— Глеб, милый! У меня для тебя сюрприз! Ты же помнишь про свой день рождения?! Я забронировала люкс в одном из лучших отелей Сочи. Мы целую неделю сможем быть вместе! Представляешь?! Только ты и я! И никаких преступлений, никаких неадекватных клиентов.

Женщина маняще улыбнулась и медленно погладила место рядом с собой, явно давая понять, насколько она соскучилась.

— Нинель! Я, кажется, просил — никаких дорогих подарков. Дари, как обычные нормальные женщины — носки, пену для бритья — не обижусь. Не хочу быть должным. И вообще, зачем я тебе нужен? Старый больной волк, в холодильнике мышь повесилась, в кошельке не хватит пиастров, чтобы удовлетворить твои запросы.

Как голодная пантера, Нина выгнулась и, отбросив одеяло, бесстыдно шагнула навстречу Глебу. Неотрывно глядя ему в глаза, игриво закусив нижнюю полную губку, она сдернула полотенце с его бедер и провела пальчиком по животу, дерзко вторгаясь в запретную зону.

— У тебя много других достоинств, — промурлыкала она, недвусмысленно намекая на главное, по ее мнению.

Глеб уже готов был капитулировать, но все же продолжал лихорадочно обдумывать пути отступления. Однако их не было, полчаса назад сам отрезал, сказав, что на работе полный штиль. Тело не возражало против присутствия Нины. Однако мозг трусливо подавал сигналы «SOS», напоминая, что не хлебом (в данном случае) не телом единым жив человек, а кроме того важна душа, ее свобода. А Нина, кажется, не на шутку решила взяться за процесс окольцовывания Штольцева, который считал себя вольной птицей и не хотел быть помеченным. Уехав на неделю под расслабляющее южное солнце, он сильно рисковал бы своей свободой. Нина, как многие женщины, считала, что брак укрепляет отношения. Может это и так, но Глеба все устраивало в том виде, в каком было. Без роковой записи в пресловутых актах гражданского состояния.

Нина прервала поток его нерадостных мыслей, игриво прижавшись обнаженной грудью к нему и проведя руками по его крепким, мускулистым бедрам.

Мужчина перестал сопротивляться чарам обольстительницы, захватил одной рукой ее затылок, второй жадно обнял за талию и медленно, по-хозяйски поцеловал, вовлекаясь в ее игру. «Решаем вопросы по мере их поступления», — решил он и, подняв на руки, понес женщину на кровать.

Но, видно, Штольцев предварительно принес подношение каким-то богам, так как его отчаянное нежелание лететь на отдых с Ниной было услышано. В другой раз телефонный звонок, прервавший приятный процесс, заставил бы его чертыхнуться. А сейчас это был шанс «отмазаться»: трусливо убежать по срочному делу и на досуге найти убедительную причину отказаться от поездки.

Звонил Рогозин.

— Штолянчик, Штолюшечка, Штоленька, Штолюнюсик!!! Глебушка! Рабом твоим буду. Требуй в оплату, что хочешь. Клянусь, никогда в жизни больше ни о чем не попрошу.

Такой явный перебор с уменьшительно-ласкательными формами фамилии ничего хорошего не сулил. Но Глеб готов был ринуться в пасть к крокодилу, только бы избежать неприятного разговора с Ниной. Поэтому на лице он изобразил крайнее недовольство, а в душе тихой волной поднималось ликование. Какова бы ни была причина звонка, ничто не могло омрачить дух свободы, который уже явственно ощущался в воздухе.

— Рогозин, и не проси, я улетаю с Ниной на отдых, — по возможности твердо, чтобы показать женщине честность его намерений и в то же время не отпугнуть спасителя. В общем, как убегающая от петуха курица: «Не слишком ли быстро я бегу?!»

Рогозин, с которым они были родней братьев, естественно, сделал вид, что не услышал отказа, и продолжил:

— Глебушка, ты же понимаешь, я никому не могу это дело поручить. Ты лучший. Нет, ты единственный, кто может справиться.

По мере того, как Рогозин занимался «предварительными ласками», стремясь умаслить друга, на лице Глеба проступало поочередно недовольство, огорчение, возмущение, за которыми опытный физиогномист легко увидел бы облегчение.

— Да, друг, ты мне, конечно, подложил свинью, но отказать тебе я не могу. О компенсации мы поговорим позднее.

Такое быстрое согласие озадачило Рогозина, который подумал, что друг явно не в себе и нужно будет проверить обратную связь. Убедиться, правильно ли тот его понял — ведь просьба была явно не по его профилю. На всякий случай он переспросил:

— Так ты точно согласился? — и, получив положительный ответ, успокоился.

— Нинель, теперь ты понимаешь, я совершенно неудобный…партнер? — Глеб чуть было не произнес — муж и тут же прикусил язык. — Мне нужно бежать.

Нина возмущенно вскинула подбородок и приготовилась к обвинительной тираде, но мужчина предупредительно закрыл ей рот поцелуем.

И тут, будто озарение на него снизошло, и язык сам выдал очевидный вывод, не считаясь с неприятными последствиями, которые были обеспечены его хозяину.

— Ты видишь, я не могу лететь с тобой, не могу жениться на тебе. Я уже женат!

Нина едва не задохнулась от возмущения и обиды. Глаза ее гневно сверкнули, и она размахнулась, чтобы влепить пощечину. Реакция Штольцева была безупречной — он перехватил ее руку и примирительно поцеловал тыльную сторону кисти. Затем предельно серьезно сказал:

— Я женат на работе и никогда ее не оставлю.

* * * * *

Примчавшись к Рогозину, Глеб уже засомневался в том, что хуже женитьбы ничего быть не может.

— Хлебушек, ничего от тебя не требуется архисложного. Всего — навсего обеспечить безопасность одной молодой особы. Богатая наследница серьезного бизнесмена и невеста его партнера. Он-то и есть заказчик. Правда, заказчик суровый, судя по замашкам. И если с ее головы хоть один волос упадет…, ну ты знаешь эту формулировку. Главное, там не только если волос, но и посягательства. Барин ревнивый очень.

— А почему ты решил, что я самый безопасный? Я же не евнух!

— Объясняю — почему ты. Ты не падок на пионерок, да и Нинель лишит тебя репродуктивных способностей, если вдруг чего.

— Вдруг чего — это чего?

Рогозин горестно вздохнул, возвел очи горЕ, подчеркивая свое расстройство от необходимости объяснять прописные истины.

— Ты профессионал, к тому же морально — устойчивый. Тебя движениями бедер не увлечешь. А молодые могут губу раскатать, бдительность потерять, и не хочу думать, что будет…

— А от кого защищать — то нужно, так, чтобы я расклад сил представлял?

— От итальянской мафии.

— Да иди ты со своими шуточками!

— А я и не шучу. Брат, не до шуток. Я бы не стал подставлять тебя, но тут еще…, — Рогозин замялся, — личная просьба. С отцом барышни был знаком, когда он был еще адвокатом, я ему помог и забыл. А он не забыл. Когда моему отцу понадобились деньги на операцию, помнишь, ты уже дачу на продажу выставил — он узнал и выложил нужную сумму. Безвозмездно. Я бы сам взялся, но отдел не на кого бросить. Да, Глеб, если честно, ты же круче. Про тебя говорят, что ты пулю рукой ловишь. И дела есть на кого оставить. И тряхнешь стариной.

Штольцев усмехнулся, если друг прибегает к такой откровенной лести, значит, действительно, надо.

— И что эта юная леди натворила? Потратила деньги наркокартеля?

Едва за Глебом закрылась дверь, Нина подскочила с кровати, как пружина. Разозленной кошкой она начала метаться по комнате. Суженые зрачки, гневно раздувающиеся ноздри, острые коготки, которые она, не замечая того, вонзала себе в ладони….Для полноты картины не хватало вздыбленного хвоста, нервно бьющегося из стороны в сторону.

«Женат он!!!» — эти слова рефреном звучали в ее голове.

Она хотела этого мужчину, хотела, чтобы этот вольный тигр ел с ее руки. За годы их знакомства градус отношений скакал от максимума холода к максимуму тепла, обжигающей страсти. Она была уверена, что уже детально изучила его и приручила, но каждый раз что-то неумолимо отдаляло от окончательной победы.

Да, и не так она себе представляла реакцию Глеба на свой подарок! Ну, естественно, мы не любим, чтоб за нас решали, мы не любим, чтоб на нас давили! А держать на коротком поводке, без обещаний и перспектив, мы любим!

Конечно, устроив разнос, она поставила их отношения на грань разрыва. С этим тигром нельзя использовать метод кнута и пряника, только пряники, вернее, не только пряники, а и другие виды сладостей.

Чуть погладил против шерсти, и он уже рычит. А тут она конкретно дернула за усы.

Нина нахмурилась. Недавняя сцена все еще стояла перед глазами.

Глеб примирительно поцеловал руку и потянулся за второй, намереваясь лаской сгладить остроту момента. Однако Нина вырвала ее и отодвинулась, гордо вскинув подбородок. Выбранная тактика оказалась не самой лучшей, как выяснилось впоследствии, но тогда она выглядела как единственно правильное решение, возможность раз и навсегда разрешить вопрос о ее роли в его жизни.

— Глеб! Как это прикажешь понимать?! Ты же сказал, что у тебя на работе нет ничего серьезного! Что ты свободен! И сейчас ты хватаешься за первое попавшееся предложение, лишь бы не лететь со мной?!

Глеб напрягся. Видно было слова попадали прямо в точку, и от того ему становилось неуютно, чувство стыда заставило опустить взгляд и попытаться ласками утихомирить эту волну праведного гнева. Но тут Нине, как говорят, шлея под хвост попала, и ее понесло. Пользуясь случаем, выпрыгивали на свет все обиды, все претензии, ранее тщательно скрываемые под непроницаемой улыбкой.

— Ты меня ни во что не ставишь! Ты меня не ценишь! Я для тебя пустое место! Просто удобный вариант! У тебя никогда на меня нет времени! Ты никогда не делаешь того, о чем я прошу! Ты черствый, неблагодарный фараон! Да если я только захочу, за мной толпы богатых поклонников выстроятся!

Штольцев дернулся, будто ему залепили пощечину. Не сказав ни слова, он встал, так же молча оделся, и только по заходившим желвакам можно было понять, насколько он взбешен.

Достав из барсетки связку ключей, он отстегнул один и, аккуратно положив его на стильный комод, процедил:

— Удачи! А я, как ты знаешь, не люблю стоять в очереди.

И, не оборачиваясь, вышел.

Конечно, они ссорились и раньше, но сейчас она задела его за живое. Он не любит стоять в очереди…

Много лет назад, когда нынешний брутальный Штольцев был безусым лейтенантиком, они начали встречаться. Случайно пролитый кофе положил начало трепетному роману. Юная Нинель, как называл ее исключительно Глеб, студентка экономического факультета, была очарована правильным, честным и искренним молодым человеком, идеалистом и борцом за справедливость. Он представлял резкий контраст всем ее знакомым по институту, которые в уме складывали десятизначные цифры и присматривали себе девушек с приданым. Приданое Нины же заключалось в ее остром уме, смазливой мордашке и умении преподнести себя в лучшем виде.

И когда она, желая подразнить своего жениха, сказала, что ей оказывает недвусмысленные знаки внимания профессор, декан факультета, она получила совершенно неожиданную реакцию.

Вместо того, чтобы начать бороться за нее с удвоенным рвением, Глеб, как и сейчас, развернулся и ушел, сказав, что бросать перчатку пожилому человеку не спортивно. А терпеливо ждать, пока Нина придет на свидание после рандеву с папиком, тоже в его представление об отношениях не вписывалось.

Нельзя сказать, что девушка сильно огорчилась. Машина, большая квартира, дача, солидное положение казались тогда более весомыми аргументами для того, чтобы не бежать вслед за романтичным Глебом.

Любовью сыт не будешь. И она довела ухаживания профессора до логического завершения в виде обручального кольца. Первое время была довольна, потому что блеск золота на безымянном пальце вызывал неприкрытую зависть у большей половины студенток.

Однако первоначальная эйфория от головокружительной постельной карьеры вскоре прошла, потому что воспоминания о поцелуях молодого, горячего мужчины заставляли все чаще критично рассматривать дряблый животик мужа.

И Нинель решила совместить полезное с приятным. Она стала искать встреч с Глебом под самыми благовидными предлогами, выглядела грустной, старательно намекая на гнетущую ее тайну. Пока однажды, со слезами на глазах не объявила ему, что это он виноват в ее незавидном положении.

— Глеб, неужели ты забыл меня? Ты же говорил, что любишь? Разве ты не понимаешь, что я вышла замуж от отчаяния. Своим поступком ты показал, что не любишь меня. А я была горда и не побежала за тобой, — Нина с неподражаемой дрожью в голосе словно исповедовалась перед ним. Темно-карие, почти черные очи в обрамлении густых ресниц, как редкие черные бриллианты, сверкали в огранке слезинок. Положив руки ему на грудь, она приблизила лицо на расстояние поцелуя. Ее горячее дыхание опаляло и заставляло мужчину судорожно сглатывать слюну, нервно сжимать кулаки, отчаянно борясь с желанием заключить ее в объятия и овладеть ею чуть ли не на месте. Однако тело не было гегемоном, поэтому он нашел в себе силы отстраниться и глухо сказать:

— Если я правильно тебя понял, ты предлагаешь мне пользоваться объедками с барского стола?

Нина хотела взорваться, услышав, что ее сравнивают с объедками, но тут же взяла себя в руки и, опустив взор, выдержав мхатовскую паузу, тихо ответила:

— Прости, я была моложе и глупей. Я поступила, как в поговорке «Назло маме отморожу уши». Сразу же поняла, что совершила роковую ошибку, но было слишком поздно. Я хочу лишь иногда встречаться с тобой, говорить с тобой, держать тебя за руку. На большее я не смею рассчитывать.

Льдинки в глазах Штольцева не исчезли, но сердце начало оттаивать.

— Нинель…. Нина, — поправился он, спохватившись. — Я так не могу. Ты чужая жена, и поэтому не может быть и речи о встречах. Я не смогу делить тебя. Это унизительно.

Он развернулся и собрался уходить.

— Ради тебя я разведусь! — твердо сказала Нина и с удовлетворением увидела блеснувшие искорки радости на лице Глеба. — Я разведусь, потому что не могу без тебя.

И она развелась довольно скоро, на некоторое время привязав Глеба к себе стальным канатом чувства вины — ведь он уверовал, что действительно не оставил ей выбора, уйдя из ее жизни тогда и сейчас разрушая ее брак.

Он и не подозревал, что на самом деле, только подтолкнул Нину к тому, чего она уже страстно хотела. Пообещав приятельнице вознаграждение за попытку соблазнения мужа, она, как по нотам, разыграла оскорбленное достоинство. Застигнутый врасплох в кабинете с девицей, которая пришла якобы по делу, но вместо дела стащила с себя платье, тот был убит чувством вины. Поэтому даже не сопротивлялся, когда жена потребовала развод и раздел имущества….

Сейчас эта история словно в презентации яркими кадрами всплывала в ее памяти. Нужно срочно принимать меры, потому что Штольцев слов на ветер не бросает. Пока он не окунулся по уши в новое дело, необходимо его вернуть и желательно снова с чувством вины.

Она потянулась к полке, где стояла недавно купленная для общего развития книга Литвака, непревзойденного гуру манипуляции. Пролистывая страницу за страницей, она лихорадочно искала ключ управления Глебом.

О! Вот оно! Амортизационные письма!

Они позволяют вернуть любимого, друга, партнера, сыграв на тонких струнах его эгоизма собственную мелодию.

Так… с чего начинается? «Ты правильно сделал, что ушел/накричал/побил меня». Нина карандашом подчеркнула нужные строки. Конечно, правильно! Каждый человек хочет быть правым — а мы и не спорим… «Дальше подтверждаем эту правильность поступка перечислением негативных качеств пишущего. Тем самым идет соглашение автора письма с поступками адресата». Конечно — она эгоистичная, навязчивая… — но все это от безмерной любви.

И ключевое — «Пишу тебе не для того, чтобы ты вернулся, а поблагодарить…» за счастье, за прекрасные минуты, за рекомендации, за то, что старался сделать как лучше и т. д. Человека ни к чему не обязывают, но подчеркивают его значимость».

«Время лечит, но пока мне трудно без тебя». Слово «пока» является ключевым, так как говорит о том, что нынешнее состояние имеет временную характеристику. Перечисляем то, как именно адресат будет помогать автору письма отвыкать от него: «не будем видеться», «будем общаться лишь по рабочим вопросам» и т. д. И заключительная просьба в виде: «Скажи мне, пожалуйста, какие качества мне нужно в себе развить и от каких избавиться, чтобы в будущем понравиться такому мужчине/женщине/человеку, как ты».

Эту часть Нина решительно отвергла, ибо она акцентирует внимание на том, что в дальнейшем такого человека, как адресат, будут любить и ценить. Это с Глебом не пройдет — здесь нужно подчеркнуть, что никто и никогда его не сможет заменить.

И через полчаса трогательное письмо с признанием собственных недостатков, появившихся исключительно от любви к такому мужественному, честному и правильному мужчине, с благодарностью за месяцы счастья, кажущиеся теперь мгновениями, и отказом от всяких претензий было готово. Желательно, конечно, было бы его написать на бумаге и отвезти Глебу на квартиру, благо ключ имелся. Но, видать, у него дело срочное, а если еще и связанное с командировкой, то неизвестно, когда он там появится. Поэтому Нина решила действовать по принципу «Куй железо, не отходя от кассы» и отправила ему проникновенную смс-ку.

*****

— Ничего не знаю, — ответил Рогозин на вопрос друга, наливая в рюмки коньяк — лучшее средство снять ненужное беспокойство, а то и расстройство. — Глеб, даже если она кого-то убила, я прошу тебя, не откажи. Они прилетают завтра. Заказчик, как пуганая ворона, которая куста боится, по телефону не стал называть аэропорт, обозначил только, что утром. Потом перезвонит. Встретишь на такси, чтоб свою машину не светить, и отвезешь барышню в Кинешму. Помнишь, там есть секретная квартира на окраине, Волга рядом. Так что совместишь полезное с приятным.

Они выпили еще по одной, закусив прозрачными яркими дольками лимона. Глеб откинулся на спинку стула. Злость от ссоры с Ниной немного потеряла свою остроту. И черт с ней! Пусть со своей очередью разбирается.

Друзьям нечасто удавалось посидеть вдвоем, поговорить «за жизнь». И теперь, втравив друга в неизвестную авантюру, Рогозин получил возможность немного побыть в его обществе.

Однако не тут-то было. Взвыла сирена, возвестившая, что на телефон Глеба пришла смс-ка. Огражденный от получения всяких рассылок и рекламных сообщений, он мог быть уверен, что это что-то важное.

Нина. Штольцев сердито сузил глаза и убрал телефон.

— Вы что, поругались? — Рогозин обычно не лез в душу, но сейчас душевное равновесие друга было гарантом успеха мероприятия.

Не желая развивать эту тему, Глеб предложил выпить еще.

— Ну, ты хоть посмотри, что написала-то. Может, уже женишься? Что ж мне одному такой крест тащить? — говоря это, Рогозин сильно лукавил. Его жена была тихой надежной гаванью.

Раздираемый противоречивыми чувствами, Глеб все-таки снова достал телефон.

«Дорогой мой и единственный Штольцев!

Прости мою навязчивость, прости мою нетерпеливость, но я всего лишь женщина. Женщина, которая живет тобой, дышит тобой, счастлива от одной лишь мысли, что иногда может обнять тебя, поцеловать, подарить свою любовь.

Я понимаю, что тебе есть за что меня упрекнуть. Но ты этого не делаешь, ты великодушен. Ты настоящий мужчина, которых так мало. Я восхищаюсь тобой, твоей мужественностью и преданным служением делу.

Ты любишь свободу, я не буду больше посягать на нее, обещаю. Мне, конечно, очень жаль, что более близкие отношения ты считаешь клеткой. Но это твое право. Я буду благодарна за то время, которое ты сможешь мне уделить, как я благодарю Бога за каждый миг, проведенный с тобой.

Я пойму и не буду держать на тебя зла, если ты окончательно оставишь меня. Поступай так, как считаешь нужным. Ни слова упрека от меня ты не услышишь.

Навеки твоя Нинель».

На лице Штольцева, как он ни старался скрыть, появилось торжествующее выражение. И хотя этот Везувий в юбке, бывало, доводил его до белого каления, но жизнь скучной точно не казалась. Немного посидев, он подумал, что сам виноват в ссоре. Она приготовила сюрприз, хотела порадовать его, а он, как неблагодарная свинья, чуть ли не в открытую выказал свое пренебрежение. Может, правда, мы не замечаем счастье, как и здоровье, пока оно есть? Сколько мужиков хотели бы оказаться на его месте?

Все еще хмурясь, он набрал номер Нины.

— Если хочешь, я приеду, и мы договорим.

— Давай через полтора часа, — счастливым колокольчиком прозвенела радость в голосе Нины.

И когда через указанное время Глеб появился у нее в квартире, его ждал изысканный стол с божественно пахнущей рыбой под белым соусом, фрукты, салат из морепродуктов и редкое бургундское «Мерсо».

Штольцев расплатился с таксистом и вошел в здание аэровокзала. Встречающих было не так много, поэтому особо мозолить глаза не хотелось. Однако и проблем меньше. Все на виду, сразу понятно, кто по какому делу. Подозрительных не было. Сейчас Рогозин пришлет портрет барышни, которую придется охранять от еще неизвестно чего. Какой-то тайны там наворотили.

Завибрировал телефон в кармане, сирену — чтоб служба охраны не скрутила как террориста — он предусмотрительно отключил. Глянув на экран, Глеб остолбенел: ну совсем Европа рехнулась! На него серьезно, по крайней мере, видно, что пытался/лась, смотрел/а? чисто рязанская физиономия. С русыми курчавыми волосами, пшеничными усами и носом картошкой.

«Неужели я вчера столько выпил?» — с головой вроде все в порядке, однако весь день в деталях, как он обычно легко мог сделать, сейчас вспомнить не удавалось. До прибытия рейса из Милана еще двадцать минут. Нужно найти кофе и поставить мозги на место.

Или Рогозин не ту фотку отправил, или… решил поиздеваться?!

— Сан Саныч! Ты что, сканируешь мои датчики терпения? Мало того, что втравил меня в эту авантюру, даже не дав времени осознать всю ее пакостную сторону, так ты еще и глумиться вздумал?! — прорычал Глеб в трубку и отключился.

Он мысленно схватился за голову, в которой непроизвольно филигранно выстроилась целая тирада из дословно непереводимых на другие языки образных выражений. Замыкало эту стройную цепочку название собаки женского пола. Причем, произнесенное про себя не один раз. Он понял, что вчера был реванш за Первое апреля! Они с незапамятных времен в этот день соревновались, кто круче. Затем изменили условия, и потерпевший имел право использовать свой «выстрел» в любое время. (Но по уговору — сверившись с рабочим графиком).

Глеб устроил фееричный розыгрыш. Накануне дня Икс поменял у Рогозина в телефоне свое имя на имя давнего их приятеля, журналиста Валеры Коржова. И с утра отправил смс-ку: «Сан Саныч! Я искренне надеюсь, что факт имеет какое-то другое объяснение, но Ваша жена зашла только что с мужчиной в номер 95, Вега — Измайлово». Рогозин позеленел, кровью глаза налились, и он ринулся в бой. Подозревать Наталью в измене — это было последнее, что он мог подумать. Но не верить Коржову тоже не мог. Загипнотизировали, угрожали, похитили?! Куча вопросов пыталась структурироваться в его голове. Глеб, с самым серьезным лицом, рисковал разрывом сосудов — так много ему приходилось прикладывать усилий, чтоб не выдать себя.

Видя, что Рогозин возбужден, как уголовное дело, Штольцев отобрал у него ключи от машины.

— Поедем вместе.

И когда разъяренный друг приготовился высаживать плечом дверь, Глеб, предварительно добытым у портье электронным ключом, открыл дверь.

Там ждал накрытый стол и Наталья в новом платье.

Естественно, прежде, чем Рогозин успел понять, что его честная жена оказалась в заговоре с противником, Глеб уже семимильными скачками несся прочь от греха подальше.

Вот и настал час расплаты. И такой тупой розыгрыш в ответ.

Он снова набрал номер и прорычал:

— Рогозин! По-моему был уговор шутить в пределах разумного! Я тебя убью!!!

— Пупок развяжется! Чего кипятишься?! Глебушка! Честное слово тебе и штаны с лампасами в придачу! И не думал глумиться! Это конспираторы прислали фото сопровождающего, а барышню они замаскировали так, чтоб и мама родная не узнала.

Глеб отключился. Можно теперь смело считать, что в ежегодном турнире розыгрышей он потерпел поражение. По факту это был автогол.

Эта мысль не прибавила ему радости на душе, как и осознание всех масштабов катастрофы. Ему предстояло находиться бок о бок с богатенькой, наверняка избалованной девицей практически месяц. Заказывать еду из ресторана, нанимать уборщицу, чтоб убиралась — и… сколько раз в день они привыкли мыться? Ведь ванная там одна! Выгуливать ее, чтоб кислородного голодания не приключилось. Штольцев, хорошо так разменяв четвертый десяток, только сейчас понял, что значит фразеологизм — голова идет кругом.

Он поймал себя на трусливой мысли, что это ему за Нину наказание. Не захотел жить на одной территории с привычной, в общем-то, достойной женщиной….Стоп. Или захотел и не помнит?!

Но напрягать память, чтоб восстановить целостную картину, ему не пришлось, так как внимание переключилось на человеческий ручеек, начавший вытекать из зоны прилета.

Наметанный глаз сразу выхватил нужную парочку. Ничего нового в облике провожатого он не увидел, а при виде той, которую ему придется охранять, его сердце болезненно сжалось.

Определенно, в его жизни началась черная полоса. Он поспешил навстречу итальянским гостям, честно пытаясь изобразить радость на лице. На тот пожарный случай, если мафия уже выслала свой ночной дозор. Просто увиделись родные люди!

Приблизившись, он обнял их обоих за плечи и прошипел яростно:

— В какую сумасшедшую голову пришло так замаскироваться? Улыбаемся и за мной след в след.

Вычислив самого алчного таксиста, который мог быть засланным казачком прибывших примерно на одну тысячную процента, он его и зафрахтовал.

Усадив парочку на заднее сиденье, Глеб едва не забыл указать направление. Вид барышни его ошарашил. Длинная серая юбка в складку, бесформенный коричневый свитер, серая косынка на голове, повязанная на манер банданы, и огромные очки, похоже без диоптрий. Ну конечно, вот точно никто не обратил бы внимания на такую серую мышку, которая ни разу не выделялась из толпы своей несуразностью.

— Мы приехали! — неожиданно сказал Штольцев водителю, когда они подъезжали к торговому центру.

— А вы же другой адрес называли? — недовольно отреагировал тот, понимая, что часть заработка уплывает, как парусник, подгоняемый ветром непредсказуемости клиента.

— Возьмите, сдача пусть идет в счет компенсации за изменение планов, — Глеб расплатился с таксистом и скомандовал:

— Выходим, господа интуристы, и следуем за мной.

Достав из кармана брелок, он нажал кнопку. Серебристый «Ниссан» приветливо моргнул. Распахнув двери, он жестом пригласил грузиться, взял небольшой чемодан барышни и положил его в багажник.

«Интуристы» послушно уселись на заднее сиденье в ожидании дальнейших указаний. Глеб развернулся лицом к пассажирам и произнес:

— Давайте знакомиться. Штольцев. Глеб Платонович.

— Анна Викторовна, — представилась девушка и добавила, словно сомневаясь в правильности своих слов, — Градова.

— Антонио Скоробини, — на чистом русском произнес юноша.

Не успела бровь сыщика взлететь вверх от такой вычурности, как молодой человек поспешил прояснить ситуацию, однако соблюдая необходимую, по его мнению, долю церемонности.

— Я бипатрид. Мама у меня русская, вышла замуж за итальянца, и у меня двойное гражданство.

— Очень познавательная информация, но меня интересует на данный момент другое. — Глеб продолжил, обращаясь к девушке. — Кто вас так надоумил одеться? Верх — рокерша, низ — монашка, середина нет слов! Вы что, этот свитер у бомжей на распродаже купили?! Мы с вами не в поле кукурузном, чтоб ворон пугать.

Девушка вспыхнула, но мгновенно взяла себя в руки:

— Вам, кажется, деньги платят за мою безопасность. И вы не Эвелина Хромченко, а я не на программе «Снимите это немедленно», поэтому замечания в таком тоне я считаю элементарным проявлением невоспитанности.

Тут Штольцев уже собирался ответить этой итальянской барыньке соответственно ситуации, но все же погасил свой костер злословия.

Он осознавал, что ведет себя, как мент, переполненный чувством превосходства по отношению к гражданским. И в последнее время часто ловил себя на мысли, что род деятельности все-таки начинает накладывать свой отпечаток.

То, что он так ненавидел в бывших коллегах, сейчас раздражающе липло к нему. Хотя, может, некой развязностью многие прикрывали ранимую душу и под маской бравады прятали боль от одиночества, загнанности в рамки дурацких приказов типа «стой там, иди сюда», необходимости выражаться на протокольном эсперанто, порой забывая человеческий. «Телесные повреждения получены по месту жительства на помойке», «Со слов освидетельствуемой, при падении ударилась головой о землю. Заключение: ушиб мягких тканей левой ягодицы», «Он был задеpжан за то, что идя по улице, нецензуpно удивлялся шиpине впеpеди идущей женщины…» и тому подобные перлы.

Перейдя в частный сыск, Штольцев, наконец, избавился от необходимости писать ерунду и еще от огромной массы других прелестей. И мог уже вздохнуть свободно. Всех своих подчиненных приучил вести себя предельно корректно. А себе позволял дурачиться только с Рогозиным.

Сейчас он ловил себя на мысли, что его безумно раздражает полученное практически комсомольское задание «Если не я, то кто же?!» Поэтому он напомнил себе, что он профессионал. И на службе в полиции не позволял себе проявлять некорректность. Он выдохнул. Сосчитал до десяти. И нейтральным голосом ответил.

— Моя задача — обеспечивать вашу безопасность. Ваша задача — не привлекать к себе внимание. У вас есть обычные вещи? Просто джинсы, просто свитер или водолазка. Очки можете оставить. Если нет, пойдем сейчас купим.

— У меня есть, только достаньте мой чемодан, — сдержанно ответила девушка.

Штольцев скрипнул зубами. Начались трудовые будни… Чемодан подай, потом чего-нибудь принеси.

После того, как нужные вещи были найдены, Глеб скомандовал:

— Выходим. Вы, Анна Викторовна, в дамскую комнату. Я закажу кофе и буду ждать вас с …. — Штольцев запнулся. Это уже было выше его сил. Как этого юношу со взором горящим — то называть?! Синьор Антонио? Сразу вспомнились слова богатырского коня Юлия: «Не смешите мои подковы!» К девушке понятно — синьорина, дама — синьора, мужчина — синьор. А молодого человека — синьорин? Синьоретто — никоретто, тьфу! — С вашим сопровождающим в кафетерии, — вышел он из положения.

Анна молча кивнула.

Глеб не успел выпить и чашечку бодрящего напитка, как взор его выхватил из толпы что-то нереальное. Мимо витрин…манекенов… фотографий актрис…Голос Барыкина вдруг ни с того ни с сего зазвучал в голове, будто из динамиков… незнакомка …

Девушка, словно прекрасное видение, не шла, а, кажется, скользила по сверкающему полу. Она была похожа…Прочно теперь засевшая мелодия старого хита не давала возможности дооформить мысль. Невероятная грация, легкость поражали воображение. И только когда она направилась к их столику, Штольцев чуть не хлопнул себя по лбу. Это ж его подопечная, сбросив с себя хламиды, явила миру точеную фигурку. Голубые джинсы обтягивали стройные ноги, а черная водолазка подчеркивала тонкую талию. Под унылой косынкой скрывались роскошные волосы, забранные в высокий хвост. И хотя, точно следуя указаниям Штольцева, она оставила в качестве маскировки очки, они не могли спрятать нежную красоту лица. Метаморфоза была столь неожиданной, что старый сыщик, по его собственному выражению, едва не раскрыл рот.

Гадкий утенок превратился в прекрасного лебедя.

«Ага, вот и Андерсена вспомнили. Штольцев, а что это у нас за литературно-музыкальная гостиная?» — одернул он сам себя. Однако последняя мысль, не относящаяся к делу, все-таки упрямо пробралась сквозь рационализм и скептицизм. Непонятно почему, Глеб быстро окинул взором присутствующих — что-то похожее на ревность промелькнуло в душе. Он подумал, что такой красотой хотел бы любоваться один. Не делясь ни с кем.

Сейчас он пожалел, что велел переодеться. В таком виде девушка привлекала намного больше внимания, чем в тех одеждах. Пусть хоть очки не снимает. Потому что они немного скрывают магнетизм синих глаз-озер. «Все-все! На сегодня с поэтикой покончено!» — пообещал он сам себе.

— Вас в самолете хорошо кормили или что-нибудь заказать? — обретя пошатнувшееся было душевное равновесие, сухо, по-деловому, спросил Глеб.

— Я не голодна, — ответила Анна. — Тоник, подержи пакет, я в аптеку зайду, мне пластырь нужен, — тепло обратилась она к своему спутнику.

— Анна Викторовна! Давайте я буду принимать решения, куда вы зайдете! — почему-то разозлившись на это милое «Тоник», одернул Глеб девушку.

Анна метнула на него чудную синюю молнию своего взора, но, тем не менее, ответила сдержанно:

— Хорошо, вы будете решать, куда мне пойти, а я все же буду решать, что мне нужно.

И на лице ее промелькнуло какое-то неуловимо радостное изумление, которое тут же сменилось прохладной вежливостью.

Но как бы мимолетно ни было это выражение, Штольцев его заметил. Интересно, что это значило? Барышне нравится показывать свою независимость? Так никто ни на что не посягает…Хотя эта скользнувшая мимолетная искорка радости очень ей шла. У Глеба даже слегка потеплело на душе. А как же выглядит ее полноценная улыбка?

Непроизвольно всплыла цитата Ремарка: «Она улыбнулась, и мне показалось, что весь мир стал светлее».

И тут же одернул себя, не хватало еще начать думать о том, что развеселило барыньку. И снова Штольцев, вопреки визгам здравого смысла, вернулся к персоне подопечной. Знакомы они от силы пару часов, а он уже размышляет о ней. Хотя в его функционал это явно не входит. Ее внутренний мир, барынька она или нет, чему улыбается и пр, точно не должны его волновать. Она как картина, просто охраняемый объект. Все.

Глеб выдохнул. Поскольку пассажиров он загрузил на заднее сидение, зрительный контакт приходилось поддерживать через зеркало.

— Итак, будьте любезны, введите меня, пожалуйста, в курс дела. От кого мы прячемся и какова степень опасности. Что вы, милейшая барышня, натворили? Искренне надеюсь, что мне придется не убийцу защищать! — опять в его речи засветились покровительственно-снисходительные нотки.

Штольцев бросил вопросительный взгляд на девушку. Та, видно устав таскать на носу ненужную конструкцию, водрузила очки на голову на манер обруча. И сейчас в ее глазах, не защищенных льдинками стекол, снова на долю секунды колыхнулась растерянность. Но, как и раньше, она мгновенно взяла себя в руки и, посмотрев на спутника, словно пытаясь найти у него поддержку, твердо сказала:

— Я не могу вам этого сказать.

Штольцев был не то что разгневан, скорее просто удивлен до крайности. Его идеально в плане логики функционирующий мозг не смог обработать информацию и буквально завис между принятием решения: 1) наорать, 2) высадить на ближайшей остановке, 3) поинтересоваться психическим здоровьем, 4) другое.

Подавив желание осуществить два первых пункта, он вынудил себя остановиться на симбиозе третьего и четвертого. И холодно, с изрядной долей сарказма он продолжил так странно начавшийся диалог:

— А позвольте поинтересоваться, вы отдаете себе отчет о нелепости своего заявления? Я отвечаю за вашу безопасность и должен знать, от чего и от кого я вас защищаю. И соответственно, должен выработать стратегию. Поэтому повторяю вопрос: от кого прячемся и по какой причине. Поверьте, ваш моральный облик меня не интересует. Я обещал выполнить работу и я это сделаю. Это не тот случай, когда во многой мудрости многопечали; и кто умножает познания, умножает скорбь.

Видно было, что тон Глеба задел девушку, но она снова упрямо повторила:

— Я не могу ответить на этот вопрос, — и словно желая «отблагодарить» взаимностью на язвительность, добавила. — И неожиданно было услышать из уст полицейского цитату Соломона.

Штольцев вцепился в руль: пункты 1 и 2, словно подпрыгивая от нетерпения, просили их реализовать. И чтобы хоть в какой-то степени это сделать, он медленно съехал на обочину. Кипя от негодования, он все же смог предельно вежливо продолжить:

— Я задал элементарный вопрос, который предполагает такой же ответ. Может, я вас снова удивлю, но могу привести еще одну цитату. Если вам имя Остапа Бендера о чем-то говорит: «Командовать парадом буду я». Это я просто напоминаю о своем статусе.

Анна, по холодному бешенству, которое открыто читалось во взгляде Штольцева, в его медленной и нарочито негромкой речи, поняла, что глубоко оскорбила своего телохранителя. Поэтому ответила слегка дрогнувшим голосом:

— Я обещала об этом никому не говорить. И простите за Соломона.

От неожиданности Штольцев чуть не потерял дар речи:

— А вы что, из партизанского отряда? Кому вы обещали?

Анна замялась, словно испытывая некоторую неловкость.

— Кирилл велел соблюдать меры предосторожности и ничего не говорить, чтобы не было утечки информации.

— Это кто еще? — подозрительно спросил Глеб, всерьез задумавшись — а не тайные какие-нибудь иллюминаты, мать их, массоны подкинули сюда это чудо?

— Мой жених, — с едва уловимым напряжением в голосе подвела логическую черту странному разговору Анна.

От этих слов Штольцева едва не бросило в жар. Желваки заходили, лоб прочертила морщина, возвестившая о неожиданных неполадках нервной системы.

Он отвернулся, зачем-то полез в бардачок; попались на глаза сигареты, с которыми пути разошлись месяца как три уже. Но руки сами потянулись к ним, очевидно, соображая быстрее, чем голова. Таким образом, появилась оправданная пауза, во время которой можно было попытаться понять, что не так.

Не желая ронять свой статус хозяина положения, руководителя операции вопросом «А можно ли мне закурить?», он вышел из машины. Потому что ничье разрешение ему не нужно. Он усмехнулся: прямо как в рекламе: «А если сказал, к теще, значит, к теще!». Захотел покурить и выйти из машины — захотел и вышел. Он и только он принимает решения!

И какое же решение нужно принять сейчас? Первое — запретить себе проявлять эмоции в отношении этой барышни. Но для этого нужно разобраться — почему он так взбесился.

Первое, что лежало прямо на поверхности — это чудовищно нелогичное поведение. Обращаемся за помощью и отказываемся сотрудничать.

Второе, конечно, уязвленное самолюбие. Он привык, что его слово всегда имело статус вердикта, и никогда не было по-другому. А здесь обещание, данное какому-то Кириллу, оказывается сильнее здравого смысла, его авторитет как профессионала ставится под сомнение.

И третье, в чем Глеб не хотел себе признаться — это раздражение от самого факта наличия жениха. Он осознал, что почему-то ему было бы комфортней, если бы никакого Кирилла не наблюдалось на горизонте вообще. В жадности или в зависти он не мог себя уличить, поэтому на душе и стало так неуютно. Все непонятное напрягает. Еще пара глубоких затяжек и минута размышления выдали неприглядную правду.

В его подопечной, как безопасно он называл Анну, была какая-то тайна, загадка. Под маской светского вежливого безразличия он считывал прорывающиеся в ней на считанные секунды озорство, искренность. И ему просто хотелось защитить вот то, скрывающееся от всех, и, кажется, от нее самой, живое создание.

И тут же он вспомнил, что ее острый язычок заставил его изрядно позлиться, что если и есть в ней нуждающаяся в защите тонкая и нежная составляющая, то уж о ней позаботится ее жених.

И собравшись с мыслями, разложив по полочкам весь свой несанкционированный раздрай, он вернулся в машину.

— Я так понимаю, что вы, Анна Викторовна, привыкли выполнять обещания. Так пообещайте мне выполнять все мои указания. А если не хотите говорить, то я не буду настаивать. В конце концов, буду считать, что охраняю неодушевленный объект — например, картину. Так что вообще можете молчать. Теперь с вами, молодой человек, — обратился Штольцев к Антонио, — вы должны понять, что охрана таких …, — он помедлил, подбирая нейтрально-колкое слово — необычных арт-объектов не входит в мои планы.

Антонио, или Тоник, как называла его Анна, вспыхнул до корней волос.

— Глеб Платоныч! Зря вы так саркастически изволили выразиться. Я, между прочим, служу в полиции. И в охране не нуждаюсь.

— Замечательно, тогда подскажите, что вы намерены делать дальше?

— Антон должен меня сопровождать. Он специально отпуск взял, — Анна не удержалась от возмущенной реплики.

Глеб метнул на нее гневный взгляд, сосчитал до пяти, больше не хватило выдержки, и язвительно произнес:

— Кто-то, как мне помнится, не возражал против обета молчания!

— Как вам будет угодно, — ответила девушка и демонстративно отвернулась.

— Я думал, моя помощь вам пригодится, — молодой человек был явно растерян. — Я же должен Анну обратно сопроводить, когда можно будет вернуться…

— Знаете ли, любезный, Анна Викторовна своими тайнами меня уже порядком раздосадовала. А вы, по странному стечению обстоятельств, будучи полицейским, ее причудам потворствуете. Тогда и я, руководствуясь исключительно соображениями конфиденциальности, довожу до вашего сведения, что о нашем местонахождении, будут знать только трое. Вы, господин интерполовец, в их число не включены. Вам есть, где остановиться в Москве?

— Да, у меня здесь бабушка.

— Так вот и отправляйтесь к …бабушке. А когда заказчик с нами свяжется, тогда я с превеликим удовольствием передам вам Анну Викторовну с рук на руки. Контакты оставьте, пожалуйста, — с этими словами Глеб передал блокнот с ручкой спутнику Анны, давая понять, что больше не видит причин поддерживать диалог.

Затем, притормозив у остановки, выразительно посмотрел на лишнего, по его выражению пассажира.

Бравый «интерполовец», откликавшийся, как оказалось, на имя Антон, озадаченно посмотрел вслед удалявшейся машине. С одной стороны, он был чрезвычайно оскорблен язвительным тоном Штольцева, но с другой, он понимал, что, тот прав. Пара — мужчина и девушка привлекают меньше внимания, чем несвятая троица. Да и Анна, конечно, разозлила Глеба Платоныча. Он же наверняка привык распоряжаться, а тут столько лишнего текста прозвучало. Как бы то ни было, ему пришлось смириться со скамейкой запасных.

А Штольцев со своей пассажиркой — подопечной отправились дальше.

Ездить в тишине Глеб любил. За рулем он словно перезагружался. Весь мир сжимался до размеров уютного салона, защищающего от информации, ненужного общения и прочих благ общества. Он даже редко включал музыку, предпочитая давать простор мыслям.

Однако сейчас тишина была, что называется гнетущей. Не естественной, так трепетно ценимой, а именно напряженной. Глеб затылком чувствовал сверлящий взгляд пассажирки. Может, он где и перегнул с язвительностью, но он в такой ситуации оказался впервые. Да, определенно день не задался.

И сколько их еще предстоит пережить?! Чтобы как-то отвлечься, он включил музыку. И великая сила искусства, хоть и загнанного в тесные рамки коробочки на приборной панели и растерявшего от этого значимую долю чистоты, помогла вернуть нормальное расположение духа.

Проехав примерно около трех часов по довольно пустынному шоссе, он притормозил на обочине. Нужно было размяться и передохнуть. Убедившись, что их остановка никого не заинтересовала, он скомандовал, вынимая ключ зажигания:

— Выходите. Техническая остановка. Девочки направо, мальчики налево. У вас три минуты.

Глеб перешел дорогу, на ходу вытаскивая сигарету из пачки. Надо же! С таким трудом завоеванное достижение коту под хвост!

Вернувшись к машине, он посмотрел на часы. Отпущенные три минуты уже утекли, прихватив за собой еще две. Штольцев обеспокоенно шагнул в сторону лесополосы. Сердце тревожно забилось. Засада в лице мафии здесь не могла присутствовать по определению. Машин, стоявших у обочины, не было, между ближайшими населенными пунктами семьдесят километров. Так что даже для маньяков это расстояние великовато. В посадке явно не водятся дикие звери. Не мог же он пойти вместе с ней!

Вглядываясь между деревьями, он уже вынашивал планы жестоких репрессивных мероприятий.

— Анна Викторовна! Анна!

Ответом была леденящая душу тишина…

— Анна Викторовна! — уже не сдерживаясь, ринулся он на поиски.

Едва не теряя голову от беспокойства, он метался между деревьями и кустами. Затем подумал, что может зря он углубился и вернулся к началу посадки. Отойдя чуть в сторону, он выдохнул: пропажа сидела под деревом, поджав одну ногу под себя, а другую вытянув.

— Анна Викторовна! Вы вообще в своем уме? Вы чего тут расселись? Хотите, чтоб я из вас потом муравейник вытряхивал?

Девушка повернула к нему голову. Правый уголок нижней губы был закушен до побеления, в глазах застыли боль и отчаяние. Однако в целом выражение лица не потеряло упрямства.

Непроизвольно она спрятала руку за спину.

— Вы что там, поганку прячете, надеетесь незаметно мне в суп подложить? Не выйдет! Вставайте немедленно!

Он уже собрался рывком поднять ее за руки, как понял, что она от него по-детски пыталась скрыть: предплечье разодрано было в кровь.

— Вставайте, в машине я обработаю вашу рану, — произнес Глеб намеренно сурово, без излишних сантиментов. Он повернулся и шагнул по направлению к дороге. Хотя в душе колыхнулось сочувствие. Ну, глупенькая! Поранилась и наверняка думала, он будет орать и, как ребенок, спряталась от наказания.

Шагнуть — то шагнул, однако краем глаза все-таки посмотрел, как выполняется его команда.

Анна неловко, с выражением страдания на лице, встала. Но былая грация и легкость куда-то исчезли. Она практически ковыляла, едва ступая на правую ногу.

Резко обернувшись, Штольцев еще успел поймать на лице девушки гримасу боли, которая тут же исчезла, сменившись бесстрастным выражением.

— Что у вас с ногой? — он подозрительно уставился на Анну, которая не торопилась с ответом. — Вы что, глухая? А, черт, как я сразу не понял? Вы из психушки сбежали, куда вас по решению суда поместили!

Слезы злости и боли уже готовы были пролиться из глаз девушки, но, судя по всему, она была крепким орешком.

— Я не психичка! Просто вы ясно дали понять, что слышать меня не желаете. И я обещала, что буду выполнять ваши требования, — ноздри ее раздувались, частое дыхание и слегка покрасневшая кожа без слов говорили о крайней степени ее волнения.

Штольцеву стало немного стыдно, поэтому он не сразу нашел нужные слова.

— Что у вас с ногой? — на этот раз в вопросе прозвучала примирительная интонация.

— Не знаю, я просто упала.

— Анна Викторовна! — предостерегающе чуть не зарычал Глеб. — Может, заранее огласите список своих недугов, чтобы я знал, к чему быть готовым. Что у вас голова кружится или ноги заплетаются? Эпилепсия, что ли?

— Я хотела пройти по бревнышку, а там мох скользкий оказался, я спрыгнула, но нога попала в ямку, прикрытую листьями.

— А вот без бревнышка, что, совсем никак нельзя было обойтись? — снисходительно, пряча сочувственную улыбку, опять укорил Глеб.

— А вот без издевательств, что, совсем нельзя никак обойтись? — в тон ему парировала Анна.

— Садитесь уже, гляну вашу конечность, — слегка пристыженный Глеб сделал вид, что не заметил ответной колкости.

Поддерживая ее за руку, он помог ей устроиться возле дерева. Присев на корточки, Штольцев взялся за лодыжку девушки. Аккуратно повернул влево, вправо.

— Сами пошевелить можете?

Анна утвердительно кивнула.

— Надо бы, конечно, сделать рентген, но, я думаю, что здесь вывих. Мне приходилось сталкиваться с такими вещами. Доверяете мне свою ногу?

— А у меня есть выбор? Я понимаю, что лучше не светиться в больнице, они ведь должны будут историю заводить и все такое. Если сможете, давайте лучше вы.

— Тогда терпите. На счет три. Раз. Два. Три. — Штольцев, как заправский костоправ, сильно и аккуратно дернул за ступню, внутренне сжавшись в ожидании крика. Однако Анна не издала ни звука, лишь в глазах колыхнулся отсвет боли.

Глеб поразился стойкости этой хрупкой живой статуэтки. Но, не желая показывать свои эмоции, молча подхватил ее на руки.

— Держите меня за шею, — словно инструкцию по эксплуатации ездового механизма, бесстрастно озвучил он оптимальный способ транспортировки.

Аккуратно перешагивая через ветки, он с замиранием сердца чувствовал на своей шее нежные руки. И от этого ощущения вся его суровость и бесстрастность уже готовы были позорно капитулировать, уступив место какому-то юношескому восторгу.

Усадив Анну боком на пассажирское кресло, Глеб достал аптечку. Хорошо, что он был законопослушным водителем, у которого там было все, что нужно. Был и эластичный бинт, которым новоявленный эскулап аккуратно зафиксировал пострадавший голеностоп девушки. Расцарапанная рука тоже получила довольно квалифицированную помощь, сопровождаемую нравоучительным бубнежем лекаря.

Штольцев не смог отказать себе в удовольствии повоспитывать строптивую пионерку, которая волей какой-то ма…фии оказалась под его крылом. Вся суть его речи сводилась к одному: «Ну как можно такой взрослой девушке вести себя подобным образом; не хватало, чтобы еще бы коленки разбила; смело в детский сад можно отправить, очевидно, соображалки не намного больше, чем у малышей». Эти фразы, переконструируемые на ходу и повторенные несколько раз, уже не задевали Анну, отчего-то ей на душе было весело. И хорошо, что боль давала о себе знать, иначе она рисковала навлечь на себя новую волну гнева. Внутренним чутьем она поняла, что ее телохранитель вовсе не заносчивый и нудный сыщик, а очень сложный, непонятный, но такой правильный и ответственный. И хороший. И эта мысль едва не прямо-таки просилась вылиться улыбкой. Но его лучше не злить.

А Штольцев вдруг понял, что ему нравится быть занудой, поучать и сурово «качать права». Эта мысль его так озадачила, что он едва не ущипнул себя. Ни орать на подчиненных, ни устраивать долгоиграющие разносы он не любил. Достаточно было одного взгляда, чтобы все всё поняли. А тут… Тут он чувствовал ответственность за это строптивое, с железной выдержкой воздушное создание. Которое хотелось оберегать не по долгу службы, а просто так…Да, было от чего озадачиться.

Завершив работу, Штольцев, как художник, удовлетворенно посмотрел на девушку.

— Все! Готово!

— Я вам очень благодарна, — она подняла глаза, и их взгляды переплелись. Яркая зелень и глубокая синева, аквамарин и бирюза, словно воды двух морей схлестнулись, чтобы обнять друг друга и растворить прочерченные рукой неизвестного картографа границы. На мгновение они замерли, будто впервые увидев друг друга. Этот безмолвный диалог разрушил какую-то преграду и оба задались вопросом: «Как сделать шаг назад и вернуться к их колючему, но понятному формату общения?»

Опомнившись, сделали вид, что ничего не случилось, и, усевшись в автомобиль, продолжили путь.

Добравшись до места назначения, они, в рамках договоренности, поделили территорию, распределили обязанности и зажили жизнью обычных, рядовых людей, преследуемых мафией.

Как и планировал Глеб, еду они заказывали из ресторана. С остальным более или менее успешно справлялись сами. Надо сказать, Анна не раздражала его, она старательно мыла за собой посуду, в ванной не разбрасывала свои вещи, будто все детство провела в военно-спортивных лагерях. Первые три дня они осматривались, обживались и вечером выходили на прогулку.

*****

Июнь набирал силу, и на улице уже было достаточно тепло. Поэтому Глеб предложил съездить на реку.

— Пойдемте искупаемся, — Штольцев, привыкший к спартанскому образу жизни, не задумывался о температуре воды, если вокруг была зелень и светило, не важно с какой интенсивностью, солнце.

— Для меня холодно, — ответила Анна, поежившись.

— Ну как хотите, — пожав плечами, он кивнул на ребятишек, весело плескавшихся в воде. — Смотрите, детворе не холодно!

Сбросив одежду, Глеб шагнул к воде, рассматривая берег.

Накачанное, тренированное тело излучало энергию. Анна, не желая выдать свой интерес, украдкой следила за мужчиной. Странное дело, когда изредка им с Кириллом удавалось вырываться на отдых, она ни разу не ловила себя на мысли, что ей нравится наблюдать за его движениями. Несомненно, он был в хорошей физической форме. Накачанные мышцы, пресс. Но какой — то амортизирующий слой жирка их покрывал. И ягодицы были какие-то женские. «Анна Викторовна! Порядочные девушки о таких вещах не думают!», — словно наяву услышала она возмущенный голос тети Липы.

Ну не думают. Согласна. Она просто наблюдает. Фигура мужчины, стоящего возле воды, подсвеченная лучами давно перешагнувшего полуденный рубеж солнца, поражала своим совершенством. Мускулистая спина, широкие плечи, узкая талия …и упругие, невозможно красивые ягодицы. Смутившись, она отвела взгляд, с деланным равнодушием оглядывая место, куда собиралась сесть. Однако фигура Глеба, как мощнейший магнит, притягивала к себе взгляд. Не желая зарабатывать косоглазие, наплевав на воспитание, Анна открыто им любовалась.

Годами выработанное чутье безошибочно просигналило — за вами следят. Глеб, усмехнувшись про себя, наклонился и, зачерпнув воды, обрызгал царевну — Несмеяну, как про себя называл он свою подопечную.

Она возмущенно ахнула и гневно посмотрела на мужчину.

— Что вы себе позволяете?! — лицо ее выражало возмущение, однако опытный сыщик легко уловил смущенную радость, вспыхнувшую в ее глазах.

«А не такая уж ты и Несмеяна», — подумал Штольцев, и от этой мысли он почувствовал себя мальчишкой, желавшим привлечь к себе внимание. Выйдя из воды, он отошел на несколько шагов назад и, разбежавшись, как дельфин, без единого всплеска, нырнул в воду. Этот прыжок заставил сердце девушки сильнее забиться. И хоть она была неискушенной в межполовых отношениях, но интуиция подсказала, что этот сильный, красивый мужчина сделал это для нее.

Наплававшись в свое удовольствие, Глеб вышел на берег. Капельки воды, стекающие по его коже, подчеркивали ее гладкость и упругость. Он тряхнул мокрыми волосами, и от его кудряшек разлетелись играющие на солнце брызги. Напряжение последних дней исчезло, они были в безопасности, и жизнь, как флагманский корабль, определенно взяла курс на лучшее. Вдруг он напрягся и похолодел: прямо в голову Анны стремительно летел футбольный мяч. И этого никак нельзя предотвратить: слишком велико расстояние.

— Слева! Анна! — как на военных учениях, отчаянно крикнул он и в страхе чуть не закрыл глаза. Бедняжка! Ему страшно было подумать о последствиях. Она такая хрупкая, словно светящаяся! Но хоть и показала бойцовский характер, футбольный мяч — это слишком жестко. Он ринулся к девушке, в надежде подхватить ее, удержать от падения. Однако на полпути остановился, будто загипнотизированный. Услышав его крик, Анна мгновенно среагировала, и то, что представилось его взгляду, было совершенно немыслимо и не поддавалось никакому анализу.

Джеки Чан наверняка позавидовал бы такой растяжке и реакции. Молниеносно вскинув левую ногу чуть ли не выше головы, она с разворота ударила ребром ступни по мячу. Тот, словно не ожидая такого отпора, разгневанной свечой взвился высоко в небо. Несколько пар глаз ошарашенно наблюдали за его траекторией. Словно снаряд, пущенный опытным артиллеристом, он опустился ровно в центре импровизированного футбольного поля, на котором оттачивали мастерство ребятишки.

Они восхищенно ахнули.

— Тетенька. Идите к нам играть! — чуть ли не хором крикнула толпа сорванцов.

Анна деланно нахмурилась, изображая строгость.

— Какая я вам тетенька! — воскликнула она. Это обращение рассмешило ее, так что она даже сумела скрыть боль. Ведь отбивая мяч, она нагрузила опорную, правую ногу, которая еще не полностью восстановилась.

Однако от взгляда Глеба это не ускользнуло. Как стойкий оловянный солдатик, она отказывалась лежать в постели. Хотя и не было гематомы, но все же поберечь ногу стоило. И если б он ей дал волю, она еще по приезду из машины сама бы выскочила.

Его мысли, не подчиняясь хозяину, который старательно пытался стереть воспоминания и ощущения, унеслись в недалекое прошлое….

*****

Он затормозил возле подъезда. Достал ключи, и едва Анна собралась выходить, строго скомандовал:

— Си-деть!

Девушка едва не вздрогнула и послушно убрала руку от ручки дверцы.

Обойдя машину, Глеб аккуратно вынул Анну, которая попыталась было запротестовать, и на руках понес в квартиру. Даже на пороге он не захотел выпускать ее и умудрился открыть дверь, не расставаясь с ношей. Что — то невероятно волнующее было в этом мгновении, что-то не сразу получившее оценку мозга, который безответственно отключился, поставив «лайк», по-дружески не желая мешать удовольствию тела и души. И только потом выдал оценку — так вносят в дом молодую жену. Приди эта мысль раньше, Глеб, может, суеверно и поставил бы Анну на пол, но постфактум уже ничего не изменить. Да и пугающее слово женитьба уже казалось не таким страшным монстром, словно эта девушка накинула на него аркан, сделав ручным. Как бы то ни было, прижимать к себе это невероятно воздушное создание было чертовски приятно.

*****

«Алё! Ау! Земля! Как понял?!» — здравый смысл напомнил о необходимости вынырнуть из омута мечтаний. Хотя и в реальности было от чего потерять голову…..

Останавливаться на полпути уже не было смысла, поэтому он подошел к Анне и, под шутовством неумело скрывая восхищение, подчеркнуто церемонно изрек:

— Синьорина, снимаю шляпу! — и сопроводил характерным жестом, что было особенно комично, учитывая его предпоследнюю степень одетости или, вернее, раздетости. — А что это было? Судя по вашему весу, вы с этим мячом и сами улететь могли, а тут такой потрясающий финт!

Анна фыркнула от смеха.

— Не смотрите на мой вес. У меня удар ноги, как у кенгуру!

Теперь Штольцев едва удержался от смеха. Ему представилось огромное сумчатое, подающее пас.

— Ну, Анна Викторовна, вы не перестаете меня удивлять!

— Вытритесь, ветер прохладный, а вы весь мокрый, — перевела Анна разговор в другое русло. Она достала полотенце из сумки и подала его Глебу.

Тот благодарно взглянул на нее, и снова оба поняли, что нарушили технику безопасности. По каким-то неведомым причинам, зрительный контакт был им противопоказан, потому что вызывал странное чувство отрешенности от всего земного. Им казалось, что глядя в глаза друг другу, они попадают в какой-то портал, открывающий другой мир.

Анна поспешила опустить взор, но созерцание мужской крепкой груди, покрытой бисеринками воды, было не лучшим решением проблемы. Она торопливо села на покрывало, достала книгу и не сразу поняла, что держит ее вверх ногами.

Что же было в этом Штольцеве такого, что заставляло любоваться им? Накачанных мускулистых мужских тел она насмотрелась предостаточно, этим точно ее нельзя было удивить. Эту загадку ей предстояло решить.

Хотя зачем ее решать? Наверняка, у него есть женщина, которая уже решила. И теперь терпеливо и преданно ждет, когда вернется с боевого задания в уютно обустроенное гнездышко этот сильный, умный и, с виду такой суровый, орел.

К тому же у нее самой есть жених, Кирилл. Опытный. Серьезный. За ним, как за каменной стеной. Спокойно. Как на кладбище. Тут Анна поймала себя на мысли, что за эти дни ни разу не вспомнила о причинах своего бегства, о женихе. Словно Штольцев, как мощнейшая заглушка для всех видов сигналов, блокировал в ней малейшие проявления тревоги, беспокойства. С ним было спокойно, но не так как с Кириллом. Сейчас, образно говоря, она сидела, как на пороховой бочке. Но ни капли волнения при этом не испытывала. Она была уверена, что Штольцев так надежно охраняет эту бочку, что ни одна искорка не сверкнет в радиусе нескольких километров.

Штольцев …Анна, погрузившись в размышления, не заметила, как Глеб оделся и, вытирая полотенцем волосы, теперь с любопытством смотрит на нее. Немного смутившись, она вопросительно посмотрела на мужчину:

— Нам пора ехать?

— Если хотите, можем остаться. Дышите воздухом, пока не наступит время чревоугодия. А то я чувствую, что даром ем хлеб работодателя. В квартире я за вас не беспокоюсь и потому будто бы не на работе, — и он улыбнулся так по-доброму, что Анне показалось, будто их негласно провозглашенный нейтралитет начинает терять заданные четкие контуры. По умолчанию они не сближались, не становились друзьями. Все в жестких рамках официальности — ни о чем личном. Даже в поезде случайные соседи по купе и то более откровенны друг с другом.

Они встречались на кухне, перебрасывались парой незначащих фраз и расходились по своим углам. Анна не знала, чем занимался Глеб, и ей это было любопытно. Возможно, сидел в интернете, читал, смотрел что-то. Почтой пользоваться он запретил. Соцсети, естественно, тоже. Хотя Анна нигде не была зарегистрирована, и ей смешно было бы подумать, что сам Штольцев мог торчать на одноклассниках, ставя «лайки» фоткам еды.

Сама она тренировалась по три часа в день, читала, иногда развлекалась каким-нибудь фильмом. После ужина шли гулять, но опять же четко соблюдая границы. Она в наушниках, слушая музыку, он, как коршун, осматривая территорию. Сидели где-то на лавочке у воды.

Но с каждым часом все больше чувствовалось, что соблюдать границы становится трудней и трудней. По крайней мере, для нее. Глеб был ей интересен. Причем как мужчина. С пугающей очевидностью она это сейчас поняла. Это совершенно было неожиданно, неуместно, нелогично. В самолете она представляла, что ее будет охранять несгораемый сейф — шкаф, с полным отсутствием каких-либо человеческих проявлений, просто человек — машина, стреляющий, не вынимая руки из карманов, проламывающий кулаком дверь.

*****

— Анна! — позвал Глеб свою подопечную. Анна выглянула из своей комнаты.

— Я вас слушаю.

— Я должен отлучиться часа на полтора. Вы уже большая девочка, но, надеюсь, сказки еще не забыли? — завязывая кроссовки, поинтересовался он.

— Что — то помню, — осторожно сказала Анна. Она еще никак не могла привыкнуть к ходу мыслей Глеба и постоянно ждала подвоха. А, как известно — чего ждешь, то и приходит.

— Ну, давайте навскидку! — подначил улыбающийся одними глазами мужчина. — Любые две!

— Спящая красавица. Синяя борода, — как старательная ученица, выпалила она.

— Синяя борода?! — с едва уловимой смешинкой переспросил Глеб. Его левая бровь иронично вздернулась, и оба поняли, что подумали об одном и том же. Правда оценка этой мысли была разная. Анна поняла, что элементарно прокололась. Синяя борода — сказка о жене, интересующейся тайной мужа. А Анне, действительно, хотелось заглянуть в комнату Глеба. Просто заглянуть. Может для того, чтобы лучше понять или что-то узнать о нем. А он подумал о том же самом, и ему эта мысль доставила самое настоящее удовольствие — эта девушка, ходячая загадка, хотела проникнуть в его мир. Дальше думать было нельзя, но и этого было достаточно.

— Неправильный ответ! Правильный — это «Волк и семеро козлят», — нравоучительным тоном произнес он. — Любые ассоциации неслучайны, как говорят психологи.

Девушка озадаченно уставилась на него.

— То есть сейчас я должна была вспомнить сказку, связанную с необходимостью держать дверь на замке?

— Именно, догадливая вы моя! Никому ни под каким предлогом дверь не открывать. Ни полиция, ни старушка попить воды — запить таблетку — ни пожар. На случай пожара, облить дверь балконную, шторы и окно, смочить водой одеяло, покрывало, взять с собой и на балкон. Понятно! Даже если скажут, что принесли мое тело! Никому.

Дверь захлопнулась, и наступившая тишина, словно издеваясь, зудела напоминанием о ее проколе. Если раньше она гнала от себя мысль о том, чтобы заглянуть к Штольцеву в комнату, руководствуясь соображениями хорошего воспитания, то сейчас, с потрохами выдав свое потаенное желание, она могла уже больше не заботиться о своем моральном облике.

Выглянув с балкона, она убедилась, что ее телохранитель уже завернул за угол. И, подогреваемая непреодолимым кошачьим любопытством, она, с замирающим сердцем, переступила запретную черту.

В комнате был идеальный порядок. Ни пресловутых разбросанных носков, ни рубашек, вкривь и вкось висящих, где попало. Постель убрана в ящик.

На цыпочках она прошла на балкон. В ее комнате был поменьше. Здесь журнальный столик и ротанговое кресло. На столике пепельница с парой окурков, сигареты, зажигалка и книга. Ей нестерпимо хотелось сесть в кресло, подержать в руках зажигалку, но мысль о том, что может оставить отпечатки пальцев и рассмешила ее, и удержала от посягательств на неприкосновенность имущества. А книгу можно и так рассмотреть.

Нассим Николас Талеб «Черный лебедь». Анна вздрогнула. Глаза ее будто увидели нечто такое, что заставило сердце забиться чаще.

Конечно же, она себя накручивает, но…. Может, она себе напридумывала насчет того, что нейтралитет рушится и границы сдвигаются? Ведь она явно расслышала, что Кирилл по телефону четко обозначил условия выбора человека, которому может доверить жизнь и безопасность невесты: профессионал высокого класса, немолодой и морально устойчивый. Последний критерий ее очень тогда рассмешил. Он бы еще потребовал наличие характера выдержанного, нордического, который в связях, порочащих его, замечен не был. Штирлиц, герой любимого фильма папы.

Штирлиц, Штольцев… Анна удивилась. Как ей раньше не пришло в голову сопоставить это? Ведь не зря же начальник полиции выбрал его и поклялся, что он самый лучший?

Времени свободного у Анны не было совершенно, однако она улучала минутку, чтобы заниматься саморазвитием. Читала книги, слушала аудиозаписи. И имела уже достаточно ясное представление о природе многих вещей. В частности о том, что случайностей не бывает, что они просто звенья порой невидимой цепочки закономерностей.

«Черный лебедь» слишком много для нее значил, поэтому такое пересечение с интересом Глеба показалось почти мистическим.

На цыпочках, будто от этого сам факт вторжения на чужую территорию мог иметь смягчающие обстоятельства, она вернулась к себе в комнату.

С замирающим сердцем она открыла интернет …Нассим Талеб «Черный лебедь». «То, что мы будем называть Черным лебедем — это событие, обладающее следующими тремя характеристиками. Во-первых, оно аномально, потому что ничто в прошлом его не предвещало. Во-вторых, оно обладает огромной силой воздействия. В-третьих, человеческая природа заставляет нас придумывать объяснения случившемуся после того, как оно случилось, делая событие, сначала воспринятое как сюрприз, объяснимым и предсказуемым.

Эти редкие Черные лебеди объясняют почти все, что происходит на свете, — от успеха идей и религий до динамики исторических событий и деталей нашей личной жизни».

Помимо ее Черного лебедя, такой же редкостной птицей становился Штольцев. С ним она впервые почувствовала, что может спорить и отстаивать свое мнение. Вся ее жизнь была подчинена строгому графику и режиму, в котором не было времени на ненужные споры и препирательства. А впервые взглянув на Глеба, она это сделала! Увидела, как он злится и непонятно чему обрадовалась. Либо свободе, либо реакции мужчины.

Анна настолько увлеклась чтением, что даже не услышала, как хлопнула входная дверь. И поэтому вздрогнула, когда раздался голос Штольцева:

— Анна!

Как застигнутый на месте преступления начинающий воришка, она быстро захлопнула ноут, словно испугалась, что он увидит открытую страницу с интересующей его книгой.

— Да?! — выглянула она из комнаты.

— На реку едем? Я тут подумал, что пообедать можем и на природе, просто отъедем подальше, шашлык сделаем, огурцы, помидоры. Даже картошки на углях можем испечь. Или вы кроме своей бледной рыбы и силоса безвкусного остальное за еду не считаете? — голос Штольцева звучал так задорно, а озорные смешинки в глазах придавали ему такой ребячливый вид, будто он и впрямь был мальчишкой.

Искренняя радость, растворенная в удивлении, отчетливо отразилась на обычно холодно — вежливом лице девушки.

— Я даже сфотографировал ботву, которую вы заказываете, и мне на рынке нашли ее! — Глеб с гордостью достал пакет с зеленью.

— Я никогда не обедала на природе, — с растерянной улыбкой она словно озвучила свои мысли.

— Тогда собирайтесь! — весело скомандовал Глеб.

Выбрав удобное место, они выгрузили пакеты из багажника. Глеб разжег угли в мангале, и, раздевшись, развернулся уже к реке. Потом затормозил:

— Анна! А вы чего это не купаетесь? Поймите меня правильно, вовсе не из желания поразглядывать ваши прелести спрашиваю. Здесь так чисто. Вода как хрустальная! Позагорали бы!

— К реке я не привыкла, — чуть замешкалась она с ответом, так как решала дилемму — про прелести — это подчеркивание, что она его не интересует или от словесной неуклюжести.

— Ах, простите, я забылся. Простите, здесь точно не Лазурный берег! — видно было, что Штольцев разозлился. И вместо радостного мальчишки, со счастливой улыбкой колдовавшего над мангалом, она увидела язвительного, насмешливого мужчину. Такого, которого она увидела впервые.

Размеренной тигриной походкой он направился к реке. Без излишней театральности он вошел в воду и нырнул.

Анна огорчилась, ведь она сказала чистую правду и совсем не хотела его задеть. Чтобы как-то смягчить гнев Глеба, она решила хотя бы наполовину ему угодить.

Сняв мокасины, закатав джинсы до колен, она осторожно, как кошка, вошла в воду.

Доплыв чуть не до середины реки, Глеб развернулся обратно. Взгляд его застыл на изящной фигурке, старательно мерявшей шагами береговую линию.

Прохладная вода чуть остудила горячую арийскую, как иногда шутил Рогозин, кровь. И он, в почти благодушном состоянии, как морской лев, подплыл к самому берегу, усилием воли подавив в себе желание схватить за ногу привередливую нимфу.

Однако не только и не столько нежелание выглядеть невоспитанным остановило его. Взяв Анну за руку, он вывел ее из воды и опустился на корточки. Выражение страха, боли мелькнуло на его лице.

Не выдержав, он осторожно, будто боясь поранить, коснулся пальцев ее ног.

— Аня, вы что это, испанский сапожок носили? — забыв напрочь о нейтралитете, он гладил изуродованные багровыми шишками костяшки ее ног.

Анна растерялась, она не ожидала такой реакции. Хотя ведь он не видел такого никогда. Перематывая бинтом ее ногу, он же не снимал носок…

— Не испанский. Американский, — грустно пошутила она. — Американские пуанты считаются самыми лучшими. Да, и зрелище не для слабонервных.

Глеб не мог оторвать ошеломленный взор от ног Анны. Щемящее чувство нежности и сострадания переполняло его, как ему казалось бесстрастное и закаленное, сердце. Теперь было понятно, откуда такая стальная выдержка, адское терпение и сдержанность в эмоциях, которую он сначала приписал нежеланию снисходить до обслуги. Он знал, что балет — это мясорубка, которая калечит тело, награждая букетом хронических болезней, что свободного времени у них нет, личную жизнь устроить невозможно, разве если только найти пару среди коллег. Одно дело общие знания, но то, что он видел воочию, его потрясло. Вот плата за возможность блистать на сцене, заставлять зрителей, затаив дыхание, уноситься в мир красоты, мир волшебства.

Но … Зрители ушли, пребывая некоторое время в эйфории. Затем вернулись к рутине, к быту. И забыли о празднике. А эти феи трудятся, конечно, принято говорить — не покладая рук, но здесь уместней — не покладая ног, изнуряя себя многочасовыми тренировками, ограничениями во всем. Конечно, каждый делает свой выбор, идет к своей цели. Но почему-то ему безумно было жалко именно вот эту воздушную фею. Он не мог оторвать руку, словно она могла как-то сгладить, исцелить эти жуткие шишки.

— Ну, зачем все это? — произнес он растерянно. — К чему эти жертвы, самоистязание? Женщина создана для любви, а не для того, чтобы гробить себя!

Анна молчала. Она была потрясена не меньше Глеба. С трех лет она не помнила другой жизни, кроме той, которая у нее сейчас. Ее никто не спрашивал, отводили в студию и все. И она искренне была убеждена, что так нужно, что по-другому не бывает.

А сейчас этот мужчина одним вопросом поставил под сомнение необходимость такого образа жизни. Но это все на уровне мыслей, анализа. А то, что он гладил ее ноги, не отворачиваясь брезгливо, вызвало в ней такую душевную бурю, о возможности которой она и не подозревала.

Кирилл никогда не задавал ей такого вопроса. Он никогда не прикасался к ее пальцам. Она сама их прятала, даже на пляже сидя в легких кружевных балетках. Она понимала, что ее ноги — не совсем эстетичное зрелище. И что для Кирилла они все равно, что изуродованные подагрой старческие конечности.

Впервые за много лет она почувствовала себя слабой, беззащитной и уязвимой. Жалость к себе, словно коварный враг, нашедший лазейку в многометровой крепостной стене, ворвалась в ее душу, грозя разрушить все.

Впервые за много лет ей нестерпимо захотелось плакать. И ясно понимая, что этого делать никак нельзя, она закусила губу, подняла глаза кверху, безуспешно пытаясь остановить уже рвущийся поток. Несколько горячих — горючих слезинок она не удержала. И они упали на лицо Глеба.

Погруженный в переживания, он не сразу понял, что это такое. Взглянул на небо — там ни облачка, перевел взгляд на Анну и … совсем забыл, что эта девушка — его работа, что он профессионал. Есть вещи, сопротивляться которым бессмысленно. Или они разорвут душу в клочья.

Он медленно поднялся и обнял Анну, одной рукой успокаивающе гладя по спине, другой бережно прижимая ее голову к своей груди.

Не сделать этого он не мог. Нестерпимое желание обнимать, защищая эту девушку, пульсировало в каждой клеточке его тела, обжигая и вознося на вершину блаженства. Никогда в жизни простые объятия не доставляли ему такого наслаждения. И скорей всего потому, что оно состояло из двух равнозначных частей — физической и духовной.

Анна ему безумно нравилась, Штольцев сейчас понял это со всей пугающей очевидностью. И слово «нравилось» скорей можно назвать эвфемизмом; оно, будто простая тряпка, прикрывающая произведение искусства, опасливо прятало другое понятие. То понятие, которое он боялся озвучить даже в мыслях. Абстрактно да, но только не по отношению к этой девочке. Хотя в отношении Анны вообще ничего нельзя было сказать определенно. То Несмеяна, которая язвила под стать ему, растерявшему радость жизни прагматику, то солдат Джейн со смертельным ударом ноги (тут уж она сама сравнила свою конечность с кенгуриной), то воспитанная вежливая барышня. А сейчас — просто взрыв эмоций (причем его) и фейерверк слез (ее). Но как бы то ни было, Глеб чувствовал, что стоит на краю пропасти. Один неверный шаг — и его душа, прикрытая защитным панцирем скептицизма и рационализма, разобьется об острые камни запретной страсти.

Он ощущал одной ладонью гибкую, трепетно вздрагивающую спину, другой шелковистые волосы, и каждая секунда, дарящая блаженство объятий все глубже затягивала его в омут чувств.

Анна, непроизвольно разрешив себе хоть немного побыть слабой, залила слезами всю грудь Глеба. Хотя точно нельзя было сказать, каково было процентное соотношение слез и речной воды, не успевшей стечь или испариться. Потом осознав, что происходит, она попыталась отстраниться и подняла свои, полные алмазных слезинок, глаза, и произошло то, что неизбежно должно было произойти при таком опасно близком контакте. Безмолвный диалог взглядов — и короткое замыкание. Оба едва не вздрогнули, по их телам молнией пронеслись миллионы ярких искорок желания, которое словно оголило нервы и заставило сердца стучать набатом. Оба стояли на краю. Вмиг пересохшие губы, которые безумно хотели слиться с другими, еще такими незнакомыми, но невообразимо желанными. Дыхание сбилось …

Глеб, задыхаясь от обжигающего желания впиться в эти трогательно припухлые, находящиеся на расстоянии поцелуя губы, понял, что окончательно пропал.

«Нельзя», — слабо подал голос разум, который в таких случаях у большинства мужчин предпочитает в этот момент вообще взять больничный. Но его жалкий писк не был услышан, и Штольцев стремительно терял почву под ногами.

И коль разум не справился с возложенной миссией, последним бастионом стал внутренний голос, которому не чуждо было чувство юмора. Как спасательный круг, он бросил лозунг советских времен: «Сталевары! Ваша сила в плавках!» Аналогия была очевидна. Его жаждущая сила, благодаря плавкам, вернее их совершенно мокрому состоянию, удержалась в рамках приличий. Иначе пришлось бы жениться.

Больше не доверяя себе, он мягко отстранился и перевел взгляд, опять ступив на тонкий лед, на грудь девушки. Голос предательски сел, но Штольцев мужественно выполнил свою миссию.

— Ну вот, я вас совсем намочил! Давайте не будем плакать, а займемся приготовлением еды.

Привычная арифметика на этот раз не спасала. Отстраниться он смог, но окончательно выпустить из своих рук, потерять контакт было ох как трудно. Все доводы разума разбивались о гранит внутреннего убеждения в неслучайности этой встречи. Его тело отзывалось каждой клеточкой на прикосновение к этой девушке, словно какой-то точнейший камертон перенастроил весь его организм, доселе функционирующий, как часы. На определенные раздражители реагировал соответствующим образом.

Если женщина выгибается, как кошка, заводит руки за голову, призывно хохочет, показывая диаметр рта — это все включает базовые инстинкты в мужчине и, если женщина приятна, он начинает хотеть ее.

Сейчас же ни одного намека на сексуальность, а его уже почти трясет. И предельно понятно, что это не от того, что свежо. Он хотел ее. То, что случилось, не поддавалось осмыслению. Девушка, которую он должен охранять, от домогательств в том числе, желанна до судорог.

Произошел сбой в системе. Базовый инстинкт включился спонтанно, вопреки устоявшейся, выверенной схеме. Анна в свою очередь была потрясена. Невозможно было представить, что с ней может произойти такое. Она практически никогда не плакала. В случае огорчения, даже травмы, она стискивала зубы, никому не показывая боль или переживания. Это ее образ жизни. И вдруг все перевернулось. Словно гигантские песочные часы, бесстрастно и размеренно отсчитывавшие круговорот ее жизни, вдруг перевернулись и начали все с нуля. С совершенно новых ощущений, мыслей и желаний.

Руки этого мужчины, кажется, совершенно невинно гладившие ее, были такими чувственными и сильными, что она просто им доверилась. Как же она хотела, чтобы блаженство этих минут не кончалось! Не кончалось вопреки всем Нельзя. Анна вдруг осознала, что хочет доверять Глебу. Хочет хоть иногда быть слабой, чтобы почувствовать его защиту. Увидеть в его глазах ответы на все вопросы. В том числе и на тот единственный вопрос, который она не посмела задать даже себе.

Глеб, разжимая объятья, напоследок скользнул ладонями по обнаженным рукам девушки, чуть дольше приличного задержавшись на локтях. Щемящая нежность забралась в его душу, будто бездомный, изголодавшийся котенок, на минуту обласканный, а теперь трепещущий от страха, что его выбросят на улицу. И что теперь с этим делать, мужчина решительно не знал. «Что-что! Выделить коробку, миску и наказать, чтоб в тапки не гадил». И едва сдержав огорченный вздох, он повторил:

— Пойдемте, обед соорудим. Вы когда-нибудь готовили что-нибудь своими руками?

Анна смущенно улыбнулась:

— Мои руки только в танце хороши. А что касается быта… — она знала, как говорят о таких не приспособленных к домашнему хозяйству руках. Однако ж не озвучивать это вслух… и она добавила: — Они у меня из тазобедренных суставов растут.

Глеб изумленно посмотрел на нее — она еще и шутить умеет — и слегка усмехнувшись, сказал:

— Ну, пойдемте, попробуем приспособить ваши руки к более приземленной деятельности. Я вам нож могу доверить? Только аккуратней с пальцами. Аптечка, конечно, есть, но не хотелось бы видеть вашу кровь еще раз.

А внутренний вирус вредности многозначительно помолчав, изрек: «Ага! А у самого аж ручонки тряслись, когда рану обрабатывал и перевязывал…так на нежность пробивало…»

Глеб нахмурился. Действительно, девушка была удивительной. И невозможно уже было думать по-прежнему, чувствовать по-прежнему да и жить по-прежнему. Потеряло прочность убеждение насчет современных пионерок, поколения потребительниц и пустышек, которые сбиваются в стайки, обсуждают модные журналы, гоняются за брендами, рисуют угрожающе насупленные брови, при виде которых сразу сказка «Морозко» вспоминается и Марфушенька — душенька. А если подумать…И чего это он на современных ополчился? Эдакие марфушеньки были во все времена.

И зачем далеко ходить? Его Нина…хоть и не пионерка… Никогда не работала, от двух мужей получила хорошие отступные. Нет, чтобы женщина имела возможность посвящать время себе, он только За. Но кроме салонов, светских тусовок, должна же быть какая-то самореализация? Точка приложения способностей?

Хотя, видимо, он уже настолько увлекся Анной, что начинает свою подругу рассматривать через кривое зеркало. А это непорядочно. Она умна, начитанна, водит дружбу с творческой богемой, разбирается в искусстве. И к тому же Нина прекрасно готовит. Восхитительно. Он перевел взгляд на Анну: она старательно, неуклюже, с воодушевленным лицом, будто на конкурсе «Юный поваренок» кромсала огурцы. Нина. А с чего он решил, что она прекрасно готовит? Мозг, получив новую задачу, начал быстренько обрабатывать имевшуюся информацию. К его приезду еда была уже в стадии «с пылу, с жару». Нигде — следов приготовления — ни грязной посуды, ни отходов. И сама она активная, не измученная стоянием у плиты. Хотя она и не говорила, что это сама приготовила. В ответ на его «Ммм, вкуснятина» она просто кокетливо улыбалась. Да, собственно, ему и неважно было — главное — его ждали.

Он не обращал внимания на мелочи, воспринимал ее целиком. Взбрыкнет — они расстаются, мирятся — снова расстаются. Капризна, эгоистична. Но любая женщина — та еще птица. И он не орнитолог, чтобы изучать их повадки, места гнездовий и прочее.

Он понимал, что самка любой породы птиц запрограммирована на витье гнезда, высиживание яиц. Хотя опять же птица птице рознь. Кукушки подбрасывают свои яйца в чужие гнезда. Пингвиниха делегирует полномочия супругу — именно он по большей части стоит на яйце…

Из состояния глубокомысленной зависнутости его вывел голос Анны.

— Глеб Платоныч! А это у вас ритуал такой — первую порцию шашлыка сжечь? Или рецепт особый?

Штольцев едва не вздрогнул — настолько он погрузился в философствование. От неожиданности он брякнул первое, что пришло в голову.

— Ну, ваши огурцы будут достойным дополнением к шашлыку.

Могло бы сойти за корявую шутку, но учитывая, что Анна честно призналась, что она неумеха, прозвучало обидно. Анна, трогательная и нежная, враз исчезла, словно ежик спрятал свою милую мордочку в колючки.

— Мои огурцы пусть и неказисты, зато не испорчены. А ваш шашлык и волк голодный есть не будет.

— А вас… — защитный рефлекс уже, как демон — искуситель, вкладывал в уста Штольцева «думаете, с вашей худобой голодный волк есть будет?»

Еще вчера именно так бы он и ответил. Но сегодня все изменилось. Произошло невероятное и предельно очевидное — жить как раньше — невозможно. И по-другому тоже жить невозможно. У нее жених, богатый папа, сцена, а у него … и здесь куча нельзя. Несомненно, они расстанутся, и хорошо, если она вспомнит о нем. Но сейчас никак не хочется ссориться. Хотя бы ради возможности повторить тот волшебный миг — объятия — сердце в лезгинке — голова вообще не при делах. Только острое, до боли, чувство единения и фантастический букет эмоций.

Анна пристально, с вызовом вскинула на него глаза.

— Ну, продолжайте «А вас и волк голодный есть не станет?»

В списке удивляющих в ней качеств появился еще один пункт — читает мысли.

— А вас…я научу пользоваться ножом не только для еды. И простите, если нечаянно обидел.

— Вы извиняетесь? — снова перед ним мелькнул радостно-удивленный образ ребенка.

— Получается, что так, — Штольцев улыбнулся открыто и покаянно. Льдинки растаяли — взгляд девушки потеплел. Снова Анна поняла, что невольно сравнивает человека, за которого она выходит замуж и этого мужчину с пронзительным взглядом. Кирилл никогда не извинялся. Да она собственно и не обижалась на него никогда. Просто принимала к сведению его замечания. Такая классическая будущая английская семья. «Дорогая!», «Да, дорогой?!»

Минутное сомнение — и глаза Анны, устремленные на Глеба, снова поменяли выражение. Вопрос — просьба о помощи — нерешительность. И детская потребность в защищенности, потребность доверять…

— Глеб Платоныч! А можно я вам расскажу причину, по которой мы с вами здесь?

Штольцев едва не подавился куском мяса, который снял с шампура для пробы. «Ансамбль песни и пляски», — констатировал он, даже не пытаясь понять, что творилось у него в мозгах. «Маятники», «хлопушки» и «присядки», выделываемые собственными мыслями, всерьез его обеспокоили. Они сменяли друг друга, не давая владельцу головы толком зацепиться хоть за одну. Первая — ликующая — «благодаря этой причине — они здесь». Другая — тревожная — «ведь проблема-то должна решиться». Третья — «это не в его компетенции». Четвертая — «Кирюша — 1:0 — мы выигрываем». Пятая — «почему он так разволновался». Шестая — «их отношения укрепляются». …Седьмая — «это невозможно». Сколько их еще бы пронеслось, если бы не необходимость ответить.

— Конечно.

— Я танцую в кордебалете. Чтоб вы понимали — это безликие рабочие лошадки, создающие всю красоту, зрелищность балета. С отточенной техникой, неимоверными затратами энергии и желанием когда-нибудь стать примой. Потому что прима — это известность, успех. Как из семнадцатого лебедя в третьем ряду попасть в солистки? Данные примерно у всех одинаковы. Ну, если не брать звезд. И, к сожалению, как во многих видах искусства — не последнюю роль играют связи, протекция. В театре, в котором я служу, …служила, наверно уже, прима — …, — Анна замялась неловко, подбирая слово, — подруга Винченцо Козадио, известного мафиози. Из всех нас Лючия меньше всего создана была для этого. Прима — это образ, эталон. А она чрезвычайно капризна, взбалмошна. И всем приходится мириться с этим. Кирилл хотел, чтобы я перешла в другой театр и там похлопотать за меня, сделать звездой. Я отказалась. Я считаю это неприемлемым, — девушка гордо вздернула подбородок.

И опять Глеб увидел упрямую, волевую Анну, которая его поразила при встрече. Он залюбовался. Как же хороша она была, наверно, в танце! И, несомненно, в роли солистки.

— Самое интересное началось, когда начали работать над «Лебединым озером». Одетту — Одилию — Белого и Черного лебедя — традиционно танцует одна артистка, чтобы понятно было, как принц мог их перепутать. Но Черный лебедь крутит тридцать два раза фуэте. А наша прима этого не могла сделать, и постановка катастрофически теряла поклонников. И вот режиссер, сделав тридцать три китайских поклона, убедил Лючию отдать вторую роль мне. Тем более, что мы с ней слегка похожи. Я репетировала чуть ли не до потери сознания.

И настал судьбоносный день. В кордебалете я уже не участвовала, первое действие наблюдала из-за кулис. И вот я должна была одеться для партии. Лючия, изрядно позлопыхательствовав, согласилась делить свою «звездную» гримерку со мной. Захожу туда — там висело платье для меня. И застаю там «адъютанта» Козадио, который буквально отпрыгнул от моего наряда. Такая улыбчивая гиена. Он выносил корзины с цветами на сцену для Лючии. Однако в гримерку доступ был ему закрыт.

…— Что вы здесь делаете? — спросила я.

— О, я пробрался тихонько, чтобы никто не видел. Моя младшая сестра твердо решила стать балериной. И на удачу попросила вытащить перышко из пачки примы. А вы, синьорита, знаете, что счастье сестры для брата важней его собственного, — начал тараторить он. — Вы, пожалуйста, никому не говорите, что меня видели. Мало ли чего могут подумать?!

— А почему вы тогда без пера?

«Гиена» слегка смешался, но тут же нашелся:

— Ну, вы застали меня на месте преступления, — с деланным смешком ответил он. — Теперь уже поздно, волшебства не будет — нужно было перо выдергивать, чтоб этого никто не видел.

И чуть ли не пятясь, он выскочил в коридор. Я, уже наученная горьким опытом, насторожено отношусь ко всему странному. Пуанты, после того, как мне подложили сломанное лезвие, всегда ношу с собой. Поэтому и платье я решила осмотреть. Меня не прельщали лавры Кшесинской, которая эпатировала публику, станцевав с обнаженной грудью после того, как оборвалась лямка.

Штольцев, до того предельно внимательно слушавший Анну, едва не утерял нить повествования, только представив эту соблазнительную картину. Сглотнув слюну, он улетел в мечтаниях в театр и, словно наяву, увидел эту невозможно красивую девушку, танцующую только для него. Рвется лямка …и…

— Глеб Платоныч?! — Анна вопросительно вскинула на него взгляд.

Наверно, на лице сурового сыщика остался отпечаток от только что совершенного полета фантазии, так что девушка, несколько дней не решавшаяся рассказать о своей проблеме, сейчас даже не обиделась на невнимательность. Она лукаво усмехнулась. Штольцев, пытаясь скрыть свой конфуз, глубокомысленно посмотрел на Анну.

— Я пытался предугадать, что случилось с вашим платьем.

«Ну-да! Ну-да!», — некстати включился в диалог внутренний голос.

— Я осмотрела лиф и нашла иголку, — продолжила Анна. — Артисты достаточно суеверны. И не смейтесь, пожалуйста, я тоже. Я подумала, что таким образом на меня хотели навести порчу. Мне сразу пришло в голову, что это Лючия нажаловалась своему покровителю, который собаку съел в деле устранения неугодных людей. Она ненавидит меня.

— Анна Викторовна! — Штольцев снисходительно, словно разговаривая с ребенком, улыбнулся. — Вы молодая, современная девушка. Ладно, причуды, связанные с боязнью сглазить удачу. Это в каждой профессии есть. Но это скорей ритуал, который составляет ее неофициальную, так сказать духовную суть. Приметы, байки, черный юмор — все это позволяет снять напряжение, подчеркнуть родство, чувство единения. А людям, знаете ли, присуща необходимость быть в стае. Природный инстинкт.

Штольцев притормозил поток философствования. И очень вовремя. Выразительное лицо Анны снова превратилось в маску корректной вежливости. Но Глеб успел заметить быстро погашенную искорку какой-то детской обиды.

— Благодарю, что уделили мне внимание, — эти пять слов, словно пять иголок вонзились в сердце. Глеб почувствовал себя полным идиотом. Эта запуганная девочка едва решилась довериться ему, а он…

Отойдя от мангала, он опустился на корточки перед сидящей на пледе девушкой. Не отдавая себе отчета, взял обеими ладонями ее руку. И на миг забыл, что хотел сказать. От соприкосновения они снова вздрогнули, словно случайно дотронулись до чего-то раскаленного. Горло пересохло. Переплетенные взгляды будто породили маленькие сверкающие молнии, обжигающими зигзагами метнувшиеся по жаждущим познать друг друга телам.

Совладав с дыханием и отчаянно борясь с вновь захлестнувшим желанием притянуть к себе эту трогательно тонкую фигурку, он наклонился, по живому разрывая контакт глаз, и поцеловал изящную кисть. Он пытался придать своему поступку шутливую чопорность, однако получилось то, что получилось. Прикоснувшись губами к нежной коже, Глеб окончательно убедился, что это не свистопляски гормонов, когда просто жаждешь тела. Это было мучительное желание быть с этой девушкой в горе, и в радости.

Но это желание являлось даже не насмешкой Судьбы, а скорее язвительной гримасой Фортуны.

У нее скоро свадьба, а он так и не вспомнил из-за армяно — бургундского конфликта «Арарата» и «Мерсо», успел ли пообещать что-то Нине.

— Простите великодушно, не хотел вас обидеть, — мысленно вылив на себя ушат ледяной воды, Глеб вновь обрел способность здраво рассуждать.

Анна, потрясенная этой минутной, без сомнения можно сказать, самой настоящей близостью, тоже едва пришла в себя. «Хорошо, хоть он оделся», — подумала она.

— Продолжайте, прошу вас, — произнес Штольцев, медленно выпуская ее руку.

— Я взяла иголку салфеткой и положила в сумочку, не зная, что с ней нужно сделать. Я даже не помню, как я танцевала. Наверно, все-таки хорошо, — слегка зардевшись, добавила она. — Кирилл был в отъезде, и поэтому после представления домой меня отвез Антон, с его сестрой мы в приятельских отношениях (она тоже танцует в кордебалете).

Мы дружим. И я решилась поделиться с ним проблемой. И в отличие от вас, он меня внимательно выслушал. Забрал иголку. И на следующий день уже выдал мне результаты анализа. Кончик иголки был обработан сильнейшим ядом, который вызывает сердечный приступ и быстро распадается в организме, практически не оставляя следов. А при наших нагрузках такая смерть может показаться вполне объяснимой.

«Черный лебедь», — Штольцев буквально еще минуту назад нравоучительно разлагольствовал о примитивной природе суеверий, сейчас был потрясен. В совпадения и случай он не верил, всегда и во всем отыскивая закономерность. Сейчас мистика буквально вломилась в его идеально функционирующую мировоззренческую систему. «Черный лебедь» Талеба — это то, чего никак нельзя было ожидать. И вот к нему этот Черный лебедь и прилетел. Нежданно, негаданно, сокрушая все. Он никогда не думал, что его представления о жизни станут с ног на голову, что эту самую голову может потерять, как мальчишка, что ему встретится такая девушка. «Седина в бороду, бес в ребро и на молоденьких потянуло?» Да трижды нет! Нина даст сто очков вперед любой двадцатилетней. Нина — это квинтэссенция жизненной энергии, драйва, это яркая комета, торнадо, способный смести все на своем пути. Часто игра. Азартная и без правил. Здесь другое.

Анна — это потрясающая внутренняя сила, красота, чистота. Анна — это свет, это все настоящее, честное. Эта девушка не предаст. И от этого на душе стало еще горше. Не предаст. У нее жених. Значит…

Змеюка — ревность подняла голову. Кто же он, этот Кирилл? Чем привязал к себе эту девочку? Ушат, еще ушат холодной воды. Срочно. Усилием воли он вернулся к действительности.

— Итак, мы имеем покушение на убийство. Однако доказать это не представляется возможным. Если иголку воткнул адъютант мафиози, то лучшие адвокаты разобьют в пух и прах все обвинения. Второе. Вы сказали, что Лючия ненавидит вас. Но это же связано, я так понимаю только с театром? И раз вы сказали, что служили, значит, возвращаться не собираетесь? Или вас уволили? Значит, опасность миновала, задача, я так понимаю, выполнена — вы не будете мозолить глаза сиятельной приме.

Анна удивленно посмотрела на Глеба. В суматохе она над этим не задумывалась.

— Теоретически, это может означать все, что угодно. Вы же не застали адъютанта именно в момент преступления? Возможно, иголку подложил Кирилл, чтобы заставить вас уйти из театра. Он же хотел этого? — увидев возмущенно распахнутые глаза Анны, он поспешил поправиться. — Это я перечисляю заинтересованных людей, не смотрите на меня так! Ведь он наверняка знает о вашей осторожности! Или он попросил Антона выдать вам неправильную информацию, и никакого яда там не было?

— Вы подозреваете близких мне людей?! — в голосе девушки зазвенела сталь.

Мгновения хватило, чтобы разрушить ту фантастическую близость, которая только что едва не бросила их в объятия друг к другу. Или показалось? И может и, правда: «Когда Господь хочет наказать нас, то лишает разума»?! И это только его разыгравшееся ретивое придумало очередную отмазку от женитьбы на Нине в виде неземного притяжения к другой? Ведь так не бывает, чтоб бац — и накрыло? Нет, с кем-то, может, и бывает. Но только не с ним. Голову он никогда не терял. Просто сейчас с дуру поверил в сказку. А Анна любит своего Кирилла…

Да, такого с ним точно не было. Чтоб эмоции захлестнули, подчинили себе и разум и тело, огненным смерчем прошлись по душе. И теперь свое еще не раскрывшееся в полной мере чувство он должен захоронить, как ядерные отходы, еще и сверху придавив свинцовой плитой.

— Простите, я по привычке начал рассуждать вслух. Несомненно, здесь Кирилл не причем — тогда не нужно было бы прятать вас, — вслух произнес Глеб, а про себя добавил «и он отправил вас подальше в строжайшей секретности, чтобы показать, какой он надежный или еще по какой причине».

Сейчас Штольцев чувствовал себя у разбитого корыта. Сказка превратилась в …пыль. Да и еще он начал сомневаться в себе как в профессионале: ни разу им не виденный Кирилл вызывал раздражение. Либо это уязвленное мужское Эго, либо профессиональная чуйка — и этот жених (так и хотелось презрительно на манер старушек у подъезда сказать жАних) не такой белый и пушистый, каким кажется Анне.

— Дальше, может у вас в театре нашлись другие завистницы? — перешел Штольцев на подчеркнуто деловой тон, который еще больше озадачил Анну. Несмотря на все «Не», она не хотела разрушить ту иллюзию теплоты, нежданно согревшей ее. Зачем она только его одернула? Привычка?! Убеждение, что Кирилл всегда прав?

— Не думаю, у меня со всеми ровные отношения, — растерянно произнесла девушка.

— Если отталкиваться от мысли, что адъютант подложил иголку, то здесь тоже не все просто. В принципе, хоть он и не должен был находиться в гримерке, но оправдаться мог и менее глупым образом. Например, измерял зеркало, чтобы заказать дорогую раму. Босс хотел сюрприз сделать. А так получается, что он понес какую-то чушь. Почему?

— Не ожидал никого увидеть… — тихонько произнесла Анна и немигающе уставилась на Глеба. — Он не знал, что гримерка на двоих, и что роль Черного лебедя исполняет не Лючия. Об этом в программке пока не писали.

— Ну вот, это больше похоже на правду! Наверняка, она и любовника своего достала, а раз вы говорите, что она в последнее время была совсем не в себе, то возможно начала требовать от мафиози чего-то невозможного. И растворяющийся бесследно яд — самый эффективный способ решить проблему.

— Тогда это значит, что мне ничто не угрожает?! — облегченно выдохнула Анна.

«Отравленная ядом отчаяния острая стрела вонзилась в израненное сердце», — с иронией подумал Штольцев, действительно, ощутив болезненный укол. Для этой красотки ничего не изменилось в мире, небо с землей не поменялось местами. Он для нее никто и ничто, и она рада возможности вернуться к привычной жизни.

— Напротив, теперь ваша жизнь точно в опасности, — буркнул он, не поднимая взгляда. Горечь утраты того, что еще не было приобретено, жгла сердце. «Что, игрушку отобрали?» — язвительный голос заставил Глеба вернуться к реальности. — Если мафиози избрал такой экзотический способ избавиться от любовницы, значит, действительно, боялся, чтобы его не заподозрили. И только вы можете связать воедино любое происшествие с Лючией и визитом секретаря. Ведь вы фактически сбежали после триумфа. Значит, догадались о цели визита. И не проблема для мафии узнать, не проводилась ли экспертиза.

Взгляды снова встретились. Боль потери, разочарование, тоска, прикрытые деланным безразличием увидела Анна в глазах своего визави. «Так и должно быть», — горькое эхо разносило эту мысль вокруг.

Они будто стояли на тонком льду. И жаркая страсть, взорвавшая их размеренную жизнь, вот-вот грозила растопить этот лед. И что тогда? Вдвоем ко дну?!

«Еда — наслаждение вкусом!» — вспомнилась Глебу навязшая в зубах реклама. Однако сейчас никакого наслаждения не было и в помине. Шашлык словно сделан был из ваты, кинза, которую он считал идеальным партнером мяса, казалась травой с газона. Аппетит пропал, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не показать, до какой степени он расстроен. Кусок, даже получив тридцать три приглашения, все равно не хотел лезть в горло.

Анне было проще. Она и так не злоупотребляла едой, поэтому в том, что два кусочка мяса, порция ботвы, как выразился Штольцев, были съедены без особого энтузиазма, не было ничего необычного. Однако вежливость превыше всего. И, пытаясь придать улыбке некую официальность, она поблагодарила шеф-повара за прекрасный обед.

— Не стоит благодарности, я для себя старался, — твердо решив завязать на узел все, что упрямо пыталось вырваться из-под контроля, не очень любезно ответил он. Сейчас принцесса обидится, и женишок получит ее в том состоянии, в котором и сдал на хранение. И никто больше не позарится на чужое. «Чужое! Чужое!» — несколько раз повторил Глеб, как аффирмацию.

Возвращались они молча, убеждая себя, что мелькнувшие всполохи неведомого счастья, сумасшедшего притяжения, всего лишь мираж. Показалось. Привиделось.

Вынужденное совместное нахождение на одной территории стало просто мучительным. Светские разговоры ни о чем во время трапезы. (Иначе и назвать нельзя было чинное поглощение пищи на кухне). Выехав на природу, они тоже старательно избегали контакта. Анна сидела, уткнувшись в книжку, благо никто не мог уличить ее в том, что вместо текста она видит фигуру Глеба, гладкую кожу спины, покрытую, словно росинками, капельками воды. А тот раздевался у самой воды и, вдоволь наплававшись, ложился загорать там же, прямо на песке.

Прошло три изматывающих дня. Понимая, что ни к чему хорошему это не приведет, Анна все равно хотела сгладить невыносимую натянутость. Забыв про тонкий лед, готовый растаять, она хотела вернуть теплоту. Пусть на несколько дней, но никогда ей так остро не хватало общения. Она решила сделать алаверды.

— Глеб Платоныч! Можно я попробую приготовить еду? — с внутренним волнением, опасаясь, что Штольцев опять поднимет ее на смех, спросила она.

— Пробуйте, я на свете уже достаточно пожил, поэтому мне не страшно умирать, — снисходительно ответил он, усмиряя непонятно от чего радостно забившееся сердце. — Я съезжу за продуктами. Чем вы собираетесь меня отравить? — ерничал Штольцев, безотчетно понимая, что сейчас это сойдет ему с рук, и от этого испытывая эйфорию. И действительно, слабо прикрытое издевательство осталось безнаказанным. Анна и не собиралась обижаться. Отчасти от того, что на правду не обижаются — ведь язву желудка можно от плохой еды заработать. Отчасти от того, что за насмешливым тоном Глеба она увидела радость и что-то еще неуловимое, а вовсе не опасение за свою жизнь.

— Рекомендую яичницу с беконом. А вы пока проштудируйте «Энциклопедию юной отравительницы», — усилием воли останавливая свою Ниагару ехидства, он схватил сигареты и подчеркнуто неспешно направился на балкон, едва не сдерживая себя, чтобы не подпрыгнуть, как мальчишка, от переполнявшего его удовольствия.

Снабдив новоявленного поваренка всем необходимым, Штольцев отправился в свою комнату. Демонстративно прикрыв дверь, он, тем не менее, как сторожевая собака, весь превратился в слух и обоняние, готовясь в любой момент превратиться в пожарного и локализовать очаг возгорания.

Раздался легкий вскрик. Мужчина, как тигр, мгновенно оказался у двери, рывком распахнул ее и в один прыжок оказался на кухне.

Небесная голубизна глаз Анны потемнела. В них отражалась боль и недоумение.

— Что у вас стряслось? — строгий голос телохранителя заставил девушку инстинктивно спрятал руку за спину.

— Ничего, — почти спокойно ответила она, отчетливо понимая, что сейчас начнется….Но вопреки всем ее выработанным реакциям, она, даже боясь самой себе признаться, хотела услышать, как этот оплот суровости и сдержанности будет ее распекать. Она чувствовала, что за язвительностью и насмешкой кроется нечто большее, то, что он не может себе позволить.

Глеб схватил руку Анны: тыльная сторона кисти была обожжена.

— Ну, кто бы сомневался!!! — начал он назидательно занудствовать. — Вы не ищете легких путей! Не отравить, так решили подставить меня под топор гнева вашего жениха за порчу вверенного имущества, — с этими словами он буквально потащил Анну к раковине, развернул ее лицом к крану и открыл воду. Чтоб она не вздумала самовольничать, стал сзади и обеими руками сунул ее кисть под упругую струю. По инерции он пробубнил еще пару нравоучений и смолк. Сердце перестало биться, дыхание прервалось — только сейчас он понял, какую ловушку расставил сам себе. Ее бедра оказались у него между ног. В опасной близости находилась макушка Анны, с собранными в хвост волосами. Один локон вырвался на волю и приковал внимание мужчины к нежной шее. Тонкий, ни с чем не сравнимый запах желанной женщины, словно сильнейший наркотик, поработил волю, выключил разум и контроль. В кольце его рук Анна замерла и закрыла глаза. «Будь что будет!» — эта мысль, словно мячик для пинг-понга, прыгала у них в головах, своим напором изгнав все другие.

Глеб, не выдержав, захватил губами своенравную завитушку волос, коснулся нежной кожи. Девушка вздрогнула, и он ощутил, как напряглась в его объятиях спина, готовая, как пружина развернуться. Прижавшись всем телом, он, как безумный, целовал ее шею, словно отпечатывая следы. Ледяная вода, изо всех сил пытавшаяся охладить неумолимо разгорающийся пожар, признала свое бессилие. Анна повернула голову навстречу покорившим ее губам, и произошло неизбежное. Глеб, слегка переместившись, словно не веря, легкими поцелуями прошелся по границам ее рта, запоминая каждый миллиметр. Губы девушки доверчиво приоткрылись, и его язык, как дерзкий завоеватель, ворвался внутрь, утверждая свою власть.

Мучительно — сладкий, страстный, обжигающий поцелуй говорил «Да!» на все «Нет!» Какие бы преграды ни стояли между ними, они уже знали: губы не ошибаются. Каждый почувствовал, что единственный человек, который может заменить всю Вселенную, уже здесь.

Слиться в одно целое. Руки. Анна мягко высвободила из железной хватки руку, повернулась лицом и мокрой, заледеневшей, нежно погладила шею мужчины. Льдинка на пылающей коже. Глеб вздрогнул. Не обтерев ладони, жадно прижал к себе ее бедра и, поднявшись выше, словно не веря, сжал тонкую талию. Пальцы скользнули под короткую футболку. Еще мгновения назад холодные руки сейчас словно прикоснулись к огню. Стало нечем дышать. Руки не ошибаются.

Мысли, слова — ушли. Слияние губ. Мало. Мало. Анна встала на носочки. Теперь сердца рванулись навстречу друг другу и, оказавшись рядом, поймали ритм и застучали в унисон. Сердца не ошибаются.

Оторвавшись от покоривших его губ, Глеб начал лихорадочно целовать лицо девушки, шею, спускаясь ниже. Хрупкая ключица, выглядывавшая из выреза, окончательно лишила его разума. Подняв почти больной взгляд, он отчаянно искал ответ в глазах Анны. Ответ на незаданный первозданный вопрос: «Ты моя?» Глаза не ошибаются. «Твоя! Твоя!» — прошептала глубокая синева, прощаясь…

Анна отвела взгляд. Легко ладонями коснулась лица Глеба. Вмиг пересохшими губами она целовала его. Коротко. Как — то безнадежно, обреченно, не позволяя вновь слиться. Затем обхватила его за талию и уткнулась головой в грудь. Запоминая, вдыхая его запах.

И только что достигшее пика умопомрачение рванулось вниз, в пропасть, обрывая все внутри.

Без слов Штольцев понял: это максимальное количество счастья. И оно уже отмерено. Усмиряя дыхание, он с горечью подумал, что готов наняться садовником, дворником, водителем, лишь бы быть с ней рядом.

«Ага, — хмыкнул здравый смысл, получив изрядного пинка от мужского самолюбия. — И каждое утро низко кланяться — Здравствуйте, Кирилл Как-Там-Вас! Да я убью его!!!» Глеб крепко прижал к себе девушку, взорвавшую его мир, своего Черного лебедя.

Это все, на что расщедрилась Судьба. Штольцев стиснул зубы. Слова, которые сейчас прозвучат, разделят жизнь на «До» и «После». «И что? Ты даже не попытаешься бороться?»

Он был уверен, что трепетно прижавшаяся к нему девушка решения своего не изменит. Но осужденному на казнь предоставляют последнее слово. И он от него не откажется. Хотя раньше не считал нужным в чем-либо объясняться: зачем держать человека, который хочет уйти? Получается, никого он не ценил, раз собственные амбиции были дороже? Или он мыслил по-другому? Да, есть над чем подумать на досуге. Одиноком досуге или досуге в одиночестве? Теперь все не так.

Не размыкая объятий, перемежая слова с легкими поцелуями с шею, в ухо, в макушку, он заговорил.

— Аня! Я знаю все, что ты мне скажешь и чего не скажешь из соображений такта. Ничего, что я на ты? Глупо выкать девушке, на которой мысленно уже женился.

Анна вздрогнула, резко вырвалась из его объятий. Гнев, обида, уязвленное самолюбие сверкали в ее глазах, делая ее воплощением Богини Гнева. Слезы звенели в голосе. Она сжала кулаки и словно не могла определиться, стукнуть Глеба или стол.

— Так вот что это было?! Для вас это все называется жениться, как вы изволили выразиться?! В смысле переспать?!

Глеб изумленно посмотрел на нее. Как ребенок, не понимающий, за что его ругают, он только растерянно хлопал глазами, не зная, что сказать. И лишь когда Анна собралась уже сделать фуэте от него, до него дошла сказанная им двусмысленность. О, боги! Ну почему из сотен тысяч слов он выбрал те, которые способны обидеть?!

Поймав ее за руку, не обращая внимания на брыкания, он снова прижал ее к себе.

— Анна Викторовна! У меня и в мыслях не было оскорбить вас. Я не мастер красноречия. И я сказал ровно то, что думал. Я неандерталец, который живет инстинктами. За версту чувствую другого мужчину. А от вас исходят импульсы одиночества. Поэтому я хочу жениться на вас, защищать вас. Я …, — Штольцев немного замялся, впервые в жизни произнося такие слова и сам себя не узнавая. Затем, словно нырнув в холодную воду, выпалил:

— Я хочу от тебя детей, — выпалил Глеб, перейдя на ты.

Все красивые слова, стройные аргументы, которые он приводил в защиту их отношений, просыпаясь среди ночи, улетучились, лишь только настало время озвучить их. И теперь уже, сказав самое главное, пропустив всю прелюдию, он со страхом ждал ответа.

Анна притихла, однако сердечко все еще колотилось пойманной птичкой, теперь уже не от гнева, а от волнения. Вместо слов прощения, она поцеловала его в грудь, открытую благодаря распахнутому вороту рубахи.

— Глеб Платоныч! Я не буду рожать. И Кирилла это устраивает. Поэтому я выхожу за него замуж. И изменить это я не в силах. Поверьте, если бы у меня был выбор…, — Анна не договорила, спазм перехватил горло, и она молча снова уткнулась ему в грудь, запоминая, продлевая иллюзию счастья.

— Выбор есть всегда. Только иногда он бывает неудобным, — желая и не имея сил разжать объятия, ответил Глеб. «Вы имеете право хранить молчание. Бла-бла. Все сказанное может быть использовано против вас» — все это он хорошо знал, потому и оставил промчавшийся вихрь мыслей при себе. Он знал и то, что и без детей любил бы ее, мирился бы, сцепив зубы, с тем, что сотни глаз будут пялиться на ее ноги на сцене, дарить цветы, рваться в гримерку.

Стоп. А где он в это время будет? Будет с ней в Италии? Что он там будет делать? Наймется в помощники к юноше Скоробини? Бросить свою работу? Россию? Готов ли он на такие жертвы? С таким раскладом классическая семья невозможна. Гостевой брак. С возможностью видеться самое лучшее раз в месяц. И весь месяц раздраженно рычать на подчиненных от невозможности обнять, поцеловать свое сокровище. При воспоминании о поцелуе горло перехватил спазм. Это не козлиная похоть. Он безумно влюбился в эту хрупкую и сильную девушку.

Нервно подрагивающими руками он начал гладить ее спину, не смея больше даже легким касанием спуститься ниже. Получается, Нину он не любил? Ведь она была сторонницей чайлд-фри, брака, свободного от детей, и это его не сильно смущало, даже наоборот, успокаивало. Не хочет, и ладно. Но сейчас пришло время откровений. Глубоко в душе он был уверен, что вырастить сына, вместе с деревом и домом — святая обязанность каждого мужчины. Обязанность и право. И жгучее желание держать на руках горластое чудо с такими же, как у мамы синими глазами-озерами. Но ради любви он готов не требовать этого.

Голова шла кругом. От работы он не откажется. Значит, в Италии не сможет обеспечить ей достойную жизнь. Вот и получается, что предложить, кроме горячего сердца и твердой руки, ему нечего. Не-че-го. «Нечего и мечтать. Опускайся на землю! Ты же утверждал, что все это не для тебя! Вселенная слышит…»— резюмировал внутренний голос.

— Аня! У тебя рука обожжена. Давай я приму необходимые меры, — мягко разжимая объятья, выдавил он из себя. Он усадил ее на стул, пулей метнулся за аптечкой, которая была в автомобиле. Взяв в руки ее тонкую, невесомую кисть, он нежно подул на обожженное место, обработал спреем от ожогов и аккуратно опустил ей на колени.

— Забинтовывать не нужно. Потом я еще раз поработаю Айболитом, — борясь с соблазном зацеловать эти нежные пальчики, только что ласкавшие его щеку, севшим голосом произнес он.

— И да, прости меня, что я был не сдержан. Я не должен был… Забылся. И чтобы ты не думала обо мне плохо, знай, я всегда готов прийти к тебе на помощь. Не как к клиентке. Как к другу. Бесценному другу — как раньше говорили. Обещай мне, что если у тебя возникнут проблемы, ты позвонишь мне — я примчусь. И если передумаешь выходить за Кирилла, тоже дай знать.

Анна медленно подняла глаза. Благодарность пополам с горечью, мучительное осознание и принятие неизбежного и, как угасающая звезда, последняя, еще не подавленная силой воли искорка любви, страсти — все это отражалось в них.

— А вы свободны?

Самый простой вопрос застал Глеба врасплох. По уши увязнув в своих терзаниях, он даже не подумал, что Анна может об этом спросить. С одной стороны он обрадовался — значит для нее он еще не утиль, на который никто не позарится, а с другой — он совершенно не готов на него ответить. Во всяком случае так, чтобы не разрушить ту тонкую нить доверия, которую Судьба создала из ошметков сомнений, первоначального неприятия, а затем физического и духовного притяжения.

«Скажешь правду, потеряешь друга» — народная мудрость. В данном случае — любимую. Врать Штольцев не любил и не хотел. Но сказать о Нине не хватало духу. И набрав в легкие воздуха, медленно выдыхая, он ответил. Ведь с самого начала он знал, что Анна несвободна. А про себя… Да не было и удобного случая.

— Я не женат. У меня нет детей. Я живу один, — он надеялся, что эта полуправда ее устроит.

Зазвеневший телефон заставил обоих вздрогнуть. Предчувствуя крупную неприятность, он нажал «ответить».

— Глеб, почему ты так жесток со мной? Мог бы честно сказать, что у тебя есть другая. И я, несмотря на долгие годы ожидания тебя, все бы поняла. Мне очень больно, что ты держал меня, как собаку, на привязи. Но почему ты меня обманул? — связь была отличной, поэтому четко слышны стали горькие всхлипывания.

Гром среди ясного неба…По сравнению с потрясением, которое испытал сейчас Глеб, то гром это так себе… детская погремушка. Мало того, что по этому номеру никто, кроме Рогозина, не должен был звонить, потому что это нарушало вообще всю разработанную систему безопасности, так и нарушителем еще явилась Нина. Неужели она пытала Рогозина, чтобы он выдал ей военную тайну? Да и уже не в тайне было дело. Она позвонила в тот самый момент, когда решалась Судьба. Налаживался хрупкий мостик выяснения отношений. Раз Анна спросила про наличие у него женщины, то, возможно, она отказалась бы от свадьбы с Кириллом и они нашли бы какой-то компромисс. Ведь то, что между ними летали молнии страсти, их лихорадило, эмоции, как на гигантских качелях, то взлетали до поднебесья, то срывались в пропасть отчаяния. И каждый всплеск счастья омрачался какой-то обидой, недопониманием. Их тела были подобны оголенным проводам — от прикосновений друг к другу сыпались искры, они забывали обо всем.

И этот накал подогревался изначальным запретом на всякую надежду на счастье. Вопреки всему и всем, вспыхнувшая любовь прорывала все преграды и раз за разом показывала, что они созданы друг для друга.

Но все можно отмотать назад, к исходной точке, сделать вид, что ничего не было — пока не сказаны главные слова. Человек слова, дать слово, давши слово, держись — слово — вроде нечто эфемерное, нематериальное, но прозвучав, делает порядочного человека заложником своего обещания.

И вот когда должны были прозвучать эти самые, скрепляющие их отношения, слова, раздался злосчастный звонок. Именно в тот решающий момент. Может, действительно, он заигрался и увлекся несбыточной мечтой? Несомненно, Анна сейчас подумает, что он настоящий подлец…

Глеб хотел уже развернуться и уйти, чтобы избежать унизительных объяснений. Месяц назад, несомненно, он так бы и сделал. Однако все изменилось. Изменился он. Он готов схватиться за соломинку, лишь бы вернуться к продолжению разговора.

— Я не ожидала от тебя такого предательства, — продолжало нестись из трубки.

Вместе с выдохом обретя самообладание, постаравшись придать голосу максимум спокойствия, он ответил:

— Нина! Я отвечу на все твои вопросы. Но не по телефону. Я приеду, и мы все обсудим.

Очевидно, Нина уловила в его словах интонацию, заставившую ее понять: сейчас лучше не истерить.

Полдела сделано. Тайфун укрощен. Осталось найти слова, которые приняла бы Анна. Еще несколько дыханий.

— Есть женщина, с которой мы знакомы много лет. Пик отношений уже давно пройден. Она уходила от меня. Я уходил. Но не подумай, не к другой женщине. Как ни странно, я моногамен.

Тут Глеб едва не укусил себя за язык. Моногамен он! А сейчас откровенно ушел налево. Анна тоже это заметила, и тень огорчения мелькнула на ее лице. Хотя…А она сама? Скоро свадьба, а у нее просто снесло крышу от другого мужчины. Так что обвинять его не имеет права. И эта новая информация еще туже затянула петлю безысходности. Все против. Был яркий миг. И это только в мелодрамах бросают все и мчатся навстречу друг другу через тернии, ранясь и обжигаясь. Любовь не приносит счастья. На примере своих родителей она в этом убедилась.

— Аня, я не так выразился. Я не бегаю за женскими юбками.

— А за женскими брюками?

Несмотря на небольшой опыт межполовых отношений, Анна была уверена, что точно не бегает. Это они бегают за ним, но язык помимо ее воли снова поставил на ребро их хрупкие, такие непредсказуемо-взрывные отношения. И она поспешила уйти от скользкой темы.

— То, что у вас есть женщина, ничего не меняет. Я благодарна вам за все. Я навсегда сохраню память о вас и тех мгновениях, когда я чувствовала себя …живой, — у Анны перехватило горло, потому что при мысли о головокружительном поцелуе, о жарких объятиях она снова почувствовала томительный спазм внизу живота, который медленными поглаживаниями поднимался в область солнечного сплетения и выше, не давая дышать, мешая говорить.

Она налила в стакан воды и большими глотками выпила большую половину, словно надеясь, что удастся погасить пожар. Переведя дух, продолжила.

— И я буду счастлива, если и вы будете помнить обо мне и будете мне другом. Пусть далеким. Но мы же не можем сделать вид, что ничего не произошло. Но и изменить ситуацию мы не в силах. В жизни не место сказке.

— Я тебя услышал. Значит, повторюсь — ты всегда можешь на меня рассчитывать. Мое отношение к тебе никогда не изменится. Обещаю, я не буду нарушать границ благоразумия. И как друг, претендую исключительно на дружеские прикосновения, — Глеб горько усмехнулся и с неприкрытой грустью посмотрел на девушку.

Они очень остро ощущали всю нелогичность, мучительную обреченность их положения. Жизнь, словно капризный, злой ребенок игрушку, швыряла их из плюса в минус, от звенящего счастья до боли, от которой жгло сердце. Найти то, о чем даже и не мечтали и знать, что они не могут быть вместе. Только обрели и тут же потеряли.

Что лучше? Вести размеренную серую жизнь и не подозревать, что можно испытать такое безумное притяжение, или вдохнуть полной грудью это счастье и провалиться в бездну отчаяния.

Глеб страдальчески поморщился от неотвязной мысли — на собственной шкуре испытать значение фразеологизма «Танталовы муки».

Мифологический Тантал был обречен на голод и жажду, находясь в непосредственной близости от сладких плодов и воды. Так и ему нестерпимо хотелось целовать, не выпускать из объятий эту девушку, ставшую самой родной и желанной, и сходить с ума от невозможности сделать ее своею, скрежетать зубами от бессилия изменить что-либо.

Все сказано. Все решено. И последние дни, которые им предстоит провести вместе, словно последние лучи заходящего солнца, тонко высвечивают каждую черточку любимого лица, звуки голоса, жесты. Подчеркивают неизбежность расставания и наступления душевной ночи. Беспросветной и жестокой. Пронзительно остро, до боли в сердце, обжигают неизбежностью расставания.

Глеб не позволял себе больше никаких вольностей, утром и вечером, едва ли не по — отечески целовал в лоб Анну и, сцепив зубы, чтобы не дать волю чувствам, обнимал.

И эти целомудренные дни открыли новые грани близости. Они наслаждались общением, с удивлением находя новые точки пересечения. Оба понимали — это навсегда. Никогда больше им не придется испытать такого счастья.

* * * * *

— Глеб Платоныч! Вы меня уже отчитали, как школьницу, за суеверия, но согласитесь, что жизнь не так понятна и логична, как вы пытались меня убедить. Много ведь есть того, что выходит за рамки рационализма. Не так ли? — налив в чашки чай, немного смущаясь, издалека начала Анна.

— Анна Викторовна! Вы меня пугаете, — Штольцев притворно озабоченно взглянул на девушку. — Воля ваша, вы что-то неладное задумали, — почти по-булгаковски ответил он.

Анна исподлобья кинула обиженный взгляд и собиралась уже надуть губы.

— Я так и знала. Намедни вы клялись «Волю первую твою я исполню, как свою», а теперь на попятную? — появившаяся куртуазно — цитатная манера общения добавляла отношениям трогательную нотку. Эта словесная игра еще больше сближала их, хотя должна была по идее придать некую формальность и отстраненность.

— Попроси ты от меня

Хоть казну, хоть чин боярской,

Хоть коня с конюшни царской,

Хоть полцарства моего».……

— Я не корыстная, — улыбнулась Анна. — Я хочу, чтоб вы отвезли меня к старцу Авдею, который живет совсем недалеко. Ну, Глеб Платоныч! Ну, пожалуйста, мне нужно, — Анна комично-просительно сложила руки на груди и изобразила полнейшее смирение и почтительность.

Штольцев с деланной суровостью, словно нарушая некий священный долг, не торопясь, ответил:

— Ну, раз обещал, значит, будет тебе цветочек аленький!

И только лукавые морщинки в уголках глаз говорили о том, что он счастлив исполнить любую просьбу своей подопечной. Счастлив от вида радующейся любому пустяку Анны. Она словно сбросила с себя ледяной панцирь спартанской выдержанности, который удерживал ее в рамках наверняка навязанного поведения. Сейчас, будто в последние дни каникул, она превратилась в ребенка, нуждающегося в любви и заботе. Последние дни перед возвращением в интернат строгого режима.

И Анна, действительно, как ребенок, едва не подпрыгнув от радости, подскочила к Глебу и звонко чмокнула его в щеку.

— Только потрудись объяснить, с какой целью мы туда едем. Я чувствую себя не своей тарелке, когда не понимаю, что и зачем нужно делать. Из-за этого собственно и ушел из полиции.

Восторженное сияние глаз Анны с лихвой компенсировало бы ему трудно объяснимую с точки зрения логики задачу, но взятая на себя целомудренная роль старшего товарища вынуждала быть последовательным. И поэтому он ожидающе посмотрел на девушку. Последнее, что он может сделать для нее. Интересно, а Кирилл потакает ее капризам?

Ночами он едва не вцеплялся в подушку зубами: так хотелось ему встать, зайти в комнату к Анне, схватить в охапку и вытрясти из нее, сонной, всю правду. Почему не он? Потому что Кирилл богаче? Так за это время он ни разу не увидел, чтобы Анна фыркнула от их далеко не люксового жилья, от их простого досуга, от сидения на земле, прикрытой лишь пледом. Ни мамки, ни няньки здесь за ней не бегали. И тема денег вообще ни разу не звучала.

Через два дня она улетает. Звонил Рогозин и сказал, что заказчик велел привезти девушку в аэропорт. Миссия завершена, жизни Анны ничто не угрожает. И это тоже не давало Глебу покоя. Что — то настораживало.

— И еще одно условие. Ты найдешь время и позвонишь мне, расскажешь, почему твой … Кирилл, — выговорить слово «жених» у Штольцева не хватало духу, будто оно раскаленным угольком жгло язык, — решил, что опасность миновала. Ведь мафию истребить за месяц сложновато. Обещаешь?

Анна старательно гнала от себя мысль о неминуемой разлуке. Она стремилась наполнить счастьем этих минут всю последующую жизнь. Жизнь, в которую она не могла впустить Глеба.

— А вы будете ждать моего звонка? — нежность вперемешку с грустью во взгляде дорогого ей мужчины были самым понятным ответом. — Обещаю. А вы меня отвезете к старцу.

— Ну, я же сказал, что будет тебе цветочек Аленький. Значит будет. Так что ты от него хочешь?

— Я тут случайно набрела на один сайт мистический, на котором обсуждали вопросы сверхъестественного. И очень много написано было об этом Авдее. Он будто душу выворачивает наизнанку и помогает человеку обрести то, что ему нужно.

Глеб едва сдержал рвущийся с языка скептический комментарий. В конце концов, какая разница куда ехать? Это лишь еще один повод быть с ней совсем близко. Можно даже взять за руку.

— Я хоть и не Гагарин, но все равно говорю: поехали!

Далеко за городом, достаточно глубоко в лесу, как и положено, спряталось место паломничества жаждущих обрести свет в душе, покой, исполнение желаний. Словом тех, кто не надеялся на свои силы, возможности, стремился переложить принятие ответственного решения на чьи-то плечи, а то и вовсе оголтело верил, что в их проблемах виноваты сглаз, порча. Так думал Глеб о людях, толпами осаждающих всяких целителей, магов, экстрасенсов и всяких экстрамошенников.

Сам же он во встрече с Анной упрямо видел только то, что просто не может объяснить. Пока.

Он запасся сигаретами, понимая, что ожидать придется долго. Однако на удивление, возле дома старца не было ни машин, ни длиной печальной очереди.

Анна притихла, словно засомневалась в правильности приезда сюда. Или же просто начала волноваться. Ведь не зря людей зовут провидцами. Может ли что-то измениться в ее жизни?

Она нерешительно открыла дверцу. Помедлила, собираясь с духом. Затем твердо направилась калитке и распахнула ее.

Никого. Анна подошла уже к самому крыльцу, как на пороге показалась сурового вида женщина.

— Зря вы сюда приехали. Сегодня неприемный день. Можете записаться на послезавтра.

— Но я не могу послезавтра! Я улетаю.

— Значит, грехи твои не пускают тебя к старцу.

— Я никому ничего плохого не сделала, — Анна, проведя под крылышком Штольцева немало времени, позволила себе расслабиться, потерять панцирь невосприимчивости к неприятностям мира, поэтому теперь просто растерялась от такого глупого обвинения.

— Татьяна, с кем ты разговариваешь? — через открытое окно послышался негромкий, но какой-то магнетический, заставляющий замереть, словно в гипнозе, голос.

— Ни с кем, Авдей Данилович. Заблудились тут люди.

— Послал Бог помощницу. Я тебе сколько раз говорил — не вздумай мне неправду говорить! Проведи гостью. У нее, и правда, нужда, а не глупость с любопытством.

Пристыженная помощница отвела взгляд и, распахнув дверь, недовольно пробурчала:

— Проходи! — И совсем тихо пробурчала: — Вот, стараешься как лучше, а тут так и норовят, пролезть.

Пройдя сени, Анна вошла в просторную горницу. Кругом все было чисто, аккуратно. В красном углу висели иконы, в противоположном — снизу доверху — полки, уставленные банками, бумажными пакетами, из которых выглядывали травы.

За столом, стоящим по центру, сидел сам Авдей Данилыч. Анна, затаив дыхание, не сводила с него глаз. Он был словно ожившая иллюстрация былины или фэнтези — в полотняной рубахе, с совершенно белыми, спадающими ниже плеч волосами. Лицо, покрытое сеточкой морщин, излучало спокойствие и благость. Выглянувшее из-за деревьев солнце осторожно скользнуло в комнату и осветило старца, словно окутав его священным ореолом.

Он поднял взгляд на Анну, и она едва не забыла, как дышать. Ей прямо в душу смотрели совершенно молодые, ярчайшего лазурного цвета глаза. Она понимала, что нужно объяснить, зачем пришла, что ее заботит, однако не могла вымолвить ни слова. Язык словно перестал воспринимать сигналы мозга и совершенно не мог пошевелиться. Но уже через несколько мгновений ее это совершенно перестало заботить. Ей стало хорошо и спокойно. Она знала: то, что скажет сейчас этот человек, поможет ей принять важное решение.

— Найдешь свой путь, когда потеряешь дорогу…, — немного помолчав, промолвил хозяин дома. — А теперь иди.

Анна встала, хотела поблагодарить за прием, однако слова куда-то исчезли, как исчезли и мысли, оставив в голове легкую, звенящую пустоту. Едва найдя дверь, она вышла на крыльцо. Ей казалось, что она нарушает все законы гравитации и сейчас просто парит над землей — такой невесомой ощущала она себя.

Глеб, вышедший из машины, чтобы размяться, был немало удивлен видом Анны. Она показалась ему какой-то неземной, отсутствующей. Он не на шутку встревожился — такие лица пришлось ему видеть, когда удалось разоблачить секту. Ее члены верили в скорое переселение в рай, и поэтому отписывали квартиры, машины и прочие ненужные в раю атрибуты суетности.

Он пошел ей навстречу.

— Аня! Что с тобой? Ты в порядке? — Анна словно не слышала его голоса, оставаясь погруженной в себя.

Взглянув на мужчину, который уже собрался ее тормошить, она вздохнула глубоко и улыбнулась.

— Со мной все в порядке. Все хорошо, я просто задумалась. Знаете, он просто удивительный. Хотя, конечно, ответ на мой вопрос еще больше меня запутал.

— Мы можем ехать? — Глеб все еще встревожено всматривался в лицо девушки. — Ты там ничего не пила?

Анна еще раз улыбнулась.

— Успокойтесь, ничем меня там не опоили. Можем ехать, — и она расслабленно откинулась на спинку сиденья.

Не желая выдергивать Анну из ее эйфорического расположения духа, Глеб некоторое время молчал, сосредоточенно следя за дорогой — мало ли какой лось из лесу выскочит. Затем, вспомнив, что они давно не ели, решил побеспокоить девушку.

— Ты есть хочешь? Я там захватил сухой паек. — Анна подняла на него взгляд и почувствовала себя эгоисткой. Здоровый, сильный мужчина по ее милости голодает. Ей доставляло огромное удовольствие смотреть на Глеба, когда он ест. Жаль, что она не умеет готовить. Или не жаль? Под ложечкой образовалась пустота при воспоминании о ее неудачном опыте, который закончился единственным головокружительным поцелуем. Ей понадобилось некоторое время, чтобы поблагодарить память тела за полнейшую сохранность самых прекрасных ощущений и отпустить их; иначе будет трудно.

— Я не хочу, но вас накормлю. Это в том синем пакете? — Анна повернулась назад и, стремительно изогнувшись, достала припасы.

— А вы запасливый!

— Домовитый! — пряча улыбку, ответил Глеб. — Удачно все сложилось, вернемся еще засветло и можем полноценно поужинать в кафе где-нибудь.

Вдруг Анна замерла. Они давно уже выехали на асфальтированную дорогу, от которой то тут, то там уходили в лес ответвления. Лесничество, дом отдыха, опытная станция.

— Глеб Платоныч! Вы домовитый, а я не приспособлена к жизни вообще! Я же не заплатила за визит. Ну, вот чем я думала! Пожалуйста, — Анна просительно посмотрела на Штольцева, — давайте вернемся. Ой, как же неудобно получилось! Не сердитесь на меня!

Да он и не думал сердиться. После того, как он предложил пожениться, уже не имело смысла отчитывать ее, за колкостями пряча желание заботиться, опекать. Сейчас он просто наслаждался, с нежностью глядя на свою занозу, которая впилась в его сердце. И не было ни малейшей возможности оттуда ее достать. Как человек, получивший ранение в сердце живет до тех пор, пока не вытащат нож. Так и он, понимая, что обречен на вечную муку, никоим образом не хотел бы от нее избавиться. Значит, такая у него судьба.

— Поехали назад, — с притворным смирением, обреченно вздохнул он.

Анна притихла, как мышка, с благодарностью глядя на этого умопомрачительного мужчину.

— Вы такой терпеливый! — она потянулась к его щеке и легонько поцеловала.

— Прекрати шкодить, я за рулем, — внутри засветившийся от удовольствия, как тысячеваттная лампочка, но помнящий о необходимости сохранять статус КВО, сделал замечание мужчина.

Все еще осязая на своей коже прикосновение нежных губ, Глеб пребывал в состоянии безмятежности. Однако внутреннее чутье, которое не раз выручало его в минуты опасности, вдруг просигнализировало, что что-то пошло не так.

По идее они должны были уже выехать к жилью старца, однако впереди виднелась только чаща леса. Очевидно, поцелуй расплавил его мозги, и он пропустил нужный поворот. Как сейчас признаться Анне, что он не меньший растяпа, чем она?!

Вдруг небо словно раскололось от грохота. Деревья закачались, будто почтительно кланялись неведомой, грозной силе, которая мгновенно затянула все вокруг траурным полотнищем. И эта сила готовилась обрушиться на беззащитный лес, на все живое, что попалось ему на глаза.

Давно забытое чувство страха закралось в душу Штольцеву. С ним рядом самое ценное, самое дорогое, что есть на Земле. И в машине, посреди леса для него не самое безопасное место.

И словно в подтверждение его опасений, черноту разорвала ослепительная молния. Начинался настоящий ураган. Только Глеб подумал, что необходимо развернуться назад, иначе дорогу размоет, и тогда они застрянут надолго, как с оглушительным треском рухнула прямо на дорогу огромная сосна. Обратный путь отрезан. Значит, только вперед! Должна же дорога куда — то вести?!

И действительно, через несколько минут в отсветах молний он увидел впереди постройки. Однако радость не успела снять тревогу, потому что еще одно, теперь упавшее впереди, дерево образовало капкан. Ждать, что следующий, сраженный ураганом исполин прихлопнет машину, как букашку, было неразумно.

Искренне надеясь, что в избушке могут находиться только добрые люди, он достал пистолет из бардачка, схватил плед, валявшийся на заднем сиденье, вытащил ключ зажигания и, обежав машину, открыл пассажирскую дверь.

— Аня! Бежим, пока нас ураган не превратил в консервы в машине! — он помог девушке выбраться и, накрыв пледом, потащил за собой.

Несмотря на лето, тучи низвергали на землю чуть ли не ледяные потоки воды, разбавленной небольшими градинами. Поэтому, когда они добежали до козырька дома, на них не было ни одной сухой нитки.

Толкнув дверь, Глеб убедился, что своим присутствием они никого не обременят, а бушующая непогода гарантированно избавит их от чьих — либо визитов.

Окинув беглым взором скромное убежище какого — нибудь лесника, заметил печь. Похожа немного на чудо — печку из сказок, но видимо осовремененная. В отверстие нельзя было въехать на лопате, как Баба Яга засовывала Иванушку или еще там кого. Но сзади была лежанка, очевидно прогреваемая.

Это было очень кстати. Казалось, они принесли всю непогоду с собой в дом.

— Ну вот, Анна Викторовна! Мы теперь, как Водяные, за которыми тянутся мокрые следы.

Анна улыбнулась одними глазами — зубами она выбивала морзянку.

— Дддди-рол, — почти удалось ей выговорить.

— Что? — испугался Глеб.

— Свежо здесь. Морозная свежесть.

И смех, и грех. Анна похожа была на мокрого цыпленка — беззащитного. Растерянного и беспомощного.

Согреть объятиями, как ему того хотелось было нельзя — сам мокрый и холодный.

— Потерпи, сейчас я растоплю эту душегрейку, и все будет в порядке, — пытался подбодрить Штольцев, однако он сам ощущал, что бодрости от этого не прибавилось.

При самом хорошем раскладе — это минимум полчаса. За полчаса и воспаление легких можно заработать.

— Анна Викторовна! Мы тут взрослые люди, и хоть я обещал не нарушать границы дозволенного, но вынужден требовать, чтоб ты разделась.

Изумленно распахнувшиеся глаза девушки дали понять ему, что нужно быть точней в формулировках.

— Потерпи немного. Есть печь, думаю, найдутся и дрова, и мы высушим одежду и не заболеем. Но на это нужно время. Рядом с домом есть сеновал. Я тебя туда не отправлю, не переживай. Я притащу сюда хоть всю копну, и заверну тебя. Оно сохраняет тепло внутри. Поэтому раздевайся, я обещаю не смотреть. Только придется потерпеть — оно колется.

— Это ничто, по сравнению с тем, как колются лезвия в пуантах.

Глеб быстренько принес огромную охапку сухой травы и закинул на лежанку.

— Устраивайся, я сейчас еще сверху прикрою.

Анна послушно влезла на печь, и пока Штольцев ходил за еще одной партией импровизированного одеяла, она разделась до белья и села, как воробышек, прижав коленки к груди.

Глеб забросил на нее еще одну охапку сена, действительно хранившего внутри себя энергию солнца, затем, оглядев результаты своей работы, не смог сдержать улыбку — такое комичное зрелище она представляла.

Оставив на себе только плавки, он принялся усиленно вспоминать — что там писали в детских книжках про эти самые печки. Наверно, как с костром — сложить колодцем, запихнуть внутрь бумагу и поджечь. Хорошо, что не бросил курить. Иначе без зажигалки пришлось бы трением огонь добывать.

Пригодилось и сено — и вскоре по поленьям стали разбегаться веселые огоньки. Повесив плед сверху, Глеб перевел дух.

— Аня! Ты там согрелась?

— Да! — послышался бодренький голосок.

— Ну и чудно. Я сейчас еще одежду разложу, и она быстро высохнет. Вон плед уже почти высох. Еще немного, и я накрою еще и им.

Однако события приняли совсем другой ход.

Едва Глеб присел на корточки перед печкой, как послышался испуганный визг.

— А-а-а-а-а-! — завопила Анна, вместе с копной сваливаясь на пол. Мужчина бросился на выручку. Он разгреб кучу и вытащил девушку, как хрусталь из посылки.

Прижав ее к себе, он начал успокаивающе гладить ее по волосам, по спине, обирая с нее травинки.

— Что случилось, моя хорошая?

— Там. там… О Боже, Глеб Платоныч! Там мышь и она по мне походила!!!

Штольцев облегченно рассмеялся.

— Ну, ты меня и напугала! А еще больше этого несчастного грызуна.

— Этот грызун меня чуть не укусил!!!

— Успокойся, придется поступить неблагородно и выгнать хозяев из дома. Временно. Пока мы здесь. Что же у тебя так сердечко стучит?! Я думал, ты стойкий оловянный солдатик, а ты маленькая трусиха!

Поглаживая обнаженную спину девушки, он пропустил момент, когда его затопила безграничная нежность. Он еще крепче прижал к себе Анну и заскользил губами по нежной шее. Ключица. Снова шея. Легкие поцелуи согревали девушку и призваны были успокоить, но успокоили, вернее, усыпили только его хваленую бдительность. Он опомнился только тогда, когда понял, что его рука уже дерзко ласкает упругую грудь. Он задохнулся. Растерялся. Что он делает? Она обидится! Или еще больше обидится, если он остановится? Горло пересохло. Его бросило в жар. Никогда в жизни так не хотелось обладать женщиной. Едва ли не до судорог. И никогда в жизни он не был в такой растерянности. Данное себе и Анне слово не претендовать на нечто большее, чем друг, словно оживший капкан, пыталось схватить его за руку. Но он мужчина, в конце концов. И мужчину делают мужчиной поступки, а не слова. И забросив куда подальше все сомнения, он умело освободил ее белья, уже твердо зная, каким будет ответ.

Анна, закрыв глаза, потянулась к нему губами. Глеб, одной рукой подхватив ее под попу, другой сдернул плед и невероятным образом, одним движением, бросил его на лежанку поверх сена.

Можно было бы сказать, что мир перестал существовать для них, но это было не так. Безумно лаская девушку, он вдруг со всей ясностью понял, что Судьба дала ему еще один шанс завоевать ее.

И сейчас в нем боролись два страстных желания. Одно — всецело завладеть девушкой, прочувствовать ее каждой клеточкой, каждым нервом. Потерять разум от ее манящего тела, от ее запаха, от сладостного единения.

Другое — забыть о себе, подчиниться только одной цели — заставить ее потерять разум. Зацеловать, заставить стонать, изгибаться в томлении, трепетать и рваться навстречу ему, его горячим губам, жаждущим рукам и нескромным ласкам. Заставить забыть обо всем. Обо всех. И в первую очередь о Кирилле.

И выпустив на волю всю свою страсть, он всецело подчинился этому второму желанию — завладеть ее телом, ее душой, ее мыслями.

Его ласки были настойчивы, нескромны; желание покорить девушку, найти ее самые чувствительные, сокровенные точки, о которых будет знать только он, подчинило себе всю его суть.

Словно играя на самом совершенном музыкальном инструменте, он чутко реагировал на малейший отклик. Вызывая сладостный вздох или страстный стон, он закреплял остроту момента жадным поцелуем, словно создавая прочные якоря, способные удержать ее возле себя.

Анна смущенно попыталась запротестовать в ответ на его откровенные ласки, однако он мягко, но уверенно обхватил одной рукой ее запястья и, поцеловав их, завел за голову, полностью получив власть над ее телом. Он был настойчив и требователен, осознавая, что от его губ и рук сейчас зависит все…

Глаза девушки закрылись в истоме, она выгибалась, уже не противясь его напору, полностью отдавшись страсти.

— Ты моя! — вкладывал он в каждый поцелуй.

И когда услышал «Да» в ответ, отпустил ее руки.

Доведенная смелыми ласками почти до изнеможения, Анна уже не могла сдерживаться. Едва Глеб накрыл своим телом, она подалась ему навстречу, сгорая от безумного желания всецело принадлежать этому мужчине.

Тела слились, превратив миф об одном целом в реальность. Они, безусловно, были созданы друг для друга. Одно на двоих дыхание, сердцебиение и тончайшее чувствование другого.

Анна вздрогнула, изогнулась и застонала. Глеб успокаивающе, нежно прошелся по ее коже, стискивая зубы от переполнявшего его желания. Как безумно ему хотелось сейчас взорваться миллионами крошечных спецагентов, каждый из которых мог навсегда привязать к нему Анну. Соблазн был так велик, что он едва не зарычал. Но у него нет права лишать ее выбора — она сказала, что не будет рожать. Неимоверным усилием воли он заставил себя сдержаться.

Теперь можно быть нежным. Он стал медленно, сантиметр за сантиметром оглаживать счастливо улыбавшуюся с закрытыми глазами девушку. Легонько коснувшись внутренней стороны ее бедер, он вздрогнул. Рукой почувствовал неладное.

— Аня, — изумленно вскрикнул он. — Я, что, у тебя первый мужчина?

— Единственный, — едва слышно, как выдох, прошептала она, благодарно поцеловав его в шею.

Ошеломленный мужчина не мог найти слов. Он вел себя, как прожженный соблазнитель. Смущал ее своим напором, властно подавляя ее, теперь понятную, стеснительность. Самец! …Как он мог не понять, что она невинна?! Разве такой должна быть первая близость у девушки?! Предельная нежность, осторожность. А он… Понятно, он не услышал ее боли, ее вскрика, потому что в момент проникновения жадно впивался в податливые губы, стараясь заполонить собой всю ее, покоряя, полностью слиться.

— Прости меня, я не должен был…, — он хотел что-то сказать в свое оправдание.

— За что? Я счастлива.

— Анечка, я надеюсь, теперь для нас это все меняет.

— Для меня — да, для нас — нет.

Глеб на несколько мгновений онемел. Сосчитав несколько вдохов — выдохов, он приглушенно сказал:

— Аня, давай поговорим!

— Глеб Платоныч! Так обычно начинаются разговоры, которые ни к чему хорошему не приводят.

— Может уже не нужно мне «выкать»? Или ты хочешь подчеркнуть разницу в возрасте? В этом все дело? Да?

— Вовсе нет, просто я так привыкла, — Анна растерялась. Раздосадованный, Штольцев резко подскочил, больно стукнувшись о нависавшую балку. Ноздри его раздувались, сердце выпрыгивало. Дурак! А чего он хотел? Хотел…

На эту ночь он возлагал большие надежды. Точно в замедленной съемке ему представился хрустальный замок мечты, в который безжалостно въезжает мощный трактор действительности. Осколки сыплятся на землю, образуя бесформенную груду. Такой же бесформенной, никому грудой ненужного хлама виделась Глебу его душа. Как смириться? Не сразу он подавил глубокую обиду, и поэтому она отчетливо прозвучала в его голосе.

— Мне нужно выйти, — глухо сказал он.

Завернув девушку в плед, Глеб подошел к печке, подбросил несколько поленьев и вышел на улицу.

Курить хотелось так, что сводило челюсти. В машине еще оставались сигареты. Одеваться не имело смысла, ливень хлестал по-прежнему, грозя повторить Вселенский потоп.

Он шел, не разбирая дороги. Мелкие, глубокие лужи, сломанные и брошенные на землю ветки — он ничего не замечал. Как не замечал и того, что его тело, только что пылавшее жаром, снова заледенело.

Его безотказно работающий мозг не мог найти ответа на простой вопрос: «Почему снова нет?»

Чем их близость стала для нее? Это было ее сознательное решение. «Последняя интрижка перед свадьбой или желание иметь опыт?» — язвительно подумал он. Но язвительность была направлена скорей на себя самого — он тут же устыдился за свои мысли. Душой он понимал, что Анна не такая.

Голова разбухла от неразрешимых вопросов.

От лежавшей на приборной доске пачки сигарет он ожидал обезболивающего эффекта. До отказа наполняя горячим дымом легкие, Штольцев словно надеялся, что они оплавятся, стекут на сердце или где там еще находится душа, и закроют доступ всему тревожащему.

Накурившись до одури, он зашел в дом. Все вернулось на круги своя. Хотя нет. Все-таки их отношения словно по спирали движутся. Взгляды горячее близости, поцелуй, ради которого полжизни отдашь. Теперь они стали близки. И снова проклятое статус кво.

Она не давала слова. У нее своя жизнь. А он обещал быть другом, защитником. Выдохнув обиду, он снова влез на лежанку, где обиженным калачиком свернулась Анна.

Щемящая нежность к ней и гнев к себе снова крутанули его на 180 градусов. Оставить девочку после того, что было! Ну, подлец! Определенно, с ней он вообще теряет ум, жизненные ориентиры. Анна, словно мощнейший магнит, сбивает с курса его компас, заставляя стрелку безумно вертеться, категорически отказываясь дать правильное направление.

Развернув ее, он аккуратно посадил к себе на колени. Поцеловав милый носик, хранивший остатки соленой влаги, Глеб покаянно сказал:

— Прости меня. Я с тобой теряю голову.

— Вы мокрый и холодный, — нежно ответила она, проводя пальчиком по его груди.

— Ну, я же сказал, что я теряю голову. Я совершенно забыл, что только что с улицы. Просто очень хотелось тебя усадить на коленки, как маленькую. Ты таким бубликом расстроенным свернулась, что у меня сердце заныло. Аня, я не понимаю, почему у нас так все сложно? Чертовы качели! То я тебя обижаю, то взрываюсь сам, потом становится стыдно.

— Глеб Платоныч!

— Ну, может все-таки не нужно подчеркивать мой возраст? — снова насупился Штольцев.

Анна улыбнулась и, несмотря на темноту, будто включила маленькую лампочку в сердце сурового сыщика. Только что он готов был его в шашлык зажарить сигаретами, а сейчас там стало уютно и светло. Нежными, порхающими поцелуями она прошлась по его шее. Они не вызывали желание, а заставили снова отпустить все вопросы, принять все как данность и наслаждаться тем, что дано на Здесь и Сейчас.

— Причем возраст? Я просто чувствую себя в безопасности, и …мне хочется, чтоб вы меня опекали, выговаривали за какую-нибудь ерунду, воспитывали. До сих пор я жила как в интернате. У меня вся жизнь была распределена чуть не на год вперед. Все было решено, но не мной. И я даже не задумывалась, нравится мне это или нет. Я была живой куклой. Ни эмоций, ни теплоты. А с вами мне нравится. И мое «Вы» этому свидетельство.

Если бы он хотел научиться плакать, то сейчас было самое подходящее для этого время. Как под лучами солнца твердый, холодный брикет мороженого превращается в счастливую, мягко расползающуюся массу, так и Глеб от этих слов едва не расчувствовался. Комок встрял в горле и помешал сказать что — нибудь соответствующее моменту.

Он позавидовал ильфо-петровской Эллочке — людоедке по причине наличия у нее в активном словаре целых тридцати слов. К нему же в голову не приходило ни одно. Он прижал голову девушки к груди и стал осторожно целовать ее высыхающие волосы.

Ему представилось, что все великие ораторы всех времен собрались здесь и укоризненно смотрят на него.

Убаюканная его объятиями, Анна задремала — сказывались усталость, переизбыток эмоций и успокаивающий стук сердца, которое билось теперь только для нее.

Глеб аккуратно положил девушку, и всю ночь не сомкнул глаз, обнимая ее и перебирая пальцами роскошные локоны.

Наутро, как ни в чем не бывало, выглянуло солнышко, будто не оно вчера даже не попыталось взять под контроль водяную стихию.

Телефон просох, и вызвать подмогу уже не представляло никаких трудностей.

Приехавший трактор не только освободил из капкана машину, но еще и дотащил до трассы — по грязи у нее не было шансов хоть как-нибудь переставлять свои колеса.

В результате такой транспортировки о том, что ниссан серебристого цвета, можно было только догадаться. Поэтому первым делом они заехали на мойку, вблизи которого находился супермаркет.

— Глеб …Платоныч! Можно я схожу в этот торговый центр? Нам же никто уже не угрожает? — Анна просительно приложила сжатые кулачки к груди.

— Прекрати мне платонычать! Иди! Только имей в виду, там продавцы, как в бутиках, за тобой не ходят. Нужно взять понравившийся товар, положить в корзину и подойти к стойке регистрации, то бишь кассе. А дальше просто расплачиваешься.

Лицо Анны выражало искреннюю радость ребенка, которому впервые доверили сходить за покупками. Глеб снисходительно усмехнулся, покачав головой — сущий ребенок!

Мужчина приготовился к долгому ожиданию и достал сигареты. Точным движением он выбил одну из пачки и прикурил. С наслаждением вдыхая дым, он медленно, словно медитируя, выпускал его через нос. И так увлекся этим занятием, что не сразу заметил Анну, преодолевшую уже полпути от супермаркета к мойке.

Его брови, как по команде, сложились изумленным домиком, а глаза отказывались верить сами себе. Сигарета, почувствовав, что ей не уделяют прежнего трепетного внимания, выпала изо рта, мстительно оставив дорожку пепла на футболке.

И причиной его ступора был совсем не факт быстрого возвращения начинающей хозяйки и не отсутствие пакетов — Анна шла, бережно прижимая к груди бледно-розовую куриную тушку.

— А-а-а-а-нна Викторовна! — шокированный Штольцев снова по привычке обратился к ней на «Вы». — Вы …зачем курицу к себе прижимаете?

Эти слова сразу вызвали неприязнь к мужчине у несчастного, дрожащего, как осиновый лист, существа, отчаянно прижимавшегося к груди Анны.

В ответ на курицу, оно высунуло из-под ее руки заострившуюся мордочку. На Штольцева уставилась пара миндалевидных глаз, выражавших крайнюю степень отчаяния и обреченности.

— Мяу, — хотело сказать оно, но из горла вырвался только сиплый, кашляющий звук.

Штольцев не был суеверным, но сейчас едва остановил руку, которая автоматически хотела совершить крестное знамение. На его глазах ожила тушка и, как из другого мира, взглянула на него глазами гуманоида. Довершали сходство с представителем инопланетного разума уши, похожие на локаторы.

Он, конечно, и раньше видел сфинксов, однако только на картинках. Вживую — впервые, тем более так неожиданно. И никогда эти животные у него не ассоциировались с домашними питомцами. Они скорей вызывали инстинктивное отвращение, чувство гадливости, как нечто противоестественное, как аномалия. Кошка — это кошка. А лысое существо казалось каким-то генетическим сбоем. Сразу вспомнились экспонаты из Кунсткамеры.

В силу своей профессиональной деятельности он перевидал много такого, от чего у простых людей стынут жилы. В обморок не падал, нос не зажимал. Он был профессионалом, целью жизни которого было раскрытие преступлений. Он ловил маньяков, убийц, чтобы оградить мир от этой скверны. Но в глубине души был эстетом. Он презирал болезненное любопытство зевак, жадно рассматривающих аварию и фотографирующих кровь, трупы, чужую боль и смерть — чтобы потом своей жалкой личности придать хоть какую-то важность, показывая всем знакомым. «О Боже! Мне такое пришлось пережить!!! Я не знаю, как с этим справиться, по ночам спать не могу!!! Вы только посмотрите на это!!!» Чужой бедой они привлекают внимание к себе, к своей ничем не выдающейся персоне.

Глеба передернуло от своих мыслей. Да, посещая Кунсткамеру — как одну из достопримечательностей Питера, он не обошел стороной зал, где размещены уродцы. Но раз он пришел туда, то должен был сложить представление обо всем.

И тут такой же уродец, прикинувшийся едой, у Анны на руках.

— Где ты взяла это… существо? — брезгливо глядя на слезящиеся глаза и нос, вокруг которого пузырилась вытекающая жидкость.

— Это кошка, вернее кот!

— Фу, Анна! Какой это кот! Это же стыд и срам. Его без штанов нельзя показывать — все репродуктивные органы на виду.

Анна умоляюще посмотрела на мужчину.

— Глеб… Платоныч! Я шла мимо мусорных бачков и остановилась от такого же звука, который он сейчас издал. У меня тонкий слух, поэтому я и услышала. Наклонилась и увидела его глаза, а в них — мольба о помощи. Я протянула руку, и он вылез. Он доверился мне. У него косточки выпирают, он болен. Это же не помойный кот. Очевидно, он потерялся. И оставить его там было бы просто преступно.

Анна говорила часто, горячо, словно боясь, что Штольцев ее сейчас перебьет. В синющих глазах плескалась мольба.

— Ты же понимаешь, что разыскивать хозяев, расклеивать объявления мы не можем, у нас нет времени. И если оставим здесь — он просто умрет. С юридической точки зрения — это неоказание помощи лицу, находящемуся в опасном для жизни состоянии, при возможности оказать такую помощь или несообщение о таком состоянии лица надлежащим учреждениям либо лицам, статья номер…, — невесть откуда взявшиеся познания в юриспруденции закончились, и Анна запнулась, почувствовав, что исчерпала весь возможный запас аргументов.

— Статья 136, — машинально ответил Штольцев, ужаснувшись перспективе соседствовать с чихающей и сопливой ошибкой природы.

— Хорошо. Заверни его в плед. Приедем в Москву, поместим в ветеринарную клинику и попросим после выздоровления куда-нибудь пристроить.

— А ты веришь в любовь с первого взгляда? — неожиданно спросила Анна с затаенной горечью.

Глеб поперхнулся. Умеет девушка озадачить…

Конечно, нет! Годами устоявшееся мнение было именно таким. Любовь — это гармоничное созвучие мыслей, эмоций, чувств. Тройственный союз Ума, Души и Тела. А с одного взгляда разглядеть того единственного человека, который тебе может заменить всех? Именно взгляда. Глаза в глаза, а не просто распустить павлиний хвост при виде смазливой мордашки.

К обеду они, наконец, добрались до квартиры, посетив все стратегически важные пункты: Макдональдс, ветаптеку и собственно аптеку.

— У вас усталый вид, — заботливо отметила Анна.

— Ну, разве с тобой не устанешь? Ты все нервы мне истрепала, — улыбнулся в ответ Глеб. Естественно, он не стал говорить, что ночью не сомкнул глаз, пытаясь уловить ее дыхание, насладиться нежностью ее тела, которое он бессовестно исследовал, словно приручая к своим рукам.

— Вы в долгу не остались! — притворно надув губки, парировала Анна. — Идите отдохните. А я пока этого бедолагу искупаю и приведу в порядок.

Штольцев, приняв душ, отправился было на свой диван, однако не смог уснуть: разбирало любопытство. И своему любопытству он придал высоко художественный вид. Аллюзия на картину Петрова — Водкина — «Купание лысого кота».

Неслышно он приоткрыл дверь в ванную. Анна скрупулезно выполняла все рекомендации, полученные в ветаптеке. Раскрасневшись, она аккуратно намыливала и без того облезлое на вид тельце, смирно стоящее по брюшко в тазике. Глеб едва не расчувствовался, жалея доходяжку. Однако, когда он встретился взглядом с этой чудо-зверюшкой, понял, жалеть его не надо — на морщинистой мордочке отражалось блаженство.

Сполоснув заморыша, Анна собралась вытаскивать его из тазика, однако поднять его одной и другой взять полотенце она не могла: боялась, что он выскользнет.

Глеб взял полотенце и скомандовал:

— Клади сюда этого курчонка!

Анна посмотрела на неожиданно появившегося помощника и почувствовала, что сердце застучало часто-часто. Умиление, перемешавшись с болью от осознания невозможности возникшей в голове картины, сдавили его, как кошачьи лапы пойманную птичку. Она представила, как этот сильный, такой неприступный порой мужчина принимает в полотенце малыша. Слезы навернулись на глаза, и чтобы скрыть их, она опустила взгляд на «курчонка», как изволил выразиться Штольцев. Вроде презрительно, но прозвучало так ласково…

Отогнав ранившие мысли, она вернулась к действительности. Штольцев помогает выкупать бедное животное и делает это без брезгливости и отвращения.

Пока Анна самозабвенно возилась с этим будто резиновым на вид котом, Глеб пытался немного задремать. Он и правда, чувствовал себя уставшим — сказывалась бессонная ночь. Или нервы? Хотя раньше после ночных дежурств мог буквально, как лошадка, заснуть стоя. Неприятный холодок пощекотал душу — или стареем? Эта мысль точно не помогла расслабиться, и прежние сомнения, будто с цепи сорвавшиеся псы, набросились на него.

Поворочавшись на диване с боку на бок, безрезультатно для успокоения сделав по счету вдохи — выдохи, он понял, что терзания небезосновательны.

Он, как слон в посудную лавку, вломился в жизнь девушки. Размеренную, стабильную и благополучную. Из-за него она решила оставить жениха. А вдруг ее влечение к нему вызвано стрессом от вынужденного бегства и собственно от самой причины бегства? Чувства от опасности были обострены, а тут он такой …. Какой? «Ну чего скромничаешь? Умеешь ведь не глядя обаять женщин?» — внутренний голос как ни странно выступил со стороны защиты, внеся еще большую сумятицу в и без того растерявшуюся голову. Поняв всю тщетность попыток уснуть, он направился к Анне, полагая, что заслужил право входить к ней.

Девушка уже сделала все необходимое, что нужно было для реабилитации жизненных сил животины, и сейчас, последним штрихом, втиснула ее в свой теплый свитер из ангорки и уложила на кровать. Еще несколько часов назад прощавшееся с жизнью под мусорным бачком создание уже блаженно посапывало, безоговорочно поверив в счастье.

Анна подняла взгляд и увидела прислонившегося к косяку двери Глеба.

— Уснул, — шепотом сказала она. — А вы же тоже ушли отдыхать?

Но Глебу нужно было решить вопрос, который грозил отравить всю его жизнь, вопрос — кредо медиков — не навредил ли он?

Подойдя к Анне, он одним движением поднял ее с кровати и, заключив ее лицо в тепло своих ладоней, вопросительно посмотрел в глаза.

Сомнения, терзания, угрызения, словно тараканы от тапка, попрятались по углам. Возможно, ожидая следующего удобного случая потрепать нервы.

Мужчина счастливо улыбнулся. «Да! Не знаю, что, но Да!» — прочитал он во взгляде девушки. Подхватив на руки, он понес ее в ванную.

Рвавшееся желание немедленно завладеть своим сокровищем он усилием воли погасил, понимая, что сейчас должен стать первым человеком, подчинившим время. Первая близость должна стать второй, а вторая первой.

Медленно, вещичка за вещичкой, он снимал с девушки одежду, нежно лаская и целуя ушко, шею, плечико. Оставив лишь кружевную полоску на ней и плавки на себе, он поставил ее в ванну и сам шагнул туда. Окутав ее облаком воздушной пены, словно подвенечной фатой, он взял ладошки Анны обеими руками и прижал к своей груди.

Волнуясь, будто на присяге, он произнес.

— Аня! Ты у меня вот здесь. Я хочу быть с тобой! Всегда!

— Да! — эхом отозвалось в ее глазах.

Бережно, словно снимая свадебное платье, он убирал пену с ее тела, нежно гладил шелковистую кожу и боялся, что выдержка оставит его.

Последние кипенно-белые хлопья оказались на дне ванны вместе с последними деталями одежды.

Теплая вода довершила процесс раздевания, и Анна благодарно потянулась губами к мужчине, который будто впервые готовился познать ее.

Однако Глеб, легонько ответив на поцелуй, завернул ее в большое полотенце и понес в свои владения, молясь, чтобы запасов из аптеки хватило для реализации его желания и возможностей.

Однако его опасения оказались напрасными. Ночь приблизилась к середине. Еще обоюдное желание и возможности были на пике, а изделия из латекса, позволяющие не думать ни о чем, не все использованы, как вдруг раздался глухой, но достаточно слышный стук.

Анна, едва переведя дыхание, подняла голову.

— Ой, нужно посмотреть, это наверно, наш питомец каким-то образом свалился с кровати.

Куда готов был сейчас засунуть этого питомца или что с ним сделать, Глеб, сцепив зубы, не сказал вслух. Да и добрых слов для этого продукта генетического сбоя у него на данный момент не нашлось. Вот ведь и говорят — первое впечатление самое верное. Не задалась любовь к этому как бы коту прямо с первого раза!

Анна, обернувшись полотенцем, (чем вызвала еще большую досаду у мужчины) ушла к себе в комнату.

Барахтаясь по полу, животное безуспешно пыталось высвободиться из своего мягкого и теплого кокона. Высунув одну лапку, оно отчаянно скребло коготками по полу и издавало сиплые, страдальческие звуки.

— Ну, глупыш, зачем ты свалился? — девушка заботливо подняла зверька и снова уложила на кровать. Но как только она собралась уходить, это эгоистичное существо снова попыталось жалобно мяукнуть.

Анна растерялась. Она еще не знала, что многие животные имеют свой характер, часто бывают сообразительны и, как и маленькие дети, прекрасно могут манипулировать. Сейчас найденыш, вернувшись к жизни, явно не хотел оставаться один, в темноте, да и еще фактически обездвиженный. Может, у него и не было злого умысла, и он не подозревал, какие неудобства причинил своим благодетелям, но к «удобствам» они уже не вернулись.

Анна взяла на руки зверька и понесла в комнату к Глебу.

— Вот, он боится один оставаться, — смущенно проговорила она.

Мужчина ощутил острую необходимость прибегнуть к осознанному дыханию, чтобы перевести дух, и мысли, которые уже присели в низком старте, постараться изложить в максимально вежливой форме.

Сделав несколько вдохов и выдохов, понаблюдав за тем, как воздух скользит по внутренней поверхности ноздрей, он, наконец, нашел в себе силы для разъяснительной речи.

Сев на кровати, он чертыхнулся. Этот позор всего кошачьего семейства был одет, поэтому ему сидеть обнаженным, хотя бы и в неярком свете торшера, тоже не улыбалось. Он встал, прикрывшись сбитой на пол простыней, и пошел к шкафу за плавками.

— Анна Викторовна! При всей моей любви к тебе я хотел бы обозначить некоторые моменты, — достаточно мягко, но ясно давая понять, что эти самые моменты обозначены будут предельно жестко.

Увлеченный идеей посоперничать с великими педагогами прошлого, он не заметил, как слово, которое он хранил до особого случая, вылетело просто так — для связки слов. Однако Анна его услышала и про себя улыбнулась. Ибо сделать это открыто, когда Штольцев произносит речь, было рискованно — иначе улыбку он воспримет насчет содержания.

— Если у меня будут дети, а они могут быть только в том случае, если ты все-таки решишься мне их подарить…Это я к тому, чтоб потом не было разночтений. Так вот, если по поводу всего мы можем договориться, то в отношении детей у меня есть четкое представление, и оно не подлежит обсуждению. Авторитет отца для детей непререкаем, и мать (то есть ты) с этим считается. Я не деспот и не самодур, но …Во-первых, дети никогда не входят в комнату родителей без разрешения, во-вторых, дети не спят в родительской кровати. Теперь что касается этой живности. Это, заметь, не наш ребенок, зачатый в любви, а просто помойный… прости, даже язык не поворачивается сказать, кот. Поэтому он будет делать только, что ему позволено. Спать на своем месте, ходить по нужде в свой лоток, есть из своей миски. Каждый сфинкс знает свое место. И в спальню — не заходит! И тем более не имеет права ложиться в нашу кровать. В доме должен быть один хозяин. Я обещаю к твоему приезду откормить его и воспитать.

Анна с любовью смотрела на Глеба, который представлялся ей патрицием, держащим речь перед свободными жителями Рима. Для полноты картины не хватало, чтобы он их смятую простыню накинул на манер тоги и простер вперед правую руку. И даже то, что детей, о которых он говорит, не будет, сейчас ее не ранило. Если бы были, она, безусловно, во всем слушала бы его. Этот мужчина может вспылить, закипеть по пустякам, но в глобальных вопросах он не может ошибаться. Смягчить участь животного, обреченного на спартанское воспитание, она не могла. Хорошо хоть Глеб согласился приютить его у себя.

— Отнеси его в комнату, и нужно пару часов поспать, иначе я за рулем засну.

— Вы забыли, что он еще безымянный. Может быть, подберете ему имя, которое может помочь ему стать послушным? Я вам доверяю.

Сказанные миролюбивым тоном слова умерили градус патетики, и Глеб, вернув простыню на положенное ей место, удовлетворенно улегся, своим видом показывая, что заснет только тогда, когда она будет в его объятиях.

Анна отнесла кота на прежнее место и со вздохом закрыла дверь, давая понять животному, что лимит ее внимания исчерпан. Оставалось несколько часов до разлуки. Недолгой. Но все же разлуки.

Она тихонько нырнула под простыню и уютно пристроилась в подмышку Глебу. Он лежал с закрытыми глазами, и только легкая улыбка на губах выдавала, что он не спит. «Нужно спать, ты отвечаешь за безопасность на дороге», — голос здравого смысла пытался такими аффирмациями утихомирить другой голос, который твердил: «Анна улетит, можешь сутки напролет спать».

Если есть два равнозначных мнения, значит нужно найти третье, причем такое, которое было бы так же аргументировано. «Безусловно, спать…,но после того…»

Он облегченно повернулся на бок, немного подвинул выше притихшую, боявшуюся его побеспокоить девушку, и прильнул к ее ждущим губам…

Едва прозвучал финальный торжественный аккорд самой прекрасной мелодии, которая рождается от слияния двух любящих тел и душ, как одно из тел, получившее в качестве компромисса разрешение испытать еще одну, последнюю на сегодня и ближайшее время, долю блаженства, вспомнило условие договора. «Один раз и спать» и сейчас неукоснительно последовало ему.

— Аня, прости, я сейчас, кажется, поступлю, как среднестатистический представитель семейства мужей, которые не снимают носки и отворачиваются от женщины, едва все закончится, — пробормотал он сонно и, повернув ее спиной, тесно прижался. Рукой он закрепил захват, уверенно расположив ладонь на груди девушки.

А ей ничего не оставалось, как лежать и не шевелиться. Хотя в этом положении она чувствовала себя безмятежно счастливой, но ей больше хотелось бы самой обнять своего мужчину, легонько гладить его по лицу, шее, груди. Любоваться им спящим…

Будильник насильственно вырвал их из объятий Морфея и напомнил, что нужно быстро собраться и отправиться в путь.

Вещи погружены в багажник, спасибо месту, сделавшему их счастливыми, сказано.

Почти всю дорогу они ехали молча. Но это было не то взрывоопасное молчание, которое сопровождало их сюда. Это был безмолвный диалог двух любящих сердец, которые уже все друг о друге знают. Это был диалог любящих рук — правая рука Глеба лежала поверх кисти Анны на ее колене. Когда же нужно было переключить передачу, ладонь Анны бережно покрывала его кисть.

Животное, которое понимало, что сейчас не время претендовать на внимание хозяйки, уткнулось мордочкой в ее живот и мирно посапывало.

По дороге забрали Антонио, который безмерно удивился произошедшим переменам и новому члену компании. Однако молодой человек был хорошо воспитан, поэтому вопросов никаких задавать не стал.

Последние километры до аэропорта Штольцев ехал так медленно, что при желании его могла бы обогнать и гужевая повозка. Веря, что за расставаньем будет встреча, тем не менее, это расставание хотелось оттянуть.

Вот и аэропорт. Багаж сдан. Очередь к окошку, безвозвратно засасывающему пассажиров в зону вылета, становится все меньше. Но Анна никак не решается в нее встать.

— Так, Анна Викторовна, — своим подчеркнуто деловитым тоном Глеб пытался прикрыть внутреннее беспокойство, — прилетишь, благополучно приедешь домой — сразу мне смс-ку.

Он потер рукой лоб, будто пытаясь что-то вспомнить. В очереди остался один человек, только что подбежавший. Анне нужно идти.

Она смотрела на него и не могла оторвать взгляда, словно вбивала в свою память легкие морщинки у глаз, ресницы, римский нос, твердо очерченные губы. На них она задержалась. Дыхание перехватило, и этого мгновения хватило для того, чтобы Глеб в очередной раз отбросил, как ненужный хлам, свои убеждения — сейчас насчет того, что недопустимо в обществе проявлять телячьи нежности.

Он порывисто схватил девушку, прижал к себе на несколько секунд. Затем, усмиряя бешенный стук сердца, медленно отстранился и вдохнув, окунулся во всепоглощающую бездну поцелуя. Поцелуй — это маленькая жизнь, проживаемая отдельно от мира, от Вселенной. Жизнь, проживаемая на двоих…

Можно ли было предположить, что просто работа превратится в чудо? Глеб проводил глазами любимую девушку. Немного помучился вопросом — не остаться ли здесь до ее отлета. Навязчивое желание находиться хоть и в разных концах аэропорта, но все же под одной крышей с ней, словно гипнотизировало, убаюкивало здравый смысл. Однако тот напомнил о несчастном существе, которое Анна, потискав на прощание и пообещав вернуться, переложила на заднее сидение.

Мужчина вернулся к машине. Сначала в ветеринарку, затем в магазин. Можно еще повоспитывать подкидыша, пока не придет смс-ка от Анны. До тех пор об отдыхе и речи не могло быть. Да и непонятная тревога выворачивала душу наизнанку. После трудной работы он не считал зазорным посидеть в кресле с бокалом коньяка и сигаретой. Успокаивало, помогало вытряхнуть из головы вопросы без ответов и некоторое время побыть с собой наедине.

Сейчас тревогу унять привычным способом не было возможности. Зато обнаружился новый и, как показала практика, весьма эффективный.

*****

Посещение ветлечебницы оказалось не таким простым делом. Во-первых, пришлось отсидеть очередь — что само по себе для Штольцева было противоестественно. К тому же он чувствовал себя не в своей тарелке, будто забрел в женскую консультацию — почему-то и собаководы, и кошководы оказались здесь исключительно женского пола. И они все, как по команде, развернулись в сторону вошедшего импозантного мужчины, весь вид которого выражал полнейшее непонимание действующего распорядка. Сразу несколько пар глаз изобразили полнейшую готовность помочь отцу-одиночке, который похоже не знал, что делать со своим облезлым питомцем.

Однако Штольцев не оправдал их надежды, и выяснив, после какой животины он может попасть в кабинет, воткнулся в телефон.

Вторая неожиданность состояла в том, что помощь заключалась не в общих рекомендациях и выписывании рецепта. А в самом настоящем обследовании, которое невозможно было без оформления кошачьих документов.

— Фамилия? — Штольцев подумал, что у доктора слишком своеобразное чувство юмора — у животных, конечно, бывают трехэтажные имена, но чтоб фамилии, это уж слишком. Во всяком случае, шутку он не оценил.

Зло посмотрев на Айболита, сквозь зубы ответил:

— Откуда фамилия?

Пришел черед Айболита не оценить чувство юмора клиента.

— От родителей фамилия.

— Простите, забыл у мусорного бачка поинтересоваться фамилией, — чувствуя, что его просто хотят выбесить, Глеб снова принялся считать — вдох — выдох, вдох— выдох.

— Простите, если я напомнил вам о детской травме, но даже в детдоме всем детям дают фамилию. Отсюда Найденовы, Ивановы…А какую вам дали? — доктор начал разговаривать с посетителем, как с четвероногими пациентами — добродушно, участливо.

Если бы Штольцев сохранил способность краснеть, то сейчас было самое время ей проявиться.

— Я не думал, что вам нужна моя фамилия, — пробормотал сконфуженный мужчина и подумал, что придется еще немало хлебнуть с этим котом…

— Ну а как же иначе? Записываем данные владельца, потом животного. Надеюсь вопрос об имени животного у вас не вызовет никаких затруднений?

«Надейтесь», — определенно, функция папаши Штольцеву давалась с большим трудом. Поэтому во избежание дальнейших эксцессов, он решил предельно конкретизировать задачу.

— Уважаемый доктор! Не сочтите за труд сначала оказать помощь, а в следующий раз займемся формальностями. Животное подобрано под мусоркой, очевидно, там провело немало времени, пережило грозу, голодало. Давайте вашу бумажку, я сам дома заполню.

Доктор решил, что это конструктивный подход, и занялся пациентом. Послушал, сделал пару уколов, выписал рецепт и вручил недооформленный паспорт с печатью и кругленький счет к оплате.

Глеб, не помня себя, рванул домой. По телефону заказал пиццу и, приняв душ, в изнеможении опустился в кресло. Только сейчас он осознал, что непривычные хлопоты вытеснили тревогу за Анну. Осталось дождаться ее смс-ки и дать имя розовому существу. Неэтично как-то жить в одной квартире и называть его «Эй, ты!» или «Кот»… Он включил негромко телевизор, чтобы как— то снять напряжение, посадил зверюшку на широкую спинку дивана рядом с собой и начал допрос с пристрастием.

— Слушай меня внимательно! Я надеюсь, что нам с тобой жить придется долго и счастливо, и за это я тебе благодарен. Но не обольщайся — безоблачного счастья не обещаю. Сейчас буду называть имена, а ты хоть хрюкни, если услышишь свое или какое тебе понравится. Договорились?

Штольцев был нарочито суров, чтобы с первых минут зверь знал, кто в доме хозяин. Однако животное было либо слишком умным, либо умело прикидывалось, но от его взгляда мужчине стало не по себе. Глаза кота смотрели сочувственно, проникновенно, будто скрывали какую-то загадку. Да, впрочем, почему как будто? Сфинкс — он же и есть хранитель тайны…

— Барсик! — сфинкс не шевельнул и ухом.

— Мурзик! — в ответ кот презрительно отвернулся.

— Фунтик! — мимо.

— Лунтик! — ноль реакции.

— Тузик! — кот повернулся к Штольцеву, и тот готов был поклясться, что в глазах зверя мелькнула издевка. Понимая, что до мусорного бачка он имел, возможно, другую жизнь, и эти клички ему казались плебейскими, Глеб стал называть более благозвучные имена. Хотя результат был прежний. Уже и пиццу принесли, а кот упорно не желал откликаться ни на один из предложенных вариантов.

Обессиленный папаша откинулся на кресло и налил в бокал янтарный успокоитель. Покрутив бокал, насладившись ароматом и красотой напитка, он блаженно потянулся. Телевизор продолжал бубнить.

«В 1931–1946 годах он руководил лабораторией взрывчатых веществ в Институте химической физики Академии наук СССР (Ленинград). Занимался теорией взрывов, горения и детонации, основал советскую школу физики взрывов. В 1936 году развил общую теорию центрифужного разделения газовых смесей, выводы которой справедливы и для случая разделения изотопов. В 1939–1941 годах Юлий Харитон» — в этот момент кот напрягся, уши, и без того длинные, казалось еще больше вытянулись, и он издал шипящий звук, заменявший мяуканье.

— Что? — Глеб не понял, чем сожителя привлекла ядерная физика.

— И Яков Зельдович впервые осуществили расчет цепной реакции деления урана в реакторе. В 1943 году Игорь Курчатов привлек Харитона». — кот снова оживился. — «к работам по атомному проекту СССР. В Лаборатории № 2 АН СССР Юлий Харитон являлся научным руководителем сектора № 3, созданного для проектирования атомной бомбы»

— Тебе нравится Харитон? — изумленно воскликнул Глеб.

Розовая тушка снова подтвердила свой выбор.

— Ха-ри-тон!

И в этот момент телефон оповестил, что пришла смс-ка от Анны.

Получив от Вселенной все, что ему было нужно, Глеб уснул моментально прямо в кресле, а Харитон продолжал слушать увлекательный рассказ о своем тезке. Правда, у того была фамилия, но раз котам фамилия не положена, значит пришлось ограничиться частичным совпадением.

Наутро Глеб, не очень отдохнувший в кресле, но все-таки выспавшийся, набросал план действий. Первое — съездить на работу, проверить все. Потом вызвать Рогозина, благо сегодня суббота, навалять ему за разглашение государственной тайны. И третье — самое неприятное, поговорить с Ниной. Что, впрочем, можно и несколько отложить. Трусливо, но…

После работы он заехал в супермаркет, купил коньяк, «сопутствующие товары», еды Харитону и набрал Рогозина.

— Синьор Рогозини?! Приезжайте по известному адресу, вас ждет порция отменных люлей!

— Мог бы и вчера позвонить, друг называется, — вместо приветствия обиженно упрекнул друг.

— Надо же! Друг!!! А за тридцать сребреников продал! Друга! Лучшего! — Штольцев не удержался от ернической патетики. — Ладно, жду.

Долго ждать не пришлось. Рогозин примчался едва ли не раньше самого Глеба. Отсутствие возможности поговорить сказывалось.

Первым делом он вынул из портфеля, который постоянно носил с собой как дань имиджу, брата — близнеца Hennessy, уже стоявшего на журнальном столике и чуть не уронил его. Немигающим взглядом с кресла на него смотрело ОНО.

— Штоль, ты совсем что ль? Откуда у тебя этот уродец? — опасливо покосился он на изучающе разглядывающего его кота.

— Харитон! Любить не прошу, но жаловать обязательно!

— Глеб Платоныч! Ты меня пугаешь! Тебя завербовали инопланетяне?

Штольцев беззаботно улыбнулся и вместо успокоения усугубил процесс деморализации друга:

— Это кот Ани. И пока она не вернется, заботиться о нем буду я.

Несколько мгновений Рогозин безуспешно пытался осмыслить сказанное. Но как ни пытался, оно, это сказанное, осмыслению не поддавалось. Выстраиваемые им логические цепочки обрывались буквально на втором звене. Штольцев будет заботиться. Штольцев несентиментален, и функция заботы в него просто не встроена. Вернется Аня. Девушек с таким именем и близко нет. Опять тупик. Мозг, изнемогая от непосильной нагрузки, запросил пощады.

— Глебка, все. Наливай, сдаюсь, — он дурашливо поднял руки вверх. — И, кстати, за что ты мне люлей обещал?

— За Нину. Ты зачем ей номер выдал?

Догадка молнией сверкнула в голове Рогозина, и он обессиленно опустился в кресло, без должного пиетета спихнув на пол недовольное животное.

— Ты. ты…ты! — направляемый его точной рукой верный и безмолвный собеседник друзей плавно перетек в бокал. Не соблюдая ритуал, Рогозин едва не залпом выпил его.

Штольцев покаянно развел руками в стороны и счастливо улыбнулся.

— Влюбился. Без памяти. Без зазрения совести.

Давая время другу свыкнуться с мыслью, что Земля стала вращаться в обратную сторону, он налил себе, чтобы отрыв по бокалам не стал слишком заметным.

Затем они долго говорили, и Глеб узнал, чем Нина расколола крепкий орешек.

— Ну, во-первых, клиент позвонил, и сказал, что вроде все утряслось, поэтому степень опасности снизилась в разы. А во-вторых, кто мог подумать, что звонок будет не ко двору. В общем, я сначала отказывался говорить, она устроила скандал, кричала, что я тебя покрываю и ни на каком ты не на задании. Я ж и подумал, что ты расстроишься, если она тебя бросит.

Штольцев иронично поднял бровь.

— И ради этого ты нарушил инструкции?

— Ну, она меня шантажировала. Честно, я понимаю, почему ты с ней столько лет… Это вулкан. И с ней не соскучишься.

— Это точно. Не соскучишься, но обожжешься, будь здоров. И чем она тебя шантажировала?

— Залезла на подоконник, достала телефон и сказала — или сейчас же поговорит с тобой, или выбросится из окна. А там четвертый этаж. И дамочка она эксцентричная. Честно, я не психолог из кризисного центра, поэтому предпочел утихомирить ее.

— Понятно. Вижу цель — не вижу препятствий. Это Нина.

Облегчив свою душу, Рогозин взялся вынимать душу из Глеба расспросами. А в целом, острая нехватка дружеского общения из-за разлуки, сногсшибательные новости и бутылочный дуэт помогли им достойно провести вечер. Хотя Харитон и жена Рогозина с такой характеристикой вечера были категорически не согласны.

Вернувшийся из длительной командировки Штольцев несказанно удивил весь коллектив. Это был все тот же их суровый начальник, который своим видом внушал благоговейный трепет и желание сделать все как можно лучше (ибо его критические замечания были более мощным орудием воздействия, нежели всякие дисциплинарные взыскания на госслужбе).

Однако теперь он весь светился изнутри, как начищенный самовар. Вместо того, чтоб устроить разбор полетов, (в любом деле всегда есть за что не похвалить), от отмахнулся от доклада зама и велел все дела принести в свой кабинет. Он хотел самостоятельно изучить и оценить проделанную работу. И в честь своего дня рождения, который пришелся на командировку и поэтому не был должным образом омыт спиртным и отпразднован съестным, выписал всем премию и короткий рабочий день тем, чьи дела могли потерпеть.

Такое благодушие объяснялось щедростью души лишь отчасти. На самом деле ему хотелось, чтоб вокруг было меньше народа, и он мог спокойно разобраться с делами. Он опасался, что, выслушивая доклад, невольно унесется мыслями в Италию и пропустит суть дела. А переспрашивать будет не комильфо. Уж лучше сам, потихоньку. Отвлечется, повитает в облаках, и плавненько спланирует на дело № 3956, перечитает заново и сложит объективное предложение обо всем.

А мысли об Анне у него занимали достаточно большую долю оперативной памяти его мозга, всю площадь души и вызывали заметный подъем температуры в теле. Эти пару дней разлуки они перебросились несколькими смс-ками, приберегая весь жар для скорой встречи. «Добрый вечер! Подкидыш выбрал себе имя Харитон. Мы «сводники». Я его один раз сводил к доктору, он постоянно меня с ума. Ждем» «Добрый день! Уволилась из театра. Теперь я безработная. Можно вместе с Харитоном будем нахлебниками?» «Очень на это надеюсь. Кот спрашивает: «Когда приедет хозяйка?» Грустит» «Я надеюсь, ему не пришлось научиться тапочки приносить за кусок хлеба?» «Нет, только в магазин за ним бегать и мне за сигаретами»

Он лукавил, что кот сводил его с ума. На самом деле животное быстро сориентировалось в обстановке и субординацию не нарушало. Спало на разрешенном месте — на кресле, кошачьи надобности справляло в лоток, не выказывая недовольства наполнителем. Съедало весь корм. В общем, неудобств не доставляло.

И из вынужденного зла кот превратился в источник радости. Он не ленился встать с кресла и подойти к двери, едва Глеб всунет ключ в замок. С ним можно было подумать об Анне.

И на третий день Харитон вместо почетной обязанности неожиданно превратился в задушевного, хотя и молчаливого собеседника.

С утра от Анны не было сообщений. А на настойчивые звонки ее телефон отвечал всем известной фразой на английском языке: «The phone number is switched off or out of the coverage… please call back later».

Вот это «позвоните позже» Глеб и делал раз за разом. На работе он еще отвлекался от гнетущих мыслей, а дома все озвучил Харитону. Хотя, увидев его встревоженный взгляд, тут же начал успокаивать. В первую очередь себя.

— Ты же понимаешь, телефон такая штука, — Глеб едва ли не перед носом кота потряс телефоном, — которая может разрядиться. И пока Аня бегает по делам, ей негде его зарядить. Может забыть дома. Может его потерять. Самое неприятное — его попросту могут украсть. Так что панику поднимать преждевременно.

Харитон тревожно внимал словам покровителя. Его уши, и без того не по-кошачьи длинные, еще больше стали напоминать локаторы.

Глеб налил себе коньяку и попытался абстрагироваться, поверить самому себе, что проблема в телефоне. Однако удавалось это ему плохо. Чтобы рука не тянулась позвонить, собственный аппарат он положил перед телевизором. Однако невольно продолжал гипнотизировать его, снова и снова возвращая взгляд на тонкий, черно-глянцевый кусок пластмассы, от которого сейчас зависело все.

Что бы ни случилось, он найдет ее. Один звонок ребятам в Интерпол — и телефон бравого Скоробини будет у него. Юноша не откажется по-молодецки сгонять к Анне и напомнить, что в России о ней беспокоятся.

Погруженный в раздумья, он отвлекся на минуту и едва не подпрыгнул от неожиданности. Взревела сирена, возвещая о получении сообщения.

Фух. Глеб облегченно вздохнул. Выждав, пока сердце сделает несколько ударов, неторопливо поднялся. Улыбаясь, он начал строить обиженно-укоряющие фразы, призванные донести до Анны Викторовны всю степень его беспокойства и огорчения от ее безответственности.

Как мало нужно для счастья влюбленному человеку — несколько слов, без открытых постороннему глазу «сантиментов» типа «ЛюблюНиМагу», но с внутренним теплом, видимым лишь двоим. Свой код доступа. Доступа к сердцу, к душе, код, который невозможно подобрать непосвященному.

Аня. Глеб хотел расцеловать телефон, ставший связующей ниточкой между ними. Постеснялся кота — не поймет, засомневается в его психическом здоровье, а то и заревнует…

Открыв смс-ку, Глеб уставился на текст, отказываясь понимать написанное. Словно под мощнейшим напором невидимого насоса вся кровь из тела ринулась в голову. В один момент она переполнила все крупные сосуды и мельчайшие капилляры, грозя разорвать их и уничтожить святая святых осознанной жизни человека — его мозг, превратив его в бесформенное месиво. Тем самым освободить бессмертную душу из тела, которому без разума и души тоже уже ничего не светит. «Так, наверно, выглядит смерть», — безразлично подумал мужчина. Теперь он понял людей, которые искали смерти, не находя в себе сил для жизни.

«Глеб! Прости, если сможешь. Я выхожу замуж. Все было ошибкой».

Способность мыслить, которая не до конца была уничтожена, отчаянно пыталась найти неповрежденное место и остановить процесс саморазрушения. Обрывки виденных картинок пытались достучаться до сознания, и Глеб безразлично позволил им быть. Сейчас он вспомнил шаблонное действие из кинофильмов — швырять телефон о стену или о пол, получив травмирующую информацию. Вспомнил лица актеров, искаженные гневом, яростью, и понял, что этого желания у него просто нет. Нет эмоций. Просто пустота. Просто небытие.

Он бессильно опустился на пол, опершись спиной о шкаф, и вперил взгляд в пространство.

Харитон, испугавшись вида хозяина, осторожно сполз с кресла. Боком, словно опасаясь, приблизился к Глебу, лег на пол, положив голову на лапы и максимально громко, насколько позволяло еще не выздоровевшее кошачье горло, жалобно мяукнул. Как мог, он выразил готовность разделить его боль.

Несокрушимый Штольцев, выходивший из воды сухим и сумевший выбраться из множества передряг с минимальными потерями, сейчас был просто раздавлен одной короткой смс-кой. Он не хотел ничего анализировать, размышлять о том, как попал в болезненную, даже патологическую зависимость от чувств и эмоций. Он просто сидел и позволял самым диковинным мыслям, как в калейдоскопе, сменять друг друга. Пришло в голову сравнение с Летучим Голландцем — корабль мертвецов, никем и ничем не управляемый. Таким кораблем он себя сейчас и ощущал — человек без души, тело без желания жить.

Трудно сказать, сколько просидели рядом друг с другом кот и человек, но животное первым осознало, что пол — не лучшее место для времяпровождения.

Осторожно он еще ближе подполз к мужчине и несколько раз искренне лизнул его руку.

Тут только, казалось, Штольцев заметил его. Он убрал руку.

— Перестань. Аня не приедет, — бесцветным голосом сказал он. — Все было ошибкой. Все. Я ей не нужен. Ты ей не нужен. Понимаешь, не… ну — жен…

Харитон был умным котом. И хотя человечьему языку не был обучен, но причинно-следственные связи прекрасно мог устанавливать. Он знал, что многие люди таскают с собой такие плоские штучки, (называют телефоном) и разговаривают с ними, а из них еще доносятся голоса. И что самое интересное — эти самые штучки еще и капризные — иногда не хотят разговаривать, и тогда люди злятся, нервничают… Смешные! В порядке вещей, когда дети разговаривают с игрушками. А тут взрослые! И еще такое значение им придают. Вон Глеб Платоныч даже не разговаривал, а просто ждал, когда засветится его телефон и становился сразу таким счастливым, каким он выглядел только с Аней. И сейчас ринулся к нему с блаженным, чуть ли не придурковатым видом, и вдруг весь изменился в лице, осел на пол, будто его под дых ударили. Стало понятно, что это связано с Аней.

Харитон почувствовал, что опять наступают трудные времена. Слова, сказанные таким чужим голосом и адресованные ему, убранная рука в ответ на его ласку, несомненно, могли означать одно: он больше не нужен. И от бесславной смерти на помойке его отделяет не так уж много. Осталось только Глебу Платонычу встать и, открыв дверь, вышвырнуть его за шкирку за порог.

С тоской он оглядел квартиру, к миске решил уже не подходить, чтоб не травить душу, и мужественно, не дожидаясь грубого пинка, с печально опущенным хвостом пошел к входной двери, пытаясь сморгнуть накатившиеся горькие слезы.

Штольцев, как ни поглощен был собственной болью, с удивлением проводил взглядом кота. Тот, миновав свое кресло, направился в коридор.

Глеб поднялся и отправился следом. Кот, сидевший у двери, подняв на него скорбный взгляд, будто говорил: «Ну, давай, не тяни».

«Не умер», — подумал Штольцев, потому что при виде этого покорного безграничного отчаяния, застывшего на сморщенной мордочке, у него сжалось сердце и в груди потеплело, словно солнечный лучик осветил беспросветную тьму.

— Ты, что, решил, что я тебя выгоню? — Глеб укоризненно посмотрел на собрата по несчастью и впервые, не по необходимости, а в приливе нежности, взял на руки упругую, горячую тушку.

— Пошли брат. Жизнь продолжается. И сказке в ней не место.

Понимая, что сегодня уснуть не удастся, он занял кресло Харитона, а его самого оставил у себя на коленях, чем, надо сказать, немало шокировал кота.

Глеб подсознательно чувствовал, что есть что-то, что не может пробиться через пелену боли и что оно очень важное. Но крушение всех надежд — это тяжелое испытание. И очень редко кому удается в такие моменты сохранить ясную голову и способность логически мыслить. Поэтому сейчас он старательно гнал от себя мысли об Анне, пытаясь в уме рассчитать очередные премиальные сотрудникам, потом переключаясь на незавершенные дела, скопившиеся в конторе. Подумал о предстоящем неприятно-необходимом разговоре с Ниной.

Лишь под утро он на какой-то час отключился от расчетов и размышлений, провалившись в тревожную полудрему. О том, что он уснул, свидетельствовало оставшееся смутное ощущение, что происходило что-то страшное и не здесь. Он не мог вспомнить сон, но то, что привиделось нечто удущающе тягостное, сомнений не было.

С больной головой он собрался на работу. Сев в машину, повернул ключ зажигания и замер, затаив дыхание…На панели лежали очки Анны.

Теперь уже никакие расчеты незакрытые дела не смогли сдержать воспоминаний, хлынувших, словно бешеный поток воды, прорвавшей плотину.

….Он лечит ее ногу. Взгляд, решивший все. Она украдкой рассматривает его во время купания. Объятия, которые едва не сорвали стоп-кран, удерживавший его в рамках дозволенного.

Она обожгла руку. Он захватил ее в плен своих рук и, едва сдерживая дрожь, целует ее волосы…

Самая лучшая в мире мышка, бросившая Анну в его объятия… Безумная страсть….

Ее слова…

«Глеб Платоныч! Поверьте, если бы у меня был выбор…», «Я просто чувствую себя в безопасности. И мое «Вы» этому свидетельство».

Она ни разу не сказала ему — «ты», она даже Глебом не называла!

Голова, и без того распухшая от переживаний, теперь окончательно завела карусель, на которой мысли наезжали одна на другую.

Писала не она. Почему? Здесь два варианта. Первый. Она, действительно, передумала, но сама написать не могла решиться и перепоручила кому-то. Второй. Кто-то — Кирилл или предусмотрительная мама — украл телефон и послал смс без ее ведома.

Сообразить, как зовут причину нежелания выходить замуж, дело пары минут. Находясь под бдительным оком одного мужчины без возможности контактировать еще с кем-нибудь, она просто физически не могла увлечься никем другим… Кроме как нанятым за хорошие деньги телохранителем…

Если вчера будущее было покрыто беспросветным мраком отчаяния, то сегодня сквозь разорванные новыми соображениями тучи забрезжили голубые клочки надежды…

Действовать нужно незамедлительно. Неизвестно, как там разворачиваются события, а неизвестность, как известно, напрягает. Усмехнувшись каламбуру, он набрал номер друга.

— Сан Саныч! Свяжись с нашим интерполовцем Адамсом, пусть порысачит в благодарность за оказанную услугу. Задача плевая — найти человека, служащего в муниципальной полиции Милана. Антонио Скоробини.

По затянувшемуся молчанию стало понятно, что Рогозин ждет дальнейших пояснений.

— Мне нужно узнать, почему Анна не отвечает на звонки, — нехотя признался Штольцев.

— Глеб, не хочу тебя расстраивать, но обычно если не отвечают, то значит, не хотят. И Интерпол поднимать по тревоге неразумно, — состорожничал Рогозин, словно опасаясь добить хрустальную мечту вчерашнего прагматика,

— Допускаю. Но с ее телефона пришла смс-ка, которую писала не она.

— Тогда понял, — информация об смс-ке для Рогозина была достаточно весомой причиной для действия.

И буквально через час Штольцев, чувствующий себя не совсем в своей тарелке из-за не очень теплых воспоминаний о взаимодействии, наступив на гордыню, беседовал с другом Анны.

— Buongiorno, синьор Антонио, — исчерпав весь запас итальянского, Глеб перешел на русский, обрисовав проблему. — Я надеюсь, наш прошлый, не очень теплый диалог не повлияет на объективность вашего ответа? Вы же не хотите Анне навредить?! Я опасаюсь, что за нее кто-то другой принял решение. И возможно, не поставив ее в известность.

— У меня нет к вам претензий. Вы выполняли свою работу. Я все выясню, — вежливо ответил юноша, спихнув с души Штольцева небольшой булыжник.

Через пару часов раздался звонок, которого так ждал и одновременно боялся Глеб.

— Глеб Платоныч! Я беседовал с экономкой Анны, и она сказала, что синьорина отправилась в Рим на последнюю примерку свадебного наряда. Мне жаль, но, по-видимому, ваши опасения напрасны.

— Благодарю вас, — еле выдавил из себя Штольцев. О том, до какой степени ему было жаль, можно судить по жалобно хрустнувшему карандашу, который одно движение пальцев превратило в несколько жалких огрызков.

«Вот теперь все», — отрешенно подумал он. Устало поднявшись из-за стола, на автопилоте убрал документы в сейф и направился домой. Не было сил даже оставить распоряжения.

«И нет ни слов, ни музыки, ни сил..» Что главное в этой песне, вдруг пришедшей на ум? А, конечно «В такие дни я был с собой в разлуке» Вот оно. … Сколько времени ему придется быть с собой в разлуке. Сколько пройдет дней, чтоб залатать зияющую дыру в душе, обрамленную рваными краями? А раз края такие, то очевидно, что гладко, бесследно, уже не зарастут. Будет уродливый рубец, который отпугнет всех, кто решится приблизиться.

Он сейчас напьется. Вдрызг. В хлам. В лохмотья и во все остальные возможные «В».

Войдя в квартиру, он медленно, словно это были последние его действия в этой жизни, разделся, принял душ, надел майку с домашними брюками. Предусмотрительно отключил телефон. Рогозин, разумеется, не будет зубоскалить по поводу сбежавшей невесты, но что-либо говорить не было ни сил, ни желания.

Утонувший в болезненном безразличии ко всему, он даже не сказал Харитону «привет». Жизнь будет. Но будет другая жизнь.

Усевшись в кресло, Глеб залпом, как лекарство, принял первые две дозы. Душа настолько онемела, что он не почувствовал ни привычной теплоты, ни малейшего расслабления. Сигареты. Может, тандем дыма и жидкого огня как-то оживят?

Только четвертый бокал начал оправдывать надежды. Боль вытащила острое лезвие из сердца и перебралась куда-то под лопатки.

*****

Щелкнула открываемая дверь. И без того встревоженный Харитон, с нервно подрагивающим хвостом, направился в прихожую.

Второй раз в жизни он пожалел, что родился, скажем так, без шубки. Первый раз, когда чуть не погиб от холода во время ливня с градом под мусорным бачком, и второй — сейчас. При всем желании он не мог угрожающе поднять шерсть дыбом по причине ее полного отсутствия.

Не снимая туфель на высоком каблуке, чужая женщина, не обратив на кота никакого внимания, впорхнула в комнату.

Мгновенно оценив выигрышность ситуации, она сбавила шаг и, уже не торопясь, ненавязчиво привлекая к себе взгляд хозяина, подошла к нему.

— Ни-нель, — констатировал факт тот.

— Здравствуй, Глеб! Я присяду?

Женщина, будившая в нем столько раз азарт и страсть, начала медленно, с прямой спиной, будто опускаясь не в кресло, а на мужское достоинство, садиться.

Это делала она безупречно. Нина в совершенстве владела искусством соблазнения. И если она задалась целью произвести эффект, от нее нельзя было оторвать глаз. Даже столовыми приборами она умудрялась пользоваться так, что у наблюдающего за ней возникала необходимость сглотнуть предательский комок.

Ее движения, жесты были такими завораживающими и возбуждающими, что все великие гетеры и гейши, вместе взятые, приняли бы в свои ряды без вступительных экзаменов.

Зацепив взгляд Глеба, она уже не отпускала его, заставляя непроизвольно любоваться собой.

Однако, когда до конца первого акта, а конкретно до контакта с креслом оставалось сантиметров двадцать, она взвизгнула и подскочила, уже не думая о производимом эффекте. Сначала разъяренное шипение, а затем острые когти, вонзившиеся в туго обтянутую алым шелком попу, резко нарушили ее планы.

— Глеб! Что это? — Нина близка была к истерике.

— Нина! Не что, а кто. Это Харитон…, — немного помедлив, словно не решаясь озвучить то, что уже стало непреложным фактом, — мой кот.

Еще вчера он мог сказать — кот Ани. Он суеверно подумал, может как-то сам и повлиял на ход событий. Ведь записал в паспорт Харитона себя. Вот и стал полноправным, единоличным владельцем кота. От этой мысли тоска еще сильней сжала душу. Как некстати сейчас визит Нины! Он же хотел немного прийти в себя, и, как положено, объясниться. А как положено? Прийти с цветами, вином, конфетами, чтобы женщина сначала растаяла, а потом шмяк ее в лужу: «Мы должны расстаться!»? Или в ресторан пригласить, чтоб она полдня в салонах провела, собираясь на свидание — и там ей: «Дело не в тебе, дело во мне..»? Чушь, это просто иезуитская жестокость.

Замешательство нежданной гостьи дало Глебу возможность немного подумать и прийти к выводу, сделанному до него наверно за много веков — нет худа без добра. Нина избавила его от мучительного оттягивания разговора и лихорадочного поиска наименее болезненного варианта.

Ошеломленная неожиданным нападением кресла, Нина не сразу поняла смысл сказанного — настолько это не вязалось со стилем жизни Штольцева и полным отсутствием у него любви к домашним животным.

— Твой …кот? — недоверчиво переспросила она.

— Мой кот, — развеял ее сомнения мужчина.

— Ну, знаешь ли, тогда держал бы его на привязи! Или ты специально научил его на людей бросаться? — оторопь прошла, и Нина начала заводиться.

— Нина, он на тебя не бросался — ты же чуть на него не села! И тем более, это его кресло, — успокаивающе произнес Глеб.

— Его кресло?! Ах, вот как! Значит, у этого облезлого уродца в твоем доме есть собственное кресло, а у меня нет?! И как это понимать — ты за месяц не соизволил позвонить?! Позвонила тебе я сама, и что услышала? «Приеду, поговорим!» Ты приехал, и что? Глеб, неужели я заслужила такое отношение?! — ее ноздри возмущенно раздувались, в темных глазах, казалось, мелькал огонь. В гневе она топнула ногой и приготовилась к сказанному присовокупить стенания о лучших годах, потраченных на этого черствого мужчину. Однако, натолкнувшись на взгляд Глеба, в котором явно отсутствовало желание продолжать диалог в заданном формате, она осеклась. Терзавшие ее подозрения обрели четкие контуры, и она сбавила обороты.

— Ты жесток, Глеб. Ты ведешь себя так, будто ничего не случилось. Посмотри, что он со мной сделал!

Она крутанулась на каблуках и задрала подол платья. Тоненькие веревочки, по какому-то недоразумению именующие себя нижним бельем, позволили взору Штольцева лицезреть ее безупречные ягодицы. Одна из них была украшена тремя царапинами.

Воспоминания, вопреки воле хозяина, начали протискиваться в мозг, настырно преодолевая все заслоны, выстроенные болью и алкоголем.

Будь это месяц назад, его руки уже жадно ласкали бы эти совершенные полусферы. Не останавливаясь, забирались бы дальше и дальше. Глеб, словно физически, ощутил в своей ладони упругую, практически девичью грудь. И платье вместе с его штанами валялось бы уже неизвестно где.

Да, Нина умела его завести. И надо сказать, делала это умело… Ей ничего не стоило через полгорода проехать на такси к нему без трусиков. И об этом, сидя еще в машине, сообщить по телефону, заставляя его мучиться догадками — слышал таксист ее слова или нет.

А еще приходилось ему и в разгар совещания получить пакет с сообщением, что в нем важная улика. Хорошо, реакция не подводила, и он успевал закрыть его раньше, чем присутствующие могли увидеть кружевные бикини. Хотя по зверскому выражению его лица в тот момент многие догадывались, что к работе пакет отношения не имеет. Он бесился, но вернуться к повестке дня сразу не мог.

Нина. Нинель. Страсть. Драйв. Кураж. И игра. Глеб вздохнул, отгоняя видения.

— Сейчас я схожу за аптечкой в машину и обработаю твои раны.

Вернувшись через несколько минут, он максимально хладнокровно смазал царапины йодом, достойно выйдя из пикантной ситуации. И даже призывный прогиб в пояснице у пациентки не заставил его дрогнуть.

Нина была в шоке. Ее холеное, дышащее страстью тело не вызвало ожидаемой реакции. Устал? Болен? Слишком пьян? Ей представилось большое зеркало, которое она держала в руках. И вот по нему расползаются трещины, оно разлетается на куски, и она тщетно пытается хоть что-то удержать. Но осколки выскальзывают, разбиваясь с оглушительным звоном, не оставляя никакой надежды сохранить даже малейшую частичку прошлого.

— Кстати, платье он тоже повредил, — пытаясь быть спокойной, констатировала она.

— Я куплю тебе новое. Присядь, пожалуйста. Нина, прости, я должен был сразу по приезду тебе сказать. Нам нужно расстаться. Я не хочу быть подлецом, отнимая твое время. Женитьба не для меня.

Нина присела на диван, в упор глядя на Глеба.

— У тебя есть другая?

— Нет. У меня есть только кот, работа и друзья.

— Штольцев! Ты подлец и есть. Ты пренебрегаешь мною, женщиной, которая любит лишь тебя.

— Я не пренебрегаю тобой. Просто не вижу смысла быть вместе. Не могу.

— То есть ты хочешь сказать, что и мужские потребности ты будешь удовлетворять с котом, работой и друзьями?

— Нина, не передергивай.

— Я не передергиваю. Я просто мыслю логически. В отличие от подавляющего большинства обладательниц вагины, я умею это делать. Если у тебя нет другой женщины, и ты отказываешься от меня, значит, любая случайная клуша будет тебе предпочтительней меня. Ты брезгуешь мной?! — на глазах Нины показались слезы. — Знаешь, все можно пережить. Твою злость, гнев, даже ненависть, но безразличие… Я для тебя пустое место… — голос женщины звучал глухо, каждое слово давалось ей с надрывом. — Ты прав, я пустое место. У меня нет кота. Нет работы. А подруги, я уверена, будут озабочены только одним — как на них будет сидеть траурный наряд. Что ж…это плата за мой выбор. Прощай.

Она встала. И не оглядываясь, подошла к окну, резко распахнула его и забралась на подоконник. Штольцев, слишком много потративший душевных сил, огорченно посмотрел на нее.

— Нина, не дури!!! Я знаю, что ты эксцентричная женщина, но сейчас, честное слово, совсем не то время. Я устал, как собака.

Потерянный вид мужчины и отсутствие той реакции, на которую она рассчитывала, окончательно взбесили Нину.

— Теперь ты загнешься от мук совести. Не хочешь, чтобы мы были вместе, так мучайся!

Штольцев устало посмотрел на нее.

— Нина. Ты права. Мы будем вместе. Слезай с подоконника, — с этими словами он поднялся с кресла и, подойдя к окну, протянул женщине руку. — Пойдем со мной.

— Нет. Не обманывай меня. Ты просто не хочешь, чтоб я сидела на краю пропасти в семь этажей. Так я сделаю это в другом месте. Мне уже все равно. Меня и так нет. Я не существую, — слезы катились по щекам Нины, и трагичность в ее голосе была неподдельной. Плакала женщина, которая потеряла себя. Ее суть, ее дерзкая натура, способная мужчин сводить с ума, оказались ненужными для единственного человека, которого она не могла до конца завоевать.

— Ты же знаешь, я слов на ветер не бросаю. Самурайский кодекс «Бусидо». Если ты только сама откажешься разделить мой путь, — несмотря на изрядное количество коньяка, убаюкивающе ласкавшего стенки желудка, голос Глеба был тверд. Это невольно внушало мысль, что и дела его будут такими же.

Он уверенно снял Нину с подоконника, крепко сжал ее запястье и потащил на кухню. Свободной рукой взял два табурета, и уже с ними они прошествовали в другую комнату, где был балкон.

Глеб жил в одном из сталинских домов, в «антиквариате», как он сам говорил. И балкон представлял собой открытую всем ветрам и дождям небольшую площадку, огражденную чугунными литыми решетками.

«Надо же, — удивился он, — живые!» Однажды, покупая Нине цветы, он поддался чарам продавщицы и купил вечноцветущую мини-клумбу в вазоне. Выставив ее на балкон, иронично сравнивал себя с пенсионером, которого потянуло к земле. Любование длилось недолго, и вскоре он про нее забыл. Поэтому сейчас был несказанно удивлен, полагая, что без полива цветы выжили только благодаря уважению к нему.

Не отпуская руки Нины, он поставил табуреты вплотную к решетке и скомандовал:

— Снимай туфли!

Нина опешила.

— Зачем?

— А ты хочешь себе ноги переломать, спрыгивая с седьмого этажа на каблуках?

С этими словами он встал на табурет и потянул женщину за собой.

— Хочешь умереть — я с тобой! И мы будем вместе!

— Штольцев, ты сумасшедший! — сбитая с толку, Нина ошарашено смотрела на него.

— Не говори громко, ты первая узнала мою тайну, — старательно пряча малейшую тень шутки, ответил Штольцев.

— Иди ты к черту! Чокнутый, ненормальный, маньяк! Ты уверен, что пулю, которая влетела в твою безбашенную голову, врачи вынули? — Нина продолжала по инерции ругаться, испытывая колоссальное облегчение. Один стресс был нейтрализован другим, как в разы гасится ярость волны, опрометчиво набросившейся на мол.

Не задумываясь, выпрыгнет из окна или нет, она полностью отдалась своему отчаянию. Взлелеяла и, надев нимб мученичества, хотела прежде всего вызвать в Глебе чувства, эмоции, то, что ей удавалось всегда.

Пусть это будет злость, гнев, страх — только не равнодушие, только не безразличие. Если есть яркие эмоции — значит не все еще потеряно, значит можно вернуть. Безразличие подобно бездне — оттуда не возвращаются.

Глеб же, как всегда, ушел из ловушки, разорвав шаблон, перехватил инициативу, не оставив ей выбора.

Штольцев понял, что все обошлось. Трупов и истерик уже не будет, осталось самое важное. Самое важное и самое трудное — расстаться так, чтобы сохранить то хорошее, что было. В память о том, что было. Он невесело усмехнулся каламбуру. Месяц назад ему казалось, что Нина будет всегда. Всегда будет его непростой, но насыщенной личной жизнью. Теперь это стало невозможным.

— Пойдем в комнату. Мы сейчас немного в разных системах измерения, предлагаю хоть чуть— чуть выровнять градус. Во мне 76и 6, а в тебе только 36 и 6, — Глеб, отпустив запястье Нины, примирительно взял ее кисть.

Усадив гостью в свое кресло, он бесцеремонно подвинул Харитона, совершенно не опасаясь за свою филейную часть. А чтобы тот не обиделся, ласково потрепал его сморщенный загривок. Однако кот категорически не захотел присутствовать при акте морального разложения хозяина (а именно так он расценил затянувшееся присутствие посторонней дамы). Он с фырканьем слез с кресла и, возмущенно задрав хвост, ушел в ванную на пушистый коврик. Правда, сначала хотел демонстративно устроиться в прихожей, чтобы подчеркнуть свое бесправное положение жалкого приживалы. Но понимая, что Глеб Платоныч попросту может не обратить внимания на его акцию протеста, решил, что грязный кусок резины возле двери — все же не самое лучшее место для его нежного тельца.

Достав второй бокал, Штольцев плеснул в него примирительную порцию благороднейшего напитка.

— Извини, у меня не очень богатый ассортимент на столе.

Однако смутило Нину не это. Немного придя в себя, она снова включила логику.

— А что за повод для банкета среди недели? — подозрительно спросила она. — За тобой такого не водилось.

— Вот это и есть повод. Давай выпьем. Нина. Ты замечательная женщина. И я отдаю себе отчет, что на моем месте, действительно, хотела бы оказаться толпа мужчин. Но я сказал, что не хочу обманывать тебя. У меня есть идеал отношений, идеал семьи. Он был и раньше, внутри. Семья — это святое. Это без обмана, без фальши и игры. Когда всецело доверяешь другому. Когда уверен, что от тебя не отвернутся, не предадут, даже если весь мир будет считать, что ты подонок. Когда понимаешь без слов. Когда шестое чувство говорит — рядом твой человек, единственный на свете, посланный Судьбой. Когда рядом с ним забываешь обо всем…

Если бы Нина была кошкой, то ее зрачки наверняка уже превратились бы в полоски лезвия, когти нервно впились бы в кресло, а хвост гневно метался бы из стороны в сторону. Но кошкой она не была, поэтому позволила себе только до боли впиться собственными ногтями в ладони. Сидя на подоконнике, она чувствовала тоску и отчаяние. Сейчас ее захлестывала злоба. Несомненно, Штольцев влюбился, и озвучиваемое представление о семье — не гипотетические умозаключения! Каждое слово дышит любовью. К конкретному адресату. Но…Он сидел один и хлестал коньяк. Возможно, соперница замужем или еще какое-то препятствие есть, чтобы не быть с ним. Но в том, что причина в другой женщине, она уже не сомневалась.

Самые яркие эмоции выплеснуты, потеря оплакана, поэтому Нина начала лихорадочно соображать, как быть дальше.

Первое. Пусть считает, что она поверила в абстрактность сказанного. Второе. Нет худа без добра. Пострадает, и вернется к ней за утешением. Третье. Не захочет возвращаться, тогда мы еще посмотрим, на чьей улице будет праздник….

— Нина, я тебе благодарен за все. И ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь, пока не найдешь следующего мужа. Я им быть не могу. Свое видение семьи я озвучил. Оно для меня неосуществимо, а по-другому я не хочу. Я не буду жениться. Никогда. Прости меня. А использовать тебя для удовлетворения мужских потребностей — это недостойно. Я тебя слишком уважаю. Давай я вызову такси. И купи себе платье, я оплачу.

Предательский коктейль из двойного стресса и коньяка сослужил плохую службу. Глеб не заметил, что вместо вполне приемлемого объяснения причины расставания он выплеснул всю свою боль, которая не укрылась от бдительности покинутой подруги. И вместо женщины, нуждающейся в сочувствии и поддержке, он получил мстительную амазонку, собирающуюся поставить свой тонкий каблучок на тропу войны.

— Хорошо. Я вижу, что тебе нужно отдохнуть. Я уважаю твое решение, — дождавшись сообщения диспетчера о номере машины, она покинула квартиру.

Завтра на работу… Вернее, уже давно, как сегодня. Он пытался обезболить спиртным душу. Не получалось. Тогда Глеб призвал на помощь силу воли и рассудок. Сам же сказал Нине — есть кот, работа и друзья. Работа утром. Друзей в три часа ночи дергать чревато. Зато кот рядом. Смешной, ушастый, нелепый, но такой чуткий, понимающий. Теплый, даже горячий. Он вспомнил, как этот чудик лизнул его руку, как безропотно направился к двери, ожидая пинка Судьбы. Умиление окатило мужчину мягкой волной. Затем всплыла картина обнаженных ягодиц Нины с яркими следами кошачьих лап. Он усмехнулся. Нельзя сказать, что поведение подопечного вызвало в нем гнев. Скорей позабавило. Но поговорить по душам стоило.

— Харитон! — требовательно позвал он. — Иди сюда.

Обиженно дремавший на коврике поборник нравственности не стал делать вид, что не слышит. Он поднялся и, вышагивая с достоинством, подошел к Глебу, не собираясь напоминать, что тот занял кресло, которое сам же ему выделил.

Сел перед хозяином и вопросительно посмотрел на него, выражая своим видом самое почтительное внимание.

Штольцев наклонился и, взяв одной рукой животное под брюшко, поднял на уровень глаз.

— Кот! Ты прежде всего кот, а не моя совесть. Я тебя кормлю. Убираю твой лоток. И поэтому, братец, ты не имеешь морального права выказывать свое неуважение к моим гостям. Ты зачем Нине шкурку попортил? Мог бы просто отпрыгнуть! А ты нахулиганил. Тебе не стыдно?

Риторический вопрос. Кот слегка наклонил голову, и этот жест явно дал понять, что не стыдно.

— Будь добр, впредь не смей так поступать! Иначе будешь наказан! — Штольцев хотел продолжить воспитательную работу, но спохватился и чуть не рассмеялся. Он точь-в — точь, как хрестоматийный пьющий папаша, который вспоминает, что у него есть дети, только когда изрядно примет на грудь. Тогда сразу «Давай сюда дневник!» и «Я кормилец, а вы неблагодарные». Ну, или что — то в этом роде.

Прижав к себе горячую тушку, он едва не расцеловал умную мордашку.

— Все, брат, пора спать! — Глеб опустил кота на кресло, а сам, заведя будильник, рухнул на кровать.

Переживания последних дней как рукой сняло. Чего он себе напридумывал?! Вот же она! Аня! Счастье разлилось маленькими светлячками, озаряя все вокруг. Она здесь. Встала раньше него, наверно, сварила кофе, насыщенный аромат которого делал утро настоящим утром. И сейчас стоит у открытого окна. Глеб всматривается, глотает слюну и едва не теряет рассудок — она обнажена. Хочется осторожно, по-индейски, подкрасться, неожиданно, как охотник, схватить ее в объятья, зацеловать всю. Впиваться до боли в ее податливые губы, опять завоевывая ее, безумно ласкать…

Он встает и, предвкушая и мучительно оттягивая миг блаженства, мягко ступает по полу. Не получится застать врасплох — сердце бьется слишком гулко и часто! Слишком громко. Но чудо! Не обернулась! Лишь почувствовав изголодавшиеся, горячие руки на своей груди, она вздрогнула, изогнулась.

— Глеб! — нежнейшая музыка ее голоса. И…она впервые назвала его по имени. Волосы забраны в высокий хвост, трогательно открытая шея. Его губы исследуют каждый сантиметр. Все. Невозможно терпеть. Схватить на руки, на кровать и залюбить до изнеможения. Заставить просить прощения за долгое отсутствие. Заставить пообещать, что никогда не покинет его. А потом невозможная нежность. Легкие поцелуи и прикосновения. Моя девочка! Моя единственная! Все слова для тебя. Все для тебя..

Рука еще раз пробегает по беззащитной спине. Он вздрагивает. Кожу девушки изнутри будто разрывают тупые толстые иглы. Их становится все больше. Глеб в ужасе пытается сгладить их, как — то остановить их рост. Но только провоцирует активность. Иглы на глазах вырастают и превращаются в черные перья. Вот уже ими покрыта вся спина, руки превращаются в крылья. Девушка выскальзывает из кольца объятий и становится черным лебедем. Один взмах — и она взлетает, оставив в его руках лишь несколько угольных перьев…

— Глеб! Я люблю тебя! Спаси меня!!! — прощальный крик теряется в реве налетевшего урагана……

— Аня!!! Постой!!! Не улетай! Даже будь лебедем, я тебя и такую безумно люблю!!! — Глеб кричал изо всех сил. Но ураган был так силен, что он сам даже не слышал своего голоса. Всматриваясь вдаль, пытался понять, куда улетела его любимая девушка, но черные крылья растворились в черных тучах, и свирепый порыв бури, несмотря на его отчаянное сопротивление, отшвырнул его от окна и бросил на кровать.

От бессильного отчаяния, от безуспешных попыток бороться со стихией Глеб едва мог дышать. Сердце безумно колотилось, грозя разорвать грудную клетку. Он словно лишился способности видеть и что-либо понимать. Вокруг только чернота и вой ветра. Вдруг он почувствовал нежное прикосновение к лицу. Анино крыло! Она вернулась! Он ее все равно расколдует! Радость захлестнула, усмирила наполовину биение сердца. Облегченно улыбнувшись, он открыл глаза и замер.

Очевидно, своего крика он не слышал, но каким — то наитием его почувствовал Харитон. И сейчас он аккуратно трогал его лицо лапкой, старательно убрав коготки.

Глеб сел на кровати.

— Аня здесь была, — сон настолько был реалистичен, что мужчина не сразу заметил свой крепко сжатый кулак, — он полагал, что в нем перья.

Придя в себя, Штольцев растерянно посмотрел на кота.

— Что, я испугал тебя, котейка?! Вижу, испугал, — он сам испугался своего сна. Ощущение беды не проходило. Прагматик, реалист, материалист, не верящий в сглаз, порчу, привидений, ведьм и прочие суеверия, он, тем не менее, был убежден в существовании какой-то неведомой, неподвластной человеку силы. Именно она вступает в игру и помогает, когда шансы на удачу — один к ста. Именно она приходит на помощь, когда кажется, что все потеряно, когда замшелые атеисты едва слышно шепчут: «Господи, помоги!» Во всяком случае, с ним так было. И эта сила дает подсказки. Указывает верный путь, спрятанный среди десятков ложных. Профессиональная чуйка, интуиция — это умение услышать этот голос Вышней силы. И как его ни назови, но с ним Штольцев предпочитал считаться.

Бывало, он разваливал дело с идеально пришитыми друг к другу уликами и начинал с нуля только лишь из-за фантома Станиславского «Не верю!!!»

Несколько раз в жизни ему снились вещие сны. Проигнорировав такой сон в первый раз, он получил пулю в голову. С тех пор расценивал их как подсказки. Просто во сне, как не раз вставляла ума Варвара, к человеку пытается пробиться подсознание. В реальности человек слишком поглощен суетой, условностями, насущными проблемами, что упускает из виду какие-то детали, которые как маячки, указывают фарватер.

Вот и сейчас все стало на свои места. Смс-ка, отправленная кем угодно, но не Анной. Это раз. Два. Уехала в Рим на примерку. Изначально в ее плотном графике нужно было выбрать время, чтоб туда ездить для заказа. Допустим, к крутому кутюрье. Но Анна не тот человек, который от бренда теряет голову. У них ни разу в разговорах не всплыло слово шопинг. Да и Милан — совсем не последнее место в иерархии моды занимает — удобнее было бы здесь же заказывать.

И сон. Он сейчас был ключом. Понятно, что ассоциация с ее партией Черного лебедя. Но это символ злодейства, почему Анна в него превратилась? И сам момент превращения… Глеб вздрогнул.

Но гадать нет времени.

— Саня, пробей аэропорты. Мне нужно точно знать, что синьорина Миронова не возвращалась в Россию, — не сильно обеспокоясь тем фактом, что утро еще не совсем вступило в свои права, и Рогозин мог еще видеть сладкие сны, Глеб потревожил друга.

— Штольцев, сколько раз тебя обещали убить?! Приплюсуй еще один, — не слишком быстро и не слишком доброжелательно отозвался Рогозин.

— Все знаю, что ты хочешь сказать, но это очень важно. Я должен знать, где искать Анну. Она в беде. Я это знаю.

— Ага, интересно, в какой команде знатоков стало одним игроком больше? А что ты еще знаешь? Например, почему ты не поинтересовался фамилией девушки, которую нагло соблазнил?

— Слушай, друг, проснись, пожалуйста. Сань, ну честное слово, вот сейчас очень не вовремя словесные баталии. Градова ее фамилия. Анна Викторовна.

— Я тебе сказал, что должен помочь дочери Виктора Градова. А у тебя в тот момент Нинель в голове была.

— Рогозин! — угрожающе понизил голос Штольцев.

— Анна Викторовна Павлова — Градова! Семейную историю узнаешь сам. Мне не доложились. Кстати, Виктор Иванович умер год назад, так что тестя у тебя не будет. И я при жизни ему не вернул долг, поэтому так трепетно просил тебя взять ее под защиту.

Штольцев пришел в ужас. Вот это называется духовная близость! Он ничего не знал о любимой девушке! Да собственно, времени с тех пор, как они стали близки, прошло — то всего ничего. Он жил настоящим, любовался своей Анной и верил, что сорвал джек-пот Судьбы. Что все решено, и благополучный исход обеспечен.

Через час Глеб уже получил информацию о том, что Анна не пересекала границ Российской Федерации. Значит, самому нужно лететь в солнечную Италию. Спасибо, Нине, благодаря ее настойчивости, у него есть шенген, поэтому проблема может быть только в отсутствии билетов.

Один вопрос, чисто технический, решен. Но Италия, хоть и не сильно большая страна, а найти человека, которого спрятали (а в этом Глеб уже не сомневался), задачка не за курс начальной школы.

Полицию не подключишь — нет оснований. По заявлению родственников — она готовится к свадьбе.

Штольцев заметался по комнате.

Осталось расшифровать подсказку с перьями. Тут придется на помощь звать тяжелую артиллерию. Мадмуазель Рогозину. Психотерапевта высшей категории и восходящую звезду неврологии.

— Варенька свет Александровна!!! Хочешь, на следующем пикнике я заявлю во всеуслышанье — кто круче всех нас ментов и любого рецидивиста враз заставит явку с повинной написать?

— О-О-о! Штоль Платоныч! Собственной персоной и на поклон?! Ты чего-то нанюхался? Паркет что ль собственноручно лаком покрываешь? Даже пьяный в сардельку ты себе скорей язык откусишь, чем признаешь, что я права! — младшая, умная, как она сама говорила, сестра Рогозина и по совместительству давняя подруга искренне удивилась. И официальное следствие в лице братца, и частный сыск в лице Штольцева частенько подбрасывали ей зарядку для ума, но чтобы пообещать признать ее превосходство — это просто из ряда вон. Она, как боец невидимого фронта, смирилась с тем, что ни наград, ни почестей за свою помощь дождаться ей не суждено. Штольцев пропустил мимо ушей голую правду, согласившись с ней по умолчанию, и сухо, будто не заметив колкостей, поставил перед фактом.

— Я сейчас на работу, дела есть важные, потом к тебе часам к одиннадцати. Пойдет?

— Пойдет.

В означенное время Штольцев переступил порог кабинета Варвары, приготовившись получить кучу шпилек.

Однако Варвара снисходительно решила, что над побежденными издеваться грех, поэтому сразу налила ему кофе и усадила в кресло.

— Варь, я так понимаю, братец тебе уже поехидствовал, что непреклонный Штольцев решил жениться. Возникла проблема. Невеста улетела в Италию. Связь с ней потерялась. И кто-то хочет, чтобы я поверил в то, что она передумала. Предположительно, экс — жених. Это на уровне логики. Теперь по твоей части.

Он почти детально описал свой сон, опустив ярко выраженные эротические ощущения.

Варвара, практически не мигая, смотрела на Штольцева. Эта загадка увлекла ее настолько, что она напрочь забыла о возможности побесить второго брата, как она называла нынешнего посетителя.

— Ты смотрел фильм «Черный лебедь»?

— Нет, просто читал аннотацию где-то. Попалась на глаза, когда я о Талебе искал информацию. Балерина так мечтала о роли Черного лебедя, что двинулась головой. — Штольцев подозрительно уставился на Варвару. — Ты хочешь сказать, что она сумасшедшая?! Да у нее психика покрепче нашей будет!

— Ну, ты, горячий арийский парень!!! Может, не будем сразу перья поднимать? А о других перьях поговорим?! Раз читал в интернете, значит, возможно, видел кадр, где из кожи у девушки действительно лезут перья. Это связано с помешательством. Если ты говоришь, что тебя хотят в чем — то уверить, и Анна об этом ни сном ни духом… То! — Варвара многозначительно подняла указательный палец. — Ее, действительно, скрыли где-то, раз и карабинера твоего убедили, что она уехала. Можно просто насильно удерживать где-то, но тогда это будет расцениваться, как похищение и впоследствии она может предъявить иск. Значит, нужно обставить так, чтоб с ее стороны не было никаких претензий. А это может быть в случае…

Глеб почувствовал, как холодный пот, словно утренняя роса, выступил на спине. Севшим голосом, словно боясь озвучить, он почти прошептал:

— У пациентов психушек не бывает претензий…

— Да, возможный вариант. Тебе остается с дружественным визитом объехать все лечебницы, не думаю, что где-то тебе будут искренне рады. Единственное, что может твой итальянский коллега властью, данной ему законом, — это открыть некоторые двери. Вот насчет частных сильно сомневаюсь.

— Я найду ее!

— Не сомневаюсь! Только не забудь мне сообщить. Если я права, то ее накачали небось какой-нибудь гадостью. И мне тогда нужно знать, чем. Ты ж не захочешь на овоще жениться?!

— Я люблю ее, — Штольцев стиснул кулаки. — И не завидую тому, кто причинит ей вред.

Ему предстояло решить задачу более сложную, чем поиски иголки в стоге сена. Копна никуда не убежит, и можно ее перебрать по пучку. Нужно только время. Время. А вот его и не было. Каждая минута могла стать для Анны роковой. Он с ужасом думал о возможностях медицины в нечистых руках. И самое страшное, что нет пока никаких зацепок. Найдет он этого Кирилла. И что, он прямо так и скажет: «Ой, простите — извините, точно, я упрятал»?! Разыскать мать Анны. Так, может, она заодно с потенциальным зятем?! Мозг, как чайник на костре, медленно вскипал. Но Глеб всегда руководствовался любимой цитатой «из Наполеона» — «Не знаешь, что делать, делай шаг вперед»

И он, опять сбросив на зама бремя рутины управления фирмой, помчался в аэропорт.

И уже через несколько часов Мальпенса стал свидетелем встречи двух будущих соратников, а пока испытывающих некоторую неловкость от встречи, русского матерого сыщика и итальянского юного блюстителя закона.

— Давайте обговорим некоторые детали, — вместо приветствия произнес Штольцев. Ему до сих пор было слегка стыдно за предыдущих пренебрежительных «господ интуристов». Не зря же говорят — «Не плюй в колодец»…А теперь от этого интуриста зависело все. — Как мне обращаться к вам, чтобы мы могли комфортно общаться?

Молодой человек обрадовался вопросу, ибо сам чувствовал себя не в своей тарелке.

— Можно просто Антон и на «ты». Все-таки разница в возрасте и у вас такой опыт!

Оголенные переживаниями нервы Штольцева едва не заискрились, как провода. «Разница в возрасте»!!!!

Он уже и забыл уже о своих страхах, а тут этот юнец потоптался по любимой мозоли. А вдруг он все себе напридумывал? И Анна, действительно, попросила своего жениха отослать злополучную смс-ку?! Сердце замедлило свой ритм, словно прислушиваясь к тому, что творилось в душе. Нет! Он должен ее увидеть. Здесь точно не место колебаниям — слишком высока цена ошибки.

— Вас сначала в гостиницу отвезти? — поинтересовался Антон.

— А вы, …ты, — спохватившись, поправился Штольцев, — на машине?

— Да.

— Тогда сразу к дому Анны, — минутные сомнения уже его отпустили, и он превратился в опытную ищейку, с раздувающимися ноздрями взявшую след.

Антон молча кивнул, и вскоре они уже стояли перед витиеватыми чугунными воротами. Нажав кнопку вызова, услышали вежливо выраженное сомнение в уместности их визита.

— Синьора Эмма! Скоробини вас беспокоит. Нам нужно задать несколько вопросов вам и синьору Кириллу. Пока я пришел как частное лицо, но могу и вызвать вас в участок для дачи показаний.

Несмотря на внутреннее напряжение и то, что диалог шел на итальянском, Штольцев едва не рассмеялся — так уморительно выглядел неоперившийся слуга закона, пытавшийся качать права.

Но, видимо, экономка, с которой Антон был довольно хорошо знаком, решила не злить юного полицейского и впустить тех, кто, судя по пословице, были хуже татарина.

Как только они вошли в гостиную, то увидели хозяина дома, барственно — неторопливо спускавшегося по широкой лестнице со второго этажа.

Штольцев едва ли не физически ощутил, как встопорщились волосы на затылке. Сердце застучало чаще, а руки ему пришлось вызывающе засунуть в карманы, потому что желание сжать их в кулаки и пустить в ход было просто нестерпимым.

Рогозин, никогда не видевший воочию Разумова, дал ему точное определение — барин.

Эта барственная небрежность сквозила во всем: в мягкой, как у рыси, поступи, повороте бритой головы, оценивающе снисходительном взгляде серых глаз с припухшими веками, в капризном изгибе чувственного рта.

— Что вам угодно, господа? Боюсь показаться негостеприимным, но у меня слишком мало времени, — произнес он по-русски, очевидно догадавшись, что второй визитер предпочитает этот язык. А по его сузившимся глазам видно было, что он догадался и о личности незнакомца. Взгляд метнул ледяную молнию, на мгновение на холеном лице промелькнула тень ненависти и тут же сменилась прежним презрительно — вежливым выражением.

— Мне нужно видеть Анну. Где она?

— Любезнейший, — ноздри Кирилла едва не изрыгали пламя и дым. — С какой стати вы являетесь в мой дом и нагло требуете мою невесту. А вы собственно, кто такой?

— Судя выражению ненависти на вашем лице, вы поняли, кто я такой. Штольцев Глеб Платоныч. Будущий муж Анны.

Кирилл угрожающе приблизился вплотную к наглецу. Обычно такие телодвижения заставляют противника отступить. Однако не на том он решил отточить навыки петушиного боя. Штольцев, не только не отступил, но, наоборот, подался грудью навстречу, демонстрируя полную готовность к нападению. Его взгляд, словно шпагой, пронзил хозяина, давая понять, что следующим движением он вынет руки из карманов и о сохранности барского личика беспокоиться не будет совершенно.

Несмотря на небольшое преимущество в весе, Разумов понял, что со Штольцевым в открытом бою лучше не встречаться — в нем была непреклонная воля, способная противостоять любой силе.

Но позорно отступить Кирилл тоже не мог. Он развернулся в сторону экономки, соляным столбом стоявшей возле двери, при этом задев плечом грудь противника.

— Синьора Эмма! Вызовите полицию! — обратился он к ней на итальянском. И на русском к Штольцеву. — Вы ответите за свою наглость. Посидите в тюрьме за вторжение в частную собственность и угрозы хозяину.

— Глеб Платоныч! — Скоробини испуганно потянул Штольцева за рукав. — Пойдемте!

— Вызывайте! Посмотрим, у кого больше шансов попасть в тюрьму!

От этого ответа Разумов слегка опешил: только мафиози могут не считаться с понятиями — частная собственность, полиция, угрозы. Законопослушные же граждане обычно сразу приходят в себя. И первое, что на ум пришло — клише: русские — наглые и бесцеремонные. Тут же он одернул себя — сам-то тоже русский. Зато теперь стало понятно, почему Анна подпала под его влияние — напористый, похоже, без тормозов, идущий к своей цели, как бульдозер, с сильной энергетикой. Несомненно, привлекательный в глазах женского пола. К таким бабы липнут, как мухи, хотя и не получают никаких авансов.

Черт дернул Виктора Ивановича пометить контакты этого Рогозина как чрезвычайно важные! Но…после драки кулаками не машут. Да и проиграть бой — не значит проиграть войну. К тому же, «вечер перестает быть томным…» За рутинными делами он уже и подзабыл, что значит азарт, драйв, хождение по лезвию ножа — или пан или пропал. И вот жизнь подбрасывает очередную порцию адреналина в кровь. Да и романтично-то как!!! Рыцарский турнир за руку и сердце Прекрасной дамы.

Кирилл с усмешкой отступил и чуть ли не с благодарностью посмотрел на противника.

— Ну-с, удивите меня. Чем вы хотите меня запугать, милостивый государь?!

— Это дом Анны, так что вы здесь не хозяин, поэтому тоже находитесь в нем не на законных основаниях. А вот куда вы дели хозяйку, полиция и разберется. У меня есть доказательства, что вы совершили по отношению к Анне противоправные действия. А именно — упрятали в какую-то берлогу, чтобы она не уехала ко мне, — Штольцев отчаянно блефовал, но другого выхода у него не было. — И кроме нее никто не имеет права выставить меня отсюда. Разве только синьора Градова, мать Анны.

Кирилл насмешливо прищурился и едва смог скрыть вздох облегчения. Затем обратился к экономке:

— Эмма, принесите, пожалуйста, кофе гостям, — затем, обращаясь уже к ним: — Курите? Присаживайтесь. Так и быть, я все объясню, и вы поймете, насколько неправомерны ваши претензии.

Штольцев отчаянно хотел курить — последний раз сладостно сжимал губами сигарету еще в Москве. Легкие, казалось, превратились в одну жалкую, просящую фигурку со скорбно сложенными перед грудью лапками и каждой клеточкой молили хоть о крохотной порции дыма. Но брать сигарету из рук врага он не желал. Глеб прокашлялся и, стиснув зубы, хрипло ответил:

— Нет, благодарю. Бросаю.

— Как хотите.

Они уселись на расположенные вокруг небольшого винтажного столика кресла, и Кирилл начал свое повествование.

— Я на Анну не обижаюсь. Не скрою, был первоначальный шокирующий момент, когда она объявила, что не выйдет за меня замуж. Но потом я успокоился и очередной раз восхитился прозорливостью Виктора Ивановича. Чтобы уберечь дочь от таких вот необдуманных поступков, он и составил завещание. Он боялся, что полностью погруженная в свой мир, в мир искусства, неискушенная девочка наделает глупостей. Она богатая невеста. И не будь меня, вокруг нее уже бы роились тучами падкие на деньги женишки. По завещанию, сейчас Анна не имеет доступа к своему наследству, и получит его только после брака со мной. Я выделяю ей средства на жизнь, сам управляю делами компании, но тоже не имею права что-либо продать или куда-то перевести. Спросите, почему господин Градов выбрал меня? Потому что я много лет верой и правдой служил ему, не раз оказывал неоценимые услуги, не требуя никакого вознаграждения. И в свое время спас ему жизнь. Так что свою преданность я ему доказал. И поскольку Анне я был симпатичен, она пообещала отцу, что не ослушается его воли и глупостей не наделает. В случае отказа выйти за меня, ну вдруг попадется какой-нибудь хлыщ! (Штольцев едва не скрипнул зубами, понимая, что камень брошен в его огород), она лишается всего. Средства будут быть переданы Благотворительному фонду. И да, Глеб Платоныч. Я не хочу думать о том, какими соображениями руководствуетесь вы, преследуя Анну, но вынужден огорчить — вы в ее жизни не стали чем-то важным.

И перехватив испепеляющий взгляд Штольцева, нанес удар под дых:

— Мне жаль вас. Если бы вы, действительно, стали близки, то знали бы, что мать Анны имеет очень слабое здоровье, поэтому большую часть времени проводит в частном пансионате на морском побережье неподалеку от Сан-Ремо. А после смерти мужа совсем не появляется в этом доме. И мы с Анной навещаем ее. А то, что я нахожусь здесь на законных основаниях, подтвердят многие. Я сюда перебрался еще до смерти Виктора Ивановича, чтобы быть всегда у него под рукой. Горничные, садовник, водитель — куча свидетелей. А чтобы вы выкинули из головы всякие надежды, что нужны Анне, еще раз повторю то, что уже сказали вашему …э… коллеге — моя невеста (Кирилл сделал особое ударение на слове моя), действительно, улетела в Рим, чтобы забрать свадебное платье и развеяться. Она любит Рим. Надеюсь, после этого у вас не хватит наглости искать Анну и ставить ее в неловкое положение? Если вы, действительно, питаете к ней благородные чувства, а не желание поживиться.

Так мерзко Штольцев себя еще не ощущал. Чертов иезуит! Вывернул все наизнанку! И самое больное — Глеб шестым чувством, выработанным за долгие годы следственной работы, ощущал, что сказанное Кириллом, по большей части, правда. Это многое объясняло. В частности ее слова: «У меня нет выбора». Да и повернул этот Кирилл вопрос так, что если он будет настаивать, значит, борется за приданное. Чувство собственного достоинства едва не взяло верх над здравым смыслом. Однако в этой стройной версии был один существенный изъян. Внутренний детектор лжи требовал еще какой-то информации. И тогда Глеб, наступив на горло благородству и скрепя сердце, решился на удар ниже пояса. На войне все средства хороши.

— Допустим, — зло припечатал он. — Все так. Анна предпочитает вас. А как вы объясните, что она не захотела близости с вами? Как же вы смогли жить с ней столько времени под одной крышей и не сойти с ума от желания?

Удар попал в цель. Яростная молния мелькнула в глазах Кирилла. Но он был хорошим игроком и умел держать удар.

— Я был о вас более высокого мнения, — презрительно процедил он. — Вам в голову не приходило, что мужчина не всегда руководствуется низменными инстинктами? У Ани траур. По определению, свадьба не могла состояться раньше чем через год после кончины Виктора Ивановича. Он, предчувствуя свою смерть, так и указал. И каким бы подлецом я выглядел, склонив ее к пошлому сожительству? Такого я себе не мог позволить. А для вас, видно, честь девушки пустой звук.

Станиславский! Я обожаю тебя! Интуиция ликовала: «Не верю!» Стопроценная ложь.

И Глеб, как бульдог, уцепившись за ниточку лжи, приготовился разматывать всю цепочку.

— Вы в рейтинге значимых для меня людей занимаете самую нижнюю строчку, поэтому я предоставляю вам право думать обо мне все, что заблагорассудится. Итак, как я могу связаться со своей невестой? Ее телефон? Если вы откажетесь отвечать, я передам запись разговора с Анной в полицию, из которого явствует, что вы причастны к ее исчезновению. А все-таки я злоупотреблю вашим гостеприимством. Дайте сигару.

Кирилл едва не вышел из себя. Такого не может быть!!!

— Не говорите глупостей. У вас не может быть никаких компрометирующих записей, потому что их просто не может быть!

Воспользовавшись передышкой, он встал и направился к камину, на котором стояла коробка с сигарами. А Штольцев в это время незаметно прикрепил прослушку под стол. Небрежно откинувшись на спинку кресла и слегка прикрыв глаза, он с внутренним напряжением отслеживал свои чувства. По максимуму нужно отследить все.

Еще одна деталь ускользала от глаз…Что же это?

Штольцев на мгновение отрешился от ситуации. Вот! Искусственно равнодушное лицо экономки, которая изначально вызвала подсознательную неприязнь. Гладко зачесанные волосы на макушке образовывали куцую гульку, тонкие губы выдавали человека скрытного, нос был ничем непримечателен, а небольшие, глубоко посаженные глаза одаривали колючим змеиным взглядом. Почему — то цепляет.

— Отель «Браво». Мы всегда в нем останавливаемся. Не смею больше задерживать. Сигару можете взять с собой, не думаю, что вы себе можете такие позволить.

Штольцев медленно берет сигару, одним движением сминает в руке и с наслаждением растирает по наглой барской физиономии соперника. Он видит выпученные от изумления глаза, любуется этой картиной и в довершение триумфа резко ударяет основанием ладони обескураженного противника в лоб, отчего тот отшатывается, открывает рот и силится что-то сказать. Однако нечленораздельное: «Пы-пы-пы» явно не идет ни в какое сравнение с его недавним высокомерным красноречием.

Картина, спонтанно возникшая в воображении Глеба, настолько захватила его, что он вынужден был тряхнуть головой. Иначе от наваждения никак не избавиться. От наваждения и соблазна. Но мысль о том, что завяжется драка, и тогда его точно упекут в тюрьму за хулиганство, его остановила. Но что-то подсказывало, что на узкой дорожке им еще предстоит встретиться.

Сделаем вид, что поверили.

— Пойдемте, Антон, — Глеб, избегавший панибратского «тыканья» еще не воспринял предложение Антона обращаться к нему не на «Вы». — Всего доброго, господин Разумов. И курить что-то перехотелось.

Подчеркнуто неторопливо они направились к выходу, затем прибавили шагу и уже за воротами чуть ли не бегом припустили к машине. Дрожа от волнения, Глеб открыл компьютер, надел наушники, вторую пару сунул Антону и довольно усмехнулся, виртуально погладив по головке свою драгоценную «чуйку». Его язык и уши в этой стране, бравый полицейский, начал синхронный перевод диалога Кирилла с неизвестным. Очевидно, юноша не верил до конца, что Разумов мог причинить Анне вред, поэтому сейчас его лицо выражало полнейшую растерянность.

— Какого черта я плачу тебе бешеные деньги, если пациентка может взять и позвонить?! — Кирилл орал на неизвестного собеседника. — Может, и за результат ты не ручаешься?! Так вот. Если ты не сделаешь того, что гарантировал, то тогда я гарантирую, что ты превратишься в музейного смотрителя!

Собеседник, видимо, понял, что пропустил какое-то звено в логической цепочке, поэтому такая перспектива карьерного падения его весьма озадачила. Что он и не преминул озвучить, спровоцировав новую волну гнева.

— Не понял он!!! Я твою «Альбертину» превращу в античные развалины. И Рим получит еще одну достопримечательность!

Монументальный лоб Штольцева, за которым из-за несговорчивости характера владельца прочно закрепился эпитет твердый, сейчас покрылся бисеринками пота. Он напряженно ловил каждое слово, и крупицы информации, до сих пор как острые осколки, впивающиеся в мозг, начали складываться в целостную картину.

— Мамой клянешься, что не могла позвонить? Ну, так я и подумал. Значит, блефовал господин Штольцев. Он ее не найдет никогда. Это раз. А если и найдет, то она уже будет госпожой Разумовой. Послезавтра я ее заберу.

Разумов отключился. Послышался глухой стук, очевидно, он небрежно бросил телефон на стол.

— Ну, ищейка помойная! Я тебя уничтожу. Нет, я тебе устрою такую жизнь, что ты сам себя уничтожишь, — понятно было, что это адресовалось уже Штольцеву.

Глеб усмехнулся. Если собрать все угрозы, которые, как из рога изобилия, сыпались на его голову, то можно издать многотомник «Несбывшиеся мечты».

— Антон, чем закончилась история с Аниным платьем?

— Для Ани благополучно. Козадио хотел убить свою любовницу, потому что она требовала его развода с женой. А вы знаете, что даже для мафиози развод в Италии очень хлопотное дело. К тому же его все и так устраивало. Но Лучия начала шантажировать. И в порыве ярости Козадио сам ее убил, так что он под следствием.

— И вы думаете, что Аня при таком раскладе в безопасности? Да я еще должен Разумову спасибо сказать, что он ее спрятал!

Антон озадаченно посмотрел на Якова.

— А разве нет? И за что спасибо?

Штольцев досадливо поморщился: вместо того чтоб действовать, приходилось объяснять, как школьнику, очевидные вещи.

— Чему вас учат в вашей полицейской академии? Сейчас ушлые адвокаты вмиг докажут, что это непредумышленное убийство и придумают кучу версий. Например, что жертва сама десять раз упала на нож. А Аня — живой свидетель того, что убийство хладнокровно планировалось заранее. Про свидетелей сами знаете…

Смесь стыда, огорчения и восхищения вылились на лице молодого человека такой эмоциональной кляксой, что Глеб едва не рассмеялся. Однако он сдержался и перешел к делу.

— Сейчас это может помочь. Свяжитесь со следователем, который ведет дело Козадио, и скажите, что у него есть шанс получить повышение, упрятав за решетку мафиози. Только нужно найти свидетельницу. Они пусть встанут на уши и перешерстят подноготную всех клиник Рима и окрестностей, даже не имеющих звучного названия «Альбертина» и отыщут девушку. Я думаю, Разумов минимизировал долю лжи, чтобы быть убедительным, поэтому Рим. Тем более и исполнителю об этом сказал. А потом обменяем информацию об иголке на адрес клиники. И сейчас мы выезжаем в Рим. Как только что-то узнаем, любым способом забираем Анну, чтобы избавить от общения и с полицейскими, и с Разумовым. Вы еще не сожалеете о том, что согласились помогать мне?

— Нет, Глеб Платоныч, что вы! Для меня честь помогать вам и человеческий долг найти Анну.

Глеб благодарно посмотрел на него.

— Тогда вперед! Пока начнем действовать сами.

Глубокой ночью они въехали в Вечный город. И первым местом, куда они направились, был отель «Браво». Так, просто, для галочки. Естественно, Анны там не было, но была возможность немного передохнуть и привести себя в порядок. Переведя дух, Штольцев уткнулся в интернет, который охотно предлагал самые разные услуги под ником «Альбертина», вплоть до девушек легкого поведения. Только вот клиники или пансионата с таким названием не было.

Борцы с мафией, кровно заинтересованные в переселении Козадио в казенный дом, тоже с рассветом принялись за дело. Правда, с другого конца. Полицейские с фотографией Анны, отосланной Антоном следователю, методично обошли все профильные заведения, однако девушки нигде не было.

Антон, тоже изрядно переживавший из-за неоправдавшихся надежд на деятельность коллег, обратился к Штольцеву.

— Глеб Платоныч! Может пустить полицейских по следу Разумова, и он приведет к Анне?

— Думал об этом. Но я не знаю, что с Анной сделали. Если то, что этот гад заказал — она послушно пойдет за ним, и мне не доказать, что все это против воли. А полиция заинтересована в ней лишь как в свидетеле, поэтому им дела нет до всего остального. Я должен найти ее раньше этого подлеца.

И это «должен» впечаталось кулаком в стол так сильно, что стеклянный графин остался цел и невредим только благодаря неплохой реакции Антона — он находился достаточно далеко, но успел поймать хрупкую посудину. Это не осталось не замеченным Штольцевым. «Можно пригласить к себе юношу. Толковый», — мимоходом мелькнула мысль, сумев на долю секунды отвлечь мозг Глеба от напряженной деятельности. А напряжение это подогревалось отчаянием. Он примчался в Италию, полагаясь … На что полагаясь? На русский авось? На путеводную нить? Стоп. Нить Ариадны. А его любимая Ариадна оставила такую нить? Где же она?!

Пепельница уже представляла собой миниатюрный Везувий, дымящийся и напоминающий о перманентной угрозе «взрыва». А взорваться могли легкие, еще недавно молившие о тоненькой струйке дыма, а сейчас обессиленные переизбытком никотина. В шаге от изнеможения находился и мозг.

Утомленно откинувшись в кресле, Глеб ненадолго закрыл глаза, пытаясь расслабиться и найти решение. Однако напряжение с лица не ушло. Лоб, прочерченный глубокой складкой, отражал непрекращающуюся работу мысли. Что-то было на поверхности. Близко. Но как лебедь из сна, ускользало от сознания.

Вдруг резкий порыв ветра распахнул окно. Черный лебедь, сложив крылья, опустился на середину комнаты. «Аня!», — силился закричать он, однако снова не услышал своего голоса. Рванулся, чтобы схватить, удержать. Однако не смог даже пошевелиться. Тело словно налилось свинцом, а сердце сбилось с ритма и словно ждало команды остановиться, если девушка снова улетит. Однако лебедь остался на месте. Черные перья облетели, словно последние листья с дерева, и гордая, великолепная в своей трагичности птица превратилась в его любимую девушку. Она мягко подошла к Глебу, опустилась на пол возле его ног и положила голову ему на колени. Девушка словно искала защиты у него, но при этом не выглядела испуганной. Одной рукой она нежно гладила его по бедру, будто не догадываясь, что сейчас мужчина пытается осмыслить ситуацию, а ее прикосновения вызывают прилив крови не к мозгу, что необходимо для его деятельности, а совсем к другому месту.

Глеб, как зачарованный, не мог пошевелить и пальцем. Хотя его изголодавшиеся руки хотели жадно притянуть, прижать к себе свое сокровище, нырнуть в шелковый водопад волос, струившийся по плечам.

«Аня!» — думал он, что воскликнул, однако из пересохшего горла вылетело лишь какое-то карканье. Болезненный страх начал пульсировать в артериях, сжимая их, заполняя сознание. «Ты больше не улетишь?» — мольба светилась в его глазах.

Однако девушка грустно покачала головой.

— Я улечу. Но ты меня найдешь!

Она легко поднялась, подарила ему невесомый, как взмах крыла бабочки, поцелуй и пошла к окну.

Обездвиженный неведомой силой Глеб готов был жизнь отдать, лишь бы сейчас иметь возможность вскочить и удержать ее.

— Евгений и Евгения. Александр и Александра. Валентин и Валентина, — прощаясь, прошептала она. И взмахнув руками, снова превратилась в птицу.

Глеб вздрогнул и открыл глаза. Потер рукой лоб, покрывшийся потом за несколько минут, выпавших из-под контроля разума. Сон был невероятно ярким. Ему казалось, что бедро до сих пор хранит тепло руки Анны, что он чувствует запах ее волос. А вот то, что его тело горело желанием обладать любимой девушкой — так это точно не казалось. Он перевел дух, иррационально злясь на себя за то, что даже во сне не смог ни поцеловать, ни обнять ее. Однако длилось это недолго. Тревога, как злостный сорняк, снова заколосилась буйным цветом в душе, вытеснив нежные ростки мечтательной чувственности.

Штольцев попытался сконцентрироваться. Валентин и Валентина. Евгений и Евгения! Он повторял эти пары имен в разной последовательности, затем пытался перемешать — Александр и Валентина. К разгадке никак не приближало, но он был уверен, что дело именно в именах.

Тогда он снова закрыл глаза и попытался вернуть все ощущения.

….О, Господи! Вот вроде мозги и не одалживал никому, а такое чувство, что они где-то были в другом месте. Анечка! Спасибо, родная!!!

— Антон, — потревожил он задремавшего соратника.

— Да, — смущенно пробормотал тот, делая вид, что тоже старательно думал.

— Я знаю, где Анна. Нам нужно вытрясти душу из Альберто Росси, владельца клиники неврозов. Я уверен, что есть «Альбертина» — дочернее предприятие, так сказать. Возможно, выглядит просто как частная вилла.

Надежда, только что блеснувшая эфемерным лучиком, становилась все более мощным потоком света, сулившего благоприятный исход.

Настроив навигатор на нужное место, через час они уже припарковались возле клиники.

— Откройте, полиция. Нам необходимо встретиться с синьором Росси, — понимая всю степень ответственности, почти сурово потребовал Скоробини.

В ответ послышалась эмоционально окрашенная тирада, выражавшая возмущение участившимися визитами полиции и сопровождавшаяся упоминанием всем известной итальянской мамы, которая всегда у них миа.

Однако Антон не поддержал диалог в заданном стиле и сухо сказал, что полиция будет приходить столько, сколько нужно, а если они будут препятствовать следствию, то их место займут более профессиональные сотрудники.

Глеб одобрительно посмотрел на Антона и мысленно поблагодарил Вселенную за то, что она послала этого юношу.

Росси оказался маленьким, живым толстячком, с тщательно маскируемыми залысинами и черными, как маслины, хитрыми глазками. Весь вид его излучал благодушие, располагал к себе и создавал впечатление самое приятное.

Штольцев, не поддавшись внешнему очарованию, посмотрел на него так, будто собирался расплавить его взглядом и сказал:

— Я полицейский. Вы удерживаете насильно девушку, мою невесту. Я знаю, что она находится в другом месте. Я рекомендую вам отдать ее добровольно. В противном случае сюда прибудет вся полиция Рима и найдет ее, где бы вы ни скрывали ее. И когда мы найдем девушку, вам будут инкриминирована статья — похищение человека. Не думаю, что вам понравится в тюрьме.

Антон с сомнением посмотрел на Штольцева, очевидно, что — то решая для себя, и сделал вольный перевод.

— Я не полицейский, поэтому церемониться с тобой не буду. Если сейчас же не скажешь, где девушка, мои люди сделают из тебя отбивную, и всю твою семью пустят на фарш. — Антон помолчал и извиняющимся тоном продолжил: — Простите, синьор Росси, я перевел дословно. И между нами, я вам настоятельно рекомендую прислушаться к моим словам и вернуть девушку. Потому что итальянская мафия по сравнению с русской — это шаловливые дети. Одно прозвище этого человека, я думаю, должно вас убедить — Мясник. И на кольце у него свиная голова, вернее кабанья. А кабан — существо чрезвычайно умное и крайне опасное. Вы понимаете, насколько незавидно ваше положение, если он сам приехал к вам.

Антон самозабвенно импровизировал, получая высшее наслаждение. Штольцев был удивлен особенностями итальянского языка — его лаконичная речь на языке Юлия Цезаря звучала в два раза дольше. Не меньшее удивление вызывала и реакция Росси. Благодушие линяло с его лица, как некачественный краситель с ткани. Глеб припугнул полицией без особой надежды, так сказать, в качестве прелюдии. Он думал, что придется применять силу. А здесь похоже, что этот мерзавец, сейчас собственной персоной сопроводит их к Анне.

Может дело в кольце? Росси как — то слишком опасливо поглядывает на него.

Харитон, когда выскальзывал из объятий лени, начинал носиться, как угорелый, по квартире, запрыгивая, куда ему заблагорассудится. И вот перед отправлением к Рогозину, его бледная тушка вперлась на книжную полку, вытеснив собой всю мелочевку, пылившуюся на ней. В том числе и кольцо, подаренное криминальным авторитетом Кабаном в знак особой признательности — Глеб, рискуя жизнью, вызволил его малолетнего сына из лап банды беспредельщиков. Кольцо звякнуло о пол. Глеб поднял его и машинально надел на мизинец.

Может, сделанное добро не всегда себе зло?

На всякий случай он метнул еще одну молнию в сторону Росси и угрожающе спросил:

— Долго нам еще ждать?

— Сюда едут его люди, — разведя руками, Антон снова перевел на свой лад, показав всю плачевность положения.

— Хорошо, но я ни в чем не виноват, я и понятия не имел, что это девушка — невеста синьора Кабана.

Как и предполагал Глеб, название «Альбертина» нигде не было зарегистрировано. Лишь на фронтоне виллы красовалась витиеватая надпись. В отличие от клиники Росси, где была решетчатая ограда, позволявшая пациентам наблюдать неторопливую жизнь тихой улочки, вилла была обнесена глухим забором. Он скрывал от любопытных взоров внутренний двор, и лишал возможности контактировать с внешним миром его обитателей, которые здесь находились на особом положении.

Здание построено было в форме буквы П. Внутренняя часть его представляла общий двор, а внешняя продырявлена была большим количеством дверей. И возле каждой двери был свой собственный мини-дворик.

Глеб содрогнулся. Камеры — одиночки VIP класса, в которых было два входа. Или выхода. Один на улицу. Второй в коридор. Но, похоже, ни тем, ни другим самостоятельно воспользоваться они не могли.

И сейчас они шли по этому коридору. Глеб чувствовал, что сердце готово выпрыгнуть из груди. Если сейчас он не увидит Анну, то… Что то, додумать он не успел.

Росси остановился перед одной из дверей. Достал электронный ключ и приложил к замку. Глебу казалось, что видит это при замедленной съемке. Причем настолько замедленной, что хотелось его убить.

С оптимистичным жужжанием щелкнул замок, и дверь отворилась. Росси хотел было остаться в коридоре, но Штольцев, не подозревая, до какой степени запуган этот преступник, за шкирку затащил его в комнату во избежание неприятных сюрпризов.

Переступив порог, Глеб суеверно зажмурил на мгновение глаза, пытаясь отогнать страх, липкой паутиной опутавший сознание. «А вдруг не она?!»

Убранство было простым, но не бедным. Венецианская штукатурка, светлый, дорогой паркет, журнальный столик, прочно закрепленный на стене телевизор, как потом выяснилось только с одним комедийным каналом. Стол со стулом, кровать и тумбочка. Все это Глеб отметил походя, словно сфотографировав. Усилием воли стерев с лица все признаки волнения, он сфокусировал взгляд на хрупком силуэте девушки, сидевшей на кровати спиной к ним. Сердце бешено забилось, отчаянно ожидая положительного сигнала от мозга. Несомненно, это ее роскошные волосы, драгоценной мантией укрывавшие тонкую фигурку. Но… такого не может быть! Едва они вошли, девушка быстро захлопнула альбом, в котором что-то рисовала простым карандашом, а спина ее моментально ссутулилась, будто стремилась стать меньше в размерах. Видно было, как она напряжена. Анна не была пугливой, и ее королевскую осанку ничто не могло испортить!!!

Но, тем не менее, это была Анна. Услышав стук двери, она со страхом сжалась. Еду уже приносили, значит, сейчас опять ей предстоит мучение. Болезненный укол, выматывающее головокружение и тошнота. И мерзкий, слащавый голос: «Не волнуйся, деточка, ты скоро выздоровеешь!»

И вдруг негромкое «Аня!», словно среди ясного неба гром, заставило ее вздрогнуть. Она затравленно посмотрела на альбом, который связывал ее тонкой ниточкой с прошлой жизнью. Кому еще что-то нужно от нее?

На подгибающихся ногах, словно по минному полю, Глеб сделал несколько шагов, отделяющих от его от девушки.

— Аня! Анечка! — негромко, чтобы не испугать, шептал он. Опустившись на корточки, он заглянул в ее глаза и содрогнулся. Где жизнь, где ее несгибаемая воля? Где милое упрямство? И самое страшное — он не увидел узнавания в ее глазах. Осторожно, словно боясь причинить боль, он взял ее за руку.

— Анечка! Мы сейчас уйдем отсюда. Все хорошо, — говорил он, пытаясь быть убедительным, в то время, как душа, словно язвами, покрывалась островками предчувствия беды.

Анна подняла глаза и встретилась с тревожным, ищущим ответа на главный вопрос взглядом Глеба.

— Аня, ты в порядке? Это я, твой Глеб Платоныч.

— Да. Вы Глеб Платоныч. Мы уйдем отсюда, — тихо повторила она.

Штольцев не выдержал и обнял второй рукой ее за талию, скользнул ниже по бедру и замер. Тонкая ткань ее рубашки не могла скрыть отсутствие белья.

Две противоположных мысли, как два грозовых фронта столкнулись, грозя изрыгнуть молнию, способную превратить все в пепел. Первая — рожденная чисто мужским инстинктом — забраться под эту рубашку, покрыть жадными поцелуями ее коленки, поднимаясь все выше, зажигая в любимой пожар желания. Он сглотнул слюну, резко выдохнул и поднялся. Потому что вторая мысль привела его в бешенство. Держать пациента без нижнего белья — это значит удесятерить его ощущение беспомощности, беззащитности. Лишив даже мысли о возможности вырваться отсюда.

Он угрожающе поднялся, со сжатыми кулаками приблизился к провинившемуся макароннику и сквозь зубы процедил:

— Где вещи Анны? — это Антон перевел без самодеятельности.

— Их увез синьор Разумов.

Чертыхнувшись, Глеб набрал номер Варвары.

— Варя, прилетай, как только сможешь! Без тебя никак, — глухо произнес Глеб, озадачив подругу. Ни привычного стеба, ни малейшего намека на иронию, ни снисходительной витиевато — завуалированной издевки.

— Да, конечно.

— Встретит тебя в Милане мой добровольный помощник, Антонио Скоробини.

И обращаясь к Росси, приказал:

— Вызовите сюда того, кто делал Анне назначения. Постараюсь не покалечить. Он поедет с нами, — и одарил итальянца таким взглядом, что тот едва не присел — а говорят еще что, эсперанто международный язык. Язык мимики и взглядов поистине универсальное средство общения!

Вот и стерся языковой барьер, Росси залепетал понятное всем:

— Си, синьор, си…

— И еще, я хоть и не комиссар Каттани, но место, где страдала моя девушка должно быть уничтожено. Контору закрыть, пациентов вернуть благонадежным родственникам, виллу продать. Я проверю, — и Глеб с отвращением отвел взгляд от него и вернулся к Анне. Сердце сжималось от боли — видеть ее в таком состоянии было невыносимо.

Нужно собрать вещи. Он огляделся. Предметов личного пользования практически никаких. Расческа, альбом. В ванной ничего, кроме туалетной бумаги. Где гель для умывания, зубная щетка, паста? А где мочалка, мыло, шампунь, полотенце?

— А чем она мылась? — в гневном недоумении воскликнул он.

И без перевода Росси понял, о чем идет речь. Он фальшиво заулыбался и затараторил:

— О, синьор Кабан, мы обеспечили нашим пациентам наилучший уход. Все процедуры выполнял медицинский персонал. Одноразовые туалетные принадлежности. Все стерильно. Родственники довольны.

Антон кинул взгляд на Глеба, и, понимая, что тот готов придушить разговорившегося Росси, постарался поубавить оптимистичную ноту, сказав, что большинство пациентов не может самостоятельно мыться, и поэтому разработали инструкции.

Подошел вызванный доктор, который без зазрения совести, продав душу дьяволу, методично превращал людей в безвольных марионеток. Он прочно свыкся с мыслью, что их криминальный бизнес хорошо налажен и предположить не мог, что могут возникнуть какие-то проблемы. Очевидно, он ощущал себя полубогом, потому что вошел в комнату вальяжно, свысока поглядывая на незнакомых людей. Однако по мере того, как Антон объяснял, кто они такие и что с ним сделают, его лицо отразило все цвета национального флага. Сначала он покраснел от гнева, затем позеленел от злости и под конец побелел от страха.

Росси посчитал, что все требования синьора Кабана выполнены, поэтому он, придав лицу максимум елейности, заискивающе спросил:

— Я могу еще что-то сделать для вас?

Антон перевел.

— Пусть сделает ноги отсюда, — рявкнул Штольцев.

— А мы куда теперь? — спросил Антон.

— В гостиницу без документов и в таком виде Анну мы не сможем провести. Поэтому… — Глеб не договорил, перехватив взгляд девушки, от которого кровь прихлынула к сердцу. Захотелось снова дать волю кулакам и отходить как следует ее обидчиков. Несколько раз вдохнув — выдохнув, он бережно взял Анну на руки, забрав и ее альбом.

Сопровождаемый ледяным взглядом Штольцева, лекарь-злодей не очень охотно возглавил процессию. Дыша ему в затылок и координируя его движение, следом шел Антон. И позади них — Глеб, нежно прижимающий к себе свое сокровище.

Подойдя к машине, он распорядился посадкой.

— Антон, этот пусть садится рядом с вами. А мы с Аней сзади.

Открыв дверь, он осторожно, будто хрустальную, усадил непонимающую, что происходит, девушку на сиденье. Сам обошел машину с другой стороны и сел рядом. Очередной раз поймав ее растерянный взгляд, Глеб испытывал жгучее желание свернуть шею недобровольно следовавшего с ними пассажира. Он посмотрел на свои руки, скрипнул зубами от злости и … опять неизвестно, что сделал бы дальше, но его отвлек Антон.

— Глеб Платоныч! Мы сейчас в Милан? Если в отель нам нельзя с Аней, может, поедем ко мне, мама будет рада. Хотя присутствие этого изувера ей будет не слишком приятно.

— Спасибо за приглашение! Но к нам присоединится еще Варвара, так что в вашем доме станет тесно. Мы поедем к Анне. Нужно вытрясти из этого мерзавца документы. Иначе из страны ее не вывезу. А здесь у меня связаны руки. Я так понимаю, что мама Анны нам не помощник. И я вас прошу, если вдруг что-то пойдет не так, с Варварой сопроводите Анну в Россию. Там ее мои друзья смогут защитить.

— А вы?

— Я говорю — на крайний случай. Здесь ей оставаться нельзя. Кстати, а как вам удалось так быстро склонить Росси к сотрудничеству? Я подозреваю, что вы какое — то заклинание добавили.

Антон рассмеялся.

— Нет, я просто сказал, что вы крестный отец русской мафии. И немного описал перспективы. Остальное дорисовала его фантазия.

Напряжение немного ушло, и Глеб улыбнулся: все стало на свои места.

— Неплохо получилось. Кстати, вы не хотите за бабушкой присматривать? Я вам делаю предложение — приглашаю на работу в свое агентство. У нас как раз Семеныч уходит на пенсию. Зарплата плюс премия. Никто не жалуется. А работы, к счастью, или к сожалению, предостаточно.

— Премного благодарен, Глеб Платоныч, мне очень лестно, но вынужден отказаться. Ведь мне нужно будет заново изучать все законы, получать образование. Здесь я уже профессионал, а там буду желторотым «щеглом».

Штольцев практически ничем не выдал своего удивления, лишь бровь непроизвольно изогнулась перевернутой чайкой. Ничего себе старый Акела промахнулся! При первом знакомстве этот юноша показался ему полным простофилей. А сейчас он просто ангел — спаситель! К тому же, креативный!

Чем же его можно будет отблагодарить?

Анна беспокойно заерзала, и Глеб мгновенно переключил внимание.

— Аня, что? Ты голодна? Тебе холодно?

Она тревожно посмотрела на мужчину, вызвав в нем снова бурю эмоций. Когда человек болен, огорчен, разгневан — понятно, чем ему можно помочь. Здесь же…Штольцев почувствовал, что в его душу словно какой-то штопор ввинчивается и буравит его покой, разрывая в хлам надежду на счастье.

— Не знаю, — тихо ответила она.

Глеб замер. Что Анна помнит? Что чувствует? И помнит ли она его? Сможет ли стать прежней? Господи, как же дождаться Варвару? Эти мысли вихрем носились в голове, изматывая, лишая сил.

Он повернулся к девушке и осторожно погладил по волосам, взял ее ладошку и нежно поцеловал. Видно было, что она не знала, как реагировать, но прикосновение губ мужчины на мгновение вывело ее из анабиоза. Взгляд потеплел, и некое подобие улыбки мелькнуло на губах.

— Кирилл не целовал мою руку, — словно окунувшись в омут памяти, она выбрала первое попавшееся под руку воспоминание.

— Кирилла нет. Он больше не навредит, — Глеб принялся целовать вторую ладошку.

— Он умер?

«Бедная девочка! Она не помнит, что этот проходимец хотел превратить ее в безропотный овощ»

— Его с нами нет. И не будет. Верь мне.

— Я верю, — глаза их встретились, и Глеб с отчаянной надеждой пытался поймать хотя бы крохотный отблеск той страсти, которая вспыхнула между ними еще по дороге в Кинешму. Однако она словно не узнавала его. Желание верить, надежда, тревога — но только не любовь.

— Хочешь прилечь? Клади голову мне на колени и постарайся уснуть. Тебе нужно больше отдыхать.

Анна послушно свернулась калачиком и примостила голову на его коленях. А он почувствовал себя как на пороховой бочке. С одной стороны его желанная, любимая девушка была в критической близости, вызывая пожар желания. А с другой — она доверилась ему, как невинный ребенок. Еще и кулачок под щеку засунула. И от щемящего умиления он почувствовал, как сдавило горло. Хорошо, что больше не нужно было сейчас говорить. Он просто не смог бы.

Оставшийся путь они проделали в молчании. И только подъехав к дому Анны, Глеб аккуратно переложил ее голову на дорожную подушку и сказал:

— Заблокируйте дверь, чтобы ни этот, — он с ненавистью посмотрел на пленника, — никуда не сбежал, ни Анну никто не похитил. А я поговорю с Разумовым.

— А вы уверены, что вам помощь не понадобится?

— Это ему помощь понадобится. Медиков. Вы же обещайте, что не оставите Анну.

Глеб не стал предупреждать о своем приближении, просто перемахнул через забор и вошел в дом. Наткнувшись на экономку, он спросил, где Разумов. Та дала понять, что не понимает о чем речь и, судя по всему, пригрозила полицией.

Тут в голову Глеба пришла идея, для воплощения которой ему понадобилось поступиться со своими принципами. Ему глубоко претило использование ненормативной лексики для осуществления коммуникации. Даже в тех случаях, где активный словарный запас собеседника состоял на девяносто девять процентов из матерных слов, он все равно не опускался до нецензурщины.

Достаточно было одного взгляда, представлявшего адский коктейль ледяной вежливости и ярко выраженного жаркого желания переломать кости оппоненту, чтобы разговор приобретал нужную ему тональность.

А сейчас Глеб использовал весь вербальный арсенал строителей и портовых грузчиков: он должен был проверить свои предположения, а именно, владеет ли русским языком женщина, работающая много лет в русской семье.

Он филигранно выстроил матерную фразу, суть которой сводилась лишь к призыву сотрудничать по доброй воле.

Произнесенная нейтральным тоном, она возымела нужное воздействие. Женщина опешила, вытаращила глаза и лишь потом, спохватившись, опять повторила, что не понимает. Однако первая реакция выдала ее с потрохами. Поэтому дальше он снова перешел на литературный язык.

— Уважаемая, соберите вещи Анны, необходимые на первое время — одежду, белье. И буду вам признателен, если вы принесете также документы ее. Надеюсь, знаете, где они лежат. Уверен, захотите избежать кровопролития, которое я гарантирую, если мои пожелания не будут выполнены в кратчайшее время.

— Кирилл Владимирович уехал за Анной Викторовной. Я не знаю, где ее документы и вообще зря вы сюда пришли. Завтра они поженятся.

Штольцев испытывающе посмотрел на экономку. Не зная, что ей инкриминировать, он все равно был уверен, что она скрывает куда более серьезное прегрешение, чем владение русским языком.

— Я так понимаю, вы Анне счастья не желаете? — скорее констатировал факт, нежели спросил Штольцев. — Почему?

— Что вы себе навоображали? Да я за ней слежу с младенчества!

— Следят за преступниками или конкурентами. За что вы ненавидите Анну?

Секундной растерянности хватило, чтобы мужчина утвердился в своих подозрениях.

Но Эмма была еще той штучкой. Поняв, что прокололась, она пошла в наступление.

— Я звоню в полицию, и вас арестуют за проникновение в частные владения.

— Я думаю, новость о том, что хозяйка не против моего присутствия, вас успокоит. Единственное, она не знает, куда Разумов дел документы. Но поверьте, двое полицейских смогут перевернуть дом и найти все, что нужно. А может и больше…., -задумчиво добавил он, не имея в виду ничего конкретного. Однако тень тревоги на лице экономки еще раз подтвердила, что иногда вырвавшееся слово далеко опережает мысль.

— Ищите, я не вправе рыться в хозяйских вещах. Если вам совесть позволяет это делать, то я сочувствую Анне Викторовне, — и резко развернувшись, Эмма заторопилась внутрь дома.

Глеб, ведомый интуицией, неслышно последовал за ней в надежде получить новую информацию. Однако получил лишь новую загадку.

Быстро зайдя в свою комнату, она метнулась к комоду и воровато засунула в сумку фотографии, стоявшие на нем.

«Это мы выясним потом, — подумал он, — а пока нужно заняться более насущными вопросами».

Вернувшись к машине, Глеб снова почувствовал, как душа наполняется щемящей жалостью. Анна лежала на сиденье, так же как он ее оставил. Она спала. По ее лицу пробегала беспокойная тень, словно пережитые ужасы снова прокрадывались в сознание.

— Антон, Разумов отсутствует, так что кровопролитие откладывается. А вот прилет Варвары Александровны отменить уже не в состоянии никакая сила. Так что поезжайте в аэропорт и привезите ее в целости и сохранности.

— Мне льстит, что вы такого высокого мнения обо мне и думаете, что без фотографии я смогу узнать даму среди тысяч других. Но боюсь, мне не по силам.

— А вы не бойтесь. Вы ее узнаете. Она проходит через толпу, как раскаленный нож сквозь масло. А если она некомфортно долетела, то вам захочется «Вихри враждебные веют над нами…» спеть. А, вы ж такую не знаете…Тогда ориентировка. Смоляная брюнетка с пышным бюстом и крутыми бедрами. Тем более она одна будет. Да и вообще — она одна такая. И пассажира с собой берите. Хоть наручниками его к ручке двери пристегните. От греха…

Выдав инструкцию Антону, он осторожно вынул свою спящую красавицу из машины и понес в дом, где наткнулся все на тот же фальшивый взгляд, который выражал теперь слащавую доброжелательность

— Анна Викторовна устала? А почему она в таком виде? Вы что, ее прямо из отеля выкрали?

— Комната Анны где? — без любезностей спросил Глеб.

— Я вас провожу.

С трепетом он переступил порог комнаты, в которой обитала Анна. Ведь вещи и жилье человека могут рассказать много интересного о человеке. А в мозгу Глеба горели, как пощечина, слова Разумова о том, что он ничего не знает о любимой девушке.

Но сюрприза не было. Практически спартанская обстановка, все функционально. Да и понятно — она здесь лишь ночевала. И кровать… Удивительно, но она была достаточно узкой. Как недорогих отелях. Или специально… чтоб ни у кого не возникало и мысли?!

Положив Анну, он уселся в ногах. Любуясь и охраняя.

*****

А Антон на всех парусах полетел в аэропорт. И хотя он не был подчиненным Штольцева, но все равно испытывал определенное благоговение по отношению к нему. Пока жил в Москве, он из профессионального любопытства изучил его послужной список, и интернет предоставил много информации, и сам заходил в контору к нему под видом клиента. Сотрудники говорили о своем шефе чуть ли не с придыханием. Это объяснило, почему охранять Анну попросили именно Штольцева. И Антон счел за честь поступить в его распоряжение, чтобы помочь девушке.

Сейчас миссия вроде не ахти какая сложная, но все должно быть без сучка, без задоринки.

Антон, оставив свою «лошадку» на стоянке, прошел в зону прилета. Как раз вовремя. Объявили о прибытии рейса из Москвы.

Антон немного волновался. Оплошать ой как не хотелось!

Он внимательно всматривался в людской поток, готовясь ринуться навстречу важной особе.

И настолько он увлекся ожиданием, что чуть не упустил момент. Выделяясь на фоне толпы, к нему приближалась та, которую без сомнения можно было назвать: Belladonna. Безумно красивая, словно молодая львица, она заставляла страстных итальянцев оборачиваться ей вслед.

Понимая, что нужно обозначить свое присутствие, он, тем не менее, не мог сдвинуться с места: смотрел, как завороженный. Почему-то возник совершенно неуместный вопрос — какими достоинствами нужно обладать, чтобы завоевать сердце этой красавицы. Неизвестно, что бы еще пришло в его голову, но поток мыслей был остановлен сухим вопросом:

— Синьор Скорпиони?

— Си, синьора! — Антон готов был согласиться с чем угодно, лишь бы говорить с ней. Затем опомнился и поправил, — Скоробини.

— А, точно. Прошу прощения.

— А как вы определили, что именно я вас встречаю?

— Ну, если вы увидите еще кого-нибудь, стоящего с открытым ртом, то сильно меня удивите. Давайте не буде терять времени, у меня его в обрез. Итак, где этот ветеринар?

— Он в машине.

Ветеринар, как изволила выразиться Варвара, подобно Антону практически потерял дар речи. Правда, в отличие от него, «Белла Донна» произнес вслух.

Даже виртуально примеряя тюремную робу, не смог сдержать восхищения.

Однако Варвара быстро охладила его пылкую восторженность.

— Кому, как не вам знать, что Белладонна — очень ядовитое растение. Так что советую приложить максимум усилий, чтобы помочь мне вернуть Анну в нормальное состояние. Иначе пожалеете очень сильно. Итак, чем ее накачали?

— Уверяю вас, я действовал только из благих побуждений. Девушке было плохо. Она была явно не в себе.

Варвара угрожающе посмотрела на него.

— Мы пока не решили, что с вами делать. Сейчас главное здоровье Анны. Что в нее вливали?

— Производное скополамина. Я разработал свою формулу, чтобы эффект был длительным. Потом нужно было бы еще повторить, чтобы принятое ею решение не показалось странным.

— Значит, сейчас достаточно очистить организм и все восстановится? — уточнила Варвара.

Ее собеседник беспокойно заерзал.

— Я же сказал, что формула моя результат давала стопроцентный, нужный родственникам. Но… как вам сказать… О выведении пациентов из этого состояния речи не было, поэтому эта сторона еще не достаточно изучена.

— Синьор, как там вас. Я надеюсь, вы на память воспроизведете свою формулу? Иначе дождевым червям завидовать будете, — с этими словами она сунула ему блокнот и ручку.

Остальную часть дороги они проделали молча. У дома Анны Варвара скомандовала Антону:

— Берите этого урода за шкирку, он идет с нами.

— Глебка, привет, дорогой! Привезли доктора-фашиста. Что там наша девочка?

— Спит. Узнала, что с ней?

— Не буду тебя сильно радовать, вещь серьезная. Этот юный фармацевт разработал формулу на основе скополамина.

— Сыворотка правды? — Глеб изумленно посмотрел на Варвару.

— Да, подавление воли. Эта дрянь имеет очень глубокие корни. Для общего развития: древние племена, проживавшие на территории современной Южной Америки, использовали его, чтобы хоронить жен и рабов умершего вождя. Считалось, будто бы эти люди, погребенные заживо, могли понадобиться предводителю племени в загробном мире. За это скополамин получил прозвище "Дыхание смерти". Он оказывает сильное влияние на память, но будто не затрагивает другие умственные способности и функциональные возможности нашего мозга. Ты не представляешь, какие страшные дела творились при его помощи.

Глеб несколько минут молчал, будто погрузившись в анабиоз. Однако мысли его, перебивая, обгоняя друг друга, носились в голове со скоростью звука. Как вернуть Анне здоровье, сохранить наследство, чтобы она не пожалела о разрыве с Разумовым, и самая обжигающая своей эгоистичностью и болезненностью — как вернуть ее чувства.

— Антон, вы сейфы вскрывать умеете? — этот вопрос застал молодого человека врасплох. Перед лицом этой невероятной красавицы очень не хотелось выглядеть простофилей. Он и так боялся, что показался ей контуженным. Ее низкий голос завораживал, как голос Сирены. От взгляда ее карих, пронзительных … не глаз, …очей он чувствовал себя одним из многочисленных одноразовых любовников Клеопатры, с радостью готовых отдать жизнь за ночь любви. Тут он устыдился таких дерзких помыслов. Какая там ночь любви?! Хоть бы сумку за собой носить позволила…Как должен ответить настоящий полицейский?

Он мельком взглянул на Варвару, приосанился и пафосно изрек:

— Глеб Платоныч! Я не медвежатник, так, кажется, называют этих специалистов в России?

Несмотря на терзавшие его переживания, Штольцев улыбнулся:

— Не хотел оскорбить честь и достоинство итальянских коллег. Просто хороший полицейский должен уметь делать то, что и плохой парень — преступник, только хорошо. Если вдруг Анна не знает кода, ведь этот подлец мог запросто его изменить, чтобы ни у кого не было доступа, то придется его или вскрыть, или распилить. Документы нужны срочно. Потому что Анну нужно увезти отсюда. На своей территории я не боюсь никого. А здесь неизвестно, что он может устроить. Вы слегка знакомы с экономкой, проследите, чтоб она собрала самое необходимое на первое время.

— Да, конечно, — юноша был чрезвычайно обрадован возможности уйти, чтобы Она забыла о его конфузе.

— Смешной, — проводив снисходительным взглядом Антона, улыбнувшись, сказала Варвара.

— Зря ты, Варвара Александровна, так пренебрежительно на него смотришь. Он довольно толковый.

— Глеб, не начинай! Знаю я твою чуть ли не отцовскую привычку сватать за меня все, что мужского пола.

— Молчу.

Он сел на краешек кровати, чувствуя, как болезненно сжимается сердце, взял Анну за руку, погладил ее исколотую кожу, и боясь, и надеясь разбудить.

От его прикосновения на лице девушки мелькнула тень улыбки, губы приоткрылись, и она что-то прошептала.

— Аня, — так же шепотом позвал он.

Умиротворенно-сонное выражение сменилось тревожным, когда Анна открыла глаза.

Она растерянно переводила взгляд с мужчины на женщину.

— А как я здесь оказалась? Я дома? — тревога сквозила в ее голосе.

Варвара подошла ближе и, протянув руку, заговорила:

— Анечка. Все хорошо! Здесь все друзья. Все тебя любят и желают только добра. Но нужно быстренько отсюда уехать, чтобы не было неприятностей. Открой сейф, достанем документы и закажем билеты.

— Хорошо, — Анна послушно встала и прошла в кабинет отца. Однако перед сейфом она беспомощно застыла, явно не зная, что делать дальше.

— Варь, принеси сумку из машины, там мой «маникюрный» наборчик. Похоже, придется вспомнить молодость.

Оставшись наедине с Анной, он ощутил себя, как на горячей сковородке. Память тела мгновенно всколыхнула все воспоминания. Каждая клеточка, истосковавшись, рвалась к ней. Руки словно снова почувствовали нежность ее кожи. До боли хотелось жадно обнять ее, покрыть дерзкими поцелуями ее всю, с головы до ног. Тяжело вздохнув и мысленно вылив на себя ведро ледяной воды, он осторожно опять взял ее руку.

— Аня, не волнуйся. Я тебя не дам в обиду. Не бойся. Мы все делаем правильно.

— Хорошо, — тихо ответила она. Опять Глеба резанул ее взгляд — доверчивый, трогательный …и чужой.

Одновременно, едва не столкнувшись в дверях, вошли Варвара и Антон. И умудренный опытом сыщик показал мастер — класс по вскрытию сейфов старого поколения юному коллеге.

К счастью, документы оказались там. Там же, как морские котики у кромки воды, тесно жались друг к другу толстенькие пачки денег.

Это было совсем не кстати. Что с ними делать? Чьи это деньги? Анны или Кирилла? Оставить здесь, этому мошеннику? Но он должен действовать в интересах своей временно (он отчаянно на это надеялся) недееспособной любимой.

— Аня, это твое богатство?

— Я не знаю. У меня была карточка, на которой всегда были деньги.

Самолюбие почувствовало болезненный щелчок по носу — сможет ли он держать в таком состоянии ее карточку?

— Правда, я мало тратила, — облегченный вздох вырвался из исстрадавшейся груди Штольцева.

— Некогда было за тряпками носиться. Если выдавались выходные, мы с Кириллом отправлялись на море, — уже не щелчок, а настоящий хук слева. Ревность ударяет намного больней.

— Он просиживал в баре, а я уходила вдаль от людей, рисовала, читала, — лоб мужчины покрылся мельчайшими капельками. Дожить чуть не до сорока лет и испытывать такие качели эмоций?! Определенно, любовь лишает разума, способности объективно воспринимать действительность. Однако сейчас он уже не боялся продолжения. Неважно, что они встречались вечером, может, черт его дери, и в одном номере! Это было неважно, потому что Анна предпочла его. И близость физическая просто закрепила их духовную близость, то невероятное притяжение, которое случается раз в жизни, и то не у всех.

Она ему доверилась, значит, он несет ответственность. И отбросив все сомнения, Глеб вновь обрел способность действовать, уверенность в том, что все сделает правильно.

— Аня, сейчас заказываем билеты на самолет, но до того мы эти деньги положим на твой счет. Если вдруг окажется, что Кирилл заработал их честным трудом, просто вернем ему. И из дома нужно поскорее убраться.

— Хорошо, — девушка снова доверчиво посмотрела на него, заставив кулаки Глеба сжаться от бессильной ярости. Скорей убираться! Иначе вдруг она также легко и словам Кирилла подчинится, если тот заявится.

*****

В банке хотели было утопить их в болоте формальностей, но Варвара, окончательно сразив Антона, включила свое обаяние на всю мощь и убедила сотрудников, что сделать нужно все именно сейчас. Поэтому с первой задачей они справились довольно успешно.

Все помнят про теорию относительности. И дорога в аэропорт явилась очень наглядным примером. Одно расстояние, одна машина, но насколько разные чувства она вызывала. Анна рассеянно смотрела по сторонам. Ей было все равно, где находиться и с кем. Глеб считал каждую минуту, практически сидел, как на иголках — он реально боялся преследования. Ведь Кирилл мог сделать заявление, и тогда их задержат. Возможно, при помощи итальяно говорящих помощников ему и удастся доказать свои права на Анну, но всякие прволчки были крайне нежелательны. И дорога казалась ему нескончаемой, а время — просто резиновым.

Варвара вообще не замечала ничего. Ее лоб был сосредоточенно нахмурен, девушка полностью погрузилась в расчеты. Есть яд, должно быть противоядие! Есть формула, должна быть и антиформула.

Антон же отчаянно злился на время — оно летело слишком быстро, издевательски приближая миг расставания. Он искоса любовался сидевшей рядом с ним Богиней. С замиранием сердца замечал, как она сдувала настырный угольно-черный локон, падавший ей на глаза. Как злясь, прикусывала колпачок ручки. Ее жесты, мимика, ее руки, колени — все что, что он мог видеть без риска угробить всех, — вызывало в нем восхищение.

В аэропорту Глеб поблагодарил за помощь Антона и протянул свою визитку.

— Я думаю, наше сотрудничество на этом не закончилось, — улыбнувшись одними глазами, произнес он.

Анна просто молча подала руку, не зная, что сказать.

Варвара сухо сообщила, что была рада знакомству. Однако интонация ее не очень соответствовала сказанному. «Дежурная вежливость», — Антон вздохнул и проводил печальным взглядом удаляющуюся троицу.

В самолете Глеб не выпускал руку Анны из своей, отчаянно надеясь, что снова вспыхнут те искры, из которых разгорелось пламя страсти. Больно было осознавать, что это пламя сейчас полыхает только в его сердце.

По прилету Варвара позвонила в свою клинику и велела приготовить палату на завтра. Она понимала, что Глеб надеется своим присутствием разбудить в девушке чувства, считая, что любовь — лучшее лекарство. Положа руку на сердце, она и сама так полагала, но никогда бы в этом не призналась. К тому же был еще один персонаж, которого уже везла в переноске в квартиру друга ее невестка Наташа, — найденыш — протеже Анны — Харитон.

Переступив порог квартиры Штольцева, Анна внимательно осмотрелась вокруг, будто задавая себе вопрос: «Была ли она здесь и должна ли что-нибудь вспомнить?»

Сам же Глеб, едва дыша, ждал ключевого момента. Ее любимец, этот лысый умник может пробудить в ней чувство любви. Перед глазами мужчины, как в фильме, замелькали кадры: вот они купают эту неведому зверюшку, вот Анна укладывает его спать и ходит на цыпочках, боясь потревожить, вот… тут он вспомнил, как пришлось употребить власть, чтобы указать ему место и выгнать из … из… а как назвать их постель? Супружеская? Родительская? Глеб, тяжело вздохнув, попытался отогнать картины двух безумных жарких ночей. Не удалось, лишь под ложечкой сладко заныло. Все будет! Не может не быть!

«Харитошка, как бы — кошка! Миленький! Спасай Аню!», — взмолился он. И Харитон, будто услышав его мысли, примчался из гостиной. Обычно такой степенный, респектабельный сфинкс, издав боевой клич, как самый обычный кот, он подпрыгнул на месте, растянулся на полу и проехался по паркету на брюхе, не опасаясь протереть свою тонкую шкурку до дыр. Затормозив у ног Анны, он поднялся и с громким мяуканьем принялся тереться о ее ступни.

— Это Харитон? — с легкой улыбкой спросила девушка. — Я его нашла… — здесь она замерла и беспомощно посмотрела на мужчину. Очевидно, дальше ее воспоминания обрывались. Оборвалась и надежда на то, что она почувствует снова ту страстную привязанность, с первых минут родившуюся в ней.

— Аня, посиди, я сейчас приготовлю поесть, а ты с Харитоном пообщайся. Он очень скучал.

— А откуда вы знаете? Вы же не разговаривали с ним?

— Разговаривал. Я тоже скучал. Так что у нас были темы для беседы.

Анна удивленно посмотрела на мужчину, потом поняла, что он шутит.

— Глеб Платоныч! Вы не шутите надо мной. У меня нет чувства юмора.

Две отравленные стрелы вонзились в мужественное сердце сыщика. Во-первых, ее сегодняшнее «Глеб Платоныч» кардинально отличалось от того, от которого у него в душе распускались цветы — «свидетельство того, что я чувствую себя в безопасности…» Сейчас это было просто обращение к «старшему по званию». И второе, хотелось вернуться в Милан и придушить Разумова — только за то, что и чувство юмора у любимой девушки атрофировалось вместе с другими чувствами.

Сделав усилие, он мягко улыбнулся.

— Аня! У тебя есть чувство юмора, и. все другие чувства. Отдохни.

Глеб думал, что придется потчевать гостью парадным блюдом под названием «Один дома», то есть яичницей, однако заглянув в холодильник, был приятно удивлен. Наталья вместе с котом привезла и еды чуть не на роту. Завернутые в пленку миски с салатиками, запеченную курочку в фольге. Что-то похожее на зависть мелькнуло в благородной душе Штольцева. Однако он тут же подавил его, прекрасно зная первый закон избавления от этого нехорошего чувства — посмотри, хочешь ли ты с тем, чему завидуешь, получить все остальное, что имеет тот, кому завидуешь?

Наташа прекрасная хозяйка, добрейшая душа, кроткая, нежная. Только такая сможет прокормить и обласкать его друга — бугая, будет все прощать и терпеливо ждать. Замечательная наседка. При всем безмерном уважении к ней, Глеб понимал, что с такими женщинами ему будет скучно. Должна быть загадка, собственное Я, увлечение, занятие. И мужчина должен знать границы прощения. Иначе потеряется острота чувств, утратится страх потерять…

Еще раз мысленно воздав хвалу жене друга, он поставил в микроволновку курочку и осторожно заглянул в зал. Картина, представшая его взору, заставила в очередной раз болезненно сжаться сердце. Анна сидела в кресле, а недоумевающий Харитон скорбно примостился напротив, не решаясь по — кошачьи нагло запрыгнуть на колени. Любящая душа животного разрывалась от переживаний. На него было жалко смотреть. Казалось, из его по-человечески умных глаз вот-вот покажутся слезы…"Аня, это же я! Я скучал!"

Незаметно Анна уснула, утомленная перелетом и всеми передрягами. Безмерно разочарованный холодной встречей, Харитон улегся на спинке дивана, горестно уткнув свою морщинистую мордочку в руку девушки.

Они выглядели настолько беззащитными, что Глеб снова почувствовал жжение в груди. Тяжело вздохнув, он все же решился побеспокоить свою спящую красавицу. В самолете она ничего не ела, будто сам вид пищи ее пугал, поэтому накормить ее нужно было обязательно.

Он опустился на корточки перед Анной и залюбовался. Перенесенные страдания не испортили красоту девушки, а наоборот, придали ей утонченность и трогательность.

Беззащитно свисавшая кисть магнитом притянула руки Глеба. Он обхватил ее двумя ладонями, лаская, перебирая тонкие пальчики. Затем перевернул ладошкой вверх и сантиметр за сантиметром начал губами будить уснувшие летаргическим сном островки чувственности.

Пока она спит, можно не бояться испугать, поэтому он продвинулся дальше, целуя нежную кожу запястья. Не отчитываясь голове, руки готовы были уже скользнуть вверх, оголив точеные плечи, снять одежду …

Получая почти болезненное удовольствие, он едва не забыл, зачем вошел. Оторвав взгляд от руки любимой, он с замиранием сердца заметил, что выражение страдания на лице сменилось робким румянцем, губы приоткрылись, и легкий вздох вырвался из панциря зазомбированности. Все, нужно остановиться. Проснувшись, она опять окинет его недоуменным взглядом. И от этого взгляда душу опять охватит ледяной страх — сможет ли он снова стать близким ей человеком?

Держа ее ладошку в своей, Глеб тихонько позвал:

— Аня, тебе нужно поесть и лечь в нормальную постель.

— Хорошо, — снова это покорное «хорошо» расстроило его.

— Пойдем, — взяв за руку девушку, повел ее на кухню. Следом прошествовал и кот.

Истосковавшийся по ласковым рукам Анны, обделенный ее вниманием, Харитон, получив молчаливое согласие хозяина, впрыгнул на свободный табурет. Естественно, из-за стола видна была только голова, поэтому сотрапезник из него получился довольно комичный. Глеб отрезал кусок грудки и, разделив на несколько частей, положил на блюдце перед его мордочкой. Харитон, воспитанно выждав, пока еда появится и на тарелках у людей, чинно принялся поглощать курочку.

Анна, наблюдая за ними, постепенно оживала. Безразличие сходило с лица, как тает снег под лучами солнышка. Умиление робким ростком пробилось сквозь броню бесчувственности, и она впервые улыбнулась открыто и радостно. Картина настолько напоминала классический семейный ужин, что она невольно перенеслась в далекое детство и вспомнила, как папа разделывал рождественскую индейку…

Улыбка Анны дала еще один повод порадоваться — она их снова полюбит. Они с Харитоном сделают все, чтобы ее сердце снова наполнилось счастьем.

После ужина Глеб снова почувствовал абсурдность, нереальность их положения. После всего, что было — не иметь возможности поцеловать, обнять любимую девушку, не говоря уже о большем. А как же хотелось этого большего!

Трогательно выглядывавшая из выреза платья ключица так и манила прикоснуться к ней губами, обласкать нежную кожу, закрыв глаза насладиться ее шелковистостью. От этой мысли он и, правда, на мгновение прикрыл глаза. И … реально под рукой ощутил горячую, бархатистую кожу. От неожиданности он вздрогнул — просчитав ситуацию, Харитон решил, что ему все дозволено — и бесцеремонно запрыгнул на колени хозяину. Тот ошалел от такой наглости. Но кот на этом не остановился — встав на задние лапы, он несколько раз, почти по-собачьи, лизнул его лицо.

Глеб выглядел настолько обескураженным, что Анна уже не просто улыбалась — она смеялась легко и задорно. Мужчина только сейчас сообразил, что это были показательные выступления: Харитон неведомым образом тоже понял, что любовь придется завоевывать заново и решил не отступать. Даже опасаясь гнева своего кормильца. А кормилец позволил продолжить игру и, вместо того, чтоб поставить на место зарвавшуюся зверюшку, сделал то, что еще минуту назад было совершенно немыслимым. Он громко чмокнул в кота в мокрый нос, чем вызвал радостные огоньки в глазах девушки.

Однако ни улыбка, ни смех не давали права переходить границы.

— Аня, давай мыться и спать, — бодро скомандовал он.

— Да, хорошо! — и ее это «хорошо» снова подтвердило, что все совсем не хорошо.

На пороге она застыла. И Глеб интуитивно прочитал вопрос, готовый сорваться с губ девушки. «Я сама?» Выражение страха и беспомощности явно отразились на ее лице. Затем девушка осознала, что она уже не в том страшном месте и здесь все по-другому. Облегчение пополам со стыдом мелькнули в глазах. Клиника. Несмотря на полностью подавленную волю, ее тело протестовало против прикосновения чужих рук. Она сначала отказывалась раздеваться перед санитарками и не разрешала мыть себя. И тогда ей делали уколы. Память, которая не желала вернуть ее в счастливые моменты, предательски вытаскивала из своих глубин то, что страшно хотелось забыть. Слезы выступили на глазах, вызывая в сердце Штольцева целую бурю жалости, страха и гнева. Какой же сволочью нужно быть, чтоб довести ее до такого состояния?!

— Не волнуйся, все хорошо, — Глеб не выдержал и осторожно обнял ее, прижимая к своей груди и нежно гладя по голове. — Там гель для душа, зубная щетка в упаковке. Полотенце. И закутаешься в мой халат. Он длинный и теплый. Иди, — поцеловав в макушку, сказал он. — Если что, зови, не стесняйся.

Проводив Анну в ванную, Глеб не спешил уходить, прислонившись к стене, он слушал шум воды, страстно желая присоединиться к льющемуся потоку, ласкающему его любимую.

Анна вымылась, закуталась в халат Глеба и открыла дверь.

— С легким паром! Пойдем, покажу …спальню, — как с языка просилось «нашу»!

Но мужчина лишь вздохнул. Зато Харитон, этот наглец без границ, без зазрения совести запрыгнул на кровать. Мордочкой отодвинул одеяло, показывая, что он хочет поближе к хозяйке и что вообще, ему холодно, он без одёжки и все такое.

Анна улыбнувшись, обняла кота. Ну вот! Глеб растерялся. Чувство, подобное зависти, мелькнуло в душе. Ну, каков шельмец! Как его потом воспитывать, когда эта кровать станет супружеским ложем?! Попробуй объясни, почему раньше было можно было спать на кровати, а сейчас нельзя?! Но, всегда предпочитая решать вопросы по мере поступления, Глеб пожелал спокойной ночи Анне, поцеловал в макушку и неизвестно зачем поправил одеяло.

Утром Штольцев приготовил завтрак, накормил свое сокровище и велел собираться.

— Аня, тебе нужно пролечиться, чтобы организм очистился от той гадости, которую в тебя кололи. Сейчас я отвезу тебя в клинику.

Не успел он договорить, как Анна словно сжалась. Безумный страх плескался в ее синих глазах. Голос дрожал — она изо всех сил старалась не заплакать.

— Глеб Платоныч! Пожалуйста! Не надо! Вы же мне друг?! Я..я..не выдержу!

— Где тот стойкий оловянный солдатик, которого я знаю? Ты же боец! Неужели испугаешься нескольких уколов?! Там будет Варя. Я приставлю охрану, чтоб ни один комар в палату не залетел, а вечером заберу. Хорошо?

— Я боец? Я не помню…, — горько вздохнула девушка. — Я не знаю, какая я.

— Все будет хорошо. Верь мне, — и Глеб, сделав над собой усилие, уверенно улыбнулся.

— Верю, — ответила девушка, но слова прозвучали не совсем уверенно. Очевидно потому, что после всех событий она вообще ни в чем не была уверена.

Глеб, создавая иллюзию военного положения, поставил у ее палаты своего гвардейца, который внушительной комплекцией перекрывал полкоридора. Так что даже мышь не имела шансов проскочить, а в саму палату мог войти кто-то или вместе с Варварой или с ее письменным разрешением.

Вечером Анну Глеб забирал домой, где они с Харитоном в унисон пытались создать такую атмосферу, которая не позволила бы ей даже думать о другой семье, о другом доме. И девушка, действительно, очень быстро пошла на поправку.

Она уже перестала напоминать тень, ее походка стала уверенной, взгляд твердым, а из глаз исчезло выражение страха.

Ее самопровозглашенная семья в лице кота и мужчины готовилась уже распивать шампанское на радостях. Причем, совсем не в фигуральном смысле. Праздничный набор, нетерпеливо потея, ждал своего звездного часа в холодильнике.

Однако день последних процедур в клинике разрушил все радужные прогнозы, как свирепый ураган соломенный домик.

— Аня! Мы с Харитоном счастливы, что ты выздоровела. Варя сказала, что небольшие провалы в памяти — это нормальное явление. Со временем все восстановится. Давай накрывать на стол и отмечать твое возвращение к нормальной жизни и к нам.

— Глеб Платоныч! Я вам очень признательна за все, что вы для меня сделали. Но мне уже неудобно пользоваться вашим гостеприимством. Почему вы со мной так возитесь?! Я даже не знаю, как смогу вас отблагодарить, — немного растерянно ответила девушка.

Глеб, не подозревая о надвигающейся катастрофе, счастливо посмотрел на нее:

— Прости, я как старый солдат, который не знает слов любви, не привык говорить об этом. Но понимаю, что для девушки слова иногда важнее поступков. Я исправлюсь. У нас с тобой как-то без романтики все получается… — тут он почувствовал, что главные слова почему-то застревают в горле, и вместо них он готов сейчас нести какой-нибудь бред. И боясь все испортить, выдохнул:

— Анна Викторовна! Ты выходишь за меня замуж, и вопрос о способах благодарности отпадает! — и, понимая, что это тоже не аргумент, тихо добавил, взяв ее за руку и глядя в глаза: — Аня! Я тебя люблю! Как не любил никого и никогда.

Ресницы Анны испуганно взметнулись, и она замерла.

— Замуж?! Я…, — Анна словно опять вернулась к своему недавнему состоянию и сейчас не знала, что сказать. — Глеб Платоныч! — слезы росинками безнадежного отчаяния выступили на глазах. — Я же не люблю вас. И я не представляю …замуж. Вы заботливый, ласковый. Вы лучший мужчина, которого я знаю, — и, понимая, что наносит удар не только самолюбию Глеба, но и глубоко ранит его сердце, совсем растерялась. Словно какой-то злой гений разрушения отношений вселился в нее, потому что произносила она слова, которые еще туже затягивали петлю на хрупкой шее счастливых планов Глеба.

— Я возмещу вам все расходы, — прозвучало пощечиной. Глебу показалось, что уши заложило, и он слышит не то, что говорит Анна. Однако отсутствие радости на лице девушки подтверждало: он не ослышался. Сердце словно остановилось, решая дилемму — продолжить биться или прекратить это ненужное существование.

Однако мужчины не плачут и не умирают от неразделенной любви. Отпустив ее руку, проглотив ком, мешавший говорить и дышать, он хрипло произнес:

— Это не повод отменять банкет в честь твоего выздоровления. Накрывайте с Харитоном на стол, а я покурю.

За ужином правило бал неловкое молчание. Харитон, усевшийся на свое, завоеванное собственной креативностью и находчивостью место, понимал, что что-то пошло не так. Смущенное лицо любимой хозяйки и хмурое — не менее любимого кормильца говорили о серьезном разладе.

— Глеб Платоныч! У меня там на карте что-то есть из денег, я сниму квартиру, найду работу, а потом буду решать дела в Италии. Не сердитесь на меня, но мне, правда, неловко, — сказала Анна извиняющимся тоном, чем вызвала холодную молнию в глазах Штольцева.

— Никакой квартиры! Во-первых, ты еще не окрепла, во-вторых, ты еще не в безопасности, и в-третьих, после того что между нами было, я, как порядочный человек, должен на тебе жениться. Но раз ты не хочешь замуж за меня, значит, я обязан просто заботиться о тебе. И это не обсуждается! — резко расставил точки над i Глеб.

Анна растерянно вскинула взгляд на него.

— А что, между нами было…? — она не договорила и, поняв, что имел в виду Глеб, покраснела.

— Ты, правда, ничего не помнишь? — расстроенный мужчина налил себе коньяка и залпом выпил. — Прости, мне трудно смириться с этим. Просто не укладывается в голове. В любом случае, я тебя не оставлю. И будь добра, называй меня просто Глеб.

— Хорошо, я попробую, но я честное слово, не знаю, как мне быть.

— Я знаю. Идем спать, а потом видно будет, — подчеркнуто спокойно произнес мужчина, в котором коньяк вместо успокоения, растормошил, уже было укрощенную, страсть. Чистый, невинный взгляд Анны, ее трогательная улыбка, завораживающие жесты — все это будило нестерпимое желание близости. Он хотел быть очень нежным, приручающим к своим рукам, к своим губам, своему телу.

Внезапно его осенила мысль, которая гениальностью готова была поспорить с постулатами великих философов. Аксиома — нельзя произвести первое впечатление дважды. А у него как раз появился второй шанс. Раз она не помнит ничего — можно начать с белого листа. И теперь уже сделать как нужно все. Не в заброшенной лесной избушке на куче соломы, а романтично. Черт! Может потому и забыла, что стыдно?! Как бы то ни было, отступать — удел трусов. Ликующе он почувствовал, что нашел тропинку, которая выведет их из этого болота чудовищного отчуждения.

— Марш в ванную и спать, а потом будем думать о делах, — скомандовал он. Отправив девушку спать, он тоже собрался было отбыть в царствие Морфия. Не тут-то было! Воспоминания нахлынули, захлестнули, как океанская волна. Еще пару раз приложился к бутылке, выкурил пачку сигарет, пересчитал всех баранов и, наконец, понял, что пришел самый настоящий вставай. И решив провести время с пользой, открыл ноутбук — дела требовали, чтоб их привели в порядок. Флешка с материалами за прошлый месяц была в сумке, куда перед отъездом впопыхах он ее сунул. И…до флешки очередь не дошла, потому что в боковом кармане лежал альбом Анны.

Как великую драгоценность он прижал его к себе и, с гулко бьющимся сердцем, будто собираясь подглядывать за чужими мыслями, уселся в кресло. Немного поколебавшись, открыл первую страницу и замер. Все тараканы, жившие в его голове годами и с позором изгнанные мощнейшим инсектицидом под названием «Любовь», мгновенно активизировались. Они собирались в стройные колонны и, памятуя о немецких корнях Глеба, под звуки бравурного марша «Дойчен зольдатен унтер официрен» пошли в наступление.

С первой страницы на него в упор смотрел мужчина. С умным и твердым взглядом. Достаточно привлекательный. Длинные волосы выдавали натуру рисковую, но благородную. Ревность окончательно лишила Глеба сил к сопротивлению, и армия его сомнений и терзаний захватила ключевые посты.

Незнакомец, несомненно, был дорог Анне, раз она его рисовала.

Тараканы праздновали победу. Глеб хотел уже отложить альбом, чтобы не терзать себя, но последняя отчаянная попытка удержать позиции здравого смысла заставила его руку перелистнуть страницу.

Побросав оружие, тараканы ретировались — на второй странице он увидел свой портрет. И уже на смену похоронному настроению пришла трепетная надежда — она рисовала его почти в бессознательном состоянии. Волнуясь, как юноша, он открыл еще одну страницу — и надежда окрепла. Он разбудит ее чувства! Теперь можно не сомневаться — любовь Анны не умерла! На третьем рисунке они целовались…

Серьезный мужчина, каковым он себя позиционировал, от умиления готов был целовать бумагу, однако побоялся шокировать кота. Тот и так напереживался из-за их размолвки. И сейчас, осторожно крадясь в спальню к Анне, он вопросительно смотрел на хозяина.

Глеб понимал, что выбор действий у него небольшой. Либо нужно сделать так, чтобы Анна вспомнила о том, что было, либо заново добиться ее любви. Не только о себе он беспокоился. Харитон. Этот лысый ушастик казался ему посланцем инопланетного разума, которого по ошибке внедрили в такую смешную оболочку. Если они с Анной расстанутся, кот точно заболеет, потому что будет разрываться между мужской суровой дружбой (и полуспартанским существованием) и блаженной вседозволенностью.

Едва эмоции немного поулеглись, новоиспеченный ценитель искусства, снова вернулся к первому рисунку. Надо же, у него, видать, от ревности в мозгу помутнело.

Может это отец?! Глеб поставил портрет на спинку кресла и отошел на несколько шагов. Несмотря на коньячную амортизацию, определенно замедлившую мыслительную деятельность, в мозгу взорвалась картинка — Эмма прячет фотографии с комода в сумку. Несомненно, на той, что он успел увидеть, был этот человек!

Очередная загадка Анны. Теперь понятно, почему из всех возможных котов, она с помойки притащила именно сфинкса, такое же воплощение тайны, как и она сама.

У Анны со сном тоже не все удачно сложилось. Ворочаясь с боку на бок, она мучительно искала ответы на вопросы, которые толпой ждали аудиенции. И ни на каком из них остановиться не могла. Сможет ли она вернуться в балет? Как стать самостоятельной? И один, неотвязный — почему она сказала, что не любит? Ведь если кого-то и любить, то только его, своего защитника — не балетных же мальчиков?!

Он такой сильный, решительный. В его руках она чувствовала себя в безопасности. Неужели эти руки еще и ласкали ее?! А как? Девушка представила красивую ладонь с длинными пальцами…

«Анна Викторовна! Не пристало барышне размышлять об этом!» — Тетя Липа умела отравить редкие семейные встречи. Слава Богу, нашелся безумец, который посчитал счастьем увезти ее в Австралию. О чем это она? Если верить Глебу — наедине с собой она могла позволить называть его так — так она совсем не барышня. От этой мысли робкая стая бабочек вспорхнула в животе и, обласкав своими трепетными крылышками, метнулась в самый низ. Как это было? «А ты пойди и спроси, как это было», — неизвестно откуда появилась шальная мысль и тут же с официальным порицанием и тайным сожалением была изгнана. Перевернувшись не один десяток раз, она все-таки уснула.

Утром, чувствуя себя полностью разбитой, она поплелась в ванную, чтобы освежить тело и голову. Погруженная в размышления, не заметила, как почти натолкнулась на обнаженный торс Глеба.

Раздетый до пояса, он брился. Девушка замерла, как перед произведением искусства. Замерли и ее мысли. Она любовалась, даже не думая о том, что это нескромно. Широкие плечи заворачивали, хотелось пройтись по ним пальчиками и, прочертив дорожку по ложбинке позвоночника, охватить ладонями стройную талию. При каждом движении мускулы перекатывались под гладкой кожей, дразня своей энергией. Неизвестно, какие мысли пришли бы еще в голову Анне, но Глеб, почувствовав взгляд, обернулся. Глаза девушки еще хранили то неосознаваемое ею самой сияние, по которому можно безошибочно определить….степень заинтересованности.

— Сейчас я закончу, — Штольцев думал, что скажет это нейтрально, слегка снисходительно, как и полагается по отношению к опекаемым. Однако… что-то пошло не так. Вопреки железной воле и благим намерениям, голос его сел. В горле словно застрял комок ваты, который никак не хотел растворяться. Поэтому его сообщение о том, что ванная сейчас освободится, прозвучало как «Я хочу тебя!»

Наверное, Анна и не расслышала этих слов, так как ей хватило горячего взгляда Глеба и звука его низкого голоса, чтобы забыть стереть с лица однозначно читаемое выражение.

Небольшое, почти замкнутое пространство словно наэлектризовалось. Казалось, одна искорка и произойдет взрыв. Не желая размышлять обо всех «почему нет», боясь упустить эти судьбоносные мгновения, мужчина решил действовать. Развернувшись к Анне всем корпусом, не отводя взгляда, горящего желанием, стащил с крючка полотенце. Не глядя, вытер пену, не всю, второпях оставляя кое-где клочки, будто от бороды Деда Мороза, и подошел вплотную к застывшей в волнении девушке.

Гулкий стук одного сердца отозвался отчетливым эхом в другом. Воздух словно накалился и, обжигая, уже не мог плавно и естественно входить в легкие. И чтобы их не разорвало, единственным выходом мог стать только поцелуй, спасительное слияние губ и одно дыхание на двоих.

Внезапно из кухни донеслось шипение, в этой звенящей атмосфере, показавшееся оглушительным, и следом, как ядовитый газ, отравивший волшебство, потянуло горелым кофе.

Анна вздрогнула.

— Ой, у вас, кажется, молоко убежало, — брякнула она — совсем некстати прилетело из далекого детства приветом от Карлсона. И пятясь, девушка ретировалась на кухню, так как совершенно растерялась.

Глеб, ругая почем зря свой утренний ритуал, с великой досадой собрался вернуться к прерванному процессу. Однако не успел он снова нанести пену, как услышал стук, легкий вскрик и отчаянное «мяу» Харитона.

«Удалушечка — хозяюшка!» — уже завелся внутри строгий воспитатель, и Штольцев помчался на кухню. Анна стояла у плиты и трясла покрасневшей кистью. Виноватое выражение глаз отчетливо проглядывало сквозь слезы.

— Ручка оторвалась, — всхлипывая, оправдывалась она, показывая на валявшуюся на полу турку, расплывшуюся кляксой лужу кофе и испуганного кота, хвосту которого, очевидно, тоже пришлось отведать бодрящего напитка.

Но Харитон — представитель мужского пола, поэтому первую помощь оказывать нужно было сначала барышне. Глеб подбежал к ней, молча развернув к мойке, сунул ее руку под струю воды. И тут в его мозгу выстрелило: «Де жавю». Он потряс головой, будто отгоняя какое — то видение — но видение очаровательно хлюпало носом и не собиралось исчезать. Ну не может быть! Сердце пропустило несколько ударов…

По мере того, как ледяная струя охлаждала кожу, в душе Анны разгорался пожар. Она вспомнила, как больше месяца назад, этот потрясающий мужчина так же держал ее руку под краном, только тогда он назидательно бубнил…и..

Словно в фильме на ускоренной перемотке, перед ней замелькали картинки. Пляж. Глеб, гладящий ее ноги. Пикники. Старец Авдей. Гроза. Мышка. Ей показалось, что мозг готов взорваться. Ведь только этот кусок ее жизни был пронзительно, сказочно счастливым! И как она могла поддаться тому мерзкому голосу, который требовал его забыть. Высвободив руку, она развернулась к Глебу и собиралась отчетливо произнести:

— Я вспомнила!

Но тот еще раньше понял, что произошло, и половину слова поймал губами. Приник так жадно и отчаянно, будто боялся, что она исчезнет, и хотел удержать ее этим сумасшедшим, долгожданным поцелуем.

От потрясения у Анны подогнулись ноги, и Глеб, подхватив ее, как пушинку, с трудом оторвался от любимых губ и пытливо посмотрел в глаза. Словно растаяли льдинки, заброшенные Снежной королевой в сердце Анны — в глазах, от синевы которых еще недавно веяло прохладой, сейчас светилась теплота, неверие в случившееся и восторг, который Глеб, теша свое мужское тщеславие, приписал поцелую.

Потерявший голову от счастья, он закружил ее по кухне, не заботясь о том, что вся посуда может оказаться в зоне поражения. Анна, не в силах справиться с нахлынувшими чувствами, едва не расплакалась.

Оказавшись на руках своего мужчины, о котором даже и не мечтала раньше, она словно проснулась после кошмарного сна. Тепло, исходившее от его груди, от его сильных, надежных рук и успокаивало, согревая, и будоражило одновременно.

— Мне страшно! — вдруг прошептала Анна. Будто натолкнувшись на невидимую преграду, Штольцев от неожиданности остановился и взволнованно посмотрел в глаза девушки. Расширившиеся зрачки сигнализировали о тревоге, неизвестно каким путем пробравшейся сквозь защиту, которую он тщательно выстраивал вокруг нее.

— Что случилось? — вырвалось у него.

— Глеб Платоныч! А вдруг я опять забуду? Я не хочу снова в пустоту! — она еще теснее прижалась к его крепкой груди, словно боясь, что кто-то отберет у нее этого мужчину, в которого уже буквально врастала всеми мыслями, чувствами, нервами.

— Фу… — мужчина облегченно перевел дух. — Так, Анна Викторовна! Вы мне срываете производственный процесс — у меня планерка, но я не могу оставить вас с такими мыслями. Значит, мы сейчас все обговорим, а потом позавтракаем и я убегу.

Утро принесло такие сюрпризы, что его сердце еще не успело сбросить доспехи сдержанности. Но их броня уже трещала под стремительным напором чувств. От заполнившего всю душу восхитительного волнения, Глеб едва не подпрыгивал. Но изо всех сил старался сдерживаться. Правда, улыбка во весь рот никак не поддавалась контролю. Если бы не драгоценная ноша, он готов был сейчас сделать колесо, пройтись на руках по ограждению балкона — словом, совершить любое безумство, лишь бы унять хоть немного бешеный всплеск гормонов.

Он прошел в зал, радостно неся на руках свое хрупкое, изможденное передрягами, испуганное счастье. И плюхнувшись в кресло, усадил девушку на колени, как малыша на лошадку, — лицом к себе. Практически без задних мыслей поправил халатик, прикрыв оголившиеся коленки. Взяв ее ладошки в свои руки, он собрался прочитать лекцию о том, насколько необоснованны все ее страхи и волнения, и удостовериться, что был убедителен.

— Так. Анна Викторовна! Это мое официальное заявление. Мы женимся в ближайшее время, чтобы никто не посмел претендовать на тебя, пугать и всячески вредить. Мы уже живем под одной крышей, так что можешь убрать все «Вы» и все стеснения. Договорились?

Анна послушно кивнула, а Глеб, испытывая эйфорию от своего ораторства, продолжил.

— Я бы с удовольствием ухаживал за тобой, приглашал на свидания, водил в кино, в рестораны. Ну, сама понимаешь, мы не в том положении. Поэтому давай привыкай называть меня Глеб, можешь Глебушка. Как угодно, главное, что это произнесут твои губы. — И тут он опрометчиво уронил взгляд на ее губы — в волнении приоткрытые, они мгновенно заставили язык прилипнуть к небу.

Слова и дальнейшие аргументы испарились, и он забыл, что еще должен сказать. Тот адреналин, который уже взбудоражил его кровь, но был укрощен необходимостью успокоить Анну, тут же поднял голову. Что и повлекло неотвратимые изменения в организме. Буквально, потеряв дар речи, он снова поднял взгляд, ища ответ. Однако больше ничего не потребовалось. Они оба вспомнили их первый головокружительный взгляд на двоих. Они снова тонули в глазах друг друга. Неземное, едва ли не юпитерское притяжение и космическая невесомость, ощущение, что души, покинув оболочки, парят где-то в их собственном, рождающемся мире. Но в этом мире место не только для диалога душ. И уже в глазах любимого человека они отчетливо читают слова любви, желания, которое с каждой секундой становится горячей и горячей. Этот магический диалог был страстней и жарче любой близости.

Никто из них не слышал ни стука сердца, ни шумного дыхания, даже не осознавал границ своего тела.

Глеб опомнился только тогда, когда глаза Анны закрылись в истоме, гибкая спина изогнулась, а из ее уст вырвался низкий, страстный стон.

Ее руки лежали у него на плечах, ноготки впивались в кожу, его руки бессовестно блуждали по ее телу, сжимали талию, ласкали грудь и ягодицы. Пришел в себя он в критический момент: еще миг, и он бы не сдержался. И сейчас снова пришлось призвать на помощь всю силу воли, а также всех последователей Дао. Потому что разрушить то состояние блаженства, в котором находилась Анна и разъединиться, было просто немыслимо.

Этот стон, словно электрический разряд, вызвал ответную реакцию у мужчины. Он содрогнулся и резко подался вверх. Его мужская суть, прочно заблокировав все связи с разумом и контролем, рванулась навстречу женской, уже познавшей высшее блаженство. Сцепив зубы, он что-то нечленораздельно хрипло промычал. И в этом низком, почти утробном звуке, прозвучало все: торжество победителя, взлет на немыслимую вершину удовлетворенной страсти, покорность побежденного, безграничная нежность, любовь …

Еще тесней прижал он к себе девушку, обжигая пересохшими губами шею, ключицы, грудь. Еще раз приподнял ее за талию и резко притянул, вызвав еще один мощный взрыв, разметавший по ее телу миллионы ярчайших импульсов наслаждения. И уже не стон, а почти животный крик стал ответом на главный вопрос. Крик женщины, нашедшей своего мужчину, покорившейся ему и покорившей его.

Глеб нежно поглаживал ее еще вздрагивающую спину, осторожно касался ее губ. Он был безумно и бездумно счастлив. Из этого состояния его вырвал звук, которого он никак не ждал. Анна, всхлипывая, запустила пальцы в его жесткие, непокорные волосы, словно удовлетворяя давнее желание. Перехватив ее руки, мужчина поцеловал их и успокаивающе прошептал:

— Что случилось?! Я люблю тебя, моя женщина. Посланная Судьбой. И я сделаю все, чтобы ты была счастлива.

Немного придя в себя от пережитого потрясения, она обрела, наконец, возможность говорить:

— Счастлива, как сейчас?!

— Гарантирую!

— А где наша одежда? — растерянно озираясь вокруг, вдруг спросила Анна.

— Высшая магия. Я сам не знаю, как это случилось, — он довольно заулыбался.

— Глеб… — она запнулась. Привычно просившееся отчество сейчас стало явно неуместным. — Глеб, — словно лаская его имя, повторила снова.

— Да, я здесь. Здесь.

— Если …я. у меня, — Анна еще не знала, как сказать о том, что мучило ее: — Если я забеременею, мы не сможем пожениться, — выпалила она, словно сбрасывая с себя давивший груз.

Штольцев опешил. Все, что угодно. Вплоть до того, что она посланница иных миров, он мог переварить и принять.

Глаза ее снова наполнились слезами, прикрывшими тоску, извинение и боль.

— Ты смерти моей хочешь? — едва не выкрикнул он. Однако какая-никая жизненная мудрость у него все-таки имелась, поэтому решать вопросы он предпочитал по мере поступления. Придется жениться без свадьбы, употребив связи, чтоб расписали в ближайшее время, пока диагноз — беременность установить еще невозможно. Да и чтоб его непредсказуемой зазнобе какая-нибудь дичь не стукнула в хорошенькую головку.

Осторожно пересадив ее на спинку кресла, обласкав и обцеловав, Глеб, немного успокоившись, попросил:

— Женушка моя безпятиминутная! Я люблю тебя, и никто ничего с этим поделать не может, даже ты. Мне нужно съездить на работу. А ты побудь дома, пожалуйста. Разбери холодильник, в шкафу посмотри запасы. Чистящее — моющее. В общем, проведи ревизию. Да, и коту хвост полечить нужно, забыли про него, беднягу. После обеда я вернусь, и поедем выбирать тебе платье. Аня! Все будет хорошо. Верь мне.

Девушка, тяжело вздохнув, старательно попыталась плотно захлопнуть дверцу, за которой, отравляя счастье, нагло обосновалась ее тайная боль.

Штольцев, взглянув на часы, заметался по квартире. Вспомнил о недобритой щетине, чертыхнулся, споткнувшись о Харитона, сообразившего, что сейчас можно войти, и все-таки через пятнадцать минут уже влетел в лифт.

Заведя машину, отдал по телефону указания своим архаровцам, позвонил Рогозину, поставил в известность о свадьбе. Легонько тронулся и потянулся к бардачку за сигаретами.

Самые радужные мысли мелькали у него в голове до тех пор, пока глухой стук о капот не накрыл его колпаком страха. Там же никого не было! Он хоть и погружен был в мечтания, однако за дорогой следил «на автомате». Холодный пот выступил на лбу. Машинально выдернув ключ зажигания, он, на негнущихся ногах, вышел из машины и буквально остолбенел. Почти под колесами ничком лежал мужчина…

Первая же мысль, требовавшая исполнения, была об Анне. Срочно позвонить Рогозину и сказать, чтоб забрал ее к себе с Харитоном, как говорится, до выяснения.

Он наклонился, посмотреть, что с человеком и какая помощь ему нужна, и тут же понял, что глубоко ошибся в адресате. Теперь помощь нужна ему самому. Получив удар по голове, он еще успел локтем заехать прямо в кадык одному из нападавших, сдавленный хрип свидетельствовал об этом. Однако поза русской прачки была не самой эффективной для самозащиты. Его скрутили, как барана, для верности сунув в нос тряпку с вонючей жидкостью. Сознание, выразив свои соболезнования, покинуло его, напоследок подкинув неутешительную для самолюбия мысль: «Провели старого воробья на мякине»

*****

Анна после ухода Штольцева некоторое время сидела в прострации. Несказанное потрясение от того, что произошло, и страх расплаты раздирали ее душу. Она так отчаянно надеялась, что все-таки сегодняшнее утро любви оставит после себя только восторженные воспоминания. Неужели Судьба будет так жестока, что отнимет у нее право на счастье?! Но на терзания не было времени. Подошедший Харитон укоризненно посмотрел на нее своими инопланетными глазами, вызвав у хозяйки чувство горячего стыда. Хвост, облитый кофе, пустая миска и отсутствие ласки давали полное право ему обратиться в общество по правам защиты животных. И Анна, виновато улыбнувшись, подхватила его на руки, чмокнула в розовый нос и взяла хвост. Облегченно вздохнула — шкурке ничто не угрожало, она была слегка покрасневшей. Удивительно, но ее собственная рука тоже практически не болела. Все-таки любовь — это лучшее обезболивающее.

— Ну прости, видишь, так получилось, — она его еще немного потискала, однако, как говорится — при всей любви — Мур — муром сыт не будешь. И кот жалобно мяукнул. — Все — все, хороший мой. Идем!

Анна насыпала полную миску корма, отрезала внушительный кусок семги и, выбрав редкие косточки, положила на блюдце. Охваченная азартом от совершенно нового ощущения себя матерью семейства, она занялась хозяйством. Хотя это все ей было в новинку, но те не менее увлекло. Она старательно выполняла наказ своего безпятиминутного мужа.

Выбросила из холодильника показавшиеся негодными продукты, протерла полочки в шкафу, расставив там аккуратно пустые банки, в которых должны были храниться припасы, нашла тазик и что-то похожее на тряпку. Попробовать помыть полы? От этой мысли она улыбнулась. Наверно, так и нужно. Ведь это их жилье, которое стало свидетелем такой страстной сцены, и еще станет неоднократно. Здесь все должно быть только для них двоих, ну еще и Харитона. И впускать чужую женщину, которая бы наводила порядок или готовила, разрушая тонкую ауру интимности, она не хотела. "Я научусь сама все делать, даже готовить. Ведь домашняя еда будет нести мою энергетику, мою любовь, мою заботу", — Анна счастливо улыбнулась и почему — то успокоилась. Все будет хорошо!

Вдохновенно возя тряпкой по полу, Анна потеряла счет времени. Глеб придет, а она ничем его не накормит? Вчерашние салаты были съедены, курочка тоже. Но ведь они собираются в магазин! Там можно и перекусить. Но дальше — обязательно будет домашняя еда. А пока кофе и бутерброды. Интересно, а что понимал Глеб под словами после обеда? Двенадцать, час, два … Анна нерешительно потянулась к телефону, но тут же отдернула руку. Нет, она не наседка, которая через каждые полчаса трезвонит, мешая своему мужчине работать. Три, четыре…Девушка, грустно вздохнув, вспомнила, что сама ничего не ела. И только успела выпить кофе, раздался звонок. Ну, наконец-то! Анна, почти порхая, полетела в прихожую.

— Я так соскучилась! — воскликнула она, распахивая дверь.

— Давно мне красотки такого не говорили! Приятно! — нагло лыбясь, произнес лысый тип, втиснувшийся в квартиру. За ним еще двое.

— Это я не вам, вы кто такие и по какому праву сюда ввалились? — строго, как ей показалось, ответила девушка. На самом же деле она еле выдавила из себя эти слова. Сердце сжалось в предчувствии беды.

— По праву сюзерена, — осклабился, очевидно, вожак.

Взяв себя в руки, Анна все же нашла силы повторить еще раз, уже более уверенно.

— Выйдите вон!!! Я позову на помощь!

— Зови, детка! — по-хозяйски разрешил незваный гость.

— Да вы знаете, кто мой муж?! — мысль о том, что с минуты на минуту появится Глеб и избавит квартиру от этого нашествия, придавала ей силы.

— Конечно, знаю! — последовал ответ. — Твой муж, как ты изволила выразиться — связанное по рукам и ногам тело. И только от тебя зависит, будет ли оно живым или бездыханным.

Анна от страха за любимого едва не потеряла сознание.

— Вы все врете! Убирайтесь, — в отчаянии вскрикнула она, — он сильный и с любым справится в два счета.

Лысый откровенно потешался.

— Ага, ты еще как в садике скажи — а у меня есть старший брат, и он всех вас побьет.

Девушка в страхе отступила. Что с Глебом? Слезы уже были тут как тут, но Анна изо всех сил впилась ногтями в ладони. Она не имеет права быть слабой. Если ее мужчина в беде, она сделает все, чтобы его освободить. Решительно вздернув подбородок, она посмотрела прямо в глаза лысому.

— Я заплачу выкуп. У меня счет большой в банке, недвижимость в Италии. Я все отдам.

— Как скучно…. Не все, детка, решается деньгами. У клиента, который заказал твоего муженька, бабок не меньше, там еще люди решили присоединиться к шоу. Так что без вариантов. Торг не уместен, — слова лысого вызвали одобрительное ржание у его сопровождающих.

Едва держась, чтоб не закричать от захлестнувшего возмущения пополам со страхом, Анна намеренно тихо спросила:

— Что я должна сделать?

Лысый снисходительно поправил:

— Не сделать, а делать! Андестен?! Делать — это не раз, и не два, а все время. Пока идет игра. А потом — видно будет. Но делать ты будешь все, что велят. Потому что твое нет — это нет жизни у твоего сокола.

Анна, дрожа от ненависти к этому иезуиту, переспросила, акцентируя каждое слово:

— Что… я …должна делать?

— Да ничего страшного или того, что тебе не по силам. Будешь каждый день ублажать своим телом всю бригаду, — с этими словами он протянул руку и больно схватил девушку за грудь.

Недолго думая, Анна врезала ему между ног. Несмотря на долгое отсутствие тренировок, ее мышцы не утратили силу, и лысый скрючился пополам от боли. Лицо, на котором каждый из пороков оставил свой автограф, было искажено болью и ненавистью.

— Ах ты ж, сучка!!! — размахнувшись, ударил девушку по лицу, и когда она отлетела к стене, в ярости хотел наброситься на нее с кулаками. Однако боль была сильна, и это дало шанс его приспешникам оттащить от девушки.

— Э, Лысый, сказали ж не бить?! — урезонивали его.

— Ничего, гримироваться меньше надо будет, — зло сплюнув на пол, огрызнулся тот. — Когда все закончится, я все равно ее достану.

А Анна, с расширенными от ужаса глазами, буквально оцепенела. Перед внутренним взором пронеслась вся ее жизнь. Она умрет. Несомненно. То, что ей уготовано, пережить невозможно. Если даже и физически она останется жива, то психически вряд ли. Мозг, не в силах справиться с потрясением, просто отомрет. А Глебу она такая будет не нужна.

Кто будет горевать о ней? Папы нет. Мама не заметит ее отсутствия. Если она не выполнит того, что требуют эти уроды, Глеб тоже умрет. Тетя Липа?! Только не она, она даже не узнает. Кирилл? Тоже вряд ли. Их связывали полностью партнерские отношения.

От слез перехватило горло. Как же так?! Разозлить этого амбала — кажется, он легко впадает в ярость — пусть убьет на месте? Хотя она была настолько раздавлена происходящим, что скорее всего, ее попытка вызвать гнев, вызовет насмешку. Анна подтянула коленки к подбородку. Пытаясь, как ежик, свернуться в клубочек. Она умрет…

И вдруг она заметила, что второй ее любимый мужчина, оставшийся на свободе, готовится к нападению. И хотя у него не было совершенно никакой шерстки, которая могла бы встать дыбом, нервно бьющий из стороны в сторону хвост, прижатые уши и лютая ненависть в глазах говорили о том, что он собирается вцепиться в глотку смертельной хваткой агрессорам. Заминка только в выборе жертвы. Понимая, что справиться может только с одним, он напряженно ждал момента — чье горло окажется ближе. Он, как самурай, готов был пожертвовать собой.

Анну словно током ударило. Она даже не могла представить, что этот ее смешной питомец способен на такое.

— Харитон, нельзя! — одними губами приказала Анна. — Уходи немедленно!

Кот недоуменно посмотрел на нее. Он рыцарь! Он не будет смотреть спокойно, как хозяйку обижают! Однако взгляд ее красноречиво говорил, что нужно повиноваться. И он, с глазами, полными боли и тоски, пятясь, покинул поле не начавшегося боя.

Анна, сцепив зубы, решила бороться. Ради Глеба, ради Харитона. Только она может что-то изменить. А пока — выиграть время!

— Одевайся! — вырвал ее из плена горьких мыслей напавший на нее мерзавец.

— Я никуда не пойду, сейчас придет наш друг, полковник полиции Рогозин, и упечет вас всех за решетку. Мы договаривались о встрече, — ободренная боевым настроем кота, девушка решительно поднялась и уставилась, не мигая, на обидчика.

Все трое дружно заржали.

— Тогда мы сейчас уйдем, а ты будешь потом искать и умолять, чтоб тебя оприходовали, — издеваясь, произнес один из них. — Хотя если тебе хочется быть молодой вдовой, то конечно, мы пошли, — и он развернулся, демонстрируя готовность выполнить обещанное.

— Почему я должна вам верить?

— Ты глянь, Станиславский в юбке выискался! На, любуйся! — чуть не в лицо Анне ткнул телефон лысый.

Сердце девушки замерло. Несомненно, они говорили правду. Позавчера, когда они приехали из больницы, она видела, как рабочие во дворе красили урны в ядовито-лимонный цвет. Кадр запечатлел одну из них и Глеба, чье безвольное тело заталкивали в зеленый минивен.

Все равно! Ради их любви она должна что-то придумать!

У Наташи Рогозиной есть ключ, когда их хватятся, придут сюда, кота спасут. Пока ему весь корм высыпать и в таз воды. Должно хватить. Анна механически двигалась по кухне, лихорадочно соображая, как бы оставить знак беды. Не придумав ничего лучшего, она взяла острый нож, отрезала длинный локон и бросила его на пол возле кошачьей миски — так точно мимо не пройдут. Порезать руку? Но след приведет только к машине и все.

Она зашла в комнату к себе, отчаянно надеясь, что как-то все образуется. Юбка, за которую отчитал ее Глеб, попалась на глаза. Как она здесь оказалась? Девушка нырнула в нее — там был маленький карман, способный хранить тайны. Как шпион, ловко она засунула в него телефон и как раз вовремя — на пороге стоял амбал.

— Все, поехали. Тебе больше ничего не понадобится.

— Я хочу поговорить с тем, кто затеял эту мерзкую игру! — Анна решительно вскинула подбородок.

— Поговоришь, поговоришь…, — пообещал лысый. — Сама пойдешь, или пинка ждать будешь?

— Не смей ко мне прикасаться! — Анна резко отстранилась и пошла вперед.

В машине ей не стали завязывать глаза, и это не добавляло никаких позитивных мыслей. Девушка сидела так напряженно прямо, будто к спине приклеили линейку. Каждый километр приближал ее к тому ужасному, избежать которого пока не было способа. Единственная хрупкая надежда на то, что ее состояние окажется более привлекательным, чем гнусное развлечение.

Анна не заметила, как они остановились возле парка.

— Выходи! — коротко скомандовал лысый.

Анна выбралась из машины, ноги едва не подгибались от страха. Неужели сейчас?!

Они молча шли некоторое время, пока не попали в зону благоустройства. Вокруг было много рабочих из бывших братских республик, которые укладывали плитку. Здесь же валялись бордюры, готовые стать границей дорожки, бензопилы, мини-тракторы сновали туда-сюда.

Неужели об этой бригаде они говорили?! Анне не хватало воздуха, она готова была упасть в обморок. Однако сюда они приехали не за этим. Они подошли к странному устройству, типа мясорубки, только с горизонтально расположенным жерлом, которое перемалывала все то, что было вырублено. Крупные ветки, поросль, нетолстые стволы вырубленных деревьев рабочие совали прямо в эту адскую глотку, которая с визгом втягивала их в себя, на выходе выдавая фонтан мелкой щепы.

Анна понимала, что это позволяет быстро убрать мусор и, очевидно, сделать основу для удобрений или еще чего. Но ей отчего-то ледяной ужас сковал ее тело.

— Что, нравится? А представь, что вместо дерева туда суют ноги твоего муженька?! И на выходе неидентифицируемый фарш… Можно, конечно, на мясокомбинат сдать. Но мы гуманные — сделаем это возле реки. И все смоется водой. Теперь поняла, что его ждет, если ты откажешься?!

Анну едва не вырвало. Она побледнела и упала бы в обморок, но сильней аммиака на нее подействовал телефонный звонок, предательски раздавшийся из ее кармана. Последняя ниточка, связывавшая с миром, сейчас оборвется.

— Ну, ответь, нехорошо заставлять людей волноваться. Но ты ж понимаешь, что должна сказать?

Анна обреченно достала телефон: «Кирилл»

— Да, Кирилл, — Анне потребовалось запредельное усилие воли, чтобы голос звучал ровно.

— Аня, Анечка, где ты?! Ты совершила опрометчивый поступок. Ну, зачем ты сбежала из клиники? Ты же знаешь о своей проблеме?! Климат Италии для тебя идеален. А в Москве полгода зима. Тебе будет тяжело привыкать. Я поклялся Виктору Ивановичу оберегать тебя, и, получается, я клятвопреступник. Девочка моя, ты же обещала папе меня слушаться во всем! Я сейчас за тобой приеду. Ты же у господина Штольцева остановилась? — голос Кирилла звучал заботливо, убаюкивающе. Сердце Анны забилось сильнее. Да, Кирилл занимался всеми вопросами — от найма прислуги до ведения дел фирмы. Он решал все. Одно слово — и он заберет ее от этих недочеловеков, спасет ей жизнь и разум. Как же ей хотелось жить! Рисовать портреты. Прогуливаться по набережной. Вернуться к прежней беззаботной жизни. Жизни, где все происходило словно по волшебству, без ее участия. Да, именно по волшебству. А волшебство в сказке, то есть нереальности. И вкус жизни, саму жизнь она узнала только с Глебом. Он вся Вселенная. Ее мужчина, настоящий, пробудивший ее от кукольного существования, теперь в смертельной опасности. Душа Анны разрывалась на части. Сердце леденело от мысли, что ей предстоит пережить, и ей хотелось истерично закричать: «Да, да, Кирилл!!! Забери меня отсюда!» Но это значило погубить любимого человека. Не оставить шансов. А так тлел огонек надежды на то, что его найдут друзья раньше, чем она погибнет. Или ей удастся как-то пообещать свое наследство в обмен на их жизни. И словно подписывая себе смертный приговор, Анна твердо ответила:

— Нет, Кирилл! У меня все хорошо. Никуда меня не нужно забирать.

Она хотела нажать отбой, чтобы желание жить не пересилило ее решения, однако оборвать нить спасения было непросто. И можно протянуть время. Ее конвоиры не останавливали.

— Я не хочу тебя огорчать, ведь ты к нему привязалась, иначе я бы уже в порошок его стер. Он не считается с твоим здоровьем, твоим благом! Или ты ему ничего не рассказывала?!

Анна закрыла глаза. Слезы непроизвольно потекли по щекам.

— Хорошая моя! — неслось из трубки.

Она отключила связь и, резко размахнувшись, зашвырнула телефон в еще не облагороженные дебри. Наверно, последний поступок в жизни, который зависел от ее воли…

— Ну вот, детка, ты и открыла портал в ад! Поехали!

Анна покорно пошла по еще не обустроенной дорожке, уже не сдерживая слезы. Они катились по ее щекам, словно торопясь вылиться сейчас, а не в момент страшных испытаний. Но по мере приближения к машине ручейки становились все меньше и меньше, и вскоре ее глаза стали сухими. Казалось, что их осушила ненависть. Боли в ее жизни было достаточно, не сломается она и теперь. И если ее не убьют, она отомстит за все. Анна представила, как она направляет пистолет прямо в сердце тому, кто сейчас мерзко смеется, и как наглость пополам с тупостью, вечной маской прилипшие к лицу, сменяется животным страхом. Они заплатят за все! Эти мысли придали ей решимости. Нельзя сдаваться. «Ты же боец!», — слова любимого мужчины, попавшего в беду, набатом стучали в ушах.

Анна распрямила спину — при любом раскладе — надежда есть всегда.

Их будут искать — и лучшие сыщики из конторы Глеба, и вся полиция Москвы под руководством Рогозина. Она будет торговаться. Изобразит безумие. Попробует кого-нибудь подкупить. Какой — то выход должен быть!!!

Сердце ее перестало биться, как сумасшедшее, вошло в привычный ритм и, возможно, даже снизило обороты.

Анна полностью ушла в свои беспорядочно мятущиеся мысли, и не заметила, как они подъехали к какому — то явно не жилому дому, очевидно, обреченному на снос. Он обнесен был забором, который, однако, не являлся препятствием для «местных», к которым и относились преступники, сопровождавшие Анну.

— Пока твои апартаменты будут здесь. Простите — извините, люксов здесь нет, только коммуналка.

Это, действительно, была коммуналка — в том плане, что в некоторых обшарпанных квартирах, не имевших дверей, кишели люди.

Анна с ужасом украдкой разглядывала их. Старухи, цыганки, дети делили какие-то вещи. Несколько особей мужского пола без претензий на человеческий облик, находились в состоянии «Ты меня уважаешь?» Хотя, похоже, для них понятие уважения к себе уже даже в состоянии подпития было не актуально. Они резались в карты, или скорей просто по инерции ими обменивались, наслаждаясь процессом.

В длинном коридоре валялись какие-то тюки, свертки; пирамиды из нагроможденных друг на друга ящиков грозили рухнуть и погрести под собой неосторожных жильцов.

И над всем этим царил дух отчаянной безысходности, тлетворности и порока.

— Нюрка! Тут с вами принцесса побудет. Приставь мальца какого-нибудь, чтоб не сбежала, — скомандовал лысый.

Нюрка, женщина неопределенного возраста, поймала первого попавшегося под руку мальчишку лет десяти.

— Смотри, с этой шалавы глаз не спускай, а не то с тебя шкуру спущу! Усёк!

— Усё-ё-к! — недовольно протянул тот. Потом по-взрослому выругался и презрительно посмотрел на Анну. Ее втолкнули в необжитую, по причине отсутствия части стены, комнату. Малец занял оборонительную позицию. Контролируя каждое движение Анны, он умудрялся играть в какую-то игру на допотопном телефоне.

— Эй, — тихонько позвала Анна.

— Чего тебе? — пытаясь подражать взрослым, грубо ответил парнишка.

— Ты всегда такой злой? — девушка сделала вид, что не заметила агрессивности.

— Отвали! Чо надо?

— А с тебя и, правда, шкуру спустят, когда я убегу?

Парнишка оторопело посмотрел на Анну.

— Не вздумай! Я тебе убегу! — страх отразился на лице мини— секьюрити.

— Тогда давай дружить! — Анна миролюбиво улыбнулась: — Я балерина. А ты кто?

По привычке он хотел огрызнуться, однако любопытство оказалось сильней жизненного опыта, сильней законов мира трущоб.

— Врешь! — глаза мальчишки засверкали — еще бы увидеть живую балерину!!! Это все равно, что принцессу какую-то.

— Не вру! — Анна ногой расчистила центр комнаты и, подобрав юбку, несколько раз крутанула фуэте.

Девушка действовала по наитию. Ей повезло, что у сурового охранника пробудилась любовь к прекрасному, и его душа, зацементированная болью, цинизмом и черствостью окружающих, вдруг зашевелилась и ожила. Да и сама Анна, настолько не похожая на всех его окружавших женщин, поразила своей красотой.

Парнишка восхищенно присвистнул. Не каждому мальчику доводится видеть рядом живую балерину. Тут он с испугом посмотрел Анне в глаза: «А что, если пока живую?!» Бывало, люди появлялись в их «доме» и так же неожиданно исчезали.

Несмотря на то, что он перестал питать иллюзии насчет счастливого поворота в судьбе и искать в людях хорошее, он не хотел, чтобы с этой красивой балериной что-то случилось. Она появилась, словно фея из другого мира. Длинные волнистые волосы, глаза такие добрые. Надо же, он еще помнил такие слова. Что было удивительно. Ведь он уже и забыл тот момент, когда понял, что люди или такие как он, неприкаянные, или лохи — средство их существования.

И хотя сейчас Анне было совсем не весело, но вытянувшееся от удивления чумазое лицо мальчишки заставило ее улыбнуться. Наверно, так дети в цирке воспринимают трюки или фокусы.

— Давай дружить! Тебя как зовут? — спросила она.

— Гри-и-ня, — словно сомневаясь в целесообразности ответа, протянул он.

Девушка на минуту позабыла о своем трагическом положении и прониклась сочувствием к этому беспризорнику. Это был явно не Геккльберри Финн, наслаждавшийся своей независимостью и с шиком носивший лохмотья. Одежда на мальчонке была довольно чистая. Иначе в полицию сразу заберут. Или нет?! Анна не знала, как обстоят дела с беспризорниками. Но то, что здесь не место для ребенка — это очевидно.

И хоть он десять минут назад он выругался в присутствии взрослых, как портовый грузчик, в его глазах не было ненависти к миру. Затравленность, настороженность — да. И сейчас в них она увидела нерешительность.

— А меня Аня! — она протянула руку. Поколебавшись, Гриня пожал ее.

— А ты чего здесь делаешь, если балерина? — вдруг спохватился парнишка.

— Попала в скверную историю.

Гриня снова, как ежик, выставил свои колючки и хмыкнул.

— Тут все попали в скверную историю.

— Давай тогда поможем друг другу выбраться из нее! — Не очень — то надеясь на сотрудничество, но хватаясь за соломинку, предложила она. — Обещаю, если мне удастся выбраться, у тебя будет все, что нужно мальчику.

— Чо, в детдом меня сдашь?! Спасибо! Я там был. Здесь хоть все честно. Все суки. А там надзирательши — пока начальница есть — такие добрые — Гришенька, Машенька, а как нет — так линейкой по рукам и «уроды, все равно под забором пропадете», — мальчишка презрительно сплюнул на пол и демонстративно отвернулся.

Решение пришло в доли секунды.

— Я тебя возьму к себе, — тихо сказала девушка. — Если останусь жива.

У нее детей не будет, а так появится …пусть даже младший брат, о котором она будет заботиться. Если ей удастся избежать уготованного ада и они с Глебом каким-то чудом спасутся, то, возможно, он примет и этого мальчишку. Харитона же принял! И, кажется, полюбил. При мыслях о Глебе слезы показались на глазах, стало трудно дышать, будто весь кислород из воздуха испарился. Что с ним? Почему с ними это случилось?! Почему счастье только сверкнуло ослепительным лучом и исчезло. Неужели только для того, чтоб острее почувствовалась боль утраты?! Анна всхлипнула и, уже не в силах сдерживать слезы, провалилась в пропасть отчаяния.

— Э, ты чего?! Перестань! — мальчишка испугался. Плакать у них было запрещено, поэтому от вида плачущей девушки ему стало не по себе.

— Моего любимого человека могут убить!

Словно порыв бури, вмиг разметавший листья, еще одна мысль вывернула ее душу наизнанку, и наверх всплыло раскаяние и горечь от несказанных слов. Если они умрут, он так и не услышит от нее слов любви

Она же поняла, что любит еще задолго до их первой страстной ночи! Просто не хотела стать недо-женой, не хотела ему доставлять страдания. Хотя чего скрывать, горячие взгляды яснее, чем слова обо всем говорили. Но слово есть слово. И оно должно быть сказано! Должно …было… быть сказано…

Еще одну тонкую, как паутинка, ниточку надежды Анна увидела в этом мальчишке.

— Гриня! Ты же можешь передвигаться по городу? Я прошу тебя, подойди к любому полицейскому и скажи, чтоб нашли полковника Рогозина и передали ему — его друга похитили. И если я не выберусь, любыми путями доберись до него и скажи, что Анна просила присмотреть за тобой и котом. Он не оставит тебя, — девушка говорила так горячо и убедительно, что поколебала решение мальчишки держаться подальше от своеволия.

С тех пор, как он оказался на улице, никто не сказал ему доброго слова и не собирался защитить. Даже не обещал. Да и Аню ему было жалко. Он думал, что разучился плакать, однако в горле словно запершило, в носу защипало, и он понял, что сейчас разревется. А если сюда кто заглянет — несдобровать ни ему, ни ей.

Он изо всей силы стукнул кулаком по кирпичам, которые вывалились из стены. Боль отвлекла от переживаний. Он проморгался и сказал твердо.

— Перестань!!! Я постараюсь.

Анна не верила своим ушам. Паутинка надежды на глазах превращалась в ниточку. Она подскочила к мальчишке и в порыве благодарности обняла его и поцеловала в макушку. Чем вызвала весьма неожиданную для нее реакцию.

— Ты чо, сдурела! Отвянь! — грубо одернул он и, видя ее огорчение, сообразил, что в ее мире говорят по-другому. И смущенно стал оправдываться.

— Ань, у нас так не делают.

Да она и сама это поняла уже.

Анна не знала, сколько времени она провела здесь, в компании, в общем-то, неплохого стражника. Она немного расслабилась. Желание жить и быть счастливой было таким сильным, что она уже чуть ли не уверовала в благополучный исход. И тем ужасней оказалось возвращение ее мучителей.

— Ну чо, значок будем зарабатывать? — мерзко осклабившись спросил лысый под ржание подручных.

— Какой значок?! — сбитая с толку, Анна не успела еще прийти в себя от неожиданного их появления, а тут еще что-то придумали.

— ГТО! Готовсь Телом Отрабатывать!

— Остряк — второгодник! — Анна не выдержала и осадила веселье. — Готов к труду и обороне — значок!

— А у нас по-своему! — перестав смеяться, угрожающе прошипел он. Сегодня вечером начнем веселиться.

— Что — здесь? — Анна презрительно обвела взглядом всю троицу.

— Ну зачем же здесь? Здесь у тебя карантин был. Поедем красо-о-тка ката-а-а-ться! — лысый, очевидно, среди своих приспешников считался интеллектуалом и гордился этим.

— Я никуда не поеду, пока не поговорю с главным! — твердо сказала Анна.

— Тут главный я. А выше даже я не прыгаю.

— Я хочу убедиться, что Глеб жив!

— Да пожалуйста! — Он набрал номер и после недолгого ожидания ответил на «Алё» из телефона. — Дай этому хмырю трубку, — и передал аппарат Анне.

Ноги стали ватными. Сердце замерло. В ушах зашумело. Девушка еле смогла взять трубку в руки.

— Анечка! Родная! Дома второй телефон, найди Рогозина. Он тебе поможет. Я должен был уехать. Не волнуйся. Лю… — недосказанное слово острым ножом полоснуло по нежной оболочке души… «Лю…» Анна потеряла сознание и, несомненно, упала бы, если бы один из этих приспешников сатаны не схватил ее грубо за плечи.

Очнулась она от того, что ее больно ударили по щеке.

— Забывай про дамские слабости, если под кем-нибудь потеряешь сознание, будем считать, что ты саботируешь работу. И тогда — чи-и-ик, и нету голубя, — и трое мерзавцев похотливо заржали.

Глеб! Любимый! Как же она жалела, что не удалось ему сказать об этом. Какой он…сильный. Перед лицом смерти заботится о ней, бережет ее нервы. Должен был уехать… Как же, должен! Видела она, как он уехал…Анна почувствовала, что слезы душат. Но она должна быть сильной и продержаться столько, сколько понадобится Рогозину, чтобы его найти. С помощью Грини это, конечно, произошло бы быстрее.

Анна, бледная, как полотно, умоляюще посмотрела на мальчишку — запомнил ли он фамилию и может ли хоть к одному полицейскому подойти за помощью. И в глазах мальчишки она увидела отвращение к ее обидчикам.

И как ни страшно ей было, но крохотный росточек надежды снова пробился сквозь стену отчаяния — Гриня стоял со сжатыми кулаками.

— А я смотрю, ты не в восторге от нашего общества и не очень-то хочешь развлекать наших мужчин? Мы в сексе толк знаем! Так отработаем! А вдруг и понравится?! — продолжал измываться лысый.

Ненависть захлестнула Анну.

— Вы подонки! Как вы смеете называть себя мужчинами? Вы человеческий брак! Мразь, которая только и может, что издеваться над беззащитными! — она еще чего много хотела бросить в лицо негодяям, но хлесткая пощечина остановила ее.

— Так значит, не хочешь?! — издеваясь, спросил лысый.

— У меня нет выбора.

— Выбор есть всегда. Хочешь, вместо секса будешь милостыню просить на вокзале с утра до вечера?

Анна вздрогнула, не веря своим ушам. Как возведенный на эшафот вдруг слышит, что его помиловали. Господи, она готова была броситься на колени перед ним! Голова закружилась, и она правда бы упала на колени, но не в порыве благодарности, а от нервного перенапряжения. Было от чего сойти с ума!!! Она как высшее счастье расценивала перспективу стать нищенкой!

Боясь поселить в душе надежду на благополучный исход, боясь ее спугнуть, она тихо сказала:

— Хочу!

Однако радость, как своенравная птица, поманив крылом, тут же улетучилась.

— Э-э-э нет! Нельзя, чтобы так просто все вышло! Так неинтересно. Эту привилегию ты должна заработать.

Анна уже была на грани. Силы покидали. И только усилием воли она держалась на ногах.

— Посмотрим, на твоей стороне сегодня удача или на нашей! Я возьму две спички — длинную и короткую. Вытащишь короткую, будешь нищенкой, а длинную — раздвигай длинные ноги! — лысый отвернулся, раздался хруст спички и он протянул девушке кулак с зажатыми спичками.

Сердце замерло и уже хотело остановиться насовсем, но Анна помнила, что от нее зависит их с Глебом жизни. Все-таки 50х50. Она не знала ни одной молитвы, но сейчас отчаянно посылала свою мольбу всем святым.

Дрожащей рукой она вынула спичку…

Ноги подогнулись, и она осела на грязный пол. Счастье заполнило все клеточки. Она хотела расцеловать эту короткую спичку.

— А ты не хочешь на другую взглянуть? — хмыкнул ее мучитель.

Не совсем понимая, зачем ей вторая, она подняла глаза. В волосатой руке перед ее глазами была еще одна короткая спичка.

— Анна опустила голову, задержала дыхание и, сдерживая рвущиеся эмоции, негромко, но четко произнесла.

— Насколько я понимаю, вам платят за то, что вы контролируете мою покладистость. Или вы премию надеетесь заработать, издеваясь надо мной?!

Два амбала настороженно переглянулись. Очевидно, эта мысль, как и вообще понятие мысль, была им в новинку. И они вопросительно посмотрели на предводителя. Тот, не желая ни перед кем отчитываться в своих действиях, ответил злым взглядом и процедил:

— Не твое дело! Завтра с утра будешь танцевать на паперти! — и, обращаясь уже к Грине, — Слышь ты, малец, организуй ей тут комфорт, VIP — матрац без блох, еду из ближайшего ресторана. Пусть отъедается.

Кивком приказав своей свите следовать за ним, направился к выходу.

Анна, лишившись последних сил, не могла пошевелиться. В голове, словно дятел, пытающийся раздолбить черепную коробку, билась мысль: «Это какой-то театр абсурда! Чудовищная постановка!» Сколько она просидела бы еще в таком ступоре, неизвестно, но к действительности ее вернул голос Грини.

— Анька! Ну, ты чо! Вставай, я тебе матрац притащил, почти чистый. А то еще простудишься на полу, а мне отвечай! — важно скомандовал он. Чувствовалось, что мальчишку распирало от гордости. Заботиться о ком-то — это значило быть сильным, ответственным. И он уже который раз за день осознал, что в жизни есть не только волчьи законы выживания. Есть то, о чем он, оказывается, не забыл и смутные очертания чего врывались иногда в его сны — любовь, искренность, доброта. И все это пришло с Аней.

Забыв жесткое правило «Человек человеку волк», он отчаянно хотел помочь этой принцессе, попавшей в лапы разбойников.

Словно очнувшись от наркоза, Анна непонимающе уставилась на парнишку. За один день она словно прожила несколько жизней. Утром она была словно заколдованной, без чувств, без целого куска жизни в голове, самого лучшего. Затем ураганом распахнула душу любовь, она вспомнила все. Крещендо прозвучало затопившее ее счастье — близость с Глебом. Его слова «Ты моя женщина!» Запредельное счастье. Вспомнила свои слова «Мне страшно!» Господи, неужели это она накликала беду?! Она готовилась к истязаниям и, возможно, к смерти, если не сможет выдержать уготованной ей пытки. Снова почти счастье — казнь заменили каторгой. Голова шла кругом. Анна не могла никак уложить в голове тот факт, что попала в какой-то дьявольский фарс в роли главной героини.

Послушно переместившись на матрац, Анна села, обхватив коленки руками, и снова уставилась в одну точку. Она словно ушла в себя, защищая свой мозг от прессинга неразрешимой задачи.

Гриня не знал, что делать. Он понимал, что его подопечная получила смягчение приговора. Но вместо радости, впала в какую-то кому. Ему доводилось видеть обдолбанных наркоманов с пустым, бессмысленным взглядом, которые вызывали чувство брезгливого страха — они теряли самое ценное, что есть в человеке — его разум. Сейчас эта красивая девушка так же, как они, находилась по ту сторону сознания. Мальчишка впервые ощутил чувство щемящей жалости. И это чувство его тоже пугало.

Нужно было вытаскивать ее из этой трясины, в которой она прямо на глазах тонула. Он подошел и тронул ее за руку.

— Ань, слышь, ты того, не раскисай! Все обойдется. Щас я хавки принесу, Нюрка даст, — в голосе мальчишки было столько искреннего участия, что Анна словно встрепенулась.

— Да. Гринь. Я сейчас. Все нормально, — сознание потихоньку прояснялось. «Ты ж боец!» Словно наяву слышала она слова своего мужчины. Своего любимого мужчины. Штольцев. Ради него она выдержит все. Тем более, что Фортуна, изрядно над ней поиздевавшись, все — таки открыла тоннель, в конце которого маячил слабый свет.

Принесенная юным рыцарем «хавка» оказалась свежеприготовленным деликатесом трудящихся из бывших союзных республик — настоящим дошираком.

Анна некоторое время смотрела озадаченно на макаронные волны, потом понюхала с опаской и, решив, что есть все-таки нужно, опасливо морщась, поднесла ко рту вилку с накрученными спиральками. Попробовала. Улыбнулась.

— Гриня, спасибо. Ну что б я без тебя делала? — эти слова окончательно смутили парнишку. Он, и правда, почувствовал себя защитником.

— Да ладно. Ешь и ложись спать. Утро вечера мудренее, — как поживший и повидавший многое философ изрек он. — Не боись. Я тут рядом, если что — зови.

— Лягу, спасибо, — Анна была безмерно тронута такой заботой. — Сейчас только доем твою «хавку», — произнося это смешное слово, она снова улыбнулась.

Свернувшись калачиком, как бездомный котенок, она провалилась в тревожный, тяжелый сон. С колотящимся сердцем несколько раз просыпалась, словно стряхивая с себя липкие обрывки кошмаров.

Утром лысый приехал один. Позвал Нюрку, которая, очевидно, была местным имидж-мейкером. Она нарядила Анну в какой-то бесформенный балахон, под которым искусно закрепила небольшую подушку — некий эрзац восьмого месяца беременности. Достала тени и углубила цветом и без того уже довольно заметные круги под глазами. Отошла на шаг, словно маэстро живописи и смачно выругалась, что следовало расценивать как высшую степень удовлетворенности своим творчеством.

Сжав волю в кулак, Анна твердо последовала за лысым в машину.

Ей предстояло на неопределенный срок стать девушкой, которой нужны деньги, чтобы добраться домой. И «трудоустроили» ее на Курский вокзал, на площадке лестницы, выводящей сытых и довольных посетителей «Атриума» на улицу.

— Надеюсь, тебе не надо пояснять, что произойдет, если ты назовешь кому-нибудь истинную причину своей деятельности? За тобой несколько пар глаз следят, — небрежно бросил лысый предупреждение.

Анна твердо посмотрела ему в глаза и отчеканила:

— Я хочу убедиться, что с Глебом ничего не случилось. Иначе я пойду в полицию, и вас разыщут. И тогда Рогозина не остановит закон о защите заключенных, и вы пожалеете, что на свет родились.

— А ты уверена, что успеешь дойти до полиции? — скрывая тревогу, деланно насмешливо спросил он.

— Уверена! Сейчас вы меня никуда не потащите. Везде камеры, и даже если полицейские прикормлены, шум не нужен. И со мной вы ничего не сделаете, раз заставили участвовать в этом бредовом фарсе. Иначе ваши наниматели лишатся того, ради все затевалось. Ставки безумно высоки — похищение владельца сыскного агентства, которому полгорода обязаны жизнью или честью — это не бомжа с собаками по полю гонять. Или до чего там ваши сбесившиеся с жиру заказчики додумываются?! — девушка понимала, что их жизни с Глебом всецело зависят от того, сколько времени это развлечение будет нравится. Глеба должны найти раньше, чем задумано его уничтожить. Отпускать никто не будет — ведь он всю Москву перевернет, но достанет преступников.

— Черт с тобой! — признавая логичность умозаключений Анны, процедил сквозь зубы ее конвоир. Он отошел на несколько шагов, тихо что-то сказал в трубку. — Сейчас. И будет тебе разговор.

Минут через пятнадцать раздался звонок.

— На, убедись! — он зло посмотрел на девушку. Анна с замирающим сердцем взяла трубку. Только не заплакать! Ему и так тяжело. Хорошо, если не избили. Судя по тому, как ее чуть не сломали, Глебу точно не VIP прием оказали. Только не заплакать! «Ты ж боец!»

— Аня! Не вздумай подчиняться …, — Анна услышала родной взволнованный голос, звучавший так глухо, будто из подземелья, и, боясь, что на разговор им и минуты не дадут — перебила, едва не закричав.

— Я люблю тебя! Лю… — и снова на этих двух звуках раздались противные гудки, будто выстрелом прервавшие лебединую песню. Опустив глаза, Анна сглотнула слезы. Как же она его любит! Какой крошечный кусочек счастья им выпал! У нее так закружилась голова от волнения, что пришлось прислониться к стене. Жаром обдало грудь, словно огненный цветок раскрыл свои лепестки в душе. Глеб! Родной! Его голос словно окутал ее незримым защитным покровом. Попав в беду, он заботится о ней — игра началась и на поле Глеба. Понятно: его уже известили, что Анна обеспечивает своей покладистостью ему жизнь. И ему могли сказать, что….Сердце сжалось от ужаса. Ее гордый, правильный, благородный мужчина сейчас может думать, что ее какие-то подонки насилуют. Нет! Он должен чувствовать, что с ней все в относительном порядке. Должен!

— Пошли! — грубо скомандовал надзиратель. — Там лежат две картонки. Одна с надписью, на вторую сядешь. Сначала встанешь на колени, потом зад опустишь на пятки. Ноги затекут, встанешь на колени. Часа через четыре сопроводят тебя до дамской комнаты. По дороге пирожок съешь. Все поняла?

Анна не ответила. Не разбирая дороги, словно в пелене, она следовала за ним.

Чтобы отыграть в этой чудовищной постановке, нужно было отрешиться от всего. Почувствовать снова на себе тот эфемерный покров, который она ощутила от голоса Глеба. Спасительная мысль, которая поможет выстоять — она в плаще — невидимке. Это чье-то чужое беременное тело стоит на коленях. Это не ее жалят сотни взглядов, сменяющих, как в калейдоскопе, фокус оценки. Полюс оценки. Отвращение. Брезгливость. Презрение. Осуждение. Жалость. В кружку падали монетки, и каждая из них казалась тяжелым камнем, брошенным в ее чувство человеческого достоинства.

«Я выдержу! Я все выдержу!» — наверно, никогда и нигде аффирмации не звучали так отчаянно.

Четыре дня, сцепив зубы, Анна восходила, как на эшафот, по проклятой лестнице. И единственной ниточкой, удерживавшей ее от истерики, был голос Глеба, который отчаянно твердил: «Аня! Не надо!» И ее, птицей рвущейся на свободу, пронзительное «Люблю!»

Она чувствовала, что попала в День сурка. Только осознание, что родной человек в беде, помогало не утонуть в трясине этого непрекращающегося морока.

С презрительным шелестом упала сторублевка.

Анна выдавила обязательное «Благодарю» и ниже склонила голову.

— Анна! — разрядом шокера раздалось рядом с ней.

Анна вздрогнула, как от удара. Это просто сюрреализм какой-то! Или она уже просто не в своем уме? Тогда бы это могло что-то объяснить. Но раз она пытается объяснить, значит, не сошла. Она боялась пошевелиться. Не может быть! Она думала, что добралась до самого дна, что большего унижения быть просто не может. И как же она ошибалась! Кровь, будто потеряв ориентир, чуть ли не вся прихлынула к лицу. Лоб покрылся испариной, в голове, словно сотня молотов застучала. Как никогда раньше ей стало понятно выражение «провалиться под землю». Обжигающий стыд иссушил горло, и она, не поднимая глаз, едва смогла выдавить из себя:

— Вы ошиблись.

— Аня! Ты с ума сошла! Что ты здесь делаешь?

Кирилл присел на корточки и обеими руками взял ее ладони, пытаясь поймать ее затравленный взгляд.

— Пойдем отсюда скорее, — он поднялся, увлекая девушку за собой.

— Кирилл, оставь меня! Раз я здесь, значит так нужно! Уходи, прошу тебя! — в голосе Анны звучало столько рвущего душу отчаяния, что любой другой оставил бы свои попытки. Однако Кирилл не привык отступать. И слова «нет» он не признавал.

— Милая моя! У тебя просто помешательство! Ты хоть осознаешь — где ты и что делаешь?! Я тебя умоляю, пойдем немедленно!

«Ты боец!» — всплыло в сознании. Пережив шок, Анна собралась с духом и сумела твердо произнести:

— Кирилл, я никуда не уйду! Считай, что это ролевая игра. И мы с моими новыми подругами соревнуемся, кто больше заработает. Она вскинула взгляд, в котором сталью сверкала решимость. Несколько мгновений Кирилл стоял потрясенный. Затем, будто ведомый путеводной нитью прозрения, посмотрел на Анну…

— Ролевая игра?! — медленно, с выражением ужаса протянул Кирилл. Руками он крепко сжал свою голову, будто пытаясь раздавить, и простонал, — Анечка!!! Прости меня! Прости, родная! Милая моя, глупая, доверчивая девочка! Это все из-за меня! Боже, я в кошмарном сне даже не мог представить, что все так обернется.

Потрясенный, он раскачивал головой из стороны в сторону и стонал, будто раненый зверь.

— Аня! Клянусь всем святым, мне и в кошмаре бы такое не приснилось.

Анна никогда не видела Кирилла не то, что в таком состоянии, но даже просто разгневанным. Она как-то забыла о своем растерзанном в клочья чувстве собственного достоинства, настолько была потрясена видом своего экс — жениха.

— Кирилл, ты что? Причем здесь ты? Успокойся и уходи! Или уходи и успокойся. Но однозначно без меня.

Наконец справившись со своими эмоциями, он глубоко вдохнул и, словно ожидая приговора, с раскаянием произнес.

— Аня! Это все из-за меня. Дай угадаю! Тебе наверно, сказали, что твоему Штольцеву грозит смерть, если ты не выполнишь неких условий?! Ведь так?! — Анна непонимающе уставилась на него.

— Кирилл, это страшные люди. Я не могу рисковать жизнь любимого человека. Прости.

— Аня, это ты меня прости. Я был сдержан в словах и не говорил о своих чувствах. Я боялся тебя ранить. Ты же фея, ты неземная женщина. С тобой нельзя быть нахрапистым…Хотя, — и горькая складка появилась в углах рта, очевидно от осознания, что нахрапистость и помогла сопернику покорить ее.

Помедлив немного, будто собираясь с духом, он произнес:

— Аня! Это всего лишь чудовищная проверка. Поверь, мне искренне больно разбивать твое сердечко, — одним пальцем он нежно провел по лицу девушки. — Несчастное, запутавшееся дитя! Твой герой решил доказать мне, что ты готова ради него пожертвовать всем. Пойдем отсюда. Фарс закончился, — трагично произнес он и протянул руку.

— Нет! Этого не может быть! Я видела, как его похитили! — горячо воскликнула Анна.

— Глупышка моя! У меня есть доказательства.

— Кирилл! Какие доказательства? О чем ты говоришь?! Мы попали в беду! Уйди, прошу тебя!

Кирилл взял ее руки в свои ладони.

— Девочка моя! Услышь меня! Это проверка на прочность! Господин сыщик решил унизить меня, доказав, что ты его любишь и готова на все ради него. Я прилетел в Москву, чтобы убедиться, что у тебя все в порядке. Заходил к нему в контору, и у нас состоялся неприятный диалог. Но кто бы мог подумать, что он повлечет за собой такие чудовищные последствия! Я хотел отключить звук на телефоне, чтоб никто не беспокоил — ты же знаешь, что я терпеть не могу отвлекаться от дел. А вместо этого случайно нажал диктофон. Только потом увидел, что что-то записалось. Аня, я поражен его цинизмом. Прости, я знаю, что тебе безумно больно. Но ты должна об этом знать. Что ты видела? Фото, где его затолкали в машину? — Кирилл с сожалением посмотрел на Анну. — Послушай лучше, и ты все поймешь.

«— Я уверен, что вы человек чести, и потому хочу убедить вас оставить Анну в покое. Она не будет с вами счастлива! Она должна блистать на сцене. Я сделаю все для этого! А что можете дать ей вы? На что вы ее обрекаете?! На участь домохозяйки? …..Вы погубите ее талант, задавите ее личность! Возможно, Анна увлечена вами. Но увлечение пройдет. И она поймет, какую ошибку совершила. Только представьте, каково будет ее разочарование?!» — голос Кирилла звучал искренне.

«— Я вас услышал», — Анна вздрогнула. Не было сомнений, что второй голос принадлежит Глебу. Его низкий бархатистый тембр нельзя было не узнать.

Небольшая пауза. Затем снова голос Глеба.

«— Я …могу запретить ей выступать на сцене. И конечно, она…создана для роли домохозяйки. Она любит меня….Пожертвовать всем. Вам нужны доказательства?! Я предоставлю вам их»

Анна почувствовала, что земля уходит из-под ног.

— Этого не может быть …, — прошептала она, и спазм перехватил ее горло, грозя задушить совсем. Медленно стащила она косынку, покрывавшую ее волосы, глаза невидяще уставились в пространство, словно она полностью потеряла связь с этим миром. И это был бы лучший исход для нее. Все можно пережить, можно выбраться из небытия, но только тогда, когда на Земле есть якоря, которые держат на ней. Ее же здесь больше ничто не держало.

Одна мысль: «Умереть!» билась в голове. Анна понимала, что сейчас она, словно в беспамятстве, как под анестезией, но пройдет немного времени, и острые осколки боли изранят сердце так, что оно просто не выдержит, истечет кровью. Поэтому, зачем ждать? Лучше сейчас, пока оглушена. Все просто. Нужно лишь зайти в метро и сделать один шаг. Всего один шаг. Анна начала медленно спускаться по ступенькам, не обращая внимания на то, что идет против течения толпы. Однако перед ней все расступались.

Сойдя с лестницы, Анна уже собиралась идти к подземке, как ее насильно выдернули из состояния зомби. Кирилл тряс ее за плечи, что-то говорил, но она не слышала, только равнодушно смотрела на его беззвучно открывающийся рот.

Видя, что девушка не реагирует на окружающую действительность, Кирилл влепил ей звонкую пощечину. Анна вздрогнула и будто проснулась. Боль, как подлый враг, выжидавший в засаде, чтоб напасть, резанула сердце, разрывая кокон прострации. Словно разрушилась некая плотина, сдерживающая эмоции, и Анна разрыдалась.

Кирилл взял ее за руку и, не обращая внимания на любопытствующих зевак, повел ее к арендованной машине. Усадив в кресло, смочил водой из бутылки платок и стал заботливо вытирать слезы.

— Аня, все пройдет. Лучше сейчас переплакать, чем потом оказаться у разбитого корыта. — Присев на корточки, он держал руку девушки в своей и успокаивающе гладил ее.

Однако, как сильный ливень не бывает затяжным, так и запас слез бывает исчерпанным. Постепенно они высохли, всхлипывания прекратились. Анна горестно вздохнула и посмотрела на Кирилла. Она выйдет замуж за него, но брак будет фиктивным. Никакой близости. И она будет заниматься благотворительностью. В России. Гриня! Она его разыщет и постарается передать ему тот запас любви, который еще не сгорел во время душевного пожара.

— Успокоилась?!! Сейчас я принесу тебе кофе! — заботливо сказал Кирилл и отошел от машины.

«Сейчас я принесу тебе кофе! Сейчас я принесу тебе кофе!» — Анна не понимала, что с ее головой. В последние дни выпало столько потрясений, что она удивлялась, как еще не сошла с ума. И эта ничем не примечательная фраза, будто бормашина, с отвратительным визгом ввинчивалась в ее мозг, вызывая острую боль. От бессилия избавиться от этой сверлящей мысли она застонала.

— Вот держи! Сейчас придешь в себя, и мы поедем за твоим паспортом, потом в гостиницу, — совершенно спокойно, буднично Кирилл говорил, не замечая, что Анна изменилась в лице. Что она не пьет кофе, а с трудом его удерживает в дрожащих руках.

— Кирилл! — в голосе девушки послышалась брезгливость, смешанная с ужасом.

— Да, дорогая, — равнодушно бросил он, не обращая внимания на Анну.

— Ты чудовище! Мерзавец! Подонок! — девушка говорила медленно, тихо, словно боясь, что эти определения застрянут в ней невысказанными, и ее разорвет на части.

— Что с тобой? Тебе плохо? У меня есть успокоительное, — словно не слыша обвинений, продолжил он.

— В этом я и не сомневаюсь! Это ты! Ты все подстроил! Я вспомнила, когда я объявила, что улетаю в Москву, ты не стал со мной спорить, и я была тебе благодарна. А потом ты сказал вот эти самые слова: «Я принесу тебе кофе!», и я пришла в себя только в психушке. И запись эта фальшивка! И ты фальшивка! Куда ты дел Глеба? — Анна была близка к истерике, нервная система была на пределе. Тогда, чтобы не съехать с катушек, она выплеснула горячий кофе себе на руку. Боль должна была снять напряжение с мозга.

Кирилл с интересом посмотрел на девушку и насмешливо усмехнулся.

— И что ты намерена делать с этим знанием, мисс Марпл?

— Я немедленно иду в полицию! — выпалила она.

Ни слова не говоря, мужчина достал телефон и, набрав номер, произнес:

— Ну что, кончайте птичку, барышня глупит, — и, не прерывая связи, вопрошающе взглянул на Анну. Та, побледнев от ужаса, едва сумела выдавить: «Нет, пожалуйста! Не надо!»

— Ладно, отставить, я передумал, — отдал приказ невидимым исполнителям Кирилл.

— Ну, раз ты такая догадливая, тогда не будем устраивать ритуальные пляски с романтической свадьбой и перейдем к делу. Мы поженимся. Я перепишу все активы на третье лицо, ты подписываешь бумаги, в которых заявляешь, что при разводе никаких имущественных претензий ко мне не будешь иметь. Кстати, сбежав, ты меня очень крупно подставила. Я незаконно, подделав свидетельство о браке, продал фарфоровый заводик — человеку срочно нужно было сбыть наличность. Видишь, какая у меня репутация — не потрудились даже проверить на подлинность бумаги и доверенность. Получил деньги, а ты их украла. К тому же я изрядно вложился в операцию, заняв кругленькую сумму у серьезных людей. Так что я не остановлюсь ни перед чем. Пока я не получу все до копейки, твой Ромео будет в надежном месте, где его ни одна полицейская ищейка не найдет. Я считаю, честно будет. Тебе любовь, мне деньги. Моральная компенсация ущерба, нанесенного моей мужской гордости, — закончив, он с вызовом посмотрел на девушку, будто только что не дьявольский преступный план озвучил, а рассказал, как пройти к Макдональдсу. — Сейчас забираем твой паспорт и улетаем, билеты я закажу, — так же буднично продолжил он.

Анна сидела ни жива ни мертва. В голове не укладывалось, как мог такой умный человек, как папа, довериться этому подонку. Ладно она витала в облаках и о реальной жизни имела довольно расплывчатое представление…Отчаяние грозило поглотить ее, как топкая трясина. Ей совершенно не жаль было денег. Страшно было быть безвольной игрушкой в руках этого мерзавца. Но еще страшней — знать, что Глеб у бандитов. И где гарантия, что после всех формальностей Кирилл не упрячет ее снова в психушку, а Глеба не прикажет убить. Слово джентльмена к Кириллу просто теперь неприменимо. Она чувствовала, как все горит в груди от страха и гнева. Безумно хотелось затушить этот пожар слезами. «Ты ж боец!» — почудился ей спокойный, уверенный голос любимого. Анна выпрямилась. Не для того им Судьба подарила такую любовь, чтобы так жестоко отобрать! Есть выход! Есть всегда! Нужно только в это верить! Что сделать? Протянуть время до отъезда, надеясь на чудо. Может, и правда прикинуться сумасшедшей? Ведь она артистка все-таки? Наесться льда и заработать ангину? Мысли метались одна за другой. Анне казалось, что слышит, как они глухо ударяются о черепную коробку и со стоном от нее отскакивают. Но уверенность в том, что этот кошмар обязательно закончится, потихоньку поселялась в ее душе.

Подъехав к дому Штольцева, Кирилл не стал въезжать во двор, остановившись неподалеку от арки.

— Сидеть и не отсвечивать. Смотри. Вот набираю — «Кончить!», и если ты глупо себя поведешь, тут же отправлю. Сама понимаешь — моментом твоего настырного ухажера и упакуют в полиэтиленовый пакет. Тебе ребята показывали, как от трупа можно избавиться? А можно и живьем! Или мусоросборочная машина его проглотит. Как вариант. Не видела, как работает? Пресс в несколько атмосфер сплющит его в трафарет. Ну, продолжать?

— Замолчи! Я тебе отдаю все. Дай мне возможность жить своей жизнью. Не будь уродом, — Анна сумела взять себя в руки, и теперь презрительная холодность сквозила в каждом ее слове. — И прекрати меня запугивать. Если ты убьешь Глеба, то от меня никаким способом денег не получишь. Я просто не уеду из России. А тебя мафиози и здесь найдут и в той же мусороуборочной машине похоронят!

Кирилл недовольно хмыкнул, но с очевидными вещами спорить не стал, и чтобы скрыть раздражение от правоты Анны, деловито спросил:

— Где твои документы?

— А ты что, Копперфилд? Как ты собираешься войти в квартиру? — Анна окатила его ледяным взглядом.

— Я круче Копперфилда. Могу ключом открыть. Ребята его прихватили, когда тебя забирали. Так где документы? — требовательно переспросил он.

— В портфеле у Глеба, — девушка опустила глаза, чтобы скрыть злорадство, сверкнувшее в них при мысли, что эту сволочь тоже можно позлить.

— Ты врешь! Не было их в портфеле! — сказал он и прикусил язык. Остатки самоуважения мелкими кактусовыми колючками впивались в душу, напоминая, что подлость — она везде подлость. Одно дело проворачивать миллионные махинации и быть уважаемым бизнесменом, другое — шариться по чужим сумкам. Он за свою жизнь совершил немало неприглядных поступков. Но всегда так, чтобы не потерять лицо. Он мечтал стать респектабельным, достойным синьором. Сейчас же жизнь вынудила сбросить маску, и от этого ему стало мерзко.

— А тебе напомнить, что мне пришлось пережить, прежде чем я стала нищенкой? Тебе перечислить все унижения, которые мне пришлось пережить? И ты до сих пор не спросил, кто меня кулаком по лицу ударил? И что ты думаешь, в таком состоянии я способна была думать о документах?

Он, конечно, знал, что Анна — цветочек с характером. Но после того, что с ней случилось, она должна была сломаться. Однако что — то он не так рассчитал. Не оборачиваясь, он нажал кнопку сигнализации, заблокировав дверь, и направился во двор.

Войдя в холостяцкую квартиру врага, он презрительно огляделся. Обычное, совковое, можно так сказать жилище. Чем же он так зацепил Анну, владелец сей роскоши? Но раздумывать был некогда. Кухня, ванная, прихожая — это уж экзотика. Сначала более традиционные места хранения доков. Спальня, чемодан с ее вещами. Сумочка. Где они?

Встроенный шкаф был раскрыт, вещи сиротливо валялись на полу, сигнализируя о том, что хозяйка попала в беду. Не успел он толком осмотреться, как слух уловил щелчок открываемого замка.

Мгновенно среагировав, Кирилл втиснулся в шкаф и потихоньку потянул за собой дверцу.

Послышались тяжелые шаги, свидетельствующие о внушительной комплекции нежданного посетителя. Он видимо пришел без какой-то конкретной цели, потому что просто постоял в прихожей, затем рассеянно прошелся по залу. Кирилл перевел дух. Просто пришел. Ничего не ищет. Возможно, надеялся застать хозяина. Хотя радоваться было рано!

— О, Харитон! Как ты, дружище? Потерпи. Найдутся твои хозяева. Кормят тебя хорошо? — скрипнуло кресло, очевидно возмутившись крупногабаритности гостя. В ответ раздалось сиплое мяуканье. Кот!! Кирилл в ужасе понял, что с его аллергией на кошек остаться незамеченным не удастся. И как последний гвоздь в крышку гроба — он узнал голос. Без сомнения, это был Рогозин. Именно с ним он обсуждал требования к телохранителю Анны. Кирилл почувствовал, как холодный пот заструился по позвоночнику.

— Ну, я пойду. Не скучай, — слова Рогозина зажгли огонек надежды.

Человек встал, шаги послышались в прихожей. Однако радость несанкционированного арендатора шкафа была преждевременной. С момента внедрения туда он уже чувствовал себя не в своей тарелке. Глаза начали слезиться, будто в них сыпанули песка. Горло запершило, в носу началось характерное жжение. И, несмотря на все титанические усилия, он громко чихнул. Что и повлекло за собой неотвратимые последствия. В мгновение ока Рогозин оказался возле шкафа.

— Руки за голову и выходим, иначе продырявлю по всей площади, — угрожающе скомандовал он. Притворяться молью или мужиком, ждущим трамвая, было бессмысленно, поэтому Кирилл послушно покинул убежище.

— Ты кто?

— Командир. Тут такое дело…, — Кирилл хотел что-нибудь сплести про то, что был у любовницы, и как в анекдоте, приехал муж. Однако фантазии его не суждено было развиться, потому как Рогозин тоже узнал голос.

Пазл сложился.

— У любовницы, говоришь, ну-ну. В российской тюрьме ты сам любовницей станешь. Где Глеб и Анна? — угрожающе спросил он. И видя, что визави собирается изобразить святое неведение, тут же остудил его вдохновение.

— Слышь, ты. Аль-Сучино хренов! Считаю до трех и начинаю простреливать тебе по очереди коленные чашечки, потом яйца. Если ты такой мученик за идею, то третий — четвертый выстрел и ты труп. Где Штольцев? — он щелкнул предохранителем пистолета.

— Вы не посмеете! Я гражданин Италии, — Кирилл пытался не показать животного страха, который липкими путами обволакивал все тело.

— Назови хоть одну причину, по которой твоя целость для меня будет представлять интерес? Поверь, как спрятать труп еще и твоей мафии мастер-класс покажу.

Рогозин выстрелил в пол. Аккурат между щегольскими носами дорогих туфель.

— Последний раз спрашиваю — по-доброму сообщаем или нет?

— На заброшенном паркинге, там автомастерская, в Зеленограде. Игнат Леший заправляет. Можно я платок достану, у меня аллергия, кажется? — И засунув руку в карман, он нажал на висевшую смс-ку — «отправить»

— Ты чего там, сучоныш, делаешь? А ну доставай!

Как ни в чем ни бывало Кирилл достал платок и приложил к носу.

Рогозин потом ругал себя последними словами за то, что не выпотрошил ублюдка вверх ногами, как Буратино.

Оказалось, что личность Лешего широко известна в узких кругах, поэтому координаты мастерской сразу были озвучены. И группа захвата, соревнуясь в скорости с смс-кой, тут же помчалась по указанному адресу.

— Моли Бога, чтоб с Глебом все было в порядке. Иначе я тебя там же пристрелю. Вперед, — и Рогозин от души пнул доморощенного мафиози.

Рогозин выскочил на улицу, нелюбезно подталкивая взашей пленника. Достав из бардачка наручники, приковал его к двери. Взревел мотор, и машина рванулась из двора. Однако вылетев сквозь арку, она остановилась, как вкопанная. Рогозин, еще не обработав сигналы мозга, рефлекторно ударил по тормозам. Боковым зрением он увидел в машине Анну.

Не отличаясь кротостью нрава, Сан Саныч выскочил из машины, отворив пассажирскую дверь в четверть силы зарядил недобровольному пассажиру в глаз.

— Ключи, сука! — взревел он. Кирилл неохотно полез в карман пиджака и протянул Рогозину. Надеясь, что Штольцев уже где-то на полпути к праотцам, он все же не верил, что полковник полиции учинит самосуд. Поэтому присутствия духа не терял.

Открыв машину, без слов, Рогозин потянул за руку Анну, на ходу чмокнув в щеку.

— Малышка, все хорошо! Сейчас едем забирать твоего узника замка Иф.

Анна, пережившая за это время немеренно потрясений, уже ничему не удивлялась. Поэтому увидев здоровяка Рогозина, который навещал ее в клинике, вздохнула с облегчением. Она поверила, что все теперь будет хорошо.

Штольцев, поняв, что влип по-крупному, озаботился вопросом — как не потерять связь с реальностью. Ведь последнее дело — падать духом. Несмотря на очевидную «задницу», в которой он оказался, мозги должны работать, как часы, до последнего момента. Чтобы не пропустить малейшей возможности выбраться, ибо очень не хотелось, чтобы тот самый момент наступил по чужой воле. Причем по воле этого урода. Итак, запоминаем.

В первый день его били. Жестоко, больно, но спасибо им, что не профессионально. Хотя, конечно, говорить спасибо за то, что тебя превратили в грушу, несколько странно. Но… из зол это пока меньшее.

Анна. Чудо, согревшее его жизнь. Этот гад пытается ее сломать, избрав рычагом давления любовь. Вреда он ей не причинит. Его девочка справится. Она боец. Сердце ухнуло и забилось часто и радостно. Ее «Люблю» — это анестетик, мгновенно обезболивший ушибы и ссадины. Это эликсир жизни.

Когда Разумов раскрыл карты, стало понятно — надеяться не на что. Только на звериную чуйку Сашки. Ребята, наверняка, на уши встали, когда он не доехал на планерку. Возможно, с его телефона отправили смс-ку типа: «Срочно уехал». Но надо ж разблокировать аппарат, найти умельцев… Это время. Но к вечеру ребята уже должны были задуматься.

День второй. Наверно, уже его ищут. Принесли «еды» — кусок хлеба и почти муляж колбасы. Объявлять головку бессмысленно. Эта акция здесь не привлечет внимания прессы, только лишит сил. Самое главное — бутылку воды. Опять краткий миг счастья — голос Анны. Бедная девочка! Она выдержит. Пока жив — она будет чувствовать его любовь, его поддержку.

День третий. Опять били. Сегодня расщедрились на «Доширак» — сроду б не знал, как выглядит то, что возглавляет хит-парад быстрой еды. Опять звонок. «Люблю». Душа в лохмотья. Как же он не уберег их счастье?! Хотелось загрызть себя. Аня. Анечка. Воспоминания кружат голову. Или это от побоев?! Мысленно посылает «Ты боец!» Держись, девочка! Что б ни случилось!

День четвертый. «Люблю». Избитый, обессиленный, он слегка оживает. Хоть на минуту вернуться в счастье. Закрыл глаза. Хочется прижать к себе хрупкую фигурку. Поцелуями рассказать, как он соскучился, почувствовать, как откликается ее ждущее лишь его ласки тело. В этом он уверен. Никогда в жизни ему не доводилось чувствовать каждой клеточкой души и тела такое единение. Дух захватило от воспоминаний о близости. О звездах и искрах в глазах. Словно минуту назад свободная рука гладила грудь. Ладонь ощущает шелк кожи. Усмехнулся. Если бы не так все болело, то глядишь, и не только ладонь отреагировала. Моя женщина. Посланная судьбой.

Мысли об Анне давали возможность держаться. От голода и побоев кружилась голова. Силы таяли. Без сознания не хочется валяться, как мешок опилок. Не хочется. Совсем не хочется.

Но силы духа не хватало, чтобы сознание временами не уплывало. Провалился. Или все-таки уже умер? Разговаривать с ним некому…

— Ээээй! Слышь! Ты живой? — Глеб почувствовал, что кто-то тянет его за руку. С трудом открыл глаза. Мальчишка. Точно умер. А то, что ангел чумазый, так ничего удивительного — умер чуть не на помойке, значит и ангел такой.

— Ты, что ль Анькин хахаль? — речь ангела была очень далека от эталонной речи служителей небес.

Штольцев понял, что с реальностью поссорился однозначно. Однако этот херувим из трущоб был наверняка лучшим учеником Пантелеймона Целителя. Ибо точно умел воскрешать.

— Анька твоя — зачетная телочка. Я б ей вдул! — подняв вверх большой палец, с важной миной произнес он.

В другой ситуации такие слова затолкались бы сразу же в глотку или еще куда, но видно было, что в устах мальца эта похабщина расценивалась как высшая похвала. Непроизвольно Глеб захохотал, однако тут же закашлялся и согнулся от боли. Наверно, сломаны ребра.

— Так Анькин или нет? А то мне вписываться за ненужного чувака не в кайф.

— Тебя кто такому научил? — Штольцев не мог в себя прийти. Смех пронзал все внутренности рвущей болью, но сдержаться тоже не было никакой возможности. — Давай по-человечески говорить, а то ты меня доконаешь, — едва ли не смахивая слезу, простонал он.

— Да точняк Анькин. Не фраер, — продолжал мальчишка, не имея в лексиконе приемлемых аналогов для выражения своих мыслей. — Кароч, Аньку заставили бомбить на вокзале, она согласилась, лишь бы тебя не пришили. Она сказала: «Подойди к любому мусору и побазарь, чтоб нашли Рогозина и заставили искать его кореша. Потому что расписаться на заборе самому не светит» А я подставляться не хочу. Не лох. А то меня сразу в приемник загребут, не отмажешься тогда. Я вот тебя нашел. Чо будем делать?

— Для начала найди какой-нибудь гвоздь. Видишь, браслет не пускает расписаться на заборе.

— Так у меня писало есть. На! — и парнишка протянул свое сокровище — складной ножик. Штольцев стремительно набирал очки в его глазах.

Мужчина ловко расправился с наручником, надежно удерживавшем его возле стены, чем автоматически вознесся в ранг наивысших авторитетов. Гриня (а это был именно он) с затаенной грустью посмотрел на него и мечтательно подумал: «Вот бы его можно было называть «Батя». Однако, чтобы это произошло, нужно было, чтоб он отсюда унес подальше ноги. Хотя, кажется, его ноги далеко не унесут.

— Пошли, там есть лаз! — сдержанно сказал он, чтоб его не заподозрили в слюнявых мыслях.

Глеб, опираясь о стену, превозмогая боль, поднялся и, еле переставляя ноги, последовал за мальчишкой.

Примечания. бомбить на вокзале — просить милостыню.

расписаться на заборе — совершить побег

писало — нож

вписываться за кого-то — помогать, заступаться

* * * * *

Получив приказ, наемники Кирилла, лысый и компания, прыгнув в машину, поспешили к пленнику. Врожденное или приобретенное чувство ненависти к «белой кости», к коей они безошибочно причислили Штольцева, получило возможность удовлетвориться. Как сказал Гриня, Глеб не фраер, а настоящий мужчина. Избивая его, братки надеялись услышать скулеж, мольбу о пощаде, увидеть страх в глазах. Однако их ждало разочарование. Но тогда приказ был — держать живым. Сейчас же, словно акулы, почуявшие кровь, они надеялись сломить этого гордеца, с презрением смотревшего на них. Поэтому планировали не просто пристрелить, а изрядно поиздеваться.

Вальяжной походкой хозяев жизни они появились на территории парковки. Громкое ржание должно было заранее известить жертву об их приближении, чтобы загодя заставить подергаться. Однако болтающийся на стене наручник без руки и соответственно без пленника ввергнул их в состояние ступора. Вход сюда был через территорию автомастерской, чужие не зайдут и не выйдут незамеченными. Но … клетка была пуста. Ругнувшись, они ринулись на поиски. Обежав рысью весь первый этаж, они, к своей великой радости, увидели беглеца, которому не удалось далеко убежать. Лаз, о котором говорил парнишка, был слишком тесен для мужчины средней комплекции. А расширить его не было сейчас ни сил, ни возможности. Услышав голоса своих палачей, Глеб понял, что Фортуна не слишком гуманно шутит. Скорей жестоко. Дав надежду на спасение, отдать его врагам на растерзание в шаге от свободы.

— Немедленно уходи как можно дальше, чтоб тебя не увидели, — коротко приказал Штольцев мальчишке. Гриня и сам испугался, ведь если его заподозрят в пособничестве, закопают их вместе. Однако бросать своих, а Глеба он уже автоматически причислил к своим, не давала совесть. Встретив твердый взгляд мужчины, он почувствовал, как слезы закипают в глазах. Слезы, о существовании которых он напрочь забыл. Ему было до дрожи страшно. И в тоже время, он не мог смириться с мыслью, что этого мужчину, подобных которому он не встречал, сейчас убьют, рвала душу. Уже не сдерживаясь, он заревел чуть ли не в голос.

— Ты только не умирай! Слышишь! Не умирай! Анька тебя любит. Она сказала, что любит. Черт с ним, я сейчас побегу к ментам и позову на помощь! Только держись.

И мальчишка пустился со всех ног по направлению к трассе. Отчаяние, которое захлестнуло его, придавало сил и решимости. Он, конечно, не надеялся, что эти люди, которых он чуть не боготворил, заберут оборванца с помойки к себе. Но в душе его, заскорузлой и иссушенной передрягами, их любовь разбудила мечту о человеческой жизни, стремление к добру.

Чуть не бросившись под первую попавшуюся машину, он, не обращая внимания на ругательства, заорал:

— Скорей звоните в полицию, там человека убивают!

*****

Старичок, сидевший за рулем, поверил пацаненку, на котором лица не было от страха.

В итоге, освобождать пленника мчались уже три группы. Первой на месте оказалась группа захвата, вызванная Рогозиным. И нужно сказать, очень вовремя. Бандиты, позубоскалив над неудачливым беглецом, только приступили к «десерту», отвесив по удару, как были скручены и сунуты мордой в цементный пол.

Затем, точно определив эпицентр событий по шуму, влетели Рогозин и Анна.

Бравые собровцы уже собирались на руках транспортировать Штольцева к машине, чему он яростно воспротивился. Шатаясь, он поднялся, очевидно, интуитивно почувствовав, что нужно приложить все силы, чтоб не показать, насколько ему плохо. И увидев Анну, соревнующуюся в беге с другом, понял, что чуйка не подвела. Прислонившись к стене, собрав волю в кулак, он самоотверженно пытался делать вид, что все в порядке.

Однако увидев Анну на сносях, едва не лишился последних сил. Он воочию убедился, что его любимая, действительно, пошла на паперть, лишь бы его спасти.

— Чувствую себя царем Салтаном, у которого сын рос не по дням, а по часам! — едва слышно проговорил он. И лучики счастья успели сверкнуть в его глазах прежде, чем он потерял сознание.

Шмякнуться кулем ему не позволил подбежавший Рогозин.

— Фух, тяжелый, чертяка! — пропыхтел он, — Давайте, помогайте, чего увлеклись, — поторопил он команду, которая сочетала не брачными узами преступников. К тому же бравым собровцам показалось, что они пытались оказать сопротивление, поэтому сейчас огребали от чистой души и тяжелого сапога идущие пинки и тумаки.

Пара ребят помогли Рогозину донести Глеба до фургона, где в аптечке хранилось негуманное средство приведения в сознание — нашатырь.

Не доверяя никому, рослый здоровяк превратился в нежную няньку, которая готова была сейчас сюсюкать и целовать в макушку своего подопечного. Он капнул едкую жидкость на ватку и осторожно поводил перед носом друга.

Поморщившись, тот открыл глаза, в очередной раз задавая себе вопрос: «Не умер ли?» Только что он сидел, как пес на цепи, а сейчас его окружают дорогие ему люди. Правда, виделись они ему еще смутно, поэтому опять их присутствие можно было списать на игры воспаленного разума. Сашка машет перед носом какой-то дрянью, Аня держит его за руку. Все счастливые. Что-то говорят. Постепенно зрение начало восстанавливаться, шум в голове сменился просто тихим прибоем. Хотя от этого прибоя сильно мутило.

— Что, брат, не ожидал, что Анютка так быстро от тебя понесет? И в обморок решил, как барышня, грохнуться? — донеслось счастливое издевательство друга. Анна смутилась — она и забыла, что эрзац-беременность все еще при ней. И прилюдно от нее не избавиться. Это была не банальная подушка, которая при первом неудобном случае норовила выскользнуть, а вполне современный силиконовый аналог.

Но искать укромное место и озвучивать проблему сейчас, было совершенно неуместным. Глеба нужно было срочно доставить в больницу.

— Сан Саныч, имейте совесть, я ж не могу при вас разродиться, да к тому же некогда!

Рогозин, убедившись, что друг не собирается в ближайшее время отбрасывать коньки, захохотал.

— Ну, девочка! С тобой не соскучишься, — и тепло посмотрел на нее. «Да, Нинель на паперть не пошла бы», — подумал он, глядя на измученное лицо девушки, на глубокие тени под глазами и плохо замаскированный синяк на скуле.

Дав команду водителю трогаться, он крикнул, выбросив ключи:

— Эй, ребят, там в моей «Тойоте» сидит еще один говнюк, который намеревается оказать сопротивление или попытается сбежать. Только не сильно, мне его еще допрашивать. Машину к Склифу. Мы туда.

В приемном покое их уже встречал доктор, сухопарый, с бородкой, напоминавший булгаковского профессора Преображенского. Однако, как выяснилось, сходство было только внешним.

— Ну-с, молодые люди, укладываем пострадавшего на каталку и в регистратуру, заполняем данные о пациенте, а мы пока его осмотрим. А вы, милочка, так понимаю, жена или сожительница? Вам совсем здесь делать нечего. Поезжайте домой.

— Я никуда не уеду, — едва не сорвалась на крик Анна. — Вы не знаете, что с ним произошло, ему нужна моя поддержка!

— Вижу, избили. Бывает. Довольно замызганный вид. Отмоем. Поверьте, ничего такого, с чем бы мы не могли справиться без вашей помощи, нет, милочка! Поезжайте домой.

Анна представила, что чужие женские руки будут касаться тела его любимого. Ей чуть не стало плохо.

— Я сама отмою! И, может, уже начнете оказывать помощь?! Он ведь в полубессознательном состоянии!!!

«Преображенский» посмотрел невозмутимо на нее и изрек:

— У нас нет родильного отделения, это раз, не хочу еще и роды принимать, а два — каждый должен заниматься своим делом. Поэтому потрудитесь покинуть помещение, вам самой себя надо отмыть, — и скомандовал санитарам: — В санпропускник.

Анна почувствовала, что слезы готовы брызнуть фонтаном. Равнодушие и циничная снисходительность доктора грозили стать последней каплей в чаше унижений. Будто она по своей воле выглядит нищенкой!

— Я должна быть с ним! — очередной раз засунув гордость до лучших времен, со слезами на глазах, взмолилась она.

— Короче, Склифосовский! Мы останемся здесь. И это не обсуждается, — Рогозин, выполнивший формальности, навис над доктором, давая понять, что сейчас не время меряться авторитетами. Не очень бережно взяв за рукав, он отвел его в сторону и прошипел.

— Если у девочки будет нервный срыв, я тебя заставлю твой диплом и все грамоты съесть. Их только что освободили из лап бандитов, а ты тут бюрократию устраиваешь. Сейчас вы его обследуете, окажете первую помощь, уложите в двухместную палату со свободной койкой. А я пока отвезу ее отмыться и привести себя в порядок. И через пару часов будем здесь.

Неизвестно, то ли красноречие Рогозина произвело нужное впечатление, то ли обещание накормить дипломом возымело действие, но доктор сделал вид, что победило человеколюбие.

Штольцева увезли, а Рогозин, бережно обняв Анну, поспешил успокоить:

— Аня, сейчас мы ничем не поможем, поэтому я тебя отвезу домой, отмоешься, переоденешься, разродишься, наконец, и вернемся.

Чтобы убедиться, что нашел нужные слова, посмотрел в глаза девушки.

И сам испугался — в них плескался такой страх, который она даже не могла озвучить. Словно включили проектор, и закрутился фильм ужасов — она наяву представила, как открывается дверь, как вламываются бандиты, как измываются над ней. Ее затрясло, как в лихорадке.

— Эй, Ань, ты чего?! — ошарашенно спросил он.

— Я боюсь одна возвращаться! Я там не смогу быть! — Анна едва удерживалась, чтоб не закричать.

— Я с тобой буду. Чмокнешь Харитона, переоденешься, заедем, поедим что-нибудь, а то и ты с ног свалишься. И вернемся к нашему соколику.

И словно сверившись с хронометром, ровно через два часа они переступили кабинет «Склифосовского», челюсть которого отвисла при виде точеной фигурки Анны.

Глаза, глядевшие поверх очков, выражали крайнюю степень изумления. Хоть и говорят, что доктора ничем не удивишь, но бывают исключительные случаи.

— Что это было? — с трудом совладав с голосом, спросил он. Анна совсем не походила на прежнюю нищебродку, и он, уверовавший, что видит людей насквозь и умеет дать моментальную оценку, получил сейчас болезненный щелчок по носу.

— Что— что? Расстроили девушку, вот она и родила раньше срока. Что с пациентом?

Доктор растерял свою невозмутимость и решительно не понимал, что происходит.

— Видите ли, — Рогозин сжалился над «Склифосовским», — мой друг — подполковник, теперь владелец сыскного агентства. Это его невеста. Друга похитил ее бывший жених, а ее саму заставил стоять беременной на паперти, угрожая убить нынешнего жениха.

Доктор снял очки, медленно положил их на стол, потер переносицу.

— Ну, знаете ли! Не будь у барышни настоящих кругов под глазами и гематомы, я бы не поверил, что такое может быть. Плохой детектив какой-то. Так не бывает! И я не собирался расстраивать ее. Был предельно корректен. Вы же позвонили главному, а он мне не отчитывается, кому и почему мы должны оказывать помощь. Мало ли у него какие отношения могут быть. Вот я и подумал…

— Ну не судите о книге по обложке, — глубокомысленно изрек Рогозин, — и без перехода озвучил требования. — Анна до выписки будет жить здесь, свободно входить и выходить, никому не докладываясь. Итак, что с нашим другом? Что нужно?

— Да в принципе, все неплохо. Судя по тому, что вы рассказали, могло быть хуже. Удивительно. Сотрясения мозга нет, множественные ушибы мягких тканей, сломано два ребра. Обезвоживание организма. Репродуктивные органы не пострадали. Недельку полежит под наблюдением.

Анна, как сквозь туман, слышала голос врача. Она едва могла сидеть на месте — хотелось бежать к Глебу, убедиться, что он жив, относительно здоров и ему ничто не угрожает. Наконец доктор позвал сестру и приказал проводить в палату. Коридор казался бесконечным. Наконец, дверь. Едва не оттолкнув медсестру, она влетела в палату и бросилась к койке.

Глеб, очевидно, под воздействием лекарств, спал. Рядом стояла пустая капельница, сослужившая свою службу.

Анна подвинула вплотную к койке стул и обессиленно опустилась на него. Глядя на изможденное лицо с пятидневной щетиной, она не могла сдержать слез. Осторожно коснулась пальчиком сухих, потрескавшихся губ любимого, погладила спутавшиеся волосы. Наклонившись, почувствовала, как слезинки, изменив траекторию, оказались на носу. Утерев его, она быстро глянула на Рогозина — не хотелось попасть под обстрел его шуточек. Хотя она теперь могла простить ему любую, даже самую злую. Ведь задержись помощь на несколько минут, эти отморозки Глеба бы убили.

Сам Рогозин тоже был растроган этой картиной. Сердце его сжималось от щемящей нежности. Счастье заполнило его до краев. Однако осознав это, он спохватился: «Что за телячьи нежности?»

Предупредительно кашлянув, он напомнил Анне, что они так и не успели заскочить поесть. Про себя он не беспокоился, а вот подруга друга наверняка голодная. Просто в этом сумасшедшей круговерти об этом не думает. А истощена порядком. Она — то и так была, как тростинка, а тут столько потрясений. Даже джинсы едва держатся на отощавших бедрах.

— Ань, я хоть в МакДак смотаюсь, а то Штоль наш очухается, а ты тут в голодный обморок свалишься. Он мне этого не простит.

— Я не голодна. Не беспокойтесь, — ответила девушка.

Однако Рогозину ее согласие и не нужно было. Он и так ее накормит.

Едва за ним закрылась дверь, Анна дала полную волю чувствам. Теперь уже слезы облегчения лились очищающими потоками. Слезы радости, сопереживания, безумной нежности, словно снимая груз пережитого, дарили состояние невесомости. И этот груз, оказывается, был настолько тяжел, что лишившись его, Анна опасалась, что может просто взлететь, как накачанный гелем воздушный шар.

— Глеб. Родной мой. Любимый, — шептали ее губы.

Гладя руку мужчины, Анна потихоньку укреплялась в вере, что все будет хорошо, что все позади. Они вместе, и теперь никто не сможет их разлучить. И как только она спокойно вздохнула, силы окончательно покинули ее.

Она просто уснула, скрючившись, примостив голову возле подушки Глеба, не выпуская его руки из своей.

Вернувшийся Рогозин замер от умиления. Затем аккуратно взял девушку на руки и отнес на свободную кровать, заботливо укрыв одеялом.

Понимая, что уйти и через каждые пять минут звонить и спрашивать, не очнулся ли пациент, не лучший выход, он уселся на освободившийся стул и начал философски отправлять в рот ароматные соломинки картофеля фри.

От нечего делать, Рогозин доел уже и ту порцию, которую принес для Анны, а сонное царство никак не пробуждалось. Вглядываясь в лицо друга, он раздумывал о превратностях жизни. Вот уже вроде Глебка и не расследует громких дел, никаким криминальным авторитетам не стоит поперек дороги, так все равно умудрился встрять в передрягу. Хотя теперь фонарь под глазом будет освещать семейную жизнь.

Погруженный в такие размышления, он и не заметил, как сам начал клевать носом. И только когда голова безвольно повисла, он, вздрогнув, открыл глаза, сконфуженно озираясь по сторонам — не видел ли кто?!

Видел! Еще как видел! Организм Штольцева, переварив лекарства, видимо решил, что пора возвращаться к жизни и успокоить близких. Однако неимоверная слабость не позволила ему поиздеваться над другом. Поэтому лишь озорные смешинки мелькнули в его глазах.

— О, прочухался! Ну ты и умеешь вызвать сильные эмоции! Я так передрейфил, — мгновенно мобилизовавшись, воскликнул Рогозин и кинулся было обниматься. Но тут же в нерешительности замер. От его медвежьих объятий и у здоровых трещали ребра, где ж тут травмированному выдержать!

— Где Аня? — тихо спросил Штольцев.

— Вымоталась, дрыхнет без задних ног, видать ей хватает для спокойствия чувствовать тебя рядом, — ответил Сан Саныч, кивнув в сторону второй кровати и тут же предупредительно положил руку на грудь другу, пытавшемуся подскочить: — Лежать! Видишь, клубочком свернулась. Она у тебя тут сидя уснула, руку твою бесчувственную держала. Так я ее перенес.

— На руках? — подозрительно спросил Глеб.

— Блин, ну не телепортацией же! Или ты что, ревнуешь? — гыгыкнул Рогозин.

Глеб, пойманный на такой мысли, покаянно улыбнулся.

— Ревную. Я ее даже к Харитону ревную. Ты не представляешь, что я испытал, когда уже попрощался с жизнью и всеми ее радостями и тут увидел ее, бегущую сломя голову, — он промолчал, какое впечатление произвел еще и живот на теле любимой.

— Да брат, не каждая на паперти выдержит. Завидую немного, ты как молодожен — любовь такая! Ладно, я дождался… Теперь можешь отдыхать. Док сказал, через недельку можем забрать тебя.

— Кстати, как там Харитон? Ты ж его не бросил на произвол судьбы?

— Не переживай! Твои гардемарины мне только на следующий день позвонили, мялись все. Я рванул к тебе. Он орет истошно. Смотрю, в миске корма с бугорком, а рядом локон Ани валяется. Я так и сел. Потом соображалку включил — если бы обоих вас убили — трупы были здесь или еще где. И коль животине еды навалили, значит, это хозяйка и у нее была некоторая свобода. Локон — знак беды. Похитили, но кое-что позволили сделать. В общем, тряхануло меня крепко. Еле седину сбрил.

— Сашка, главное, вовремя успел достать меня. Спасибо, брат, — Глеб чувствовал, как горячий ком мечется по груди, подкатывает к горлу, мешает говорить. Он благодарно сжал руку друга, который тоже снова оказался одной ногой в сентиментальном болоте, которое грозило затянуть в нежности от переизбытка чувств.

Выдохнув, Рогозин засобирался.

— Ладно, не кисни тут. Раз в день подъеду, Аню домой завезу и обратно. Надо работу работать. Почти неделю зам за меня отдувался. Выпишут — напьемся! Бывай, — и Рогозин, счастливый, что все обошлось и можно вздохнуть свободно, вывалился из палаты.

Отведенная неделя пролетела одним махом. Анна, как квалифицированная сиделка, познала все тонкости ухода за больным и, кроме того, под руководством добродушной медсестры, которая наиболее прониклась сочувствием к влюбленным, научилась делать уколы. Как коршун, она следила за капельницами, не позволяла Глебу лишний раз встать с постели, чем вызывала у мужчины эмоциональную бурю. С одной стороны — он просто таял от такой заботы, с другой — готов был ругаться — положение беспомощного младенца его бесило, вызывало чувство стыда.

Но после всех испытаний, что выпали им на долю — это был их первый сознательный опыт совместного существования. Все вопросы решены. Все слова сказаны. Единственное, чего так болезненно не хватало — физической близости, которую отчасти заменяли нежные поглаживания и целомудренные поцелуи. Ведь стоило чуть углубить поцелуй, и …но об этом думать они себе запрещали.

Кто бы мог подумать, что больничная палата может нести столько романтики!

День выписки пришелся на субботу. Рогозин, по случаю выходного, решил посвятить его другу, предоставив Анне возможность пообщаться со своей женой и пройти сокращенный курс «Молодой хозяйки». Девушка давно решила, что ее хищник (мужчины ведь любят мясо) будет есть только из ее рук. Она безмерно гордилась тем, что уже научилась варить куриный бульон — лучшее средство для восстановления сил — и поила Глеба в больнице чуть ли не из ложечки, тем самым вызывая притворный протест и внутреннее упоительное чувство нужности.

Мужчины — большие дети. Под маской суровости, скептицизма, порой цинизма прячется трогательная потребность быть обласканным. И, наверно, чем сильнее эта потребность, тем глубже она прячется в настоящем мужчине. Ведь он считает, что это проявление слабости…

И Штольцев в этом плане не был исключением. Сейчас он наслаждался той аурой заботы, которой окружила его Анна. Но отчаянно делал вид, что просто подчиняется от безвыходности положения.

Девушка забрала в свои маленькие руки бразды управления процессом выздоровления.

И каково же было ее изумление и огорчение, когда вернувшись от Натальи с приподнятым настроением, книгой рецептов и свежими идеями, она увидела на кухне картину, сопоставимую с благодушными «Кутежами» Пиросмани. Стол украшали две бутылки, бывшие домиком для благородного напитка. Одна из них была пуста, вторая на половину наполнена. На тарелках — сыр, порезанный лимон, две шоколадки, не удостоенные чести быть вынутыми из фольги, полторашка минералки. Дым столбом и счастливые лица друзей, державших рюмки в фазе тоста, завершали простоту и непринужденность композиции.

Глотнув воздуха, Анна приготовилась к горячей обличительной тираде. Однако страх за любимого оказался сильней желания усовестить кутежников, и она расстроено и тихо выдавила из себя:

— Сан Саныч!!! Вы что, хотите меня молодой вдовой оставить?! И друга вам не жалко! Как вы могли! Глебу ни курить, ни пить нельзя! Он же на лекарствах еще! А вы…, — глаза ее, полные укоризны, готовы были наполниться слезами.

Рогозин расхохотался. Прозвучало торжествующее «Дзынь» и тост:

— За наших любящих и любимых женщин! — и сопровождаемые изумленным взглядом девушки рюмки сначала направились к ноздрям пирующих, вызвав сладкий вздох, а затем под стол, прямиком в двухлитровую банку из-под огурцов.

— Анна Викторовна! — с укоризной произнес Глеб. — Своему мужчине доверять нужно!

Он встал из-за стола, скривившись от боли, и легонько обнял свою заботушку.

— Ань, я только полсигаретки скурил, а так просто нюхал и наслаждался. А коньяк — ну нельзя же после всего, что произошло, чаем давиться? Мы нашли альтернативу, сейчас закатаем крышкой, а через недельку выпьем, — нежно погладив ее по лицу, приподнял подбородок и поцеловал в носик. Анна притихла, смущенная, счастливо улыбнулась и аккуратно высвободилась из объятий.

— Давайте я вас накормлю — Наташа научила меня делать очень вкусные и полезные вещи. — И Анна выложила на блюдо еще теплое картофельное пюре и паровые котлетки.

Потом все-таки Сан Саныч напомнил про чай, непременный атрибут прощания, и раскланялся, понимая, что молодожены уже соскучились друг по другу.

Проводив до порога Рогозина и закрыв дверь, они одновременно сказали:

— Глеб!

— Аня!

Изумленно взглянув друг на друга, они тихо рассмеялись.

— Я хочу тебе что-то сказать!

— Я тоже!

— Говори!

— Давай, ты первый!

— Ань, я не знаю, как ты к этому отнесешься, но я попросил Рогозина разыскать парнишку, благодаря которому я выиграл несколько минут. Тот, который от тебя прибежал. Он еще и помощь вызвал. Правда, она могла бы опоздать, прибыли в аккурат, как мы уехали. Но не суть. Во-первых, я должен его отблагодарить. И …, — Глеб просительно заглянул в глаза любимой, — может, возьмем его к себе? Раз мы пока с детьми не определились. А он, хоть и выражается, как отпетый бандюган, но настоящий. Знаешь, как он тебя охарактеризовал? Надо было б накостылять за такое, но он искренне тобой восхищался.

Анна засветилась от улыбки.

— Представляю себе. Глеб, я тебя об этом же хотела просить! Возьмем, да?! Если найдем родителей или родственников, то отдадим, но со дна его необходимо вытащить. Его Гриня зовут.

— А я переживал, что ты будешь против.

— А я боялась, что ты не согласишься. Зато меня не волнует твое мнение насчет уколов. Давайте, Глеб Платоныч, оголяйте свою филейную часть!

*****

Подставив губы для предсонного поцелуя, Анна заботливо укрыла своего мужчину, и, сняв халатик, с замирающим сердцем юркнула под одеяло. Можно было, конечно, постелить себе на диване, но достаточно в их короткой совместной жизни было передряг, чтобы отказываться от блаженства ощущать близость любимого человека, его дыхание, прикасаться к нему спящему.

Усилием воли она сосредоточилась на воображаемой точке, как во время выполнения фуэте, абстрагировалась. Затем хронический недосып сначала в бомжатском притоне, затем в больнице, суматоха сегодняшнего дня дали о себе знать, и она уснула.

Штольцев пытался последовать ее примеру, но безуспешно. Он старательно жмурил глаза, пока его заботливая …женушка — так просилось на язык слово — но пока только любимая женщина — уснула. Но едва она мирно засопела, сонливость, как рукой, сняло. Ярко светившая луна позволяла видеть все изгибы до боли желанного тела.

Тонкая сорочка обрисовывала манящие груди со всеми деталями. Четко выделяющиеся холмики, венчающие их, словно дразнили. Звали и притягивали взор и не только взор. Штольцев закусил до боли губу. Судорожно сглотнул. Нестерпимо хотелось обхватить ртом эти вершинки, втянуть в себя вместе с шелком, прижать, выпустить, снова прижать. Играть, дразнить, пока хозяйка не застонет во сне. Сердце билось гулко. Так гулко, что казалось готово выпрыгнуть из груди. Губами это сделать невозможно, придется склониться над ней. Но боль, от которой темнеет в глазах, не позволит это сделать…

Желание стало непереносимо острым, и Глеб, скривившись и едва не охнув, повернулся на бок. Осторожно протянул руку и накрыл грудь девушки. Ладонью ощущая ее упругость, он с наслаждением поднялся вверх, легонько провел пальцами по ключице, погладил шею, и, понимая, что время целомудренности осталось в больнице, страстными ласками вернулся к груди. Из уст Анны вырвался низкий стон, она подалась навстречу руке и изумленно открыла глаза.

— Глеб! Что ты делаешь? — вмиг пересохшими губами прошептала она.

Мужчина, застигнутый на месте преступления, хотел было отшутиться, однако тело, а соответственно и все функции уже отказывались воспринимать игры разума.

— Я немного…, — слова «пристаю», «ласкаю», «хочу» смешались в винегрет, и он выдохнул то, что было короче и главней, — хочу тебя!

— Немного? — придя в себя, с лукавой улыбкой переспросила Анна.

Понимая, что его любимая и заботливая женщина сейчас скажет «тебе же нельзя!», и не в силах противиться желанию, которое уже имело явно выраженные физиологические признаки, признался:

— Много! Очень много! У меня аж судорогой тело сводит, так много я хочу тебя!

Несколько мгновений Анна лежала, наслаждаясь лаской. Затем осторожно взяла его руку и нежно поцеловала в ладонь, породив цепную реакцию из маленьких искорок блаженства.

— Я тоже очень соскучилась! — с этими словами она села на кровати, небрежно откинула волосы, каскадом упавшие ей на грудь, и, протянув руку, легонько прикоснулась к плечу своего временно ограниченного в свободе действий любимого. Не веря себе, теряя голову от счастья, тот послушно перевернулся на спину.

— Сними рубашку, — хрипло попросил он.

Анна, взявшись двумя руками за подол, одним завораживающе медленным движением стянула с себя шелк, оставшись в кружевных трусиках. Наклонившись, она поцеловала своего мужчину в губы, погладила шею, спустилась руками на грудь, легонько прошлась пальчиками по животу, замерев перед преградой, отделявшей их общее «хочу» от его «нельзя». Проведя руками по бедрам, она поднялась к резинке и, захватив с обеих сторон, медленно стянула с него плавки. Волна ее волос, сорвавшись со спины, окатила неземной лаской живот и пах мужчины, заставив его коротко выдохнуть.

Потрясенный этими новыми, невыносимо чувственными прикосновениями, Глеб едва мог говорить.

— Аня, там в сумке, в кармане, еще с Кинешмы остались анти-пупсы, — попытался он внести свой вклад в процесс, что далось с неимоверным трудом. Мозг отказывался содействовать, тело пылало от страсти, и лишь усилием воли он удерживался, чтобы не перехватить инициативу и тут же не потянуть девушку на себя.

Анна грациозно поднялась, заставив и без того отчаянно бьющееся сердце мужчины колотиться еще сильней. Чуть ли не больным взглядом сопровождал он каждое ее движение.

Приготовившись помочь, он протянул руку за резинкой. Однако Анна мягко положила ее к себе на бедро и легко изогнувшись, позволила Глебу снять трусики. Он в очередной раз почувствовал, что его выдержка находится на грани.

— Аня, я не могу больше терпеть. Иди ко мне, — чуть не простонал он.

Девушка не ответила. Она села на его бедра и склонилась к животу. Легкие поцелуи сводили мужчину с ума. Он полагал, что достиг максимальной точки возбуждения. Но когда ее губы спустились ниже и коснулись его до боли возбужденной плоти, он едва не зарычал. Это была запредельная ласка. Это высшая степень доверия и проявления любви.

— Аня! Аня! — как безумный повторял до тех пор, пока не почувствовал, что их тела уже слились в страстном единении.

Воздух кончился, Вселенная исчезла, весь мир растворился, оставив только их двоих. Несмотря на ограничивающие его движения руки девушки, он не выдержал и, достигая пика, подался вверх, пронзая острым наслаждением и ее женскую суть. Резкая боль компенсировалась неизведанным до сих пор состоянием безумного счастья, эйфории….

Анна тихонько забилась ему в подмышку, аккуратно положила руку на живот, боясь причинить боль.

— Ань, ну вылезь, пожалуйста. Я ж не дотянусь до тебя. Потом скажешь — сделал свое дело и захрапел, — жалобно попросил Глеб.

— Ну, это кто еще сделал, — как маленькая хулиганка, подначила девушка. — Я так соскучилась по твоему телу, а здесь я вся в тебе.

Глебу тоже хотелось обнимать свое сокровище, поэтому он, кряхтя, повернулся на бок и, тронув проказницу за нос, положил руку ей на талию.

— Люблю тебя!

Анна зажмурилась от счастья. Звонкое, как клятва:

— Люблю тебя!

— Я боюсь, теперь мне придется называть тебя «Моя госпожа», — скривившись от боли, пошутил он.

— Почему госпожа вдруг?

Штольцев прикусил язык, не желая выяснять, каков объем познаний о девиациях в межполовых отношениях в этой хорошенькой головке.

— Спи давай!

— Нет, госпожа, так госпожа! Когда ты еще такое предложишь? — развеселившись, Анна принялась доставать своего обычно сдержанного и почти сурового мужчину. — Так что я должна сделать, чтоб еще раз это услышать?

— Еще раз проявить инициативу! — как сытый кот, улыбнулся он.

— А, это когда делают больно, чтоб стало приятно?

— Фу, Анна Викторовна, откуда у вас такие познания? — пряча озорных чертиков в глазах, строго спросил он.

— 50 оттенков серого…, — покаянно призналась девушка. — Я хоть и росла в оранжерее, но общалась с коллегами и интернет у меня был. Так что простите, мой полицейский нравов — успели испортить.

— Не прощу! Придется тебя наказать! Вот погоди, ребра срастутся, будешь пощады просить у меня!

— Ага, — хмыкнула Анна. — Сейчас! Пока — то ты в моей власти! И поверь, я не упущу своего! — Она подхватилась и уселась на кровати, забыв, что ничего на ней нет, опять заставив Глеба сглотнуть слюну и закрыть глаза.

— Знаешь, как мне хочется потормошить тебя! Снова оказаться у тебя на руках! Почувствовать твою силу! Меня просто переполняет какой-то безумный драйв, которого я никогда в жизни не испытывала.

Штольцев, не открывая глаз, нащупал ее талию, огладил бедра, поднялся к груди, задержался, отпустил с сожалением и поймал ее руку.

— Все будет, — тихо, словно тайную информацию выдал. — Давай спать.

— Ну, спать, так спать, — нехотя смирилась разыгравшаяся, как озорной котенок, Анна.

Полностью поглощенные волшебством этой ночи, они все-таки затихли, однако переполнявшие их эмоции не отступали, и им не хотелось расставаться. Ведь еще не придумали такого устройства, которое позволяло бы видеть один сон на двоих, быть вместе во сне. «Это как в могиле, где каждый одинок», — подумалось вдруг Глебу. Он вздрогнул от неожиданной и страшной в своей непогрешимости мысли. Тут же нагло начали втискиваться и другие непозитивные воспоминания. Как быть с детьми? Как узнать тайну своей любимой и не травмировать ее? Что значили слова — ребенок или брак.

— Ты меня не бросишь? — помимо воли вырвался у него вопрос. — Ты меня приручила, как дикого зверя, который теперь потерял все навыки вольной жизни.

— Я боюсь принести тебе несчастье, — Анне тяжело дались слова. — Женщины в нашем роду делают несчастными своих мужчин.

— Что за чушь, девочка моя! Ты мое счастье! И я не хочу слышать никакой ерунды насчет семейных проклятий. Забудь, как страшный сон. Я не смогу тебя разлюбить. Это невозможно в принципе. Как невозможно разучиться дышать.

Они ступили на тонкий лед. Пока можно отодвинуть решение проблемы. Утро вечера мудренее. Но и тянуть с этим долго нельзя.

Жизнь в молодой, хоть и не зарегистрированной в актах гражданского состояния, семье бурлила.

Анна загорелась идеей открыть частную балетную школу, благо опыт у нее был достаточным. А учить детей танцевать ей всегда хотелось. И теперь у нее имелись достаточные средства. Как бы то ни было, нет худа без добра. Страшные дни, проведенные ею в нищенском обличье, а Глебом в застенке, принесли очень весомый бонус — она теперь могла распоряжаться своим наследством, как угодно. Кириллу грозил большой тюремный срок за его злодеяния. И в качестве мужа рассматриваться уже не мог. В завещании указано, что пункт о замужестве теряет силу только в случае смерти жениха или в обнаружении фактов недостойного поведения. Бедный папа. Он даже представить не мог, насколько недостойным оно может оказаться!

Осталось слетать в Италию (конечно, с Глебом! Без него она теперь и шагу не ступит) уладить формальности, проведать маму. Но пока любимый мужчина не в лучшей форме, нужно заняться подготовкой к открытию собственного дела — оформить пакет документов, подобрать персонал, найти помещение. И она с энтузиазмом окунулась в эти хлопоты, успевая накормить свою семью — Харитон тоже входил в нее — и поноситься по Москве, посидеть в интернете, отвечать на звонки.

Штольцев, нацепив бандаж, как бронежилет, тоже погрузился в работу, пропадая там целыми днями. Однажды он нарушил устоявшийся график и пришел к обеду.

Анна сидела за компьютером, когда услышала звук открываемой двери.

Родной голос.

— Проходи, не стесняйся. Теперь будешь жить здесь!

Харитон, сидевший у девушки на коленях, настороженно повел ушами. Не любил он сюрпризов. И кого это еще хозяин в дом притащил? Не пса ли какого-нибудь приблудного? Недовольно фыркнув, он пошел разбираться в прихожую.

Анна последовала за ним.

— Гриня! — Ахнула она. Хотела было полезть с объятиями, но вспомнила, что парнишка к ним не приучен. Ограничившись поглаживанием по голове и ласковой улыбкой, скомандовала:

— Сейчас в ванну, потом я тебе дам что — нибудь одеться, покормлю тебя, а Глеб Платоныч съездит в магазин за новой одеждой.

Гриня молча подчинился, но по его испуганному лицу было видно, что он отказывается верить в происходящее. Запах еды с кухни, чистая квартира, даже сортир приятно пахнет. И Анька живая, добрая, красивая. Он боялся, что все это в один миг растворится. Ведь с той помойки, где он жил, можно было уйти только вперед ногами.

Однако, сколько он ни щипал себя, прекрасная действительность не исчезала, а, наоборот, приобретала все более осязаемые якоря.

Несколько дней он обвыкался, пытался помочь Анне в домашних делах, чем вызывал неизменное умиление с ее стороны и одобрение со стороны Штольцева.

Но поскольку даже у кота был паспорт, то ребенку оформить бумаги нужно было и подавно. И тут возник ряд вопросов.

— Ань, а как мы будем свидетельство Гриньке делать?

— Употребим связи и деньги! — как прожженный делец, ответила она.

— Ты не поняла. В графу отец меня вписать не проблема. А вот что записать там, где мать? Ты же не можешь быть матерью человека, который моложе тебя всего лишь на несколько лет? Нет, ну есть там исключительные случаи в Африке, где десятилетние рожают. Но это же абсурд!

И в самом документе нельзя оставить прочерк в этом месте. По-моему, не бывает так, чтоб в графе мать было пусто. Или не знаю…

Они крепко задумались, понимая, что придется немало поломать голову.

Однако Гриня вскоре сам нашел способ разрешения проблемы.

* ****

— Платоныч! Возьми меня с собой на работу, — попросился Гриня.

— С чего это? — спросил Глеб. Анна начала готовить мальчишку к школе, и поэтому, несмотря на свою загруженность, утро посвящала ему.

— Да не, я потом наверстаю, просто очень хочется посмотреть на твоих работников. Может, и я ментом стану, когда вырасту, — Штольцев этим доводом был сражен и даже не заподозрил, что мотивы у просьбы были совсем другие. Которые вскоре и выяснились.

Полдня Гриня просидел тихо, как мышь, в уголке, терпеливо ожидая, пока Платоныч раздаст всем люлей, кому — то еще и с добавкой. С замирающим сердцем он наблюдал за своим уже кумиром. Благоговейно следил за всеми его жестами: как он крутит в руках карандаш, иронично вскидывает бровь, когда что-то его не устраивает, как уверенно посылает по телефону кого-то, причем использует для этого какие-то мудреные обороты, однако смысл понятен. «Жаль, что ваш отец не предохранялся», — тут Гриня прыснул со смеху, вызвав строгую молнию взгляда.

И только тогда, когда Штольцев выделил время для кофе, мальчишка осмелился затеять разговор.

— Платоныч! А ты и вправду такой крутой, что круче всех? — начал он издалека.

— Ну, на каждого крутого всегда находится тот, кто круче, — улыбнулся Глеб. — Но крутой.

— И все можешь? — Гриня преданно заглянул в глаза мужчине.

— Гриня, кончай с заездами, а?! Давай конкретно, в какой области я должен быть волшебником?!

Парнишка помялся, однако знал, что, сказав «а», нужно говорить «б». И набрав воздуха, выдохнул:

— Найди мою мамку?!

Штольцев на мгновение потерял дар речи. Определенно, сотрясение мозга привело к сбоям в его работе. Ему и в голову не пришло, что парнишка может оказаться не сиротой, и что у него теоретически могут быть вменяемые родители. От мысли, что он так дал маху, ему стало не по себе, и он едва не поперхнулся кофе. Но это дало передышку и возможность собрать все соображения в кучу.

— Гринь, а тебе что, плохо с нами? — пристально глядя на мальчишку, спросил он. — Я не лучший папаша, но мужиком вырастешь точно. А жалеть и защищать от моего произвола Аня будет. Что не так?

— Анька. Аня, — быстренько поправился он, — классная. О такой мамке можно только мечтать. Но как только она твоего родит, ей точно будет не до меня.

— Малец, ты вот соображаешь, что говоришь? В-первых, … — Глеб еще не знал, какие он доводы собирается привести, как вдруг его, словно током прошила догадка. Но, еще не веря в нее, не зная, как относиться, он решил внести ясность. — А с чего ты взял, что мы собираемся детей заводить?

— Ну не собирались бы, так и не завели бы. Или ты чо думаешь, я совсем дурак, по-твоему?

Глеб чуть не застонал. Уж кто из них дурак, так это он сам. Полный! Непроходимый! Круглый!!! Какой еще неизвестно.

Как же можно было не заметить, что Анна изменилась. Она так же порхала по дому в его присутствии, однако синяки под глазами могли бы насторожить. Он спросил, в чем дело, и, услышав, что дело в работе, успокоился. А ее взгляд?! Казалось, что она запоминает его и старается, чтоб он ее запомнил — столько любви, нежности светилось в нем. И … еще каскад изощренных ругательств отправил он в свой адрес. Ой, дурак!!!! Его любимая женщина, как и обещала, прочно держала в своих руках их интимную жизнь, пока он не обретет свободу движений. И несколько раз он чуть не терял сознание от блаженства: между ними НЕ БЫЛО никакой преграды!!! И поэтому-то ощущения были так пронзительно остры, что мысли просто плавились, и кроме ощущения эйфории ничего не фиксировалось.

А как же Гриня понял? Откуда в ребенке такая проницательность? Глебу стало так стыдно, что он впервые, наверно, не знал, что сказать.

— Так, время обеда, сейчас я гонца пошлю за едой. Что тебе заказать: пиццу или из МакДака еду? И кстати, ты — то как догадался? — наконец, выкрутился он.

— Ты думаешь, я сразу бомжом родился? У меня была семья. Мамка и отчим. Потом они решили завести еще одного ребенка, и я видел, как мамку тошнило по утрам, как ей было не до меня. А потом у нее стало пузо вообще большое. Помогал обуваться. А потом мы ехали на поезде вдвоем, наверно, в гости, не помню. Она вышла на остановке и не вернулась. А я сильно испугался, когда поезд поехал и не мог ничего сказать, забился в угол. Потом год наверно не разговаривал. А потом… ну, ты знаешь…, — Гриня отвернулся, пряча слезы — настоящий мужчина себе не может такого позволить.

В горле Штольцева встал ком.

— Руслан, — позвал он своего адъютанта. И когда тот появился, приказал: — Отвези этого молодого человека на аттракционы, мороженое, вату, что там еще малышня любит, покупаешь с учетом здоровья. По одной единице. Потом привезешь домой.

— Все сделаю, — едва ли не в струнку вытянулся помощник.

— Гринь, у тебя сегодня от занятий выходной, так что гуляй. А мне нужно съездить кое-куда по делам.

А дело у него было одно — цветочный магазин!

Ну и жених и безпятиминутный муж!!! Ни разу не дарил любимой цветы! И она, бедняжка, не взбрыкивает, не поджимает скорбно губы и вселенскую печаль не вешает на лицо. Вот если бы он Нине не дарил месяц цветы?! Да с ума сойти, что было бы!

Анечка! Терпеливая? Или просто дышащая с ним одним воздухом? Уверенная в его любви и не требующая доказательств? Просто его половинка! Но чувство стыда и раскаяния никак не внимало доводам разума, и предыдущий опыт говорил, что женщину нужно баловать, от этого она становится радостной.

Эгоист! Чертов эгоист! Просто получил то, что хотел и успокоился. Окинув взглядом цветочное великолепие, он сначала растерялся. Услужливые продавщицы бросились на помощь, пытаясь влезть под кожу — а кому и по какому поводу букет? Но Глеб не склонен был делиться сокровенным вообще никогда, а с посторонними — тем более. И сейчас сообщать, что его любимая женщина носит его ребенка — это как бриллиант вставить в оправу из нержавейки. Или еще чего хуже. Вот ему сейчас точно не до сравнений было. Девочка его, которая столько перестрадала и сейчас забила свою хорошенькую головку какими-то суевериями, в одиночку справлялась со своими переживаниями.

Вспомнились монахи, которые истязали себя веригами или еще чем — теперь он понял в полной мере, каково оно — испытывать угрызения совести.

Спровадив продавщиц, он абстрагировался и попытался почувствовать, что согреет душу Ани. Минуту он стоял, как вкопанный, и увидел — розовые розы. Кому-то может показаться и тривиальным, но это оно. Розовый — это тот же красный, только приглушенный, неброский. Такой же, как и его девочка. Страсть, но чистая, нежная, чарующая.

Купив огромный букет, он на всех парусах помчался домой.

Анна встретила его любящей, щемящее — трогательной улыбкой. Потянулась к губам с поцелуем. Глеб одной рукой охватил ее затылок и пристально посмотрел ей в глаза, из которых не успели еще испариться росинки слез.

— Я люблю тебя безумно, моя женщина! Прости, но тебе достался настоящий чурбан, бесчувственный и невнимательный. Обещаю исправиться. Вот!

И как фокусник, протянул розовое облако, не очень удачно прятавшееся у него за спиной.

Радостное изумление, на миг вспыхнувшее в ее глазах, еще больше перца насыпало на его душевную рану.

— Девочка моя! Почему ты мне не сказала, что я стал еще счастливее, чем вообще не может быть! Ань, ну я старый волк, не понял сразу, не заметил, что ты стала не такая. Ты не представляешь, как я рад!

«Ну-да! Ну да! Пока живот не вырос у нее. Может, и не заметил бы!» — опять стыд горячей волной окатил его.

Но чем выше Штольцев взлетал под облака от радости, тем Анне трудней было сдержать слезы. И последнее «как я рад» уже стало последней каплей.

Мокрые дорожки заблестели на ее щеках, и она, уткнувшись лицом в грудь Глеба, вдыхая его родной запах, уже не имея сил сдерживаться, просто разрыдалась.

Ничего не понимая, мужчина ошарашено смотрел на нее. Не сильно разбираясь в эмоциях, он все же понял, что это отнюдь не слезы радости.

— Девочка моя! Давай поговорим! И раз и навсегда выбросим твои страхи. Чего ты боишься? — с этими словами он увлек ее на кресло, уже ставшее, как он сейчас понял, местом зарождения маленького Глебовича или Глебовны.

Усадив Анну на колени, он принялся губами ловить слезинки и успокаивающе гладить по волосам.

Девушка вскинула взгляд, обжегший всю душу мужчины своей безысходностью.

— Я люблю тебя! Мой единственный мужчина! И это навсегда! Но я не хочу, чтобы ты страдал. Папа рано умер — его сердце не выдержало мучений. Моя мать — сумасшедшая! Она сошла с ума после родов! И бабка моя сошла с ума после родов! Понимаешь, что ждет меня!!! Глеб! — Анна сорвалась на крик….

Внутри у Штольцева все словно покрылось льдом. Это, действительно, ставило все на свои места. Никогда не любивший ее Кирилл не хотел иметь детей, поэтому она и собиралась за него замуж. Мать, которая никак не могла поддержать Анну ни советом, ни добрым словом. Отец, рано умерший.

— Девочка моя. Не бывает безвыходных ситуаций. В конце концов, ты меня уже давно должна была свести с ума. И ничего! Как видишь — жив и уже почти здоров.

Анна подняла на него свои огромные, переполненные болью глаза.

— Я не вижу ничего смешного в том, что я сказала, — еле выдавила она из себя.

— А я и не думал смеяться. Аня! У нас Варвара — почти светило неврологии и психиатры у нее знакомые. Ну, подумаешь, будешь у меня чуть-чуть с чудинкой. Я уверен, твоя мама просто не было готова к такому повороту, поэтому для нее это был шок. Родная моя, расскажи мне все, и мы будем знать, какие принять меры. Кто предупрежден — тот вооружен. Я от тебя никогда не откажусь, и наш малыш будет расти в нормальной семье. И твое состояние здоровья не помешает нам любить тебя и, надеюсь, тебе нас, — Глеб нежно прижал к себе свою половинку и поцеловал в макушку. Затем хотел было подхватить ее на руки, но тут же охнул и скривился от боли.

Анна вмиг забыла о своих переживаниях и, как наседка, принялась отчитывать его, как мальчишку — несмышленыша.

— Ну что ты делаешь?! Как маленький! Ты хочешь, чтоб ребра несросшиеся впились куда-нибудь в печень?!

— Ну, вот видишь? — превозмогая боль, засмеялся мужчина. — Меня нельзя одного оставлять ни на миг!

Он поцеловал ее нежно в носик и увлек за собой в зал, в любимое кресло.

Усадив к себе на коленки растерянную девушку, Глеб требовательно посмотрел на нее.

— Итак, скрытница моя. Давай всю подноготную. Возможно, кроме родов еще что-то повлияло. Я не психиатр, но мы должны подготовиться.

Анна нерешительно посмотрела на него и со страхом, понимая, что задает вопрос, который может перечеркнуть их совместное будущее жирной чертой, все же спросила:

— И ты не попросишь, чтобы я сделала аборт?

Штольцев едва не подскочил в кресле.

— Ты с ума сошла? — воскликнул он и тут же едва не укусил себя за язык. — Прости, пожалуйста. Ну, теперь ты видишь, что грань между сумасшествием и здоровьем весьма и весьма условная. Ну, ты тоже думай, что говоришь. Убить Платошку?! Мне чуть плохо не стало.

— Почему Платошку? — любимый умел озадачить — имя так легло на душу, будто она всегда мечтала иметь сына с таким именем. И тут же ее сердце сжалось в скорбный комочек: — А если девочка родится? Она же унаследует мою болезнь?

До сих пор она думала только о себе, о том, что не сумеет заботиться о ребенке как следует, что он будет лишен ее любви. Но понятие ребенок было бесполым. Сейчас же она ужаснулась незавидной судьбе девочки.

— Какой ты несносный, глупый ребенок! — Глеб мученически воздел очи к потолку, всем своим видом напрашиваясь на статус страдальца.

— Любимая моя, драгоценная и глупенькая беспятиминутная женушка! Во-первых, что унаследует точно — это твою красоту. Надеюсь, что ум все-таки от меня. И не фыркай, как кошечка! Я твой мужчина! И слушайся меня! Во-вторых, повторюсь, не нужно раскрывать зонтик, когда еще дождя нет и в помине. Аня, пойми — все индивидуально. Давай с самого начала. С подробностями, мелочами, которые на первый взгляд кажутся незначительными. Повторюсь — даже если произойдет самое неприятное, и тебе понадобится помощь врачей — мы справимся.

Чувствуя, как успокаивающе бьется его сердце, Анна притихла. Гранитная уверенность, исходившая от ее любимого мужчины, придала ей силы. Ведь, действительно, еще ничего не случилось. А вдруг у них все будет по-другому?

Она обняла за шею Глеба и нежно пошевелила пальчиками его волосы.

— Мммм, — сладострастно промычал он. — Шалунья моя, давай поговорим, а потом продолжим. Иначе мой мозг не способен будет воспринять информацию, ибо вся кровь сюда прильет, — и он недвусмысленно указал куда именно, вызвав румянец на щеках любимой.

— Ты до сих пор не спросил, почему у меня двойная фамилия.

— Надеюсь, ты не думаешь, что это от того, что я мало о тебе думаю? Давай напомню, когда у нас с тобой было время поговорить. Только в Кинешме, где я был уверен, что придется похоронить свою любовь, поэтому не хотел выпытывать у тебя ничего. А здесь… ну прости.

— Прощаю, — с печальной улыбкой ответила девушка. Она и сама понимала правоту Глеба. — Моя мама помешана была на балете. И ее фамилия была Павлова. Выйдя замуж за папу, она категорически отказалась менять фамилию. Она мечтала стать второй Павловой, поэтому рождение ребенка было для нее катастрофой. Она хотела сделать аборт, потому что карьера, наконец, пошла в гору и ей светила партия Черного лебедя. Я не была запланированным и долгожданным ребенком, — тяжело вздохнула Анна. — Но папа был категоричен. И мама отказалась от балета сначала на время беременности, а потом навсегда. Из-за болезни. И тогда ею овладела идея фикс — сделать звезду из меня. И все время, пока не было обострений, она фанатично таскала меня на занятия. Попадая в клинику, она забывала обо всем, кроме моего балета.

Штольцев сглотнул ком, предательски выросший в доли секунды в горле. «Наверно, тут-то собака и порылась», — подумал он. Ведь балет — это страсть, это своего рода и есть сумасшествие — отказываться от всего, претерпевать лишения только ради того, чтоб блистать в слепящих лучах софитов. А как же Анна безропотно, словно одним росчерком пера, отмахнула часть своей жизни? Вернее, всю жизнь, бывшую до него. Ради него? Сердце забилось часто, будто пытаясь отогнать кошек, явно намерившихся поскрести когтями его тонкую и, как оказалось, ранимую структуру. Он не хотел, чтобы она жертвовала частью своей души. Голова шла кругом. Мать Анны отказалась от сцены, возможно, это и было травмирующим фактором. Аня сама решила заняться детской школой — ведь балет — то ей фактически навязали. С детства у нее не было выбора, а эта старательная девочка, пытаясь заслужить любовь матери, усердно становилась лучшей. Кровь, мозоли, постоянная боль — и все это ради реализации материнских амбиций. Бедная! Глеб трепетно прижал ее к себе, роняя невесомый поцелуй на ее упрямую и такую трогательную макушку.

— Аня, не у всех в детстве получается быть любимым и избалованным ребенком. А так бы ты на меня и внимания не обратила. Давай, дальше, — подбодрил он, ласково поглаживая ее по плечу, проведя тыльной стороной ладони по шее. И понимая, что разговор теряет свою нить, убрал руку на талию. Хотя и это помогало мало. Близость любимой кружила голову. — Продолжай, — выдохнул он.

— Я не все знаю, но по отрывкам разговоров я поняла, что после родов маме начали видеться черные лебединые перья. Она кричала, плакала, и тогда ей делали уколы, и она успокаивалась. Потом снова. К тому же я ее раздражала. Она кричала папе, что ужасные растяжки никогда не исчезнут.

— Милая, а кто назначил ей уколы? Что значит — виделись перья?

— У папы был друг, врач — психиатр и по совместительству — семейный доктор.

— Почему был?

— Они с папой рассорились.

Штольцев недоверчиво посмотрел на девушку. «Стесняюсь сказать, но меня терзают смутные сомнения». Хотя у него самого чисто случайно подруга — невропатолог, и почему бы Виктору Ивановичу не иметь друга — психиатра… Но все равно ему не нравилось такое совпадение…И мелькнув в мозгу, эта мысль начала нагло в него вбуравливаться.

— А где он сейчас?

— Я не знаю. Долгие годы, пока мама не стала проводить большую часть времени в клинике, он был частым гостем.

— Анечка, я думаю, нам нужно в Италию — решить вопрос с твоим наследством и с тещей пора познакомиться. И вообще, давай договоримся. У нас нет никаких проблем. Есть вопросы, которые нужно решить.

Анна нерешительно посмотрела на своего мужчину. В его устах трагедия, которая ей грозит, выглядела просто одной из задач, которую нужно решить. Не всегда же бросают мужья своих жен, которые попали в беду. Взять хотя бы Эдит Пиаф — ее возлюбленный был с ней до конца. Да и ее папа любил маму, правда, у него не было трезвого подхода Глеба — папа во всем винил себя. А так, очевидно, нельзя. Надежда, словно неоперившийся птенчик с нераскрывшимися глазками, уже повернулась в сторону солнышка. Уже согрелась в его лучах и поверила — все будет хорошо.

— Да, ты прав, — Анна робко улыбнулась. — А когда я начну впадать в прелесть, вы с Гриней будете относиться ко мне, как к маленькой. А я потом вам припомню!

Глеб при упоминании Грини опять устыдился собственной нечуткости. Мальчишка увидел признаки беременности, а он…. Но Анне он не признается в своей оплошности.

— Ань, придется мне одному с тобой возиться. Гриня попросил найти его семью. Там глупость такая вышла. Так что я Рогозина впрягу в это дело. А пока Италия. И Варвару захватим с собой, чтоб не скучно было. Хорошо?

— Хорошо! Мне с тобой очень хорошо!!! — и девушка нежным поцелуем коснулась его губ, едва слышно прошептав «Люблю тебя».

На настойчивое предложение ехать с ними Варвара сначала послала Глеба далеко не в Италию, но тот умел быть убедительным.

Отдохнув с дороги, перекусив тем, что с ванильной улыбкой приготовила Эмма, туристы из Москвы развернули деятельность. Призван был нотариус, которому они собрались доказывать, что Разумов не сможет стать мужем синьорины Градовой — Павловой по причине того, что является преступником.

Однако он удивил их гораздо сильней, чем они его. Оказалось, что завещание, с которым ознакомил Анну Кирилл, было поддельным. Ни о каком лишении наследства речь не шла. Единственное условие заключалось в том, чтобы Разумов вел дела компании и опекал Анну до ее замужества. После он получал часть акций и мог оставаться управляющим компанией, если к тому не возникнут какие-либо препятствия.

Анна думала, что после злодеяния Кирилла ее ничем нельзя уже было удивить, но открытие завещания стало настоящим потрясением. Да, шантажировать жизнью любимого человека он мог в ослеплении яростью, он не любил проигрывать. Это понятно. Но с холодным расчетом, продуманно держать ее на коротком поводке! Какая же жизнь ждала ее, не встреть она Глеба!!! Девушка содрогнулась. Захватив контроль над компанией в свои руки, он ее бы отправил в сумашедший дом. Однозначно. Девушка бессознательно схватила за руку своего защитника и избавителя. Робкий взгляд, украдкой скользнувший по лицу любимого, не мог остаться незамеченным — Штольцев вопросительно посмотрел на нее. «Ничего, все в порядке. Я счастлива, что ты у меня есть», — шепнула она ему в ухо. Глеб успокаивающе погладил ее кисть. «Все хорошо», — безмолвно ответили его глаза.

— Ну, теперь по магазинам? — весело воскликнула Варвара, когда все формальности разрешились наилучшим образом.

— Нужно к маме съездить, — Анна произнесла немного грустно — никогда нельзя было угадать, в каком та настроении. Бывало, когда они к ней приезжали, она не выходила, передавая через обслугу, что плохо себя чувствует.

— Съездим, конечно, съездим. Я только одно дело еще решу. Ты не хочешь с подружками повидаться? Вернее, я хочу, чтобы ты была под присмотром Антона, пока я буду занят. Звони своему приятелю.

— Ты хочешь от меня избавиться? — обиженно надула губки девушка. — Или у тебя какие-то тайны есть? Которые ты мне не доверяешь?

Глеб притянул к себе свое насупленное сокровище и чмокнул в носик.

— Я тебе доверяю. В рамках наших взаимоотношений. Но работу — никогда. Звони храброму идальго, или как тут называются джентльмены.

Антонио не заставил себя долго ждать — очередной раз он придумал мифическое задание и удрал из участка. Он успел соскучиться по Анне. Однако, переступив порог ее особняка, забыл, зачем вообще пожаловал. Красавица из его сновидений, словно материализовавшись, сидела на диване, закинув ногу на ногу. Она небрежно поигрывала туфелькой на острой шпильке, удерживая ее на носке. Зрелище было настолько завораживающим, что бедный юноша не мог отвести глаз, осознавая, что эта раскачивающаяся туфелька действовала на него, как маятник гипнолога.

Варвара, заметив впечатлительного, покрывшегося легким румянцем юношу, надела туфлю и снисходительно улыбнулась.

— Бон джорно, синьор Антонио, — лукавая усмешка мелькнула в ее обжигающем взгляде. Понимая, что самостоятельно из ступора он не выйдет, она поспешила на помощь. — Мы с синьором Штольцевым должны решить один вопрос, а вы займите Анну, погуляйте, поводите ее по магазинам.

— Варвара Александровна! Я говорю по-русски, — смущенно пробормотал окончательно покрасневший Антон.

— Ну, тем лучше, — и ее самая роскошная улыбка стала наградой за его терзания.

Как только за парочкой друзей закрылась дверь, в нее же попыталась юркнуть и домоправительница.

Однако Штольцев, как скала, вырос на ее пути. Ледяная молния, мелькнувшая в его глазах, явно не предвещала ничего хорошего. Он грубо схватил ее за руку и почти швырнул в кресло.

— Итак, синьора. Вы сами все расскажете или придется применить силу?

Она попыталась было залепетать по-итальянски, от страха, очевидно забыв, что Глеб уже расколол ее насчет владения русским. Однако недвусмысленно сжатый добела кулак красноречиво напомнил об этом факте.

— Не понимаю, о чем вы?

Сделав вид, что не расслышал вопроса, Штольцев продолжил:

— Есть сыворотка правды, но после нее вам придется очень худо. Варвара Александровна под гипнозом может извлечь из вас любую информацию. Что выбираете?

— Это незаконно! — взвизгнула испуганная женщина. Казалось, страх поселился даже в ее жиденькой гульке, стянутой на макушке какой-то сеточкой.

— Уж не полагаете ли вы, что это меня остановит, когда дело касается моей семьи? — ледяная усмешка едва тронула губы мужчины.

В ожидании ответа, он потянулся за сумкой и извлек из нее маленькую ампулу, так же, не торопясь достал шприц и вопросительно посмотрел на Эмму.

Она ошарашено заерзала, совсем не таким ей представлялось это утро. Однако другого пути не было. Этому мужчине невозможно было солгать.

— Мария была моей подругой, несмотря на то, что моя мать работала простой костюмершей. Была в подчинении отца Марии, который был по тем временам большим человеком — директором концертного зала и за билетик на звезду получал гигантские проценты. Мы жили по соседству, поэтому много времени проводили вместе. У нее было все самое лучшее, и поэтому я всегда ей завидовала. Но она не замечала и, как ни в чем не бывало, дарила мне свои платья, которые надевала по одному разу. Дарила подарки. Конечно, у нее всего полно было — почему бы нищенку и не облагодетельствовать?!

Тут Эмма непроизвольно поддалась эмоциям — многолетняя зависть к человеку, чью жизнь она разрушила, снова вынырнула с низменного дна ее души. И глаза вспыхнули недобрым огнем.

Смотреть на нее было противно. Глеб отвел взгляд, привычно сосчитал до десяти, задержал дыхание и обрел способность к бесстрастному восприятию.

— А разве она обязана была вам что-то дарить? Здесь только ее душевная щедрость проявляется. А вы отплатили за все хорошее…Не ошибся я в вас…, — презрительно произнес он.

— Да что вы понимаете? — снова забывшись, воскликнула Эмма. — Это я познакомила ее с Виктором, чтобы он спас от тюрьмы ее папашу, которого за взятки ОБХСС прижал. А она меня и отблагодарила.

— Так он был вашим женихом? — удивленно поднял бровь Штольцев.

— Да! — словно придав себе важности, выпятила грудь вперед женщина.

Шестеренки в мозгу сыщика завертелись хаотично. Что же получается? Такой суперположительный мужчина берет в прислуги бывшую невесту? Это кощунство, по меньшей мере. И глупость.

Штольцев пристально посмотрел на домоправительницу тем взглядом, от которого преступникам хотелось стать как можно незаметнее.

Эмма по инерции пафосно воскликнула:

— Он не успел стать моим! Потому что Мария опять забрала самое лучшее…

— Не могу сказать применительно к вам слово уважаемая. Напомню, мы не на приеме у психолога. Ценю, что вы пытаетесь говорить как перед судом присяжных, но, право, это лишнее. Не тешьте себя иллюзией, что Виктор Иванович стал бы вашим женихом. От вас за версту несет лживостью и завистливостью. Я уверен, это Мария Тимофеевна настояла, чтобы он взял вас в дом. Исключительно по доброте душевной. А вы будьте любезны — факты. Не доводите до греха.

Эмма сникла, как-то сморщилась, словно превратившись в старушку. Долгие годы она подогревала свой праведный гнев, оправдывая в собственных глазах беспримерную подлость.

— Казимир придумал этот план, и я не смогла отказаться.

— Казимир — это кто? — перебил Глеб.

— Это друг Виктора.

— Да уж, — присвистнул Штольцев. — Такие друзья врагов без работы оставили…Дальше.

— Да, я любила Виктора и ненавидела Марию, потому что она отняла мое счастье, и не ценила Виктора, устраивая ему постоянные истерики. Балерина, видите ли, она! Прима! Да ей только что пачка сигарет «Прима» под стать! — Много лет копившаяся желчь не могла удержаться даже при этих двух людях, которые с нескрываемой брезгливостью смотрят на нее. Снова сорвавшись, Эмма испуганно вжалась в кресло.

Однако ни слова не прозвучало в ответ. Лишь желваки заходили на скулах Штольцева, напоминая, что ей лучше придерживаться безоценочного изложения.

— Мать Марии, действительно, имела проблемы с головой после родов. Постродовой психоз. И это прошло бы, но ее муж в то время повел себя не лучшим образом, не оказал поддержки, потому что завел банальную интрижку с секретаршей. Его избалованная натура не склонна была к самопожертвованию. Он отправил жену в клинику, и дальше все было печально. Казимир знал об этом, так как его отец, будучи близким другом семьи, видел все это воочию. И вот Казимир, желая не допустить брака Марии и Виктора, начал ненавязчиво внедрять в мозг Марии, что она может унаследовать болезнь матери на фоне оборванной балетной карьеры. И только он может это предотвратить и уберечь от беды. Поэтому ей не стоит становиться женой адвоката — только под наблюдением доктора, то есть самого Казимира, у нее есть шанс остаться здоровой.

Но она не стала его слушать, и свадьба состоялась. Казимир был из древнего шляхетского рода, поэтому ему уязвленное самолюбие жить мешало. То ли любовь была такая жгучая, то ли желание отомстить — я не вдавалась в подробности. Я просто тихо ненавидела ее, и рада была любому союзнику.

Как только Марию привезли из роддома, я по утрам начала подбрасывать черные перья на ниточке в комнату к ней. А пока она билась в истерике, и я ее успокаивала, и Казимир потихоньку их вытаскивал из комнаты. Получалось, как только она открывала глаза, никаких перьев уже не было. И мы ее убеждали, что это постородовой психоз, и скоро все пройдет, нужно подлечиться. Казимир колол успокаивающее. Но вскоре следовал новый инцидент — в окне спальни появлялся черный лебедь и начинал кричать и бить крыльями по стеклу. Естественно, в это время никого не было в доме, кроме нас. И опять она приходила к выводу с нашей помощью, что это проявление наследственного сумасшествия. А Виктор в своей заботе перестарался — он окружил ее вакуумом, сдувал пылинки и всячески угождал. И вместо того, чтоб выздоравливать, она все больше убеждалась, что больна. Дальше в ход пошли лекарства, первое помещение в клинику.

— А Кирилл знал, что нет никакой наследственности? — подала голос Варвара.

— Знал… Однажды в доме пропала ценная вещь. В полицию Виктор Иванович не обратился, очевидно, не хотел привлекать внимания. Он рвал и метал, и тут Кирилл предложил свои услуги и пообещал перевернуть все вверх дном. Пока вся прислуга сидела в кабинете, он, как ищейка, обыскал каждый угол и нашел-таки. Но помимо этого сделал еще одну находку, о которой хозяину не сказал. Я хранила те черные перья в шкатулке и иногда любовалась ими. Но поскольку они к пропаже не имели никакого отношения, то я и не волновалась. И поэтому для меня было неожиданностью, когда Кирилл сунул мне их под нос и пригрозил, что все расскажет Виктору. Я призналась во всем, поэтому и оказалась у него на крючке. А после того, как мы убедили Анну в дурной наследственности, мы с ним стали соратниками. Я радовалась, что могу еще насолить Марии. Хотя та уже и не расстроится.

Отвращение к этой жалкой завистнице боролось с желанием придушить ее, поэтому Штольцев грозно приказал:

— Идите к себе, и не вздумайте улизнуть!

Некоторое время они с Варварой молчали, пытаясь переварить услышанное.

— А к чему был этот цирк с имитацией сыворотки правды? — наконец Варвара вернулась из тяжких размышлений. — Или ты сомневался в моих способностях?

— На всякий случай. Ведь в диалоге мы узнали всю картину маслом. А так, сама знаешь, что-то могло пойти не так. Как Анне рассказать, в каком серпентарии ей пришлось жить? Как же мне ее жалко. А Разумов — сволочь! Надеюсь, ребята его хорошо отделали, хотя и убить его — мало. Зная, что Анна боится безумия, устроил ей треш.

Услышанное настолько не укладывалось в голове, что он даже не испытывал радости от того, что Анне ничто не угрожает. Но скорей всего оттого, что в глубине души был уверен, что все будет хорошо.

— Что сделать с этой сукой? — Штольцев обычно в компании дам тщательно выбирал выражения. Но здесь эмоции захлестнули. — Представляешь, сколько лет упиваться местью, доставать перья, любоваться, вновь и вновь смакуя детали преступления. В котел с кипящей смолой засунуть! Все средневековые пытки применить к ней и то мало будет!

Глеб заметался по комнате, сжимая кулаки.

— Моя девочка потеряла отца, с матерью беда, сама едва не стала жертвой негодяев. Я просто не могу оставить ее безнаказанной.

— Я помогу тебе. И если я что-то понимаю в людях, поверь, она получит свое.

И когда Анна с Антоном вернулись с вынужденной прогулки, их ждали новости, которые потрясли даже выдержанного блюстителя закона.

Анна побледнела и едва не потеряла сознание, буквально упав в объятия будущего мужа.

Ее сердце билось часто — часто, и слезы непроизвольно текли по щекам.

— Глеб, это, наверно, хорошо, что у меня нет подруг? И, кажется, я не хочу.

— Маленькая моя, хорошая! — осушая губами ее слезинки, успокаивал он. Я не специалист в вопросах дружбы. Слава Богу, не было повода задумываться. Сколько себя помню — Сашка всегда был рядом. Ругались, дрались даже. Но как только нависала угроза извне — тут же забывали все. Я думаю, дружба не имеет гендерной привязки. Такие подруги и друзья, как Эмма, — это наверно, не редкость. С той разницей, что не все готовы пойти на преступление. Могут пакостить по мелкому, портить настроение, стремиться обесценить все, что друг делает, но это не смертельно. Тут главное — найти в себе решимость и гнать взашей таких друзей. А теперь поехали к моей любимой теще.

Мария Тимофеевна пребывала в своем привычном минорном настроении. Однако появление дочери с незнакомым мужчиной заставило вылезти ее из своей раковины меланхолии.

Штольцев подошел к женщине, и галантно приложившись к руке, представился:

— Штольцев Глеб Платонович. Муж вашей дочери и счастливый отец будущего ребенка.

Теща изумленно посмотрела на него, затем перевела вопросительный взгляд на Анну, которая с любовью смотрела на Глеба.

— Аня! Ты беременна?! Ты замужем? — очевидно для ее расшатанной психики эти новости, хоть и радостные, оказались очень будоражащими. Она растерянно огляделась.

— Мне нужно успокоительное. Позовите сестру.

— Мама, тебе ничего не нужно. Ты не сумасшедшая, — обняв мать, проговорила Анна. И усадив на кровать, рассказала ей все. Однако долгие годы ненужного лечения сделали свое дело — и теперь она просто не могла понять, в чем ее пытается убедить дочь. Она плакала, просила оставить ее в покое. Уже медперсонал хотел вмешаться, однако широкая грудь Глеба и его суровый вид убедили в нецелесообразности подобных действий.

— Нет! — испугано вскрикнула Мария. — Что это?

— Мам, эти перья мы нашли у Эммы, — Анна решилась на отчаянный поступок и показала матери перья. — Тебя убедили, что ничего нет. Но вот доказательства! Они есть, эти перья! Ничего тебе не привиделось!!!

— Что? — тихо переспросила она.

— Ты не сумасшедшая! — повторила Анна, и ещё раз, как маленькому ребёнку, рассказала всё, что рассказывала уже пять минут назад.

Её мать крутила в руках перо, а по щекам её текли слёзы. Сколько раз за эти годы она хотела вернуться домой, в семью!? Даже когда уже не стало Виктора, Мария к дочери. Но всякий раз воспоминания…. Они, как бушующая волна, накрывали с головой страхом и топили в панике, "а что если….? Что если опять начнётся? Как она сможет?… И сможет ли?… Не навредить?.Уж лучше здесь! Подальше от…. дома, от…. Анны, и Виктора!"

— За что она так со мной? С нами? — измученная тоскливым одиночеством, изоляцией, женщина не могла прийти в себя. Подруга, которую она приютила, когда той было тяжело, разрушила ее семью.

— Мамочка! Уже все хорошо! Ты поедешь с нами, будешь нянчить Платона Глебовича, если захочешь, будешь помогать мне со школой — я открыла ее! — с гордостью сказала Анна.

Мария Тимофеевна растерянно переводила взгляд с зятя на дочь, на Антона, на незнакомую яркую девушку, к которой сразу же почувствовала симпатию.

Тогда Варвара тоже представилась и попросила друзей пойти погулять и снять номера в отеле (в Милан возвращаться решено было через два дня), чтобы иметь возможность спокойно поговорить с синьорой Градовой.

*****

— Эмма, приготовь нам кофе и распорядись насчет багажа, — услышала экономка знакомый голос, который ненавидела до зубовного скрежета и надеялась больше никогда в жизни не слышать, но Судьба повернулась не тем боком. Шипя от злости, она спустилась вниз. И остолбенела.

Ненавистная подруга стояла посреди холла и хозяйским взглядом осматривала все вокруг. У Эммы едва не подкосились ноги — Мария была точно королева — мать. Долгие годы психушки не стерли ее красоту. Горделивая осанка и стройная фигура ни капли не изменились с тех пор, как они с Казимиром ее сделали душевно больной.

Зависть змеей обвила низкую душонку Эммы и готова была сделать смертельный укус. Ей мучительно было видеть, что Мария была одета с иголочки, волосы уложены в красивую прическу, легкий макияж подчеркивал ее неугасшую красоту.

На подгибающихся ногах Эмма спустилась вниз и хотела шмыгнуть на кухню, однако Мария ее остановила.

— Чего ты добилась, Эмма? — пристально глядя в мелкие бегающие глазки бывшей подруги, негромко спросила она. — Единственное — ты убила мужчину, которого любила. Ты отняла у меня лучшие годы, заставила страдать меня и мою дочь. Но у нас все беды позади. Я здорова. Скоро стану бабушкой. Анна счастлива и выходит замуж. А чего добилась ты? Потратила всю жизнь на глупую цель — уничтожить меня? Так ты уничтожила себя! Ты никому не нужна. О тебе никто не позаботится. У тебя никого нет. И с этой минуты у тебя нет и работы.

Это было невыносимо. Слова Марии, словно раскаленные угли жгли сердце завистницы, ее мозг. Боль стала невыносимой и взорвалась яркой вспышкой.

Половина лица будто сплыла вниз, резко нарушив симметрию.

И из ее уст вырвалось то, что хотело было послужить оправданием, но со своей миссией не справилось.

— Ма-и-я! А не. о — те-а…

— Инсульт, — негромко произнесла Варвара и набрала номер неотложки. — Пусть о ней заботится страховая медицина.

Много событий произошло за три года. Рогозин отыскал мать Грини и взял обещание отпускать на каникулы в Москву к другой семье — ведь Глеб и Анна его тоже полюбили. Антон, помня, что смелость города берет, решил принять предложение Штольцева — тем более за бабушкой нужен был присмотр, как и за Варварой Александровной.

Штольцевы переехали в загородный большой дом, где на всех хватало места. Удачным оказалось и соседство. Отставной генерал был вдовцом, считавшим, что жизнь его кончена и вся радость заключается только в его Жаклин — своенравной кошечке породы сфинкс.

Однако Марья Тимофеевна пробудила в нем чувства, а Жаклин несказанно обрадовалась респектабельному и обходительному Харитону.

Анна, вопреки их с мужем убежденности, родила не Платона, а Машеньку.

Как только они вернулись из роддома, Анна строго сказала матери:

— Мама, Машеньке ни слова про балет! Я запрещаю.

Глеб также был солидарен с женой в вопросах воспитания. И Мария Тимофеевна, которая больше обрадовалась внучке еще и потому, что девочке могла бы передать свою великую любовь к искусству, скорбно поджав губы, согласилась. И казалось, все будет так, как считают родители.

Но шила в мешке не утаишь. И слово «балет» все равно звучало в доме — Анна обсуждала рабочие вопросы, делилась проблемами, гордилась успехами. Несколько раз смотрели записи выступлений ее учениц.

И однажды, когда семья собралась в гостиной чаевничать, трехлетняя малышка, воткнув цветок в волосы, неожиданно с серьезной мордашкой уселась на шпагат и громко заявила:

— Я ба-ле-ли-на!