Такие родные зелёные глаза напротив были полны раскаяния, но я не узнавала сегодня их хозяина. Конечно, его характер всегда был не сахар, но мне казалось, что мы научились быть друг для друга надёжной опорой и поддержкой, когда весь мир ополчился против нас. Другие сибариты[1] из ближнего круга Ярослава смотрели на меня с презрением, но он смог заглянуть глубже — так же, как и я. Я влюбилась в человека, в которого не должна была влюбляться — об этом говорил каждый шелест листвы и дуновение ветра; влюбилась, потому что верила — мои чувства взаимны.

А сегодня он впервые сделал мне по-настоящему больно.

Нет, он и раньше пытался меня задеть, унизить, оскорбить — одним словом, сделать что угодно, чтобы указать на мой низкий социальный статус и моё место в его жизни. Но это было до того поцелуя на крыше и его ночного признания в том, что без меня у него ничего не получается, которые изменили буквально всё. Я поверила, хотя родители и лучший друг уверяли, что он сделает мне больно; я поверила, когда другие сибариты смеялись, утверждая, что Ярик «поиграет и бросит»; поверила, невзирая на убеждения лучшей подруги о том, что рано или поздно Поляков разобьёт моё сердце.

Поверила!

И ошиблась.

[1] Сибаризм — праздность, избалованность роскошью. Сибарит — носитель этих качеств.

29 июня 2019 года, суббота

Круглое шестиэтажное здание, выполненное практически полностью из стекла, которое по определению должно вызывать восторг, лично на меня наводило ужас; не за свой внешний вид — он-то как раз был идеален — а за своё предназначение. Я столько раз проходила мимо, представляя, как однажды окажусь внутри, и вот теперь, когда мечта воплощается в жизнь, мне вдруг стало не по себе.

«Утопия» — частная корпорация, в которой сосредоточен самый большой объём информации обо всей молодёжи нашего города — специализировалась на подборе подходящего партнёра для богатеньких мажоров и мажорок. Впрочем, партнёр — это слишком громкое слово; свадьбы случаются, конечно, но очень редко — в основном такие, как я, исполняют роль личной игрушки и девочки/мальчика на побегушках.

Только уверенность в том, что я попаду к лучшему другу, придавала мне сил передвигать ноги.

Отказаться от регистрации в «Утопии» нельзя; все подростки, проживающие в семьях со средним и низким уровнями доходов, которые перешагнули рубеж совершеннолетия и окончили школу, обязаны оставить здесь свою анкету; так или иначе, каждый из нас был закреплён за какой-либо семьёй побогаче, если в ней имелись наши ровесники. Полгода назад мне стукнуло восемнадцать, неделю назад я окончила школу, а вчера заполнила последние бумаги для постановки на учёт.

Пришло и моё время.

Таких, как я, называют аккомодантами[1] — нам приходится покидать свои семьи и приспосабливаться к новым условиям жизни буквально на ходу; учиться новым правилам и придерживаться новых постулатов жизни. Самое обидное здесь было то, что в случае чего нас с лёгкостью можно заменить другими; а вот я сама не смогу поменять выбранного мне партнёра — такая вот новая действительность. Все говорят, что такая система создана для нашего блага — так мы попадаем под защиту влиятельных семей, которые обеспечивают нас всем необходимым и дают ключи к лучшему будущему. За те десять лет, что функционирует «Утопия», уровень насилия и несчастных случаев с летальным исходом действительно снизился, ведь за нас отвечают наши партнёры… Но опьянённые своими возможностями мажоры время от времени умудряются найти лазейки — не зря ведь иногда происходит процесс перераспределения. Об этом мало кто знает, ведь всё делается в тайне, чтобы не поднимать шумиху и не культивировать страх среди молодёжи, но кое-какие отголоски до нас всё же долетают.

Конечно, не все богатеи одинаково плохие — взять хотя бы Вадима: его отец был одним из совладельцев «Утопии», и имел баснословные деньги, но Вадик был словно с другой планеты. Никогда никого не оскорблял, не относился к людям, как к вещам, и всегда был вежлив. Мы познакомились в игровом центре шесть лет назад, куда обе наши школы возили детей на экскурсию; разумеется, нам с детства внушали, что мы друг от друга отличаемся, запретив детям из обычных семей учиться вместе с детьми из семей побогаче. Целых два года я была уверена в том, что все дети богачей — такие же, как он, пока одна из мажорок не указала мне моё место. Вадим обещал, что я попаду в его семью — его отец сможет всё устроить — но мне всё же было немножечко страшно.

Поднимаю голову, чтобы ещё раз посмотреть на название корпорации, поблёскивающее серебряными буквами в лучах солнца, и фыркаю: утопия гарантирована кому угодно, но точно не таким, как я.

Белый мраморный пол приёмного холла блестит так, что можно увидеть в нём своё отражение; я подхожу к стойке регистратора и получаю свой персональный пропуск c фотографией и номер кабинета, в который должна попасть. На ватных ногах поднимаюсь на второй этаж и тут же попадаю в безумие: примерно около сотни парней и девушек толпились в коридоре; кто-то болтал между собой, кто-то держался особняком, но были и такие — в основном, девушки — кто не скрывал своего удовольствия и самодовольства. Не знаю, что смешило больше: то, что они считали себя «важными», или то, что они рады быть в роли «расходного материала».

Не больно-то высоко же они себя ценят.

Среди всей этой «серой массы» изредка попадались и те самые высокомерные снобы; их в нашем обществе называют сибаритами — детьми богатых родителей. По сути, обычные мажоры, которых лично я за глаза называла Нарциссами, потому что самолюбования им не занимать. Понятия не имею, почему они над всеми остальными задирают нос — сами-то в жизни ничего не добились. А то, что родители богаты — так это тоже не их достижение, тут, как говорится, «как карта ляжет».

Одна большая лотерея — кому-то везёт, кому-то нет.

Не то что бы я жаловалась на своих родителей — они у меня отличные: во всём поддерживают, защищают по мере возможностей (хотя от всего всё равно не убережёшь), дают сил поверить в себя… Но после того как я перейду под крыло Вадима, видеться мы сможем лишь на выходных и по праздникам.

По сути то же самое крепостное право — только в профиль.

Понять в толпе, кто есть кто, было несложно: перед мажорами подростки расступались, как вода перед Моисеем; они словно были окутаны тяжёлой тёмной аурой самодовольства, исключительности и туго набитых банковских счетов родителей. Стильная одежда, модные причёски, дорогие украшения и аксессуары выглядели, словно знаки отличия от остальной — «серой» — массы. В конце коридора, у окна, замечаю троих парней — из тех, что со статусом; они лениво переговаривались о чём-то и даже не обращали внимания на всех остальных — видимо, пришли за «игрушками». Мне становится мерзко от осознания того, что кто-то из этих наивных девчонок попадётся в их лапы — из такой кабалы победителями выбираются редко.

Это лишь ещё больше заставляет меня радоваться своему везению.

На моём пропуске на обратной стороне напечатан номер в очереди — девяносто восемь; учитывая, что над дверью нужного мне кабинета сейчас горит табличка с номером четырнадцать, застряла я здесь надолго. Подавляю тяжёлый вздох и отхожу подальше от этой шумной толпы, источающей эстрогены и тестостерон, и встаю у окна в начале коридора — чтобы видеть табличку и держать в поле зрения мажоров. От них даже на расстоянии в двести метров несло опасностью вперемежку со стойкими дорогими духами, но я никак не могла заставить себя не смотреть на них.

Должно быть, какой-то примитивный, чисто женский рефлекс.

Чтобы отвлечься, изучаю пропуск со своей фотографией — жуткая фотка — и пытаюсь превратить свой девяносто восьмой номер в пятнадцатый, но ничего не выходит. А ведь я так надеялась на то, что это будет быстро, и к обеду я успею домой…

Долго стоять не получается: не то от волнения, не то от раздражения я начинаю нарезать небольшие круги возле окна, которые с каждой минутой становятся всё больше, пока наконец не перерастают в прогулку по коридору туда-сюда. Автоматически бросаю взгляд на часы, когда на табличке сменяются числа, и проклинаю руководителей «Утопии»: специалистов куча, а принимает всего один на такую толпу. Радует одно — я всё же отвлеклась от неприятной тройки в конце коридора и целиком погрузилась в мысли; наверно, поэтому вовремя не заметила препятствие и со всего маху налетела на кого-то. В нос ударяет терпкий запах мужских духов — тех самых, что чувствовались по всему коридору, но не так сильно, как сейчас. Поднимаю голову и наталкиваюсь на ответный безразличный взгляд холодных глаз какого-то нереального бирюзового цвета одного из тех брюнетов, что ещё недавно стояли у окна, а теперь обступили меня с трёх сторон. Цепкие пальцы парня крепко вцепились в мои предплечья — видимо, он автоматически ухватил меня, чтобы я не упала. Мне бы испугаться, но, должно быть, для этого я слишком устала — на табличке горел ещё только номер пятьдесят шесть, а мне хотелось перекусить и где-нибудь улечься. И единственная мысль, которая копошилась в моей голове в этот момент — «Он что, на себя весь флакон вылил?!»

— Ну? — чуть хрипловато роняет парень, отлепляя свои пальцы от моих рук.

Наверняка синяки останутся…

— Спасибо, — каркаю в ответ, потирая предплечья.

— Мне не нужна твоя благодарность, — фыркает он. — Я жду извинений.

У меня в буквальном смысле слова отвисает челюсть — я не ослышалась? С чего бы мне просить у него прощения? Я ведь не специально в него врезалась; и даже если я не смотрела по сторонам — он-то прекрасно видел, куда шёл, и кто у него на пути.

Оглядываюсь в поисках поддержки, но вижу только две картины, и ни одна из них меня не утешает: парни ретировались в стороны, не желая связываться с сибаритами и наживать себе проблем — особенно перед распределением — а девушки тупо пускали на всю тройку слюни и явно завидовали, что я стала объектом их внимания.

Тоже мне, помощники…

— Ждать придётся долго, — огрызаюсь и отступаю на шаг назад — подальше от опасной глыбы льда.

На это парень лишь приподнимает бровь, а его дружки мерзко скалятся, будто сейчас съедят меня на обед; ну, то есть, скалится только один — второму, кажется, вообще фиолетово на всё, что творится вокруг.

— В моём списке достоинств терпение отсутствует, — недобро стреляет глазами.

— А у тебя есть достоинства? — раздражённо складываю на груди руки.

— Лучше не зли меня, детка, — говорит тихо, но от его голоса мурашки по коже разбегаются, словно испуганный табун лошадей.

Правда, страх был недолгим, потому что меня безмерно злит его поведение; почему я должна перед ним извиняться, да ещё терпеть его нахальство и хамство? Если бы не кошелёк его родителей, он бы тоже сейчас трясся где-нибудь в сторонке в ожидании распределения в семью какой-нибудь богатой стервы, а не строил из себя оскорблённого мачо!

Хотя погодите-ка…

— Хочешь сказать, что без моих извинений ты спокойно спать не сможешь?

Пару секунд он всматривается в моё лицо, и в его глазах я вижу горящее желание отомстить, которое меня до чёртиков пугает, а после… фыркает, обходит меня по касательной, намеренно задевая плечом и наверняка оставляя ещё один синяк, и скрывается на лестничной клетке.

Ну и что это только что было?

— Похоже, тебе светят огромные проблемы, — насмешливо роняет стоящая неподалёку блондинка. — Если попадёшь в его семью — со спокойной жизнью можешь попрощаться.

— Ты хоть знаешь, кому нахамила? — подключается к «разговору» шатенка.

— Я никому не хамила, — не соглашаюсь. — Он, в отличие от меня, видел, куда идёт — кто ещё из нас должен извиняться?!

— Это Ярослав Поляков, — словно не слыша меня, продолжает гнуть свою линию блондинка — Олеся, если судить по персональному пропуску. От звука имени парня вдоль позвоночника прокатывается гигантский ледяной валун — эту фамилию не знает разве что полный социопат: его отец — второй совладелец «Утопии» из четырёх. — И, судя по его взгляду, он тебя так просто в покое не оставит.

Хмурюсь, потому что это маловероятно: ему незачем заострять внимание на какой-то серой мыши вроде меня; ну и, к тому же, я уже знаю, к кому попаду, так что стратегия блондинки по моему запугиванию работала не очень хорошо.

— Мне всё равно, кто он такой; и что собирается делать, меня тоже мало волнует.

— А волноваться стоило бы, — качает головой шатенка, и меня наконец-то оставляют в покое.

Через полтора часа, когда косые взгляды, которые я изредка улавливала на себе краем глаз, уже начали меня нервировать, на табличке загорелся мой номер, и я скрылась внутри кабинета как утопающий в спасительной шлюпке. Меня встретила приветливая медсестра — что странно, учитывая, как в нашем обществе относятся к аккомодантам — и жестом указала на кушетку за ширмой. Там я оставила свои вещи и разделась до белья; меня взвесили, измерили рост, сняли мерки — неужели это и в самом деле так необходимо? — взяли кровь для всевозможных анализов и проверили, действительно ли я всё ещё девочка. После она порасспрашивала меня о том, чем я болела, и на какие лекарства есть аллергия. Всё это было достаточно мерзко, и, хотя и проделано аккуратно и профессионально, лишь ещё больше унижало меня как личность. Я чувствовала себя племенной кобылой, которую проверяют на породистость и достойность вообще выставляться на торги.

Мне просто нужно пережить это всё.

После всех манипуляций женщина выдала мне направление к психологу, который должен был дать мне несколько тестов и составить мой психологический портрет.

Ей Богу, если бы не Вадим, притворилась бы шизофреничкой с полным букетом всевозможных психологических расстройств — просто из вредности.

Вот психологов, проводящих тестирование, оказалось достаточно для того, чтобы я попала на приём через полчаса после прибытия в нужный коридор на четвёртом этаже. Мне попался мужчина примерно сорока лет с редкими седыми прядками волос — видимо, эта работёнка не из лёгких. На нём белая рубашка, тёмные брюки и вязаная безрукавка с дурацким рисунком — кажется, это были олени; а вот его эспаньолка и тёплые карие глаза в тандеме с доброжелательной улыбкой располагали к себе — настолько, что я забыла о том, что с недоверием отношусь к врачам-мужчинам.

Мне как девочке иметь дело с женщиной было бы проще: с ними нет такого дискомфорта, если дело доходит до щекотливых вопросов.

Когда Игнат Вениаминович вручил мне на руки стопку тестов, под тяжестью которой я чуть не рухнула на пол, стало понятно, что так просто от меня не отвяжутся. Я сняла самый верхний — тот, который состоял из инструкции и пятисот шестидесяти шести вопросов — и мысленно потеряла сознание.

— Вы что, собираетесь по моей психике докторскую писать? — испуганно пищу.

Неужели моей анкеты было недостаточно? Там же почти вся моя биография — от детсадовского горшка до красного аттестата и золотой медали!

А ведь таких тестов ещё аж четыре штуки — правда, остальные оказались немного поменьше…

— Это — вынужденная необходимость, чтобы твой психологический портрет получился как можно более точным; только так мы сможем подобрать подходящую семью с максимально комфортными условиями для твоего проживания. Очень важно, чтобы вы с вашим сибаритом смогли найти общий язык и имели как можно больше общих интересов — так у вас будет меньше камней преткновения.

— И что будет, когда я пройду все эти тесты? — интересуюсь с недоверием. — От меня, наконец, отстанут?

Ему ведь невдомёк, что я уже привязана к определённой семье — пусть и пока неофициально, но это продлится недолго; думаю, если бы ему было об этом известно, не было бы нужды заваливать меня этой макулатурой.

Бесполезная трата бумаги, на мой взгляд.

— Не совсем, — виновато улыбается доктор. — Как только ответишь на вопросы тестов, я должен буду провести с тобой ещё три теста лично, немного побеседуем, а после я займусь составлением твоего портрета. На обработку ответов уйдёт примерно месяц — ты ведь не одна состоишь у меня на учёте — а потом, исходя из полученных результатов, наши специалисты дадут тебе назначение в наиболее подходящую семью — с согласия наших учредителей, разумеется.

Подавляю внутреннюю дрожь: будь я сейчас в другом положении — тряслась бы как осиновый лист от страха и неизвестности, в капкан к какой сумасшедшей семейке попаду.

Хорошо, что я с Вадимом.

— А мне дадут посмотреть результаты?

— Вряд ли, Варя, — качает головой. — Они будут направлены специалистам сразу после обработки; к тому же, они тебе совершенно ни к чему — ты ведь и так хорошо себя знаешь, нет смысла меняться для соответствия чьим-то ожиданиям. Ты уже взрослая, сформировавшаяся личность — просто будь собой.

Ага, вам легко говорить… От вас-то не ждут ничего кроме выполнения своих прямых обязанностей, а я должна буду стать универсальным помощником, который подкован в двойном размере — за себя и своего сибарита.

Не жизнь, а «мечта» — если только тебе не посчастливилось попасть к лучшему другу.

Выхожу из кабинета и спускаюсь вниз; возвращаю регистраторше свой пропуск и покидаю, наконец, этот стеклянный ужас: кто бы знал, что внутри стены так давят на психику — может, после парочки посещений «Утопии» я перестану быть нормальной девочкой, и мой психологический портрет заинтересует не только психолога… Перехватываю тяжёлую кипу бумаги поудобнее, бросаю мимолётный взгляд на дорогу и застываю столбом: облокотившись локтями о крышу блестящей на солнце белоснежной машины, на меня смотрел Ярослав. Глаз его не было видно из-за солнечных очков, но я чувствовала на себе их прожигающий взгляд.

И почему-то мне это ой как не понравилось.

Под его пристальным взглядом мне становится не по себе; стараясь даже не смотреть в его сторону, сворачиваю за «Утопию» — таким путём до дома добираться в полтора раза дольше, зато не буду дразнить своим видом мажора, который решил, что я должна стелиться перед ним ковриком. Пока огибаю нескончаемую стеклянную стену, в голове крутится благодарность маме за то, что шесть лет назад она уговорила меня не отказываться от поездки в тот до смерти скучный игровой центр.

Мой дом располагался в среднем периметре — так негласно назывался район, в котором жили семьи со средним или низким уровнем доходов; наш район опоясывал центр города, в котором жила элита, и разительно от него отличался. В то время как в центре дома имели разный внешний вид и размер территории в зависимости от обеспеченности семей, все дома в периметре были одинаковыми — одноэтажные безликие строения на две комнаты, не считая ванной и кухни; правда, несколько всё же выделялись: некоторые семьи умудрялись скопить денег на покраску стен и невысокие заборчики, выкрашенные белой краской, экономя при этом на еде и одежде. Моя семья пошла чуточку дальше — около пяти лет назад отец сумел приобрести старенькую подержанную «ГАЗ-21 Волгу» года выпуска эдак тысяча девятьсот пятьдесят шестого: отыскал на какой-то барахолке и купил практически за копейки, что было вовсе не удивительно. Эта машина раньше была, очевидно, красного цвета, а теперь превратилась в ржавое нечто, что пыхтело и разваливалось по десять раз на дню. Папа каждую свободную минуту отдавал этому ведру, чтобы хоть немного экономить на общественном транспорте, но на самом деле его «машина» обходилась нашей семье гораздо дороже. Лично я вообще предпочитаю ходить по городу пешком, тем более что до центра совсем недалеко: «Утопия» — это сердце города, и до неё я добиралась примерно полчаса на своих двоих.

В нашем периметре имелась своя «верхушка власти» — Местное самоуправление, — продуктовые и вещевые магазинчики с приемлемыми ценами, школа, больница и даже небольшой парк в качестве развлечения, хотя после наступления темноты там лучше не появляться: ночь — это время всех отвязных персонажей, проживающих на территории периметра. Самоуправлением занимался муниципальный губернатор, избираемый жителями периметра, который отправлял в центр статистику и отчёты об обстановке в пределах своей территории, а центр в свою очередь обеспечивал нашу безопасность, осуществлял доставку медикаментов и продуктов питания, а также предоставлял рабочие места для старшего поколения. Взрослых здесь было предостаточно, так как, во-первых, «Утопия» существует не так давно, а во-вторых, чаще всего подростки возвращаются в периметр после окончания учёбы в универе за редким исключением, когда аккомоданты и сибариты связывают себя узами брака.

Конечно, со стороны могло показаться, что мы обделены благами и скорее похожи на изгоев, но на самом деле я лучше предпочту жить среди себе подобных, чем бод боком у элиты: так я, по крайней мере, живу среди Людей, и никто не тычет пальцем в мою «непохожесть» на других. Да и грех было жаловаться: здесь жизнь тоже била ключом — пусть и гаечным и иногда по голове — и моя семья чувствовала себя комфортно.

Уверена, так считаю не только я.

За нами располагалась окраина — самый бедный и самый неблагополучный район — его население по большей части было представлено бывшими заключёнными и людьми с алкогольной и наркотической зависимостью. Власти города обнесли его забором, который представлял собой панцирную сетку, и приставила к воротам круглосуточную охрану, которая следит за тем, чтобы жители окраины не покидали своей территории и не провоцировали конфликты между жителями. Старшие работали в пределах своей территории, а подростки после окончания школы не поступали в ВУЗы, а подрабатывали вместе с родителями на заводах, в шахтах, а также на свалках — сжигали или закапывали мусор, который поступал туда со всего города. Заниматься этой грязной работой шли только самые отчаянные; из-за этого в скором времени вся окраина сама стала похожа на свалку: ветер разносил летучий мусор, а жители, не видевшие перспектив будущего, оставляли его там же, где он приземлился. Это было практически то же самое заключение, но другим способом предотвратить рецидивы и уменьшить дурное влияние на другие слои общества не представлялось возможным.

Не знаю, как другие, но я не хотела бы делить с ними одну территорию.

Нам, жителям среднего периметра, запрещалось посещать окраину по понятным причинам, но, будучи детьми, мы совершенно по-другому смотрели на мир; отыскав небольшую брешь в заборе, мы часто проникали на запретную и оттого столь желанную территорию и играли с местными детьми. Это продолжалось довольно долго; до тех пор, пока девушка из периметра не влюбилась в парня с окраины — классическая история. Не знаю, что с ними случилось дальше, но после этого наши территории разделили высокой бетонной стеной, и всякое общение прекратилось.

Избалованные подростки и парни постарше тоже изредка забирались на нашу территорию ради «острых ощущений»; полагаю, когда у тебя есть всё, что нужно — и не очень — да ещё исполняют каждую твою прихоть, мажоры начинают сходить с ума — им хочется чего-то нового и недоступного.

Того, что можно получить только рискуя головой.

Разумеется, пересекать границу без необходимости было запрещено, хотя сомневаюсь, что кто-то отважится наказать за незаконное проникновение сына мэра города или дочь влиятельного бизнесмена. Богатенькие парни просто искали подходящее место, чтобы выпустить свою дурь и при этом не подставить под удар репутацию родителей: поджигали мусорные баки, забрасывали продуктами чужие дома и нередко задирали здешнюю молодёжь. Девушки-мажорки на нашу территорию никогда не заходили — слишком брезгливые, чтобы пачкать свои королевские ножки «нищенской пылью периметра»; уж не знаю, какими способами они «выпускали пар» из-за своей «скучной» жизни, но вряд ли сидели в четырёх стенах, вышивая крестиком на пяльцах.

К своему дому буквально подползаю — тяжесть бумаги сделала своё дело; родителей дома не оказалось: отец возвращается с завода не раньше семи вечера — завод в пределах нашего периметра — а мама всё ещё на дежурстве в больнице. Она у нас весьма талантливый хирург — одна из немногих на весь периметр — так что работы у неё всегда было много; если выпадала свободная минутка, она натаскивала в этом нелёгком деле медсестёр, у которых руки росли, откуда надо, чтобы хирургов стало больше, потому что специалистов у нас катастрофически не хватало. А младший брат всё ещё был в школе; ему пятнадцать, и меня в последнее время всё чаще пробирает дрожь, когда представляю, что через несколько лет его тоже ждёт распределение, а у него нет лучшей подруги, которая смогла бы взять его под своё крыло. Но пока у него в запасе есть три года, я стараюсь об этом не думать: вдруг ему, как и мне в своё время, однажды повезёт.

С тестами решаю не тянуть и сажусь сразу после перекуса за самый короткий — тот, в котором двадцать один вопрос — призванный определить уровень моей депрессии… Сомневаюсь, что в конечном итоге ответ будет сходиться с реальностью, но раз это нужно…

Моего энтузиазма хватает ровно на два теста из пяти — к восьмидесятому вопросу в совокупности у меня уже рябит в глазах от букв и цифр и вообще нервирует то, что я занимаюсь не тем, чем хочу. Вхожу в родительскую спальню и достаю спрятанную на слегка облезшем шкафу картину, которую нужно раскрашивать по номерам, и сажусь за письменный стол; так как в доме всего две комнаты, я вынуждена делить свою с мелким безобразником, который не упустит случая испортить мой труд, стоит только зазеваться. Я разрешаю ему смотреть на то, как я рисую, но оставлять без присмотра картину никогда не рискну — даже если вышла из комнаты всего на минутку: по возвращении меня в лучшем случае будет ждать гигантская клякса вместо того, что когда-то было картиной. Поэтому, когда ухожу из дома, всегда прячу её на шкафу именно у родителей: войти туда без их разрешения Глеб вряд ли рискнёт, а меня родители считают достаточно взрослой и благоразумной, чтобы не заниматься в их комнате глупостями.

Вообще брат очень послушный и ответственный; только иногда, когда он чувствует, что нет контроля, позволяет себе совершать необдуманные поступки — просто из вредности. Он был немного худоват для своего роста, и я иногда звала его «пухляш», когда хотела подразнить; за это он никогда не обижался на меня, потому что знает, что я его люблю, но всем остальным такую форму обращения не позволяет. Его нос и щёки были щедро усыпаны веснушками, и в детстве Глебу это очень не нравилось; я успокаивала его словами, которыми в своё время меня успокаивала мама — «Это тебя солнышко любит!». Он часто спрашивал, не может ли оно любить его чуточку меньше, но я убеждала, что в природе не существует любви «наполовину» — она либо есть, либо нет. На резонный вопрос о том, почему веснушек нет у меня, отвечала, что солнце любит только маленьких, и когда братишка подрастёт, возможно, у него они тоже пропадут. Сейчас же его не волнуют ни веснушки, ни юношеские прыщи, которые отравляют жизнь большинству среднестатистических подростков во время переходного возраста; более того, иногда брат возвращается домой, и на его лице помимо всего прочего я вижу ещё и багровые синяки. Меня радует, что Глеб может постоять за себя, и одновременно с этим я не довольна, что для решения проблем он использует исключительно силу: словом иногда можно ударить гораздо больнее.

— Варя! — слышу голос брата из коридора.

От неожиданности подскакиваю на стуле, шмякнувшись коленкой о крышку стола; мозг лихорадочно соображает, какую операцию надо сделать в первую очередь, потому что от неожиданности его парализует, и я прячу картину обратно на шкаф. Выхожу в коридор, укоризненно смотря в смеющиеся глаза этого хулигана; в свои пятнадцать лет он уже выглядел на все восемнадцать — и по росту, и по весу, и даже по рассуждениям. Меня приятно удивляют эти его перемены в поведении, хотя, на мой взгляд, его детство закончилось слишком уж быстро. Я помню, как в бытность маленькой мечтала иметь старшего брата; именно его я ждала, когда родители сказали, что у меня скоро родится братик — взрослого, сильного и надёжного человека, который будет меня защищать, а не куклу, завёрнутую в пелёнки и вечно барахтающуюся и пищащую на весь дом. Я помню, как злилась на брата за то, что с его появлением мне стали уделять меньше внимания, и со страшной силой ревновала родителей к нему. Но моё чудо росло, и постепенно я полюбила его даже больше, чем родителей; сейчас он вырос и совершенно точно мог защитить меня от кого угодно — это уже было неоднократно проверено случаем.

— Ты ведь знаешь, что я не люблю, когда ты на цыпочках пробираешься домой, — отвешиваю ему шутливый подзатыльник.

Глеб потирает «ушибленное» место и притворно морщится от боли.

— Когда-нибудь ты останешься без брата, — ворчит, поворачиваясь ко мне правым боком, и на его скуле я замечаю небольшую ссадину.

Мне сразу же становится жаль, что я ударила его, хоть и в шутку, когда у него и так полно болячек. Обнимаю свою любимую шпалу, привстав чуть ли не на кончики пальцев — да, он гораздо выше меня — и пытаюсь пожалеть, в то время как брат изо всех сил пытается меня отпихнуть.

Не любит нежности, которые направлены в его сторону.

Фыркаю, выпускаю его из объятий и иду кормить своего голодного братишку, который уже сейчас ест не меньше отца.

После обеда Глеб спешно переодевается и пытается незаметно выскользнуть из дома, но шпион из него так себе; хватаю его за край чёрной футболки, болтающейся на нём, как мешок на вешалке. Зачем он носит такие широкие?

— Куда это ты собрался?

Брат легко высвобождается из захвата и целует меня в щёку.

— Не нуди, систер. Мне родителей хватает.

Не успеваю возмутиться, как его и след простыл — только за окном мелькает его тощая фигура. Вздыхаю — вот они, издержки полового созревания… — и возвращаюсь в комнату к рисованию.

Вечером с работы возвращается отец; я снова принимаю обязанности хозяйки и ужинаю вместе с родителем, попутно спрашивая, как прошёл его рабочий день, и отвечая на вопросы о своём визите в «Утопию». Папа, как и я, не скрывает своей радости насчёт того, что я перееду к Вадиму, потому что он «хороший мальчик», и вместе с тем расстроен, что мы с родителями станем реже видеться. После спрашивает, куда подевался мой брат, и не очень удивляется, когда я говорю, что тот снова сбежал на свои гульки. Маму я не видела уже больше суток: она слишком сердобольная и поэтому остаётся на внеплановые дежурства, когда в больнице много нуждающихся.

Раздаётся стук в дверь; опасливо подхожу сначала к окну — мало ли, кому что взбрело в голову — но с облегчением узнаю соседку. Она одна из медсестёр, работающих с мамой, и передаёт от неё сообщение о том, что та вернётся либо поздно ночью, либо завтра утром. Телефона в нашем доме отродясь не было, поэтому мы часто отправляли друг другу сообщения таким образом. Вздыхаю и благодарю Арину Александровну.

— В чём дело? — обеспокоенно интересуется папа. — Мама снова задерживается?

— Ага, — удручённо киваю головой: в последнее время она слишком много работает. — Думаю, отнести ей немного горячей еды, чтобы она подкрепила силы, и кружку крепкого кофе — что скажешь?

— Отличная идея, — улыбается родитель. — Заодно узнаешь, как она.

Невесело улыбаюсь и собираю сумку с провизией: наша семья уже давно мало походила на семью просто потому, что старших вечно нет дома — папа тоже, бывает, задерживается допоздна. Из-за этого мне самой пришлось пять последних лет воспитывать брата и вкладывать в его голову манеры — с годами он становится слишком дерзким. Не помню ни одного дня, который я прожила бы только для себя — я либо была занята братом, либо хозяйством, либо присматривала за соседскими детьми. Конечно, я не имела ничего против помощи, но иногда от бесконечных хлопот устаёшь, хотя вместе с тем я понимала, что всё это меркнет на фоне того, что ждёт меня в недалёком будущем. Мне придётся переехать в чужую семью, пусть и лучшего друга, и нужно будет сутками сидеть за учебниками, чтобы получать стипендию и иметь хоть немного независимости — быть может, я даже смогу кое-какую часть отсылать семье, чтобы помогать им.

Только жаль, что из-за этого всего я не увижу жизни.

[1] Аккомодация — приспосабливание, адаптация.

Тот же день

Не понимаю, зачем мне вообще нужна рядом какая-то девчонка, которая будет путаться под ногами. Единственная причина, по которой я ждал своего совершеннолетия — отвязаться от контроля родителей, который уже начал бесить. Я не сопливая десятилетняя девочка, за которой надо следить тридцать восемь часов в сутки, и раз уж мои родители до сих пор не получили ни одного предупреждения от полиции, это кое о чём говорит. Хотя в последнее время так и подмывало отжарить какую-нибудь лютую хрень, чтобы потом даже потомкам было стыдно вспоминать — чисто для того, чтобы насолить родителям.

И мы с друзьями, в общем-то, неплохо справлялись с тем, чтобы создать хороший фундамент для «отжарки».

Правда, друзья — это слишком громко сказано; конечно, как компания, Марк Климов и Ян Терский были самое то, но я терпеть не мог обоих: один был слишком высокого мнения о себе, а второму было совершенно на всё пофиг — даже если дело касалось непосредственно его самого. Конечно, я тоже знал себе цену и особо не парился ни о чём, но эти двое ходили по краю.

Дальше только дурка, хотя по-хорошему Климова можно было закрывать уже сейчас.

Я мог бы с ними не общаться; мог бы не общаться вообще ни с кем — просто палить покрышки на своей «Audi A7 Sportback Ultra Nova GT» — таких в России, кстати, всего пятнадцать штук — клеить цыпочек и гасить «Xbox One X», но это довольно скучно.

Особенно если отсутствует источник адреналина — разве что шарахнет током, ибо я уже задёргал провод от приставки в хлам.

Вообще, живя в шкуре любимого сына заместителя мэра города и имея возможность получить вообще что угодно — любую хрень, хоть камни с Марса — видит Бог, я каждый день пытаюсь не сдохнуть от скуки. Пару раз мы с парнями пробирались на территорию периметра и даже доходили до стены, что отделяет окраину, но блюстители порядка обломали весь кайф; спалили нас, как сопливых детей из ясельной группы «Солнышки», так что пришлось в срочном порядке уносить оттуда свои задницы. А всё потому, что в деревянные дрова бухой Клим без конца ронял на гравий пустые консервные банки, которые хотел пошвырять через стену; в тишине они при падении издавали такой жёстко бьющий в башню звук — будто игрушечная обезьяна в ушах ошалело гремела своими тарелками.

Иногда в качестве развлечения я разгонялся до ста восьмидесяти километров на своей малышке; было даже плевать, врежусь ли я куда-то или сделаю фарш из парочки пешеходов — просто хотелось выпустить пар, потому что иначе буквально выпрыгиваешь из собственной кожи.

Наверно, это какая-то болезнь у таких, как я.

— Ты был в «Утопии», сын? — вместо приветствия произносит мать, когда я прохожу сквозь гостиную к лестнице.

Ну, твою ж медь, сама отправила меня туда в несусветную рань, нахрен теперь спрашивать?..

— Был, — бурчу в ответ. — Геннадий Иванович тебе привет передавал.

Я имею в виду Геннадия Ивановича Полякова — своего отца и одного из основателей «Утопии» — самого дурацкого вложения средств на мой чисто непрофессиональный взгляд; его основная работа — быть заместителем мэра, а корпорация, скорее, была как хобби. Я всегда называю отца по имени-отчеству, когда злюсь — а я зол практически постоянно. Он это знает и вечно хмурится при виде меня — типа, я должен ему земной поклон делать, а вместо этого с недовольной рожей хожу. Но вся суть в том, что они оба — что он, что мать — дали мне всё, кроме себя самих; за свои восемнадцать лет я побывал в семнадцати зарубежных странах, имею всевозможные примочки двадцать первого века и могу открыть любую дверь — и это совсем не метафора. Только лучше бы они были такими же отличными родителями, какими являются руководителями и иконами стиля.

Сплошная тошнотворная показуха.

— Ты ведь знаешь, твой отец не любит, когда ты так его называешь, — хмурится мама.

— А ты знаешь, что должна была раньше вбить в мою голову хорошие манеры, — хмыкаю. — Так что всё, что происходить теперь — исключительно ваши с ним косяки.

Она открывает рот, чтобы сказать что-то ещё — не знаю, надавить авторитетом, например — но я взлетаю по ступенькам на второй этаж и скрываюсь в коридоре, ведущем в моё — отдельное — крыло. В комнате швыряю в стену ключ от тачки и скидываю на пол кроссовки; хочется вообще разнести всё, что видел глаз, но вместо этого я стискиваю кулаки: раздражает эта её манера включать функцию матери, когда она ни черта не разбирается в настройках.

Внезапно вспоминаю своё сегодняшнее столкновение с девчонкой в коридоре «Утопии», о котором совершенно забыл после ссоры с отцом, и снова хмурюсь: я не привык, чтобы со мной так разговаривали — девушки обычно пускают слюни и стелятся ковриком, а эта иголки выставила. Вообразила, будто может задирать передо мной свой нос, и я не рискну ничего не сделать с ней в отместку? Очень недальновидно для девочки с периметра. Если бы послушала меня и извинилась — жила бы себе спокойно и дальше, а я бы сделал всё, чтобы во время распределения она не попала в мою семью.

А теперь прямо руки чешутся испортить её счастливую жизнь.

В груди разгорается что-то очень похожее на азарт; я давно разучился находить для себя годные развлечения, потому что практически всё перепробовал, и меня больше не вставляло по сотому кругу проходить одно и то же. А когда от твоего решения зависит чья-то судьба — в прямом смысле этого слова — это непередаваемый кайф. Конечно, бить её я не буду — я ведь не конченный урод — но проучить просто обязан.

Я буду не я, если останусь сидеть на жопе ровно.

Внезапно в голове мелькает интересная идея, от которой я просто не могу отмахнуться; скалюсь во все тридцать два, снова обуваю кроссы и пулей вылетаю из комнаты.

— Ты куда так разогнался? — кричит вдогонку мать: видимо, решила, что у меня поехала крыша. Ну, в общем-то, я был на пути к этому. — Ярослав!

Открыто игнорю её обращение и выскакиваю во двор; моя тачка уже закрыта в гараже, зато байк припаркован прямо у мраморной лестницы перед парадным входом. Прыгаю на коня, надеваю шлем и завожу «MTT Y2K 420RR»; двигатель мурчит, как котёнок, подгоняя в крови небольшой приток адреналина, и я срываюсь с места. Вообще при желании до «Утопии» я мог бы свободно дотопать пешком — от моего дома до корпорации примерно четыре квартала — но в чём тогда кайф иметь такие игрушки?

Возле главного входа торможу примерно через пять минут, нарушив, наверно, все существующие правила движения. Ну и пофиг; главное то, зачем я вернулся.

Девушка у регистраторской стойки мне приветливо улыбается и кивком разрешает пройти, хотя я у неё не стал бы спрашивать разрешения; подхожу к ней и выдаю самую обаятельную улыбку.

— Мне нужны пропуска всех девушек, которые приходили сюда сегодня на приём в двести четырнадцатый кабинет.

На лице девушки мелькает удивление.

— Простите, но я…

— Я всё равно должен буду выбрать свою будущую спутницу, — перебиваю. — Но зачем тянуть, если я уже выбрал — просто мне нужно знать её имя.

Она нервно сглатывает, но всё же ставит передо мной небольшую коробку с кучей пропусков — не решается спорить с сыном одного из учредителей; здесь только девочки, так что должно быть не так сложно. Я старательно просматривал каждую карточку и всё равно чуть не пропустил ту, что была нужна, потому что фотка совершенно не похожа на оригинал. Читаю имя — Варвара Кузнецова — и разочаровываюсь: её надо было назвать как минимум Валькирией с её-то характером.

Ну, ничего, мы его быстренько подправим.

— Да, вот она, — снова улыбаюсь регистраторше. — Я возьму пропуск с собой — должен показать отцу, кого хочу видеть рядом.

Девушка кивает, и я направляюсь к лестнице, ведущей на самый верх — прямо к кабинетам руководителей «Утопии». Отец, конечно же, меня не ждал и был очень удивлён тому, что я вернулся после нашей утренней стычки.

— Я хочу её, — бросаю пропуск ему на стол и падаю в кресло неподалёку.

Родитель берёт в руки пластиковую карточку и рассматривает фотографию, задумчиво хмурясь.

— Она ведь сегодня была здесь первый раз, насколько я вижу; даже психолога ещё не прошла — здесь нет соответствующих отметок. — Он выдерживает паузу, давая мне время одуматься или возможность объясниться, но я сюда не за этим пришёл. — Эта девочка может тебе не подойти ни по одному из показателей, зачем она тебе?

— Я ведь сказал — я хочу её, — безэмоционально реагирую. — Либо она, либо никто.

Его брови сходятся на переносице.

— Чем она тебя так зацепила, сын?

На моих губах расцветает усмешка, когда я вспоминаю нашу с ней небольшую стычку, изменившую буквально всё — а ведь девчонка об этом ещё даже не подозревает…

— Это совершенно неважно. Рядом со мной будет только она одна — это всё, что тебе нужно знать.

Отец несколько минут задумчиво вертит в руках пропуск девчонки, изредка хмурясь, и, наконец, его лицо проясняется.

— Хорошо, пусть будет по-твоему — но с одним условием: она должна пройти психолога и дождаться результатов; к тому же, ты сам лично прочитаешь заключение о её психологическом портрете, которое мы потом обсудим.

— Это ещё зачем?

— Что бы ты там себе ни думал, аккомоданты — это не личные вещи; ты должен будешь собственной головой отвечать за эту девочку, тебе ясно?

Хмурюсь, упираясь локтями в колени: я ведь хочу получить её не для того, чтобы холить и лелеять; она наоборот должна на веки вечные вбить в свою голову истину о том, что я никогда никого не прощаю — будь то прихоть, капризы или тупо мстительность — не важно. Но отцу об этом знать совершенно не обязательно; я отлично умею пудрить людям мозги, когда это нужно, так что мне не составит труда убедить его в серьёзности своих намерений — что угодно, лишь бы получить девчонку.

— Идёт.

Я даже подхожу к его столу и пожимаю протянутую им руку, заключая негласный договор; отец при мне входит в систему и вводит данные Вари в моё личное дело. Я злорадно ухмыляюсь, пока родитель не видит, и в предвкушении потираю руки: наконец-то можно будет хорошенько развлечься.

— Помни о нашем договоре, — говорит он напоследок, и я киваю как можно серьёзнее.

Может, он сошёл с ума и решил, что я влюбился и поэтому хочу ввести девчонку в свою семью — мне плевать; главное, чтобы в конечном итоге она стала моей и поплатилась за свой дерзкий язык. Она до конца жизни запомнит этот простой урок: за одно неверное слово в мой адрес можно страдать вечно. В голове уже выстроился с десяток вариантов развития событий: влюбить её в себя до умопомрачения, а потом кинуть; заставить её поверить в то, что она попадёт отличную семью, а потом поставить перед фактом. Но я в конечном итоге выбрал самый годный план: сразу поделиться с ней новостью и обрадовать тем, что её жизнь станет адом — в прямом смысле слова.

— Здесь есть её адрес? — лениво интересуюсь, просматривая данные с экрана.

— Ты собрался в периметр? — снова хмурится отец. — Это не самая лучшая идея.

— Сейчас день, — насмешливо фыркаю. — Это во-первых; а во-вторых, я не боюсь заходить на чужую территорию.

Я помню, пару лет назад была какая-то история про то, как парни с периметра хорошенько намяли бока парням из центра — но те сами были виноваты. Я никогда не лез на рожон без особой нужды, но в случае чего могу за себя постоять.

— Без пропуска у тебя могут возникнуть проблемы, — качает головой родитель.

Интересно, он когда-нибудь поймёт, что спорить со мной бесполезно?

— В таком случае, мне повезло, что мой отец — заместитель мэра. — Пока отец делает вид, что раздумывает, хотя на самом деле уже всё решил, я достаю телефон и фотографирую экран ноута. — С твоей помощью или без неё я найду девушку, но с тобой будет быстрее.

Родитель, наконец, сдаётся и снова возвращается на страницу Валькирии; выписывает мне адрес на клочок бумаги и распечатывает пропуск на территорию периметра. Пока он занят делами, я окидываю взглядом его кабинет: небольшой шкаф у восточной стены с кучей аккуратно сложенных белоснежных папок, диван у входа в кабинет, стеклянный письменный стол, кожаное кресло напротив стола — и больше ничего.

Аскетичненько.

Сравниваю свою комнату с кабинетом отца — небо и земля; здесь всё было до тошноты стерильно и пусто, в то время как моя комната больше была похожа на гигантскую свалку книг, к которым я ни разу не прикоснулся, одежды, дисков и всяких примочек. Если раскопать кучу с моими джинсами, на самом дне можно запросто отыскать «Айпод» или «Макбук»; меня никогда не парил порядок, и не душила совесть за то, что я, возможно, испоганил какую-то технику: в этой жизни можно заменить всё, что угодно.

— Держи, сын, — врывается в мысли голос отца, протягивающего мне пропуск. — Надеюсь, я не должен объяснять тебе правила поведения?

— Да вы с матерью прямо два сапога пара, — ехидно улыбаюсь. — Раз я до сих пор не в тюрьме, значит, всё идёт как надо.

Хлопаю его по плечу, улавливая тяжёлый вздох родителя, и покидаю кабинет; спускаюсь вниз с твёрдым намерением прокатиться к девчонке и «обрадовать» её новостью о том, что скоро она станет моей личной игрушкой, но возле мотоцикла резко торможу и передумываю: пусть пока останется в неведении и порадуется своей свободе и спокойствию.

Я всегда успею всё это испортить.

Настроение просто зашкаливает — причём настолько, что я решаюсь позвонить Климову.

— Хееей, дружище! — слышу расслабленный голос Марка и понимаю, что ему уже и без меня хорошо. — Как дела?

— Отлично, — улыбаюсь от уха до уха. — Где ты?

— Ты хочешь присоединиться? — Кажется, от удивления Клим даже немного трезвеет: до этого момента это он обычно куда-то меня вытаскивал. — Значит, дела у тебя круче, чем нормально. Интересно, с чего бы это? Поделись с другом!

Морщусь, потому что даже под кайфом не собираюсь делиться с ним своими планами — мы общаемся, но не дружим, ибо с такими друзьями враги не нужны. Я с ним и Яном, потому что мы все со статусом и можем изредка расслабиться или посходить с ума; я даже готов приглашать их на днюху, день народного единства и куда угодно ещё, но если я буду чувствовать себя хреново когда-либо — хоть это и не представить — эти парни последние в списке, с кем я стану делиться своими проблемами.

— Это вряд ли, — фыркаю. — Так где ты?

— Поверь мне, чувак, ты не захочешь сюда приезжать.

Хмурюсь, прикидывая, в каком из злачных мест может быть Марк; поджимаю губы, догадываясь, в какой дыре он зависает сегодня, и понимаю, что точно не хочу проводить так время: если мне будет нужен секс, я не собираюсь за него платить — любая девчонка добровольно прыгнет в мою койку.

— Всё с тобой ясно, Клим, по наклонной катишься.

Трубка усмехается.

— Какая ты недотрога, Поляков. Позвони нашему весельчаку — он тебя точно развлечёт.

Фыркаю на прозвище, которое дал Яну Марк, и друг отключается. Но следовать его совету не собираюсь: максимум, какое развлечение светит с Терским — сидеть на диване, как два дебила, и смотреть в одну точку. Он, конечно, много лучше Климова по всем параметрам, но его молчание и безразличный взгляд даже меня иногда пугают. С губ срывается вздох — дал же Бог друзей… Хотя тут уж я сам виноват — выбрал тех, чьи родители теснее всего общаются с моими, а ведь мог общаться с кем-то другим — не такими отмороженными, что ли.

Ну и пофиг.

Сажусь на мотоцикл, надеваю шлем и на несколько секунд застреваю, решая, куда поехать. Домой не тянет совершенно — для меня любое место могло быть лучше дома — ехать к парням не вариант; я мог бы завалиться в гости к троюродному брату своей матери — он, в отличие от всех остальных членов моей семьи, был единственным адекватным человеком. Мы всегда с ним неплохо ладили и могли обсудить что угодно, но у него имелся один существенный минус — его дочь Эвелина. Мажоры все с приветом — даже я — но она была конченной стервой даже в моих глазах — и это несмотря на то, что я спокойно относился к любым закидонам. Мы с ней не были роднёй друг другу — так, седьмая вода на киселе — и она почему-то решила, что имеет на меня какие-то особенные права. Моя мать была в восторге от Эвелины как от возможной невесты для меня в будущем, а я был близок к тому, чтобы послать её нахрен вместе со своей матерью.

Пусть сама на ней женится, если она ей так нравится.

В голове снова всплывает лицо Вари — особенно тот момент, когда её глаза начали искрить от раздражения — и я решаю, что ничего не случится, если я просто сгоняю посмотреть на её дом. Она даже не узнает о том, что я приезжал — я не собираюсь подходить настолько близко — просто хочу посмотреть, как она живёт: чем больше знаешь о своём противнике, тем проще одержать над ним победу. Возможно, я смогу выяснить её слабые стороны и с лёгкостью буду ею манипулировать, если она вдруг упрётся.

Хотя она уже никуда от меня не денется — её судьба предрешена.

Завожу байк и направляюсь в сторону границы с периметром: у меня есть пропуск, если у местных смотрителей порядка возникнут ко мне вопросы, но я бы хотел проникнуть туда незамеченным. Пусть лучше никто не знает о том, что в бедном районе был мажор — так могут возникнуть ненужные вопросы и подозрения, а я не хочу раньше времени пугать девчонку.

Пусть пока что радуется жизни и думает, что у неё всё в полном ажуре.

Вставляю в уши наушники, и голову тут же перекрывают басы песни «Sam Wick — Сон (Jarico Remix)»; одна из тех немногих песен, от которой меня не тянет блевать розовой ватой. Настроение тут же меняется — в который раз за день — и я решаю нарезать парочку кругов по центру, прежде чем ехать к своей девчонке. Представляю выражение её лица, когда она получит письмо с распределением; понятия не имею, на что она надеялась раньше — может, до последнего думала, что попадёт в более-менее адекватную семью — но теперь у неё нет выбора. Я уже сейчас видел, какой улыбкой буду приветствовать её в своём доме в нашу первую встречу: такой, чтобы она сразу если не поняла, то точно догадывалась, что её ждёт.

Немного хмурюсь собственным мыслям: ещё недавно я был против того, чтобы за мной по пятам таскалась какая-то нищая оборванка, а сейчас не могу дождаться дня распределения, который будет ещё как минимум через месяц. Под кожей будто плавно перетекала вибрация, заставляющая действовать и что-то сделать — не знаю, что. Хотелось снова стиснуть хрупкие предплечья девчонки и заглянуть в глаза с той победной ухмылкой, которая разрывала внутренности от предвкушения будущих событий. Почувствовать, как страх сковывает её, заставляя дрожать, и наблюдать за тем, как в её глазах застывает принятие своей неизбежной участи.

На байке я колесил до момента, пока не наступили сумерки; только после этого я всё же решил завернуть в периметр. Он никак не отделялся от центра — просто в какой-то момент богатые дома с ухоженными лужайками сменяются нищенскими хибарами, которые похожи друг на друга как братья-близнецы. Если бы не таблички с номерами на каждой стене, здесь бы вообще нереально было что-то найти. Улицы в периметре отсутствовали; вместо этого он был поделен на квадраты-сектора, каждому из которых был присвоен свой порядковый номер. В итоге мне был нужен пятый сектор, дом номер шестнадцать; обе эти цифры будут указаны на стене через дробь, так что найти нужный не составит труда.

Торможу неподалёку от искомого строения — назвать это безликое серое уродство домом язык не поворачивался — и стараюсь слиться с местностью; здесь, конечно, горели фонари, но они давали такой минимум света, что меня всё равно можно было увидеть с трудом. Осматриваюсь, пытаясь уловить какое-либо движение внутри нужного строения, и невольно пытаюсь представить свою жизнь, если бы я родился здесь, а не в центре. Меня тут же передёргивает от отвращения, но не настолько, чтобы я жалел живущую здесь молодёжь: я не виноват в том, что им так не посчастливилось.

Моё внимание привлекает какое-то движение; сосредотачиваю взгляд и вижу объект своего интереса — Варя выходит наружу совершенно одна, машет кому-то рукой в окно с мягкой улыбкой и топает куда-то в сторону. Кому это она так мило улыбается, интересно? И почему выходит в полном одиночестве? Периметр — это не окраина, конечно, но я слышал, что после наступления темноты здесь тоже становится небезопасно; в конце концов, уродов хватает везде, даже в центре. Меня разбирает злость за то, что девчонка так легкомысленно относится к собственной безопасности. Конечно, это её дело — где быть и что делать — но она совсем скоро присоединится к моей семье, а значит должна лучше заботиться о себе: нам не нужны проблемы из-за её беспечности.

Разрываюсь между двумя желаниями: плюнуть на всё это и отправится домой или проследить за девчонкой; я успокаивал себя тем, что это обычное любопытство — мне просто было интересно, куда понёс её чёрт на ночь глядя.

Это должно быть чрезвычайно важно, раз девчонка не могла подождать до утра.

Скриплю зубами и всё же слезаю с байка; качу его рядом, не рискуя заводить и привлекать внимание Вари — не хватало ещё схлопотать предупреждение за преследование — и просто тихо следую за малышкой, которая тащила в руках белый пакет. Внезапно до меня доходит, что это прозвище подходит ей как нельзя кстати: девочка действительно невысокого роста. Вспоминаю, как держал её за предплечья тогда, в коридоре «Утопии», и понимаю, что она едва достаёт мне до плеч.

В ней метр шестьдесят, если не меньше.

Эта мысль почему-то не даёт мне покоя.

Девчонка совершенно не смотрит по сторонам; не шарахается в сторону от резких звуков и не оборачивается, гонимая страхом или паранойей — просто уверенно топает вперёд к своей цели. С каждым шагом моя злость на её беспечность становилась всё больше; мне хотелось догнать её и запугать до смерти, чтобы впредь она десять раз подумала, прежде чем выходить из дома поздно вечером. Но вместо этого я сжимаю зубы до хруста челюсти и тихо продолжаю своё «преследование»; я не хотел думать о ней как об объекте своей заботы — вместо этого представлял Варю своей депозитной ячейкой, за которой надо присматривать.

Так было гораздо проще и более правдоподобно.

Наконец девчонка сворачивает за угол; чуть выждав, следую за ней и вижу цель её маршрута — она как раз поднималась по косым ступенькам на крыльцо больницы. Здание выглядело настолько плачевно, что я догадался о его назначении только по эмблеме красного креста над входом.

Ну и убожество.

«Всё, Поляков, сворачивай нахрен свою лавочку и проваливай домой!» — орал здравый смысл, но я вежливо попросил его заткнуться.

Не вернусь в центр до тех пор, пока не буду уверен, что эта глупая девчонка вернулась домой живая, а не расфасованная по целлофановым пакетам.

Ждать приходится недолго: весело скатившись по ступенькам минут через десять, она направилась прямо в мою сторону. Сворачиваю в переулок, спрятавшись в тени двух домов, стоявших друг к другу достаточно близко, и замираю; слышу приближающиеся шаги — глаза подмечают, что пакет из рук девчонки исчез — и Варя проходит мимо, даже не подозревая о том, что я рядом. Это тоже даёт небольшой приток адреналина — достаточный для того, чтобы вибрация под кожей слегка улеглась — и я снова следую за ней, как повёрнутый на всю голову сталкер. Довожу её до «дома», наблюдаю, как она прячется внутри, старательно закрывая ненадёжную деревянную дверь — можно подумать, эта картонка сможет её защитить — и девичий силуэт последний раз мелькает за окном. Свет в хибаре затухает, погружая строение в непроглядную темноту, а я по-прежнему стою напротив, как полный дебил. Чертыхаюсь сквозь зубы, и решаю, что сюда больше не приеду ни под каким предлогом; откатываю байк на приличное расстояние, завожу и на максимальных скоростях сваливаю, наконец, из периметра.

Не хватало, чтобы такими темпами я этим доходягам сочувствовать начал.

Дома ставлю байк под замок и направляюсь на кухню — перехватить первое, что под руку попадётся; в гостиной пусто, как и на всём первом этаже, и я расслабляю сведённые напряжением плечи: хоть на этот раз не придётся наблюдать за жалкими потугами матери выполнить свой родительский долг. На кухне съедаю пару бутеров с колбасой и паштетом из чьей-то там печени, уничтожаю остатки «Цезаря» и целую тарелку жареных рёбрышек, а после тащусь в свою комнату. Принимаю душ, и заваливаюсь на постель в одних спортивных штанах, уставившись глазами в потолок; из головы не идут мысли о том, что скоро моя жизнь перестанет быть скучной и однообразной: Валькирия разбавит мои серые будни.

А я приложу все усилия для того, чтобы она не забыла, зачем она здесь.

5 июля 2019 года, пятница

К концу следующей недели добиваю полученные тесты; вопросов в общей сложности получилось ровно девятьсот восемьдесят и, думаю, что я никогда прежде не выворачивала свою душу наизнанку настолько тщательно. Полагаю, Игнат Вениаминович станет тем самым человеком, который будет знать меня лучше всех вместе взятых — даже лучше меня самой; понятия не имею, зачем нужно столько вопросов — не супругов же они для сибаритов подбирают, в самом деле! — но очень надеюсь, что в будущем мне не придётся сталкиваться с чем-то подобным снова.

И, раз уж я покончила со своей «повинностью», не вижу смысла тянуть с посещением «Утопии»: ещё предстояло пройти три теста, и этот процесс будет контролировать психолог. Мне уже заранее немного неуютно оттого, что он будет знать обо мне так много, а проходить при нём что-то ещё — это уже перебор. Как по мне, хватило бы и одного теста на пятьсот шестьдесят шесть вопросов — они достаточно раскрывают личность, чтобы распределить аккомоданта в подходящую семью.

Глеб сегодня ушёл с друзьями гулять пешком, так что я пользуюсь возможностью прокатиться в центр на велосипеде; закидываю тонну бумаги в корзинку спереди и еду в прямиком в «камеру пыток».

Центр словно вымер: сегодня отмечается праздник урожая, и все сильные города сего отправились в поля сжигать соломенные чучела — это было что-то вроде Масленицы, только не провожали зиму, а «обмывали» грядущий хороший урожай. Не знаю, как мог в данном случае помочь алкоголь, когда в формуле столько переменных — некачественные семена, безответственные работники (хотя люди с периметра всегда были трудолюбивыми) плохой климат и мало ли, что ещё! — лично я всё это называла «делить шкуру неубитого медведя». Нарваться на кого-нибудь из мажоров не боюсь — их обычно тоже запрягают участвовать в празднике, так что они пробудут там минимум до позднего вечера.

Огибаю по дуге «Утопию» и вижу у входа знакомую белую машину; внутренности в момент словно покрываются коркой льда от необъяснимого страха: может, я и прикреплена к семье Вадима, но Поляков меня всё же до чёртиков пугает.

Мало ли, что этот разбалованный придурок может отчебучить — вон, как в прошлый раз-то разошёлся…

Самого Ярослава нигде не видно; по идее, его отец тоже должен был быть на празднике, и в таком случае делать парню в корпорации было нечего.

Может, это вовсе не его машина?

Мои сомнения рассыпаются прахом, едва я переступаю порог «Утопии»: Ярослав перегораживает мне дорогу, и я снова едва не врезаюсь в него, на этот раз вовремя затормозив и отскочив на парочку шагов назад. Сердце испуганно обрывается и ухает куда-то вниз, в то время как Поляков нагло осматривает меня с ног до головы: можно подумать, меня выставили в витрине! Не решаюсь пошевелиться, чтобы снова не спровоцировать его тот суровый взгляд — мне не нужны проблемы перед распределением — и просто жду, когда ему наскучит меня разглядывать.

«Он тебя так просто в покое не оставит», — всплывает в голове фраза недельной давности, и я подавляю дрожь.

Но Ярослав не говорит ни слова; просто нахально и как-то злорадно ухмыляется, огибает меня по кривой и прыгает в свою машину; покрышки визжат, когда он выжимает газ, и от образовавшегося дыма я закашливаюсь. Видимо, довольный произведённым эффектом, парень, наконец, скрывается из вида, а я так и стою, не давая автоматическим стеклянным дверям закрыться.

Угораздило же нарваться на него… Ладно, хоть в этот раз обошлось без агрессии.

Вежливо здороваюсь с девушкой в приёмном холле и снова получаю свой пропуск; поднимаюсь уже на знакомый мне четвёртый этаж и стучусь в крепкую деревянную дверь.

— Войдите, — слышу уверенный голос Игната Вениаминовича; он восседает за столом, уже изучая чьи-то тесты, и я пытаюсь представить его реакцию на мои ответы. — А, Варвара! Проходи, садись, золотце!

От такого радушия моё «Здрасте» звучит растерянно, и я застреваю на середине пути: что изменилось с нашей последней встречи, что он стал таким вежливым? Мотаю головой, возвращаясь в реальность, и плюхаюсь на стул, выкладывая свою гору тестов на стол перед психологом. Меня радует, что я больше не увижу эту пугающе огромную кипу, и страшусь того, что ждёт меня дальше.

— Ты ответила на все вопросы честно? — Он берёт самый верхний и бегло просматривает выборочные ответы.

— А разве можно было отвечать по-другому? — удивляюсь.

— Конечно, нет, я просто должен был удостовериться. Ну что, ты готова пройти три финальных теста и беседу?

Киваю, но выходит вяло: если честно, я уже устала от этого дотошного допроса и просто хотела получить своё распределение.

Я на экзаменах так не уставала.

Он достаёт из ящика стола синюю папку, которая выглядит обнадёживающе небольшой, и я немного расслабляюсь; в ней оказываются самые простые тесты из всех возможных, о которых я уже слышала раньше: полный цветовой тест Люшера, тест Роршаха и «Метод портретных выборов». Последний был единственным из трёх, о котором я ничего не слышала, и который вывел из себя больше остальных, потому что было сложно выбрать наиболее симпатичный портрет, когда они все вызывали негативные ассоциации. Устный разговор добил меня окончательно — это было больше, чем я могла вынести за один день — и из кабинета я буквально выползла. Не помню, как спускалась вниз, возвращала пропуск и выходила на улицу; помню только, как сползла по стеклянной стене вниз, чтобы немного отдышаться.

Не зря я всю жизнь недолюбливала психологию.

Мне очень хочется поговорить с Вадимом; сказать ему, что я прошла психолога, и спросить, разговаривал ли он с отцом насчёт меня. Конечно, сегодня это вряд ли возможно — он-то в отличие от Ярослава точно будет на празднике. Надеюсь, он сообразит заехать в периметр перед тем, как отправиться домой: Вадим знает, что я паникёрша, так что хотелось бы быть уверенной в том, что всё хорошо.

Не то что бы я сомневалась в нём — просто лишняя достоверность не помешает.

Поднимаюсь на ноги и отряхиваю свои простенькие джинсы; мне нужно как-то проветрить голову после такого эмоционального напряжения, поэтому я просто качу свой велосипед вдоль проезжей части, наслаждаясь отсутствием людей. Сложно поверить в то, что ещё каких-то десять лет назад — перед тем, как создали «Утопию» — можно было самому выбирать, на какой специальности учиться. Ты просто оканчиваешь школу, сдаёшь вступительные экзамены, если нужно, и становишься тем, кем тебе хочется быть; помню, как я мечтала стать то врачом, то юристом — однажды даже подумывала об археологии! — а теперь буду учиться там, где будет учиться мой сибарит. Конечно, вряд ли Вадим выберет плохую специальность, но это вполне может стать не тем, чего бы хотелось мне лично.

Думать о своём предопределённом будущем не хотелось: зачем обдумывать то, что уже давным-давно решено за меня? Переключаюсь на окружающий мир и ощущаю странное чувство, когда наблюдаю за тем, как переключаются цвета в светофорах, и при этом улицы остаются пустыми; ни машин, ни пешеходов — словно город умер.

Только тишина, которая помогает немного расслабиться.

Некоторые семьи из периметра тоже ушли праздновать, включая и мою; конечно, они будут отдельно от элиты, но, тем не менее, получат и свою долю праздника. Этой раскрепощённой атмосферы очень не хватает в повседневной жизни, где каждый твой следующий шаг уже расписан на годы вперёд. Но, несмотря на всё это, мне нравится моя жизнь, потому что я не завишу от общественности в отличие от детей богатых семей, и могу делать всё, что мне захочется — в рамках закона и возможностей моей семьи, конечно. Мне было очень жаль тех, кто живёт на окраине — они могут быть кем угодно, но при этом остаются людьми, и им никогда не вырваться из этой отверженности.

Дорога обратно домой занимает почти час: я шла максимально медленно, чтобы насладиться прогулкой и не сидеть в четырёх стенах. Сегодня, кажется, пустует и весь периметр — люди хотят развеяться и хоть ненадолго забыть обо всех своих проблемах. Замечаю брошенный на дороге разноцветный мяч и пинаю его на территорию соседей: должно быть, это игрушка их младшего сына. Возле своего дома замираю, как вкопанная — лениво развалившись на ступеньках, Вадим полу-лежал прямо в своей наверняка дорогущей одежде, несмотря на её простой вид. Его глаза прикрыты солнечными очками, так что я не могу с уверенностью сказать, куда он смотрит.

— Ты что здесь делаешь?!

Голос звучит одновременно удивлённым, напуганным и радостным, потому что я не ожидала застать друга здесь в такой день, а значит он, как и Ярослав, нарушает правила, но я всё равно рада его видеть. Вадим дёргается, будто успел заснуть прямо в этой неудобной позе, и криво усмехается.

Обожаю эту его кривую ухмылку.

— И тебе привет, мелкая!

Он сверкает своей белозубой улыбкой, и на сердце тут же становится теплее оттого, что он тоже рад меня видеть. Последний раз мы встречались перед моими экзаменами в начале июня, и для меня это было как будто в прошлой жизни. Меня всегда раздражала эта его манера называть меня мелкой из-за моего роста; рядом с ним я действительно выглядела чуть ли не гномом — настолько он высокий. Но сегодня я прощаю ему всё, потому что рада, что он нашёл время увидеться со мной — даже если он действительно нарушает правила. Прислоняю велосипед к небольшому заборчику и несусь прямо в его раскрытые объятия; он весело смеётся, когда я практически запрыгиваю на него, но, кажется, не имеет ничего против такого проявления радости — у него никогда не было проблем с публичным проявлением чувств, пусть и дружеских.

Тем более что нас сейчас всё равно никто не видит.

— Надо навещать тебя почаще, а то ты совсем дикая становишься!

Хохочу, смотря прямо в его лицо — раньше для этого мне приходилось становиться на небольшой табурет — и хватаю его за щёки.

— Тогда забери меня к себе — вот тебе и решение проблемы!

— Ты прошла психолога? — приняв напускной строгий вид, интересуется. — Ты ведь была на приёме неделю назад, должна была уже закончить всё это.

— Откуда ты знаешь, когда я была в «Утопии»? — хмурюсь.

— Эй, я всё о тебе знаю, — поигрывает бровями, и я снова смеюсь. — Должен же я следить за своим аккомодантом.

— Это ещё неизвестно, — впервые озвучиваю свой самый большой страх. — Ты говорил об этом с отцом?

Вадим вздыхает и опускает меня на ноги; теперь мне приходится стоять практически на цыпочках, но этого не хватает, и я всё равно смотрю на него снизу вверх.

— Он настаивает на том, чтобы дождаться результатов тестов.

Внутри второй раз за день всё холодеет.

— Он хочет быть уверен, что я тебе подхожу…

А ведь тест может показать совершенно обратное.

— Конечно, ты мне подходишь! — с чувством уверяет. — Не напрягайся ты так, это простая формальность.

Я вижу, что он и сам верит в то, что говорит, но на душе всё равно скребут кошки.

Не сговариваясь, усаживаемся с ним на ступеньки, но даже при таком раскладе Вадим оказывается выше; я прислоняюсь виском к его плечу, а он играет с локоном моих волос, наматывая его на палец.

— А что, если результаты тестов покажут, что мы с тобой — самая отвратительная пара из возможных?

Мне не верится, что это просто формальность — по крайней мере, не для отца Вадима; если он хочет дождаться результатов, значит, может отказать в просьбе сыну, если его что-то не устроит, и я не думаю, что Вадим решится оспорить его решение. А даже если и решится, я не хочу, чтобы из-за меня у него были какие-либо проблемы с семьёй.

Но в этом случае моё будущее становится таким нестабильным, словно я стою на зыбучих песках.

— Не забивай себе этим голову, — утыкается Вадик лицом в мою макушку.

— Ну да, не тебе же потом мучиться пять лет в семье какого-нибудь самовлюблённого идиота, — ворчу в ответ и прячу лицо на груди друга.

Вадим обнимает меня за плечи, и несколько минут мы просто сидим молча; он так спокойно относится к будущему, словно на сто процентов уверен, что всё будет так, как мы задумали. Может, так на самом деле и есть, а я просто беспочвенно беспокоюсь?

— Если кто-то вздумает тебя обижать, я доходчиво объясню им, почему этого делать не стоит, — слышу его усмешку и обнимаю парня в ответ.

— На территории чужой семьи твоя власть закончится, — фыркаю в ответ.

Он тяжело вздыхает.

— Не понимаю, почему мы вообще всё это обсуждаем. Я никому тебя не отдам, так что закрыли тему.

От его слов становится так тепло и спокойно, что я действительно перестаю беспокоиться.

— Так почему ты здесь, а не на празднике?

— Я знал, что тебя там не будет — твоя мама сказала, что ты сегодня сдаёшь контрольные тесты и вряд ли захочешь кого-то видеть. А без тебя там было бы довольно скучно, так что…

— Тебя я всегда рада видеть.

— Естественно, — поддакивает Вадик, и я хлопаю его по плечу, отчего он начинает смеяться. — В любом случае, лучше быть здесь с тобой, чем там без тебя.

— Ты когда-нибудь думал о том, что будет с нами после? — внезапно спрашиваю.

Этот вопрос мучал меня довольно долго — с тех пор, как Вадим меня впервые обнял три года назад, а я поняла, что к мальчику можно чувствовать ещё кое-что помимо дружбы. Я старалась особо не заострять на этом внимания, но эти мысли то и дело появлялись в голове: возможно ли между нами что-то большее? Пока я раздумываю над этим, Вадим отстраняется от меня, и я начинаю мысленно ругать себя за свой язык: вдруг он вообще видит во мне только друга и подружку его невесты через несколько лет…

— Вообще-то, думал, — слышу неожиданный ответ и удивлённо смотрю в его глаза.

Он смотрит на меня так же внимательно, не добавляя больше никаких пояснений, и я пытаюсь понять, что происходит в его голове.

— И что надумал?

Ругаю себя за то, что подняла эту тему именно сейчас — ни раньше, ни позже; прижимаю колени к груди, словно щит, и обнимаю их руками, опустив взгляд к основанию ступенек. Теперь сидеть рядом с другом было немного неловко: одно дело, когда ты увлечена кем-то и молчишь, и совсем другое — когда этот кто-то тоже увлечён тобой, и ты знаешь об этом.

Если он увлечён, конечно.

— Я… не знаю, как ты к этому отнесёшься, — слышу неуверенный голос Вадима.

Пытаюсь вести себя как можно раскованнее и фыркаю.

— Меня устроит любой ответ — кроме того, где надо ловить букет невесты на твоей свадьбе.

— А если займёшь место самой невесты?

Собираюсь ответить, что это всё неожиданно, но не могу, потому что мне очень хотелось услышать от него что-то подобное; а учитывая, как при этом звучит его голос — смущённо и напряжённо одновременно, словно он уже сейчас ждёт отказа — я нисколько не сомневаюсь в искренности его вопроса.

Но именно это заставляет меня нервничать ещё сильнее.

Ей Богу, женская душа — потёмки, причём иногда даже для самой женщины.

— Думаешь, твоя семья позволила бы мне стать твоей женой?

— Мне всё равно, чего хотят они, — хмуро отвечает. — Главное здесь наши желания — моё и твоё.

Делаю глубокий вдох и понимаю, что мне хочется плакать; от радости стать его невестой или страха, что это невозможно — не знаю, но солёная влага требовала выхода наружу.

— Эй, в чём дело? — участливо спрашивает, приподнимая моё лицо к себе за подбородок. — Я не хотел тебя обидеть, честно!

— Знаю, — улыбаюсь сквозь слёзы. — Я плачу не поэтому.

Вадим фыркает и снова меня обнимает.

— Вы, девушки, чересчур близко всё принимаете к сердцу.

— Зато вы, парни, вообще ни о чём не волнуетесь!

— Ты не права, — снова зарывается в мои волосы. У меня глюки, или он только что коснулся их губами? — Лично меня кое-что всё же волнует.

Любопытная, как все девушки, я не удерживаюсь от вопроса.

— И что же?

Теперь он совершенно точно целует меня в макушку.

— Ты.

Я чувствую, как сердце спотыкается и гулко стучит о рёбра; к щекам приливает жар, словно я сижу у костра, а руки, обнимающие Вадима, деревенеют. Он снова отстраняет меня от себя — затем, чтобы взять моё лицо в ладони.

— Мы можем стать реальностью, если ты этого захочешь.

В его словах и взгляде столько эмоций, что я просто теряюсь; Вадим медленно наклоняется с конкретной целью, и моё сердце просто выносит рёбра от страха. От его взора начинает кружиться голова, так что я зажмуриваю глаза в ожидании своего первого в жизни поцелуя. Я уже чувствую дыхание Вадика на своих губах, и мои собственные слегка приоткрываются.

— Привет, Варя! — слышу чей-то тоненький голосок.

Меня словно обдаёт ледяной водой из ушата, и я практически отпрыгиваю от друга; глаза перемещаются к источнику приветствия, и я вижу Семёна — соседского мальчишку, которому, видимо, на всеобщем празднике стало скучно. Понимаю, что опасности нет, и снова сажусь рядом с Вадимом.

— Здравствуй, Сёма, — дружески улыбаюсь в ответ, и мальчишка весело скачет к своему дому.

С неловкой улыбкой поворачиваюсь обратно к другу и вижу на его лице такую же точно смущённую усмешку, но продолжить начатое мы оба не решаемся.

Момент потерян.

— Хочешь войти? — прерываю неловкое молчание.

Вадим улыбается; ну как улыбается… растягивает губы в улыбке, но глаза при этом остаются серьёзными и задумчивыми.

— Наверно, мне лучше вернуться на праздник.

Я понимаю, что он говорит это лишь потому, что чувствует себя не в своей тарелке, хотя в доме у нас было бы больше шансов повторить неудавшийся поцелуй. В любом случае, я не собираюсь давить на него, потому что не хочу показаться навязчивой: если бы он хотел попытку номер два, то без возражений принял бы моё приглашение.

— Конечно, — невесело улыбаюсь.

Я уже собираюсь войти в дом, когда его цепкие пальцы меня останавливают; хмурюсь, поворачиваясь к нему лицом, и вижу в ответном зелёном взгляде решимость, от которой мои брови удивлённо взлетают вверх. Не успеваю что-либо пикнуть, как он припечатывается к моим губам; не знаю, как при этом нужно себя вести, поэтому просто подстраиваюсь под Вадима и копирую его действия. В голову тут же закрадывается предательская мысль о том, что у него-то как раз не было недостатка опыта в этом деле, но я её быстренько отметаю — не хочу портить впечатление. Это мало похоже на поцелуй — скорее уж парень пытался убедить себя в том, что в принципе имеет на это право. Сердце примеряет на себя роль дробилки, пытаясь уничтожить мои рёбра, и я просто пытаюсь оставаться в сознании: слишком много событий для одного дня. А когда отстраняюсь и замечаю совершенно сумасшедший триумф на его лице, отвечаю ему смущённой улыбкой: никогда не сказала бы ему «нет».

— Рад был тебя видеть, — нежно поглаживая мою щёку, целует в лоб и скатывается по ступенькам.

Я молчу, озадаченная собственными ощущениями — было приятно, но совершенно отсутствовал тот фейерверк, о котором пишут в книгах.

Всегда знала, что там сплошной обман.

— Вадим! — зову, когда парень подходит к стоящей неподалёку серебристой машине — и как я её не заметила на подходе? — и друг оборачивается. — Я тоже была рада увидеться.

Он снова улыбается моей любимой кривоватой ухмылкой и прыгает за руль автомобиля; заводит мотор и, посигналив на прощание, скрывается за поворотом, подняв за собой столб пыли.

Интересно, кто мы теперь друг для друга?

В доме тихо, пусто и прохладно, несмотря на удушающую жару за окном; родители пробудут на празднике до самого вечера, а Глеб совершенно точно не вернётся раньше десяти, так что в ближайшие несколько часов я могу быть предоставлена самой себе. Ничего не имею против своей семьи — я их всех очень люблю и всегда буду поддерживать — но иногда случаются моменты, когда хочется побыть одной.

Должно быть, я закоренелый интроверт, раз так сильно устаю от людей.

Разогреваю на кухне макароны по-флотски и ставлю чайник; в голове по-прежнему крутятся слова Вадима о том, что нужно дождаться результатов от психолога, и сейчас, когда друга нет рядом, меня снова лихорадит. Конечно, Вадик уверен на все триста процентов, что всё будет хорошо, но даже не видит сути происходящего: если бы его отец так же просто к этому относился, необходимость дожидаться официального ответа отпала бы сама собой. В конце концов, если я поддерживаю сына, какая мне разница на то, что там будет написано в графе «Рекомендации»?

А здесь, кажется, решающее слово будет именно за этой графой.

Ну а даже если и так, и отец Вадима не поддержит мою кандидатуру в качестве аккомоданта сыну — что я смогу сделать? У меня нет альтернативного решения или запасного «Вадима», к которому можно было бы напроситься в случае провала плана «А».

Это будет просто удар для моей и так неустойчивой психики, ослабленной событиями последней недели.

Я почти готова вернуться к своей вредной привычке грызть ногти, от которой с трудом избавилась в девятом классе, но решительно прячу руки в глубоких карманах джинсов: даже если я сейчас съем свои руки по локоть, вряд ли стану чувствовать себя увереннее. Поэтому, разделавшись в рекордные сроки с макаронами и чаем, иду в комнату родителей — восстанавливать хрупкое душевное равновесие с помощью картины. Это было единственное занятие, которое способно отвлечь меня от мрачных мыслей и развязать смотавшуюся в узел нервную систему.

Моё одиночество заканчивается быстрее, чем я ожидала: родители вернулись домой, едва за окном опустились сумерки — и я не очень-то удивилась, когда отец втолкнул в дом Глеба. Брат выглядел весьма прозаично: рассечённая бровь, фонарь под глазом, разбитая губа, дыра на футболке, испачканные в грязи джинсы… Кажется, его отдых проходит гораздо интереснее, чем мой — если ты любитель драк, конечно.

— Хоть не опозорился? — спрашиваю со смешком, игнорируя неодобрительные взгляды родителей.

— Обижаешь, — ухмыляется брат. — Гуляев недельку-другую будет отдыхать на скамейке запасных.

Треплю его по голове, приподнимаясь на цыпочках.

— Умница. Но в следующий раз лучше просто обойдись без драки.

— Да прям щас, разбежался и шнурки погладил.

Вот же оболтус.

Но я люблю его таким, какой он есть, и ни за что не променяла бы его ни на кого другого.

— Последите-ка за речью, молодой человек! — Это мама — входит в роль строгого родителя. — Я не Варя, которая спускает тебе всё с рук: запру под замок на месяц — вот тогда будешь знать. И никакого набора новых катафотов для твоего велика, чтобы впредь неповадно было!

На последнюю угрозу брат реагирует много чувствительнее, чем на возможное «заточение»: как мажоры мерялись размером своего банковского счёта, так мальчишки с периметра мерялись количеством катафотов на колёсах велосипедов. Глеб уже давно спал и видел эти свои катафотки, так что такой шантаж был для него как удар под дых.

— Я что, должен стоять, как дебил, пока они будут обтёсывать об меня кулаки? — ожидаемо возмущается. — Может, в следующий раз сразу лечь перед ними и карту органов нарисовать?!

Мама тяжело вздыхает, поэтому отец просто уводит брата в нашу с ним комнату — подозреваю, для продолжения профилактической беседы с глазу на глаз, дабы не подрывать окончательно авторитет сына при девочках. Я знаю, что он примерно скажет — «Бьют других только трусы, не способные достойно ответить сопернику словом». Но я также знаю и характер своего брата и смею предположить, что этот разговор не возымеет должного эффекта — потому что брат слишком порывист и импульсивен и вряд ли станет рассуждать логически, когда в крови плещется адреналин, а злость просит выхода наружу.

Ему просто надо всё это перерасти.

6 августа 2019 года, вторник

До того, как я получу письмо со своим распределением, остался всего один день; за прошедший месяц мы с Вадимом виделись от силы два раза — он всё ссылался на какие-то дела, которые непременно нужно закончить перед началом учёбы в институте. Я старалась особо его ни о чём не расспрашивать, хоть мне и было интересно, где он пропадает, и что может быть такого важного у человека в его возрасте. В нашу последнюю встречу полторы недели назад он приказал мне собирать потихоньку свои вещи — правда, при этом его вид выражал высшую степень озадаченности — и просто пропал, а я теперь нервничала ещё сильнее, чем в самом начале.

Разве он не понимает, насколько это серьёзно?

Вот лично я смогу расслабиться только тогда, когда переступлю порог своей новой комнаты в доме Вадима — и ни минутой ранее. Правда иногда, когда страх был особенно сильным, я открывала шкаф и составляла в голове список вещей, которые перекочуют со мной в новый дом. Но больше всего мне хотелось бы видеть Вадима чаще, потому что телефона у меня нет, а таскаться к нему домой каждый раз, как меня накроет, я не собираюсь.

В общем, к концу срока у меня появилось ещё одно занятие-антистресс: я разбирала по цветам конфеты типа «M&M’s», только бюджетные; к сладкому я равнодушна, поэтому покупала их только для того, чтобы отвлечься. Через пару дней Глеб даже привык к тому, что на нашем общем столе царит вечный разноцветный кавардак, а после даже начал присоединяться. Когда мне становилось совсем невмоготу, и он это видел, то собирал из конфет разные картинки: миньонов, смурфиков и прочую смешную цветовую ерунду.

И с каждым разом я любила и уважала своего брата всё сильнее.

— Перестань тырить мою мозаику! — шлёпаю брата по рукам, когда он сгребает кучку конфет и отправляет её в рот. — Я так вообще ничего не соберу!

— Да брось, у тебя руки растут не из того места, — хохочет Глеб. — Ты можешь только цвета различать, шедевры здесь я собираю, так что это — моя доля!

Хватаю с кровати подушку и запускаю в нахальную физиономию этого засранца, но он успевает увернуться и со смехом сбегает в кухню.

Вечером помогаю маме с готовкой, но мысли то и дело перескакивают на завтрашний день, и всё валится из рук.

— Перестань себя накручивать, — ворчит мама, не сдержавшись. — Ты так все продукты переведёшь.

— Извини, — тяжело вздыхаю.

Родительница неодобрительно хмурится и отправляет меня на улицу — проветрить мозги; выхожу наружу, закутавшись в старенький плед — по вечерам всё же бывает зябко, несмотря на лето — и усаживаюсь на ступеньки. Мимо то и дело мелькают подростки, вышедшие поискать проблем на свою голову, а из домов соседей я слышу заливистый детский смех. Счастливые. Ещё не знают, что ждёт их впереди.

Поднимаю голову вверх; сегодня невероятно чистое небо, на котором я вижу ярко горящие звёзды, и меня невольно посещают мысли о том, есть ли где-то ещё во Вселенной планета, на которой подростки из бедных семей тоже вынуждены быть игрушками для избалованных мажоров. Конечно, это всё глупости, но помогает отвлечься и немного успокоиться.

— Занимаешься астрономией? — слышу знакомый насмешливый голос и резко опускаю голову.

Передо мной возле забора стоит Вадим; на нём драные серые джинсы и чёрное худи — сын богатых родителей, а выглядит как типичный житель периметра, честное слово.

— Что, у родителей финансовые трудности, что ты одет хуже, чем я? — смеюсь в ответ.

Друг фыркает и садится рядом, нагло отжав у меня край пледа; чувствую его руку, обвивающую мои плечи, и льну к нему, соскучившись по этому особенному отношению. С того самого памятного дня, когда мы в первый и последний раз поцеловались, ни я, ни Вадим больше не разговаривали об этом и делали вид, что всё так и должно быть.

Поэтому его объятие было приятным.

Хотя он мог сделать это и по привычке.

Проходит некоторое время в полном молчании, прежде чем до меня доходит, что что-то не так.

— В чём дело? — спрашиваю.

Но я и без его ответа догадываюсь, что случилось.

— Ты видел результаты моего теста, да? Я не подхожу тебе, не так ли? Поэтому ты здесь? Сказать мне, что твоим аккомодантом стал кто-то другой?

«То есть, «другая», — звучит в голове назойливый ревнивый голос.

— Вовсе нет, — качает головой. — Я здесь, чтобы сказать тебе, что ты идеально мне подходишь; таких результатов, идеальных для меня, не было больше ни у кого из тех девушек, что проходили тесты вместе с тобой. И я бы прямо сейчас забрал тебя к себе, не дожидаясь никаких официальных распределений…

В начале его речи я радуюсь, как ребёнок, но в конце очень явственно чувствуется огромное и весьма болезненное для нас обоих «НО».

И оно не заставляет себя ждать.

— Но тебя уже распределили в другую семью.

— Что?

Мне кажется, что я ослышалась; после всех моих переживаний это было вполне естественное умозаключение, чтобы не свихнуться от страха, который сейчас сковывал меня стальными обручами, отгоняя всю кровь от лица. Ну, или на худой конец подошёл бы сон — да, я просто сплю, и мне всего лишь нужно проснуться.

Проснись! Проснись! Проснись!

— Ты не спишь, Варя! — удерживает меня за руки.

В его голосе слышится такой гнев, что я послушно затихаю; но, как оказалось, получателем всей агрессии парня была не я.

— И кто стал моим сибаритом? — беззвучно шевелю губами.

На большее меня не хватает, потому что в ушах звенит, а окружающий мир немилосердно вращается, заставляя меня чувствовать приступ тошноты.

— Ярослав Поляков.

В этот момент почва из-под моих ног просто уплывает в никуда, и я проваливаюсь в темноту.

— Варя! Варя!

Голова разрывается от нестройного хора голосов, звучащего со всех сторон; не могу идентифицировать говоривших, зато лёгкие хлопки по щекам, пытающиеся вернуть меня в сознание, чувствую сразу. Досадливо морщусь, пытаясь отмахнуться от назойливых ударов, но головой стараюсь не мотать: меня всё ещё мутит.

— Она приходит в себя.

На этот раз узнаю голос Вадима, и на меня тут же стальной стеной обрушивается воспоминания нашего последнего разговора. Меня снова сковывает приступ паники, когда я осознаю, что моё будущее теперь зависит от человека, с которым я случайно столкнулась тогда в «Утопии», и который явно точил на меня зуб — уж очень красноречивыми были его взгляды. Я ещё тогда должна была заподозрить что-то неладное, когда мы с Ярославом встретились у входа в корпорацию — его злорадная ухмылка была весьма красноречивой, просто я по своей наивности решила, что меня это не касается. А теперь Вадим просто убивает меня новостью о том, что мы идеально друг другу подходим, но жить под одной крышей никогда не будем. Тело от страха заходится мелкой дрожью, которую я не могу контролировать.

— Ну, ну, тише, — ко лбу прикладывается прохладная ладонь мамы.

Пытаюсь разлепить веки, и в глаза тут же ударяет яркий свет, который заставляет меня зажмуриться снова. Несколько раз промаргиваюсь, привыкая к яркости, и, наконец, могу снова нормально видеть. Первое, что бросается в глаза — обеспокоенное лицо мамы — она без конца причитает и ощупывает мой лоб; после вижу Вадима, который сидит на корточках у моей кровати и держит меня за руку — его лицо выглядит очень задумчивым и напряжённым, будто он даже не здесь. Папа стоит чуть поодаль, и в его глазах читаю немой вопрос, в порядке ли я, а брат хмурится, не понимая, что вообще происходит, и почему я потеряла сознание. А я чувствую такую глубокую растерянность, что мысли в голове мечутся испуганными хомячками.

— Что случилось, дорогая? — снова привлекает внимание мама.

Прикусываю губы и просто молча качаю головой, потому что не могу открыть рта — сразу расплачусь.

— Можно, я сам поговорю с ней? — спрашивает маму Вадим. Она собирается возразить, но друг её останавливает: — Я потом всё вам расскажу.

Родительница внимательно на меня смотрит несколько секунд, а после кивает и выводит всех из комнаты.

— Почему? — хрипло каркаю и прокашливаюсь. — Как это вышло?

Вадим усаживается радом на кровать.

— Если честно, я сам до конца не понял, что там произошло, — хмурится. — Отец сказал, что твоё имя просто вписали в личное дело Полякова ещё в конце июня.

Мозг пытается лихорадочно отследить в его словах логику: в конце июня я ведь ещё только на первый приём пришла, и не могла…

— О, Боже… — срывается с губ испуганный шёпот.

До меня внезапно доходит, и реальность просто обрушивает на мою голову свой стальной каркас: все злорадные ухмылки Ярослава, его пронзительные взгляды, то, как он внезапно передумал отвечать на мою грубость тогда, в коридоре… Он уже в тот момент спланировал свою месть, а я, как дурочка, решила, что не стоит принимать его всерьёз.

— В чём дело? — хватает меня за руку Вадим, требуя ответа.

И я послушно выкладываю ему всё, как есть — про то, как столкнулась с Ярославом в «Утопии» в свой первый день; про то, что недружелюбно с ним разговаривала после того, как он попросил извиниться перед ним… Про его усмешку через неделю после нашей стычки и про внезапную любезность психолога на повторном приёме — об этом я вспомнила только что… В общем, к концу моей исповеди лицо Вадима уже горело праведным гневом.

— Я понял — сукин сын просто решил на тебе отыграться. А я-то всё пытался понять, почему он так упорно отказывался поговорить со своим отцом о том, чтобы мы поменялись аккомодантами! Получается, он врал, когда говорил, что это от него не зависит — «Так решили специалисты по распределению»…

— Ты разговаривал с ним? — от удивления голос взлетает на две октавы. — Как давно ты знаешь о том, что происходит?

— Уже пару недель, — нехотя признаётся, устало потирая шею. — И как только узнал, пытался всё исправить, но ничего не выходит. Прости, Варь.

Так вот, почему он постоянно пропадал; вот какими важными делами он был занят — пытался вернуть меня.

В голове всплывает очередное воспоминание:

«Ты хоть знаешь, кому нахамила?»

«Судя по его взгляду, он тебя так просто в покое не оставит».

Какая же я идиотка…

— И что теперь? — спрашиваю сквозь комок, застрявший в горле.

Я имею в виду не только свою дальнейшую судьбу, но и наши с Вадимом отношения: вряд ли мы сможем встречаться после того, как я перееду к Ярославу.

— Я бы очень хотел сказать, что всё будет хорошо, но не уверен в этом, — глухо отвечает парень. — Не хочу тебя пугать, но я немного знаком с Поляковым, так как наши отцы работают вместе — пусть он не самый конченный урод из всех, но он всегда делает только то, что хочет; если он что-то вбил в свою голову — он обязательно этого добьётся. Я пытался надавить на отца, но он не собирается разрушать отношения с заместителем мэра из-за… того, что ты не стала частью моей семьи.

Я догадываюсь, что на самом деле хотел сказать Вадим — «Мой отец не собирается разрушать отношения с заместителем мэра из-за какой-то девчонки»; и я не виню за это ни его, ни его отца — может, на их месте я вела бы себя ещё хуже. И вряд ли я сама стала бы выяснять отношения с такими людьми — я всего лишь девочка с периметра, не имеющая собственного голоса.

— Сколько у меня есть времени? — спрашиваю безразличным тоном.

— Я думаю, они ещё не знают, что ты в курсе; если твоё письмо о распределении придёт завтра, то у тебя будут сутки или двое на сборы.

— Сейчас ведь начало августа, — хмурюсь. — Что мне там делать целый месяц до учёбы?

— Полагаю, они собираются привести тебя в подобающий вид и научить тому, как ты должна вести себя под их крышей.

Невесело усмехаюсь.

— Подогнать под себя, в общем.

— Мне правда жаль, Варя.

Я верю. Я действительно верю ему, потому что в его голосе слышно неподдельная злость, обида и разочарование. Но мы оба в данном случае бессильны, а значит, можем только принять реальность и двигаться дальше.

Вытираю злые слёзы. Вот ты просто растёшь и наслаждаешься жизнью, строишь какие-то планы и мечтаешь, а в один прекрасный момент твоё детство заканчивается; вместо него наступает период, который все называют взрослой жизнью, а она — дама капризная. Она не станет дуть тебе на поцарапанные локти и прикладывать подорожник к разбитым коленкам; не погладит по голове, когда тебе будет тяжело или больно, и не залечит разбитое сердце. Вместо этого она подарит тебе бесценный опыт, который зачастую без боли и разочарований, увы, не получить. А с теми, кто этот опыт не усваивает, у неё разговор короткий: не держишь удар — значит, ты слишком слаб для этой жизни, а у неё нет времени на слабаков.

Вот только я не из такого теста и не дам себя в обиду.

7 августа 2019 года, среда

Этого дня я ждал, наверно, даже больше, чем своего совершеннолетия.

Жалею, что не могу видеть выражение лица девчонки, когда она получит письмо со своим распределением. Понятия не имею, на что она там надеялась и чего ждала — хотя, судя по просьбам Калугина поменяться с ним аккомодантами, можно догадаться, на что — но реальность такова, что завтра девчонка переедет в мой дом.

Как я и хотел.

Правда, меня напрягает интерес Вадика к малышке: с чего бы ему так рвать из-за неё волосы на жопе, что он даже ко мне прийти не побоялся? Что она для него значит? Никто из центра не пришёл бы с такой просьбой из-за человека с периметра из простого желания помочь. Это заставляло меня испытывать глухое раздражение — девчонка принадлежит мне, и никакие Калугины у меня на пути не встанут.

Сегодня для неё полдня готовили комнату — можно подумать, к нам едет принцесса соседнего государства; я и так уже злился на неё дальше, чем видел, потому что отец-таки заставил меня прочитать заключение о её психологическом портрете на двадцать три листа, и она мне не нравилась. Добрая, самоотверженная, искренняя… Тоже мне, мать Тереза современности… С такими качествами выше всего шанс оказаться в полной заднице и быть обманутым и растоптанным в грязи, а она полная дура, если считает, что доброта её спасёт от чего-либо.

Меня радует, что она будет жить на первом этаже, а не где-нибудь со мной поблизости. Первый этаж вообще без жилых комнат — гостиная, столовая, кухня, прачечная и спуск в подвал; через заднюю дверь можно выйти к бассейну, в сад или попасть в сауну — в общем, его функция — это проходной двор в почти двести квадратов. Моя мать, которая всегда неровно дышала к светской жизни, обожала устраивать приёмы — причём по любой фигне: день рождения, приезд брата, открытие нового торгового центра, удачный шоппинг (хотя когда он у неё был неудачным?..) — короче ей только дай повод спустить деньги. Мне-то, в общем, было плевать, чем она занята — лишь бы не докапывалась до меня со своими жалкими потугами исполнить родительский долг по воспитанию сына. Я по большей части пропадал по клубам, гонял на тачке или просто торчал в своей комнате в компании приставки — виделись мы редко. А если в гости приезжала ещё и Эвелина, я вообще сваливал как минимум на сутки: терпеть не могу эту самоуверенную стерву. Иногда в её приезд я звал в гости Клима — он оказывал ей такие пошлые знаки внимания, что она оставляла меня в покое, брезгливо сморщившись.

Короче, скучать принцессе Варваре здесь не придётся.

Пытаюсь представить её в своём доме — и не могу; я вообще до последнего надеялся, что мне удастся уговорить отца не приставлять ко мне няньку из бедного района, так что я рад, что в итоге мы с девчонкой столкнулись тогда в коридоре: по крайней мере, будет весело.

А отец должен быть мне благодарен за то, что я вообще с ним разговариваю. В жизни моих родителей был период, когда они жили раздельно — даже почти развелись; этот период длился почти шесть лет, после чего они снова сошлись, потому что мать поверила в эту чушь про то, что люди меняются. А вот я не верю и чёрта с два прощу этого эгоистичного упыря — ведь тогда он бросил не только мать, но и меня. С тех пор, как мы снова живём «счастливой семьёй», прошло уже четыре года, и отец продолжает пытаться наладить со мной отношения, и из-за этого у нас каждый день вместо разговоров случаются скандалы, после которых я выпускаю пары на высоких скоростях.

— Привет, сын.

Аа, вспомни — вот и оно.

— Я хотел побыть один, — приваливаюсь плечом к косяку и отворачиваюсь.

— В таком случае покупай себе отдельную квартиру, — хмыкает в ответ. — Ах, да, я совсем забыл — ты ведь сидишь на моей шее! Вот и сиди молча.

Стискиваю зубы, чтобы в очередной раз не послать его нахрен.

— Чё надо?

— Хотел спросить, в курсе ли ты, что завтра сам поедешь за этой Варей?

Злость уступает место раздражению, когда я поворачиваюсь к нему лицом.

— С какого ещё хрена?

— С такого, что с завтрашнего дня эта девочка полностью переходит под твою опеку, — не терпящим возражений тоном рычит. — Если ты думал, что она станет твоей игрушкой, то ты заблуждаешься — за всё, что с ней случится, пока она живёт в нашем доме, я спрошу с тебя в десятикратном размере — ты меня понял?

— Понял, — глухо ворчу.

Отец уходит, оставив меня, наконец, одного, а я презрительно усмехаюсь.

Девчонка всё равно станет моей игрушкой.

А ему об этом знать совершенно необязательно.

И всё же мне пришлось признать, что кое-что придётся дать ей и мне самому; в периметре у подростков нет… да там вообще ничего нет, а меня это не устраивает. Во-первых, Варя будет жить в моём доме, а я не хочу слышать в свой адрес всякую хрень про то, что мой аккомодант выглядит как бомж с окраины — значит, её нужно одеть; во-вторых, я не собираюсь постоянно бегать и искать её, поэтому придётся подарить ей телефон — желательно со скачанным приложением, которое позволит мне следить за тем, где её носит: не хочу сюрпризов в виде встреч девчонки с Калугиным. Но заниматься этим всем в одиночку вообще не вариант — я не стану шататься по торговому центру в поисках женских шмоток. Мать точно не согласиться делать это ради какой-то девчонки с периметра, а из знакомых женского пола у меня только одна — больная на всю голову Эвелина.

К несчастью, выбирать не из чего.

Прихватываю лист, где указаны мерки Вари, и впервые в жизни звоню своей «родственнице»; перед тем, как озвучить причину звонка, мне приходится выслушать тонну соплей и визгов по поводу того, что она «тоже скучала», рада меня слышать и знала, что я позвоню. Подавляю рвотный рефлекс, а вот презрение, когда это зарвавшееся от самомнения чучело садится в салон моей машины — прости меня, малышка… — сдержать не могу.

И ещё: после четырёх часов шатания по торговому центру я понял только одно — рот у неё не закрывается вовсе.

С квадратной головой я возвращаюсь домой к восьми вечера, очень и очень грубо отказавшись везти Эвелину домой — достала; все купленные шмотки закидываю в комнату Вари — пусть сама с ними разбирается — а вот телефон прихватываю с собой: сначала нужно настроить приложения. Я сразу забиваю в память свой номер и на всякий случай номер отца — мать без царя в голове, на неё всё равно положиться нельзя. После этого иду в душ, ужинаю на кухне — просто сметаю всё, что попадается под руку — а после заваливаюсь в своей комнате на кровать. Сил нет вообще ни на что, потому что грёбаный шоппинг явно придумали женщины, которые хотят свести нас с ума, но сделать это незаметно и максимально садистским методом.

И я снова злюсь на девчонку, потому что, что бы я ни делал — всё ради неё.

Да, я хочу опустить её, но при этом добиваюсь, чтобы она жила в моём доме, провожаю её бестолковую голову, гуляющую по периметру в одиночестве, а теперь окончательно докатился: покупаю ей тряпки — и с кем! Я бы лучше застрелился, чем провёл хоть секунду наедине со своей «сестрой», но из-за Вари пришлось её терпеть…

Ну, ничё, это всё мы в список зверств запишем и потом припомним — в десятикратном размере, как папочка сказал.

Переворачиваюсь на живот и отрубаюсь, усмехаясь в подушку оттого, что с завтрашнего дня кое для кого жизнь лихо поменяется — не в лучшую сторону.

8 августа 2019 года, четверг

— Ярослав! — слышу громоподобный рык отца сквозь сон и как-то на автомате вскакиваю с постели. Чёрт, такого подъёма я точно не ожидал. — Какого хрена ты всё ещё спишь?!

Механически бросаю взгляд на часы.

— Ну да, уже ведь целых восемь утра… — недовольно ворчу. — Я чё, жизнь проспал? Чем ещё я должен заниматься в такую рань?!

— Попридержи язык, мальчишка, — хмурится отец, но если он хотел меня напугать, то не засчитано: может, я чуток удивлён, но хрена с два напуган. — Одевайся и едь в периметр — заберёшь девочку, и пусть её обучают: до начала учёбы в институте осталось всего ничего.

— Это настолько срочно, что не могло подождать ещё пару часов?

— Прививать тебе чувство ответственности лучше начать пораньше, — хмыкает родитель. — Может, хоть с ней ты научишься думать прежде, чем что-то делать.

С кем это с ней? С Варей, что ли? Не сдерживаю смешок: чему можно научиться у дикарки[1]?

— Её саму нужно учить — ты сам сказал.

— Разговор окончен. У тебя на сборы двадцать минут.

Закатываю глаза и снова злюсь: опять всё крутится вокруг неё.

Грёбаный центр вселенной.

Натягиваю первые попавшиеся джинсы, белую футболку и кроссы; умываюсь, потому что на душ нет времени, и спускаюсь вниз — сразу в гараж: перекушу позже. В периметре стараюсь особо по сторонам не смотреть — после посещения этого места и так хочется неделю скоблиться под душем. Ещё на подъезде к нужному дому подозрительно щурюсь: здесь точно ни у кого не хватило бы денег на ту серебристую тачку, что стояла сейчас перед Вариным домом. А когда перевожу взгляд на крыльцо, чувствую, как в висках запульсировало от злости, потому что девчонка сидела на ступеньках, доверчиво прижавшись к груди Калугина, который обнимал её — и меньше всего это было похоже на дружеское объятие. Внутри что-то громко щёлкает, и мне хочется просто выскочить из машины и отшвырнуть этого мудака прямо в его тачку. Но вместо этого я как-то справляюсь с гневом и растягиваю на губах победную ухмылку: он может обнимать её сейчас, сколько влезет, потому что после того, как Варя сядет в мою машину, его права на мою девчонку закончатся.

А уж я постараюсь, чтобы он об этом не забыл.

Варя замечает мою машину и испуганно бледнеет.

«Правильно делаешь, детка, что боишься — интуиция тебя не подводит».

Подхожу к ним с максимально спокойным и расслабленным видом; Калугин поднимается на ноги, пытаясь посмотреть на меня сверху вниз, вот только рост у нас с ним одинаковый; к тому же, мы оба прекрасно знаем, что его бравада ни к чему не приведёт — Варя моя, и никто кроме меня её не получит.

— Если ты хоть пальцем… — начинает он манёвр запугивания, но я совершенно не впечатлён.

— Дай угадаю — я пожалею об этом, так? — перебиваю его с насмешливой ухмылкой. — Обещаю, что я… постараюсь жалеть как можно сильнее — честное скаутское.

Даже вскидываю руку в характерном жесте.

Но паренёк почему-то не спешит благодарить меня за моё благородство.

— Некоторые вещи не сходят с рук, Поляков.

— Девчонка с моих рук точно не сойдёт, Калугин, не беспокойся.

Мне плевать на то, что вокруг уже собрались свидетели, и некоторые из них явно рассчитывают на продолжение — подростки уж точно. Но я не настолько идиот, чтобы затевать драку из-за девушки, которая и так уже принадлежит мне. Если Калугину не впадлу поднимать перья — пусть играется: нельзя отбирать у ребёнка последнюю «игрушку».

Перевожу взгляд на Варю.

— Ты готова?

Она поднимается на ноги; вместо слёз в её глазах светится упрямство и обещание не поддаваться на мои провокации, но это лишь ещё больше подстёгивает мой азарт: какой кайф играть в мучителя и жертву, если жертва во всём подчиняется?

— Мне нужно кое-что забрать, — твёрдо отвечает и скрывается в доме.

Сдерживаю раздражение и без приглашения вхожу за ней следом; не то, что бы я этого хотел, но это лучше, чем со скукой наблюдать за тем, как бедный бывший паренёк девчонки пытается не расплакаться.

Хотя для Ютуба было бы самое то.

Варю нахожу в одной из двух комнат — тут негде было заблудиться: у меня кухня больше, чем весь их дом. Как они живут в этом клоповнике? Вхожу в комнату и наблюдаю за тем, как она упаковывает какую-то картину и снимает с вешалки парочку кофт.

— Тебе не нужно брать никаких вещей, — роняю с тяжёлым вздохом: зря я что ли чуть не сдох в компании Эвелины?! Видимо, отголоски злости всё же проявляются на лице, потому что девчонка вздрагивает. — Тебе уже купили всё, что нужно.

О том, кто именно это сделал, умалчиваю: не хватало ещё, чтобы кто-то подумал, что я о ней забочусь.

Варя сразу скисает — хрен их разберёт, этих баб: лично я бы не цеплялся за весь этот средневековый хлам.

— Я возьму свою картину, — глухо протестует. — У меня должно быть что-то, что напоминало бы мне, что я — это всё ещё я.

Странное желание. Прожигаю её хмурым взглядом, и Варя прижимает картину к груди, словно ветхий кусок картона сможет защитить её от меня.

Уже поздно трепыхаться, детка.

— Идём.

Я разворачиваюсь и выхожу из комнаты с полной уверенностью, что девчонка идёт следом, но позади тишина, и я оборачиваюсь. Она стоит там же, где стояла, и её глаза выглядят довольно испуганными.

Я что, настолько страшный?

Хотя да, для неё, возможно, я страшнее всех.

Снова злюсь — видимо, это станет привычным состоянием на ближайшие пять лет — и стискиваю челюсть, чтобы не наорать на неё прямо здесь. Мы ещё не живём под одной крышей, а меня уже кроет от неё до красных пятен перед глазами. Подхожу к девчонке и беру за руку — не больно, а так, чтобы поняла, что упираться бесполезно; у входа в дом по-прежнему вижу Калугина, который даже не собирался уходить, но ему меня не задеть.

— Ты ведь можешь всё изменить, — слышу умоляющий голос Вари. — Я ведь не нравлюсь тебе, так выбери себе другого аккомоданта!

Меня выворачивает наизнанку оттого, что Калугин, возможно, тоже ей нравится. Хотя какое «возможно» — они ведь оба сидели в обнимку, когда я приехал…

Перехватываю её маленькую ладошку покрепче.

— Я ничего менять не собираюсь! — цежу сквозь стиснутые зубы. Могу, конечно, но не стану. — Ты отныне со мной, и эта тема закрыта!

Даже для меня эти слова звучат, как приговор, не то, что для девчонки; закидываю её картину в багажник — вот бы и её саму туда для профилактики! — и прыгаю в салон. Варя стоит на тротуаре, переминаясь с ноги на ногу, но когда я изнутри открываю для неё дверь, послушно садится рядом. В последний момент решаю поиздеваться над Калугиным и на прощание сигналю ему с милейшей улыбочкой.

Прости, друг, но сегодня явно не твой день.

— Зачем ты это сделал? — слышу тихий голос.

— Что именно? — спрашиваю, не сводя глаз с дороги.

— Подстроил всё так, чтобы я попала в твою семью? Я имею в виду, я знаю, что ты оскорблён тем, что я разговаривала с тобой не так, как ты привык, но ты хочешь, чтобы я поверила в то, что ты не мог отомстить мне по-другому?

Вот чёрт.

Мне не нравится, русло, в которое повернул этот разговор; конечно, я мог сделать ей больно сотней различных вариантов, просто я выбрал тот, который был бы максимально удобен для меня самого. И я не въезжаю, почему теперь должен всё это растолковывать ей.

— Мне вообще фиолетово на то, что думает обо всём этом какая-то девочка с периметра, — хмыкаю в ответ. — Не проще ли тебе смириться с тем, что это происходит с тобой на самом деле, и перестать мечтать, что у тебя получиться избежать наказания? И кстати, если тебе хватит мозгов быть умницей, и ты не станешь усугублять свою ситуацию, возможно, я не буду издеваться над тобой… слишком сильно.

Дарю ей самую обаятельную улыбку, отчего Варя жмётся поближе к двери.

Да она схватывает на лету.

Торможу только в своём гараже; выхожу наружу и с раздражением наблюдаю, как девушка выбирается из машины с нескрываемым испугом в глазах — кажется, наконец-то осознаёт, куда попала. Вытаскиваю её картину из багажника и иду сразу в её комнату: моё дело — доставить Варю в свой дом, а за всё, что будет дальше, пусть отвечает отец. Лично в мои обязанности входит только то, что будет поддерживать эту затравленность в её глазах — остальное меня не касается.

В комнате девчонка растерянно смотрит по сторонам.

— Это что, всё моё?

— До тех пор, пока будешь учиться со мной — да.

Пусть не надеется, что останется здесь навечно.

— Тебе нет нужды постоянно напоминать мне об этом, — хмурится в ответ, вырывая из моих рук картину. Надо же, я думал, она умная, а на самом деле девушка не поняла ни слова из того, что я ей говорил. — Не думай, что я захочу жить с тобой под одной крышей дольше, чем это будет необходимо.

Ну-ну.

Протягиваю ей новенький смартфон, и закатываю глаза к потолку, потому что девчонка принимает его, раскрыв от удивления рот.

— Не обольщайся, — презрительно морщусь: она серьёзно думает, что хоть немного важна для меня? — Это не подарок, а вынужденная необходимость, тебе ясно? Ты должна всегда быть на связи и приходить каждый раз, как я прикажу, поняла?

Она брезгливо кривится — тоже мне, недотрога… — но прячет гаджет в задний карман джинсов. Уже собираюсь едко спросить, умеет ли она им пользоваться, но Варя меня опережает.

— Что-нибудь ещё? Я же, по твоему мнению, недостаточно чувствую себя идиоткой!

Девочка хочет поиграть? Что ж, я не против — она уже давно напрашивается на хорошую порку.

Варя тушуется, когда видит, как темнеют мои глаза от неподдельной ярости; сжимаю челюсть практически до хруста, потому что желание наорать на неё чертовски сильно выносит грудную клетку, но вместо этого я говорю с ней тихо и, кажется, этим пугаю ещё больше.

— Знаешь, как бы я с тобой поступил, будь сейчас за окном средние века? Надел бы на твою шею ошейник с цепью и таскал бы тебя с собой везде, как собачонку. В следующий раз, когда тебе в голову взбредёт наитупейшая идея пройтись по острию ножа, сначала хорошенько подумай, справишься ли ты с последствиями.

К концу моей гневной речи девчонка бледнеет; её прелестный ротик не только сомкнут, но ещё и дрожит, будто она сейчас расплачется. Заглядываю в её глаза и точно — они полны слёз, и нужно всего одно моё слово, чтобы Варя расклеилась окончательно. Я доволен произведённым эффектом и знаю, что должен её морально добить, но почему-то молчу; меня это безмерно бесит, и я, сжав кулаки, просто выхожу из её комнаты в коридор. В своей комнате захлопываю дверь и со всего маху впечатываю в неё кулак несколько раз, пока из башки не выходит вся злость — на себя за минутную слабость и на девчонку за нежелание подчиняться. Костяшки убиты в хлам, по пальцам стекают капли крови, а я не могу пошевелиться и прислоняюсь лбом к двери.

Твою мать.

Никто никогда прежде не бесил меня с такой силой, как это делала Варя; причём ей для этого было даже не обязательно что-то говорить — я просто вижу её, и в груди всё полыхает огнём от злости. Это просто какая-то её извращённая сверхспособность — выводить меня из себя одним своим видом — хреновая способность, между прочим.

Нафига я вообще в тот день попёрся в «Утопию»?

Есть куча более приятных способов проведения своего свободного времени после окончания школы — в клубе с какой-нибудь длинноногой красоткой, например — но я решил в очередной раз выяснить отношения с отцом. Он хотел отправить меня учиться в соседний город, потому что в этот раз здесь аккомодантов на всех не хватит — такое случается. Но мне просто впадлу заново заводить знакомых и искать себя в городе, который даже не знаю.

Так что, с одной стороны хорошо, что мне попалась Валькирия.

Проходит час, прежде чем я понимаю, что наконец-то остыл; девчонке лучше не попадаться мне на глаза, но вместе с тем меня подмывало посмотреть, что она делает: будь я на её месте, то сидел бы в уголке и ревел в три ручья. Включаю приставку и пытаюсь отвлечься игрой, но не выдерживаю и двадцати минут наедине со своей больной головой и как маньяк спускаюсь вниз, чтобы проверить Варю.

Её дверь поддаётся легко и бесшумно; в комнате царит полумрак, потому что здесь не было окон — даже верхний свет не включен — и я вижу её силуэт за письменным столом. Все те пакеты с вещами, что я вчера свалил кучей на её кровати, сейчас стояли аккуратной линией возле шкафа — пустые, насколько я видел — а подаренный мною телефон валялся на кровати.

Кажется, мои подарки её не впечатлили.

Варя по-прежнему сидела в той одежде, в которой я её привёз — полинялые светлые джинсы и бледно-розовая рубашка поверх белой футболки — будто она не один год носила эти вещи, хотя так, скорее всего, и было. Она склонилась над чем-то за столом, и только свет настольной лампы помог понять, чем она занята.

Она рисовала свою картину.

Тихо, насколько могу, приоткрываю дверь и просачиваюсь внутрь; Варя не слышит ничего вокруг, погружённая в работу, и я чувствую злость, потому начинаю завидовать: у меня среди всех качеств отсутствовало не только терпение, но и усидчивость. Всё, чем я мог заниматься длительное время — это бухать в каком-нибудь клубе — и лучше всего без компании. Подхожу ближе и становлюсь точно за спиной девушки; она сейчас такая расслабленная, открытая и спокойная, что я просто стою, как дебил, и наблюдаю за её работой. Я вижу, как бьётся жилка на её вытянутой шее — ровно и спокойно — и подавляю желание вытянуть руку и провести по ней кончиками пальцев. Внезапно чувствую её запах, который не слышал раньше — тонкий и нежный, цветочный — но это точно были не духи. Это был её личный запах — запах пионов — который мешал нормально думать.

Пока она рисовала, не замечая ничего вокруг, я слушал тишину и вдыхал её аромат и понимал, что успокаиваюсь; во мне затухали злость и раздражение, и не было желания орать или ломать мебель. Сам не замечаю, как наклоняюсь ближе, практически уткнувшись лицом в её волосы, и это было ошибкой. Видимо, почувствовав моё дыхание на своей макушке, девчонка оборачивается и испуганно отпрыгивает в угол. Я вижу неподдельный страх в её глазах — наверно думает «Что этот придурок задумал теперь?» — и моя злость снова возвращается. Я зол постоянно — по разным причинам — и мне не принципиально, кто станет её получателем.

— Тебя не учили стучаться? — недовольно рычит, но я вижу, что ей страшно.

— Я у себя дома, — роняю с ленивой усмешкой. — И могу ходить там, где захочу.

— Не всё можно оправдать своей территорией. Как насчёт личного пространства? Или тебя не учили правилам поведения?

Хмыкаю. Она просто не знает, что моим родителям в основном не было никакого дела до того, что я умею или нет — они были заняты собой.

— Я вижу, что наша последняя беседа тебя ничему не научила. — Варя замирает, и я вижу, что она на самом деле помнит, но упрямится. — И на будущее запомни: делать то, что меня просят не делать — квинтэссенция[2] моей жизни, детка.

Она дёргается, услышав своё прозвище, и я замечаю румянец на её щеках; подхожу чуть ближе, потому что, как бы она ни храбрилась, я знаю, что она боится, а мне нравится чувствовать свою власть над ней. Провожу указательным пальцем вдоль её щеки, а Варя вжимается в угол на максимально возможную глубину, и на её лице остаются только глаза.

Ухмыляюсь и выхожу из комнаты: думаю, теперь она поняла, куда попала.

За моей спиной громко хлопает дверь и щёлкает замок; качаю головой, потому что у меня есть ключи от её комнаты, и если я захочу к ней попасть — дверь меня не остановит. Перед тем, как снова вернуться в свою комнату, заворачиваю в кухню; в столовой сидит мать в компании Виктора — своего троюродного брата — и я тут же озираюсь в поисках Эвелины, но её, к счастью, не вижу.

— Привет, племянник! — замечает меня дядя и дружелюбно улыбается. — Как дела? Уже получил своего первого аккомоданта?

Морщусь. Об этом в наших кругах говорить не любят, но иногда с аккомодантами обращаются довольно жестоко — в тысячу раз хуже, чем я с Варей. Лично я даже думать не хочу о том, как не повезло девушке, которая попала в семью Клима — этот не будет церемониться, ибо наглухо отбитый.

Надеюсь, ему попадётся девочка со стальным стержнем вместо сердца.

В нашем обществе гнилые законы — это даже я понимаю — и иногда хотелось, чтоб что-нибудь шарахнуло и стёрло нахрен с лица земли всю эту грязь, которая заражает людей. Со мной уже всё и так ясно — меня не переделать — но иногда я ловил себя на мысли, что не хочу такого для других.

Правда, после я убеждал себя, что меня всё это дерьмо не касается — в этой жизни каждый сам за себя.

— Это будет единственный аккомодант в моём доме, — хмурюсь, и дядя понимает, что ляпнул хрень. — А Эвелина уже успела поиздеваться над своим?

— Почему она должна издеваться?

— Да брось! — фыркаю и лезу в холодильник. С этого ракурса меня не видно тем, кто сидит в столовой, поэтому позволяю себе брезгливо поморщиться. — Будто ты не знаешь свою дочь.

Дядя тяжело вздыхает, сдавая себя с потрохами, и возвращается к разговору с моей матерью. Ему не понравилось, что я сказал об этом открыто? Я знаю, что я не ангел — хотя меня-то как раз всё устраивает — но родись Варя мальчиком и попади к Эвелине, то не выдержала бы и недели в этом дурдоме.

Даже я бы не выдержал.

После обеда решаю, что сидеть дома — это всё-таки не моё; для клуба ещё рано, но я могу сгонять на дамбу, где можно побыть одному и попытаться не злиться. Прохожу мимо комнаты Вари, дверь которой была по-прежнему закрыта, и усмехаюсь: я зайду к ней ночью, когда девчонка будет крепко спать. В гостиной сталкиваюсь с отцом, хотя в это время суток его редко можно застать дома, но просто пройти мимо он мне не даёт.

— Девочка здесь?

Мне нравится, что он разговаривает со мной так, будто уверен, что я могу в любой момент бросить ему вызов: чувствую, однажды так и будет.

— Её зовут Варя, — хмурюсь в ответ; почему-то меня задевает то, как он к ней обращается — она принадлежит мне, и никто кроме меня не может обижать её. — Заперлась в своей комнате.

Отец хмыкает.

— Так она уже Варя? Не «она», не «девчонка»? Ты становишься непостоянным, сын мой.

— Меньше всего я хочу сейчас обсуждать это с тобой.

Огибаю его и просто хочу свалить из этого дома; быть может, было бы лучше, если бы я родился в периметре, но вряд ли я в таком случае смог бы мириться с тем, что мною будет помыкать какая-то зарвавшаяся девчонка.

— Ты куда-то собрался?

Торможу и оборачиваюсь.

— С каких пор тебя заботит, где я и что делаю?

— С тех пор, как твои выходки начали приносить мне проблемы, — недовольно хмурится. — Тебе уже давно не десять лет, и спускать с рук твои ошибки я больше не намерен.

Я знаю, что он постоянно даёт мне всё, что я хочу — но не из любви к единственному сыну, а потому что привык думать, что мою любовь и уважение можно купить. И на все мои ошибки юности закрывал глаза только потому, что сам косячил не меньше — это были лишь попытки загладить свою вину, а не защитить меня.

— Мне вот просто интересно: ты думал об этом, когда бросал нас с матерью? О том, что твоя выходка может доставить тебе проблемы? Или ты просто делал то, что хотел? — Отец отворачивается, и это говорит больше, чем любые слова. — Ты всю жизнь думал только о себе, а теперь предъявляешь мне претензии о том, что я беру с тебя пример? Не можешь быть честным со мной или с матерью — так хоть себе самому не ври.

— Всё, что я делал, тоже было не от большого ума, — качает головой. — И по прошествии стольких лет я жалею о том, что тогда рядом не было никого, кто мог бы вставить мне мозги на место — я всего лишь не хочу, чтобы ты повторил мои ошибки.

Не могу скрыть своего презрения: сейчас он учит меня, а сам никогда никого не слушал, потому что всегда был уверен, что знает, как правильно. А наворотив дел, решил одуматься и учить жизни других — только мне его советы не нужны. Я уже достаточно насмотрелся на его лицемерие, двойные стандарты и способность любую ситуацию вывернуть так, чтобы извлечь из неё пользу для себя — и я так не хочу. Знаю, что он бесится из-за того, что не в состоянии меня контролировать, но время, когда его имя имело вес в моих глазах, давно прошло.

— Я всё равно буду косячить — даже если бы тебя слушал. Хотя нет — если бы я тебя слушал, косячил бы в десять раз чаще, так что спасибо, обойдусь.

— Ты не можешь лишить меня моих законных прав учить тебя — я твой отец.

— Ты прав, — киваю. — Ты мой отец. Но моим папой тебе никогда не стать.

Выскакиваю через чёрный ход в гараж, оставляя за спиной попытки отца дозваться меня, и срываю тент с байка: чем скорее уберусь отсюда, тем лучше.

Иногда я всё же жалею, что я не с периметра, где чувства и взаимоотношения в семье ставят выше, чем влияние, деньги и власть.

Может, там моя жизнь сложилась бы по-другому.

Но теперь я этого не узнаю.

[1] См. значение имени

[2] Квинтэссенция — самое главное, основная суть.

Тот же день

Выходить из комнаты было страшно даже несмотря на то, что голод всё крепчал, отбирая бразды правления у мозга. Ярослав вёл себя как средневековый завоеватель, забирающий в плен женщин из соседних племён, а не житель современного города. Поначалу мне показались шуткой его слова превратить мою жизнь в ад — быть чьим-то аккомодантом уже само по себе наказание, а уж если он подстроил, чтобы я не попала к другу… Но парень на удивление был исполнительным в плане обещаний: пока что у меня все поджилки тряслись, хотя сердце продолжало упрямиться вопреки всему. В общем, хотелось закрыться здесь до конца своего пребывания в этом доме, но желудок думал иначе.

Правильно говорила моя бабушка: «Если не поешь — и святых продашь»…

Осторожно выглядываю в коридор, но моя комната расположена в таком интересном месте, что отсюда особо ничего не увидишь. Я успела лишь мельком разглядеть устройство первого этажа; из гаража Ярослав вывел меня через едва заметную дверь прямо в огромную гостиную, самыми большими достопримечательностями которой были камин и большая мраморная лестница на второй этаж. Поляков провёл меня прямо за неё, к двойным дверям из тёмного дерева со вставками из матового серого стекла. Сразу за ними был небольшой коридор, а в нём две двери; куда вела та, что располагалась справа, я не знала, а вот по прямой оказалась моя комната — этакий собственный «чулан под лестницей»[1]. Но у меня и в мыслях не было спорить: она была настолько уютной и красивой — даже несмотря на отсутствие окон — что страх перед будущим и печаль от расставания с семьёй ненадолго притупились. Мебели было немного, но сразу видно, что она дорогая: письменный стол с кучей полок под мелочи, кровать — такие моя бабушка называла «полуторками» — платяной шкаф с зеркалами на дверцах и даже книжная полка — пустая, разумеется — и всё это из тёмного дерева. В противовес этому на стенах обои цвета кофе с молоком, белоснежный потолок, паркет цвета слоновой кости, а на полу — ковёр с толстым ворсом, сшитый из разбросанных в хаотичном порядке разноцветных квадратов. На кровати — бежевое постельное бельё из шёлка с расшитым золотыми нитями покрывалом цвета тёплого шоколада и куча разноцветных маленьких подушек.

Не думала, что меня здесь настолько ждали.

Снова перевожу взгляд на книжную полку и сразу вспоминаю о своей коллекции книг о Гарри Поттере, на которую родители наскребли денег и подарили на мой день рождения в прошлом году, и жалею, что не сообразила взять её с собой.

На выходных нужно будет забрать обязательно.

И к слову о птичках: где моё письмо из Хогвартс?

Пользуясь тем, что двери коридора были прикрыты, выхожу из комнаты и заглядываю в ту дверь, что была в аккурат под лестницей; щёлкаю выключателем на стене и удивлённо распахиваю глаза: это, стало быть, что, у меня и ванная персональная будет?

Надо же, строили дом с прицелом на будущее? Откуда только знали, что в этом самом будущем подростки будут не только отделены друг от друга социальной лестницей, но и разделятся на сибаритов и аккомодантов? Впрочем, к такому люди вряд ли были бы готовы, так что дом, скорее всего, пришлось перестраивать.

Набираюсь смелости выйти, наконец, в гостиную, как за стеклом мелькает чья-то тень, заставив меня испуганно отпрыгнуть. За дверью звучат какие-то голоса, и я на свой страх и риск приоткрываю двери, впервые в жизни подслушивая чужой разговор. Голос Ярослава я узнаю сразу — от него у меня даже на расстоянии волосы вставали дыбом — а вот второй мне незнаком. Между говорившими складываются довольно напряжённые отношения, а когда я понимаю, что Ярослав разговаривает с родителем, мои брови удивлённо поднимаются: это ж что надо было сделать его отцу, что Яр его так ненавидит?

Подавляю тяжёлый вздох: тут члены его семьи в чёрном списке, а я жду нормального отношения к себе…

Видимо, Поляков по-другому просто не умеет.

Ярослав куда-то уходит, громко хлопнув дверью напоследок; меня на некоторое время окутывает тишина, а после я слышу шаги, направляющиеся в мою сторону. Возвращаюсь в комнату, как можно тише притворив дверь, и усаживаюсь на кровать. Рядом со мной лежит телефон, подаренный Ярославом, но я без привычки его носить попросту о нём забыла. Дверь в комнату распахивается, и я, наконец, могу рассмотреть отца своего сибарита.

Они очень похожи — по крайней мере, внешне; глядя на стоящего передо мной мужчину можно запросто представить, каким будет Ярослав через двадцать лет. Правда, в отличие от парня, мужчина был одет в безукоризненного вида костюм, а волосы на макушке зачёсаны на одну сторону — я бы сказала «очень стильно», если бы в этом разбиралась. А вот взгляд холодных карих глаз мне не понравился — слишком уж пронзительный и колючий; видимо, это единственная вещь, которая не передалась от отца сыну: у Ярика глаза зелёные и, хоть и ведёт он себя как придурок, они не были такими ледяными.

Наверно, они ему достались от мамы — и слава Богу.

— Здравствуй, Варя, — слышу его мягкий баритон, который никак не вяжется у меня с твёрдым взглядом. Не к месту вспоминаю, как Ярослав его поправил, когда мужчина назвал меня девочкой — какая ему разница? — Меня зовут Геннадий Иванович; я отец Ярослава, но, думаю, ты уже и так это поняла, ведь ты умная девочка.

Его голос звучит так вкрадчиво, что мне становится не по себе: так обычно красивые цветы завлекают насекомых на свой приятный аромат, чтобы затем съесть свою жертву — в голову приходит именно такая аналогия.

— Добрый день, — отвечаю на удивление твёрдо.

Опускаю глаза и замечаю в его руках свёрнутые в трубочку листы белоснежной бумаги; мужчина замечает мой взгляд и кивает.

— Это результаты твоих тестов и рекомендации от психолога, — подтверждает мои догадки. — Честно сказать, я скептически отнёсся к просьбе сына сделать тебя его аккомодантом, но, как оказалось, у вас с ним сто процентная психологическая совместимость, и я вынужден признать, что на этот раз интуиция Ярослава сработала куда лучше моей.

Я непонимающе хмурюсь: раньше никогда не случалось такого, чтобы один аккомодант подходил одновременно сразу двум сибаритам — тем более, если учесть, что они оба такие разные. Это просто невозможно!

Выходит, кто-то из них мне врёт.

И кстати — интуиция этого упыря здесь совершенно ни при чём.

— Полагаю, никто не принял бы меня в эту семью, если бы я не подходила.

Геннадий Иванович улыбается, но настолько фальшиво, что его раскусила бы любая пятилетняя девочка с периметра — он взял бы меня, даже будь я самой худшей партией из возможных.

— Разумеется. Но сейчас я хотел поговорить с тобой о другом. Как ты знаешь, мы очень статусная семья — возможно, даже статуснее всех остальных, учитывая мою должность — и это требует соблюдения определённых правил и обладание некоторыми… навыками, если ты понимаешь, о чём я.

— Разве не поэтому мы в школах учим этикет и усиленно изучаем два языка вместо одного?

— Всё верно, но я был бы искренне рад, если бы ты помимо всего прочего выучила ещё несколько вещей.

Его фразу можно было дословно перевести как «У тебя нет выбора, дорогая, но притворимся, что это не так».

— И что же это?

— Игра на фортепьяно, например, — улыбается, а я стараюсь удержать на месте так и норовящую отвалиться челюсть: неужели это так необходимо? — И я хочу, чтобы ты научилась танцевать вальс — в нашем доме нередко бывают светские рауты, которые любит устраивать супруга, и тебе будет нужно сопровождать на них Ярослава.

«Может, сразу мне клоунский костюм выдадите?»

— Я всё поняла, — тихо роняю в ответ.

Мужчина некоторое время пристально разглядывает меня, а потом вздыхает.

— Ты гораздо благоразумнее моего сына… — Мне кажется или в его словах я слышу горечь? — Возможно, ему понадобиться твоя помощь, потому что я чувствую, что он слегка… запутался. И если тебе вдруг понадобится моя помощь — что угодно — только скажи. Мы здесь не звери, Варя, что бы ты о нас ни думала.

Ну о’кей, вот это было неожиданно.

Наблюдаю, как он поднимается на ноги, параллельно оставляя результаты на моём столе, и направляется к двери.

— Простите меня за мою прямолинейность, — слетает с языка прежде, чем успеваю подумать; Геннадий Иванович разворачивается на полпути и выжидающе смотрит. — Вы сказали, что у нас с Ярославом сто процентная совместимость — этого не может быть.

— Что заставляет тебя так думать? — задумчиво хмурится.

Краснею, стискивая ладони.

— Я должна была попасть в семью к своему лучшему другу по договорённости, но этого не случилось из-за вашего сына. Мой друг сказал, что я подхожу ему по результатам теста на сто процентов, но ведь я не могу подходить сразу обоим?..

Из-за неуверенности моё утверждение звучит как вопрос.

Но Поляков-старший не злится; вместо этого он весело фыркает, и я застываю в ожидании ответа, чтобы понять, что его так насмешило.

— Нет, не можешь. Правда в том, что твои результаты были готовы через неделю после твоего последнего посещения «Утопии»; и доступ к ним может получить лишь тот, кто является твоим сибаритом — а ты была вписана в личное дело Ярослава. Мне жаль тебя разочаровывать, но на твоём месте я бы не называл своим другом лжеца.

Внутри всё холодеет и обрывается; это кажется не так уж и страшно — маленькая ложь — но я не могу понять, зачем Вадиму вообще было говорить мне об этом.

Чтобы я заранее ненавидела Полякова?

Вздыхаю и падаю на кровать.

Есть ли в моей жизни хоть капля правды?

Когда отец Ярослава уходит, я беру в руки телефон: теперь, когда он у меня есть, неплохо было бы обзавестись номером Вадика — никто ведь не говорил о том, что мне запрещено общаться с семьёй и друзьями.

А мне к тому же хочется знать, зачем он мне всё-таки соврал.

Покидаю комнату и выхожу в коридор, потому что вопли голодного желудка с каждой минутой становятся всё громче и не утихнут, пока я не поем. Топаю на запахи еды — вкусно пахнет, вообще-то — и вспоминаю «блюда», которые мы с мамой обычно готовим дома: небо и земля. И это не потому, что у нас еда хуже — хотя пока не знаю, сравнивать было не с чем — а потому, что у нас особо не из чего выбирать. Мы готовим то, на что хватает средств, и ингредиенты не всегда бывают качественными; конечно, если у тебя миллионный счёт в банке, стоит только щёлкнуть пальцами, и на твоём столе будут самые свежие и качественные продукты, а всем остальным приходится есть лишь то, что доступно.

Ещё одна «справедливость» мира.

Столовая встречает меня тишиной и пустотой; только из кухни доносится возня, звон посуды, и, кажется, кто-то напевал песню. Вхожу туда и вижу огромную кухню — у меня весь дом меньше; на ней активно управлялись две женщины: одна полненькая, с волосами цвета воронова крыла — она активно вытирала тарелку и дёргала головой в такт песне, которую напевала — при этом её карие глаза блестели, а щёки светились румянцем. Вторая — худая, высокая, седовласая, с сухим лицом и крючковатым носом; взгляд пронзал насквозь даже тарелку нарезанного сыра, которую она держала в руках. На ум почему-то пришла книга «Королевство кривых зеркал» и один из её персонажей — тот, который был Коршуном.

Эта женщина не понравилась мне с первого взгляда.

— Здравствуйте, — роняю, робко выглядывая из-за двери.

Может, я уже всё пропустила, а без расписания здесь не кормят?

— Здравствуй, детка, — улыбается полненькая дама. — Ты, должно быть, Варя? А мы тебя ждали! Меня зовут Валентина, но Яр зовёт меня тётя Валя — ты тоже можешь.

Судя по тому, как Коршун поджала губы, ждали меня здесь далеко не все; но на предложение Валентины отзываюсь улыбкой.

— Простите, если не вовремя, мне просто захотелось есть…

— Да о чём ты говоришь… — всплеснула было руками тётя Валя, но вторая её перебила.

— На сегодня мы закроем глаза, — её властный голос так и просил склонить голову, но я только шире раскрыла глаза от удивления. — Ты пока не знакома с правилами этого дома, так что на первый раз я прощаю твоё невежество, но с завтрашнего дня будешь приходить в столовую в положенное время.

— А где взять расписание?

Должно быть, я спросила что-то не то, потому что тётя Валя прикусила губы, чтобы не рассмеяться, а седовласая нахмурилась.

— Об этом ты должна была спросить Ярослава сразу, как только переступила порог. У меня полно своей работы, что бы ещё учить некультурных девочек правилам поведения.

Тарелка сыров с громким стуком опускается на стол, а женщина удаляется из кухни; с её уходом сразу становится легче дышать, но, в общем и целом, по крови всё ещё плещется страх.

— Не обращай внимания, девочка, — подмигивает Валентина, и я подхожу к ней ближе — теперь нас разделял только островок кофейного цвета. — Антонина Вячеславовна старой закалки, привыкла всегда и во всём поддерживать порядок и иногда немного перегибает палку.

Киваю, косясь в сторону сыров, и женщина замечает мой взгляд.

— О Божечки мои, ты ведь голодная! — спохватывается. — Сейчас мы тебя покормим.

На столе тут же появляется салат из зелени, сыра, помидор и чего-то ещё; горячий омлет; тушёная рыба… Когда Валентина пытается поставить ещё и жареные куски мяса — стейки — я поднимаю бунт.

— Эй, я ведь не тихоокеанский кит! В меня столько не влезет!

— Прости, детка, я привыкла, что у Ярослава хороший аппетит.

Несколько минут я ем в тишине, наслаждаясь вкусом еды и понимая, что прежде я по-настоящему ни разу не ела.

— Послушайте, тёть Валь, — начинаю осторожно и тихо, чтоб никто не услышал. — А… между Ярославом и его отцом всегда такие конфликтные отношения?

Женщина тяжело вздыхает.

— Этот дом никогда не видел покоя, дочка… Я работаю здесь уже пятнадцать лет и ни разу не видела, чтобы эта семья проводила время вместе. Да, здесь часто устраиваются вечера и званые ужины, но между собой они все словно змеи — только и думают о том, как бы побольнее укусить друг друга. Когда мой Ярослав был маленьким, они ещё как-то ладили, но потом господин Поляков бросил и жену, и сына. Дело уже почти дошло до развода, но они почему-то снова сошлись — не знаю причины; вот только Яр так и не смог простить отца за тот уход, и с тех пор они оба как кошка с собакой.

Услышанное навевает на меня грусть, ведь я росла в других условиях; да, мы не были обеспечены, но зато мы были семьёй, а это дорогого стоит.

После обеда возвращаюсь в свою комнату; Ярослав не возвращается домой ни в пять, ни в девять вечера, и, в конце концов, я перестаю ждать, что дверь моей комнаты откроется, и я услышу очередную порцию оскорблений. Во всяком случае теперь, когда Геннадий Иванович пообещал мне помощь, было не так страшно: мне есть, к кому обратиться.

Засыпала я почти три часа: с непривычки подушки казались слишком мягкими, а одеяло — слишком тяжёлым и неудобным — в общем, я чувствовала себя принцессой на горошине. Плюс незнакомые запахи и полное отсутствие света — в моей прежней комнате всегда пахло красками, и было окно, в которое частенько заглядывала луна, а если нет, то никто не отменял уличные фонари.

Эта комната была одновременно и райским садом, и глухим склепом, заколоченным снаружи.

Ближе к часу ночи всё-таки проваливаюсь в спасительный сон, надеясь, что следующий день будет легче предыдущего.

29 августа 2019 года, четверг

Я устала.

Нет, не так — я чертовски устала.

И да, «чертовски» — это любимое слово Ярослава.

Эти несчастные три недели, что я прожила в доме Полякова, вымотали меня настолько, что я даже на оскорбления Яра перестала обращать внимание. Правда, из-за этого он стал злиться ещё больше — говорил что-то про то, что мне от него не спрятаться…

Как будто было, где.

Он вообще себя очень странно ведёт в последние дни: без причины срывается на рык и практически постоянно торчит в моей комнате — будто у него собственной нет. Я пытаюсь выучить ноты или репетирую движения вальса, а он смотрит на меня и без конца вставляет свои пять копеек по поводу того, что у меня нет таланта ни к чему.

Словно меня волнует его мнение.

А ещё я научилась ему отвечать — правда, Ярослава это на удивление веселит.

Заваливаюсь на пол на разбросанные в беспорядке цветные подушки: сегодня учитель танцев прошёлся по мне, не жалея ни своего голоса, ни моих бедных ног. Я думала, что уже неплохо справляюсь, но, как оказалось, моё «неплохо» и «неплохо» Натальи Станиславовны — это две разные вещи.

Прикрываю глаза и пытаюсь восстановить дыхание.

— Ты совсем не стараешься, — доносится откуда-то сверху голос Ярослава, но у меня нет сил даже глаза открыть, не то, что спорить с ним.

Не стараюсь, так не стараюсь.

— Ммм, — неопределённо мычу в ответ, слабо махнув рукой.

— Вставай, я покажу, как надо.

Его предложение настолько неожиданное, что от удивления мои глаза распахиваются сами собой. Перевожу шокированный взгляд на Полякова.

— С каких это пор тебя волнуют мои успехи в… да хоть в чём-нибудь?!

— Они меня и не волнуют, — снова рычит. — Но ещё один вечер в компании Натальи Станиславовны я не выдержу — у меня уже крышу срывает от её «раз-два-три»! Не дом, а чёртов плацдарм для учений…

Тут я была с ним согласна — этот её счёт шагов уже снился мне в кошмарах.

Но сил и правда нет ни на что.

— Давай в другой раз.

Ярослав хватает меня за руки и ставит на ноги раньше, чем успеваю сообразить, и я подавляю желание рухнуть обратно — не отцепится ведь. Парень тянет меня на себя так резко, что я буквально падаю ему в руки; и пока он сжимает мою талию ладонями — сильнее, чем надо — пытаюсь вспомнить, зачем он сюда вообще пришёл.

— Просто повторяй за мной, — тут же примеряет на себя роль учителя, тряхнув головой. — Если собьёшься — начнём сначала, поняла?

Он достаёт из заднего кармана телефон и включает на нём классическую музыку — лёгкую и плавную; киваю с недовольным лицом, но раздражение уступает место другому чувству, когда ладонь Ярослава уверенно опускается на мою поясницу и притягивает меня ближе к своему хозяину. Вторая ладонь сжимает правую руку — так же твёрдо и уверенно — и я не могу вдохнуть: мы впервые так близко, и при этом я не слышу от парня оскорблений.

— Да не стой ты как бревно! — Поляков не упускает возможности испортить момент. — Смотри за моими ногами и запоминай движения.

Желание огрызнуться застревает в груди, и, подавив тяжёлый вздох, перевожу взгляд вниз.

Это был не тот вальс, который показывают по телевизору, и уроки которого я смотрела в Ютубе — очень полезная штука, кстати; это что-то среднее между вальсом и обычным медленным танцем: ни наклонов, ни поворотов, ни раскручиваний — просто плавные движения по небольшому квадрату на полу. Ярослав не ругает меня, но и не хвалит, и я пытаюсь понять, что происходит в его голове; он просто танцует, стараясь не смотреть в моё лицо, и чуть крепче и надёжнее, чем нужно, держит меня в своих руках. Расстояние между нами плавно сокращается, но я, кажется, поймала ритм парня и могла двигаться без подсказок. После всех наших споров и ссор его молчание заставляет меня чувствовать растерянность, и я тоже молчу, чтобы ничего не испортить.

Может, однажды мы всё же сможем стать друзьями?

Пока я думаю над этим, Ярослав неожиданно останавливается; на его лице я впервые в жизни вижу озадаченность вперемешку с раздражением, и парень отходит подальше.

— Завтра танцуй лучше — я не хочу больше слушать всю эту хрень.

Прежде чем я успеваю что-то понять, он уходит, оставив меня наедине со своей растерянностью

Ну и что это только что было?

Господи, дай мне терпения с этим непостоянным человеком!

Снова падаю на пол, но теперь впериваю глаза в потолок: как он сам от себя не устаёт?

Ещё и специальность выбрал… Я в школе с математикой мучилась все одиннадцать лет, потому что числа — это при любом раскладе не моё. Наша учительница занималась с нами дополнительно, потому что, чем выше бал, тем меньше проблем при распределении: большинство — если не все — хотят иметь самое лучшее, и в эту категорию попадают и умные аккомоданты. Мне со слезами давались абсолютно все темы, а когда в формулы вмешались буквы, я вообще перестала что-либо понимать — а понимать нужно было. Столько потраченных нервов, чтобы сдать математику на «отлично», и я была на седьмом небе от счастья!

Пока не узнала, что Ярослав зачислен на факультет экономики и управления…

Худшей подставой был лишь сюрприз с моим распределением.

Понятия не имею, как буду там учиться; а если ещё и Ярослав будет пропадать по клубам вместо написания рефератов и подготовок к семинарам, можно будет сразу застрелиться, потому что все его задания лягут на мои плечи.

Ну, за что я так наказана?..

Вспоминаю про помощь, которую обещал мне Геннадий Иванович, но вряд ли она распространяется на учёбу: боюсь, что решать линейные уравнения — я уже сунула нос в учебник по высшей математике — и рассчитывать интегралы мне предстоит самой. А у меня уже сейчас тряслись поджилки, и темнело в глазах, стоило только представить, что меня ждёт. А учитывая, что направление подготовки у Ярослава «Менеджмент», то мне предстоит познакомиться ещё и с управлением бизнесом, финансами и прочими страшными вещами.

Маму Ярослава я до сих пор так и не увидела; и это странно, учитывая всё, что я о ней слышала: светская львица, любящая устраивать шумные праздники в доме… За весь тот месяц, что я пробыла здесь, эти стены ни разу не видели ни одного приёма или званого ужина, и это делало для меня хозяйку дома вымышленной.

Стала бы светская львица сидеть тихо в четырёх стенах?

Но это, в общем-то, не моё дело.

31 августа 2019 года, суббота

— Завтра ты едешь знакомиться со своими одногруппниками-аккомодантами, — наверно, в сотый раз повторяет Яр.

— Я еду? — хмурюсь. — Это ведь для всех встреча, сибариты тоже будут там.

Поляков хитро щурится.

— Мы встречаемся в другом месте.

Ясно — в каком-нибудь ночном клубе, значит.

— Знакомиться будете в горизонтальном положении?

— Тебя это не касается, — фыркает. — Твоё дело запомнить расписание, имена преподов, названия предметов и расположение аудиторий — на случай, если я решу когда-нибудь прийти на пары.

— Что значит «когда-нибудь»?! — распахиваю рот. — Я не собираюсь все пять лет тащить тебя на себе!

— Думаешь, у тебя есть выбор?

Подавляю тяжёлый вздох и в который раз пытаюсь отвлечься на картину.

— Тебе ещё не надоело заниматься этой мазнёй? — ворчит.

— А тебе ещё не надоело торчать в моей комнате? — интересуюсь раздражённо. — Между прочим, твоя гораздо больше и с кучей развлечений — не понимаю, что тебя тут держит.

— Ну, я мог бы перетащить сюда парочку своих примочек, если тебе станет легче, и спать с тобой.

— Спасибо, обойдусь.

— Какая же ты скучная.

Обалдело фыркаю.

— Действительно! Интересно, если я стану интересной, ты, наконец, отвалишь от меня?

— Это вряд ли, детка. Ты со мной застряла надолго.

— Кто ещё с кем застрял…

— Как думаешь, мне пойдут бакенбарды? — лениво интересуется, разглядывая свою физиономию в моё настольное зеркало.

У меня вырывается раздражённый вздох.

— Думаю, тебе пойдёт хороший пинок под зад.

Ярослав смеётся и, слава Богу, поднимается на ноги.

— Завтра в восемь утра будь готова — я зайду за тобой.

— Как бы мне не пришлось тебя будить, — саркастично улыбаюсь.

В этом доме ни для кого не секрет, что Яр — любитель поспать.

Полякову моя шутка явно понравилась; он подходит ко мне и упирается руками в стол по обе стороны от меня, наклоняясь к моему уху.

— Если обещаешь быть нежной, то я готов специально проспать.

— Иди уже, куда собирался, — нервно ворчу, сжимая в руках кисточку.

Ярослав усмехается.

— Будь хорошей девочкой.

Он выходит из комнаты, и я с шумом втягиваю воздух — он невозможный.

После обеда решаю прогуляться до своего университета: не думаю, что Ярослав будет рад каждый день возить меня на учёбу, раз уж он сам не собирается учиться. Он научил меня пользоваться картами в телефоне, так что заблудиться я не боялась. Выхожу из дома, предварительно предупредив Полякова о своём уходе, и иду, сверяясь с маршрутом. На самом деле, в экстренных ситуациях телефон может быть очень ценным помощником и выручить там, где не всегда смог бы человек. Отрываю голову от экрана, осматриваясь по сторонам, и удивлённо замираю: каждый второй человек — преимущественно моего возраста — идущий по улице, был похож на меня: сгорбленная спина и стеклянный взгляд, направленный на телефон.

Подавляю тяжёлый вздох.

Вот тебе и двадцать первый век.

Люди используют все возможные ресурсы и блага, которые доступны человечеству; нам кажется, что мы эволюционируем, но на самом деле упорно движемся назад. Никто не спорит, что наука и технологии дали миру много полезных вещей вроде стволовых клеток, слуховых аппаратов или высокотехнологичных протезов — много чего, о чём говорили в новостях или писали в газетах… Но есть и обратная сторона медали: смартфоны, планшеты, компьютеры — всё это призвано лишить нас свободы, оставить без чувств. Сделать роботами. Безэмоциональными, чёрствыми, зависимыми от гаджетов роботами. Куда подевалась человеческая доброта, сострадание и желание прийти на помощь? Мы не видим ничего вокруг себя, потому что давно продали душу за «Айфон» последней модели и возможность посидеть в «Тик токе» — с последним меня познакомил Яр. Я не говорю, что так делают все, но то, что я вижу сейчас, навевает на меня тоску.

Дорога до универа занимает всего пятнадцать минут от дома Ярослава; к тому же я запоминала путь, пока шла, так что запросто смогу обойтись без помощи своего сибарита. Учебное заведение выглядит внушительно; наверняка из его стен выпустилось немало успешных бизнесменов, известных юристов и выдающихся предпринимателей — в общем, сильных мира сего. Почему-то мне становится немного не по себе — наверно из-за того, что я знаю, что мне здесь не место. В общем-то, никто не запрещал жителям периметра посещать центр; другое дело, захочется ли им самим приходить сюда, зная какое к ним отношение у тех, кто богаче…

Немного прогулявшись в парке неподалёку, возвращаюсь назад, пытаясь вспомнить, когда последний раз видела родителей — кажется, в прошлые выходные. Наверно, было бы неплохо навестить их сегодня, но мама снова на дежурстве, а отец вышел во вторую смену. Обещаю себе учиться отлично, чтобы получать стипендию: пусть я и живу в богатом доме, иметь немного своих личных денег не помешало бы, а если мне удастся скопить нужную сумму, я смогу купить родителям хотя бы простенький телефон и слышать их каждый день.

На подходе к дому Поляковых замечаю Ярослава, сидящего на ступеньках перед парадной дверью; он смотрит куда-то невидящим взглядом и вертит в проворных пальцах телефон. Заметив меня, вскакивает на ноги и прячет его в заднем кармане.

— Тебя где носит? — больно хватает меня за локоть.

— Я не твоя вещь, и имею право на личное время!

— Пока ты под моим присмотром, в твоём лексиконе нет словосочетания «личное время», тебе ясно? — Он снова злится. — Ты знаешь, с какими людьми можешь столкнуться, свернув не туда? Здесь с тобой никто церемониться не станет — точно так же, как и в периметре, если не хуже. А я не собираюсь потом выслушивать от людей, что «не смог присмотреть за несчастной девочкой»!

Уже в который раз проглатываю свою собственную злость — кто-то из нас двоих должен быть умнее — и позволяю ему втянуть себя в дом; в гостиной замечаю спускающегося по лестнице Полякова-старшего и надеюсь, что он не замети нашего напряжения, чем ещё больше выведет из себя этого идиота.

— Здравствуйте, Геннадий Иванович.

Мужчина кивает на ходу и выходит их дома.

— «Здравствуйте. Геннадий Иванович», — передразнивает меня Ярослав и делает шаг в сторону столовой. — Перебежчица…

Изумлённо разеваю рот.

— Что, прости?

— Ты слышала. — Он разворачивается ко мне лицом, которое потемнело от злости. — Не смей разговаривать с ним — даже смотреть в его сторону не вздумай.

— Знаешь что, Поляков, катись к чёрту! — не выдерживаю. — Я не могу вести себя так же по-свински, как ты, тебе ясно?!

Пока он обдумывает мои слова, проношусь мимо него через всю гостиную, минуя коридор, прямо в свою комнату. Собираюсь захлопнуть дверь, но не успеваю — Ярослав толкает её вместе со мной, словно мы с дверью всего лишь ветер на его пути. В глазах парня полыхает костёр, и сверкают молнии; он хватает меня за плечи, больно впиваясь пальцами в кожу, и вжимает в стену, пока я задыхаюсь от страха.

— Не смей посылать меня, поняла! Даже члены этой семьи не имеют такого права, а ты здесь вообще никто!

Его слова бьют больнее любой пощёчины; мои губы дрожат, и я из последних сил стараюсь сдержать слёзы.

— Ты прав, — глухо соглашаюсь. — Я всего лишь девчонка с периметра; я живу в этом доме временно — до тех пор, пока самый мерзкий, эгоистичный, избалованный ребёнок из всех, что я знаю, не получит высшее образование! — Сама не замечаю, как повышаю голос. — У меня нет права учить здесь кого-либо или игнорировать — я по рукам и ногам связана правилами! Но при этом каждый может бросить в меня камень, если захочет — это ведь так справедливо! Знаешь, что? Меня всё это уже достало! Мне всё равно, какие отношения у тебя с отцом — хоть стреляйте друг друга на дуэли — но меня не смей впутывать в свои разборки, понял!

Кажется, я зря снова упомянула его отца — Ярослав уже кипел как действующий вулкан, и не было ничего, что могло бы спасти меня от его злости в этот раз. Я вполне себе ожидала, что он изобьёт меня до полусмерти в приступе гнева, но реальность превзошла все мои ожидания: с его губ срывается полушипение-полурычание, когда он впивает ими в меня. От неожиданности и испуга я буквально задыхаюсь, но не могу оттолкнуть его — мои плечи крепко впечатаны в стену. Это был не совсем поцелуй, а какая-то его извращённая форма — грубый, болезненный и совершенно невменяемый. Ярослав просто пытался доказать, что имеет власть надо мной, и кроме его злости я не чувствовала ничего.

Отталкиваю его, что было сил, потому что это слишком даже для него; мне казалось, что за его показной холодностью и злостью, которыми он награждал меня всё это время, можно было разглядеть что-то хорошее — большинство таким способом просто прячет свою боль — но в Ярославе не было ничего человеческого.

Он просто избалованный мажор, каким я и видела его всегда — ничего больше.

Кусаю его за губу со всей злостью, на какую только способна; парень с шипением отскакивает от меня, прижав руку ко рту, и на его пальцах я вижу алую капельку крови. Его глаза словно стали стеклянными — не то от чрезмерной необоснованной злости, не то это и было его нормальное состояние и истинная суть — не знаю. Но мне хотелось, чтобы он ушёл и никогда больше не попадался мне на глаза.

— Ты понятия не имеешь, что значит вести себя по-человечески! — шиплю. — А значит, не имеешь права учить меня!

Ярослав поджимает губы и сжимает кулаки; на мгновение мне кажется, что он начнёт орать или ударит меня, и всё это никогда не закончится, но парень зажмуривается и просто вихрем вылетает из моей комнаты. С гулко бьющимся сердцем падаю на стоящий неподалёку стул; мне всё ещё было немного страшно, но я злилась, потому что никак не заслужила такое поведение с его стороны. Вообще-то, это он испортил мои планы, лишив возможности жить под крышей Вадима, так что это я должна злиться на него и ненавидеть, но я ни разу за эти три недели не нагрубила ему — по крайней мере, первой я не начинала скандалить.

А он ведёт себя как придурок.

Руки дрожат, когда я беру в них кисточку. На этот раз даже картина не справляется с моими эмоциями, так что я просто заваливаюсь на постель и устремляю глаза в потолок, пытаясь успокоиться.

Чего бы мне это ни стоило, я завтра сама отправлюсь в универ.

[1] Отсылка к Гарри Поттеру.

Тот же день, позже вечером

Даже дико орущая клубная музыка не могла выветрить мою злость.

Сам не понимаю, что на меня нашло, но Варя постоянно выводит меня из себя. Она вряд ли делает это специально, но каждый раз так метко попадает в цель, что я просто слетаю с катушек. Я всего лишь попросил её не общаться с моим отцом — в конце концов, она здесь только ради меня — а она принялась психовать.

А после ещё и выставила меня злодеем.

Отлично устроилась.

Делаю знак бармену повторить мой заказ и потираю рукой лицо: понятия не имею, как повезу Варю завтра в универ и при этом смогу молчать. Скорее всего, по дороге я снова взорвусь, а она будет сидеть на встрече с одногруппниками красными от слёз глазами. Ну почему она такая упрямая-то, ну! Сколько раз я пытался объяснить ей, что в её же интересах просто молча выполнять всё, что я говорю, но она упёрлась и не желает уступать или сдаваться.

Своевольная девчонка…

— Надо же… — слышу ворчливый голос Марка за спиной; он плюхается на соседний стул и вперивает недовольный взгляд в зеркало за стойкой. — Не думал, что увижу тебя здесь.

Хмурюсь, потому что прежде не видел Климова в таком виде — обычно он петросянит и подкалывает всё живое вокруг.

— В чём дело, Клим?

Друг тоже хмурится и переводит взгляд на своё мутное отражение на стойке.

— Чёртовы бабы…

Мои брови удивлённо взлетают вверх.

— С каких это пор у тебя проблемы с девушками?

— С тех самых, как одна язва с периметра поселилась под моей крышей, — бурчит себе под нос, ноя всё равно слышу.

Выходит, не только у меня проблемный аккомодант.

— Тоже выносит мозг?

— Я ей так и сказал, — хмыкает Марк. — Она ответила, что в моей голове нет ничего, что можно было бы оттуда вынести.

Ржу, потому что согласен с девушкой, но вслух говорю другое.

— И как же ты спустил ей с рук такое?

Марк снова сводит брови.

— Она меня безмерно бесит, но я уважаю её за то, что она не боится высказывать мне правду в лицо — такого больше никто не делает. Конечно, я довожу её до слёз при каждом удобном случае, потому что она не должна знать, что имеет надо мной власть, но всё же я её уважаю.

Хмыкаю и опускаю глаза к бокалу с ромом; янтарная жидкость переливается в свете неоновых софитов, меняя цвет, и почему-то напоминает мне глаза Вари — они тоже темнеют, когда она начинает злиться. Залпом осушаю бокал и с грохотом опускаю его на барную стойку.

Чёртова девчонка и здесь не оставляет в покое.

Осматриваюсь по сторонам, но Терского нигде не видно, хотя он и не был никогда любителем ходить по клубам; это мы с Климом постоянно зависали то в «Джокере», то в «Спайдере», а Ян предпочитал сидеть дома и изучать стены или книги. Никто не мог понять, в кого он такой: его отец в его возрасте был сорвиголовой, а мать не отставала, так что друг был белой вороной даже в собственной семье, не говоря уже про сверстников.

Не от мира сего.

— Ты-то что здесь забыл? — запоздало спохватывается Клим. — Тебя ж обычно хрен вытащишься культурно отдохнуть.

Фыркаю — где Марк и где «культурно»?

— Скажем так — не тебе одному досталась язва с периметра.

— Понял.

Мы пару минут молча пьём; мой мозг уже начинает отключаться, но до Климова мне всё равно далеко: он уже дошёл до нужной отметки и принялся выискивать жертву на вечер.

— Эй, как тебе вон та, в красном? — интересуется, хищно улыбнувшись.

Бросаю взгляд в зеркало на девушку, в сторону которой указал Марк; она реально «что надо», и в любой другой день я бы сдёрнул её прямо у друга из-под носа, но сегодня мне хотелось тупо утопить злость в алкоголе.

— Я в любом случае пас, но ты дерзай.

Марк допивает вискарь и двигает пустой бокал бармену.

— Да кто бы её тебе отдал, Поляков! Эта красотка моя.

Безразлично пожимаю плечами — пофиг.

Не знаю, сколько сидел у барной стойки — помню только, что девочка в красном после нескольких попыток подкатить подпустила-таки к себе Клима и пошла с ним наверх — в вип-зону; я провожал их взглядом, но вместо них почему-то видел себя и Варю. Это заставило меня бухать ещё больше, потому что я не хотел видеть её лицо даже в мыслях.

А оно как специально бесило, мелькая перед глазами.

Ближе к четырём утра я всё-таки выполз из бара и сел в такси, которое вызвал бармен; всю дорогу до дома я периодически отключался, так что водителю пришлось меня тормошить во дворе дома. У отца в кабинете горит свет — это я вижу даже от входа сквозь матовое стекло, потому что его кабинет находится на втором этаже прямо возле лестницы. Я настолько в хлам, что не рискнул подниматься в свою комнату мимо отца — он не упустит случая прочистить мне мозги — так что я просто иду в комнату Вари.

Девчонка спит, но как только я врезаюсь в её шкаф, не удержавшись на ногах, она моментально просыпается — вскакивает на ноги, испуганно включает свет и пытается понять, что происходит.

— О, ты не спишь, — киваю. — Отлично. Мне нужна твоя помощь — ты должна меня прикрыть. — Малышка брезгливо морщится — учуяла моё состояние. — Если отец увидит меня — мне крышка!

— А меня это волнует, потому что… Погоди-ка — меня это ни черта не волнует!

Хмурюсь — вот же упрямая.

— Это не просьба. — Падаю на кровать, несмотря на её смешные попытки выпихнуть меня оттуда. — Ты можешь мёрзнуть на полу или лечь рядом — выбирай.

— Уж лучше спать в конуре с собаками, чем с тобой.

Хочу сказать ей, что сомневаюсь, но язык завязался узлом; в конце концов, она большая девочка и сама найдёт, где спать, так что я просто проваливаюсь в сон.

1 сентября 2019 года, воскресенье

Череп немилосердно трещал, покрывая меня трёхэтажным матом, и, в общем-то, я его прекрасно понимал. В ушах стоял такой жуткий писк практически до ультразвука; им бы запросто можно было разбивать бокалы — странно, что мои барабанные перепонки ещё не взорвались.

— Какой же ты придурок, — слышу бурчание Вари справа и поворачиваю голову.

Она вытирала полотенцем мокрые волосы и ворчала, не закрывая рта, а мой мозг и желудок просили её заткнуться и пощады.

— Можешь ты заглохнуть! — стону, накрывая лицо одеялом.

Чтоб я ещё хоть раз нажрался в дрова…

— А ты не охренел? — повышает голос. — Мало того, что из-за тебя мне пришлось спать на полу — весьма немягком, должна заметить! — так ты ещё и хамишь с утра пораньше! Ты, кстати, должен меня на встречу с одногруппниками отвезти, помнишь?

Твою медь…

Она продолжает что-то говорить, но я не слушаю — к горлу подкатывает тошнота.

— ЯРОСЛАВ!

Дёргаюсь, потому что девчонка шмякнула меня подушкой по дико звенящей башке.

— Жить надоело? — бурчу.

— Ты меня совсем не слушаешь!

— Слушаю.

— Ну и что я сказала?

Пытаюсь не ржать, когда отвечаю:

— Что-то где-то и машина.

— Какой же ты засранец!

Фыркаю.

— Тоже мне новость.

— Послушай, чего тебе надо от меня? — вдруг вздыхает. — Я тебе ни разу и слова против не сказала — так почему ты ведёшь себя так со мной? Даже то столкновение в коридоре — и то вышло не по моей вине, потому что ты запросто мог меня обойти. Так и скажи, что тебе захотелось почувствовать себя важным!

— Только не начинай выяснять отношения! — взрываюсь, откидывая одеяло и возвращаясь в вертикальное положение. — Ты не в том положении, чтобы возражать.

— Знаешь, я считаю, что стала тебе небезразлична — потому ты и не можешь оставить меня в покое!

— Так пересчитай! — закатываю глаза. — Или тебе хочется думать, что ты попала в сказку о Золушке? Этого не будет!

— Тогда перестань вести себя как придурок!

Это начинает раздражать меня. Вскакиваю на ноги и хватаю Варю за подбородок, не больно сжав челюсть и заставив, наконец, замолчать; в комнате ненадолго повисает тишина, и моя голова получает небольшую передышку. В башке от такого резкого подъёма словно включаются карусели, но я стискиваю зубы.

— Это мой дом. И здесь всё будет так, как я скажу — тебе ясно? — По её лицу видно, что она злится и хочет сказать в двести раз больше в ответ, но сдерживается и кивает. — Умница.

Целую её в лоб, чем ещё больше вывожу из себя, и выхожу из комнаты.

До нашей следующей встречи мне надо остыть.

Пока поднимаюсь на второй этаж, привычно тянусь рукой за телефоном в задний карман, но пальцы нащупывают пустоту.

Наверно, вывалился у Варьки.

Но возвращаться обратно даже не думаю — не хочу снова слушать эти бредни по десятому кругу. Я принимаю самый долгий душ в своей жизни, смывающий с меня дикий недосып, кутёж прошедшей ночи и тяжесть своей же злости и заваливаюсь на кровать, чтобы как следует отоспаться. Кажется, я даже успел отключиться, потому что только что гонял по трассе, а в следующую секунду от звука резко хлопнувшей двери подскакиваю и озадаченно смотрю на Варю, которая отводит взгляд, краснея при этом как рак в кастрюле. Осматриваю себя — мало ли, чего она там увидела — но не замечаю ничего необычного; из одежды на мне спортивные серые штаны и татуировки, так что понятия не имею, что на неё нашло.

— Если ты пришла за реваншем, то лучше закрой дверь с той стороны, — хрипло отзываюсь и отворачиваюсь в противоположную сторону.

— Вообще-то, я принесла твой телефон, — возмущается. — Тебе тут пришло 100500 сообщений и наверно тысяча пропущенных вызовов от какого-то Клима.

— Так чего раньше не принесла? Или тебе захотелось почитать смс-ки?

— Я ждала, пока ты сам придёшь и заберёшь эту хрень — вы ведь все помешаны на гаджетах!

Приподнимаю брови и поворачиваюсь обратно.

— Вы — это кто?

Девчонка нервно топчется на месте и закатывает глаза.

— Ваша распущенная братия избалованных мажоров, конечно, — елейно улыбается.

Копирую её закатывание глаз и протягиваю руку в характерном жесте, но она меня удивляет — прицеливается и швыряет телефон прямо в меня; с громким хлопком гаджет на секунду прилипает экраном к моему животу, отчего мышцы рефлекторно поджимаются, а после шмякается на кровать. Бросок, конечно, отличный — трёхочковый — но я снова оказываюсь на краю между двумя гигантскими пропастями: раздражением и яростью.

— Не хочу подходить к тебе, когда ты такой мерзкий, — машет рукой в мою сторону. — Вдруг это заразно. И кстати — на звонке у тебя стоит жуткая песня — будто орущая кошка, которой наступили на хвост[1].

Не успеваю открыт рот, как Варя исчезает — так же внезапно, как и появилась — и стискиваю гаджет в руке. Подавляю желание запульнуть его в стену, хотя ещё секунду назад хотел вправить девчонке мозги по этой же причине — додумалась же швырнуть его! — но в голове всплывают слова Марка о его «язве».

«Она меня безмерно бесит, но я уважаю её за то, что она не боится высказывать мне правду в лицо — такого больше никто не делает».

Для меня вся ночь прошла как в тумане, а эти несколько слов словно отпечатались на подкорке калёным железом — дигидрогенсульфатом[2] не сотрёшь.

Уважаю ли я Варю?

На самом деле я никогда не думал о ней в таком ключе — она всегда была для меня лишь девчонкой, которой нужно преподать урок; глупышкой, которой нужно напомнить её место в обществе в целом и в моей жизни в частности. Ну, может в эту формулу вмешалось и моё задетое эго — немного — у меня же на уровне ДНК заложено самомнение… Я бы не удивился, если бы прошлой ночью Клим сказал бы что-то похожее, но сейчас, когда я трезв, его слова очень напоминали по ощущениям разорвавшийся снаряд — слишком внезапные, слишком немыслимые и слишком преждевременные, чтобы быть правдой, хотя сомневаться в их искренности не приходилось.

Но мозг стопорили не слова, а человек, которому они принадлежат.

Из нас троих — меня, Марка и Яна — Клим был самых наглухо отбитым на голову; ему доставляло удовольствие видеть страдания тех, кто слабее, но ещё больше — если он сам был причиной этих страданий. Ему было в лёгкую поставить проходившему мимо подростку из периметра подножку и с диким ржачем наблюдать, как лицо бедолаги целуется с асфальтом. Я не говорю, что сам в это время отдавал бедным последнюю рубаху, но это прям край даже для меня. Лично мне было по кайфу проехать мимо на своей детке или повертеть перед носом новеньким смартфоном — позёрство чистой воды, зато сразу показывает, кто есть кто.

А превращать лица в фарш я предпочитаю только за дело и в честной драке.

Так как же из нас двоих он раньше меня понял, что в принципе способен на уважение? До такого не доходят в компании «Старого монаха[3]» и красотки в красном платье — это нужно было как-то сразу оценить на инстинктах и культивировать в башке каждый раз, как видишь её. Я же при каждом столкновении с Варей готов только сжимать кулаки и стискивать зубы, чтобы снова не сорваться — и с моей стороны это уже подвиг. Казалось бы, надо просто перестать видеться с ней, и конфликт с собственной головой будет исчерпан, но, наверно, для меня это слишком просто. К тому же, была какая-то ненормальная тяга к девчонке с моей стороны — я знаю, что в итоге буду лезть на стену от своей же ярости, но не могу заставить себя пройти мимо её комнаты.

Прямо моя личная территория для больного мазохизма.

Но, думаю, в какой-то степени я Варю тоже уважаю, хотя от лица «AC/DC» заявляю, что последний коммент девчонки прозвучал обидно.

Глаза открываются ближе к часу дня; я проспал всё на свете, включая матч «Зенит — Спартак», а ещё хренову тучу сообщений от Клима — плюс к тем, о которых мне рассказывала Варя. Добивает меня мать со своим званым вечером в честь моего поступления в универ.

Будто у меня был шанс не пройти.

Я ей честно говорю о том, что меня она на свои пенсионерские посиделки может не ждать, но она и слышать ничего не хочет: либо я появляюсь, либо она уговорит отца заблочить мои кредитки. Если она этим и добивается чего-то, то только ещё большей неприязни с моей стороны — когда-нибудь допрыгается, и я вообще от неё отрекусь.

В два спускаюсь вниз обедать; мать уже за столом, плюс к ней присоединился Виктор со своей дочерью, в сторону которой стараюсь даже не смотреть, чтоб не вывернуло наизнанку. А вот моей игрушки за столом не видно — или боится выходить, или не хочет сидеть за одним столом с этими показушниками. Тут я её понимаю, чесслово, но не мне же одному здесь мучиться; поэтому заворачиваю в её комнату и застаю её за просмотром видео на Ютубе — там какая-то девчонка играла слезливую сопливую музыку на рояле, от которой хотелось залить отбеливатель в голову и забыть об этом.

— Собираешься отсидеться в окопе? — пугаю Варю. — Не выйдет, детка — тебе придётся пойти со мной.

— К-куда? — заикается.

— Вообще-то уже время обеда — в столовой уже смастерили твою куклу Вуду и проклинают за опоздание.

Её глаза так смешно округляются, что я откровенно угараю.

— Что за бред ты несёшь? — догадывается, наконец, что я её попросту стебу, и хмурится.

— Поболтали — и хватит, — киваю и беру её за руку.

Варина рука по ощущениям напоминает кусок льда.

Не мог же я её так сильно напугать?

— Чего ладони-то такие холодные?

— Они почти всегда холодные — вегето-сосудистая дистония, — вздыхает.

Вот те раз.

В столовую входим вместе, и Варя смущённо опускает взгляд; а вот мать и Эвелина внимательно осматривают нас и замечают то, что я по-прежнему держу девчонку за руку. Мать брезгливо отворачивается, а Эвелина поджимает губы — видать, никак не возьмёт в толк, почему вместо неё я предпочёл оборванку с периметра. По её мнению, в мире ей нет достойных соперниц в красоте, а значит и любое моё увлечение она воспринимает как оскорбление собственной внешности. А лично мне вообще насрать, о чём она думает: если это поможет отвязаться от Эвелины, я готов хоть жениться на Варе.

Временно, конечно.

— Эвелиночка, дорогая, — воркует мать с троюродной племянницей. — Мы с дядей Геной решили устроить вечер в честь вашего с Ярославом поступления, так что буду рада, если вы с отцом придёте.

— Замечательная новость! — сияет в ответ девушка — но так фальшиво, что меня тошнит. — Мы непременно придём!

Наверняка она будет в каком-нибудь офигительно-откровенном платье, которое, по её идее, должно будет свести меня с ума.

Где бы взять сварку и выжечь себе нахрен глаза?

— Зачем вообще всё это нужно? — стону, усаживаясь между матерью и Варей. — Я собирался вечером в клуб вместе с Марком.

— Твой Марк тоже приглашён к нам сегодня, — отрезает родительница. — И помни о последствиях, если я не увижу тебя вечером.

— Да хоть в приют меня сдай! — взрываюсь. — Я не цирковая собачка, чтобы за кусок сахара скакать перед тобой на задних лапах! — Варя вздрагивает — замечаю это краем глаза — и я стискиваю зубы; перевожу взгляд на Эвелину и прищуриваюсь. — Я приду, если её не будет там.

Девушка открывает рот в приступе притворной обиды и снова поджимает губы — бесит этот её дурацкий жест.

— Не смей ставить мне условия! — вздёргивает подбородок мать. — Эвелина имеет такое же право быть в этом доме, как и ты.

— Тогда я приведу с собой Варю, — киваю.

Чёрта с два родительница выйдет победителем в этом раунде по упрямству.

Она переводит взгляд на мою девчонку, которая уже практически сжалась в комок, и разве что не испепеляет её взглядом.

— Хорошо, — кивает мать. — Но будет лучше, если никто не узнает о её истинном происхождении: мне ни к чему людские пересуды.

— Ты ведь не побоялась слухов, когда принимала отца обратно в семью, — презрительно фыркаю. — А теперь тебя заботит происхождение моего аккомоданта? Она ведь практически член твоей семьи!

— Девчонка с окраины никогда не станет членом моей семьи!

— Неужели? Но ведь ты любишь принимать под своё крыло кого попало!

Мать открывает рот в немом «ахе»; Эвелина удивлённо округляет глаза; дядя предпочитает изучать содержимое свое тарелки и не соваться на линию огня; а Варя… Только посмотрев в её наполнившиеся слезами глаза, я понимаю, что сказал.

Твою ж мать…

Её губы дрожат, когда она складывает салфетку на стол и выскакивает из столовой; чертыхаюсь сквозь зубы и поднимаюсь на ноги, чтобы пойти за ней, но передо мной вырастает Эвелина.

— Ты что, серьёзно собрался утешать эту… эту бродяжку? — насмешливо морится. — Брось, она ведь не заслуживает такого отношения!

— Но она явно заслуживает больше, чем ты, — отпихиваю её в сторону и иду к Вариной комнате.

Сейчас не могу не согласиться, что я урод: я не сказал ничего из того, что она бы уже не слышала от меня, но при свидетелях обижать её не имел права.

Перед дверью её комнаты замираю и тихо стучу; с той стороны раздаётся какая-то возня, но я не слышу, чтобы Варя торопилась впустить меня.

— Уходи! — подтверждает мои подозрения.

Нуу… Я пытался по-хорошему.

Вытаскиваю из кармана связку ключей и один из них вставляю в замок; он поддаётся с первого раза, и я открываю дверь осторожно, чтобы не схлопотать по морде чем-нибудь тяжёлым. Варя сидит на кровати, притянув колени к груди, и неотрывно смотрит в одну точку — я бы тоже себя игнорил; подхожу ближе и сажусь практически на самый край.

— Когда я говорил про кого попало, я не имел в виду тебя.

— Н-неужели? — всхлипывает и зло вытирает слёзы, будто я даже их с её стороны не достоин. — Ты с самого п-первого дня нашего знакомства показывал м-мне моё место, а теперь вдруг р-решил поменять своё м-мнение?!

— Да. Нет. Не совсем. — Блин, ну почему ж с ней так сложно… — Наши отношения остались в прежнем русле, но я признаю, что в этот раз всё-таки перегнул палку — я не имел права говорить об этом при всех.

— Вот спасибо! — язвит девушка в ответ. — Мне страшно п-полегчало!

— Всегда рад помочь, — весело скалюсь.

Варя фыркает, но, кажется, оттаивает: в конце концов, я не каждый день перед кем-то извиняюсь — пусть и не в открытую.

— Ты это серьёзно говорил? — хмуро интересуется, успокаиваясь. — Про моё присутствие на вечере? Или просто хотел матери насолить?

— Скажем так: ты меня бесишь чуть меньше, чем все остальные, — хмыкаю. — Но второй вариант тоже имеет место быть.

— Так и знала! — Она прикладывает ладонь ко лбу. — Ты не можешь сделать что-то от чистого сердца, потому что у тебя его нет.

— Советую тебе о нём тоже забыть — сострадательные здесь не выживают.

— Ты живёшь в дерьмовом мире, ты в курсе?

Ещё бы…

— Добро пожаловать, — благосклонно киваю головой. — Теперь ты тоже в нём живёшь.

Девушка пару раз вздыхает.

— Не думаю, что мне стоит появляться в вашей гостиной сегодня вечером — твоя мама будет недовольна, а я не хочу конфликтов.

— Моя мать будет недовольна в любом случае, — фыркаю и сползаю на пол, откинув голову на кровать — так, чтобы нарочно задеть Варины ноги. — Даже если ты вообще исчезнешь из нашего дома.

— И что ты предлагаешь?

— Ты ведь тоже поступила в универ — значит, это и твой праздник, так что не вижу никаких проблем с твоим появлением.

Варя хмурится и упирается подбородком в колени; понятно, что она всё равно будет белой вороной среди элиты — это ведь не сбор аккомодантов.

Хотя…

— Есть идея, — заговорщически ухмыляюсь: странно, что я раньше об этом не подумал.

Вытаскиваю из кармана телефон и набираю номер Марка; он долго и упорно отказывается брать грёбаную трубку — никак мстит за мой игнор — но я оказываюсь упрямее.

— Ну, давай, удиви меня, — ворчит мне в ухо.

Я быстро излагаю ему свой план, пока он шипит сквозь зубы о том, что моя мать угробила ему вечер, но после моего монолога весело ржёт.

— Хочешь устроить бунт? Я в деле, чёрт возьми!

С ухмылкой кладу трубку и после повторяю то же самое с Яном — лишними люди не будут.

— Думаешь, это правильно? — озадаченно интересуется Варя.

— Думаю, это не только правильно, но и справедливо, хотя вообще-то не в моих правилах озадачиваться этим.

— Ну, кто бы сомневался, — закатывает глаза, но я вижу, что её настроение улучшилось.

Ладно, хватит с меня на сегодня добрых дел.

Поднимаюсь на ноги и возвращаюсь в столовую — она уже опустела, хотя моя порция по-прежнему стоит на столе: никак тётя Валя постаралась. Сметаю с тарелки мясо по-французски и поднимаюсь к себе в комнату — до вечера ещё полно времени, и я могу скоротать его за игрой в приставку. Включаю «Need for Speed: Underground» и даже успеваю пройти первую трассу, когда дверь в мою комнату распахивается, и на пороге вижу растерянную Варю.

— Стучаться не учили? — возвращаю ей её же слова.

— Вообще-то, я стучала, но ты не слышал.

Ну, вообще-то я реально мог не услышать — так орал на механических водил.

— А если бы я был здесь не один?

— Ну, я же слышала, что ты играешь!

— Ладно, чего тебе надо?

— Я не знаю, что надеть на этот дурацкий вечер, — обречённо стонет и прикусывает губы.

Вроде обычный жест, ничего такого, но глаза как магнитом тянет к губам Вари; Эвелина тоже любит так делать — ей кажется, что это сексуально, а я начинаю подозревать её в каннибализме — и в исполнении Лаврентьевой меня это раздражает, но с Варей вообще всё идёт через задницу. Поэтому от греха подальше отворачиваюсь обратно к телевизору и пытаюсь потушить внезапно затлевшие искры в груди.

Не хватало ещё запасть на девчонку с периметра.

— Хочешь, чтобы я помог тебе выбрать? — Прикидываю в уме, есть ли что-то приличное в её вещах, которые подбирала Эвелина; вроде было несколько платьев, но я ж тоже не особо разбираюсь в бабских шмотках… — В твоём шкафу должны висеть какие-то платья, не пробовала померить?

— Я не знаю, подходят ли они для такого мероприятия. — На последнем слове она брезгливо кривит губы и морщит нос — теперь нас двое. — Вдруг я одену что-то не то и опозорю тебя?

Мои брови удивлённо взлетают вверх.

Она боится меня подвести?

Это что-то новенькое — хотя в любом случае не должно было быть таким приятным на слух.

Но перспектива увидеть её в чём-то более открытом, чем то, что на ней надето сейчас — облезлые дизайнерские джинсы и какая-то мешковатая футболка — меня почему-то не радовала: в конце концов, она девушка, а я нормальный парень со здоровыми потребностями организма.

— Чёрт… — ворчу себе под нос, а потом добавляю громче: — Ладно, тащи сюда свои тряпки.

— Я не буду переодеваться при тебе! — тут же выпускает иголки.

— Как будто там есть, на что смотреть, — закатываю глаза. — Будешь одеваться в ванной, а сюда выходить и показывать.

На этот раз она не думает и секунды: уносится в свою комнату и возвращается с тремя вешалками, на которых я вижу красное, серебристое и чёрное платья. Провожу ладонью по лицу — угораздило же меня вляпаться… — и машу рукой в сторону двери в ванную. Варя кивает и скрывается внутри, а я пытаюсь унять непонятно откуда взявшуюся дрожь в руках, от которой даже джойстик ходил ходуном.

И почему рядом с этой девчонкой всё идёт наперекосяк?

Пока я думаю над тем, что, возможно, проиграл сам себе, когда попросил отца вписать её имя в своё дело, дверь за моей спиной скрепит, и я поворачиваюсь, чтобы задохнуться.

— Что не так? — тут же хмурится Варя.

— Сними. Сию. Секунду. — Чеканю каждое слово, разглядывая кроваво-красный кошмар. — Чтоб я никогда не видел на тебе эту порнографию!

Вполне в духе Эвелины, но Варе такой стиль не подходит — слишком коротко, слишком открыто и слишком сильно бьёт по мозгам.

И как я его проворонил?

Второе чёрное выглядело так, будто девушка собиралась на поминки — мрачное, тяжёлое и аномально закрытое: я бы в таком к чёртовой бабушке задохнулся.

А вот третье выглядело так… Короче, я сто раз пожалел, что согласился помочь Варе с нарядом: серебристый каскад как будто сшили специально для неё. Он подчёркивал её тонкую талию, клёвую грудь и охренительные ножки, которые выглядели очень аппетитно даже несмотря на её маленький рост — настолько, что мне снова пришлось отвернуться, чтобы не слететь с катушек и не проиграть первобытным инстинктам. Сжимаю руки с такой силой, что пластиковое покрытие джойстика издаёт характерный треск.

Пока на ней джинсы и мешковатые футболки — она в безопасности.

Да и я тоже.

— Да, вот это выглядит не так отвратно, как предыдущие, — киваю, не поворачивая головы. — Можешь одеть его.

— Ты уверен, что оно подходит? — сомневается.

Наверно, из-за моей реакции — совсем не разбирается в мужиках.

— Уверен. А теперь иди и не попадайся мне на глаза до самого вечера.

Варя что-то бурчит себе под нос, но послушно сгребает остальные платья и свою одежду и выскальзывает за дверь. Запускаю пятерню в волосы — чувствую, вечер будет тем ещё наказанием.

Четыре часа спустя, когда я влез в свой костюм, который первый и последний раз надевал на свой выпускной — весьма абстрактный — моё раздражение снова переключилось на отметку «Активно». Я терпеть не мог вот эти сборища мудаков, которые меряются размерами кошельков.

Как будто воровство и удачное рождение — это талант.

Вари нигде не видно; зато я замечаю в центре зала Марка в компании мрачной брюнетки. Она держалась отлично — ни намёка на растерянность или испуг — но я сразу понял, что она аккомодант Климова. Чуйка, что ли. Судя по довольной роже Марка, он над ней снова прикалывался и при этом вился вокруг неё ужом, но она практически не обращала на него внимания. Недалеко вижу Яна с шатенкой, и вот она-то сдавала с потрохами свою классовую принадлежность — всё время с любопытством озиралась по сторонам и жалась поближе к своему сибариту. Глаза сами отыскивают в толпе Эвелину — чтобы знать, в какую сторону не заворачивать; она в компании моих матери и отца играла свою мерзкую роль пай-девочки, но я видел её насквозь.

Прожжённая шкура.

Я уже было направляюсь в сторону комнаты Вари, но замечаю её саму в дальнем углу; прям чувствую, как мои глаза наливаются кровью, а в груди разгорается гнев, требующий пойти прямо к ней и отметить свою территорию.

А всё потому, что девчонка была не одна, а в компании Калугина.

Парень что-то рассказывает моей девчонке, и та в ответ ему улыбается и так «мило» краснеет, что меня просто корёжит. Делаю шаги в её сторону, даже не замечая ничего вокруг; она случайно поворачивается ко мне, и весёлость скатывается с её лица. Вместо этого она бледнеет, и видимо сглатывает, а я выдаю в ответ злую усмешку.

Ты правильные выводы делаешь, детка.

За те несколько секунд, что я сокращаю между нами расстояние, Варя успевает отойти от Вадима всего на шаг — ровно настолько, чтоб я смог вдохнуть и чуть прочистить голову. Очевидно, в нашу последнюю встречу парень плохо уловил мой посыл о том, что девчонка ему больше не принадлежит, а значит и быть рядом с ней его не должно.

Но я всегда могу это исправить.

Калугин вроде даже не заметил, что с девчонкой что-то не так: лоховский у него радар для надвигающихся неприятностей — нихрена не ловит; он по-прежнему лопотал что-то своё, когда я просто отделил Варю от его внимания — встал стеной между ними двумя. Он затыкается на полуслове и озадаченно смотрит на меня.

— Какого хрена ты здесь забыл? — практически рычу сквозь зубы.

— Твои родители пригласили, — склоняет голову влево.

Терпеть не могу, когда на меня так смотрят — будто это я здесь нежеланный гость; стискиваю зубы и сжимаю кулаки — видит Бог, я бы вынес ему зубы вместе с челюстью, если бы не робкое прикосновение чьей-то ледяной ладошки к моим сжатым пальцам. Это на мгновение меня отвлекает, и я поворачиваюсь к Варе, глаза которой практически вопят о том, что я не должен делать глупостей. Свожу брови вместе и опускаю глаз туда, где соприкасаются наши руки — едва ощутимо, но это прикосновение действует на меня, как тонна воды на полыхающий огонь.

Хотя угли всё ещё тлеют, когда я снова поворачиваюсь к Калугину.

— Где твой аккомодант? — беру себя в руки.

— А ты разве не знаешь? — насмешливо ухмыляется. — Она за твоей спиной.

— Ах ты, псина!

— Ярослав! — слышу тихий, но твёрдый голос Вари, которая одновременно с этим предупреждающе хватает меня за руку — обеими ладонями за предплечье. — Пожалуйста, перестань!

— Да я всего-то ему голову оторвать хочу, — с глухим раздражением передёргиваю плечами. — Этот упырь пришёл в мой дом и решил повыёживаться — я собираюсь спустить его задницу обратно на землю.

— Если здесь кто и упырь, то только ты, — обиженно сопит девушка, пока Калугин возмущённо хлопает ртом, как рыба. — Послушай, я ведь не делала ничего такого, что могло бы скомпрометировать меня, правда? А это значит, что ты не имеешь права злиться.

— Тебя ждут адские пытки, если ты ещё хоть раз ему улыбнёшься, — киваю со всей серьёзностью. — Это я могу тебе обещать.

— Я не твоя собственность! — злится. — Ты не можешь просто брать и вычёркивать людей, которые были в моей жизни до тебя!

— Теперь я — твоя жизнь!

От удивления её глаза распахиваются так широко, что при желании в них можно увидеть галактику — даже радужки не видно из-за темных зрачков. Прокручиваю в голове свою последнюю фразу и понимаю, что девчонка могла меня неправильно понять, но сейчас на это плевать.

Главное, чтобы она поняла, что я не шучу.

Чувствую, как на плечо опускается чья-то тяжёлая ладонь; испепеляю взглядом её обладателя, но Марк не впечатляется.

— По-моему, ты сейчас тут всем то ещё представление устроишь.

— И это говоришь мне ты — чемпион по идиотским поступкам?

Друг молчит, и по его лицу вижу, что он чего-то не договаривает.

Я оборачиваюсь и натыкаюсь на брезгливый взгляд матери, который буквально орёт о том, что она не в восторге от моего поведения — тем более что оно связано с девчонкой с периметра. Но когда меня заботило её мнение? Хотя слухи мне были не нужны, поэтому я делаю пару глубоких вдохов перед тем, как снова заговорить.

— Я скажу один раз, Калугин, так что запоминай сразу: увижу тебя возле неё ещё раз, и наша следующая беседа не будет такой милой.

Не дожидаюсь от него никакого ответа — просто беру Варю за руку и тащу в противоположный угол — подальше от этого упыря. Девушка даже не пытается освободиться — на её лице выражение глубокого шока; но когда торможу и легонько встряхиваю её за плечи, она начинает вырываться.

— Какое ты имел право так вести себя со мной?! — не кричит, но старается показать, что она раздражена. — Я тебе не собачка, чтобы распоряжаться моей жизнью, понял!

— Пока ты живёшь под моей крышей, всё будет так, как я сказал, — складываю руки на груди. — Через пять лет будешь свободна, как ветер, и вот тогда поступай, как хочешь.

Она хлопает глазами и возмущённо приоткрывает рот, а я просто смотрю на неё и понимаю, что не пришёл бы сюда, если бы Вари тут не было.

Так что у меня есть ещё одна причина злиться на неё.

— Ты самый мерзкий, эгоистичный, избалованный ребёнок из всех, кого я знаю!

— Да, — весело фыркаю. — Ты уже говорила об этом.

Она раздражённо хмурится, и копирует меня, складывая руки на груди. Прохожусь глазами по толпе богатеев: мать старается не смотреть в мою сторону, явно желая сделать вид, что не знает меня; Эвелина пыталась убедить себя в том, что вообще ничего не произошло, но раздражённо вела плечом и хмурила свои нарисованные брови; дядя вообще открестился от мира, отыскивая что-то на дне бокала шампанского — наверно, пытался понять, как его угораздило жениться на капризной Оксане Дмитриевне; Марк косился в сторону музыкального центра — раритетного, между прочим — и явно хотел поменять музыку; Яну, как обычно, было фиолетово, где он находится — хотя на своего аккомоданта взгляды то и дело бросал.

Это что-то новенькое.

Примерно через десять минут Варе моя компания надоела: раздражённо одёрнув платье, она бросила на меня испепеляющий взгляд и зашагала в сторону своей комнаты. Я проследил, чтобы её бывший дружок не увязался следом, и только после этого взял в руки бокал с чем-то тёмным и терпким.

Первый из многих.

Несколько раз я собирался пойти к Варе, чтобы узнать, как она, но тут же одёргивал сам себя — я не стану за ней бегать, а то ещё решит, что небезразлична мне… Мать и так точит на меня зуб.

Окидываю взглядом толпу в поисках отца, но не нахожу его; теперь понятно, почему мать на взводе: любимый муж кинул. Если бы он был рядом, она бы ни за что не посмотрела в мою сторону, чтобы не привлечь его внимание к тому, что сын притащил на вечер «простолюдинку» — наоборот игнорила бы меня изо всех сил.

А так она ищет, на ком можно отыграться.

И Варя ещё удивляется, что я эгоистичен?

Здесь все такие, с кого нормальный пример-то брать?

Поняв, что «соперница» уже не вернётся, Эвелина поправляет платье и шагает прямо ко мне; моё настроение тут же падает до отметки «Отвалите», но у неё радар, как и у Калугина — барахлит.

— Ты меня поражаешь, Поляков, — качает головой, поигрывая тонкими пальцами ножкой бокала. — Привести эту несчастную туда, где ей не место, да ещё и вести себя при этом как ревнивый придурок — ты переплюнул сам себя, знаешь?

— Зависть — плохое чувство, — выдаю в ответ самую ехидную улыбку.

Эвелина брезгливо кривит губы.

— Она мне не конкурентка.

— Уверена? Потому что твоё поведение говорило о твоём уязвлённом самолюбии.

— Это было разочарование, Ярослав, а не уявлённость.

— Убеждай себя в этом почаще, дорогая.

Кажется, у меня передозировка общения с человеком, у которого мозг размером с грецкий орех; допиваю это жуткое пойло, которым тут всех сегодня спаивали — позор вам, Поляковы, могли бы поделиться чем-то поприличнее! — и всовываю бокал в руки растерянной Эвелины. Извиняться перед ней всё равно не собираюсь, так что просто молча сваливаю в свою комнату — отсыпаться.

А с Варей мы завтра ещё встретимся.

[1] У Ярослава на входящих стоит песня группы AC/DC — Thunderstruck.

[2] Химическое название серной кислоты.

[3] «Old Monk» — марка индийского тёмного рома.

2 сентября 2019 года, понедельник

Подъём выдался тяжёлым.

Я никогда прежде не ложилась спать позже одиннадцати часов вечера, а вчера, хоть и вернулась в свою комнату около девяти, заснуть всё равно не смогла — ни разу не тихие разговоры и музыка совершенно не способствовали здоровому и крепкому сну. В общем, отключилась я около двух часов ночи, а встать нужно было в семь утра — сходить в душ, позавтракать и привести себя в порядок, потому что занятия начинаются в полдевятого, а Ярослав вряд ли собирается в универ.

Придётся самой о себе позаботиться.

В столовой пусто — наверняка после такой гулянки проснутся все ещё не скоро — но на кухне уже во всю кипит работа, и я решаюсь сунуть туда нос, чтобы не идти на учёбу голодной: не пугать же одногруппников адскими песнями умирающего в животе кита в первый же день! Тётя Валя суетилась, будто у неё десять рук вместо двух, и попутно раздавала указания ещё двум женщинам, которые колдовали вместе с ней.

— Будете прохлаждаться, я с вас три шкуры спущу! — стращала их Валентина, шинкуя огромным ножом луковицу, как заправский шеф-повар; оторвавшись на мгновение от своего занятия, она поднимает голову и замечает меня. — Здравствуй, детка! Ты рано встала.

— Ну, мне ведь на учёбу… — будто извиняясь, отвечаю.

— Садись, — указывает рукой на барный стул. — Сейчас тебя покормим.

Буквально успеваю моргнуть, как передо мной появляется дымящаяся тарелка с ароматной кукурузной кашей, приправленной кусочком сливочного масла и сахаром, а следом за ней — огромная кружка капучино со сливками и тосты с малиновым джемом. Собираюсь сказать «Спасибо», как рядом оказывается ещё одна порция аналогичного завтрака.

— Сомневаюсь, что в меня столько влезет…

— Вторая тарелка для Ярослава — он уже спускался и скоро придёт снова.

Эти слова вводят меня в ступор: Поляков в такое время на ногах? Разве он не любитель проспать всё на свете?

В ответ на мои мысли соседний стул отъезжает, и вот Ярослав уже сидит рядом.

— Тёть Валь, ты же знаешь, что я терпеть ненавижу эту хрень, — бурчит он. — Я не цыплёнок, чтоб это есть.

Перевожу на него взгляд и вижу человека, который явно не собирался вставать так рано.

— И слышать ничего не хочу, — зажимает уши ладонями Валентина. — Пока на кухне командую я, будь добр съесть всё, что тебе дали.

Ну, хоть кто-то прививает ему здесь хорошие манеры.

— Чего скалишься? — ворчит уже в мою сторону.

— Ничего, — отвечаю и закусываю губы, чтобы не рассмеяться.

Не выспавшийся Ярослав — то ещё зрелище.

Парень продолжает что-то ворчать себе под нос, но послушно берёт ложку и принимается уничтожать завтрак; я следую его примеру, и приблизительно десять минут, пока мы еди́м, между нами царит напряжённая тишина. Чтобы не зацикливаться на этом, я переключаю внимание на процесс готовки, которым руководит тётя Валя, и ненадолго отвлекаюсь от насущных проблем. Слышу какой-то шум из коридора, но его так перекрывали звуки кухни, что невозможно было понять, что это.

Что-то очень отдалённо похожее на забивание свай огромной кувалдой.

Когда моя тарелка и чашка пустеют, я благодарю Валентину за завтрак и натыкаюсь на недовольный взгляд Ярослава — что я уже успела ему сделать? Обхожу парня по дуге и иду прямо в свою комнату, чтобы одеться и взять необходимые принадлежности, но перед своей дверью застываю, как вкопанная. На её поверхности вижу свою фотографию — обычное чёрно-белое фото формата «А4», распечатанное с компьютера; держалась картинка на иголках — они были воткнуты в лицо в хаотичном порядке и, судя по состоянию иголок, вколачивали их молотком, не жалея сил.

Это ж как надо меня ненавидеть, чтоб заморочиться на такое…

Прикрываю рот ладонями, чтобы хоть как-то скрыть свой шок от невидимых свидетелей, и слышу шаги за спиной. Меня обдаёт ледяной волной, и волосы на затылке встают дыбом, но это всего лишь Ярослав. Пока тот хмуро изучает «тюнинг» моей двери, мозг лихорадочно сопоставляет послышавшийся мне из кухни шум с тем, что сейчас видели мои глаза — вот что это был за звук.

Но кто мог такое сделать?

Подозрительно прищурившись, поворачиваю голову в сторону Полякова, но вспоминаю, что он был со мной, когда это случилось — разве что он сделал это перед своим появлением в кухне, а я слышала что-то другое? — но когда вижу, как потемнело его лицо от злости, соображаю, что он «не при делах».

Зато прекрасно понял, кто приложил к этому руки.

— Сегодня в универ едем вместе, — выдаёт сквозь стиснутые зубы. — От меня ни на шаг не отходишь и делаешь всё, как я скажу — поняла?

Напуганная его резкой сменой настроения, киваю, но любопытство не оставляет в покое.

Кто всё-таки это сделал?

Пока я пытаюсь представить, кому успела настолько насолить, Яр хватает фотографию за уголок и резким движением срывает с двери; моё лицо всё покрыто маленькими дырочками, а я настолько впечатлительная, что начинаю чувствовать головную боль — словно это не лист бумаги, а кукла Вуду.

Пока я собираю свой рюкзак, а Яр уходит к себе, чтобы переодеться, мозг лихорадочно соображает, кому пришла в голову такая «блестящая» идея. Судя по тому, как вышел из себя Поляков, это была не просто показуха, чтобы запугать меня, а реальное предупреждение — не зря же он собирается на учёбу вместе со мной.

На улице топчусь возле гаража, жалея, что напялила пиджак — сегодня было достаточно жарко; пока избавляюсь от него, на крыльце появляется Ярослав и с хмурым видом идёт за машиной. Я уже привыкла к тому, что он вечно без настроения, но сейчас было что-то из ряда вон. Молча юркаю на пассажирское сиденье и стараюсь даже лишний раз не шевелиться, чтобы не разозлить его окончательно.

На парковке возле универа он здоровается со своими друзьями, и мы вшестером идём внутрь. По пути нам попадается девушка, которая вчера на празднике буквально глаза сломала, засматриваясь на Ярослава; она бросает было в его сторону игривый взгляд, но замечает меня и презрительно кривит губы. Отвечаю ей безразличным видом и кошусь в сторону Ярослава; он неожиданно тормозит, вытаскивает из кармана слегка смятое фото, которое было приколочено к моей двери, и швыряет его ей в лицо. Один из его друзей приподнимает бровь, явно не понимая, что происходит, пока я удивлённо разеваю рот, сразу поняв, кто додумался провернуть этот манёвр моего запугивания, а девушка, машинально схватив лист бумаги, бледнеет — даже слой тонального крема не спасает её от этого. И пока все проходившие мимо студенты залипают на это представление, Ярослав стискивает зубы, демонстративно берёт меня за руку и тащит вперёд.

Сказать, что я в шоке — это ничего не сказать.

Мы в полном молчании доходим до аудитории, при этом ловя на ходу заинтересованные взгляды как аккомодантов, так и сибаритов; мне приходится каждый раз задавать ему направление, но он и без моей помощи неплохо ориентируется — будто знает, куда идти. Когда добираемся до нужного кабинета, Поляков подталкивает меня в самый конец помещения и падает на соседний стул, раздражённо ероша волосы рукой.

Я боюсь его, но мне нужны ответы.

— Это она сделала?

Ярослав кивает, не глядя на меня, и я вижу, как ходят желваки на его лице — так он все зубы в крошку сотрёт.

— Умом она явно не блещет, — наигранно весело фыркаю, пытаясь разрядить обстановку: не хочу сидеть с часовой бомбой под боком. — Я бы придумала способ получше.

Ярослав хмыкает; он ещё и близко не остыл, но, кажется, ему нравится то, что я не распускаю нюни, испуганно прячась за его спиной.

— Она вообще редко использует свою голову по назначению.

Выдавливаю улыбку и отворачиваюсь, выгружая из рюкзака тетради, ручки и учебник по основам менеджмента; ради любопытства пролистываю приличную по толщине книгу: понятия не имею, как буду разбираться во всём этом. Когда всё необходимое оказывается на столе, поднимаю голову и изучаю пустую доску; в аудиторию подтягиваются одногруппники, среди которых легко отличить мажоров от обычных ребят. И пока я сканирую глазами присутствующих, Ярослав точно так же сканирует меня — аж щёки горели от его взгляда. Делаю вид, что не замечаю его интереса, но лицо предательски краснеет, и мне приходится прятать его за пеленой волос.

Когда в аудиторию входит препод, я изо всех сил пытаюсь вникнуть в тему предмета, но с сожалением осознаю, что, скорее всего, с первого раза сессию сдать не получится: мозг завис сразу после словосочетания «стратегическое управление». Старательно, но явно зря конспектирую лекцию, пока Яр прожигает во мне дыры.

— Может, хотя бы для вида прикинешься, что слушаешь преподавателя? — тихо шиплю, потому что не могу сосредоточиться, пока он так пристально на меня смотрит.

Парень фыркает.

— Я тебя смущаю?

— Нет, ты меня нервируешь.

Он тихо смеётся, пока я пытаюсь разобраться с его настроением — семь пятниц на неделе. Всё оставшееся время до конца пары он на меня не смотрит, и даже когда учебное время подходит к концу, не говорит ни слова — будто вспомнил, что он, вообще-то, меня недолюбливает. После учёбы Яр несколько минут болтает о чём-то с двумя парнями, пока я пытаюсь придумать, как решить домашку по математике — век бы её не видать… — и не схлопотать при этом двойку.

По пути домой Поляков то и дело бросает на меня косые взгляды — ждёт, что я расплачусь? — и тормозит у какого-то магазина.

— Сиди тут, сейчас вернусь, — тяжело вздыхает, будто это я вынудила его остановиться и забежать за покупками.

Справляется он и правда быстро; зашвыривает что-то на заднее сиденье, и мы наконец-то едем домой; там я первым делом перехватываю пару бутербродов, сделанных Валентиной наспех, и принимаю душ, чтобы освежиться. Разноцветную квадратную коробку на своей кровати замечаю не сразу — она сливалась с подушками — а когда замечаю, мои глаза распахиваются до размера двух гигантских озёр.

Разве не за ней ходил Ярослав?

Улыбка сама растекается от уха до уха — неужели он поменял своё отношение ко мне? Я уже собираюсь было развернуть подарок, как пальцы сами замирают, а мозг прокручивает в голове слова, которые Яр говорил мне неоднократно — о том, что превратит мою жизнь в ад. Скорее всего, это очередная издёвка: он вроде как делает мне подарок, а внутри окажется какая-нибудь страшилка, от которой у меня преждевременно поседеют волосы…

Не на ту напал.

Надеваю домашние джинсовые бриджи с белой футболкой и стягиваю с волос полотенце — только после этого прихватываю вновь коробку и направляюсь прямиком в спальню Ярослава. Ещё на подходе к ней слышу безвкусную песню, которая в припеве больше похожа на истерично кричащую женщину.

Совсем никакого вкуса.

Распахиваю дверь, и меня буквально оглушает; в комнате Ярослава царит уже привычный глазу бардак, так что я не сразу его нахожу, брезгливо скривившись от обстановки. Парень лежит на постели — заправленной по всем правилам, как ни странно — закинув ноги на спинку в изголовье, и швырял в стену теннисный мяч кислотного цвета. Пока я несколько секунд наблюдала за этим, в глазах всё поплыло.

— Что это такое? — пытаясь перекричать музыку, спрашиваю.

Ярослав ловит мяч и поворачивает голову в мою сторону; во второй его руке мелькает пульт — от стереосистемы, видимо.

— Не слышу тебя, — орёт в ответ с издёвкой.

Поджимаю в раздражении губы — он ещё и улыбается…

— Я спрашиваю — что это такое? — снова ору, размахивая коробкой, но в начале моего вопроса Яр отключает систему, и получается так, что самый громкий звук в комнате — это мой голос. — Ха-ха, как смешно. Что за дрянь ты слушаешь?

Он снова ухмыляется и поворачивается на бок.

— Полегче, это же «Three Days Grace»[1]! — говорит таким тоном, будто это должно всё объяснять. — Знаешь, издеваться над тобой — смысл моей жизни, но в этот раз твоё недоверие меня убивает. — Он закатывает глаза и поднимается на ноги; подходит к розетке и машет мне рукой. — Иди сюда.

Подхожу с опаской и протягиваю ему коробку, но он качает головой; вздыхаю и открываю коробку, внутри которой оказывается стеклянный шар на подставке с несколькими разъёмами.

— Что это? — озадаченно хмурюсь.

— Какая ты недалёкая, охренеть просто. Вот, смотри.

Он подходит к двум окнам и закрывает их плотными шторами; в комнате сразу воцаряется полумрак, и мне становится неуютно. Яр достаёт шар, у которого снизу приделан провод, и вставляет вилку в розетку; по стенам и потолку, словно по волшебству, начинают кружиться звёзды, луна и планеты солнечной системы.

— Это ночник-проектор; в коробке ещё есть флешка, на которую я закинул единственную более-менее адекватную песню, которую нашёл в своём плейлисте. — Ярослав показывает, куда втыкается флешка ярко-жёлтого цвета, и передаёт коробку снова мне в руки. — Будем считать, что это Эвелина заглаживает свою вину перед тобой. А теперь проваливай.

Собираюсь возмутиться, но он и так был сегодня со мной слишком вежливым, что на него совершенно не похоже, а я не хочу испытывать судьбу.

Возвращаюсь в свою комнату и первым делом подключаю ночник к розетке: в моей комнате нет окон, так что это чудо техники просто создано для неё. Вставляю флешку в нужный разъём, и когда слышу слова припева «Я везу её к себе, ей так это нравится…[2]» — почему-то краснею. Но песня действительно более-менее нормальная в сравнении со всеми остальными, так что я даже немного подтанцовываю, подняв голову вверх, и скоро от хоровода звёзд она начинает кружиться.

Интересно, о ком Ярослав думает, когда слушает её? Она ведь совершенно не вяжется у меня с его образом нахального мажора — совсем…

Поддавшись желанию, укладываюсь на пол, сложив руки на животе; не знаю, сколько лежу так — по ощущениям целую вечность. Рассматриваю яркие звёзды, пляшущие на стенах и потолке, и настолько отвлекаюсь, что не слышу звука открывшейся двери и шагов своего персонального тирана; только когда он оказывается рядом, сердце испуганно ухает куда-то вниз.

Пытаюсь понять, что Ярослав задумал на этот раз, но парень, кажется, не собирается издеваться надо мной

— Подвинься, — устало роняет.

Я отползаю немного влево, освобождая больше места, но пространство комнаты не позволяет находиться на приличном расстоянии друг от друга, и, когда он ложится, наши локти соприкасаются довольно ощутимо. Я боюсь сказать или сделать что-либо, чтобы не разозлить его снова — он ведь такой вспыльчивый — и просто возвращаю взгляд на потолок. Мы оба так и лежим в полном молчании, пока меня не начинает клонить в сон; засыпать рядом с Ярославом страшновато, но усталость сильнее, и я закрываю глаза, не в силах с ней сражаться.

Просыпаюсь оттого, что кто-то отрывает меня от пола и осторожно укладывает на кровать. Меня бросает в холодный пот, потому что я знаю, что это Яр, и стараюсь ничем не выдать тот факт, что я проснулась. Парень умудряется одной рукой скинуть на пол покрывало, а потом откинуть одеяло, чтобы затем так же аккуратно укрыть меня им. Я послушно притворяюсь спящей, надеясь на его скорый уход, но вместо этого Ярослав садится на край моей кровати. Дышу размеренно и медленно, хотя сердце колотится, как сумасшедшее, и чувствую мягкое прикосновение кончиков пальцев к своему лицу. Понятия не имею, как мне при этом удаётся сохранять спокойствие, потому что первым желанием было отскочить в сторону. Парень осторожно и невероятно нежно очерчивает контур моего лица, а после проводит пальцами по моим губам — практически не ощутимо. Не замечаю, как губы отзываются на это прикосновение и послушно раскрываются — разве что приглашение не дают.

Надеюсь, он спишет это на сон.

Практически не дышу, потому что все ощущения сконцентрированы на пальцах Ярослава; очень хочется хотя бы приоткрыть глаза, чтобы убедиться, что мне всё это не снится, но я боюсь. А парень тем временем меняет положение, и я чувствую, как он оставляет мягкий невесомый поцелуй на моих губах — словно мимо пролетела тонкая паутинка и случайно задела их.

— Спи спокойно, детка, — слышу его приглушённый шёпот. — Я никому не позволю обижать тебя.

«А себе?» — хочется спросить, но я, разумеется, молчу.

Он сидит со мной ещё некоторое время, а после уходит, и мои глаза сами собой распахиваются; тело словно парализовало — я даже на ужин не вышла, и Яр не пришёл меня «будить». Не удивительно, что в эту ночь я не смогла заснуть, размышляя о том, зачем он меня поцеловал, хотя поцелуем назвать едва слышное касание сложно, и поменяет ли это как-то его отношение ко мне.

Может, я теперь главная героиня собственной сказки про Золушку?

Не могу сказать, что я в него сама влюбилась — всё-таки, мы слишком долго друг друга ненавидели, чтобы стрелки наших моральных компасов так резко стали указывать на любовь. Но сейчас, когда у меня появилась призрачная надежда на то, что у Ярослава всё же есть сердце, я допускала мысль о том, что мы могли бы стать, по крайней мере, друзьями.

Хотя у него явно не дружба была на уме, когда он целовал меня.

Стоит подумать об этом, как память тут же услужливо подсовывает мне лицо Вадима, который до недавнего времени был единственным, кого я видела в качестве своего бойфренда в будущем. Но если сравнивать поцелуи двух парней, то Вадим явно проигрывал, потому что рядом с ним я не ощущала и половины того, что чувствовала рядом с Ярославом. Хотя мы с Калугиным всё это время были просто друзьями и ни разу не пытались стать друг другу чем-то большим — возможно, если бы встречались некоторое время, всё было бы по-другому.

Так как же вышло, что даже после такого отношения со стороны Яра я могу даже просто представлять нас вместе?

Всё-таки странно устроен мозг и сердце у женщины…

3 сентября 2019 года, вторник

К утру на моём лице, словно начищенный алмаз, сияла улыбка; романтичная по натуре, я уже расписала нашу с Поляковым совместную жизнь чуть ли не до пенсии: свадьбу, медовый месяц, детей — даже внуков. И, хотя я встала совершенно разбитой из-за недосыпа, настроение всё равно зашкаливало, потому что случилось то, о чём я даже мечтать не смела.

Неужели и тиран способен на чувства?

Наскоро принимаю душ и несусь на кухню, потому что вчера я успела перехватить только пару бутербродов в обед, и теперь мой желудок пел мне отнюдь не дифирамбы. Заворачиваю за угол и застываю: Ярослав уже сидел на своём стуле за островком и что-то активно уплетал за обе щеки, и я застываю в нерешительности. Интересно, как он поведёт себя, когда увидит меня? Улыбнётся? Или поцелует по-настоящему? Сердце делает в груди кульбит и плюхается где-то внизу, но я всё же беру себя в руки, даже не пытаясь спрятать улыбку, и вхожу.

— Доброе утро, солнышко, — улыбается в ответ тётя Валя, пока я приближаюсь и прожигаю спину Яра. — Ты сегодня прямо сверкаешь!

— Выспалась, — откровенно вру я, усаживаясь на соседний от парня стул. — Всем доброе утро.

Валентина кивает и возвращается к работе, поставив передо мной тарелку омлета, посыпанного тёртым сыром и зеленью, ароматный зелёный чай и вазочку с мёдом; кошусь в сторону Полякова, потому что он моё приветствие пропустил мимо ушей, в отличие от кухарки. От этого я чувствую лёгкую растерянность, но не настолько, чтобы перестать улыбаться: может, он просто не хочет оказывать мне внимание при свидетелях. В один присест уничтожаю завтрак и благодарю тётю Валю, а после возвращаюсь в свою комнату — собираться.

— Через десять минут жду тебя у входа, — раздаётся за моей спиной голос Ярослава, и от неожиданности я подпрыгиваю.

И это всё? Ни вопроса «Как спалось?», ни улыбок, ни поцелуев?

— Яр! — торможу его, когда он собирается уходить; парень поворачивается и вопросительно выгибает бровь. — У тебя всё нормально?

Хочется спросить, не собирается ли он мне объяснять, что сделал вчера вечером, но тогда придётся признать, что я ему всё это позволила.

На его лице расцветает какая-то злая, циничная усмешка — как обычно, в общем.

— С чего вдруг такой интерес? Я что-то пропустил? Ты с вдруг решила, что за ночь мы стали друзьями?

— Нет… — «Да!»

— Так какого же хрена ты от меня хочешь?

Инстинктивно делаю шаг в его сторону, но Поляков выставляет вперёд ладонь, и на указательном пальце его правой руки я замечаю кольцо из оникса — обычный тонкий тёмный ободок без камней, надписей и прочих украшений. Оно выглядело настолько просто, что совершенно не вязалось с образом избалованного мажора, которым я представляла Ярослава. Учитывая, что в его ухе торчала серьга с настоящим бриллиантом — пусть и маленьким — стоимостью, по меньшей мере, в шесть зарплат моего отца, на его пальце должно было быть нечто настолько же дорогое или вообще ничего.

Качаю головой, потому что язык неожиданно прилипает к нёбу, и парень выходит в коридор. Брови сходятся на переносице, и настроение падает вниз, когда я вновь прокручиваю в голове вчерашний вечер.

Может, я на самом деле спала, и всё это мне приснилось?

Я сомневаюсь, что, если бы Ярослав изменился, то сегодня вёл бы себя, как ни в чём не бывало — если человек действительно меняется, он автоматически престаёт быть последним засранцем. А я вижу истинного Ярослава Полякова — богатея, плейбоя и просто мачо, по-прежнему не чувствующего земли под ногами, каким он был всегда.

Придурка, в общем.

Вздыхаю, потому что, с одной стороны, с такой его версией я хотя бы знаю, как себя вести, ну и плюс это будет мне уроком — я больше не куплюсь на его улыбки и попытки защитить меня. Если Эвелина сунется ко мне, я сама сумею за себя постоять — у меня ведь нет дорогого маникюра, чтобы побояться врезать, или перекати-поля в голове, чтобы достойно ответить. А Поляков, у которого настроение меняется чаще, чем у девушки с ПМС, вообще может идти куда подальше.

Несмотря на то, что ещё недавно моя голова была забита сахарной ватой, я довольно быстро прихожу в себя — что лишний раз доказывает, что к Яру у меня даже симпатия была так себе по силе. А когда сажусь в его машину, у меня нет абсолютно никаких сомнений относительно его отношения ко мне. Я пристёгиваю ремень безопасности, лишая парня доверия даже в этом, и отворачиваюсь к окну, с лёгкой полуулыбкой рассматривая цветущие кусты роз разных цветов.

И пусть думает и делает, что хочет.

На парковке Ярослав снова идёт к друзьям, но в этот раз я не дожидаюсь его, а сразу иду в сторону входа. Уже возле дверей замечаю Эвелину — кажется, она решила побить собственный рекорд по вызывающим нарядам; на ней была белая шёлкова блузка, которая совершенно не скрывала её тонкую талию и чёрный лифчик — кто-нибудь, дайте ей «Космополитаном» по голове! — кроваво-красная кожаная юбка и чёрные туфли-лодочки.

Ничего более вульгарного я в своей жизни не видела, но, в общем, от неё веяло отчаянием.

Она ожидаемо замечает меня — будто специально стояла всё утро у входа — но ни она, ни я не успеваем раскрыть рта, потому что за моей спиной материализуется Ярослав. Девушка тут же меняет тактику, изобразив полное раскаяние на лице, хотя ещё мгновение назад её глаза метали молнии, но на этот спектакль не покупается ни Яр, ни тем более я.

— Одного предупреждения тебе мало? — едко интересуется Поляков.

Эвелина уже собирается что-то ответить, но я её перебиваю.

— Мне не нужна твоя защита, — со снисходительной улыбкой отвечаю парню. — Ты ясно дал понять сегодня утром, какие отношения нас связывают, так что можешь не стараться казаться хорошим — я вас обоих вижу насквозь. И да, кстати — я вполне могу сама справиться с невоспитанными дикарями.

Последнюю фразу говорю в сторону девушки, и её хвалёная выдержка начинает трещать по швам.

Так ей и надо.

Обхожу Эвелину и иду в сторону аудитории, где по расписанию у меня первой пара по теории управления, где мой мозг наверняка снова засыплют малопонятными терминами, но это даже хорошо: лучше ломать голову над определениями, чем над человеческим поведением, которое вообще не поддаётся логике.

Ярослав догоняет меня на лестнице и больно хватает за руку.

— Что за игру ты затеяла?

Пытаюсь вырвать свою руку, и, к счастью, мне это удаётся.

— Если здесь кто и играет, так это вы оба, — злюсь и тычу пальцем ему в грудь — будто в бетонную стену. — Если ты хотел прикрыться мной от Эвелины, то ты ничем не лучше неё. Вы двое решили, что играть с чувствами людей — это очень весело, но я тебя огорчу: всё в этой жизни возвращается бумерангом. И, надеюсь, твой прилетит очень скоро.

Отворачиваюсь и продолжаю свой путь с самым невозмутимым видом, хотя сердце колотится, как сумасшедшее, и с головой накрывает страх: кто знает, что в ответ на это сделает со мной Ярослав. Он ведь не любит, когда другие поступают вразрез с его желаниями, но даже страх не заставит меня плясать под его дудку.

Если он хотел послушную игрушку, то заглянул не в ту коробку.

В аудитории усаживаюсь в самый конец и открываю учебник по теории, чтобы хотя бы приблизительно знать, к чему готовиться. «Модели управления организацией», «Тенденции развития современного менеджмента», «Стратегическое управление» — звучит очень сложно и невероятно… скучно. Как вообще можно было выбрать такое направление подготовки?

Нет, не так — чей мозг надо съесть, чтоб понимать всё это?

Надеваю учебник на голову домиком — может, так буквы перекочуют в мою голову? — но это не срабатывает. Ярослав появляется в аудитории только после звонка — за секунду до преподавателя, кстати; он садится рядом, и я начинаю чувствовать себя так, будто проглотила кочергу: спина автоматически выпрямляется и немеет, потому что я даже шевельнуться боюсь. Но когда Александр Александрович начинает лекцию и наше знакомство с предметом, я легко переключаюсь и снова честно пытаюсь вникнуть в тему.

— Чего ты хочешь от меня? — вдруг слышу недовольный голос Яра — будто это я всё это время третировала его и ставила ультиматумы. — Чтобы я тебе в любви признался?

Фыркаю, и мне удаётся сделать это настолько безразлично, что я сама почти верю в то, что мне всё равно — хотя больше всего мне хочется разинуть рот от удивления.

— Ты можешь ненавидеть меня, сколько твоей душе угодно. Но если принял такой вариант отношений — будь добр, придерживайся его; я буду знать, что запросто могу получить лягушку в супе или кучу жидкой грязи в постели, но ты, по крайней мере, будешь постоянен. А не так, что сегодня ты меня защищаешь, извиняешься, даришь подарки и целуешь, а на следующий день ведёшь себя, как распоследний упырь!

Речь выходит очень эмоциональной и развязывает мне язык до такой степени, что я сдаю себя с потрохами; зажимаю ладонью рот, но уже поздно — Ярослав услышал то, о чём я говорить не собиралась.

— Ты знала… — обвиняющим тоном выплёвывает.

Мне снова становится страшно, но я делаю вид, что всё в норме.

— Ты разбудил меня, когда брал на руки, — безразлично пожимаю плечами — выходит так правдоподобно, что я готова себе аплодировать. — Нужно было быть чуточку нежнее, чем медведь гризли после зимней спячки.

— Надо было вообще оставить тебя на полу! — злится.

— Так что ж не оставил?

Я подначиваю его, но на самом деле мне правда любопытно — о чём он вообще думал? Вот только Поляков отвечать не спешит — достаёт откуда-то тетрадь и начинает конспектировать за преподавателем лекцию, отчего мой рот удивлённо распахивается.

Он предпочёл прикрыться учёбой?

— Очень по-мужски, — снисходительно улыбаюсь и следую его примеру. — Только не смахиваешь ты на прилежного студента — такая халтура!

— Не нарывайся, — предупреждает, копируя мой безразличный тон. — Ты ничего для меня не значишь.

— Оно и видно, — наигранно расстроенно вздыхаю.

Пальцы Ярослава так сильно стискивают ручку, что костяшки пальцев белеют, и этим он даёт мне подсказку о том, как нужно себя с ним вести.

Лучшая защита — это нападение.

На дом по теории задают найти и ознакомиться с законами, регламентирующими органы местного самоуправления, и я с тоской прикидываю, что мне придётся просидеть в библиотеке до завтрашнего утра, не меньше. На второй паре по методам принятия управленческих решений надо составить схему по подходам к управлению, а ведь я ещё вчера не сделала математику, и в голове ноль целых, ноль десятых идей о том, как это всё до завтра успеть. А если ещё и Ярослав откажется делать домашку, то я вообще из этой битвы живой не выйду.

После учёбы я плетусь в сторону библиотеки, с грустью осознавая, что половина моей жизни будет потрачена на бесконечную учёбу и борьбу за хорошие оценки. Зарываюсь в собственные мысли и торможу, только когда кто-то хватает меня за рюкзак. Поворачиваюсь, почему-то уверенная, что это Эвелина, но вижу перед собой Полякова.

— Далеко собралась?

— Вообще-то, у меня много домашней работы, если ты забыл, — бурчу и пытаюсь вырваться, но он не отпускает.

Яр закатывает глаза.

— В двадцать первом веке никто не сидит в библиотеках — для этого есть Интернет.

— У тебя он может и есть, а у меня нет, — упрямлюсь, но парень резко дёргает меня.

— А кто мешает попросить?

— А если я не хочу ничего у тебя брать? Если я не хочу даже лишний раз видеть тебя?

Он стискивает зубы и просто тащит меня за рюкзак в сторону парковки; я упираюсь, как могу, но когда тебя тянут спиной вперёд, тормозить процесс не очень-то удобно. Скидываю лямки рюкзака с плеч, и Поляков чуть не валится на асфальт.

Вот зрелище-то было бы, если б он не успел поймать равновесие.

— О’кей, домой будешь добираться пешком, — кивает он, хотя я и вижу, что он готов взорваться.

Развернувшись, он просто идёт к своей машине — вместе с моим рюкзаком; хочу было гордо продолжить свой путь, но вспоминаю, что все тетради и ручки остались у Ярослава, а тащить кучу книг домой не охота. Поэтому, проглотив свою гордость, вздыхаю и плетусь к машине тирана. Он молча ждёт, пока я усядусь, чему-то усмехается себе под нос — явно собой доволен — и выезжает с парковки. Когда мы подъезжаем к воротам, поворачиваюсь к окну и замечаю в отдалении Эвелину — она щурится, отчего сразу становится похожа на змею, и сминает в руках какой-то лист бумаги. Посылаю ей самую милую улыбку, на которую только способна, и машу рукой; в таком поведении нет ничего мудрого, но я просто не могу удержаться.

Во дворе дома выхватываю свой рюкзак с заднего сиденья и сразу иду в комнату, чтобы поскорее избавиться от Ярослава. Переодеваюсь и пытаюсь найти какой-то выход из ситуации — может, вернуться обратно и пойти в библиотеку? Но дверь в мою комнату распахивается, и я снова вижу Полякова — что-то его сегодня слишком много. У него в руках новенький ноутбук со всеми наклейками и в пупырчатой упаковке — и тонкий белый планшет — тоже с обёртками.

— Я ещё не успел их открыть, — безэмоционально комментирует свой приход. — Можешь использовать это для учёбы и чего угодно ещё, они теперь твои.

— Вот скажи мне — зачем? — хмурюсь. — Ты меня ненавидишь, но при этом всё равно помогаешь — почему?

— Потому что выбора у меня нет, — сгружает добро на край моей кровати. — Ты живёшь под моей крышей, значит, я должен дать тебе всё что нужно, потому что мой аккомодант не может быть худшей студенткой в группе.

Закатываю глаза, но я всё же не бессовестная, поэтому искренне говорю:

— Спасибо.

Яр прячет руки в карманах джинсов…

— Ага.

…И просто испаряется.

А я, заткнув гордость благоразумием, принимаюсь разворачивать подарки и радуюсь, как маленький ребёнок на Новый Год.

По теории и методам сделать домашку не составляет труда, когда есть откуда брать информацию, а вот математика… Я честно признаюсь, что перерыла весь интернет, чтобы решить дурацкие матрицы; квадратные ещё куда ни шло, а вот линейные — да если в них ещё и косинус с синусом — это просто финиш. Голова уже пухнет от этих чисел и буква, и я чувствую, что мне очень хочется плакать. Такое ощущение, что в промежутке между окончанием школы и поступлением в универ есть ещё какой-то параграф в математике — и я его пропустила.

От звука неожиданно распахнувшейся за спиной двери подпрыгиваю на стуле.

— Давай ты уже запомнишь, что обед в три, а ужин в семь, потому что я не собираюсь каждый раз ходить за тобой! — ворчит Ярослав, но я не обращаю внимания.

Мой лоб падает на поверхность стола, потому что я ненавижу математику, а мне с ней ещё два года страдать… И пока я думаю над тем, что в зимнюю сессию у меня будут просто космические проблемы, Поляков подходит ближе и нависает надо мной.

— Ты с этой ерундой разобраться не можешь? — весело фыркает.

Запрокидываю голову и посылаю ему убийственный взгляд.

— Так может сам попробуешь решить, раз такой умный?

Яр ухмыляется и уходит — ну, в общем-то, чего и следовало ожидать; я даже не успеваю снова проникнуться своим страданием, как он возвращается, волоча с собой стул. Оттискивает меня немного в сторону и усаживается рядом, прибрав к рукам ещё одну ручку из органайзера.

— В чём проблема? — спрашивает и всем своим видом показывает, что готов помочь.

Подавляю желание разинуть от удивления рот; в этот раз у меня не возникает мыслей послать его — если он серьёзно сможет объяснить, то я готова слушать.

— Я посмотрела решения в интернете, но понять принцип всё равно не могу.

Он пару секунд рассматривает параграф в учебнике и после берёт одну из чистых тетрадей в качестве черновика.

— Смотри сюда, щас будем делать из тебя человека разумного.

Подавляю тяжёлый вздох и послушно утыкаюсь взглядом в тетрадь.

Над математикой мы сидим почти три часа; за это время ни я, ни Яр даже не вспомнили о том, что нас ждали в столовой — ну, «нас» вряд ли, а его точно. Я видела, как он злится моей непробиваемости, потому что, хотя из него и вышел отличный учитель, этот предмет всё равно давался мне с трудом. Парень пару раз психанул, чуть не разорвав учебник пополам — и меня вместе с ним заодно — но надо отдать ему должное: у него отличный контроль над эмоциями, когда ему это нужно. И, как ни странно, своё домашнее задание Ярослав тоже сделал сам — сказал «Не хватало ещё, чтобы девчонка делала за меня уроки», но я подозреваю, что дело тут не только в его самолюбии — он явно что-то скрывает. Конечно, он ведёт себя как тиран — по большей части — но иногда его поступки вызывали недоумение.

Как, например, все его внезапные подарки или желание защитить меня.

— В следующий раз просто оставь матан на меня, — всё же позволяет себе высказаться. — Проще стене объяснить что-то, чем тебе.

— Ну прости, — развожу руками. — Я не выбирала такую специальность, где математика — один из профильных предметов!

Он активно трёт руками шею и ерошит волосы, создавая хаос на своей голове.

Впрочем, содержимое головы у него тоже вряд ли в порядке.

— Короче, я всё сказал.

Он собирается уходить, но я его торможу.

— Как ты всё это понимаешь?

Я действительно не представляю, какой склад ума нужно иметь, чтобы с первого раза понимать, о чём говорит преподаватель. Предметы, по которым у меня всегда было стабильное «отлично» — это русский, литература, английский, испанский и география. Обществознание тоже было не ахти — особенно после того, как учебник слегка переписали после смены общественного строя и добавления новых функций; физика и химия тоже мимо, хотя с самого начала было интересно; информатика, биология, история и ОБЖ на среднем уровне — не особо сложно, но и не особо интересно. Музыку, рисование, технологию и физкультуру в расчёт не беру — это слишком просто даже с нашей безумной школьной программой. Я намучилась с этикетом, но только потому, что наша учительница чересчур рьяно подходила к обучению: она нередко доводила своих учеников до слёз и повышала голос.

А вот математика — это космические потёмки.

— У меня никогда не было проблем с тем, чтобы что-то понять или запомнить.

Подозрительно прищуриваюсь.

— Какого цвета твой аттестат?

— Красного, — самодовольно подмигивает и всё же уходит.

Мой аттестат такой же — разница лишь в том, какими усилиями мы его получили.

О Боже, теперь я ему ещё и завидую!

К семи часам мой желудок уже просто вопит от голода; я еле дотерпела, чтобы раньше времени не поесть на кухне — моего присутствия за общим столом всё равно никто не ждал — но воспитание сделало своё дело. А когда я всё же попала в столовую, желудок вдруг замолчал — и всё потому, что неловкость от необходимости находиться в компании людей, которые мне не нравятся — к счастью, наша «симпатия» полностью взаимной — была сильнее. Одновременно со мной, как на зло, в комнату вошла и Эвелина и тут же бросилась занимать единственное свободное место рядом с Ярославом; закатываю глаза — можно подумать, я собиралась играть с ней в игру «Кто быстрее завоюет внимание Полякова?»… Сажусь на свободный стул напротив них обоих и вдыхаю аромат незнакомого блюда, от которого текут слюнки.

Интересно, что это?

Наверно, мой вопрос отражался на лице, потому что подносившая к столу хлеб Валентина наклонилась к моему уху.

— Я сейчас осваиваю итальянскую кухню, — доверительно улыбается. — Это тосканский овощной суп и салат «Пармиджано», а хлеб называется «Чиабатта».

Еда действительно оказывается вкусной, и пока Ярослав пытается не захлебнуться злостью от того, что приходится сидеть рядом с Эвелиной — я вижу, что ему это не по душе — я наслаждаюсь супом и салатом и полнейшей тишиной, если не считать звуков столовых приборов. После ужина возвращаюсь в комнату, чтобы пополнить свои знания в области игры на фортепьяно; мне хочется сыграть вживую, но только не на рояле, который стоит в гостиной — не хочу, чтобы кто-то смотрел. На свой страх и риск решаю сходить к Ярославу: у него в комнате полно всякой всячины — может, где-то случайно завалялся и синтезатор? Конечно, звук будет не тот, но это было бы меньшим из зол.

Поднимаюсь наверх по блестящей мраморной лестнице — где взять столько сил и энтузиазма, чтобы содержать в чистоте такую махину? — и застываю на последней ступеньке, потому что передо мной, словно из-под земли, вырастает Эвелина.

— Что это ты шастаешь по дому? — складывает руки на груди с таким видом, будто я в её собственный дом без приглашения влезла.

— Вообще0то, я живу здесь. И я не хомячок, чтобы сидеть только в пределах своей комнаты, — копирую её жест. — Отойди, пожалуйста, в сторону, мне нужен Ярослав.

Лицо девушки принимает такой вид, будто я только что призналась, что ем котят живьём на завтрак — смесь брезгливости и оскорблённости.

— Он сейчас занят и никого не хочет видеть.

— Что ж, пусть скажет мне об этом лично, — терпеливо улыбаюсь.

У меня складывалось такое премерзкое ощущение, что за каждую секунду общения с ней кто-то невидимый по кусочку отщипывал мне мозг.

— Ему не пристало разговаривать с нищенками, — снова кривится. — Лучше возвращайся туда, откуда пришла.

— Не тебе решать, где мне быть и как вести себя, ясно? Мой сибарит Ярослав, а не ты, но мне искренне жаль того бедолагу, который попал в лапы такой мерзопакостной дряни, как ты.

Едва успеваю договорить, как одновременно происходят две вещи: Ярослав открывает дверь и застывает в проёме, очевидно, услышав наш разговор, и Эвелина со злостью толкает меня в плечи. Под моими ногами только небольшая площадь верхней ступеньки, так что у меня нет возможности вернуть равновесие. Руки инстинктивно пытаются зацепиться за что-нибудь, но хватают только воздух. Время словно замедляется, пока я пытаюсь нащупать точку опоры, но дикий ужас в глазах Ярослава говорит о том, что шансов у меня нет.

Единственное, что у меня получается — это изменить траекторию падения, и вместо того, чтобы сломать позвоночник, я больно падаю на правый бок, подставив под удар руку. Тело никак не хочет тормозить на скользкой лестнице и по инерции катится дальше; считать ступеньки рёбрами ещё больнее, но я не слышу собственного крика, потому что неслабо приложилась головой. В ушах звенело так сильно, что начало тошнить, а моё падение всё не прекращалось — будто я падаю с небес.

Докатившись, наконец, до подножия лестницы, устремляю на короткое мгновение глаза в потолок, отделанный лепниной — очень красиво, странно, что я раньше не замечала… Словно сквозь вату слышу, как кто-то кричит и бежит ко мне, но я чувствую дикую усталость, и меня вдруг резко начинает клонить в сон. Сопротивляться с желанием заснуть очень сложно, и, несмотря на то, что я чувствую, как болит и пульсирует каждая косточка в теле, всё же позволяю себе прикрыть глаза.

Я на минутку только, честное слово…

[1] Имеется в виду песня группы «Three Days Grace — I hate everything about you».

[2] «LIRANOV, RAFAL — Катим по ночной Москве».

Тот же день

Кадры в голове менялись слишком быстро.

Я видел такое в фильмах — полёт с лестницы никогда не заканчивается ничем хорошим; я на секунду даже забыл, что это не экран телека, и падает не абстрактная девушка, а Варя. Пальцы вжимаются в поверхность двери, стискивая её до боли в костяшках, а в следующую секунду меня оглушает крик моего аккомоданта. Как загипнотизированный, наблюдаю за её падением и не могу сдвинуться с места; вот она бьётся головой о ступеньку, и вдоль моего позвоночника прокатывается ледяной кирпич, потому что я слышу фантомный треск, от которого сердце на секунду перестаёт биться и захлёбывается в собственной крови.

А после, видимо, всё же включается тормознувшийся мозг.

Я бросился к ней ещё до того, как она оказалась внизу; её глаза были широко распахнуты, и это позволило мне вдохнуть, но когда они закрылись, я впервые понял, что такое страх. Наверно, так всегда себя чувствуешь, когда девушка, которую ты ненавидишь, и к которой тебя странно тянет, оказывается в шаге от смерти.

— Не смей умирать, чёрт возьми! — ору не своим голосом, но Варя никак не реагирует.

Её грудь еле видно вздымается, и это меня немного успокаивает — возможно, она просто сильно приложилась головой и потеряла сознание. На наши крики прибегает мать, тётя Валя, наша управляющая и все работники кухни. Лицо матери белеет, когда до неё доходит вся суть ситуации, и она хватает с журнального столика телефон, очевидно, набирая номер скорой.

— Я не знаю, как это вышло, я не хотела, — слышу голос Эвелины за спиной, и голова снова отключается.

Она выглядит напуганной, когда я поворачиваюсь к ней лицом, но это слишком лёгкое наказание; моя рука сама хватает её за горло и вжимает в стену. Эвелина начинает хрипеть и пытается освободиться, запуская свои ногти ядовито-красного цвета в мою руку, но хрена с два я её отпущу.

— Мне бы сделать с тобой то же самое, — шиплю ей в лицо. Кто-то хватает меня за плечо — наверно, мать — и дёргает в сторону, но мышцы словно окаменели. — Только не с таким исходом — прогнать твой позвоночник через мясорубку, чтобы ты до конца своих дней каталась фаршем в алюминиевом ведре!

— Ярослав, что ты такое говоришь?! — раздражённо встревает мать. — Отпусти, ты же её сейчас задушишь!

— А что бы ты сделала, если бы всё вышло наоборот? — поворачиваюсь к ней, продолжая рычать, потому что нить моего собственного накаливания достигла своего предела. — Если бы Варя столкнула эту сучку с лестницы — ты бы тоже просила отпустить?

Родительница молчит, но я и так всё понял.

— Ты вышвырнула бы её за дверь и сделала бы всё, чтобы сломать ей жизнь. Тогда какого хрена ты не сделаешь то же самое с этой мразью?!

Мать дёргается — испугалась? — от моего рыка и отступает на шаг; я снова перевожу взгляд на её троюродную племянницу, и меня накрывает отвращение. Отрываю руку от её горла лишь за тем, чтобы схватить за шею, больно сжав пальцами. Эвелина отбрыкивается и верещит, цепляясь шпильками за ковёр, пока я тащу её к входной двери, и пытается ухватиться за мебель, но я упорно иду к своей цели. На крючке у двери замечаю её сумку и хватаю второй рукой на ходу, выводя девушку на крыльцо. Очень хочется спустить её хотя бы с этих ступенек, но тогда я буду ничем не лучше.

Стаскиваю её с парадной лестницы и отшвыриваю в сторону, но она не удерживается на ногах и падает, царапая колени в кровь о брусчатку; судорожно потирает горло рукой и пытается откашляться, размазывая по лицу слёзы, но мне на неё насрать. Швыряю в Эвелину её сумочку, и содержимое разлетается по двору. У меня вспыхивает кровожадное желание протащить её за волосы по камням и бросить где-нибудь в пыли, но меня ждёт Варя — единственный человек в этом доме, о котором хочется заботиться.

— Молись, чтобы Варя не пострадала, иначе твою шкуру не спасут ни мои родители, ни твоя охрана, — говорю тихо, но Эвелина всё равно вздрагивает и заходится рыданиями, и перевожу взгляд на родительницу. — Если я увижу эту дрянь хотя бы поблизости от своего дома, я за себя не ручаюсь.

Мать прижимает её к себе, успокаивая, и возвращает мне укоряющий взгляд.

— Не забывай, что это и мой дом тоже. И пока я здесь живу, она будет приходить сюда столько, сколько ей захочется.

— Хорошо подумала? — иронично выгибаю бровь.

Мама подозрительно прищуривается, потому что прекрасно знает: если не выполнит это условие, то следующее будет гораздо хуже — и позорнее для неё. Вместо ответа она поджимает губы, но я знаю, что Эвелины здесь больше не увижу — для её же блага.

— В кого ты родился таким жестоким? — давит на жалость, но безуспешно.

— А ты в кого такой бессердечной? Врача в мою комнату пришлёшь.

Она отворачивается, а я возвращаюсь в дом и поднимаю Варю на руки, чтобы отнести в комнату. Я бы мог уйти из дома — на моём счету достаточно денег для покупки квартиры — или поставить мать перед выбором «Я или Эвелина?», но это не поступок взрослого человека. Да и Варя тоже может попасть под удар, а у неё и так хватает проблем — я об этом почти каждый день забочусь.

Укладываю девушку на свою постель и сажусь рядом на край кровати; одновременно с этим в комнату входит медсестра и без слов направляется к Варе. Она что-то делает с моей малышкой, пока я нарезаю круги по комнате и соображаю, как не сойти с ума. Перед глазами мелькает стетоскоп, тонометр, шприц с какой-то жёлтой жидкостью, аппарат для измерения пульса и упаковка таблеток.

— Ничего страшного — просто небольшое сотрясение. Можно сказать, в рубашке родилась. Пусть отдыхает, и через пару дней будет как новенькая. Её может немного тошнить, болеть голова, и подводить ориентация в пространстве, но она в порядке. Я оставлю эти лекарства для неё — на случай, если головные боли будут слишком сильными. Следите за тем, чтобы она эти несколько дней не напрягалась и не нервничала, а после выздоровления пусть посетит врача — убедиться, что она поправилась.

Киваю, и медсестра выходит; я много раз наблюдал за тем, как Варя спит — приходил по ночам и просто смотрел на неё, понимая, что веду себя как маньяк, но не мог удержаться, так что у меня нет никаких проблем с тем, чтобы сидеть рядом с ней.

Меня корёжит, когда в голове разворачивается другой сценарий развития событий: Варя падает не так удачно, и дом застывает, оглушённый треском её позвоночника и черепной коробки; она скатывается в самый низ, окрашивая лестницу в выедающий красный цвет, и её глаза становятся стеклянными, когда она бросает последний взгляд в треклятый потолок. Родители пытаются замять инцидент и в «Утопии», и в полиции, но ничего не выходит, и Эвелину сажают на электрический стул.

Чёрт, да я бы лично её на него посадил!

Вскакиваю на ноги, потому что для меня это слишком, и снова возвращаюсь к ней, наклоняясь к её лицу; но она действительно дышит, и я опять нарезаю круги, пока не спотыкаюсь о брошенные кеды.

— Твою ж налево, — вырывается ругательство, и я отшвыриваю кеды в противоположный угол. — Взять бензин и сжечь всё к чёртовой бабушке вместе с дядиной дочерью…

В отличие от меня, у Вари в комнате всегда чисто; конечно, там особо негде наводить бедлам, но лично я смог бы сделать это и на одном квадратном метре. Меня никогда не парило, что у меня свалка вместо комнаты, но, наверно, в один прекрасный день все доходят до этого — когда обстановка начинает раздражать. Хотя я понятия не имею, как всё это разгребать, так что мне реально было бы проще всё нахрен спалить из огнемёта. Перевожу взгляд на кучу джинсов вперемешку с футболками — такими темпами она скоро станет выше Эвереста и вышвырнет меня из собственной комнаты. И не особо удивлюсь, если окажется, что в центре этой джинсовой вселенной зародилась жизнь.

Варя стонет, и я поворачиваюсь к ней слишком резко, забыв, что здесь каждый шаг может стать последним, поэтому растягиваюсь на паркете, стаскивая запутавшуюся в ногах зарядку от ноута.

— Не комната — грёбаная камера пыток в «Форт Боярде»…

Подхожу к кровати и сажусь на край; Варя просто меняет положение, но при этом ей явно больно, иначе она бы не скулила как побитый пёс. Перекладываю подушку под её головой, и она сразу успокаивается, а я прикладываю ладонь к её лбу.

Горячий. Кажется, у неё температура, но это нормально?

— Варя? — легонько тормошу её за плечо. — Ты меня слышишь?

Она снова едва слышно скулит, и я тру ладонью лицо, пытаясь не злиться, потому что это всё равно, что разговаривать с младенцем, который не может объяснить, какого хрена плачет. А у меня опыта ухода за упавшими с лестницы — да вообще за больными — ноль целых, ноль десятых. Пару секунд думаю, что делать, но понимаю, что сам точно не смогу ей помочь.

Отличная из меня нянька, короче. Высший класс.

Спускаюсь на кухню — тётя Валя наверняка шарит в таких вопросах, а разговаривать с матерью не стану, даже если буду сам подыхать; женщина как раз готовит что-то новенькое, пахнет ванилью и корицей, и я ловлю себя на мысли, что Варе точно понравился бы запах.

— Как наша девочка? — замечает меня тётя Валя и с тревогой всматривается в моё лицо.

Ну о’кей, в этом доме два человека, о которых я готов заботиться.

— Не знаю, она стонет, а я не в курсе, что делать, — ерошу волосы на голове и чувствую себя последним дебилом.

И я ещё думал переехать и жить отдельно? Да я шнурки сам с трудом завязываю!

Ладно, со шнурками я погорячился, но в любой похожей на эту ситуации точно вряд ли справлюсь.

— Врач оставлял тебе какие-нибудь лекарства?

— Да, но Варя без сознания.

Валентина закатывает глаза.

– Всему тебя учи.

Она прихватывает с собой стакан воды и велит идти за ней — как будто я тут на распутье, мать его… Мы поднимаемся в мою комнату, и тётя Валя первым делом берёт в руки рецепт — внимательно читает и вытряхивает из баночки одну таблетку. Оказывается, они шипучие и растворяются в воде — что она и делает.

— А как вы… — чешу затылок, но женщина цыкает.

— Варя, детка, — наклоняется к девушке и легонько приподнимает ей голову. — Нужно выпить лекарство, дорогая, давай.

Она прикладывает стакан к её губам и понемногу вливает ей в рот, а Варя глотает, наверно, на инстинктах; и когда половина стакана оказывается выпита, Валентина укладывает девушку обратно.

— Через час дашь ей выпить снова, понял? — хмурится. — Если эта девочка ещё раз из-за тебя пострадает — я с тебя три шкуры спущу! И что это за свинарник у тебя творится?!

Теперь мой черёд закатывать глаза и пинать сваленные в кучу вещи.

— Если это случится, я лично собственную задницу надеру, — серьёзно киваю. — А за вещи не надо читать мне нотации, я и так устал.

— Манеры — лицо мужчины, — тычет в меня указательным пальцем, и мои брови удивлённо взлетают вверх.

— Вы что, серьёзно процитировали мне отрывок из «Кингсмана»[1]?

Кухарка улыбается.

— Дети на выходных смотрели, вот фраза и прицепилась.

Махнув рукой, она выходит, оставляя меня с Варей наедине.

На часах почти одиннадцать — детское время; я привык ложиться не раньше трёх утра, а в этот раз мне ещё и за Варей ухаживать, так что я вообще спать не планировал. И то, что я не могу быть с кем-то в одной кровати — особенно, если этот кто-то Варя — не натворив при этом чего-нибудь, за что потом придётся извиняться, здесь ни при чём. Максимум, что я мог — это просто лежать на второй половине кровати на приличном расстоянии, чтобы случайно не задеть.

Ну и неслучайно тоже.

Уже не было секретом, что у меня на почве девчонки поехала крыша, и фиг знает, что взбредёт в голову рядом с ней, так что лучше держаться подальше. В двенадцать я даю ей лекарство второй раз; если бы знал, что это будет настолько… странно по ощущениям, оставил бы её на попечение тёти Вали и просто навещал бы. А так, укладывая её обратно, я чувствую себя идиотом, который влез не в своё дело, а включать обратку уже поздно.

Чтоб я ещё хоть раз…

— Яр… — тихо выдыхает Варя.

Чёрт, я что, заснул? Потому что когда смотрю на девушку, её глаза по-прежнему закрыты, так что я либо заснул, либо померещилось.

Уже мозги троит из-за её присутствия.

Пробираюсь в противоположный конец комнаты и падаю в кресло; Варю нужно будет выслать отсюда сразу, как только она оклемается, хотя я почти уверен, что она сама уйдёт, когда очнётся — она ведь не выносит мою компанию так же, как и я её. Раньше я никому не позволял называть себя Яром — бесит этот вариант имени — но ей почему-то позволяю.

И что самое дикое — в её исполнении мне это нравится.

— Ярослав, — снова слышу её голос, но на этот раз он звучит громче.

В голове что-то отчётливо щёлкает, когда я подхожу к кровати; Варя точно не проснулась, но при этом зовёт меня, и я чувствую ползущие вдоль позвоночника мурашки

Но не мерзкие, а тёплые.

Провожу костяшками пальцев по её щеке, и у девушки вырывается вздох; её брови чуть сведены, а лоб нахмурен — наверно, снится что-то не очень приятное.

— Не уходи.

Запускаю ладонь в волосы, чтобы хорошенько взъерошить и прийти в себя, но не получается. Она что, видит сон, в котором я её бросаю? Но что ещё более дико, так это то, что она этого не хочет.

Варя просит меня остаться? В каком смысле?

Может, она просто в бреду?

Голова идёт кругом: я впервые чувствую себя нужным кому-то — пусть это и не совсем стандартная ситуация.

— Варя?

Наверно, она просто притворяется.

Нет, это вряд ли — актриса из неё никакая; она вечно краснеет, когда я стебусь над ней, так что уже выдала бы себя с головой. Хотя в тот раз, когда я послал нахрен здравый смысл и поцеловал её, у неё неплохо получилось меня провести. И теперь не могу быть уверенным, спит она или снова делает вид.

Но конкретно в этот момент, когда я снова наклоняюсь к её губам, это было неважно; даже лучше, если она в сознании — чтобы точно была уверена, что я не играю. На этот раз это не просто едва ощутимое прикосновение, которое она могла бы списать на сон или игру воображения — это настоящий поцелуй, который она точно не забыла бы. Но сомневаться в том, что она спит, не приходится — я не встретил ни сопротивления со стороны Вари, ни ответа, а что-то из этого точно должно было быть, если бы она проснулась. Я не чувствую ни стыда, ни вины за то, что целую её, когда она в таком состоянии, потому что в сознании она вряд ли дала бы мне это сделать.

Разве можно ненавидеть её и при этом хотеть? Вряд ли, но противоречивые эмоции умудрялись уживаться.

Вылетаю из комнаты раньше, чем успеваю о чём-то подумать; спускаюсь в гараж и срываю тент с байка, к которому не притрагивался почти неделю, и выкатываю его во двор. В окне родительской спальни мелькает лицо матери, и я снова чувствую злость, которая разрывает грудную клетку как водород — воздушный шарик. Ночные улицы словно вымерли в это время суток; и пока я пробирался сквозь центр, периметр и окраину в сторону выезда из города — чёрт знает куда, но лишь бы подальше — мне не попалась ни одна живая душа.

Но так лучше.

Даже не слежу за дорогой, выученной наизусть, и на автомате заворачиваю в сторону дамбы, куда сбегал постоянно, если что-то выбивало из колеи. Но Варя не просто выбила — она взорвала почву под ногами, и теперь я каждую секунду проваливался куда-то вниз. Не знаю, что встретит меня на дне, но там явно не будет ничего хорошего — включая «и жили они долго и счастливо».

Почему я должен менять свои привычки ради неё?

Нет, она не заставляла меня меняться, но если бы я решил быть с ней во всех смыслах, это стало бы так же неизбежно, как смена времён года. Я сам сделал себя таким, какой я есть, и меня всё устраивало, а теперь привычная жизнь трещала по швам из-за того, что Варя в бреду назвала моё имя.

Сценарий хуже придумать просто нереально.

Дамба, на которой я часто бываю, предназначена для шоссейной дороги; оставляю байк в самом начале и топаю к середине, чтобы перекинуть ноги на ту сторону и сесть на бортик. Я часто так делал и в детстве, и за это мне прилетало от отца, но он не может следить за мной вечно. Здесь приличная высота — примерно в двадцать этажей — но я давно привык и уже не чувствовал ни страха, ни осторожности. Вот Варя…

Ля, да сколько можно!

Спрыгиваю на асфальт — куда ни повернись, везде она лезет в голову, будто её в реальной жизни мало! Может это просто чисто мужской инстинкт — я не смогу выбросить её из головы, пока не пересплю с ней? Я не слепой — Варя далеко не уродина, так что не удивительно, что я её хочу, но закончится ли моя одержимость ею после всего? А если я наоборот ещё глубже увязну и пополню ряды счастливых молодожёнов?

Да это же страшный сон для таких, как я.

Резко торможу посреди дороги: и с каких это пор меня заботит «после»? Если я сразу предупрежу её, чтобы не ждала любви до гроба, и любой следующий день для «нас» может стать последним, возможно, удастся избежать всех этих сентиментальных соплей? Варя не сможет обвинить меня в том, что я «нарушаю обещания», и не заставит чувствовать себя моральным уродом после расставания.

Ну и менять себя не придётся — раз уж это всё ненадолго.

Фыркаю, потому что «задачка» оказалась не такой уж и сложной, и снова прыгаю на байк; сейчас только половина четвёртого утра, так что я ещё успею вернуться домой до того, как девушка проснётся. Надо было сделать это ещё тогда, когда первый раз поцеловал её — чтобы сегодня всё это не выносило мозг.

В кабинете отца горит свет — снова вернулся поздно — но все остальные по-прежнему спят, и я шагаю прямиком в свою комнату; возле двери торможу, потому что с той стороны доносится чей-то голос.

Ей Богу, если это снова Эвелина, она выйдет из этого дома через окно.

Ни одна из петель не скрипит, когда я толкаю дверь и наблюдаю картину: склонившись к Вариному лицу так близко, что девушка просто вжалась в подушку, натянув одеяло почти до носа и широко распахнув глаза, моя мать… в общем-то, была моей матерью и стопроцентно оправдывала своё амплуа стервы номер два.

— Я надеюсь, ты понимаешь, что лишние проблемы нам ни к чему? — говорит вроде тихо, но таким тоном, что у Фредди Крюгера наверняка волосы на загривке встали бы дыбом. — Всё, что вчера произошло — просто недоразумение, так что не стоит раздувать из мухи слона, говоря, что кто-то тебя столкнул. Ты просто стояла слишком близко к краю, испугалась, может, неправильно поставила ногу — поэтому и упала.

По лицу Вари вижу, что она почти поверила во весь этот бред; наверняка уже дорисовывает себе тот самый «неверный шаг», а Эвелину представляет героиней, которая не толкнула, а попыталась спасти.

— Не знаю насчёт девчонки, — встреваю в разговор, и мать резко выпрямляется, застигнутая врасплох, — но лично я понимаю вот что: проваливай-ка из моей комнаты к чёртовой бабушке, и чтобы я тебя даже в радиусе двух метров от своей двери не видел, пока Варя здесь — ты поняла меня?

Она в свойственной ей манере брезгливо кривит губы.

— Ты серьёзно пойдёшь против матери из-за нищенки с периметра?

— Я пойду против любой несправедливости, — фыркаю. — А ты как раз возглавляешь этот отдел.

— Твоё счастье, что ты мой сын!

Наверно, это должно было прозвучать как угроза, вот только…

— Насчёт счастья не согласен.

Мать задирает голову настолько, что ещё чуть-чуть — и Луна наждачной бумагой пройдётся по её роже.

— Как тебе не стыдно?! — Она серьёзно? С чего это я вообще должен испытывать стыд — в тех генах, что она передала мне, не было такой хромосомы. — Я тебя растила, кормила…

— Скажи ещё, что ночей не досыпала, — закатываю глаза. — Знаешь, чьё лицо я видел в детстве каждую ночь, когда просыпался в слезах от очередного кошмара? Нашей кухарки — в то время как ты заливала своё горе цистернами вина. Так что хватит уже прикидываться хорошей и претендовать на звание матери года — оно тебе всё равно не светит. И проваливай уже нахрен, я устал от твоей двуличной физиономии.

Мать поджимает губы, но сваливает, и я захлопываю за ней дверь так, что где-то за деревянными панелями на стенах кусками скатывается штукатурка. Мне нужно пару минут, чтобы перестать захлёбываться злостью и не вылить всё это дерьмо на Варю, которой и так досталось.

Поднимаю глаза и сталкиваюсь с испуганным взглядом пары зелёных глаз.

— Я не собираюсь использовать тебя в качестве боксёрской груши, если ты об этом, — раздражённо роняю и прохожу в дальний угол к своему креслу.

Она ёрзает, пытаясь устроиться поудобнее, и морщится — наверно, снова голова болит.

— Я думала вовсе не об этом. — Варя вздыхает, а я пытаюсь понять, о чём она думает. — Почему я в твоей комнате?

— Ты под моим присмотром, — отбиваю ладонь о деревянный подлокотник. Как бы так сказать ей о том, что она теперь со мной и моя? — Не хотел прийти завтра в твою комнату и найти тебя повешенной под потолком. Или утопленной в ванной. Или задушенной ремешком от сумки. Что-то типа того. В этом доме живут долбанутые люди, а я ещё слишком молод, чтобы сидеть в тюрьме.

— Говоря о долбанутых, ты имеешь в виду себя? — скептически интересуется, складывая ладони на коленях. — Здесь вообще нет нормальных, не считая тёти Вали.

— Чёрт, с этой темы никак плавно на другую не перейти, — усмехаюсь, лениво развалившись в кресле. Я и не знал, что оно такое удобное… — Ладно, спрошу в лоб: как ты смотришь на то, чтобы мы с тобой попробовали перестать ненавидеть друг друга?

Её лицо вытягивается — надо же, я её удивил — но после приобретает выражение, типа «Ты снова стебёшься надо мной!».

— Просто вау, — откидывается на подушки. — Это у тебя такая манера просить прощение? Как ты вообще себе это представляешь? Разве не ты сказал в прошлый раз, что не хочешь видеть меня среди своих друзей?

— Я много чего говорю, — отмахиваюсь.

— Верно — и каждый наш разговор заканчивается тем, что я ненавижу тебя ещё больше, так что не представляю, как ты собираешься дружить.

— А кто говорит о дружбе? — приподнимаю бровь.

Она что, вообще меня не слушала?

— Эмм… В каком это смысле? — моментально теряется. — Тогда что ты имеешь в виду?

Поднимаюсь на ноги и прячу руки в карманах джинсов.

— Это проще показать, чем рассказывать.

Варя озадаченно хмурится, и, кажется, её голова начинает болеть ещё сильнее; подхожу к кровати, отчего девушка напрягается, и хватаю стакан с прикроватной тумбы.

— Никуда не уходи.

— А у меня есть выбор?

— Его нет. Сейчас вернусь.

Спускаюсь на кухню, чтобы набрать воды, и слышу приглушённые голоса из кабинета отца — никак мать ему на уши присела? Любопытство никогда не было в числе моих недостатков, так что я просто иду дальше: у меня тоже есть, что сказать ему. Возвращаюсь в комнату и застаю Варю в центре, оглядывающуюся по сторонам.

— Ты вообще слышал что-то про швабру и тряпку? — визгливо спрашивает, и у меня закладывает уши.

Растворяю в стакане таблетку и даю его Варе.

— Пей.

— Что это?

— Намешал тебе убойный коктейльчик из мышьяка и цианида, — закатываю глаза. — Пей до капли, ничего не пролей — говорят, цианид плохо выводится с персидского ковра.

— Ты идиот?

Ожидаемое обвинение.

— Успокойся. Врач сказала давать тебе это, если головные боли будут сильными.

Девушка смотрит на меня недоверчиво, но всё же послушно выпивает всё.

— Ты помнишь, как я говорила тебе о том, что тебе стоит быть постоянным в плане своего отношения ко мне? Кажется, сейчас самое время прислушаться.

— Поверь мне — сейчас я постоянен, как никогда, — забираю стакан из её руки и подхожу ближе.

У меня на уме снова поцеловать её — на этот раз открыто — чтобы она сразу поняла, что я имел в виду; Варя внимательно всматривается в мои глаза, а после хмурится. Неужели до неё наконец-то дошло, что я задумал?

Но девушка меня удивляет.

— У тебя зелёные глаза?

— Твои наблюдательные способности меня поражают, — тру ладонью лицо.

— Я не об этом, — хмурится и подходит ближе; у меня включаются охотничьи инстинкты, когда она рядом — руки сами тянутся к её талии, но Варя снова всё портит. — У твоей мамы глаза голубые, а у папы — карие.

Мне хочется ржать.

— Да ты просто капитан Очевидность!

— Заткнись, идиот, и послушай! — злится она; я заинтригован и лишь поэтому замолкаю. — Я собираюсь снять с твоих ушей лапшу или что-то типа того. У твоего отца глаза карие, а у мамы голубые — это значит, что при таком раскладе твои глаза никак не могут быть зелёного цвета!

Что?

— Да, я видел, как ты стукнулась головой на лестнице, — иронично выгибаю бровь. — Собираешься читать мне лекцию по генетике?

— Вообще-то, в школе я проходила биологию — у меня по ней тоже пятёрка, — ворчит она, отворачиваясь.

— Ну а я знаю, что из любого правила есть исключения.

Хотя её замечание по поводу цвета моих глаз почему-то заставляет меня бесперебойно думать про эту хрень.

— Такое случается очень редко. — Варя продолжает упрямиться. — По идее они у тебя должны быть карего — доминантного — цвета, как у твоего отца.

Последнее слово в голове крутится, как застрявшая пластинка под иглой проигрывателя; «отец, отец, отец» — отскакивало, будто теннисный мячик от стенки черепной коробки.

— Я… О Боже… — Девушка отходит на шаг и зажимает рот руками, но я уже услышал всё, что она пыталась сказать.

Раздражённо ерошу волосы ладонью, стискивая зубы, и забываю напрочь о том, зачем вообще вернулся в свою комнату после поездки на байке. Прикусываю костяшку пальца, чтобы не стереть зубы в крошку; по идее я должен доверять родителям — это ведь родители, они никогда не предадут и не обманут и бла-бла-бла — вот только я не в том положении, чтобы доверять кому-либо вообще.

Кроме этой девчонки, которая разве что не орёт правду в лицо.

Нехило так даёт под дых, чёрт возьми.

— Яр, я правда…

— Тебе лучше уйти, — перебиваю её попытку что-то исправить или поддержать.

Она делает шаг в мою сторону, но я отхожу на два.

— Твою мать, проваливай, Варя — пока я ещё способен на адекватность!

Девушка дёргается — кажется, я первый раз наехал на неё так громко; да и пофиг, лишь бы убралась, потому что сейчас она точно не должна находиться рядом, когда я могу в приступе гнева или раздражения сделать ей больно не только на словах. Она пару секунд топчется на месте, будто не может поверить, что после всего реально слышит от меня такую хрень, а потом пробкой вылетает, хлопнув на прощание дверью. Морщусь и падаю в кресло, потирая звенящую от напряжения переносицу — есть только два человека, которые могут дать мне ответ на этот вопрос.

И они сейчас очень удачно собрались вместе.

Вскакиваю на ноги и иду в сторону отцовского кабинета; из-под двери всё ещё видна полоска света, и раздаются голоса — значит, мать всё ещё с ним.

Ну и отлично, ща разом грохнем всех зайцев.

В кабинет врываюсь без стука — я не в том настроении, чтобы соблюдать какие-то правила; отец выгибает бровь, ни капли не впечатлённый — привык к моим выходкам — а вот мать недовольно хмурит своё лицо и становится похожа на мочалку.

— Да что у тебя за манеры?! — возмущается, размахивая руками.

— Твой рот хоть когда-нибудь затыкается? — мрачно интересуюсь и, к счастью, ненадолго заставляю мать замолчать — наконец-то. — Не переживай, я уберусь отсюда сразу, как только вы оба ответите на один вопрос.

Отец вздыхает и усаживается в рабочее кресло.

— Тогда задавай. Быстрее покончим с этим твоим спектаклем.

— Сомневаюсь, что этот спектакль начал именно я, — едко улыбаюсь. — Я тут прикинул — точнее, меня заставили задуматься о том, что как-то всё между нами не сходится. Я-то всё думал, почему вы оба как кошка с собакой — разбежались на шесть лет, а потом мать тебя приняла так, будто никого до тебя не любила… И почему ты вдруг стал ко мне так бездушно относиться, хотя и давал мне всё, что я просил… Ну и, учитывая, что отец не мог нагулять ребёнка на стороне, если взять в расчёт все составляющие, думаю, задать коронный вопрос нужно тебе, мама.

Она, к слову сказать, как-то вдруг резко побледнела; я усмехаюсь, понимая, что её словесный ответ мне уже нахрен не нужен, а вот на отца смотрю со смесью непонимания и осуждения на лице.

— С ней всё ясно — она в этой жизни творила всё, что хотела — но как ты мог вернуться сюда? Я не обвиняю, просто не могу понять: нахрен тебе всё это надо — воспитывать чужого ребёнка? Я почти уверен в том, что она даже не в курсе, кто мой настоящий отец — от неё можно ожидать, чё хочешь. Почему ты носился со мной?!

Отец тяжело вздыхает и несколько минут выжигает взглядом невидимую дыру в столе, а после поднимается на ноги и подходит ко мне.

— Видишь ли, сынок, — он довольно крепко сжимает моё плечо. — Когда очень долгое время живёшь с кем-то, делишь быт и воспитываешь, поддерживаешь и помогаешь, когда это нужно, не так просто оборвать все связи и уйти — если ты ответственный человек, разумеется. Я растил тебя восемь лет — думаешь, я был счастлив, когда узнал, что ты мне неродной? Когда у нас с твоей матерью дошло до ссоры, и я пригрозил развестись и забрать тебя, а в ответ услышал, что ты не имеешь ко мне никакого отношения, я чуть не задушил её. Она думала, что спрятала козырь в рукаве, а на деле сломала не только свою жизнь, но и твою.

— Я всё равно не понимаю, зачем ты вернулся, — охреневаю.

— Это потому, что у тебя нет собственных детей, — печально улыбается отец. — Однажды этот день наступит, и ты поймёшь, что ребёнок, которого ты столько воспитывал, к которому привязался и полюбил, не может быть тебе чужим.

Киваю в сторону притихшей матери.

— Ну хрен знает, лично ей даже наличие ребёнка не помогло осознать ответственность. Она за своей грёбаной племянницей смотрела лучше, чем за собственным сыном!

Внезапно окружающий меня мир меняется; я столько лет ненавидел отца за то, что он меня бросил и охладел, а он на самом деле только и делал, что заботился обо мне. Папа никогда не упрекал меня за невоспитанность, хотя я шёл на всё, чтобы сделать ему так же больно, как было мне. Полагаю, он выполнял мои прихоти для того, чтобы как-то загладить свою вину, хотя это не самый лучший способ, а я вёл себя с ним как конченная мразь.

Ненавижу себя.

— Послушай, сын, — он снова заставляет меня посмотреть ему в лицо. — Мы оба взрослые люди, и я не собираюсь разговаривать с тобой, как с неразумным подростком, но… Ты не должен винить себя в чём-то, потому что это наши с мамой проблемы, а ты был всего лишь ребёнком, о котором я должен был заботиться. Я не имел права вычёркивать тебя из своей жизни — в конце концов, твоя мать никогда не рискнула бы сказать в суде, что ты не мой сын, чтобы избежать позора; я мог тебя забрать, но был слишком занят своими собственными чувствами, чтобы заботиться о твоих.

— Так почему не забрал после? — требую от его ответа. — Когда осознал всё это — почему не послал её к чёрту и не перевёз меня к себе?

— Я не мог лишить тебя веры в то, что твоя мать — самая лучшая, — не соглашается. — Ты так смотрел на нас в детстве, словно мы — супергерои в твоих глазах, способные защитить от всего на свете. После нашего расставания ты разочаровался в одном родителе, и я не хотел, чтобы ты потерял веру и в свою мать тоже. Ребёнок не должен ненавидеть обоих родителей; ему нужно знать, что рядом есть хотя бы один, на которого он всегда может положиться, и которому сможет доверять. Это было бы слишком эгоистично — выставить себя в лучшем свете, очернив при этом твою мать.

— И ты предпочёл взять весь удар на себя, — качаю головой и чувствую, что щёки становятся мокрыми. Я ненавидел себя за эту слабость, и не мог простить за то, что вёл себя с отцом, как кусок дерьма. — Зачем? Ты знаешь, каково это — чувствовать себя сейчас мразью за то, как я с тобой общался — точнее, что я тебя ненавидел? Я уважал и поддерживал ту, которая этого не заслуживала, а после и вовсе забила на меня хрен, а ты просто молчал!

Чёрт, я не хочу верить в это; принять такую правду — это всё равно, что признаться в том, что был неправ, а я терпеть не могу признавать свои ошибки. Поляковы никогда не ошибаются, мать твою!

— Это твоя вина, — поднимаю на мать глаза, которые уже режет от слёз. — Ты всегда заботилась только о себе, тебе было насрать на то, где я и с кем, если это не влияло на твою жизнь. Ты позволила мне верить, что я не нужен отцу, что он эгоист, и упивалась собственной находчивостью. Ты мне не мать — и никогда ею не будешь.

— Не нужно делать таких поспешных выводов, — вмешивается отец. — Ты сейчас эмоционально нестабилен и не способен принимать здравые решение, так что лучше оставить этот разговор до лучших времён.

— Эти времена никогда не настанут, — усмехаюсь. — У неё был шанс стать моей матерью — и она его упустила. Так что пусть при любом раскладе катится к чёрту.

Безразлично пожимаю плечами и выхожу из кабинета; придётся как-то мириться с мыслью, что я урод, и при этом не натворить чего-то такого, за что потом придётся расплачиваться отцу.

Ноги сами несут меня в комнату Вари; я не хочу никого видеть и при этом не хочу быть один, а она единственный человек, с которым я могу не слететь с катушек окончательно. И даже если она попытается выставить меня за дверь, я не сдвинусь с места, а у неё не будет выбора — я лишил её его ещё в тот день в «Утопии».

Дверь её комнаты приоткрыта; в коридор просачивается приглушённый свет, но он становится ярче, когда я без стука распахиваю её. Варя сидит на стуле, притянув одну ногу к груди и положив щёку на стол, и бездумно крутит на его поверхности ручку, словно волчок. Раздражающее зрелище, но оно прекращается, когда девушка испуганно вскакивает на ноги — не слышала, как я пришёл. Я вижу, что она собирается наброситься на меня с обвинениями, а потом замечает выражение моего лица, и сразу замолкает. Мне не приходится ничего говорить, ведь она и так всё знает; несколько секунд нерешительно поджимает губы, а после делает то, к чему я оказываюсь не готов.

Обнимает меня, буквально вжавшись в тело.

От такого я на секунду торможу, но не испытываю желания оттолкнуть её; Варя будто читает мои мысли — сцепляет руки за моей спиной так, что я чувствую каждую косточку её тела, впившуюся в меня. Как-то это всё выглядит чересчур интимно, я точно рехнусь от крайностей, в которые меня швыряет последний месяц. Стискиваю девушку в объятиях, чувствуя себя при этом полным дебилом, но мне терять уже нечего, так что для полной картины я ещё и утыкаюсь лицом в её макушку.

Если бы месяц назад мне кто-то сказал, что я буду что-то чувствовать к нищенке с периметра, я прописал бы ему в челюсть — желательно до хруста.

— Можно я с тобой побуду? — глухо бормочу в Варины волосы.

Она кивает, продолжая обнимать меня.

— Почему ты возился со мной после падения? — неожиданно спрашивает.

— А почему ты обнимаешь меня сейчас? — фыркаю в ответ.

Девушка утыкается носом в моё плечо.

— Вряд ли наши причины совпадают. Я просто хотела поддержать тебя, потому что у тебя не семья, а гадюшник какой-то.

Не нужно быть гением, чтобы прийти к такому заключению — достаточно просто понаблюдать за нашими с родителями отношениями недельку-другую, и всё сразу встанет на свои места.

— Что тебя связывает с Калугиным?

Этого вопроса я сам от себя не ожидал; но если я хочу предложить ей «дружбу», то придётся сначала разобраться с конкурентами — если они конкуренты, конечно. На этот раз Варя отстраняется и удивлённо смотрит в моё лицо.

— С чего такой интерес? Или ты просто ищешь ещё один повод позубоскалить?

— Мне не нравится, что ты с ним флиртуешь, — отрезаю. — Тем более под крышей моего дома.

И почему мне кажется, что мы сейчас снова разругаемся?

— Я с ним не флиртую! — хмурится девушка и отступает. — А даже если и так, тебя это не касается.

— Ещё как касается! — тоже повышаю тон. — Увижу его рядом с тобой ближе, чем на метр — он покойник, обещаю тебе.

— Ты…

Она точно хотела сказать что-то крепкое и явно для неё не характерное, но вовремя прикусила язык. Вместо этого предпочла спастись от меня бегством, но в этом доме не так много мест, в которые она могла бы пойти: сад, крытый бассейн, площадка на крыше — особо выбирать не из чего. Обыскивать весь дом впадлу — особенно ночью, когда уже валит с ног от усталости — но я хотел довести начатое до конца и сказать то, что я собирался сказать ещё час назад, когда вернулся с «прогулки».

И я почти уверен, что она захочет мне вмазать.

Выхожу в гостиную и пытаюсь рассуждать, как Варя, но мы настолько разные, что это просто пустая трата времени; решаю первым делом проверить крышу, а уж потом всё остальное. Поднимаюсь на второй этаж — свет в кабинете отца всё ещё горел — а оттуда иду к лестнице, ведущей на крышу; пару дней назад Варя как раз спрашивала, куда она ведёт, и можно ли ею пользоваться — если бы я знал девушку, то сказал бы, что она сейчас там. Поднимаюсь наверх и реально вижу её, стоящую у самого края и вцепившуюся в перила.

— Ты не сможешь бегать от меня вечно, — улыбаюсь одними губами; Варя вздрагивает от неожиданности — не думала, что я так быстро её найду? — и улавливает мой серьёзный тон. — Нам всё равно придётся поговорить.

— Мы уже «поговорили», — устало отвечает. — По-моему, у нас не получается общаться.

— Это потому, что мы оба не слушаем друг друга. — Не верится, что я это говорю — будто в меня вселилась девчонка. — Если бы я мог отбросить своё раздражение и упрямый характер, то ты точно смогла бы смотреть на меня без страха или обиды. И я почти уверен, что если я поменяю отношение к тебе, то это будет взаимно.

— На что это ты намекаешь? — окончательно теряется и округляет глаза.

— Думаю, я знаю, почему мы оба на самом деле не ладим.

— И почему же?

— Потому что ты тоже хочешь меня.

Варя будто давится воздухом; её зрачки расширяются так сильно, что вокруг них остаётся лишь тонкий обруч радужки, который тоже темнеет.

— Это полный бред, — качает головой, хотя дрожь в голосе выдаёт её с головой.

— Точно? — иронично выгибаю бровь. — Ну-ка вспомни, что было на следующий день после той ночи, когда я думал, что ты спишь, и поцеловал тебя? Ты ведь явно ждала от меня чего-то — признания, например — когда я заходил в твою комнату, не так ли? Я видел, как ты была удивлена моему поведению, ведь по твоей логике я должен был вести себя совсем по-другому.

— Это ничего не доказывает, — продолжает упрямиться. — Мы с тобой оба знаем, что из нашего общения обычно не выходит ничего хорошего.

— Я так не думаю. Сейчас другая ситуация, и ты не можешь быть уверена в том, что всё будет плохо.

Подхожу чуть ближе и прижимаю ладонь к её щеке; всё это время Варя не сводит с меня напряжённого взгляда, но когда я наклоняюсь к её губам, резко вдыхает, и я машинально торможу.

— Мы это уже проходили, — шепчет, но не пытается меня оттолкнуть. — Помнишь, чем всё закончилось?

Я помнил. В тот раз я хотел, чтобы она слушала и подчинялась только мне — не здоровалась с моим отцом и уж точно не смела разговаривать с Калугиным — а она была слишком упрямой, чтобы на это согласиться.

Но сейчас действительно другая ситуация.

— Тогда мы оба бесили друг друга, — говорю тихо, и голос становится низким; Варя шумно сглатывает и даже не пытается скрыть своё волнение. — Сейчас я не чувствую злости. А ты?

Она слабо качает головой и послушно приоткрывает губы; мне кажется, после поцелуя будет два возможных варианта дальнейшего развития событий: либо мы оба поймём, что я прав, и Варя признает, что я ей нравлюсь, либо мы продолжим ненавидеть друг друга.

Но смогу ли я её ненавидеть, зная, что меня к ней тянет?

К чёрту всё, я готов рискнуть.

[1] Кингсман — британско-американская франшиза, основанная на приключениях агентов Kingsman, вымышленной секретной организации.

4 сентября 2019 года, среда

Наверно, я всё ещё без сознания, и вижу сон.

Вот Ярослав наклоняется ко мне, и я машинально закрываю глаза — так проще представить, что мне всё происходящее снится. Чувствую его горячее дыхание на губах, словно по ним водили чем-то мягким, и вот наконец они соединяются, и у меня в голове взрывается радуга. Даже с закрытыми глазами я умудряюсь словно ослепнуть от чувственного фейерверка, потому что этот поцелуй даже близко не похож на тот, что был у нас с Вадимом. И мне почему-то становится стыдно за то, что я вообще их сравниваю, хотя мои мысли не слышит никто кроме меня.

Я делаю шаг навстречу парню и хватаюсь пальцами за ворот его толстовки, чтобы удержаться в вертикальном положении; Яр меня обнимает, и моё сердце просто выключается.

«Мне вообще всё равно, сама разбирайся», — промямлил мозг и тоже отключился.

Ну и что теперь делать? Как остановиться, если этот поцелуй затягивает меня всё глубже и глубже — прямо в сети Полякова?

Но Яр будто чувствует моё состояние и отпускает из сладкого плена; его глаза прожигают насквозь, как будто хотят знать что-то до того, как я скажу об этом вслух.

И да, это действительно не было похоже на его прежние поцелуи.

— Ну и что скажешь? — интересуется, по-прежнему держа руки на моей пояснице — в опасной близости от…кхм…копчика.

Это очень отвлекает, особенно, когда он их передвигает, и я не могу сосредоточиться и подумать.

— Что я должна ответить? — сдаюсь.

Я не могу не признаться, что мне понравилось — хотя бы самой себе; произошло именно то, чего я ждала — правда, совсем с другим парнем.

— Что тебе понравилось, и ты хочешь продолжения, — самодовольно скалится.

— Говоря о продолжении, что ты имеешь в виду? — хмурюсь.

Если он думает, что я прямо сейчас с разбега прыгну к нему в постель — то ни за что.

— Что ты не оттолкнёшь меня, когда в следующий раз захочу поцеловать, — целует меня в лоб. — Если ночью проснёшься и поймёшь, что спишь не одна — не станешь выгонять. — Целует в щёку; я гораздо ниже, так что ему приходится согнуться практически пополам. Вздыхаю и становлюсь на цыпочки, чем вызываю у него улыбку. — Что будешь моей, даже если иногда я веду себя как придурок.

— Иногда? — прыскаю со смеху и вижу такую же улыбку на лице Яра. — А что я получу взамен?

Пока что всё это очень смахивает на игру в одни ворота.

— Дам тебе всё, что нужно, только попроси, — отвечает Яр на полном серьёзе — будто для него это действительно важно. — Буду защищать тебя, если кто-то рискнёт обидеть; буду заботиться о тебе, если заболеешь и…

— И будешь помогать с математикой, — перебиваю со смехом. — Я не собираюсь скатываться на двойки только потому, что ты выбрал такую дурацкую специальность.

— Ты удивишься, но это не мой выбор.

Его неожиданное признание тормозит весь процесс в моей голове; мне казалось, что мажорам все двери открыты: стоит только пальцами щёлкнуть, и в руках тут же появится то, чего хочешь. А оказалось, что его жизнь — это копия моей за исключением парочки пунктов.

— Но тебе-то не приходится рыдать, решая квадратное уравнение.

— Да, я выглядел бы по-дурацки, — смеётся.

Я смотрю на него и не могу понять, что во мне заставило его посмотреть на меня под другим углом. Он ведь был так зол на меня за то, что я посмела врезаться в Его Величество тогда в коридоре, а теперь мы оба стоим на крыше его дома, в обнимку встречая рассвет, и он говорит, что хочет меня — во всех смыслах.

У жизни дерьмовое чувство юмора.

— О чём ты думаешь? — спрашивает, снова прикасаясь ладонью к моему лицу.

— Да так, ни о чём существенном, — отмахиваюсь. — Уже светает, скоро в универ, а я даже не ложилась — чувствую себя разбитым корытом.

— Ты никуда не идёшь. Вчера ты здорово приложилась головой об лестницу, так что пару дней будешь сидеть дома под моим присмотром.

— А как же учёба?

— Никто не сдохнет, если мы пропустим пару лекций, — закатывает глаза.

Раз уж я смогла поменять его отношение ко мне — хоть и не специально — может, у меня получится отучить его так резко выражаться?

Киваю и позволяю парню проводить меня в комнату; приходится переодеваться в ванной, потому что Яр не соглашается уйти к себе, и становится неловко, когда забираюсь под одеяло, поэтому натягиваю его до самого подбородка, хотя на мне пижамные штаны и футболка. Он так пристально смотрит на меня, что хочется его разозлить — так с ним, по крайней мере, проще общаться.

— Может, перестанешь заниматься ерундой? — упрашиваю. — Ты ведь тоже всю ночь не спал.

Яр кивает и как-то ловко юркает ко мне под одеяло, что я даже не успеваю пикнуть; обнимает меня одной рукой, укладывая голову на плечо, и практически сразу вырубается.

Мне бы так.

Я не могу заснуть, хотя ещё несколько минут назад буквально едва стояла на ногах. Скорее всего, всё дело в том, что я была не одна, и Ярослав впервые с того дня, как я перешагнула порог его дома, относился ко мне по-другому. Вот ему, кажется, отлично лежать не в одиночку, хотя он как-то сказал, что терпеть не может спать рядом с кем-то.

Выходит, из всех правил бывают исключения — мы прямое тому доказательство.

Пока сон решает, приходить или нет, я прокручиваю в голове всё то, что случилось на крыше, и думаю, правильно ли я поступила, позволив Ярославу остаться рядом. Конечно, я верила в то, что он искренне хочет быть со мной — ему нет нужды производить на меня впечатление, потому что я человек не его круга; рядом с ним может быть любая девушка, стоит ему только щёлкнуть пальцами, а он почему-то выбрал меня. Но вместе с тем я не могла не обратить внимания на то, что он не давал никаких обещаний: любить меня вечно или что мы хотя бы будем встречаться, пока живём под одной крышей. Речь вообще не о любви шла, насколько я поняла из его слов — он просто «хочет меня так же, как и я его», но достаточно ли этого для нормальных отношений? Сколько они продержатся на одном-единственном желании, даже несмотря на то, что оно довольно сильное?

Вряд ли долго.

Вопрос номер два: стоят ли эти отношения, у которых нет гарантии, всех тех нервов и слёз, которые я потрачу, когда им придёт конец? Ведь я нисколько не сомневалась в том, что однажды он скажет мне что-то в духе «Мне стало скучно» и вернётся к своим «отношениям на ночь». Возможно, с моей стороны это всего лишь способ попытаться перестать враждовать с ним, пока мы живём вместе, а после я даже могла бы сама разорвать эту связь. И если мы просто будем засыпать вместе — без всех этих пошлых намёков — целоваться под луной и разговаривать без желания вцепиться друг другу в глотки, то никакой нервотрёпки и не будет? Мы просто пожелаем друг другу удачи — вряд ли останемся друзьями, потому что я вернусь в периметр — и снова станем самими собой, так что на второй вопрос можно было ответить «скорее да, чем нет».

Главное, не влюбиться в Полякова за это время.

Измучив голову этими тяжёлыми для восемнадцатилетнего подростка мыслями, я наконец-то смогла заснуть, прижавшись к тёплой груди Ярослава.

6 октября 2019 года, воскресенье

Порой мне кажется, что я сплю или умерла и попала в рай.

Я никогда в своей жизни не видела столько заботы, которая иногда доходила до тошнотворного спазма в горле, потому что Яр взял привычку перегибать палку. Доходило даже до того, что я не знала, куда сбежать от его внимания, которого с каждым днём становилось всё больше. Нет, я не жалуюсь — вопреки моим собственным сомнениям, у Ярослава получалось делать меня счастливой, хотя другие сибариты, кажется, считали, что у него не всё в порядке с головой.

Он почти постоянно был рядом, будто боялся, что я могу куда-то исчезнуть; за этот месяц, что мы «встречались» — если можно встречаться с человеком, с которым живёшь под одной крышей — у нас ещё пару раз случались ссоры по поводу Вадима, который «не так смотрел в мою сторону». Если бы я не знала, насколько Яр в сущности может быть собственником, то подумала бы, что он ревнует, хотя, возможно, так и было: разве ж он признается в этом?

Хотя в моём списке людей, с которыми я могла общаться, помимо родителей, для которых Ярослав купил телефон и ежемесячно его оплачивал, чтобы мы могли разговаривать, стала аккомодант одного из его лучший друзей — Марка.

«Если тебе так нужна компания, пусть это будет кто-то из моего круга».

Я сомневаюсь, что Поляков вообще был знаком с Кариной, которая умудрилась держать в кулаке мерзкий характер своего сибарита — по её рассказам я и поняла, насколько мне повезло, как бы Ярослав ни угрожал мне раньше. По сравнению с Марком, который спьяну попытался изнасиловать своего аккомоданта, Яр был просто ангелом воплоти; конечно, Карина не я — она запросто приложила его чем-то тяжёлым по голове, когда он к ней полез, а на следующий день прочитала такую лекцию, что Марк вообще попытался от неё отказаться.

Впрочем, Вадим всё же умудрился потрепать мне нервы и испортить настроение и моё к нему отношение. Я всегда считала его благоразумным и терпимым, но он, кажется, стал каким-то колючим с тех пор, как Ярослав начал нагло брать меня за руку при всех студентах и плевать хотел на их косые взгляды. Я всегда знала, что Поляков делает лишь то, что хочет, даже если это противоречит каким-то нормам поведения или общественному мнению о том, как он должен себя вести. А уж делать что-то назло другим — в этом у него вообще чёрный пояс. Но наши с ним отношения никого не касаются, и если на косые взгляды других сибаритов и удивление аккомодантов я ещё могла закрыть глаза, то на слова человека, которого долгое время считала лучшим другом — нет. Никогда не забуду его пропитанную ядом речь на перерыве между первой и второй парой о том, что я «просто набитая дура, если поверила такому Казанове, как Поляков». Помню, как я растерялась и не знала, что сказать — мне-то казалось, что как раз-таки Вадим и не будет тыкать в это пальцем. Но к счастью, рядом появился Ярослав, который, увидев меня в слезах, доходчиво объяснил Вадиму, что обижать меня не стоит, и Калугин пару дней ходил с горящим фингалом под глазом.

«Я ведь обещал защищать тебя», — эти слова Ярослава грели душу на обратном пути домой после неприятного разговора с бывшим лучшим другом.

К сожалению, на этом всё не закончилось.

Отшатываюсь назад со смесью обиды и злости, когда дома в гостиной вижу сидящую на диване Эвелину; Ярослав тоже её видит, и тут же ощетинивается.

— Какого чёрта она здесь делает?!

Его мама никак не реагирует на выпад сына, зато отец мрачнеет, пряча руки в карманах брюк.

— Эвелина рассказала мне, что случилось, — поясняет. Ну, надо же… — Я уверен, что падение Вари — досадная случайность: не думаю, что Эвелина действительно хотела причинить ей вред.

— Пока ты думаешь, я видел, — презрительно хмыкает Яр, пряча меня за свою спину. — И это нихрена не было похоже на случайность. Если хочешь, можем подняться, и я продемонстрирую это на её шкуре.

Девушка поджимает губы, пряча за этим жестом раздражение, и отворачивается; вот же гадюка, без мыла в любую дыру пролезет…

— Варя, ты подтверждаешь, что Эвелина толкнула тебя намеренно? — спрашивает Геннадий Иванович.

Мне приходится выглядывать из-за плеча Ярослава, чтобы увидеть его; перевожу взгляд на Эвелину, которая ядовито улыбается мне, пока никто не видит. Теперь приходит моя очередь обиженно поджимать губы и кивать в ответ на вопрос Полякова-старшего.

— Конечно, она думает, что я толкнула её специально! — открывает рот девушка, и я начинаю чувствовать такое же раздражение на неё, как и Яр. — Мы ведь немного поспорили с ней в тот день, так что вполне естественно, что она меня обвиняет.

Мой рот распахивается от такого откровенного двуличия — да она ведь готова была разорвать меня на части тогда, а не просто с лестницы столкнуть! И к тому же, о каком несчастном случае может идти речь, если она до сих пор ни разу так и не извинилась!

— Даже если я на кого-то злюсь, я не имею привычки толкать человека — особенно, если он стоит на краю лестницы! А ты так хотела отвадить меня от моего же сибарита, что вполне могла бы сделать и что-то похуже.

На этот раз фыркает Елена Павловна — мать Ярослава.

— Эти девочки из бедных семей так любят привлекать к себе внимание, что готовы за секунду нафантазировать целую историю.

А я-то всё пыталась понять, за что Поляков так ненавидит свою маму…

— Мне не нужно чьё-либо внимание в этом доме, — качаю головой, чувствуя, что вот-вот готова расплакаться от несправедливости: я жертва, и меня же за это судят!

— Именно поэтому ты вцепилась в моего сына? — иронично выгибает бровь.

Я замечаю, что и правда неосознанно схватила Яра за руку, но он в отличие от своей мамы ничего не имел против; наоборот, после этого её замечания ещё крепче стиснул мою ладонь.

— Это была моя инициатива, — отрезает Ярослав, явно имея в виду не только этот контакт. — Варя имеет на меня такое же право, как и я на неё.

Женщина отпускает какой-то истеричный смешок.

— Это просто смешно! Ты себя сам слышишь? Никогда не бывать тому, чтобы девчонка с периметра стала членом моей семьи.

— Нет, конечно, — подтверждает Яр; я чувствую разочарование, в то время как Елена Павловна победно улыбается, но наши эмоции преждевременны. — Как она может стать членом твоей семьи, если я тоже в неё не вхожу?

Утыкаюсь губами в его спину, чтобы спрятать облегчённую улыбку; Елена Павловна мрачнеет и поворачивается к Эвелине. Я уже собираюсь мысленно праздновать победу, когда вмешивается Поляков-старший.

— Зато ты являешься членом моей семьи, и, как её глава, я подтверждаю слова твоей матери: твой аккомодант не может стать твоей невестой.

У нас с Ярославом одновременно распахиваются рты; кажется, такого удара со стороны его отца не ожидали мы оба, и я тут же поменяла своё мнение о нём. Не то, что бы я мечтала или надеялась войти в эту семью навечно, но слышать такое от человека, который ещё недавно обещал мне помощь, было больно. И судя по тому, как Ярослав повернулся ко мне и стиснул в своих руках, он испытывал нечто похожее.

Мнение Елена Павловны мне было понятно ещё с первых дней наших с Яром отношений: она или думала, что я его временная блажь, или это просто бунт со стороны сына, но в любом случае весь этот «цирк» скоро закончится. Хотя, признаться, я от Полякова такого постоянства и твёрдости тоже не ожидала: с тех пор, как он узнал о ситуации с его родителями, Яр стал чуть ли не боготворить своего отца, но этот «удар» слово всё перевернул вверх ногами…

— Ты не можешь заставить меня выбирать между тобой и моей девушкой, — усмехается Ярослав. — Сегодня вы с матерью оба доказали, что печётесь лишь о себе самих, так что можешь не сомневаться — я выберу Варю.

Геннадий Иванович чуть прищуривается, и от этого взгляда мне становится не по себе.

— Мы ещё посмотрим.

Он уходит, а следом за ним исчезают Елена Павловна и Эвелина, и мне почему-то кажется, что так всё не закончится.

Я вижу, что Яр не в лучшем расположении духа; скорее всего, ему сейчас хуже, чем мне, и это та ситуация, когда он снова может сорваться на ком угодно, поэтому нам обоим лучше немного побыть врозь. Отпускаю его руку, распутывая пальцы, которые он успел переплести, и парень озадаченно хмурится.

— Что ты делаешь?

— Эм… Даю нам время подумать, — осторожно подбираю слова, потому что вижу, как из-под его непонимания начинает пробиваться глухое раздражение. — Нам обоим нужно переварить то, что случилось.

— Хоть ты не неси хрень! — всё-таки взрывается. — Здесь не о чем думать — я уже сказал всё, что хотел.

И уверенно тянет меня в сторону своей спальни; поднимаясь по лестнице, успеваю заметить вышедшую в гостиную Эвелину — наверняка собиралась пойти к Ярославу, чтобы вывернуть ситуацию в свою пользу, хоть я и не представляю, как: он и раньше её не особо жаловал — и то, как вытянулось её лицо. Прикусываю губы, чтобы не улыбнуться ей, когда она переводит взгляд на меня, чтобы не сделать хуже, но она и так уже полыхает от недовольства, и мне остаётся просто идти за Поляковым. Он втаскивает меня в комнату, захлопнув дверь, и заваливается в своё любимое кресло, оставляя мне право упасть на его кровать.

— Не считай меня сумасшедшей, но отчасти я понимаю твоих родителей: может, на их месте я бы тоже не хотела, чтобы мой ребёнок связался с кем-то вроде меня, — нарушаю тишину, потому что брови Яра с каждой секундой сходятся всё сильнее. — Не хочу, чтобы из-за меня у тебя были проблемы с семьёй.

Парень презрительно фыркает.

— Проблемы между мной и родителями начались задолго до твоего появления; и поверь, если бы здесь не было тебя, они нашли бы другой способ достать меня.

— Может, нам хотя бы претвориться, что мы больше не вместе? — предлагаю.

Хотя сомневаюсь, что у меня получится делать вид, будто Ярослав ничего для меня не значит — кажется, я начинаю влюбляться в тот образ, который нарисовала в своей голове. А вот Поляков в отличие от меня ни капли не сомневается над моим предложением, говоря вслух своё уверенное…

— Нет.

Лаконично, но сказано таким тоном, что лучше не начинать взывать к его благоразумию, иначе случится извержение вулкана.

— Почему?

— Потому что я так сказал, — злится. — Не собираюсь плясать под дудку кого бы то ни было: что бы они оба ни задумали, этому не бывать.

— Есть вещи, которые от нас не зависят.

— Знаю. Но тебя я им не отдам.

По телу пробегают мурашки от этой фразы, и я не контролирую себя, когда улыбаюсь; Ярослав замечает это и усмехается, поднимаясь на ноги. Я наблюдаю за ним, когда он подходит к кровати с другой стороны и ложится рядом, нагло сгребая меня в охапку. Мне приходится прижаться щекой к его груди, когда он утыкается лицом в мою макушку и шумно вдыхает запах яблочного шампуня. Он, наверно, и не замечает, как нехарактерно себя ведёт: из самовлюблённого нахала превращается во влюблённого мальчишку. Но я не собираюсь возражать, потому что привыкла каждую ночь засыпать именно в таком положении; это странно, но за все четыре недели Яр ни разу не заикнулся о сексе — как будто он его вообще не интересовал, и парень был рад просто быть рядом. Хотя это не удивительно: живя в таком змеином гнезде, я тоже была бы рада видеть рядом хоть одного человека, которому можно доверять, не опасаясь удара в спину.

Хотя я не могла говорить за Яра: может, у него другие причины.

7 октября 2019 года, понедельник

Эту ночь мы спали в разных комнатах.

На этом настояла я сама, несмотря на все ворчания Ярослава: мне всё же не хотелось обострять ситуацию. Может, раньше здесь и были скандалы без моего участия, но теперь в доме разлад именно из-за меня, а я этого не хотела. Утром Ярослав со мной не разговаривал; хоть мы и завтракали вместе, он не смотрел в мою сторону и не отвечал на вопросы, с повышенным интересом наблюдая за процессом приготовления омлета «Пуляр».

Как маленький, ей Богу.

Закатив глаза к потолку, я поблагодарила тётю Валю и отправилась переодеваться — он может обижаться, сколько угодно, если ему так нравится. И раз уж он не спешил заканчивать свой завтрак, я решила, что сегодня могу добраться до универа сама — тем более что погода была солнечной и тёплой. И можно было целых полчаса посвятить самой себе, не отвлекаясь на сильные руки Ярослава на руле, и подумать о том, что сегодня вечером, возможно, стоит навестить родителей: сто лет уже их не видела. И, может, пока я буду наслаждаться маминой стряпнёй, случится чудо, и в доме Поляковых все станут дружной семьёй, которая заботится друг о друге.

Ну, или хотя бы всё перестанет быть таким мрачным.

— Привет! — пугает меня подскочившая Карина, и я вздрагиваю.

Карина — это аккомодант Марка, друга Ярослава; её жизнь в доме сибарита чем-то напоминала мою собственную — с той лишь разницей, что она запросто могла его заткнуть. И она была единственным человеком во всём городе, против которого Яр ничего не имел: не мрачнел, не злился и не устраивал мне вычитку, оставшись один на один. Это смешно, но мне кажется, иногда в его голове расплывались границы между заботой и собственническим инстинктом, а мне вопреки всему приходилось молча с этим мириться, потому что ссоры уже достали.

— Привет, — здороваюсь в ответ.

Продолжить разговор не успеваю, потому что за спиной скрипят шины нетерпеливо тормознувшего автомобиля.

— Упс, кому-то сейчас влетит, — широко улыбается девушка. — Мне сегодня с утра экшена уже хватило, так что предпочту оставить вас одних и не лезть на линию огня.

— Да, большое спасибо за поддержку, — саркастически усмехаюсь и поворачиваюсь к «экшену» лицом.

Нууу… В общем и целом Карина была права — Ярослав действительно зол, что было весьма ожидаемо, учитывая, что я попросту сбежала от него.

Но в этом он сам виноват.

Поляков резво подскакивает ко мне и прячет руки в карманах светлых джинсов; на нём сегодня белая футболка и чёрный пиджак с заплатками на локтях. Рукава были закатаны, обнажая руки почти по локоть, и я ловлю себя на мысли, что это то, что мне больше всего нравится в нём — его предплечья — такие… чисто мужские: сильные, крепкие и принадлежащие парню, от которого я потихоньку с ума схожу.

Ненормально, в общем.

— Какого чёрта я должен тебя по всему городу искать?! — взрывается парень.

Мне снова приходится прикусить губы, чтобы не засмеяться.

— Даа, найти меня наверняка было сложно — учитывая, что от твоего дома к универу ведёт одна-единственная дорога.

Разворачиваюсь, чтобы продолжить путь — может, догнать Карину, чтобы не тащится на учёбу в одиночестве — но меня бесцеремонно хватают за руку.

— По-твоему, это смешно?!

Вырываю руку.

— Нет, по-моему, это глупо — вести себя, как обиженный пятилетний мальчик, а потом обвинять в этом меня. Взрослей уже, чёрт тебя дери.

Иду дальше, не слыша за собой шагов, но так даже лучше: пусть остынет и поймёт, насколько он идиот.

— Прости меня.

Я практически спотыкаюсь из-за того, что ноги будто врастают в землю, когда слышу эту фразу; она произнесена тихо — будто дуновение ветра — но я расслышала каждое слово так же чётко, как если бы Ярослав сказал их громко, глядя при этом мне в лицо. Недоверчиво поворачиваюсь — может, мне всё-таки показалось, что тиран извинился? — но нет, Поляков действительно смотрит на меня с искренним раскаянием. Мои брови самовольно ползут вверх, пока парень медленно идёт в мою сторону.

— Я идиот.

Да он мысли мои читает!

— Да, капитан Очевидность, так и есть.

Яр фыркает и берёт меня за руку.

— Я не могу ругаться — только не с тобой, — качает головой и снова хмурится. — Каждый раз, когда срываюсь на тебе, такое ощущение, что я тебя теряю…

— Но и не ругаться вовсе ты тоже не можешь, — говорю мягко, потому что вопреки всему у меня не получается долго на него обижаться.

К тому же, я вижу, что это признание далось ему нелегко; это совсем не в духе Ярослава — признавать свою вину и поражение, но я думаю иначе: нужно быть невероятно сильным, чтобы отважиться признать свою ошибку. Беру его руку в свои, чтобы сказать об этом вслух, но пальцы холодит ободок чёрного кольца.

— Что это?

Давно хотела спросить, но как-то вылетало из головы.

А вот Ярославу мой вопрос не кажется таким безобидным — вон как помрачнел. Но, к счастью, играть в молчанку или уходить от ответа не стал — значит, ему и правда важно моё отношение.

— Это кольцо напоминает мне о брате.

— У тебя есть брат?

Не помню, чтобы видела где-то в доме его фотографии или слышала упоминания о нём в разговорах.

— Был бы, если бы мать не сделала аборт.

Ничего себе новости… Интересно, почему? Боялась испортить фигуру? Это единственная причина, которая приходила мне в голову, потому что вряд ли Елена Павловна боялась, что они с мужем не смогут прокормить двоих.

— Мне жаль… Когда это случилось?

— Мне было семь. Я не узнал бы об этом, но случайно услышал разговор родителей — что-то связанное со здоровьем матери, поэтому ей нельзя было рожать ещё.

— Интересно, он был бы таким же тираном, как и ты?

Ярослав усмехается, но как-то печально.

— Они — не он.

Что?

Очевидно, вопрос написан у меня на лице, потому что я слышу пояснение.

— У неё был не один аборт — далеко не один. У меня была бы большая семья с братьями и сёстрами, но носить на пальце столько колец было бы глупо, так что… — Он вытаскивает из ворота футболки тонкую серебряную цепочку, которая не была видна, и я замечаю ещё четыре ониксовых кольца, и снова перевожу взгляд на Ярослава. — Только после пятого аборта она, напившись в дрова, призналась, что попросту их не хотела, поэтому избавлялась — отец тогда был в ярости и чуть её не прибил, хотя стоило бы. А после он, видимо, ещё и узнал, что она меня нагуляла, и этого его доконало — поэтому он и ушёл.

Глаза парня на мгновение будто треснули, пока он держал цепочку, но видение исчезло так же быстро, как и появилось. Наверно, я впервые видела Полякова настоящим — не испорченным плейбоем, который всю жизнь получал, что хотел, а человека, которому не чужды человеческие эмоции: боль из-за потери братьев и сестёр, печаль, сострадание — даже чувство вины.

И это заставляло меня лишь ещё сильнее любить его.

— Я никогда не теряла родных, — тихо отвечаю. — Но я точно знаю, что чувствовала бы, если бы вдруг потеряла Глеба — такого и врагу не пожелаешь.

— Глеба? — хмурится Яр. Я что, снова вижу зачатки ревности? — Кто это?

— Мой младший брат, — успокаиваю, и Поляков меня обнимает. — Что ты делаешь? Люди вокруг!

— И что? — безразлично пожимает плечами. — Я делаю всё, что взбредёт в мою больную голову. И знаю, что тебе это нравится, так что терпи.

— Весьма самонадеянное утверждение.

Я действительно так думаю, но в разрез с собственными мыслями обнимаю парня в ответ — мне правда нравится, когда у него не возникает проблем с выражением своих эмоций, хотя лучше бы он об этом подумал утром, когда мы были дома и без свидетелей.

Может, я бы и не сбежала от него.

Ярослав целует меня в макушку и ведёт к машине; до универа ехать от силы минут пять, но мне хватает этого времени, чтобы засмотреться на его руки. А когда он чуть сильнее, чем нужно, сжимает руль, на его руках выступают вены, и напрягаются мышцы, я просто отворачиваюсь к окну.

Не хватало тут ещё окончательно на почве парня свихнуться…

После пар Ярослав поехал к Марку, потому что тот хотел с ним о чём-то поговорить — правда, не понимаю, почему нельзя было сделать это в универе или по телефону — но идти одной мне не пришлось: Карина сказала, что тоже хочет навестить родных в периметре, поэтому мы немного сможем пройтись вместе. Мы говорили почти всю дорогу, хотя я по натуре своей не очень разговорчива — разве что с близкими, или если кто-то из себя выводит — а тут просто не могла рта закрыть. Было ощущение, что я наконец-то встретила человека, с которым могу поделиться всем, что накопилось, и который будет способен меня при этом понять. Конечно, я могла поговорить с родителями, но мне не хотелось их тревожить: они и так постоянно переживали, что мне тяжело живётся. Я даже про своё падение с лестницы умолчала, чтобы не случилось ничего непоправимого.

Глеб вполне себе мог заявиться в дом Поляковых и устроить разнос, а у меня и так неприятностей хватает.

Дом оказался пуст, но у меня при себе всегда был ключ от двери, так что попасть внутрь не составило труда. В последний раз я была здесь пару месяцев назад, и теперь чувствовала себя гостьей, которая вторглась в дом без разрешения. Это было глупое, но очень удачное сравнение. Я побродила по комнатам, которые совсем не изменились, прибралась немного, потому что мама наверняка придёт домой уставшая, и приготовила обед для брата. Было странно находиться здесь одной, но, кажется, мне не хватало этой тишины и покоя. Пошатавшись по дому, я прилегла ненадолго в нашей с Глебом комнате и незаметно для себя вырубилась.

— Ещё чуть-чуть, и я решу, что ты в коме, — слышу сквозь сон ворчливый голос брата. Раскрываю глаза и щурюсь, потому что этот малолетний идиот светит мне в глаза фонариком.

— Совсем спятил?!

— Я проверял, реагируют ли твои зрачки на свет. В доме такая вонь стоит — вдруг ты скопытилась и начала разлагаться?

Да, вот что значит быть сыном врача… Швыряю ему в лицо подушку, и брат начинает ржать.

— Родители вернулись?

— Ещё нет. Ты так крепко спишь, я тебя только с пятого раза разбудил. Тебе в новом доме совсем спать не дают, что ли? Чем ты там по ночам занимаешься, что дрыхнешь целый день?

Приподнимаю бровь.

— Что ещё за пошлые намёки? Может, у меня там круглосуточная оборона, а ты тут издеваешься.

— Ну не знаю насчёт обороны, но тебя там явно потеряли — твой телефон орал на весь дом раз двадцать.

— О Боже, а который час?! — Я в панике вскакиваю и хватаю телефон с тридцатью шестью пропущенными от Ярослава, что было неудивительно: я пришла сюда в три, а сейчас половина восьмого. — Меня же заживо закопают…

— У отца на работе есть экскаватор, так что не дрейфь, откопаем обратно.

Вот же засранец, ещё и ухмыляется — доволен своими «уместными» подколами. Набираю номер Полякова, и парень снимает трубку чуть ли не раньше, чем я слышу гудки.

— Прежде чем начнёшь орать, можно я вставлю два слова? — скрещиваю на удачу пальцы, потому что, зная его характер, не удивлюсь, услышав «нет» в ответ, но Яр не перебивает. — Я у родителей.

— Вообще-то, это три слова. — Он всё ещё зол, но вроде бы потихоньку оттаивает. — Я, конечно, в курсе, что у тебя проблемы с математикой, но не думал, что всё настолько плохо.

— Очень смешно, — мрачнею и отвешиваю подзатыльник смеющемуся Глебу. — Что-то случилось?

— А должно было?

— Нуу… Ты не поленился набрать меня тридцать шесть раз — для этого нужна веская причина.

— Я за тебя отвечаю, а ты не сказала, куда пойдёшь. Чёрт, даже я сказал тебе, что буду у Марка, хотя это и близко на меня не похоже, а ты просто свалила в туман.

— Ты переживал за меня?

Не замечаю, что начинаю улыбаться как влюблённая дурочка, но Глеб не забывает указать мне и на это, за что получает очередной подзатыльник. Я слышу в трубке какие-то посторонние звуки, но не могу понять, что это.

— Ты меня без головы оставишь, — жалуется брат, потирая затылок.

— У тебя её и так нет, невелика потеря, — хмыкаю в ответ.

— Воспитываешь брата? — весело интересуется Яр.

Кажется, у него улучшилось настроение.

— Пытаюсь, но пока безрезультатно. Ты хотел сказать что-то ещё, или я всё же могу положить трубку?

— Без проблем — я как раз доехал до твоего дома.

Открываю рот, чтобы что-то спросить, но захлопываю его, когда в окнах мелькает свет фар.

— О, кажется, за рабыней приехал её господин, — поигрывает бровями Глеб и сбегает в сторону кухни, потому что я несусь за ним.

В прихожую просачивается Яр, ловко перехватывая меня за талию и спасая Глеба от казни.

— Предатель! — верещу в сторону брата. — Ты вообще на чьей стороне?!

Обогнув Ярослава по дуге — так, чтобы я до него не достала — Глеб выбегает из дома, и его ответом мне становится призрачный хохот.

— А он мне нравится, — скалится Поляков.

Я недовольно складываю на груди руки.

— Ещё бы, вы ведь одного поля ягода.

— Сомневаюсь, потому что в похожей ситуации я выбрал тебя.

Я помню ту ситуацию — когда родители поставили его перед выбором; и это было не шутливое дурачество, после которого все посмеялись и пожали друг другу руки, похвалив за отличное чувство юмора — это был самый настоящий раскол семьи, в котором я была виновата. Ярослав словно понимает, о чём я думаю, но не согласен с моим мнением о том, что всё завязано на мне. Он впивается в меня, сминая губы, и я чувствую его нереальный голод. В этом поцелуе сквозит такое отчаяние, что у меня наворачиваются слёзы. Ярослав будто наказывал меня за то, что я родилась в периметре, а не в центре — будто ещё до рождения сделала выбор не в его пользу. Это было обидно и неправда: если бы я знала, что всё так обернётся, и имела при этом право выбора, то никогда бы не отказалась от парня.

— Обещай мне, — шепчет прерывисто, потому что, как и я, сбил дыхание. — Обещай, что всегда будешь рядом, что бы ни случилось, или что бы я ни сказал или ни сделал.

— Тебе не кажется, что это попахивает эгоизмом? — хмурюсь. — Ты будешь делать всё, что взбредёт в твою голову, а я должна буду закрывать на это глаза?

— Доверься мне. — В его голосе было столько чувств и страстной убеждённости в своей правоте, что я не могу не проникнуться. — Просто знай, что только рядом с тобой я настоящий. Всё остальное — это маска; липовая версия, потому что таким хотят меня видеть остальные. Я люблю тебя, слышишь! И ни за что не сделаю больно намеренно!

От неожиданности я разеваю рот; кажется, Ярослав и сам не ожидал от себя такого и теперь смотрел на меня во все глаза. Мы оба стояли, не шевелясь, потому что не знали, как реагировать: притвориться, что он ничего не говорил, а я не слышала, или пойти ва-банк и на свой страх и риск ответить ему взаимностью? В конце концов, он ведь не побоялся признаться… Может, это и было бессознательно, но он бы не сказал такое, если бы хотя бы не думал о том, что это возможно. Главное, чтобы сейчас не получилось, как в глупых фильмах, и я не услышала фразу о том, что «не так всё поняла», или он «хотел сказать совсем не это». Но Ярослав молчал, и, казалось, ждал от меня какого-то ответа, и с каждой секундой на его лице всё больше становилось различимо разочарование.

Я не могла подвести его ожидание — и не только потому, что этого хочет он.

— Может, тебе и кажется, что ты меня любишь, — начинаю осторожно. — Но я уверена, что люблю тебя больше, чем ты меня.

Его мозгу требуется пара секунд, чтобы обработать информацию, а после Яр снова меня целует — я слышала облегчённый выдох? — но теперь это было так мягко и бережно, что мне пришлось ухватиться за отвороты его пиджака, чтобы не упасть из-за слабости в коленях.

— Давай останемся здесь на ночь, — предлагает парень. Озадаченно склоняю голову на бок, щипаю себя за предплечье и взвизгиваю, потому что боль убеждает меня в том, что всё происходящее — реальность. — Что ты делаешь?

— Пытаюсь убедить себя в том, что не сплю. Кто ты, и что сделал с Поляковым?

Ярослав усмехается и роняет лоб на мою макушку.

— Это всё ты виновата — сделала из меня ручного зверька.

— Неправда, — вздыхаю. — Я сделала из тебя человека. А насчёт твоего предложения… Ты уверен, что сможешь тут заснуть? У нас, конечно, нет мышей и тараканов, но новое место и всё такое…

— Я вообще могу спать, где угодно — хоть на полу — если ты будешь рядом.

По-моему, он решил меня добить своими признаниями; и я не имею ничего против, просто… почему сегодня? Что мешало ему сказать всё это вчера или в любой другой день?

— Что случилось за то время, что мы были не вместе? — беру его лицо в ладони, чтобы он не смог отвернуться. — Я знаю тебя; я не сомневаюсь в том, что ты чувствуешь ко мне, но ты мог сказать мне это раньше или не говорить вовсе — может, позже, когда повыёживался бы сам перед собой и наконец-то принял всё это. Но у меня почему-то складывается такое впечатление, что тебя что-то заставило признаться мне именно сегодня.

Вообще-то, я очень надеялась, что подхватила паранойю, и она начала прогрессировать, потому что обычно не чувствую двойного подтекста или недосказанностей — особенно от Ярослава, который, как и я, всегда говорит всё в лоб, не давая времени опомниться. А сегодня мне впервые в жизни казалось, что он не честен со мной — по крайней мере, не до конца.

— У тебя очень богатая фантазия, — в свойственной ему манере закатывает глаза. — Если б знал, что начнёшь искать подвох — молчал бы в тряпочку.

Может, я правда себя накручиваю?

Расслабляюсь в его руках и просто наслаждаюсь тем, что нашла человека, который сможет стать для меня опорой.

После знакомства с моими родителями и сытного ужина — Ярослав привёз целый багажник продуктов, которые мама еле рассовала по полкам и в холодильнике — мы оба попытались устроиться в нашей с братом комнате на неудобной полуторке, но после десяти минут ворчания со стороны парня я сдалась и постелила нам обоим на полу. Увидевший эту картину брат отказался спать дома, заявив, что его «детская психика не выдержит телячьих нежностей», и свалил к другу, а я выдохнула с облегчением: не придётся краснеть, если Ярославу вдруг взбредёт в голову распускать руки. Но он просто обнимал меня, гладил по волосам и даже не пытался перейти границу дозволенного, и у меня на душе всё сильнее скребли кошки.

И если бы я знала, что это — последний спокойный вечер в моей жизни, то утром ни за что не вышла бы за порог родительского дома.

8 октября 2019 года, вторник

Утром я проснулась одна на похолодевшем за ночь полу; и хотя была заботливо укрыта одеялом, меня удивило то, что Ярослав встал раньше, чем я.

Часы показывали всего половину шестого утра, куда он встал в такую рань?

Собираюсь перевернуться на другой бок, потому что он мог на самом деле встать куда угодно — попить воды, сходить в туалет или ещё зачем — но под боком шелестит что-то гладкое. Просовываю руку, и пальцы нащупывают сложенный пополам листок бумаги; мне становится не по себе ещё до того, как я его разворачиваю, потому то вряд ли Ярослав стал бы мне писать, если бы всё ещё был где-то в доме.

«Уехал разруливать проблемы. Сможешь добраться до универа сама?

P.S.: помни, что я сказал тебе вечером.

Я.»

Ну и что всё это значит?

Отшвыриваю лист подальше и падаю на правый бок — спиной к той части пола, где ещё совсем недавно спал этот самый «Я.»: понятно, какие проблемы он поехал разруливать — боялся посмотреть мне в глаза утром? Вечером всё выглядело каким-то нереальным, а утром обычно всё меняется — думаю, он ещё ночью понял, что совершил ошибку, но отпираться поздно, и поэтому он предпочёл сбежать.

А я и уши развесила.

Как бы я ни ворочалась в поисках удобного положения, заснуть мне больше так и не удалось; я встала совершенно разбитая, с кашей в голове и полным непониманием того, что происходит, и где нахожусь. Родителей дома уже нет — ушли на работу — а Глеб ночевал у друга, так что его ждать тоже не стоит; мне же ещё предстояло вернуться в дом Поляковых, чтобы принять душ и переодеться в чистые вещи, и на всё-про всё у меня два часа времени.

Я быстро закидываю в себя порцию бутербродов и запиваю всё это чаем, кое-как привожу в порядок волосы и минут двадцать трачу на поиски своей сумки. После запираю двери и несусь в центр, потому что у меня осталось полтора часа, из которых надо вычесть двадцать минут на дорогу до дома и ещё двадцать — на дорогу до универа. И ещё хотелось бы увидеть Ярослава до того, как я уйду на учёбу: пусть объяснит мне, что происходит.

До своей комнаты добираюсь в рекордно короткие сроки, и, запыхавшаяся, несусь в ванную, чтобы привести себя в порядок; из шкафа достаю первые попавшиеся вещи, сушу волосы и заплетаю косу — это быстрее, чем пытаться что-то изобрести. Учебники в сумку, тетради с домашкой тоже — осталось только поговорить с Яром. В доме полнейшая тишина, и я предполагаю, что он может спать, поэтому уверенно иду в его комнату; тихо приоткрываю дверь и просачиваюсь внутрь.

Ярослав действительно спит; его лицо расслаблено, и сейчас он больше похож на десятилетнего мальчишку, чем на парня, которому я отдала своё сердце. Он накрыт одеялом только по пояс, так что верхняя часть Полякова была совершенно голой. Я засматриваюсь на кубики на прессе, не боясь быть застуканной, и подхожу чуть ближе, чтобы погладить его по щеке и украсть лёгкий поцелуй — теперь мы квиты. Рука не поднимается будить его, так что я просто бесшумно выхожу обратно в коридор и покидаю притихший дом, надеясь, что после моего возвращения всё станет, как раньше.

По дороге меня снова догоняет Карина — Марк сегодня тоже оказался в состоянии нестояния — и мы просто молча идём вперёд.

— Что-то случилось, верно? — неожиданно спрашивает она, когда стену универа уже маячат на горизонте.

Хмурюсь, потому что не знаю, как рассказать о самом незабываемом вечере в моей жизни и при этом остаться уверенной в том, что мне всё это не приснилось.

— Не знаю, — это самый честный ответ, который я могла ей дать. — У тебя бывало так, что то, что должно радовать тебя, на самом деле угнетает?

— Ярослав тебя обидел?

— Хуже — в любви признался.

— А ты что?

— А я тоже его люблю.

Карина усмехается.

— Знаешь, папа учил меня не верить тому, что говорят до слова «но».

Очень мудро.

— Но у меня такое ощущение, что между нами что-то не так.

— Неудивительно, — фыркает девушка в ответ, и я торможу.

Она замечает, что я больше не иду за ней, поворачивается и натыкается на мой подозрительно прищуренный взгляд.

— Тебе известно что-то, чего я не знаю?

Карина подходит ближе и опускается на стоявшую неподалёку лавочку.

— Вчера вечером Ярослав был у Марка. Так уж вышло, что я подслушала часть разговора, и она мне совсем не нравится.

— Ещё бы, — вздыхаю. — Знаешь, что говорят о тех, кто подслушивает?

«Тот, кто подслушивает, хорошего о себе не услышит».

— В том и дело, что речь шла о тебе, а не обо мне.

Даже не знаю, что я собиралась сделать — сказать что-то или просто глубоко вдохнуть — но ни того, ни другого сделать так и не смогла, потому что меня переклинило.

Зачем Ярославу обсуждать меня с Марком?

— Ну! — От нетерпения даже притоптываю ногой. — Что он говорил?

— Что-то про то, что должен послать тебя, иначе у его отца и твоих родителей будут проблемы, — хмурится девушка. — Ярослав упоминал ещё и то, что не собирался тебя бросать, но теперь это не вариант для вас обоих.

Пытаюсь проанализировать информацию, но она никак не хочет сходиться с тем, что вчера сказал мне сам Ярослав. Я ведь дословно помню всё — только со мной он настоящий, а со всеми остальными претворяется; ещё он меня любит и никогда не обидит намеренно, но тогда почему он сказал Марку совсем другое? Всё это выглядело каким-то бессмысленным: что могло быть общего у его и моих родителей? Должна ли я подумать над этим сама или первым делом лучше поговорить с самим Поляковым?

— Мне кажется, вам обоим надо поговорить и прояснить всё, — читает Карина мои мысли. — Чтобы потом не вышло так, что он имел в виду одно, ты поняла совсем другое, а я выступила в роли испорченного телефона.

Киваю, потому что это разумно, и я сама склоняюсь к этому варианту — может, мы с Яром будем оба смеяться в голос над всей этой историей.

— Но вообще хочу дать тебе совет, хоть ты его и не просила: будь осторожна. — Почему-то эти её слова пугают меня больше, чем весь наш странный диалог. — Мажоры — это не парни с периметра, они не привыкли заботиться о чувствах других. Им запросто может наскучить что-то серьёзное и постоянное, потому что настоящие отношения не для них. Это твоя жизнь, и я не хочу в неё лезть — просто помни, что инъекция от разбитого сердца очень болезненная.

Снова киваю и продолжаю путь; слова девушки стоит воспринимать буквально — в «Утопии» действительно есть парочка не совсем законных, но часто используемых препаратов от ненужных эмоций. Беспокоит неуверенность? Одна таблетка, и о ней можно забыть. Есть страхи? Один укол, и все выступления на публику, которые раньше пугали, больше не помеха. Поговаривают, что укол, стирающий из сознания само понимание любви, действительно малоприятный, но я не хотела бы испытывать это на себе.

До дверей университета мы с Кариной доходим в полном молчании, и я стараюсь гнать от себя все мысли прочь, потому что о чём бы ни думала, всё обязательно возвращается к тому, что рассказала девушка. Уж лучше пусть в голове будет безопасный вакуум, чем раздражительно тикающая часовая бомба.

Первой парой по расписанию математика, так что у меня есть отличная возможность отвлечься — особенно когда Яр будет рядом; разумеется, я не собираюсь обсуждать с ним такие важные вопросы во время учёбы, но парень по-любому будет искушать меня просто своим невозмутимым видом. Я открываю тетрадь и пытаюсь вникнуть в суть темы про арифметические векторы — то есть зазубриваю определения, потому что понять всё это априори не способна — но звонок на пару меня перебивает. И моё волнение усиливается, когда в аудиторию входит преподаватель, но не Ярослав, который, кажется, впервые забил на учёбу с того момента, как мы стали жить под одной крышей.

«Так, спокойно, — пытаюсь мыслить объективно. — Скорее всего, он просто ещё не решил те проблемы, из-за которых оставил меня одну — не зря ведь он спрашивал, смогу ли я добраться до универа сама. Вряд ли этот вопрос встал бы, если бы у него была возможность освободиться раньше. Ну и не стоит забывать, что до конца учебного дня ещё далеко — может, он приедет ко второй паре!»

Всё это выглядело логичным в моей голове, если бы не одно «но»: ни ко второй, ни тем более к четвёртой паре Ярослав в универе так и не появился, и мне это не нравилось. Если бы я его не знала, то подумала бы, что он меня избегает, но парню было проще сразу высказать мне в лицо всё, что ему не нравится. В этом мы с ним были похожи — говорим в лоб, а уж потом разруливаем последствия, но как по мне, лучше быть предельно честным, причиняя другим боль, чем безбожно врать, делая всё хуже, чем есть.

В начале четвёртого у меня заканчиваются занятия, и первым делом я иду на парковку — проверять, может Ярослав хотя бы приехал за мной; но его белоснежной машины нигде не видно, и луч надежды, который ещё теплился во мне, погас окончательно. Я спешу домой, чтобы поговорить, наконец, и успокоиться, потому что ещё один час такого нервного маринада я не выдержу: хуже нет, чем сидеть и просто накручивать себя.

Я даже не захожу к себе переодеться — просто поднимаюсь в комнату Ярослава, которая оказывается пустой; его нет ни в ванной, ни в столовой, ни тем более в моей спальне, и я с подозрением спускаюсь в гараж. Машина на месте, а вот его мотоцикл исчез, так что не стоит искать его в доме в ближайшее время. Я не могла не заметить, что байком он пользуется только в тех случаях, когда взбешён, и Ярославу нужно куда-то деть всю дурь из его головы. Как ни странно, мотоцикл был самым безопасным способом сделать это, хотя уж лучше бы он крушил дома мебель — так он хотя бы на глазах, и есть возможность его успокоить. Но это ведь Поляков, он не любит показывать окружающим свои слабости, поэтому предпочитает скрыться.

Ярослав не появляется даже к семичасовому ужину, и я начинаю злиться, хотя единственная мысль в моей голове на тот момент «Кто теперь поможет мне с математикой?». Это глупо, но так проще отвлечься, поэтому весь вечер до десяти часов я трачу на то, чтобы самостоятельно попытаться разобраться в теме и сделать домашку. К одиннадцати глаза от усталости и недосыпа начинают слипаться, и я с остервенением захлопываю учебник и тетрадь: пусть Поляков делает, что хочет! И если ему действительно приспичит кинуть меня, значит, не такие уж сильные чувства нас связывают, и лучше узнать об этом сейчас, чем когда всё зайдёт далеко. Не разбирая постели, падаю на одеяло прямо в верхней одежде и просто отключаюсь, едва голова касается подушки.

Меня будит что-то очень лёгкое и едва ощутимое — что-то, похожее на дуновение ветра, но в моей комнате попросту неоткуда взяться сквозняку. Щурюсь и всматриваюсь в светящиеся на стене часы — половина третьего утра.

Вообще замечательно.

Собираюсь снова вырубиться, но на этот раз прикосновение к моему плечу было более ощутимым, и я резко сажусь на кровати, широко распахнув глаза.

— Привет, — тихо выдыхает Ярослав, прислоняясь своим лбом к моему.

От парня пахло сигаретами, алкоголем и мятной жвачкой, и я пыталась представить, где он нашёл такой коктейль.

— Привет, — отвечаю неуверенно, и пытаюсь скрыть свою радость от того, что наконец-то вижу его. — Где ты был?

— Это неважно, — качает головой и роняет её мне на плечо.

Он стискивает мою талию в объятиях так сильно, что мне становиться трудно дышать; я снова отчётливо чувствую отчаяние, которым веет от Ярослава, и меня это пугает.

— Тогда что важно?

— То, что я люблю тебя, и нихрена у меня без тебя не получается.

Облегчение тяжёлым одеялом накрывает меня, и я обнимаю парня в ответ.

— Я тебя тоже люблю, Яр.

Это правда; что бы там ни говорила Карина, такие чувства невозможно сыграть без фальши, а в словах Ярослава её не было ни капли — в этом я абсолютно уверена.

— У меня для тебя подарок.

Это было неожиданно. Парень включает ночник и лезет в задний карман; вытаскивает оттуда кольцо — не из золота или серебра, а простенькое прозрачное колечко с мелкими цветочками внутри, которые очень были похожи на фиалки, но они сюда точно не влезли бы.

— Оно сделано из эпоксидной смолы, — поясняет парень. — Увидел и подумал, что тебе должно понравиться.

Горло пережимает спазмом от нежности, поэтому я просто целую его и висну у него на шее, забывая и прощая всё на свете. После меня как маленькую укладывают спать, заставив переодеться, и я быстро засыпаю в коконе надёжных рук.

9 октября 2019 года, среда

Просыпаюсь я в половину седьмого утра — неохотно, со скрипом и снова в одиночестве. Понятия не имею, какие вопросы решает Ярослав, что для этого надо постоянно оставлять меня одну, но в любом случае он сказал бы, если бы хотел поделиться. Влезать в его душу с мылом я не собиралась, потому что не потерпела бы такого в свою сторону. Завтракаю одна, до универа снова добираюсь своим ходом — на этот раз без Карины — а у входа застываю, как вкопанная: Ярослав стоит возле своей машины и разговаривает с Марком. И судя по его лицу, у него было отличное настроение — непонятно только, почему он меня не подвёз, раз сам собирался на учёбу. Останавливаюсь неподалёку, не решаясь подойти ближе, хотя раньше с этим не было никаких проблем; вот Яр поворачивается, замечает меня и… никак не реагирует на моё присутствие. Вообще никак. Эмоций ноль — будто вообще в первый раз видит.

Это заставляет меня застыть на месте и растерянно нахмуриться: мы ведь несколько часов назад разговаривали, и всё было отлично — в чём же сейчас дело? Стоять посреди парковки и смотреть на парня, который сделал вид, будто не замечает тебя, было глупо, поэтому я просто пошла в сторону главного входа; проходя мимо аллеи, натыкаюсь на сочувствующий взгляд Карины и начинаю злиться.

— Я должна быть рядом независимо от того, что он говорит и как себя ведёт, — бормочу себе под нос, словно мантру, его же слова, топая в аудиторию на пару по вводной психологии. — Я же обещала не бросать его.

Конечно, в голове на тот момент всё выглядело гораздо проще, чем оказалось на практике: когда тебя в открытую игнорит человек, которого ты любишь, но ты не можешь вести себя так же, потому что связана обещанием — это больно. Я чувствую какое-то странное опустошение, когда думаю об этом, и единственное решение, которое приходит в голову — надо поговорить с мамой. Она ведь мама, её априори воспринимаешь как всесильного супергероя, способного разогнать любые тучи и залечить душевные раны.

Три пары проходят как в тумане; я старалась лишний раз не смотреть в сторону Ярослава, хотя его взгляды ловила на себе регулярно весь учебный день, и это выматывало. Скорее всего, он не собирается подвозить меня до дома, раз уж «прокатил» утром, поэтому я сбегаю с лекции, едва звенит звонок, чтобы не было соблазна поймать парня и потребовать объяснений. Сразу покидаю универ и топаю проторенной дорожкой в сторону периметра: сегодня снова останусь в родительском доме с ночёвкой, хотя по правилам такое запрещено.

Мама возвращается со смены около восьми вечера, и я бросаюсь обнимать её, словно уже одно это способно помочь мне чувствовать себя лучше. Я рассказываю ей всё — и про наши с Ярославом отношения, и про тот вечер в этом доме, и про отношение его родителей к нашей паре, и конечно про сегодняшнее поведение парня. Мама слушает внимательно, не перебивая, только иногда поглаживая меня по голове.

— А тебе не кажется, что этот мальчик просто играет с тобой? — задаёт тот самый вопрос, который я сама себе задать так и не решилась.

— Такое нельзя соврать, — качаю головой. — Не в том смысле, что невозможно — просто так убедительно врать нереально. К тому же, я знаю Ярослава — он предпочтёт высказать всё в лицо, а не вести двойную жизнь. Когда мы с ним конфликтовали, он ни разу не задумался о том, чтобы пожалеть мои чувства — просто говорил всё, что хотел.

— Я, конечно, не жила с ним под одной крышей столько, сколько ты; я вообще плохо понимаю, чего он хочет — как от тебя, так и от жизни, но я не думаю, что парни, подобные ему, способны на длительные отношения. Тем более, если учесть всё то, что ты мне только что рассказала.

— Тогда зачем он просил верить ему? — в отчаянии комкаю края тонкого свитера. — Его слова ведь выглядели как предупреждение — будто он знал, что всё случится именно так, как случилось.

Я вспоминаю слова Карины, и меня внезапно осеняет: ведь всё так и есть. Она ведь говорила, что подслушала разговор парней накануне — как раз после этого Ярослав приехал в дом моих родителей. Мысленно стукаю себя кулаком по лбу — как можно быть такой тугодумкой?!

— О, я знаю этот взгляд, — подводит итоги мама. — Теперь всё, что бы я ни сказала, ты просто не станешь слушать.

— Так и есть.

— Но ведь ты приехала сюда за советом, так?

— Да, и почему-то только здесь, разговаривая с тобой, я поняла, в чём дело.

— Но поделиться мыслями ты тоже не хочешь?

— Нет, извини, — качаю головой. — Не думаю, что Яру бы это понравилось.

Мама как-то обречённо улыбается и принимается за готовку, чтобы встретить папу.

— Просто знай, что я за тебя переживаю. Я в своей жизни тоже наделала немало ошибок и не хочу, чтобы с тобой было то же самое, но я всегда тебя поддержу.

Именно это мне и надо было услышать — что я не одна.

В девять приходит папа, и возвращается с гулек Глеб; мы вчетвером ужинаем, как в старые времена, и Глеб предлагает сыграть в «Монополию»: мы часто в неё играли, когда он был помладше. Это отличный способ забыть обо всём и потроллить брата, так что вечер, в общем и целом, выходит весёлым. Около двенадцати мы с Глебом всё-таки ложимся спать, и я вспоминаю то время, когда думала, что буду жить под крышей Вадима. Мы не разговаривали уже несколько недель с того момента, как он вылил на меня помои насчёт наших с Ярославом отношений. Конечно, мне было жаль нашей дружбы, но я не собиралась общаться с человеком, который не уважает мои решения.

Я почти засыпаю с этими мыслями, но внезапно заоравший на весь дом телефон пугает меня, и я подскакиваю на ноги.

— Выключи уже эту хрень! — злится Глеб, накрывая голову подушкой.

Испуганно хватаю телефон и с удивлением вижу на дисплее лицо Ярослава.

— Где ты? — слышу в динамике.

Ни приветствия, ни извинений за поздний звонок — только требование ответа, причём таким голосом, что у меня кровь стынет в жилах.

— У родителей, — отвечаю тихо, выходя на кухню и прикрывая в комнату дверь.

— Какого чёрта ты там делаешь?! Ты вообще в курсе, что не имеешь права находиться там не в выходные?!

— Я знаю, просто подумала…

— Сомневаюсь, что ты вообще умеешь пользоваться своей головой, — едко перебивает меня, и вдоль моего позвоночника прокатывается ледяной валун. — Короче так — даю тебе полчаса, чтобы вернуться домой. Мне насрать, как ты это сделаешь, но если к часу ночи твоя комната будет пуста, ты за оставшиеся пять лет больше ни разу не увидишь родителей.

Прежде, чем я успеваю вставить ещё хоть слово, Ярослав отключается, и меня начинает бить дрожь; его голос был вовсе не дружелюбным, так что я вполне себе верила в эту угрозу. Я быстро переодеваюсь и хватаю сумку, даже толком не причесавшись: сейчас без двадцати час, на улице темно, хоть глаз выколи, и я должна пройти почти половину города, шарахаясь от каждой тени, но страх не увидеть больше родителей пугает меня ещё больше. И пока я тихо прикрываю входную дверь, пряча ключи в кармане сумки, меня мучает всего один вопрос.

Что происходит?

Я добираюсь до дома Поляковых в рекордно короткие сроки, запыхавшись так, что, кажется, чувствую во рту медный привкус крови; решаю сразу пойти к себе, потому что адреналин как-то выветрился, и теперь страшно клонило в сон. Но я вхожу в свой персональный коридор и вижу полоску света из-под двери в комнату — это значит, что меня ждали на полном серьёзе.

Надеюсь, Ярослав объяснит своё поведение.

Вхожу и вижу такую картину — Яр сидит на стуле, задрав ноги на комод, и подбрасывает в воздух теннисный мяч: касаясь поверхности, он оставлял на ней едва заметные пятна, и кусочек потолка теперь был похож на далматинца. Я останавливаюсь, не зная, как начать разговор, а парень будто в упор меня не видит — совсем как тогда на парковке.

— Ну, надо же, ты успела, — лениво растягивает слова.

Вопросительно приподнимаю брови: он что, под кайфом?

— Ничего не хочешь мне рассказать? — складываю руки на груди и прислоняюсь плечом к косяку. — Что с тобой в последнее время твориться?

— Понятия не имею, о чём ты говоришь, — улыбается моей любимой кривой улыбкой, но глаза остаются холодными. — Со мной всё в порядке, а вот ты, кажется, забыла, где находишься — как и своё место в этом доме.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что ты живёшь под моей крышей и не имеешь права шататься, когда и где тебе вздумается.

При этом тон его голоса остаётся обманчиво безразличным, потому что за этим безразличием словно скрывается угроза; и меня это пугает, потому что от такой версии Ярослава я не знаю, чего можно ждать.

— Раньше у тебя с этим не возникало никаких проблем.

Я подозрительно прищуриваюсь, потому что не может любовь так быстро пройти — разве что её вообще не было. Мои глаза широко распахиваются — снова до меня долго доходит — потому что…

— Подожди-ка: так это твоя месть? Влюбить меня в себя, а потом послать куда подальше?

Лицо Ярослава кривится.

— Мне не было никакой нужды влюблять тебя в себя — ты и сама с этим неплохо справилась. Но да, ты права — это месть.

Я чувствую себя так, будто получила удар под дых: из лёгких выходит весь воздух, а я не могу сделать новый вдох.

— А как же тогда твоя просьба?

На этих словах он наконец-то переводит взгляд на меня; как-то нервно осматривается, вскакивает на ноги и раздражённо захлопывает дверь, затолкав меня в комнату.

— Это всё была часть плана, тебе ясно?

Это он меня или себя пытается убедить?

— И почему же я тебе не верю?

Нет, врал-то он очень убедительно, а вот его вспыхнувшие при этом огнём глаза, и нервно дёрнувшиеся губы говорили об обратном.

— Это твоя проблема, которая меня не касается, — пожимает плечами.

— Конечно, я ведь должна любить тебя, быть рядом и безоговорочно доверять, в то время как ты можешь вести себя как скот, — выплёвываю желчь. — Проваливай из моей комнаты.

— Это мой дом, — смотри на меня в упор сверху вниз. — Я хожу, где хочу. И будь осторожна со словами: сегодня ты спишь на мягкой постели, а завтра можешь переехать в пропахший бензином холодный гараж.

Его челюсть сжимается, когда он смотри на меня, будто Ярослав пытается сдержаться и не сказать ещё что-то, но это хорошо, потому что помоев мне уже хватило. Он выходит в коридор, громко хлопнув дверью, и я автоматически съёживаюсь и обнимаю себя руками, чтобы защититься от реальности, но в итоге меня кое-как спасает от неё одеяло, которое я натягиваю по самую макушку. Это же какая-то бессмыслица, разве нет? Хотя, может, это просто я — набитая дура, не осознающая уровень человеческого бессердечия, которое позволяет так убедительно сыграть влюблённость?

Вытаскиваю из-под одеяла руки и включаю ночник — как сделал это Поляков в прошлый раз; рассматриваю со всех сторон кольцо, которое он подарил мне, и мне начинает казаться, что я что-то упускаю из вида — что-то важное. Он ведь мог просто «напеть» мне про то, что бесконечно любит, кормить обещаниями про вечную защиту и заботу, но он ещё и подарки мне делал, и это выглядело нелогичным. Чего я не заметила?

Как ни стараюсь, заснуть не могу, хотя ещё совсем недавно едва могла стоять. На часах почти три ночи, а я лежу в темноте, пялюсь в потолок и пытаюсь не дать своим мозгам свернуться в узел. С остервенением откидываю одеяло и делаю ту самую глупость, которую девушки обычно делают, когда их всё достало — отчаянную и совершенно невменяемую. Поднимаюсь на второй этаж и тихо толкаю дверь в комнату Ярослава; не без зависти пару секунд наблюдаю за тем, как он спит — из источников света здесь только луна, заглядывающая в окна — а после осторожно забираюсь к нему под одеяло. Утром наверняка у меня из-за этого будут проблемы, но мне сейчас нужно чувствовать этого идиота рядом: может, он хоть во сне проболтается об истинных мотивах своего поведения. Ярослав будто чувствует, что я здесь; он обнимает меня, ни разу при этом не проснувшись, и это говорит мне больше, чем любые его слова.

Как бы заставить его признаться в том, что происходит на самом деле?

10 октября 2019 года, четверг

— Какого чёрта ты здесь делаешь?!

Секунду назад я ещё видела сон, а теперь резко сажусь и пытаюсь понять, где я. Ярослав буквально выпрыгивает из-под одеяла — наверно, целую вечность пытался выпустить меня из рук — и раздражённо ерошит волосы.

— И тебе доброе утро, — хмуро отвечаю, заваливаясь обратно на подушку. — Ночью ты не был против, чтобы я спала рядом.

— Если бы ты меня спросила, я вышвырнул бы тебя в окно.

— Да неужели? Тогда почему обнял меня, когда я легла? Знаешь, обычно люди не обнимают тех, кого ненавидят.

— Мне плевать, что ты об этом думаешь, ясно? Проваливай уже отсюда к чёртовой матери!

Я чувствую усталость; не физическую, а моральную, потому что эти эмоциональные качели уже вытрепали все нервы. То ненавижу тебя, то люблю, то снова ненавижу, но при этом не прочь потискать тебя, прикрывшись бессознательным рефлексом.

— Мне надоело, что ты корчишь из себя Билли Миллигана, понял! — Откидываю одеяло и встаю с постели, старясь, чтобы мой взгляд в сторону Полякова был как можно более холодным. — Я даю тебе последний шанс, чтобы рассказать мне всё, когда вернусь из универа. Если сегодня вечером не объяснишь, почему ведёшь себя как законченный придурок, можешь забыть о моём обещании!

Такие родные зелёные глаза напротив были полны раскаяния, но я не узнавала сегодня их хозяина. Конечно, его характер всегда был не сахар, но мне казалось, что мы научились быть друг для друга надёжной опорой и поддержкой, когда весь мир ополчился против нас. Другие сибариты из ближнего круга Ярослава смотрели на меня с презрением, но он смог заглянуть глубже — так же, как и я. Я влюбилась в человека, в которого не должна была влюбляться — об этом говорил каждый шелест листвы и дуновение ветра; влюбилась, потому что верила — мои чувства взаимны.

А сегодня он впервые сделал мне по-настоящему больно.

Нет, он и раньше пытался меня задеть, унизить, оскорбить — одним словом, сделать что угодно, чтобы указать на мой низкий социальный статус и моё место в его жизни. Но это было до того поцелуя на крыше и его ночного признания в том, что без меня у него ничего не получается, которые изменили буквально всё. Я поверила, хотя родители и лучший друг уверяли, что он сделает мне больно; я поверила, когда другие сибариты смеялись, утверждая, что Ярик «поиграет и бросит»; поверила, невзирая на убеждения лучшей подруги о том, что рано или поздно Поляков разобьёт моё сердце.

Поверила!

И неужели ошиблась?

Вылетаю из его комнаты, чтобы быстро вернуться в свою и привести себя в порядок; на кухне прошу тётю Валю приготовить мне что-нибудь с собой и уношусь из дома до того, как спустится Ярослав.

Не хочу снова видеть его недовольное лицо.

По выражению моего собственного лица Карина с лёгкостью догадывается о причинах, и её глаза буквально выкрикивают фразу «Я же тебе говорила!». Но я не в настроении препираться, поэтому просто иду рядом и слушаю её болтовню о том, что «Утопию» пора разнести в щепки. Ярослав снова пропускает пары, и я облегчённо вздыхаю: нам обоим нужно остыть перед разговором.

Если он вообще собирается мне что-то рассказывать.

Дурацкая математика со своими линейными уравнениями доводит до инфаркта, потому что меня вызывают к доске решать пример. Я слышу эти любимые многими преподавателями фразы о том, что таких, как я, «надо было выпускать из школы со справками, а не аттестатами» и «Ноль — это ваши знания по данному предмету, а не ответ». На своё место возвращаюсь красная, как рак, и одновременно в край раздражённая, потому что не обязана была рождаться с учебником по алгебре вместо мозгов.

К концу учебного дня я выжата, словно лимон; Карина ловит меня в коридоре и тащит в столовую, чтобы немного перевести дух — ну и потому, что нам обеим не особо хотелось возвращаться домой к своим самовлюблённым тиранам. Она пытается растормошить меня смешными рассказами из своей жизни, и за это я ей искренне благодарна, но когда у тебя в собственной жизни сплошная неопределённость и страх перед будущим, ничто не способно отвлечь.

— Как насчёт провести выходные в доме моих родителей? — неожиданно предлагает.

Предложение выбивает из колеи, но, может, это то, что мне сейчас нужно?

— Я должна подумать, — улыбаюсь одними уголками губ.

— Ну, или мы можем забросать яйцами машину Полякова.

Теперь я искренне смеюсь, потому что эта идея нравится мне больше.

После обеда мы обе расходимся в разные стороны, и я снова чувствую сожаление и какую-то безотчётную тоску, будто у меня что-то отобрали, а я даже не в курсе. Раньше я была полна надежд, вечно витала в облаках и любила свою жизнь, но Ярослав умудрился всё это разрушить. К слову сказать, стоило только подумать о нём, как я слышу за спиной скрип покрышек по асфальту и не успеваю пикнуть, как меня взваливают на плечо и тащат к машине.

— Поляков, ты совсем мозги растерял?! — верещу, отбивая кулаками ритм на его спине. — Сейчас же поставь меня на землю!

— Молчи, — рычит в ответ, оставляя отпечаток своей ладони на моей заднице, и я притихаю. — У меня выдался чертовски тяжёлый день, так что не доставай.

Меня бережно усаживают на пассажирское сиденье и даже ремень безопасности пристёгивают, а после Ярослав везёт меня по неизвестной мне дороге.

— Куда мы едем? — мрачно интересуюсь.

— Скоро сама узнаешь.

Больше он не сказал ни слова и на мои вопросы не отвечал, поэтому пришлось пока попридержать своё неуёмное любопытство и глухое раздражение. Поляков подъезжает к неприметному дому на самой границе центра и периметра и глушит мотор.

— На выход, — командует парень и к моему удивлению выходит сам.

Я следую его примеру и с растерянностью озираюсь по сторонам — никогда прежде не была в этой части города. Ярослав уверенно идёт прямо к дому и без стука распахивает входную дверь, пропуская меня вперёд. Внутри дом был полной противоположностью своему внешнему облику — дорогая мебель и всевозможная техника. А когда нам на встречу выходит Марк, я вообще перестаю что-либо понимать.

Может, Ярослав привёз меня сюда, чтобы убить, а Марк потом поможет ему избавиться от тела?

Не успеваю испугаться, потому что парень притягивает меня к себе и зарывается лицом в макушку — совсем как раньше.

— Ты хотела знать, что происходит, — бубнит в мои волосы. — А это единственное безопасное место для разговоров.

Выпутываюсь из его рук и отхожу на шаг.

Пусть сначала объяснит всё, а уж потом лапает — если ответы меня устроят.

— Тогда говори, в чём дело, или я ухожу.

— Не знаю, с чего начать, — потирает ладонью шею и косится в сторону Марка.

— Как насчёт начать с начала? И объясни, что он здесь делает.

Киваю в сторону его друга, который выразительно покашливает.

— Скажем так — я тут выступаю в роли феи-крёстной, — скалится во все тридцать два, будто и правда что-то хорошее сделал.

Ярослав хмыкает и усаживается на подлокотник дивана.

— Помнишь тот день, когда отец поддержал мою мать в том, что мы с тобой не пара? — Киваю: такое забудешь… — Так вот, тем же вечером он позвал меня к себе и пригрозил испортить жизнь твоим родителям, если я не сделаю так, как он хочет. Это сбивало с толку, потому что раньше его мало волновало то, где я, и с кем провожу время — особенно, если дело касается девушек. Он никогда не лез в мою личную жизнь, а тут выдвинул такой ультиматум, что мне стало интересно, с чего вдруг такие перемены.

— И тогда мы оба решили копнуть, — встревает Марк. — Его отец позвонил мне на следующий день и попросил убедить его послушаться и кинуть тебя, и я сказал об этом Ярославу. Он примчался после учёбы в мой дом, но мы мало что могли сделать, не зная всех переменных. И тогда нам всё объяснил Калугин — в грубой форме, разумеется, но два подбитых глаза дали ему понять, что так себя в приличном обществе не ведут.

Прыскаю со смеху: это они-то оба приличные люди?

— И что он сказал?

— Он намекнул, что моего отца ждёт полная задница, когда его отец обнародует данные о том, что твоё аккомодантство в моём доме сфабриковано.

— А разве это так важно? — Не понимаю… — Я ведь всё равно подхожу тебе на сто процентов.

— Да, но ты была распределена в мою семью до того, как стали известны результаты.

— Это что, так страшно?

— Ты реально не понимаешь? — вскидывает Яр брови, и я качаю головой. — Мы хоть и имеем определённые привилегии в этом мире, всё же «Утопия» играет роль Швейцарии, которая никому не даёт поблажек. А если людям станет известно, что один из директоров компании смухлевал, они начнут сомневаться в том, что это единичный случай. Вдруг руководители-самодуры наобум назначали аккомодантов в богатые семьи, и отсюда все проблемы? И именно поэтому в первые годы работы «Утопии» погибло несколько подростков с периметра — потому что её директора просто играли с чужими жизнями? Это будет подобно разорвавшейся бомбе, и все города ждёт хаос — в лучшем случае. В худшем — они потребуют провести результаты заново и в открытую — это значит, что данные всех аккомодантов и сибаритов будут обнародованы, а это никому не нужно.

— Вы вообще представляете, что тогда начнётся? — ерошит волосы Марк. — Нас ждёт полный абзац.

— Но при чём здесь я?

Мне всё ещё не понятно, почему я должна расплачиваться за всё это своими отношениями с Ярославом.

— Калугины заткнуться, если мы с Вадимом поменяемся аккомодантами, — безэмоционально отвечает Ярослав, но я вижу, что на самом деле ему больно.

И я его понимаю: он не хочет терять меня и при этом разрушать жизнь и карьеру отца. Так некстати вспоминаю Вадима, нашу с ним дружбу и надежды на будущее… А в итоге его сущность ужасала меня похлеще кровавых деяний Джека Потрошителя.

— И что же нам делать? Я не хочу жить под одной крышей с этим эгоистом!

— Боюсь, мы мало что можем, — качает головой Марк. — Пока что твой переход — единственный безопасный вариант.

— Должен быть другой выход, — не соглашаюсь. — Должно быть что-то, что сможет заткнуть Вадима, что-то такое…

Замолкаю на середине фразы, потому что в голове вспыхивает ещё одно воспоминание — слова Вадима о том, что я подхожу ему на сто процентов по результатам тестов. И то, что он планировал уговорить отца принять меня в его семью — сейчас он сам мог бы оказаться на месте Ярослава, если бы у нас всё получилось, и это вскрылось. И я не испытываю никаких угрызений совести, когда решаю поделиться этими знаниями со своей компанией.

— Ты ведь помнишь, что я собиралась перейти под крышу Вадима? — спрашиваю Ярослава.

Он кивает, а Марк наоборот хмурится.

— В каком это смысле «собиралась»?

— Мы с Вадимом дружили шесть лет и думали, что это неплохая идея — остаться вместе и после окончания школы, но тут вмешался Ярослав, и всё пошло наперекосяк. А после, когда Вадим приехал оповестить меня о том, что я не буду жить под его крышей, он сказал, что у нас сто процентная совместимость — но я видела свои результаты, и там было не его имя, а один аккомодант не может подходить сразу двум сибаритам.

Марк вскакивает на ноги и начинает нарезать по гостиной круги.

— Выходит, что Калугины тоже пытались подделать результаты — возможно, даже подделали — отсюда его уверенность в вашей совместимости. Если мы сможем это доказать, они не станут выдвигать официальных обвинений, потому что последствия заденут и их семью тоже.

— И как же нам это сделать? — спрашиваю, в основном, Ярослава, потому что он как-то подозрительно притих.

— Если они пытались подстроить это в стенах «Утопии», то там должен был остаться файл с подделанными результатами.

— Да, вот только для того, чтобы найти этот файл, нам придётся проникнуть в кабинет Калугина, — стискивает челюсть Марк.

— Вы серьёзно думаете, что от него не избавились? — фыркаю. — Это же прямая улика для обвинения!

— Он может удалить его хоть тысячу раз, — улыбается Яр. — Но в «Утопии» есть программа, которая фиксирует все действия — в том числе и удалённые. Нам нужно всего лишь найти в программе этот файл и восстановить его.

— Так чего мы ждём? — поднимаюсь на ноги.

Ярослав подходит ближе и осторожно обнимает за талию — боится, что снова оттолкну.

— Полегче на поворотах, Пуаро. — На губах парня растягивается моя любимая кривая улыбка. — Мы сами с этим разберёмся. Твоя задача ходить с несчастным видом и ненавидеть весь дом Поляковых.

— Почему ты раньше мне всё не рассказал?

— Потому что обида и разочарование на твоём лице должны были быть настоящими.

— Тогда зачем сейчас рассказал?

— Потому что… Чёрт возьми, я боюсь потерять тебя.

Прижимаюсь лбом к его плечу — вот теперь это мой Ярослав.

Но у меня всё ещё остался вопрос.

— А какая выгода отцу Вадима устраивать эти разборки? Вряд ли ему так важно, какая из девушек с периметра будет рядом с его сыном на время учёбы…

Яр запускает ладонь в волосы и активно их ерошит; а после ещё и по лицу проводит, и я понимаю, что ему всё происходящее тоже надоело.

— В следующем году будут проводиться выборы заместителя мэра нашего города; и если люди узнают, что мой отец причастен к незаконным махинациям, никто не станет выбирать его снова. А вот для Калугина-старшего это отличный шанс подняться, заняв место отца.

— Страшно подумать, в какое крысиное гнездо я могла попасть, — качаю головой. — Конечно, я и здесь не сказать, что бы была окружена друзьями…

— Намекаешь, что со мной тебе хуже, чем могло бы быть с Калугиным? — вскидывается Поляков.

— Ой, да ладно тебе! А то сам не помнишь, как вёл себя со мной несколько месяцев!

— О’кей, проехали, — машет рукой Марк. — Вы свои разборки можете и до дня свадьбы приберечь. Я постараюсь выяснить через отца, по каким дням Калугина не бывает в «Утопии», чтобы можно было в его кабинет попасть. А вы двое тем временем ведёте себя и дальше как два идиота и стараетесь не палиться, идёт?

— Спасибо, дружище.

Парни обнимаются, похлопывая друг друга ладонями по плечу, после чего Марк уходит на второй этаж, а в моей голове надоедливой осой крутится это словосочетание «до дня свадьбы».

— Что будем делать? — устало интересуюсь.

Марк ведь не серьёзно про свадьбу сказал?

Мысленно хлопаю себя по щекам и пытаюсь вернуться к насущным делам.

Я видела много разных фильмов с детективной подоплёкой, но никогда не думала, что моя собственная жизнь превратится в такую шпионскую короткометражку.

— То же, что и раньше — я тебя игнорю, а ты меня ненавидишь, — подсказывает Яр, падая на диван и закидывая ноги на спинку.

— А если мне захочется тебя пожалеть? Или я не смогу заснуть ночью?

— Исключено. До тех пор, пока не найдём файл, мы с тобой друг к другу больше чем на метр не подходим.

— А можно я тогда хотя бы у родителей поживу? Ты же знаешь, что из меня актриса та ещё — твой отец сразу меня раскусит!

— Послушай, — подскакивает ко мне и берёт моё лицо в ладони. — Нам нужно подождать всего пару дней. Мы с Марком проникнем в офис Калугина, получим доказательство подлога, и всё станет, как раньше.

Я даже представить себе не могла, насколько все эти взрослые проблемы могут выматывать; когда дети говорят, что хотят поскорее вырасти и стать самостоятельными, они просто не понимают, чего просят — просто добровольно отказываются от времени, когда от твоих решений ничего не зависит. Когда ты никому ничего не должен, и можешь просто быть самим собой, а не сражаться за то, во что веришь, и что любишь. Конечно, влюбиться в парня с периметра было бы много проще: его родители точно не были бы против наших отношений, да и самого парня вряд ли пришлось бы перевоспитывать. Но я уже влюбилась в мажора на свою голову, и при всём желании не смогу променять его на кого-то другого.

Мы ещё около получаса сидим в доме Марка в обнимку; оказывается, о нём никто не знал, потому что родители не контролировали расходы сына, который решил воспользоваться этим и сварганил себе тайную штаб-квартиру на границе с периметром. Формально этот дом, снаружи выглядящий как среднестатистическое жилище периметра, к нему и относится, но это только на руку. После Ярослав подвозит меня до центра и высаживает возле парка, предварительно проверив, чтобы поблизости не оказалось знакомых, и уезжает. Я не готова пока идти домой и снова видеть весь этот балаган, поэтому падаю на ближайшую скамейку и позволяю себе хотя бы пару минут ни о чём не думать. Вот бы было здорово, если б можно было собрать вещи и куда-нибудь уехать на пару денёчков — без разницы, куда, лишь бы подальше. Но в таком случае я брошу Ярослава, а ведь я обещала быть рядом…

Вздыхаю и плетусь в сторону дома Поляковых; сейчас почти пять, а у меня снова эта домашка по дурацкой математике, и Ярослава не будет рядом, чтобы помочь мне. Я приползаю в начале шестого, быстро перекусываю на кухне — парня нигде не видно — и иду к себе, чтобы позвонить Карине и узнать, не разбирается ли она в математике. И на моё счастье девушка соглашается помочь мне решить примеры прямо по телефону, попутно пытаясь объяснить, но мне всё было как об стенку горох. С домашкой я в общей сложности просидела до половины первого ночи, но сна не было ни в одном глазу, и я включила ночник, подаренный Ярославом: с ним было как-то проще представить, что парень рядом, если закрыть глаза. По комнате плавно и тихо плыли звуки Поляковской песни, которая потихоньку меня убаюкивала, и я, наконец, провалилась в сон.

13 октября 2019 года, воскресенье

— Варюш, передай Глебу ложку, — тормошит мама меня за плечо.

Я выныриваю из своих невесёлых мыслей, домываю тарелку и швыряю столовый прибор брату, который мастерски его ловит. В доме родителей я уже второй день, потому что ждать результатов в доме Поляковых невыносимо, а тут хоть немного получалось отвлекаться — не без помощи брата. Я до сих пор не знаю, пытались ли парни проникнуть в офис отца Вадима, или вся затея с треском провалилась. В любом случае, подробностями Ярослав со мной не делился, а подойти и спросить я не решалась, ибо не позволяла конспирация. Но вечером мне снова возвращаться в центр, и я искренне надеюсь, что поменяется хоть что-то.

11 октября 2019 года, пятница

Что чувствует зверь, когда его загоняют в угол? Наверно, тут важно знать, о каком именно звере идёт речь. Кролик прижимает уши и дрожит, что есть сил; ёжик выпускает иголки, но особого вреда тоже не причиняет. А вот волк или, скажем, медведь — это другое дело: может и в клочья разорвать того идиота, которому взбрело в голову вообще посягнуть на его территорию. Не то что бы я чувствовал себя медведем, но желание разорвать родителей в клочья очень уж сильно пекло грудную клетку. Когда кто-то решает, что имеет право распоряжаться твоей жизнью или — что ещё хуже — угрожает семье девушки, которая стала для тебя целым миром, ты подсознательно чувствуешь необходимость защитить своё.

Конечно, я понимал, почему отец так поступил — ему важно было сохранить свою репутацию, которой он не собирался жертвовать ради простой девчонки с периметра. Но для меня она уже давно перестала быть просто девчонкой — я готов был убить за неё кого угодно и сдохнуть сам, если придётся. Я не спорю, зависать в клубах с Марком и чувствовать свободу мне всегда было по кайфу; никто не требует от тебя никаких объяснений о том, где ты был, и почему твоя футболка провоняла женскими духами; не нужно никому отчитываться о том, куда ты пошёл и когда вернёшься; и самое главное — ты никому и ничего не был должен. Но я удивительно легко согласился расстаться с этой беспечной жизнью — в тот самый день, когда в очередной раз завалился в клуб, чтобы прикинуться перед отцом безразличным к Варе, хотя, подозреваю, что всё случилось гораздо раньше. Алкоголь на вкус казался прокисшей грязью, музыка напоминала удары кувалды о металлический гонг — особенно после пары бутылок вискаря — а девочки… Девочки — это вообще отдельная тема. Наверно, так это и работает: ты влюбляешься, видишь лицо какой-нибудь девушки и понимаешь, что тебя больше не вставляет, потому что она совершенно не похожа на ту, что пустила корни в твоём сердце. И клинит тебя на ней одной настолько, что ты готов отдать всё на свете, лишь бы она была рядом.

Видит Бог, я бы даже против родной семьи пошёл.

Но вот, в чём вся соль: когда отец позвал меня к себе и начал угрожать уничтожить жизнь родителей Вари, я понял, что в действительности не просто люблю эту смелую упрямую девчонку. Я сходил по ней с ума настолько, что готов был пожертвовать нашими отношениями ради её семьи — у Вари ведь ещё младший брат, которого тоже надо на ноги поставить, а без рабочих мест сделать это её родителям было бы проблематично. И когда Марк позвонил мне передать «наезды» моего отца, я подумал, что две головы лучше одной, и, может, вдвоём мы сможем что-то придумать. В конечном итоге я должен сказать «спасибо» этому уроду Калугину: если бы он тогда с довольной рожей не начал бы мне угрожать, я бы так и не узнал, из-за чего отец вдруг так озверел.

«Некоторые вещи не сходят с рук, Поляков».

Чёртов Калугин, сдержал-таки своё слово…

Я ведь знал, что отец предлагал Варе помощь — ещё в первый день после её переезда к нам: подслушал их разговор; и после он пару раз давал мне словесных лещей за то, как я к ней отношусь — вряд ли всё это указывало на его безразличие к судьбе простой девочки. И вдруг здрасте — «отвали-ка от этой простушки, сын, она тебе не подходит!» — ни разу не подозрительно, ага.

Но я настолько самоуверенный дебил, что даже после этого продолжал отталкивать свою девочку; видеть боль, разочарование и обиду в её глазах и знать, что ты приложил к этому руку — это хуже смерти. Я отталкивал её, хотя всё это время мог быть рядом, а она оказалась единственным человеком, который нашёл выход их ситуации. Будь моя воля, то в конечном итоге я бы просто взял её и свалил бы куда-нибудь на другой конец страны, прихватив побольше налички; но я знаю свою малышку — она ни за что не согласилась бы сбежать, если бы это как-то навредило её семье. В этом мы с ней отличаемся — я бы не стал помогать никому в этом доме, случись с ними что-то похожее.

На пары я сегодня снова не поехал — универ не развалится, если я пропущу ещё парочку лекций по матану; вместо этого решил нанести визит мэрии — поговорить с отцом и ткнуть носом в его собственное эго. Марк уже должен был быть в «Утопии» и выбивать из секретарши расписание руководителей — зная своего друга, могу с уверенностью сказать, что он уговорит её сделать не только это — если захочет. Как раз выхожу из дома, когда оживает телефон, и на дисплее вместо входящего от Марка я вижу звонок от Яна.

— Терский? — роняю вместо приветствия, зажав гаджет плечом и натягивая кожаную куртку. — Я думал, ты сдох.

В реале — последний раз я видел пацана на том дурацком вечере, который устроила маман; он и раньше-то не особо участвовал в наших с Климом безумствах, а тут и вовсе как сквозь землю провалился.

— Да, и тебе привет, придурок, — смеётся Ян, а я торможу на месте.

Терский меня только что подколол? Да это же сценарий для сериала «Секретные материалы»…

— Кто ты, и что сделал с моим друганом?

— Ладно, шутки в сторону — я слышал, ты по уши в дерьме.

— Надо же, как быстро слухи расходятся… Об этом что, в газетах написали?

— Ты в каком веке живёшь? Газеты уже давно стали ветхим папирусом. Я с Марком говорил.

А, ну теперь всё ясно — Клим решил весь отряд подтянуть.

Но мне дико другое.

— Уж не хочешь ли ты предложить свою помощь?

— Да, как раз это и собирался сказать, — поддакивает. — Климов поделился вашими планами вломиться в кабинет Калугина, и я в деле.

Ну, прямо чудеса в решете…

— Ты сам-то ничем не хочешь поделиться? Где пропадал всё это время?

Прыгаю в машину и завожу двигатель, который отзывается утробным рыком; выруливаю со двора и поворачиваю в сторону самого центра города.

— Не особенно, — усмехается трубка.

Я не настаиваю на ответе, потому что уже одно то, что Терский проявляет инициативу, дорогого стоит — раньше его интересовало только… Да хрен знает, интересовало ли его вообще хоть что-то в этой жизни.

— Дай угадаю — без девчонки тут не обошлось, я прав?

Если уж Варе удалось сделать из меня ручного щенка, который перестал лаять на прохожих, то почему бы другой девчонке не сделать из Яна социально адаптированного человека?

— Не твоё дело. — Ага, значит, я угадал. — Ну, и какой у нас план?

Роняю злорадный смешок.

— Указать сильным мира сего на их слабости.

И, пожалуй, начну-ка я со своего отца.

Терский отключается, пообещав подъехать в дом Марка после заката; мы с парнями частенько пропадали вместе ночами, так что подозрений со стороны родителей возникнуть не должно. Как только поговорю с отцом, собираюсь ненадолго похитить Варю и увезти куда-нибудь хоть на пару часов — я уже целую вечность не давал ей поводов краснеть, так что уже аж под кожей вибрирует. А вечером отвезу девушку к её родителям и встречусь с парнями, чтобы обсудить дальнейшие действия и закончить, наконец, весь этот дурдом. После этого уже ничто не заставит меня даже на секунду отвернуться от моей малышки — пусть хоть весь мир отправится к чёртовой бабушке.

Мэрию окружает двухметровый кованый забор с автоматическими воротами и двухфазная система охраны. Я проезжаю ещё двое ворот с магнитными кодовыми замками, но они не помеха, если твой отец — заместитель мэра, а охранники знают тебя в лицо. На подземной парковке практически нет свободным мест, но моё персональное в дальнем углу всегда пустует — раньше я часто тут тусовался. Даже не ставлю машину на сигналку, потому что если кто-то и рискнёт её угнать, дальше выезда с парковки он всё равно не уедет.

По коридорам шарится куча народа — наверняка предвыборная кампания идёт полным ходом; даже на верхнем этаже, где сидят только главы города и их ближайшие заместители и помощники, царил настоящий хаос. Дверь в отцовский кабинет открыта нараспашку, оттуда постоянно выходили и входили какие-то люди. Торможу как раз напротив двери и вижу телевизионную камеру — никак отец собрался давать интервью.

Очень клёвое время я выбрал.

Но уходить отсюда с пустыми руками тоже не собираюсь, так что устраиваемся поудобнее.

— Сын! — слышу голос отца.

Он стоит у своего стола и распахивает руки — я типа чё, должен к нему в объятия броситься? Не-а, ни за что.

— Я хотел с тобой поговорить, — прячу руки в карманах и остаюсь там, где стоял.

Отец понимает, что я не в духе, но ему нужно держать перед журналистами лицо, поэтому он просто выходит ко мне в коридор.

— Если ты пришёл сорвать мне интервью, то сразу предупреждаю, что эта затея ничем хорошим для тебя не закончится.

— Ты мне угрожаешь? — с весёлым смешком роняю.

На самом деле, мне фиолетово — даже если он реально угрожает; я всего лишь хотел донести до него информацию о том, что больше не намерен плясать под его дудку.

— А надо? — уточняет, и я фыркаю.

— Это ведь твоя любимая тактика ведения беседы с собственным сыном; ой, прости, я ведь тебе не сын — будь я твоим родным сыном, ты был бы посговорчивее.

— Да причём здесь это вообще?! — повышает голос и тут же нервно оглядывается. — Ты выбрал чертовски неудачное время для таких обвинений.

— Да, я заметил — разговор со мной у тебя всегда случается в неудачное время.

Даже сиди он сейчас дома в своём кабинете, всё равно нашёл бы причину отложить разговор — будто специально лямку тянет.

— Давай поговорим позже, — отрезает родитель и отворачивается.

Разгадываю его намерение смыться, но сегодня не тот день, когда я просто позволил бы ему это сделать.

— Мы поговорим сейчас — твоя камера никуда не денется. Ну, или я могу рассказать журналистам парочку интересных историй.

Полагаю, отец удивлён — вон, как лицо побагровело. Это явно связано с гордостью за то, что у сына прорезался голос, но точно не от злости. Не-а.

— Ты мне угрожаешь? — возвращает мои слова.

Понимаю, что разговариваю с ним в подобном тоне впервые, но он сам виноват.

— А надо? — копирую его вопрос всё с той же весёлой ухмылкой.

Ничто не способно испортить хорошее настроение, когда в бесящей тебя проблеме вдруг наклёвывается решение. Отец как-то подозрительно щурится — до него явно что-то начало доходить — и делает мне отмашку идти за ним. Мудрое решение: без него интервью всё равно не начнут, а я не собираюсь торчать здесь полдня и упускать возможность провести это время с Варей. Он распахивает дверь в комнату совещаний — какая ирония — и входит следом, плотно прикрыв её.

— Итак, я тебя слушаю.

Родитель занимает кресло во главе стола, а я сажусь по правую руку от него — чисто по привычке.

— Ты просил меня отказаться от Вари и поменять аккомоданта; знаешь, я голову сломал, пока думал, нахрена тебе всё это надо.

— Ну и как успехи? Надумал что-нибудь путное?

В его голосе сквозила неприкрытая насмешка, вот только ещё не известно, кто будет смеяться последним. Но и раскрывать перед ним сразу все карты я не собирался; для начала просто прикинусь идиотом — уж это-то у меня отлично получается.

— Нет, но я здесь не за тем, чтобы просить подсказку. Я хотел сказать, что мне насрать на то, зачем ты это делаешь — я никому не отдам Варю.

— Тогда ты просто не оставляешь мне выбора.

Он снимает трубку у внутреннего телефона — прикиньте, такие ещё существуют в подобных организациях в двадцать первом веке — и набирает чей-то номер, но дозвониться ему не удаётся, потому что я отсоединяю от телефона сетевой кабель. Лениво прокручиваю его в пальцах пару раз и демонстративно швыряю его себе за спину.

— Я ещё не договорил.

На лице отца желваки ходят ходуном, когда он стискивает зубы, но выдержка его не подводит — он медленно кладёт трубку обратно и складывает руки на столе, показывая, что готов слушать.

— Видишь ли, в чём дело — я решил, что мне надоело слушать твои команды — «принеси», «брось», «сидеть»… Я не цепной пёс, чтобы потакать твоим старческим причудам. Короче, вот что я предлагаю — ты оставляешь меня, Варю и её семью в покое, а я не раздуваю скандал в прессе — поверь, тем для этого предостаточно.

— Ты не понимаешь, что мне грозит… — потирает переносицу. — Калугин пригрозил обнародовать информацию о том, что я вписал Варю в твоё дело ещё до официального результата.

— А ведь так сложно было рассказать мне об этом в самом начале, да?

Я хоть и узнал об этом гораздо раньше, всё же… Чёрт, теперь я понимаю, что чувствовала моя малышка.

— Я не злодей — что бы ты там обо мне ни думал. — Отец поднимается на ноги и отходит к окну, за которым виден весь город — вплоть до окраины. — И Варе я никогда зла не желал, но иногда обстоятельства складываются против нас.

— Обстоятельства сложились против тебя, а не нас, — со смешком качаю головой. — И ты решил, что никому ничего объяснять не должен — просто сделал так, как было выгодно тебе одному. Как всегда, в общем. Ну, хоть где-то стабильность.

— Она в самом деле так важна для тебя?

— Больше, чем ты думаешь. — Отбиваю на столе пальцами барабанную дробь. — Больше, чем кто бы то ни было. Да и к тому же — разве не ты просил меня отвечать за неё головой тогда, в самом начале? Не ты обещал, что спросишь с меня в десятикратном размере, если я её обижу? Будем считать, что я слишком серьёзно отнёсся к твоим наставлениям.

— Я понимаю тебя, сын, но других вариантов не вижу.

— Зато вижу я. — Тоже поднимаюсь на ноги и шагаю к выходу. — Короче, свою позицию я озвучил — Калугин Варю не получит. Ты можешь помочь мне заткнуть всю их семейку или продолжать делать всё то, что делаешь, и катиться к чёрту, но тогда забудь, что у тебя был сын.

Отец явно пытается сказать что-то ещё, но я не собираюсь и дальше терять здесь время; спускаюсь обратно на парковку, прыгаю в машину и еду в универ — но точно не на пары. Просто пишу Варе сообщение, а когда она не отвечает — набираю номер.

— Поляков, ты совсем страх потерял?! — шипит в трубку. — У меня пара идёт! И у тебя, вообще-то тоже!

— Да наплевать, — весело отвечаю; всё сразу становится лучше, когда слышу её голос — даже если она злится. — Посылай всех нахрен и выходи на парковку. Даю тебе десять минут; если не выйдешь — я приду за тобой сам.

Посмеиваюсь, представляя, как она будет отпрашиваться у препода; она ведь вся такая правильная, ни разу ни одной лекции не пропустила — даже на подготовительную пару по физре пошла. Но она просто не знает, насколько это охренительно — нарушать правила: адреналин выжигает кровь в венах, и ты чувствуешь реальный вкус жизни. Включаю магнитолу так, что вибрируют стёкла, и отбиваю ритм на руле, поглядывая на часы: если она думает, что я пошутил, то мне придётся её разочаровать. Но Варя не подводит — показывается в дверях универа как раз в тот момент, когда я уже собираюсь пойти за ней.

— Я тебя ненавижу, — рычит девушка, запрыгивая в мою машину и убавляя звук музыки на абсолютный ноль. — Терпеть не могу врать, а из-за тебя сегодня годовую норму перевыполнила!

— А ты чего такая колючая? — пытаюсь выглядеть серьёзно, но ржач так и рвётся наружу. — Тебя что, парень не любит?

Варя бросает косой взгляд в мою сторону.

— Вроде говорил, что любит, но я с каждым днём всё больше в этом сомневаюсь.

Не сдерживаюсь и всё же фыркаю.

— Не бойся, крошка, сейчас мы это исправим.

Взгляд девушки моментально становится подозрительным, стоит мне только завести мотор.

— Что ты задумал? И куда собираешься ехать? У меня вообще-то ещё две пары впереди!

— Расслабься, дядя Ярослав освобождает тебя от учёбы на сегодня.

Вижу, что вся Варина ответственность встаёт на дыбы против моего щедрого предложения, но девушка проглатывает своё недовольство, нервно щёлкает ремнём безопасности и складывает руки на груди. Я включаю музыку обратно, только не так громко, и выезжаю с территории универа, весело насвистывая. Я хочу побыть с ней один на один, вообще без свидетелей, и знаю только одно место, где такое можно провернуть. Глаза Вари так смешно округляются, когда мы въезжаем в периметр, но не поворачиваем в сторону дома её родителей; а когда пересекаем окраину и выезжаем за пределы города, вообще откровенно нервничает.

— Всё-таки куда мы едем?

Только ещё шире ухмыляюсь в ответ на её вопрос, заставляя Варю ёрзать на сиденье. Вот показывается еле заметный поворот на старую дамбу — если не знать, куда ехать, его легко просмотреть — и сворачиваю на гравий. Гонять здесь на байке, конечно, удобнее, но вряд ли Варя согласилась бы сесть на моего железного коня. Когда выруливаю на саму дамбу, Варя изумлённо распахивает глаза; не успеваю остановить машину, как она уже отстёгивает ремень и выходит на заброшенную шоссейную дорогу.

— Ух ты!..

Девушка подходит к самому краю, наклоняясь чуть вперёд, чтобы посмотреть вниз; я знаю, что она видит — сносящую крышу высоту, которая пугает и притягивает одновременно.

Но лично я видел только Варю.

Она поворачивается, чтобы что-то сказать мне — наверняка пропищать что-нибудь про то, как удивительно это место и всё в таком духе — но натыкается на мой взгляд и замолкает. Из её глаз испаряется весёлость, уступая место печали, и я надеюсь, что она, наконец, понимает, что скучала по мне так же сильно, как и я по ней. Варя буквально в один шаг подскакивает ко мне, до боли стискивая руками, и роняет голову мне на плечо; она даже не дышит, пока я не сжимаю её в таком же стальном захвате, уткнувшись носом в её шею. Она поднимает руки немного выше — так, чтобы запутаться руками в моих волосах — и Варин свитер задирается достаточно, чтобы я задел пальцами открытый участок кожи на её спине. Она дёргается, как от удара током — мои руки слишком холодные, а тело девушки по температуре напоминало кипяток — но не отстраняется. На свой риск тяну руки выше, открывая чуть больше, чем есть, но когда Варя не возражает и на это, запускаю руки под её кофту по самые локти. Пальцы медленно касаются её лопаток и позвоночника, осторожно пересчитывают рёбра, пока тело девушки в моих руках слабеет, и я конкретно кайфую, потому что до этого максимум, что она мне позволяла — это обнять её перед сном.

Поверх футболки, конечно.

Но когда Варя становится на носочки, потягиваясь выше, и я чувствую её губы на своей шее, понимаю, что впервые в жизни она меня реально удивила. Она была готова переступить через собственные страхи, чтобы быть ближе, потому что любит, а я был готов потерять её по этой же причине — значит, наши чувства как минимум настоящие.

И я чертовски прав, что сражаюсь за них.

Честное слово, я никогда не собирался брать Варю силой, но сейчас едва не разложил прямо на своём капоте; может, она и не была бы против, но я бы в собственных глазах выглядел мразью. Так что от облегчения аж выдохнул, когда задний карман джинсов чуть не разорвал входящий вызов от Климова. Варя смущённо улыбается, отходя чуть в сторону, и в её глазах я читаю удивление — будто она сама от себя не ожидала такого безропотного подчинения. Притягиваю девушку к себе, пока Клим отчитывается в том, что спёр график посещений руководителей «Утопии», и иногда целую её сводящие с ума губы.

— Я не понял, — ворчит Марк — видимо, услышав характерный звук. — Ты там что, на два фронта работаешь, что ли? Вот же лисья морда! Я тут перед кем распинаюсь?

— Хорош истерить, — усмехаюсь в трубку, целуя Варю последний раз; она наверняка слышала слова друга и теперь медленно краснела. — Захвати с собой Терского по пути в бункер — он тоже изъявил желание помочь.

— Ну, вообще-то, я уже здесь, — отбирает Ян телефон Клима. — И пока ты там тискал свою девушку, мы уже половину плана разработали.

Затыкаю парней на полуслове и со смехом отключаюсь. Варя смешно розовеет, безропотно садится в машину и на этот раз даже не спрашивает, куда мы едем. Торможу у дома её родителей; девушка пытается расспросить меня о том, что мы собираемся сделать, но я убеждаю её не забивать себе этим голову и хорошенько отдохнуть. Намекаю на то, что ей было бы неплохо переехать жить в мою комнату, на что она краснеет ещё сильнее и пробкой выскакивает из машины. Выруливаю в сторону центра и усмехаюсь.

Девчонки…

Энергия впервые за последние несколько лет бьёт из меня фонтаном — настолько, что эйфория, вырубив к чёртовой бабушке инстинкт самосохранения, уговаривает меня вломиться в «Утопию» прямо сейчас, а не ждать какого-то подходящего дня. Но я не собираюсь разрушать тот мир, который с трудом создал вокруг себя — не без помощи Вари — поэтому велел себе заткнуться и подождать до разговора с парнями.

Марк и Яр обнаруживаются в гостиной; после нашего вчерашнего разговора друг решил, что этот дом грех оставлять себе одному, когда у друзей «такое днище в личной жизни», поэтому мы окрестили его бункером и решили использовать в те моменты, когда нужно поговорить без свидетелей. Никто из наших родителей не был в курсе, что этот дом вообще существует, а если бы и знали — никогда бы не нашли.

— Ну, и каков план? — начинаю с порога, скидывая куртку. — Что удалось узнать?

— Только то, что этот упырь в «Утопии» практически каждый день топчется — будто знает, что мы в гости собираемся, — швыряет Клим расписание Калугина на стол. — Есть окно в среду, но оно слишком маленькое, чтобы успеть найти файл в программе и восстановить его.

— «Утопия» официально работает до восьми, — подключается Ян. — Но если уговорить наших отцов взять нас с собой — притворимся, что вникаем в суть их должностей — то появиться около двух часов во вторник, пока они будут на совещании.

— Чёрт, опять пары пропускать, — ворчит Марк.

— Как будто ты до этого их посещал, — угарает Ян.

И пока они спорят, я не свожу удивлённого взгляда с Терского: что его девчонка с ним сделала, что он таким активным стал?

— Ну а что насчёт выходных? — уточняю. — Не может же он сутками пастись в своём кабинете!

— В субботу он тоже там, а в воскресенье в «Утопию» «и мышь не проскочит», — закатывает глаза Клим. — Это если цитировать слова секретарши.

— А если стащить отцовский пропуск? — Ян наклоняется над столом, развернув расписание. — И пройти по нему в воскресенье? Никто ведь не может запретить руководителю прийти в корпорацию, если ему «припекло».

— Ну да, и подставить чьего-то старика под удар, — качаю головой. — Да и выглядит это подозрительно — нас даже зелёная секретарша раскусит.

— Не согласен, — ухмыляется Марк. — Насчёт того, что она зелёная. Видел бы ты её…

— Заткнись! — обрываю на полуслове, тыкая в его грудь пальцем, и друг падает в кресло.

— Чёртов Калугин, — потирает шею Ян, опускаясь на диван. — Чтоб он медным тазом накрылся.

— Аминь, — кивает Клим.

— Значит, остаётся только вариант с совещанием, — комкаю расписание в шар и точным движением руки отправлю через коридор и кухню прямо в мусор.

— Походу, роль пессимиста на себя придётся брать мне. — Терский скалится уголком рта. — Кто-нибудь подумал, что будет, если Калугин нас поймает?

— Я могу дать ему в жбан, — прикидывает «варианты» Клим. — И всего делов. А ещё лучше — привяжем его к стулу, и пусть ублюдок из первого ряда наблюдает за тем, как его карьера катится к чёрту.

— Я «за», — поднимает Ян обе руки.

Теперь роль пессимиста я готовлюсь принимать на себя.

— Слушайте, пацаны, я вам, конечно, признателен за помощь, только никак не могу въехать, нахрен вам всё это надо? Это моё дерьмо, которое вас никаким боком не касается, я сам должен его разгребать. Поймите меня правильно — я рад, что не один, просто… Скажу честно — тебе, Клим, я сотню раз в челюсть прописать хотел — до такой степени ты, придурок, меня бесил; а тебя, Терский, и по сей день раскусить не могу — то ты в одну точку таращишься, то помогать рвёшься…

Парни переглядываются.

— А ты почему вдруг решил за Варьку с собственным отцом бороться? — ухмыляется Марк. — Раньше как на неё наезжал — аж стены ходуном ходили — а теперь любого в асфальт закатать готов.

— Это ты мне щас в любви признаёшься? — ржу.

Клим швыряет в меня декоративную подушку, которую я отбиваю на полпути.

— Не дождёшься, Поляков — я себя для девушки берегу.

— Надо же, я думал, клубные цыпочки тебя давно испортили, а ты всё ещё в списках благородных девиц числишься, — конкретно угарает Ян, и я ржу ещё громче.

Но ржач заканчивается, и остаётся настоящее.

— Тогда ждём вторника, — подвожу итог. — А я пока должен ещё одно дело разрулить.

— Оп-па, секреты пошли, — хмурится Терский. — Слышь, Клим, этот гад тебе, походу, изменяет.

— Сейчас не до шуток, — машу рукой. — Я собираюсь узнать, кто мой настоящий отец.

Климов застывает с раскрытым ртом — видимо, подавившись алфавитом — а Терский присвистывает.

— Я опять всё веселье пропустил, да?

Фыркаю.

Как раз наоборот — веселье только начинается.

— Поделись потом, чё как, — обалдело роняет Марк, когда я прихватываю куртку и покидаю бункер.

Киваю на ходу и снова прыгаю в машину; есть только один человек, который может дать мне ответ на этот вопрос — хотя она упорно утверждает, что понятия не имеет. Как вообще можно было изменить собственному мужу чуть ли не в брачную ночь? Ведь, если учитывать, что отец даже не догадывался о том, что я могу быть не от него, значит, по срокам всё сходилось.

Вот же с… падшая женщина.

Домой добираюсь к семи вечера — семейный ужин как раз в самом разгаре; без оттяжек вхожу в столовую и с удивлением вижу там Варю, которая с раздражением ковыряется в тарелке с салатом. Но это ещё не всё — за столом помимо матери сидели ещё дядя, Эвелина и мать её — Оксана Дмитриевна. Она была вторым по счёту человеком, которого я хотел бы никогда не видеть в этом доме. К счастью, она редко к нам заходила — только если ей было что-то нужно.

Судя по всему, она снова чем-то хвасталась — учитывая, что в столовой был слышен только её голос; и да, я не ошибаюсь — госпожа Лаврентьева рассказывала о чудесах нынешней косметики, которая была доступна исключительно для элиты. Едва разговор заходит о том, как много она всего добилась, и как жалеет, что связала свою жизнь с моим непутёвым дядей, я собираюсь её заткнуть, но не успеваю, потому что она снова меняет тему разговора.

— А это и есть аккомодант твоего сына, Лена? — с явным снисхождением окидывает Варю с ног до головы; мать с презрительной усмешкой кивает головой. — Какое жалкое зрелище… Я вижу, дела совсем плохи, раз нынче всякий сброд в семью принимают.

У меня просто отключаются тормоза; мало того, что мать заставила Варю вернуться — а я уверен, что это она — так ещё и притащила сюда эту шкуру, которая не только её собственного брата грязью поливает, но и раскрыла рот в сторону Вари.

Но девушка меня опережает.

— А знаете, что вижу я? — без спроса встревает в разговор, и я понимаю, что её реально припекло — вон, как глаза полыхают. — Я вижу женщину, которая выглядит намного старше моей мамы, хотя по факту моложе её на пять лет — это при том, что мама даже особо за собой не ухаживает. А учитывая то, как яростно вы скупаете любые кремы, маски и скрабы, обещающие вечную молодость, а так же учитывая ваши материальные аппетиты, смею предположить, что вы бы очень хотели завлечь в свои сети рыбу покрупнее. Но вот беда — с вашими нынешними данными никто, кроме Виктора Анатольевича, который, несмотря на свой жизненный опыт, такой же наивный валенок, как и я — надеюсь, вы простите мне мою прямоту? — не смог бы полюбить вас, ибо даже голенище сапога выглядит привлекательнее.

Хрен знает, как я в этот момент сдержал свой дикий ржач над выражением лица Оксаны, а заодно и Эвелины: Варя просто сделала мой день.

— Господи, Варя, как ты можешь говорить такие вещи! — пытается пристыдить её дядя Витя, но мою детку слишком занесло, чтобы она адекватно реагировала на замечания в свой адрес.

И я не могу не заметить, что дядю совершенно не зацепил стёб в его адрес — потому что Варя сделала это не со зла, и мы оба это понимали.

— Я не сказала ни грамма неправды, иначе бы Оксана Дмитриевна обязательно меня поправила; даже больше того — смею предположить, что она согласна со мной, оттого и молчит. — Варя выдерживает паузу, чтобы перевести дух после своего монолога и обращается теперь уже только к госпоже Лаврентьевой: — А теперь советую вам хорошенько подумать, Оксана Дмитриевна, и ответить самой себе — хотите ли вы иметь врага в моём лице.

Можно ли было любить эту занозу сильнее? Оказывается, ещё как можно! Подсаживаюсь к Варе, прихватив её подбородок пальцами, чтоб не смогла увернуться, и демонстративно целую в губы — кажется, я окончательно довёл присутствующих до инфаркта, ну и похрен.

— Моя девочка! — похвала выходит немного самодовольной, потому что она сто пудов набралась таких оборотов от меня. И пока Варя обалдело смотрит на меня во все глаза, я, чтобы не тянуть резину, поворачиваюсь к матери. — Ну и раз уж у нас тут сложилась такая атмосфера для откровенных разговоров, не хочешь ли ты поделиться, кто тебе меня заделал?

От удивления рты раскрылись у всех — кроме Вари, которая уже была в курсе истории моего рождения, и матери, явно желающей, чтобы я провалился под землю.

— Ну и шутки у тебя пошли, племянник, — пытается разрядить обстановку дядя.

— Это шутка, только если тебе смешно, — говорю совершенно серьёзно, притягивая Варю к себе — мне надо за что-то держаться, если вдруг занесёт. — А вот лично мне уже хочется с родным папочкой познакомиться.

Варя возится у меня под боком — очевидно, чувствует, как накаляется обстановка; на этот раз ни у кого не остаётся сомнений в том, что моя просьба — не шутка и не капризное желание воспользоваться ситуацией и опустить мать. Хотя с последним я бы поспорил.

— Ты не мог выбрать другое время для своих идиотских разборок? — шипит родительница.

— Чтобы ты снова получила возможность съехать с темы? Ну, уж нет. Мне нужны свидетели — для надёжности. А теперь отвечай на вопрос. Ты уже и так конченная в моих глазах, не опускай свою планку ещё ниже.

Мать тяжело вздыхает, но даже сейчас, при всех присутствующих, не выглядит раскаивающейся. Оно и понятно — будь я таким же эгоистом, я бы тоже глазом не моргнул.

Даже не так — я был таким эгоистом, потому и не удивляюсь.

— Значит, хочешь знать, кто твой отец… — Она неожиданно ухмыляется. — Как угодно. Тем более, ты всё равно почти каждый день со своим единокровным братом общаешься…

Мозг работает со скоростью калькулятора; Терский отпадает сразу, потому что мы с ним зависали не так уж и часто.

Остаётся один-единственный вариант.

— Да ты гонишь… — ошалело роняю, неосознанно вскакивая на ноги.

Климов — мой настоящий отец?!

Марк — мой единокровный брат?!

А я-то думал, что меня уже ничем удивить нельзя…

— Нет, это чистая правда, — елейно улыбается мать, и меня начинает мутить. — Кстати, Андрей в курсе, что ты его сын. Но ты хоть раз видел его в этом доме? Дай-ка подумать — никогда! Ты ему не нужен — мы это выяснили ещё в тот день, когда я пришла сказать ему о том, что у нас будет ребёнок. Ну как, полегчало?

Хмыкаю, и усмешка получается циничнее, чем надо.

— Думаешь, я поверю в то, что отрицательный герой в этом фильме не ты? Женщина, которая чуть ли в брачную ночь прыгнула в койку к другому — а может, так и было, откуда мне знать — упрекает чужого мужа в нежелании признавать ребёнка от любовницы. Да ты ещё большая лицемерка, чем я думал.

Резко отодвигаю стул, который не удерживается и грохается на пол, и вылетаю было из столовой, но привязанность не позволяет мне просто уйти, поэтому оборачиваюсь и протягиваю руку в сторону Вари. Девушка с готовностью выскакивает из-за стола, будто только этого и ждала, и уверенно вкладывает свою ладошку в мою руку.

— Почему ты здесь? — рычу на ходу.

Злость не даёт мне разговаривать нормально и думать трезво, но я пытаюсь хотя бы отвлечься — правда, не рассчитал и ступил на скользкую дорожку.

— Твоя мать позвонила и сказала, что сегодня не выходной день, так что я не имею права находиться в доме родителей, — вздыхает Варя. — Мне пришлось вернуться. Знаешь, я почти уверена, что она слово в слово повторила то, что ты сказал мне в прошлый раз.

Последний комментарий пропускаю мимо ушей: у меня на это были причины, и Варя об этом прекрасно знает.

— Почему ты не сказала, что я привёз тебя к ним и разрешил остаться?

Девушка хмуриться.

— Не хотела подставлять тебя. Ну, знаешь, мало ли…

Торможу, к чему она оказывается не готова и врезается носом в моё плечо; разворачиваюсь к ней, и по губам против воли расползается довольная ухмылка.

— Я в тебе не ошибся.

Она хочет спросить, что я имею в виду, но не успевает, потому что перевожу тему — я всё ещё не остыл.

— Ты уже перетащила свои вещи ко мне?

— Я думала, ты пошутил.

Дохожу до двери, ведущей в гараж, с растерянной девушкой на буксире и вхожу в полутёмное помещение. Настроение, ровно как и ощущения, меняется, подсказывая, что это идеальное место для того, чтобы вогнать Варю в краску ещё разок — даже если я этого не увижу. Закрываю двери и толкаю её назад, прижимая спиной к металлической поверхности; слышу, как бешено колотится сердце девушки под моей ладонью, и ловлю себя на мысли, что ещё никогда никого не хотел так, как сейчас хочу её.

— Вообще-то, я серьёзен, как никогда.

— Люблю тебя, — слышу обезоруживающее и роняю голову девушке на плечо.

Я сдохнуть готов за эти два слова.

— Ты моё «до» и «после».

И я, скорее всего, закрепил бы эти слова чем-нибудь весомым, но вначале должен поговорить с Марком.

— Идём, отвезу тебя к родителям, — тяну её к своей машине. — Нечего тебе тут без меня делать.

Варя безропотно садится в салон, и за всю дорогу не говорит ни слова — лишь иногда дотрагивается до моей руки, лежащей на коробке передач; осторожно выдыхаю, отмечая, что дурь из головы вроде вышла, и укладываю ладонь на её бедре. Мы вместе уже месяц, но это всё равно кажется мне каким-то странным — дотрагиваться до Вари и где-то на уровне инстинктов понимать, что она моя — во всех смыслах.

Ну, почти во всех, но это ненадолго.

Не могу отпустить девушку без пытки, захватив в плен её губы и лишив кислорода; чувствую её пальцы на своей шее, и кожу прожигает напалмом, стирая все ощущения — кроме тех, что позволяла чувствовать она сама. И только когда я окончательно остываю, позволяю ей выйти — совершенно потрясённой и с дико горящими глазами.

Вот теперь можно сосредоточиться на насущном.

Клим ворчит, когда я звоню и прошу его приехать в бункер, но через полчаса его машина тормозит возле дома. Он вваливается в гостиную в спортивных штанах и футболке — будто я его из постели вытащил — и хмуро изучает моё лицо.

— Я так понял, мне лучше сесть, — хмыкает с явной издёвкой и падает в кресло; а когда сажусь я сам, он скалится ещё сильнее. — Что, совсем всё плохо? Тебя подкинули инопланетяне? И почему здесь только я — где Терский?

— Хочу сначала поговорить с тобой — с глазу на глаз.

В моём голосе нет и тени насмешки или хотя бы намёка на то, что я собираюсь как следует над ним приколоться, и Марк хмуриться.

— Ну дык говори уже, а то выглядишь так, будто мать свою грохнул и хочешь попросить меня помочь тебе спрятать её труп.

— Я знаю, кто мой отец, — пропускаю его подкол мимо ушей.

— Если это Калугин, я буду ржать — без обид.

— Не такого ответа я ждал от брата, но да ладно, — хмыкаю и тут же мрачнею.

Клим несколько секунд напряжённо пытается уловить суть моего ответа, и я понимаю, что шестерёнки в его голове малость проржавели — даже до меня быстрее дошло. Но своё обещание друг сдерживает — разражается громким ржачем на весь дом.

— Да ты гонишь! — выдавливает между приступами смеха.

— Я матери то же самое сказал, — фыркаю.

Вряд ли Клим за это пропишет мне в челюсть — не я ведь уломал мать сходить налево и сделать меня от чужого мужика — но лучше быть на чеку.

А когда Марк перестаёт угарать, и я начинаю подозревать, что сейчас он трезво посмотрит на вещи, друг меня удивляет — снова.

— Ну, тогда я просто обязан помочь брату начистить авторитет Калугина!

Теперь скалюсь уже я — за последнюю неделю мы и без всякого родства умудрились стать если не семьёй, то чем-то похожим, а теперь и сам Бог велел.

— Если честно, я думал, ты мне рожу подправишь, — вопросительно выгибаю бровь.

— Я бы подправил её твоей матери и своему папаше, но да ладно. А теперь я предлагаю захватить Терского и отметить это дело в каком-нибудь клубе.

— Только без баб, Клим, я теперь человек семейный, — угараю, но говорю совершенно серьёзный.

Я своё чудо ни на одну драную кошку не променяю.

Пока Марк пытается растормошить по телефону сонного Яна, а тот шлёт его нахрен и ворчит, что «в гробу он видел наш клуб», я набираю Варю, потому что и так уже достаточно далеко её оттолкнул. Девушка ещё не спит и как будто ждёт моего звонка, ибо трубка отвечает после первого гудка. Она пытается выведать, что да как, но я упорно храню молчание: меньше знает — крепче спит; плюс, если кто-то из моей семьи решит выведать у неё что-то о том, чем я сейчас занят и где пропадаю, ей не придётся врать, что она ничего не знает.

Она не должна попасть под удар.

Варю такой расклад ожидаемо не устраивает. Она пытается надавить на мою жалость и воззвать к совести — это ведь она подкинула нам идею по расправе над Калугиным — но я не гнусь, и девушка с раздражением отключается. Буквально секунду думаю над тем, чтобы перезвонить и рассказать, но отвешиваю себе мысленного леща: она потом поймёт, что я всё сделал правильно.

— Ну чё, погнали? — скалится Марк. — Терский нас у «Джокера» ждать будет.

— Ты в этом ехать собрался? — тычу в его сторону ключами от машины.

На мне тёмно-синие драные джинсы, белая футболка и чёрный пиджак — сойдёт — а вот Клим фейс-контроль не пройдёт в своих домашних трениках.

— Чем тебе мой прикид не нравится? — хмурится друг, но я вижу, что он просто стебётся.

— Тем, что ты выглядишь так, будто за свои шмотки с алкашами дрался.

Клим угарает, но кивает.

— Щас заскочим до меня, приоденусь — повод стоящий. Ты ж на колёсах?

— А то ты мою тачку у входа не видел.

— Ну, там стоит чьё-то ржавое ведро, но я думал…

— Всем бы на таких вёдрах гонять! Вали уже давай, — перебиваю, а то так и застрянем тут до утра.

Выходим на улицу и расходимся по машинам; еду следом за Марком, прикидывая, что могу столкнуться в его доме с отцом — нашим общим — и понимаю, что конкретно сейчас к такому повороту не готов. И ещё не в курсе, как это всё в голове распределить — Климова с Поляковым; один воспитал, а благодаря другому я на свет появился — хрен знает, кто из них главный. Откидываю голову назад — всё это может подождать и до лучших времён — до завтра, например.

Или до никогда.

Во дворе Климовых торможу и на вопросительный взгляд Марка качаю головой; тот поджимает губы, но не настаивает — понимает, что к чему. Друг — точнее брат, но с этим тоже ещё предстоит разобраться — скрывается в доме, пока я разворачиваю машину; моргаю, а он уже возвращается, и я осознаю, что тупо вырубился — устал как собака за эти несколько дней. Хотелось затащить Варьку под одеяло и… нет, не переспать с ней, а просто тупо выспаться, зная, что она рядом. Клим теперь был одет в чёрные джинсы и моднявый вязаный свитер, а чёрные «Найки» начищены до блеска.

Пижон хренов.

Терский топтался у входа в клуб, полируя задницей капот своей «Мазда 6», и по его лицу было видно, что он хотел бы быть где угодно — только не здесь.

— Сдохли вы там, что ли? — ворчит друг, пока мы паркуем тачки. — Меня до костей пробрало, пока вас дождался.

— Не трясись, сейчас отогреем, — усмехаюсь.

— Точнее, отжарим, — ржёт Марк, и мы с Терским давимся воздухом. — Эй, да не в этом смысле!

Переглядываемся с Яном и конкретно угараем, без проблем попадая в клуб, и поднимаемся на второй этаж, который Марк успел застолбить на нас троих: хотелось отдохнуть, но и видеть никого не хотелось, так что отдельная зона — решение всех проблем.

— Что за повод хоть? — интересуется Ян, провожая глазами официантку, принёсшую ром.

Кошусь в сторону Климова.

— Ты ему не сказал?

— Хотел сделать сюрприз, — пожимает плечами Клим. — Слышь, буддист, оказывается, мой отец — это отец и Ёрика тоже, так что…

— Бедный Ёрик, — заканчивает на свой лад Терский и принимается ржать, а потом до него доходит. — В смысле?!

— В коромысле, Терский, — закатываю глаза. — Я ж говорил, что собираюсь биологического отца искать.

— Вот те раз, — чешет затылок, хмурится и окидывает нас с Марком взглядом по очереди. — Но всё ж нормально?

Это он на мордобой между нами намекает? Надо же, совсем как я.

— Нормально, дружище — это не подходящее слово, — морщится Клим. — А вот «зашибись» сюда как раз вписывается. И вообще, мы сюда бухать пришли или где?

Хмыкаю, потянувшись за своей порцией рома, и чокаюсь с парнями.

— Слушайте, может, я тоже ваш брат? — задумчиво рассматривает Терский алкоголь на дне после четвёртого бокала.

— Это с чьей же стороны? — уточняет окосевший Клим.

Не считал, сколько он выпил, но точно больше чем мы с Яном вместе взятые.

— Хз — может, тоже по бате.

— Для этого мой папаша должен был дважды налево сходить — причём в две разные семьи и почти одновременно. Не, исключено.

— Значит, по матери, — не сдаётся друг.

— Ну да, и моя мать тебя твоему отцу подкинула, — ржёт Марк. — Но даже если и так — ты всё равно брат только мне одному.

— Как же с вами скучно, — вздыхает Терский, подперев щёку кулаком.

Ещё секунда — и пацан кулем валится на левый бок на бархатный диванчик.

— Готов, слабачок, — скалится Климов и поворачивается в мою сторону. — Вот по тебе сразу видно — мой кровный родственник.

Киваю, но говорить о том, что едва притронулся к первому бокалу и больше не пил, даже не думал — обидится.

Он, когда бухой, такой ранимый…

Интересно — то, что я добровольно готов сейчас сбежать отсюда, говорит о том, что я старею?

Но нет, я не ухожу — и так парней почти забросил, как Варя в моей жизни появилась; вливаю в себя терпкую янтарную жидкость и смотрю под ноги сквозь стекло — на тех, кто отжигал на танцполе на первом этаже. Наверно, алкоголь начинает действовать, потому что я вижу среди извивающихся тел и своё собственное — отрываюсь в самом центре в компании красотки, но лица её не вижу, потому что каждый раз девушки были разные. Это как промотать в голове чуть ли не половину жизни, которая была проведена вот так — среди таких же зарвавшихся подростков, в полном пофигизме. Сейчас смотришь на себя «того времени» и думаешь, что те года можно было прожить и по-другому — мудрее, что ли. Самому воспитать в себе ответственность, серьёзность и нормальное отношение к людям, чтобы потом, через несколько лет, быть достойным той девушки, что была сейчас рядом.

— Ты чего скис? — падает рядом тело Клима и закидывает руку мне на плечо. — Не рад брату?

— Да это здесь при чём? — морщусь и тру лицо руками. — Ты никогда не хотел что-то в своей жизни поменять?

— Ты про Варьку, что ли? — раскусывает мои мысли. — Хотел, конечно. Но сейчас не хочу об этом думать — и тебе не советую. Хоть один вечер побудь ты просто пацаном, а не пацаном с кучей проблем.

Хмыкаю, потому что совет, в общем-то, дельный — может, хоть так немного в себя приду. Я позволяю Климову споить себя — просто чтоб мозги отключились — а под утро мы втроём садимся в такси. Ну, то есть, сажусь я, а Клим вваливается, прихватив с собой Яна; сначала хотели отвезти Терского домой, но потом подумали и решили, что это всё так нудно, а уже хотелось просто где-нить упасть. Так что, посовещавшись, мы решили заночевать у Клима — то есть, Клим сам так решил, а я просто махнул рукой и на всякий случай кивнул за Яна. И если завтра с утра он начнёт выёживаться, ответ будет один — нехрен было нажираться до поросячьего визга, коли пить не умеешь.

Во дворе Климовых из машины вываливаемся уже втроём, потому что тут не знаешь, как своё собственное тело до кровати дотащить, а на шее ещё и Терский висит. До комнаты Марка добираемся без приключений — даже не разбудили никого; я просто сгружаю Яна в кресло, где он сворачивается в клубок — Боже, какая прелесть… — а сам занимаю стоящий неподалёку диван, чтобы вырубиться на ближайшие часов двенадцать, не меньше.

12 октября 2019 года, суббота

Просыпаюсь от чьего-то скулежа, но мозг ещё вне зоны доступа, так что я прячу голову под подушкой; моё тело благим матом орёт о том, что я хреновый хозяин, и к тому же ни черта не выспался — снова. Кидаю взгляд на наручные часы — когда я успел стащить футболку? — и понимаю, что проспал где-то часов восемь от силы. Уже час дня, и я мог бы поехать куда-нибудь — к Варе, например — но не хочу встречаться с ней, пока не буду уверен, что всё позади.

И что никакой урод не попытается снова отнять её у меня.

Жаль, Клим не держит в комнате домкрат — он бы сейчас пригодился; со скрипом отжимаюсь от поверхности дивана, и спину простреливает короткий укол боли: восемь часов в одной позе на коротком неудобном диване — то ещё удовольствие, но в одну кровать с Климом я бы и под дулом пистолета не лёг. Валю в душ, где перестаёт звенеть в ушах, зато желудок дико орёт и требует чего-нибудь получше пары бутылок рома. Возвращаюсь в комнату Марка «в чём мать родила» — эти тюлени всё равно будут спать ещё часа два — и роюсь в шкафу брата: у нас почти одинаковый размер. Сгребаю чистые вещи — последнюю рубаху у нищего отжимаю, какой же я негодяй… — и выполняю парочку простых упражнений, чтоб немного размять затёкшие мышцы. Отжимаюсь от пола, а вместо гантелей использую связку учебников — надо же, от них реально польза есть, кто бы мог подумать. И когда голова достаточно проясняется, иду искать… хм… своего отца.

Дичь-то какая.

Сегодня суббота, Климов-старший должен быть дома, хотя кто его знает — может, он на пару с Калугиным сутками стены в «Утопии» подпирает… Чем вообще там можно столько времени заниматься? Аккомодантов специалисты распределяют только раз в году — что они в остальное время-то делают?

Андрей Евгеньевич обнаруживается в столовой — в компании тишины и… самой настоящей газеты. Отрывает свой взгляд от текста, замечает меня, но ни одной эмоции я на его лице не увидел — только вежливая улыбка.

— Доброе утро, Ярослав. — Переводит глаза на настенные часы и усмехается. — Хотя, вообще-то, уже день. Видать, хорошо с моим сыном ночью погудели?

— А, то есть, вашим сыном всегда будет только он один? — не сдерживаюсь.

Чесслово не хотел начинать разговор с таких слов — и тем более таким тоном — но это его замечание почему-то выбесило в край. И вот теперь, к слову о птичках, на его лице отобразился весь спектр эмоций — от недоверия и шока до удовлетворения и принятия.

— И что же Лена наплела тебе обо мне?

Наплела… Конечно, я не собирался слепо верить всему, что наговорила вчера мать, но в данном случае я не верил обоим — пока что — так что мне интересно послушать вторую версию.

— Да ничего особенного, — пожимаю плечами. — Всего-то сказала, что я тебе нахрен не нужен.

Климов понимающе хмыкает.

— Ожидаемо. Даже здесь пытается всё в свою пользу вывернуть.

— Там уже давно хоть в узел свернись — клеймо на клейме, — отмахиваюсь. — Так как? Мне ей верить, или вам ещё есть, что сказать?

— Только то, что она сама просила меня не вмешиваться в твою жизнь.

А вот это уже интересно.

— Я смотрю, у вас с этим проблем-то не возникло — жили себе восемнадцать лет, ничем не интересовались, не пытались поговорить…

— Твой отец отлично о тебе заботился, сын, — кивает головой. — У вас с ним были прекрасные взаимоотношения; даже когда он узнал, что ты ему не родной, не отказался от тебя — разве можно придумать родителя лучше? Ты рос в полной и почти нормальной семье, и я подумал, что твоя мать в какой-то степени была права: я не должен причинять тебе душевную травму. И разбивать вашу семью тоже не хотел.

— Возможно, вы не в курсе, но мы были семьёй совсем недолго, — усмехаюсь, хотя мне совсем не смешно. — Я ненавидел сначала отца за то, что он меня бросил, потом мать за то, что она думала только о себе, а после — их обоих. Я полжизни чувствовал себя никому не нужным, а вы тут заливаете мне про семейное счастье.

— Я старался не лезть в чужую семью — тем более, когда меня об этом так «вежливо» попросили. Если бы я знал, что у вас происходит, возможно, я бы поступил иначе.

Пытаюсь представить, как бы я сам поступил, окажись на его месте — и не получается; всё-таки прав был отец: чтобы в этой области что-то понять, надо самому стать отцом.

Интересно, Варя согласится мне с этим помочь? J

— Но теперь, раз уж ты всё знаешь, не хочешь ли попробовать… познакомиться? — Климов пытается подобрать слова, потому что, походу, мы оба не знаем, как теперь себя друг с другом вести. — Я не жду, что ты прямо сейчас начнёшь называть меня отцом, но, возможно, однажды сможешь.

Он протягивает мне руку, на которую я тупо смотрю секунд десять; разве это хреново — иметь двух адекватных отцов? Раз уж мать у меня бестолковая, то может хоть ими получится компенсировать…

Пожимаю предложенную руку, и отец смущённо улыбается.

— И как же мне к вам обращаться?

— Ну, во-первых, на «ты». А как именно — решай сам, я приму любой твой выбор. Но сам хотел бы звать тебя сыном, если ты не против — я, как ты справедливо заметил, и так восемнадцать лет был лишён этой привилегии.

Хмыкаю на такое предложение, но киваю.

— Идёт.

— Чёрт возьми, я сейчас расплачусь, — бурчит за спиной проснувшийся Клим; рожа его была помята основательно, и выглядел он так, будто ему не надо было вчера так активно бухать. — То есть, расплакался бы, но у меня в башке кто-то роет котлован под пять сотен гектар торгового центра, так что… я вас всех ненавижу.

— Кто ещё в курсе, что я твой сын? — спрашиваю… Андрея — пока и так сойдёт. — Должен ли я фильтровать базар перед тем, как обратиться к тебе?

— Ой, тебе не по барабану ли? — кривится Марк. — Ещё думать о том, что этим можно кого-то задеть… Подумаешь — будто ты первый левак на всём свете.

— Да, я тоже люблю тебя, брат, — ржу.

— Да, в общем-то, среди моих все в курсе, — хмурится Андрей.

— Видел бы ты выражение лица матери вчера вечером, когда она узнала, — угарает Клим. — Я думал, она от злости прям тут концы отдаст.

— Не думаю, что мой сын должен так высказываться в адрес своей матери, — качает головой отец семейства. — Она имела право злиться на меня.

— Может тогда мне тоже стоит?

— А может, вы оба заткнётесь уже? — ворчу, перебивая обоих.

Детский сад.

— Ты ещё с мелкой не знаком, — роняет смешок Марк, шарясь в холодильнике. — Она к бабушке на выходные укатила. Я скажу ей, как вернётся обратно. Вечно просила адекватного старшего брата — будет ей адекватный.

Конечно, я был в курсе, что у Клима есть младшая сестра — кажется, она в третий класс в этом году пошла. Будет забавно, если она разделит мнение матери.

— Кстати, — продолжает свой монолог. — Сегодня суббота — чё делать будем?

— Можно у меня порубиться в приставку, но я не хотел бы появляться дома до понедельника или хотя бы вечера воскресенья.

— Тогда предлагаю завалиться к Терскому — сразу, как только это туловище очнётся — и проверить его выдержку на прочность, — скалится брат. — Чтоб пацану жизнь малиной не казалась.

Видит Бог, я согласен на что угодно.

Главное, эти три дня протянуть — дальше всё будет в норме.

Уж я постараюсь.

15 октября 2019 года, вторник

— Чувствую себя преступником, — фыркает Ян.

— Ты ещё даже из машины не вышел, — закатывает глаза Марк.

Стеклянное здание будто знало, зачем мы с парнями припёрлись сюда в такую рань; родители думают, что мы на парах — значит, попадаться на глаза нельзя никому. Так что да, замечание Терского было очень даже кстати, хотя лично я себя преступником не чувствовал: когда затеваешь незаконный кипишь, чтобы восстановить справедливость — это совсем другое. Вдыхаю поглубже и вижу, как Климов вытаскивает телефон и переводит камеру в режим видео.

— Больной? — киваю в сторону гаджета. — Чего уже сразу в режим прямого эфира не переходишь — чтоб уж все знали, чем мы тут занимаемся?

— Не истери, брат, — закатывает глаза. — Это для потомков.

Потираю ладонью лицо: я окружён идиотами…

Входим в здание и как-то синхронно киваем секретарше, что сидит здесь же; она порывается доложить начальству о нашем прибытии, но я вовремя успеваю положить трубку её телефона и — прости Господи — выдаю ей обаятельную улыбку и до кучи подмигиваю; это срабатывает, и девушка, кокетливо улыбнувшись в ответ, пропускает нас. Едва скрывшись на лестничном пролёте, позволяю себе вздрогнуть, потому что меня корёжит, будто только что Варьке изменил, на что Клим угарает — но по-тихому, так как знает, что моя привязанность к девушке — минное поле для его шуток.

Можно выгрести так, что до конца жизни интересовать будут только жидкие кашки.

Поднимаемся на шестой этаж и тормозим сразу же, в начале коридора, и я готов рычать в голос, потому что об этом никто не подумал: чтобы попасть в кабинеты руководителей, нужно пройти сначала приёмную и зал совещаний, у которого — внимание — широченные окна, выходящие в коридор. На кой ляд эти окна нужны в коридоре — не понятно, но руки архитектору выдрать была охота до зуда под кожей.

— Твою ж… — стискивает зубы Клим. — Совсем забыл про эту хрень. И чё делать будем?

— Предлагаю разойтись по домам и на радостях забыть о том, что мы тут были, — салютует Терский, за что получает подзатыльник от Марка.

— Отсюда никто не уйдёт, пока мой брат не получит то, зачем пришёл. — Неосознанно скалюсь, наверняка сверкая даже зубами мудрости, но не суть: было до смешного приятно осознавать, что в моём окружении есть человек, которому на меня не насрать — Варя не в счёт. — Да и вообще — зря я сюда тащился, что ли?

— И что ты предлагаешь? — снова тихо рычит Ян. — Просто пройти мимо и помахать им ручкой?

Отхожу чуть дальше и прикидываю расстояние от окон до пола — так, чтобы нас было не видно.

— Ну, здесь в принципе можно проскочить — если хорошенько пригнуться.

— Сложиться пополам, ты хотел сказать, — прыскает со смеху Клим. — Ладно уж, я первый, а вы, девочки, ползите следом. И смотрите, не запутайтесь в своих юбках.

С тихим смешком киваю ему в сторону стены — почему-то я не чувствовал себя над пропастью, как… ну, по-хорошему, как должен был себя чувствовать. Марк подходит максимально близко, опускается на корточки и по-паучьи переползает на ту сторону от окна — ещё и движение это делает, типа паутину из рук выпускает. Идиот. Дальше настаёт черёд Терского, который продолжает что-то недовольно бубнить себе под нос, но делает так же, как Марк. А вот когда подходит моя очередь, Калугину приспичивает выйти в коридор, чтоб ответить на телефонный звонок; хорошо хоть успеваю заметить это. Даю парням отмашку, и они скрываются за дверью ближайшего кабинета — а сам едва успеваю выскочить на лестничный пролёт. Слышу его голос, пока он трындит с кем-то — делая это раздражающе долго — а после возвращается в зал совещаний. Мне хватает просто одного взгляда на его удаляющуюся спину, чтобы понять, что меня печёт сделать всё в открытую.

Может, идея брата про стул была не такой уж и бредовой?

Подхожу к окну, даже не пытаясь скрыться, но на меня никто не обращает ровным счётом никакого внимания; сдерживаю ржач и подхожу к парням, которые разве что озадаченно в затылке не чешут.

— Там непрозрачное стекло ж, блин.

Лица парней вытягиваются, когда до них доходит, и я вижу, что огрёб бы от них по полной, если б не нужно было действовать незаметно. Больше на пути никаких подводных камней не возникает, так что в кабинет Калугина мы попадаем без проблем. А вот дальше начинается самое интересное.

— Эмм… Кажись, у нас проблема, парни, — роняет Клим, едва взглянув на монитор компа.

Подхожу к столу и вижу на экране два путающих все карты слова.

«Введите пароль».

— А вариантов-то вагон и маленькая тележка, — продолжает ворчать брат. — Дата рождения сына; кличка первого питомца; номер карты любовницы — да мало ли, что этому чёрту в голову взбрело! Мои дорогие подписчики, нужна ваша помощь!

А, ну да — он же записывает видео для потомков…

— Эх, молодёжь! — неожиданно весело вклинивается… Терский.

Интересно, что его так развеселило?

— Не понял, я чего-то не знаю? — подозрительно щурится Клим.

Ян тем временем по-хозяйски усаживается в кресло Калугина, отрегулировав высоту, и щёлкает суставами, демонстративно разминая пальцы.

— В юности мой отец увлекался техникой, — начинает «исповедь», вытаскивая из кармана чёрный футляр. — Об этом мало кто знает, но помимо управления отец получил вышку и ещё кое-где. Это была целая история — его куратор не хотел даже до защиты с его темой диплома допускать. А уж когда дело дошло до практики…Короче, отец долго злился, но в итоге тему ему пришлось поменять — и это меньше, чем за два месяца до защиты.

— Это всё, конечно, дико интересно, — перебивает Марк, но я вижу, что ему хочется высказаться в другом направлении. — Но тебе не кажется, что сейчас не время для прогулок по аллее памяти?

— Нет, не кажется, — со смешком отзывается Ян. — Потому что мой отец учился на программиста и в качестве практики к диплому написал программу, которая способна взломать практически любой пароль — именно поэтому его не хотели допускать до защиты.

Чёрный футляр в руках Терского оказывается на деле флешкой — с этой самой программой, полагаю. Я бы с радостью пересчитал ему рёбра в дружеском объятии, но на это не было времени — совещание закончится через час, а мы ещё даже файл не нашли. Ян вставляет флешку, запускает программу, и та начинает подбирать пороли — наверно, пару тысяч в минуту. Не проходит и десяти минут, как мы получаем доступ к компьютеру Калугина, а Клим угарает над паролем.

— День рождения Деда Мороза? Серьёзно? Я знал, что он отбитый на голову, но чтоб настолько…

— Вообще-то, я бы сказал, что он гений, — не соглашаюсь. — Не знаю, как ты, а я бы не допёр.

Клим затихает, задумавшись, а мы с Яном погружаемся в архивную программу. Отыскать в этом бедламе нужный файл — это даже не иголка в стоге сена; здесь такое количество папок и ярлыков, что мозги сворачивались в узел. К тому же, мы понятия не имели, где его искать — нужна была точная дата, чтобы сократить время поисков.

— Начнём с июля, — киваю в сторону дополнительных фильтров в окне поиска. — Двадцать девятого отец вбил данные Вари в моё дело, но Калугин не мог узнать об этом так быстро. Значит, первые числа можно исключить.

— Это всё равно слишком долго, — качает головой Клим. — Учитывая, что каждый файл придётся просматривать в ручную.

Достаю телефон и набираю Варе сообщение.

«Мне нужна точная дата, когда искать файл».

Ответ приходит почти сразу.

«Шестого августа Вадим сказал, что я не смогу к нему переехать. Но он пару недель ходил хмурый — значит, узнал где-то в середине июля».

Надо же, как расстроился…

«Понял».

— Наш диапазон — с десятого по двадцатое июля, — передаю слова Вари парням. — Это максимум, что мы знаем.

— Вряд ли этот говнюк добровольно поделился бы с нами информацией, — хмурится Марк. — Хотя я мог бы выбить из него…

— На это нет времени, — отрезаю, и брат примирительно поднимает руки.

Следующие минут сорок мы тратим на поиск нужного файла; ни по датам, ни по слову «Результаты» нам не удаётся ничего найти. Я уже готов послать всё нахрен и дождаться Калугина, чтобы спросить в лоб, когда Терский внезапно победно присвистывает.

— Кажется, я что-то нашёл.

Неудивительно, что мы искали так долго; даже знай я точную дату, вряд ли это как-то помогло бы — файл был без опознавательных знаков. То есть, его даже из архивной программы стереть пытались, только хрен чего у них вышло, кроме удалённого названия. Я уже был готов к тому, что эта сволочь не откроется, но Ян жмёт кнопку восстановить и без проблем открывает появившийся на рабочем столе файл.

— Вы какого чёрта здесь забыли?!

Ооо, а вот и виновник… видимо, сегодняшних разборок, потому что Клим уже сжимал кулаки. Бегло просматриваю текст и понимаю, что Калугин уже и так в полной жопе, так что размахивать конечностями смысла нет. Киваю Марку, и тот моментально расслабляется — лицо сразу такой оттенок самодовольства приобретает, что даже мне противно.

А уж Калугину…

— А мы тут ваш авторитет подрываем, — как ни в чём не бывало, комментирует Терский. — В простейшей форме собираемся донести до вас, чем обычно заканчиваются наезды на добрых и честных людей, так сказать.

— Это кто здесь честный-то? — высокомерно ухмыляется Калугин. — Поляков со своим папашей? Или, может, вы двое?

— Я бы, на вашем месте заткнулся, — снисходительно роняет Клим. — А то, не ровен час, доставать вам себя со дна морского… И я сейчас совсем не про географию.

— Смеешь угрожать мне, сопляк?! — ощеривается Калугин, и я практически вижу, как он мысленно закатал рукава, чтоб как следует вмазать Климову.

Но Клим — он и в Африке Клим: и глазом не повёл на выпад Владимира Викторовича.

— Это вы мне комплимент пытаетесь сделать? Намекаете, что я смелый? Так это я и сам знаю, придумайте что-нибудь новенькое.

— Ближе к делу, — обрываю брата и сосредотачиваюсь целиком на Калугине. — Мы тут раскопали кое-что — что позволит моему отцу посадить вас обратно на задницу. Если не хотите проблем — советую послушать моего друга и проявить… понимание.

Владимир скептически приподнимает бровь и складывает руки на груди — не верит, что я могу ему чем-то насолить. По его логике, никто ведь не должен быть в курсе того, что он вообще эти результаты Вариных тестов подделывал. Но ему невдомёк, что его сын проболтался моей малышке, которая охотно поделилась со мной информацией. Ну что ж…

— У нас на руках документ, который указывает на то, что вы подделали результаты тестов Кузнецовой Вари, чтобы взять её в качестве аккомоданта своему сыну. Как вы думаете, какая реакция будет у общественности, если мы эту информацию обнародуем?

Конечно, я страшно блефовал, потому что слить его в сеть — это всё равно означает подставить под удар всю систему; если бы так же поступил Калугин, случилось бы то же самое — плюс наша семья оказалась бы в эпицентре скандала — но это позволило бы ему получить желанный пост заместителя мэра. Если первый шаг будет за мной, мой отец сохранит пост, но последствия всё равно будут катастрофическими. Мы оба это прекрасно понимали, но у меня не было других путей: если встанет вопрос о том, кого выбрать, я выберу Варю.

Это всегда будет Варя.

— Ты не рискнёшь, — ухмыляется Владимир.

Этот мудак реально думает, что знает меня?

— Хотите поспорить? — склоняю голову на бок.

Кажется, теперь он начинает понимать, что я не шучу; его глаза нервно мечутся между мной и моими парнями, но я уверен, что они отправят документ куда нужно — стоит мне только пальцами щёлкнуть.

— Чего ты хочешь? — презрительно сужает глаза.

Я вижу, что ему этот вопрос — как кость поперёк горла; будь его воля, он бы вышвырнул нас в окно и продолжил дальше свою «битву» за кресло заместителя. Но у него нет выбора — как и у меня.

— Всё очень просто: отвалите, — вскидываю голову. — Оставьте в покое моего отца, выкиньте из головы мою семью и, самое главное — забудьте о моей Варе. Если ваш сын ещё хоть раз посмотрит в её сторону, и, не дай Бог, мне его взгляд не понравится — а он мне по-любому не понравится — будьте готовы к тому, что я просто пущу под каток вашу жизнь и карьеру. Это будет единственное предупреждение — дальше только контрольный в голову, вам ясно?

Лицо Калугина надо было видеть.

Оно и понятно — застаёт в своём офисе мальчишку, который вертит им направо и налево. На его месте я бы тоже рвал и метал — пусть он и делал это только глазами — но должен был понимать, что за выходки его упыря-сына ответка прилетит очень быстро и симметрично. Я никому не позволю распоряжаться Варей как вещью — тем более что она моя и ничьей больше не будет.

Желваки на лице Калугина ходуном ходили — я уже даже за его зубы стал переживать; он молчал минут десять, не меньше, и я даже мог со сто процентной уверенностью сказать, что происходит в его голове: пытается придумать, как съехать с темы и при этом получить то, ради чего всё это началось. Что с него взять — карьерист до мозга костей, я видел таких: прут как танки прямо по головам — что угодно, хоть душу продадут, лишь бы получить то, что так перед глазами мельтешит.

— А пока вы думаете, я скажу ещё одну вещь — раз уж у нас дружеская беседа. — Не могу не задеть его — это что-то на уровне инстинктов уже. — Мы с вами оба понимаем, что дело здесь не в Варе — далеко не в ней; сомневаюсь, что вы стали бы рвать жопу за обычную девчонку с периметра: таких в городе пруд-пруди. Но я почти уверен, что Вадим думает обратное — скорее всего, он вообще кроме неё ничего не видит, и меня это бесит — что вы хотите ему помочь добиться желаемого. Но нет, вас интересует нечто гораздо более ценное — опять же, по вашему мнению, но да хрен с ними, с деталями. И я, и отец уже давно раскусили ваш «блестящий» план по завоеванию кресла заместителя мэра, и я вот думаю: что будет, если вашему сыну немного помочь? Скинуть розовые очки с глаз, так сказать? Конечно, это не общественный подрыв авторитета, но отношения внутри семьи явно будут испорчены — и это не считая того, что файл я всё же опубликую, если вы не включите мозги.

Ещё пара секунд — и Калугин сдаётся.

— Чёрт с тобой, малолетний вымогатель. Удаляй файл из системы и проваливай — я сделаю всё, как ты сказал.

— По-моему, нас хотят нае… кхм… обмануть, — притворно задумчиво хмурится Клим.

Согласен — его обман шит белыми нитками.

— Пожалуй, документ я оставлю себе, — качаю головой. — Ну, так, чисто на память. Я в последнее время стал очень сентиментальным, знаете ли. Да и вдруг вам в голову взбредёт… хм… вспомнить, как это было — я вам сразу же напомню.

От неприкрытой угрозы в моём голосе лицо Калугина снова презрительно потемнело, но, тем не менее, он не набитый дурак, поэтому кивает. Краем глаза вижу, как Терский копирует на флешку архив — на всякий пожарный — а Клим, проходя к двери мимо Владимира Викторовича, недвусмысленно потирает кулаки.

«Не забывайте, господин Калугин».

— Кстати, было бы замечательно, если б вы сказали моему отцу, что больше не претендуете на его кресло — то есть, на Варю, — усмехаюсь, приводя его в бешенство.

Буквально через пять минут мы дружно топаем на выход; салютую мужику напоследок и задорно подмигиваю — такой я засранец, ага — на что тот разве что не швыряет в стену телефон: я же вижу, что ему хочется. Выходим из «Утопии» на улицу, и я вскидываю брови, потому что светит солнце. Нет, оно-то частый гость в наших широтах, просто в кабинете Калугина сгустились тучи, и было странно осознавать, что за окном погода другая.

— Эх, а я так надеялся, что дойдёт до драки… — драматично вздыхает Марк.

— С удовольствием бы посмотрел, как он тебе наваляет, — ржёт Терский, уворачиваясь от очередного подзатыльника.

Разбегаемся в разные стороны: Ян едет домой, Марк туда же, а я прикатываю на парковку универа. Пишу Варе сообщение о том, где я, и буквально через двадцать минут — сразу после второй пары — девушка материализуется на соседнем сиденье.

— Ну! — нервно стискивает край куртки. — Поляков, не тяни!

— И что ты хочешь, чтобы я сказал? — лениво растягиваю слова, делая вид, что мне на самом деле всё равно.

За последнее время я научился делать это мастерски.

— Да хоть что-нибудь! Или я ухожу.

Оп-па, угрозы посыпались.

В салоне раздаётся звук блокировки дверей.

— Упс, — вскидываю брови. — Кажется, твой план только что накрылся медным тазом.

Варя хватает меня за отвороты пиджака — очень крепко, кстати — и притягивает к себе моё лицо. В таком положении притворяться безразличным чертовски трудно, потому что её мягкие губы притягивают словно магнит.

— Я полдня просидела как на иголках! — рычит, обвиняя. — Говори, или я тебя убью!

— Серьёзно, рука поднимется? — притворно ужасаюсь, но сам всё никак не могу оторвать взгляда от её губ.

— Поднимется, Поляков, ещё как! Честное слово — убью и не пожалею!

Надоело слушать. Я и так всё утро и все выходные был на взводе: грёбаные Калугины со своими ультиматумами, Вари рядом нет, да ещё отец давит со своим «отступись»… Талия девушки идеально вписывается в мой обхват — как всегда, в общем; она успевает только изумлённо выдохнуть для того, чтобы тут же задохнуться от поцелуя, которым я пытался наверстать упущенное за последнюю неделю. Естественно, теперь одного поцелуя мне было мало, но это может подождать и до вечера.

— Ну ладно, может, и не убью. — Варя пытается отдышаться. — Но покалечу точно.

— Да можешь расслабиться, детка, — ухмыляюсь, снова отбирая её кислород. — Отныне ты только моя, и никто другой на тебя не претендует.

Она резко отстраняется и недоверчиво рассматривает моё лицо.

— Ты ведь говоришь это не для того, чтобы меня успокоить?

— Не-а, — пытаюсь перетянуть её к себе на колени, но чёртова машина практически не даёт возможностей для манёвров. — Досиживай свои две пары, и я заберу тебя домой.

Варя взвизгивает, кинувшись мне на шею, и я снова угараю, но теперь по-доброму: она всё же моя жизнь, так что к ней у меня другое отношение. Через десять минут девушка возвращается в универ, а я еду домой, впервые за несколько дней позволяя себе расслабленно выдохнуть и потерять бдительность. Всё-таки нервное напряжение — то ещё гадство: прошла неделя, а я уже смахиваю на труп. Матери дома нет — и слава Богу — и я иду прямиком к себе; такой привычный бардак в комнате сегодня вызывал конкретное отвращение, и я вспоминаю, как уговаривал Варю переехать в мою комнату.

В таком свинарнике она жить точно не согласится.

Усмехаюсь, скидываю пиджак и — не верю, что я это делаю… — принимаюсь сгребать все вещи в одну кучу. Через полчаса приходит осознание, что одному мне в этом «Форт Боярде» можно только сдохнуть, так что я зову на помощь тётю Валю. Она даже не пытается скрыть своего восторга и какого-то маниакального усердия, сгребая мои старые ненужные шмотки в мусорные пакеты. Два часа мы угрохали на то, чтобы привести в порядок тридцать квадратных метров — и это не считая ванной, но туда я бы её не пустил: мало ли, чего она там найти может… Пока она отправляла мешки на помойку, я пытался в режиме форсажа навести порядок в ванной; аплодирую себе за то, что не пустил сюда тётю Валю — и не дай Бог Варю — потому что использованная резина попадалась в самых неожиданных местах.

Чёрт знает, как я мог её там оставить — дебил, не иначе.

В общем, к тому времени, как Варя позвонила и сказала, что будет ждать меня в парке напротив, у меня уже была жопа в мыле — зато чисто в комнате. Я знаю, что сейчас нас ждёт серьёзный разговор, но я не могу больше спать отдельно от неё или постоянно прыгать по комнатам.

Подъезжаю к парку, замечаю девушку и сигналю ей.

— Подвезти тебя, красотка? — вопросительно выгибаю бровь.

Варя фыркает и складывает руки на груди.

— Плохая идея. Мой парень такой ревнивый, что, боюсь, тебя завтра даже кинологи не найдут.

Откидываю голову и хохочу, как ненормальный, но мне нравится, когда она меня подкалывает. Варя прыгает на пассажирское сиденье, ворует поцелуй — неожиданно… — и весело улыбается.

— У тебя такой довольный вид, — гладит меня по щеке.

— Сейчас домой приедем — и у тебя тоже будет.

Не зря ж я чуть не сдох.

Девушка подозрительно прищуривается, но я состраиваю саму невинную мордаху; а через десять минут, когда ввожу её в комнату, она теряет дар речи.

На мгновение.

— Обалдеть… Ты что, сам здесь убрался?

— Ну, почти, — съезжаю с темы. — Ты подумала о моём предложении?

Обнимаю её со спины и легонько кусаю за шею. Варя вздрагивает и замирает.

— О каком?

— Переехать в мою комнату.

Она замолкает; я знаю, что ей страшно — оно и понятно — но ведь речь не идёт об одной ночи, после которой я пошлю её далеко и надолго. И когда я собираюсь привести ей с десяток аргументов в пользу её переезда, она поворачивается ко мне лицом, и в её глазах я неожиданно вижу решимость.

— Ну, раз уж ты отвоевал меня у Калугина, думаю, я могла бы согласиться на это — если пообещаешь, что не будешь храпеть.

Ржу, потому что мы уже достаточно ночей провели в одной постели, и она ни разу не жаловалась. Но веселье быстро проходит, потому что сказать, что я скучал по ней, что хотел её — это ничего не сказать.

Она стала моим кислородом — и в данный момент я задыхался от его нехватки.

Я бы запросто мог уложить её и сейчас и был почти уверен, что она не дала бы мне от ворот поворот; мог бы прямо сейчас заставить её кричать моё имя, наплевав на всех, кто может это услышать… Но голову разрывает от очередной идеи, от которой мышцы сворачивает в тугой узел, и я отстраняюсь от Вари, хотя ещё секунду назад она видела дикий огонь в моих глазах и понимала, что это значит.

— Всё в порядке? — непонимающе хмурится. — Я сделала что-то не то?

Вряд ли это возможно.

— Идём со мной.

Раз уж я планировал стать её первым, единственным и последним, нужно было сделать это в более подходящем месте. Тащу её на кухню, где прошу тётю Валю сообразить нам чего-нибудь на ужин; кухарка собирает небольшую плетёную корзинку — да-да, одну из тех, что показывают в сопливых зарубежных мелодрамах — и разве что не урчит от удовольствия. Вывожу Варю в гараж и снова сажаю в машину.

— Ты сейчас похож на маньяка, знаешь об этом? — пытается отшутиться, хотя испуг в глазах выдаёт её с головой.

Прыгаю в салон и фиксирую пальцами её подбородок.

— Ты мне веришь? Доверяешь мне?

Это два разных понятия, и сейчас я хочу знать ответы на оба вопроса.

— Да и да, — не раздумывая ни секунды, отвечает и получает в награду поцелуй.

— Отлично. Тогда расслабься и получай удовольствие.

— Где-то я это уже слышала.

Я помнил. В прошлый раз после этих моих слов я просто от неё отвернулся, причинив много боли, но сейчас реально другая ситуация, так что её колкость пропускаю мимо ушей. На ходу набираю номер Клима, и пока тот пытается переорать клубную музыку, грохочущую на фоне дикого ора подвыпившей публики, интересуюсь, могу ли воспользоваться бункером единолично — и желательно на ближайшие сутки. Марк и сидящая рядом Варя моментально просекают суть, но реагируют по-разному: Климов весело фыркает, а моя малышка краснеет до кончиков ушей.

Да, за неделю мне катастрофически не хватало этой её реакции на меня.

Марк даёт добро и валит дальше отмечать нашу победу над Калугиным; я паркую машину на дорожке возле бункера и помогаю Варе выбраться, прихватив с собой корзинку. Пока девушка с аппетитом ест — это хорошо, значит, не так уж сильно и боится — я просто залипаю на неё, будто не видел как минимум вечность. После она сбегает в душ, но я решаю, что с нас обоих передышки хватит: таким макаром она никогда не перешагнёт через свой страх. Так что, когда она выходит в комнату, вся такая тёплая и манящая, я даже не стараюсь сделать вид, что оказался здесь случайно — сейчас, когда на ней из одежды одно только полотенце. Подхожу ближе; Варя стесняется, но не настолько, чтобы снова придумать какую-нибудь отмазку. Легонько наматываю её влажные волосы на кулак, чтобы после запутаться пальцами в шелковистых прядях.

— Сбегать не будешь? — на всякий случай уточняю.

Варя как-то судорожно вздыхает и качает головой. Осторожно притягиваю к себе и, не давая опомниться, сминаю губы; она отвечает, хотя и растерялась от такого напора, но даже не вздрогнула, когда мои руки коснулись её обнажённой спины. Неловко тянет вверх мою футболку, задевая кожу кончиками пальцев, и меня насквозь протыкает иглами. Легонько щипаю её за бока, отчего она взвизгивает и начинает хохотать.

Но шутки заканчиваются, когда её полотенце летит на пол.

Я знаю, что частенько засыпал с ней в обнимку, и теоретически знал каждый её изгиб на ощупь, но теперь всё было по-другому — более живо, что ли. Много чего я успел себе навоображать, пока больше месяца убаюкивал её в коконе своих рук, но реальность превзошла любые фантазии, потому что касаться её кожи без преград — непередаваемый и ни с чем несравнимый кайф. Её глаза сейчас были похожи на мутное зеркало, и я нисколько не сомневался в том, что начать с ней отношения было самым правильным решением. Сколько бы я ни дотрагивался до неё — этого не хватало; вдыхал её запах — и не мог надышаться; целовал её податливые губы, пил всю без остатка — и не мог заглушить голод, что выжигал душу до основания. От неё напрочь срывало крышу и сносило к чёрту тормоза, но кто из нас рискнул бы на это жаловаться?

Чуть позже, когда Варя, измотанная и влажная от пота, заснула в моих руках, я понял, что вязну в ней с каждой секундой всё глубже; это больше напоминало безумие, которому не место в голове у эгоистичного мажора вроде меня, но я запросто закрываю на это глаза.

Я готов сойти с ума окончательно, если так надо — если это гарантирует, что моя заноза останется не только в сердце, но и рядом до самого конца.

16 октября 2019 года, среда

Утро подкралось быстро и чертовски незаметно. Оказалось, что ночи не такие уж и длинные — если рядом девушка, которую хотелось подмять под себя снова, несмотря на весь ночной марафон. Мы оба оторвались друг от друга только на рассвете, потому что Варя не собиралась пропускать учёбу и хотела, чтобы я был с ней там. А я хотел быть только в ней — снова и снова — и ближайшие несколько дней вообще не видеть никого, но любовь — это не только секс, а я уважал Варю.

Чисто по-человечески.

Она по-прежнему спала, отвернувшись к стене; из одежды на ней только бельё и моя футболка, которую она натянула где-то час назад — чтобы «не соблазнять меня». Глупая. Будто не знает, что сводит меня с ума даже в своих полинялых джинсах и бесформенной домашней кофте…

Провожу пальцами по её шее, вдоль её позвоночника и задерживаюсь на бедре, чуть сжимая кожу. Варя возится, что-то бормоча, и обнимает рукой подушку, уткнувшись в неё лицом. Чуть задираю футболку, открывая доступ к коже на спине, и кусаю чуть выше поясницы. В ответ на это раздаётся стон, который для меня звучит как гонг к действию, но уже шесть тридцать утра, а нам обоим ещё нужно в душ.

— Тебе нужно вставать, детка, — мурлычу ей в ухо. — Но если ты предпочитаешь остаться, то я ничуть не против.

Варя тихонько хихикает и поворачивается ко мне лицом.

— И откуда в тебе столько энергии, Поляков? — притягивает меня к себе за шею. Опасный манёвр. — Ты из меня все соки за ночь выжал, и тебе всё мало?

— Мне тебя всегда будет мало, — отвечаю на полном серьёзе.

Девушка счастливо улыбается.

— Люблю тебя.

Целую её, чуть оттянув губу, и ловлю ещё один стон.

— Люблю тебя.

Да, я определённо не ошибся.