырым полумраком и запахом собственного тела, у нее появлялось огромное количество свободного времени, которое она тратила на размышления о последствиях неявки на сборный пункт и разработку новых методов перетирании цепи. По крайней мере, это помогало вызвать гнев, придававший ей силы, и сохранить рассудок.

Девушка неоднократно пыталась вспомнить, как здесь оказалась. На ум приходили однообразные лабазы и бесконечные типовые ограждения. Наверное, ее путь пролегал рядом с доками, пересекая кварталы корабелов, построенных в спешке, из-за чего их планировка была ужасной, а узкие улицы славились своей кривизной и почти не освещались. Возможно, где-то там ее оглушили и затащили в пустующее строение. Кто и зачем? Ее семья не была богатой, а она не занималась сколько-нибудь важным делом. Похититель не требовал написать им письмо и не обозначал своих намерений.

Вздохнув, она взяла цепь в другую руку. Кем бы ни оказался ее недоброжелатель, она постарается выяснить правду, чтобы понимать источник угрозы. Эта неизвестность, скрытая в облаке вопросов, раздражала не меньше, чем чертова цепь. Надо было избавиться хотя бы от чего-то одного.

Девушка улыбнулась, как только ее озарила возникнувшая буквально из ничего новая идея, и она начала напевать себе под нос одну из множества песенок, так часто звучащих в ее окружении. По началу и эта цепь и забытый всеми подвал оставался тем же скучным негостеприимным местом, каким он и был на самом деле. Однако, спустя всего несколько строк ее настроение улучшилось, а окружающий мир перестал казаться гигантским заброшенным домом.

Как в ответ на искреннюю молитву, сквозь щель между досок, к ней проскользнул невозможный по своей яркости лунный луч, отразившийся бликом от звена и осветивший подставленное лицо. Стало видно хвост спутавшихся волос и нашивку «Кэтрин Хардман» на клапане нагрудного кармана куртки.

Девушка рассмеялась. Ее не смутило и не насторожило отсутствие тени от руки, сжимавшей цепь. Все окружающие предметы имели ее четкое очертание, но девушка стала как будто прозрачной и это пугало гораздо сильнее опостылевшего подвала, наполнившегося скользящими полосами света и призрачным сиянием.

Теперь она не воспринимала это как работу. Нет. Распевая веселую песенку, не вязавшуюся со всем происходящим, девушка попадала в ритм, вкладывая всю свою злость в каждое движение. И когда лунный свет угасал, сокрытый невидимой дланью небес, Кэтрин не останавливалась, упрямо терзая бездушный металл.

В пасторальной тиши, низко стелящейся над пустынной дорогой, звенело пение цикад, а скучающий ветер посвистывал в сухих ветвях или приглаживал луговую траву. Была обычная ночь. Одна из многих, так похожих друг на друга, что любой неожиданный шорох или мелькнувший зверь, перебежавший дорогу, казались важным событием в этой вяло текущей жизни.

Дерзким вызовом спящей природе, раздалась поступь подкованных копыт и звон упряжи. Из плотной тени показался всадник, скрывающийся под длиннополым одеянием, а за ним первый ряд пехотинцев, вооруженных мушкетами. Затем еще и еще, пока шаги бойцов не слились в неровный шум пришедшей в движение военной машины. Несколько всадников, перемещающихся главным образом по обочине, следили за строем и возглавлявшим колонну военачальником.

Размеренно и мощно, они достигли недавно заброшенную заставу, служившую пограничным постом между владениями эспаонского Протектората и прочими землями Илинии.

— Кто идет? — Спросил неизвестный, выйдя на середину дороги и преградивший им путь.

За ним последовала группа вооруженных людей, недобро поглядывающих в сторону колонны.

Первый всадник отдал команду, передавшуюся от одного отряда к другому, и на какой-то момент все стихло. Тронув вперед, он бесстрашно подъехал к спросившему, и наклонился над ним.

— Дон Норозини из Миллениум. Кто вы, преградившие мне путь?

Разумеется, такими скромными силами остановить столько солдат, не допустив их на территорию, подконтрольную другому Дону не представлялось возможным, и, тем не менее, Анзиано по достоинству оценил храбрость противника.

— Мое имя Паоло Анвалли. Я служу семье Темпоре. По какому праву вы желаете пересечь границу? — С вызовом спросил он.

Два всадника сократили отрыв, заняв места по правую и левую руку от Норозини.

— По праву оскорбленного, желающего восстановить свою честь.

— Кто и чем вас оскорбил? — Теряя прежний напор, уточнил Паоло.

— Несколько Донов, среди которых ваш синьор, вменяют мне в вину желание объединить Илинию в одно целое, и изгнать оккупантов Родины. За это стремление мне приказали сложить оружие, лишив возможности отстаивать свою честь, и покорно явиться к ним, будто побитый пес. Это задевает меня как илинийца, любящего свою страну и семью, и как мужчину, берегущего свою честь. Я ответил на ваш вопрос, синьор Анвалли?

— Вне всякого сомнения.

Впрочем, он не торопился уходить, чувствуя, что это было бы нарушением долга.

Чувствуя переломный момент, Анзиано обратился к нему вновь.

— Заслышав о моем походе, трусливые захватчики все бросили и ушли на юг, а мои недруги заперлись в Рома. У меня нет желания проливать кровь своих соотечественников. Только виновные, оправдывающие присутствие эспаонских донов должны понести заслуженное наказание. Всякий, кто защищает их, является моим врагом, но я скажу вам так. Присоединитесь ко мне, и вы получите награду за службу, и землю в дар. Там, откуда я пришел, ее достаточно.

Сказав так, он повернул в сторону, и пара всадников сопроводили его, держа оружие наготове.

Паоло, оставшись лицо к лицу со строем солдат Миллениум, не пожелал умирать столь бесславно.

— Что, если вы говорите неправду? Как я могу знать наверняка?

— В любой момент вы можете оставить службу, если сочтете ее ниже вашей чести. Помните. Я прощаю тех, кто выступил против меня открыто, но никогда не прощу предательства.

Взвесивший все за и против, Паоло обернулся к своим собратьям по оружию.

— Дон Норозини всегда держал слово, — заметил один из них.

— Мы присоединимся к твоему походу, Дон Норозини, — освобождая проезд, заявил Анвалли.

Анзиано отдал команду, и колонна пришла в движение, вторгнувшись во владения Темпоре. Шаг за шагом, вдаль уходили шеренги солдат, когда-то слышавшие то, что сейчас узнал Паоло. Они неоднократно убеждались в правоте Дона Норозини, добивавшегося побед в самых сложных обстановках, и, не смотря ни на что, сохранившего жизнь как себе, так и тем, кто сейчас являлся ветераном былых сражений. Никто из них не ушел обиженным: щедрая рука Анзиано не знала усталости.

В этот момент он казался всадником судьбы, мистическим лидером, ведущим за собой одно поколение за другим. Выдающимся военачальником из первых рядов, в равной степени ценящим жизни и последователей, и противников. Справедливым руководителем, воздающим должное подчиненным, несущим его знамя.

Иным словом, все, кто выбрал его сторону, были преисполнены гордости, и движимые благородной целью, обрели твердую решительность и неповторимую храбрость.

С робким намерением, будто опасаясь разбудить скрипом петель, просыпающиеся чувства плавно приоткрыли дверь восприятия. Осязая давление, оказываемое на тело собственным весом, и прохладу, щекочущую голые пятки, Маргарита поняла, что находится на свежем воздухе, завернутая в простыню и уложенная на носилки. Двое усталых мужчин несли ее в неизвестном направлении. Кто-то уложил на ее груди траурный венок, не перебивающий, но значительно мешающий распознать запахи.

Попробовав задержать дыхание, и с отстраненным удивлением, вызванным успешной попыткой, она смогла замереть, не испытывая желания сделать вдох, если не совершала никаких действий. Боль и страх ушли, оставив ее наедине с эмоциональной пустотой и утонченными чувствами, без слов рассказывающими обо всем происходящем вокруг нее. Девушка улавливала приятный аромат Лидии, недавно срезавшей розы в саду и ровный стук ее сильного молодого сердца, разгонявшего по жилам теплую кровь.

Мужчины, держащие носилки, остановились, и развернули их со стороны ног.

— И-раз!

Ее тело соскользнуло, испытав на себе мгновение полета в пустоту неизвестности, и удар обо что-то мягкое.

— Сегодня уже поздно. Закопаем завтра с утра. Идет?

Марко утер рукавом пот со лба.

— Да, сегодня был тяжелый день… — протянул напарник, и отвинтил крышку фляги.

— Давай помянем их всех.

— И чтобы мы не скоро к ним присоединились, — подхватил бывший конюх.

Послышалось бульканье, шумный глоток и выдох облегчения.

— Верно. Держи.

Марко не отказал себе в удовольствии.

— Ладно, хотя бы присыплю.

Он взялся за лопату, набрасывая землю поверх ее тела.

— Вот так. Все… Лидия, ты чего?

Даже сквозь рыхлый слой земли Маргарита опознала запах слез и шорох одежды, когда отец обнял дочь.

— Я не могу больше… Когда это закончится?! — Срываясь в истерику, закричала она.

— Тише. Если нас услышат, будет только хуже. Я уже пытался договориться.

— Все из-за той гадины! — Прошипела до сих пор не раскаявшаяся Лидия.

— Не кричи… Меня убивает эта сырость, — процедил он, сплюнув. — Идем.

И до нее еще долго доносились рыдания, изредка прерываемые кашлем Марко.

Вывернувшись из простыни и привстав на четвереньки, Маргарита наполнила легкие влажным воздухом. Над кладбищем стояла та же мерцающая темнота, что и всегда в этот час в этом месте. Тем не менее, для нее она была прозрачна как родниковая вода, на палец покрывающая гальку, а прямо над ней, в дымке угадывалось Двулуние, сияющее тем особенным взглядом, что напоминал ей о прошлом.

Вернувшись в этот мир, девушка осмотрелась и вздрогнула. Сейчас она стояла в яме, чье дно не было видно под бледными телами мертвецов. Не все из них оказались покрыты тканью или присыпаны, и Маргарита заметила знакомое лицо, принадлежащее одной из прислужниц. Потом еще одно. То был юноша, присутствовавший при показательной казни.

— Ты ответишь за все… — произнесла она, нисколько не боясь быть услышанной.

Пройдя через унижение, боль и смерть, ее уже ничего не могло испугать ни в подлунном, ни в ином мире.

В прыжке набросившись на край ямы, она зацепилась за траву и вытянула себя наверх. Не тратя время впустую, Маргарита горстями набросала землю, восстановив видимость нетронутой могилы, и отправилась на поиски места, указанного Агатой.

Вот когда ей пригодились шпацир, так часто проходящие через это кладбище. Найдя участок, на котором находились относительно недавние захоронения, девушка принялась читать подсвеченные Лунами символы. Поиски длились недолго. Замерев над надгробием, она какое-то время колебалась, однако решилась осмотреть плиты черного гранита и почти сразу наткнулась на рычаг. Потянув его на себя, она приподняла камень как крышку шкатулки.

С первого взгляда стало понятно — здесь было слишком много вещей, никак не относящихся к побегу. Разбросанные письма, адресованные Джессии, без всякого сомнения, написанные мужской рукой. Под ними обнаружилась маскарадная веццианская маска с помятыми перьями и свернутый батистовый носовой платок, в котором на ощупь угадывались обручальные кольца. Там же поблескивал округлый силуэт медальона, в котором обычно писали миниатюры ребенка или детей. Все это лежало поверх большого узла белого шелка, скрывая его под собой.

Немедленно размотав его, Маргарита ахнула и разгладила ткань свадебного платья, столь красивого, что у нее перехватило дух, и она не сразу обратила внимание на кошель с деньгами и нитку крупного жемчуга, спрятанные в его складках.

Во всем увиденном была какая-то недосказанность. Многочисленные фрагменты чьей-то личной истории, оставшейся без счастливого финала. Проклятое любопытство заставило поднести к глазам медальон, но какая-то сила остановила Маргариту от того, чтобы не раскрыть его немедленно. Так и держа его в руке, она смотрела на потревоженное прошлое, сохраненное в столь неподходящем месте.

Кто же была эта девушка, Джессия Сангуинум? Раскрыв медальон, Маргарита повернула его к неверному свету Лун, и с ее ладони улыбнулся портрет Агаты.

Сжав его в кулаке, Маргарита дала себе несколько секунд слабости, а затем повернулась в сторону Капеллы. В ее пылающим звериным огнем взгляде читался вынесенный приговор. И когда девушка вернула могилу в прежнее состояние, то без колебаний направилась туда, где в ее помощи нуждалась Эмира Трейн. Она единственная могла остановить эту бойню, преждевременно пресекающей людские судьбы.

Ступая по кладбищу, Маргарита не обращала внимания на свой вид, целиком и полностью сосредоточившись на единственно важном деле.

Ни какой-то особенный звук, ни иное знамение не указало на близость перемен в тянущемся рутинном однообразии ее существования. Ничего не предвещало явления переломного эпизода, достигнутого благодаря настойчивой воле к победе. Наверное, ей бы больше подошло имя Виктория, однако Кэтрин гордилась данным ей родителями при рождении и не собиралась менять его из-за какого-то лопнувшего звена.

Перетертая сторона разорвала металлический овал, но появившийся изъян еще был слишком мал, чтобы пропустить сквозь себя петлю соседних звеньев. Мгновенно вскочив на ноги, девушка мигом отыскала решение уже не столь сложной задачи.

Сократив длину несколькими подобиями морских узлов, она повисла на укороченной цепи, упершись ногами во вмурованный в стену крепеж, и потянула на себя, выпрямляя ноги. Не с первого раза, но ей все-таки удалось разомкнуть звено и с бьющимся от радости и волнения сердцем, Кэтрин опустила ступни на пол, отбросила от себя бесполезный обрывок и радостно подпрыгнула на месте, звеня поверженным металлом.

Взяв себя в руки, она подобрала конец цепи, все еще оставшегося прикованным к ее ноге, бесшумно подкралась к двери, и легонько толкнула ее от себя. Беспечные тюремщики не стали запирать ее, решив, по-видимому, что ей не удастся сбежать из холодной каменной клетки. Как бы не так!

Узница заглянула в каморку, из которой начиналась ветхая лестница, ведущая наверх. Пришлось набраться храбрости и осторожно подняться навстречу пробивающегося через щели свету. Шаг за шагом она приближалась к долгожданной свободе и дрожала от страха, боясь встретиться с разносчиком еды или амбарным замком, замыкающего еще одну клетку большего размера.

Прижавшись к деревянным створкам ворот, она нашла наибольший просвет между досками и изучила видимый участок. Обе луны не могли сравниться с солнцем по яркости свечения, хотя давали возможность осмотреть местность. Недостаточно сказать, что у нее был плохой обзор, и все же Кэтрин опознала доки и изломанную улицу между корпусами заброшенных бараков. Место было знакомо.

Девушка составила в голове карту местности. Она понимала, что ее заперли в относительно безлюдном месте. И пусть выход никем не охранялся, кто знает, может быть, ее недоброжелатель, или его подручные, если таковые имеются, увидят свою жертву, выбравшуюся из заточения. Выпорхнувшая птичка рискует быть тут же пойманной.

Кэтрин аккуратно проверила, открывается ли воротина, являющаяся последним препятствием к свободе. Судя по всему, похитители совершенно не сомневались в надежности цепи, и с беспечным равнодушием не подумали о какой-либо подстраховке.

Боязнь неудачного побега не позволяла ей сделать решительный бросок вперед, отложив его до ожидания некоего знамения, служившего желанным сигналом к действию. Так можно было дождаться утра, или не менее неприятного возвращения похитителя, навещавшего ее эти дни. По фазе лун она мгновенно определила, сколько времени прошло с первого дня, когда она здесь очнулась. Две недели ее жизни прошли впустую! Две недели она отсутствовала на службе, и не выполняла свой долг! Да сколько еще можно оттягивать?

Сердито пнув створку, и навалившись на нее всем весом, Кэтрин выбежала на свет, тут же ощутив ночную свежесть порывистого ветра, и увидела пар, вырывавшийся изо рта при дыхании. Моросящий дождик прикрывал серой завесой архитектурную уродливость этого места, и смазывал очертания неприглядной дали.

Девушка осмотрелась по сторонам и ее хвост рыжих волос, грязных и спутавшихся, распался на отдельные пряди. Придерживая цепь, дабы избежать предательского лязга, она побежала в сторону города, поскальзываясь на мокрой земле и дрожа от озноба.

Бодрый спринт постепенно сменился выматывающим забегом на длинные дистанции, несколькими минутами спустя выродившийся в быстрый шаг. Задыхающаяся девушка не остановилась передохнуть. Даже в таком темпе она проходила какое-то расстояние. Топтание на месте, напротив, никак не способствовало ее спасению.

Добравшись до перекрестка, она выбрала правильное направление и, превозмогая боль от горящих легких и слабость в мышцах, налившихся ртутью, вновь перешла на бег.

Черта города была уже рядом. Стали видны первые дома, освещенные фонарями улицы и редкие окна, отражающие лунный свет. Стучаться в двери и будить мирно спящих горожан не показалось ей хорошей идеей. Возможно, среди них найдутся помощники похитителя. Вырвав себе свободу упорным трудом, она не желала с ней так легко расставаться. Ей могут помочь только те, кто беспокоится о своей чести.

Совершенно продрогнув, она ощущала намокшую ткань, прилипающую к телу, и ручейки, срывающиеся с рукавов. Кэтрин подняла голову к ближайшему фонарю, чей свет рассеивался в дождевой мороси. Еще немного и она подхватит воспаление легких.

Вот еще один перекресток. Может быть, ее судьба сложилась иначе, но в этот темный час по пути из доков проезжала карета. Прижавшись к стене, испуганная девушка рассматривала ее герб, вспоминая, кому он принадлежал.

«Это же Апперфорест!» — Посетило ее запоздалое озарение.

— Стой! — Срывающимся голосом закричала она, выбегая на мостовую и размахивая руками. — Подождите!

Возница остановил лошадей и привстал на козлах, рассматривая девушку.

— Что случилось? Кто вы? — Ворчливо поинтересовался он.

— Кто там, Карбри?

Из кареты выглянул неизвестный молодой человек в форме старшего механика.

— Я Кэтрин Хардман, 3-й летный полк, приписана к Политимии. Прошу, мне нужно попасть в полицию или военную прокуратуру.

— Залезайте. Карбри, гони к участку! Он ближе!

— Слушаюсь, сэр.

Кэтрин помогли забраться внутрь, где она скукожилась на сидении.

— Ну…. Будем знакомы. Я Рик Стивенсон. Недавно перевелся в вашу часть.

— А где же мистер Апперфорест?

— Военная тайна, — улыбнулся он, снимая с себя мундир, чтобы накинуть его на плечи дрожащей девушки.

«Свои. Как же хорошо!» — Думала она, ощущая исходящее от одежды тепло.

Колеса все громче стучали по брусчатке, и механик позволил себе повысить голос, чтобы продолжить начатый разговор.

— Что произошло?

— Меня похитили.

Девушка не нашла нужного слова, чтобы описать всю ненависть к тому месту, где она сидела последние дни. Она всю жизнь мечтала подняться в небо и оказалась прикованной в темном углу.

— Какое сейчас число?

— Десятое септимия.

Кэтрин схватилась за голову и чуть не расплакалась. Кто поверит в ее историю? Кто и с какой целью затеял это похищение?

— Ну, успокойтесь. Худшее позади.

— Вы не понимаете. Политимия ушла в поход, а я осталась здесь!

— Это не ваша вина, ведь так?

Она не ответила, борясь с потоком слез, который могла удержать, лишь сохраняя молчание, однако ее губы предательски дрожали.

Так они и добрались до ближайшего полицейского участка. Карета остановилась, и Карбри открыл им дверцу. Кэтрин благодарно улыбнулась ему и взлетела на крыльцо, подсвеченное двумя газовыми фонарями.

— Я пойду с ней, — вздохнул Рик.

Девушка уже вломилась внутрь, и когда он вошел следом, увидел, как она наседала на дежурного.

— Ладно, мисс…

— Хардман.

— Подождите минуту, я позову кого-нибудь.

Он зевнул и исчез из вида в одной из раскрытых дверей. Не прошло минуты, как вместе с дежурным вернулся еще один страж правопорядка.

— Гордон Бессет к вашим услугам. Чем могу…

— Я хочу заявить о своем похищении!

Казалось, он не сразу понял, что же ему сказали.

— Как ваше имя, мисс?

— Кэтрин Хардман, — закипая от гнева, ответила она.

— Пройдемте. Я запишу ваши показания. А вы, мистер, кем являетесь?

— Рик Стивенсон, сэр. Я встретил ее в рабочих кварталах. Посмотрите на цепь. Похоже, ее действительно кто-то похитил.

— Понятно. Подождите здесь. Я позову вас, когда понадобитесь.

— Как скажите. Мне здесь оставаться?

— Конечно, сэр. Мисс Хардман, прошу за мной.

Девушка протянула Рику мундир и последовала за полисменом, а молодой человек уселся на один из стульев в холле.

Следующая четверть часа пролетела незаметно. Пока полисмен заполнял документы и выслушивал сбивчивый рассказ девушки, Рик полировал пуговицы мундира, сидя на жестком неудобном стуле.

— Похитителей не запомнили?

Кэтрин отрицательно мотнула рыжеволосой головой.

— А где вы работаете?

— Служу в 3-м летном полку.

Дежурный протянул ей лист с ее показаниями.

— Ознакомьтесь и подпишите.

Девушка бегло прочитала содержимое и поставила свою подпись.

— Я отведу вас к следователю, а затем займусь уважаемым Риком Стивенсоном. Мисс Хардман, будьте готовы к ограничению не выезжать из города до конца расследования.

— Я понимаю, сэр.

Девушка послушно встала и поплелась за Гордоном по одному из коридоров, ведущих вглубь здания. Она не сразу обратила внимания, но все-таки заметила, что коридор был слишком темным, освещаемым только редкими лампами в защитной проволочной оплетке. Полисмен открыл ей дверь и она, не задумываясь, перешагнула через порог. Следующий коридор перед ней освещался лишь одной лампой и его дальний конец терялся во мраке полицейского участка.

— Куда дальше?

Вопрос остался без ответа. Дверь за ее спиной захлопнулась, и раздался щелчок замка, повернутого ключом. Единственный источник света потух, и она осталась в кромешной темноте.

— Ей, куда вы?

Кэтрин мгновенно запаниковала и застучала кулачками по двери. Сердце подскочило к горлу и ей стало невыносимо страшно и одиноко. В абсолютной тишине девушка услышала, как удаляются шаги полисмена. Прислонившись спиной к холодной двери, она всматривалась во тьму. Откуда-то раздался таинственный шепот, произносящий слова на незнакомом языке. Он был едва слышен, но неумолимо к ней приближался.

— Кто здесь? — Слабым голосом спросила девушка.

На нее словно повеяло сырым подвалом, и кто-то сдержанно засмеялся.

Тем временем скучающий Рик заметил, как со стороны, противоположной от той, куда увели Кэтрин, вышел полисмен точь-в-точь похожий на Гордона. Одинаковая манера держаться, походка и добродушное лицо с пышными усами могли иметь только одно объяснение.

— Сэр, может быть, вы запишите мои слова, пока ваш брат выслушивает девушку?

— Брат? Мистер, вы меня с кем-то путаете.

— Не обращай внимания. Ты выяснил, что с ней произошло? — Отвлек Гордона дежурный.

— О чем ты, Джо?

— Ты же увел ее? — Мгновенно проснулся дежурный.

— Кого и куда? Я только что с кухни.

— Вот черт! — Вскочил Рик, — Ее опять могут похитить!

И проклиная их медлительность, он бросился на выручку.

Кэтрин дышала через рот и боялась пошевелиться.

Шепчущих было двое. Они не приближались к ней и вели свою непонятную беседу. Мгновения таяли, усиливая тревогу и дикий, необузданный страх. В определенный момент все стихло, и коридор показался пустым, однако в следующую секунду невидимые руки дернули за обрывок цепи, и она упала, закричав в голос. Ее тут же поволокли по коридору, не обращая внимания на ее жалкие попытки сопротивления. Щелкнул дверной замок, кто-то рванул дверь, и тонкий луч ручного фонаря разрезал мрак. Похитители тут же позабыли о девушке и Кэтрин, лежащая на полу, немедленно отползла к стене.

— Что с тобой? Ты цела? — Спросил Рик.

— Они здесь, они пришли за мной!

— Кто? Здесь никого нет.

Рик смотрел на нее как на умалишенную, и его недоверие обидело ее. Девчонка мертвой хваткой вцепилась в его протянутую руку, как будто ее снова схватили за ноги и потащили в ближайший подвал. Послышались тяжелые шаги, и к ним подошел дежурный полисмен, державший в руке еще один фонарь. Кэтрин тут же отшатнулась в сторону, потянув за собой Рика.

— Это он запер меня!

— Мисс, вышло какое-то недоразумение. Я вижу вас в первый раз в жизни.

— Я не хочу здесь оставаться! Ни минуты больше!

Она вскочила и непременно бы убежала, если бы не Рик Стивенсон, вовремя предугадавший ее желание.

— Предлагаю зайти в кабинет, — с сомнением в голосе начал полисмен.

Не сговариваясь между собой, они посмотрели на Кэтрин.

— Надеюсь, там будет светлее, чем здесь, — взяв себя в руки, произнесла она дрожащим голосом.

Так и поступили. Гордон принес свечи и одеяло, в которое девушка тут же замоталась. Чуть позже в ее руках появилась чашка горячего чая, а Рик, по согласию всех сторон, остался рядом с ней.

Записанные с ее слов показания куда-то исчезли, и ей пришлось повторять все заново.

— Итак, — закончив с бюрократией, Гордон размял пальцы, — следователь осмотрит этот подвал не раньше завтрашнего дня. Сейчас нет смысла посылать наряд, поскольку мой… — полисмен не сразу нашел подходящее определение, — двойник скорее всего уже оповестил сообщников. Если же он совершил преступление в одиночку, то мы его уже не увидим.

— Сэр, разве нельзя ничего сделать?

— Поймите, — вздохнул он, — в отличие от криминала, у нас есть ограничения. Мы вынуждены соблюдать законы. Конечно, эти склады осмотрят. У нас не было заявлений о пропаже, но кто знает, возможно, там держат кого-то еще.

— Мне нужно в расположение, — обратилась Кэтрин к Рику.

— Я отвезу тебя.

— Следователь свяжется с вами, — завершая беседу, произнес Гордон.

Военнослужащие покинули участок и разместились в карете. Кэтрин крепко схватилась за ручку дверцы, будто боясь, что ее начнут вытаскивать наружу, и так и заснула, неосознанно прижавшись к плечу Рика.

Есть множество встреч, к которым мы так или иначе стремимся. Будь то свидание с любимым человеком, или чем-то нам привычным, с чем нам с сожалением пришлось расстаться — мы томимся в надежде приблизить эту встречу. День ото дня мы планируем, как же произойдет долгожданное воссоединение. Порой, у нас не появляется мысли, из-за чего солнце не греет как прежде, а все краски мира потускнели и не радуют глаз, но стоит увидеть сокровенное желание, столь робкое, что скрывалось от нас самих за завесой постоянной борьбы, и сердце начинает биться чаще. Иногда достаточно одного упоминания о потерянном. В таком случае мы забываем обо всем остальном, вспоминая истинную привязанность, собирающую нас в единое целое, и указывающую единственно важный путь.

Неровная черта родного берега, приковала к себе Торе. Где-то там, в знакомой предрассветной дымке был его Дом и оставленная в одиночестве Кармела, окруженная коварными агентами клира. Вот куда ему хотелось вернуться, и как же горько принимать факт собственного бессилия. Он не мог отправиться туда прямо сейчас. Захваченный бриатами псевдосвященник принадлежал к чуждой им вере. Ни одно слово или знамение не вызовет у них ни суеверный страх, ни желание отпустить его на свободу. А дальше… Его дальнейшая судьба весьма печальна.

Как и всем, кто узнал о делах королевской разведки, ему предстояло провести многие годы, если не всю жизнь, в застенках особой тюрьмы. Бриатская судебная машина была столь же медлительной, как и инертной. Даже после рассекречивания деталей боевого похода, пройдет порядочно времени, прежде чем его дело и вынесенный приговор пересмотрят. Разумеется, при объяснении ситуации неожиданному пассажиру, Джонатан выбрал более вычурные выражения, в свойственной ему манере смягчать неприглядную правду.

Держась за планширь, Торе смотрел на проплывающий мимо него Эспаон, и лихорадочно придумывал слова, способные убедить командира корабля. И в этот час ему повезло стать свидетелем разговора Джонатана с Кэтрин, приведенной на верхнюю палубу. Было ли это распоряжение продиктовано необходимостью собрать вокруг себя множество очевидцев, одним присутствием разрушающих возможные слухи о некой связи между двумя молодыми людьми, или коммондер, столь часто оглядывающийся на запад, не хотел оставлять свой пост, — никому не было известно.

— Здравствуйте, сэр, — начала Кэтрин, щурясь от свежего ветра. — Мне неловко просить вас развязать мне руки.

— Мне бы не хотелось отказывать, и, тем не менее, ваши поступки вынуждают меня именно к этому.

— Разве я могу навредить вам сейчас?

Джонатан указал рукой на восток.

— Там находится те, кто преследовал мой корабль. Малейший проблеск или другой сигнал выдадут нашу позицию.

Девушка склонила голову и оперлась о фальшборт. Было в ее позе что-то намекающее на надломленный дух, смирившийся с незавидной участью.

— Меня ждет виселица?

Коммондер бросил на нее короткий взгляд. Ему стоило усилий удержаться от ответа, и в его глазах мелькнуло сожаление.

— Почему вы не отдаете приказ, если моя участь уже предрешена? Никто не осудит вас.

— Мне не по нраву использовать реи или бегущий такелаж не по их прямому назначению. Кроме того, это даст вам, мисс Хардман, несколько дней жизни, проведенных в раскаянии.

— Или… — она подняла на него глаза, и тихо продолжила, — вы не хотите видеть мою смерть? Быть тем, кто решит мою судьбу?

Джонатан выдержал ее удар и постарался скрыть волнение, ответив:

— Не смотря ни на что, вы все еще часть команды. В мои обязанности входит забота обо всех, кто находится в моем подчинении. Надеюсь, этого будет достаточно.

Подчеркнутая вежливость реплик не могла укрыться от опытного архиагента, готового на все ради возвращения в Вилон.

— Мои извинения неуместны, и все же я жалею, что вы были тем, кому мне пришлось вредить.

— Вы вредили всем, кто находится на Политимии. Каждому матросу. Обратите внимание, они честно выполняют свой долг и не вымещают на вас свою злобу. Вот перед кем вы должны извиняться в первую очередь.

Кэтрин опустилась на колени.

— Мне нужно лишь твое прощение, — давясь слезами, проговорила она.

Джонатан не сразу нашел нужные слова. Потревоженные чувства боролись с офицерским долгом, и не известно, чем бы это закончилось, если бы не Торе, подхвативший девушку под локти и не поставивший ее на ноги.

— Прошу прощения, — используя свои познания футровского, произнес архиагант. — Убежден, мои извинения так же не будут приняты.

Он не отпускал Кэтрин, придерживая ее за плечи, и девушка попыталась вывернуться.

— Не торопитесь, леди, — не ослабляя хватку, продолжил он. — Нам есть, что обсудить.

— О, нет. — Предупредил Торе, заметив потянувшуюся к оружию руку Джонатана. — Вы же не хотите, чтобы она пострадала?

Прозвучал щелчок и в правой руке клирика показался пистолет.

— Очень любезно с вашей стороны, что вы не обыскали меня.

— Оставайтесь на местах! — Приказал коммондер команде. — Сеньор, чего вы пытаетесь добиться?

— Высадите меня на берег.

Немедленный и жестокий отказ едва не сорвался с губ Джонатана. «Я не могу на это пойти» — ответил бы любой на его месте. Конечно, Торе сделал правильный расчет, приставив дуло к затылку девушки. Угроза собственной жизни никогда бы не остановила коммондера от единственно верного решения. Совсем другое дело приносить в жертву своей чести другого человека.

— Пусть стреляет, — неожиданно вмешалась Кэтрин.

Ее странное спокойствие удивило Торе, чей план, казалось, обрушился на глазах, а Джонатан получил возможность обдумать ситуацию.

— Мистер Хонортаун, мы идем на снижение. Подготовьте лодку. Я сам сяду на румпель. Если не вернусь через две склянки, то вы становитесь старшим офицером и вернетесь на прежний курс.

— Да, сэр, — подчинился Вильям.

— У нас с вами полчаса, — сухо подытожил коммондер.

— Она пойдет с нами.

— Как угодно.

— Не забудьте оставить свое оружие.

К неодобрению встревоженной команды Джонатан отстегнул шпагу и передал ее вместе со своим пистолетом ближайшему матросу.

Не теряя времени даром, матросы сняли с лодки чехол и подняли складную мачту. Покачиваясь на талях у борта, защищенного от соударения подвешенными кранцами, она ожидала троих седоков.

Дождавшись, когда до берега оставалось не больше кабельтового, Джонатан занял последнюю скамью. Затем наступил черед Кэтрин. Ее руки все еще были связаны, и мужчинам пришлось оказать ей содействие. Торе запрыгнул на нос, и заскрипевшие тали опустили их вниз. Политимия спустила паруса и, повернувшись в ветру, легла в дрейф. Все кто находился на ее верхней палубе, выстроились у фальшборта, в молчании провожая командира.

Джонатан расправил треугольный парус и взялся за управление.

— Можете опустить пистолет. Даже холостой выстрел нас обнаружит и тогда у меня не останется выбора. Я переверну лодку.

Торе опустил дуло, но не вернул собачку в безопасное положение. Кэтрин подарила ему презрительный взгляд и демонстративно отвернулась.

— Черт возьми, вы достойны друг друга! — Прорвало коммандера.

— Не знаю, в чем заключается провинность леди, но я не по своей воле поднялся на ваш корабль.

— Признаю необдуманность поступка моих людей. Им следовало оглушить вас и оставить посреди поля.

Спланировав вниз, лодка мягко коснулась земли и Джонатан обрасопил парус.

— Идите.

Торе нажал на спусковой крючок и с усмешкой бросил пистолет на дно, под ноги Кэтрин. Затем спрыгнул за борт и, сняв парик, потер зудящую кожу.

— Он был разряжен? — Не столько спрашивая, сколько констатируя очевидный факт, уточнил коммондер.

— Таким он мне достался. Не тянитесь к ящику. Я видел, как ваш помощник положил туда нож. Вы все равно не способны убить безоружного человека. Очень жаль, что мы оказались по разные стороны баррикады.

С этими словами он развернулся на пятках и размашисто зашагал прочь, продолжая держать в руке снятый парик.

Джонатан все-таки вынул нож.

— Он прав, — вздохнула девушка. — Ты не сможешь его убить.

— Да пусть идет ко всем чертям, — последовал ответ.

Он наклонился над ней и перерезал веревку, стягивающую ее руки.

— Ваш выход, мисс Хардман.

Кэтрин не сразу поняла, о чем идет речь.

— Если я уйду, то тебе предъявят обвинения в измене.

— Так разве ты не хотела моей гибели?

Вместо ответа девушка наклонилась вперед, обхватила его руками и поцеловала. Джонатан потерял дар речи.

— Нам пора возвращаться, — напомнила она.

Мрачный коммондер поднял лодку в воздух и направил ее прямиком к выделяющейся на фоне рассвета Политимии. Наблюдая за умелыми действиями Джонатана, Кэтрин задумчиво обронила:

— Ты достоин уважения.

Его лицо буквально окаменело.

— Соблюдайте субординацию, мисс Хардман, — выдавил он из себя.

Роскошная палатка, устланная дорогими коврами и заваленная расшитыми подушками, не самым лучшим образом подходила для похода. Обычно она предназначалась для романтических путешествий. Судя по всему, на этом настояла особа, составляющая компанию Дону Сагро, и развлекающая его своим обществом.

— Не знаю, на что он надеялся. Я нанесу ему удар там, где он его не ждет.

— Ты не боишься, мой господин? — Спровоцировала его прислужница.

— А ты остра на язык, — подцепив пальцем ее нашейный обруч и потянув на себя, заметил Дио.

— Пока тебе это нравится.

Он рассмеялся и наполнил свой бокал.

— Эта корона лишь подачка. Знак добрых намерений? Простая уловка! Меня так дешево не купишь. Я заключил союз и нанесу удар, опередив Патрицио.

— Ая называют неприступным.

— Женщина, что ты в этом понимаешь? В наше время не осаждают замки.

Снаружи донесся звон шпор.

— Синьор, — негромко позвал Франсуа, встав таким образом, чтобы его тень падала на колыхающуюся от ветра занавеску у входа.

С недовольным ворчанием из палатки вылез Дио. Расстегнутая белая рубашка, обнажившая волосатую грудь, сохранила на себя пятна от пролитого вина. Оправив кожаные порты, он присмотрелся к наглецу, посмевшему прервать его завтрак.

— Чего тебе?

— Пришли письма из Капеллы…

— Давай сюда, — не дослушав, перебил его Дио.

— Синьор, они предназначались не вам.

Дон Сагро развел руки в стороны.

— Что ты несешь?

— Послушайте внимательно.

Франсуа пригласил отойти, покосившись на палатку, и Дио неохотно натянул сапоги.

— Она слишком глупа, чтобы быть шпионом. Так что там с письмами?

— Синьор. У меня неожиданные новости. Эмира оказалась жива.

— Что?! — Опешил вампиро.

Достав из манжеты перчатки, Франсуа показал первое письмо. Немедленно вырвав его, Дио поднес к глазам печать и ознакомился с содержимым.

— Предатель!

— Комендант опознал ее. Вы знаете, что это значит. Она выберет нового Дона, который будет блюсти интересы Сагро до совершеннолетия ее сына.

— Тьма! Когда оно пришло?

— Гонец прибыл несколько минут назад. Еще никто не знает.

— Проклятье!

Дио схватился за голову и простонал. Его планы обрушились в пропасть и грозили утащить за собой своего архитектора.

— А второе?

— От нее, — словно извиняясь, ответил Франсуа.

— Что там?! — Вскричал рассерженный Дон.

— Мне отдали прямой приказ надеть на вас кандалы, запереть в клетке и отправить в Капеллу. Вас будут судить, но… я догадываюсь, чем все закончится.

— И ты говоришь мне об этом? Значит ты на моей стороне?

— Да, синьор. Вы многое сделали для меня, пока я служил вам. В знак благодарности и личной признательности я подготовил вашего коня.

— Бежать… Как крыса! — Сплюнул Дио. — Так, дай подумать…

Он с минуту расхаживал по поляне.

— Ты все правильно сделал, друг. Еще есть надежда. Где конь?

— На привязи у ручья.

— Еще свидимся.

Дио заглянул в палатку, без объяснений схватил шпагу и куртку, и скрылся в густой листве у подножия холма. Не видя смысла откладывать продиктованную обстоятельствами необходимость, Франсуа проник в палатку, испугав все еще находившуюся там девицу, прикрывшуюся одеялом.

— Что вы себя позволяете? Я все расскажу Дио!

— Вот как? — Поднимая одну из подушек, пробормотал мужчина. — Твой язык большая проблема.

Он бросил подушку ей на лицо и давил сверху до тех пор, пока бурное сопротивление девушки не прекратилось и ее тело не обмякло. Уколов для надежности ее пятку концом кинжала, Франсуа убедился в наступившей смерти.

Уже после этого, избавившись от ненужного очевидца, вампиро поднял тревогу и распорядился собирать лагерь и выступать в обратном направлении.

После налетевшего ливня очередной грозы, очистившей воздух от пыли, а каменные улицы от грязи, дышалось на редкость легко. Стремительные реки дождевой воды омыли мостовую, блестящую в лучах солнца, и кое-где еще остались лужами, разбиваемыми колесами карет в искрящуюся взвесь.

Одному из владельцев такого экипажа не было дела до ослепительной красоты природы. Раскрыв переносной секретер, всегда сопровождавший его в поездках, он перебирал пачку недавно пришедших писем. Почти сразу отложив одно из них, скрепленное черной печатью с оттиском коронованного черепа, Дон Сиццио вдумчиво читал и иногда сразу же составлял ответ, пока не управился со всеми менее важными делами. Ему понадобилось освободить ум от прочих забот, чтобы иметь возможность проникнуться смыслом послания Норозини.

В полумраке кареты мелькнул нож, сломавший печать, и зашуршала развертываемая бумага. Сложно сказать, повлияло ли на него содержимое письма, однако он аккуратно свернул его, вернув в раскрытый конверт и, убрав в секретер, задумчиво посмотрел в окно.

Тем же самым занимался и Аарон Касти, расположившись у подоконника громадного окна. Не имея своего особняка в нерушимом городе, он остановился в гостинице, любезно предоставившей ему лучший номеру. Забрав у консьержа пачку корреспонденции на свое имя, Дон Парадис перебрал ее, чтобы в первую очередь ознакомиться с письмом от Норозини. Бегло пробежав по строкам, он перечитал его, а затем сжег. Особенно тщательно он избавлялся от печати, расплавив ее с сургучом другого цвета, и раскрошил перед тем, как выбросить.

Подняв лицо к падающему в комнату потоку света, он иронично улыбнулся.

Нельзя сказать, что Энрике был близок к подобному настроению. Напротив. Выбрав в качестве временного пристанища небольшом дом на краю города, он метался по этажу, то бросаясь к столу, на котором лежал лоскут голубиной почты, то отходя от него, комкая в руке очередной не состоявшийся ответ. На ошибку не было права: четкие очертания коронованного черепа выделялись на черном цвете сломанной печати.

Может быть на сотый раз, он остался доволен результатом и вызвал к себе помощника, наказав немедленно отправить ответ. После этого он скатал в ладонях сообщение Дона Миллениум, и подкинул комок в потухшие угли и золу камина, смешав их между собой. Совершив задуманное, Энрике плеснул себе эля и, глянув на часы, стал собираться в путь. Его деловые манеры банкира никак не изменились. Совсем нет. Они как будто освежились и стали острее.

Что до Бенито Валье, то он полулежал в кресле во внутреннем дворе семейного особняка и безучастно смотрел на текущую воду фонтана, журчащего в прохладной тени среди декоративных пальм и экзотических растений. В его пустых глазах плескалось растерянное изумление. По позе и — главным образом, обхватившим подлокотники пальцам, читался панический страх, и даже золотые перстень и серьга как будто потускнели. Только усилием воли он заставлял себя находится в этом месте, чтобы не искать спасения в немедленном отступлении.

— Дон Патрицио ди Пьерто прибыл к вам с визитом, господин, — торжественно провозгласил прислужник.

Ему было невдомек, какое положение дел сложилось после новостей сегодняшнего дня: согласившийся поддержать ультиматум Дио оказался предателем, Эмира заняла главенствующее положение в Сагро и заключила союз с Миллениум, а Анзиано сумел без единого сражения захватить земли Темпоре, тем самым, подчинив себе Кабрию. Отозвавший войска Протекторат забился в два портовых города, откуда мог, при необходимости, эвакуировать войска. Ситуация усугубляется тем что пограничные младшие семьи Темпоре перешли на сторону Миллениум, пополнив ее армию.

Бенито вскочил на ноги.

— Сообщи это моему отцу!

Дон Темпоре направился на встречу с дорогим гостем и с облегчением увидел прежнюю решительность в его жестах.

— Вскоре сюда прибудет Энрике и Аарон. Мы обсудим дальнейшие шаги.

— Вы вселяете надежду, — отозвался Бенито.

Он разместил Дона Пьерто в библиотеке, приказав выполнить любое желание, какое появится у гостя.

Ожидание не было долгим. Под ногами Донов буквально горела земля и они собрались среди ветхих фолиантов, чтобы решить судьбу теневой Илинии.

— Война еще не проиграна, — успокоил собравшихся Дон Сиццио. — На нашей стороне по-прежнему большее число прислужников. Ядро нашей армии состоит из проверенных людей, не поддающихся на уговоры и подачки ложного идеала. Они знают о желании Норозини подчинить себе всю страну. Он прикрывается инициативой создания Броно лишь для того, чтобы управлять единолично. Моя позиция принципиальна и тверда. Мы дадим ему бой. Этим вечером я отправляюсь на север совместно с синьором Касти для воссоединения наших армий.

— Как? Оставить Рома? — Пролепетал Бенито.

— Увы. Нам не удержать город. Вы скажите, что здесь ваш дом и это так. Надо пожертвовать малым, чтобы удержать большее. Ваши отряды должны направиться к Ферре, где объявлен общий сбор.

— Не будем терять времени, — согласился Энрике.

На этом Доны и закончили совет, разойдясь в разные стороны. Остались лишь двое: отец и сын. Старый Викензо стойко воспринял новости и общее решение. Вампиро старой закалки, он хорошо знал законы выживания. Близился тот час, когда его присутствие станет обузой семье, и, видя это ясно, как свои пальцы, он наставлял сына, готовя его к суровой действительности.

— Забудь о том, что сказали все они. Прочие Доны бросили нас на произвол судьбы, и ты им ничего не должен. Дождись прихода Норозини и прими его власть, как должно. Придет день, когда ты переживешь его, и получишь свою часть. Теперь ступай.

Отослав сына, Викензо отдал указание прислужникам закрыть двери в библиотеку, и вынул из складок просторного одеяния крохотный сосуд в форме античной амфоры, запечатанный черным сургучом поверх пробки.

— Спасение внутри, — прошептал он, прочтя вслух выгравированную надпись, держа сосуд двумя трясущимися руками.

Сопроводительного письма не было, но оно и не требовалось.

Вилла Вирго Капитола была не только его домом, но и служила резиденцией группе наемников в его подчинении. Со стороны она выглядела как имение разорившихся дворян, и в просторных залах не было той вычурной роскоши или множества предметов из самородного серебра или золота, так часто выставляемых на обозрения гостям урожденными аристократами. По сути, дом был захвачен теми, кто владел оружием лучше, чем его прежние обитатели. О благородном происхождении и унаследованной собственности, как правило, вспоминают лишь те, кто смог их защитить.

Вирго был одним из немногих кондотьеров, оставшихся в Илинии. Конечно, у него не было возможности открыто противостоять оккупации Протектората или обеспечить оборону независимого города. Долгое время не было и заказчика, способного оплатить его услуги.

А сейчас, его наниматель сидел за столом, не спрашивая у хозяина разрешения на начало трапезы. Вцепившись в ногу жареного цыпленка, и плеснув знаменитого футровского вина, Дио вдохнул аромат напитка и жадно осушил бокал. Вирго недоверчиво нахмурился и сумрачным взглядом осмотрел сервированный стол. Он не стал ждать, пока Дио начнет разговор, объясняя свое поведение, и занял место напротив него.

— Радуетесь победе, синьор? — Ворчливо осведомился Вирго.

— Не совсем так. Хочу заключить с вами новую сделку.

Хозяин дома едва притронулся к супу и, прижав платок к губам, откинулся в кресле.

— Я весь внимание.

— Есть определенная проблема. Оказалось, что Эмира сумела выжить.

Вирго вытянул перед собою руки, упершись ладонями в край столешницы.

— У вас есть соображение на этот счет, полагаю?

Дио опрокинул в себя еще одну порцию вина.

— Безусловно. Я знаю Капеллу как свою ладонь. Мне нужен отряд бойцов, чтобы завершить начатое.

— Чем будете расплачиваться? Дукатами, скудо или, может быть, предпочтете дублоны? Экю сейчас не в почете, как вы должно быть, знаете.

— Здесь пятнадцать скудо. Остальное будет после выполнения заказа.

Дио бросил на стол тощий мешочек с монетами, но Вирго не показал заинтересованности и поднял взгляд к лепному декору потолка.

— Это будет очень непросто. Ваша сестра, убежден в этом, приняла все необходимые меры. Может быть, вам известен потайной ход? Или вы имеете там своего человека?

— Я бы не обращался к вам, если бы вы не могли проникнуть в Капеллу.

Он вернулся к трапезе и подозвал слугу, чтобы тот налил ему супа и нацедил вина. Вирго неодобрительно посмотрел на своего заказчика, ведущего себя словно император в изгнании, чье слово имело гораздо больший вес, чем все золото мира. Пусть наслаждается жизнью, если есть такое желание.

— Пять сотен дублонов, синьор.

Дио подавился, и зашелся кашлем.

— Не много ли за одну жизнь?

— Такова моя цена, — настоял наемник.

— Ух, может быть, мне отдать вам в жену одну из моих сестер?

— Неуместное предложение.

Отказ в каком-то роде оскорбил Дио, с быстротой опытного бретера прикинувшего шансы на успех в дуэли. К сожалению, в случае победы, ему придется искать других исполнителей.

— Хорошо. — Неохотно согласился он. — Когда вы сможете выступить?

— В ближайшее время. Мы обсудим детали и согласуем время.

— Приятно иметь с вами дело, — выдохнул Дио, заметивший появившееся в разговоре напряжение.

На мгновение ему показалось, что переговоры могут зайти в тупик. Потянувшись за бокалом, он неожиданно сбил его, разлив вино. Почувствовав себя дурно, Дио похолодел от подозрения. Вскочить на ноги ему не удалось. Равно как и вытащить шпагу из ножен.

Вирго не показал удивления и подозвал к себе слуг.

— Несите этого ублюдка к шахте.

Обезоружив и обыскав Дио, трое мужчин потащили ослабевшего вампиро на свежий воздух.

Яркий закат, кровавым пологом закрывший часть небосвода, освещал недолгий путь до каменистого холма, над которым еще угадывались остатки деревянной башни. То была старая заброшенная шахта, еще приносящая наемникам не столь очевидную пользу.

Дио находился в сознании, и хотя он мстительно мечтал, как расквитается с ними после этого унижения, в глубине сознания ядовитым пятном расползалась отравляющая душу мысль — что, если они не станут ждать и убьют его прямо сейчас?

Перед ним растворилась кованая решетка, и обмякшее тело бросили на какие-то черепки.

— Вы свободны, — отпустил слуг Вирго.

Он наклонился над Дио и перевернул его так, чтобы он видел своего тюремщика.

— Ничего, если говорить буду только я? Беллиссимо. Из чистой вежливости перед гостем, мне придется дать некоторое объяснение. Ты так долго и подробно рассказывал, как убить вампиро, что я узнал твои слабые стороны.

Задолго до твоего появления на моей вилле, я получил инструкции на счет Сагро. Меня просили передать тебе, что предательство против кровных родственников, семьи, является грязным преступлением и наказание за него должно соответствовать содеянному.

Вирго проверил, дышит ли Дио, и носком сапога приподнял его подбородок.

— Ты ждешь, что я открою тебе имя? Дам подсказку или намек? Никак не можешь догадаться, кому я служил все это время? Пусть это мучает тебя, ведь ты не сможешь впасть в спячку и закончишь свои дни, сгнивая заживо. Здесь был серебряный рудник, а эти кости принадлежат предыдущим узникам.

Он запер решетку и бросил напоследок:

— Обычно агония продолжается до трех суток. Ты удивишь меня, если продержишься больше.

Иногда начинало казаться, что надоедливый порывистый промозглый ветер, давящее на голову свинцовое небо и густые туманы, покрывающие землю призрачным пологом, такое же достояние бриатского народа, как и славная история великой страны, колонизировавшей половину подлунного мира. Может быть, так и должна выглядеть Родина завоевателей, стремящихся получить нечто большее, чем они имели от рождения? Испытывая гордость от достижений пращуров, сердце начинало биться чаще, а мелькнувший вдали скалистый берег, подобно лучу, пробившемуся сквозь толщу облаков, обволакивал душу особым теплом, исходящим от домашнего очага. И тогда, увидев знакомые очертания пологих холмов, понимаешь, как в действительности любишь этот чертов промозглый ветер, ради которого готов отправить в поход на другую сторону мира, чтобы потом вернуться и подставить ему улыбающееся лицо.

— Курс фордевинд! Трави гика-шкоты! Снять спинакер!

Джонатан сам встал за штурвал и приказал старпому снижаться. Политимия попала под влияние северного ветра, жестоко наказывающего любителей прикасаться к открытому металлу голыми руками. Взяв курс бейдевинд, а затем, совершив поворот фордевинд, яхта накренилась, но Вильям не спускал глаз с уровня балансира и изменил угол антикрыла. Нос опустился, и корабль заскользил к земле, ежесекундно ускоряясь. Свистящий в вантах ветер трепал воротник и полы кожаного плаща коммандора, а родное жемчужно-серое небо и болотно-зеленая земля радовали глаз экипажа. Всегда приятно вернуться домой, в знакомые ангары после успешного выполнения боевого задания. Они подняли посадочные флаги и подали диспетчеру световой сигнал.

С патрульного фрегата потребовали приготовиться к приему военной полиции на борт.

Пока передавали ответный сигнал о получении предупреждения, Джонатан обратил внимание, как матросы натягивают завал-тали грота, страхующие от самопроизвольного переброса гика.

— Сэр, не похоже на обычную встречу.

— Я в курсе, мистер Хонортаун, проверьте, чтобы на баке работали со страховочными концами!

— Да, сэр!

Плавно повернув штурвал, Джонатан скорректировал курс и непрестанно следил за парусами. Любой неожиданный порыв ветра мог изменить направление корабля.

Вскоре под ними появилась посадочная площадка, на которой уже ожидал буксир.

— Убрать паруса! Принять буксировочный трос! Поднять балансир!

Старпом ушел на бак, откуда после укладки спинакера убегали матросы. Он подал сигнал, и с буксира выстрелили крюк. Закрепив трос, и подав новый сигнал, Вильям остался там, чтобы руководить буксировкой.

— На штурвале, выровняйте балансир и следите за антикрылом!

— Слышу вас!

Ворота ангара гостеприимно распахнулись, разъехавшись в стороны по рельсам, а матросы перекинули на борта кранцы. Яхта слегка качнулась, когда буксир начал натягивать трос, и коммандор выровнял и заблокировал руль. Теперь оставалось следить за высотомером и опуститься до уровня причала. Едва матросы перебросили швартовы дежурным ангара, и к борту приставили трап, как на палубу взошли трое военных полицейских.

— Всем оставаться на своих местах! Сэр, вы Джонатан Гирпер Нодд-Олдхоум?

— Совершенно верно.

— Я лейтенант Чарли Вудлэнд. У меня ордер на арест Кэтрин Хардман.

Удивляться было нечему. Жаль только, что береговые службы допустили на борт предателя.

— Хорошо, сэр, прошу за мной.

Мужчины спустились в люк, и, протискиваясь по узкому коридору жилой палубы, Джонатан нисколько не сомневался в причинах появления военной полиции.

— Мы заперли ее в каюте.

Стоящий на вахте матрос достал ключ и протянул его коммандору.

— Весьма предусмотрительно, — подал голос суровый лейтенант.

Джонатан постучался и громко позвал девушку по имени.

— Да! — Донесся голос из каюты.

Отперев замок, коммандор предоставил полисменам совершить арест. Тонкая дверь открылась, и девушка выглянула в коридор.

— Мисс Хардман, вы арестованы по подозрению в государственной измене. В соответствии с приказом, вы должны последовать за нами в расположение военной полиции. Вы имеете право хранить молчание.

— Я…

Она осеклась и бросила испуганный и немного удивленный взгляд на Джонатана, словно искала в нем своего защитника и смущенно поправила волосы. Оглянувшись в каюту и вновь посмотрев на коммандора Политимии, девушка переступила порог.

— Если вы не возражаете, сэр, мы заберем ее вещи.

— Как вам будет угодно, мистер Вудлэнд.

— Руки! — Потребовал полисмен.

Щелкнули оковы.

— Ведите, — согласилась подавленная Кэтрин.

— Вы досрочно освобождены от дежурства, — обратился Джонатан к матросу, последовав за Чарли, выводящего бывшего члена команды на верхнюю палубу.

Они вернулись на продувающий до костей ветер, и перед ними предстало новое действующее лицо. Точнее — маска вороненой стали, скрывающая персону в потертом кожаном плаще с поднятым воротником, из-под которого выглядывали мягкие сапоги на ремневых застежках. Господин поднял пальцы, обтянутые черной перчаткой и на свету блеснул серебряный жетон тайной полиции.

— Прикажите немедленно обыскать угольные ямы.

— Мистер Хонортаун, держите ключ. Распорядитесь на этот счет.

Вильям забрал с собой нескольких матросов и направился в машинное отделение.

— Задержанную доставить в отделение военной полиции и закрыть в камере до моего прибытия.

Этот момент навсегда врезался в память Джонатану: Кэтрин с закованными за спиной руками гордо вскинула голову, и ее развевающиеся распущенные волосы взметнулись непокорной гривой. Она с презрительным прищуром всмотрелась в прорези маски и повернулась к Джонатану. Им не надо было ничего говорить друг другу. Все было понятно без слов. Вот только ему был подарен совсем другой взгляд.

— Чего встала? Пошла!

Полисмен толкнул ее в сторону трапа, а Джонатан удержался, чтобы не сделать ему замечание.

— Хорошо отработанный прием. Она вызывает у вас жалость, — негромко прокоммнетировал ситуацию тайный полицейский.

— Долг офицера имеет для меня большее значение. Я в вашем распоряжении… мистер.

— Можете называть меня Марк. Ваше руководство согласилось задержать команду на сутки для обследования Политимии. Однако, и я уверен в этом, ваши подчиненные справятся быстрее.

— Мистер, у меня есть право узнать, в чем смысл поисков?

Без долгих раздумий, представитель секретного ведомства наклонился к нему так, чтобы их никто не услышал.

— Вы чудом уцелели. Комиссия не смогла обнаружить причины крушения вовремя, но когда они были найдены, вы уже были в воздухе.

Нас отправили в поход, не дожидаясь результатов расследования, — подметил Джонатан.

— Я убежден, вам не зря раскрыли гибель другого корабля проекта Жарю до взлета.

— В конечно счете, это спасло нам жизнь.

— Мистер Олдхоум, мы нашли! — Раздалось сзади.

— Не подходите, — предупредил тайный полицейский. — Заверните в парусину и вынесите за пределы ангара!

— Что там, Вильям?

Старший помощник с готовностью приблизился.

— Бомба, сэр. Ее спрятали, присыпав слоем угля. Нам повезло, что вы вычислили ее раньше, чем она взорвала нас.

Человек в маске слегка склонил голову в знак уважения.

— Пожалуй, вам лучше поехать со мной, а вашей команде обыскать остальной корабль.

— Мистер Хонортаун, выполняйте.

— Не беспокойтесь, я все проверю, сэр.

— На борту останется лейтенант Вудлэнд.

— На ваше усмотрение.

На этом и разошлись.

Командир сошел с Политимии и совместно с тем, чье имя, естественно, не соответствовало настоящему, проследовал к выходу из ангара, куда подогнали служебный экипаж и, без промедления повезли в расположение военной полиции. Джонатан разместился рядом с тайным полицейским, в компании которого чувствовал себя максимально неуютно. Все его мысли были заняты той, что сейчас была заперта в арестантской карете. Он представлял ее обреченно смотрящей в пол и опустившей плечи, окончательно смирившийся со своей участью. А напротив нее сидящих полисменов с дубинками в руках.

На протяжении всего пути никто не проронил ни слова. Джонатан крепко сжимал в руках кожаную папку со своим докладом о выполненном задании и хмурился, глядя на знакомый пейзаж.

— Приехали!

Попав в здание военной полиции, в которое заехал экипаж, Джонатан обратил внимание на многочисленные ручные лампы, расставленные в разных местах таким образом, что они отмечали путь до камеры подозреваемых. Дежурный офицер записал прибывших, и провел их в глухую комнату, обстановку которой составляли привинченные к полу стол с двумя стульями напротив друг друга. Металлическая мебель была натерта до блеска теми, кто раньше ею пользовался. Где-то в глубине души Джонатана даже появилась мысль, будто и его могут упечь в холодные застенки трибунала.

— Держите ваше письмо. Запечатаете и отправите его позже.

Коммандер поджал губы, убирая конверт в папку.

— Мера предосторожности.

— Она уже здесь?

— Да, — выдержав паузу, ответил Марк. — Я высоко ценю ваш потенциал, мистер Нодд-Олдхоум. Поймите необходимость задать вам несколько вопросов.

Джонатан кивнул.

— Как звали вашего преподавателя навигации?

— Гаррисон Смит.

— Зачем вы писали на имя его брата, Оливера Смита, если с таковым не знакомы и сами снимаете комнату по указанному почтовому адресу? Мы проверили. Там никто не живет.

— Понимаете, мне приходится… придумывать себе друзей из Далона.

Марк молчал и Джонатан, проклинающий все на свете, вынужденно оправдываясь, добавил:

— Я не хотел выглядеть никому не нужным одиночкой. И это позволяет мне успокоиться.

— К вашему счастью, содержимое писем не представляет угрозы. Больше так не делайте.

— А где…

— Я оставил их в комнате на конторке. Теперь перейдем к вашему походу. Как вы вычислили предателя?

Уже увереннее, Джонатан рассказал о своих предположениях, получивших подтверждение. О Торе и последних словах Кэтрин он не сказал ни слова и не допустил даже намека на эту историю.

— Что ж, мистер Олдхоум, я договорился с нужными людьми и после доклада, вы получите неделю увольнения. Вы это заслужили. А теперь, прошу простить, мне пора заняться главным подозреваемым.

Отпустив Джонатана, Марк выполнил данное обещание, вызвав к себе конвой. Сжимая кулаки от нетерпения, он ждал шарканья маленьких подошв, сопровождавшихся звоном оков и тяжелой поступью полисменов. И когда человек в маске услышал столь желаемые звуки, то по его спине пробежали мурашки. Вот оно, то долгожданное событие. Они так давно гонялись за тем, в чем до конца не разбирались. Каждое неосторожно оброненное слово или странный жест могли привести их к обретению преимущества, позволявшего выявлять двойников.

— Подследственная доставлена, — доложил один из полисменов.

— Даму попрошу сесть. Остальные свободны.

Не смотря в сторону Кэтрин, он скрестил на груди руки, и кожаный плащ натянулся на локтях, обнажив высокие манжеты перчаток. Выбирая с чего начать, он стал прохаживаться по помещению. Девушка поежилась. Было что-то необычное в его цепком взгляде, направленном на нее.

Первым заговорил Марк:

— Расскажите мне мисс Хардман, зачем вам понадобилось взрывать яхту?

Кэтрин не ответила.

— Даже не пытайтесь убедить меня в том, что у вас не было сообщников или вы не стремились достичь цели ослабления флота его Величества. Кому вы служите на самом деле?

Он изучал ее, желая открыть тайну. Возможно, самую страшную из всех в этом мире. Ему были нужны ответы, а она лишь молчала.

— Хорошо, мисс Кэтрин Хардман, назовите свою дату рождения и настоящее имя.

Девушка мрачно посмотрела на него исподлобья, как будто что-то просчитывая, а затем перевела взгляд на свои руки. Марк вздрогнул, и сжал кулаки. Показалось, или ее радужка приобрела черный цвет? В этот момент свет в помещении дрогнул, и Марк отвлекся на замерцавшие лампы. Они как будто потускнели и напоминали дрожащие на ветру свечи.

— Надеетесь ускользнуть, если…

Он замер в изумлении на середине фразы. Потемнев, словно заокеанская мулатка Южного Полумесяца, она покрылась черной одеждой, выросшей буквально из кожи и формы механика. Ее волосы укоротились, втянувшись в темя, и ее силуэт заметно раздался в плечах. В последнюю очередь, стирая высокомерно-насмешливую улыбку, через ее лицо, как сквозь портрет, написанный на воде, выплыла маска, скрывшая под собой Кэтрин Хардман. Сидящая девушка как зеркало точь-в-точь повторила человека перед собой, создав копию, неотличимую от оригинала. Его несуществующего близнеца.

— Признателен за этот подарок. Так зачем это все?

— Есть тайны, что требуют молчания от посвященных, — его голосом ответило нечто.

— Даже не дадите подсказки? Мне бы не хотелось держать вас взаперти до самой смерти.

— Вам и не придется.

Огонь погас, и даже поспешно разожженный ручной фонарь дрожал, будто боясь показать Марку то, что находилось в двух шагах впереди.

От девушки остался лишь черный силуэт, поглощающий свет. Казалось, она была обнаженной, облитой краской чернее безлунной ночи.

— Свет, быстро! — Приказал силуэт его голосом.

— Стой! Не открывай! — Заорал Марк, но было поздно.

Лязг массивного засова почти совпал с визгом петель открываемой двери. В иных обстоятельствах служащий тайной полиции даже не обратил бы на него должного внимания, но сейчас он резанул его по сердцу. С таким трудом спланированная и реализованная операция проваливалась ко всем чертям.

Конечно, он бросился к единственному выходу, однако, уже осознавал сложность поимки сбежавшей узницы. Из коридора в комнату вонзился луч света, мигнувший, когда его пересекло тело Кэтрин, а затем на здание военной полиции пал первозданный мрак. Кромешная темнота, едва отгоняемая тусклыми фонарями всполошившихся полисменов, злорадно поглощала любой яркий объект, гася свечи и фонари.

Попытка найти и окружить непрозрачную тень, забившуюся в угол, или вырастающую из пола, не принесла плодов. Перекрестно направленные лучи, мелькающие по стенам, потолку и полу лишь на мгновение выхватывали удивленные лица.

— Не дайте ей подойти к себе!

Черный силуэт гибко прогнулся под лучом и, словно в насмешку, проскользнул под ногами у полисмена, встав за его спиной. Его тут же ослепили два фонаря, но время было упущено. Направленного в него света хватило, чтобы собственная тень командира вытянулась до порога соседней комнаты и по ней, как по мосту, проскользнул сгусток тьмы. Лампа тут же вспыхнула в полную силу, а Марк посмотрел на свою собственную тень, трусливо поджавшуюся под ноги.

— Не повезло, — заметил кто-то.

Забыв про малейшую надежду, Марк отпер дверь, за которой начиналось основное здание, все также погруженное в темноту.

— Я был так близок к истине, — разочарованно произнес тайный полицейский. — Приведите себя в порядок. Проверьте, все ли камеры закрыты и не сбежали ли другие подследственные.

Вернувшись в комнату со столом и стульями, Марк приподнял лежащие на полу пустые оковы, теперь удерживающие лишь воздух, и с сомнением посмотрел на стальные браслеты. Как ему удержать то, что пластично как вода, обтекающая препятствия и принимающая любую форму и цвет со свойствами твердого тела?

Надо было осмотреть камеру, где ее держали, пока велся разговор с Джонатаном, но он уже знал, что ничего там не найдет. Подозреваемая в шпионаже и попытке диверсии, самозванка, выдававшая себя за мисс Кэтрин Хардман бесследно, пропала.

Во время очередной остановки дилижанса Аэрин побродила по придорожному лугу, прикасаясь к дикорастущим цветам, покрывающим ладони и брюки разноцветной пыльцой, пока не прислонилась к стволу наклоненной сосны, отражающемуся в воде. Рядом с ней, почти под ее выпрямленными ногами, журчал лесной ручей в глинистых берегах, над которым то и дело пролетали стрекозы, а бор вокруг нее буквально звенел от птичьего пения.

Оставаясь в пределах видимости возничих, дава сторонилась других попутчиков, и специально осталась у сосны, откуда непринужденно следила за Гаем. Девушка гадала, когда он решится подойти к ней, и хитро улыбнулась, вспомнив про собранные цветы, которые он так и не осмелился ей подарить, или, по крайней мере, подкинуть. Определенно, она не сможет ему навредить, пока робкий парень не начнет приставать. В глубине души Аэрин не была против этого и даже мечтала почувствовать себя желанной. Если он и вправду серьезно настроен, то она бессильна нанести ему вред, даже если бы девушка умела накладывать порчу: Сестры говорили, что любое проклятие соскальзывает с влюбленного в даву.

Жизнь шла своим чередом. Каждый раз, выбираясь из города на природу, она погружалась в позабытый мир, напоминавший ее детство, где не было места коварным интригам или иному проявлению людских пороков, так часто встречаемых меж каменных стен под черепичными крышами. И в лесах, подобно этому дышалось совершенно по-другому. Здесь не было привычного гомона Кайе де ла Коста или мертвой тишины Ая. Никто не угрожал ей и не пытался использовать как пешку в вероломной партии. Эта чистая и первородная простота сурового края была для нее целебным настоем, покрывшим душевные раны.

Стоило закрыть глаза, как появлялось чувство, словно Торе все еще рядом. На глаза навернулись слезы, едва появился образ священника. Аэрин никогда не забудет, как, помахав на прощание, он остался на границе Илинии. Свидятся ли они еще когда-нибудь в этой жизни? Почему судьба так с ней жестока? Разве справедливо отнимать у нее родных, друзей и подруг, ничего не вручая взамен и оставляя ей лишь добрую память?

Рука сама собой потянулись к колоде Гимо. Непрестанно перетасовывая ее, девушка успокаивалась, возвращая мысли в спокойное русло, и думала о том, что, вероятно, по схожим мотивам клирики перебили четки.

Неуверенные и слегка неуклюжие шаги по траве вызвали у нее еще одну лукавую улыбку, которую ей пришлось как можно быстрее прогнать.

— Я не помешаю?

Судя по прерывистому дыханию, он не переставал испытывать трепетное волнение, пытаясь завязать разговор. Проще говоря, Гай ее боится. Когда-то, теперь казавшимся таким далеким прошлым, Аэрин любила напускать туман, принимая у себя неопытных в таких делах клиентов, но в повседневной жизни не отличались от обыкновенной девушки. Именно знакомства с новыми людьми и задержали ее в Вилоне, позволяя надеяться на ту особенную и долгожданную встречу, которая изменит ее жизнь.

— Нет, — рассеянным голосом ответила дава, предчувствуя короткую беседу.

Наверное, так себя ощущает невеста, обещанная другому, и выбирающая слова для неизбежного отказа.

Пока он собирал в кулак остатки храбрости, Аэрин предалась приятным воспоминаниям. Все девчонки вздыхали по родовитым парням, игнорировавшим простолюдинок, но Ковен запрещал использовать Каф, настои или отвары для личной выгоды. Наказание было неизбежно беспощадным для каждой из сторон. Бывало, что молодого человека лишали наследства и выгоняли из семьи за подобную связь. Так что, выбор женихов был невелик, и, в основном, их искали в городе. В лучшем случае «тот самый» мог оказаться младшим офицером, ищущим воинскую удачу, или начинающим негоциантом, желающим заключить выгодную сделку. Еще присматривались к мелким клеркам или даже пылким студентам, но… точно не к возничим. Ведьма живет на одном месте — как дерево, пускающее корни, и как бы ни старался Гай, у них ничего не получится.

— Гадальные карты? Ты хорошо разбираешься в них?

Она намотала на палец прядь темных блестящих волос и уделила ему минуту внимания, щурясь исподлобья из-за яркого света.

— Можно и так сказать.

«Луны, что я делаю?!» — Выругала она сама себя. — «Надо избавить его от иллюзий!»

— Не подскажешь, что нас ждет завтра?

Бросив кокетливый взгляд, Аэрин посмотрела на небо, наугад вытащила карту из колоды и показала ему.

— Солнечно и без дождей, — сдерживая смех, ответила девушка.

— А ты видишь судьбу человека?

Ведьма вздохнула. Собеседник мог бы придумать более оригинальный вопрос.

— Не в буквальном смысле.

— И что меня ждет? — Оживился Гай, не ощущая ее сопротивления.

Отказывать было неудобно. Конечно, в особенно редких случаях, ей приходилось мистическим голосом просить цветок папоротника, или требовать кровавую дань Черной Луне, но издеваться над парнем не было ни желания, ни настроения. Она улыбнулась своим мыслям, раскрыла колоду веером, чтобы изящно вернуть в нее карту, и виртуозно перемешала, а он с восхищением смотрел на быстрые и привычные движения ловких пальцев, увлекаясь действием и проникаясь к ней доверием.

— Сдвинь, — приказала ему дава.

Разбив колоду на две части, она принялась раскладывать карты по сосновому стволу.

Что нам расскажет Белая Луна… Конь — ну это вполне логично, а вот причем здесь карета и луч света во тьме?

Аэрин нахмурилась, не понимая последний символ.

«А! Так это же я для него, как луч света» — Догадалась дава.

И конечно, она увидела сердце. Так просто, что даже не интересно. Бывало, случалось сидеть часами, распутывая загадочный клубок хитросплетения судеб, или назначать встречу на полнолунную полночь, но с Гаем она разобралась за пять минут, прочитав его как раскрытую книгу.

— Ты подарил коню цветы? — Не удержалась дава, прижав ногтем карту с соответствующим изображением и изобразив удивление.

— Долго объяснять, — промямлил покрасневший Гай.

— Сложные отношения, — не подумав, ляпнула Аэрин и прикусила язык.

Ей самой не понравилось то, что она сказала. Как ему отказать, не оскорбив? И ведь не скажешь, что он виноват…

Она вздохнула, собираясь с мыслями.

— У той, что запала тебе в сердце ты не найдешь взаимности.

Он кивнул, но не торопился уходить, будто мечтая об изменении приговора, и они продолжали стоять рядом, сохраняя молчание. Аэрин неторопливо собрала карты, не желая его отпугнуть или обидеть — все-таки это была его судьба, и продолжила их перетасовывать.

— Гай! Тащи сюда свою задницу! Я один должен запрягать? — Рявкнул зычный голос второго возничего.

— Ладно, хоть погода будет хорошей, — выдавил из себя парень, вымученно усмехнувшись. — К вечеру будем в Каристоле, — добавил он и убежал к дилижансу.

Аэрин выдохнула от облегчения. Ей до слез было жалко парня. Как ни старайся, к этому никогда не привыкнешь.

Она осмотрелась по сторонам, словно что-то забыла, и побрела обратно к экипажу.

— Это последняя остановка. Сегодня вечером будем в Каристоле, — обрадовал ее напарник Гая, проверяющего надежность упряжи. Парень не подавал виду, и, тем не менее, не упускал ни единого слова. Поэтому Аэрин, испытывая стыд за свою несдержанность, и щадя его чувства, подавила бурную радость, и коротко ответила:

— Спасибо за заботу.

Девушка очень старалась, чтобы интонация была нейтральной, хотя надеялась как можно быстрее оказаться в столице Вэда.

Рассчитывая попасть на прием к Эмире Трейн и засвидетельствовать о своей преданности Сагро, у широких ступеней Капеллы остановилось несколько посланников младших семей. Большая часть из них не могли позволить себе карету, и поэтому площадка у парадного крыльца была забита верховыми.

Отправленная встречать гостей, Маргарита, с недавних пор отзывающаяся лишь как Джессия, с напущенным высокомерием взирала на пришедших с верхней ступени лестницы. Выходящий из здания прислужник сообщал ей о желании Эмиры встретиться со следующим визитером и выпускал предыдущего, и она выбирала счастливчика, для которого закончится томительное ожидание. Ей уже предлагали деньги за продвижение в очереди, которые она с презрением отвергла. В назидание остальным обнаглевший посетитель был немедленно отправлен в самый дальний конец площадки. Он войдет последним из всех прибывших.

Надо отдать должное Эмире: леди не тянула время, набивая себе цену, и принимала посланников одного за другим. Толпа постепенно рассасывалась, а Джессия гордилась оказанным доверием. Кто-нибудь мог сказать, будто не велика заслуга, однако она лучше многих понимала, каково это — собственноручно разгребать навоз или заниматься воистину бесчестным делом. А еще она знала, что леди вызвала в Капеллу Антонио, и всякий раз вспоминая об этом, ее наполняло мучительное нетерпение. Вдруг, прямо сейчас из-за поворота дороги выскочит одинокий светловолосый всадник?

— Доброго пути, синьор, — донеслось из-за остекленной двери, раскрывшийся мгновением позже.

Проследив за спускающимся молодым человеком, прислужник вполголоса обратился к Джессии:

— Эмира просит следующего.

Кого бы выбрать на этот раз? Девушка прищурилась и с пренебрежением вгляделась в лица. Доверившись интуиции, она указала на неприметного незнакомца в маске. Прислужник никак не прокомментировал ее выбор, и направился к гостю. Было ли это особым чутьем, или иным проявлением ее особенностей, но она насторожилась, едва он приблизился. Еще не понимая, в чем особенность мужчины, Джессия не спускала с него глаз, тщетно пытаясь разгадать причину неосознанной тревоги. Их разделяло несколько шагов, когда до нее донесся запах человека, о котором она забыла из-за происшествий последних дней. В голове один за другим пронеслись варианты развития событий, и она выбрала тот, что показался ей наименее безобидным.

— Я передумала, — с неприкрытой брезгливостью произнесла она, стараясь подражать выбранному ранее образу светской стервы. — Пусть ждет здесь, — указав на середину лестницы, протянула Джессия, и на солнце сверкнуло золотое кольцо с рубином, надетое на указательный палец.

Даже много чего повидавший за короткое правление Дио прислужник, сумевший выжить в мясорубке интриганов, опешил от такого поведения.

— Тогда кого мне звать? — С удивлением спросил он.

Разумеется, ему не нравилось бегать по распоряжению какой-то девицы, по странному недоразумению оказавшейся выше него в иерархии и не носящей нашейный обруч. Ее положение в Сагро было неизвестным, и это вселяло в него неуверенность, в свою очередь, вызывающую неприязнь к данной особе. Лишь терпение, так часто спасавшее ему жизнь, удерживало его от открытого противостояния.

— Его, — ткнув в сторону первого попавшегося посетителя, заявила Джессия.

Прислужник сделал шаг назад и одновременно с ним вперед выступил человек в маске.

— Вы не слышали меня? — Осведомилась Джессия. — Стойте там!

Не смотря на напускной тон, внутри у нее все похолодело. Раздраженный прислужник, так и не спустившись, остановился.

Продолжавший молчать посланник неумолимо надвигался на нее, словно неудержимая стихия, способная сокрушить досадливую помеху. Оценив обстановку, Джессия бросилась внутрь, рывком распахнула дверь и закричала:

— Здесь наемный убийца!

Еще не успев произнести последнее слово, она услышала снаружи мерзкое шипение. Стоящие в холле вооруженные прислужники, досматривавшие гостей, с готовностью обнажили шпаги. Один из них вбежал в зал, опередив Джессию в длиннополом платье, и со стуком захлопнул следующую дверь прямо перед ее носом.

— Открой! — Требовательно стуча кулачками по равнодушному дереву, просила девушка.

Никто ей не ответил, и дверь так и осталась запертой.

Развернувшись на каблуках, Джессия наблюдала за клубами плотного белого дыма, перекрывающего обзор и с каждой секундой захватывающего все больше света и пространства. Остекленный холл полуротонды быстро темнел. Прислужники догадались запереть открытую створку, тем самым, отрезав проникнувший язык рукотворного тумана.

В напряженной тишине стали слышны приглушенные голоса посланников, оказавшихся в самом сердце белоснежной мглы.

Сквозь полуциркульные окна и арочный проем полуротонды с грохотом и напором лавины вломился неудержимый огненный шквал. Порожденный бескрайней человеческой злобой и яростью, беспечно и легко ломая в смертельном порыве хрупкость невинных жизней, он разбросал осколки и щепу, опалив препятствия на своем пути и воспламенив тела бросивших ему вызов. Оглушенная Джессия потеряла ориентацию и обнаружила себя на коленях, зажимая уши в попытке оградить себя от звенящего шума, раскалывающего голову. И ничего, кроме этого ужасающего звона, ей не было слышно.

Волна гари и жженого пороха накрыла ее в тот момент, когда она поднесла к лицу окровавленные пальцы и вскрикнула от страха. И больше прежнего ее испугало то, что она не услышала себя. Свой голос.

Джессия осела на пол, не в силах пошевелиться и лишь смотрела на окутанный дымом темный силуэт в маске, вступивший на порог и созерцающий результат своего ужасающего преступления. Он с легкостью отбросил метнувшегося к нему прислужника, объятого пламенем и воющего от безумной боли. Рухнувшее навзничь тело звякнуло металлом кирасы и осталось лежать без движения, и убийца скрестил шпаги с единственным уцелевшим защитником.

Пепельно-серый вал укрыл Джессию с головой, и она не видела, чем закончилась схватка. Ее голова по-прежнему гудела, а здесь и сейчас девушка ничем не могла помочь. Взрыв, должно быть, долетел до Эмиры предупреждающим гулом и леди, скорее всего, уже была в безопасности. Пришло время беспокоиться о себе.

То и дело напарываясь на острые осколки стекла, она доползла до полукруглой стены и, найдя на ощупь первый попавшийся проем, вывалилась наружу. В горле першило, но она держалась, не позволяя себе зайтись кашлем. Любой звук мог выдать ее положение и тогда ее судьба окажется предрешенной. Оставаясь скрытой дымовой завесой, она почувствовала мощный толчок, передавшейся дрожью здания.

Еще одна волна пламени, теперь уже обращенного наружу, выплеснулась из Капеллы, и к небесам потянулись столбы черного дыма.

Сложно сказать, сколько ей пришлось сидеть, прежде чем рассеялся смог и ее нашли прислужники, осматривающие место преступления. Джессию передали врачу и тот, после беглого осмотра, передал ее помощнику, промывшему раны и перебинтовавшему руки девушки.

Развернутый под открытым небом лазарет был наполнен пострадавшими: первая бомба взорвалась в толпе посланников. Многие отделались испугом, но несколько тел, накрытых простыней с головы до ног, являлись немыми очевидцами прикосновения безлуния.

Кто-то притронулся к ее плечу, и она подняла взгляд на наклонившегося над ней брата. Антонио что-то говорил ей, но она совершенно ничего не слышала и лишь изобразила, как могла, свою проблему.

Он обнял ее и прижал к себе, а она просто смотрела ему в глаза, не имея возможности выразить словами свои мысли.

Стихнувший цокот копыт и прекратившееся раскачивание повлияли на чуткий сон Аэрин. Девушка проснулась в полумраке экипажа и протерла слипающиеся глаза.

В крышу настойчиво постучали.

— Приехали! — Закричал Гай. — Каристоль!

Она несколько мгновений смотрела перед собой, не сосредотачиваясь на чем-то конкретном.

«Неужели добралась?!» — Не поверила дава.

Затем вспомнила, через что ей пришлось пройти, и буквально опьянела от нахлынувших на нее противоречивых чувств. Несколько минут девушка собиралась с мыслями, спрятав лицо в ладонях, и прежде чем накинуть на плечи шаль, привела себя в порядок.

К ее счастью, ворчливые спутницы сошли в пригороде, и Аэрин, расчесав спутавшиеся волосы, собрала свои вещи, не выслушивая бесконечные упреки недовольных женщин. Она выпрыгнула из дилижанса, чтобы поскорее вдохнуть свежий воздух туманного Вэда и осмотрелась по сторонам.

Каристоль! Сейчас она стояла на площади, ограниченной с двух сторон фортификационной стеной крепости, охраняющей город, и каменной балюстрадой набережной. Возвышающиеся над головой здания тянулись вдоль реки Наевы, соревнуясь в пышности украшений и разномастных вывесок, однако возничий предусмотрительно остановился у трактира, чтобы пассажирам не пришлось искать ночлег в темноте неприветливых улиц.

— Твой чемодан, — с грустным вздохом произнес молодой человек, поставив перед ней багаж.

Она избегала его взгляда как могла.

— Спасибо.

— Мы еще увидимся? — Он не торопился распрощаться с еще теплившейся надеждой.

Аэрин отрицательно качнула головой. Испытывая вину от своей несдержанности, ей не хотелось оставлять все именно так, и, приняв неожиданное решение, она вынула и отдала ему свои потрепанные карты Гимо. Он взял колоду, прикоснувшись к ее руке, но дава не отдернула ее.

— Вот держи, на память. У тебя еще все впереди, можешь поверить гадалке.

— Благодарю, но я же не знаю, как их использовать.

— И не надо. Пусть они станут твоим талисманом. У тебя все получится, если поверишь в свои силы.

Девушка ободряюще улыбнулась и подняла чемодан. Без теплого пледа ей становилось холодно, и она подошла к трактиру, где принялась искать свободный экипаж.

В столице Вэда найти новую колоду не составит больших проблем. Они не в Вилоне и здесь не надо искать черный рынок для приобретения предметов для того особенного рода занятий, вышедших за рамки закона и морали, или заказывать их у другой давы.

— Подожди!

Гай догнал ее, и Аэрин обрадовалась тому, как быстро он обрел решительность. Она также заметила ухмылку на лице второго возничего, имеющего больший жизненный опыт.

— Где ты остановишься?

Девушка закрутила на палец прядь волос и переборов желание отделаться выдуманным адресом, мягко отстранилась:

— Завтра я появлюсь в Копийской роще. Может быть, мы там встретимся.

Он кивнул и предложил понести ее чемодан. Вежливо отказав, дава с горечью подумала, что мало кто из ее знакомых девчонок стал бы помогать парню обрести уверенность в себе, и подняли бы его на смех.

— Чем я могу помочь даме? — Вызвался один из возничих, заметивший ее рядом со своим фиакром.

— Поездка по городу. Мне нужно попасть на… — Она запнулась, вспоминая названия, и борясь с желанием заглянуть в записи, тихо продолжила — …на пересечение Неавского проспекта с площадью Свободы.

— Прошу, присаживайтесь.

Коренастый и смуглый мужик с оберегом от порчи на правом предплечье, подхватил ее вещи и перенес в экипаж, а затем галантно предложил ей свою руку, помогая подняться на ступеньку. Устроившись на мягком сидении, Аэрин откинулась назад и, мельком посмотрев в окно, встретилась взглядом с Гаем. Она помахала ему на прощание, а он покраснел и махнул в ответ, но второй возничий, далекий от сантиментов, грубо прервал трогательный момент, послав парня ухаживать за лошадьми. Хорошо, что он не увидел колоду, иначе бы высказал ему все, что думал на счет флирта с пассажирками.

— Не говорите этот адрес моему ухажеру, — добавила Аэрин, едва фиакр тронулся и, развернувшись перед трактиром, покатился по узким извилистым улочкам.

Темные здания с лепным декором и статуями, выступающие рельефными фасадами к улице, наклонялись над ней, и объединялись друг с другом арками, образуя одно большое строение. Закат почти догорел и Каристоль постепенно обретал мрачные, и даже зловещие черты. Некоторые окна засветились теплым золотисто-медовым или красноватым светом, ложащимся на гранитную чешую переулков, над которыми еще не зажгли уличные фонари. Здания постепенно становились выше и скоро стали четырехэтажными, при этом сохранив неуловимую неряшливость в архитектурном облике.

Под стук колес по мостовой, пропуская сквозь себя звуки и запахи этого места, и пытаясь раствориться в малознакомой среде, в которой с трудом отгоняла неприятные мысли, порожденные нарастающим беспокойством, девушка все быстрей погружалась в сомнения. Что если ее Сестра переехала? Сможет ли она остаться рядом с ней, или ей придется уехать в другой город по воле Ковена?

Куда она отправиться дальше и на какой земле найдет новый дом? В Вэде есть еще один город-порт Ланжи, уступающий по размерам столице, но привлекающий молодых дав. Там растут твердые сорта древесины и можно устроиться к наставнице, занимаясь гаданием или варя зелья на продажу. Многие иностранцы, в том числе негоцианты Союза Независимых Провинций, были частыми и желанными гостями…

Фиакр остановился на перекрестке, и дава посмотрела в сумрак площади. Там, на втором этаже дома, на подоконнике окна стояла горящая лампа с зеленым абажуром, привлекающая суетливых мотыльков с шелестящими шелковыми крыльями. За ними гонялись жадные летучие мыши, бесшумными тенями мелькавшие в полосе света.

Да, это был тот самый дом. Она помнила эти старые стены и рустиковку цоколя, по которому когда-то еще ребенком пыталась залезть, чтобы заглянуть в окно. Ее сердце трепетало от волнения, вырываясь из груди. Неужели добралось? Неужели перед ней порог именно этого дома?

Пока возничий переносил багаж на тротуар, Аэрин постучалась в богато украшенную дверь.

— Кто там? — Спросили на сансе.

— Аэрин из рода Урбан.

Хозяйка немедленно открыла дверь, и яркий свет ослепил Аэрин, почувствовавшей теплые объятия.

— Заходи скорее! — Опознав племянницу, девушка перешла на эспаонский. — Ната, помоги нам! — Крикнула она в дом, вернувшись к сансе.

Аэрин не успела опомниться, как ее усадили в кресло у пылающего камина и накинули на колени толстый шерстяной плед. Ната расплатилась с возничим, и на гостью обрушился водопад вопросов:

— Сестра, ты не представляешь, как я рада! Как ты добралась до нас? С тобой кто-нибудь приехал? Что у вас произошло? Представляешь, нам абсолютно ничего не говорят!

— Я одна. Мне просто повезло, — проглотив слезы радости, выдохнула Аэрин.

Давы переглянулись, и юная особа, в которой безошибочно угадывались черты старшей Сестры, догадалась уйти на кухню. Она понимала, что иногда от некоторых знаний больше вреда, чем пользы. Если мать сочтет нужным, то повторит ей рассказ родственницы.

Смущенная таким теплым приемом, гостья посмотрела на смуглое лицо хозяйки.

— Видья, я так рада, что ты помнишь меня!

— Конечно! Тот случай я никогда не забуду!

Об их хулиганской выходке, когда Аэрин было не больше четырнадцати лет, в то время знал весь вилонский Ковен. Ей тогда крепко влетело от Марии.

Род Видьи был известен своими традициями и гостеприимством далеко за пределами Вэда, а рядом с ней жили ведьмы из Куиркус и Таксодиум — ветвей Фагус. Давы поддерживали отношения с родом Полис и его ветвью Урбан. Как говорят в Каристоле: переплелись корнями, и поэтому навещали друг друга до тех пор, пока тень от Купола не покрыла Вилон. Перед своей помолвкой Видья даже прожила там около года.

— Позволь… прими наши соболезнования. Мы объявили траур, когда узнали. Я так рада, что ты спаслась!

Сестры снова обнялись.

— Моя родная… — Все что смогла сказать Аэрин перед тем, как у нее сдавило горло, и она почувствовала горький привкус на языке.

Она отвернулась к огню, пытаясь сдержать эмоции.

— Я хочу обратиться к Ковену. Кто сейчас принимает?

— Махаши из Маболо. Я провожу тебя к ней.

— Грасьяс. — Аэрин смахнула набежавшую слезу и попыталась не испытывать жалость к самой себе. — Только сначала навещу могилу Бриджиды.

Как и все давы, она помнила, от кого шел ее род, и чтила традиции.

— Как скажешь. — Видья выдержала паузу, прежде чем спросить. — Идем к столу?

Она согласилась, не смотря на отсутствие аппетита, и позволила отвести себя на кухню. Хозяйка взмахнула рукой, прикоснувшись к столешнице, и по комнате прошла волна алого света, от которого зажглись свечи, и в животе потеплело как после выпитого бокала вина.

— Аэрин, будь как дома, — предложила Видья.

Они взялись за руки, вспоминая былые дни, и долго стояли, прислушиваясь к треску огня в камине.

Рослый прислужник протянул запечатанный тубус Аарону, с окаменевшим лицом смотрящему куда-то сквозь вошедшего.

— Что это?

— Послание. Печать Сагро.

— Сделай два шага назад и открой, — последовал суровый приказ.

За отсутствием альтернативы, прислужник отступил на указанное расстояние и аккуратно вскрыл тубус, внутри которого оказалась свернутая в трубку бумага и странное кольцо из нефрита.

— Можешь идти.

Дон Парадис поднес к зажженным свечам письмо и перечитал его несколько раз.

— Вот как… Выжил на зло всем, — пробормотал Аарон.

Он сполз в кресло и, запрокинув голову, принялся вращать в пальцах кольцо. Ему было от чего потерять спокойствие. Дон Сагро, приходящийся дедом Эмире Трейн, напомнил ему о старом предательстве — отравлении его отца, Леона Касти. В доказательство прикладывался список лиц, имеющих отношение к этому преступлению и кольцо, подаренное Норозини прислужнице, выдавшей семейную тайну. Конечно, Джозеф Трейн мог попытаться посеять раздор между союзниками, однако его слова легко проверялись. Переписав имена указанных в письме лиц, он позвал все того же прислужника и распорядился найти и допросить изменников Парадис.

Что дальше? Заговор против Норозини, как того и хочет вампиро, много лет носящий прозвище Войлем? Оно так долго использовалось, что некоторые забыли его настоящее имя. Оставаясь в тени, истинный глава Сагро прикрывался Эмирой и плел интриги против Миллениум. Какова хитрость, и сколь велико коварство! Точить нож в шаге от победы, чтобы захватить себе все совместно достигнутое!

Аарон осознавал, что у него не было выбора. Если все так, как описал старый Трейн, то ему следует мстить тому, кого он с малых лет воспринимал как мудрого наставника. Впрочем, еще была надежда, что и сам Джозеф уже мертв, а тот, кто составил письмо, прикрывался громким именем. Кто, если не сам Анзиано, мог бы испытать его таким способом?

Схватив перо, Дон Парадис написал ответ, с требованием публично объявить себя живым и занять положенное по праву место. «Без сего, не имею возможности поддерживать Вас и участвовать в совместных действиях» — Дописал он в конце и запечатал конверт. Даже перехвати посланника, эта строчка не усугубит того положения, в котором он оказался совместно с Патрицио.

— Входи, мой друг, — приветствовал его Дон Пьерто.

Зал, в котором он разместился, был еще темнее, чем у Аарона. Заняв крипту заброшенной церкви, два вампиро превратили ее в полевой штаб, куда стекались все донесения от отрядов прислужников.

— Какова обстановка? — Не питая иллюзий спросил Аарон.

— Правда режет лучше иного клинка, — был ответ.

Дон Сиццио показал точку на карте, где был начертан перекресток дорог.

— Норозини отбил подъездную дорогу и одновременно с этим его фланг прорвал нашу позицию у реки. Резерв не отвечает на приказ вступить в бой, и, по-видимому, перешел на сторону врага. Что мне добавить, мой друг? Разве, вот это!

Аарон принял раскрытое письмо.

— Энрике отозвал наемников, — глухо подытожил он. — И как пишет, — синьорам Парадис и Сиццио. Сэкономил на чернилах и сургуче.

— Мы разбиты и скоро будем окружены, мой друг. Так-то!

Аарон вернул письмо, хоть в том и не было никакой необходимости.

— Теперь я могу говорить откровенно. Да, мне хочется признаться другу, бывшему со мной до последнего, перед смертью, что я вступил на путь противостояния, польстившись на деньги Протектората. Мы оба знаем. Норозини писал и тебе, что спасти семьи можно через признание поражения и отказа от притязаний на его положение и власть Броно. Простит ли он меня, если выступает от всей Илинии? Нет, мой друг! У меня нет иного пути.

Он встал и привел в порядок секретер, аккуратно поместив в него все бумаги.

— И что вы собрались делать?

— Прорыв рискован пленом. Я не страшусь безлуния, но оно примет меня тогда, и так, как того пожелаю.

— Вы с ума сошли, — спокойно заметил Аарон.

— Быть может. Я просил бы оказать мне честь, однако не хочу забрызгать вас своею кровью.

— И даже не хранили яд?

— Яд? Для крыс и вероломных банкиров. Принимать яд самому отвратительное малодушие! Я уйду так, что никто не скажет обо мне и порочного слова. Что до вас, Аарон, вы сами решите, как вам поступать.

Он позвал прислужника своей семьи и тот, выслушав Дона, не сразу согласился с отведенной ему ролью. Впрочем, мощный голос Патрицио надломил его волю, как уже бывало ранее с другими людьми, пытавшимися спорить с главой Сиццио.

Аарон поднялся на поверхность, чтобы отдать дань уважения верному союзнику и гордому вампиро.

Дон Пьерто опустился на колени, подставив шею, а прислужник, обнажив клинок, приставил острие кинжала под выпирающий позвонок своего синьора и ожидал приказа.

Не смотря на притихшую природу, в эти мгновения все вокруг было наполнено жизнью. В растрепанной листве опушки гуляло пение птиц, над покачивающимися полевыми цветами и высокой травой витали темные точки насекомых, и ветер свистел в развалинах церкви, играя плащом прислужника, готового выполнить свой долг. Патрицио сжал в кулаке горсть илинийской земли, в последний раз посмотрел на небо, которое он больше не увидит, и закрыл глаза.

— Давай.

Через миг Аарон остался последним из тех, кто подписал ультиматум и не отказался от прежних намерений. Не отказался, поскольку Дон Норозини просил его поддержать этот документ, и получал от него донесения обо всех передвижениях армий и принятых решениях Донов, открыто выступивших против Миллениум.

Какова теперь его роль? Писать письма уже не было смысла. Надо было лишь дождаться подхода авангарда Норозини и сложить оружие.

Если говорить откровенно, то извечная промозглая утренняя сырость могла испортить хорошее настроение кому годно. Забираясь за воротник холодным и липким языком, зажимая запястья ледяными клыками и безжалостно щипая уши, норд-ост встречал вернувшихся на Родину как старая псина, соскучившаяся по хозяину. Климат бриатских островов не умел выражать свою суровую любовь иначе и Джонатан стойко переносил его назойливое присутствие, находя счастье и в таком спутнике. Как же иначе? Нельзя воспринимать свою страну как набор различных явлений. Вступая на службу, ты принимаешь ее такую, какая она есть со всеми ее недостатками. И не будет у тебя другой — только она. Одна и на всю жизнь.

Рассуждая о чем-то подобном, он вошел в заведение, ставшее ему вторым домом, как казарма или Политимия. Заказав чаю и разместившись на своем месте у окна, он посмотрел на улицу. Низко стелящийся туман, скрывший траву белесым пологом, пропустил через себя деревья, смыв с листьев зеленый окрас. Их четкие силуэты как чернильные кляксы выделялись на фоне громоздких свинцовых облаков, заполонивших небо от края до края.

Сегодня у природы не нашлось цветных красок, и она воспользовалась черной, растворяемой от светло-серого до темного тона. Только здесь, в уютном помещении мадам Рози, было тепло и сухо, а верный служивый пес остался ждать за порогом, тихо поскуливая от одиночества.

По обыкновению, заказав чая, коммандор стянул перчатки и помассировал запястья. Какое-то движение снаружи привлекло его взгляд и он приподнялся, чтобы иметь лучший обзор. Конечно, человек успел пригнуться, уходя в сторону, но хвост медных волос был слишком заметен.

Посидев с минуту, Джонатан вздохнул и отворил дверь, за которой от холода дрожала Кэтрин.

— Здравствуйте мисс, Хардман. Входите, не стоит мерзнуть снаружи.

Издав неубедительное воинское приветствие, девушка проскочила внутрь и присела у камина, вытянув к огню руки, а одолеваемый сомнениями коммандор вернулся к окну. Сидящая на корточках Кэтрин подарила ему мимолетный взгляд и робко подошла к столу. Было понятно, что она не просто так оказалась на этой улице в этот час.

— Прошу, — кивнув в сторону свободного стула, разрешил он.

— Сэр…

Она устроилась напротив и подбирала повод для начала разговора, поскольку обсуждение погоды, выступающей дежурной темой, не подходило для ее намерений. И пока девушка искала нужные слова, ерзая на стуле, Джонатан сумрачно думал о мотивации Вильяма, безусловно, сдавшего тихую гавань, в которой он поутру бросал якорь. Не найдя подходящего варианта, Джонатан понадеялся выяснить это в ходе беседы.

— Хотите чаю? — Разряжая обстановку, начал он.

Ему хотелось проявить добрую волю, однако, коммандор сдерживал себя, понимая, к чему это может привести их обоих.

— Да, сэр…. мне сказали, что мистер Перри переведен в другую должность.

— Так и есть. Его болезнь дала осложнения и, к моему сожалению, он получил назначение в расчет сухого дока. Очень жаль. Мне будет не хватать Коу.

Кэтрин заерзала на стуле.

— Сэр, переведите меня в механики! — Выпалила она.

— На каком основании? Мне предложили кандидатуру Рика Стивенсона.

Девушка покраснела и прикусила губу.

— Вы меня спишите?

Джонатан почувствовал себя неудобно.

— Именно так мне придется поступить перед следующим походом. Команда настроена против вас, и ни одному тайному полицейскому не убедить ее в вашей невиновности.

— Позвольте, сэр… Дайте мне шанс.

Не желая доводить ее до слез, коммандор ярко представил себе конец разговора. Он уходит в сырую мглу, оставляя внутри рыдающую девушку. Ему бы найти причину, не поступать таким образом. Он видел как с ней и Риком разговаривал Ричард, и Джонатан хотел отомстить ему, переманив к себе более опытного и достойного, по мнению команды, офицера. Существовала и еще одна особенность, склоняющая чашу весов не в пользу Кэтрин: Рик был племянником контр-адмирала эскадры. С таким человеком на борту можно рассчитывать на менее рутинные, а значит, более важны задания. Это его шанс проявить себя и получить повышение по службе. К тому же держать в походе двоих механиков не позволяло штатное расписание.

— Сэр, я хотела… с детства, мечтала покорить небо.

Последний поход повлиял на Джонатана странным образом, добавив к его характеру изрядную долю цинизма и расчетливости. Не желая быть обманутым вторично, он едва сдержался, чтобы не бросить на стол деньги и не отправиться на поиски Вильяма, поддавшегося женским чарам.

Однажды он поступил вопреки здравому смыслу, и эта слабость могла бы закончится для него печально. Конечно, команда, увидела в нем офицера, ценящего жизнь королевского подданного, даже преступника, выше своей собственной. Суть не в этом. Держа рядом с собой объект, постоянно отвлекающий внимание, он рисковал допустить роковую ошибку и погубить корабль и команду. Слишком велики ставки в этой игре.

Кэтрин не подозревала, куда увели Джонатана его рассуждения, однако он не уходил и не прогонял ее. Видя, как наморщился его лоб, и замерли глаза, смотрящие в одну точку, она решилась использовать последнее, что у нее осталось. Раскрыв рюкзак, она достала какой-то сверток и протянула его коммандору, без энтузиазма развернувшего кусок парусины.

В его руках оказалось звено цепи, стертое по одной стороне до такой степени, что превратилось в своеобразную букву «С».

— Что это?

— Сэр, — более уверенно, чем прежде, отозвалась Кэтрин, — вы помните, как я смогла освободиться?

— Смогли оборвать цепь, — вспомнил он объяснительную, написанную от руки девушки.

— Я терзала это звено две проклятых недели! Я сходила с ума, не видя небеса и человеческих лиц! Потрогайте мои ладони!

Она протянула руки и, не дожидаясь его реакции, подсунула их под его пальцы. С искренним удивлением Джонатан ощутил контраст нежной кожи внешней стороны кисти с огрубевшими до царапающих, негнущихся мозолей пальцев и особенно, — у их места присоединения к ладони. Выступающая твердая складка не могла появиться случайно, и была не результатом, но следствием тяжелого труда.

Джонатан с неохотой отпустил ее руки, не желая держать их подозрительно долго, и испугался внутреннего сопротивления, возникнувшего от прикосновения к ней. Завернув звено в парусину, он осторожно отдал его ей и встретился взглядом с Кэтрин. Пожалуй, все, чего ему не хватало для принятия окончательного решения, ему удалось найти в ее глазах, лучащихся надеждой, внутреннюю силу, сокрытую до поры, и что-то еще, чего он не мог распознать и ощущал исключительно интуитивно.

— Я напишу прошение о повышении вас в должности. Вы останетесь на Политимии.

— Да! Спасибо, сэр! Она просияла и мило закрыла лицо руками, оставив лишь горящие азартом глаза.

— Пейте чай, — ухмыльнулся Джонатан, — здесь чертовски хороший чай!

С давних пор, задолго до основания каменной твердыни Каристоля, у Ковена было собственное кладбище на окраине города, устроенное вдали от обывателей в сердце дремучего леса. Деревья тянулись к их могилам и запускали толстые узловатые корни в самые глубокие склепы, черпая силу из старинных захоронений и жадно оплетая каменные гробы, вбирали в себя былое могущество. Сюда же высыпали родную землю с семенами со всех концов Северного Полумесяца и оставляли Каф усопших дав, поэтому это место имело для Сестер особый, сакральный смысл. За прошедшие века принесенная земля образовала несколько высоких холмов, скрывших под собой древние могилы и надгробия, а ближе к центру кладбища пришлось прокладывать дренажные каналы, обложенные камнем, чтобы потоки воды во время дождей не размыли захоронения и не потревожили кости.

Фамильные склепы древних родов были зажаты между могучими седыми дубами и дряхлыми тисами невероятных размеров и форм, а сохранившиеся со времен гардинской империи толосы едва угадывались в душном сумраке под насыпными курганами, служившими опорой исполинским секвойям. Изгибающиеся корявые ветви с бурыми листьями надежно укрывали память о предыдущих поколениях от солнца и ветра. Даже в яркий полдень здесь сохранялся полумрак, и душный стоячий воздух наполнялся особенным туманом, обволакивающим землю и замшелые стволы. Из-за него темно-серая с глубокими складками кора покрылась лишайником цвета старого золота.

Аэрин шла в сопровождении Видьи, держа в руках сумку и масляный фонарь, и смотрела под ноги, не поднимая обернутой черным платком головы. Крупные булыжники тропинки то и дело пропадали во мгле, и их приходилось искать, чтобы не сбиться с пути. Из расступившегося тумана у тропинки выглянула потрескавшаяся плита, и девушка подняла фонарь, поднеся его к указателю. Надписи на камне были вырезаны на сансе, и она оглянулась на спутницу, прося помощи. Видья показала ей правильное направление, и они пошли дальше, свернув в сторону. Там их ждала узкая извилистая тропа, скрывающаяся в темноте таинственной рощи, но Аэрин почувствовала силу родной земли, перетекающую в нее и поддерживающую изнутри. Ведьма ускорила шаг, с трепетом вдыхая влажный воздух.

Протиснувшись между деревьями, Аэрин встала у низкой чугунной ограды, и ощутила незримое присутствие родных, как будто безвременно ушедшие близкие находились в шаге от нее. Она закрыла глаза и позволила себе раствориться в этом чувстве, возникающем после долгой разлуки с семьей по возвращению в родной дом…

Пожалуй, ведьмы лучше иных подлунных знали истинную цену кровным узам и берегли друг друга, общаясь между родами. Эта хрупкая связь бережно поддерживалась и крепла с каждым годом. Молодые рода, взрастающие по обоим Полумесяцам, рано или поздно переплетались в Ковены, сохраняя и передавая потомкам семейные традиции и тайные знания. Ни одному клирику не понять, почему гримуары, составлявшиеся до рождения прабабушки, не являются предметом торга, и почему Аэрин отправилась на это кладбище, отложив остальные дела.

— С тобой все в порядке?

— Да, спасибо.

До сих пор девушки хранили молчание, чтобы не тревожить духи усопших. Тем не менее, у родового склепа говорить не воспрещалось. Старики любили слушать голоса младших поколений, радуясь их свершениям. Тому, что они есть.

Здесь Видья стала гостьей, но не чужой. Род Фагус, как и Полис, ответвлялись от ствола Вискум, основанного Бриджидой, и она имела право находиться в этом месте. Более того, именно она взяла на себя обязанность заботиться об этом склепе.

Аэин открыла глаза и поставила фонарь у мемориальной плиты. Потом отыскала веник и смахнула с постамента упавшие листья и ветки.

— Если хочешь побыть одной, я могу уйти.

— Не уходи. Мне спокойнее рядом с тобой.

Видья помогла закончить уборку, и они возложили веточки белой вербы. Аэрин раскрыла сумку и, вынув завернутые в тряпицу щепки, оставшиеся после очистки Каф, прошла по кругу и рассыпала дары рядом со склепом.

Она — это все, что осталось от рода Урбан. Слабая одинокая девушка. Всего лишь гадалка. Единственный лист на голой ветви в пустоте безлунного мрака. Вырванный саженец не всегда приживается на новом месте, и тогда он обречен погибнуть. Что, если Каристоль не примет разлученную с родной землей даву, живое напоминание о погибшем вилонском Ковене? Кому нужна изгнанница? Да, на могилах росли деревья, но траурная древесина бесплодна и непригодна. Из нее не сделаешь стол для гадания или новый Каф.

Убедить Каристоль в своем праве задача не из простых.

Аэрин еще была под впечатлением от посещения склепа, когда приехала на встречу с Махаши и ожидала очереди, сидя в приемной. Ее спутница поглядывала то на ее задумчивое лицо, то на другую посетительницу с маленькими детьми.

Иногда семьи распадались. Бывало, что мужья, узнавая о происхождении жены, бросали семью. Такие не боялись порчи или сглаза, а проклинать свободолюбивых мужчин никому не разрешалось. Запрет появился по понятным причинам, а тех, его игнорировал, ждало суровое наказание.

Чаще всего эти трагедии случались по вине легкомысленных девушек. Давы, не желающие или боящиеся рассказывать о своем проклятии до рождения дочек, всю оставшуюся жизнь выбирали семью, прощаясь со своими способностями, и воспитывали детей как обычные люди. Что им еще оставалось делать? Жить во лжи, днем изображая порядочную жену, а в тайне ото всех передавать дочери свои знания, или делать вид, что довольна своим выбором. Всегда существовала опасность, что их обман могли раскрыть. Сложно найти оправдание, когда муж застал тебя на кухне, с котлом кипящего варева или раскладывающей колоду Гимо, и поздно хвататься за голову, неожиданно вспомнив о снотворном, так и не добавленным в его ужин.

Некоторые из них, устав притворяться и прятаться, шли на осознанный риск и рассказывали правду, надеясь на милосердие. Были случаи, когда даву прощали, но встречались и такие, кто выгонял ее из дому. И тогда одинокие мамы обращались в Ковен за поддержкой и утешением. По возможности их собирали в один большой дом, но могли предложить переехать к соседнему роду или познакомить с одним из мужчин, чем-то обязанным Ковену. Они могли взять на себя роль мнимого мужа и защитника, снимая подозрения с дома, в котором жили одни женщины. Именно в такую семью попала Аэрин. Ее родители умерли от неизвестной болезни, когда она не вступила в совершеннолетие, и юную даву поселили с другими девочками Полтиша, взрослеющими без отцов. Если бы не бабушка, завещавшая ей свой загородный дом, и забравшая внучек в столицу, то кто знает, какой бы она стала? До печальных событий в Вилоне, Аэрин жила с Мелиссой в прекрасном особняке, утопающем в зелени. В целом, ей повезло больше, чем многим…

Воспоминания прервались всхлипываниями вышедшей с аудиенции давы, держащей за руку девочку. Чопорная помощница Махаши вызвала Аэрин, и проводила девушек в тесную и темную комнату, где с овального стола, заваленного письмами и раскрытыми книгами, словно бороды свисали развернутые свитки, а антикварная мебель чернела потрескавшимся лаком под слоем пыли. Здесь пахло сандалом и старыми книгами, а по стенам висели пугающие деревянные маски Южного Полумесяца.

Махаши поглаживала черную кошку, жмурящуюся от удовольствия на ее коленях, и подняла глаза на вошедших гостей. Таких спасали от жестоких рук суеверных крестьян и приводили к себе в дом. Кроме очевидной пользы от ловли мышей, портящих заготовленные травы, семена и ценную древесину, они являлись одним из неофициальных символов чувствительных к лунным фазам.

Темная кожа урожденной ведьмы Мхарба не позволяла точно определить возраст, скрывая мелкие морщины. Шею и запястья женщины оплетали многочисленные браслеты и ожерелья, среди которых выделялся кулон с раскрывшим крылья вороном, а на столе перед ней лежал посох из лунного эбена, излучающий призрачное сияние каждый раз, как Махаши проносила мимо него руку или касалась локтем. Без сомнения, это был один из самых могущественных Каф на Северном полумесяце.

— Благодарю вас, что уделили нам время… — Видья запнулась, но переборола нарастающее волнение. — Позвольте представить Аэрин из рода Вискум, подрода Полис, подрода Урбан.

— Я не помню такого рода, — произнесла архидава бесстрастным голосом без намека на доброжелательность и посмотрела на них. — Садитесь, Сестры.

Она раскрыла толстую родословную книгу с изображенными на обложке кроной древа и его корнями, вписанными в две окружности: одна над и другая под прямой чертой, изображающей поверхность земли, и неторопливо перелистала несколько страниц в поисках названного рода.

Девушки переглянулись и устроились на диване с потертой темно-синей бархатной обивкой и странным деревянным гребнем по верху спинки. Махаши выдержала паузу, разглядывая молодую даву.

— Хорошо, что ты здесь.

Ее выразительный голос с мистическими нотками вызывал смешанные чувства. Он вытеснял страх и возвращал надежду, но в тоже время настораживал смущенного слушателя. Архидава не стала утешать Аэрин и высказывать соболезнования. Она заботилась лишь о Каристоле.

— Ты не подозреваешь, кто виновен в гибели твоего рода?

Аэрин отрицательно качнула головой.

— Мы пришли к выводу, что это была дава из вилонского Ковена.

«Сестра? Почему она так поступила?» — Думала шокированная Аэрин.

У нее пересохло в горле, и она сжала кулаки, сдерживая подступившие слезы. Видья с тревогой посмотрела на спутницу и положила свою ладонь на ее руки, выражая сочувствие.

Махаши опустила кошку на пол и подобрала упавшее письмо.

— Клирики возвели собор и создали инквизицию, сделали монарха своей марионеткой, чтобы уничтожить или изгнать нас, единственных, кто способен защитить Эспаон. Мы не успели вмешаться, и началась гражданская война, ослабившая твою Родину.

Она поджала губы, с трудом сдерживая гнев.

— Кто-то продал агентам тайны Ковена. Выдал всех, кто в нем состоял. Это чудовищное предательство! Кем бы ни был этот тщедушный человек, он не знал, кто стоит за собором, и слишком поздно понял свою ошибку. Каристоль подозревает в этом преступлении род Бетула. Они не случайно выбирают для Каф презренное дерево, гниющее стоя.

Аэрин вспомнила, как встречалась с сестрами Бетула перед поездкой в Полтишь. Они пытались ее удержать, очевидно, выдумав несуществующий конверт, забытый дома! Теперь понятно, зачем! Она обнималась с улыбающимися Сестрами, желающими ей смерти! И сама отдала им Мелиссу! Это имя обожгло ее изнутри. Она как будто вернулась в тот день и увидела, как Валерия уводила сестренку, держа ее за руку.

Это гораздо больше чем предательство. Аэрин не могла найти подходящего слова, чтобы описать этот поступок.

Девушка закрыла глаза, а Видья обняла ее худые плечи, вздрогнувшие от беззвучного плача.

Впрочем, когда первая эмоциональная волна отступила, Аэрин задумалась над тем, откуда об этом могла узнать архидава? Не выбрал ли Каристоль первый попавшийся род, чтобы обвинить умерших Сестер в предательстве и, тем самым, показать свою мнимую осведомленность?

— Твое появление требует пересмотра нашей стратегии. Учитывая ситуацию, и протекцию рода Фагус, предлагающего тебе временное убежище, мы рассмотрим твое обращение более подробно, чем обычно.

— Благодарю вас, — ответила Аэрин, проглотив горький комок в горле.

— Это не все. Эспаон слишком важен для нас. Мы не можем его потерять из-за собора. Если Круг Каристоля согласится с моими доводами, то твоему возвращению ничего не помешает.

Это был подлый удар. Аэрин вздрогнула и обернулась к Видье, как будто спрашивая у нее: «Я не ослышалась?»

— Вы не позволите мне остаться?

— Мы желаем восстановить Ковен. Никто не будет переселять старый род или обрекать на изгнание одну из ветвей, но в наших силах основать новый. В скором времени приговоренные к изгнанию давы получат возможность искупить свою вину. К ним присоединяться брошенные мужьями, согласившиеся на переезд. Мы долго не могли подобрать подходящую кандидатуру на роль Наставницы, и вот, так сложилось, что ты оказалась здесь. Каристольский Ковен имеет право поручить тебе миссию зарождения рода Ларикс в Сан-Бургосе.

«Вот и все», — Пришло на ум Аэрин. — «От меня избавятся под благородным предлогом».

— Изгнанницы лишены Каф?

— Конечно. Им запрещено вызывать Карн или Монни.

К отлучению от рода и изгнанию приводили отравление или губительное проклятие. Этого не достаточно для смертельного приговора, но влечет обязательное наказание. За этими давами нужно постоянно следить, не говоря уже о варке и передаче им любовного зелья для потенциальных женихов. А родившихся девочек придется обучать премудростям гадания, как единственного навыка, в совершенстве развитого у потенциальной Наставницы. Самое неприятное, что придется враждовать с родственницами рода Бетула, получившим покровительство Купола. И это не фигура речи. Давы из Бетула, достигшие совершеннолетия в момент предательства, должны исчезнуть. Гниль вырезают до чистой древесины, а молодые побеги, еще способные прижиться на новом месте, переносят на ствол другого рода. Например — Ларикс. Каристоль мог прислать даву, специализирующуюся на проклятиях, или поручить это дело самой Махаши, искусной в таких делах.

Пройдут годы, прежде чем новое поколение начнет борьбу за освобождение Родины, поскольку иного пути не было. Если она пройдет через все это, то станет более жестокой, чем Махаши, превратившись в сухое скорченное дерево.

— Я не смогу быть надзирателем, — ответила она с мертвенно-бледным лицом.

— Понимаю тебя. Когда-то и я попала в Каристоль, как изгнанница Мхарба. Сейчас тяжелые времена и пришедшая к нам Сестра останется без работы.

«Талантливую даву, склонную к состраданию, не отправят на другой полумесяц», — догадалась Аэрин.

— Я отправлюсь в Ланжи к роду Таксодиум.

— Из-за политического кризиса в Илинии, наши постоянные клиенты перестали скупать зелья как раньше, но если ты обязуешься ожидать у Ханны нашего решения, я разрешу тебе там остановиться.

— Мне нужно время.

Махаши нахмурилась, ощутив сопротивление девушки.

— У тебя два дня. К вечеру шестнадцатого септимия ты должна быть в Ланжи. Там тебя будет ждать судно, идущее в Сан Бургос.

Если раньше у Аэрин были сомнения, то теперь они окончательно рассеялись словно дым, оставив ей обуглившуюся от отчаяния недостижимую мечту. Говорить больше не о чем. Рассерженная девушка затаила не только обиду, но и закрепилась в мысли не выполнять накладываемые на нее обязательства. Надо было лишь найти болевую точку Каристоля, чтобы ударить по ней в ответ.

Дава встала, обозначив конец беседы. Именно она должна завершить разговор, а не Махаши. Никто не посмеет навязывать ей свою волю.

Прием закончился и, вызвав к себе помощницу, архидава попросила ее никого не впускать до ее распоряжения. Затем, пройдясь по комнате, она наклонилась над диваном и провела рукой по гребню. Два длинных черных волоса повисли между ее пальцами, и Махаши отнесла их к столу. Опустив в пустой конверт, лежащий наготове, она подписала его именем Аэрин из рода Урбан, и немедленно запечатала.

Существовала давняя традиция, обязательная для Ковенов вне пределов Каристоля, по сдаче волос первой стрижки девочки. Они запечатывались в керамическом сосуде и хранились у Наставницы. Со вступлением во взрослую жизнь, волосы брались повторно и отправлялись в архив Круга. Никто не имел права изымать их оттуда до суда над давой, где решалась ее судьба, и где они хранились под надежной охраной. Любое преступление, как и попытка избежать правосудия, неизбежно карались. Уйти от наказания еще никому не удавалось. Как не прискорбно, некоторые находили лазейки в любом правиле или законе.

Когда сургуч затвердел, Махаши отперла неприметную дверь в соседнюю комнату, оказавшуюся круглой, — с винтовой лестницей по центру, ведущей в башню. Там не было окон, и только скудный пучок света, просачивающийся сверху, давал представление об этом месте. Однако, у архидавы был другой источник. Водя перед собой сияющим посохом, Махаши осматривала полки, разделенные на бесчисленное количество секций, занимавших стены от пола до потолочных балок. То был огромный секретер, содержащий в себе сотни ячеек, и, найдя ту, что была подписана «Урбан», архидава всунула в нее конверт. В пыльной темноте раздался злобный шепот:

— Только попробуй пойти против моей воли.

Приподняв посох, она осмотрела почти полностью заполненную картотеку и вернулась в комнату приема посетителей. Дверь захлопнулась и конверты, подобные тому, что был подписан именем Аэрин, мгновенно затерялись среди теней.

Загнанный до полусмерти конь принялся спотыкаться, и всаднику пришлось сменить аллюр на легкую рысь. Тело наездника ломило от долгой и тряской езды, прося о пощаде и отдыхе, но он железной волей заставлял себя сидеть в седле. Он не чувствовал голод и жажду, сомнения или тревоги. Его путь был ясен и понятен как никогда, а руки все также крепко сжимали поводья. За его плечами оставались шесть подстав, где он менял коня чтобы, глотнув воды, вскочить в седло и неудержимым вихрем мчаться вперед. Сколько он был верхом? Двое суток, или быть может трое? Все смешалось перед ним: дорога, деревья, поля, день и ночь. Это не имело значения перед конечной целью — Вилоном. Ничто и никто не имел значения. Только путь и цель не давали ему покоя.

Опередив самых быстрых гонцов, Торе одним рывком пересек Эспаон с запада на восток, и все чаще перед ним, вызванные длительным бодрствованием, начинали являться иллюзии объятых неудержимым пламенем копыт и глаз коня, потеющего под ним. Сутана развевалась черными крыльями, а пальцы белели оголенными костями. Стоило сморгнуть и наваждение пропадало, но лишь на время, и неумолимо возвращалось к нему навязчивым проклятием.

Ни служебный долг, ни непреложное офицерское слово, ни нерушимая клятва на крови, ни бешеная злоба, ни святая обязанность послушания не могли бы заставить человека двигаться к результату с таким устремлением. Самый отъявленный фанатик клира отступился бы от подобного замысла, назвав его невозможным. И Торе смеялся над этим сравнением. Быть может, он сошел с ума, если это вызывало радость? Как и все, что не касалось движения вперед, это не имело для него значения. Нет. Лицо Кармелы было Святым Ликом, которому он поклонялся и, поднимая взгляд к лунам, он видел не их, а ее, отстраненно смотрящую с небес на его жалкие усилия сократить расстояние между ними. Добраться до нее, увидеть невредимой и избежавшей опасности. Ни одна сила не сравнится с его желанием ворваться в свой дом и убедиться во здравии жены, ибо это была его страсть, красной нитью проходящая через его жизнь с первого дня их знакомства.

Издав пугающий крик, он вновь погнал коня. Мимо него промелькнул указательный столб с названием столицы, лишь подкрепив закаленную уверенностью выносливость. Последняя лига до городских ворот была самая тяжелая, растянувшись на две или, возможно, три любых, пройденных ранее. Каждый дом, дерево или изгородь были знакомы. Казалось, спроси их, и они ответят тебе, что происходило в твое отсутствие.

Дорога выпрямилась, и вдали показались врата Святого Вальтаола. Их очертания черным силуэтом выделялись на фоне рассветного неба, маня к себе Торе. Они были для него тем кубком победителя или короной завоевателя, что он заслужил по праву. Еще несколько минут, и он влетел под них, едва не сбив караульного. В это момент, борясь с раздражением от задержки, он был готов наброситься с кулаками на жалких смертных или затоптать их конем, дабы не встали у него на пути. Рывком содрав парик, Торе потребовал пропустить его без долгих расспросов и, подчинившись его внутренней мощи, исходящей от него и заражающей окружающих, стража позволила архиагенту въехать в город.

Пролетая улицы и переулки, въезжая в арки и пересекая площади, срезая путь по заросшим травой клумбам, он не успокоился, пока не увидел дом, возникнувший за очередным поворотом. Привычный фасад его дома перечеркнули два полотна с символами Ликов: Строгости и Смирения. Какая лживая попытка прикрыть порочное прошлое! Искреннее лицемерие и роскошный аскетизм!

Оставив коня у входа, он ворвался внутрь и пробежал холл к лестнице, не сразу услышав свое имя. Остановившись, Торе всмотрелся в темноту и опознал Дона Родригеса, восседавшего в кресле и опирающегося правой рукой на шпагу в ножнах, игравшую роль своеобразной трости.

— Сеньор, мое почтение, я спешу.

— С ней все в порядке, — успокоил его собеседник.

Торе застыл на месте, разрываясь между тем, что он считал единственно важным и тем, чем нельзя пренебречь во имя завтрашнего дня.

— Мое почтение.

— Взаимно. Ты так быстро добрался, что только почтовый голубь сумел тебя обогнать. Как видишь, мои расчеты оказались верны, и я встретил тебя вовремя.

— Мои извинения, сеньор, если причинил неудобства… Как она?

Дон Родригес понимающе улыбнулся.

— С ней все в порядке, — повторил он, — Прежде чем подняться к ней, расскажи мне, чем закончился твой илинийский вояж?

Торе с нетерпением выдохнул, и удержал свой порыв взбежать на лестницу.

— Она ускользнула от меня.

— Разве такое возможно? Скрыться от опытного агента? Если бы я не был так уверен в твоей преданности, то счел бы это обманом.

— Все же, это так. Мне не удалось найти свидетелей или следы, указывающие на выбранное ею направление. Она как будто исчезла, растворившись в темноте.

— Сколь много разочарования в твоих словах, — с легкой иронией заметил Родригес. — Так почему ты в Вилоне?

— Дальнейшее преследование не имело смысла. Все указывало на то, что она не хочет возвращаться в Эспаон.

Человек в кресле усмехнулся.

— Все возвращаются. Можешь воспринимать как одолжение, поскольку ее описание передано вилонским агентам. Они не станут ее задерживать и лишь сообщат тебе о ее месте пребывания. Ты все сделаешь сам, Тарлаттус.

Опустив голову, Торе задумался над этими словами. Ему не удалось удержать в тайне человека, чье имя присутствовало только в особом списке, выученном наизусть. Это был провал. Как им удалось ее вычислить? Неужели…

— Так значит, отпуская меня…. Но, простите, вы следили за мной? Зачем?

— Вопросы не к месту и не ко времени, однако, мы с тобой кое о чем договорились. Наше соглашение все еще в силе?

— Разумеется, сеньор.

Дон Родригес наклонился в сторону Торе.

— Мне бы хотелось иметь своего человека в Протекторате. Заверши свои дела, и я устрою ваш переезд в Илинию. Там ты продолжишь поиски, поскольку здесь ты уже ничего не добьешься. Ни одна дава не раскрыла место хранения гримуара, и я не думаю, что допрос гадалки что-то изменит. Считай это знаком моей доброй воли. Я посчитал, что раз ты начал эту историю, то тебе же ее и заканчивать.

— Вы разрешаете мне… — запнувшись, Торе не завершил вопрос.

— Делай с ней что хочешь.

Он поднялся и вложил шпагу в ременную перевязь.

— Хорошего дня, Тарлаттус, — добавил он, собираясь уходить.

— Грасьяс, сеньор.

— Иди уже к ней, — не оборачиваясь, отмахнулся от него Дон Родригес.

Бросившись к лестнице, Торе не заметил, как оказался на втором этаже и через мгновение остановился перед дверью в спальню. Справившись с нервной дрожью, он плавно приоткрыл ее, не позволив скрипнуть петлям. Клирик проник внутрь и замер, смотря на спящую Кармелу. Во сне она казалась той самой девушкой, привлекшей внимание молодого офицера, и получившей в дар его сердце. Ее глаза и уста были закрыты, и нечему было выдать изменения характера, заставлявшие его страдать. Она была прекрасна в эту пору и он, закрыв дверь, прокрался внутрь и сел на пол, продолжая наблюдать за женой.

Его не тревожила судьба Аэрин. В эту минуту Торе был счастлив, и не желал испортить это утро рассуждениями о неизбежности или презрительной доли палача. Никто и ничто не имело значения за пределами этого будуара.

Он так и заснул, прислонившись к стене и даже Кармела, вставшая спустя час, не посмела его разбудить.

Величественно проезжая по извилистым улицам Рома, окруженная пышной свитой верховых телохранителей и избранных ветеранов, к особняку Темпоре приближалась карета Дона Норозини. Старый вампиро не приветствовал показную роскошь, но не смог удержаться от соблазна показать свое милосердие, обличенное в блистательный триумф. Сегодня ни у кого не возникнет вопросов, кто одержал победу в семейных распрях.

Составившая ему компанию Элизабет, напротив, не разделяла его настроя, и ее грозный взгляд испепелял всех, на кого она обращала внимание. То была клокочущая ярость, подогретая бесплодными поисками сына, смешавшаяся с разъедающим душу материнским страхом. Всем своим существом, до последней клетки, она было наполнена этим ядом, сочащимся из каждого слова, и отравляющим окружавших ее людей одним ее присутствием. Многие из тех, кто готовил кортеж к поездке, удивлялись, почему глава Миллениум взял ее с собой.

Они оба выбрали мрачные тона и аскетичный стиль одежды.

Экипаж остановился и, прикрыв лица масками и темными шелковыми плащами с капюшонами, вампиро прошествовали в здание. За ними, наблюдая с портика, следили собравшиеся представители старших семей и державшиеся отдельной группой аристократы Броно.

Ступая по разбросанным лепесткам красных роз, Дон Норозини, следовавшая за ним Элизабет и группа ветеранов и телохранителей, пересекли анфиладу, встречая покорные поклоны младших семей, собравшихся на первом этаже. Все разговоры прерывались, едва они входили в зал и робко, вполголоса возобновлялись с их уходом.

У нижней ступени лестницы, устланной ковром и усыпанной все теми же лепестками цветов, их ожидал Бенито Валье. Соблюдая траур, он облачился в черное и снял с себя все драгоценности.

— Приветствую вас в своем доме, Дон Норозини. Вы почетные гости семьи Темпоре, — произнес хозяин с менее глубоким, чем прочие, но все же поклоном.

— Веди нас к остальным, — благосклонно приняв покорность Бенито, ответил Анзиано, и тихо добавил, — мой мальчик, ты сделал правильный выбор.

Подчиняясь его воле, Дон Темпоре указал им путь, поднявшись по лестнице на второй этаж, где большим полукругом выстроились аристократы Броно и наиболее влиятельные вампиро. Отделившись от них, навстречу Дону Норозини шагнул Теодор Д'Атье, гонфалоньер Флории.

— Мы рады видеть вас, синьор, и согласны с предлагаемыми вами реформами.

— Герцог Меалы, герцог Наполии, кардинал Секонций, синьор Капалли и вы, синьор Д`Атье, мое почтение.

Анзиано повернулся к хранящим зловещее молчание Аарону Касти и Энрике Бассо, между которыми встал Бенито.

— Я признателен вам, за то, что вы нашли в себе силы признать свои заблуждения на мой счет. Знайте, я не желаю вам зла. Ваши семьи сохранены, однако вы лишены своих земель и доходов, что будут отданы этим господам и последовавшим за мной воинам. Я выберу и отдам вам лишь один финансовый источник, который позволит содержать ваши и младшие семьи, но не более того. Я милосерден и прощу всякого, кто открыто выступал против меня, однако не забуду измены.

Сделав паузу, Анзиано развел руки в стороны, будто желая обнять тех, кто стоял перед ним.

— До меня дошли печальные вести о смерти моего родственника, Дона Джузеппе Демерона. Семья Демеронов покинула свой дом и уехала из Илинии, спасаясь от безумной жестокости. На семьи Вецци и Сагро совершены покушения и поэтому сегодня здесь нет Эмиры Трейн. Нет и ее деда Джозефа Трейна, скрывавшегося все эти годы. Довольно междоусобиц и пролитой крови! Заключив мир, мы найдем тех, кто совершил предательство, и обязуемся служить на благо процветания Илинии. Теперь наша главная цель заключается в изгнании Протектората и организации единой армии и флота, способных противостоять Эспаону.

Господа выразили свою поддержку Дону Норозини и разбились на группы, обсуждая только что сказанное. Сам Анзиано переходил от одного гостя к другому, узнавая их мнение и никого не обходя вниманием. Выслушивая слова соболезнования и различные предложения, глава Миллениум погрузился в политическую игру, и Элизабет, предоставленная сама себе, прогулялась по этажу.

В какой-то момент рядом с ней появился Энрике.

— Мадонна, не желаете развлечься беседой?

— Я не искала шута, синьор, — высокомерно ответила она.

— Среди Бассо нет тех, кто желал бы стать посмешищем.

— Говорите о деле, или ищите себе другую собеседницу.

Энрике последовал совету:

— Моей семье оставляют банк, но забирают все остальное. Чтобы превзойти конкурентов, мне нужны вложения.

— Средства Миллениум? — Уточнила Элизабет.

— Или казну Броно. Курия слишком слаба и ее банк не справится с этим.

— И вы хотите прибрать к рукам средства, выделяемые на создание армии и флота? Вы подошли ко мне за этим?

— Сколько вы хотите? — Прямо спросил он.

— Вы совершенно не поняли мою позицию. Мне не нужны ваши грязные дублоны.

Оставшись ни с чем, Дон Вецци услышал усмешку Аарона:

— Так вы ничего не добьетесь.

Подслеповато прищурившись, банкир обернулся к нему.

— Ваше положение не лучше моего, если не хуже. Что вы оставите Тито? Суконную мануфактуру?

— Самшитовые плантации. Не так плохо, как у вас.

— О, это доставляет вам радость? Когда отплывает ваш корабль?

Дон Парадис бросил в Энрике злобный взгляд. Удержав резкие слова, после которых сотрудничество было бы невозможным, он заметил:

— Раз вы все еще здесь, то пора найти Бенито.

Вампиро без труда нашли Дона Темпоре и, прикрыв за собой дверь, уединились в картинной галерее. Аарон скользнул по портретам скучающим взглядом, но Энрике задержался у полотна, изображавшего еще молодого Викензо.

— Кисть Джулина, ученика Бочелли?

— Да…. это была плата за оказанную нами услугу. Так что мы будем делать, синьоры?

Слабый и неуверенный голос выдавал надломленный характер. Настало время его укрепить.

— Не отрицайте. Нам всем писал Войлем. Вы знаете, о чем я. Мне удалось проверить его слова, и он оказался прав. Анзиано заказал убийство моего отца. В прежние времена я мог бы низложить Миллениум, представив доказательства остальным Донам, но сейчас все иначе. В противном случае, Бенито набросился бы на него, как только увидел, а не водил бы по дому словно прислужник.

— Я отомщу за отца! — Вскричал Бенито, и его глаза подозрительно заблестели.

— Мы все отомстим, — вызвался Энрике. — Я не позволю разорить семью.

— Я поставил Джозефу условие. Никакого заговора, если он не выйдет из тени. Как вы слышали, он заявил о себе. В отличие от нас, он способен разобраться с армией Норозини, но из опасений не раскрывает все карты. Мы должны свергнуть диктатора, пока есть шанс.

— Что вы предлагаете?

— Кинжалы. Каждый из нас должен нанести ему удар. После вендетты Войлем совершит переворот.

— Замена одного диктатора другим?

— Возможно, — признал Аарон, — но он не покушался на моего отца, и обещает свое покровительство. Мы потеряем все, или вернем утерянное! Решайтесь!

— Я с вами, — подтвердил свои намерения Бенито.

— Во имя благополучия наших семей, — согласился Энрике, поддавшийся давлению.

В случае отказа он рисковал расстаться с жизнью под крышей этого особняка.

— Приятного вечера, синьоры, — бросил Аарон и поспешил уйти, пока их не застали вместе.

События прошлого дня заставили пересмотреть ее планы: трудно переоценить угрозу, нависшую как над ней, так и над Антонио. Все, что еще было важно вчера и казалось чем-то близким к абсолютной истине, сегодня, подобно хрустящим под ногами стеклянным осколкам, вызывает лишь неприятные ассоциации. Всепоглощающая жажда мщения сменилась отстраненным сомнением, и новая черная нить, ведомая незримой взрывной силой, стремительно вплелась в полотно ее судьбы, едва не разорвав его надвое бритвенно острым краем.

Былое и настоящее разделено навсегда, и только ей решать, какая нить будет следующей. Пусть луны стареют, истончившись до двух серпов. Она не испытывала страх, перед безлунием, поскольку пересмотрела ранее непоколебимое мировоззрение. Уже трижды ей удавалось выскользнуть из-под мрачной тени, и она сделает все, чтобы не оказаться в ней еще раз. Кем бы ни был тот человек, что виновен в смерти ее родителей, ни у нее, ни у Антонио не получится выстоять в противостоянии с ним. Джессия не рассказала брату о своих подозрениях в причастности убийцы в маске к их семейной трагедии, понимая, как он отреагирует.

Выследить и отомстить. Вот о чем помышлял бы Антонио, не имея права выбора. В ином случае он считал бы себя презренным трусом и бесчестным недостойным отпрыском, не имеющим права упоминать имена родителей и приближаться к сестре.

Его мужественное лицо несло на себе четкий след от шпаги, пересекающий шрамом левую скулу и рассекавший ухо. Он не писал о том, через что ему пришлой пройти и Джессия, скрывающая свою историю, хорошо понимала причины ухода от этой темы. Кроме того, его кисть пресекал свежий рубец, служивший красноречивым доказательством основного рода деятельности.

Таковы были ее рассуждения, пока врач аккуратно снимал бинты и осматривал ее голову, а Антонио, ее Лунь, хмуро глядел на сестру. Удалив запекшуюся кровь, эскулап заглянул в слуховой проход.

— Перепонки зарастают. Уже во второй раз синьорина удивляет меня своей стойкостью!

— Я начинаю слышать, — попыталась она улыбнуться, чтобы ободрить брата, с которым общалась с помощью пера и чернил.

Собственный голос доносился как будто из склепа. Звуки достигали ее, словно проходя сквозь плотный туман, поглощающий шелест листвы, птичье пение или звон цикад. Оставляя внутри тонкие различия, он позволял проходить сквозь себя лишь громким хлопкам, искажаемым до неузнаваемости, и постоянно издавал неровный шум, особенно явный в момент покоя. Проявляя спокойствие и терпение, девушка надеялась на полное восстановление, настраивая себя пережить врага.

Это ранение, если его можно так назвать, повлияло на нее еще одним образом. Солнечный свет уже не слепил ее и не вызывал слабость, а жажда, так часто выматывающая вампиро, куда-то отступила. Изнывая от безделья и ненавидя стены, вновь сомкнувшиеся над ней беленым потолком, она искала выход, неожиданно подсказанный одним из прислужников. Взяв за правило не сидеть без дела, Джессия оказывала содействие лекарям и сиделкам. Случалось, она выполняла просьбу одного из пациентов, поскольку пользовалась всеобщим доверием.

Заметив ее участие и отрешенность, отразившиеся в отсутствии украшений и выбранном образе сиделки, сестры Трейн увидели в ней те черты, что ценили сами. Не желая того, Джессия сблизилась с ними, и получила разрешение входить в их покои. В недалеком прошлом она бы обязательно воспользовалась этим, в том числе для личной выгоды, но теперь… Всякие помыслы о заимствовании чего-либо для успешности побега или коварной интриги против любого из прислужников покинули сознание девушки. Принимая участие в поисках, она находила и возвращала пропавшие вещи их владельцам, и проследила за тем, чтобы собственность погибших была отправлена их семьям.

Что с ней случилось? Она и сама не знала ответ на этот вопрос. Было ли то еще одно прикосновение к безлунию или их совокупность, переросшая в нечто большее? Возможно, нечто подобное случается со всеми, кто пропустил через себя такое количество боли, что перестал желать ее окружающим. И вот, что в самом деле удивительно, она почувствовала легкость, какую прежде не испытывала. Те проблемы, которые она когда-то воспринимала как непреодолимые преграды, уже не казались нерушимым барьером. Джессия чувствовала уверенность в собственных силах и верила в светлое будущее.

Врач щелкнул пальцами над правым виском, и она повернулась к нему.

— А теперь здесь… — пробормотал ученый муж и щелкнул над другим ухом.

Джессия мгновенно отреагировала.

— Слышит, — констатировал он очевидный факт и, наклонившись, прошептал короткую фразу.

Девушка заметила, как разочарованно вздохнул Антонио, скрестивший на груди руки.

— Сколько займет лечение? — Негромко спросил он.

— Смею надеяться, последние симптомы уйдут через месяц.

Врач приложил к ушам Джессии тампоны и, взяв чистый бинт, примотал к голове девушки.

— Так она ничего не будет слышать, но это необходимо.

— Грацие, синьор.

Взяв в руки листок бумаги, Антонио потянулся за пером, но сестра остановила его, и, закрыв на мгновение глаза, дала понять, что не настроена на переписку. Она бы покачала головой, но это вызывало неприятные ощущения.

В задумчивости он смотрел, как она разрывает один из невостребованных бинтов надвое и садится на корточки возле него, держа голову ровно. Ее ловкие пальцы быстро связали узел, не позволяющий шпаге выйти из ножен, пока он был цел. Выпрямившись и заглянув ему в глаза, она, едва касаясь кожи, осторожно провела пальцами по шраму.

До Антонио дошел смысл того, о чем бы она хотела сказать. Находясь в Капелле, ему угрожали лишь те немногие, что остались верны Дио. В это сложно поверить, но нашлись прислужники, вкусившие от щедрости бретера и желавшие его скорого возвращения. Публично признав Эмиру и Джозефа Трейнов, они, тем не менее, питали к ним злобу, и лишь страх удерживал их от открытого противостояния.

Что, если среди них окажется человек, знающий о конфликте их маленькой семьи с бывшим Доном? Любая дуэль или иное столкновение могли привести к печальным последствиям. Он уже видел, чем заканчивались поединки, ибо сам в них участвовал. Переменчивая удача, почти неуловимая в фазу безлуния, могла отвернуться от него в самый неподходящий момент.

Разумеется, Джессия не хотела потерять брата. Ей не были известны все причины, по которым мужчины скрещивали клинки, и она обозначила просьбу удерживаться от доказательства чести в ближайшее время. Соблюдая последовательность действий, и, своеобразным способом выражая благодарность за службу, Эмира оставила Антонио в гарнизоне Капеллы.

К слову, с момента покушения никто не видел леди, или ее деда. Вампиро как будто исчезли и избегали выходить из центральной части здания, ставшей своеобразной цитаделью. Именно эта, ранее не свойственная Эмире манера прятаться за стенами и прислужниками, и навела Джессию на мысль, отпустить от себя прошлое. Когда твой противник и его возможности тебе не известны, и он безнаказанно совершает взрывы в домах известных семей, то нет смысла бросать ему вызов, не рискуя быть уничтоженным. Найдутся те, кто выполнит приказ Сагро, выследив и наказав убийцу. Пусть без нее или Антонио, но возмездие обязательно свершится.

Джессия ободряюще улыбнулась. Лунь и Луна снова вместе. Какое бы расстояние их не разделило, какие бы сложности не возникли, их связь не ослабнет, и они воссоединятся вновь.

Стремительная вереница всадников сопровождала в безлунной ночи богато украшенную карету, чья позолота отливала искрящимися огнями фонарей и факелов, раздуваемых порывистым ветром. Прислужников было слишком много для свиты телохранителей, и они не скрывали оружие. Везде, где они появлялись, тишина пустынных улиц нерушимого города разбивалась грохотом копыт и перестуком колес. Громогласный шум, будто разъяренный лев, бросался на стены и метался по переулкам, угрожая рыком неясным теням, поспешно прячущимся в потухших глазницах окон.

Неудержимо летя к своей цели, словно раскаленная стрела, эскорт оставлял за собой во тьме яркий след, исчезающий лишь спустя время. Отблески огня то и дело врывались в окна кареты, подчеркивая темные фигуры сидящих внутри. Стальная маска мужчины, закутанного в одежды, не оставляющие ни одного открытого участка кожи, оскалилась в агрессивной гримасе. За ее узкими прорезями был лишь непроглядный мрак, следящий за спутницей, внимательно слушавшей глухой голос, будто доносящийся не из-под кованой личины, а из неведомой бездны безлуния.

— Отменив замысел, мы проявим слабость.

— Это очень рискованный план. Откуда у вас такая уверенность в успехе?

— Проведя во сне несколько лет, ты начинаешь смотреть на мир иначе.

— Я сомневаюсь, — упрямо возразила она.

Он наклонился к ней, и рука в перчатке легла на ее плечо.

— Кто-то должен подвести черту. Семей слишком много. В этом наша уязвимость.

— Ваши решения могут привести нас как к победе, так и к поражению, — отчеканила девушка.

— Тебе известно меньше моего. Ты молода и прямолинейна. Не видя всех врагов перед собой, ты страшишься того, кто может оказаться за спиной. Пережив предательство, ты обороняешься тогда, когда следует атаковать.

— Разве не разумно выявить устроившего взрыв? Что, если он поджидает нас?

— Его деяния случайны. Опасность как полог, скрывающий убийцу. Откажись от страха, сорви его, и к тебе вернется уверенность.

— Кем бы он ни был, я готова ко всему, — процедила девушка.

— Твое внимание приковано к пешке. Она испугала тебя. Выросла над тобой, заслонив собой фигуры. Найди короля, повергни его, и война закончится.

— В нашей семье никому не удавалось стать королем. Каждый раз, когда кто-то надевал корону, Сагро оказывалось на границе безлуния. Зачем вступать в игру?

— Нас пригласили на партию. Символичность, недоступная среднему уму.

— Что на этот раз? Заявить о своих правах по праву наследования? Заставить Темпоре и Парадис признать вас императором?

Улица сузилась, один из всадников приблизился к карете, и свет от его факела заострил черты маски, придав ей зловещий вид.

— Ни к чему убеждать друзей и заставлять врагов признавать тебя монархом. Единственному Дону не потребуются символы власти.

— Так значит, вы задумали уничтожить все прочие семьи? — Ужаснулась Эмира.

— Всему свое время. Начни я пробуждать верных мне спящих, и враги затаятся. Нам не нужна открытая война, — ответил Джозеф Трейн.

Эмира обдумала его слова.

— Сколько невинных должно погибнуть?!

Дон Сагро не ответил, и его молчание было чудовищным ответом.

— Все?! — Догадалась она, раскрыв кровожадный замысел.

Даже Дио со своим масштабным юношеским мышлением не мог бы предложить такое решение.

— Выживает сильнейший, — глухо и монотонно прозвучало его решение.

Невероятная картина предстала перед мысленным взором потрясенной Эмиры, на которой ворвавшиеся в Ая прислужники кромсают всех, кто попался им под руку. Как устланы обезображенными телами парадная лестница и сад. Как выбрасывается из окна Велия, чья гордость и честь не оставляли иного выбора. Как бледнеет лицо Маргада, пронзенного множеством шпаг. Она почти ощущала предсмертную боль обреченных, и жалела о том, что родилась в своей семье. Урожденная Трейн, Эмира не могла покинуть Сагро, ибо была ее частью. Не могла ослушаться деда, возжелавшего окрасить Илинию в багровые тона. Как она будет смотреть в зеркало, если возненавидит себя за бездействие?

Усмиряя жестокость людских сердец, и проявляя милосердие к ближнему, Эмира надеялась не словом, но делом изменить мир к лучшему. Все прежние дипломатические переговоры окажутся бесплодными, и оборвутся старательно налаженные связи. Ее окружение не только оскудеет, — исчезнет в безлунии, под сиянием кровавой луны. Клокочущая в ней любовь к жизни противилась самой идее массового убийства, казавшегося невозможным деянием. Она не желала участвовать в подобной бойне.

Обогнув парк, карета замерла перед виллой Темпоре. Ступив на брусчатку, вампиро подозвали к себе верховых. Громадная фигура Джозефа Трейна невольно притягивала взгляд и возвышалась над спешившимися прислужниками, окружившим своего Дона, являвшего им образ могучего хищника, вставшего на задние лапы и готового разорвать противника голыми руками.

— Франсуа, расставь людей и жди приказа.

— Си, синьор!

Двери особняка распахнулись, и в сопровождении охраны к ним вышел Бенито Валье.

— Приветствую вас и прошу идти за мной.

За его плечами показался надменный профиль Элизабет Гранд, с проницательным взором изучающей Трейнов.

— Если вы позволите, Бенито, Дон Анзиано приглашает Дона Джозефа Трейна в библиотеку для обсуждения вопросов Броно.

Эмира повернулась к деду, слегка наклонив голову набок.

— Знаю, о чем ты думаешь. Не в этот раз. Кто укажет мне путь? — Обратился он к встречающим.

— Сочту за честь, — вызвался Бенито.

Пройдя внутрь, вампиро сблизились, и Элизабет поравнялась с Эмирой.

— Моя дорогая, мы нашли нить, ведущую к убийце, устраивавшему эти взрывы, — деловито начала она.

— Вам известно, кто он и кому служит? — Тут же ухватилась за предложение железная леди, и ее голос зазвенел напряженным металлом.

Стоило рискнуть ради возможности остановить жатву, достойную Красной Королевы, если она найдет убийцу и раскроет заказчика.

— Мы нашли того, кто это знает. К нему я отправила своего сына, Маргада. Вы с ним уже встречались.

— Да, я помню его, — отозвалась Эмира, смягчившая тон.

— Трагические события сблизили наши семьи, и я посчитала уместным указать вам место встречи, где будет ожидать Маргад. Мы в равной степени заинтересованы в раскрытии заговора.

Она протянула ей письмо с печатью Миллениум, обозначавшей согласие Дона Норозини.

— Я отправлюсь туда немедленно, — даже не посмотрев в сторону деда, решилась Эмира.

Леди повернулась на пятках и быстрым шагом покинула своды особняка.

— Коня! Вы двое, следуйте за мной! — Послышался ее сильный голос, вызвавший одобрительную улыбку Элизабет, с легким прищуром смотрящую ей вслед.

Слышавший слова внучки Дон Сагро, казалось, не придал им значения. Развевающийся за его плечами плащ, обнаживший богато украшенную шитьем одежду, указывал на стремление покончить с бесполезными обсуждениями, и был подобен гриве бегущего зверя, готового наброситься на жертву.

Бенито отворил ему дверь и отступил в сторону, позволив встретиться двум наиболее влиятельным Донам. Зайдя следом, он распорядился никого не впускать. Размеры зала позволили собрать здесь почти всех Донов младших семей, и они расступились в стороны, не желая вставать на пути главы Сагро.

С удобством устроившись в извечном курульном кресле, Анзиано казался отлитым из бронзы. Ни один мускул не дрогнул на его лице, и ни одно движение не выдало хоть что-то, хотя бы отдаленно намекающее на произведенное на него впечатления от появления Джозефа. Старший Трейн оглядел библиотеку и занял место напротив Норозини, не спрашивая на то согласия главы Миллениум или любого другого вампиро.

— Приятно видеть тебя во здравии, — прозвучало вместо приветствия.

— Тебя это удивляет?

Дон Норозини разжал пальцы, обнимающие сферические наконечники подлокотников и повернул раскрытые ладони кверху.

— Я не покушался на твою жизнь и не следую пути истребления несогласных со мной. Я надеюсь завершить начатое, пока не станет слишком поздно.

Дон Сагро отбросил в сторону свисающий на руку плащ и ответил:

— Перейдем к делу.

Анзиано сцепил пальцы рук и, как могло бы представиться неискушенному собеседнику, поддался напору оппонента.

— Видишь ли ты будущее Илинии в единстве? Выступишь ли со мной против Протектората?

— Когда узнаю, в чем заключается единство.

— Объединение армий и управление страной с помощью Броно.

Обведя взглядом собравшихся, ожидающих его судьбоносного ответа, Джозеф, не чувствовал того же, что и Анзиано. Его не прельщала вечная слава, вписанная в историю. Он не искал способа объединить страну и прогнать оккупантов. Совсем иная цель привела его в это место.

— Мой ответ — нет, — раздалось в тишине библиотеки.

— Тогда чего ты желаешь?

Дон Сагро потянулся к ремням маски и стянул ее на затылок, представив изуродованное лицо. Неприятное зрелище, как и прежде, не оказало на Анзиано какого-либо эффекта, чего нельзя было сказать о других вампиро, взиравших на Джозефа с отвращением.

— Сорвать маски, — хрипло провозгласил он.

Эта фраза странным образом повлияла на некоторых Донов, двинувшихся вперед. В свете свечей блеснули длинные лезвия, обращенные в сторону прародителя Миллениум. Не успел он подняться из кресла, как на него обрушилось несколько ударов. Отшатнувшись от нападавших, Анзиано попытался выпрямиться и остановить замахнувшиеся руки, но в поднявшемся гвалте его голос не был услышан.

Разорванные одеяния Дона Норозини чернели разрастающимися пятнами, а на ковре появились первые капли крови. Отступая и шатаясь, вздрагивая от каждого вонзившегося в тело клинка, он прислонился спиной к книжному шкафу. Все еще держась на ногах, он как никогда ощущал остроту жизни, покидающей еще мыслящего и живого Дона, и как мог, боролся с заговорщиками.

Еще два удара настигли Анзиано и книги сотряслись вместе с ним.

С треском были выбиты двери и не участвовавшие в заговоре с испуганными криками бросились прочь.

Идя по рубиновым потекам и рваным полосам, оставшимся на полу, к все еще сохранившему сознание вампиро подступил Бенито. Его кинжал был чистым, однако взгляд выдавал убийственный замысел.

— Сделай это, — напутствовал его Аарон, вытирая свое оружие о рукав, сохранивший холодный рассудок даже в момент совершения вендетты.

Раздавленный ношей измены, Дон Норозини не сумел ничего сказать, и просто смотрел на Бенито, собиравшегося с духом и плачущего от стыда и злобы.

— За отца! — Прошипел он и нанес последний удар.

Анзиано пошатнулся, и, цепляясь за полки, обрушил на себя поток фолиантов, оставив на них следы от скользких пальцев и множества ран. Упав на ковер, и судорожно дергаясь от агонии, он уже не видел кого-то перед собой и медленно погружался в холодную тьму безлуния.

Бенито выронил кинжал и, всхлипнув, обернулся к остальным, в молчании наблюдавшим за последними минутами жизни Анзиано.

— Месть свершилась, — произнес глухой и хриплый голос.

Подведя черту, Джозеф покинул библиотеку, и следом за ним стали уходить другие Доны.

Спустившись к карете, глава Сагро заметил стройный силуэт Эмиры.

— Почему вернулась?

— Лишь сделала вид, что уехала, — прозвучал ответ.

— Передо мной истинная Трейн. Здесь все закончено. Едем.

— Куда теперь? — Забравшись в экипаж, уточнила леди.

— В Капеллу. Мои прислужники завершат начатое.

Проследив за Трейнами из тени портика, Элизабет направилась в библиотеку, где все еще оставался сгорбившийся в курульном кресле Бенито, чьи окровавленные руки заметно дрожали. Переведя воспаленный взгляд с бездыханного Норозини на нее, он испугался. Ее неестественное спокойствие внушало ему уважение и страх.

— Мне нужно забрать тело, — спокойно произнесла леди.

— Да…. конечно… — запинаясь, пробормотал Дон Темпоре.

Передвигаясь на негнущихся ногах, он пошел за прислужниками. Не дожидаясь его возвращения, Элизабет присела у распростертого на полу Анзиано, и аккуратно опустила веки остекленевших глаз.

— Память о тебе сохранится в веках, ибо ты достоин ее, — прошептала Элизабет Гранд.

Ласкающее слух соловьиное пение отвлекало от проблем сегодняшнего дня и вливалось в тело восстанавливающим силы потоком, столь необходимым любому живому существу для продолжения борьбы. То была музыка самой природы: живительный и исцеляющий дар для благодарного слушателя. Пернатого певца не было видно среди переплетающихся ветвей и колыхающейся под ласковым дуновением солоноватого ветра ярко-зеленой листвы, но захватывающие дух переливы и звонкие трели разносились по всему саду, гармонично сочетаясь с криками играющих детей. Совершенная идиллия беззаботно проводимого времени, в которое, тайком ото всех, мечтают вернуться те, кто уже не может позволить себе бегать по садовым дорожкам.

Мечтала и Аэрин, отстраненно наблюдавшая за детьми. В ее ближайшем будущем не предвиделось ничего подобного, ибо ее путь отличался от широкого торного тракта, по которому проходило большинство девушек. Именно здесь и сейчас, она видела то, к чему стремилась раньше, и к чему бы пришла, поступай она иначе. Среди детей как будто мелькнуло лицо смеющейся Мелиссы, которую оставила в Вилоне. Бросила единственную родную сестру, оправдывая себя лучшими намерениями. Мелисса могла бегать, как и все дети, и все-таки ее здесь не было.

Еще не полностью сменивший оперение птенец, чьи крылья еще не окрепли, и потому он не рисковал улетать от родного гнезда, спорхнул с дерева на спинку скамейки, на которой отдыхала дава, осмотрел неподвижную девушку блестящим черным глазом, отразившим скатившуюся по щеке слезу, и, подпрыгнув, неуклюже перелетел на другую ветку.

Аэрин отвлеклась от пространных рассуждений и перевела взгляд на богато украшенный фасад дома, возвышавшийся над садом резной стеной. Она никогда не была в нем и не знала, в каких окнах может увидеть Ханну. Поставив свой чемодан на видное место, дава терпеливо ждала, когда ее заметят. У нее были веские основания для того, чтобы оставаться в саду и не искать нужную дверь, выискивая свою Сестру. Одинокая девушка не хотела входить в этот дом, опасаясь поставить жильцов в неудобное положение или навлечь на них карающую длань Каристоля. Со стороны могло показаться, что она была нерешительна, хотя на самом деле, все обстояло иначе.

Осознание собственной беспомощности вызывало стойкую грусть до тех пор, пока она не обрела уверенность в себе. Ее тревоги, сомнения и некоторая озлобленность сами собой сложились в план действий, определивший ее дальнейшую судьбу. Однако, и это самое главное, — это был ее собственный выбор. В нем содержалось то, ради чего стоило жить и даже умереть. Свобода поступка и слова стали для нее наивысшей ценностью, и она никому не позволит навязывать себе чужую волю. Ни существующая иерархия, ни чьи-то превосходящие возможности или прямые угрозы более не способны повлиять на нее. Нельзя научиться летать, если тебе запрещают смотреть в небеса. Нельзя научиться петь, если тебе закрывают рот. Нельзя обрести свободу, пока осуждая смелость непокорных, с гордостью носишь рабский ошейник.

Оказавшись случайной жертвой, попавшей в круговорот шестерней мироустройства, она нашла много общего между Каристольским Кругом и Столпами Купола. Их создатели стремятся к абсолютной власти, достигаемой подавлением воли подчиненных, и действуют лишь для своей выгоды, не выбирая средства достижения цели. Они готовы на все ради власти и богатства и она не выстоит против них в прямом противостоянии. Не так просто сломать чудовищные махины, непрестанно калечащие невинные жизни, когда ты одинокая гадалка с неряшливым Каф, слабая девушка без Семьи и Рода.

Одна из дверей распахнулась и на пороге дома возникла женщина в длинном платье. Не смотря на то, что на ней не было дорогих украшений, а ее волосы не застыли в вычурной прическе, она представляла собой собирательный образ зажиточной давы, сумевшей построить семью и получить у Каристоля разрешение на торговлю. Разумеется, ее мужем был аптекарь, нашедший в ее лице надежную опору фамильному делу.

Ханна держала в руке запечатанный конверт и степенно приближалась к Аэрин, почувствовавшей себя изгоем. Растрепанной вороной у золоченой голубятни.

— Здравствуй Сестра.

Уже в приветствии проскользнула нота жалости и превосходства.

— Здравствуй. Пусть Луны освещают твой путь, — вспомнила Аэрин фразу на сансе.

Они не обнялись и тем более не поцеловали друг друга — радости от встречи не было.

Сестра протянула ей конверт и Аэрин вскрыла его из вежливости. Печать Рода Маболо не оставляла сомнений о содержимом письма.

— Как ты?

В вопросе прозвучала настороженность.

— Скучаю по Эспаону, — сосредоточенно читая письмо, поведала Аэрин и продолжила: — Помнишь, как нам с тобою понравился один и тот же парень? Кажется, его звали Алехандро?

Ханна посмотрела в сторону дома.

— Нет, — мягко ответила она.

— Точно, Алехандро. Он клялся мне в любви, и в тот же вечер я увидела вас вместе и влепила ему пощечину.

Собеседница кивнула.

— Синяк был ужасен, и я дала ему снадобье.

— А он сбежал от тебя к Анне, — с грустной улыбкой закончила Аэрин.

Сложив письмо, девушка вернулась к созерцанию детских игр.

— В то время мы были ближе друг к другу, чем сейчас. Я не обвиняю кого-либо. Просто констатирую факт.

— Сложно сохранить связь на расстоянии.

— Ты никогда не приезжала к нам. Впрочем, не будем об этом. Махаши написала мне о твоей роли в предстоящем переселении.

— Я окажу тебе помощь. Воссоздание Ковена нас сблизит.

У Аэрин не было сомнений в истинном смысле этих слов. На Ханну возложили контролирующие полномочия, и Махаши будет в курсе любого шага новоявленной наставницы. Не желая навредить сестре, ей пришлось бы смириться с таким положением дел и отчитываться за каждый проступок. Разве позволили бы продажу микстур и зелий в Ланжи той, что целиком и полностью не поддерживает Каристоль? Назначение Ханны не было случайностью. Она не захочет потерять свое положение и финансовую стабильность ради нее.

— У тебя не будет из-за меня проблем. Махаши получит мой отказ в ближайшее время.

— Что ты задумала? — Испугалась сестра.

— Мои пути с Каристолем разошлись. Больше я никому не подчиняюсь.

— Маболо не потерпит своенравия. Ты понимаешь, чем это грозит? Глупый вызов. Ты будешь спорить с Кругом как маленькая девочка?

— Меня вынуждают так поступить. Гибель вилонского Ковена будет на их руках.

— Не понимаю тебя.

— Знаешь, что я поняла, добравшись да Вэда? — Спросила Аэрин, и сама ответила. — Мой дом остался в Эспаоне. Я воссоздам Ковен, если успею, но только там, где мой дом, и не Каристолю или Махаши решать, где мне жить. Вилонский Ковен станет именоваться Ковеном Урбан.

— Что ты собираешься делать? — Ханна встревожилась больше прежнего.

— С вечерним отливом я отправляюсь в Эспаон, — просто сказала она. — И попытаюсь узнать о судьбе Сестер. Каристоль согласится со мной или им придется искать другую наставницу.

— Тебя не оставят в покое! — Сообщила перепуганная Ханна. — Они никогда не согласятся с тобой! Это самоубийство!

— Конечно, — спокойно согласилась девушка. — По крайней мере, меня похоронят рядом с родителями.

Растроганная Ханна прикрыла рукой рот, а Аэрин закрыла глаза и прислушалась к птичьему пению. Во имя свободы выбора у нее появился шанс искупить свою слабость и вину за гибель Мелиссы. Странно осознавать, что от ее смерть принесет больше пользы, чем жизнь, и, тем не менее, это было именно так.

Мало кто одобрял званый ужин, устроенный Джозефом Трейном в парадном зале, в глубине души считая его неуместным. Впрочем, по понятным причинам никто из прислужников не стал говорить об этом вслух. Они знали, какие отношения были между Сагро и Миллениум, следовательно, перечить Трейнам наихудшая из идей, которая может появиться в стенах Капеллы. Улыбаясь и склоняясь в поклонах, приближенные к Дону Сагро скрывали свои истинные эмоции, и выражали фальшивое почтение, основанное на животном страхе смерти.

Старший Трейн восседал во главе стола почти весь вечер, пока не предложил перейти к танцам. Быть может, он использовал гибель врага в качестве повода декларации своих человеческих качеств, не снимая стальную маску, прикрывавшую страшные шрамы, обезобразившие его лицо.

Грянула музыка, и закружившиеся пары усилили впечатление карикатурных марионеток, послушно выполняющих волю кукловода. Им могло показаться, что если старательно соблюдать манеры и строго придерживаться этикета, то удастся избежать незавидной участи, оказавшись в клетке с голодным львом. То была тошнотворная наивность, граничащая с безумием.

Смотрящая на изящные па и лживую радость Эмира, не расставалась с бокалом вина. Ее не интересовали жалкие попытки прислужниц приблизиться к Дону Сагро. Как и всегда, паразиты находятся в любом обществе, и им нет дела до внешности, когда речь заходит о материальном благополучии. Стремясь захватить внимание Дона Сагро, маленькая свора боролась за блестящий ошейник, гарантирующий самый жирный кусок со стола хозяина. Если бы не особенная необходимость, леди последовала бы за своими сестрами, отказавшимися участвовать в этом омерзительном параде тщеславия.

Получив донесение от прислужника, и небрежно отмахнувшись от приставучих девиц, Джозеф наклонился к внучке.

— Не будь такой мрачной. Аарон и Бенито нас больше не побеспокоят.

Очевидный конец для тех, кто поверил в львиное благородство. Добившись власти и признания, король всегда устраняет тех, кто способен заменить его. Опасно оставлять очевидцев, знающих о путях, приведших к трону.

— Мои поздравления, — без тени любезности изрекла Эмира.

Леди взглянула на часы на каминной полке полыхающего очага и поставила бокал на стол.

— Семьи склонятся перед нами, — прохрипел голос из-под маски.

К Трейнам неспешно приблизились двое мужчин, чем-то насторожившие Дона Сагро. Спустя мгновение в их руках мелькнули поднятые пистолеты, и один из них приказал вампиро:

— Вы последуете за нами или умрете на месте.

Эмира опознала в оружии запрещенные к производству под угрозой виселицы так называемые «руки смерти». Пятерка стволов раскрывающихся горизонтальным веером на близком расстоянии не оставляла шансов ни одиночному противнику, ни группе бойцов. Сейчас же на нее смотрели два десятка полых металлических пальцев.

У них не было времени выяснять, каким образом подосланным убийцам удалось миновать стражу и телохранителей Дона Сагро.

— Сюда, — наклонив голову в сторону ближайшей двери, заявил тот же мужчина.

Скрипя зубами от бессильной ярости, Джозеф покосился на внучку и подчинился. Будь он один, и у него появились бы другие варианты, но жертвовать ей он не мог ни при каких обстоятельствах.

Неторопливо покинув зал, в котором все также кружились ни о чем не подозревающие прислужники, Трейны проклинали телохранителей, которые пропустили вооруженных посетителей. В этот момент глава Сагро проявил качества, в равной степени вселявшие ужас, как в его врагов, так и родственников. Заняв выгодное положение невероятным броском, он подхватил одного из наемников, и с чудовищной силой, будто то был полупустой мешок, бросил во второго, сбив его с ног. Сила удара была такова, что их выбросило обратно в зал и среди танцующих послышались испуганные крики.

— Уходи, — прохрипел Дон Сагро.

Леди и не думала отступать, бросая деда. Однажды, она уже потеряла отца, оставив его одного.

Музыка взвизгнула и затихла, а озлобленный Дон Сагро вырвал у ближайшего к нему прислужника шпагу и шагнул к поднимающимся противникам. Коридор не позволил им окружить Дона Сагро и они попытались обезоружить вампиро. Раз за разом отбивая выпады и уколы, он отступал, защищая собой Эмиру. Не известно чем бы закончилось это противостояние, если бы им не удалось протиснуться в комнату, в которой они смогли забаррикадировать единственный вход. Несколько сильных ударов обрушились на дверь, но она выстояла.

— Найдите чем ее высадить! — Донесся приглушенный вопль.

Возникнувшая паника отвлекала нападавших, и они были вынуждены вступить в схватку с редкими прислужниками, преданных своему Дону.

Эмира подбежала к окну и, распахнув створки, выглянула наружу.

— Слишком высоко!

И пока за стеной скрежетал отточенный металл, и грохотали выстрелы, вампиро искали способ спастись.

— Это Миллениум! — Ни сколько не сомневаясь в сделанных выводах, прохрипел Трейн.

— Не имеет значения, — отрывая длинный подол, ответила Эмира. — Мы в западне. Тьма и безлуние! Ненавижу платья!

— И живы. Они дорого заплатят.

Неожиданно коридор погрузился в тишину. Вампиро переглянулись, готовясь к последнему бою.

— Откройте им, — прорезался тонкий голос одной из сестер Эмиры.

— О луны, — простонала леди.

— Они у нас! Выходите без оружия или я не отвечаю за себя!

Трейны остались стоять и пальцы старшего Трейна стиснули рукоять шпаги. Обдумав положение, Эмира, выдохнув, положила ладонь на клинок деда, и он с неохотой опустил острие в пол. Заглянув в глазницы маски, она в молчании обняла его руку, ибо слова были лишними. Непреклонный Джозеф отстранил ее и произнес:

— Я не приму позор.

Он легким движением сломал шпагу, дабы она не досталась врагу, и брезгливо отбросив в сторону, отодвинул от двери сдвинутую к ней мебель. Открыв ее, он замер на пороге, окутанный пороховым дымом.

— Где она?

Эмира вышла следом и взглянула в побелевшую от страха сестру, к чьему виску был приставлен пистолет, и обратилась к тому, кто угрожал безоружной девушке:

— Я убью тебя, если ты причинишь ей вред.

— Может быть, — последовал ответ.

Им связали руки и повели мимо испуганных прислужников, не пожелавших умирать во имя своих господ. Леди не обращала внимания ни на них, ни на наемников, словно они были ее свитой.

Доведя пленников до лестницы, их зачем-то повели на самый верх Капеллы. Гадая над причинами такого поведения, Трейны поднялись на крышу и встретились с остальными членами семьи, ставшими заложниками. Эмира пересчитала сестер и убедилась, что, к глубочайшему сожалению, никому из них не удалось скрыться.

Откуда-то сверху послушался вибрирующий шум, и они задрали головы — прямо над ними завис дирижабль, высадивший десант. Черная краска баллона сливалась с покровом безлунной ночи, служа ему наилучшей маскировкой. Вот каким образом их застали врасплох! Никто и подумать не мог о возможности нападения с воздуха!

Один из наемников зажег зеленый фонарь, и воздушное судно опустилось к ним, лениво вращая винтами, пока гондола не коснулась черепицы, и, не тратя время на уговоры, Трейнов по одному затолкнули внутрь. Была ли это хорошо спланированная атака или, быть может, причина таилась в нежелании защищать вампиро от врагов, но никто так и не пришел на помощь Трейнам, оставив их жизни на попечение наемников.

Под возвышающимся над равниной Ая существовали многочисленные переходы и обширные кладовые, не используемые по своему назначению долгие годы. Хозяин замка терпеливо выжидал, пока их существование сотрется из памяти поколений, подготавливая им новое назначение. Немногие из обитателей этого места знали о них, и в рядах тех, кто ведал о подземных залах, не нашлось места для Франческо. Назначенный новым Доном, он был марионеткой в руках Элизабет и не смел ей перечить, поскольку ее положение обеспечивалось не только завещанием Норозини, но и умением создавать яды. Иным словом, он трезво оценивал свои силы.

Спускающаяся по винтовой лестнице леди уже успела услышать о себе нелестные сплетни. Поговаривали, будто коронованный череп обвивала змея, не подпускающая к фамильной гробнице скорбящих родственников. Ей приходилось тратить драгоценное время и опровергать расползающиеся по Ая слухи. Маргад мог бы оказать ей помощь, но сын не давал о себе знать, словно вычеркнув себя из семьи.

Этот камень оказался тяжелее прочих. Она проводила бессонные ночи, стоя на балконе под лунным светом или будто призрак бесцельно бродя по замку. Ей не удавалось найти утешение в том, что он научился маскировать свое присутствие и ценить чужую жизнь. Ни одного странного убийства не произошло с тех пор, как он покинул Ая. Сходящая с ума от тревоги Элизабет по-своему надеялась вычислить сына по его преступлениям, однако он удивил сдержанностью. Не было и свидетельств его смерти. Гибель идальго была бы слишком заметной и не укрылась бы от странствующих прислужников, ведущих его поиск. Обещанная им награда была ошеломляюще щедра, чтобы Маргад от них откупился.

Ступив на холодные плиты, леди проследовала к массивной двери. Звякнул металлом ключ, вставляемый в замочную скважину, и, легко повернув его, она толкнула кованую створку, способную выдержать взрыв бомбы. Шагнув под низкие своды, Элизабет закрыла единственный путь наружу и повернулась к длинным стеллажам, заполненным свертками из промасленной парусины, деревянным стенам придвинутых друг к другу ящиков, расставленным бочкам и аккуратно уложенным виткам канатов. Тысячи пуль и ядер, сотни мешков зерна и голов сыра, бесчисленные рулоны ткани — чего здесь только не было. Держа в уме отдельно устроенные помещения казны и порохового склада, расположенные за пределами Ая, можно было бы снарядить целую армию, не выходя за фортификационные стены.

Элизабет двинулась к мерцавшему во мраке свету, видневшемуся впереди, и притрагивалась то к одному, то к другому предмету. На всем, что здесь хранилось, имелась маркировка торгового дома Нубри. Своеобразный знак качества, вызывавший у нее гордость. В Илинии имелись мастера, в совершенстве познавшие свое ремесло, однако они не шли ни в какое сравнение с фабричным производством. Видят Луны, страна, расположившаяся в бесплодных землях на краю Северного Полумесяца еще вернет себе то, что принадлежит ей по праву, и ни Бриатская колониальная империя с могучим флотом, ни амбициозный Футр с величайшей армией, ни ослабевший, но все еще грозный Эспаон, чьи легендарные терции завоевали вечную славу, не смогут противостоять достижениям науки.

Думая так, она приближалась к большому каменному столу, с величайшей осторожностью перенесенному сюда из кабинета и окруженному расставленными вокруг него сияющими свечами в напольных подсвечниках.

— У меня письмо от Сагро, — предупредила она о своем появлении, ибо не видела того, кто был ей нужен.

— В чем их следующий ход? — Возник вопрос из мрака.

— Джозеф Трейн обязуется покарать заговорщиков, ответственных за смерть Дона Норозини. Он также сообщает о необходимости союза между нашими семьями, который он возглавит.

Усмехнувшаяся при произнесения последних слов Элизабет добралась до стола и бросила на него письмо в раскрытом конверте.

— Вероломный подлец. Как будто мы не знаем, кто организовал убийство. Мы же готовимся оказать ему сопротивление?

— Все уже сделано. Трейны обезврежены.

Леди задумалась над последней фразой и всматривалась во тьму, пока Анзиано не переступил границу света.

— Я знаю о твоей тревоге. Забудь о сомнениях матери, оберегающей свое дитя. Мне удалось найти твоего сына. Ему ничего не угрожает.

Элизабет закрыла глаза и с облегчением выдохнула. По ее губам скользнула мимолетная улыбка.

— Хорошие новости. Где он сейчас?

Дон Норозини прошествовал к другой стороне стола, где в курульном кресле расположилась Велия, листающая потертую книгу. Весь этот свет был нужен только ей одной, что подчеркивало, на сколько она отличалась от вампиро первых поколений.

— Нам стоит дать ему время. Отпусти его из сердца, и он сам вернется к тебе. Слишком долго он страдал от твоей чрезмерной опеки, лишенный свободы действий и передвижения. Это давило на него, и он пристрастился к человеческой крови, находя в ней не утешение, но способ показать себя. Теперь же он избавился от гнета и смог вздохнуть полной грудью. Он больше не лишает кого-либо жизни из прихоти. Твой малыш вырос и окреп, как вырастали и крепли прежние поколения.

— С ним все в порядке? Он не держит на меня зла?

— Его разум чист, и тело невредимо. Когда-нибудь он поймет, что твои действия были продиктованы заботой о нем. Только тогда Маргад сможет простить тебя.

Леди отвернулась, скрывая набежавшую слезу.

— Он нашел ее?

— Нет. Для него она навсегда потеряна. — Заверил ее Анзиано.

— Видимо, это к лучшему.

— Время все расставит по своим местам.

Старый вампиро бросил на столешницу горсть пыли, и прикоснулся к каменной поверхности. В беззвучном движении порыв воздуха подхватил едва видимые частицы и поднял их вверх, поднимая и опуская, сдвигая в сторону и поворачивая вокруг невидимой оси, пока не выстроил призрачную картину сидящего человека.

Ахнув от представившегося взору чуда, Элизабет не могла отвернуться, наблюдая за своим сыном.

Пыльное облако разрослось, показав своей формой лицо идальго, задумчиво глядящего вдаль.

— Велия, подойди, милая.

Девушка встала и отложила в сторону книгу.

— Вы научите меня?

— Конечно, — пообещал Анзиано. — Теперь у меня достаточно времени, чтобы заняться твоим обучением. Прошу дитя, не бойся. Положи ладони на стол.

Выполнив просьбу, она вскинула голову.

— Я чувствую дрожь!

Дон Норозини одобрительно кивнул и перевел взгляд на впечатленную Элизабет.

— Многие тайны будут открыты тебе, чтобы смогла служить своей семье.

Велия поводила руками, и объемное изображение дрогнуло, распавшись пылью, из которой было создано.

— Ничего страшного. Настанет день и у тебя все получится.

Потерявшая дар речи Элизабет смотрела на юную даву и видела перед собой не хрупкую Велию, а возможности Миллениум, сокрытые до поры. Весь арсенал, что собран в подземелье, не сравнится со способностями хрупкой девушки, отряхивающей нежные ладони от пыли. Анзиано не спешил выкладывать на обозрение все карты. Совсем наоборот, он спрятал в рукаве козыри, изобразив окончание игры, и лишь теперь показал леди некоторые из них.

Показал, чтобы она о них знала. Показал, чтобы придать ей сил и уверенности. Показал сына, и теперь она была в курсе, куда ей стоит идти и кого спрашивать о его судьбе. Показал, потому что Элизабет была особенной и ценила семью также высоко, как и он сам.

Он не мог править страной, оставаясь на губительном свете, и поэтому ушел в тень, где обрел истинное могущество и неуязвимость.

В знак уважения, леди склонила перед прародителем голову и отступила от стола. Ей предстояло многое обдумать, и чем дольше она размышляла, тем больше загадок открывались ее мысленному взору.

Как бы человек не старался взять под контроль все, до чего могут дотянуться его руки, рано или поздно он сталкивается с сокрушительной мощью разбушевавшейся стихии, в один миг сбивающей на колени его самовлюбленную спесивость и высокомерную гордыню. Изрядно потрепанный и обессиливший от борьбы, он, наконец, будет вынужден признать свое поражение. Так могло произойти и на этот раз. Впрочем, не смотря на суровые испытания и смертельный риск, всегда находились презирающие опасности смельчаки, бросающие вызов ураганному ветру, грозовым облакам и соленым океанским валам, в молчаливой ярости сокрушающим все, попавшее под их удар. Таков по духу был капитан, чей смех иногда доносился с полуюта. Побеждая губительную бурю, сверкающую от пронзающих ее молний, он не считал себя равным ей, и более того — насмехался над попытками природы заставить его молить о пощаде.

Казавшееся надежным судно, еще когда оно стояло у причала, сейчас бросало из стороны в сторону словно игрушку, без спроса схваченную юным сорванцом, устроившим ей неожиданное испытание на прочность. То был шторм, чье появление было неприятным для любого моряка или пассажира, по воле случая или собственному выбору согласившемуся пересечь морские просторы. Вероятнее всего, путешествие Аэрин могло закончиться в любую секунду, если деревянный хребет и ребра корпуса не устоят перед напором стихии.

Внутри рукотворной преграды, пока еще ограждающей от непогоды, кипела жизнь: размеренно стучала помпа, под крики старпома перебегали матросы, а скрип рангоута и обшивки перекрывало пение матросов, ожидающих, когда придет их вахта. Держась за что придется, девушка боролась с качкой и прислушивалась к посвисту ветра в такелаже, плеску и шуму перекатывающийся по палубе воды и к ударам волн в подветренный борт, от которых, от носа до кормы по судну пробегала дрожь, а у нее перехватывало дыхание.

Она была заложником темной каюты и не могла повлиять на результат сражения, ведущегося в эти минуты над ее головой. Давящие на сознание низкий потолок и стены усиливали гнетущее чувство беспомощности и страх кораблекрушения. Не смотря на фатализм, побудивший ее к столь решительным действиям, она не желала погибнуть в пенящемся море, не достигнув своей цели. Отгоняя тревожные мысли, Аэрин смотрела на огонек масляного светильника, размеренно покачивающегося в темноте, и видела не его, а солнечные вилонские улочки и переулки, по которым она гуляла в прошлом. Где-то там ей предстояло найти ответы на вопросы, проливающие свет на последние дни эспаонского Ковена.

Как бы ни было тяжело осознавать, но ей придется увидеть до боли знакомые следы Мелиссы, пытавшейся убежать от клириков, а затем, выверенные меркой оков, протянувшиеся робкой цепочкой до паноптикума, где они пересекали багряные залы. И здесь неуместно спрашивать, поскольку Аэрин не имела права поступить иначе. Перед ее взором предстала испуганная поступь девочки, обрывающаяся под серостью пепелища. В этом поиске заключалось наказание Аэрин, которое она для себя выбрала. Оно обязана считать шаги сестренки, чтобы с неизбежным потрясением узнать, сколько их было, чтобы положить цветы на последний из них, и чтобы узнать, кто виновен в смерти маленькой девочки, чью жизнь перемолола безжалостная машина инквизиции.

Просочившись между досками и сорвавшись с их поверхности, на руку давы упала крупная капля соленой воды. Она вернула девушку к действительности, вынудив обратить внимание на себя. Повинуясь инстинктивному желанию, Аэрин провела пальцами по коже, стирая влагу, и у нее появилось нехорошее предчувствие. Потянувшись, она поднесла к огню ногти и всмотрелась в их цвет. Охнув от неожиданности, девушка позабыла о том, где сейчас находится, и оступилась, когда пол под ее ногами накренился. Надеясь на игру света, она вновь поднесла пальцы к светильнику так близко, что едва не обожглась. Увы, потерявшие блеск и естественный розовый цвет ногти, приобрели мутную белизну, позволяющую сделать лишь один вывод.

Не успокоившись на этом, Аэрин вытащила маленькое зеркало, и чудом удерживаясь на ногах, осмотрела лицо. Не веря самой себе, она нашла другие следы наливающегося злобой проклятия и, проведя по волосам, обнаружила в них почти не заметную седину. Кому, как не даве, знать о первых признаках кары Каристоля. До мельчайших подробностей, специально рассказанных Марией подрастающему поколению, она знала, что будет дальше. День за днем ее красота начнет увядать, и пусть Аэрин проживет дольше, чем обычный человек, носящий на себе печать рока, ей не удастся обмануть приближающуюся смерть. Вот цена ее свободы и независимости. Такова участь своевольной эспаонки, храбро бросившей Кругу вызов. Не смотря на ужасающее открытие, девушка улыбнулась и даже обрела спокойствие. Ей больше не нужно ждать прикосновения карающей длани Махаши или бояться угрожающего дыхания колыхающейся бездны. Конец неизбежен, но до него, ей нужно кое-что сделать.

Слишком велик риск не завершить начатое. Она не могла себе этого позволить. Если ей суждено оказаться в открытом море без шансов на выживание, то нужно подготовить запасной план, хотя бы теоретически приближающий ее цель. А если проклятие возьмет свое раньше, то кто-то должен выполнить ее последнюю волю.

Морская вода смывает обычные чернила, и Аэрин использовала иглу, нагретую от свечи, чтобы написать письмо. Это был ее ответ безумной жестокости океана и расчетливой безжалостности архидавы. Она получила право на месть, оказавшись отвергнутой и преданной Сестрами. То был бесценный дар для любого агента Купола и необходимая жертва, способная столкнуть между собой неприменимых противников.

Если ее тело найдут, то снимут с него одежду, под которой сохранится письмо. Доставив его по адресу, клирики обнаружат в нем сведения, раскрывавшие тех, кто был в составе Ковена, канувшего в безлуние. Это было необходимое доказательство второй части письма, срывающей маску с Махаши, с пугающей легкостью избавляющейся от других ради своих личных интересов. Открыв ее имя, Аэрин не оставит ей иного выбора. Роду Маболо придется выйти из тени и открыто вступить в войну, ибо они не смогут жить в спокойствии, пока им угрожает бездонная пропасть безлуния.

Ни штормовая качка, ни темнота, ни эмоции не помешали ей написать задуманное. Ее рука была твердой, а цель близка как никогда. Пусть у нее мало времени. Аэрин использует его так, чтобы ни о чем не жалеть перед своим последним шагом.

Еще раз перепроверив написанное, она задумалась над тем, как, наверное, похожа на Махаши. Конечно, гораздо проще одержать победу, если позабыть благородство и мораль. Идти к цели по головам, использовать любой предлог, оправдывая себя целью.

Повинуясь интуиции, Аэрин подожгла край письма и смотрела, как оно сгорает, не испытывая к себе жалость. Ей нельзя использовать чужие руки или бороться с Каристолем позорными методами. Ковены должны отвернуться от рода Маболо, а для этого ей нужно поступать совершенно иначе. Дава отбросила дымящийся комок бумаги, превратившийся в пепел и улыбнулась. Вопреки стихии и людским порокам она смогла обрести спокойствие в самом сердце шторма.

В тиши неспешно проходящей ночи раздался далекий перестук копыт. Стоящий на страже наемник подал сигнал зеленым фонарем, подняв его над головой, и ему ответили: во мраке мигнул изумрудным блеском едва заметный огонек. То были две кареты, подъезжавшие к вилле Вирго Капитола, чья резиденция на короткое время стала тюрьмой для семьи Трейнов.

Вероятно, предчувствуя недоброе, они так и не легли спать, коротая темное время суток за разговорами. В окнах второго этажа время от времени мелькал свет от лампы, и к окну подходила Эмира. Леди следила за наемниками, будто ожидая, что в темноте послышится низкий вибрирующий гул двигателей, предвещавший о приближении дирижабля. Когда их высадили в этом месте, она хорошо запомнила — он улетел на юго-восток. Теперь Эмира пронзала взглядом темноту в том же направлении, выискивая в небе округлые формы баллона с заостренными краями рулей. Воздушный транспорт мог отвезти их дальше или же, вполне возможно, доставить к ним их таинственного врага, медлящего с решением. Кем бы он ни был, он не спешил уничтожать Сагро или выдвигать ультиматум.

Плененных Трейнов окружала непроницаемая завеса пугающей неизвестности. Девушка неоднократно настаивала, что ни одному Дону не выгодно избавляться от них. Придет час, и им скажут, кому и зачем они понадобились. Какие бы вопросы не задавались, их тюремщики ограничивались выученными ответами и не шли им навстречу. Ни драгоценности, ни деньги их не прельщали. Иногда им казалось, что эти люди лишь выдают себя за наемников, служа неизвестному синьору.

Впрочем, к ним относились с определенным почтением. Сложно сказать, уважали ли они вампиро, но никто из них не опускался до глумливых шуток и не покушался на их честь и достоинство. Не было и угроз. Странное поведение наемников не шло ни в какое сравнение с поступками Джакоба, и тем более Дио. Прочие Доны не отличались от них в лучшую сторону. Вывод напрашивался сам собой. Существовала какая-то таинственная причина, по которой они еще находились в подлунном мире. С трудом смирившийся с унизительным положением Джозеф постоянно размышлял об этом.

Кареты подъехали, и сопровождавший возниц наемник встретился с Вирго. После приветствия, он бегло осмотрел парадный фасад виллы и уточнил:

— В мое отсутствие что-то произошло?

— Без изменений. Иди за мной. — Ответил тот.

— Они нас не слышат? — Придерживая шпагу, и стараясь идти как можно тише, спросил визитер.

— Если не повышать голос.

— Я привез два ящика.

— Они нам уже не понадобятся. Трейны бодрствуют. Нам сюда.

Вирго толкнул дверь и в небольшом помещении, куда они попали, оказалась группа вооруженных наемников, готовых к выполнению приказов. Большая часть из них стояли и нервно курили трубку, передаваемую по кругу.

— Господа, — обратился к ним Вирго, и всмотрелся в их лица, преисполненные мрачной решимости, — пора!

В сопровождении пары подчиненных хозяин виллы направился наверх, и громко постучав, попросил Трейнов выйти к нему. Не прошло минуты, как требование было выполнено, и он прошелся перед семьей, вставшей перед ним полумесяцем. Сестры милосердия, как их про себя называл Вирго, украдкой зевали, но держали осанку и соблюдали этикет, по большей части неуместный в этот момент. Эмира не спускала с него взгляд, а возвышавшийся Дон Сагро расправил плечи, закрывая собой внучек.

— Ваши прежние последователи, сохранившие вам верность, в опасной близости от нас. Мне поручили доставить вашу семью туда, где она будет в безопасности. Прошу следовать за мной.

Не найдя иных вариантов, Дон Сагро и его потомки вынужденно подчинились. Спустившись на первый этаж, они покорно брели за Вирго, возглавившего процессию и задающего темп.

— Остановитесь здесь, указав, где именно, приказал Вирго и заглянул в комнату, занятую наемниками.

— Проверьте оружие. Трейн может попытаться атаковать. Так, все готовы?

— Да, синьор, — нестройным хором ответили они.

— Держитесь дистанцию. Не позволяйте приближаться к себе.

Вирго вернулся в зал, где оставил Трейнов, и его подчиненные выстроились в шеренгу. Один из них догадался раскрыть и подпереть клином дверь, ведущую к каретам. Через проем стали видны лошади, запряженные в экипажи и возничие, следящие за ними.

— Попрошу вашего внимания.

Вынув из внутреннего кармана, Вирго раскрыл письмо и размеренным, официальным тоном зачитал:

— Согласно постановлению Броно, ваша семья приговаривается к расстрелу.

Отступив на шаг, он потянулся за своим пистолетом.

— По какому праву?! — Прогремел Дон Сагро.

Одна из сестер вскрикнула от страха, а, замешкавшийся на мгновение Дон Сагро, бесстрашно бросился вперед. Громыхнувший шквал выстрелов остановил его, мгновенно подкосив и обезвредив. Осев на пол, умирающий вампиро выиграл мгновение, позволившее Эмире занять его место, и, разведя безоружные руки в стороны, заслонить сестер от града свинца, обрушившегося на них.

Бежать было некуда. Истекая кровью, она не просила о пощаде и стояла, пока могла. Пронзив ее правое плечо, одна из коварных пуль вонзилась в ее сестру, вскрикнувшую от резкой боли. Другая чиркнула по виску, оставив глубокую ссадину. Несколько были остановлены жестким корсетом, но гораздо больше нашли свою цель. Упав возле деда, заменившего ей отца в последние дни, израненная Эмира Трейн замерла без движения. Из ее приоткрытого рта вылилась струйка крови.

Прогремел последний выстрел и в комнате, заполненной сизым дымом, отчетливо раздался женский стон. Вирго отдал приказ, и наемники, выхватив шпаги, двинулись к лежащим телам. Одна из сестер держалась за окровавленный живот и корчилась, поджимая к груди колени. Вторая же была почти цела и держалась за пробитое предплечье. Она прерывисто дышала, ибо зашитые в платье драгоценности не позволили нанести ей вред, но передали ребрам тяжелые удары, отдающиеся судорожной болью при каждом вдохе.

— Прошу…. - жалостливо начала она, плача от страха и потрясения.

Кто-то из наемников выстрелил ей в голову, желая оборвать ее голос, но промахнулся и лишь ранил. Пощады не было, и холодная сталь закончила начатое огнем дело. Когда стало ясно, что казнь свершилась, Вирго Капитол распорядился на счет тел. Их не стали обыскивать и поспешно погрузили в кареты.

— Самое неприятное, что я видел, — поделился наемник своими впечатлениями с другом, в молчании закурившим трубку.

— Закопайте в саду. Надо похоронить их до утра, — прозвучал очередной приказ.

Так и поступили. Столь трагично завершившийся путь Трейнов стал неожиданностью для тех, кто приложил к этому руку. Безжалостность содеянного граничила с вероломным прагматизмом, и, в тоже время, была продиктована суровой необходимостью. Вирго Капитол понимал, почему Броно пошли на это. Любой оставшийся в живых Трейн, мог продолжить дело Сагро и вновь обрушить Илинию в гражданскую войну. Этого нельзя было допустить. Стремясь объединить страну в одно целое, они неохотно подписали приговор, без которого спокойное будущее было бы невозможным.

Утоптав верхний слой над могилой, наемники вернулись на виллу, и мало кто из них сумел заснуть. Перед их мысленным взором раз за разом повторялись страшные события этой ночи, еще долго приходящие к ним в кошмарах.

С уходом людей над заброшенным садом снова простерся чернеющий бархат ночи, звенящий звоном цикад и шелестящий крыльями летучих мышей. Словно никто и никогда не приходил сюда и только запах свежей земли разносился во мраке, напоминая о произошедшем.

Вдруг все затихло. Цикады умолкли, как и все живое вокруг. Казалось, даже трепещущая листва дряхлых деревьев застыла, не желая привлекать к себе внимание, а примятая ногами трава передумала выпрямляться. И не было понятно, почему так происходит, пока нечто похожее на руку не вырвалось из-под земли. Не разрывая поверхность в стороны, и не нарушая ее целостность иным образом, вытягиваясь вверх, из нее восстал темный силуэт, отдаленно напоминающий стройную женщину.

Она не двигалась с минуту, любуясь звездами, таинственно перемигивающимися над ней, точно радуясь своему спасению. Затем силуэт сделал первый неверный шаг, окреп и уже с уверенностью совершил второй. Он двигался все грациозней, уходя из сада и стремительно растворяясь в темноте.

Пробившись над горизонтом, и окрасив восточную сторону неба в жизнерадостно розовый, первые лучи солнца позолотили росу полевой травы. Пронзая ее насквозь, открывая взгляду мельчайшую сеть жилок и, тем самым, даруя ей сочность ярко-зеленого цвета, какой не встретишь нигде в мире, свет наполнял каждый стебель без исключения. Играя в сверкающих бриллиантами мельчайших каплях, рассвет преобразил окружающую местность. Переливающееся поле беззвучно колыхалось прохладными волнами, вызывая желание окунуться в него, как в озеро, погрузившись с головой в упругую массу.

Одинокий мужчина, дождавшийся этой волшебной минуты, изменившей обозримый мир, глубоко вдохнул и стянул с себя темную куртку, обнажив белоснежную рубашку. Держа в руке верхнюю одежду, он пошел вперед, касаясь высокой травы, покрывающей кожу успокаивающей и в тоже время бодрящей влагой. Неторопливо пересекающая поле, его фигура отчетливо выделялась на фоне растительного ковра, непрестанно двигающегося под порывами ветра.

Научившись находить и видеть красоту, вызывавшую у него прежде только скуку, он обрел нечто более ценное, чем радость созерцания. Взглянув на мир с другой точки зрения, ему удалось изменить себя, стать кем-то большим. Ощущая наполнявшую его силу, восторгаясь моментом и наслаждаясь жизнью, он притронулся к потоку солнечного света, позволив ему наполнить себя до краев.

Над гребнем ближайшего холма показался всадник. Он замер, что-то выискивая внизу. Следы в траве и яркое пятно рубашки вскоре выдали ему местоположение бредущего человека, и верховой стал спускаться вниз, не упуская из виду идальго.

Не обращая внимания на приближавшегося всадника, мужчина шел дальше. Его одежда намокла, но он не останавливался, без остатка растворяясь в неповторимом моменте.

Оставалось не более сотни шагов между ними и стало понятно, что его нагоняет умелая всадница. Она сама и конь под ней заметно устали. Очевидно, ей пришлось скакать в ночь, а после стремиться сюда, чтобы встретиться с ним.

Мужчина остановился и терпеливо ждал, не оборачиваясь. К сожалению, его нашли. Этого следовало ожидать, и все же, ему думалось, что этот день настанет несколько позже.

— Доброе утро, — обратилась к нему девушка, пригладив короткую стрижку.

— Да, я тоже так думаю. Чудесное утро, — ответил идальго, повернувшись к ней боком, и взглянув в ее глаза снизу вверх. — Чем могу помочь?

Всадница смутилась, похлопала коня по шее и спешилась.

— Элизабет сказала мне, что ты нашел сведения об убийце.

Он с удивлением посмотрел на девушку.

— Мы знакомы? Не понимаю, о чем идет речь.

— Разве ты не Маргад Георг Алехо Гранд? Ты не узнал меня? Мы встречались в Ая. Я Эмира Трейн.

— Да, все верно, но я смутно помню это время, — с легким напряжением ответил он.

Не отпуская поводья, Эмира сделала шаг к нему.

— Понимаю, у тебя могут быть сомнения. Вот подтверждение моих слов. — Показывая письмо, сказала она.

Ее голос все больше напоминал музыкальный инструмент. Не было той прежней жесткости, и звона закаленной стали. Ослабевшее натяжение тот час явило чувственный перебор дрожащих струн, добавивший неожиданной мягкости ее характеру.

Маргад принял протянутый конверт и изучил сломанную печать, а после и вложенное письмо, составленное его матерью и дающее наводку на местоположение сына. Качественная бумага и чернила, черный воск четкого оттиска и знакомый почерк — все было оригинальным. Даже мастер не смог бы подделать все это разом.

— Очень странно, — вернув конверт, заметил идальго. — Мне ничего не известно об убийце.

— Разве ты не встретился с тем, кто знает о нем?

Маргад отрицательно покачал головой.

— Я бы сказал, что это какая-то ошибка, но печать Норозини… Погоди…

Он посмотрел на траву и провел по ней ладонью. Мысленно перебирая в уме известные ему разрозненные сведения, идальго пытался понять скрытый замысел. Во всем этом было что-то не только странное, но и загадочное.

— Кто вручил тебе письмо?

— Твоя мать, Элизабет Гранд. Она направила меня к тебе.

Маргад кивнул и снова покачал головой.

— Это было не она. Узнай, где я, матушка приехала бы за мной.

— Как мне тебя понимать? Я видела Элизабет рядом с Доном Норозини так же близко, как тебя. Я бы поняла, что меня обманывают.

— Когда-то мне тоже так казалось, — с грустью ответил он и широким жестом охватил блистательную пасторальную панораму, — только это и есть настоящее. Все остальное ложь, обман и иллюзия.

Маргад усмехнулся и протянул ей руку.

— Ты промочила ноги. Тебе помочь забраться в седло?

Сбитая с толку Эмира потеряла былую решительность, но все-таки дала свое согласие.

Направившись в ту сторону, откуда прибыла девушка, они продолжили разговор.

— Так значит, ты приехала ко мне из-за расследования?

— Я обещала оказать содействие вашей семье. После взрыва в Капелле у меня не осталось выбора, кроме как найти убийцу. Я не хочу, чтобы меня везде сопровождали телохранители.

Маргад покосился на нее.

— Ты же сейчас одна.

— Они остались на постоялом дворе. Воспользовалась их усталостью, — улыбнулась девушка.

— Жаль, что тебе пришлось проделать такой путь впустую.

Она удержалась, чтобы не поправить его, и только посмотрела на него, покачиваясь в седле. Какое-то время они наслаждались обществом друг друга и, ощущая нарастающее доверие, Эмира задала волновавший ее вопрос.

— У тебя есть предположения, почему Дон Норозини прислал меня к тебе?

Маргад не спешил с ответом и тщательно подбирал слова, прежде чем произнести:

— Есть несколько вариантов. Он мог намекнуть мне, что пора вернуться в семью, или нечто в этом роде. С другой стороны, в нашем случае выбор посланника важнее, чем содержание послания. По сути, его попросту нет. Не похоже, что Анзиано хочет моего участия в расследовании. Он также не стал бы передавать мне такое распоряжение через другую семью, а прислал бы ко мне прислужника. Не могу понять, в чем скрытый смысл.

— Мне действительно не помешает помощь в поисках, — заметила леди. — Оно в интересах наших семей.

— Думаю, дело никак не связано с произошедшим в Ая.

— Хочешь сказать, меня отправили к тебе, чтобы отвлечь от чего-то действительно важного? Не покушался ли он на моего деда? — Помрачнела девушка.

— Тогда бы ты нашла не меня, а отряд убийц.

Эмира кивнула, согласившись с идальго. Да и зачем отправлять ее так далеко?

— Предлагаю обсудить это за завтраком, — предложил Маргад. — И решить, что делать дальше.

Возражений не последовало, и, взобравшись на холм, они направились к постоялому двору, оставив позади себя травяное море.

Только шорох и плеск шумного прибоя сопровождал бредущих по молу Вилонского порта. Только ветер хлопал по их плечам, играя одеждой. Только плаксивые крики чаек приветствовали путешественников, со спокойствием обреченных приближавшихся к группе солдат, преградивших им путь. Среди блестящих кирас и мореонов выделялась сутана клирика, пристально вглядывающегося в лица. Его присутствие служило грозным символом наступивших перемен и абсолютной власти Купола.

Закутанная в черное девушка, прикрывшая лицо черной вуалью, ощущала слабость во всем теле и, не желая этого, оказалась в конце процессии. Один из попутчиков, заметивший плохое самочувствие Аэрин, понес ее чемодан. Она пролепетала слова благодарности и с надеждой на восполнение сил вдохнула соленый морской воздух, несущий ароматы выброшенных на берег водорослей и смоленых досок.

Имена ступивших на землю Эспаона записывали в особый список, который проверял клирик, сверяясь со своими записями. Судя по всему, там были указаны объявленные в розыск еретики. Кроме того, каждому задавали несколько вопросов, и ответы на них влияли на дальнейшую судьбу человека.

Один из мужчин, допрашиваемых клириком, не смог убедить представителя Собора, и его немедленно отвели в сторону и приковали к столбу, вкопанному в прибрежный песок. Его участь была незавидной, — перешептывались на молу, все чаще упоминая паноптикум. Под ярким солнцем, откуда был виден далекий горизонт, застенки инквизиции казались чем-то абстрактным, но стоило вслушаться в разговоры, и по спине пробегал холодок.

Когда подошла его очередь, галантный кавалер опустил чемодан давы и смело шагнул вперед, назвав свое имя.

— Синьор Андре, с какой целью вы прибыли в Вилон?

— Деловые встречи. Торговые сделки, — с явным акцентом ответил он.

— Покажите багаж.

Фыркнув от возмущения, футровец раскрыл свой чемодан и один из солдат бесцеремонно перерыл содержимое.

— Что-то под подкладкой, — заметил он и Андре встрепенулся.

Аэрин заметила, как одеревенели его прежде раскрепощенные движения. Сверкнул армейский нож и свежий бриз загнул края вытащенных наружу бумаг, зажатых в кулаке солдата.

— Взять его! — Произнес жестокий голос.

Не раздумывая над бессмысленностью бегства, Андре кинулся в сторону и скатился по откосу мола. Он почти уверовал в спасение, когда меткая пуля пробила ему бедро, раздробив кость. Теперь к окружающим звукам добавились крики и стоны раненого.

— Меткий выстрел, — похвалил клирик, отмахнувшись от гадкого дыма, и добавил. — Повреждена артерия. Добейте его.

Солдат передал сослуживцам дымящийся мушкет и соскользнул вниз по насыпи. Аэрин отвернулась от несчастного и задышала через рот, борясь с приступом дурноты.

— Теперь вы…. — Изучая девушку, произнес клирик. — Цель прибытия?

— Возвращаюсь на Родину, — выдавила из себя дава, удерживая себя в сознании.

Позади нее раздался новый крик. Затем еще один.

— Поднимите вуаль.

Аэрин подчинилась, и солдаты охнули. Даже побледневшая от проклятия кожа не испортила красоты девушки. Впрочем, клирика мало интересовала ее привлекательность.

— Ваше имя?

— Аэрин Гранд. — Почему-то ответила она.

Ее столичное произношение было безупречным. К тому же маленький лик на цепочке, выставленный напоказ, стал своеобразным пропуском.

— Куда направляетесь?

— В собор. Я еще успею на службу…

Ее перебил вопль Андре, не желающего так легко расставаться с жизнью. Раздраженный клирик сделал шаг в сторону и обратился к солдату, терзавшему футровца:

— Перережь ему горло, болван!

Указание было незамедлительно выполнено, и пока хрипы не затихли, Аэрин дрожала как от озноба.

— Мое почтение, синьора.

Клирик сам опустил ее вуаль и вручил ей пропуск в город.

— Ты. Возьми ее чемодан и проводи.

— Как скажете, — отозвался солдат, с деловым видом перезаряжавший мушкет.

Едва ступив на твердую землю, Аэрин наклонилась и дотронулась до земли. Наблюдавший за ней солдат одобрительно кивнул, понимая тоску от разлуки.

Тем временем, неприметный мальчишка, прислонившийся к конной привязи, заметил девушку в черном и выпрямился. Какая-то деталь приковала его внимание, и он словно невзначай, будто прогуливаясь, последовал за ней.

Их маленькая процессия мгновенно затерялась среди улиц светлого города. Поглощенные каждый своими мыслями, ни Аэрин, ни ее сопровождающий не догадывались о маленьком доносчике, не отстающего от них. Даже когда Аэрин решила сесть в экипаж, он умудрился прицепиться к нему сзади, и, оставшись незамеченным, вместе с ними добрался до кафедрального собора.

Он не пошел внутрь, и, убедившись в том, что солдат остался стоять в тени, охраняя чемодан дамы, поспешил назад. Петляя по переулкам и дворам, мальчишка свернул под арку и оказался перед закрытыми воротами парка. Подумав секунду, он продолжил путь, пока не увидел скамью под сенью клена, склонившегося над оградой. Собор, стремясь обезоружить дав, планировал выкорчевать все растущие в городской черте деревья, и Торе не сомневался, что вскоре вместо парка появится новый храм, а к ближайшим перекресткам протянутся мертвые аллеи, отбрасывающие безжизненные тени священных знаков.

Обычно в этой части Вилона было многолюдно, но столица изменилась, и поэтому он сидел в одиночестве. Архиагент прислонился к чугунным изгибам прутьев декоративного орнамента и, вздохнув, опустил взгляд на свои руки. Ветер над его головой раскачивал ветви и теплые солнечные лучи, пробиваясь сквозь колыхающуюся крону, скользили по раскрытым ладоням.

— Вдова вернулась! — Выпалил мальчишка.

Торе покосился на него и бросил ему мелкую монету.

— Где она?

Доносчик не знал названия и изобразил руками большую заостренную кверху шапку над головой.

— Ступай, — разрешил Торе.

Ему не нравилось использовать детей для своего дела, однако, никто иной не согласился бы целыми днями бегать по Вилону. Конечно, кто-нибудь обязательно за ним наблюдает, и все-таки слишком большой риск, что некий честолюбивый агент не станет дожидаться Торе, и сам отдаст Аэрин инквизиции. Сложно найти порядочного человека в той изъеденной гнилью лжи и разъедаемой вероломством среде, частью которой он являлся.

— Даже если нет…. — Торе вернулся к созерцанию игры света и тени на лике милосердия, — …я буду считать, что ты все понимаешь.

Несколько минут он собирался с мыслями, прислушиваясь к невнятному шепоту ветра.

— Это может сойти за исповедь. — Он качнул головой, как будто давал себе разрешение продолжить. — Просто мне нечем гордиться. Чего я добился?

Он замолчал и выдержал длинную паузу.

— Родригес хочет, чтобы я передал ее инквизиции. Он ничем не лучше Кармелы.

Сомневающийся Торе, закрыв глаза, поднял лицо к свету и почувствовал танец солнечных зайчиков, согревающих кожу. У него не было права на ошибку. Только не сегодня.

До него донесся звон колоколов, призывающих на мессу. Время пришло.

Он поднял и, протянув через ограду руку, раскрыл ладонь. Маленький лик милосердия соскользнул вниз и густой травяной ковер тут же поглотил его, всколыхнувшись. А над головой продолжала шелестеть листва, и из зеленоватой дымки доносилось старческое поскрипывание парка.

Просторные нефы легко вмещали в себя всех сторонников Ликов, или же тех, кто выдавал себя за них. Между стоящими прихожанами было достаточно места, чтобы Торе мог пройти между ними, никого не задев, и он пользовался этим, чтобы найти ту, ради которой пошел на обман и пересек море.

Кафедральный собор был огромен: резные колонны возносились над головой почти к самому небу, где сплетались между собой сетью вычурных балок. Косые лучи проникали сквозь витражи и рассекали пространство, рассеиваясь в воздухе, и наполняли залы светом. Стекая по золочению и полированному мрамору, они создавали эффект сияния, ласкающего душу своим касанием. Это было непревзойденное архитектурное искусство, великолепное творение человеческих рук, заставляющее стремиться ввысь, совершенствоваться под надзором высеченных над алтарем Святых Ликов. А прямо над ними выгибался Купол. Гордость Вилонских строителей, превзошедших мастеров курии.

Именно здесь Торе заметил нескольких агентов, как и он, подбиравшихся к ничего не подозревающей Аэрин. Значит, не только Торе участвовал в этой охоте. Была ли на то воля Мастера, или же мальчишка оказался хитрее, рассказав о еретичке другим агентам, — не суть. Надо было действовать столь же быстро, как и решительно.

Подобравшись к ближайшему агенту, Торе наступил ему на ногу и когда тот обернулся, посоветовал ему покинуть гостеприимные своды собора. Молодой парень внял совету и ретировался, часто оглядываясь. Со вторым было сложнее. Он занял позицию в считанных шагах от давы, и любое неосторожное слово могло ее спугнуть. В свою очередь, это спровоцирует других клириков на поспешные действия.

— Вам душно, брат? — Обратился Торе к агенту, чьего имени он не знал, но помнил внешность. — Может быть, вам стоит выйти наружу?

Этот тип работал в районе Заветной площади, выслеживая неблагонадежных подданных, и с радостью набросился на очередную беззащитную жертву.

— Совсем нет, — с готовностью отозвался агент. — Не заставляйте меня жаловаться.

Как волк, напавший на след, он мечтал вонзить клыки в трепещущую добычу.

— Не советую. Эта девушка принадлежит Диего. Он удивится, если вместо меня появитесь вы, или того хуже, отдадите ее другому инквизитору.

Агент обернулся и с удивлением опознал Торе.

— Не ожидал вас увидеть, — отступил неудачливый охотник, столкнувшийся с альфой. Переходить дорогу архиагенту, познакомившемуся почти со всей элитой Купола, крайне опасное занятие. Иногда лучше проглотить слюну и постараться забыть о жертве, чем потерять зубы.

«Еще один» — Мгновенно переключился Торе на последнего.

Прыщавый юнец подобрался почти вплотную, и Аэрин была на расстоянии шага от него. Он уже мог протянуть руку, чтобы коснуться ее платья. Наверное, она уже чувствовала его прерывистое дыхание и боялась пошевелиться от страха. Клирик знал, как это бывает.

Даже шепот был бы услышан, и поэтому Торе воспользовался другим трюком, встав сбоку от парня и подарив ему долгий немигающий взгляд. Юноша не внял и архиагент сжал в своем кулаке его мизинец, постепенно меняя наклон кисти и продолжая испепелять его взглядом.

Когда боль стала нестерпимой, юнец отказался от притязаний на приз.

«Свободен, мальчик» — Мысленно произнес Торе, отстояв до конца мессы с кротким лицом праведника.

Когда служба закончилась, Торе пересек путь Аэрин таким образом, чтобы она его увидела, и неспешно отошел к ближайшей колонне. Уловка сработала, и девушка последовала за ним.

— Здравствуй, — начала она первой, — неожиданная встреча.

Он отметил слабость ее голоса и заметную дрожь.

— Я пришел к такому же выводу. Ты едва стоишь, присядь.

Дава опустилась на скамейку, и он занял соседнее место.

— Тебя опознали. Без меня тебе лучше не появляться в городе.

— Мне нужно узнать, что случилось с моими Сестрами. У меня мало времени.

Она потеряла равновесие и схватилась за край скамьи. Торе вовремя подхватил ее на руки, остановив неизбежное падение.

— Да что с тобой? — Забеспокоился клирик.

— Меня прокляли, — выдохнула девушка, борясь с приступом боли, скрутившей ее внутренности.

Потерявший дар речи Торе недолго обдумывал ситуацию.

— Оставайся здесь, я сейчас.

— Мои вещи, — их надо…

— Они у меня. Я забрал твой чемодан, — ответил вскочивший на ноги Торе, направившийся к хору.

Хористы еще не разошлись, и у него был шанс все исправить.

— Архиагент Тарлаттус, — представился он, — надо снять проклятие. Срочно собирайте хор.

— Нужно личное разрешение кардинала, — произнес хорист, поклонившись в сторону Александра Серры.

— Ваше Высокопреосвященство…

— Я помню вас, молодой человек. — Прищурился кардинал.

Он спокойно изучал архиагента, не знающего, что ему делать.

— Нужны веские основания, — подсказал он.

Торе на секунду растерялся, а затем указал на даву.

— Посмотрите на эту девушку. Ее прокляли еретики! Если она умрет, то я не узнаю кто это сделал!

Клирик отбросил вуаль, и в полумраке собора мелькнула неестественно бледная кожа.

— О, лики… — Выдохнул Александр. — Мы спасем ее.

Дрожащая Аэрин дышала через рот, и ее покрасневшие глаза с ужасом смотрели на Торе.

— Держись! Я верю, ты продержишься.

Она на столько ослабела, что легла на скамью, и архиагент приподнял ее голову, чтобы она не касалась жесткой поверхности.

— Не засыпай. Смотри на меня и рассказывай о чем-нибудь.

Грянул орган и хор взял первые аккорды, затянув «Прощение. Избавление от мук».

— Я умираю? — Спросила Аэрин, смотря в его глаза.

— Не знаю, — ответил архиагент, и это было правдой.

Он ни разу не встречался с проклятием, а сейчас у него не было времени искать ответ в библиотеке. По телу девушки прошла судорога.

— Не сдавайся! — Взвыл Торе.

Перехватив руку, клирик обнаружил, что у нее начинают выпадать волосы. Это был весьма плохой признак, который он постарался спрятать от давы.

Минуты утекали в безлуние. Девушку бросало то в жар, то в холод и архиагент делал все возможное, чтобы облегчить ее страдания. Лишь первый раскат громогласного хора вдохнул в нее силы, вдохновив архиагента.

— Несите ее сюда, — распорядился кардинал, и Торе вместе с другими клириками перенес девушку к алтарю.

В пространстве собора, в котором гулко отдавался каждый шорох, наполнился пением. Все кто был внутри и видел Аэрин, переживали за нее. Испуг перед непостижимыми силами отступал перед видом беспомощной девушки, еще мечтающей об исцелении.

Первые перемены почувствовал Торе. Его пальцы ощутили разливающееся тепло, и мертвенная бледность Аэрин постепенно сменялась здоровым загаром. Дава попыталась подняться и к искренней радости собравшихся, сумела встать на ноги. Девушка выпрямила пальцы, и все увидели, как ногти становятся розовыми.

— Проклятие отступило, — выдохнул Торе и утер со лба пот.

Сохранив ее жизнь, он вернулся к суровой действительности.

— Ваше Высокопреосвященство, мне нужно показать ее лекарю, — обратился он к кардиналу.

— Делайте, что должно, сын мой, — был ответ.

Безоблачное утреннее небо сияло яркой синевой. Оно словно отражало мысли Торе, наслаждавшегося верховой ездой и подставившему лицо порывистому ветру. Треплещему за края одежды. К сожалению, иногда ему встречались знакомые места, обезображенные ревностной рукой инквизиции, и тогда он с грустью вспоминал, как они выглядели раньше. Вместо великолепной шелестящей листвой аллеи платанов, дарующих спасительную тень, возвели длинный ряд колонн, несущих на себе вписанные в золотые кольца Святые Лики. Неизвестный зодчий подошел к делу со всем талантом и ответственностью, и белый мрамор изваяний, доминирующих над проходящими рядом людьми, невольно притягивал к себе взгляды. Каменные лица с поражающей точностью копировали малейшие черты мимики, присущей каждому человеку и не было случайности в выборе эмоций, запечатленных в камне. Почти сразу Торе обратил внимание на женский Лик Смирения, покорно опустившего взгляд.

Остановив коня, клирик посмотрел на колоссальное лицо Кармелы, отбрасывающего каплевидную окольцованную тень и задумался над неизвестными ему поступками жены, заслужившей такую честь. С какой стати Купол копирует живых людей? Быть может, это жест скульптора, повторившего внешность случайно встреченной девушки?

Как бы то ни было, работа была совершенной. В привлекательном облике Кармелы мерещилось неуловимое свойство божественности, столь контрастное с ее поступками. Стукнув коня пятками, Торе продолжил путь по столице, рассуждая о необычности увиденного.

Подъезжая к гостинице, в которую он отвез Аэрин, архиагент заметил нескольких агентов, рассевшихся под пологом ресторана, хлопающего на ветру будто парус, и лениво потягивающих холодную сангрию.

Это был еще один провал.

Сейчас сложно сказать, где он допустил ошибку. Возможно, Родригес заручился поддержкой владельца заведения или подкупил консьержа. Если подумать, это не имело значения. Здесь и сейчас ему стало понятно, что Аэрин обречена. Какие бы действия он не предпринял, как бы не убеждал Мастера, у него не получится изменить результат. Ему надо было настоять на своем, не слушать жалобы уставшей девушки, и заночевать в пригороде, где не было столь плотной сети доносчиков!

— Брат, ты заставляешь нас ждать! — Весело приветствовал его один из агентов.

— Ты не доволен лучшей сангрией во всем Эспаоне? — Отшутился Торе, слезая с седла.

— Иди внутрь. Он ждет тебя, — оборвал их разговор другой агент, даже не притронувшийся к напитку.

Мысленно проклиная свою беспечность, клирик заглянул в тенистый зал ресторана, где в одиночестве восседал Мастер.

— Мальчик мой, ты разочаровываешь меня. Ты не позволил умереть этой ведьме, чтобы ее терзали в паноптикуме? Ты стал жестоким.

— Дон Родригес, мне нужно ее доверие, — нашелся архиагент.

Собеседник кивнул и показал на экипаж, готовый сорваться с места по первому требованию.

— Пусть так. Видишь этот фиакр?

— Да, синьор.

— Я даю тебе десять минут. Она спустится с тобой, и ты проводишь ее в паноптикум. Возница выполнит мой приказ, даже если вы назовете иной адрес.

— Я понял, синьор.

— Пора закончить эту историю. Теперь иди за ней.

Торе отступил, повернулся, и вновь почувствовал жаркое солнце, обжигающее кожу. Неторопливо перейдя улицу, клирик поднялся по ступеням крыльца в прохладный холл гостиницы. Ему не надо было уточнять номер, где находилась Аэрин, поскольку он прекрасно его помнил.

Смятение и жалость наполняли его сердце, тяжелеющее с каждым шагом, уменьшающим расстояние между ним и Аэрин. Чтобы не произошло в ближайшие мгновения, он не сможет ей навредить.

Полностью опустошенный и разбитый неудачей, Торе аккуратно постучал в дверь номера. Совершенно здоровая и жизнерадостная Аэрин приветливо улыбнулась ему, но, увидев его лицо, мгновенно догадалась, почему он не выглядел приветливым.

— Что случилось?

— Прости, это моя ошибка. Тебя вычислили.

Девушка вздохнула.

— Я не виню тебя. Ты и так для меня многое сделал.

Она подошла к окну.

— Они среди тех мужчин внизу?

— Все, кого ты видишь, являются клириками.

Торе встал рядом с ней.

— Все? — Переспросила она. — Меня так боятся?

— Они здесь не из-за тебя.

Аэрин посмотрела не него.

— Тебя послали за мной? Почему?

Он не ответил, хотя ему было что сказать.

— Значит, они ждут твоего возвращения?

— Мне дали десять минут.

Не находя себе места, занервничавшая девушка заходила по комнате. Она остановилась лишь ради одного вопроса, мучившего ее в эти секунды.

— Ты убьешь меня? — Испуганно спросила она, стоя к нему спиной и боясь повернуться.

— Нет. Никогда.

Дава кивнула и что-то обдумала.

— Надо прощаться? Мы больше не увидимся?

— Я не знаю.

— Тогда не будем. Ты согласен?

— Да, конечно, — отозвался Торе, и они посмотрели друг на друга, не желая делать шаг навстречу или к выходу.

Им не хотелось нарушить баланс этого момента. Наоборот, они жаждали продлить его до бесконечности, но любое действие неминуемо уничтожит равновесие и неизбежно все испортит. Одновременно с этим они осознавали необходимость сделать этот проклятый шаг, пока бездействие не погубит их обоих.

Чувствуя, что Торе испытывает боль лишь от одной мысли о проявлении инициативы, она приблизилась к нему и обняла его предплечье.

— Что со мной будет?

— Паноптикум.

Аэрин пробрала дрожь.

— Я не хочу так умирать. Только не так.

Торе стиснул зубы, ощущая вину стократ сильнее, чем прежде.

— Что я могу сделать для тебя?

Переборов слабость, девушка успокоилась и четко произнесла:

— Возьмешь мой чемодан?

Он поднял ее багаж, и они неспешно направились вниз.

Никто из агентов их не окликнул и не остановил, когда они спустились и встали у них на виду.

— Садись в фиакр.

— Ты поедешь со мной? — Не сдвинувшись с места, спросила дава.

— Это мой долг и наказание, — отозвался Торе, галантно предложив ей руку.

— Куда? — С подчеркнутым равнодушием осведомился возница.

— К Святым Мученикам, — огрызнулся мрачный Торе.

Лошади потянули фиакр, увлекая пассажиров в короткое путешествие. Раздираемый противоречащими друг другу желаниями, Торе то сжимал в кулаке четки, будто боялся их потерять, то растягивал в пальцах, словно собираясь задушить ими возницу. Наблюдавшая за ним Аэрин хранила молчание, тем не менее, в глубине ее глаз угадывалась жалость. У стороннего зрителя, если бы такой появился, могло сложиться ложное впечатление, будто это ему, а не ей, предстоит познать незавидную участь еретика.

За очередным поворотом показалась печально известная тюрьма, внушающая ужас тем, кто хотя бы раз слышал о методах инквизиции. Даже если половина из того, что рассказывали побывавшие внутри была правдой, стоило держать рот на замке и тщательно выбирать свое окружение. Не ровен час, даже невинный сломается, признавшись в страшных преступлениях, которых никогда не совершал.

Фиакр остановился и Торе помог Аэрин выйти из экипажа. Неся ее чемодан, он вместе с ней ступил под арку раскрытых ворот и последовал к страже, не спускающей с них глаз.

Без всякого сомнения, Дон Родригес предупредил генерального инквизитора и их встретил клирик низкого сана.

— Архиагент Тараттус, передайте мне вещи подследственной.

— Тарлаттус, — поправил его Торе, отдавая чемодан.

— Вам сюда, — не обращая внимания на замечание, продолжил клирик.

В сопровождении этого прихвостня и явившихся на его зов солдат, Аэрин и Торе вошли в чертоги паноптикума. Архиагент страшился услышать крики, хотя знал, что они появятся, только если спуститься на два этажа ниже, где располагались пыточные.

— Вынужден разлучить вас с дамой, — будто бы неожиданно вспомнив, заметил инквизитор.

Аэрин и Торе посмотрели друг на друга, и ни единого слова не было сказано ими. Архиагент удержал в себе душевную боль, считая себя предателем, а дава смирилась с неизбежностью.

Она отвернулась, прервав прощание, и стража заключила ее в кандалы. Девушка спокойно восприняла ограничение свободы, гордо вскинув подбородок.

— Вам надлежит идти за мной, — с манерами хозяина приказал инквизитор.

Стукнули засовы и дава оказалась отрезана от Торе.

Получив разрешение старшего телохранителя, клирик провел ее в палаты генерального инквизитора, обставленные по моде Эспаонского барокко. В интерьере чувствовалось неумеренная любовь к роскошной жизни, выставленная напоказ, а сам глава паноптикума, с неохотой поднявшего взгляд на визитеров поверх стола, едва влезал в широкое кресло.

— Кто это?

— Она, — быстро ответил помощник генерального инквизитора, изучающего лицо Аэрин. — Да, это она!

— Ты, как там тебя… Иди и займись чем-нибудь.

Инквизитор сдержанно поклонился и покинул кабинет начальства.

Толстяк уже давно мечтал встретиться с настоящей ведьмой, истинной еретичкой, и вот он увидел ее перед собой и онемел от радости долгожданной встречи. Облизнув жирные губы, он приблизился к девушке, и ее красота лишь распалила порочное пламя в его глазах. Она отвернулась от него, презрительно усмехнувшись.

— О, мне доставит удовольствие тебя сломать. Я распоряжусь приготовить нечто особенное. Не сомневайся, эта пытка станет вершиной моего мастерства.

Мерзко расхохотавшись, Диего притянул ее к себе и, схватив за подбородок, заставил смотреть на себя.

— Жалкий боров, — выдохнула дава, пытаясь отбросить от себя короткие и широкие пальцы, впившиеся в ее лицо грязными ногтями.

Он толкнул ее, опрокинув на пол.

— Не трать силы, они тебе еще понадобятся, — посоветовал палач, для которого процесс дознания был лишь некой условностью, предшествующей казни и в тоже время, приятной возможностью выпустить на волю свои низменные желания.

Представляя себе, как испытает на ней весь арсенал имеющихся в его распоряжении средств, Диего наслаждался открывшимся перспективам.

— Нам не положено проливать кровь, — но иногда я забываю об этом требовании.

Инквизитор отступил от беспомощной жертвы и бросил вдогонку:

— Ты полностью в моей власти.

Упиваясь ее унижением, он повернулся к безучастно наблюдающему помощнику.

— Я хочу допросить ее наедине, если не возражаешь.

Вполне закономерно, что клирик не стал с ним спорить.

В суетливом шуме мечущихся по дому слуг, выполнявших отданное им распоряжение, с легкостью затерялся бы вырвавшийся грустный вздох, горестные причитания или даже истеричный плач. Замерший на широком балконе Торе мог бы понять и принять любую форму женских эмоций, вызванных сложившимися обстоятельствами. Дело было не в них самих, не в проявлении слабости и не в бурном восприятии принесенной мужем печальной новости. Нечто гораздо более тонкое, чем неуловимая мысль, постоянно ускользающая от него, пронзало дом, соединяя между собой, и в тоже время, натягиваясь до струнной дрожи, отстраняло друг от друга поссорившихся супругов. Они как две луны, не могли перебороть высшие силы, что удерживали их в вечном вращении. Обреченные находиться рядом, на расстоянии соблазнительной видимости, небесные сферы стремились сблизиться, слившись в единое целое, но движение по кругу разводило в стороны, не позволяя осуществить задуманное.

Клирик стоял в одиночестве, будто часовой на посту. Опьяняющая эссенция надежды, клокочущая злость и ядовитая обида перемешались в его сознании, и только пробегающим мимо слугам казалось, что Торе спокоен. Это было не так. Эта неестественная тишина, окружавшая его со всех сторон, отрезавшая от дома и тянувшая наружу, звенела в ушах беззвучным криком натянутой стали. В отчаянии он хотел ворваться в комнату, где заперлась Кармела, и не смел этого делать. Ему грезилось темное безмолвие пустоты, что скрывалось за заветной дверью, которая тянула к себе, встречая упругое сопротивление гордости, толкавшей в обратном направлении. Душевный порыв к примирению удерживался расчетливым напором целеустремленности, а пламя страсти сковало холодом логики.

Никто не собирался уступать, хотя оба мечтали об этом. Гонимые под давлением разногласий, приведших в разные комнаты, словно в тупик, они отвергали возможности слова, считая разговор законченным. Поставили точку и демонстративно вылили чернила, чтобы никогда не исправить ее в запятую и не дописать поскриптум.

Дойдя до крайности, уже сложно вернуться к началу и найти компромисс. Был ли он возможен, — спрашивал себя Торе. Не представляя себе пребывание в ином городе и стране, супруга не собиралась покидать Родину, находя в этом решении позорность изгнания во имя спасения. Слишком много преступлений пришлось совершить, чтобы остаться в Вилоне. Слишком высока цена загубленных судеб, чтобы согласиться на меньшее. Кроме того, еще одна жизнь, о которой Кармела пока не знала, оборвется в ближайшие дни. И когда Аэрин не выдержит допроса, а лишь наивный поверит в иной исход дела, не будет ни выбора, ни возможности покинуть пределы Эспаона.

Торе не знал, как сказать об этом, пока не стало поздно. Глядя в закат, он силился разглядеть тюрьму, ставшую последним пристанищем Аэрин. Где-то там, может статься прямо сейчас, несчастная девушка подвергается ужасающим пыткам. Кому, как ни ему знать, что она не заслужила такой участи. Из мутного омута памяти восстали увиденные ранее устрашающие картины обезображенных тел и пепелища на площади. Презирая самого себя, он согнулся, переживая муки совести. Опустившись на колени, Торе не смог удержать в себе слезы. У него не получилось ее спасти. Не удалось уберечь Кармелу от опасности. Что он за падший человек, ведомый лживыми мотивами, если из-за него гибнут люди? Куда бы он ни пошел, за ним последуют боль и безлуние!

Прервав его мучительные рассуждения, из глубины дома донеслась мелодия, наигранная на пианино, что стояло в спальне Кармелы. Очевидный посыл, как призыв к действию, вызвал у него нервную дрожь. Вслушиваясь в решительно-нежные переливы сонаты, пробуждавшие в нем яростный резонанс, он закрыл глаза, впитывая музыку. Несколько мгновений спустя он широко раскрыл их, будто вспомнив деталь, в корне меняющую его планы. Еще есть путь, пройдя которым, Торе завершит начатый круг.

Сбежав к парадному входу, он выскочил на улицу, где готовили карету к переезду.

— Отстегни коня! — Не своим голосом приказал Торе слуге, — Живее!

Едва дождавшись, когда закрепят седло, он запрыгнул в него, и помчал по столичным улицам, окрашивающимся в кровавые тона заката. И вновь он загонял себя ради цели, но теперь она не была иллюзорной или лицемерной. Продиктованный зовом чести, чистый как сама истина, перед ним подобно откровению открылся единственно достойный путь.

Прорвавшись к вратам паноптикума, Торе соскочил на землю и воспользовался тем, что стража помнила его в лицо. Ему приходилось приезжать сюда слишком часто, чем хотелось бы, но теперь ему удалось извлечь из этого пользу. По той же причине добраться до обители генерального инквизитора не составило большого труда.

— Не шагу более, — предупредил Окинус, сменивший форму адъютанта на облачение секретаря-инквизитора.

— Посмотрите, кто ко мне пришел! — Прогрохотал генеральный инквизитор. — Давненько я тебя не видел!

С трудом распрямив ноги, разжиревший Диего возвысился над столом, опираясь на него обеими руками.

— Простите, сеньор, что не поздравил вас с новым назначением.

— Ну, хватит. Наш общий знакомый сделал мне дорогой подарок. Уверен, не обошлось без твоего участия, а? — Вкрадчиво поинтересовался Диего и расхохотался.

— Совершенно верно, — проклиная себя, пробормотал Торе.

Диего по-своему понял его неуверенность.

— Ну, что ты, амиго! Не робей! Продолжай, — великодушно разрешил он.

— Это та самая ведьма, о которой я упоминал в Коста-де-ла-Кинта.

— Так ты ее все-таки поймал? Прекрасно!

— Не могу разделить с вами радость. Мне не позволили ее допросить.

Подозрительно прищурившийся Окинус испепелил Торе взглядом, пытаясь определить, какую игру затеял его коллега. Однако, ему придется оставаться в образе секретаря, и это связывало архиагенту руки надежней прочих оков.

— В этом нет необходимости, старый друг, — протянул Диего. — Она расскажет мне все.

Изобразив безразличие к дальнейшей судьбе девушки, Торе переборол себя, заставив сосредоточиться на поиске другого подхода. Не зная полной расстановки сил, он воздержался от поспешных выводов и поступков. Его положение было весьма шатким и неизвестно, будет ли Родригес заступаться за своевольного подчиненного, вступившего в перепалку с инквизицией.

— Аэрин мне доверяет. С вами она не будет столь откровенной.

Инквизитор усмехнулся.

— Я уже начал узнавать ее тайны, — выдал он, и Окинус не смог сдержать почти незаметную ухмылку.

Это не укрылось от внимательного взгляда Торе, чье сердце сжалось от жалости и печали. Неужели, он не успел? Когда же закончится полоса невезения?!

— Вы уже приступили к допросу без моего присутствия? — Разочарованно простонал Торе, и тут же встрепенулся: — Она жива? Признавайтесь!

— Жива, — с явной неохотой ответил Диего.

— Вы же знаете, Дон Родригес потребует от меня отчет. Что я ему скажу? Позвольте хотя бы взглянуть на показания.

Расчет был безошибочен. Презирающий формальности столь же неистово как еретиков, глава паноптикума с завидным постоянством нарушал положенный регламент.

Инквизитор потер подбородок. Портить отношения с Мастером, который мог инициировать смену генерального инквизитора через свои связи, не входило в его планы. Переглянувшись с секретарем, он приблизился к Торе, и похлопал его по плечу.

— Вот таких людей я называю верными своему делу Братьями! Амиго, я провожу тебя к ней.

И архиагент не посмел отказать безжалостному палачу.

— Горжусь, что мне выпала честь служить рядом с вами, — выдал Торе дежурную слащаво-льстящую фразу, призванную успокоить Диего.

Ни к чему портить с ним отношения, когда дело не завершено.

Путь в камеры, предназначавшиеся наиболее ценным узникам, расположенным на том же этаже, был недолгим. Упрекнуть в этом Диего было нельзя: Аэрин действительно нуждалась в особом отношении. Стоило показаться массивной фигуре, как перед ней, точно оживая, открывались двери и отпирались решетки.

— А вот и ее камера.

Страж отпер замок и вручил Торе фонарь: внутри уже было темно.

— Не забудь поделиться сведениями, — напомнил Деиго. — Оставляю тебя одного, — разрешил инквизитор, и переваливаясь, направился по своим делам.

Вновь скрипнул механизм, заперший клирика и ведьму.

Руководствуясь обширным опытом, Торе с первых секунд определил хронологию произошедшего в мерзких застенках. Склонившись над сжавшейся в комок заплаканной девушкой, он тяжело вздохнул.

— Придет время, и он ответит за все.

Аэрин не ответила.

— Я могу остановить все это.

— Как? — Прошелестел ее тихий голос.

Торе собрался с мыслями.

— Есть два варианта. Не один из них тебе не понравится. В первом случае ты можешь согласиться со всеми обвинениями, и тебя задушат гарротой, а затем сожгут твое тело.

Ему не хотелось продолжать. Связавшая язык горечь забивала горло и мешала дышать. Испытывая к себе ненависть за содеянное ранее, и раскаиваясь за еще не совершенный поступок, он протер глаза, смахнув предательскую влагу.

— Или я могу… оглушить тебя сейчас. Ты не почувствуешь боли, обещаю.

Он был уверен, что Аэрин правильно поняла смысл сказанного. Впрочем, какими бы благими не казались намерения Торе, он осознавал некоторую лицемерность помыслов. Со смертью Аэрин исчезла бы угроза для Кармелы и клирик мог бы оставить ее в Вилоне.

— Это легкий путь.

— Ты отказываешься? — Схватил ее за руку Торе, испытывая облегчение от исчезнувшей потребности убийства и одновременно с этим погрузившись в пучину безысходности изгнанника.

— Это мое наказание, — ответила девушка.

— Ты понимаешь, что тебя ждет? Ты попала к самому жестокому мяснику из тех, кого я знаю. Он изуродует тебя.

— Пусть так, — всхлипнула дава.

Торе отшатнулся от нее и прислонился спиной к стене. Нет, он не станет совершать убийство. Ему не удалось сделать это раньше, и не получится сейчас. Такова заслуженная им участь, таково наказание, отмеренное точно по мерке преступных деяний прошлого. Этой ночью ему с Кармелой придется покинуть город, а возможно, и Родину, не имея права вернуться.

Он проглотил рвущийся из груди стон.

— Не вини себя. Пойми, это мой выбор.

— Другого случая может не представиться.

Она грустно улыбнулась.

— Я не передумаю. Ступай с миром.

Торе попятился, пока не уперся в запертую дверь. Стукнув по ней, он дал знак стражу, выпустившему его в коридор. Смирение Аэрин смешало тщательно разложенные карты, и архиагент в недоумении смотрел на их хаотичный расклад. Неизвестно, что повлияло на него больше, — волевой настрой девушки, или неизбежность эмиграции.

— Удалось что-нибудь узнать?

— Она плохо перенесла издевательства. Боюсь, что потребуется выждать время, прежде чем возобновить допрос.

Совершенно опустошенный архиагент раздумывал над тем, что ему делать дальше, когда из соседней камеры донесся слабый голос, позвавший мужчин.

Содрогнувшись, архиагент уставился на промежуток между прутьями, будто ощутив обжигающий удар раскаленной до бела плетью. У него перехватило дыхание. Чудовищная ошибка, или продуманный ход Родригеса? Как такое возможно, если его не обманули хитроумным приемом?

Страж заметил интерес Торе.

— Она у нас давно. Я уже не помню, почему ее здесь держат.

— Твое имя? Кто ты? — Припав к прутьям, допытывался Торе, уже зная ответ.

— Давид? — Охнула женщина, просунувшая к нему руки и обнявшая архиагента за шею.

От избытка чувств она потеряла сознание.

— Открывайте! — Прорычал архиагент, — быстро! Зовите генерального инквизитора!

Ввалившись в камеру, Торе привел ее в чувство.

— Где же ты был? — Сквозь слезы спросила она, стоящего перед ней на коленях клирика, и гладя его по лысой голове.

— Я… — Попытался начать он и не смог, поняв, как беспросветно ошибался все это время.

Лавина откровений, в миг обрушившая хлипкие барьеры оправданий, освободила осознание масштаба ничем не оправданных преступлений, совершенных ради иллюзии, и запоздалое раскаяние сдавили его горло. Ненависть к самому себе, столько легко и коварно обманутого, потрясла ошеломленного Торе, стремительно разматывающего клубок лжи и лицемерия. Он ухватил нить истины и, вытягивая ее на себя, увидел совершенно иную историю, где ему отводилась роль никчемной марионетки.

Этот миг стал переломным в его жизни. С нетерпением дождавшись Диего, архиагент всмотрелся в лицо тучного инквизитора.

— Эту узницу нужно освободить. Она не виновна. Это приказ Родригеса.

— Снимай оковы. Шевелись, — подтолкнул Диего нерасторопного капитана стражи. — Очень странно, амиго, он неоднократно говорил мне…

— Синьор, не стоит об этом, — мягко, но настойчиво влез в разговор Окинус.

Инквизитор нахмурился, поскольку не помнил возражений со стороны ранее молчаливого подчиненного и повернулся к нему, ожидая объяснений.

— Это может навредить как ему, так и вам.

Торе удержался от резкого высказывания, и только его глаза полыхнули праведным гневом.

— Я бы так же не советовал отпускать узницу, — добавил невозмутимый секретарь.

— В чем проблема, Гордиан? — Развел руками Диего.

— У него нет доказательств невиновности этой женщины.

— А ведь ты прав. Действительно, мой друг, почему мне надо тебе верить? — Обратился инквизитор к Торе.

Подсказанный вопрос был хорош во всем, однако, существовала причина, проистекающая из оговорки Диего. Благодаря длинному языку и громкому голосу, Родригес читал его как открытую книгу.

— Я мог бы указать на родимое пятно на ее правой лопатке, но не позволю вам это проверить. Почему я говорю правду, и она невиновна? У меня есть ответ. Тот, кого вы считаете секретарем, совсем не тот, за кого себя выдает. Его клириальное имя Окинус, и он такой же архиагент, как и я.

— Лживые обвинения, — спокойно возразил тот.

— Это легко доказать. Достаточно послать Мастеру гонца с пустым письмом, и посмотрим, как скоро он появится здесь.

Это был один из известных агентам способов сообщить Дону Родригесу о своем провале.

Подступив к Окинусу, Торе неуловимым движением избавил его от фальшивых усов.

— Что это значит? — Взревел Диего, заметив замешательство Гордиана, и переводя взгляд с одного лица на другое.

— Ты спрашиваешь себя, с какой стати я перехожу дорогу Мастеру? — С неприкрытой неприязнью уточнил Торе. — Иди, сообщи ему, что я все знаю.

К изумлению генерального инквизитора, прежде верный Гордиан покинул своего господина. Его удаляющиеся шаги не успели стихнуть, как Торе, не теряя времени даром, обратился к Диего:

— Менее чем через час здесь будет Родригес. Мне нужно спешить. Что он вам говорил о ней? — Спросил Торе, обнимая невероятно ослабевшую женщину, не способную сказать ни слова, но в ее взгляде читались надежда и радость от встречи.

— Он велел беречь ее. Называл ценным заложником, которого нельзя подвергать пыткам.

— Мастер обманул нас всех. Не трогайте Аэрин, пока я не разберусь во всем. Будет лучше, если ее перевезут в монастырь.

Не смотря на желание давы закончить свои дни в мучениях, архиагент вознамерился спасти и ее.

— Разумное предложение, амиго. Помоги ему, — распорядился инквизитор, обратившись к стражу, и задумчиво потер подбородок, обдумывая слова клирика, покидающего грозное здание.

У не знакомого с ним человека могло сложиться впечатление, будто простоватый инквизитор согласился с доводами архиагента. Именно эта обманчивость обошлась некоторым чрезмерно доверчивым непомерно высокой ценой. Неискушенный в политике не смог бы занять этот пост, не смотря ни на какие взятки. А если и так, то легко потерял бы его, не распознав заговор. Когда речь заходила о собственном благополучии, Диего проявлял неожиданную для его противников цепкую хватку и суровую принципиальность.

Опытный интриган предугадал неизбежный конец Тарлаттуса и в мыслях не имел становиться на его сторону.

— О нет, мой друг, — пробормотал он, — я не отдам тебе ведьму.

Диего вызвал к себе инквизитора, которому доверял следствие над большинством еретиков, не заинтересовавших главу паноптикума, и приказал готовить пыточную. Для него не было разницы, подпишет ли Аэрин признание или нет. Он никому ее не отдаст, и только это имело значение.

Тем временем, не подозревающий о коварных замыслах генерального инквизитора Торе, освещаемый кровавыми лучами заходящего солнца, приближался к своему дому, удерживая одной рукой поводья, а второй крепко прижимал к себе освобожденную узницу.

Как можно быть таким близоруким? Ведь ответ лежал на поверхности!

Ругая себя за недальновидность, архиагент подгонял коня, не давая ему снизить скорость. Только не сейчас, когда промедление подобно смерти!

Въехав на крыльцо и проникнув внутрь верхом, хозяин дома оглядел слуг.

— Позовите лекаря и никого не впускайте!

Держа женщину на руках, он взлетел по лестнице, не заметив ее, как будто ступеней не было вовсе. Дверь в спальню супруги была по-прежнему закрыта, и он выбил ее ногой, с треском сломав задвижку.

Не обращая внимания на испуганную Кармелу, читающую при свечах, Торе уложил на кровать свою ношу и, выпрямившись, повернулся к той, которую принимал за жену. Без долгих разговоров клирик потащил ее за собой в холл.

— Успокойся! Мне больно!

Кармела держалась за локоть и не сводила с него широко распахнутых глаз.

— Вот как? — Осведомился клирик, втянув воздух сквозь зубы.

— На тебе лица нет! Что случилось?!

— Пришло время объясниться.

Борясь со злобой, затмевающей сознание, подобно луне, заслоняющей солнце, Торе удерживался от рукоприкладства. Ему хотелось отомстить за все. За приторно сладкую ложь, позолоченное лицемерие и красиво замаскированные под его обязанности манипуляции.

— Кто ты на самом деле? Как твое имя?

— Ты его знаешь, — тихо ответила она.

— Нет. Другое. Под которым тебя помнит Родригес.

Настороженная Кармела сделала шаг назад.

— Ты не в себе. Я не знаю никакого Родригеса.

— Я думал, что спасаю тебя, а на самом деле, все было подстроено с самого начала. Твое признание, списки ковена, поиск гримуара… Даже сейчас, твое нежелание переезжать в Илинию одобрено Мастером. Разумеется, в последний момент он бы отступился, благосклонно разрешив тебе остаться, и шантажировал меня твоим благополучием, пока я служу ему в Протекторате.

Торе замолчал, с ненавистью рассматривая ту, что стояла перед ним. К сожалению, все зашло слишком далеко. Она умело управляла им, оставаясь в безопасности, и совершая бесконечные предательства, а его чувства затмевали голос разума. Осознав это, ему захотелось свести счеты с жизнью, но, к счастью, под рукой не оказалось заряженного пистолета. Даже в этом ему не повезло.

— Вместо жены мне подсунули актрису. Ты насмехалась надо мной. Теперь я понимаю почему.

Кармела сохраняла хладнокровие. Приняв какое-то решение, она кивнула ему.

— Так ты нашел Сару, — догадалась она. — Что же ты будешь делать?

— Выгоню тебя, — процедил архиагент.

Кармела гадко усмехнулась:

— Сломаешь мне шею, или сожжешь заживо?

Не сдержавшись, он оттолкнул ее и, прижав к стене, сдавил ее горло.

— Ты когда-нибудь чувствовал, каково это? — искаженным голосом произнес некто перед ним.

Ее фигура потеряла утонченность, раздавшись в плечах и налившись силой мускулов. Волосы распрямились и стали короче, в конечном счете, исчезнув под гладкой кожей головы. Платье потеряло пышность, обтянув тело одеянием клирика, таким же, какое носил Торе. Это и был он сам, словно смотревший на себя в зеркало.

Потеряв дар речи, архиагент уставился на своего близнеца.

— Тем лучше, — изрек он, наконец, сократив дистанцию и нанеся удар рукой.

Противник гибко увернулся, положив начало грубому противостоянию. По началу, никто из них не смог коснуться оппонента, и быстрые, короткие выпады поражали лишь воздух. Несколько обманных приемов Торе не возымели должного эффекта, оставив его в недоумении. Эта схватка все более напоминала бой с тенью, где боец выступал против самого себя. Каждое, будь то даже малейшее движение, мгновенно и точно повторялось отражением.

Неуловимые фигуры кружились по ковру, буровя друг друга ненавистным взглядом. Кто-то из них сорвал со стола скатерть, и, скатав ее в бесформенный ком, бросил в другого. Пусть эта хитрость не нанесла вреда, однако позволила отвлечь внимание, и первый удар достиг цели.

Почувствовав на себе болезненную, равно как и убийственную мощь собственных рук, Торе удержал растущий гнев, и, выбрав нужный момент, провел серию атак, сдернувших со столь знакомого лица усмешку превосходства. Успех был недолгим. Брошенный стул ушиб голень, заставив подогнуть ногу, и тут же его голова откинулась назад от меткого попадания. Звеня гулким колоколом, она раскалывалась надвое, и лишь длительные тренировки позволили устоять от свирепого натиска, налетевшего на него вихрем новых ударов.

Впрочем, ему было чем ответить, и близнец стал сдавать позиции. Теснимые друг другом, они теряли драгоценное время и их силы утекали в безлуние. Непримиримые соперники застыли, переведя дух, и в этот момент тот, что был лишь копией, совершил несравненный бросок, повалив восстанавливающего дыхание Торе. То был неожиданный и неизвестный ему прием, перевернувший ход рукопашной. Более того, стараясь обездвижить клирика, некто обладал бесконечной выносливостью. Это было невозможным, и, тем не менее, являлось подавляющей волю истиной. Борьба в партере приблизила развязку. Все сложнее было сбрасывать удушающий захват, и с каждой секундой таяла надежда на победу. Последние лучи солнца наполнили зал бордовым огнем, показавшемуся ему роковым знамением.

Казалось, скоро все будет кончено, когда Торе бросил в глаза нависающего над ним врага четки. Сопроводив маневр скручиванием давящей на шею руки и толчком под колено, архиагент повалил противника на бок и, выбравшись из смертоносного захвата, хватая раскрытым ртом живительный воздух, он ринулся в холл, а оттуда в кабинет, где над каминной полкой висела его шпага. Выхватив ее из ножен, Торе попробовал ее клинок на ощупь и убедился в отменной остроте качественного клинка. Немногим агентам доводилось владеть подобным оружием с тем же совершенством, каким обладал Торе. Взявшись за рукоять, потомственный офицер как будто проявился через образ клирика и взгляд архиагента обрел закаленную твердость.

Не тратя драгоценные секунды на оскорбления или пафосную речь, Торе надвигался на двойника. Серьезность его намерений не оставляла сомнений и противник предпринял несколько попыток выбить оружие из рук, бросая в хозяина дома предметы, попадавшие в поле зрения. Все было тщетно. Сблизившись на расстояние фехтовальщика, Торе мастерски отсек единственный пусть к спасению и совершил укол. Не зная, сколь глубокой оказалась первая рана, он повторно вонзил острие, и на этот раз сомнений не было: охнув, пораженный противник осел на пол. Он скорчился, прижимая руки к ребрам, и затих, медленно превращаясь в Кармелу. То была странная метаморфоза, ибо возвращая формы ее тела, одежда оставалась облачением клирика.

Рухнув на стул, Торе утер пот, струящийся со лба, и уложил шпагу поверх бедер. Он не поднялся, когда раздались шаги, сопровождавшиеся звоном шпор.

В зал ворвался Дон Родригес, а следом за ним семейный лекарь. Архиагент указал на дверь спальни, где оставил Сару, и сосредоточился на своем враге.

Мастер осмотрел беспорядок и заметил бездыханное тело Кармелы. Хоть освещение было скудным, Торе с уверенностью мог бы сказать, что сожаления относительно убитой не появилось на его лице.

— Я позабочусь о теле, — изрек он.

— Ее смерть на ваших руках. Вы подослали ко мне сестру-близнеца Сары. Умно.

— Продолжай, — не приближаясь к архиагенту, разрешил Родригес.

— Мне кажется, я нашел разгадку. Она была вашим агентом и следила за мной. Вселила чувство вины, чтобы вы могли мной управлять. Еще этот проклятый гримуар. Кармела никогда бы не отдала его мне, а сразу вручила вам.

— Неожиданные выводы. Предлагаю не доводить дело до поединка и пройти на балкон.

Торе не выпустил шпагу. С другой стороны, нападать со спины было абсолютно бесчестным делом. Держа оружие наготове, архиагент вышел под открытое небо, на котором уже проявились первые звезды.

— Посмотри в конец улицы и вон туда, — показав пальцем направления, сообщил безмятежный Родригес.

Даже отсюда Торе опознал агентов.

— Им приказано убить тебя или твою жену, если любой из вас вознамерится покинуть свой дом в ближайшие сутки, — спокойно объяснил он.

— Мы под арестом?

— Если тебе угодно.

Возможность спасти даву растворилась как призрак в тумане.

— Делайте со мной что хотите, но спасите Аэрин жизнь.

— Поздно. Диего вцепился в нее мертвой хваткой.

Торе застонал, проклиная все на свете.

— Пора вернуться, — сказал Родригес, посмотрев за спину собеседника.

Он первым покинул балкон и когда архиагент догнал его, он уже встал на то самое место, где лежала убитая Кармела. Тело бесследно исчезло. Совершенно не встревоженный этой находкой Мастер приложил палец к губам и, найдя бумагу и перо, написал следующее: «Не говори ни слова. Нас подслушивают. Аэрин жива и здорова, а тебе и Саре ничего не угрожает».

Родригес передал перо и Торе, прочитав сообщение, не поверил ни единому слову.

— «Почему я должен вам верить? Зачем вы держали мою жену в паноптикуме?» — Написал он, а вслух спросил: — Вы по-прежнему хотите отправить меня в Протекторат?

— Разумеется. Вместе с Сарой, — последовал устный ответ, а на бумаге появилось:

— «Я спас вилонский ковен. Ни одна дава не попала в паноптикум и не была убита. Я знал о Кармеле задолго до тебя. Заставив тебя разыскивать гримуар, мне удалось раскрыть ее ложь, поскольку ни одна дава никогда не расскажет о нем, а заберет себе».

Мастер притронулся к полям шляпы, отдавая Торе дань уважения и покинул его дом.

Едва забрезжил рассвет, и распахнулись первые окна, как горожане услышали призыв, повторяемый бродящими по улицам и переулкам послушниками: — «Жители города Вилона, извещаем вас, что священный суд инквизиции королевства Эспаонского торжественно совершит аутодафе сегодня, 29 Септимия, и что все те, кто так или иначе примет участие в совершении или будет присутствовать на указанном аутодафе, воспользуется всеми духовными милостями, какими располагает ромский первосвященник».

Среди столичных жителей нашлось достаточно охотников до зрелищ, стекающихся в ручейки, постепенно наполняющих улицы. О нет, они не жаждали увидеть ритуал прощения раскаявшихся в грехах. Их мысли подобно стае стервятников, вращались вокруг воздвигнутых столбов, указывающих в небо. Они грезили отблесками прожорливого огня и криками умирающих в агонии. Бурлящие от предвкушения особенного зрелища, живые реки наводняли центр Вилона, где было подготовлено место казни.

Всю ночь мастеровые торопливо сбивали трибуны и подносили дрова для костров, изменяя облик Заветной площади. Не забыли и про клетки, поставленные на колеса, в ночи доставленные к тюрьме. Запряженные в них ослы являлись живым символом упрямства и глупости, присущим еретикам.

В это же время просторный двор тюрьмы наполнялся заключенными, отправляемыми на общественный акт веры. Одетых — кто добровольно, а кто насильно, в сан-бенито, объединяли выписки из постановлений инквизиционного трибунала, приколотые к груди арестантов. Снующие между ними монахи решительно подавляли своевольное выступление и вставляли стальной кляп всякому возмутившемуся. Среди них выделялись обреченные, кому не доведется встретить закат и увидеть новолуние. А в самом центре двора, будто маяк среди колыхающихся волн, выделялась сидящая черноволосая девушка. Она не могла стоять и смотрела ввысь, на прекрасные облака, неспешно проплывающие над каменным колодцем стен. Казалось, ее не заботило происходящее, и лишь созерцание голубой безмятежности над головой имело единственный смысл.

К восьми часам утра перед паноптикумом выстроилась колонна, зажатая между двумя рядами Ликов аллеи Святых Мучеников. Торжественное шествие возглавлял цех угольщиков, представленный здесь не менее чем сотней человек, вооруженных пиками и мушкетами. За ними выступали монахи Догматического Ордена, не уступающие им числом. Они как паству вели за собой Ревнителей инквизиции, собранных из числа одобряющих действия Собора и методов паноптикума в частности. За этим множеством сторонников клира угадывались очертания повозок, выехавших из раскрытой пасти тюрьмы. Как только заключенные оказались снаружи, в арьергарде собрались инквизиторы. Замыкала колонну колесница председателя трибунала священной инквизиции, взятая в каре телохранителями в доспехах.

Таким составом, и в данном порядке, собравшиеся выступили к площади. Не смотря на трагический повод, каждый из участников, за исключением подозреваемых в ереси, имел исключительно величественный и серьезный вид. Иным словом, не посвященный в дела Купола посчитал бы, что случайно попал на какой-то праздник, и лишь узнав о конечной цели процессии, скорее всего, изменил бы свое мнение.

Вступив на старинное мощение площади, колонна распалась, и осужденных усадили на подготовленную для них трибуну. Дождавшись, пока важные гости, без которых не обходилось ни одно аутодафе, займут свои места, главный инквизитор Эспаона кардинал-епископ Себастьян де Анкарри с чувством зачитал вслух клятву, обязуясь сохранять догматы и символы веры, и искоренять ересь. Согласно традиции, присутствующие повторили за ним каждое произнесенное слово. Выполнив свой долг, он уступил слово кардиналу Александру Серра, выступившего с пламенной проповедью во имя борьбы с ересью.

Сидящая среди других обреченных Аэрин не слушала проникновенную речь, и рассматривала наблюдателей, с нетерпением ожидающих ее смерти. Вот они, те самые лица, под светом солнца казавшимися позолоченными масками, под которыми прятались порочные стремления. Увы, их выдавали глаза, отражающие безумный огонь, разгоревшийся как только им стоило приблизиться к месту казни. Он вырывался при каждой произнесенной ими фразе и, порой, угадывался в ином движении. Еще немного и под их нетерпеливыми взорами вспыхнет приготовленное масло.

Она не сразу заметила произошедшие изменения и только по интонации определила, что сменился выступающий. Теперь это был чтец инквизиции, зачитывающий приговоры. К тому времени, как он приступил к провозглашению имен, клетки, в которых доставили осужденных, сняли с колес и установили перед трибуной.

С первым же названным чтецом человеком начался очередной этап позорного акта. Подозреваемого в ереси завели в деревянную клетку, заставив встать на колени, и священник тихо спросил его о чем-то. Арестант с готовностью кивнул и отрешенно выслушал обвинение чтеца, пока в соседнюю клетку повели следующего еретика, к которому обратился все тот же священник. Очередь медленно двигалась и вот, оставаясь последней, кто еще не стоял в унизительной позе, дава почувствовала, как ее подняли руки монахов. Мужчины перенесли девушку на себе, подставив мускулистые плечи, и втолкнули в клетку.

— Дочь моя, встань на колени и раскайся, — попросил священник, рассматривающий девушку через прутья.

— Не могу. Мне повредили суставы, — извинилась она, словно обсуждая незначительную мелочь, не стоящую внимания.

Священник не поверил и подозвал монахов, с готовностью приподнявших легкое тело. Они отпустили ее и она тут же, не проронив не звука, упала на бок. Туго связанные в запястьях руки не позволили ей смягчить удар. Уже по неестественному положению вытянутых ног становилось понятно, что она говорила правду. Монах задрал край сан-бенито и тут же отпустил его, обнаружив обезображенные и налившиеся красной опухолью колени. Он посмотрел на священника и отрицательно покачал головой.

— Раскайся в ереси, попроси о прощении, и избавь себя от новых страданий, — искренне жалея даву, сказал он.

— Мне не в чем раскаиваться, — приподнявшись на локтях, ответила Аэрин.

— Дитя мое, облегчи свою ношу, признай вину, — продолжал клирик, тронутый стойкостью девушки.

Он заметил вырванные ногти, как и другие следы пыток, оставившие на ней свой отпечаток, но не сумевшие окончательно уничтожить ее красоту.

— Помолитесь за моих палачей, падре. Может быть, для них еще есть надежда.

— Ради тех, кому не стоит слышать твои крики, одумайся, — прошептал священник.

Девушка перевела взгляд на жаровню, в которой раздували угли, нагревающие еретическое клеймо, а после на сложенные дрова под столбами.

— Не беспокойтесь обо мне, святой отец. Вы сделали все, что могли. Я не держу на вас зла.

Клирик искал подходящие слова, когда его негромко окликнул чтец.

— Пусть твоя смерть будет легкой, — завершил он их разговор и отошел к монахам.

— Несите ее осторожно. Никто не должен видеть переломы, — прозвучал его голос.

Прочистив горло, инквизитор поднял свиток.

— Аэрин из Рода Урбан, вам вменяется…

Сумевшая самостоятельно сесть дава, выпрямилась, не желая встречать приговор распростертой на грязном полу клетки, и как могла, собрала растрепанные волосы. Она осмотрелась и обратила внимание на прочих осужденных. Большинство не одобряло ее выбор, однако были участливые взгляды, и более того — восхищенные.

— …Решением священного трибунала вы приговариваетесь к смерти через сожжение.

Чтец обернулся к черному бархатному балдахину, укрывающему от нестерпимого зноя восседавшую в отдельной ложе духовную элиту, и председатель трибунала священной инквизиции вновь взял слово.

Потребовав тишины у бормочущей толпы, заждавшейся решительных действий со стороны инквизиторов, кардинал-епископ огласил помилование примеренным с Собором и Священными Ликами. Не надеясь узнать о неожиданном решении, Аэрин закономерно не услышала своего имени.

Обратного пути не было. Обреченных отделили от остальных, — а в случае с Аэрин, от нее отвели помилованных, и по одиночке повели к столбам. Где-то вдали послышались раскаты грома, впрочем, не замеченные из-за яростного крика только что клейменного еретика. Столь долго подготавливаемая карательная машина пришла в губительное движение, и никто и ничто уже не остановило бы ее массивные шестерни.

Не нашедший иного выхода, или испугавшийся нестерпимых мучений, приговоренный к казни еретик согласился исповедоваться, и после краткого признания священнику был задушен прямо у столба. Монахи подожгли дрова, и первый приговоренный скрылся в дымном языке огромного костра.

Поглотив очередную жизнь, монструозный механизм требовал следующую, и она была ему незамедлительно предоставлена. Еще один приговоренный к сожжению сдался, едва затеплился огонь и повторил участь предыдущего еретика, отступившегося от своих воззрений в последний момент.

Пламя вершило суд. Возможно, кто-то находил в поступках инквизиции логику, но Аэрин принимала аутодафе за бессмысленную и беспощадную бойню. И не существовало предела для тех, кто нес ответственность за происходящее. Занятые привязыванием к столбу монахи не придавали значения громовым раскатам. Лишь некоторые зрители, бросали озабоченные взгляды на потемневшее с севера небо, надвигающееся на город черной стеной, мерцающей всполохами ветвистых молний. Гроза неумолимо приближалась и в любой момент могла прервать казнь.

Не желающий попасть под ливень и шквалистый ветер Себастьян де Анкарри принял решение сжечь остальных еретиков одновременно, нарушив священный регламент. Без долгих раздумий, монахи схватили оставшихся еретиков. Мгновенно позабыв об аккуратности и соблюдении каких-либо правил, они рвали шнуровку одеяний, чтобы приложить клеймо к оголенной спине. Серия криков прокатилась по Заветной площади.

Грубые руки согнули Аэрин в дугу, и она почувствовала прикосновение раскаленного металла. Не крика, не стона, не бранного слова, не услышала ни одна живая душа. Даже палач, на секунду засомневавшийся в раскаленном металле, держал клеймо дольше положенного. Однако, не смотря на предполагаемую ошибку, на коже девушки все-таки остался нестираемый след.

Из толпы донесся удивленный возглас.

— Ведьма! — Крикнул уверенный в своей правоте, а монахи понесли девушку к предназначавшемуся для нее позорному столбу.

Кожаный ошейник перехватил ее горло, тут же натянувшись и удушая ее, вместо того, чтобы держать, не позволяя упасть. Заметив эту проблему, монахи пропустили еще один ремень под руки давы, прибив его гвоздем с противоположной стороны столба.

С неожиданной громкостью и мощь прогремел взрыв грома, сотрясший небеса и землю. Нависающая над Вилоном косматая тьма, размытая понизу косыми струями, простерлась над головой, и главный инквизитор приказал немедленно зажечь огонь. Растерянный священник, не успевший спросить осужденных в последний раз, не отказались ли они от ошибочных суждений, метался от одного костра к другому, выпрашивая раскаяние. Когда он добрался до места казни Аэрин, пламя охватило нижние поленья, и затушить костер уже не представлялось возможным, равно как и подойти к нему на близкое расстояние.

— Раскаиваешься ли ты? — Вопрошал он сквозь крики боли, треск гудящего костра и шум толпы.

Его второй вопрос потонул в новом раскате грома, оглушившем всех до единого. Спросить в третий раз он не успел, ибо мгновенно взметнувшись вверх, огненный всполох отрезал Аэрин от него. Заслонив лицо от жара, со слезящимися глазами и опаленными бровями, священник отступил, бормоча молитву. Ему почудилось, будто могучая стихия замерла, занеся над ними распростертую длань, отдавая должное стойкой девушке, ушедшей в молчании, заинтриговавшем притихшую толпу.

И разверзлись врата грозовые, оросив первыми крупными каплями горячую мостовую. Порыв ветра сорвал балдахин над креслом главного инквизитора, и, сокрушив сбитые между собой доски, опрокинул уже пустую трибуну. Огонь воспрянул, налившись новой силой, и прежде чем хлынул невиданный ливень, обрушился в самого себя, подняв к темному небу облако разбегающихся искр, и оголил пустой почерневший и треснувший столб с обугленными обрывками ремня.

Свет еще проникал под завесу дождя, шипящего на углях и покрывшего землю пенным слоем брызг, омывая священника, опустившегося на колени. Быть может, он рыдал. Это никому не было известно. Пожалуй, он сам не ведал ответ. Дотянувшись до солнца, туча поглотила свет и на Вилон пала тьма.

Разбегаясь во все стороны и ища укрытие от потоков воды, низвергающихся на город, толкающиеся люди топтали упавших. Началась давка. Вскоре запаниковавшая толпа покинула место казни, оставив после себя несколько неподвижных тел.

Священник, едва видевший очертания зданий через завесу дождя, продолжал молиться, уповая на милость Святых Ликов, когда в дымящемся кострище зашевелилось нечто живое. Остановившись на полуслове, клирик взирал на восстающий из мокрого пепла силуэт девушки. Выгнув спину и встав на четвереньки, она сбросила с себя потухшие угли и поднялась в полный рост, разведя руки в стороны и открыв себя дождю. Стекающие капли смыли грязь, очистив ее кожу. Будто нарисованное чернилами, клеймо еретика потеряло четкость, и без труда растворилось в сбегающих по волосам и спине извивающихся змеями ручейках.

Оглядев себя, Аэрин словно заставила ливень скрутить над ней струи, и, прижимая ладонями пересекающиеся спирали, скрыла наготу под соткавшимся и потемневшим в воздухе платьем, повторившим изгибы тела. Заметив безмолвного священника, поднявшегося ей навстречу, она грациозно подошла к нему и, положив руку на его плечо, встретилась с ним взглядом. Не сказав ни слова, она растворилась в блестящей завесе сумрачного дождя, оставив его в одиночестве.

Присутствовавший на всем протяжении аутодафе Диего вломился в свои покои с предельно ясным распоряжением:

— Вина! — Распорядился он и гром вторил его требованию.

Один из множества инквизитором, занявший место Гордиана, и чье имя никак не задерживалось в памяти генерального инквизитора, поднес наполненный графин.

— Ты, все никак не запомню… Поморщился Диего — Займись каким-нибудь делом!

Причмокнув губами, Диего загорелся новой злобной идеей.

— Стой! — Заорал он вдруг, — принеси мне бокал! Или кружку!

Молодой карьерист ретировался с удивительной быстротой. Впрочем, фигура генерального инквизитора, во всех смыслах значительная, могла раздавить любого, кто оказался в этом здании.

Он вздохнул.

— Всему их учить… — С неизмеримой тоской протянул Диего.

Новоиспеченный секретарь вернулся с большим хрустальным бокалом. Вырвав его из рук помощника, старший инквизитор наполнил его вином и немедленно осушил, влив себя все до последней капли.

— Ненавижу простуду, — проворчал он, поясняя причину своего недовольства, и сбросил намокший плащ. — Еретики смотрят на тебя и надеются, что ты сдохнешь раньше, чем они!

Опрокинув второй бокал, синьор наполнил его в третий раз, но не спешил подносить ко рту и выглянул в окно-бойницу, где шумел ливень.

— Хорошо, что мы успели, закончить…. Ты согласен?

Он обернулся и вздрогнул. Вместо секретаря, в одеждах инквизитора стояла Аэрин.

— Стража! — Завопил мигом протрезвевший инквизитор.

Двери в покои раскрылись и внутрь с шумом вломились двое телохранителей.

— Чего встали?! Схватите эту ведь…

Инквизитор замолчал, и из его руки выскользнул бокал, немедленно разбившийся, и изысканное вино разлилось по дорогому ковру.

Из-под под мореонов стражников струились длинные иссиня-черные волосы. Ошеломленный Диего сморгнул, но ничего не изменилось. И пока инквизитор собирался с мыслями, в покои заходили все новые близнецы девушки. В различных одеяниях, указывающих на занимаемые должности, встречающиеся в паноптикуме, они заполняли комнату и все как одна, в молчании наблюдали за ним.

Вставая плечом к плечу и уплотняя ряды, девушки с одним лицом на всех окружали непревзойденного в подлунном мире палача и мучителя, пока он не скрылся за их фигурами.

Беззаботно постукивая острыми каблучками по шероховатой плитке Кайе де ла Коста, высокая стройная девушка изящным жестом придерживала модную широкополую шляпу всякий раз, когда нежное дуновение теплого ветра, разбавлявшего удушающий коктейль городского зноя освежающей нотой оптимизма, так и норовило оставить ее без головного убора. В прозрачной тени шляпы блестели лукавые глаза, искрящиеся радостью предстоящей встречи, и она то и дело оглядывалась, выискивая в пыльном мареве знакомые лица. Немноголюдные улицы не могли утаить их среди случайных прохожих, и если бы они были рядом, то она обязательно бы их заметила.

Прекрасно понимая, что придет раньше намеченного времени, она все равно вышла из дома, поскольку не могла находиться в четырех стенах в совершенном бездействии, изнывая от скуки и тоски. Уж лучше пройтись пешком, прогулявшись по любимым переулкам, чем придумывать себе занятия, сокращающие длительность ожидания. Впрочем, ее походка, вопреки ее первоначальному замыслу, ускорилась сама собой. Окрыленные счастьем ноги так и летели, срезая повороты, и проложили наикратчайший путь из всех возможных.

Пересекая те или иные места, вызывающие воспоминания о любимом городе, она подмечала перемены, произошедшие в последние дни. Например, горожане не стали свергать с постаментов и разбивать лики, найдя в искусной работе скульптура несколько большее, чем слепую веру, и высадили между ними новую аллею. Очень скоро молодые деревца, над которыми взял попечительство вилонский Ковен, накроют шелестящей тенью полированный камень, как растрепанные пряди, обрамляющие высокое чело, и вернут гармонию в рукотворный образ.

Поднявшись на уютную террасу, прикрытую от палящего солнца колыхающимся тентом, и украшенную по периметру розовыми цветами в кадках, красотка разместилась за крайним столиком, где с нетерпением заерзала на стуле и, по крайней мере, два десятка раз за последние пятнадцать минут бросала требовательный взгляд на белоснежный циферблат часов, сверкающих от скользящих по ним бликов как облизанный леденец.

— Лимонад для сеньориты, — сняв с подноса и поставив запотевший бокал перед ней, пробормотал галантный официант, — за счет заведения.

— Грасьяс! — Улыбнулась девушка и пригубила напиток, зажмурившись от удовольствия.

От нее не укрылся разговор с барменом, подтвердившим личность гостьи заведения. В столице не осталось тех, кто не знал бы ее имя, и дава гордо вскинула голову, показав брошь в виде глаза ворона, закалывающую шелковый нашейный платок. Зачем ей прятаться? История о возрождении из пепла вырвалась за пределы пошатнувшегося Купола. Напротив, убежденные в своей правоте клирики, исступленно вращающие жернова паноптикума, бесследно исчезли. Лишившись важнейших частей механизма, и, не имея деталей на замену, карательная машина стала бесполезным орудием, тщетно пытающимся выполнять прежнюю функцию. Искореженной конструкцией, жалостливо дрожащей в облаке вырывающегося из щелей пара, вызывающей усмешку, а не страх, карикатурным подобием беззубых инквизиторов. Совсем иначе обстояло дело с горожанами, нашедшими в спасении Аэрин символичность неугомонной жизни. Успех закрепил манифест Ковена, объявившего о своем возвращении.

— Свежая пресса, — склонился официант, и девушка подарила ему еще одну лучезарную улыбку.

— А вот и мы! — Раздался веселый смех, и подкравшиеся со спины девушки обняли обрадованную даву.

— Девчонки! — Протянула Аэрин, потонув под водопадом их светлых волос и с наслаждением вдыхая знакомые ароматы духов.

— Ну, теперь мы тебя не отпустим, пока ты нам все не расскажешь!

Девушки взялись за руки, наслаждаясь долгожданной встречей, и дава, смахнув набежавшую слезу, вздохнула:

— Сначала объясните, что произошло в Дакисе?

— Наемники оказались людьми Родригеса, — вполголоса ответила Сара.

Дава присмотрелась к ней, поскольку переживала за подругу. Не каждый сумеет выдержать два года заточения.

— Нас перевезли в другой город, — затараторила Валерия, — и мы ни о чем не подозревали, пока к нам вместо Сары не приехал остальной Ковен. Ты не представляешь, как мы перепугались, когда узнали про аутодафе и Полтишь…

Она запнулась и спрятала глаза, так и не закончив фразу.

— Никто не знал, почему вас не было с нами. Нам сказали, что не стоит верить слухам. Представляешь? Разве это может успокоить?

— Все позади, — грустно улыбнулась Аэрин.

Девушки помолчали с минуту, и Валерия вздохнула:

— Если бы я не потеряла то письмо… — начала подруга.

— Я бы не узнала, на что способна, — мягко возразила Аэрин.

— Точно, письмо из Каристоля! — Хлопнув по столу, вскрикнула блондинка и полезла в сумочку. — Сейчас! Мария отдала мне вчера… Вот, оно! Держи! — С торжеством победителя, она протянула найденный конверт.

Аэрин рассмотрела черную бумагу, пахнущую сандаловым деревом и чем-то неуловимым, наводящим на мрачные размышления. Сломав легко узнаваемую печать рода Маболо, девушка раскрыла конверт, оказавшийся внутри красным. Вместо письма в него был вложен длинный иссиня-черный волос.

— Что это значит? — Удивилась Валерия.

— Я и не ждала от нее извинений, — переглянувшись с Сарой, ответила Аэрин.

С какой точки зрения не смотри, поступок Махаши не заслуживал прощения.

— Приближается карета, — предупредила Сара и дава тут же позабыла о вероломных предательствах и лицемерных интригах, сосредоточившись на черном экипаже. В волнении, она выпрямилась, вскочив на ноги, и смяла в задрожавших руках салфетку. Отражая улицу свежим лаком на фамильном гербе, карета остановилась перед рестораном, и, распахнув дверцу, к ним спустился статный мужчина в офицерской форме. Давид, а это был именно он, помог спрыгнуть девчонке, приехавшей вместе с ним, и Кайе де ла Коста пронзил возглас Аэрин:

— Мелисса!

Позабыв обо всем на свете, дава подхватила на руки сестренку и разрыдалась, крепко прижимая ее к себе.