Тацумаса проснулся на несколько минут раньше обычного — над ухом нудел комар. Вот уже и лето, пора жечь сушеные лепестки хризантемы, подумал мастер. Москитных сеток он не любил, от них такая духота.

Маленький кровосос уселся лежащему на кончик носа, готовясь вонзить жальце. Тацумаса осторожно сдул насекомое, ибо никого нельзя лишать жизни, даже комара. Зевнул, с наслаждением потянулся. Смена времен года — это так приятно. Скоро природа умоется прозрачными «сливовыми» дождями, а потом покроется испариной жары, которая тоже по-своему прекрасна, ибо располагает к несуетливости.

Некоторое время Тацумаса просто любовался игрой теней на сёдзи. Они были пурпурными от заката, а в саду росла береза, и ее ветви слегка покачивались под вечерним ветром. Редкое белоствольное дерево, давний подарок одного самурая из северного княжества Мацумаэ, вытянулось кверху, поднялось над крышей и стало достопримечательностью всего Кидзитё, Фазаньего квартала. Усадьбу теперь называли Домом-под-березой, а ее хозяина — «Сиракаба-но Тацумаса», «Березовым Тацумасой». Это имя ему нравилось.

Но вот со стороны улицы донесся звонкий перестук. Квартальный бантаро шел по улице, гремел своей колотушкой, извещая жителей о наступлении Часа Петуха. Пришло время вставать.

В коридоре под легкими, мелкими шагами жены запели доски «соловьиного» пола. Особый настил, по которому невозможно ступать бесшумно, окружал спальню со всех сторон. Никто не смог бы подкрасться к хозяину дома незаметно.

Зная, что муж уже проснулся, О-Судзу все же деликатно кашлянула за перегородкой и лишь потом ее отодвинула. Когда разогнулась после поклона, Тацумаса уже сидел на футоне.

— Добрый вечер. Как я рад тебя видеть, — улыбнулся он.

Это было правдой. Он всегда радовался, когда ее видел. Супруги жили каждый своей жизнью: жена — дневной, муж — ночной. Встречались они дважды в сутки —  на закате и на рассвете. Радостной была каждая встреча.

Нежно улыбалась и О-Судзу. Из-за того что Тацумаса никогда не смотрел на нее при ярком свете дня, морщины на ее лице были почти незаметны, складки на шее едва видны, и жена казалась все такой же молодой. А ведь она была двумя годами старше. Они прожили вместе почти тридцать лет.

— На счастье, погода ясная. Значит, луна будет хорошо видна, — сказала О-Судзу после обычного приветствия и расспросов о сновидениях. — Вы ведь помните, что нынче у нас вечер поэзии. Угодно ли вам проверить, хорошо ли я всё приготовила?

Она поставила на татами лаковый таз с водой, и Тацумаса стал умываться. На вежливый вопрос он только хихикнул. Приготовления О-Судзу, к чему бы она ни готовилась, всегда были безупречны.

Ясное небо в полнолуние — драгоценный подарок. Как впрочем и облака, сквозь которые так волшебно просачивается небесный свет. Тацумаса радовался всякой погоде. Если, конечно, это не тайфун или цунами.

— Снова вечер рэнга? Превосходно! — Поэтические вечера в Доме-под-березой происходили раз в месяц, каждое полнолуние. Тацумаса любил эти праздники еще и за то, что они позволяли насладиться обществом О-Судзу дольше обычного. — Кто придет?

— Прислали подтверждение Орин-сан и сенсей Саяма. И на всякий случай я приготовила место для какого-нибудь нежданного гостя. Сегодня ведь последнее весеннее полнолуние, когда старым знакомым разрешается «упасть с неба» — прийти без объявления.

— Умница, что предусмотрела это, но уж совсем-то с неба никто не упадет, — засмеялся Тацумаса. — На обоих перекрестках дежурят ученики. Предупредят. Что произошло за день?

Сначала, как водится, жена рассказала про незначительное — про всякие домашние, хозяйственные мелочи. Тацумаса задавал вопросы, ему всё было любопытно, а больше всего нравилось слушать голос О-Судзу. Но в конце она сказала про важное: у ребенка наконец режется первый зуб. Давно пора бы, ведь малютке уже годик. Бедняжка сердится, бьет себя кулачком в щеку.

— Не плачет? — одобрительно молвил Тацумаса.

Сын у него был особенный: если что-то не так, грозно орал, а плакать не плакал. В шестимесячном возрасте отец нанес ему на животик родовую татуировку, красного дракона, — кроха весь извопился, но не уронил ни слезинки. Характер!

— Подожди минутку, я сейчас...

Мастер отлучился в уборную, но справил нужду без обычной неспешности, с созерцанием красоты сада, а наскоро. Не терпелось посмотреть на малыша.

Мальчик спал, хмуря лысые бровки. Он был само совершенство, просто маленький Будда.

— Левая щечка действительно стала еще круглее правой, — залюбовался Тацумаса. И, поскольку расхваливать собственного сына неприлично, сказал: — Раньше он казался мне уродливым. Но теперь мальчишка все больше хорошеет, потому что делается похож на тебя. Не странно ли?

— Это неправда, и вам незачем это говорить, — усмехнулась О-Судзу, видя мужа насквозь. — Я и так люблю его всей душой.

— Мне жаль, что я распугал ваших гостей, испортил поэтический вечер и все такое прочее, — сказал господин Касидзава. — Однако позвольте обойтись без длинных извинений и церемоний.

Ишь как ему не терпится, даже об учтивости забыл, подумал хозяин. Но так оно было и проще.

— Без церемоний так без церемоний, — молвил Тацумаса, не скрывая холодной ярости. — Я знаю, что вы желаете меня погубить, однако до сих пор держал вас за человека воспитанного. Если вам наконец удалось вооружиться против меня какими-то доказательствами, совершенно необязательно вторгаться в дом среди ночи, на глазах у жены и гостей. Вы могли бы прислать вызов, и я пришел бы сам.

Когда-то — оба в ту пору были много моложе — у них уже случился один такой «разговор без церемоний». Касидзава тогда попытался припереть мастера к стенке, потерпел сокрушительное фиаско и в сердцах пообещал положить жизнь, но разгромить школу Китодо, «Благородного воровства», а ее создателя выставить на позор перед всем светом и сгноить в тюрьме.

Теперь же господин советник выслушал упрек с удивленно приподнятыми бровями.

— Уверяю вас, вы заблуждаетесь. Мы так давно не беседовали по душам. Прежде я был неопытен и глуп. Когда я лучше узнал жизнь, мои взгляды на общество переменились. Я вовсе не испытываю к вам ненависти и совершенно не желаю вашей гибели. Даже странно, что вы этого не чувствуете по моему поведению. Конечно, я не спущу вам небрежности или ошибки — это мой долг. Но разве эта опасность не понуждает вас постоянно оттачивать свое искусство? Затем и волк в лесу, чтоб олень не толстел.

— Прошу вас, продолжайте, — сказал Тацумаса, когда собеседник сделал паузу. — Как именно переменились ваши взгляды? И когда?

— Это произошло восемь лет назад, в шестой год эры Каэй, когда в наш мир вторглись «черные корабли». Грубая, чужая сила, против которой не было защиты, под дулами своих огромных пушек заставила нас открыть страну Хаосу. Вот кто настоящий враг японской гармонии Ва — прилетевший издалека заморский Дракон, а вовсе не ваш тактичный Тацу, который обкрадывает лишь тех, кого грех не обокрасть.

Господин советник улыбнулся, обнажив острые зубы. Он намекал на то, что герб мастера Китодо — иероглиф «дракон», «тацу».

— Как это называется в вашей доктрине? «Три канона и одно правило»?

— «Три правила и один канон», — поправил хозяин. — «Не красть у своих; не красть у хороших людей; не красть у тех, у кого и так мало» — это три правила. А канон: «Кто верит в Будду, ни у кого не отнимает жизни»...

Тацумаса задумчиво смотрел на самурая. А ведь действительно — в последние годы от господина Касидзавы не было особенной докуки.

— Значит, вы сегодня пожаловали не из-за новогоднего происшествия в ссудном доме «Цуцуи»?

Советник рассмеялся.

— Мы, конечно, нашли в пустом хранилище ваш автограф, но никаких следов не обнаружили. Изящная работа! Честно говоря, так им, ростовщикам, и надо — они дерут грабительскую мзду. Сколько вы с них взяли за возврат украденного? Спрашиваю сугубо из любопытства.

— Как обычно, четверть, — поколебавшись, ответил Тацумаса. — Кроме того они пообещали брать вдвое меньший процент с вдов.

— И половину добычи вы, как водится, раздали беднякам? Это ваше обыкновение поначалу ставило меня в тупик. Потом я понял: вы делаете это, потому что ваша лучшая зашита — любовь простонародья. Никто никогда не выдаст властям благородного вора Тацумасу, и все считают за честь ему помогать. Хитро!

За бумажной стенкой скрипнула циновка. Это возмущенно шевельнулась подслушивающая О-Судзу. Она-то знала, что муж помогает обездоленным не из хитрости, а следуя духу Китодо. Но что взять с чиновника? Ворона все оценивает по-вороньи.

— А еще я пришел к убеждению, — посерьезнел господин Касидзава, — что не всякое нарушение существующих законов — Зло. Не давать полю зарасти сорняками, как это делаете вы, даже полезно. Нет, уважаемый сенсей, вы мне не враг. Мой враг — истинное Зло. Вроде банды подлого негодяя Кровавой Макаки. Но ведь вы тоже с ним воюете?

— Да, мы с господином Тадаки не любим друг друга, —  сдержанно ответил Тацумаса, ибо говорить грубое про человека, которого удостаиваешь вражды, — себя не уважать.

— Отчего же вы упорно отказываетесь мне помочь в его поимке?

— Я вор, а не доносчик.

«И со своими врагами разбираюсь сам», — мысленно добавил мастер.

— Ну, дело ваше, — вздохнул Касидзава. — Меня сейчас больше занимает борьба не со Злом, а с Хаосом. Он много опасней. Вы не возражаете, если я немного пофилософствую?

— Сделайте милость.

Господин советник затянулся трубкой, щурясь на огонек свечи.

— Наши предки большими жертвами, огромным трудом, кровью и потом установили в стране Ямато почти идеальный Порядок. Мы живем по установленным правилам, разумным и удобным. Мы заботливо пестуем культуру, искусства и ремесла. Всё у нас логично, всё осмысленно. Дух нации обитает в императорском Киото, разум нации — в сёгунском Эдо. Тело нации — самурайские княжества, их двести с лишним, как больших и маленьких костей в человеческом скелете. Конечно, Япония не рай, но это наш дом, наша крепость. Мудрые предки затворили ее от внешнего мира, чтобы он не мешал жить, как нам нравится. Мы — архипелаг, со всех сторон окруженный океаном. Имя океану — Хаос. Он насылает на нас тайфуны и цунами. На эти нежданности мы отвечаем тем, что стараемся сделать наше существование сколь возможно более предсказуемым. Мы не меняемся, мы всегда те же. Мы живем так уже десять поколений. По переписям видно, что за два века не изменилась даже численность нашего населения — это всё те же двадцать миллионов человек. И каждый знает свое место, свои обязанности. Каждый находится под присмотром и под защитой. Иногда рождаются люди, не желающие подчиняться существующим законам, но и они не могут жить без правил — изобретают собственные, тем самым лишь разнообразя общую гармонию...

Он выразительно посмотрел на Тацумасу. Тот признательно склонил голову.

— Но вот Хаос-Океан дунул ветром, который надорвал наши хрупкие сёдзи. Пока мы лелеяли нашу стабильность, внешний мир не стоял на месте. Он воевал, корчился, грыз сам себя — и в этих судорогах развивался. Он отрастил себе стальные клыки и огненные зубы. Мы были вынуждены открыть наши порты для иностранных варваров — иначе они поступили бы с нами, как с Китаем. Но значит ли это, что Хаос победит?

Тацумаса молчал. Пусть господин советник ответит сам — тогда станет ясно, к чему он клонит.

— Нет. Победим мы. Потому что настоящая сила не в пушках и паровых машинах, а в культуре, дисциплине, крепости духа. В готовности пожертвовать жизнью ради чего-то большего, чем твоя жизнь. По этим качествам мы определенно превосходим и нахрапистых америкадзинов, и хозяев моря игирисудзинов, и «красных айну» из страны Оросия. Чтобы одолеть их, нам не хватает только одного: изучить их повадки, выведать их секреты, понять устройство их ума, разобраться в их хитрых изобретениях.

Теперь Мастер начинал догадываться о цели ночного визита. И господин Касидзава тут же подтвердил верность предположения.

— Помните, как во время второго пришествия «черных кораблей» я от имени правительства попросил вас исполнить патриотическое поручение?

Ах вот оно что, кивнул сам себе Тацумаса.

Тогда, в седьмом году эры Каэй, шесть с половиной лет назад, он должен был пробраться на главное судно варваров и выкрасть их загадочный кэндзю, позволяющий произвести несколько выстрелов подряд. Задание было благополучно исполнено. Умельцы из сёгунского арсенала разобрали железное оружие с круглым барабаном на части и научились делать точь-в-точь такие же. Правда, вскоре самурай-заговорщик застрелил из подобной штуки его высокопревосходительство господина премьер-министра, но это уже не вина мастера Тацумасы.

— После того случая я стал считаться у вашего начальства специалистом по обкрадыванию варваров? Вы хотите, чтобы я опять у них что-то спер? — кисло спросил Тацумаса.

Он нарочно употребил вульгарное слово, потому что такого рода операции не достойны называться благородным термином «кража». И недовольно прибавил:

— Иностранцы теперь живут на берегу, обворовать их нетрудно. С этим могут справиться даже ваши шпионы.

— Нет. Красть ничего не нужно. Во-первых, воровство на японской земле было бы позором для отечества. А во-вторых... — Советник заколебался. — Тут всё гораздо сложнее. Мы сами не знаем, как подступиться к этой задаче. Давайте я ее опишу. Может быть, вы что-нибудь придумаете.

Он рассказал, что правительство ведет долгие и трудные переговоры с посланником страны Игирису о будущих торгово-таможенных отношениях. От условий этого соглашения зависит очень многое. Но никто не знает, чего можно добиться от варваров, а чего нельзя, какие требования будут достижимыми, а какие невыполнимыми. И так по десяткам, по сотням пунктов. Существует две опасности: либо завысить свои притязания — и остаться ни с чем, либо занизить их — и нанести казне убыток.

Посланник Ору-Коку действует не по собственному разумению. Лазутчики разузнали, что у него имеется подробный документ от правительства, где на многих страницах расписано, чем и до какой степени можно поступиться. Эта заветная грамота называется «Инсу-тора-кусён» (Касидзава прочел трудное слово по бумажке). Если добыть и перевести секретный документ, Япония не совершит ошибок и добьется предельно возможных выгод. Но как выглядит «Инсу-тора-кусён» и где он находится, неизвестно. Временная резиденция посланника Ору-Коку расположена в бывшем храме Тодзэндзи. Прислуга перерыла там всё — тщетно. Тогда Касидзава нанял тайную секту «крадущихся», но и они ничего не нашли...

— Эти умеют находить черную кошку в темной комнате, только когда она там есть, — не удержался от комментария Тацумаса. Его всегда раздражал всеобщий пиетет перед ниндзя. — Крадущиеся хорошо крадутся, но плохо думают. Ору-Коку не такой дурак, чтобы держать секретный документ там, где до него могут добраться ваши люди. Этот «Инсу» наверняка хранится на корабле.

— Очевидно, так и есть. — Советник нахмурился. —  Перед очередной встречей с нашими представителями посланник обязательно наведывается в Ёкохаму и проводит некоторое время на пароходе, который доставил из страны Игирису подарки для его величества, а вместе с ними «Инсу-тора-кусён». У вас получилось проникнуть на варварский корабль тогда, получится и теперь.

— Нет, — сразу сказал Тацумаса. — Не получится. Пробраться на корабль я, конечно, смогу, но это ничего не даст. Я не знаю языка страны Игирису. Как я пойму, что именно нужно взять? Вы ведь и сами не представляете, как выглядит «Инсу». Да и нельзя его красть — посланник догадается, чьих это рук дело, и прервет переговоры. Выйдет еще хуже, чем при невыгодном соглашении.

— Вы правы, вы полностью правы, — поник головой Касидзава. — Неужели нельзя ничего сделать? Если уж глава Китодо бессилен...

— Посидите молча, — тихо попросил Тацумаса, и советник затих.

Боясь пошевелиться, он смотрел, как мастер погружается в медитацию. Глаза благородного вора полузакрылись, руки легли на колени ладонями кверху, на устах появилась расслабленная улыбка. Дыхание стало глубоким и ровным, изо рта свесилась нитка слюны. Длилось это не больше минуты. Потом Тацумаса моргнул, вытер губы, тряхнул головой. И сказал неожиданное:

— Купеческий дом «Митомо» закончил строительство новой конторы около моста Рёгоку.

— Ну и что? — опешил советник.

— Это необычный дом. В нем вместо раздвижных перегородок повсюду сплошные стены. А одна из комнат, предназначенная для хранения денег и ценностей, вообще каменная, с железной дверью.

— Да, я слышал об этом. Дом «Митомо» подал его величеству сёгуну прошение о создании первого в Японии банку — это такая компания, торгующая не товарами, а деньгами. Никто не знает, разрешать столь диковинное предприятие или нет. Вопрос обсуждается на совете старейшин.

— Так предложите посланнику пожить в этом чудесном доме, пока он пустует. Полагаю, «Митомо» на это согласится, если вы их попросите. Игирисудзины тоже будут рады обитать среди твердых стен, они ведь не понимают красоту хрупкости.

— А... зачем это?

— Когда посланник обзаведется надежным хранилищем с каменными стенами и железной дверью, ему не придется каждый раз совершать утомительные поездки в Ёкохаму. Тайная тетрадь будет в полной безопасности.

— Но нам не нужно, чтобы она была в полной безопасности! Я слышал, что железная дверь там непростая, а с секретным кодом. Даже вы ее не откроете!

Ничего объяснять Тацумаса не собирался.

— Сделайте, как я сказал. Поселите черную кошку в темной комнате. И сообщите мне, перестанет ли после этого Ору-Коку ездить в Ёкохаму.

Мастер мечтательно улыбнулся. Он предвкушал зарождение новой легенды. Когда-нибудь в будущем —  ведь рано или поздно все тайное становится явным —  напишут пьесу кабуки «Березовый Тацумаса и секретная книга варваров».

Всё так и вышло.

Компания «Митомо» с радостью оказала правительству услугу, надеясь получить в награду лицензию на открытие своего странного предприятия. Игирисудзины, осмотрев предложенную резиденцию, пришли в восторг и не только переехали туда, но перевезли с корабля драгоценные подарки для вручения сёгуну в день подписания договора. Самое же главное — посланник перестал таскаться в Ёкохаму. Теперь «Инсу-тора-кусён» хранился в каменной комнате. Попасть в нее можно было только через спальню Ору-Коку, секретный код от железной двери знал он один.

Получив от господина советника все эти сведения, Тацумаса произвел необходимую подготовку и назначил операцию на ближайший день «тайан», благоприятный для важных предприятий. Вернее, на ближайшую благоприятную ночь.

Мастера провожали торжественно. Супруга пропела: «Иттэ ирасся-а-ай!», «Счастливого вам пути-и-и!». На улице чинной шеренгой выстроились ученики в парадных кимоно черного цвета с гербом дракона, который, как известно, олицетворяет мудрость и благородство. Они разом склонились, Тацумаса кивнул в ответ, сел в паланкин, украшенный тем же иероглифом, и отправился в недальний путь. Рядом гордо шагал Данкити. Впереди и сзади шествовали четверо старших учеников, у каждого в высоко поднятой руке бумажный фонарь. Редкие прохожие, если это были настоящие эдосцы, сразу понимали: благородный вор следует на дело — и тоже кланялись.

Очень скоро, минут через десять, Тацумаса был уже в речной гостинице, где берут лодки для ночного катания с гейшами. Хозяйка подала высокому гостю его любимый чай «нефритовая роса», чтобы скрасить ожидание, но долго ждать не пришлось. Двое специально приглашенных ассистентов, доктор Саяма и господин Отоя-но Санситиро прибыли пунктуально и почти одновременно. Тацумаса представил их друг другу, угостил теплым сакэ. Сам он перед операцией вина не пил, но этим двоим сакэ пойдет на пользу — они выглядели чересчур взволнованными. Санситиро беспокоился, понравится ли его работа мастеру Китодо, а врачу не терпелось собственными глазами увидеть заморские чудеса. Он проштудировал весь список дипломатических подарков и прямо трясся от возбуждения, так ему хотелось все их потрогать.

Разговор, однако, был учтивый — о том, что «сливовые» дожди в этом году припозднились.

В конце концов Тацумаса спросил, заказать ли еще кувшин сакэ или, может быть, уже пора? Двое остальных сразу вскочили.

Санситиро был старшим мастером одной из лучших столичных строительных компаний «Отоя». С Тацумасой они были старинными знакомцами. Такие друзья у благородного вора имелись во всех больших строительных и доморемонтных предприятиях. Этим и объяснялась тайна, над которой столько лет тщетно ломал голову бедный господин Касидзава: как удается Тацумасе проникать в любые дома, склады и хранилища без взлома?

А очень просто. Всякое строение, откуда можно украсть нечто ценное — будь то дворец даймё, магазин или купеческий особняк, — по меньшей мере раз в пятнадцать лет капитально ремонтируется или перестраивается. Ведь почти все дома в городе из дерева и бумаги. Материал это недолговечный, а еще бывают землетрясения и сильные тайфуны. Не говоря уж о том, что в Эдо все время ведется новое строительство. Состоятельные клиенты, разумеется, обращаются в самые солидные компании, а там, на ключевой должности, обязательно состоит какой-нибудь приятель или должник великого Тацумасы. Полезный человек позаботится о том, чтобы подготовить мастеру Китодо какую-нибудь лазейку для будущей оказии. В особой книжице у благородного вора были записаны сотни домов, куда он легко мог попасть без приглашения.

Тацумаса предложил разместить варвара в новом доме компании «Митомо», потому что строительством ведал его друг Санситиро. Он, конечно же, устроил тайный ход в неприступную комнату с ее хитрой дверью. Не то чтоб Тацумаса планировал в скором времени грабить почтенное предприятие, но вдруг в будущем «Митомо» поведет себя плохо и тем самым выйдет из-под ограничения правила номер два, запрещающего красть у хороших людей?

От речной гостиницы до моста Рёгоку было рукой подать. Все трое спустились в сухой ров, окружавший временную резиденцию игирисудзинов. Из вежливости Санситиро пожелал лично сопроводить заказчика до места, хотя практической нужды в том не было. Из своей превосходной книжицы Тацумаса и так знал, где находится лаз.

Он и Данкити скинули верхнюю одежду, передали ее старшим ученикам, оставшись в облегающих рабочих костюмах. Снял свое кимоно и доктор. Он был в широких штанах-хакама и иностранной рубахе со смешным воротничком и рукавами дудочкой. Она называлась «сяцу».

Санситиро нажал ногой замаскированный рычаг —  сдвинулся фальшивый облицовочный камень. Открылась черная дыра.

— Прошу извинить, что труба такая тесная, но это всё, что я мог сделать, — скромно молвил строитель, гордый своей работой.

— Ничего, я и сам невелик, — ответил Тацумаса. — Эй, Данкити!

Ученик на четвереньках полез первым, светя перед собой лампой. На спине у него был мешок со всем необходимым. Вторым, налегке, проник в трубу учитель. Сзади кряхтел неуклюжий толстый доктор. Ему было трудно, но он не жаловался. Не застрял бы, немного забеспокоился Тацумаса и пожалел, что не запустил сенсея вторым —  тогда можно было бы подпихивать его в ягодицы.

Но ничего, обошлось.

Через некоторое время ход уперся в стенку. Теперь нужно было подниматься вверх. Славный Санситиро предусмотрел для этого удобную лесенку из железных скоб.

Над головой у Тацумасы размеренно двигались тапочки с бесшумными кожаными подошвами — это поднимался Данкити. Вот что-то заскрежетало, потянуло сквозняком. Должно быть, ученик открыл потайной люк в полу хранилища.

Тацумаса остановился, чтобы подождать доктора, которому подъем давался с трудом. Торопиться было незачем, пускай Данкити всё там наверху приготовит.

Когда мастер вылез из дыры, таща за подмышки потного сенсея Саяму, в помещении было уже светло. Расторопный ученик достал из мешка дополнительные бумажные фонари, раскрыл их, зажег и расставил по четырем углам.

— Та-ак, что тут у нас? — пробормотал Тацумаса, оглядываясь.

Вон железная дверь, ведущая в спальню посланника. Повсюду ящики, сундуки, коробки, какие-то непонятные предметы на полках. Ага! Столик на несуразно длинных ножках, на нем стеклянная лампа, рядом дурацкое варварское сиденье, с которого очень легко свалиться (называется «стул»). И на столике две толстые книжки в кожаных переплетах.

— Прошу вас, взгляните, что это. Данкити, посвети сенсею.

Саяма поправил очки, бережно взял первый том.

— Я предупреждал, что знаю только голландский, а с языком игирисудзинов не знаком, — предупредил он.

— Это дикое наречие во всем губернаторском управлении знает только один человек. Не мог же я взять с собой на дело чиновника, чтобы власти узнали все мои секреты? Очень прошу вас, сенсей. Постарайтесь. Вы ведь умеете разбирать их катакану.

— Да, азбука у них у всех одинаковая. — Пошевелив толстыми губами, Саяма прочел: — «Диари». Понятия не имею, что это значит. — Полистал. — Судя по тому, что всюду стоят даты, это дневник. Ах, вот почитать бы!

Тацумаса отобрал первую книжку, дал вторую.

— А это что?

— ...Полагаю то, что вам нужно. На первой странице (у них читают слева направо) написано «Instruction». Несомненно это то же, что по-голландски называется Instructive, сиречь «подробное наставление». — Пошуршал страницами. — Сколько я могу судить, здесь длинный перечень товаров, цифры, множество всяких пунктов и подпунктов.

— Отлично. Данкити, давай!

Мастер сел на пол и, обмахиваясь веером, стал смотреть, как ученик исполняет тонкую работу: достает из мешка свиток бумаги, пропитанной особым раствором, и прикладывает ее к секретной книжке, страничка за страничкой. Такая бумага, называемая «обмокательной», чуть-чуть растворяет засохшие чернила, тушь или краску, делая точную копию текста или изображения. Свиток постепенно покрывался варварскими каракулями.

Убедившись, что Данкити всё делает правильно, мастер встал и присоединился к доктору, который жадно разглядывал иностранные дары.

— Смотрите, смотрите! — азартно говорил он. — Вот она, новейшая фотографическая камера, которую посланник собирается преподнести его величеству! Как она прекрасна! Вы ведь слышали про сясиндзюцу, механическое воспроизведение действительности?

Тацумаса пожал плечами. Он не очень жаловал новое. Зачем оно, если и в старом столько пространства для усовершенствований?

— Ах, это ружье с винтовой нарезкой внутри ствола. Оно может поражать цель на тысячу шагов! А это что? О-о-о!

Вытащил из коробки какую-то трубу.

— Прошу вас, сенсей, ничего не трогайте, — попросил Тацумаса. — Мы не должны оставить следов нашего присутствия. Это тоже какое-нибудь оружие?

— Нет, — благоговейно прошептал Саяма. — Это «тэрэскопу». Устройство, чтобы смотреть в ночное небо. В трубу его видно, как на ладони!

— А зачем? Разве звезды и луна красивее вблизи, чем издали!

— Да ну вас! — отмахнулся невежливый сенсей. Он заглядывал в следующую коробку. Простонал: — А-а-а! Это же «микуроскопу»! Я всегда о нем мечтал! Можно я подержу его в руках?

— Нельзя.

Тацумаса с недоумением разглядывал безобразный сервиз: чашки и маленькие плоские тарелочки, совершенно одинаковые (какое отсутствие фантазии!). Они были из белого металла — должно быть серебра, только тускловатого. Рядом стопкой лежали бруски того же материала.

— А это что за дрянь?

Доктор благоговейно погладил брусок.

— Вы ничего не понимаете. Это совершенно новый металл «арю-мини-уму». Рукотворный! Он очень легок, прочен и пластичен! Изготавливать его очень дорого и сложно, рецепт содержится в тайне! Арю-мини-уму бесценен! Он намного дороже золота и даже платины!

— А да. Я читал в протоколе, который прислал Касидзава, что торговый представитель варваров будет рассказывать про это его величеству. Как будто мало уже существующих металлов...

Сенсей не слушал. Он схватил большую книгу с множеством картинок.

— О-о, альбом с изображениями всемирной выставки, которая состоялась в их столице Рондон! Взгляните, это знаменитый Хрустальный Дворец! Он построен из стекла и железа! Какое чудо!

— Положите на место. У вас потные руки. Останется след. Данкити, долго еще?

— Скоро закончу, учитель.

— Сюда, сюда! — махал рукой Саяма, присев на корточки над какой-то диковинной композицией из разноцветных коробочек и решетчатых полосок, разложенных по полу. — Смотрите, макет «тэцудо», железной дороги! Вот это машина, которую двигает пар. Она тащит за собой вереницу повозок! Я читал, что торговый представитель Дзэ-Фэру-Сон будет предлагать его величеству построить у нас в Японии такую дорогу. Представляете?

Всё это очень умно и хитро, подумал Тацумаса. С одной стороны, варвары преподнесут подарки правителю другой страны — обычная в дипломатии вещь. Но дарят они не бессмысленные драгоценности, а образцы своих товаров. И подобраны эти вещи с явным расчетом на то, что его величество сёгун Иэмоти, пятнадцатилетний юноша, живо заинтересуется новинками. Касидзава рассказывал, что купец Дзэ-Фэру-Сон имеет от правительства лицензию на торговлю с Японией. Работая на свою державу, он работает и на собственную прибыль. Чему у варваров можно было бы поучиться — предприимчивости. К сожалению, это качество плохо сочетается с нравственностью и твердыми жизненными правилами. Суетливая изобретательность подрывает традиции.

От рассуждений мастера отвлек Данкити. Он закончил копировать документ и теперь тоже пялился на чужеземные сокровища.

— Учитель, ведь варвары — это зло? — спросил ученик. — Значит, они плохие люди. Тогда почему бы нам их не обокрасть? Тут не будет противоречия ни одному из правил Китодо.

— Потому что это подорвет престиж Японии, — нахмурившись, ответил мастер. — Странно, что тебе нужно объяснять подобные вещи.

Но молодого невежду поддержал почтенный доктор.

— Давайте возьмем хотя бы микроскоп! — взмолился он. — Он так необходим для моих изысканий! Я буду вашим погробным должником!

— Я попрошу господина Касидзаву, чтобы потом, когда его величество наиграется в эту игрушку, ее отдали вам в награду за вашу бесценную помощь, — пообещал Тацумаса. — Мы уйдем, ничего здесь не тронув.

— Как уйдем?! — возмутился Саяма. — А кто обещал мне экскурсию?

— Экскурсия будет. Данкити, бери свиток и ступай к остальным. Ждите нас. Мы с сенсеем немного прогуляемся.

Железная дверь была заперта на хитрый замок, и снаружи догадаться о сочетании цифр было невозможно, но строитель Санситиро сказал, что изнутри механизм открывается особым рычажком — на случай, если человек по неосторожности сам себя запер.

Тяжелая створка распахнулась с довольно громким лязгом, но можно было не опасаться, что в доме кто-то проснется. Одна из служанок, работавшая на господина Касидзаву, вечером повсюду заменила обычные свечи на сонные. Надышавшись дурманного воздуха, варвары дрыхли так, что их не разбудил бы и бог грома Райдзин.

По правде говоря, мастеру и самому было любопытно посмотреть на чужестранцев и их жилище.

Посланник Ору-Коку похрапывал, лежа на деревянном помосте со столбами. На голове у него был колпак, в стакане с водой стояли зубы — ужасное зрелище. Тацумаса и не предполагал, что у варваров они съемные.

Доктор с любопытством пощупал спящему пульс, приоткрыл веко, потер мочку уха, пощупал под одеялом.

— Немолод, но крепок. Проживет еще лет тридцать или сорок. Что вы пялитесь на стакан? Это протез. Почти у всех европейцев к пятидесяти годам вываливаются зубы, потому что они не едят водорослей, одно только мясо.

Как можно спать на такой мягкой, будто болотная трясина, подушке, недоумевал Тацумаса, потрогав постель. Можно себе представить, какие вязкие сны от этого снятся. Сам он, ложась, клал голову на скамеечку из благородной криптомерии, и сны ему снились очень красивые.

На полу стояла обувь — два грубых кожаных башмака. Должно быть, ходить в них пытка.

— Жаль, что в доме нет бледнокожих женщин, — посетовал врач. — Мне бы очень хотелось рассмотреть и потрогать их тело.

— Давайте сходим посмотрим на торгового представителя, — с некоторым смущением произнес Тацумаса. — Мне говорили, что этот Дзэ-Фэру-Сон зарос настоящими красными волосами. Я много о них слышал, но никогда не видел. Его дверь вторая по коридору.

Саяма снисходительно объяснил:

— Ничего особенного, просто такая пигментация волосяного покрова. Признак вырождения их расы.

Они разговаривали вполголоса, но не из опаски, а из вежливости. Нехорошо шуметь, когда спят люди, хоть бы даже и варвары.

В комнате торгового представителя было интереснее, чем в спальне посланника. Здесь всюду лежали образцы разных товаров, и доктор их с любопытством разглядывал, цокал языком. А Тацумаса поднес фонарь к самому лицу игирисудзина. Осторожно потрогал поросль на лице. Все-таки она была не красная, а рыжая — как у лисицы. Еще варвар походил на орангутанга, которого благородный вор видел когда-то в сёгунском зверинце.

Маленький клочок диковинных волос Тацумаса срезал и завернул в бумажку — чтобы потом показать жене. Это был единственный трофей, вынесенный мастером Китодо из обиталища варваров. Доктор тоже захотел взять себе локон — для изучения. Пускай. Нужна же и ему какая-то награда за помощь.

На прощанье он нацарапал на полу каменной комнаты иероглиф «дракон». Варвары его не заметят или примут за бессмысленную закорючку, но традиция есть традиция.

Говоря о помощи в поимке Кровавой Макаки, советник Касидзава не просил выследить разбойничьего атамана. Сахэй Тадаки ни от кого не прятался. Весь Эдо знал, где его найти: или дома, или в веселых заведениях, где страшный человек слыл одним из самых щедрых клиентов.

«Кровавой Макакой» бандита называли только полицейские и чиновники. Горожане звали его «Сарухэй» и пугали им маленьких детей: не будешь слушаться — Сарухэй заберет. Обе клички — и очень грубая, и боязливая — возникли из-за того, что Тадаки был неразлучен с дрессированной макакой-сару. Шагает он по улице, окруженный телохранителями, а рядом с грозным акунином ковыляет или даже сидит у него на плече разряженная мартышка, строит потешные гримасы. Имя ее было Хання, она меняла наряды чаще, чем модная гейша. На месте преступления шайка непременно оставляла свой знак: кровавый отпечаток обезьяньей лапки —  для пущей славы и пущего страха. Если кто-то что-то видел — пусть проглотит язык, зная, чьих это рук дело. Всем было известно, что за болтливость банда «Сару-но-тэ», «Обезьянья рука», убивает всю семью, до грудных младенцев. Если великого Тацумасу защищала от полиции любовь горожан, то великого Сарухэя чувство еще более сильное: страх.

У идеально упорядоченного общества есть свои уязвимые места. Верней сказать, всякая сила одновременно является и слабостью. Во всем строго следовать закону прекрасно, но это значит, что без неопровержимых улик и свидетелей нельзя арестовать преступника, даже когда его виновность известна каждому. Вот почему пылкий ёрики Эно-сан, исчерпав иные средства, был готов пожертвовать жизнью, лишь бы покарать чудовищного злодея за его зверства.

Советник Касидзава нуждался в твердых доказательствах, которые позволили бы силам закона схватить Кровавую Макаку, — вот о какой помощи он просил.

Сахэй-Сарухэй очень докучал и Тацумасе, но как расквитаться с этим опасным врагом, не поступившись честью? Над этой задачкой прославленный мастер ломал голову не первый год.

Поразительно, но Тадаки был родом из хорошей самурайской семьи. В юности он совершил какой-то недостойный поступок — вероятно, сущую шалость по сравнению с будущими злодеяниями, ибо кару виновнику назначили благородную: сделать сэппуку. Однако приговоренный не пожелал разрезать себе живот и за это был с позором изгнан из клана. Нет на свете людей хуже, чем те, кто, будучи обучен морали, добровольно ее отвергают. Глубина их падения не ведает дна.

Начав с мелкого разбоя, ронин со временем собрал вокруг себя целую шайку таких же негодяев, и когда в мирную страну Ямато нагрянули черные корабли, для черных душ наступило золотое время. Спокойные воды замутились, на поверхность выкинуло много всякого мусора и дряни.

Наверху образовались две враждующие партии. Одна, сёгунская, прагматическая, считала, что у заморских варваров следует перенять их технические навыки. Другая, императорская, возвышенная, призывала сохранить чистоту священной Японии от чужеземной пакости. Поскольку Тадаки не мог примкнуть к правительственным силам, почитавшим его преступником, он заделался истовым патриотом. Его банда стала собирать с горожан взносы в некий фонд «Божественный Ветер», который-де поможет сдуть варваров обратно за океан. Деньги потекли рекой, и дела шайки быстро пошли в гору.

Сейчас, когда иностранцы устроили недалеко от столицы, в Ёкохаме, собственное поселение, многие торговцы стали отлично зарабатывать на поставках туда продовольствия и прочих товаров. Варвары ведь не знают, что почем, с них можно драть втридорога. Но промысел был рискованный. Патриотические ронины нападали на чужеземцев с мечами. Ёкохамские варвары без хорошей охраны не высовывали носа из своего сеттльмента, защищенного рвами и заставами. Подвергали себя опасности и торговцы, ехавшие туда с товарами. Однако все знали: если договориться с людьми Сарухэя, проблем не будет.

Ныне, в период своего богатства и могущества, банда «Обезьянья рука» превратилась в маленькое государство, устроенное по тому же принципу, что государство большое. Сарухэй требовал, чтобы подручные именовали его «сёгуном». При главаре существовал «синъэйтай», личная гвардия, состоявшая из близких помощников-«хатамото» и телохранителей-«гокэнинов». Их было немного, человек тридцать. Основная банда, несколько сотен головорезов, была разделена на полунезависимые «кланы», во главе каждого стоял свой «даймё». Некоторые из них ведали определенным видом деятельности —  игорными домами, или борделями, или фальшивой монетой; другие орудовали на определенной территории. Половину своих прибылей кланы отдавали «сёгуну» — и попробовали бы только не отдать: отборные бойцы «синъэйтая» живо вразумили бы мятежников. Кроме того, поддержка «сёгуна» была необходима каждому «даймё», когда тот затевал крупное дело, с которым не справился бы собственными силами.

Тацумаса, всегда справедливый к людям, даже если кого-то очень не любил, много раз говорил ученикам, что господин Тадаки — гений злодейства, настоящий масштабный акунин.

На одном страхе никакая власть долго держаться не может, даже самая жестокая. Для прочности ей требуется нечто большее — нечто бесплотное, поражающее умы. Что-то завораживающее. И Тадаки эту древнюю истину отлично знал, он ведь был гений злодейства.

Фокус, придуманный Сарухэем, был по-своему красив — у Зла тоже есть своя красота, притом могущественная.

Даже вдали от Эдо, где-нибудь в Осаке, да хоть бы и в Нагасаки, куда «Обезьянья рука» не дотягивалась и где никого запугать не могла, люди слышали о «Золотом Коку». Такого рода легенды распространяются широко и далёко, ибо их интересно передавать и слушать.

С блестящими глазами, с придыханием люди по всей Японии рассказывали, что в Эдо есть великий и неуловимый разбойник Сарухэй, у которого хранится огромный слиток чистого золота весом — вы не поверите — в целый коку! Это трудно вообразимое сокровище сплавлено из несметного количества награбленной звонкой монеты.

Да, Сарухэй умел владеть умами. Коку золота, годовой доход целого княжества, — это ведь не только огромный денежный капитал, это еще и миф, волшебный талисман, знаменующий несокрушимость преступной империи. Тадаки желал бы, чтобы его банду называли «Кин-итикоку-гуми», «Шайкой золотого коку», но «Обезьянья рука» звучало лучше и легче произносилось, а над языком не властен даже самый грозный акунин.

Идея, пришедшая в голову Тацумасе, тоже была очень красива. Она соединяла выгоду и изящную простоту.

Если украсть «Золотой Коку», миф о великом Сарухэе лопнет. Рассыплется и всё его могущество. «Ночной сёгун» потеряет не только главное свое богатство — он лишится лица. Прежде всего в глазах собственных подручных. Ведь они подонки, не ведающие ни верности, ни долга. Ослабевшего и опозоренного главаря они раздерут на части, а потом перегрызутся между собой. Пачкать руки уничтожением врага Тацумасе не понадобится. Всё произойдет в полном соответствии с буддийской максимой «Аку ва аку-о куу» — «Одно зло пожирает другое». И потом господин советник Касидзава легко подметет осколки страшилища, развалившегося на куски.

Где хранится «Золотой Коку», было известно всем. Сарухэй не делал из этого тайны. Наоборот, он кичился тем, что не прячет свой гигантский слиток, ибо никого не боится. Время от времени избранным гостям дозволялось полюбоваться сияющим чудом, и те потом рассказывали об увиденном. Это лишь расцвечивало легенду.

Резиденция у «ночного сёгуна» была под стать репутации: торчащая из моря скала, похожая на драконий клык или, по мнению некоторых, на детородный орган. Дом назывался напыщенно: Мисаго-но-су, «Гнездо морского ястреба». Оно было подобно неприступному замку. Из воды наверх по отвесной стене не вскарабкаешься, да и не пристанешь — волны разобьют челнок о камни. Попасть на скалу можно было только по мостику. Берег был совсем рядом, в каких-то пятнадцати кэнах, но доступ на скалу очень хорошо охранялся. В караульне, как выяснил Тацумаса, всегда находились девять охранников, а по узенькой воздушной тропе мог пройти лишь один человек. Сколько бы врагов ни напало, их можно было убивать поочередно. Хотя кому взбредет в голову соваться в когти ястребу?

Бывавшие в «Гнезде» рассказывали, что «Золотой Коку» лежит в гостиной на самом видном месте — в почетной нише, под свитком с каллиграфическим девизом «Акунин-сёки». Сарухэй не опасался воров. И как бы они вынесли такую тяжесть? Чтоб поднять ее, требовалось четверо крепких мужчин, но по мостику им было не протиснуться. Слиток был изготовлен на скале, никогда ее не покидал, да и не мог покинуть.

Затем-то Тацумасе и понадобился человек-гора Ямабито. Четверо на мостик не пролезут, а ярмарочный силач, поднимающий груз в полсотни каммэ, — запросто.

Дальше всё происходило в точности, как предвидел Тацумаса.

Низменные вассалы «ночного сёгуна», конечно же, не сообщили своему господину о случившемся. Они просто разбежались кто куда, страшась наказания. Никто из охранников и слуг не решился доставить Сарухэю ужасную весть о похищении «Золотого Коку». Это ведь были не самураи и не последователи Китодо, а людишки без морали и чести, думающие только о спасении собственной никчемной шкуры.

Не спас свою жизнь один лишь Бисямон. Очухавшись, он полез на мостик, но не втиснулся между перил, проломил их, сверзся в море и потоп. Скорее всего «хатамото» торопился не к своему атаману, который в ярости срубил бы ему башку, а тоже хотел смыться. Тацумаса предположил, что в следующем рождении скверный толстяк родится какой-нибудь нечистой брюхатой тварью, притом, конечно, не на благословенной японской земле. Например, огромной речной свиньей кавабута на далеком материке Афурика.

А болван Сарухэй тем временем гонялся за своим дурацким шелком. Пока невероятный слух об исчезновении «Золотого Коку» сам собой дойдет до гор Нагано, да пока Кровавая Макака доберется до Эдо, пройдет самое меньшее дня три.

Мастер намеревался использовать это время с толком.

На исходе великой ночи, уже дома, сидя перед золотым трофеем, глава школы и старший ученик обсудили дальнейшее. В главном они сходились: сейчас надо будет затаиться и подождать, пока в банде все переубивают друг друга. Данкити считал, что это случится в течение месяца, а учитель, лучше знавший человеческую породу, полагал, что «Обезьянья рука» не продержится и двух недель.

В любом случае всем ученикам будет приказано исчезнуть, «Золотой Коку» следует хорошенько спрятать, а Тацумаса с женой и ребенком на время скроются в надежном месте.

У Данкити возникла интересная идея. Он сказал, что, увидев в опустевшей нише иероглиф «дракон», Сарухэй наверняка сгоряча кинется сюда, в Дом-под-березой. Не попросить ли господина Касидзаву устроить засаду? Чтобы арестовать Тадаки и его подручных за вторжение в чужое жилище. Разумеется, это не бог весть какое преступление, но за него можно будет посадить Сарухэя в тюрьму на законном основании. Без главаря шайка распадется быстрей.

Тацумаса заколебался. Достойно ли благородным ворам прибегать к помощи полиции? Но Данкити был убедителен. Это не донос, а обычный обмен услугами, настаивал он. Мало ли вы помогали господину советнику? Пусть он просто пришлет людей охранять ваше имущество. Разве это не прямая обязанность полиции? Ну а коли в дом заявится Сарухэй, то кто будет в этом виноват кроме него самого?

— Иначе он разгромит и испакостит прекрасный мир, который с такой любовью и заботой устроила здесь О-Судзу-сама, — показал рукой вокруг Данкити. — И конечно, чтоб досадить вам, негодяй срубит березу.

Это последнее соображение положило конец сомненьям. Тацумаса поручил ученику наведаться к господину Касидзаве, но про себя подумал, что Данкити все-таки чересчур гибок в своих нравственных правилах.

Очень довольный тем, что сумел переубедить самого сенсея, ученик спросил:

— Вы уже придумали, куда и как спрячете «Золотой Коку»?

Оба посмотрели вниз. По неразумению Ямабито плюхнул груз на чайный столик, и у того подломились ножки. Теперь «Золотой Коку* лежал на полу.

— Да, — коротко ответил мастер.

Подождав немного и не дождавшись пояснений, Данкити задал следующий вопрос:

— А куда спрячетесь вы сами? Думаю, какуси-торидэ для данного случая не годится.

Какуси-торидэ, «потаенный замок», был убежищем на время какой-нибудь опасности. Например, когда у господина Касидзавы в прошлом случался приступ служебного рвения, или тот же Сарухэй затевал очередное покушение на мастера. Превосходно отделанный, просторный подвал заброшенного храма в Асакусе не раз служил Тацумасе надежным пристанищем.

— Почему не годится? — спросил он, хотя сам был того же мнения. Стало любопытно, что ответит Данкити.

— На сей раз Сарухэй будет особенно настойчив и безжалостен. Очень возможно, что сумеет поймать кого-то из наших. Разбойники подвергнут пленника жестоким истязаниям. Прошу прощения, что говорю вслух подобное... — Данкити замялся. — ...Но я бы не стал слишком полагаться на стойкость некоторых ваших питомцев, особенно новичков. Нет, сенсей, это должно быть место, о котором в школе никто не знает.

К такому же выводу пришел и Тацумаса, а все же обругал помощника:

— Проговаривать столь оскорбительные для товарищей вещи действительно недостойно. Стыдись!

Он был несправедлив к Данкити и сам это понимал, а все же не сдержал раздражения.

Сухо сказал:

— Хорошо. Я подберу такое место, о котором никто из наших знать не будет. Даже ты.

— Мудрое решение, учитель, — поклонился бедный безропотный Данкити. — Во мне вы можете не сомневаться, я-то выдержу любые пытки, но мне было бы неловко перед товарищами, если б я знал то, чего не знают они.

— Вот это сентенция, достойная благородного вора, — проворчал Тацумаса.

Когда на синем горизонте возник белый пупырышек, гора Фудзи, оркестр заиграл бравурную увертюру из «Микадо».

Всю ночь грохотала гроза, еще полчаса назад на небе клубились тучи, и вдруг внезапно развиднелось. Лазурь внизу, лазурь наверху. Ясно, чисто и радостно. Только вынырнувшее из небытия светило было странное, словно протухшее яйцо: в середине ярко-желтое, по ободку коричневое. За шестьдесят три года жизни Масахиро Сибата такого солнца никогда не видывал. Это удивительное природное явление, совпавшее с днем возвращения на родину, вероятно, предвещало нечто очень плохое или очень хорошее, но станет ли задумываться о подобной ерунде человек, расставшийся с надеждами и страхами?

Есть старинное сказание о споре между поэтессой Наноха-Сикибу, воспевавшей вечную любовь, и умудренным отшельником. Монах произносит обычную буддийскую проповедь о том, что любовь — химера, самообман глупца. Человеку лишь кажется, что он вместе с кем-то, на самом деле он всегда один. Один входит в жизнь, один из нее уходит, и путь от входа до выхода преодолевает тоже сам по себе, как сумеет. Попутчик может помочь или помешать, но у него свой путь, своя карма. И Наноха-Сикибу дает старцу знаменитый ответ «Это суждение верно касательно большинства людей, но не всех. Некоторые ведь рождаются на свет не одинокими, но вдвоем с близнецом. А некоторые и умирают вдвоем, совершая синдзю». Вся притча, собственно, является предисловием к классическому хокку, которое Масе раньше очень нравилось:

Земной шар повел себя, как вымокшая собака —  встряхнулся, и пассажиры «Восточной Императрицы» брызгами полетели во все стороны. Масу швырнуло на дьякониссу, он сшиб достопочтенную даму с ног, да еще бухнулся сверху, но мисс Турнип не возмутилась, а пролепетала:

— Это что, Апокалипсис? Господи, я не хотела...

Что это такое, Маса не знал. В юности он перенес несколько довольно сильных землетрясений, но такой бешеной тряски, чтобы подпрыгивал горизонт, такого оглушительного грохота, будто палят двенадцатидюймовые орудия, никогда не бывало.

— Конец света, — сообщила ему мисс Турнип — он не столько услышал, сколько догадался по движению губ. — Вот он и настал! Господи, прими мою душу!

Но вцепилась при этом в Масины плечи. Оттолкнув дуру, он поднялся на четвереньки, пополз по прыгающей палубе к борту, схватился за него, поднялся.

Открывшееся зрелище было невероятным. Весь пирс ходил асфальтовыми волнами выше человеческого роста, змеился огромными трещинами. В одну из них скатился автомобиль «форд», и зазубренные края туг же сомкнулись, будто жующие челюсти. Вот огромный кусок причала, в двести или триста метров длиной, накренился, обрушился в воду. С него посыпались люди. Судя по разинутым ртам, они истошно орали, но утробный рык планеты заглушал крики.

Маса зажмурился, чтобы не видеть этой картины, — и вдруг бешеная вибрация прекратилась. Открыв один глаз, он зачем-то взглянул на часы, как будто имело значение, сколько сейчас времени. Сначала подумал, что они стоят — длинная стрелка так и застыла, чуть-чуть не дойдя до полудня. Но вот она дрогнула, переместилась ровно на двенадцать, и оказалось, что нескончаемый ужас длился меньше минуты.

Трясти перестало, но не стих гром, от которого закладывало уши. Теперь стало ясно, что он несется с берега. Маса взглянул на Иокогаму и не увидел ее. Там, где только что находился город, покачивалась огромная коричневая туча. Почти такого же цвета, разве что немного светлее, было небо. Вдруг оно зашумело, засвистело —  еще громче, чем гремела земля, и пришло в движение. Воздух колыхнулся, упруго ударил Масу в грудь — он упал бы, если бы не держался за перила.

Тайфун! Это налетел тайфун, невиданной ярости и мощи. Он сдул с полуразрушенного пирса уцелевших людей, подбросил кверху рикш вместе с колясками, больно сыпанул в лицо колючей пылью.

Закашлявшись, Маса присел, спрятался за борт. По палубе, подпрыгивая и звеня, прямо на него с бешеной скоростью катилась медная оркестровая тарелка — он еле увернулся. Потом произошло совсем страшное: над головой пролетел маленький мальчик в матросском костюмчике — должно быть, вихрь вырвал малыша из материнских рук. Маса рванулся ухватить ребенка, но тот уже исчез.

Словно насытившись этой жертвой, ужасный ветер стих — так же внезапно, как налетел. Но тут на землю упало коричневое небо. Всё исчезло в густейшем тумане, каких в природе не бывает. Маса поднял руку и едва разглядел ее контур. Цвет воздуха посекундно менялся: бурый, охряной, грязно-желтый, но видимости не прибавлялось.

Кажется, и правда конец света, подумал ронин — не со страхом, а со странным удовлетворением. За тысячелетия сменилось столько поколений, и только нынешнему выпало увидеть конец представления. Ну-ка, что последует дальше? Неужто Страшный Суд? Нет, если правы христиане, сначала поскачут всадники Апокалипсиса.

Всадники пока не скакали. Снова поднялся ветер —  тоже очень сильный, но уже не ураганной ярости. Он поменял направление на противоположное, дул с моря на сушу. Унес плотный туман, а вместе с ним и громыхание.

Воздух восстановил прозрачность, наступила абсолютная тишина. Маса увидел, что на палубе повсюду сидят и лежат пассажиры. У всех одинаковые застывшие лица. Никто не кричит, не двигается. Вспомнил картину художника Бурюрова «Гибель Помпеи», на которой все бегут, мечутся, вопят. Было совсем непохоже. Какая-то женщина сидела с вытянутыми вверх руками и тупо на них смотрела. Мать, у которой тайфун вырвал ребенка, догадался Маса и поскорее отвернулся.

Теперь Иокогаму было хорошо видно, только смотреть там стало не на что. Будто аравийская пустыня: одни барханы, и больше ничего. Город исчез. Остались покрытые белой пылью развалины. Уцелело только то, что не было создано людьми: холмы, деревья, море. Вдали, как ни в чем не бывало, сияла снежная Фудзи. Вернулось и сверкающее медное солнце — будто в зенит взлетела та чертова тарелка, едва не прикончившая Масу.

Но и тишина с неподвижностью долго не продержались. После краткого антракта ужасный спектакль возобновился, задействовав новые сценические эффекты.

Сначала в правом углу панорамы, над огромной цистерной с надписью “Standard Oil” вскинулось огненное облако, переметнулось на соседние резервуары, и скоро в той стороне всё загрохотало, заполыхало. Взрывы поменьше ударили и в других местах. Тут и там взметнулись красные языки пламени. После великой тряски и великого тайфуна настал черед великого пожара.

Хорошо еще, что не все три беды одновременно, подумал Маса — и сглазил.

Пароход качнуло снова и затрясло почти также сильно, как несколько минут назад, пассажиры опять повалились кто куда. Как клоуны в цирке, только никто не хохочет, мелькнуло в голове у Масы. Хотя как знать? Может быть, Главный Зритель сейчас и покатывается со смеху. С чего люди взяли, что Он добр и к ним благорасположен?

Нелепую мысль выдуло новым порывом ураганного ветра, только теперь он был еще страшнее, потому что подхватил с земли бушующее пламя и потащил его над бухтой, крутя огненными смерчами. Небо запереливалось чернотой и багрянцем, вниз посыпались обжигающие хлопья. Теперь трясение земли, тайфун и пожар объединились, чтобы уничтожить остатки жизни.

Шквал подкатил прямо Масе под ноги непрошенный подарок — дьякониссу, дрыгающую тощими ногами из-под задравшейся юбки. Мисс Турнип что-то кричала, разевая желтозубый рот.

— «...И отверз шестую печать, и был великий тряс, и солнце почернело, как рубище, и луна сделалась, как кровь!» — разобрал Маса и подумал: не похоже, что мы доживем до луны.

Он отвернулся и обмер, завороженный фантастической картиной. Над самой поверхностью моря неслось огненное торнадо, поджигая яхты и лодки. Паруса и мачты пылали на них куклуксклановскими крестами. Вот загорелась целая шхуна. Смерч сделал вид, что обойдет «Императрицу» стороной, метнулся к середине бухты, но передумал. Вернулся к пылающей шхуне, легко сорвал ее с якоря и погнал прямо на неподвижный, беспомощный пароход.

Вот и конец, сказал себе Маса. Надо бы составить прощальное хокку, но за оставшуюся минуту хорошего стихотворения не сочинишь, а с плохим помирать не хочется.

— А-а-а-а-а!!! — завопила «Емпресс оф зе Ист» в тысячу глоток.

И тут сверху, будто из-под облаков, раздался зычный бас. Это капитан проорал в рупор:

— Женщины и дети — вниз! Мужчины — спрятаться за борта! Команда, по пожарным постам!

Повелитель корабля стоял на мостике в уже не белом; а грязно-сером, присыпанном пеплом кителе и без фуражки, седые волосы растрепались, но голос был тверд, жесты уверенны.

— Кларк, раскатать шланги! Поливать борта и палубу! Сандерс, берите своих, багры в руки и на нижнюю палубу! Отталкивайте шхуну, не дайте ей прилипнуть! Боцман, песок! Коллинз, снять брезент со спасательных шлюпок!

Сразу все задвигалось, забегало. И перестало быть страшно.

Хорошо, когда в хаосе и неразберихе появляется кто-то, твердо знающий, что делать, подумал Маса, хватая с пожарного щита топор.

Самый главный Капитан — Тот, что на небе — всегда ценит мужество. И в последний миг Он сменил гнев на милость: ветер опять задул в другую сторону. Корабль-смерть прошел в каких-нибудь двадцати метрах от парохода, накренился, повернул в открытое море.

Выходит, жизнь еще не заканчивалась.

Масе не понравилось, что никто миссис Тревор не ответил. Слуги (их было семеро, четыре женщины и трое мужчин) повели себя очень нехорошо: сначала все посмотрели на хозяйку, а потом опустили глаза.

И еще на земле кто-то лежал. В темной, зловещей луже.

— Добрый день, мэм... — промямлил пожилой мужчина, к которому обратилась Наоми. Он был круглоголовый, короткошеий, похожий на бобра. — То есть, собственно, не день... И нельзя сказать, чтобы добрый...

Пока он лепетал эту чушь, Маса присел над телом. Молодой парень в такой же ливрее, как у Пиммса, только без золотых позументов. Лежит ничком. Руки раскинуты. Эхе-хе... А шея-то наполовину перерублена. Очень острым клинком.

Маса осторожно перевернул мертвеца. В отличие от остальных слуг этот был японец.

Миссис Тревор утратила обычную благовоспитанность, схватила батлера за лацканы.

— Где Глэдис?! Там?.. — Трясущийся палец показал на осевший дом. — Она... п-погибла? Во время з-землетрясения?

Бедняжка начала заикаться.

— Нет, мэм, что вы! — замахал руками Бобер. — От землетрясения никто не погиб. И даже не пострадал. С этим всё в порядке.

— Так что же ты меня пугаешь? Где моя девочка?

— Ее забрали, мэм...

— Кто?! Куда?!

Батлер шлепал губами, оглядывался на остальных. Наконец пробормотал:

— Какие-то люди...

— Бандиты, мэм, — всхлипнула долговязая служанка, почему-то зажимавшая ладонями голову с обеих сторон. — Юную мисс увели с собой какие-то ужасные люди. Настоящие звери! Смотрите, что они со мной сделали. Вырвали золотые сережки, прямо с мясом!

Она отняла руки, демонстрируя окровавленные уши, и заплакала.

После этого, перебивая друг друга, заговорили разом все слуги. Из этих причитаний и возгласов постепенно восстановилась картина случившегося.

День домашние провели снаружи, боясь, что от очередного толчка дом окончательно рассыплется. Всё ценное вынесли во двор. Для молодой мисс из скатертей и ширм соорудили подобие шатра. Но глубокой ночью, примерно час назад, из темноты вдруг вышли неизвестные люди (по выражению батлера, «туземцы»). Их было трое. Один катил за собой двухколесную повозку, на каких возят рикши. Она была набита вещами.

Незнакомцы выглядели страшно и вели себя очень грубо. Они переложили к себе в коляску всё самое дорогое из спасенного имущества. И увели с собой юную мисс.

— Их было только трое, вас, мужчин, тоже, — сказал Маса. — Почему вы не сопротивлялись?

— У них были здоровенные кинжалы, сэр! Наш бой Сабуро не давал им забрать мисс Глэдис, и главный грабитель зарубил его. Кровь так и брызнула! Ужас!

Все посмотрели на мертвеца. Маса сообразил, что это и есть бой, который носил за юной госпожой зонт и ранец. Значит, из всей прислуги защитить девочку попробовал только японец. Понятно, почему: то самое «туземное воспитание», от которого желает оградить свою дочь миссис Тревор. С точки зрения японского слуги, не заступиться за госпожу — чудовищная низость, после которой будет невозможно жить на свете.

Маса с почтением и жалостью глядел на бледное лицо убитого. Совсем молоденький, лет семнадцать. Наверное, был еще и безнадежно влюблен в кукольно красивую девочку. Еще одна маленькая трагедия внутри трагедии гигантской.

— Ладно они взяли ценности, но зачем им Глэдис? Я ничего не понимаю! — дрожащим голосом вскричала Наоми.

— Старший посмотрел на нее, поцокал языком и сказал «бидзин», — глядя в сторону, негромко произнес Пиммс. — Это по-ихнему «красавица», мэм.

— Я знаю, что значит «бидзин»! Я ведь японка! — Миссис Тревор схватилась за голову. — Боже, эти негодяи решили надругаться над ребенком!

Она издала душераздирающий стон, явно готовясь перейти к бурным рыданиям. Поэтому Маса быстро сказал:

— Надругаться — вряд ли.

Наоми обернулась к нему с отчаянной надеждой во взгляде.

— Вы думаете?

— Если б ими овладела похоть, они удовлетворили бы ее прямо здесь. Кого им тут бояться? — Маса с презрением покосился на европейских слуг. — Бандиты ведь уже убили единственного человека, который мог им помешать.

— Зачем же тогда они ее увели? Для выкупа? — Миссис Тревор просветлела. — О, я ничего не пожалею ради спасения Глэдис! Если сумма будет непомерно велика, отправлю телеграмму мерзавцу в Шанхай. Это ведь и его дочь.

Если еще существует телеграф, да и Шанхай, подумал Маса. Но вслух такое говорить не стал. Он вообще ничего больше не сказал безутешной матери. Сначала нужно было получить ответы на несколько вопросов. Пожалуй, на четыре.

— Пиммс, усадите госпожу куда-нибудь и дайте ей воды. А вы все, марш за мной.

Он отвел слуг в сторону и задал им следующие вопросы:

— Вы говорите, что у них были «здоровенные кинжалы». Какой длины и с какими рукоятками?

— Один из них вел себя, как старший, верно? Кланялись ли ему двое остальных вот этак? (Он показал, как) Произносили они при этом «осс»?

— Как были одеты грабители — по-японски или по-западному? Если по-японски, то одинаково или нет?

И были у них на одежде какие-нибудь эмблемы или иероглифы?

— Заметили ли вы у кого-то из них особые приметы?

Без хозяйки прислуга держалась свободнее и отвечала связнее.

«Кинжалы», разумеется, оказались обычными вакидзаси. И вели себя двое младших со старшим так, как предполагал Маса. Опознавательных знаков на одежде не было — жаль, но ожидаемо. Кое-что выяснилось и по приметам. У главаря (слуги больше пялились на него) поперек лба косой шрам, рассекающий левую бровь.

— Еще у него на руке нет пальца! — сообщила долговязая служанка. — Я не хотела сережки отдавать, они настоящие золотые, мне жених подарил, он судовой механик, но этот как схватит меня ручищей за горло, а мизинца нет!

Это устранило последние сомнения.

Маса подошел к полуобморочной миссис Тревор, которую батлер поил какими-то каплями, и с уверенностью доложил:

— Это были якудза.

— Как якудза? — Наоми испуганно смотрела снизу вверх. — Они же не грабят обычных людей!

— В мои времена были правильные якудза и неправильные якудза. Видно, так и осталось. Правильные якудза помогают попавшим в несчастье. Неправильные —  чужим несчастьем пользуются. Не знаю только, из какого гуми были эти мерзавцы. Они сняли свой обычный наряд, потому что занимались грязным делом. Не хотели компрометировать свой клан.

— Но зачем им Глэдис?

— Такую красивую девочку можно дорого продать.

— Кому? Куда?

Он промолчал. В прежние времена были — и наверняка существуют поныне — бордели, куда девочек продают в пожизненное рабство. Это страшная судьба. Лучше бы уж надругались, да потом отпустили, чем такое.

Но миссис Тревор поняла сама, она ведь все-таки была японкой. Лицо задрожало, ресницы захлопали, глаза заблестели от слез.

— Мистер Сибата! Маса! Верните мне дочь! Вы ведь сыщик! Вы собираетесь открыть детективное агентство! Я хочу вас нанять! Я буду вашим первым клиентом! Я заплачу, я очень щедро заплачу! Умоляю, найдите Глэдис!

И разрыдалась — с воем, горько, некрасиво. Потекло из носа, а она даже не замечала.

Детективное агентство? В разрушенном мире, где ничего не осталось — ни закона, ни порядка? Маса покачал головой. Агентство теперь никому не нужно. Плата тоже чепуха. Во-первых, что теперь деньги? Во-вторых, даже если они и сохранят ценность, откуда миссис Тревор их возьмет? Давеча они пробегали по Главной улице мимо «Иокогамского коммерческого банка». От него осталась только дымящаяся гора кирпичей. И вообще что за странное занятие — разыскивать украденную девочку, когда люди вокруг гибнут тысячами, а может быть, и миллионами? Нынче утром человеческая жизнь стоила дорого, а сейчас ей цена — кучка пепла.

Но еще две с половиной тысячи лет назад мудрец сказал: «Нащупавший в трясине кочку не утонет». А другой мудрец, на другом конце планеты, примерно тогда же изрек «Дайте мне точку опоры, и я переверну мир».

Переворачивать мир не хотелось, он и так перекувырнулся вверх тормашками, но опереться на что-то незыблемое было бы неплохо. Если восстановить правильность хотя бы в одной маленькой точке бытия, может быть, Хаос попятится и мир начнет переворачиваться обратно с головы на ноги?

— Хорошо, миссис Тревор, — поклонился Маса своей первой клиентке. — Ваш заказ принят. Я попробую найти вашу дочь. А теперь нужно поскорее отсюда уходить. Где ваши теннисные сетки? Они нам понадобятся.

Соседний дом уже горел. Во дворе стало совсем светло и очень, очень жарко.

Но околоток на улице Хонго не остался незыблемым. От него уцелел только обломок стены —  правда, с дверью, перед которой стоял навытяжку еще один полицейский, похожий на постового с площади, как брат-близнец. Рядом на груде камней была аккуратно водружена вывеска «Полицейское управление Портового района», над нею торчал государственный флаг.

— Я к господину капитану Бабе, — сказал Маса. — По срочному делу.

Постовой откозырял, сделал чеканный разворот «кругом», постучал.

— Господин капитан, к вам посетитель!

— Пусть войдет, — отозвался строгий голос. Переступив порог, Маса обмер. Посреди битого кирпича и всякого хлама, прямо под открытым небом стоял письменный стол. На вошедшего смотрели два лица, благосклонное и суровое. Первое — с портрета, повешенного на деревянный шест: его величество микадо. Второе принадлежало сидевшему под портретом офицеру.

Он был очень широкий и головастый, как борец сумо, с преогромными закрученными усами — пышнее, чем у красного кавалерийского генерала Буденного.

— Я Баба. Чем могу быть полезен? Говорите коротко и ясно. Очень много дел, — сурово произнес начальник.

Уху Масы, испорченному русским языком, фамилия капитана показалась никак не соответствующей мужественному облику, хотя по-японски она звучала солидно: означала «Конский Манеж». Наверное, предки господина Бабы были конюшими — почетная самурайская служба.

— Во-первых, на улице убивают корейцев. То есть даже не корейцев, а всех, кто им кажется подозрительным, — начал Маса, едва представившись, но капитан сразу же раздраженно перебил:

— Вы думаете, я этого не знаю? Людей можно понять. Они в панике, а среди корейских рабочих действительно немало смутьянов. Уже появились листовки подрывного содержания, с призывами к пролетарской революции и созданию «советов трудящихся». Черт знает, кто их развешивает.

На эту тему у Масы было предположение, но он благоразумно промолчал.

— Если среди корейцев и есть «смутьяны», разве это причина убивать всех подряд?

— Нет, не причина. — Баба насупился. — Я делаю, что могу. Но большинство моих людей погибли, или ранены, или позорные предатели — бросили службу ради спасения своих семей. Семь полицейских у меня осталось, на весь Портовый район! Одного я поставил перед дверью, остальных отправил стоять на площади и большие перекрестки, где их лучше видно. Пусть напоминают гражданам, что мы еще существуем! Сам сижу тут, как идиот, и ничего не делаю! Принимаю посетителей и отправляю их ни с чем! От начальства ни приказов, ни помощи — ничего!

Сразу было видно, что нервы у капитана на взводе. Окончательно сорвавшись, он накинулся на Масу:

— Вы вообще кто такой? Говорите чудно, будто иностранец.

— Меня, повторяю, зовут Сибата Масахиро. Я международный сыщик, вел расследования во многих странах, — с достоинством молвил Маса. — А во времена, когда вы еще в школу не ходили, я помогал создавать иокогамскую полицию. Слышали про инспектора Асагаву, убитого «крадущимися»? Я с ним работал.

Дело в свое время было громкое, но очень уж давнее, и помянул его Маса без особой надежды. Однако Баба вскочил и с волнением воскликнул:

— Вы лично знали Героического Инспектора Гоэмона Асагаву?! Работали с ним?! Прошу вас садиться, Сибата-сенсей.

Подбежал, пододвинул стул.

Чем хороша Япония — здесь чтут память героев, с удовлетворением подумал Маса, неспешно усаживаясь. Обращение «сенсей» заставило его приосаниться.

Теперь начальник районной полиции заговорил совсем иначе.

— Погром — конечно, безобразие и хуже того позор. Откуда-то поползли слухи, упавшие на подготовленную почву, корейцам просто не повезло. Их не любят, потому что они приезжают сюда, нанимаются работать задёшево, сбивают расценки.

— Слухи поползли не просто так. Их специально распространяют.

Маса рассказал, какие листовки раздают на холме Сэнгэн. Капитан задумался.

— Если сообщения исходят от «Хиномару-гуми», к ним следует отнестись серьезно. Господин Сандаймэ человек твердых принципов. Ни в чем недостойном он участвовать не стал бы. Должно быть, у него есть основания обвинять корейцев. Хотя, учитывая воспаленное состояние умов, делать этого все равно не следовало бы...

Какой-нибудь иностранец, наверное, удивился бы, что полицейский начальник говорит о главаре бандитов с таким уважением, но Маса был японец, и к тому же якудза не вполне бандиты. Во всяком случае, не все.

Положение сенсея дает человеку массу привилегий. Например, можно рассердиться и повысить голос. Это Маса, на правах личного знакомого Героического Инспектора, и сделал.

— Значит, нужно у Сандаймэ спросить, почему он распространяет такие взрывоопасные слухи! И это-то уж вы сделать можете. Чем сидеть тут «как идиот»!

О втором деле — про украденную Глэдис — международный сыщик решил пока не говорить. Во-первых, японские полицейские (а впрочем, любые полицейские) не способны вместить в башку два трудных дела сразу. А во-вторых, гораздо лучше будет выяснить про Шрам-На-Лбу у самого Сандаймэ, явившись к нему с представителем власти.

— Нет, сенсей. Извините, не могу. Я должен находиться здесь, в управлении. Это мой долг. Мимо проходят люди, видят, что власть на месте, и немного успокаиваются. Я — не просто человек по имени Итиро Баба, я олицетворяю государство.

— Олицетворяете то, чего нет. Почему государство ничего не делает?

Капитан подвигал усищами, запыхтел. Ответил неохотно, понизив голос:

— Потому что у нас демократия. Парламент, партии. Вы же знаете, неделю назад умер премьер-министр Като, его кабинет ушел в отставку, а новое правительство еще не сформировано. В прежние времена сёгун назначил бы главного министра, тот отдал бы приказ, и всё задвигалось бы. А сейчас, наверно, спорят, голосуют. Юристы говорят, что это и это сделать нельзя, потому что конституция... Поди еще депутатов собери в этой неразберихе. В результате никто ничего не делает. Демократическое государство — оно слабое. Нет настоящего Порядка, одна видимость.

Произнести такое вслух для японского казенного человека было непросто.

— Если государство — видимость, зачем вам сидеть на битых кирпичах в разрушенном доме? — рассудительно молвил Маса. — Флаг висит, постовой стоит. Он будет говорить людям, что господин начальник очень занят, принять не может. Посетитель увидит, что государство на месте и работает. Этого достаточно. А к тому, что обычному человеку государство ничем не поможет, все и так знают. Идемте лучше в парк Ханадзоно. Потолкуем с Сандаймэ. Нужно остановить убийства. Это самый первый долг полицейского.

С людьми, у которых развито чувство долга, легко. К тому же капитан, кажется, и сам измучился сидеть под портретом императора, пыхтя от бессилия и безделия.

— Разве что отлучиться ненадолго?

Баба прицепил саблю, надел фуражку и перчатки, расчесал щеточкой усы.

— Идемте, сенсей.

В условиях, когда железная дорога разрушена, а все шоссе завалены обломками, до столицы проще всего было добраться водой.

В порту уже наладился перевозной бизнес. Погибшие погибли, но те, кто остался, склеивали как могли осколки жизни. По бухте сновали лодки и буксиры, доставляя людей с пароходов.

Нашелся и лодочник, ходивший на моторке до Токио. Плата, правда, была грабительская. Вымогатель потребовал целых сто иен. Раньше он столько, поди, за месяц не зарабатывал. Но Маса не торговался. Он получил от убитой горем матери солидную сумму на оперативные расходы. Слава богу, деньги сохранили ценность и после конца света.

Через пару часов легкого хода по гладкой воде обогнули Кавасаки, и дальше уже начинались задворки столицы. На берегу разрушений было меньше, чем в Иокогаме. Сначала, когда плыли мимо пригородного района Сиба, совершенно целого, Масе подумалось, что слухи о гибели Токио сильно преувеличены, но лодка повернула в устье реки Сумидагавы, и сплошь потянулись выжженные кварталы.

Лодочник, уже побывавший здесь вчера и сегодня, рассказывал всякие ужасы.

— Главный кошмар был вон там, в Хондзё, где раньше стояли армейские склады, а теперь большой пустырь.

Он показал на правый берег реки, где когда-то, во времена Масиной молодости, ещё и никаких армейских складов не было. Там доживали в старинных усадьбах бывшие сёгунские самураи.

— ...Туда сбежались от пожара со всего района. Сорок тыщ народу. Потому что открытое место. Думали, безопасно. А потом как налетит огненный тайфун. Завертелся, высосал весь воздух. И задохнулись все. Сорок тыщ! Так и лежат вповалку, не убрали еще, потому что некому. Пятерку накинете — заверну в канал, покажу. Жуть! Увидишь — до гроба не забудешь.

— Нет, спасибо, — поежился Маса.

А экскурсовод с гордостью показывал уже на левый берег. Там вдали кренилась какая-то пизанская башня.

— Наш японский небоскреб Рёункаку! Вы хоть и не местный, но наверняка видали его на открытках. Двенадцать этажей! Еле устоял. Но все равно не сегодня-завтра рухнет. Эх, останется Токио без небоскреба.

Ну, небоскреба-то Масе было не очень жалко. Вечная история. Построили люди Вавилонскую башню, погордились ею, а она возьми и развались. Но сорок тысяч задохнувшихся... Бр-р-р.

Отсюда, из Асакусы, до Ёсивары нужно было идти пешком. Маса поднялся на набережную и пошел по улице, с любопытством оглядываясь.

В юности он, конечно, много слышал о знаменитом веселом квартале, но никогда в нем не бывал. Говорили, что днем и ночью (особенно ночью) здесь не стихают возгласы наслажденья, громкие песни и радостный смех. Эти приятные звуки издавали десять тысяч девушек и такое же количество счастливых клиентов. Жительниц Ёсивары уподобляли бабочкам. В бордель они попадали еще личинками, здесь окукливались, недолго трепетали яркими крылышками и потом — лет тридцати, самое большее тридцати пяти — зачахнув от беспрестанного веселья, переселялись на кладбище храма Дзёкандзи. В народе он называется «подкидным», потому что умершую шлюху без лишних церемоний просто засовывали в мешок и подкидывали под ограду — чтоб не тратиться на похороны.

Но раньше грустным местом здесь был только Дзёкандзи, сейчас же весь развеселый район представлял собой сплошное кладбище. Сколько Маса ни вертел головой, не мог разглядеть ни одного целого дома. Выгорело всё, остались только легкомысленные таблички с указателями, на каждом какой-нибудь цветок и названия заведений.

Только по указателям и отыскался полицейский участок. Выглядел он еще хуже, чем заведение капитана Бабы. Там хоть кусок стены с дверью сохранился, здесь же остались только горы мусора. Среди них кто на чем сидели черные мундиры, десятка полтора, и совсем ничего не делали, даже не разговаривали друг с другом. Просто смотрели — одни в землю, другие в пространство, третьи в предвечернее небо. Если полиция представляет государство, то лучше было бы распустить таких представителей Кокутай по домам. От них несло унынием, безнадежностью, параличом.

Маса спросил, где начальник. Ему молча, да еще пальцем (невообразимое отсутствие манер!) показали на понурого человека, который сидел на деревянном ящике и вяло чертил прутиком по земле. Судя по звездочкам на петлицах, это был капитан.

— Господин Соно?

— Я его заместитель, Идзаки. — Офицер поднял мутный взгляд. На лбу у него розовело пятно ожога. — Вы кто? По какому делу?

— У меня к господину Соно письмо из Иокогамы. От капитана Бабы.

Это совершенно заурядное сообщение вызвало удивительную реакцию. Глаза заместителя наполнились слезами.

— Да, я знаю, они дружили.

Всхлипнул.

— Погиб? — догадался Маса. — Какая досада! — И поправился. — То есть, какая трагедия.

— Сделал сэппуку, — сообщил Идзаки и расплакался навзрыд. Находившиеся поблизости полицейские начали сморкаться.

— Как сэппуку? Почему?

— Вчера, когда началось землетрясение... — Капитан говорил с перерывами, сглатывая слезы. — ... Большинство проституток после рабочей ночи еще спали... Хозяйки сразу заперли дома и дворы, чтоб никто не разбежался... Но когда начались пожары, Соно-сан разослал патрульных по заведениям, сказать, чтобы всех вели в парк... Потому что там пруд, вода... Он хотел всех спасти... В парк набилось много девушек, очень много... Но огонь подступил со всех четырех сторон. Стало невыносимо жарко, полетели искры... Девушки стали прыгать в пруд. На них сверху другие... Нижние тонули, верхние задыхались от дыма... Никто не спасся... Сегодня мы пошли туда, а пруд весь — как бочка, набитая иваси. Сотни и сотни трупов... Девчонки, мало кому двадцать лет... Соно-сан постоял там. Потом говорит: «Это я, это моя вина».

Ушел. И один, даже без секунданта, в мучениях... Он был очень хороший человек. Поэтому мы все такие...

Вытирая глаза платком, Идзаки кивнул на полицейских.

За свою долгую заморскую жизнь Маса забыл про эту особенность японских начальников. Западные обычно сваливают ответственность за случившееся на подчиненных. Японские от нее не увиливают и часто карают себя сами.

— Что же мне делать? Господин Баба просит господина Соно о помощи...

Маса протянул письмо.

Прочитав, Идзаки смахнул последнюю слезинку, распрямился.

— Вы получите помощь от меня, Сибата-сан. Это мой долг по отношению к памяти господина Соно. Я стольким ему обязан! Что возможно — сделаю.

И тут Маса понял, что ему сильно повезло. Будь жив начальник, за множеством других забот он максимум сообщил бы какую-нибудь информацию, ныне же включился великий механизм Онги, Долга Благодарности —  да еще перед только что умершим.

— Тогда идемте в «Урага-гуми» и потребуем, чтобы они поскорей вернули девочку. Бедняжка, наверное, до смерти перепугана.

Капитан замялся.

— Я сказал: «Сделаю что возможно». Вы же, господин Сибата, требуете невозможного.

— У вас осталось слишком мало людей, чтобы справиться с якудза, если они заупрямятся?

— Не в этом дело. Якудза не окажут сопротивления даже если я приду к ним один. При условии, что я потребую от них чего-то правильного.

— То есть законного?

— Нет, «законное» и «правильное» у нас в Ёсиваре не одно и то же. Здесь особый мир, в котором существуют три силы: внешний закон — то есть мы, внутренний закон — то есть якудза, и «Общество сакуры» — своего рода профсоюз хозяек заведений, за счет которых живет Ёсивара... Во всяком случае жила до вчерашнего дня... — Идзаки сделал скорбную паузу. — Взаимоотношения между этими тремя силами очень деликатные, они отработаны до мельчайших деталей, за долгие годы. Каждая сторона знает правила, то есть свои права и свои обязанности. Мамы-сан и якудза должны соблюдать тишину и порядок. Никакого воровства у клиентов, никаких драк или, упаси боже, убийств. Давать взятки полицейским запрещается (бесплатные визиты к девушкам по праздникам не в счет, это выражение благодарности). В свою очередь, мы не имеем права нервировать клиентов неожиданным появлением в борделях — если, конечно, там не произошло какого-нибудь скандала, выплеснувшегося наружу. Потому что наблюдение за внутренним порядком — уже прерогатива клана Урага, мы в их кухню не вмешиваемся. Например, откуда берутся новые девушки и как с ними там обращаются — не наше дело. Если только кто-нибудь не наложит на себя руки, да еще с шумом, так что скрыть невозможно. Постороннему человеку правила, по которым существует Ёсивара, покажутся дикими, но ни один большой город мира не может обходиться без проституции. Просто в глупо устроенных странах этот некрасивый бизнес еще и порождает букет всяких сопутствующих преступных промыслов, а у нас всё под контролем и не выходит за рамки приличий.

Познавательную лекцию Маса выслушал с интересом и догадался, к чему она была произнесена.

— То есть у вас нет права прийти к оябуну и напрямую спросить: «Где похищенная в Иокогаме девочка?»

— Да, это будет вопиющим нарушением конвенции. Он мне не ответит и будет в полном своем праве. Я только потеряю лицо. Но это не означает, что у меня нет никакой возможности вам помочь, — продолжил капитан. Маса выжидательно на него смотрел. — Мы, конечно же, получаем информацию о том, что творится за стенами борделей, от своих осведомителей. То есть осведомительниц. Шлюхи есть шлюхи, Сибата-сан, в них нет чувства верности по отношению к своему заведению.

Полицейский брезгливо поморщился. «Страно, если бы была — когда знаешь, что в тридцать лет тебя засунут в мешок и выкинут на помойку», — подумал Маса, но делиться этой мыслью не стал, а тоже изобразил на лице неодобрение.

— Например, мне известно, что вчера вечером, когда толчки закончились и пожары догорели, было чрезвычайное собрание «Общества сакуры» с участием якудзы. Самая почтенная и мудрая мама-сан произнесла речь. Она сказала, что теперь несколько дней людям будет не до увеселений, но потом наступит обратная реакция. (Это очень образованная дама, она читает все газеты и любит выражаться по-современному.) Те, кто выжил, сказала она, ощутят наплыв чувственной энергии и захотят доказать сами себе, что они живы. В Ёсивару хлынут толпы. А у нас, сказала мама-сан, дома разрушены и катастрофическая нехватка кадров. Нужно быстро соорудить временные производственные помещения — пускай просто палатки, но украшенные цветами и веселыми ширмами. Это-то мы сделаем, но проблема в том, что некоторые из нас остались без рабочей силы. И здесь мы очень надеемся на помощь наших покровителей из «Урага-гуми».

— А, тогда понятно, — кивнул Маса. — Якудза получила заказ на свежее мясо.

— Вот еще одна причина, по которой бессмысленно обращаться к оябуну. Трёхбрового я знаю, это законченный мерзавец, но он лишь выполнял приказ, а это значит, что клан будет его покрывать. И как вызволить вашу англичанку, я не знаю. Будь жив Соно-сан, он мог бы попросить оябуна о личном одолжении, но я в должности пока не утвержден. Мне откажут.

— ...И вы только зря потеряете лицо. Хорошо, но ведь Трёхбровый и его люди не только похитили ребенка, они еще совершили убийство. Разве это не основание для полиции потребовать клан к ответу?

— Не получится. Преступление совершено в Иокогаме, и, насколько я понимаю, даже еще не возбуждено дело... —  Капитан задумался. — Что же тут можно сделать?

Маса терпеливо ждал. Никогда не следует торопить специалиста, если его компетенция вызывает доверие.

— Вот как мы поступим, — через минуту-другую молвил эксперт по веселому кварталу. — Хозяйка «Пионового фонаря» мне обязана. Пару месяцев назад я ее выручил. Это очень изысканное заведение, на любителя. Девушки там наряжаются призраками и сосут кровь клиентов либо слегка их душат. Одна новенькая переусердствовала. Я убедился, что преступного умысла не было, и позволил врачу дать заключение об инфаркте. Теперь я предъявлю маме-сан долг благодарности к оплате. Идемте.

Они шли по улицам раздавленного стихией греховного царства. В темноте оно выглядело куда живее, чем при свете дня. Вечер спрятал руины и пожарища. Повсюду зажглись красные бумажные фонари — хрупкие предметы в катастрофе оказались прочнее бревен и кирпича. Веселые огни покачивались на легком ветру, словно зазывно подмигивая двум пешеходам. Наверное, принимали их за первых вернувшихся клиентов. И повсюду —  слева, справа — кипела работа. Стучали молотки и топоры, визжали пилы. Как трава, прорастающая на поле побоища, подумал Маса. А капитан выразился еще лиричней:

— Жизнь побеждает смерть! — с чувством сказал он. — Знаете, я всегда немного стыдился, что работаю в Ёсиваре, но сейчас рад. Встряхнулась, зализала раны — и вприпрыжку дальше. Она повидала всякое на своем веку, ее так просто не сломаешь.

Одинокий ронин рысил по печальным улицам, освещенным печальной луной. Повсюду — в районе Асакуса, в Нихонбаси, в Канда — вокруг были лишь развалины и пепелища. И вдруг, на широкой площади, открылся вид на совершенно целые стены императорского замка. Приземистая громада древней цитадели стояла несокрушимо, будто сама империя, возникшая два с половиной тысячелетия назад. Взгляду, привыкшему видеть только развалины, зрелище показалось каким-то противоестественным. Еще фантастичней его делала огромная толпа молчащих людей. Они стояли и просто смотрели на стены. Ночью. Посреди выжженной пустыни, в которую превратился Токио.

Им был нужен не император. Все знали, что в столице его нет. Его нигде не было, императора Тайсё. В японских газетах об этом не писали, но каждый знал, что государь — тень человека, что он сумасшедший. Его не выпускали на публику уже года два — с тех пор, как на церемонии открытия парламента император не стал произносить речь, а свернул ее в трубочку и принялся разглядывать депутатов через воображаемый окуляр. Народу нужен несокрушимый замок, неподвластный землетрясениям и пожарам. А кто именно за его стенами и есть ли там кто-то вообще, большого значения не имеет. Что здесь таинственней — замок или народ, еще вопрос. Маса пообещал себе, что поломает над этим голову после, но сейчас нужно было бежать дальше, спасать испуганную девочку с японской внешностью и английской душой. Вот чей мир рухнул еще сокрушительней, чем Токио. Тайфун, пожар и потрясения для Глэдис Тревор не закончились, их неистовство только нарастает. Может быть, прямо сейчас, в эту минуту, гнусный порнограф Кикуи...

Но о том, что может вытворять с бедняжкой гнусный порнограф, Маса себе думать запретил. Вытер с бритой макушки пот, побежал дальше, прочь от заколдованного замка и заколдованной толпы.

Императорский дворец словно прикрыл собой всю западную половину города от беды. Следующий район

Ёцуя сохранился почти полностью: и дома, и ограды. Только в зданиях европейской конструкции растрескались стекла, и, конечно, не работало электричество. Но меланхоличная луна вежливо освещала таблички с названием улиц и кварталов. Правда, Маса плохо знал столицу и больше ориентировался по звездам. О них и стал размышлять, ибо просто так бежать очень скучно.

В одной ученой статье, которая когда-то лежала у господина на столе, вся в карандашных подчеркиваниях и даже с восклицательным знаком на полях, было написано, что, согласно новейшей гипотезе Большая Вселенная представляет собой нечто вроде воротника жабо или ленты Мёбиуса (в этом месте и стоял жирный восклицательный знак). Расстояние между двумя малыми вселенными может быть невообразимо огромным, если двигаться по прямой, но в то же время микроскопическим, если проткнуть воображаемой иголкой полотно и преодолеть зазор до следующего слоя. Живя в России, Маса перешел в православие — не из-за веры, а из-за верности: служишь стране — исповедуй ее религию. Но буддистская концепция бесчисленных перерождений все равно манила больше. Только — думал он теперь — души не перерождаются из одного земного тела в другое, а перемещаются за иглой, протыкающей ткань бытия, и попадают в соседнюю вселенную. Она находится рядом, на расстоянии выдоха — того самого, последнего, с которым жизненная энергия уходит из этого мира в тот. Может быть, господин совсем близко, и их новая встреча не за горами. Думать про это было утешительно, посматривать на мерцающие звезды отрадно. Ноги отстукивали по мостовой километр за километром. Время летело быстро.

Уже в Синдзюку пришлось немного поплутать. Район был паршивый, в основном состоявший из лачуг и бараков. Ателье «Кикуя» в конце концов нашлось: одноэтажный кирпичный дом с облупившейся штукатуркой, спрятавшийся в глубине замусоренного тупика. Обычно в витринах фотомастерской висят снимки молодоженов, щекастых младенцев, стариков с медалями, а тут вместо витрин — окна со ставнями, будто зажмуренные глаза. Несмотря на глухой, предрассветный час сквозь щели сочился яркий электрический свет и раздавалось жужжание — работал генератор. В нехорошем доме не спали.

У Масы сжалось сердце.

В японское жилище, сделанное из дощечек и бумаги, он просто вломился бы, как волк в сказке про трех поросят, но в «Кикуя» дверь была окована железом. Пришлось стучать.

— Кто это в такое время? — откликнулся встревоженный мужской голос.

— Клан Урррага! Открррывай, Кикуя! — заорал Маса с раскатистым рыком, будто заправский якудза.

— А в чем дело?

— Тебе записка от самого оябуна! Отворряй живо, бакаяро!

Лязгнул засов, дверь приоткрылась, в щели, поверх стальной цепочки, сверкнул глаз. Цепочка — чепуха. От удара ногой дверь чуть не соскочила с петель, цепочка лопнула, а стоявший за нею человек шлепнулся на пол.

Кикуя был плюгавый, при подкрученных усишках, с расчесанными надвое, припомаженными волосами. И — о, мерзкий растлитель! — без пиджака, без брюк, в одной манишке и кальсонах.

Схватив порнографа за шею обеими руками, Маса высоко поднял его и прижал к стене — так что ноги негодяя не доставали до земли.

— Работаешь, тварь? Без штанов?

— Разделся, да... Жарко из-за ламп, — пролепетал Кикуя. В его широко раскрытых глазах застыл ужас.

— Где она?

— К-кто?

Из глубины дома раздался звонкий голосок:

— Hey, Georgey!

— Здесь еще и Джорджи? — зашипел Маса. — Кто это?

Правая рука опустилась в карман, нащупала «браунинг». Тщедушного фотографа на весу без труда удерживала и одна левая.

— Это мое имя — Дзёдзи... — пролепетал Кикуя. —  Она англичанка, поэтому зовет меня Джорджи...

— Where are you, Georgey? — В голоске зазвучали капризные нотки. — I am hot!

Отшвырнув фотографа, Маса кинулся в комнату.

Это была студия, залитая ослепительным светом. Перед задником, аляписто изображавшим японский сад, сидела куколка в парчовом кимоно, с высокой прической «симада». Куколка была неописуемо прекрасна — даже дыхание перехватило.

— Красивая, да? — шепнул сзади в ухо Кикуя. — Никогда таких не видел. Прямо сказочная принцесса!

— Вы кто? — недовольно сказала принцесса по-английски. — Ассистент Джорджи? Не стойте. Идите сюда, поправьте мне воротник. Он жесткий, впивается в шею. Джорджи, снимай скорее, мне жарко!

Опомнившись, Маса бросился к девочке.

— Ты цела? С тобой все в порядке?

Глэдис обрадовалась:

— Вы говорите по-английски? Слава богу! А то Джорджи — через пень колоду, по десять раз нужно повторять. Скажите ему, во-первых, что шоколад я уже весь съела и хочу еще. Во-вторых, что у меня чешется голова под этим чертовым париком. И в-третьих, что мне уже надоело это кимоно, я хочу поскорей попробовать вон то, лазоревое.

Тоненький пальчик показал на вешалку, где висели наряды.

Не похоже было, что ребенка истязают. Но все же надо было проверить.

— Сейчас, милая. Я только немножко поговорю с дядей.

Маса схватил фотографа за локоть, отволок в угол.

— Ты надругался над девочкой?

— Что? — не понял Кикуя.

Выражение было из прежних времен. Теперь, кажется, его уже не употребляли. Маса вспомнил другое, юридическое:

— Ты производил с несовершеннолетней развратные действия?

— Ну что вы! Она такая красивая! С нее хочется пылинки сдувать!

— Раздевал? Делал похабные снимки?

Порнограф удивился:

— Зачем бы я стал ее раздевать? Там пока и смотреть не на что. Наоборот, я ее одевал в разные наряды. Сделал много потрясающих снимков. Напечатаю открытки, раскрашу — будут расходиться лучше всяких сюнга. Вы только посмотрите на нее...

И с восхищением уставился на Глэдис.

— I am out of chocolate! And I am devilishly hot! — сердито воскликнула девочка.

Было действительно очень жарко. Маса почувствовал, что прямо обливается потом — еще и от облегчения.

Убивать порнографа он передумал, но всё же вывел в коридор и пару раз стукнул. В знак неуважения к его постыдному ремеслу. И чтоб не перестал бояться.

— Где одежда, в которой была девочка?

— Вы ее у меня заберете? — жалобно спросил Кикуя. Его глаза наполнились слезами.

...Благородный ронин и спасенная им прекрасная дева сидели в коляске, отвернувшись друг от друга. Обычный транспорт не ходил, но от станции Синдзюку людей во всех направлениях вместо поездов возили рикши. Можно было добраться и до Иокогамы, с пересадкой на другого рикшу в Кавасаки. Людская предприимчивость всякий дефицит обращает себе на пользу.

Рикша цокал по мостовой деревянными гэта, колеса поскрипывали, вовсю распевали утренние птички. Маса наслаждался этими мирными звуками. Он очень устал.

Увести похищенного ребенка из логова разврата оказалось трудно. Был рев и крик. Девочка требовала, чтобы ее досняли во всех остальных нарядах. Кикуя тоже рыдал, просил не разлучать его с принцессой. Фотографа снова пришлось поколотить, на Глэдис накричать, а потом и отвесить подзатыльник, потому что день был очень длинный и всякому терпению есть конец. Уже на станции Глэдис попыталась удрать. Маса схватил ее за воротник матроски, перекинул, брыкающуюся, через плечо и насилу усадил в коляску. Рикша, кажется, подумал нехорошее, но заступиться не посмел — больно уж свирепый вид был у пассажира.

В коляске маленькая дрянь (принцессой она Масе уже не казалась) успокоилась тоже не сразу. Обзывалась всякими словами, удивительными в устах благовоспитанной мисс. И грозилась нажаловаться матери, что Маса ее избил и «повсюду лапал». Сменила гнев на милость, только когда он пообещал, что заставит фотографа прислать все карточки, когда они будут отпечатаны.

— Ладно, не буду на тебя жаловаться, — сказал тогда неприятный подросток. — Но ты всё равно скотина.

Отвернулась и замолчала. Уф!

Маса ехал и размышлял о том, что мечты о собственной семье, о детях — глупая химера. Что в них хорошего, в детях? Пока маленькие — будешь ежечасно трястись, что заболеют или свернут себе шею. Подрастут — что собьются на кривую дорожку. Потом вырастут, и ты станешь им уже не нужен. А если останешься очень нужен —  еще хуже. Нет уж, настоящее благо — быть одиноким ронином, дух и разум которого свободны, как вон та ласточка, рассекающая голубой утренний воздух.

Коляска вдруг остановилась.

— В чем дело? — спросил Маса, перестав провожать глазами ласточку.

— Так вон, не пускают.

Рикша показал вперед.

На перекрестке стоял солдат. Рука его была поднята. В руке — полосатая палка. Регулировщик?

Рядом белел большой плакат. Издали можно было прочесть только крупный заголовок:

Раздался рев моторов. Со стороны столицы приближалась автоколонна. Сначала ехали грузовики, в кузовах которых, будто букеты одуванчиков, торчали фуражки с желтыми околышами. Армия! Потом потянулись санитарные машины, цистерны с питьевой водой, фуры с ящиками и бочками, саперные повозки.

Маса смотрел на этот нескончаемый поток и чувствовал ком в горле. Государство наконец проснулось. Лишь на третий день, но лучше поздно, чем никогда. Порядок возвращается. Хаосу конец!

На обочине собрались люди, которые не могли попасть на шоссе. Но никто не протестовал, что движение перекрыто. Все махали солдатам, радостно кричали, многие плакали.

То же самое произошло и в России, думал Маса. Только не за несколько дней, а за несколько лет. Если становится слишком много свободы, когда каждый предоставлен себе и должен всё решать сам, народ начинает тосковать по несвободе, когда все вместе и кто-то решает за тебя. Потому что человек — существо стадное. Без свободы жить может, без порядка — никак.

День начинался как обычно. Ровно в восемь директор пришел на работу, то есть переместился из крошечной спальни в маленький кабинет. Других комнат не имелось. Зато это был настоящий европейский апато (апартамент) с окнами и деревянным полом, не какая-нибудь японская соломенная избушка, где посетителям пришлось бы снимать ботинки и сидеть на корточках. И, что важно, с собственным входом. Крылечко, сверкающая медная вывеска на двух языках: «СИБАТА Тантэйся» и «Detective Agency BANNER OF DEATH». Правда, в солидный электрический звонок никто давно уже не звонил, никто не входил в красивую дубовую дверь хоть в ботинках, хоть без.

Занимаясь всегдашним утренним делом — сочиняя хокку дня — глава детективного агентства «Знамя Смерти» думал, что это, вероятно, и есть самая лучшая, гармоничная старость: неспешно писать стихотворение, потом каллиграфически выводить его кисточкой, добиваясь совершенства линий, и вешать шедевр на стену. Уже и обоев почти не видно. Со всех сторон, от пола до потолка, сплошная поэзия. Ее накопилось на толстый сборник. Как знать — может быть, потомки запомнят Масахиро Сибату не как сыщика, а как стихотворца.

Вчера родилось пятистишье, вдохновленное ожиданием водопроводчика:

Маса и не представлял себе, до какой степени интересным окажется дело об украденном свитке.

— Это просто невозможно! Необъяснимо! — рассказывал мистер Браун. Он был носатый, рыжеволосый, узкогубый, с круглыми водянисто-голубыми глазами — по японским меркам жуткий урод. К тому же слабак — совершенно не умел сохранять выдержку в несчастье. Дрожал голосом и хрустел пальцами. — Когда наше прежнее помещение рассыпалось, как карточный домик, во время землетрясения, мы купили прочнейшее старинное здание, сложенное из огромных тесаных камней, которое нисколько не пострадало. Потратили полтора года и триста тысяч долларов на реконструкцию. Оборудовали всё по последнему слову науки. Даже на Манхэттене нет более надежного депозитария, чем наш! Достижения технического прогресса там соединены с живой охраной. Одно дополняет и контролирует другое. К центральному сейфу, где находился залог, без волшебства было даже не подойти!

— Про систему безопасности подробнее, пожалуйста, — велел Маса, делая вид, будто помечает что-то в тетрадочке. Американец разговаривал с ним, как пациент с медицинском светилом, последней своей надеждой. —  И поверьте моему опыту, сэр. Волшебных краж не бывает. Бывают дырявые системы безопасности.

Банкир обиделся.

— Хорошо. Попробуйте обнаружить дыру, а я посмотрю! Само хранилище (это цокольное помещение) на ночь изолируется от внешнего мира автоматической стальной дверью. Она толщиной в два фута, весом в четыре тонны. Часовой механизм ни при каких обстоятельствах не даст замкам открыться до восьми часов утра. Охранник заперт внутри. Вдоль стен депозитария расположены банковские ячейки. Днем к ним имеют свободный доступ клиенты. Их у нас много, иногда внутри одновременно находится десять, даже пятнадцать человек. Но отсек максимальной безопасности, где хранился залог, представляет собой камеру внутри камеры. И туда без сопровождающего попасть невозможно. Это отдельный вход со стальной дверью.

— Она тоже автоматически запирается до утра?

— Нет, всё еще надежней. По инструкции раз в десять минут охранник делает круг по депозитарию, а потом должен, отперев дверь во внутренний отсек, произвести его визуальный осмотр. Камера площадью всего двадцать метров, и вся просматривается. Спрятаться там негде. Потом охранник снова запирает дверь и уходит. Это повторяется всю ночь, каждые десять минут. Отпирание и запирание регистрируется специальным устройством — чтобы дежурный не ленился.

— А после смены вы вашего охранника обыскиваете? — спросил Маса.

— Конечно. Очень тщательно. Перед дежурством он полностью переодевается в спецодежду, которую потом оставляет внутри. Нет, кражу совершил не охранник.

— Хм. Интере-е-есно... — В тетрадочке появился рисунок родового дракона, мудрость и везение которого Масе сейчас очень пригодились бы. — Значит, за десять минут кто-то проник сначала во внешнее хранилище, потом во внутреннее, вскрыл сейф, да еще тем же путем успел выбраться обратно. Через две стальные двери и часовой механизм?

— Все еще загадочней, — сказал Браун. — Преступник действовал в полной темноте.

— Откуда это известно? Кто бы помешал взломщику включить фонарик?

— Там внутри уникальная система сигнализации. Она реагирует на малейшее световое излучение.

— Что дактилоскопия? — повернулся Маса к полицейскому.

Тот помотал головой:

— Ничего.

— А ту штучку вы консультанту показали? — спросил банкир.

— Не успел еще. Вы пришли раньше назначенного времени. Вот что мы нашли там на полу около сейфа, сенсей. Нэцкэ.

Майор достал из стола маленькую костяную фигурку размером с брелок от ключей. Какой-то старичок с большой бородой.

— Почему вы решили, что это нэцкэ?

— Видите две маленькие дырочки? Они для тонкого шнурка. Для чего еще? Но отпечатков нет и здесь. Можете взять.

— Странно, — задумчиво произнес Маса, вертя безделушку. — Такой фантастически ловкий вор, а обронил улику? Да столь приметную? Может быть, не обронил? Знаете, в старинные времена знаменитые мастера ночного промысла иногда оставляли на месте преступления свой знак, вроде автографа. Мол, знайте, что это я, — все равно не докажете.

— Это первое, что я подумал, сенсей. Послал запрос в главное управление уголовной полиции. Никто никогда таких нэцкэ на месте преступлений не обнаруживал. Это еще одна загадка.

Банкир опять противно захрустел суставами.

— Тут слишком много загадок! И если вы очень быстро не найдете для них отгадок, джентльмены, я буду вынужден предать дело гласности. Через центральные газеты, по радио. Назначим премию в сто, нет в двести тысяч. Гарантируем анонимность и безнаказанность. Или вы думаете «Мицутомо» заплатит похитителю больше? — забеспокоился Браун. — Майор, вы обязаны организовать слежку за «Мицутомо».

— Без тебя бы не догадался, — пробурчал Баба по-японски.

— Если они вступят в контакт с кем-то подозрительным, берите их с поличным! — брызгал слюной американец. — Я не допущу, чтобы наш банк надули на три миллиона! Подниму такой шум, что небу станет жарко!

Майор в панике смотрел на Масу. События развивались по самому худшему сценарию.

— Попробую найти вам отгадки, — лениво сказал консультант, пририсовав дракону пламя из пасти. — Двести тысяч мне не нужны, я работаю ради искусства. Но будут накладные расходы.

— Какие угодно! — вскричал директор. — Я немедленно выпишу вам открытый чек!

— Хорошо. Тогда встретимся через три часа в банке.

Приступая к особенно мудреному, а тем более ограниченному по срокам расследованию, господин всегда начинал от противоположного: предельной простоты и абсолютной неспешности. Так же поступил и Маса.

Вернувшись домой, он сначала посидел в корыте с холодной водой, чтобы смыть суету и жар. Надел легкую юкату, выпил чаю и сел в позу «безмятежный камень». Мозг отключил, дух выпустил на волю — полетать орлом в облаках.

Двадцатый век внес в древнюю медитационную практику новшество: господин взял за правило еще и слушать музыку, способствующую озарению. Поставил эту магическую пластинку и ученик великого детектива. Называлась она «Восьмая симфония Малера».

Под торжественное пение хора орел выписывал в небесах медленные круги, зорко высматривая на дольних просторах белое пятнышко пасущейся овечки-Версии. Итак, что же получается?

Некто, умеющий незаметно проникать в неприступные помещения и выбираться из них, прозирающий взглядом тьму, владеющий искусством медвежатника и не улавливаемый металлодетекторами, выкрал предмет, в приобретении которого могут быть заинтересованы только два покупателя: «АКБ» и «Мицутомо». Но такой гений воровства никак не может быть идиотом и отлично понимает, что грозная полиция станет бдительно следить и за банком, и за концерном...

Орел жалобно заклекотал. Овечки на лугу не было.

А может быть, играла неправильная музыка.

Поднявшись с пола, Маса заменил нудного Малера на хорошую пластинку «Мадам Лулу», всегда напоминавшую ему о России, уселся к письменному столу и принялся изучать маленькую фигурку, единственный след, оставленный таинственным преступником — если, конечно, нэцкэ обронил преступник.

«Ее изящной тайной окружает шуршанье шелка, ласковый угар. Что скрыто им кто угадает, тот знает тайну женских чар», — подпевал Маса, разглядывая нэцкэ в лупу.

Первый вывод был: это не нэцкэ. У костяного старика слишком буйная, определенно не японская борода. Похож на Карла Маркса или на анархиста Бакунина. Второе открытие: это не старик, а старушка, потому что с грудями. И еще одна странность: вместо глазниц у пожилой бородатой женщины было совершенно гладкое место.

А зачем дырочки? Повертел и так и этак. Даже дунул.

Вдруг раздался странный звук. Тихий, но пронзительной, высокой частоты. Свистулька, вот что это такое!

Надел другую лупу, ювелирную, для большого увеличения. Теперь разглядел снизу буковки. Греческие. Разобрал: Τειρεσίας. Тейресиас? Что-то античное.

Возможно, тратить драгоценное время на это и не следовало, но больше уцепиться все равно было не за что. Выяснять, кто такой или что такое «Тейресиас», Маса отправился в Уэно, в Императорскую библиотеку, где имелся отличнейший предметный каталог.

«Тейресиас» оказался Тиресием, персонажем древнегреческой мифологии. Вещий прорицатель, который несколько раз менял пол, становясь то мужчиной, то женщиной. (Ага, вот почему и борода, и груди.) Чаще всего фигурирует в сюжете о споре между Зевсом и Герой: кто получает больше наслаждения от соития — мужчина или женщина. Спорщики обратились за консультацией к Тиресию. Руководствуясь своим уникальным опытом, эксперт сообщил, что экстаз женщины в девять раз сильнее. Проспорившая Гера разозлилась и лишила его глаз. (Вот почему у костяной фигурки такая странная физиономия.)

Сравнительный анализ мужского и женского экстазов Масу очень заинтересовал, он на минутку даже отвлекся, однако расследованию познавательная информация помочь никак не могла.

Стал просматривать картотеку с указанием книг, где упоминается безглазая мужчиноженщина. Каталог почтенной библиотеки был составлен с истинно японской дотошностью.

Эсхил «Вызыватели душ»; Софокл «Царь Эдип» и «Антигона»; Гомер «Одиссея»; Овидий «Метаморфозы»; Данте «Ад»; Аполлинер (это кто-то из новых) «Груди Тиресия». Названия вместе с шифрами Маса аккуратно переписал. Придется всю эту бунгаку изучить, и прямо сейчас, до закрытия.

Уже собираясь задвинуть ящик, сыщик вдруг заметил, что есть еще одна карточка, прилепившаяся краешком к «Грудям Тиресия». Он ее чуть не пропустил.

Книжка оказалась такая, что заказывать ее не имело смысла: брошюра Японского общества слепых, напечатанная шрифтом Брайля. Название: «К десятилетнему юбилею клуба «Тиресий».

Сначала Маса захлопнул ящик, потом хлопнул еще раз — себя по лбу. Этот хлопок одной ладони прочистил ему мозги лучше всякого Малера.

Эврика! (Если уж окончательно переходить на греческий.) Слепой! Вот кому не нужен свет! А еще у слепых бывает исключительно тонкий слух! Не хуже, чем у французского медвежатника Ле Кулевра!

Конечно, оставалась самая главная тайна: как слепой ворюга проник в хранилище, спрятанное внутри другого хранилища, а потом выбрался обратно. Но это уж он сам расскажет. Потому что теперь ясно, где его искать.

По пути в газетно-журнальный зал Маса исполнил на пустой лестнице небольшой греческий танец. Очень скоро, с помощью тематического указателя, он выяснил про клуб «Тиресий» всё, что возможно.

Любопытнейшее оказалось заведение.

Находилось оно в одном из укромных переулков района Гиндза. Работало только в ночное время. Славилось изысканной западной кухней и превосходной западной же музыкой, но насладиться всеми этими удовольствиями могли только члены. Клуб был закрытый. Принимали в него людей состоятельных (членский взнос — тысяча иен, ого!), притом только слепых. Зрячим вход строжайше воспрещался, да им там и нечего было делать. Писали, что свет в «Тиресии» никогда не включают, там всегда царит абсолютный мрак. Вся обслуга тоже из слепых. Повара на темной кухне готовят по звукам и ароматам, официанты разливают вино по бульканью, девушек-хостесс принимают на работу не за внешность, а за красивый голос.

В одной заметке упоминался и костяной лже-нэцкэ. Оказывается, каждому члену выдается свисток, который является своеобразным ключом или пропуском. Посвистишь — дверь в клуб отворится. А на обычный стук, сколько ни ломись, не откроют.

Но у Масы-то свисток имелся.

Ночь обещает быть интересной, сказал себе сыщик. Нужно пойти выспаться.

— That was a most impressive performance, —  сказал он, подойдя к бару. В виду имелось не столько пение, сколько ограбление.

Женщина повернула голову. Вблизи ее лицо было еще экзотичнее. Глаза — как два черных колодца, в глубине которых мерцает студеная вода. Масе вспомнилась испанская пословица. «Голубые глаза говорят: полюби или умру; черные: полюби или убью». Эта, пожалуй, убьет — ресницами не дрогнет. Но одинокий ронин знал про себя, что его слабость — женщины-кошки, с которыми никогда ни в чем нельзя быть уверенным. И даже женщины-кицунэ, с которыми можно быть уверенным, что до добра они не доведут.

— Я не понимаю по-английски, — ответила певица, лениво оторвав от соломинки пухлые ярко-оранжевые (фокусы иконоскопа) губки.

Это было удивительно.

— Но когда вы пели, не ощущалось ни малейшего акцента!

— У меня абсолютный слух, — губки чуть раздвинулись в улыбке и сразу изменили цвет на ярко-голубой. —  Я как попугай. Он ведь всё повторяет без акцента... А как вы узнали, что я осталась в зале? Обычно, закончив выступление, я сразу ухожу за кулисы.

Ни в коем случае нельзя было, чтобы подозреваемая насторожилась. По счастью Масе вспомнился нюхастый метрдотель.

— У вас такой изысканный, чувственный аромат. Он притягивает и не отпускает.

Мари кивнула, словно это было самое обычное объяснение.

Со слепой женщиной удобно то, что можно без стеснения пялиться на нее в упор. Именно этим сыщик и занимался.

Очень странное лицо, даже без учета колористических экспромтов иконоскопа. Все детали, каждая по отдельности, мягко говоря не идеальны. Слишком высокий лоб, нечеткого рисунка брови, островатый подбородок, длинноватый нос. А общее впечатление — как от картины художника Врубеля «Царевна Лебедь». Взгляд не оторвешь.

На длинноватый нос Маса посмотрел с особенным вниманием. Для незрячих очень важны запахи. По ним составляется впечатление о собеседнике. Пожалуй, имеет смысл подышать ртом, чтобы эта преступная, но очень привлекательная женщина лучше ощутила аромат силы, храбрости, странствий и мужественного одиночества с привкусом тоски по тому, чего не вернуть.

Но Мари не стала жадно втягивать воздух, а недоверчиво качнула головой.

— Насчет изысканного аромата — может быть. Если же вас привлекает чувственность, обоняние должно было притянуть вас к столу, за которым сидят наши красавицы. Повернитесь на юго-восток и как следует принюхайтесь.

— Я не ценитель женщин-собак, которых можно подозвать свистом или подманить косточкой, — сказал Маса, рассматривая фигуру худосочной красавицы. Фигуры практически не было.

Мари задумчиво произнесла:

— У вас очень интересный голос.

А про очень интересный запах ничего не сказала, и Маса на всякий случай перестал дышать ртом.

— ...Весь день у меня было предчувствие, что нынче ночью что-то случится. Что-то прекрасное. Или ужасное, — тихо продолжила красавица, к которой очень подходило невежливое русское выражение «ни кожи, ни рожи», а все равно она была красавица, и этот парадокс, пожалуй, манил больше всего. — Может быть, это вы?

— Я, — сразу сознался Маса. — Я ужасно прекрасное к прекрасно ужасное.

— Вы позволите?

Легко и быстро, самыми кончиками длинных пальцев она пробежалась по его лицу, коснулась плеч, провела по рукаву, чуть задержалась на ладонях. Было немного щекотно и очень приятно.

Флирт слепых это так эротично, подумал Маса. Между нами возникла незримая связь, мы оба ее чувствуем. Как между охотником и дичью. Нет, как между хищником и добычей. Это самый интимный вид взаимоотношений. Потому что слопать кого-то, то есть поместить внутрь своей хары, процесс еще более интимный, чем любовное спаривание. Тем более — быть слопанной.

Но Мари, конечно, не подозревала, что ее скоро слопают. Улавливала только обычное женско-мужское притяжение, которого тоже хватало.

— Мне тридцать девять лет, — сказала она. Маса удивился, что так много, а потом удивился еще больше, ибо следующие слова были такие: — Я самая свободная женщина в Японии. Не соблюдаю условностей. Делаю, что пожелаю. Беру, что пожелаю. Хотите, я возьму вас?

И поднялась со стула, причем оказалась на полголовы выше и вдвое уже, чем Маса.

— Очень хочу, — быстро ответил он.

— Только одно условие: это я вас беру, а не вы меня. Будете безропотно повиноваться. Иначе — саёнара.

От этого условия он пришел в еще большее возбуждение. Ах, какая женщина!

Поклонился, хоть она и не могла это увидеть.

— Слушаюсь, госпожа.

— Тогда за мной. У меня здесь своя комната. Я иногда сплю в ней до утра. Давайте руку.

Как это было восхитительно! Загадочная, удивительная женщина вела одинокого ронина за руку в темноту, чтобы на время избавить от одиночества и подарить свою любовь, которая — можно не сомневаться — будет не похожа на любовь обычных женщин. Насколько все-таки лучше быть частным сыщиком, чем полицейским! Человек в мундире сейчас терзался бы тем, что нарушает устав и служебную этику, а у Масы никакого устава не было.

Они шли извилистым неосвещенным коридором. На стенах ни картинок, ни украшений, зато на каждом повороте висела маленькая клетка со сверчком, и все они стрекотали по-разному.

Платье у Мари было хоть и западное, но с совершенно японским декольте на спине. Ведь женская шея сзади — такое элегантное и соблазнительное зрелище. Придвинувшись, Маса поцеловал коротко стриженный затылок с нежными завитками.

— Делать только то, что я прикажу! — прикрикнула на него Мари, не оборачиваясь. — Еще одна вольность —  выставлю!

— Слушаюсь, госпожа.

— И помалкивать!

Ах, как это было волнующе! «Про банк мы с тобой потолкуем после, — мысленно сказал повелительнице Маса. — И тогда посмотрим, кто у нас тут распоряжается. Чем больше ты мне понравишься в постели, тем я буду с тобой милосердней».

Они вошли в небольшую комнатку, и постель в ней имелась. Узковатая, но крепкая, с железными решетками. На стене зачем-то висело бра.

— Ложись и лежи, — приказала Мари, переходя на «ты».

Он лег.

— Слышишь? — Позвякала наручниками. — Одолжила у наших красавиц.

Что ж, можно поиграть и в наручники, подумал Маса. В Японии, где женщины обычно так кротки, это вдвойне пикантно.

Она пристегнула его руки к изголовью. Потом вдруг сдернула очки, и всё вокруг почернело.

В комнате царила абсолютная тьма. Беспомощный и слепой, Маса лежал на спине, а быстрые, уверенные руки опасной женщины шарили по нему. Кролик полагал, что сейчас проглотит удава. Какая занятная игра!

Звякнула пряжка на ремне. С ронина спустили брюки — он приподнял таз, чтобы было удобней.

Вдруг она уже разделась? Какая жалость, что ничего не видно! Но не просить же включить свет.

Щелчок Словно подслушав желание, Мари включила бра. Лежащий зажмурился, но поскорее вновь открыл глаза.

Нет, красавица не разделась. Она склонилась над нижней, обнаженной половиной Масиного тела и что-то там рассматривала. Именно рассматривала, никаких сомнений! Глаза были прищурены, взгляд сосредоточен.

Она зрячая!

И смотрела Мари вовсе не туда, куда следовало, а выше, на живот.

Клиновидное лицо озарилось хищной улыбкой.

— Так и есть, я не ошиблась! Татуировка дракона!

— Какого еще золота?

— Белого. Ты почти русский. Стало быть, знаешь, что такое белое золото?

— Знаю, — подумав ответил Маса. — «Белым золотом» русские фабриканты, разбогатевшие на текстильной индустрии, прозвали хлопок. На что тебе хлопок?

Певица сердито шлепнула его по лбу.

— Не говори глупостей, сын Тацумасы. Какой к черту хлопок! «Белое золото» — это золото, которое белогвардейцы вывезли из России! Слушай. — Она погладила место, которое только что стукнула, и зашептала: — Между Токио и Иокогамой, в одном доме — из нашей с твоим папой тетрадки — когда-то жил богатый вассал сёгуна. Потом много лет усадьба пустовала. И вот недавно ее сдали жильцу, который сразу меня заинтересовал. Это беглый русский генерал по имени Сэмёнофу. У себя на родине он был очень важный начальник, дальневосточный сёгун. Наши газеты называют его «атаман». Наверное, это от слова «атама», «голова». Вроде главнокомандующего.

— Да, казачий атаман Семёнов, слышал о таком, —  кивнул Маса. — В Европе о нем тоже писали. Одни называли «белым рыцарем Желтороссии», другие «кровожадным чудовищем».

— А читал ты, что Семёнов (теперь Мари повторила иностранное имя очень чисто) прибрал к рукам золотой запас России?

Сыщик припомнил, что в какой-то статье действительно рассказывали о «золотом эшелоне» — поезде, на котором белые увезли в Сибирь царскую казну.

— Сначала золото захватил белый верховный правитель Корутяку, но потом оно досталось атаману. Убегая с родины, Семёнов не имел возможности взять с собой такой громоздкий груз и передал его на хранение своим союзникам-японцам. Наши военные перевезли золото через море, сдали в банк. Там оно и лежит. Сразу несколько белых генералов предъявили на него права. Наши этому обрадовались и не отдают золото никому, пока не закончится судебный процесс. Он всё длится и длится. Атаман сначала жил в Нагасаки, а теперь перебрался сюда, потому что начались финальные слушания.

— Ты собираешься проникнуть в банковское хранилище, где лежит белое золото? — недоверчиво спросил Маса.

— Нет, я же не сошла с ума. Атаман сдал не все золото, четыре ящика оставил себе — я это точно узнала. Собиралась пробраться по описанному в тетрадке лазу в семёновскую усадьбу и утащить один ящичек. Золото ведь тяжелое, много не унесешь. Только ничего не вышло. —  Мари горько вздохнула. — Потайной ход обвалился. Чертово землетрясение разрушило весь мой бизнес!

Пленник позлорадствовал:

— Нет худа без добра.

— Да, — согласилась воровка. — Осложнения всегда способствуют эволюции и прогрессу. Я же говорила: жизнь заставила меня осваивать смежные специальности. У меня появились новые, более смелые идеи. Золото атамана Семёнова не давало мне покоя. Я все думала, думала, как до него добраться... С одной стороны, задача непростая. Усадьбу днем и ночью охраняют казаки. Посторонних никого не пускают. Но прелесть в том, что золото ввезено в Японию нелегально. Это значит, что в полицию русские заявить не смогут...

Маса слушал, подозрительно щурясь.

— Я-то здесь при чем?

Снова хлопок по лбу.

— Не перебивай! Готовясь к визиту в американский банк и собирая сведения о майоре Бабе, я выяснила, что его отдел среди прочего занимается и русскими эмигрантами. В том числе атаманом Семёновым — в особенности после недавнего инцидента.

— Какого инцидента?

Теперь узкая ладонь легла сыщику на уста.

— Помалкивай и слушай. И тут меня озарило сатори! Все сходится один к одному! — Она засмеялась. — Человек, который может быть сыном великого Тацумасы, мастер тайных операций, много лет прожил в России! Он хорошо знает трудный язык и трудных людей этой трудной страны! А еще ему доверяет майор Баба! Оставалось только проверить, насколько ты ловок. И я это проверила. Ты достойный сын своего отца. Ты подберешься к атаману с помощью майора Бабы и добудешь белое золото! Каково, а? — Мари просияла гордой улыбкой. — Теперь я расскажу, в чем состоит мой гениальный план.

Маса укусил ее за палец, а когда ладонь отдернулась, сказал:

— Не трудись. У русских детей есть игра «Сыщики и воры». Так вот — я в жизни играю за сыщиков. Я не совершаю преступлений, я их расследую. Это раз, как говаривал мой господин. А два: ты думаешь, что ты меня победила, но ты ошибаешься.

Он ведь не просто лежал беспомощной мясной тушей, внимая удивительным рассказам. Левая рука, которая у Масы, как у всякого правши, была чуть уже правой, все время работала: делала упражнение, которое Фандорин-доно называл «киселизация». Нужно несколько минут подвигать кистью, расслабляя мышцы и размягчая суставы. Тогда они становятся текучими, как кисель.

Высвободив из стального кольца одну руку, Маса выдернул из-за кроватного прута и другую. Наручники звонко брякнули. Сыщик качнулся вперед, в секунду разорвал веревку, которой были прикручены ноги.

Мари распрямилась, кинулась к двери, но разве может лисица убежать от разъяренного тигра?

Тигр ухватил лисицу за хвост, то есть за юбку, развернул, прижал к стене. Сильные пальцы стиснули тонкую шею.

Огромные черные глаза оказались совсем рядом. Широко раскрытые, они смотрели на Масу испуганно.

— Кицунэ, я тебя поймал! — прорычал он.

— Мы поймали друг друга, — тихо ответила она и вдруг улыбнулась. В глазах был не испуг, нет. Восхищение. — Да, я в тебе не ошиблась. Сын в отца! Ты — сын великого Тацумасы, я его последовательница. Мы созданы друг для друга...

С последним утверждением при всей его сомнительности спорить Масе не захотелось. И вообще — достойно ли благородного ронина держать за шею красивую женщину, которая не сопротивляется и так на тебя смотрит?

— Я не сын великого вора, я ученик великого детектива. Это раз, — буркнул Маса, разжимая пальцы, но не отодвигаясь. — Я раскрыл загадочное преступление за один день. И это два.

— Благородная кража — не преступление. Это как ты говоришь, раз, — ответила Мари. — Ни одно из правил твоего великого отца не нарушено. Нельзя красть у своих, а я обокрала американцев. Нельзя красть у хороших людей, а где ты видел хороших банкиров? Наконец, нельзя красть у тех, у кого мало. Тут тоже все в порядке.

— Ты сказала «это раз». А что «два»?

— Ничего ты не раскрыл, ученик великого детектива. Я сама тебе все рассказала. — Мари подбоченилась, приняв очень неженственную, совершенно неяпонскую позу. — Никаких доказательств у тебя нет. И свитка тоже нет. Поэтому предлагаю сделку. Я верну тебе реликвию, все равно мне от нее никакого проку, а ты поможешь мне добыть белое золото.

— Нет!

— А еще, в качестве бонуса, я скажу тебе, где найти куртизанку Орин, и ты сможешь расспросить ее о родителях. Может быть, ради сына Тацумасы она нарушит обет молчания.

— Еще раз нет! Вором ты меня не сделаешь! Благородного воровства не бывает!

— Стыдно порочить память родного отца, достойнейшего из людей, — укорила его Мари. — Я не Орин, но я могу тебе рассказать про него одну историю. В детстве я много раз слышала ее от деда. Сядем?

Она взяла сердитого Масу за руку, усадила рядом с собой на кровать, прижала свое колено к его колену, и гнев сам собой утих.

— Однажды к Тацумасе пришла юная гейша по имени Тоёхина. Ее так прозвали, потому что она была как две капли воды похожа на легендарную красавицу Тоёхину со знаменитого портрета Утамаро. Просто одно лицо. Горько плача, девушка попросила благородного вора о спасении. Ее домогался ростовщик Ясука, известный своей извращенной чувственностью. Подлый кровосос тайком скупил все долговые обязательства заведения, где служила красавица, и потребовал либо отдать ее, либо немедленно расплатиться. Почтенному чайному дому, история которого насчитывала двести лет, грозило позорное банкротство. Орошая рукава кимоно слезами, хозяйка стала умолять Тоёхину отступиться от непреклонности. Тоёхина не знала, как ей быть. Она берегла девственность для какого-нибудь серьезного романтического приключения, но не смела и отказать своей благодетельнице. «Я даже не могу наложить на себя руки! — рыдала бедняжка. — Этот мерзкий паук все равно разорит наше заведение, и получится, что я подвела хозяйку, которой стольким обязана!

Я, конечно, все равно покончу с собой, но сначала мне предстоит подвергнуться гнусному надругательству».

— А в чем заключалась извращенная чувственность Ясуки? — не удержался от вопроса Маса.

Мари обстоятельно ответила, спокойно глядя на него своими мерцающими глазами. Слушатель покраснел и закашлялся.

— Хорошо. Продолжай.

— Тацумаса пожалел девушку, пообещал ей выкрасть расписки. Но сделать это было непросто. Ясуку называли «Собачий Ростовщик», потому что, подобно Собачьему Сёгуну, псов он любил больше, чем людей. То есть, правильней сказать, Ясука не любил собак меньше, чем людей. Все ценные бумаги он хранил во дворе, на псарне, где безвылазно сидели десять огромных, злющих кобелей. Войти к ним не осмеливался никто, кроме хозяина, и пищу они принимали только из его рук. Эта собачья охрана оберегала заветный шкаф лучше любых ниндзя. Что сделал Тацумаса? Он нарядился самураем, явился к ростовщику якобы за ссудой в десять рё и оставил в залог драгоценную гарду от меча. Попрощавшись, он вышел и спрятался за оградой. Тацумаса знал, что хозяин сразу же отправится на псарню — положить залог в шкаф. Но стоило Ясуке открыть дверь, как на него стали кидаться разом все кобели. Дело в том, что Тацумаса незаметно опрыскал ростовщику кимоно смазкой, которую суки выделяют во время течки. Бедные затворники-псы от этого волшебного запаха сошли с ума. Они повалили Ясуку, он на четвереньках пополз прочь, а они, толкаясь, на него громоздились. Так что пришлось ему испытать на себе, каково это, когда тебя домогаются кобели. Бедняга вскочил, пустился со всех ног — собаки за ним. Тогда Тацумаса спокойно перелез через ограду, вошел в пустую псарню и забрал все расписки — кроме тех, что были выданы нехорошими людьми. Ясука в тот же день свихнулся. То ли от жадности, то ли кобели добились от него, чего хотели. Тацумаса же вернул расписки не только чайному дому, но всем хорошим людям, и эдосцы полюбили благородного вора пуще прежнего. Тоёхина нанесла своему спасителю визит, чтобы отблагодарить его по-своему. Сказала, что вряд ли встретит кого-то, с кем было бы почетнее утратить девственность, и попросила Тацумасу принять этот скромный дар признательности. Но благородный вор учтиво отклонил подношение.

— Почему? — расстроился Маса.

— Потому что Тацумаса любил твою мать, — ответила рассказчица, укоризненно покачав головой. — Неужели ты бы поступил на его месте иначе?

— Не знаю. У меня никогда не было жены, — печально ответил Маса.

— Ты видишь, каким благородным человеком был твой родитель? Потому что воровство и благородство друг другу не помеха — если красть, не нарушая Трех Правил.

Выслушав поучительную историю, Маса заколебался. Генерал Семёнов украл золото у белых, которые украли его у страны, которая умерла. То есть речь идет о том, чтобы обворовать вора, который обворовал воров, которые обворовали покойницу, не оставившую законных наследников. И наградой будет любовь фантастически интересной женщины. Неспроста же она рассказала историю о благодарной гейше?

Всё это очень похоже на старинную сказку «Любовь кицунэ». Про то, как лиса-оборотень полюбила самурая и ради своего избранника отказалась от лисьей природы, превратившись в обычную женщину.

Правда, возникло сомнение: не вышло бы наоборот. Пока что кицунэ предлагает тебе самому стать оборотнем. Но эта мысль не столько встревожила Масу, сколько взволновала. Должно быть, сказалась отцовская кровь...

Он все еще колебался. Но Мари вдруг поднялась с кровати, вынула что-то из тумбочки.

— Хорошо, никаких сделок. Держи.

— Что это?

Он с недоумением взял длинный парчовый футляр.

— Доказательство моего преступления. Теперь я в твоих руках. Поступай, как тебе велит твой внутренний кодекс.

В футляре лежал пожелтевший от старости бумажный свиток.

Теперь я ничего ей не сделаю, с замиранием сердца подумал благородный ронин. И она знает это. Поняла, что больше всего меня обезоруживает незащищенность. О, хитрая лисица! Вертит мною, словно своим рыжим хвостом. А хуже всего, что я, кажется, влюбился. И опять в такую женщину, которых любить ни в коем случае нельзя. Что за несчастная натура! Почему я не могу любить тех, кто готов в ответ щедро дарить мне свою любовь? Почему меня тянет к женщинам, которые оставляют любовь при себе или, хуже того, вообще любить не умеют? Надо поворачиваться и уходить без оглядки, пока не поздно.

Только было уже поздно. И зачем уходить от опасности, которая тебя манит? Ради чего? Чтобы потом сидеть одному в пустой комнате и радоваться, что колобок укатился от Лисы? А может, пусть лучше съела бы? Он представил, как Мари его ест своими пурпурными губами, кусает белыми зубками, облизывает острым язычком...

Чего бояться стареющему ронину? За что так уж цепляться в одинокой безрадостной жизни? За свою хваленую неуязвимость? Да черт с нею, надоела.

— Хорошо. Давай благородно обворуем атамана Семёнова, — печально молвил Маса, покоряясь карме.

Коварная лисица бросилась к нему, обняла и слегка коснулась твердыми губами бедной щеки — ту словно ожгло. По этому верному признаку Маса понял, что принял решение хоть и глубоко ошибочное, но единственно правильное. Потому что есть ситуации, в которых лучше ошибиться, чем воздержаться от ошибки. Захотелось испытать ожог еще раз, и Колобок попробовал прижаться к Лисе, но она выскользнула.

— Нет. Такой любви у нас не будет. Если будет, то другая.

— Какая? — тяжело дыша, спросил он.

— Потом покажу. Может быть. Если у нас всё... сложится. Это не то, чем занимаются обычные женщины и мужчины, но тебе понравится.

Конечно, с такой необычной женщиной и любовь будет необычная, сказал себе Маса. Просто эту ни на что не похожую любовь придется завоевать. Нежностями, вздохами и приятными словами тут не обойдешься. Если Мари Саяма кого-то и полюбит, то лишь победителя. Ну, держись, белый рыцарь Желтороссии.

Чтобы охладить голову и переместить туда энергию из нижней части тела, Маса сам отодвинулся от своей новообретенной соратницы. То есть подельницы. Изобразил хладнокровие, которого не испытывал.

— Гениальный план, говоришь? Какой?

Мари смотрела на него с интересом.

— Вот таким ты мне нравишься. Во-первых, ты вернешь этот дурацкий свиток. Не банку, а майору — чтобы он мог покрасоваться перед начальством. Баба ужасно обрадуется и спросит, чем тебя отблагодарить. Скажи, что ты очень соскучился по серьезным преступлениям, особенно по расследованию загадочных убийств. Тут сделай паузу, выжди, не предложит ли он сам тебе заняться смертью русского офицера. Если нет — спроси у него: что-де это за история с убийством русского белогвардейца?

— Это и есть инцидент, о котором ты говорила? Кого убили?

— Не того, кого собирались. Хотели Семёнова. Две недели назад, когда он возвращался с очередного судебного заседания, на атамана напали какие-то люди. Сам он не пострадал, а его спутника, переводчика, прикончили. Дело ведет Иностранный отдел Токко, то есть Баба. Но не особенно старается. Белые русские — не американцы, они никому не интересны. И пресса ведет себя вяло. Журналисты привыкли, что с русскими эмигрантами вечно что-то случается. А ты скажешь майору, что это как раз по твоей части. Ты хорошо знаешь русских. Сможешь заняться расследованием изнутри.

— Как это «изнутри»?

— Наймешься к генералу в переводчики. Он пытается найти замену убитому среди японоязычных русских и русскоязычных японцев, но никто не хочет. Все боятся. Увидишь — майор ухватится за твое предложение. И ты попадешь туда, куда нам нужно. Как тебе мой план?

— Он безупречен, — ответил Маса, подумав: эта женщина еще умнее меня.

Почему-то мысль была не обидная, а приятная.

С майором все вышло так, как предполагала пугающе умная женщина. Даже лучше.

Полицейский не поверил своему счастью, когда получил из рук консультанта похищенную реликвию. Горячо поблагодарил за то, что сенсей не передал свиток напрямую американцам, хотя те наверняка богато наградили бы своего спасителя.

Деликатный вопрос о личности преступника разрешился без осложнений.

Маса сообщил, что вор оказался человеком чести и вернул святыню добровольно, чтобы не пострадал престиж страны Ямато.

— Кто-нибудь вроде старинного «благородного вора» Сиракабы Тацумасы? — сам того не зная, попал прямо в точку Баба. — У нас в полицейской академии был спецкурс «Японские криминальные организации как носители национального духа». Там в основном рассказывали про историю якудзы, но была и потрясающе интересная лекция про Китодо, Путь Благородного Вора. Значит, это почтенное ремесло не угасло? Расскажите!

— Не могу, — сурово ответил Маса. — Дал слово.

— Понимаю. Что ж, пускай ваш благородный вор остается на свободе. Такой способный и патриотичный человек может пригодиться, не теряйте с ним контакт.

— Не потеряю, — пообещал сын «благородного вора», про которого, оказывается, читают лекции в академии. Таким отцом можно гордиться!

Вторая часть беседы сначала тоже шла по плану. Маса спросил про убийство белогвардейца, предложил поучаствовать в расследовании — и майор ничего странного в том не усмотрел. Но возникло затруднение.

Баба посопел, покряхтел, подергал пышный ус.

— ...Понимаете, сенсей, я вообще-то не имею права говорить об этом с штатскими. Тут дело не уголовное —  политическое, — наконец сказал он. — Поэтому я не мог попросить вас о помощи, хотя дело зашло в тупик. Русские невероятно утомительная нация. Они все время создают мне проблемы. Во-первых, есть белые русские и красные русские. Они мало того что враждуют между собой, так еще и внутри каждого лагеря идет борьба. Там черт ногу сломит! Есть белые, которые за принца Никораи, есть белые, которые за принца Кириру; есть белые, которые за барона Урангери, а есть которые сами за себя — вроде этого Сэмёнофу.

«Первые трое — великий князь Николай Николаевич, великий князь Кирилл Владимирович и барон Врангель», мысленно перевел Маса.

— ...Друг друга они ненавидят и очень легко убивают — привыкли ни во что не ставить человеческую жизнь. Красные не лучше. У них две соперничающие группировки: одну возглавляет партийный вождь Сутарин, другую — победитель в гражданской войне Тороцуки. В министерстве иностранных дел тоже две фракции. Министр Титерин и его заместитель Ритубинофу воюют между собой. Каждый проводит свою линию, присылает своих ставленников. Посольство, как осиное гнездо! Наши шпионы вконец запутались, кто там за кого.

Баба явно говорил лишнее, но, видно, у человека наболело.

— А лично мое положение усложняется еще и тем, что, кроме непосредственного начальства, есть один большой человек там... — Полицейский показал на потолок — Не могу вам назвать имя... Он очень интересуется русскими, а я многим ему обязан и должен считаться с его указаниями. О, как мне пригодилась бы ваша помощь в расследовании дела об убийстве русского переводчика! Но привлечь частного детектива я не могу.

— А если я сам себя привлеку? — сказал тогда Маса. —  Атаман никак не может найти нового переводчика. И тут появляюсь я, предлагаю свои услуги...

— В самом деле! — вскричал Баба. — Я совсем забыл, что вы долго жили в России! Подождите, сенсей, я позвоню начальнику отдела.

И всё быстро решилось. Частного детектива Масахиро Сибату подключили к расследованию в качестве внештатного агента Токко. Майор торжественно приколол новому коллеге под лацкан жетон сотрудника секретной полиции. Носитель грозного знака мог потребовать содействия от любых представителей власти, а при необходимости даже произвести арест.

Теперь Баба заговорил совершенно свободно и сообщил массу информации, в основном бесполезной. Описание бурной биографии генерал-лейтенанта «Гуригори-Михайробити Сэмёнофу», главнокомандующего Дальневосточной армии и «сёгуна Забайкальского казачьего войска», Маса в основном пропустил мимо ушей. Навострил уши, только когда начался рассказ о жизни Семёнова в Японии.

В страну эмигранта пустили при условии, что он не будет заниматься политической деятельностью. Атаман ею и не занимался — все его усилия были направлены на то, чтобы получить назад замороженный в банке золотой запас, двести тонн благородного металла. На пригородной вилле Момидзихара белый сёгун проживал с семьей и с личной охраной из казаков.

— Мы знаем, что они вопреки закону вооружены до зубов, но смотрим на это сквозь пальцы, — говорил майор. — Единственное условие, что за территорию виллы никто из русских огнестрельного оружия не выносит, —  иначе немедленная депортация. Атаман был очень этим недоволен. Мы его успокаивали, объясняли, что Япония законопослушная страна, на улицах здесь не стреляют. Однако события показали, что не очень законопослушная. Две недели назад генерал возвращался из Токио со своим адъютантом и переводчиком Бура... Бураго... Чёрт знает, как это произнести.

Баба показал протокол, где значилась невообразимая для японца фамилия «Благовещенский».

— На пустыре на них напали трое неизвестных. Капитана убили, атамана повалили, но он расшвырял нападавших и убежал. Он мужчина вот такого роста, вот с такущими плечами и кулаками. Одним словом, богатырь и герой. Русский герой, — поправился полицейский. —  Потому что японский герой, конечно, не стал бы убегать — предпочел бы погибнуть в неравном бою.

— А зачем его повалили? Почему просто не застрелили? — спросил Маса.

— Тут две версии, и мы не знаем, какая из них правильная. А может, обе неправильные. — Майор вздохнул. —  Если на атамана напало ГПУ (это советская тайная полиция, вроде нашей Токко), то у их заграничной резидентуры теперь новая мода. Они не убивают вождей эмиграции, а выкрадывают их. Чтоб допросить или, если получится, перевербовать. Если же покушение устроили люди из белого лагеря, то у них просто могло не быть огнестрельного оружия. Вы знаете, как строго у нас карается нарушение этого закона. В общем, мы ни черта не знаем. Только — что нападавших было трое. Инцидент произошел поздно вечером, в темноте, лица преступников были закрыты масками. Атаман даже не разглядел, японцы они или нет. А может, разглядел, но не хочет нам говорить...

— Это всё, что вы можете мне сообщить? — спросил Маса, которому показалось, что Баба чего-то не договаривает.

— По обстоятельствам дела, увы, всё. Но... — Майор понизил голос. — Человек, имя которого я не буду называть, — (быстрый взгляд на потолок), — очень встревожен. Он имеет на атамана большие виды. Потому что Сэмёнофу — искренний друг нашей страны, ценный союзник. «Это настоящий русский медведь, послушный хозяину и грозный для врагов, — сказал мой покровитель. — Заиграешь музыку — пустится в пляс, а натравишь на неприятеля — задерет».

Наше правительство держит Семёнова на цепи, чтобы грозить Советам белогвардейским мятежом на Дальнем Востоке, догадался Маса. Наверное, это полезно как аргумент в какой-нибудь закулисной торговле, однако к моему делу отношения не имеет.

Про политику он расспрашивать не стал, но нужно было выяснить кое-что существенное.

— Если Семёнов так ценен, вы, должно быть, приставили к нему агентов Токко для охраны?

Это сильно осложнило бы кражу. Пожалуй, даже сделало бы ее невозможной.

— Нельзя. Официальная охрана эмигрантского предводителя вызвала бы протесты со стороны Москвы. А раздражать советское посольство мне запрещено. Сейчас идут очень важные переговоры о нефти и рыболовстве.

— Соо ка, — протянул Маса. Это означало «в самом деле?» и при определенной интонации выражало вежливое недоверие. — Может быть, ваши агенты приглядывают за атаманом неофициально?

— Агенты в штатском тоже не задействованы. Это приказ моего непосредственного начальства, — твердо ответил Баба. — И я рад, что такой человек, как вы, окажется рядом с генералом. Будете ему дополнительной защитой.

Что ж, сказал себе Маса, препятствий для проведения операции «Белое золото», кажется, нет. Карма решительно ведет меня маршрутом, известным ей одной.

Сначала благородный помощник благородного мужа становится благородным ронином, потом превращается в благородного вора. Сколь же широки горизонты благородства!

Но ошеломление длилось недолго. Ничего фантастического в явлении Кибальчича вообще-то не было. Секретный эмиссар Коминтерна прибыл в Японию готовить революцию, создавать нелегальную коммунистическую организацию. Теперь, когда у Советов в Токио официальное диппредставительство, подпольная группа наверняка выполняет тайные поручения посольства. Например, такие, как похищение белогвардейского вождя. А что пути двух русских японцев вновь пересеклись — это уже карма. Как поется в романсе: «С своей походною клюкой, с своими мрачными очами судьба, как грозный часовой, повсюду следует за нами». Но до чего же это некстати!

— Как ты мне надоел! — злобно рявкнул Маса по-японски на Кибальчича, который пялился на него с не меньшим изумлением. — Нарочно ты, что ли, под ногами путаешься?

Момотаро оскалил разбитый рот, сплюнул красную слюну. Процедил, тоже по-японски:

— И тебе эдрасьте. Давненько не виделись, ронин. Заодно и попрощаемся...

— Ишь ты, — поразился атаман. — С моими молчал, а с тобой сразу заговорил! Ну-ка переведи ему. Давай, по-японски: «Сейчас, красная сволочь, казаки тебя по-настоящему потрошить станут. Перво-наперво, кто тебя подослал?»

Маса грозным голосом сказал:

— Когда я тебя ударю, ори во всю глотку, как можно громче.

— Большевики не орут, — скривил рот Кибальчич.

— «Борусевики»! — повторил атаман понятное слово. — Признался! Эк у тебя, Егор, ловко допрос идет! Давай, пытай дальше: «Назови имя того, кто дал тебе задание».

— Делай, что говорю, идиот!!! — гаркнул Маса на упрямца. Повернулся к атаману: — Григорий Михайлович, разреши я с ним по-своему потолкую. Быстрей получится.

Скинул пиджак, стал засучивать рукава.

Атаман хлопнул его по плечу.

— Я гляжу, ты на все руки мастер. И жнец, и швец, и на дуде игрец. Ну-ка, сыграй на дуде. Может, запоет?

Коротким, резким ударом Маса ткнул связанного пальцем под ключицу, где нервный узел. В четверть силы, но все равно чувствительно.

Надо было отдать Кибальчичу должное — он заорал так, что зазвенело в ушах.

— Стой! — схватил Масу за локоть атаман, испуганно оглядываясь на лестницу. — Жена услышит. — Почесал подбородок. — Вот что, ребятки, ведите его во двор. В сарае продолжим. Там пускай вопит.

Это Масе и было нужно.

— Упирайся! — рыкнул он на Момотаро и замахнулся.

Тот опять послушался. Когда казаки поставили его на ноги, начал рваться, брыкаться. На лестницу не шел.

— Берите за ноги, я под мышки. Понесем, — сказал Маса. Наклоняясь, незаметно сунул руку в штанину.

Пленника подхватили, оторвали от земли.

Пригнувшись к самому его уху, Маса шепнул:

— Бритв на тебя не напасешься. Справа у стены дерево. А теперь укуси меня. До крови.

Момотаро вывернул голову и цапнул своего спасителя острыми зубами за щеку.

Маса разжал руки. Кибальчич бухнулся затылком и плечами о землю.

— Тикусё!

Но русский язык гораздо лучше японского подходит для выражения сильных чувств отрицательного свойства. Маса перешел на него, разразился всеми известными ему матерными выражениями — кроме тех, в котором поминается собственно мать, поскольку к предкам следует относиться с уважением.

— Дай погляжу, — заботливо сказал Семёнов, осматривая укушенную щеку, пока казаки лупили буяна ногами. — Эк он тебя... Надо водой промыть, чтоб зараза не пристала. Краснюки хуже бешеной собаки.

Теперь Кибальчича потащили четверо, а у Масы появилось алиби. Когда Момотаро сбежит, переводчика рядом не будет.

— Мандрыка, поработайте с ним, пока мы с Кацурой не подойдем. Только глядите, черти, не до смерти.

Генерал повел покусанного наверх, в умывальню. Она была допотопная. Наверное, не меняли со времен Тацумасы. Воду надо было качать ногой, и лилась она из бамбуковой трубки.

— Люб ты мне, Егор, — сказал Семёнов, подавая полотенце. — Сразу по сердцу пришелся, с первой минуты. Я людей не умом, сердцем чую.

Ни черта ты не чуешь, кисло думал Маса. Как же противно втираться в доверие, чтобы потом его предать! Прав был господин, когда говорил, что благородный муж никогда не станет хорошим шпионом — только хорошим контрразведчиком, который вероломных шпионов ловит.

Они вышли в темный двор, а там беготня, крики.

— Что такое?! — громко зашипел атаман. — Тихо! Детей перебудите!

Подбежал кривоносый Мандрыка.

— Сбежал краснюк! Веревку чем-то перерезал! Мирона по руке полоснул, дунул к стене, влез на дерево, и сиганул!

— Так догоняйте его, болваны!

Укатился Персиковый мальчик, с удовлетворением подумал Маса. Поминай как звали. В темноте вы его не сыщете.

А Семёнов горько произнес:

— Вон оно как, Егор. Веришь людям, братьями зовешь, а они — нож в спину. Врагу моему сбежать дали.

— Всякий может совершить ошибку.

— Тут не ошибка. — Атаман насупил брови. — Кто-то из моих ему помог. Краснюка обыскали, прежде чем связать. Ножика у него не было. После кто-то сунул. Это что значит? Агент у меня советский. Вот и гадай теперь, который? Ведь с каждым пуд соли съел, сто раз под пулями был. — Он тяжело вздохнул. — И ведь знаю, чем иуду красные купили. Не тридцатью сребрениками, нет. Тухнут казаки от жизни на чужбине. Домой хотят. Поманили, пообещали... Эх, я и сам иногда думаю: кабы можно было... — Закручинился, махнул рукой. — Никому верить нельзя. Доберутся до меня красные, достанут — не так, так этак. Пойдем, Егор, посидим вдвоем, выпьем. Никого из своих сейчас видеть не хочу. — Повернулся к мрачно слушавшему Масе. — Ладно, Кацура, не вешай нос. И я не буду. Семёнова так просто не возьмешь. Знаешь чего? У меня вечером всегда банька натоплена. Любишь русскую баньку? Казаки поставили. Хорошо попариться, да спиртом проложить — лучшее лекарство от туги-печали. Идем, мил человек, душа просит!

Русскую баню Маса не любил, от нее вся энергия Ки впустую через поры выходит. Японская баня, в бочке, куда как лучше. Но у атамана Семёнова влажно блестели глаза, и отказаться было нельзя. Русский человек сильно обижается, если у него душа чего-то просит, а ты не хочешь поддержать.

Ужасно устал от этого длинного, хлопотного дня и Маса. Ему тоже хотелось упасть в постель, провалиться в мирный сон. Шестьдесят пять лет — это вам не пятьдесят пять. Нормальные люди в таком почтенном возрасте вечером поиграют с внуками, попьют чаю, пораскладывают пасьянс либо позанимаются каллиграфией, да на боковую, а не вынюхивают, как бы обокрасть медвежью берлогу, не парятся в русской бане с кровожадными чудовищами и не рискуют превратиться в солонину.

Ночь встретила усталого путника стрекотом цикад и лунной безмятежностью. На мосту было пусто. На той стороне темнели спящие дома. Хваленая полиция, кажется, так и не появилась — несмотря на выстрелы и крики. А ведь считается, что в Японии ни одно преступление не остается нерасследованным. Вот вам пожалуйста: четыре трупа — и хоть бы что.

Но едва он вышел на мост, как из ночи справа и слева налетели две быстрые, бесшумные тени. Опять Масе выворачивали руки и сопели в ухо, только теперь еще и приставили клинок к горлу. Котелок упал с головы, и судя по хрусту, на хорошую шляпу наступила чья-то нога.

Вышел еще один, третий. Посветил в лицо фонариком. Пришлось зажмуриться.

— Ага, это ты! Приметы совпадают, — сказал хриплый голос, по которому сразу было понятно: говорит якудза.

Да и приставили к горлу не какой-нибудь вульгарный нож, а меч вакидзаси. Полиция, может, и не прибыла, но «Хиномару-гуми» своих пропавших бойцов хватилась.

— Это безусловно я, — вежливо сказал Маса. — Но о каких приметах вы говорите, почтенный разбойник?

— Не отпирайся! — прикрикнул голос с той стороны фонарика, хоть Маса и не отпирался. — Старуха из дома напротив все видела!

А, тогда понятно. Свидетельница сообщила о резне не в полицию, а какому-нибудь местному якудзе. Вот почему на мосту вместо людей в мундирах люди с мечами.

— Она сказала, что большой роскэ из усадьбы Момидзихара ушел в обнимку с человеком в клетчатом сэбиро и шляпе яматакабоси. Это ты самый и есть!

Теперь, когда загадка разъяснилась, больше незачем было терпеть выламывание рук и сопение в уши.

— Не груби старшим, хамло! — перешел на жаргон Маса.

Левого сопуна он стукнул каблуком под коленную чашечку — рука сразу освободилась, и ею, открытой ладонью, было очень удобно врезать второму по носу. Пока один громила, согнувшись, вопил, а второй хлопал глазами и хлюпал кровью, Маса нанес главарю несколько аккуратных ударов в живот. Третий якудза шлепнулся на задницу. Фонарик с жалобным дребезгом упал на камни и разбился. Ночная гармония восстановилась.

Однако ссориться с кланом «Хиномару», конечно, не следовало.

— Отведите меня к Сандаймэ Тадаки, остолопы. Я Сибата Масахиро. Ваш оябун меня знает.

Конечно, можно было бы сказать то же самое и без мордобоя, но Маса очень устал и рассердился, что мирный сон откладывается.

До станции он дошел не под конвоем, а как бы с почетным эскортом. Впереди, поминутно оглядываясь и каждый раз слегка кланяясь, семенил старший якудза. За ним шествовал Маса, обмахиваясь помятым котелком-яматакабоси (ночь была душновата). Сзади ковыляли шестерки: один прихрамывал, другой зажимал расквашенный нос.

На пустой площади ждал «форд» с эмблемой клана на дверце. Якудза тоже модернизируется, подумал Маса. На экстренный вызов мчатся уже не на рикшах — на авто.

Сели, поехали — судя по тому, что луна оказалась справа, в Иокогаму. Можно было бы подремать по дороге, но автомобиль сильно тарахтел и подпрыгивал на ухабах.

Два года назад, после землетрясения, штаб «Хиномару-гуми» располагался в палатке. Теперь машина остановилась перед новехоньким каменным особняком в модном псевдояпонском стиле: декоративная черепичная крыша с загнутыми углами увенчивала вполне европейское здание. Широкие окна сияли электричеством. Несмотря на поздний час в резиденции не спали.

Владелец разбитого фонарика побежал в дом. Маса с двумя остальными остался в «форде». Минуты две позевал — с крыльца спустилась знакомая статная фигура. Встречать гостя вышел сам оябун.

Масе распахнули дверцу. Два церемонных поклона. Десять секунд взаимного разглядывания.

Сандаймэ нисколько не изменился. Всё то же красивое, густобровое, бесстрастное лицо, внимательные глаза, не умеющие улыбаться губы.

— Давно вас не видел, сенсей. Вы постарели, — сказал Тадаки. По-японски это не звучало невежливо, но Маса все равно насупился. — Прошу пожаловать.

В просторной комнате вокруг низкого стола на циновках сидели хмурые люди. Все в черных куртках, коротко стриженные. Лица неприятные. Гасиры клана собрались на чрезвычайное совещание. Потеря двух бойцов — это серьезно.

— Можем мы поговорить наедине? — спросил Маса.

Сандаймэ кивнул. Провел в кабинет, в котором ничего японского не было. Письменный стол с телефоном, кожаные кресла, шкаф с канцелярскими папками, на стене большая карта, на которой Иокогама с окрестностями, Кавасаки и юго-западная часть Токио закрашены розовым цветом. Должно быть, территория, подконтрольная клану.

Сели. Экстренность ситуации проявилась в том, что Тадаки сразу, безо всяких церемоний, перешел к делу.

— Свидетельница рассказала, что моих людей застрелили те, кто напал на русского сёгуна. А потом на мосту появился человек в клетчатом пиджаке и круглой шляпе. Могу я узнать, сенсей, что вы там делали?

Вопрос был задан тихим голосом человека, который привык, что ни одно произнесенное им слово не будет упущено. И, несмотря на обращение «сенсей», прозвучал не очень-то вежливо. Поэтому Маса ответил в том же тоне.

— Вы не спрашиваете, что там произошло. Потому что и так это знаете. Майор Баба попросил вас охранять белого генерала. Но ваши люди с этим заданием не справились. Клан «Хиномару» потерял лицо.

Сандаймэ чуть сдвинул брови, крыть ему было нечем.

— Я благодарен, что вы пришли генералу на помощь. Но всё же: что вы там делали?

— Мне не нужно задавать один и тот же вопрос дважды, — чуть прибавил резкости Маса. — Теперь, когда вы меня поблагодарили, я отвечу.

В этом учтивом, но рискованном словесном поединке он взял верх. Показал, кто тут старше.

— Как вам, вероятно, известно, господин майор иногда обращается ко мне за помощью. Так случилось и в этот раз.

Коротко, без лишних подробностей, он объяснил суть полученного задания. Отвернул лацкан, чтобы у Тадаки не осталось сомнений.

— Теперь, когда мне удалось попасть в ближнее окружение русского генерала, ваша защита больше не нужна. Я предупрежу Бабу-сан, что буду охранять атамана Семёнова сам.

Для дела было совершенно ни к чему, чтобы рядом крутились бандиты из «Хиномару».

— Если вы так говорите, сенсей, — почтительно наклонил голову Сандаймэ. — Теперь, когда я все знаю, позвольте поблагодарить вас еще раз, уже не формально, а искренне. Для моей чести действительно было бы ужасным ударом, если бы я подвел господина майора. Несмотря на разность профессий, мы каждый по-своему оберегаем Кокутай. А вы, сенсей, идеально соединяете в себе оба моральных кодекса — и государственной службы, и якудзы. Позвольте выразить вам глубочайшее почтение и полно, доверие. Мы с вами делаем одно дело.

— Я знаю, каков был кодекс Никёдо полвека назад, во времена моей юности. Но в двадцатом веке он, должно быть, сильно изменился? — спросил Маса, чтобы перевести разговор на менее щекотливую тему.

— Нисколько. Мораль всегда одна и та же, потому что и в век электричества Добро остается Добром, а Зло —  Злом. Наш Путь Сострадания и Рыцарственности — всё тот же гармоничный закон жизни. Настоящая якудза по-прежнему защищает Добро и карает Зло. Как и полиция — только с более широкими возможностями. Потому что воевать со Злом добрыми средствами — это как беззубому грызться с тигром. У нас очень острые зубы, и мы воюем со Злом его же злым оружием.

Ну, кое-что все-таки изменилось, подумал Маса. В старые времена оябуны не философствовали, не умели произносить такие складные речи о морали. То были люди грубые и косноязычные, а тут чувствовалась целая идеологическая база. Захотелось понять ее лучше.

— Но что такое Добро и Зло — вопрос спорный. Меняются времена, меняются представления.

— Только не у нас. Благо Японии неизменно: Кокутай. А Зло — всё, что угрожает Кокутаю. Этот простой и ясный закон еще в детстве объяснил мне Учитель.

— Послушайте, — поморщился Маса, которого начинала раздражать высоконравственная проповедь из уст преступного босса. — «Хиномару-гуми» ведь не клуб патриотов, существующий на членские взносы. Вы зарабатываете деньги, очень много денег, всякими недозволенными законом способами. Выражаясь по-старинному вы все равно разбойники.

Оябун нисколько не обиделся (да по-японски слово «сандзоку» и не звучало так уж оскорбительно — точнее всего его можно было бы перевести как «лихие люди»).

— Конечно. Только мы не грабим в горах и лесах случайных путников. Наша добыча случайной не бывает. Мы живем, во-первых, за счет так называемого вымогательства. Что это такое? Это наказание для ловкачей, обманывающих закон. Они неистребимы, всегда были и всегда будут, но пусть платят штраф. Во-вторых, мы берем плату за покровительство — защищаем торговцев и предпринимателей от неорганизованной преступности. Что тут нечестного? Кто не хочет, к нам не обращается. Насильно свою защиту мы не навязываем. Потом, мы торгуем наркотиками. Но люди, употребляющие кокаин или опиум, сами выбрали свой путь. А побуждать к наркомании нормальных граждан или, упаси боже, продавать дурь подросткам Никёдо строжайше запрещает. Если кого за такое ловим — убиваем на месте. Игорный бизнес — вообще не грех. Государство делает глупость, ограничивая и запрещая его. Для многих людей, живущих тяжелой, скучной жизнью, азарт — единственная возможность прикоснуться к чуду. Что еще? Проституция? Как вы знаете, этим низменным промыслом «Хиномару» не занимается. Но другие кланы мы не осуждаем. Если только они не торгуют детьми. — Сандаймэ говорил всё это с некоторым удивлением, словно поражаясь, что взрослому человеку приходится объяснять такие очевидные вещи. — Да, мы зарабатываем очень много денег «всякими недозволенными законом способами», но мы ведь и делимся своими прибылями. Щедро жертвуем патриотическому движению, помогаем бедным, выручаем тех, кто попал в беду. За это все относятся к нам с уважением.

Вот главное отличие японских бандитов от всех прочих, подумал Маса. Эти рэкетиры, шантажисты и наркоторговцы искренне считают себя рыцарями без страха и упрека. А самое главное, что так же к ним относится и общество. Какая все-таки интересная страна наша Япония.

А назавтра, когда Маса открыл глаза, рядом никого не было. И мудренее вечера утро ему не показалось. Что делать с дальнейшей жизнью, было совершенно непонятно. Как любить такую женщину и любить ли? («Любить, любить!» — хором запели глупое сердце и жадное тело, но слушаться их не следовало.) Как распутывать головоломный узел, заплетенный из стольких жестких нитей? И самое важное: как сохранить благородство во всей это неблагородной ситуации?

Но еще древним мудрецом сказано: «Если разум озадачен и молчит, жди знака от кармы». И Маса стал ждать знака. Умылся, сделал гимнастику, поколотил ногами боксерскую грушу и пошел завтракать. В большой комнате, она же кабинет, имелся шкафчик для провизии, а в нем соленые огурцы и сушки из эмигрантской лавки.

Но шкафчик оказался пуст. Одни крошки. Больших талантов для дедукции тут не требовалось. Всю провизию, конечно же, вчера слопал Момотаро, пока поджидал хозяина. Не Мари же. Японка русскую снедь и за еду бы не приняла. Если пустой шкафчик был знаком кармы, то вряд ли благоприятным, а главное ничего не подсказывающим.

Но скоро последовал второй, пока не понятный, но побуждающий к очевидному действию. В открытую форточку влетел камешек, щелкнул по самовару, из которого Маса иногда пил русский чай, и приземлился медведю на блюдо для визитных карточек.

Выглянув в окно, Маса увидел согнутого в три погибели метельщика, который усердно скреб мостовую. На скрип рамы не обернулся, но начал насвистывать. Мелодия была знакомая — «Не уходи, побудь со мною».

— Момотаро, что ты делаешь? Почему просто не позвонишь в дверь?

— А вдруг за домом следят? — не оборачиваясь, ответил метельщик. — Ступай за мной.

Он подобрал ведро, по-старчески засеменил прочь.

Пока плывем по течению кармы, сказал себе Маса. А там видно будет.

Он обулся, повязал галстук, нахлобучил котелок, поправил перед зеркалом воротнички, причесал щеточкой чаплинские усики. Вышел.

За это время ряженый метельщик успел дойти до угла. Слежки не было — это Маса установил сразу. Да и кто станет следить за лучшим другом полиции Токко и клана «Хиномару»? Разве что казаки атамана Семёнова, но им спрятаться на японской улице трудновато.

— Эй, конспиратор! — крикнул Маса. — Подожди ты!

Догнал.

— Куда мы идем?

— Не идем, а едем, — ответил Кибальчич, отшвыривая ведро и метелку.

Пронзительно свистнул. Из-за угла выкатился рикша. За ним еще один.

— Все-таки — куда? И зачем нам две коляски?

— Туда, куда надо. Ты поедешь на одной коляске, я на другой. Для проверки — нет ли хвоста. Залезай!

Рикша крепко пожал руку, сказал:

— Какумэй бандзай! (Да здравствует революция!) Садись, товарищ.

Маса вспомнил вчерашнего возчика, который на мосту вывалил атамана. Конечно, рикши идеально подходят для большевистского подполья. Двужильные трудяги, привыкшие во всем полагаться только на себя и ненавидящие богачей, которые ездят на них верхом. Вездесущие, практически невидимые. Кто обращает внимание на рикшу?

Коляска покатила в сторону порта. В трущобном районе, который чудом уцелел во время землетрясения, жили докеры. Попетляв по узким, грязным улочкам, рикша высадил пассажира около длинного дощатого забора.

От денег отказался:

— Ты что, товарищ?

Сзади подошел Момотаро.

— Идем.

Повел какими-то замусоренными дворами, посекундно оглядываясь.

— Зачем мы сюда приехали?

— На тебя хочет посмотреть Большой Человек

— Кто?

— Посол Союза Советских Социалистических Республик товарищ Копп. Ты сам ничего не говори, понял? Только если о чем-нибудь спросит.

— А что, может и не спросить? — удивился Маса. —  Для чего ж тогда встречаться?

— Товарищ Копп — человек особенный. Ему достаточно на тебя посмотреть, — загадочно ответил Момотаро.

Проблуждав несколько минут между ветхими сараями, бельем на веревках и пахучими помойками, они оказались перед приземистым бараком. На крыльце сидели двое пролетариев, делали вид, будто лениво шлепают в карты, но на звук шагов одновременно и очень нелениво повернули головы. Кибальчичу молча кивнули, незнакомого человека обшарили взглядом.

Ишь, как у вас, подпольщиков, всё серьезно, подивился Маса. Выходит, вездесущая полиция Токко не так уж хорошо работает.

Вошли в маленькую комнату, обставленную просто, но не по-японски, а по-западному: стол с лампой, два стула. Лампа включена, потому что ставни плотно закрыты.

— Сядь сюда, — показал Кибальчич на ярко освещенную сторону стола. Сам отошел к стене, прислонился.

Прищурившись на лампу, Маса подумал: как на допросе.

Почти сразу же откуда-то из глубины дома появился некто в сером костюме-тройке, с шляпой в руке.

— Здравствуйте, — поприветствовал его по-русски Маса, вежливо приподнявшись.

Момотаро приложил палец к губам. Это означало: сказано же, помалкивай.

Большой Человек на приветствие не ответил. По правде сказать, большим он не казался. Ростом он был ниже Масы.

Сел. Аккуратно пристроил на стол мягкую шляпу.

Теперь посла можно было рассмотреть лучше. Тем более что и он разглядывал Масу безо всяких церемоний.

У товарища Коппа было интересное лицо. Неподвижное, с набрякшими веками, из-под которых холодно смотрели немигающие глаза. Зато высокий лоб в обрамлении редких серых волос находился в непрестанном движении: то соберется морщинами, то разгладится.

Безмолвная игра в гляделки продолжалась минуты три или даже четыре. Несколько раз посол хмыкнул в ответ каким-то собственным соображениям и почмокал губами.

Маса терпеливо ждал вопросов, но товарищ Копп вдруг поднялся и протянул руку.

— Хорошо, товарищ Сибата.

Рукопожатие было мягкое, но сильное.

Сразу после этого они с Кибальчичем вышли, а Маса остался сидеть, пребывая в полном недоумении. Беседа начнется после того, как эти двое между собой пошепчутся?

Но вернулся один Момотаро, с довольной улыбкой на физиономии.

— А посол где?

— Уехал.

— Зачем же он со мной встречался?

— Он тебя анализировал. Товарищ Копп не только дипломат. Он вице-президент Советского психоаналитического общества. Знаток человеческой натуры, уникум! Видит людей, как рентгеном. В революционном подполье он моментально вычислял шпиков и провокаторов. Ему надо было определить, правду ли ты говоришь и можно ли тебе доверять.

— И как? — осторожно поинтересовался Маса.

— Ты ему очень понравился. Товарищ Копп сказал. «Превосходный образец развитой этической личности, органически неспособной на двоедушие и притворство. Умен, но не изворотлив. Храбр, но не безрассуден. Очень полезный ресурс. Работайте». Я получил указание не только посвятить тебя во все детали предстоящей операции, но и провести с тобой разъяснительную работу. Как же я рад, что не ошибся в тебе!

Момотаро прямо сиял.

Нахмурившись, Маса переспросил:

— Предстоящей операции?

На душе у него опять стало скверно. Вот еще один человек, да какой, счел его полезным и заслуживающим доверия. Не такой уж великий психоаналитик этот Копп.

— Сначала проведу разъяснительную работу. По-нашему это называется «политинформация». У нас в стране победившего пролетариата сейчас идет полемика: можно ли построить социализм только в одной стране, несмотря на то, что нас со всех сторон окружают враги. Сторонники Сталина считают, что можно. Сторонники товарища Троцкого считают, что нельзя. Идея коммунизма не выживет в условиях закрытых границ. Пожар революции должен охватить весь мир. Кто по-твоему прав в этом споре?

Догадаться, какой ответ хочет услышать политинформатор, было нетрудно. Даром что ли он приехал разжигать пожар мировой революции в Японию? «Оба они остолопы — и Сталин, и Троцкий. Пусть оставят мир в покое, расти и развиваться по своим законам», — сказал бы Маса, если бы в самом деле был этической личностью, органически неспособной на двоедушие и притворство. А так только пожал плечами.

— Пошевели мозгами! Можно ли построить счастливое, свободное, процветающее общество в стране, которая вынуждена тратить массу средств и сил на укрепление обороны и на борьбу с внутренней контрреволюцией?

— Вряд ли.

— То-то! Только мировой пожар и всемирное обновление! А где решается судьба мировой революции?

— Где?

Maca правда этого не знал.

— В Китае, где живет самая большая масса мирового пролетариата. Следующий вопрос: а где ключ к Китаю? —  Ответа от туповатого слушателя оратор дожидаться уже не стал. — В Маньчжурии с ее развитой промышленностью и железными дорогами. Идем дальше. У кого ключ к Маньчжурии? У тамошних русских. Численно их не очень много, примерно сто тысяч. Но всеми путями сообщения и узловыми пунктами распоряжаются они. В прошлом Маньчжурия поддерживала белогвардейцев, но сейчас она заколебалась. Люди видят, как крепнет СССР, как большевиков признает всё больше стран. Кого будут слушать русские маньчжурцы, за кем они пойдут —  вот от чего всё зависит. Атаман Семёнов для них герой, самый известный и авторитетный вождь. Если такой человек перейдет на сторону Советов, Маньчжурия наша. За нею весь Китай! За Китаем весь мир! Понимаешь теперь, что тут поставлено на карту?

Момотаро воодушевился, размахался руками, даже брызги изо рта полетели.

— Понимаю. Только не плюйся.

— Перехожу к операции, — уже спокойнее сказал Кибальчич. — Она простая. Мы с тобой должны устроить конспиративную встречу моего посла с твоим атаманом. Завтра. Самое позднее послезавтра.

— Так быстро? — удивился Маса. — Предварительно не обговорив условия?

— Товарищ Копп хочет сначала проанализировать Семёнова. Понять, не обман ли это.

Атаман — крепкий орешек для анализа, подумал Маса, но оставил это соображение при себе.

— Он осторожный, абы куда не поедет. Наверняка захочет выбрать место сам.

— Мы не собираемся его убивать или похищать. Я же тебе объяснил, зачем он нам нужен!

— Надо еще, чтобы он в это поверил.

— Вот ты его и убеди. Я тебе доверяю. Мы тебе доверяем. Потому что ты хоть политически малограмотный, но ты настоящий товарищ.

Момотаро распростер руки и крепко обнял Масу. Тот жалобно подумал: Амида-Буцу, за что мне такие муки?

— Хочу быть с тобой честной, — гнусавым голосом продолжила Мари. — Я беспокоилась не о тебе — о себе. Находиться рядом с тем, на кого будет охотиться якудза, опасно. Тогда-то я и решила поскорее закончить операцию. И держаться от тебя подальше. Если б я предупредила тебя об угрозе, ты бы стал меня уговаривать вместе убежать или еще что-нибудь в этом роде. А я не хочу убегать. И не хочу быть вместе. Ни с кем. Я всегда была одна и не собираюсь жить иначе. Не собиралась... — еле слышно прошептала она и опять расплакалась.

Маса молча сунул ей бумажный платок, чтоб высморкалась.

— ...Я была сильно испугана. Стала наводить справки, что за Курано такой. Большинство о нем даже не слышали. А те, кто слышал, не желали о нем рассказывать. Прямо клещами приходилось вытягивать. И мне стало еще страшней. Когда мне страшно, я предпочитаю знать о причине страха как можно больше.

— И что ты сделала?

— Вернулась туда ночью.

— Куда?

— На виллу. И погуляла по ней.

Он недоверчиво на нее уставился.

— Ты пробралась ночью в дом Курано?!

— Да. Это было нетрудно. Его охранники дрыхли, как зимние черепахи, и все равно они глухонемые. Дедушка на ночь пьет снотворное, его тоже не разбудишь.

— Откуда ты знаешь?

— Там пузырек веронала на тумбочке около постели, — деловито объяснила Мари. Она уже не плакала. —  Ну да, я и в спальне побывала. А ты как думал? Я там часа три провела, всё обыскала.

Маса только головой покачал. Она, конечно, подлая предательница, но какая женщина!

— И что ты нашла?

— Тайник за алтарем. В нем папки, бумаги, какие-то списки-расписки. Много имен. Политики, банкиры, генералы, предприниматели. Я ничего не тронула — зачем мне политические тайны? С ними только свяжись —  шею себе свернешь. Я и сама не знала, что ищу. Так и ушла бы ни с чем, если бы вдруг не увидела на стене в гостиной какэмоно с собственноручной каллиграфией хозяина. Тут-то загадка и раскрылась.

— Что там было написано? — нетерпеливо спросил Маса, потому что рассказчица прервалась — снова затеяла сморкаться.

— Какая-то чушь про любовь к родине, неважно. Важно, что эта чушь была подписана полным именем. Все, кого я расспрашивала про Курано, называли его только по фамилии, обязательно прибавляя «сенсей». «Курано-сенсей» и всё. А тут стояли четыре иероглифа: и фамилия, и имя.

— Ну и что?

— Я тоже сначала не придала значения. А потом меня будто стукнуло! «Курано Данкити» — вот как его зовут! В легендах о Великом Тацумасе упоминается его старший ученик и главный помощник Данкити. Что с ним случилось потом, неизвестно, я никогда этим не интересовалась. Но если помощник Тацумасы стал потом помощником Кровавой Макаки...

— Значит, отца предала вовсе не куртизанка Орин, а Данкити! — воскликнул Маса. — Старик наврал, что не знал моего отца! Мерзавец! Предать своего учителя! Что может быть гнуснее? Но... — Он все равно не понимал. —  Но почему Курано потребовал меня убить?

— Ты ведь сказал ему, что ты опытный сыщик и докопаешься до истины. Я уверена, он потому и захотел на тебя посмотреть — понять, насколько ты опасен. Увидел, что очень опасен. И решил от тебя избавиться.

— Даже если бы я выяснил правду, кто бы привлек Курано к ответу? И за что? Зато, что шестьдесят четыре года назад он выдал вора бандиту? Просто смешно! Ты ошибаешься. Дело не в этом.

— Ты так и не стал настоящим японцем после твоих сорокалетних странствий, — вздохнула Мари. — Да если все важные люди, которые смотрят на Курано снизу вверх, как христиане на икону, узнают, что этот светоч национальной идеи — подлый предатель, погубивший собственного учителя... Это хуже смерти. Думаю, у Сандаймэ Тадаки с его дурацким кодексом от такого потрясения лопнет его квадратная башка. Оябун и не подозревает, по какой причине его дед взял Курано Данкити себе в советники.

Она права, всё так и есть! Отними у великого старца его репутацию, и все отвернутся от него с еще большим омерзением, чем когда-то от бедной Орин. В конце концов, что возьмешь с продажной женщины, а тут — живой символ Кокусуй.

— Что ж, коли так... — медленно произнес Маса, — пожалуй, нанесу старичку еще один визит и я. Возьму его за шиворот.

— Я пойду с тобой.

— Зачем? — удивился он. — Добыча, пусть небольшая, уже твоя. Быть со мной ты не хочешь, предпочитаешь жить одна. Ну и живи себе. Ты сообщила мне очень важные сведения. Мы в расчете. Я на тебя зла не держу. Прощай.

— Нет. Без меня тебе будет трудно проникнуть в дом. Ты попадешься.

— Тебе-то что?

— Сама не знаю... — Мари опустила голову. —  Я очень странно себя чувствую. Всегда жила на свете совсем одна, в темноте. Даже когда научилась видеть... Вокруг никого живого, только тени и звуки. А сейчас возникло неприятное ощущение... будто рядом есть еще кто-то... живой.

— «Кто-то»? — язвительно переспросил он.

— А может, и нет никого, показалось, — сердито ответила она. — Так едем мы брать за шиворот хранителя Кокусуй или нет? Уже полночи прошло!

Они шли пешком по темным улицам и молчали. Масу это сначала удивляло. Потом начало злить. Он-то ждал, что лисица будет мести своим пушистым хвостом, снова просить прощения, обволакивать — всё для того, чтобы глупец опять подпал под ее чары и согласился искать золотой куб, из-за которого она так возбудилась.

Нет, молчит. Один раз, искоса на нее посмотрев, он наткнулся на встречный взгляд — неприязненный и злобный.

Очень хорошо! Известно, что на рассвете, когда слабеет тьма, можно увидеть истинную морду кицунэ с хищным оскалом и острыми зубами.

Около станции им встретился рикша — из тех, что обслуживают ночных гуляк.

— Садись и уезжай куда тебе надо, — сухо сказал Маса. — Я дойду пешком.

До дома отсюда идти было примерно час.

— Мне в ту же сторону, что тебе, только дальше. В Синагаву.

Так он впервые узнал, где она живет.

Сели, отвернулись друг от друга. Скоро Маса, убаюканный мерным скрипом колес, задремал.

Ему приснилось нечто простое и несказанно приятное. Будто он лежит на высоком морском берегу, раскинувшись, молодой и безмятежный. Восходит красное, как японский флаг, солнце. И лучи от него исходят точно такие же, отчетливо прорисованные. Они ласково тянутся к лицу, любовно его ласкают. Это Родина, думает нежащийся Маса. Как она, оказывается, меня любит! Есть слово для людей, любящих свою Родину, — «патриотизм», но почему-то нет слова для Родины, которая любит своих людей. Надо придумать. Сонный мозг сразу подсказал хорошее название для Родины, относящейся к своим детям с материнской любовью: «матриотизм». Надо проснуться и записать, подумал спящий и открыл глаза.

Тонкие пальцы, гладившие ему щеку, отдернулись.

— Зачем? — спросил он быстро отвернувшуюся Мари.

— Что зачем?

Невероятно, но она выглядела сконфуженной.

— Зачем ты трогала мое лицо?

— Я!? Ничего подобного!

— Нет, трогала!

Поняла, что не отопрется. Тихо сказала:

— Я до сих пор руками вижу лучше, чем глазами. Что потрогала — никогда не забываю. Хотела тебя запомнить. Мы ведь сейчас распрощаемся.

Было уже совсем светло, а хищный лисий оскал не открывался. На рассвете Мари была так же прекрасна, как всегда. Нет, в разное время суток она прекрасна по-разному, подумал Маса. Его вдруг пронзила мысль. Если ей нужно было только проникнуть в «Храм Текучей Воды», зачем было рисковать, идти вдвоем? Она бы ловчей управилась одна. Но ведь пошла. Несмотря на опасность.

Она и теперь в опасность

— Прощаться нам рано, — сказал Маса. — Сначала я должен произвести уборку.

— Какую уборку?

— Убрать дрова, которые мы с тобой наломали, а то они обрушатся нам на голову и обоих прикончат. Нас сейчас кинутся разыскивать казаки, которых мы обворовали. Якудза, которой никто не отменял приказ меня убить. Полиция — потому что на берегу канала два трупа. Пули выпущены из моего «браунинга». Мокрые следы наших ног... А еще есть люди Курано, которые наверняка уже проснулись и нашли своего хозяина мертвым. Они обратятся не просто в полицию, а в Токко.

— Господи, я там наследила! — ахнула Мари, бледнея. —  Не заперла тайник! На замке отпечатки пальцев! И фальшивый коку остался в спальне! Меня разыщут! Я пропала! Это ты во всем виноват! Вместо того, чтоб думать о деле, я думала о тебе! Я тебя ненавижу! Будь ты проклят!

— Не бойся, я всё устрою. Послушай меня...

Он хотел успокоить ее, погладить по плечу, но получил удар по руке.

— Не трогай меня!

Как кошка лапой, подумал Маса. И вдруг понял: она не кицунэ, она кошка! А кошки любить умеют, только по-своему. То фыркнут, то помурлычат, то оцарапают, то потрутся. И всегда будут делать только то, что им хочется. Это, конечно, не преданная собачья любовь, но это все равно любовь.

— Эй, поворачивай вправо! — крикнул он рикше, потому что на Мэгуро от перекрестка было направо.

— На Синагаву прямо, — удивилась Мари. — Погодите, пожалуйста! Не поворачивайте.

— Мы едем ко мне.

Она посмотрела на него с изумлением. Глаза были совершенно кошачьи, как он только раньше этого не замечал? У лисы совсем не такие, хищные. Потому что лиса —  убийца, ее молоком из блюдечка не накормишь. Мари Саяма кто угодно, но нет, не убийца.

— Так ты едешь со мной? — спросил он. — Нет — я сойду. Решай.

Опустила ресницы. Маса дорого бы дал, чтобы узнать, о чем она сейчас думает, что чувствует. Признательность за то, что он простил ей вероломство?

Ресницы дрогнули, из-под них блеснул острый взгляд.

— Значит, мы будем искать «Золотой Коку» вместе? —  промурлыкала Мари. — Ты сам слышал: это не легенда. Слиток существует на самом деле! Плевать на белое золото, тем более что его нету. Этот приз намного ценней! Только вообрази — сто семьдесят килограммов старинного золота!

Все-таки обмотала вокруг мизинца, подумал Маса, но не рассердился, а рассмеялся.

— Зачем сыщику в таком деле помощь воровки? Я могу искать «Золотой Коку» без тебя. Почему я должен с тобой делиться?

— Потому что я буду делать тебе массаж.

У рикши закончилось терпение.

— Эй, парочка! Разобрались вы наконец, куда ехать?

— Заткнись и стой тихо! — рявкнул Маса на манер заправского якудзы. Тут шла торговля, мешать которой не следовало.

Возчик втянул голову в плечи.

— И еще мы займемся любовью по-настоящему, —  повысил ставку Маса.

— Это нет. Никогда! Но пока идут поиски, раз в три дня ты будешь получать сеанс массажа. А если найдем —  за мной двадцать сеансов.

В конце концов договорились, что массаж будет через день, по четным числам, и первый сеанс Маса получит авансом — прямо сегодня. Каждый плюнул на ладонь, как делают ковбои в американских фильмах, чтобы скрепить сделку. Обменялись рукопожатием.

— Езжай направо! — велел рикше Маса.

— Как же ты будешь искать то, что шестьдесят четыре года назад не смогли найти очень серьезные люди по горячим следам? — жадно спросила Мари, взяв его под руку и тесно прижавшись.

— Еще не знаю. Но Курано ведь ошибся, когда сказал, что из тех времен на свете остался он один.

— Куртизанка Орин?

— Может быть, ты права и с сыном Тацумасы она заговорит. Вдруг старушка что-нибудь подскажет?

По правде сказать, о поисках Маса пока не думал. Он думал об авансе, который сейчас получит.