Все помешаны на красоте. Её ищут даже те, кто совершенно в ней не разбирается — откопировав чьи-то не вызывающие доверия стереотипы, люди пытаются вогнать себя в рамки той «красоты», которая, по их мнению, является идеальной. Девушки, мало что понимающие в красоте, изводят организм жестокими диетами, лишь бы добиться внешнего вида, который негласно принят за эталон, и ложатся под нож ради того, чтобы ими восхищались люди, которые в прекрасном разбираются ещё меньше.

Наверно, в таком обществе я выгляжу белой вороной, потому что отдала бы всё на свете, лишь бы парни не смотрели мне в след, нередко выдавая леденящий душу свист, от которого даже горячая кровь у меня стынет в жилах. Любая другая на моём месте лишь повышала бы свою самооценку за счёт такой реакции противоположного пола. Я же напротив шарахалась в стороны, вызывая удивлённые взгляды и перешёптывания.

А если быть до конца честной — я уже давно перестала видеть перед собой людей — вместо этого я вижу безобразные души, скрытые под красивой оболочкой; на секунду мне даже кажется, что их лица искажены злобной гримасой, хотя это, скорее, игра воображения. И всё же страшно представить, насколько поступок одного человека может повлиять на мнение о целом человечестве… Для меня в мгновение ока все стали одинаково отрицательными персонажами книги, которую невозможно переписать; монстрами, вышедшими из ночных детских кошмаров. И никакие украшения, дорогая одежда или искусный макияж не сделают их лучше в моих глазах, потому что это будет равносильно тому, как если бы на топор с засохшей кровью прицепили бантик.

Конечно, я не всегда была такой. У меня были хобби, развлечения, куча друзей, с каждым из которых были связаны курьёзные воспоминания и случаи, о которых лучше не говорить вслух; были походы по клубам и тусовки у друзей с горой всяких вредностей и алкоголя; конфликты с родителями по поводу и без… Не скажу, что я была пай-девочкой — хотя обои в моей комнате до сих пор розового цвета в мелкий цветочек — но и неприятностей родным не доставляла. Только иногда заставляла понервничать, когда увлеклась скейтбордом и скалолазанием.

И вот после той памятной ночи год назад, который сейчас кажется целой жизнью, всё вдруг резко померкло и почернело, перекрыв моё солнце и оставив после себя лишь мрачные тучи. Мои розовые обои никуда не делись, но мне больше не было до этого никакого дела: я вообще мало на что обращаю внимание в последнее время; из-за этого даже пришлось взять академ — концентрация на занятиях упала до отметки в минус тридцать, если не больше. Никто из преподавателей на кафедре не был против того, что я так неожиданно нажала на тормоз и взяла тайм-аут: они не знали, в чём именно дело, но догадывались, что что-то случилось.

Так началось моё время постаппокалипсиса: вроде кризис миновал, но последствия никуда не делись, как и воспоминания, и было трудно делать вид, что ничего не случилось. Из-за этого я потеряла всех своих подруг: когда они начали заводить разговоры на тему «жизнь не закончилась», я просто молча ушла, потому что они не знают, о чём говорят.

Хорошо рассуждать о проблемах, через которые ты не проходил.

После подруг настал черёд друзей, потому что в их глазах я резко стала скучной — и то, что меня изнасиловали, не имело никакого значения.

«Забудь уже про это», — услышала я однажды от лучшего друга и поняла, что друзей в моей жизни — настоящих — никогда не было.

Конечно, культивировать в себе эти воспоминания не было хорошим делом; они каждый раз всё больше убивали во мне желание жить, пока меня не заставили ходить к психологу, которая буквально вытащила меня из петли. Не в прямом смысле этого слова, конечно — просто дыра внутри меня вдруг стала не такой большой, как была ещё месяц назад, и я поняла, что могу если не жить, то хотя бы существовать.

В общем, через полгода после инцидента в моей жизни не осталось никого, кроме родителей; все свои хобби я забросила, разорвала контакты с «друзьями» и вообще забыла про то, что существует что-то за пределами моей комнаты. Из дома выходила только на встречи с психологом и редкие прогулки, но только в дневное время и только недалеко от дома. По вечерам я разглядывала свои старые фотографии и пыталась понять: кто та девушка, что так бесстрашно карабкается по отвесной стене и с улыбкой смотрит в объектив? У меня было столько грандиозных планов на будущее и великих целей, а теперь они только и остались, что в отражении глаз на глянцевой бумаге.

— Ужинать будешь? — вырывает меня из невесёлых мыслей мама и на всякий случай трясёт за плечо.

Уже бывали случаи, когда я настолько глубоко уходила в свои мысли, что буквально выпадала из настоящего; именно поэтому родители на всякий случай ещё и прикасаются ко мне. В ответ на мамин вопрос я уже привычным для неё жестом качаю головой, потому что аппетит, как и сон, у меня до сих пор нарушен, и я не знаю, восстановится ли во мне когда-то хоть что-нибудь.

Хотя в любой ситуации есть свои плюсы: за то время, что я сижу дома, я открыла в себе талант к рисованию; правда, рисунки были настолько мрачными, что мама частенько крестилась. У психолога тоже реакция была неоднозначной, потому что по моим рисункам она определяла всё, что происходит у меня внутри; как итог — посещение психологического тренинга, который я за глаза называла кружком анонимных алкоголиков. А всё потому, что принцип работы был схож: комната с приглушённым светом; участники тренинга, сидящие полукругом и рассказывающие о том, чего им удалось достигнуть в борьбе со своими проблемами: понимающая женщина-психолог, которая в подобного рода делах собаку съела… После таких мероприятий я чувствовала себя намного хуже — первое время — а потом поняла, что мне действительно становится легче, но не потому, что я чего-то достигла или справилась с проблемами, а потому, что в мире полно людей, похожих на меня.

Неудачников с кучей проблем.

С одной из девушек мы подружились, хотя это слишком громкое слово для двух едва знакомых между собой людей, которые встречаются исключительно во время тренингов. Но я чувствовала облегчение от того, что есть хоть кто-то, у кого можно спросить «Как дела?» и при этом знать, что этот человек — не член твоей семьи. Хотя доверия к людям за прошедший год во мне не прибавилось ни на йоту; а учитывая, что отведённое мне время на восстановление психики уже подходит к концу, и скоро придётся возвращаться в университет, а я так и не оправилась от произошедшего, всё приобретало ещё более мрачный оттенок.

Я совершенно не готова вернуться в мир.

Заново обвожу комнату глазами, стараясь думать о чём-то другом, и понимаю, что была не совсем честной с самой собой: мне вовсе не плевать на обои. Даже больше — всё, что есть в моей комнате, раздражает меня, потому что напоминает мне о девушке, которой я была раньше, и которой мне больше не стать. Этот дурацкий розовый цвет и мелкий цветочек на обоях; светло-коричневый стол, заваленный книгами, тетрадями и дисками; старый платяной шкаф, у которого уже не закрываются дверки; восемь картин, висящих в два ряда на стене над моей головой… Они как будто насмехались надо мной, укоряли в том, через что я прошла и сломалась, не выдержав удара; поддалась слабости и раскисла, вместо того, чтобы найти способ забыть и двигаться дальше. А мне оставалось лишь молча соглашаться с ними и жалеть о том, что нельзя залить в голову отбеливатель и действительно стереть тот жуткий вечер из памяти.

А ведь я почти каждый день встречаю своего мучителя на улице.

Так вышло — должно быть, ещё одна насмешка жизни — что мы оба живём в одном дворе с самого детства; вместе ходили в один детский сад; какое-то время сидели за одним столом в начальной школе, а после девятого класса жизнь раскидала нас по разным углам — как и весь мой класс. Не скажу, что мы были друзьями, но и врагом я Сергея не считала — заурядный ботаник с заурядной внешностью; сутки напролёт сидел в обнимку с учебниками, посещал шахматный кружок и ни с кем толком не общался. Помню лето две тысячи десятого года — когда в июне отец Сергея избил его мать до полусмерти. Скандал был жуткий, весь двор ещё пару месяцев обсуждал случившееся… А в сентябре уже никто не мог узнать в резко повзрослевшем парне того тихого забитого ботаника, который резко превратился в красавчика и хулигана.

Гнев — сильный мотиватор.

Главное знать, на что именно он мотивирует.

Правда, его внешние и внутренние перемены никак не сделали нас ближе — несмотря на подтянутое тело и хулиганистую улыбку, от которой половина девчонок школы и района сходили с ума, для меня Сергей по-прежнему оставался ботаником с первой парты, хотя он несколько раз пытался ко мне подкатить. Я же, сумасбродная девочка, у которой гормоны в тандеме с переходным возрастом дали адовую смесь, высмеивала в открытую все его попытки «узнать меня поближе». Так что, быть может, в какой-то степени я сама виновата в том, что со мной случилось; странно лишь то, что он ждал так долго, чтобы отомстить — целых восемь лет. Как будто специально лелеял в себе эти обиду и злость на меня столько времени, чтобы ударить побольнее.

У него это отлично получилось.

При встрече он обычно делает вид, что мы не знакомы, хотя с моими родными здоровается, как ни в чём не бывало. Не знаю, почему именно я не сказала родителям о том, кто именно меня изнасиловал — просто соврала, что в темноте не разглядела нападавшего, хотя каждую ночь первое, что вижу, едва закрыв глаза — это его лицо, нависающее надо мной; пьяную довольную улыбку от того, что удалось загнать жертву в угол и осуществить наконец свою месть; терпкий запах алкоголя, от которого меня и теперь, год спустя, всё ещё выворачивает наизнанку. Это больше напоминает какое-то психологическое заболевание, при котором главный синдром — это когда клинит речевой аппарат в тот самый момент, как ты собираешься произнести это имя. В мыслях с этим обычно не возникает никаких проблем — имя соседа раскалённым ножом проходится по мозгу и нервным окончаниям, оставляя зудящие полосы, а вот назвать его имя вслух не могу даже сейчас.

Да это, по сути, уже и не важно… Что мне даст его тюремное заключение? Она способна вернуть мне утраченную невинность или веру в людей? А, может, она восстановит мою психику и адекватное реагирование на мир?

Конечно, нет.

Ну и ещё я сомневаюсь, что годы, проведённые в тюрьме, исправят и самого Сергея.

Может это и глупо, но менять ничего не собираюсь.

Да и поздно уже дёргаться.

Остаётся только жить с тем, что есть.

Напрягает только осознание того, что я уже никогда не смогу забыть то, что со мной случилось. И дело здесь даже не в силе воли — просто за год психика перестроилась; мозг воспринимает реальность иначе. И ты вроде как живёшь… И вроде как неплохо живёшь — у тебя для этого есть все причины и условия… И ты вроде как мыслишь… И ты вроде как действуешь…

Одно только беспокоит.

Наверно, это уже давно не ты.

Беспокойные мысли перебивает мерный цокот когтей по паркетному полу; отрываю невидящий взгляд от окна, за которым уже давно сгустились сумерки, и вижу идущего ко мне Каина — добрейшей души лабрадора с шерстью насыщенного кофейного цвета. В его тёплых карих глазах отражается свет ночной лампы, горящей на моей прикроватной тумбочке; он подходит к подоконнику и тычется мокрым носом в мою ладонь, которую я подставила специально — люблю, когда он так делает. Потихоньку сползаю с подоконника на пол и присаживаюсь на корточки: вот он, мой единственный лучик света в этом непроглядном тёмном царстве, в которое превратилась моя жизнь. Что бы со мной ни происходило — слёзы, болезнь, истерика или депрессия — Каин всегда со мной; кладёт свою морду мне на плечо и просто лежит рядом. Его молчаливой поддержки хватает для того, чтобы мне практически мгновенно стало легче — как будто он забирает себе часть моей боли или плохого настроения.

Он появился в моей жизни полгода назад, когда родители уже отчаялись вытащить меня наружу из глубин души, куда я спряталась в попытке закрыться от всего мира и страдать в одиночку. Кажется, мама вычитала на каком-то психологическом форуме — ох уж эти интернет-советы… — что животные облегчают человеческие страдания и помогают нам справиться с проблемами, хотя здесь интернет не прогадал. Не знаю, почему их выбор пал именно на эту породу собак, но с тех самых пор я — человек, который в принципе к животным был равнодушен — обожаю лабрадоров.

Своё имя Каин получил тоже не случайно: его я вычитала в цикле книг моего любимого писателя Джеймса Роллинса, где собаку звали так же, и я посчитала это данью уважения к его трудам — если можно так сказать; да и имя его понравилось.

Хотя даже Каин не мог дать мне всего.

Например, я очень скучаю по закату; здесь, в квартире, вид из окна которой закрыт отстроенными многоэтажками, его не видно совершенно, потому что квартира находится на втором этаже.

А выйти на улицу на закате я не рискну даже под присмотром ФСБ.

За то время, что я просидела в добровольном заточении, я совершенно отстала от жизни, хотя это в какой-то степени и было сделано намеренно. Я перестала следить за модой, хотя и раньше не особо вдавалась в детали — просто носила то, что нравится, и невольно задавала идеал стиля девушкам района; теперь же мне претила мысль о том, чтобы каким-либо способом привлечь к себе внимание — особенно со стороны противоположного пола. Поэтому в моём гардеробе преобладали безразмерные свитера и потёртые джинсы, которые не оставляли места воображению — совсем; моими причёсками стали только хвост и коса, но чаще всего я просто-напросто закручивала на голове жуткое нечто, которое больше напоминало гигантский колтун — всё, что угодно, лишь бы казаться старше и страшнее, чем я есть.

Никогда бы не подумала, что буду ненавидеть собственную внешность.

В школе все девочки завидовали мне, копировали стиль в одежде, манеры поведения, макияж… И я с гордостью принимала это всё как данность — есть красивые люди, которых все любят, и есть средняя масса, которая подстраивается под остальных. Сейчас же я с радостью оказалась бы в той самой массе страдающих от нехватки внимания девочек, которые по вечерам льют слёзы от того, что никому не нужны.

Поверьте мне, это спасение, а не наказание.

Стоит только в жизни случиться какому-то горю, как мы тут же пересматриваем свой взгляд на многие вещи, о которых раньше даже не задумывались; внезапно неважное становиться главным, а важное теряет всякий смысл.

Да только по большему счёту всё это уже не имеет значения, потому что время не повернуть назад, и случившееся не исправить.

Достаю с полки затёртую до дыр книгу ещё одного любимого автора — «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте — и усаживаюсь на пол у батареи здесь же, под окном. Вильнув хвостом, Каин укладывается рядом и кладёт свою задумчивую морду на моё колено, уставившись куда-то под кровать. Очень часто, когда смотрю на него, ловлю себя на мысли, что начинаю верить в реинкарнацию — уж слишком несобачьей бывает иногда его реакция на многие вещи.

Быть может, в моей квартире живёт вовсе не пёс, а какой-нибудь мыслитель или учёный из восемнадцатого века; или женщина, которую в средние века признали ведьмой и сожгли на костре; а может, в шкуре Каина сейчас находился кто-нибудь из моих почивших родственников и просто оберегал меня.

Ну, или мне пора перестать читать фантастику, потому что моё разбушевавшееся воображение уже несётся впереди планеты всей.

Как это часто со мной бывает, я просыпаюсь в своей постели, когда за окном ещё темно, но солнце потихоньку окрашивает тяжёлые облака багрово-розоватым цветом — я частенько зачитываюсь до тех пор, пока не засыпаю с книгой там же, где села, а после папа переносит меня на кровать.

Вот кто для меня был и останется героем — не какой-нибудь там Капитан Америка или Железный человек, от которых весь итак сумасшедший мир окончательно сходит с ума, а обычный водитель экскаватора, который ночи напролёт дежурил у моей постели, когда я болела, потому что мама иногда работала по этим самым ночам; лечил мои побитые коленки после падения с велосипеда; а самое главное, вышел ночью на поиски моего насильника, хотя понятия не имел, где конкретно это случилось, и кого нужно искать. Вышел просто потому, что его дочь унизили и сделали больно; потому что иначе он не мог — вот где истинный героизм в моих глазах.

Да простит меня киновселенная Марвел.

Встаю на автопилоте и прохожу мимо зеркала — мне всё ещё противно и мерзко смотреть на своё отражение, потому что я словно вижу клеймо нечистоты вместо собственного лица — опять же, спасибо чересчур бурно развитой фантазии.

Про походы в душ вообще молчу: первые пару недель я стирала до крови мочалкой собственную кожу, и каждый раз купание заканчивалось для меня истерикой космических масштабов — вплоть до того, что матери приходилось отпаивать меня ромашковым чаем и, как в детстве, по полночи сидеть у моей постели, пока я не усну. Позже я, конечно, стала менее мнительной, перестала видеть на своём теле отпечатки пальцев Сергея, но ночник всё ещё каждую ночь горит в моей комнате, чтобы я, проснувшись ночью от очередного кошмара, не сошла с ума, увидев в тёмном углу то, чего там нет.

Странно думать, что раньше я без страха преодолевала отвесные стены — пусть и со страховкой — прыгала с парашютом и карабкалась несколько километров по горам, потому что сейчас я даже собственной тени способна испугаться; не представляю, как я раньше не боялась действительно страшных вещей.

После водных процедур я наугад вытаскиваю из шкафа растянутый свитер оранжевого цвета и какие-то жуткие зелёные брюки, и мне совершенно всё равно, что во всём этом я буду похожа на тыкву. На голове накручиваю нечто среднее между куксой и вороньим гнездом и для пущей убедительности в своей «уродливости» цепляю на нос очки — в дурацкой оправе, которая мне не подходит от слова совсем. Сделав глубокий вдох, смотрю в зеркало и выдыхаю, потому что совсем не узнаю человека, стоящего напротив — по-моему, у меня вышла отличная маскировка, хотя мне всё равно кажется, что я буду привлекать внимание.

Мнительность плюс паранойя — не лучшие союзники.

Захожу на кухню, и от моего внешнего вида мама в очередной раз тяжко вздыхает, но не произносит ни слова: мы уже давно сказали друг другу всё, что хотели. Такой камуфляж для меня — это своего рода условие, при котором я согласилась выбираться на улицу, чтобы совсем уж не одичать, и чаще всего в компании Каина. Он вряд ли бросится на моих обидчиков с ножом в случае чего, но с ним я всё равно чувствовала себя спокойнее.

Это как если бы под одеждой был кевларовый бронежилет.

Перехватываю пару бутербродов с кофе — я в принципе вообще не ем по утрам, потому что желудок поздно просыпается — прихватываю с полочки в прихожей наушники, надеваю аляску на два размера больше и снимаю с крючка поводок. Каин будто подсматривал за мной из-за угла: не успеваю оглянуться, как он уже стоит рядом и виляет хвостом. В последний раз подхожу к окну, чтобы убедиться, что город уже проснулся, и на улице есть люди, и только после этого вставляю в ухо один наушник, в котором тут же раздаётся песня группы Руки Вверх «Ай-яй-яй» и выхожу из квартиры.

Я могла бы стать отличным шпионом при должной подготовке.

Мы с Каином обычно даём кружочек-другой по парку, что на соседней улице — через пару домов от моего — и возвращаемся домой через магазин, в котором я покупаю себе шоколад или мороженое — в зависимости от настроения. Не знаю, что сегодня заставило меня пойти другим маршрутом: вместо своего парка мы направились в Центральный, который был гораздо больше и более уединённым — выше вероятность того, что на прогулке тебе попадётся меньшее количество людей. А на тех, кто всё же попадётся, я по привычке буду стараться не смотреть, потому что если по ощущениям проводить аналогию, будет похоже на то, как если бы я вдруг попала во вселенную Сверхъестественного.

Примерно с час я изучала дорожку под ногами, пока Каин, спущенный с поводка, шнырял по кустам и здоровался с другими собаками; слушала, как хрустит снег под ногами из-за мороза — будто крошат пенопласт, правда, не так противно. Периодически я отвлекалась на своего пса, но когда из-за снега в глазах начало рябить, пришлось поднять голову, чтобы в поле зрения появились хоть какие-нибудь тёмные пятна.

Именно тогда я и заметила компанию из пяти человек; о том, что с ними что-то не так, я поняла ещё издали — просто потому, что мне вдруг от их вида стало не по себе. К сожалению, обойти их так, чтобы не столкнуться, было невозможно, и чем ближе я подходила, тем отчётливее слышался их какой-то ненормальный смех.

Что-то среднее между ржанием лошади и гоготанием гусей.

Одна из фигур показалась мне знакомой, и когда между мной и ними осталось не больше трёх метров, я сразу поняла, почему моё паучье чутьё заподозрило неладное: среди явно подвыпивших парней, усевшись на спинку скамейки и поставив ноги на сиденье, был Сергей. Он что-то рассказывал и активно помогал себе руками, размахивая из стороны в сторону полупустой бутылкой пива. Прежде чем поравняться с этой мерзкой гоп-компанией, я позвала Каина и прицепила к его ошейнику поводок: так мне было гораздо спокойнее — знать, что я не одна. Опустив голову как можно ниже, я пожалела о том, что так и не удосужилась вчера пристегнуть к аляске капюшон, чтобы можно было спрятать лицо и пройти незамеченной.

А теперь меня не спас даже мой камуфляж, потому что…

— Парни, зацените, кто заглянул к нам на огонёк! — радостно проскандировал Сергей, вскочив со скамейки и перегородив мне дорогу. Я попыталась его обойти, но он упорно де давал мне прохода. — Это ж наша недотрога, собственной персоной!

Остальные поддержали Сталевского в его пышущей оригинальностью шутке и глупо засмеялись.

— Может, познакомишь нас, Сталь? — спросил один из его друзей, подойдя к Сергею сзади и положив ладонь на его плечо.

Первое, что бросилось в глаза и вызвало отвращение — хамоватая ухмылка на пол-лица; уже после этого я отметила безобразный шрам от левого уголка губ до самого уха. Если смотреть на его лицо только с левой стороны, можно было подумать, что кто-то пытался сделать ему «улыбку Челси».

Наверное, именно поэтому я в голове дала ему прозвище Чёрная георгина[1].

Ну и уже только после такого анализа личности георгины я подумала о том, что «Сталь» — самая неподходящая кличка для такого человека, как Сергей Сталевский. Сталь — это стержень, строгость и сила, а своим поведением (в особенности в тот злополучный вечер) Сергей в моих глазах был скорее трусом и не обладал ни одним из качеств, свойственных мужчине в принципе.

— Пропустите, — пищу я, делая очередную попытку отвязаться от нежелательного общества, но снова безуспешно.

— Куда ты так торопишься? — ухмыляется Георгина. — Псину свою выгуливать?

Чувствую обиду за Каина как за себя саму, но молчу, потому что любое моё слово может спровоцировать подвыпивших парней — и кто только пьёт с утра пораньше? — на какие угодно действия.

Сталевский делает шаг в мою сторону с явным намерением до меня дотронуться, но я шарахаюсь назад и врезаюсь во что-то мягкое.

По ощущениям на дерево совсем не похоже.

Снова отшатываюсь и резко оборачиваюсь; передо мной обнаруживается высокий темноволосый парень, обнимающий за талию красивую блондинку, которая, копируя своего спутника, неодобрительно смотрит в сторону компании.

— Кажется, девушка не желает выслушивать ваши бредни, — слышу глубокий голос брюнета. — Как насчёт отвалить от неё и дать ей пройти?

Сергей поднимает руки в примирительном жесте, а меня начинает мутить, потому что уж слишком много людей на один квадратный метр.

А один из них так и вовсе нарушает моё личное пространство.

— Вообще-то, мы друзья, — всё так же дерзко улыбается Сергей. — Давно не виделись, вот решили поболтать, вспомнить былые деньки…

От предположений насчёт того, что именно он собирался вспомнить, мне стало ещё хуже; нужно было срочно уносить отсюда ноги, пока не поздно.

— Мы с тобой никогда не были и никогда не будем друзьями, — проталкиваю воздух сквозь онемевшие губы, и, пользуясь случаем, огибаю Сергей по кривой, стараясь обходить как можно дальше.

С ним даже делить кислород и планету противно.

Сталевский что-то говорит мне в спину, но у меня так звенит в голове и пульсирует кровь в ушах, что я совершенно не слышу его слов — будто навязчивый шум на заднем плане. Каин, чувствуя моё состояние, слегка поскуливает и тянет поводок вперёд, помогая мне идти быстрее — тоже хочет убраться отсюда подальше. В этот раз в магазин не заворачиваем, а несёмся прямиком в спасительное нутро квартиры, захлопнув за собой дверь с такой силой, что за обоями посыпалась побелка; на пару секунд прислоняюсь спиной к двери и слушаю, как ускорившийся пульс, который ещё недавно грозился вынести мои рёбра, потихоньку приходит в норму.

— Что-то не так? — слышу голос мамы, которая вышла в коридор на чересчур громкий звук, которым я оповестила всех о своём возвращении.

Осторожно выдыхаю и качаю головой, потому что язык прилип к нёбу.

Мама сканирует меня взглядом и возвращается обратно на кухню — знает ведь, что, если я не захочу, ничто не заставит меня сказать что-либо. А я ещё пару минут стою в коридоре, уставившись остекленевшими глазами в стену, и пытаюсь понять, закончится ли всё это когда-нибудь.

Когда события вечера отпускают меня, я снимаю верхнюю одежду, беру из шкафа в своей комнате чистое полотенце и пижаму и иду в ванную — смывать с себя ощущение тотальной дисгармонии и нарушенного личного пространства, представляя, что вместе со струями горячей воды в канализацию стекает и вся неудачная часть моей жизни. Когда с водными процедурами покончено, возвращаюсь в свою комнату, громко хлопнув дверью.

Ну хорошо, я была не до конца честна: временами — как сейчас — я испытываю ещё кое-что помимо обиды, разочарования и боли.

Это злость.

Не на Сергея, хотя на него, конечно, тоже, а на саму себя — за всё: за слабость; за то, что опустила руки и не стала сражаться; за то, что раньше я бы заткнула его без особых усилий, заставив в полной мере ощутить свою никчёмность, а сейчас трусливо прячу взгляд каждый раз, как вижу его — будто это я, а не он, совершила что-то ужасное. Я должна была заставить себя сделать что-то хотя бы сейчас, но мне было банально страшно: если я напишу заявление, и дело дойдёт до суда, то не уверена, что кто-то поверит в виновность Сталевского. Во-первых, хоть он и был хулиганом, преподаватели никогда не охарактеризуют его как безответственного раздолбая, потому что у него даже после перемен не было проблем с учёбой — и вряд ли что-то поменялось в университете; его мать будет защищать его, даже зная, что он мог натворить нечто подобное — просто потому, что он её сын; про друзей я вообще молчу.

Что останется в итоге?

Кристина Чехова с вечным клеймом изнасилованной девушки, от которой все будут шарахаться; родители будут пугать историями обо мне своих дочерей, достигших переходного возраста — мол, будешь вызывающе на улицу одеваться, с тобой будет то же, что и с Чеховой. Я итак мало напоминаю себе человека; от прежней меня остались только фотографии — ещё одного удара я, боюсь, не выдержу.

Я знаю, что рассуждения здесь не помогут; так же как и самобичевание, гнев и жалость к самой себе — а ведь я напоминала себе мазохистку, которая упивается собственной болью. Вместо того чтобы приложить немного усилий и что-то изменить, я предпочитала сидеть на подоконнике, смотреть в пустоту и жалеть себя, по сотому кругу прокручивая в голове тот вечер, жирной полосой разделивший мою жизнь на две части. Не знаю, почему я цепляюсь за эти чёрные воспоминания — как будто до них в моей жизни не было ничего светлого и хорошего…

Подхожу к прикроватной тумбочке и включаю в розетку светомузыку с воткнутой в неё флешкой — эти мигающие огоньки раньше безмерно меня раздражали, а сейчас наоборот успокаивают, хотя глаза устают уже через пятнадцать-двадцать минут. Первая песня, разрушающая тишину комнаты — «Nigel Stanford — Automatica». Через клип она воспринимается почему-то много лучше, заставляя мурашки бежать по телу (особенно проигрыш), но и сейчас она рождает внутри меня какое-то странное ощущение — предчувствие каких-то перемен и желание сделать какую-нибудь глупость.

Совсем как раньше.

Вздыхаю и снимаю с головы полотенце, позволяя влажным прядям волос рассыпаться по плечам; всего через две недели мне предстоит вернуться в университет, снова контактировать с людьми и при этом делать вид, что всё в порядке, иначе люди будут задавать слишком много вопросов. Среди студентов есть несколько девочек, которых раньше я называла подругами — именно сейчас я жалела, что тогда рассказала им о том, что случилось. Конечно, мне нужна была поддержка, и я не думала, что когда-нибудь мы вдруг просто перестанем общаться, но это случилось, и теперь я не знаю, как вести себя с ними.

Была и ещё одна проблема.

В университет ходить так, как я хожу по улице, родители мне не позволят — в особенности мама — а это значит, что я должна буду одеваться как раньше. То есть, испытывать дискомфорт и зажиматься ещё больше — если это возможно.

Как это обычно со мной бывает, не замечаю, что по щекам ползут слёзы; голова на мгновение отключается, и в себя прихожу от грохота — когда стеклянная фоторамка с моей фотографией, которая ещё секунду назад была в моих руках, вдребезги разбивается о стену. На звук — очень редкий в стенах нашей трёшки — ожидаемо прибегают родители и застают меня в истерике, от которой уже, наверно, вешается вся пятиэтажка. Правда, в этот раз вместо утешения я чувствую, как мою щёку обжигает огнём, а голова резко дёргается в сторону; и пока я, ошарашенная, но переставшая наконец рыдать, перевожу взгляд на маму, она прижимает меня к себе, задавая тот же самый риторический вопрос, который я сама задаю себе постоянно: когда уже я прекрачу вести себя так и начну что-то делать с собственной жизнью.

Вообще это был самый странный, неожиданный, но действенный способ привести меня в чувство.

Эта пощёчина действует на меня как кнопка «вкл./выкл.» для лампы: после удара уже вроде не тянет забиться в угол и жалеть себя за собственную неудавшуюся судьбу, хотя как в ней что-то поменять я тоже не знаю. Даже банально, с чего начать, потому что и забыть всё то, что случилось, я не смогу.

Да и не должна.

За год до событий, описанных в «Эгоисте»

— Как насчёт спора? — слышу чей-то упёртый голос — кажется, это Костян всё никак не мог дотянуться до ручника.

Залпом закидываю в себя стопку коньяка — хер знает, какую по счёту за сегодняшний вечер — и лезу в задний карман за бумажкой с изображением Хабаровска, потому что в сегодняшнем споре я точно победитель.

— Такую сумму потянешь? — фыркаю в сторону Матвеева. — Или к папочке за помощью побежишь?

Костян посылает мне ответную усмешку, и на столе материализуется вторая пятитысячная купюра.

— Завари глушитель, умник.

— Я вас сегодня уделаю, девочки, — скалится Макс. — Всегда приятно видеть ваши разочарованные рожи.

— Я щас ТВОЮ рожу так разочарую — тобой можно будет пугать бабайку, — бурчит Егор. — Но я тоже в деле.

— Вообще-то, это спорный вопрос — кто кого уделает, — икает Кир. — Ставки сделаны, давайте уже варианты ответов.

Я вновь обращаю внимание на девчонку в обтягивающем краном платье у барной стойки, которую отчаянно пытался склеить бармен; у неё была такая шикарная фигура, что ей вообще было грех в одежде ходить, но ох уж эти правила приличия…

— У неё там кружева, я отвечаю, — горячится Костян. — Такие девочки любят кружева.

Пытаюсь сфокусировать взгляд почётче, но коньяк своё дело знает — правый глаз упорно отказывался видеть, а левый не хотел смотреть в одну с ним сторону.

— Нихрена, — качает головой Корсаков. — Там стопроцентный бэби-долл.

— В таком-то платье? — недоверчиво спрашивает Кир. — Мозги включай — там такой обтяг, что каждый шов было бы видно! Зуб даю, там что-нибудь вроде миди!

Я тихо ухмыляюсь, давая парням возможность делать ошибочные предположения, потому что в прошлом году я с этой цыпочкой нехило отжигал — кажется, её телефон до сих пор забит в моём гаджете под именем «Зажигалка» — и прекрасно знаю её особые предпочтения в белье.

— Ты чё думаешь, Макс? — интересуется Кир. — Джоки?

— Вообще-то, я думал про макси, — ржёт Соколовский.

Хмыкаю в пустой стакан и получаю в ответ четыре пары вопросительных глаз.

— Ты там алфавитом подавился? — ржёт Костян.

— Ага, — фыркаю снова. — Готов поспорить на что угодно — и даже удвоить ставку — эта девочка не носит белья.

Чёрт, мне ли не помнить, что именно эта её привычка упрощала наш с ней секс в любом месте, где его хотелось — быстрый доступ, так сказать. Правда, это же стало и причиной нашего скорого разрыва, хотя я в принципе не встречался ни с кем дольше пары недель.

Но поначалу это здорово заводило.

Брови парней коллективно взлетают на лоб.

— Однако… — чешет затылок Егор.

— Оригинально, — усмехается одновременно с ним Макс.

— Девочка, не носящая бельё? — потирает щетинистый подбородок Кир. — Лучшая новость за весь день!

— Чёрт, как теперь перестать представлять это? — угарает Костян.

Тянусь рукой за смятыми купюрами и практически получаю леща.

— Руки прочь от советской власти, — хмыкает Романов. — Спор ещё не окончен.

— А кстати: как мы узнаем, кто победил? — озвучивает общую мысль Егор. — Вряд ли она покажет свою попку, обтянутую во что бы то ни было. Или ни во что не обтянутую, — добавляет, глядя на меня.

— То есть, вариант подойти и вежливо попросить не рассматривается? — наигранно серьёзно спрашивает Макс.

— Мне больше по душе тот сценарий, в котором с неё надо сорвать платье, — криво усмехается Кир.

— Чур я первый, — лыбится Костян.

— Чувак, для тебя это будет потенциально проблематично, — закатываюсь смехом, потому что я хоть и в дым, но всё же пил меньше Матвеева. — Ты ж через стопку своё имя по слогам произнести не сможешь, не то что девочку склеить. Ну и тебе, пенсионеру, пора уступить дорогу молодому поколению.

— Это тебе, что ли? — фыркает Костян. — Да ты на три месяца меня старше!

— Ладно, брейк, парни, — усмехается Кир и поднимается на ноги. — Всему вас учи. Смотрите, как надо.

— По статистике, после таких слов люди попадают в больницу, — ржёт Макс и получает от Романова подзатыльник, отчего ром, к которому он присосался, выплёскивается на его футболку.

И всё это сопровождается звоном его зубов о стакан.

Провожаю Кира взглядом, который целенаправленно идёт к девушке в красном; вот на его лице появляется соблазняющая улыбка, перед которой по умолчанию не удерживается ни одна представительница противоположного пола, и он начинает что-то ей говорить. После ответной улыбки со стороны Зажигалки рука Романова опускается прямо на её пятую точку — хитрый, гад — и на лице друга отпечатывается удивление.

Ухмыляюсь.

Шах и мат.

Ещё через пару секунд они обмениваются номерами телефонов, и вот Кир уже топает обратно к нашему столику с кислой рожей, обращённой в мою сторону.

Не надо быть гением, чтобы понять, что это значит.

— Да ты гонишь! — с досадой и смехом роняет Костян.

— Сегодня не ваш день, девочки, — угараю и забираю выигрыш.

— Как ты узнал? — раздражённо интересуется Егор.

В это время Соколовский изучает моё лицо и понимает всё без слов.

— Да он её трахал! Вот лисья морда! Верни деньги, такой выигрыш не считается!

Ныкаю бумажки в карман — не то, чтобы они были мне очень нужны, тут дело принципа.

— Кто первый встал, того и тапки, — ржу и закуриваю сигарету.

— Чёрт, сколько я ещё должен девок перетрахать, чтоб начать выигрывать? — фыркает Костян.

— За Шастинским всё равно хрен угонишься, — роняет Кир.

Истинно так, брат мой.

Скосив глаза вниз, поправляю на шее шарф с логотипом футбольного клуба «ЦСКА»: собственно, потому сегодня и бухаем — армейцы засадили «Спартаку» по самые гланды, причём так, что те не успели смекнуть, что к чему. Не помню, чтобы они когда-либо прежде вытворяли нечто подобное.

Акинфееву вообще отдельный зачёт.

Таких, как мы с парнями — фанатов футбола — здесь в баре было пруд пруди; атмосфера царила что надо, и даже Матвеев, который болеет за «Зенит» сегодня сидел в «армейской» футболке.

— О, парни, зацените, — кивает в сторону входа Кир, и мы как по команде поворачиваем туда головы.

В дверном проёме стоят человек шесть-семь — из-за алкоголя в глазах троило до одурения, так что сказать количество вошедших наверняка было нереально — но «спартанскую» атрибутику я определил безошибочно. И, в общем-то, это больше напоминало то, как тореадоры машут перед быком красной тряпкой — особенно если «тряпки», заметив вражеский лагерь, недвусмысленно звереют.

— Кажется, вечер перестаёт быть томным, — гогочет Макс.

— А я-то боялся от скуки подохнуть, — фыркает Егор.

— Ну что, махач, кучеряшки лобковые? — скалится Костян.

На секунду даже теряю суть происходящего от ржача: он что, правда процитировал дисептикона из «Трансформеров»?

Дальнейшие события можно описать как знатный мордобой, которого этот бар ещё точно не видел; «спартанцы» хотели выпустить пар, перебесившись после проигрыша любимой команды, а нам с парнями тупо было скучно. Засматриваюсь на хаос из поломанной мебели и прилёгших отдохнуть тел, не успеваю увернуться от кулака, прилетающего мне в челюсть с левой стороны, и моментально трезвею. Челюсть неприятно ноет, но я всё равно сцепляю зубы до скрежета, когда на плечо опускается чья-то рука.

— Паршиво выглядишь, — ухмыляется Макс. — Уверен, что справишься? А то, если что — ты в сторону, а я сукина сына на ноль помножу.

Хмыкаю и вместо ответа хватаю фаната «Спартака» за шею и хорошенько прикладываю головой о барную стойку.

Чёрт, давненько я так не оттягивался!

Оглядываюсь назад: Кир потирает ушибленную скулу; Егор сидит на стуле, упёршись локтями в колени и сложив пальцы замком, кроссовком придавливая к полу блондина с безумной чёлкой; Костян сплёвывает на пол кровь из разбитой губы.

Твою ж медь, вот это я понимаю отдых!

Адреналин бурлил в крови, будто лава в кратере вулкана, и меня прям пекло сделать какую-нибудь лютую хрень — в моём духе. Поэтому, недолго думая, хватаю за шкирку засранца, который познакомил моё лицо со своим кулаком и снова херачу его лицом о барную стойку; потом ещё, а вот на третий раз его задницу спасают Кир и Макс, которые оттаскивают меня от «спартанца».

— Остынь, Лёх, мы ж это не серьёзно, — прикрикивает Костян.

— Ты ж его чуть на тот свет не отправил! — поддакивает Егор.

— Что с тобой происходит в последнее время? — вклинивается Макс.

— Был бы ты бабой, я бы решил, что у тебя ПМС, — хмурится Кир.

Если честно, сам не знаю, что происходит. Переходный возраст вроде давно позади, и даже в тот период я не особо буянил — так, бывало пару раз, с парнями дрались, но в шутку; несколько раз меня пьяного забирали из клуба родители, потому что мои парни тоже были в неадеквате. Самая патовая ситуация случилась, когда я узнал о том, что на самом деле приёмный, хотя здесь наоборот надо было радоваться и до потолка прыгать, что не сгнил в детском доме, а я в тот раз повёл себя как мудачина: наговорил родителям кучу всякой херни, поцапался с парнями — даже чуть поджог не устроил. Не знаю, как мои родители вытерпели весь этот ад, не сошли с ума и не перестали меня любить. Даже позже, когда я реально косячил, меня никогда не упрекали в том, что у меня «плохие гены» или что-то типа того; меня и моих братьев всегда одинаково наказывали за проколы и так же одинаково поощряли за успехи, и я никогда не чувствовал себя ненужным.

Но за ту мою выходку до сих пор стыдно.

Мрачнею, когда в памяти всплывает лицо Андрюхи, и это не ускользает от внимания парней; почувствовав мою резкую смену настроения, они отпускают меня и отходят чуть в стороны. Не то, что бы я мог кого-то из них ударить по-настоящему — просто иногда они инстинктивно чувствуют, что меня лучше не трогать. Встряхиваю рубашку и, допив коньяк, выхожу на улицу.

На дворе стояла осень — самое ненавистное время года для меня; не потому, что «увядает природа», нагоняя тоску, или из-за бесконечных проливных дождей, которые сопровождают это время. Ненавижу осень, потому что именно осенью четыре года назад мне пришлось понять, что весь этот чёртов мир совершенно не такой, каким кажется; что люди, живущие в нём, не такие бескорыстные и отзывчивые, какими должны были быть в моём понимании; что в них в принципе нет ничего человечного — они просто больные на всю голову, конченные ублюдки. В какой ещё вселенной кто-то будет убивать себе подобных ради побрякушки? Неужели грёбаный смартфон стоит целой человеческой жизни? Или стоимость тряпки, которая на тебе надета, важнее того, что скрыто у тебя внутри?

Конечно, грести всех под одну гребёнку тоже не есть хорошо, но после того, как какие-то уроды убили в переулке моего младшего братишку, который возвращался с тренировки по футболу, моя вера в человечество умерла прям насмерть. При брате не нашли ни телефона, ни денег, ни документов — даже золотую цепочку с крестиком с шеи содрали. А ведь ему было всего восемнадцать… После этого я перестал делить людей на плохих и хороших — они все стали одинаково отстойными в моих глазах; за исключением нескольких родных и друзей, включая тех четверых придурков, которые остались в баре подчищать хвосты. Но больше всех я, конечно, ненавидел себя самого, потому что в некотором смысле виноват в смерти Андрея — я должен был забрать брата после тренировки, но мне было больше по кайфу затащить в постель очередную безмозглую красотку.

Если бы я только тогда не проявил столько эгоизма, а задумался над тем, насколько опасны улицы после наступления темноты…

Мы с парнями редко говорим об этом, но они ошибочно считают, что мне пришлось резко повзрослеть после того, как меня подсадил на наркоту старший брат Кира. Тот случай я вообще считал своего рода кармой за то, что не смог уберечь Андрея; помню, я даже собирался сдаться и позволить этой херне отправить меня к брату, но мои парни были упрямее товарного состава, который мчится на тебя на полном ходу. Они таскали меня по реабилитационным центрам и наркодиспансерам, а после выписки ещё и контролировали, чтобы я принимал весь тот аптечный склад, что мне прописали. В той ситуации должна была сработать утешительная фраза «Твой брат хотел для тебя не этого», но она не сработала, потому что я не мог знать, чего хотел мой брат.

Может, на последних секундах жизни он наоборот проклинал тот день, когда в его жизни появился больной ублюдок в моём лице, которого он всю жизнь был вынужден называть братом, и который оставил его в одиночку подыхать в тёмном переулке.

Я бы проклинал.

Но моим друзьям было абсолютно насрать на то, что творилось в моей больной голове — у них была цель вернуть меня в строй, и они чертовски хорошо справились со своей задачей. Я бы с радостью сдох за них, если бы это было нужно, потому что я не знаю, существуют ли где-то в этом чёртовом прогнившем мире хотя бы на десятую часть процента похожие на них Люди.

Разве что мои родные.

Вообще-то, нас в семье четверо — было, пока не погиб Андрюха. Сейчас ему было бы двадцать, и, может, однажды он стал бы известным футболистом, как и мечтал. Андрей был самым младшим; на год старше него Аня — самый светлый человек из всех, кого я когда-либо знал. И я говорю это не потому, что она моя сестра — простая констатация факта. Между мной и Анютой тоже год разницы, а вот Илья старше меня на целую пятёрку — сейчас ему двадцать семь; у него жена и двое детей и полный абзац в семейной жизни. В своих племянниках я души не чаю, а вот его жена — сука редкостная, хотя на её месте я бы вёл себя тише воды, ниже травы.

Не выёбываются, изменив мужу с таксистом и чуть не «принеся в подоле».

Не знаю, сколько я так брёл, не разбирая дороги; помню только, что шёл в противоположную от своего дома сторону, когда услышал какой-то нечеловеческий крик. Ей Богу, будь я бабой — дал бы драпу со скоростью света; но я парень, к тому же, бухой в стельку, со всё ещё плещущимся в крови адреналином, поэтому лишь прибавил шагу в сторону криков, а, завернув за угол, пожалел о том, что мало бухнул.

Если в мире и существует пример истинного ублюдства — то это был он.

Даже пьяному ежу было бы понятно, что предотвращать акт самого насилия уже поздно; тускло светящий фонарь нечётко обрисовывал ситуацию, но и без него я почувствовал себя так, словно с головы до ног извалялся в грязи; прочувствовал всю атмосферу человеческого охуевания до самого нутра. Эта грязь будто проникла мне в кровь, заразила мышцы, разъела кости, отравила мою ДНК настолько, что до конца жизни не вытравить всё это из памяти. Я не мог понять, насколько нужно быть мразью, чтобы сотворить подобное с человеком — девушкой, которых мы по умолчанию призваны были защищать; это как негласное правило, которому никого не учат, потому что его чувствуешь на уровне инстинктов. Плюс ко всему, эта сука выбрала самое «романтическое» место для выражения своей «любви» понравившейся девушке — ну или она просто первая ему под руку попалась: грязный закоулок с помойными контейнерами, пахнущий отнюдь не фиалками.

Мне хотелось выдрать себе глаза и никогда этого не видеть, но у памяти херово с чувством юмора: она всегда забывает важные моменты, зато запоминает всё дерьмо, которое лучше сразу же похоронить на дне самого глубокого колодца.

А ещё преследовало противное ощущение, что каждая чёртова волосина на шкуре стала дыбом от омерзения.

Но это не единственное, что я чётко запомнил; был ещё один момент, который калёным железом остался выжжен в мозгу — как у меня перегорают тормоза, когда я хватаю эту мразь за шиворот и стаскиваю с всхлипывающей девушки. Мудак оказался пьян похлеще меня и моих парней вместе взятых, и это лишь ещё больше подогрело мою первобытную ярость, когда я впечатал свой кулак в его пропитую рожу. Скорее всего, он был ещё и под кайфом, если судить по его стеклянным глазам с охренительно широкими зрачками — заметить это даже в тусклом освещении было несложно, потому что светло-серая радужка, словно тонкое кольцо, опоясывала зрачки.

Тем приятнее было подправить его довольную своим «достижением» физиономию.

Не помню точно, сколько раз я его ударил, один или десяток; помню только, что лицо его было уже не разглядеть из-за крови, которая сгустками покрывала его. Он отчаянно цеплялся пальцами за рукава моей рубашки, которую я пообещал себе выбросить сразу же, как избавлюсь от сукиного сына, и пытался что-то прохрипеть, но очевидно я малость переборщил с превентивными мерами, потому что ни слова так и не услышал. И даже несмотря на это мне всё казалось мало — будто я недостаточно показал ему, что он был неправ, и не в полной мере донёс, что с девушками так не обращаются. Я методично хуярил его по лицу, пока не стёр собственные костяшки до крови; только тогда я выпустил ворот его толстовки из кулака и отпихнул от себя подальше, чтобы и без того высокий уровень желания убить его не повышался ещё больше, потому что тогда уроду точно не жить.

А на зону мне ой как не хотелось.

Пока он, кряхтя и харкая кровью, пытался уползти вглубь этой клоаки, в которую сам же и припёрся, я перевёл внимание на ту, которая была в самом эпицентре событий. Лица девушки я разглядеть не мог из-за того, что она спрятала его за пеленой спутавшихся в процессе борьбы волос, но на мою попытку помочь ей девушка отреагировала крайне странно: шарахнулась в сторону, прижимая руки к груди и стараясь удержать изодранный верх платья, но при этом даже не попыталась подняться и убежать. Будто смирилась с тем, что сейчас будет продолжение того лютого пиздеца, который только что пережила.

В конце концов, я ведь тоже не был трезв, и в её глазах вполне мог выглядеть как ещё одно чмо, которое нацелилось на её тело, но не хотело ждать своей очереди.

И я не винил её за такое поведение; откуда мне знать, как ведут себя жертвы насилия — раньше такой херни мне наблюдать не приходилось. Скорее всего, в такой ситуации любая ненормальная реакция была вполне себе нормальной; мне, как студенту-психологу, сейчас было охренеть как стыдно и досадно, что я забыл абсолютно всё, что нам рассказывали на парах. Даже нужных слов для подбадривания найти не мог — будто алфавит выветрился из головы вместе с той тонной алкоголя, которую я принял сегодня вечером.

Хотя какие тут, к чёрту, подбадривания могут помочь…

Следующие минут десять я потратил на то, чтобы вызвать скорую и позвонить родителям девушки — благо её телефон нашёлся тут же, на потрескавшейся брусчатке возле мусорных контейнеров — и снова и снова, как зомбированный, пытался помочь ей хотя бы подняться, но каждая попытка коснуться её даже легонько заканчивалась громкой истерикой. Она не отбивалась, вовсе нет, но завывала и скулила таким голосом, что кровь стыла в жилах.

А ведь я мужик.

В общем, я дождался и тех, и других, потому что оставлять девушку одну после всего, что она пережила, было бы верхом ебанутства, а его на сегодня итак хватило с лихвой — до конца жизни не вывести из памяти. Её родители приехали первыми; и пока отец пытался всучить мне деньги за «спасение» его дочери — урод-насильник к тому времени уже успел куда-то уползти — мать девушки завывала не меньше самой девушки. Они обе исполняли такой леденящий душу дуэт, что подоспевшая скорая не сразу поняла, кто из них жертва насилия. В любой другой ситуации я бы ржал в голосину, но сейчас мне просто хотелось провалиться сквозь землю; не поймите меня неправильно — я рад, что, возможно, спас девчонку от чего похлеще изнасилования, но был бы рад в двойне, если бы ноги из бара понесли меня куда-нибудь в другую сторону. Когда погиб братишка, я ещё только поступил на психологический факультет; было жесть как тяжко подбадривать родных, когда у самого внутри образовалась чёрная дыра, но я пережил это и смог двигаться дальше, хотя Андрюхи мне по-прежнему пиздец как не хватает. То, что случилось сегодня вечером, даже косвенно не касалось меня или моей семьи, но именно это происшествие задело меня настолько, что у меня буквально померк свет перед глазами.

Что бы ни случилось в будущем, свою жизнь с профессией психолога я точно не свяжу, потому что помогать кому-то справляться с их проблемами и болью — это всё равно что добровольно пропускать свою душу через мясорубку. А в конце два итога: люди, получившие второй шанс на нормальную жизнь, и ты — с фаршем вместо внутреннего мира. В конце концов, есть много других способов помогать людям.

Например, расхуярить рожу какому-нибудь подонку в подворотне.

В любом случае, из переулка я убрался сразу, едва медсестра увела в машину скорой помощи девушку, которая мёртвой хваткой вцепилась в свою мать. Представлять, что чувствует женщина, прижимая к себе дочь, я даже не собирался — слишком било по нервной системе; а стоило просто подумать, что на её месте могла бы оказаться моя сестрёнка, как крышу снова начало срывать, и мне пришлось вызвать такси, чтобы не появился соблазн пойти за этой мразью по кровавой дорожке, словно по хлебным крошкам.

Не дай Бог ему ещё хоть раз попасться на моём пути.

Наши дни

— Ты же обещал, что не будешь вести себя как придурок, — хмурится Андрюха, перевешиваясь через перила балкона, на которых сидел. — Но с нашего последнего разговора ничего не изменилось.

Хватаю его за руку в попытке уберечь от падения, хотя ему это совершенно не грозит — он и так давно умер. С тех пор, как он начал приходить ко мне во снах, прошло уже полтора года; никто из друзей и родных не был в курсе — мне самому было не по себе от того, что я разговариваю с умершим братом как какой-нибудь Вольф Мессинг, и при этом мы оба знаем, что он мёртв. Я был рад видеть его каждый раз, но с каждым новым сном мне всё больше начинало казаться, что я просто схожу с ума, хотя вреда наши «встречи» не приносили.

— А ты обещал отвалить от меня, — фыркаю в ответ, отпуская его руку.

Андрей устало вздыхает и отворачивается на город, который лежал за его спиной как на ладони с высоты двадцатого этажа.

— Кто-то же должен присматривать за тобой, уберегать от ошибок.

— Это я должен был уберечь тебя, — не соглашаюсь, чувствуя привкус тлена во рту оттого, что говорю правду.

— О, хорош городить херню! — словно спичка вспыхивает брат. — Мы уже выяснили, что ты здесь ни при чём. Никто не мог знать, что в этот раз мне так крупно не повезёт.

— Был бы ты жив, получил бы по губам за мат, — ухмыляюсь.

— А сам-то? — смеётся Андрей. — В любом случае, в бытность мёртвым есть свои плюсы.

Спросить, какие к чёрту плюсы могут быть, когда ты труп, не успеваю, потому что просыпаюсь — как всегда резко, взмокший, на смятых простынях; эти сны меня добивают, потому что если они такие хорошие, почему я каждый раз просыпаюсь как после кошмаров?

Заснуть снова даже не пытаюсь; обречённо встаю с постели и бреду на кухню, где осушаю здоровущий стакан воды — в горле настоящая засуха — а после возвращаюсь в спальню, где достаю из-за висящей на стене картины дневник. Это смешно, но после того, как мы потеряли Андрея, я замкнулся в себе, и по совету психолога мама предложила мне вести дневники, потому что разговаривать я ни с кем не хотел, а уж делиться собственными переживаниями — тем более.

Я ведь парень, а не сопливая девочка, чтобы жаловаться.

С тех пор прошло уже почти пять лет, надобности вести дневник не было, но дурацкая привычка осталась, и этих тетрадей у меня уже в районе пятнадцати — не знаю, сколько именно. В них обычно я описываю весь пиздец, который со мной происходит, потому что не хочу грузить этой хренью своих парней — они и без моей помощи часто грузятся. При них я обычно веду себя придурком, как меня называет Андрюха, потому что должен же хоть кто-то из нас задавать атмосферу и уводить негатив из головы. Это что-то вроде маски, хотя кто-то может назвать меня двуличным — в кругу друзей я один, среди членов семьи — другой, а один на один — третий, и хрен кто догадывается об этом.

Ну кроме Костяна.

Наверно, я просто заебался держать всё в себе, раз в тот раз спьяну наговорил ему всего; хорошо хоть он не разболтал парням, потому что жалость мне не нужна.

На часах — шесть утра, но за окном кромешная темень: чёртова зима со своими короткими днями. Обычно я делаю всё, чтобы не думать о проблемах, не забивать мозги и избегать сложных ситуаций — короче, страдаю хренью. Частенько веду себя как полный дебил, но это моя «программа защиты свидетелей» — не хочу, чтобы кто-то знал, что на самом деле я самый занудный человек из всех. Оттого, что Костян знал, каким я могу быть на самом деле, было и охренительно легко — и в то же время не по себе. Мне не было стыдно, потому что я — это я, чёрт возьми, просто есть вещи, которые ты не рассказываешь никому, даже близким друзьям.

Вещи, с которыми остаёшься один на один, куря ночью на балконе сигарету.

Я часто распределял в голове нашу компанию по характерам: Кир, например, прирождённый лидер, потому что всегда знает, как надо; Макс прямолинейный и готов в нужную минуту подвалить пиздов; Костян серьёзный и редко когда теряет голову — быть может поэтому я тогда раскрылся именно перед ним; Ёжик — это Аид из мультика про Геркулеса: частенько бывает мрачным без причины и поддаётся плохому настроению. Ну и раз уж все такие строгие, кто-то же должен был взять на себя роль идиота, чтобы спасать остальных от депрессняка и скуки, так почему бы этим кем-то не быть мне?

Единственный минус — после всего некому вытаскивать из депрессняка меня самого.

Описав в дневнике свой сегодняшний «счастливый кошмар», вышвыриваю из головы все закидоны, возвращаюсь в комнату и натягиваю толстовку и джинсы, размышляя о том, где в этом году отмечать Новый год. Отец собирается поехать в Альпы покататься на лыжах и берёт Аню с собой, но чего я в этой Европе не видел? Илья — самая охерительная компания, которую только можно придумать, но делить квадратные метры с Жанной означает, что праздник закончится скандалом, ибо эта падла найдёт, за что выпилить мозг брату.

Покумекав с пару минут, понимаю, что в этом году я просто нахуярюсь в одиночку в своей квартире и после потащусь куролесить, куда глаза глядят, а на утро буду разгребать последствия своей пьянки.

По наклонной катишься, принцесса.

Кривляюсь своему отражению в зеркале, ерошу ворох волос на голове, надеваю пальто и цепляю соблазнительную улыбку на губы: самый верный способ избавиться от лишних мыслей — трахнуть какую-нибудь красотку.

Благо, желающих переспать с одним из пяти популярных парней института хоть отбавляй.

Я вот давно мечтаю поиметь близняшек.

Фыркаю и выхожу из дома; надо будет позвонить отцу и спросить, как он, потому что Андрей не единственный, кого наша семья потеряла за эти последние самые отстойные пять лет.

Сопротивляясь, мозг вновь блокирует мыслительный процесс, запуская защитный механизм придурковатости, и я запрыгиваю в свою детку — вот единственная постоянная женщина в моей жизни. Моя ревнивая «Hyundai Genesis G70». Временами реально угараю над тем, какая она чувствительная — если судить по тому, сколько раз она глохла или отказывалась заводиться, когда в салоне находилась девушка. Макс однажды в шутку назвал её Кристиной[2], а я ржал над тем, что однажды она придёт за ним посреди ночи. И всё бы ничего, если бы однажды я не застукал бухого в дым Соколовского с фонариком в моём гараже посреди ночи — придурок просил у моей тачки прощения! Но имя мне понравилось, да и прицепилось оно к моей детке, как банный лист — короче, парни мою машину только так и кличут.

Хотя временами реально становилось не по себе.

Грёбаная дикая фантазия.

В тачке включаю магнитолу, и на весь салон раздаётся песня «ELMAN feat. JONY — Кроссы»; не скажу, что я фанат музыки, но существуют несколько песен, способных меня раскачать, и «Кроссы» — одна из них. Саб в машине настолько лихой, что стёкла начинают дребезжать, ну и я, в общем-то, решаю, что грех слушать такую песню в одиночку, поэтому опускаю стёкла и перед тем, как срулить со двора, успеваю заметить маячившую в окне первого этажа бабку, которая грозила мне кулаком. Ржу в голос, потому что я хоть и могу поступать правильно — и чаще всего так и делаю — но это скучно, чёрт возьми.

Должен же кто-то приобщить «божий одуванчик» к культуре двадцать первого века, потому что вдруг песня ей зайдёт, а она даже не в курсе, что такая существует?

Да и лучше просить прощения, чем разрешения.

Сегодня в моей крови нет жажды к скорости — точнее, не было до тех пор, пока на светофоре со мной не поравнялся какой-то петух на «Dodge Challenger»; машина, конечно, супер, но водила в ней сидел бестолочь — это было видно по морде.

Ну и по тому, как он высокомерно глянул на мою детку, при этом поддав газа.

Бросает мне вызов?

Когда встречаю таких придурков — на дороге, в универе, в клубе или где-то ещё — во мне автоматически переключается тумблер засранца; и чёрт с ней, с победой — мне важно опустить человека до его настоящего уровня.

Терпеть не могу, когда эмалированный горшок корчит из себя хрустальную вазу.

Правда, моё желание исполняется, едва на светофоре загорается зелёный: чихнув, мотор его тачки глохнет, и последнее, что я вижу перед своим безумным ржачем — растерянное лицо «Шумахера». Автомобиль, как и многие другие вещи, конечно, не обладают душой и способностью мыслить, но за них мне тоже частенько бывает обидно — они не заслуживают хозяев-упырей.

Своих парней замечаю ещё на подходе к универу: выстроившись полукругом, Макс, Кир и Егор что-то обсуждали; Костян как раз выходил из машины, когда я наконец подъехал.

— Спящую принцессу некому было разбудить поцелуем? — фыркает Макс в мою сторону.

— Или было кому, и поэтому вы приехали почти одновременно? — угарает Кир.

— Скворечник захлопни, — ухмыляюсь в ответ. — Это мне разрешается тут всех стебать и подъёбывать — не лишайте меня работы!

— Не боись, на пенсии тебе всё компенсируется, — закатывается Ёжик.

— Чувак, ты реально считаешь, что со своим характером и отсутствующим чувством самосохранения я до неё доживу? — ржу в ответ.

— Ну, если не прекратишь свои подколы в НАШ адрес, тогда точно вряд ли, — размышляет Романов.

— Соколовский меня ещё с детского сада грохнуть хочет, так что тебе придётся встать в очередь! — Костян закидывает руку мне на плечо, отчаянно зевая. — Ну и раззявил же ты пасть свою! Харе, а то я тоже засну!

— Чтоб я сдох! — угарает Егор. — Матвеев, лисья ты морда, всё-таки затащил ту блондинку в постель!

— Её зовут Сабрина, — фыркает Костян.

— Так она ещё и ведьма, — подхватывает Кир и тоже начинает ржать. — Ты хоть проверил, она совершеннолетняя? А то за такую статью тебя на зоне по головке не погладят…

— Иди к чёрту! — смеётся Матвеев. — Она оказалась старше меня лет на десять.

— Дааа, время никого не щадит — даже Сабрина уже не та, — хохочет Макс.

— Тогда, скорее всего, это её посадят за совращение малолетнего, — хохочет Корсаков.

— Будешь второй версией Галкина, — подхватываю всеобщую волну и получаю подзатыльник от Костяна. — Ауч!

— Вот когда резиновых баб своих поменяете на настоящих девчонок — тогда и поговорим, — закатывается он.

— Кстати, о девочках, — растягивает губы в хитрой ухмылке Макс. — Может, сгоняем сегодня в «Золотую клетку»? Мы там сотню тысяч лет не отмечались — цыпочки нам уже прогулы ставят!

— Сотню тысяч? — чешет бороду Костян. — Да мы неплохо сохранились!

— Скорее всего, с такими старпёрами в «Золотой клетке» никто не захочет тусоваться, — ржу. — Вам, парни, вечером светит только поход в пенсионный фонд. — Уворачиваюсь от очередного подзатыльника и киваю в сторону входа в универ. — Может, уже потащимся на пары? А то негоже реальных девочек без присмотра оставлять.

Парни фыркают и тянутся следом, пока я удовлетворённо ловлю взгляды проходящих мимо красоток — приятно быть в центре внимания.

Костян делает вторую попытку закинуть руку мне на плечо.

— Тебя сегодня собственные конечности вообще не держат? — ухмыляюсь. — Ну ты брат и отожрался — я щас тут карточным домиком лягу!

— Не раскисай, принцесса! — Матвеев стискивает удушающим захватом мою шею. — Ты должна быть сильной!

Ржу и отпихиваю его от себя под смех парней, но, чёрт возьми, как же я обожаю этих четверых придурков, которые стали мне братьями!

В аудитории мы занимаем центральный ряд в среднем ряду — как-то так — и к нам ожидаемо подсаживаются девчонки; с кем-то из них я уже переспал, а кто-то всё ещё был в моём «списке желаний Шастинского», но вычеркнуть очередное имя из него я всегда успею. Я вовсе не не уважаю противоположный пол, просто если есть обоюдное желание получить удовольствие — грех этим не воспользоваться; к тому же, для большинства из них это тоже своего рода приключение — переспали и разбежались. Бывает, попадаются, конечно, странные экземпляры, которым кажется, что разовый секс — начало серьёзных отношений, но от таких я стараюсь держаться подальше; всего раз или два было наоборот — мне попадалась девушка, рядом с которой хотелось задержаться подольше.

Но чтобы строить что-то надёжное и нерушимое — никогда.

Да и вряд ли такая девушка когда-то появиться на моём пути, потому что серьёзные отношения и я — это два разных термина из двух разных словарей в двух разных дисциплинах. Я бываю грубым — часто — и не могу гарантировать, что через пару часов мне не надоест общение с любой понравившейся девушкой; а так я спокойно могу помахать ей ручкой и двигаться дальше.

В серьёзных отношениях уже хрен отвертишься.

Хотя бы потому, что это тоже в каком-то смысле ответственность за чужую жизнь.

А я — неисправимый распиздяй и безбашенный придурок с самого рождения.

Стабильность — моё второе имя.

Тем не менее, пока не прозвенел звонок, я позволяю рыжеволосой зеленоглазке пристроиться на моих коленях — к шатенкам у меня прям какая-то страсть. Их в моей постели побывало больше, чем обладательниц других цветов волос.

Ну, не совсем в моей постели, хотя это, по сути, просто семантика; дело в том, что меня выворачивает от одной только мысли, что в моей кровати будет спать кто-то кроме меня — хз, с чем это связано, но это моё негласное правило. Поэтому мои встречи с девочками происходят в одном из двух мест: у них дома, либо в любом понравившемся им отеле, благо таких в городе хоть отбавляй. В «Four Seasons» на ресепшене меня уже знали в лицо и даже закрепили за мной постоянный номер: было ли дело в щедрых чаевых или природном обаянии — плевать, но наличие статуса вип-клиента только работало на повышение итак заоблачной самооценки. На втором месте была «Деметра» — если там меня всё ещё не помнили, то это не за горами; ну и, конечно же, «Сказка», которой девочкам хотелось, наверно, на подсознательном уровне, и которую они в итоге получали — на целую ночь.

Поворачиваю голову влево и вижу, как Соколовский целует брюнетку, в открытую шаря руками под её юбкой.

— Только ради Бога, не сожрите друг друга, — ржу и получаю притворно-колючий взгляд друга. — Хотя, если вам нормально, могу принести какой-нибудь заправки или соус — что там подходит к человечине?

Пока я отбиваюсь от шуточных ударов и стального захвата Макса, девчонки верещат на все лады и отскакивают в стороны, а я в сотый раз благодарю Небеса за своих парней.

Чёрт знает, что бы стало со мной без них.

Пары проходят весело и непринуждённо — всё, как я люблю; девчонки наши, никто не грузится, и, в общем-то, взрослая жизнь не воспринимается всерьёз. Она и не должна восприниматься всерьёз, пока не хапнешь взрослого дерьма — я хапнуть успел, просто стараюсь об этом не думать, потому что ничем хорошим это не кончится. После пар я заруливаю в аптеку, чтобы купить лекарств бабушке — папиной маме; она неродная, конечно, потому что кровных родственников я не знаю, но она единственная, кто принял меня, как внука: мамины родители посчитали моих мать и отца идиотами за то, что они «притащили из детского дома выродка, у которого неизвестно, какие гены». Поначалу родители ещё пытались их переубедить, а я обижался, потому что, даже если они были правы, в любом случае не выбирал, у кого родиться, но потом мы все дружно плюнули на это дело. Даже мои родители, а так же братья и сестра перестали с ними общаться: оборвали контакты и перестали навещать; я в это дело не лез, хоть и считал такое поведение неправильным.

А вот бабушку Анну, в честь которой назвали мою сестру, любил даже больше родителей; несмотря на свой возраст, она была в «тренде», если можно так сказать, и не чуралась вставить крепкое словцо, в то время как от родителей я нередко получал за мат по губам — буквально.

— Приехал, оболтус, — с порога отчитывает меня бабуля. — Я уж думала, забыл свою старую бабку.

— Тебя захочешь — не забудешь, — в тон ей бурчу в ответ, но тут же скалюсь от уха до уха и целую её в щёку. — Что-то вы слишком часто стали ворчать, Анна Андреевна, а ведь я единственный катаюсь к вам каждый день!

— Действительно, — улыбается эта суровая со всеми, но не со мной женщина. — И как так вышло, что обо мне помнит только такой раздолбай?

Вопреки моим представлениям о старости, моя семидесятипятилетняя бабушка не выглядит на свой возраст совершенно; да ей вообще больше пятидесяти не дашь — хоть сейчас замуж выдавай! Она была не по годам фигуристая, ловкая и активная — мать рассказывала, что в пятьдесят лет бабуля прыгнула с парашютом; её никогда не подводит память, не хромает зрение, не скручивает от боли в суставах и нет проблем с желудком или сердцем, хотя вся её жизнь — это игры со смертью.

У неё определённо есть яйца, хоть она и девочка.

Мне бы такую старость, если я до неё всё-таки дотяну.

Пока я ухмыляюсь, Анна Андреевна семенит на кухню, чтобы, вне сомнений, накрыть стол для любимого внука; я частенько оставался у неё ночевать, не чувствуя при этом никакого дискомфорта, и мы пили пиво, играли в карты и травили друг другу анекдоты, которые не всегда были приличного содержания.

И почти всегда автором этих анекдотов был не я.

Говорю же, у меня мировая бабушка.

Но сегодня явно не тот день, когда я останусь, и моя проницательная ба не ставит на стол стаканы с градусами, потому что, хоть я и придурок, но не настолько, чтобы садиться за руль пьяным, правда, такое один раз тоже было — как раз в тот день, когда узнал, что я приёмный. Дебил, конечно, но теперь-то что об этом…

Мы мило беседуем почти два часа — точнее, мило беседую я, а бабуля матерится, на чём свет стоит, покрывая мою вторую бабушку отборными словечками. Уже столько раз говорил, что меня задрала эта тема, но Анна Андреевна продолжает гнуть свою линию.

Но уж лучше слушать это, чем про Украину, Трампа и всё остальное.

— Знаешь, я тут подумала… — начинает бабуля, но я почти сразу её перебиваю.

— О нет, только не это! — ржу в ответ. — Тебе нельзя думать, это чревато последствиями!

— Заткнись, засранец ты этакий! — ворчит ба. — Между прочим, вопрос серьёзный. В общем, я решила, что, когда помру, квартира достанется тебе.

Не могу утверждать с уверенностью, но готов поспорить, что мой рот раскрылся достаточно широко, чтобы туда въехал товарняк.

— Тогда у меня один вопрос и одно утверждение: во-первых, ты что, помирать собралась? Да кто тебя на тот свет отпустит! Ты там будешь потягивать «Пина Коладу», а мы здесь мучиться?! И во-вторых, — ты сошла с ума, потому что… Мне твоя квартира нахрен не нужна! У меня уже есть крыша! И какого хрена мы вообще говорим об этом?!

Вместо ответа получаю… подзатыльник.

— Не смей повышать на меня голос! Пока что я твоя бабушка, а не наоборот! И нет у тебя квартиры, ты её снимаешь, а это две большие разницы! Свой угол есть свой угол, бестолочь!

Закатываю глаза.

— Ну хорошо, если тебе так хочется расстаться с кровно нажитыми метрами — подари их Анюте!

— Твоя Анюта скоро выйдет замуж, — отмахивается бабушка, а я впиваюсь пятернёй в своё лицо. — И нечего тут рожи корчить! Можно подумать, я попросила тебя в костёр прыгнуть! Мне бы в моё время кто-то сказал, что подарит квартиру, я бы до потолка прыгала, а он тут сидит с кислой мордой, будто квашеной капусты наелся!

— Может, я тоже скоро женюсь, — неуверенно отзываюсь, потому что жениться не собираюсь вовсе.

Но на бабушку такая новость действует по-другому.

— Тем более! Что это за мужик, у которого нет своего угла? Ты куда жену планируешь привозить? На свою съёмную халупу? Или, может, у её родителей будешь жить, как какой-то альфонс?!

Вот здесь бабуля палку перегнула и сама об этом прекрасно поняла, потому что я не альфонс, не приживала, не нахлебник, не дармоед — какие там ещё есть определения для людей, которые привыкли нихера в это жизни не делать и сидеть на чужой шее? Я и квартиру-то снимаю по этой же самой причине, хотя родители подарили мне на восемнадцатилетие шикарные апартаменты в центре города: всего в этой жизни я хочу добиться сам, а не за чей-то счёт. Деньги получаю, подрабатывая посменно с Ёжиком в мастерской его отца или в автосервисе неподалёку от своей конуры — в итоге в месяц выходит приличная сумма, которой мне вполне хватает, если не транжирить на клубы и девочек. Единственное, что я принял от родителей — это машина, и то лишь потому, что тогда мы жутко поругались; дошло до того, что они угрожали отречься от меня, если я и дальше буду «страдать хернёй». Но об этом знают немногие — только семья и друзья; для всех остальных я — богатенький мальчик богатого папочки; мажор, у которого в карманах куча бабла, потому что авторитет надо поддерживать.

Пусть так и остаётся.

— Послушай, — на этот раз спокойно начинает бабуля. — Мы все знаем, что ты самостоятельный и серьёзный мальчик, но мне так же известно, что ты очень упрям, горд и самонадеян, а на таких качествах далеко не уедешь — особенно, если рядом нет никого, кто мог бы вовремя дать тебе хорошего пинка под зад. И, когда придёт мой час, я хочу быть уверена в том, что с твоим будущим всё будет в порядке, понимаешь? Ты ведь не дашь мне уйти на тот свет с неспокойным сердцем, Алёша?

Вот же гадство.

Терпеть не могу, когда она так делает.

— Моя милая, любимая, заботливая ба, — с елейной улыбочкой беру её руки в свои. — Ты вообще в курсе, что у меня пылится трёхкомнатный пентхаус в центре города? На кой чёрт мне две квартиры, если мне и одна нахрен не упала?!

К концу своего контраргумента не сдерживаюсь и повышаю тон, но мою бабулю это не впечатляет.

— Тебе всё это не нужно, пока ты один, — снисходительно улыбается Анна Андреевна, чем вызывает мой обречённый вздох. — Когда ты встретишь ту, от одного взгляда на которую у тебя земля уйдёт из-под ног — а я уверена, что это скоро случится — ты поймёшь, насколько ты в жизни ошибался — по многим параметрам. И вот тогда ты будешь мне очень благодарен и за квартиру, и за пинок под зад.

К такому повороту разговора я был готов, потому что на этой ноте заканчивается каждая наша встреча, и бабушка об этом знает. Поэтому, пока я ещё не дошёл до психологической точки кипения, поднимаюсь на ноги и топаю в коридор; бабуля, оставив уборку на потом, идёт следом, не забывая дать указания о том, чтобы я про неё не забывал — как докучная басня каждый день. И ведь знает же, что я не приеду, только если сдохну, но всё равно каждый раз просит об одном и том же.

— Я всё понял, Роза, не нуди, — ворчу в ответ на все её причитания. — Завтра буду как штык.

— Вот же засранец! — притворно злится ба, хотя я вижу спрятанную за хмуростью улыбку. — Как не стыдно так высказываться в адрес бабушки! Твоё счастье, что не я занималась твоим воспитанием, и оно же самое плохое — сейчас бы по струнке ходил!

— Это вряд ли, — фыркаю. — Ты ведь любишь своего внука!

— И вы весьма виртуозно этим пользуетесь, молодой человек, — улыбается она.

Я вновь целую её морщинистую щёку — на этот раз на прощание — и выскальзываю за дверь, прокручивая в голове телефонную книгу: уже не помню, когда в последний раз у меня был секс (годовщина смерти матери и брата в один месяц — это явный перебор для нашей семьи в целом и моей нервной системы в частности), а воздержание — не мой конёк. И когда я добираюсь до гаджета, понимаю, что и сегодня меня ждёт облом, потому что Шастинский никому не звонит дважды — чисто из принципа.

Прыгаю за руль, впихнув в магнитолу флешку, и салон заполняет песня «Enrasta — Дым», которая возглавляет мой плейлист. Вообще по большей части все мои песни носят какой-то пиздострадальческий характер; и хотя я уже давно научился этого не замечать, сейчас подобные песни нагоняют какую-то тоску. Поэтому я листаю до тех пор, пока не натыкаюсь на песню «Скаттл — Мама я ухожу», которая вызывает у меня улыбку — это прям мой девиз в то время, когда я был ещё подростком.

Мама бы оценила.

Качу по улицам не спеша, никуда особо не вглядываясь, пока мои глаза не цепляются за копну рыжих волос огненного оттенка; закутанное в шубку тёмно-шоколадного цвета, это рыжее чудо медленно плыло в сторону центра, хотя, будь я девчонкой, на таких каблуках даже из дома не рискнул бы выйти. Мне вдруг стало предельно ясно, кто скрасит мой сегодняшний вечер.

И может даже не один.

Зачатками скандала запахло ещё в подъезде, когда я поднималась на свой этаж после очередной прогулки с Каином; я уже привыкла к тому, что за пределами моей квартиры может быть не всё гладко, и мне, в общем-то, было наплевать на то, что твориться в мире, пока в моей собственной семье тишь да гладь. Но стоит только семейной идиллии рухнуть, как рушится и моя уверенность в завтрашнем дне; внутри будто образуется пустота, и я чувствую себя беззащитной рыбкой, выброшенной на пустой берег.

В квартире повышенные тона слышаться гораздо громче, и я подавляю в себе желание втянуть голову в плечи. С той самой ночи, как меня изнасиловали, в моей семье испортились отношения практически между всеми: родители стали спорить по любому поводу; мамины родители не могли сойтись во мнениях с родителями папы; моя сестра вообще перестала появляться в нашем доме, и во всём этом была лишь моя вина. Каждый пытался убедить другого в том, что именно он прав относительно того, как нужно мне помочь преодолеть тяжёлый период жизни. С одной стороны это жутко раздражало, потому что никто из них не был в силах мне помочь, кроме меня самой — я должна всё это переболеть, перестрадать, перегореть и двигаться дальше. Но с другой стороны, каждый раз, как у кого-то из родных падало забрало, звон которого резал мне слух, мне хотелось стать пылью и раствориться в окружающей обстановке…

— Ты ведёшь себя, как ребёнок! — раздаётся из кухни голос мамы.

— Не смей повышать на меня голос! — в тон ей отвечает папа.

— Тогда повзрослей уже, наконец! У нас двое детей, и я не могу следить ещё и за тобой!

…А иногда — как сейчас — у меня что-то щёлкало внутри, и я чувствовала очередной приступ гнева.

— А может вам обоим уже пора перестать вести себя, как дети?! — вспыхиваю, залетая на кухню. Лица родителей вытягиваются от удивления, но их спор стихает. — Вы оба — два упёртых осла, которые гнут каждый свою линию, и никто не хочет уступить другому! Никто из вас не умеет слушать — может вам вообще перестать разговаривать?!

Пока они переваривают мой выпад, я вешаю в прихожке поводок Каина на вешалку, скидываю верхнюю одежду и прячусь в ванной, потому что, даже если я права, никто не отменял моего воспитания, которое вопило о том, что я должна с уважением относиться к родителям и слушать их, даже зная, что они не правы. Но за тот год, что прошёл с той самой ночи, мне уже осточертело слушать эти бесконечные ссоры, которые создаются на пустом месте. Был период, когда я даже собиралась съехать от родителей: снять квартиру и хоть немного побыть в одиночестве, чтобы собрать мысли в кучку, но когда подняла эту тему за ужином, разговор закончился очередным скандалом, так толком и не начавшись.

Меня убивали эти двойные родительские стандарты: почему, когда я прошу обнять меня, родители в один голос твердят, что я уже взрослая, а стоило мне поднять вопрос о самостоятельности, как я тут же стала маленькой? Конечно, сейчас я вряд ли смогла бы переступить через себя и свои страхи и жить одна в пустой квартире, но ведь я же не могу цепляться за мамину юбку вечно, верно? Когда-то же наступит день, и мне нужно будет покинуть отчий дом как любому взрослому человеку — когда я устроюсь на работу, например.

«Ты уйдёшь отсюда только замуж, — было мне ответом от мамы. — В противном случае назад ты уже не вернёшься!»

Слышать такое от самого близкого человека было невероятно обидно; что с того, что я хочу попробовать жить самостоятельно? И, если у меня вдруг не получится, вернуться обратно? Разве не входит в обязанность родителей поддерживать своё чадо в любом решении, пусть даже оно будет ошибочно? Ведь я тоже буду набивать шишки, пока не наберусь опыта, и никто не в силах меня от них защитить, как бы ни пытались — это и называется жизнью. Чем больше мы платим за свои ошибки, тем мудрее становимся, разве не так? А выходить замуж только ради того, чтобы избавиться от родительского контроля — это вообще верх идиотизма. Да и о какой свадьбе может идти речь, если мне всего девятнадцать?!

— Ты выходить собираешься? — слышу за дверью спокойный мамин голос.

Вздыхаю, потому что, хоть я и пришла сюда поразмышлять, принять душ всё же забыла, увлёкшись собственными мыслями; скорее всего, мама так и не дождалась шума воды из ванной и поэтому решила проверить.

Отпираю замок и приоткрываю двери.

— Не доверяешь мне? — вздыхаю.

Она протягивает руку и гладит меня по волосам.

— Просто беспокоюсь, — с мягкой улыбкой качает головой. — Ты ведь мой ребёнок; и хотя ты не единственная, за тебя я переживаю гораздо больше.

— Потому что Лене в отличие от меня повезло не попасться тому придурку в переулке?

На этот раз вздыхает мама.

— Одевайся, и идём на кухню, — переводит тему. — Ужин остывает.

Я провожаю родительницу взглядом до самого поворота на кухню. Лена — моя старшая сестра; мы с ней погодки, но она всегда вела себя гораздо мудрее своих лет. Правда, всё поменялось после моего изнасилования: все родные, по её мнению, стали уделять мне слишком много внимания, которого она и в детстве получала немного. Именно поэтому она перестал появляться дома; она и раньше не особо часто здесь появлялась, увлечённая собственной карьерой журналистки, но теперь прямо затаила смертельную обиду, хотя, на мой взгляд, это было глупо: я ведь не специально всё это сделала.

Да мне и не нужно было столько внимания; без него наоборот было легче, потому что все эти сострадательные взгляды только усугубляли моё положение.

— Где ты хочешь отметить Новый год? — спрашивает папа, когда я наконец появляюсь на кухне. — У бабушки? Или у крёстной? А, может, хочешь куда-нибудь поехать?

Сажусь за стол и расковыриваю вилкой омлет.

— Я вообще не хочу его отмечать. Новый год — это праздник для наивных дурачков, которые верят, что желания, загаданные под бой курантов, сбываются сами по себе.

— Ну не сидеть же в новогоднюю ночь в своей комнате, уткнувшись носом в очередную книгу! — вспыхивает мама. — Раньше ты себя так не вела!

— Всё верно, это было раньше, мам, — устало соглашаюсь. — У меня сейчас нет поводов для радости.

Я вовсе не жалею себя, просто не вижу смысла улыбаться через силу и портить своим видом праздник другим.

— Ты не должна закрываться от мира и от людей просто потому, что один идиот сделал тебе больно, — тихо произносит папа. — А если ты закроешься, значит, он добился того, чего хотел — сломал тебя. Доказал, что у тебя нет стержня внутри; что ты — всего лишь безвольная слабая кукла, с которой можно сделать всё, что в голову взбредёт. И другие девушки на твоём тренинге, глядя на тебя, решат, что вот она — правильная модель поведения; вот оно — подчинение и принятие собственной никчёмности и поломанной судьбы. И вместо того, чтобы быть сильными, они будут лишь опускаться ещё ниже до тех пор, пока не поймут, что дальше — только дно.

К концу его пламенной речи я чувствую соль на своих губах, но вовсе не от обиды, а потому, что осознаю его правоту.

— Но ведь ты сам тогда хотел разорвать его на части, — непонимающе спрашиваю. — Ты втолковывал мне, что такое нельзя простить и забыть! Что изменилось?

— Я и не прошу тебя забыть, Крестик! И сам ни за что не забуду; а если ты однажды вспомнишь его лицо — найду и выпотрошу ублюдка! Но и просто сидеть на месте, жалея себя, тоже нельзя. Это убивает тебя как личность.

Пожалуй, это был наш первый мотивирующий разговор, который толкал меня сделать хоть что-то.

Перестать вести себя как зашуганный дикарь и одеваться как бомж, для начала.

Хотя с доверием к людям у меня всё же большие проблемы.

После ужина помогаю матери убрать со стола и возвращаюсь в комнату; проходя мимо гостиной замечаю, что папа смотрит какую-то фантастику, которую раньше мы смотрели вместе, но сейчас почему-то нет настроения. В комнате скидываю свитер и в который раз с ужасом пытаюсь представить, на что будет похоже моё возвращение в университет. Наверняка одногруппники будут тыкать в меня пальцами и перешёптываться за спиной, а я должна держать лицо и ни в коем случае не показывать, что меня это как-то задевает, чтобы не давать ещё больше поводов для сплетен.

Подхожу к окну, уткнувшись в холодное стекло лбом, и наблюдаю, как в свете фонаря медленно кружатся снежинки; когда-то очень давно я любила зиму именно за снег и холод, а потом охладела ко всему этому.

Охладела к зиме. Какая ирония.

Движение на улице привлекает моё внимание. Вглядываюсь в фигуры, закутанные в зимние куртки, и узнаю походки двух своих бывших подруг — близняшек Свету и Катю Калининых, с которыми мы были не разлей вода с самого детского сада. Словно почувствовав на себе мой взгляд, Катя поднимает голову на моё окно и тут же тормозит, разглядев мой силуэт в окне; дёргает за руку Свету, что-то шепчет ей, и вот они уже обе смотрят, как мне кажется, прямо мне в глаза. Секунда — и близняшки неуверенно машут мне рукой; сама того не замечая, поднимаю руку и машу в ответ так же неуверенно, с тоской вспоминая то время, когда мы вместе проходили через всё, что посылала нам судьба. Они ещё несколько секунд постояли на месте и медленно продолжили свой путь, а я так и провожала их глазами до тех пор, пока они не скрылись за поворотом.

Как жаль, что мы больше не дружим…

Весь следующий день мы с мамой тратим на то, чтобы купить мне побольше приличных вещей, потому что за последний год мой гардероб претерпел сильные изменения, и нормальной одежды — с общественной точки зрения — там не было совершенно. Инициатором этого похода была, конечно, мама, но она очень удивилась, не встретив с моей стороны сопротивления: полагаю, она ждала истерики по поводу того, что я не стану менять свой стиль. Но это не значит, что я получала удовольствие от шопинга; как раз наоборот, я вообще забыла, что на самом деле это жутко выматывает. В итоге к концу дня мы тащили домой четыре огромных пакета, битком набитых вещами, и меня — раздражённую и уставшую.

Если в аду и существуют пытки, то шопинг точно входит в их число.

Дома мама попыталась заставить меня по второму кругу померить всё то, что мы купили, чтобы продемонстрировать обновки папе, но я категорически отказалась, потому что ещё раз я такое не переживу. А вот предложение папы съездить куда-нибудь отдохнуть выслушиваю с интересом, потому что я с удовольствием поменяла бы обстановку хотя бы ненадолго. Но всё это ждёт меня летом, потому что сейчас мне предстоит восстановиться в университете и проучиться целых полгода до летних каникул.

Впереди самое тяжёлое время для меня, потому что помогать мне заново влиться в коллектив будет некому.

Иногда я замечаю на улице парочки — чаще всего меня, конечно, выворачивает наизнанку, но иногда я ловлю себя на мысли, что мне тоже хотелось бы иметь рядом кого-то сильного и надёжного; кого-то, кто смог бы защитить меня от всего мира, поддержать, когда не всё получается, и просто быть рядом. Но после неизменно накрывают воспоминания той жуткой ночи, и я чувствую лишь ненависть и обиду на противоположный пол; конечно, я понимаю, что грести всех под одну гребёнку неправильно, что все не могут быть одинаково плохими, но пока я не встретила ни одного человека, кто развеял бы моё предвзятое отношение.

Правда, справедливости ради стоит сказать, что есть всё же во всей этой темноте светлый лучик: в ту страшную ночь какой-то парень спас меня от Сергея. Предотвратить трагедию не успел, но сделал всё, чтобы спасти меня от лап этого урода, хотя мне было уже всё равно — для меня жизнь кончилась. Я смутно помню всё то, что было дальше, но знаю, что моя реакция на моего спасителя была далека от адекватной.

Скорее всего, он решил, что у меня не все дома, и правильно сделал.

Мои последние две недели свободы пронеслись мимо, словно осенние листья на ветру; и как бы я ни старалась, у меня всё рано не вышло настроиться на учёбу или хотя бы на встречу с людьми, которые за год стали мне чужими. Остались последние выходные для того, чтобы хотя бы попытаться свыкнуться с неизбежностью, которая вытолкнет меня из моего защитного панциря.

Правда, сейчас и прогулка с Каином уже не казалась мне привычным ритуалом; даже теперь, снимая его поводок с крючка, мне казалось, будто я смотрю на себя со стороны и чувствую себя не в своей тарелке от этого. Каин же напротив привычно топчется и путается под ногами, подгоняя меня, изредка тыкая мокрым носом в бедро.

Сегодня на улице светит солнце — наверно, впервые за последний месяц; оно то ли подбадривало меня перед «выходом в свет», то ли насмехалось, с издёвкой пуская «зайчики» в глаза. Каин весело шнырял по кустам, ища что-то своё, собачье, и изредка подавал голос в сторону хитрой сороки или надоедливо каркающей вороны. Я же вертела головой, словно сова, на все триста шестьдесят градусов, чтобы не дай Бог снова не наткнуться на Сергея.

Мои волосы, которые я заколола шпильками, держались из последних сил, а после моих интенсивных поворотов головой — и вовсе на честном слове. Но я всё равно не могу понять, с какой силой я должна была столкнуться с этой скалой, чтобы с меня слетели очки, а шпильки выскочили из волос, будто пробка из бутылки шампанского. От падения на обледенелую дорожку меня спасли только чьи-то цепкие пальцы, больно впившиеся в кожу на предплечьях — я почувствовала это даже сквозь толстую зимнюю куртку. Каин, которому не понравилось, что к его хозяйке кто-то прикасается — как и мне, в общем-то — кружил вокруг нас, истошно лая на незнакомца так, что у меня закладывало уши. Я инстинктивно попыталась освободиться, чувствуя тот первобытный страх, который заставляет буквально сражаться за свою жизнь, хотя опасности для меня не было никакой. Стальная хватка на моих руках ослабевает, и я тут же увеличиваю расстояние между собой и…

О, Боже…

Есть много терминов, с помощью которых можно описать человека. Передо мной сейчас стоял парень, буквально испускающий уверенность в себе и своей неотразимости — иначе как себялюбивым Нарциссом назвать его никак не получалось. Но вместе с тем в нём чувствовался и внутренний стержень — чисто мужская сила, которая не позволит кому-либо дать в обиду себя или того, кто рядом. Сплошной тестостерон, обаяние, притяжение, самомнение, сила, гордость, несгибаемость — этот список можно продолжать бесконечно.

Какой-то необычный сплав получается.

А ещё мне показалось смутно знакомым его лицо.

Пока я разглядывала парня, стараясь унять сердцебиение, он занимался тем же самым, но взгляд его мне не понравился от слова совсем.

Будто впервые видел перед собой девушку.

Кажется, даже дышать перестал.

Мне было противно уже от того, что он в принципе парень; а уж то, что он явно раздевал меня глазами, играло точно не в его пользу.

И, видит Бог, если он не перестанет пялиться на меня — я его ударю.

— Простите, — сцепив зубы, всё же прошу прощения, потому что моя вина в том, что мы столкнулись, тоже была.

Не знаю, куда смотрел парень, когда шёл, а мои мысли точно были сконцентрированы не на дороге.

Поднимаю с земли свои очки, у которых от контакта с поверхностью треснуло левое стекло, и досадливо вздыхаю: носить их в универе мне уже не светит; после собираю в кучу шпильки — по-прежнему под внимательным взглядом незнакомца, который даже не пошевелился, чтобы мне помочь (хотя бы из вежливости). Его помощь мне, конечно, была не нужна, но его реакция на происходящее мне не нравилась совершенно. Другой бы извинился и, если не собирался помогать, просто ушёл бы, а этот застыл, словно истукан, и наверно до скончания времён не двинется с места.

А вот я двинусь, и ещё как.

Не досчитываюсь одной шпильки, ну и Бог с ней; сейчас главное унести ноги от этого ненормального. Вдруг он какой-нибудь маньяк, и сейчас подыскивает себе потенциальную жертву, а я тут перед ним словно на блюдечке с голубой каёмочкой. Вцепляюсь пальцами в ошейник Каина — не столько для своей защиты, сколько для того, чтобы увести его отсюда, потому что собака упёрлась всеми четырьмя лапами и продолжала лаять; только сейчас я замечаю, что рядом с парнем тоже стоит пёс, но в породах собак я не очень разбираюсь, поэтому не могу определить наверняка. Он, словно копируя поведение хозяина, испепелял взглядом мою собаку, которая силилась сорвать себе голос и распугать всех вокруг. Мне с каждой секундой становилось всё больше не по себе, поэтому я просто тащила Каина на буксире, увеличивая расстояние между собой и этой ненормальной парочкой.

Легче мне стало только на выходе из парка, когда странный парень пропал из вида окончательно, хотя отголоски лёгкой паники всё ещё будоражили душу.

Не так, как любая встреча со Сталевским, конечно, но приятного всё равно было мало.

Впрочем, и здесь есть свои плюсы: пусть и не в положительном смысле, но подобные встречи тоже действуют отрезвляюще, выталкивают из зоны комфорта, и вроде бы начинаешь чувствовать, что ты всё ещё жив.

Хотя лучше таких встреч пусть будет поменьше в моей жизни.

Пока Каин отправляется на кухню выпрашивать у мамы лакомство, я иду в свою комнату и первым делом подхожу к календарю, целиком исчёрканному красным маркером: им я зачёркивала дни, которые приближали меня к возвращению в университет, и слегка морально подготавливали к неизбежному. Беру в руки маркер и зачёркиваю очередной квадратик, который извещает о том, что сегодня суббота, и послезавтра мои будни поменяют своё привычное расписание. Вздыхаю и бросаю взгляд на ноутбук, пылящийся на столе; пылящийся в переносном смысле, потому что от пыли он протирался регулярно.

А вот по прямому назначению не использовался уже целый год.

Что такое год без интернета и соцсетей для человека, живущего в двадцать первом веке? Для кого-то это конкретная смерть — особенно, если человек популярен и имеет много друзей; для кого-то — норма жизни, потому что он предпочитает всё видеть своими глазами и общаться с людьми в живую; для меня же это был своего рода тайм-аут, который я взяла осознанно, и знаете что? Я совершенно ничего не потеряла. Быть может, потому, что из моей жизни исчезли друзья, с которыми можно было бы поддерживать связь виртуально; а может, я просто не хотела быть связанной с ТАКИМ миром — в котором отобрать чью-то жизнь или невинность было в порядке вещей.

Но мой тайм-аут закончился, и нужно было возвращаться обратно, потому что есть вещи, которые иными путями получить не получается. Например, официальное сообщество моей новой группы, созданное в ВК для облегчения получения необходимой информации: расписание предметов и экзаменов, домашнее задание, темы рефератов и многое другое. Удобно, конечно, но ведь раньше люди как-то умудрялись узнать всё это без современных технологий? Мой профиль в ВК был неактивен целый год — в прямом смысле этого слова; последний раз я была в сети четвёртого октября две тысячи семнадцатого — чуть больше года назад. Быть может, это странно, но у меня не было желания заходить сюда — даже из любопытства; и я вполне себе ожидала увидеть ноль целых ноль десятых человек у себя «в друзьях».

Но реальность оказалась удивительной.

Никто не только не удалил меня из друзей, но ещё и висело около сорока сообщений от восемнадцати разных человек — с разной датировкой; последнее было отправлено Катей Калининой полгода назад — наверно, примерно в тот период они с сестрой и поняли, что сюда мне писать бесполезно. Я честно пыталась просто удалить это всё, не читая, но любопытство оказалось в этот раз сильнее меня; ну или может я хотела просто узнать, что думают обо мне люди.

Четыре чата действительно лучше было удалить, не читая, потому что они только испортили мне настроение: мои «друзья» просили меня «перестать корчить из себя вселенскую скорбь и пытаться привлечь к себе больше внимания». Даже из обычного печатного текста я получила достаточную дозу яда, способную убить в человеке желание к жизни. Чуть-чуть похлюпав носом, я отправила чаты в «корзину» и пошла дальше; остальные оказались очень даже обнадёживающими: несколько друзей и подруг, включая близняшек Калининых, извинялись и надеялись на разговор, чтобы «расставить все точки над «i» и вернуть нашу дружбу назад». Прочитав подобное, кто угодно воспрял бы духом, хотя, возможно, оборвав все старые связи, я тоже малость перегнула палку; прежней мне были свойственны вспыльчивость, импульсивность и необдуманные поступки, поэтому будет лучше, если я пойду навстречу и не повторю ошибок прошлого.

Единственный чат, который я всё же удалила, не читая, был чат со Сталевским; в голове не укладывается, как после всего, что произошло, этот урод ещё осмелился что-то писать мне. Правда, перед удалением я успела заметить, что последнее сообщение от него пришло буквально месяц назад.

Бездушная сволочь.

Захожу на свою страничку — как это я не забыла, как пользоваться приложением? — и вижу на аватарке улыбающуюся девушку с необыкновенными глазами; пожалуй, глаза — это единственная действительно необыкновенная вещь, которая была у меня. Раньше-то я вообще считала себя особенной, исключительной и совершенно неподражаемой, пока меня не спустили с небес на землю, но сейчас это всё не важно. В семье долгое время никто не мог понять, в кого у меня такие глаза, пока бабушка не припомнила, что у её бабушки тоже был такой необычный цвет глаз — будто бескрайнее синее море, темнеющее к краю радужки.

Совсем не тот цвет, который свойственен рыжеволосым.

Пока я прокручиваю свой профиль, с тоской осознавая, что половина постов уже давно не актуальна, а вторая половина — наивна, мне приходит новое сообщение от незнакомой девушки — очевидно, я раньше была достаточно общительной, раз оставила диалоги открытыми для любого, кто захочет со мной пообщаться.

Странно, что с таким стилем жизни я осталась без парня.

Девушка оказалась старостой моей новой группы, в которой мне теперь предстояло учиться; она поделилась последними новостями и прислала расписание, напоследок пообещав помочь мне влиться в коллектив.

Ну вот, а я-то переживала, что будут трудности.

Вечер субботы — моей последней официальной субботы в качестве свободного от учёбы человека — выдался каким-то нервным; то ли из-за предстоящего возвращения в универ, то ли из-за возвращающейся популярности: не успела я активировать свой профиль, как на меня тут же обрушился шквал сообщений — причём даже от тех, с кем я раньше и не общалась-то толком. Спасало лишь то, что группа теперь будет другая, не знающая обо мне ничего, где я буду самой старшей по возрасту на целый год. Буду «смотреть на одногруппников с высоты своей умудрённой опытом жизни», как выразилась мама.

Мантра работала слабо, но хоть что-то.

Мы с ней детально проработали мой гардероб, чтобы я в первый же день не ударила в грязь лицом (хотя куда уже больше?) и решили, что меня кто-то из родителей будет отвозить на учёбу, пока я заново не вспомню, как водить машину — всё-таки, уже больше года прошло. Так что к ночи я уже даже успела морально устать от всех переживаний и подготовок, привыкнув за год к спокойной жизни. Более мощной встряски для человека, который из экстраверта превратился в интроверта, и придумать-то сложно.

Вопреки ожиданиям, уснуть мне не удаётся — это после всего-то пережитого за последние сутки; откинув в сторону одеяло, я тянусь за ноутбуком и парочкой учебников, оставшихся с предыдущего курса, которые мне предстоит сдать в библиотеку в понедельник, потому что без этого я не получу новые книги для курса постарше. Открываю картинку с расписанием, которую скинула Евгения Малинина — староста — и ищу в интернете нужные учебники, чтобы иметь хотя бы приблизительное представление о том, какие предметы буду изучать.

Занятие скучное, но именно это мне и нужно для того, чтобы скорее заснуть.

Пока копаюсь по просторам всемирной паутины, в ВК — судя по характерному звуку, — который по старой привычке остался открыт, приходит сообщение. Вдоль позвоночника отчего-то ползут мурашки — не противные, но и не приятные.

Те, которые обычно бывают от странного возбуждения, когда не знаешь, чего ждать.

Сообщение оказывается из беседы, которую создали близняшки Калинины.

«Привет:)», — пишет Катя.

«Как дела?:)» — подхватывает Света.

Как в старые времена, будто и не было целого года между нами.

«Привет:), — пишу в ответ. — Нормально, ваши как?»

Шаблонный ответ для шаблонных вопросов.

Стабильность.

Из гостиной раздаются знакомые звуки, и я выхожу в коридор убедиться в том, что папа действительно включил «Вспомнить всё».

Провокатор.

«Отлично!:) — хором получаю от близняшек. Интересно, их не смущает, что они общаются со мной, каждая сидя со своей страницы и при этом находясь максимум в метре друг от друга? — Слышали, ты возвращаешься в универ на следующей неделе?»

Прекрасно. Очень надеюсь, что моё возвращение не станет новостью номер один для всего университета.

Ну, или хотя бы для моей прежней группы.

«Всё верно:), — отвечаю с улыбкой, хотя на самом деле не весело ни разу. — Как там дела в институте?»

«Всё по-старому:), — отвечает Катя. — Ждёт твоего возвращения!»

«И не только он», — добавляет Света уже без смайликов.

Она таким образом пытается сказать, что им меня не хватало?

Интересно, близняшки это поняли до или после того, как вылили на меня всю эту хрень про то, что ничего страшного со мной не случилось?

«И для чего же я ему нужна?» — спрашиваю в лоб.

«Послушай, Крис, мы все тогда много чего лишнего друг другу наговорили, — перехватывает инициативу Катя. — И многое из сказанного было неправдой. Предлагаю встретиться и поговорить, как раньше, потому что эта пропасть, что лежит между нами, мне не нравится!»

Вау. Просто вау.

«И мне!» — поддерживает Света.

Из близняшек всегда самой бойкой и говорливой была Катя; именно ей всегда по силам было успокоить толпу и погасить любой спор. Света брала наоборот своей добротой и молчаливостью; глядя на неё даже против воли хотелось улыбнуться и перестать думать о проблемах.

А ещё меня смешило то, как они постоянно договаривали друг за другом фразы.

Киваю и спохватываюсь, понимая, что они этого не видят.

«Хорошо. В понедельник и поговорим».

«Отлично:)», — радуется Катя.

«До понедельника:)», — улыбается Света.

Собираюсь закрыть ВК, но передумываю и открываю вкладку с друзьями; несколько минут всматриваюсь в счастливые лица, пытаясь вспомнить, что именно объединяло нас. С кем-то мы вместе ходили по клубам; с кем-то было весело кататься за город; с кем-то нас связывала только учёба.

Лишь на единственном профиле моя рука дрогнула.

Профиль моего по-настоящему лучшего друга — не знаю, как бы всё сложилось сейчас, но мне кажется, что такая дружба просто так не заканчивается — который был в сети одиннадцатого августа две тысячи четырнадцатого года. Он был всего на пять лет меня старше; даже не знаю, почему он выбрал именно меня в качестве друга, а ведь мы были именно друзьями — без всей этой грязной подоплёки. У него была любимая девушка, на которой он собирался жениться; он профессионально занимался футболом; учился на одни пятёрки и был душой любой из компаний. А двенадцатого августа того же четырнадцатого года его не стало — был убит в переулке, защищая свою девушку от пьяных идиотов. Вообще наш город был на первом месте по количеству смертей в тот год — особенно среди молодёжи; сейчас всё как-то подутихло, но воспоминания никуда не делись. И даже теперь, глядя на его фотографию — такого живого, родного и настоящего — сложно было поверить в то, что его больше нет, а ведь прошло целых четыре года. Я думаю, что его родители так и не смирились с его смертью, как и все мы, и вряд ли это когда-то случится.

Самым печальным было смотреть на эту дату — когда он был в сети — и понимать, что его профиль больше никогда не будет активным; я больше не услышу его смех и эту дурацкую фразу «Привет, мелкая», которая всегда так раздражала, и по которой я теперь так отчаянно скучала.

Смахиваю со щёк непрошенные слёзы, понимая, что моё изнасилование хоть и было ужасным, всё же не настолько ужасно, как смерть. Ты всё ещё жив, можешь сделать что-то, что-то поменять — в конце концов, наказать виновных, стоит только взять себя в руки — а вот Макс уже ничего не изменит.

Захлопываю ноутбук, невесело усмехаясь.

Зашла поскучать, называется.

Ну, хотя бы в сон я проваливаюсь моментально.

Такой насыщенного изумрудного цвета травы я не видела ни разу в жизни; небо было неестественно голубым, словно сапфир, а закатное солнце согревало приятно тёплым, рубиновым светом; ну и, судя по тому, что я наблюдала за собой со стороны, это явно был сон. Я сидела на покрывале, расстеленном на траве в нашем Центральном парке и кормила Каина собачьим печеньем; в моих карамельных волосах блестели солнечные зайчики, а ветер раздувал свободную юбку на белом платье в голубую полоску. В общем-то, вполне реальная картинка, ничего сверхъестественного и пугающего в этом не было.

До тех пор, пока ко мне не присоединился парень.

Тот самый, с которым мы столкнулись вчера в парке.

Он с улыбкой садится рядом со мной, откусывает кусочек пирога, который я с такой же улыбкой протягиваю ему, а после прижимает ладонь к моей щеке. Понять не могу, как даже во сне я могу допустить хотя бы возможность физического контакта с парнем; и пока настоящую меня сковывает напряжение наряду с каким-то непонятным волнением, вторая я — та, что наслаждалась летом — блаженно жмуриться и льнёт к руке парня, словно кошка. И не шарахается в сторону, когда тот наклоняется к ней, чтобы оставить на губах лёгкий, но чувственный поцелуй. Готова поклясться, что мои собственные губы в этот момент полыхали огнём, и чувствовалось покалывание.

Просыпаюсь как всегда, резко сев на кровати, так что у меня пару минут кружится голова и ещё столько же — темнеет в глазах от такого подъёма, но я впервые не чувствую ужаса или страха; скорее раздражение, неверие и растерянность от того, что, пусть и во сне, но я позволила парню — незнакомому парню — к себе прикоснуться.

И не просто позволила — я желала этого всем сердцем, которое сейчас колотилось о рёбра, словно лопасти вертолёта. Руки тряслись мелкой дрожью, но тоже не от страха; сама не замечаю, как поднимаю руку вверх и пальцами прикасаюсь к губам, которые и сейчас будто бы слегка горят от фантомного поцелуя. Живот скручивает в узел, но не от боли — от непонятного томления и предчувствия чего-то, что должно скоро случиться.

Одно только было не понятно.

Почему именно он?

Что такого в нём нашло моё подсознание, что настолько впечатлилось и впервые за последний год подменило мои обычные кошмары на… это?

Ничего не понимаю.

Сползаю с кровати, мимоходом бросив взгляд на часы.

Половина седьмого утра.

Прекрасно.

Мой последний свободный день, за который я должна была как следует выспаться, а я вскочила ни свет, ни заря.

Впрочем, в такую рань встала не только я: судя по характерным звукам и запахам, мама уже была на кухне и что-то пекла. Прибираю наверх взлохмаченные от неспокойного сна волосы и плетусь в ванную, чтобы мало-мальски привести себя в порядок и только после этого иду на кухню. Желудок, распознав ароматы ванили, корицы и свежесмолотого кофе, призывно заурчал.

— Не думала, что ты встанешь так рано, — окидывая меня внимательным взглядом, произносит мама. — Всё в порядке?

Давненько я не слышала этого вопроса.

— Всё хорошо, — отвечаю тихо, но осознаю, что впервые за долгое время это действительно так.

Всё в порядке.

И, Господи Боже, как же приятно было не видеть этих дурацких выматывающих кошмаров!

После завтрака — ванильных пышек с карамельным сиропом и кофе с корицей — я возвращаюсь в спальню, чтобы собрать нужные учебники и подготовить на завтра одежду. Меня с головой накрыло волнение от предстоящего возвращения, будто я завтра впервые после окончания школы иду в универ. Никогда не замечала за собой таких нелепо-детских страхов, но, видимо, всё меняется. Хорошо хоть ещё помню расположение своего социального факультета — не придётся завтра плутать в поисках нужных аудиторий.

В обед цепляю Каину поводок и выхожу в парк; обычно я гуляю с ним утром и вечером, но сегодняшний день обещал быть сумбурным, поэтому вместо утренней получается обеденная прогулка. И на этот раз мои глаза выискивают среди прохожих не только Сергея, но и того вчерашнего парня — так, на всякий случай. Скорее всего, он здесь больше не появится, потому что в этом парке в основном гуляют только собачники и придурок-Сталевский со своей гоп-компанией. Хотя, может, этот парень слеплен из того же теста, почём мне знать?

Не зря же его лицо показалось мне знакомым.

Из нас двоих только Каину нет никакого дела до окружающих: получив долгожданную свободу, он шнырял то здесь, то там, изредка поднимая в воздух небольшие птичьи стайки. Иногда возвращался ко мне — будто проверял, всё ли со мной в порядке — а после снова исчезал где-то в кустах. Мы прошли почти весь наш маршрут, когда Каин вдруг насторожился, повёл носом воздух и ломанулся куда-то вперёд. Не привыкшая к такому поведению с его стороны, кидаюсь следом и за поворотом дорожки резко торможу: виляя хвостом, Каин ходил кругами вокруг знакомой собачки и… её хозяина — того самого парня. Я вспоминаю свой сегодняшний сон и чувствую, как вспыхивают румянцем мои щёки — почему-то мне кажется, что незнакомец в курсе того, что мне снилось.

К слову сказать, сегодня парень мало походил на истукана: присев на корточки, он ласково трепал Каина за ушами, а тот радостно подметал хвостом дорожку.

Предатель.

Слежу за движениями руки незнакомца и вспоминаю, как эта самая рука в моём сне ласкала мою собственную щёку, которая сейчас, скорее всего, уже была похожа на перезревший помидор. Глаза против воли перескакивают на губы парня, которые сейчас были растянуты в белозубой улыбке, обращённой к моей собаке.

Сегодня роль истукана взяла на себя я, кажется.

Пока я пытаюсь заставить себя пошевелиться и уйти отсюда вместе с собакой, парень переводит улыбающийся взгляд на меня; его глаза с хитринкой будто пытаются проникнуть в душу, а в движениях угадываются повадки хищника. На его голове — абсолютный хаос, но не тот, какой обычно бывает после сна; над этим хаосом нужно было постараться как минимум одному парикмахеру, чтобы общий вид парня в итоге оказался хулиганистым, но в то же время серьёзным. Он был словно вода, пока в ту не бросили камень: недвижимый и изменчивый одновременно. К нему тянуло, и именно таких парней мне стоило опасаться в первую очередь.

Сергей тоже был таким до того, как слетел с катушек и начал морально разлагаться.

Пока я сравниваю этих двух не похожих друг на друга парней, незнакомец выпрямляется и делает в мою сторону пару шагов; несколько русых прядей падают ему на лоб, привлекая моё внимание, а его зелёные глаза буквально прожигают насквозь. Несмотря на жуткий холод, куртка парня расстёгнута, и я вижу чёрную толстовку с логотипом «Nike».

Перспектива подхватить бронхит или воспаление лёгких его явно не пугает.

— Ну как, — слышу его голос, и вдоль позвоночника бегут мурашки от этой лёгкой хрипотцы. — Фейсконтроль пройден?

При этом его улыбка стала больше напоминать оскал, но хитринки из взгляда никуда не делись.

Разве что к ним добавилась самоуверенность.

— Каин, ко мне, — зову собаку, не сводя глаз с парня.

Где-то слышала, что стоит собаке почувствовать твой страх, как они тут же нападают; не знаю, работает ли такое с людьми, но проверять не собираюсь, поэтому стараюсь держаться как можно увереннее. Ну не станет же он насиловать меня средь белого дня на глазах у толпы свидетелей, так ведь?

Каин нехотя семенит в мою сторону, я цепляю ему поводок, так и не удостоив незнакомца ответом, и прохожу мимо, слегка задевая его плечом, потому что расстояние между ним и кустами дикой ежевики непозволительно маленькое.

Уж лучше зацепить парня, чем порвать куртку о колючки.

— Тебя не учили, что нужно отвечать на вопросы? — раздаётся снисходительное в спину.

Поворачиваюсь к нему, чувствуя уже не страх, а глухое раздражение.

— А тебе не говорили, что, если с тобой не хотят разговаривать, значит, ты не нравишься? — в тон ему отвечаю.

Брови парня взлетают вверх.

— Это в принципе невозможно, детка, потому что я нравлюсь всем.

— Ну, всё когда-то бывает в первый раз, верно? — саркастично добавляю, вкладывая в ответ всю ненависть к противоположному полу.

Парень делает шаг в мою сторону, и всю мою напускную браваду словно уносит ветром; я делаю поспешный шаг назад, чуть не наступив Каину на лапу, разворачиваюсь и буквально сбегаю от парня, не разбирая дороги.

Как я в университете-то учиться буду с такой хлипкой социализацией?

Если утро было сумбурным, то вечер выдался каким-то нервным и напряжённым; всё валилось из рук, и даже говорила и отвечала на вопросы невпопад. Не помогли ни мамин ромашковый чай, ни глубокие вдохи по совету папы, ни голова Каина на моих коленях; в довершение всего я ещё выпила четыре таблетки валерьянки, которые тоже не дали никакого эффекта — хоть плачь. А после, скорее всего, в организме всё это смешалось в коктейль и так шибануло по мозгам, что к девяти вечера я была больше похожа на апатичный овощ, чем на спокойного человека.

Ну, хотя бы успокоилась.

По привычке беру в руки книгу — первую попавшуюся, коей оказывается «Гордость и предубеждение» — но надолго меня не хватает, потому что организм, атакованный убойной дозой разных вариантов успокоительного, наконец отключается.

Во сне вновь вижу того незнакомца — я решила назвать его Лисом, потому что знакомиться с ним я не собиралась, но и называть его в голове незнакомцем надоело; Лисом — потому что уж слишком хитрым и хищным было выражение его лица. Так вот, мне снова приснился Лис — ну, не весь он. Только его глаза — зелёные, прожигающие насквозь; то единственное, что действительно в нём если не цепляло, то, по меньшей мере, приковывало внимание. Они одновременно и пугали, и завораживали — словно королевская кобра, застывшая перед играющим на флейте заклинателем. Очень хотелось отвернуться или проснуться, но выбраться из плена изумрудного взгляда было невозможно — будто тебя приколотили к стене гвоздями. По ощущениям очень было похоже на то, как если ты стоял у обрыва — вид открывается красивый, но сделать шаг вперёд до смерти страшно. Хотя желание поддаться манящему свечению, которое от них исходило, и окунуться в них с головой, забыв о спасательном круге, тоже было достаточно сильным.

Но, как это обычно бывает, я просыпаюсь на взмокших простынях, комкая руками подушку, со сбивчивым дыханием и спотыкающимся сердцем. Пару минут я ещё тихонечко лежу, пытаясь прийти в себя, а после на меня, словно кирпичная стена, обрушивается реальность.

Сегодня мой первый учебный день.

Немного переживаю, что меня будут подводить конечности или язык, но то ли они не отошли от пережитого во сне, то ли просто решили помочь своей хозяйке — волнение вдруг оставило меня. Хотя, скорее всего, мозг просто махнул на происходящее рукой, решив плыть по течению. Привожу себя в порядок в ванной и надеваю приталенный тёмно-зелёный свитер с белыми бусинами на плечах и тёмно-синие прямые джинсы; волосы заплетаю в косу на правый бок; косметику не использую вообще. В очередной раз кошусь в сторону разбитых очков, горюя об испорченном «прикрытии», подхватываю сумку и пакет с книгами и топаю завтракать.

Пока уплетаю за обе щеки омлет — откуда только аппетит взялся? — выслушиваю от мамы настолько длинную ободряющую лекцию, что ко времени выхода из дома мне становится лихо. Я помню, что я пережила, не было никакой нужды напоминать мне об этом ещё раз; ну и плюс, я на учёбу собиралась, а не умирала.

Выхожу из подъезда и бросаю печальный взгляд в сторону наших дворовых гаражей из «вагончиков»: как было бы здорово, если бы я сама была в состоянии сесть за руль, а не трястись в общественном транспорте! Но это в перспективе, а пока что меня ждёт только далеко не персональная маршрутка, битком набитая теми, среди кого я чувствую себя максимально некомфортно.

Дорога в институт была приблизительно равна по ощущениям дороге домой, когда возвращаешься в город, в котором родился и вырос, но давно не был. Институт ничуть не изменился за прошедший год; разве что стал ещё краше в моих глазах, если это возможно. Его бетонные стены, отделанные облицованным кирпичом, ничуть не постарели, не потрескались и не рухнули, хотя по ощущениям пронеслись столетия после нашей последней встречи.

А вот студентов, кажется наоборот, стало ещё больше.

Это худший кошмар для человека вроде меня.

Не знаю, почему, но зрение сегодня явно работало против меня, потому что глаза в толпе цепляются за чью-то спину, которая оказывается тем самым парнем. Отворачиваюсь, пока меня не заметили, и натыкаюсь на близняшек Катю и Свету, которые робко машу мне руками. Машу в ответ с вымученной улыбкой и показываю жестами, что поговорим позже. Ко входу пробираюсь словно нидзя, стараясь не попасться на глаза Лису и параллельно избегая больших скоплений людей.

Придётся здорово попотеть, прежде чем я привыкну к таким людским массам…

На своём факультете становиться немного комфортнее; то ли потому, что я сознательно подходила к выбору профессии и изначально пошла туда, куда хотела, то ли потому, что соцфак мало кого впечатлял, и студентов на нём в принципе училось немного. Подхожу к расписанию, чтобы перевести дух, собраться с мыслями и подумать над тем, как появиться на глаза людям, которых увижу первый раз в жизни. Раньше я бы вышла туда гордой походкой от бедра с видом, будто королева удостоила чести простой люд, а сейчас… Сейчас меня саму тошнило от прежней версии меня.

Может оно и к лучшему — то, что со мной случилось, хотя говорить так противоестественно.

— Привет! — раздаётся за спиной до раздражительного жизнерадостный голос, и я резко оборачиваюсь к источнику.

Передо мной стоит… чудо с розовыми волосами, заплетёнными в мелкие косички, в фиолетовой футболке с надписью «Все на борт!», джинсовой безрукавке с кучей каких-то разноцветных перьев, жёлтых брюках и чёрных тяжёлых зимних ботинках на застёжках; при этом в бровях пирсинг, на носу — очки с розовыми стёклами, а в руках — книги по эзотерике.

Мои брови удивлённо ползут вверх.

Господи, я точно не ошиблась факультетом?

— Привет, — произношу растерянно.

— Ты, наверно, Кристина? — так же радостно щебечет девушка, будто увидела старую подругу.

Киваю, потому что речевой аппарат накрылся медным тазом.

Но девушка, кажется, к такой реакции давно привыкла.

— Я Женя, староста группы, в которой ты будешь учиться!

О, Боже…

А тон… Словно то, что я с ними учусь — лучшее, что могло со мной случиться.

Хотя…

Кто знает.

Поживём — увидим.

До чего ж приятно сидеть, заткнув уши наушниками, в которых басами гремит песня «ARS-N — На краю», пока парни трепятся про наш последний поход в клуб — тот самый, после которого пришлось отвалить кругленькую сумму на ремонт, потому что кое-кто (ну ладно, я тоже чутка руку приложил) перебрал с алкоголем. Сотню раз твердил: следите за Соколовским, когда он бухает, потому что этот олень пить абсолютно не умеет; я-то не лучше — скорее, даже хуже — но меня почему-то вечно тормозят, зануды.

Внезапно левый наушник куда-то резко пропадает, и я наполовину возвращаюсь в реальность, от которой вечность пытаюсь скрыться.

— А без всей этой хрени обойтись слабо? — хмыкает Макс.

— А я-то думаю, кому тут жить надоело, — фыркаю в ответ. — Хрен ли с вами ловить? Сначала бухают, будто живут последний день, а потому дёргают — мол, помоги, братан, наши задницы от тюряги спасти!

— Фига ты замахнулся! — укатывается Ёжик. — Может ещё возомнишь себя кем поважнее и в будущем спасёшь наши задницы ещё и от адской сковородки?

Я точно помню, что собирался ответить ему что-то остроумное — ну или отпустить элегантный стёб — но где-то в этом промежутке забыл, о чём мы вообще разговаривали.

А всё потому, что мозг начало конкретно троить.

Ну, то есть, мне показалось, что его троит, когда я увидел ты Рыжую, которая отшила меня тогда в парке и шарахнулась от меня, будто я болен бубонной чумкой. К тому же, она шла в сопровождении девчонки, больше походившей на глюк, который накрывает нариков: нереальная одежда и совершенно дичайшая причёска розового цвета. Но стоило мне понять, что их вижу не я один, как у меня немного отлегло: не хотелось бы узнать, что под конец учёбы в универе поехала крыша.

Она меня раздражала; даже не так — она меня безмерно бесила, потому что из-за неё я стал неспособен смотреть в сторону кого-либо другого. Встреча с ней была похожа на удар по «шарам» — такая же неожиданная до искр из глаз, выбившая из башки все мало-мальски адекватные мысли; но при этом и настолько же неприятная, потому что я и хорошие девочки (а по ней было видно, что она не шалава) — это две параллельные, которые ни при каких обстоятельствах не должны пересекаться. И дело здесь не в том, что с правильными слишком много мороки — первое впечатление, адекватное поведение и вся эта прочая херня — а в том, что такие, как она, чаще всего мечтают о серьёзных отношениях с любовью до гроба. Во всю эту розовую муть я не то что бы не верю — просто не вижу в ней смысла; да и нахрена привязываться к кому-то одному, когда вокруг столько классных цыпочек, готовых отдать себя, ничего не требуя взамен? Удовольствие-то однохренственно будет обоюдным! Ну и плюс ко всему, недотроги непривлекательны тем, что в постели ведут себя как-то зажато, скованно; не способны на непредсказуемое поведение и всегда бояться взять инициативу в свои руки — может ли быть что-то скучнее?

В общем, как-то так я и смог сформулировать причину своей раздражительности в адрес этой красотки, которая заслуживала этот комплимент на все сто сорок процентов: она зацепила меня, и зацепила конкретно, и ничем хорошим вся эта хрень не закончится.

— Э, ты чё такой хмурый? — слышу как сквозь вату голос Костяна, потому что от злости даже уши заложило.

Отворачиваюсь в сторону, чтобы не дай Бог не выкинуть какую-нибудь хрень в своём персональном стиле, и стискиваю зубы до скрежета.

— Я в норме.

Брови Костяна сходятся на переносице.

— Ага, как скажешь. — Он поворачивается к парням. — Короче так, на днюху скидываемся этому бедолаге на вставную челюсть, ибо от его собственных зубов мало что останется.

— Думаешь, он до своего др дотянет? — делано задумывается Макс. — Может, лучше на НГ? Жалко ж пацана, молодой ещё, зелёный…

— Да идите вы… в багажник! — не сдерживаюсь и ржу, потому что… Да потому что я такой и есть — функции серьёзного степенного человека и полного придурка включаются независимо от меня самого. — Так чё там с клубом?

Переводить темы — моя фишка, хотя в этот раз вышло как-то вяло. Ну и пофиг, лишь бы никто из парней не вздумал лезть в мой «внутренний мир» с метёлкой собирать паутину по углам.

Однако и в процессе разговора моя злость никуда не испаряется, потому что Рыжая, как на зло, остановилась в конце коридора и о чём-то щебетала с ожившей Куклой-анимэ, а мои глаза то и дело косились в её сторону, будто притянутые магнитом. При этом в теле чувствовалось такое напряжение, вроде я стоял перед выбором: от удара током сдохнуть или с обрыва сигануть. Короче, вся эта ситуация мне не нравилась ни на йоту, и я бы скорее предпочёл, чтобы в этом мире конкретно этой Рыжей не существовало вовсе — уж на что я падок на шатенок.

Вот она поворачивается в мою сторону, и даже на этом расстоянии в пятьдесят метров мне кажется, что я отчётливо вижу её глаза — охренительно-нереального синего цвета, в которых можно не просто заблудиться, а реально утонуть. Чёртова синева темнела к краям радужки, напоминая чистейшее озеро с прозрачной водой, и призывала плюнуть на инстинкт самосохранения и заглянуть за «кулисы» — туда, внутрь души, чтобы узнать хозяйку получше. Но я помнил, что с пай-девочками не связываюсь ещё со школьной скамьи, и никакая сила на планете Земля не заставит меня нарушить своё же собственное правило: хорошие девушки — табу.

И пока я всё это прогоняю в голове, наверно, по сотому кругу, Рыжая смотрит в мою сторону и, кажется, замечает меня. На секунду её губы сжимаются в едва заметную полоску — весьма соблазнительные губки, чёрт возьми, которые приковывают взгляд даже без помады — а после девушка как-то нервно разворачивается, потирая лоб рукой, и что-то быстро тараторит Кукле уже на ходу.

Вот же ж, какая умница — сама чувствует, что нам с ней не по пути.

Но как же хочется сделать наоборот, твою ж медь!

Например, я явственно представлял, как догоняю её, хватаю за хрупкую талию, обтянутую свитером, словно второй кожей, и прижимаю к стене; как наматываю на кулак эти шёлковые карамельные пряди, наклоняя её голову назад, открывая себе полный доступ к её губам, шее и всему, до чего смогу дотянуться. Она вполне себе могла бы сопротивляться — чёрт, она точно стала бы отбиваться, будто дикая кошка — но это только подогрело бы мой азарт. Я почти уверен в том, что она даже попыталась бы нанести мне максимальный урон, но в конечном итоге проиграла бы собственному желанию.

Резко мотаю головой в стороны, смахивая наваждение.

Чёрте что и сбоку бантик…

— Что, опять на бабу засмотрелся? — не унимается Костян.

Фыркаю в ответ.

— Не ревнуй, Матвеев. Ты всё равно самая клёвая блондинка в нашей компании.

Парни ржут, пока я уворачиваюсь от подзатыльника, заставив Костяна досадливо сморщиться.

— Чёрт, я вот заметил, что у меня вообще нет нормальных друзей, — качает друг головой. — У меня все друзья ненормальные!

Задумчиво чешу подбородок.

— А я?

Костян скалиться во все тридцать два.

— А ты возглавляешь список.

— Почётное первое место, — одобрительно киваю. — Да я просто создан для этого звания!

Подстёбывая таким образом друг друга, топаем на свой психфак — кстати, весьма годное сокращение, учитывая, какие номера временами откалывают что студенты, что преподы — и я очень надеюсь, что среди толпы не увижу знакомого карамельного оттенка волос.

Задний карман вибрирует и отзывается звуком упавшей на стол монетки.

Сообщение.

И я даже знаю, от кого оно.

Та девчонка, которую я перехватил тогда на улице, оказалась совсем не прочь провести вечер в моей компании; ну а после мы оба решили, что нам ничто не мешает периодически встречаться — никто из нас не претендовал на постоянные отношения. Меня не смущало кольцо на её пальце, а её — мой разгульный образ жизни. Я бы сказал, что нашёл свой идеал среди девушек, пока через пару дней не столкнулся в парке с синеглазым Ангелом, развалившем мой внутренний мир, будто карточный домик. Я не могу, не должен быть с ней и, судя по её реакции, она этого тоже не хочет, потому что я её чем-то пугаю, но меня злит, что именно этого я хочу больше всего на свете — обладать ею.

С того самого дня Алина закидывает меня сообщениями, на которые я давно перестал отвечать; она никак не может понять, почему я вдруг потерял интерес к нашим встречам, ведь, по её словам, «всё шло просто идеально». А я просто понял, что не могу переключиться — меня переклинило на Рыжей. Был, конечно, вариант представлять во время секса с кем бы то ни было её лицо, но меня это бесило, потому что её вообще не должно быть ни в моей жизни, ни в голове.

Я стал зависим, а я ненавижу это чувство.

Со вздохом вытаскиваю телефон и открываю сообщение.

«Даю тебе последний шанс сегодня вечером. Если не приедешь — это тоже будет ответом».

Кого-то знатно припекло, если судить по тону смс-ки; хотя меня самого тоже бесило бы, если бы девушка вдруг включила заднюю.

Чёрт, я сам становлюсь похож на бабу!

— Ооо, кажись, связь с шаттлом потеряна, — ржёт Кир и закидывает руку мне на плечо. — Если тебе не с кем провести ночь, могу набросать парочку идей. Или даже номеров… Ну или провести мастер-класс, если цыпочки жалуются…

— Да отвяжись ты от него, — хмыкает Егор. — У парня уже дым из ушей валит.

Натягиваю на губы улыбку и закидываю руки на плечи обоим.

— Вы в курсе, что вы самые доставучие сукины дети из всех, кого я встречал?

— А вот этого Лёху я узнаю, — фыркает Макс.

— Да-да, хорошо, что Шастинский вернулся, — кивает мне Костян. — А то когда он серьёзный, мне не по себе.

Внутри что-то шмякается, но я не подаю вида — давно научился прятать настоящие эмоции за семью замками. Я всё ещё хотел надрать собственную задницу за то, что тогда дал себе слабину и разревелся перед Костяном, словно пятилетняя девочка; а после ещё и поделился с ним всем тем дерьмом, которое собиралось внутри со дня смерти Андрюхи — короче, я умница, а Костян теперь периодически смотрит на меня, как на больного щенка.

Это тоже бесит.

Парням он, правда, ничего не сказал, сдержал слово, но мне всё равно иногда становилось не по себе оттого, что кто-то знает, что происходит у меня в голове, и куда я временами «пропадаю»; хотя оно же и облегчало жизнь, потому что с Матвеевым можно было не сдерживаться, выпускать своих внутренних демонов на прогулку и всё такое.

— Мне сегодня трасса снилась, — вдруг роняет шёпотом Егор, когда мы сидим на паре по социальной психологии.

— А то, что на ней тогда случилось — нет? — хмурится Кир. — Хотя конечно, с чего бы тебе об этом помнить — вам с Максом тогда меньше всех досталось.

— Эй, я же не предлагаю повторить, — притворно куксится Корсаков. — Просто поделился.

Я вовремя захлопываю свой рот, потому что никому нет нужды знать о том, что ко мне уже три ночи подряд во снах приходят либо Андрей, либо Рыжая: парни решат, что я либо поехал крышей, либо влюбился, а мне не катит ни один из вариантов.

— Тогда что, вечером снова в Конус? — спрашивает Макс.

Конус — это что-то вроде нашей отправной точки; мы редко когда чудим на трезвую голову — чаще всего это случается, когда мы едва на ногах стоим из-за количества выпитого алкоголя. Но всё всегда начинается именно так: невинные посиделки в боулинг-клубе плюс сам боулинг и пара бутылок пива, а заканчивается каким-нибудь форс-мажором — вроде того, как мы однажды проснулись в Монако. Как мы туда попали, и почему именно там оказались, никто из нас не помнил, но загранпаспорта с тех пор переданы на хранение родителям.

— Обычно, с этого вопроса у нас и начинаются проблемы, — задумчиво хмурится Костян.

— Не каркай, брат, — качает головой Макс. — Потому что инициаторами этих проблем обычно становлюсь либо я, либо Лёха.

— Вечные козлы отпущения, — ржёт в ответ Егор и получает от Макса подзатыльник.

— Не ссорьтесь, девочки, — смеётся Кир. — Люлей на всех хватит.

Фыркаю и отворачиваюсь.

Я на всё согласен, лишь бы выбить из башки Рыжую.

Правда, весь остаток учебного дня я сам себе благополучно противоречил: выходил в общий коридор вместо того, чтобы трепаться с парнями, и высматривал её в толпе студентов; пару раз она мне всё же попалась — по-прежнему в компании мультяшки — и я заметил, что она как-то нервно оглядывается. Быть может, она так реагировала на меня, хотя не помню, что бы я её чем-либо мог так сильно напугать. К концу перемены она помахала мультяшке рукой и утопала в сторону социального факультета — теперь буду знать, в какую сторону точно ходить нельзя.

А я чисто на инстинктах двинулся в сторону Сейлор Мун — чёрт, так её теперь и буду называть! — чтобы…

Что я собирался сделать?

— Привет, — роняю дежурное приветствие. — Только не посчитай меня психом, но… Кто та девчонка, что только что разговаривала с тобой?

Девушка вопросительно приподнимает бровь.

— С чего бы мне отвечать на твой вопрос? И вообще, мог бы сам спросить у неё лично.

— Поверь мне, я пытался, — бессовестно вру, потому что в присутствии Рыжей язык заворачивается в узел, и я даже собственных мыслей не слышу. — Она на меня за что-то обижена.

— А по мне, так её кто-то здорово напугал, — подозрительно щурится Кукла. — И раз уж она не сказала — чёрта с два я скажу!

— Послушай, — меняю тактику, потому что если давить на таких, как эта неформалка — ничего не добиться. — Она кого-то боится, но мне никогда не скажет, кого именно; а зная её, я по крайней мере смогу ей помочь.

Не знаю, зачем я нёс всю эту хрень про защиту — скорее всего, это было какое-то больное желание узнать о ней хоть что-то; оставаться на расстоянии, но при этом быть близко — какое-то дебильное чувство.

Девушка пару секунд внимательно всматривается в моё лицо, прежде чем со вздохом вытащить из рюкзака блокнот и ручку и начерикать в нём идеальным почерком имя и фамилию.

— Если узнаю, что ты её обидел — пожалеешь, — произносит она на последок и уходит в сторону выхода.

А я разворачиваю листок, чтобы познакомиться с Рыжей, пусть и неофициально.

Кристина Чехова.

Чёрт, а ей идёт.

Складываю листочек несколько раз и прячу в задний карман; не знаю, что собираюсь делать с этой информацией, но что-то определённо собираюсь.

К началу пары возвращаюсь в аудиторию и застаю парней, о чём-то яро спорящих.

— О, Казанова, — кивает Кир. — Хорошо, что ты вернулся! У нас тут возник спор…

— …Кто сверху, а кто снизу? — ржу.

— Да иди ты! — угарает Макс. — Ёжик предлагает вместо Конуса поехать к кому-нибудь из нас и сыграть в покер.

Хм.

— А спор по какому поводу?

— Я и Костян за покер, — подаёт голос Корсаков. — А Кир и Макс — за боулинг; как видишь, твой голос решающий.

— Ну надо же, — усмехаюсь. — От меня зависит судьба вселенной! Дайте мне пять минут — насладиться моментом!

— Кто-нибудь, перетяните его чем-то потяжелее, — потирает рукой лицо Костян. — У меня правнуки поседеют, пока ты будешь выёживаться!

— Ну ладно, ладно, — примирительно взмахиваю руками. На самом деле, Конус — это неплохо; но он никуда не денется, а возможность провести вечер как-то оригинальнее выпадает нечасто. — Я за покер.

— Значит, покер… — как-то предвкушающе ухмыляется друг.

Что этот придурок задумал?

После универа еду в автосервис вместе в Ёжиком, где мы часа полтора уговариваем мудилу-клиента поменять тормозные колодки, если он не хочет сыграть в ящик, а после навешаю бабулю, которая уже начинает ворчать, потому что мы давно не пили на брудершафт; приходится признаться ей, что сегодня бухаю с друзьями и не уверен, что это закончится хорошо, и прошу её прикрыть меня от родителей и присмотреть за моей тачкой, пока меня нет. Бабуля дат слово скаута, которым никогда не была, что не спустит глаз с моей детки и будет присматривать за неё в прицел ружья. Приходится намекнуть ей, что у неё даже обреза нет, на что та лишь отмахивается и ворчит, что во мне нет авантюрной жилки. Оставляю это замечание без комментария, потому что уже опаздываю, иначе я напомнил бы ей, как пытался однажды подбить парней слетать в Америку и взорвать фундамент Статуи Свободы, под которой заложена капсула с кучей добра.

Во двор Костяна приезжаю последним — если судить по тому, что машины остальных парней уже были припаркованы — но я всё равно сижу на заднице ровно, потому что желание найти Рыжую в соцсетях крайне высоко. Так что я просто забиваю её данные в ВК и довольно быстро нахожу среди двухсот семидесяти пяти других Кристин. И прежде чем понимаю, что делаю, набираю ей сообщение с одним-единственным словом «Привет».

Посмотрим, что из этого выйдет.

Телефон снова вибрирует, но на этот раз я получаю сообщение от Макса — в личке, а не в общем чате.

«Ты подниматься-то будешь?»

Поднимаю глаза в сторону окон квартиры Костяна и замечаю силуэт Соколовского, который сидит на подоконнике — на кухне, если не ошибаюсь.

«Да иду я, мамочка, не нуди:)», — пишу и выхожу из такси.

«Да пошёл ты:)», — получаю в ответ и фыркаю.

Стабильность.

В квартире парни уже подготовили стол для игры в центре Матвеевской гостиной; из колонок раритетного музыкального центра орала музыка, а по телеку шёл какой-то детективный сериал — беззвучно. Мимоходом бросаю взгляд на Корсакова, который дерзко мне подмигивает, и мои брови взлетают вверх.

Сегодня точно будет что-то из ряда вон.

— Даже не пытайся со мной заигрывать, — роняю в ответ на его взгляд. — Я тебе не по зубам.

— Чёрт, обидно, — ржёт Егор и продолжает тасовать колоду.

Заворачиваю на кухню, где в гордом одиночестве сидит Макс и пускает дым в открытое окно.

— В чём дело? — интересуюсь, потому что если Макс курит — дела плохи.

— Надо как-то тряхнуть нормальность, — ухмыляется тот. — Надоело это однообразие, адреналина хочу.

Подхожу ближе и выглядываю в окно, перевесившись через подоконник на улицу.

— Могу выпихнуть тебя наружу, — усмехаюсь. — Полёт будет недолгим — всего восемь этажей — но адреналина тебе напоследок должно хватить.

— Только если ты сиганёшь со мной, — хохочет Соколовский и подцепляет пальцами мой ремень на джинсах, подпихивая в сторону чёрной бездны, которая разверзлась за окном.

— Нет уж, дамам надо уступать, — отпихиваю в сторону его руку и прячу за улыбкой первобытный страх, потому что на секунду представляю себе эту картину воочию.

— А вам что, отдельное приглашение надо? — притворно злится Костян, входя в кухню.

Переглядываемся с Максом и топаем следом за Матвеевым, оставив свои проблемы на кухонном подоконнике — хотя бы на этот вечер.

Обстановка в гостиной впечатляет: под командованием Ёжика парни вырубили всю технику и чуть приглушили свет, как это бывает в казино; стол накрыт плотной чёрной тканью с бахромой по краям — сто пудов этот идиот её специально и купил; на столе разложены карты на пятерых игроков, и с каждого края стоит по бокалу.

Пустому.

— Я не понял, а бухать-то будем, али нет? — чешет затылок Макс.

По взгляду Егора, направленному в сторону Соколовского, понимаю, что тот точно что-то задумал и собирается подложить другу свинью.

Кажется, кое-кто всё же получит сегодня свою дозу адреналина.

Пока все рассаживаются за стол, Костян наполняет бокалы ромом и прячет бутылку под стол — чтоб далеко не бегать; Макс лениво рассматривает свои карты, а потом резко швыряет их на стол.

— Ну нет, так неинтересно! — ворчит он. — Давайте что ли на деньги?

— И где тут интерес? — фыркает Ёжик. — Давайте сыграем на правду или действие?

Он осматривает всех и, когда натыкается на мой подозрительный взгляд, посылает мне хищный оскал во все тридцать два — я, мол, ни при чём.

Заметив наши с Корсаковым переглядки, теперь уже Макс, а за ним и остальные понимают, что что-то надвигается. Атмосфера за столом моментально меняется — скукой уже и не пахнет, а вот грядущими проблемами на наши пятые точки — очень даже. Но это оживляет Соколовского, у которого в заднице уже печёт от нетерпения.

— Чёрт, ради такого я даже готов проиграть специально, — копируя ухмылку Егора, отвечает Макс.

— Да нихрена! — возмущается Кир. — Такая фигня не прокатит, Макс, играем честно!

Макс кивает, но по его взгляду даже дураку понятно, что это было для вида; этот идиот успокоиться только тогда, когда будет лежать на больничной койке с кучей трубок в венах и глотке.

А вот я не стремлюсь к проигрышу от слова совсем по двум причинам: независимо от того, что я выберу — правду или действие — у меня будут проблемы.

Особенно, если автором вопроса/задания будет Костян.

Первый раз проигрывает Кир, которому выпадает честь покукарекать в окно, за что он получает словесных люлей от соседки снизу и угрозу вызова полиции, но подобное «наказание» кажется мне каким-то вялым, и я тупо жду проигрыша Макса, потому что мои подозрения о том, что его «действие» — в том, что он выберет именно действие, сомневаться не приходится — будет тем ещё экшеном, усиливаются с каждой секундой.

И, в общем-то, я оказываюсь прав.

К тому моменту, как Соколовский всё же проигрывает, мы уже были под достаточным градусом для того, чтобы наделать ошибок; я задницей чувствовал, что хорошего сегодня можно уже не ждать, но если честно, мне уже было откровенно похер. Бывает такое состояние, когда просто машешь на всё рукой и пускаешь на самотёк, а потом разгребаешь последствия — вот это я сейчас.

Корсаков допивает свой ром и отрыто-издевательски смотрит на Макса.

— Будет тебе адреналин.

Мы спускаемся вниз, и я малость охреневаю даже под градусом, потому что Корсаков садится за руль своей тачки — абсолютно бухой — и призывно машет остальным.

— Вот ебанько, — слышу слева голос ошарашенного Кира. — Кажется, в нашей компании завелись самоубийцы.

В любой другой ситуации я бы вполне поддержал Кирюху, но сейчас и сам чувствовал, что встряски реально не хватает; может, во мне говорил алкоголь, а может я просто тоже устал от однообразия.

Пока Макс садится рядом с Егором, я выуживаю из кармана Кира ключи от его «Audi RS5» и тут же чувствую на загривке захват его стальных пальцев.

— Хорошая попытка, Шастинский, — ухмыляется он.

Закатываю глаза и возвращаю ключ.

— Жмотяра, — ржу и топаю к Костяну.

Матвеев просто вытаскивает из кармана ключи, даже не глядя в мою сторону — с таким же успехом он мог их отдать и бомжу с соседней помойки.

— Держитесь за нами, — напутствует Егор.

Мы рассаживаемся по машинам и едем нестройной колонной — благо, трасса в это время уже пустует — а я всё пытаюсь понять, куда ведёт нас этот Сусанин.

Ответ находится сам по себе, когда мы сворачиваем на знакомый съезд с трассы.

Наша дорога.

Чувствую, как внутри загорается азарт, когда вспоминаю, как мы здесь гоняли — трезвые, правда, но сути это не меняет.

— Мля, надо было сначала завещание составить, — весело сообщает Костян и включает магнитолу.

— А это типа намёк — помирать, так с музыкой? — ржу в ответ и прибавляю газ.

На весь салон раздаётся песня «БЭ ПЭ VSEGDA 17 — Фанта», и Костян для пущего эффекта опускает стёкла; внутрь тут же проникает морозный воздух, но мозги настолько заволокли азарт и адреналин, что ему оказалось не под силу привести нас в чувство.

— Ю-хуууу! — орёт Матвеев, чем вызывает мой дикий ржач.

Ну ок, может это была не такая уж плохая идея.

В самом начале дороги, где когда-то было написано слово «Старт» белой краской, Егор тормозит; остальные равняются с ним по воображаемой линии. Наблюдаю сквозь своё окно и окно Кира, как Ёжик что-то втирает Максу, пока тот не откидывается на подголовник и начинает дико ржать, а после выходит из салона и… залезает на капот. Костян выключает музыку, чтобы была возможность расслышать разговор.

— Что происходит? — спрашиваю Кира, который сидел ближе всех к машине Егора.

— Корсаков собирается прокатить Макса на капоте, — ржёт Романов, пока мои брови лезут на лоб.

По лицу Макса не понятно, что он чувствует, но, думаю, после такого он точно перестанет жаловаться на то, что ему скучно. Ну и ещё становится чуточку обидно, потому что у меня отбирают лавровую ветвь идиотизма.

— Всё в порядке, — бубнит Соколовский, вскарабкиваясь на капот. — Я же вырос в компании придурков. Ерунда.

— Эй, Макс, — высовывается в окно Егор. — Паникуешь, да?

— Нет.

— Не правда.

— Я же сказал — нет!

О, кажется, теперь кое-кто выходит из себя.

— Слушай, чувак, только зрелый мужик способен на это чувство, так что тебе нечего стыдиться. Если надо поплакать, то давай, не стесняйся. — Меня, как и всю, компанию, разбирает дикий ржач, и я не вижу поводов его сдерживать. — Я твой друг, и меня беспокоит твоё самочувствие, поэтому я предусмотрительно положил в бардачок взрослые подгузники.

— Ты можешь просто заткнуться?! — ржёт сам Макс.

Только бы этот увалень с капота не навернулся.

— Может, всё-таки лучше в окно? — спрашиваю.

Соколовский фыркает и качает головой.

— По силе адреналина будет однохренственно, но здесь у меня хотя бы есть шанс, что я выживу.

— Можешь прыгнуть с зонтиком, — милостиво разрешаю.

— Я тебе что, Мэри Поппинс? — угарает Соколовский.

Чёрт, да там же сплошь гладкая поверхность — за что он держаться-то собирается?

Пока я над этим думаю, Егор вытаскивает из багажника моток какого-то кабеля и садится обратно в салон; опустив стёкла, он просовывает оба конца в окна и протягивает их Максу, который завязывает их узлом. Ёжик заводит мотор и ждёт от Макса сигнала о том, что тот готов.

Он это серьёзно?

— Хоть завещание составил? — хохочет Кир, обращаясь к Соколовскому. — Кому тачку отписываешь?

— А тебе всё не терпится избавиться от меня? — в тон ему отвечает Макс.

Пока наблюдаю за их перебранкой, понимаю, что где-то похожую ситуацию уже видел, но воспоминание накрывает меня только тогда, когда Ёжик провозит ржущего Макса пару кружочков и скидывает в сугроб неподалёку от машины Костяна.

— Слямзил идею из фильма «Погоня»? — с улыбкой спрашиваю. — Не думал, что ты фанат Лотнера…

— Давно хотел проверить достоверность того трюка, — фыркает в ответ Корсаков.

— Так что ж ты сам-то на капот не полез, ревизор хренов!? — угарает Макс и пуляет Егору в рожу снежок.

— Я почти уверен, что сюда надо добавить другое слово, — задумчиво роняет Костян.

— Я даже догадываюсь, какое, — ржёт Кир.

— Да, например придурок, — усмехается Матвеев.

— Идите к чёрту, — усмехается Егор.

Пока мы перебрёхиваемся, алкоголь успевает выветриться — да мы почти и не пили — и в машину я сажусь практически трезвым; тянусь за телефоном и открываю ВК, первым делом проверяя сообщения, которых было навалом от девчонок, но не от той, которую я хотел, хотя сообщение она прочитала.

Ну что ж, значит, пойдём другим путём.

Хорошо, что у меня смартфон на две сим-карты, и создать левую страничку в соцсетях не проблема.

Над своей второй личностью колдую примерно минут десять, чувствуя себя при этом хакером или агентом секретной службы; давно я уже не чувствовал себя так… по-мальчишески. По ощущениям это было даже круче азарта от гонок. Я завис только один раз — когда нужно было придумать имя; это должно было быть что-то нейтральное и не отталкивающее, хотя я всё равно сомневался, что Кристина ответит. В моей голове была куча вариантов, и ни один из них прилично не звучал; скорее всего, получив сообщение от «СуперМайка» или «Тарзана», она в лучшем случае так же промолчит, а в худшем — пошлёт куда подальше.

Оглядываюсь в ночную тьму и пытаюсь подобрать себе псевдоним, который выражал бы всё моё состояние, но в голову приходит только слово «один». Это звучит настолько жалко, что самому становится противно, так что я пишу просто «Странник». Вполне себе про меня: застрял где-то между жизнью и существованием, без определённых целей и взглядом в дерьмовое будущее.

Чтобы страничка не выглядела подозрительно, я зарегистрировался в разных сообществах на психологическую тематику и более-менее адекватные посты кинул себе на стену. На аватарку поставил парня в чёрном балахоне, а по возрасту мне теперь около двухсот лет. Хлипенькое прикрытие, но почему-то мне казалось, что это сработает.

Вновь захожу на страничку Кристины и прежде чем написать, некоторое время изучаю её фотографии; моё внимание приковывает одна, где девушка со щенком на руках — кажется, это такса.

Ещё через пару секунд я понял, что не могу оторвать взгляд от её бездонных глаз, призывно смотрящих на меня. Я хотел её — до белых пятен перед глазами — так, как никогда и никого не хотел; я хотел быть близко — так близко, чтобы кислород был один на двоих; чувствовать её каждой клеточкой тела и знать, что она целиком и безраздельно принадлежит мне одному. Но для того чтобы выдержать меня, она должна быть не меньшей оторвой, а Кристина на неё совсем не похожа, хотя до неё у меня никогда не было желания остаться с кем-то надолго. Я, конечно, слышал, что противоположности притягиваются, но если я люблю скорость, а она испуганно шарахается от одной только мысли об этом — на таких отношениях далеко не уедешь.

Отрываюсь от её лица и замечаю заинтересованный взгляд Костяна, направленный прямо на меня.

— Кто она?

— Случайно наткнулся, — вру первое, что приходит в голову.

— Ну да, конечно, — фыркает друг, но больше не произносит ни слова.

Возле дома Матвеева мы снова расходимся в разные стороны, и я ловлю такси, чтобы доехать до бабули и забрать у неё машину. А пока автомобиль неспешно двигается по городу, я пытаюсь придумать, что написать девушке, у которой, по всей видимости, хромает социализация. Если я правильно понял, абы с кем она разговаривать не станет, так что было важно правильно начать. Я набирал текст раз двадцать и столько же стирал всё подчистую, потому что эти сухие слова не зацепили бы даже мумию.

Куда подевалось моё грёбаное обаяние и умение обольщать?

Блядство.

Короче, к двадцать первому разу меня всё это задрало достаточно, чтобы написать самый искренний набор слов в совсем не мягком формате, на какой я только был способен.

«Привет. Не буду нести всю эту ванильную херню про «судьбу», сыпать комплиментами и пытаться казаться милым, потому что я совсем не такой. Я полный мудак и придурок, больной на всю голову, и для тебя совершенно не подхожу, но мне кажется, что мы вполне могли бы просто общаться и возможно даже стали бы друзьями. Я не буду принуждать тебя встретиться и узнать друг друга в живую и не претендую на звание жениха. Так что, если подобное тебя заинтересует — пиши».

Прежде чем передумать, нажимаю на «треугольник», отправляя сообщение, и прячу гаджет в карман куртки.

Чёрт.

По-моему, я превращаюсь в сталкера, одержимого до мозга костей. Ну и ещё я полный идиот, потому что только идиот всеми силами пытается проникнуть в жизнь девушки, от которой собирался держать подальше. Не могу расшифровать это дебильное чувство, когда ты понимаешь, что вам не по пути, но ты один хрен должен быть рядом. У меня либо расстройство личности, либо я просто от рождения дебил, хотя раньше я такого за собой не замечал. Я не верю в предназначение, истинные пары и судьбу, и вся вот эта моя ненормальная тяга к посредственной девчонке должна объясняться какой-то самой банальной хренью вроде тестостерона или нехватки секса. Хотя ладно, насчёт посредственной я загнул — кем-кем, а посредственной её точно не назовёшь. Но должно же этому всему быть простое объяснение, чёрт возьми, потому что и в любовь с первого взгляда я не верю!

Пока я закипаю на заднем сидении такси, в чате приходит сообщение.

«Ты неправильный ник выбрал», — пишет Костян.

Значит, сучёныш успел заметить, а теперь и остальным растрепит.

Ну и чёрт с ним.

«Если мне будет нужна консультация, я обращусь к нормальному психологу:)», — скалюсь в ответ.

Я прям вижу, как Матвеев на том конце города скуксился.

«Тебе надо было написать «Ебанат Натрия»:), — ржёт Костян. — А «нормального психолога» я тебе потом припомню!»

«Кто там кого куда не выбрал?» — вклинивается Ёжик.

«У тебя есть провод через в машине музыка играет?» — пишу подряд все слова, что подкидывает Т9.

Пару секунд в прямом эфире тишина.

«Не понял…» — честно признаётся Ёжик.

«Правильно, нехер бухать потому что:), — снова ржу. — Иди проспись, пьяная твоя морда, а то ты уже людей понимать разучился!»

Готов отдать руку на отсечение, что Корсаков сейчас сидит и чешет в затылке.

«Ну ты, Шастинский, и тролль:), — угарает Кир. — Он ведь утром всё поймёт, и ты получишь по загривку».

«Пусть сначала догонит!:)» — отправляю и блокирую гаджет до самого дома бабули.

Болтовня с парнями всегда немного разгоняет хандру, но когда приходишь домой — особенно к себе домой, где никто не ждёт — накрывает не по-детски; я не чувствую скуки или чёрной бездны внутри, просто складывается впечатление, что в моём доме всё должно быть по-другому, и чего-то не хватает. Не знаю, как это называется: подростковый кризис проходит иначе, а до кризиса среднего возраста я ещё не дотянул. Чёртова душа просто требовала того, чего я ей дать был ещё не готов — любовь и семью, но в моей голове я не мог представить, чтобы какая-то девушка ходила по моей квартире; носила кольцо на пальце, надетое мною в ЗАГСе; растила моего ребёнка. Какой из меня, к чёрту, отец, если я себя и постоянным парнем-то не представляю?!

В общем, в квартиру ба я проникаю с рожей, как у того вечно недовольного кота с инэта, вот только ба ещё не спит, а караулит меня у входной двери; и стоило только ей увидеть выражение моей морды лица, как она молча протопала на кухню и через секунду вернулась оттуда с рюмкой анисовой водки.

Её собственный рецепт.

Ядерная вещь.

— Всё настолько плохо? — понимающе спрашивает она.

— Ба, ты была молодой не так уж давно — когда по земле ещё бегали динозавры — так что должна помнить, какой это отстой, — фыркаю в ответ.

— Ты в точности как твой отец, — с лёгкой улыбкой кивает она. — Тот тоже вечно прячет за шутками свою боль и неуверенность.

— Давай обойдёмся без сеанса психотерапии, я спать пришёл, — ворчу ей, скидывая на пол ботинки и куртку. — Моя детская психика не вынесет такого перегруза.

— Вот ведь шут гороховый! — отвешивает мне шутливый подзатыльник, но я кривляюсь так, будто мой череп проломили железной битой. — Иди в душ и ложись, я уже приготовила тебе постель.

Разворачиваюсь к бабушке и целую её в щёку.

— Роза, ты лучшая!

— Давай-давай, пошевеливайся! — притворно хмурится ба. — Я с тебя сдеру плату по тройному тарифу за охрану твоего ржавого ведра!

— Между прочим, это «ведро» стоит подороже, чем твой сарай!

— Побазарь мне тут ещё!

Ржу и плетусь в сторону ванной, где быстро принимаю душ, а после заваливаюсь на кровать в одних спортивных штанах и моментально проваливаюсь в сон под мерный бубнёж бабули.

Ей Богу, прав был тот, кто сказал, что утро начинается не с кофе — оно начинается с выноса мозга под командованием бабули, которая сейчас больше напоминала генерала в юбке; ну знаете, того, кто обычно всех бесит и на уровне инстинктов заставляет себя ненавидеть.

— Ты смерти моей хочешь… — ворчу, натягивая одеяло на голову. — Дай мне всего пять минут, будь человеком!

— Твои пять минут были полчаса назад, — упрямо возражает ба. — Если ты сию секунду не оторвёшь свою задницу от кровати, то единственными колёсами в твоей жизни станут инвалидная коляска и обезболивающие!

Чёрт!

Отшвыриваю одеяло в сторону и сажусь на край кровати; это единственная черта характера, которая мне в Анне Андреевне не нравилась вот вообще — даже мёртвого поставить на ноги.

— Какая же ты по утрам доставучая, Роза, — потираю лицо ладонями.

— Это не я доставучая, — качает она головой, протягивая мне стакан воды и таблетку аспирина. — Просто кто-то слишком много бухает. Становишься таким же алкашом, каким был твой дед, Царствие ему Небесное!

— Так, давай только без вот этих вот намёков с утра пораньше, — фыркаю и топаю в ванную восстанавливать прежнюю версию Шастинского, которой на всё похер.

Когда блеском от улыбки можно ослеплять пилотов, а на голове воцаряется прежний небрежный шухер, возвращаюсь в комнату, где Розой уже и не пахнет, зато постель заправлена, а мои вещи аккуратной стопочкой сложены на покрывале. Это у неё осталось ещё с тех пор, как был жив дед: в доме вечно всё вычищено, вылизано и выглажено до такой стерильности, что обзавидовалась бы любая больница. Мелкому мне такая чистота была противна до скрипа зубов, и часто я на зло всем наводил здесь запредельный бардак — так что самому потом было лихо; дед не забывал взамен на это прохаживаться портупеей по моей многострадальной заднице — короче, всё моё детство прошло в режиме «бартера»: я вношу яркие краски в жизнь родных, а взамен получаю люлей.

Всё по-честному.

Хотя с косяками у нас какая-то взаимная симпатия с тех самых пор, если честно.

Натягиваю тёмно-серые джинсы, будто сшитые из разных кусков, и бело-серый свитер; кому-то серый цвет навевают скуку, но лично у меня к серым оттенкам другое отношение: не скука и посредственность, а динамика и изменчивость, потому что то, что сегодня кажется серым, завтра может стать чёрным или белым — в зависимости от обстоятельств.

А красный завтра так и останется красным.

Пока я рассуждаю о всякой хрени, Роза колдует на кухне, откуда уже тянутся такие умопомрачительные запахи, за которые можно родину продать.

— Продолжишь кормить меня в том же духе, я сдам тебе все дедовы заначки, — набивая рот оладьями с варёной сгущёнкой, бубню бабуле.

Роза резко замирает и поворачивается ко мне с железной лопаткой, которая в её руках больше похожа на орудие пыток.

— Хочешь сказать, что этот старый хрыч имел больше одного тайника? — с прищуром интересуется ба.

— Целых восемь, — ржу в ответ, наблюдая, как вытягивается от удивления лицо бабули. — Но это всё потом, мне на учёбу пора.

Чмокаю её в морщинистую щёку и выскакиваю в коридор, потому что хуже бабушки, которая злится, может быть только бабушка, которая злится на деда. Я такое уже видел, мне хватило. Ну и не удивлюсь, если сегодня во сне вместо Андрюхи увижу деда, который надаёт мне по шее за то, что сдал его со всеми потрохами.

Выскакиваю на улицу, где сентябрь, который по погоде больше напоминал январь, щедро посыпает мою голову снегом и поддаёт в спину ледяным ветром. Вообще такая хрень с погодой уже третий год подряд; а перед этим снег выпал аж в конце июля — будто реальной зимы было мало.

“Это север, детка” — заявил однажды Ёжик, а Костян предложил называть наш город Винтерфеллом, и это было чертовски в десятку.

Прыгаю в промёрзшее нутро автомобиля и беру в руки телефон, который уже разрывает от количества пропущенных звонков, сообщений, уведомлений и одного напоминания. Открываю последнее и понимаю, что чуть не пропустил семейный ужин, который устраивает отец последние четыре года — просто чтоб напомнить, что у нас всё ещё есть семья, хоть мы и потеряли многих. Сообщения чата игнорю, ровно как и пропущенные, а вот на одном сообщении из ВК меня конкретно клинит.

А всё потому, что автором сообщения оказалась Кристина.

От удивления пару минут тупо пялюсь на экран телефона и разминаю внезапно одеревеневшие пальцы.

«Ну, по крайней мере, ты честен — в отличие от остальных».

Охренеть.

Она ответила.

«Это не «нет», — пишу в ответ, пытаясь унять сердцебиение.

Чёрт, чувствую себя так, будто только что выиграл в лотерею всё, что только можно.

Сиюминутного ответа от неё не ожидаю, потому что, если верить уведомлению, она в сети была последний раз вчера в половине девятого вечера — тогда же она и прислала мне сообщение; а если судить по активности её страницы, она вообще редко пользовалась Контактом — и в основном только по вечерам. Сразу видно, что она не живёт виртуальной жизнью, хотя в наше время это скорее дикость, нежели крутость.

Правда, я считаю как раз наоборот.

В универ приезжаю, словно в тумане; все мысли забиты одной только Кристиной, у которой какие-то счёты с противоположным полом, и это должно нести негатив, но не несло лишь потому, что я знал, что при любом раскладе у меня всё ещё остаются мои парни. Нет, я понимал, что однажды мы морально вырастем и обзаведёмся семьёй — даже я, наверно — но это будет не в ближайшем будущем, так что беспокоиться об этом пока было рано.

И я ещё никогда в жизни так жёстко не ошибался, чёрт возьми, но об этом позже.

Парни уже тусовались на парковке возле своих машин; вот Корсаков поворачивает голову в мою сторону, и по его прищуренному виду я понимаю, что сейчас будет разбор вчерашних полётов. В принципе, я редко говорю, не подумав — только если лыко не вяжу — и в основном чистую правду, но иногда парни просто нарывались на словесный пропиздон. Вот взять хотя бы эту ситуацию — Ёжик с утра поди и не помнил, что вообще было во вчерашней развлекательной программе, но ему ведь явно кто-то напомнил мой последний издевательский пассаж.

И если судить по злорадному выражению лица Соколовского, сомневаться в том, чьих это рук дело, не приходилось.

Хмыкаю и выхожу из машины, практически сразу попав в захват Корсакова.

— Я, конечно, помню, что ты редкостный пиздабол, но вчера прямо-таки повысил свою планку, — ржёт он. — Ты вообще в курсе, что я полночи заснуть не мог, пытаясь разобрать ту херню, что ты изобрёл?!

Копируя его жест, обхватываю друга за плечи.

— Позволь уточнить, — с видом философа спрашиваю. — Ты сейчас обвиняешь меня в том, что ты, придурок, был настолько бухим, что не смог распознать мой дружеский стёб?

Лицо Ёжика на секунду принимает озадаченный вид, и я просто делаю жест рукалицо.

— Господи, дайте ему кто-нибудь «Сникерс», Корсаков сегодня безбожно тормозит, — угараю над другом.

Макс и Кир переглядываются.

— То самое чувство, когда он ещё за прошлый подъёб не поплатился, а уже напрашивается отхватить за новый, — хмыкает Соколовский в мою сторону.

— Если ты хочешь набить мне морду — только скажи, — отзеркаливаю в ответ и скалюсь во все тридцать два.

Натираю макушку Ёжика кулаком до слабых электрических разрядов, пока тот не начинает отбиваться, и мы впятером тащимся на пары — последнее место, где мне хочется быть; мимоходом замечаю в толпе знакомые карательные волосы и чувствую где-то глубоко внутри звериное желание поймать и сделать её своей, но я сцепляю зубы, отворачиваюсь и тупо следую за парнями до самой аудитории.

Как, чёрт возьми, переболеть эту хрень?

Всё-таки, жизнь странная штука.

Ещё вчера, если бы я получила сообщение от незнакомого человека — да ещё такого странного содержания, я бы просто удалила чат, а собеседника кинула в чёрный список; не знаю, что именно толкнуло меня прочитать и уж тем паче — ответить. Но его открытое признание чем-то зацепило меня — наверно, своей искренностью — и мне захотелось написать.

И, что самое смешное, я весь вечер прождала от него ответа.

Не думала, что после всего, что я пережила, я буду ждать сообщение от незнакомого и совсем не подозрительного парня. Мне хотелось с кем-то поговорить на эту тему, но мама либо закатит скандал, либо будет подпихивать меня к общению с ним, а мне всего лишь нужен дружеский совет. Света и Катя тоже не в счёт, потому что мы слишком давно не общались, чтобы я посвящала их в такие подробности своей жизни, а Женя… Она хоть и хорошая девчонка, всё же ещё не заработала моё доверие, потому что, если я что и поняла в этой жизни, так это то, что сказать можно все что угодно.

На большой перемене, когда мы с Женькой в столовой дружно заполняли подносы едой — откуда только аппетит взялся? — я попыталась максимально откровенно поговорить с ней на эту тему.

— Знаешь, в последнее время у меня складывается такое впечатление, что я всё делаю неправильно, — хмурюсь, комкая края кофты, пока Женя делала выбор между котлетой и курицей. — Хотя, конечно, может, так и есть, я не знаю…

— Я поняла, про что ты говоришь, — ухмыляется девушка. — Не в курсе, что ты конкретно имеешь в виду, но это происходит потому, что ты выходишь из своей зоны комфорта и делаешь что-то, на что раньше смелости не хватало. Знаешь, когда я первый раз красила волосы в розовый цвет, и мать орала на меня, мне тоже казалось, что я поступаю неправильно. Я раз двести порывалась пойти на поводу у своих страхов и сделать смывку, но как только руки тянулись к эмульсии, я заставляла себя разворачиваться, потому что розовые волосы — это то, о чём я мечтала долгое время. И я буду последней дурой, если стану слушать всех подряд и отказываться от того, чего хочу. Так что забей на это ощущение, оно пройдёт, а вот результат останется с тобой.

— Да, наверно, — неуверенно улыбаюсь. — А если окажется, что я всё же была не права?

Женя весело фыркает.

— Зато ты точно будешь знать об этом. Поверь мне — гораздо хуже, если потом окажется, что всё было верно, и ты пожалеешь о том, что не поступила так, как хотела.

Я чувствовала её правоту, но перестать нервничать всё равно не могла — в конце концов, такое поведение действительно больше мне было не свойственно.

— Ну, в общем-то, всё становится лучше, — задумчиво роняю в ответ. — Хотя мне по-прежнему как-то мерзко.

— Регрессия к среднему значению, — фыркает девушка в ответ.

Непонимающе хмурюсь, пока мы расплачивается на кассе и поворачивается в сторону столиков.

— Что?

— Регрессия к среднему значению, — повторяет Женя, выискивая глазами свободные места. — Это значит, что все возвращается на круги своя.

Что ж, это по крайней мере звучит оптимистично.

Мы вместе пытаемся отыскать среди толпы студентов свободный стол, но большая перемена в университете — это как распродажа в брендовом магазине: давка, ажиотаж и вечный галдёж, от которых сходишь с ума.

— Я вижу только один выход, — вздыхает Женька. — Видишь стол в дальнем углу?

Всматриваюсь в указанном направлении и замечаю парня, одиноко сидящего в компании книги.

— Да, и что?

— А то, что свободные места есть только рядом с ним. Правда, есть одна проблема.

— Он серийный маньяк? — пытаюсь пошутить.

Но Женька явно оценила мою неуклюжую попытку.

— Немного лучше — он гей.

Вновь всматриваюсь в парня, который, на мой чисто непрофессиональный взгляд, на гея был совершенно не похож: тёмно-синие джинсы, чёрная толстовка, чёрные ботинки; никаких украшений — кроме пирсинга в правом ухе — платочков, маникюра, розовых волос — ничего такого, что указывало бы на его нетрадиционную ориентацию; даже в руках он держал далеко не женский роман, а учебник по квантовой физике.

— Интересно, а он сам знает об этом? — посылаю Женьке снисходительную улыбку.

— Ха-ха, — копируя мой тон, отзеркаливает она. — Поверь мне, это не шутка. А жаль, такая потеря…

Словно в подтверждение своих слов девушка досадливо морщится, поправляя упавшую на лоб розовую прядь, и я понимаю, что она имеет в виду: парень действительно хорош собой. Не в моём вкусе, правда — слишком смазливое лицо, не чувствуется внутреннего стержня — но для большинства здешних девушек действительно серьёзная потеря.

Женька прёт вперёд словно волнорез, и перед ней как по волшебству, толпы студентов растекаются в стороны, как море перед Моисеем; вот в ком-ком, а в ней точно есть стальная жилка.

Ну и харизмы с обаянием ей тоже не занимать, учитывая, что даже я не смогла воспротивился её шарму, хотя ни мириться со старыми друзьями, ни уж тем более заводить новых не собиралась. Должно быть, я просто нуждалась в ком-то, кто будет способен вырабатывать не только негатив, но и сможет подзарядить меня положительными эмоциями.

Таких людей в моей жизни итак немного, так что ценен каждый.

Когда мы подходим к нужному столу, парень отрывается от учебника и поднимает свою блондинистую голову, вопросительно приподняв бровь.

— Привет, Ян! — лучезарно улыбается Женька. — Больше в столовой мест нет, так что у тебя на сегодня компания.

Подобная манера общения заставляет меня улыбнуться: моя новая знакомая если и танк, то весьма обаятельный.

— Присаживайся, Пеппа, не стесняйся, — копируя улыбку Жени, отвечает парень. — И ты, карамелька, тоже.

Карамелька?

Я немного обескуражена, но все равно улыбаюсь — то ли потому, что не знала, как ещё реагировать на все это, то ли потому, что Ян не был парнем — если иметь в виду его ориентацию. Ну и в общем-то было иронично осознавать, какая нелепая компания собралась за одним столом.

Гей, неформалка и девушка с покалеченной психикой.

Обхохочешься.

Пока Женя с Яном обсуждают последние сплетни, я ковыряюсь вилкой в салате и пытаюсь абстрагироваться от ощущения дискомфорта в компании практически незнакомых мне людей. В моей новой группе все казались вполне дружелюбными, но моя паранойя и здесь не давала мне покоя: каждый раз, выходя за дверь, я рисовала в голове картинки того, как мои одногруппники перемывают мне кости и смеются над моей зажатостью; уровень моей мнительности уже дошёл до того, что я сама себя наградила прозвищами «блаженная» и «юродивая» от лица однокурсников.

Оставив в покое салат, я опёрлась локтем о поверхность стола и уронила голову на ладонь; Женька весело мне подмигнула, на что получила в ответ вымученную улыбку, и вновь окунулась с головой в беседу с Яном. Мне отчасти было завидно их дружескому общению: когда-то — кажется, это было в прошлой жизни — я была в центре внимания, за моим столом всегда собиралась большая компания; сейчас половина из моих прежних знакомых смотрели на меня снисходительно, а остальные предпочитали делать вид, что мы вообще друг друга не знаем.

Внезапно как будто что-то меняется в воздухе; не знаю, как это объяснить — словно кто-то щёлкнул пультом, и вместо умеренных широт я оказалась в субтропиках. Воздуха в лёгких как будто перестало хватать, и вместо кислорода я вдыхала раскалённые пески; затылок обжигало, словно к голове кто-то приложил раскалённый кусок железа — я даже провела по затылку рукой, чтобы убедиться, что там ничего нет. Оборачиваюсь, чтобы узнать, кто прожигает меня взглядом, и натыкаюсь на Лиса — само высокомерие и уверенность в себе воплоти. Разворачиваюсь обратно к своей компании и совсем не вежливо перебиваю их милую беседу.

— Кто сидит там, за центральным столом? — тихо спрашиваю у Женьки.

Черновой, которая сидит как раз напротив меня, нет нужды оборачиваться, чтобы узнать, о ком идёт речь.

— Кто это? — недоверчиво спрашивает она. — Ну, ты даёшь. Видимо, ты действительно выпала из жизни, раз не знаешь их. Они вроде местных знаменитостей — самые богатые, популярные и желаемые среди девчонок. Их всегда пятеро, и никого в свой закрытый клуб они не пускают — будь то парни или девушки. Кирилл Романов, Максим Соколовский, Егор Корсаков, Костя Матвеев и Лёшка Шастинский. — Женька на мгновение сбивается с мысли. — Последний как раз сейчас смотрит на тебя.

Меня словно окатывает холодной водой — мне уже с головой хватило общения с противоположным полом — так, что до сих пор в себя прийти не могу; не хватало ещё связаться с избалованным мажором.

— Вот что я тебе скажу, — Чернова наклоняется ко мне поближе. — Лучше не связывайся с такими, как он, потому что ничем хорошим это не закончится; а что-то подсказывает мне, что быть игрушкой на один день ты не захочешь.

Впереди ещё целых две пары, а я уже сейчас понимаю, что их не выдержу, потому что стены давят на меня, будто у меня клаустрофобия. Меня хватает только досидеть большую перемену, а после я пробкой вылетаю из института; около двадцати минут я просто сижу на скамейке у главного входа, пытаясь надышаться, а после медленно бреду в сторону парка, за которым находится мой дом.

Осень в этом году выдалась совсем не осенняя — как и в предыдущие три; листья ещё толком пожелтеть не успели, как их щедро припорошило снегом. Не удивлюсь, если однажды у нас из всех сезонов останется одна только зима. Снег приятно скрипел под ногами, разгоняя тишину парка, от которой было не по себе, и я жалела, что рядом нет Каина — всё-таки с ним мне спокойнее. А ещё было жаль, что я, кажется, интересую теперь не только Сергея, но ещё и Лиса; только если Сергей учится в другом университете, то с Лёшей мы сталкиваемся каждый день, и мне это не нравится.

Может, я была неправа, когда отказалась от онлайн-обучения?

Оглядываюсь вокруг в поисках людей и облегчённо выдыхаю: здесь достаточно свидетелей, чтобы я чувствовала себя в безопасности, так что я разрешаю себе прогуляться немного вместо того, чтобы сидеть дома и пялиться в окно. Как в детстве подставляю ладонь, на которую хлопьями падают и тут же тают от тепла снежинки. Я тоскую по тому времени, когда можно было безбоязненно идти по улице, не оглядываясь по сторонам; мне не хватает того чувства уверенности, которое у меня бесцеремонно отняли; мне больно от того, что есть всего пара людей, которым я могу доверять, хотя иногда мне кажется, что и они тоже лгут. Я устала от мнительности и паранойи настолько, что временами хочется просто кричать и бить всё вокруг в приступе истерики, но я не знаю, как всё это исправить.

Закапываюсь в мысли настолько, что совсем не замечаю выросшую передо мной из ниоткуда фигуру… Сталевского. Привычно шарахаюсь в сторону, испытывая ужас и отвращение, пока Сергей мерзко скалится.

— Прогуливаешь учёбу, красавица?

О Боже, только бы меня не стошнило.

— Не твоё дело, — как можно уверенней отвечаю, хотя внутри всё дрожит. — Дай пройти.

Делаю шаг в сторону, чтобы обойти его, но Сергей копирует моё движение и снова загораживает мне дорогу.

— У меня идея получше, — качает головой. — Давай я провожу тебя до дома, а то вдруг с тобой по пути что-то случится — я себе этого не прощу.

Похоже, меня всё-таки вырвет — всего от одной мысли о том, что я должна буду идти рядом с этим чудовищем.

— Если кто и способен сделать мне больно, так это ты, — со злостью отвечаю и одёргиваю руку, которую Сергей попытался взять в свою. — Лучше уйди по-хорошему, потому что в противном случае я напишу заявление в полицию.

Сталевский снисходительно фыркает.

— Как показывает практика, ты на это не способна. — Он проводит кончиками пальцев по моей щеке, отчего я дёргаюсь, как от удара током. — Иначе я давно уже мотал бы срок.

— Это не поздно исправить, — шепчу в ответ, чувствуя, как по щекам ползут слёзы — там, где только что были пальцы Сергея. — Оставь меня в покое. В городе полно девушек, которые мечтают о твоём внимании.

— Но мне нужна только ты, — роняет он в ответ с какой-то грустью, и в его глазах я замечаю печаль — настолько искреннюю, что начинаю чувствовать себя растерянной. — Я ведь действительно был влюблён в тебя.

— И нашёл самый хороший способ показать мне свою любовь, — с ненавистью шиплю ему в ответ. — Ты не достоин, чтобы тебя хоть кто-то любил!

Печаль моментально слетает с его лица, словно маска; как в замедленной съёмке наблюдаю за волнами гнева, застилающими его лицо, а после он поднимает руку; чтобы ударить меня или прикоснуться — не знаю, вот только что-то сделать он не успевает, потому что его руку кто-то перехватывает.

— Неужели такую дубину родители не научили уважать женское «нет»? — слышу сухой и суровый голос старушки. — Катись отсюда, пока ещё ходить можешь! И что бы я больше не видела тебя рядом с этой девочкой, ты меня понял?

Сергей, внезапно побелевший, резко кивает и бросается выполнять приказ старушки — по-другому её тон не воспринимается.

— Ты в порядке, детка? — обращается она теперь уже ко мне. — Святые Небеса, да ты вся дрожишь! Пойдём-ка со мной, напою тебя горячим чаем.

Хочу возразить ей и сказать, что мне лучше пойти домой, но язык будто прилип к нёбу; не знаю, почему, но, когда старушка взяла меня под руку, я покорно пошла за ней следом — до самой девятиэтажки, которую столько лет наблюдаю из окон родительской квартиры.

Ну, хоть домой возвращаться будет недалеко.

В квартире у старушки оказалось очень чисто, светло и уютно и совсем не похоже на то, как живут среднестатистические бабушки: никаких сорока кошек и неприятных запахов. Да и старушка совсем не была похожа на старушку — как-то молодо выглядит, не опирается на трость и какая-то… живая, что ли.

— Что застыла в коридоре, как неродная? — улыбается она, и я не могу сдержать ответной улыбки. — Проходи, садись.

Вхожу в кухню, выполненную в светло-кофейных тонах, и сажусь за круглый стеклянный стол, на котором полно всяких сладостей в вазочках: печенье, конфеты, пряники — всё, что душа пожелает; даже розеточки с вареньем и мёдом были здесь.

— Простите, как к вам обращаться? — робко спрашиваю, но почему-то не испытываю неловкости оттого, что сижу в гостях совершенно незнакомой женщины.

— Меня зовут Анна Андреевна, но ты можешь называть меня бабушка Анна или просто бабушка, — улыбается она, разливая ароматный чай по двум чашкам.

— По вам не скажешь, то вы бабушка, — всё так же робко роняю в ответ.

— Мой внук говорит то же самое, — смеётся Анна Андреевна, усаживаясь рядом и ставя передо мной чашку. — Пей, пока горячий.

Примерно минут десять мы в полной тишине пьём чай, думая каждая о своём; мне нравилось чувство такта этой женщины — она совершенно не пыталась залезть ко мне в душу, как я подумала сначала; не расспрашивала о Сергее и вообще вела себя так, будто нет ничего такого в том, что мы вообще находимся под одной крышей.

— Наверно, мне пора домой, — уже по привычке комкаю края кофты.

Анна Андреевна на секунду прищуривается.

— Если хочешь, могу подарить тебе ружьё, чтобы в следующий раз этот упырь сто раз подумал, подходить ли к тебе.

По её лицу совершенно невозможно было понять, серьёзно она говорит или шутит, так что я не знала, испугаться мне или засмеяться.

— Он не всегда был таким, — удивляясь сама себе, защищаю Сергея.

Хотя это ведь правильно — объективно судить о человеке можно лишь зная все причины и обстоятельства его поведения.

А мне не хотелось выставлять его злодеем, даже если он действительно такой.

— Хочешь сказать, что он не всегда приставал к девушкам на улице? — хмыкает женщина. — Да у него же на роже отпечаток тюремных решёток! Попомни моё слово, зайка: однажды этот идиот допрыгается и окажется там, где ему самое место!

— А что, если я сама виновата в том, что он стал таким? — вырывается у меня.

Не знаю, что именно заставляет меня продолжать говорить, но рядом с Анной Андреевной мне почему-то впервые за долгое время стало спокойно, и язык будто зажил собственной жизнью: я рассказала ей абсолютно всё. Даже несмотря на то, что временами мне было стыдно продолжать, я не могла заставить себя замолчать, словно должна была в кои-то веки выговориться хоть кому-нибудь. Анна Андреевна не перебила меня ни разу; только иногда участливо гладила меня по коленке и возмущённо ахала. И когда я закончила свою невесёлую историю, то почувствовала, будто только что освободила душу от гадкой чёрной жижи, в которой тонула на протяжении последнего года.

Даже дышать стало легче.

А вот смотреть на женщину было немного страшновато, потому что каждый воспринимал мою ситуацию по-разному: кто-то жалел меня, кто-то говорил «так ей и надо», а кто-то просил не делать из этого драмы и не привлекать к себе итак избыточного внимания. Иногда — спасибо «друзьям» — я чувствовала себя какой-то извращённой пародией на Шурыгину, которая не так давно «прославилась» на весь мир, но в отличие от неё мне всего этого было не нужно. Я вообще раньше мало задумывалась о том, что со мной будет дальше — после школы и университета — когда окружающим не будет дела до того, где я отдыхала этим летом, или какого бренда мои вещи; их будет интересовать лишь мой опыт, мои умения и навыки, необходимые для выполнения служебных обязанностей.

Я не думала о будущем совершенно, и оно само подумало за меня.

— Ты слишком много на себя берёшь, — произносит женщина наконец. — Всё это случилось с ним гораздо раньше — задолго до того, как ты дала пинка его раздувшемуся эго и чувству вседозволенности. Быть может, подлила немного масла в огонь, оказавшись не в том месте не в то время, но уж точно не была катализатором. Если я правильно поняла, паренёк боялся своего отца, который не гнушался ни дешёвого пойла, ни битья беззащитных жены и ребёнка; страх рождает гнев — что с Сергеем и случилось — а гнев рождает насилие — что с Сергеем и случилось. И это необратимый процесс, если некому вовремя вмешаться. Так что перестань винить себя во всём этом дерьме, которое не имеет к тебе никакого отношения.

Её резковатые слова били по ушам, потому что я не привыкла к таким прямолинейным выражениям эмоций, но зато это было очень доходчиво.

— Может и так, но почему я чувствую себя так мерзко? — спрашиваю с отчаянием, потому что даже психолог, которому за сеансы были заплачены огромные деньги, так и не мог дать мне ответа на этот вопрос.

А он был мне очень нужен.

— И будешь чувствовать, пока не примиришься сама с собой, — хмурится Анна Андреевна. Даже в этом простом изгибе её бровей чувствуется внутренний стержень. — Ты должна принять себя, принять то, что с тобой случилось, пусть даже это было гадко. Твоя зажатость, мнительность, паранойя и неуверенность возникли от того, что ты не хочешь возвращаться в себя, стать снова той, кем ты была раньше. Ты не можешь быть никем, и твой разум создаёт альтернативную личность.

— Но это сложно, — вздыхаю и потираю лицо ладонями. — Я просто не уверена в том, жива ли ещё прежняя я, и есть ли мне к кому возвращаться. Вдруг у меня не выйдет?

— Чушь какая! — отмахивается Анна Андреевна так, будто я действительно сморозила глупость. — Только представь, сколько событий и перипетий должны были случиться с начала существования Вселенной, сколько переменных совпасть, чтобы ты стала такой, какая ты есть! А ты опускаешь руки и разводишь нюни из-за одного камешка, попавшего под ногу во время пути!

— Это скорее было похоже на столкновение Титаника с айсбергом, — не соглашаюсь.

— И ты что же, хочешь пойти на дно, как и он?

Вздрагиваю от её резкого прищура, проникающего в самую душу, но чувствую себя гораздо лучше, чем час назад; представляю на секунду, что означает слово «дно» в социальном смысле и содрогаюсь.

Я так совсем не хочу.

Женщина удовлетворённо кивает.

— Да, ты понимаешь, о чём я говорю. — Она резво поднимается на ноги, будто ей на самом деле двадцать, и вновь щёлкает чайник. — Мне пришлось вытаскивать свою семью из дерьма похлеще, когда мой сын и внуки потеряли жену и мать; тебя сломали, но ты всё ещё в состоянии что-то изменить, наказать обидчиков; мой сын уже ничего не может поменять, не может вернуть мать своим детям — вот где боль и безысходность.

Её слова бьют наотмашь не хуже пощёчин, но это было как-то по-хорошему — так бывает, когда вытаскиваешь занозу из пальца. Они отрезвляли, сбрасывали пелену отчаяния с глаз и давали крепкий пинок, мотивируя действовать.

— Но мне страшно.

— Помни, что я говорила о страхе — к чему он приводит. — Не терпящим возражений тоном отрезает Анна Андреевна. — Хочешь в конце концов стать такой же, как этот Сергей?!

Вздрагиваю от одной только мысли о том, чтобы быть на него похожей.

— Ни за что!

— Тогда сделай одолжение: перешагни через свою гордость и свои страхи быть опозоренной и воздай уже этому говнюку по заслугам! Дай другим девочкам с похожими судьбами веру в себя и уверенность в том, что зло наказуемо! Что нельзя бояться и прятаться по углам, давая позволение этим уродам и дальше делать всё, что им захочется!

Вау.

Просто вау.

— А что мне делать с доверием? — спрашиваю с надеждой.

Сегодня я получила столько ответов, что надеялась получить и ещё один — самый важный.

— А что с ним?

— Как заново научиться доверять людям, зная, что они могут в любую минуту соврать в глаза?

— Не путай доверие с верой, — усмехается женщина. — Ты, не задумываясь, падаешь, потому что знаешь, что тебя поймают — это доверие; а то, о чём говоришь ты, называется вера — это две разные вещи. Никто не просит тебя слепо верить всему, что говорят другие — так поступают только набитые дураки и наивные девочки, а ты ни та, ни другая. Научись распознавать изменения в тембре голоса и жестах, и ты научишься распознавать саму ложь. Человеческая душа — очень хрупкий и тонкий инструмент; она чувствительна к любой, самой малейшей лжи или утайке. Научись пользоваться этим инструментом, и сможешь избежать любого обмана, а с ним и проблем.

От переизбытка эмоций на глаза наворачиваются слёзы, а кисть правой руки сводит судорогой, но это тоже отрезвляющая боль. Не думаю, что после всего, что я сегодня услышала, я буду воспринимать боль как-то иначе, кроме как сигнал к действию.

— Вы пойдёте со мной? — спрашиваю, не подумав, а после даю себе мысленную затрещину: не хватало ещё, чтобы во мне увидели легкомысленную дурочку.

Но Анна Андреевна меня удивляет.

— Я уж думала, ты не попросишь, — улыбается в ответ.

Что-то есть в ней, непонятное для меня; что-то, что против воли цепляет за самое сердце и велит довериться.

— Думаю, теперь мне и правда пора идти, — говорю спокойно и уверенно — так, как не говорила уже давно.

Женщина открывает рот, чтобы ответить, но её перебивает внезапно раздавшийся звонок домофона.

— Мой внук тебя проводит.

Не скажу, что после этих слов мне стало не по себе, но приятного всё равно было мало.

— Да мне недалеко, пятиэтажный дом по соседству! — возражаю.

— В этом жутком тёмном дворе?! Бог мой, да ни за что на свете ты не пойдёшь туда одна! Я учу тебя быть стойкой, а не глупой!

Анна Андреевна направляется в коридор встречать внука и заодно лишает меня возможности отказаться. Примерно пять минут требуется её внуку, чтобы преодолеть шесть лестничных пролётов и влететь в квартиру, словно океанический тайфун. Я слышу, как Анна Андреевна журит внука за то, что тот вчера не появился у неё, и предупреждает, что сегодня у неё гости, поэтому просит «сдерживать свой грязный язык при девочках».

Мне становится не по себе уже тогда, когда слышу голос её внука — приглушённый стенами, но всё равно неуловимо знакомый.

А когда они оба входят в кухню, и я вижу его лицо, моё собственное вытягивается от удивления.

Не бывает таких совпадений.

— Ты! — восклицает вошедший Лис, с удивлением переводя взгляд с меня на свою… бабушку.

Вот это конец дня.

Обалдеть можно.

У Лёши с речью явно нет никаких проблем — в отличие от меня; пока я пытаюсь отойти от шока, парень приходит в себя и прячет руки в карманах джинсов.

— Да, а вот это уже интересно, — слышу голос Анны Андреевны, которая с хитрым прищуром — теперь понятно, в кого он у Лёшки — переводит взгляд с меня на внука. — Знать, сама судьба привела меня сегодня в тот проклятущий парк, не иначе.

— Ой, ба, давай без этой твоей романтической хрени, — морщится парень. — Я ещё от вчерашнего разговора не отошёл.

Мои брови взлетают вверх: передо мной стоял типичный циник.

— Можно я уже пойду? — неуверенно вклиниваюсь в их «разговор».

Вот в присутствии внука Анны Андреевны мне уже не так комфортно, как было минуту назад — быть может, потому, что уж слишком много самоуверенности исходило от него. Анна Андреевна была строгой, но при этом достаточно открытой, а Лёша производил впечатление легкомысленного человека с перекати-полем в голове вместо мозгов.

В общем, по ощущениям он был скорее братом Сталевского, чем внуком Анны Андреевны.

— Кажется, мы уже говорили на эту тему, — отрезает женщина. — Уверена, мой внук не откажется проводить тебя домой, потому что в противном случае у него будут крупных неприятности.

— Ты же видишь, она не хочет идти со мной, — упирается парень, а мой уровень ощущения комфорта падает до критической отметки.

Не хватало ещё, чтобы они из-за меня поругались.

— Конечно, она не хочет! — кипятится Анна Андреевна. — Да и кто бы захотел идти куда-то с таким напыщенным засранцем?! Будь так добр, убери со своего лица эту дурацкую ухмылку и не веди себя так, будто тебя пучит! Ты же мой внук, должны же у тебя быть хоть какие-то манеры, ради всего святого!

Прикусываю губы чуть ли не до крови, потому что желание рассеяться над ситуацией чрезмерно велико, хотя здесь нет ничего смешного.

Наверно, нервы сдают от событий сегодняшнего дня.

Лёша закатывает глаза и вздыхает так, будто его только что официально сослали в Сибирь на рудники, но разворачивается, открывает входную дверь и делает мне приглашающий жест рукой; хотя с его выражением лица он с таким же успехом мог сказать мне «Выметайся!».

Но у меня, в отличие от него, с воспитанием всё было в порядке, так что я сначала подхожу к Анне Андреевне попрощаться.

— Спасибо вам за всё, что вы сделали для меня сегодня, — искренне благодарю женщину и пытаюсь сдержать накатывающие волнами слёзы.

— Говоришь так, будто мы с тобой больше никогда не встретимся, — фыркает она в ответ и приобнимает меня за плечи. — Ты просто помни, что между нами не сотни световых лет, а всего-то старый захудалый двор; если тебе будет нужен свет, или просто захочется с кем-то поговорить, знай, что мои двери всегда для тебя открыты.

Шмыгаю носом и киваю, мягко выпутываясь из её объятий.

— Между прочим, здесь в прошлом году сделали ремонт, а вы обе сейчас затопите весь дом, — ворчит за моей спиной Шастинский. — Вам не стыдно — пускать насмарку труд простых работяг?!

— И где только подевались твои манеры?.. — вздыхает женщина и уходит куда-то вглубь квартиры.

Пока мы спускаемся вниз, я пытаюсь абстрагироваться от мысли, что иду рядом с малознакомым парнем; и пусть он хоть трижды будет внуком Анны Андреевны, это ни о чем не говорит.

Может, мать Гитлера тоже была хорошей женщиной.

Правда, атмосфера между нами резко меняется, стоит нам оказаться на улице; с Лёши будто слетает шелуха, когда он выходит под снегопад и поворачивается ко мне.

— Где ты живёшь? — спокойно и участливо спрашивает он.

— В соседнем доме, — отвечаю тихо и рукой неуверенно указывают направление. — Слушай, ты правда не обязан провожать меня, здесь ведь недалеко, я вполне могу дойти сама.

— Нет, не можешь, — как-то по-мужски не соглашается Лис, и я чувствую силу, волнами исходящую от него, но она не пугает, а, наоборот, успокаивает. — В это время суток небезопасно ходить по тёмным дворам в одиночку — особенно такой красивой девушке.

Вот ей Богу, если бы подобный комплимент отпустил Сталевский, меня бы уже давно скрутило спазмом от приступа тошноты, но с Лисом такого я почему-то не испытывала; вместо этого я почувствовала лишь какое-то внутреннее волнение — как бывает, когда разворачиваешь ленточку на долгожданном подарке.

Лёша кивает, предлагая мне наконец двинуться в путь через двор, кишащий шумными подростками, которые оккупировали лавочки, и молодыми людьми постарше с бутылками в руках. Наш двор и в светлое время суток не был безопасен, а уж ночью…

Кто-то из подростков швыряет в железную урну не то бутылку, не то камень — в общем, звук получается громким, резким и довольно неожиданным; шарахаюсь ближе к Лису, но до конца свои действия осознают лишь тогда, когда он уверенно сжимает одну мою ладонь своей рукой.

Второй ладонью я намертво вцепилась в его предплечье.

— Все хорошо, не бойся, — фыркает парень и поудобнее перехватывает мою руку, которую я, придя в себя, пытаюсь отнять, но всё без толку. — И меня тоже бояться не стоит, я ведь не серийный маньяк.

Напускаю на себя уверенный вид, чтобы скрыть внутреннюю дрожь.

— Конечно, любой маньяк так и сказал бы.

Слышу его тихий смех, от которого по внутренностям разливается спокойствие, и пытаюсь договориться с той частью себя, которая вопит от возмущения, потому что я всё ещё позволяю Шастинскому держать мою руку.

«Это не симпатия, — уговариваю себя. — Всего лишь компромисс, чтобы не было страшно».

— Это твой дом? — вырывает меня из мыслей Лёша.

Осматриваюсь и киваю, пытаясь понять, почему мне вдруг стало грустно.

Господи, Кристина, только не говори, что тебе понравилось идти под руку с этим насыщенным индюком!

— Может, проводить тебя до квартиры? — Он слегка вопросительно приподнимает бровь.

— Не нужно, подъезд у нас точно спокойный.

И это действительно так: в основном, соседство здесь составляли одинокие пенсионеры и семьи с маленькими детьми, так что опасаться было некого.

Разве что темноты, которой я боюсь до чёртиков.

Но не признаваться же в этом Лису!

— Тогда я пошёл, — криво улыбается парень, и на секунду мне мерещится озорной мальчишка с пляшущими чертями в глазах.

— Спасибо, что проводил, — неуверенно отвечаю и чувствую себя при этом глупо, но ещё сильнее мне хочется наконец оказаться в родных стенах своей комнаты размером два на два.

Робко машу ему рукой и скрываюсь в тихом и тёмном подъезде; чтобы подниматься было не так страшно, считаю ступеньки, потому что лифта у нас отродясь не было, и в квартиру буквально влетаю.

Вдох-выдох, Кристина.

Ты в безопасности.

— Привет, дорогая, — улыбается из кухни мама. — Как день прошёл?

— Хорошо, — неуверенно улыбаюсь в ответ, впервые осознавая, что говорю правду. — Немного устала и слегка проголодалась, а так всё в полном порядке.

Кажется, мой ответ удивляет родительницу, если судить по тому, как лихорадочно засветилось её лицо.

— Отлично! В таком случае переодевайся и приходи ужинать — отец сделал твою любимую курицу под ореховым соусом.

Киваю и скрываюсь в своей комнате, с опозданием осознавая, что забыла у Анны Андреевны свою сумку с конспектами. Отвешиваю себе мысленно подзатыльник и делаю в голове пометку зайти к ней завтра перед парами. Скидываю тёплый свитер и джинсы и прихватываю с собой в душ пижаму — хлопковые шорты и топик на тонких бретельках сливочного цвета. Запах яблочного шампуня и ванильного геля для душа напоминают мне, что я та же девушка, что и сегодня утром, и немного успокаивают взбудораженные нервы.

После водных процедур натягиваю на слегка влажное тело пижаму и застываю перед зеркалом; оно запотело от пара, и я едва могу различить в нём очертания своего лица, но мне всё равно страшно. Выдыхаю и вспоминаю всё, что говорила Анна Андреевна: принять саму себя и то, что со мной случилось; но как можно принять всю эту грязь? Как относиться к себе без презрения после всего? Ходить с завязанными глазами и отворачиваться от отражающих поверхностей гораздо проще, чем набраться духу и заглянуть в лицо настоящему. Но я всё же поднимаю руку и провожу ею по поверхности зеркала, оставляя за собой чистую линию, и всматриваюсь в уже ставшие незнакомыми черты.

Первыми, конечно же, отмечаю глаза, которые, кажется, стали как-то глубже что ли; в них потух прежний блеск — вместо этого чётко была видна печать боли, перенесённой за прошедший год, и от этого они делали меня старше, чем я есть. Черты лица немного заострились; щёки впали, и чётко вырисовывались скулы; волосы казались тусклыми и безжизненными…

Как будто из меня потихоньку кто-то высасывал жизненные силы, и теперь я медленно превращаюсь в мумию.

Господи, и на это страшное тощее существо запали сразу два парня?

Ну хорошо, допустим, Сергей положил на меня глаз ещё до того, как превратилась в жертву холокоста, но почему то же самое случилось с Лёшей? Нужно быть абсолютно слепым, чтобы ему понравился кто-то вроде меня; не то, что бы меня это заботило, но озадачивало однозначно. Конечно, я осознаю, что весь мой внешний вид — да и внутренний тоже — это не мой добровольный выбор, только легче от этого не становилось.

Возвращаюсь в комнату, где подсушиваю волосы полотенцем, и открываю на ноутбуке ВК, чтобы узнать, нет ли каких новостей по учёбе. Внимание тут же приковывают висящие в личке сообщения, и я тут же лезу туда, догадываясь, кто может быть одним из отправителей, и от этого тело заходится какой-то странной дрожью.

Мне страшно и любопытно одновременно.

Одно сообщение оказывается от Женьки.

«Не знаю, подойдёт ли, но мне кажется, это твоя тема, — пишет девушка. — Так или иначе, у всех нас проблемы чаще всего связаны с парнями J».

К тексту была прикреплена песня «КейСи — Бог с тобой»; вообще-то, мне не нравится, как поют девушки, но эта меня действительно цепляет, хотя на словах «мне уже не больно» и «я больше не заплачу» я чувствую как раз-таки противоположное.

А вот второе сообщение действительно оказывается от Странника.

«Это не «нет», — читаю, и почему-то представляю его улыбку, когда он набирал этот текст.

Потираю лицо ладонями и подхожу к окну; вглядываюсь в темноту, которая рябит горящими окнами девятиэтажки, и пытаюсь понять, почему из огромного количества пользователей этот парень со странным ником выбрал именно меня. Почему ему показалось, что именно со мной он сможет подружиться — пусть и только виртуально? Ему хватило нескольких взглядов на мои фотографии, чтобы понять, что я за человек? Такое под силу только психологу и то не всегда…

Опускаю взгляд и замечаю фигуру Лиса, сидящего на скамейке у моего подъезда.

Почему он всё ещё здесь?

Словно чувствуя на себе мой взгляд, парень поднимает голову, и я шарахаюсь от окна: не хватало ещё, чтобы он подумал, будто я за ним подсматриваю…

Бросаю беглый взгляд на экран монитора и выхожу из комнаты: ничего страшного не случится, если я отвечу своему совсем не странному «другу» чуть позже.

— Ты сегодня поздно, — удивлённо констатирует папа. — Обычно ты стараешься вернуться домой до темноты.

— Да, я… немного задержалась в библиотеке, — вру без зазрения совести.

Думаю, родители пока не готовы узнать о том, что я полдня провела в квартире у незнакомой женщины, сбежав от парня, который меня изнасиловал.

Да уж, разговор был бы тот ещё.

— Но ты хотя бы начала выбираться из своей раковины, это похвально, — улыбается мама. — Я уже и не надеялась на это.

Виновато улыбаюсь, прекрасно понимая, что весь этот год трудно было не мне одной — мои родители тоже настрадались, слушая мои истерики как ночью, так и днём; я мучила всех, считая, что у меня есть на это полное право…

Боже, какая же я эгоистка…

— Я стараюсь исправиться, — заверяю обоих родителей. — Честно.

— Это здорово, милая, но ты не обязана делать то, что тебе не хочется, — качает головой мама. — Не нужно пытаться быть другой просто потому, что от тебя этого ждут другие; не нужно подстраиваться под кого-то, потому что для кого-то новая ты стала неудобной. Будь собой. И не позволяй никому делать из тебя кого-то другого.

Киваю, со вздохом впитывая в себя прописные истины, и начинаю за обе щеки уплетать свой ужин: надо же, я и не знала, что так сильно хочу есть, пока не взялась за вилку.

Видать, стресс от очередной встречи со Сталевским даёт о себе знать.

После ужина папа зовёт меня посмотреть с ним фильм, но моё неуёмное желание ответить Страннику с каждой минут всё сильнее, так что я отказываюсь и прямиком иду к себе, где сажусь за ноутбук.

«Почему именно я?» — спрашиваю и с удивлением понимаю, что мой собеседник сейчас онлайн.

«Что ты имеешь в виду?» — тут же получаю в ответ.

«Ну согласись, что ткнуть пальцем в небо и с первой попытки попасть на мою страничку в такой глобальной соцсети было бы попросту нереально. Значит, ты сознательно выбрал именно меня. Вот я и спрашиваю — почему?»

Несколько минут он просто молчит, хотя по-прежнему остаётся в сети, и я уже начинаю думать, что ему нечего ответить, когда он начинает набирать сообщение. Его ответ получается довольно объёмным, если судить по тому, что печатал он минут семь, но то, что я прочитала, заставило моё сердце ухнуть куда-то вниз:

«Я бы тебя на руки взял,

Я бы тебя взял и унёс,

Тихо смеясь на твои «нельзя»,

Вдыхая запах твоих волос.

И, не насытившись трепетом тел,

Стуком в груди нарушая тишь,

Всё просыпался бы и глядел,

Плача от радости, как ты спишь.

Я бы к тебе, как к ручью, приник,

Как в реку в тебя бы вгляделся я,

Я бы за двести лет не привык

К бездонной мысли, что ты моя.

Если бы не было разных «бы»,

О которые мы расшибаем лбы…»

Теперь наступает моя очередь на несколько минут впасть в ступор и потерять дар речи от прочитанного. В этом стихотворении — пусть и не Странник был его первоначальным автором — чувствовалась душа, как если бы он писал её искренне, а не просто для того, чтобы произвести впечатление на наивную дурочку. И впервые за весь год меня не штормило от омерзения и не хотелось отмыться от мысли о том, что мной заинтересовался парень. Внутри растекалось приятное тепло, согревающее душу, а сердце соревновалось с лёгкими в скорости — я даже мыслей своих не слышала от его стука.

Очевидно, я молчала слишком долго, потому что снова получаю сообщение от Странника.

«Я же говорил, что мы с тобой друг другу как пара не подходим, но это не значит, что я этого не хочу, — читаю и снова чувствую жар — на этот раз иного рода, и меня это пугает. — Ложись спать, красавица. Пусть во сне тебе приснится кто-то надёжный, а не я».

Захлопываю крышку ноутбука и чувствую, как пылают мои щёки: ещё никогда прежде парни не посвящали мне стихотворений.

А ещё мне было интересно: нормально ли то, что я, не зная человека в лицо, доверяю ему так же, как и себе самой?..

Скорее всего, нет.

Ложусь спать, оставив тусклый свет настольной лампы, и буквально тут же проваливаюсь в сон, в котором я должна была, по совету Странника, увидеть кого-то надёжного, но вместо него вижу внука Анны Андреевны.

Самый надёжный человек на свете, ага.

Чужеродный предмет в квартире бабули я увидел сразу после того, как вернулся, проводив Кристину. На полу под вешалкой у входной двери, он смотрелся как пришелец среди толпы обычных прохожих: как-то экзотично и почему-то совершенно не к месту. Хотя по виду это был обычный среднестатистический чёрный рюкзак, который можно встретить где угодно.

Но в квартире ба он почему-то не смотрелся.

Не надо быть гением, чтобы понять, кому он принадлежит, но перед Розой я всё-таки решил притвориться…хм…неосведомлённым.

Бабуля была на кухне — мыла посуду, параллельно что-то готовила и при всём этом умудрялась смотреть передачу «Кто хочет стать миллионером?».

— Что делаешь? — спрашиваю и только потом понимаю, насколько по-идиотски звучит вопрос, когда ответ очевиден.

Но ба не упускает повода съязвить.

— Дрова колю! — ёрничает и хмурится. — Вот же обормот…

— Знаешь, ты сегодня на редкость колючая, — недовольно фыркаю.

Обычно ба себя так не ведёт; ну, то есть, иронизировать и показывать своё умственное превосходство она любит, но границы переходит весьма редко.

— Ты проводил девочку?

А, так в этом всё дело?

— Ты знаешь, я уже почти довёл её до дома, как мне позвонил знакомый хирург и сказал, что ему позарез нужен донор органов, и спросил, нет ли у меня кого на примете. Девчонка выглядела вполне здоровой, так что…

Договорить не успеваю, потому что ловлю такой странный взгляд ба, что слова сами застревают в глотке.

— В данной ситуации твои шутки не уместны, — ворчит она и возвращается к мытью посуды.

— С каких пор?

Перевожу взгляд на её руки и понимаю, что в этом обычном процессе мытья посуды было что-то аномальное, и я присматриваюсь получше.

Всё, что ба мыла, было абсолютно чистым; да и сама Роза смотрела куда угодно, но точно не на посуду. Перехватываю её руки и заставляю посмотреть на меня.

— В чём дело?

Бабуля тяжело вздыхает и ерошит волосы на моей голове.

— Ты хороший мальчик, Лёша, а с хорошими людьми всегда приключается куча дерьма — настолько огромная, что те, кто её действительно заслужил, скукоживаются от зависти.

— С чего вдруг ты заговорила об этом?

Что я уже успел пропустить, пока провожал девушку своей мечты, с которой мне никогда не быть?

Хотя после этой мысли слова ба о дерьме начали обретать некий смысл — что хорошего в том, если не можешь быть с той, которая стала для тебя светом в окне — пусть даже это был добровольный и осознанный выбор?

Это как минимум несправедливо.

— С того, что это правда, — снова тяжко вздыхает бабуля и принимается убирать посуду. — Пожалуйста, будь осторожнее с этими своими ночными гулянками — такие вещи обычно плохо заканчиваются.

Мои брови улетают куда-то на затылок.

— Ты же никогда не была против моих походов по клубам, — непонимающе роняю. — Прикрывала перед родителями; пускала к себе ночевать, когда я был бухой в дрова… Чёрт, да ты вспомни себя в мои годы — твоя молодость была хлеще моей!

— Тогда было другое время, — не соглашается ба и качает головой.

— Время всегда одинаковое, — хмыкаю в ответ. — Вот люди — другое дело…

Роза снова переводит взгляд на меня.

— А ты не далеко не такой дурачок, каким прикидываешься.

Складываю руки на груди и криво улыбаюсь.

— Это моя программа защиты свидетелей. Никому не рассказывай, а то моей службе безопасности придётся тебя грохнуть.

Бабуля прикидывается, что обиделась, прихватывает с тумбочки кухонное полотенце и шмякает меня им по плечу.

— Ах ты хам! Ты как с бабушкой разговариваешь!

Перехватываю полотенце во время очередного замаха и перетягиваю на себя, обнимая ба.

— Да ладно тебе, Роза, — хохочу. — Какая ты стала чувствительная.

Бабуля усмехается, хлопает меня по спине и отстраняется.

— Откуда ты знаешь Кристину? — внезапно спрашивает она.

Мыслительный процесс в моей голове моментально кроет и выдаёт ошибку от неожиданной смены темы; декорации перед глазами меняются, и вместо кофейного цвета кухни и проницательного выражения на лице бабули я вижу заснеженный парк. Под лапами Вольта — кокер-спаниеля моей матери — мерно похрустывает снег, и он то и дело норовит сбежать гонять белок, которые прыгают по нижним ветвям деревьев. В общем-то, довольно скучная картина — была, пока созерцание разъедающего глаза белого снега не перекрывают собой эти бездонные синие глаза.

Не думал, что от такого пристального зрительного контакта может закружиться голова, и поехать крыша, а систему безопасности будет безжалостно троить, но это случилось; хотелось отмотать время назад и пойти другой дорогой или хотя бы прийти в себя, но чертова кнопка перезагрузки потерялась где-то в бедламе из мыслей «какая девушка охуительная», и воплях о том, что мне нужно уносить от неё ноги.

Но не ради себя, а ради неё.

— Ты куда провалился, оболтус? — вклинивается в голову голос ба, прерывая поток вирусных мыслей о Кристине.

Мой грёбаный антивирусник уже не справляется со своей задачей фильтровать информацию.

— Пытаюсь вспомнить, где видел твою новую подружку, но чё-то нихрена не получается, — кривлюсь в ответ.

— Брешешь, — не верит ба. И правильно делает. — Вот брешешь ведь — по глазам вижу! И не вздумай отпираться! Я заметила, как ты смотрел на неё — так не смотрят на случайно встреченную незнакомку…

— Ага, чего не знаю — дофантазирую сама, да, Роза? — досадливо морщусь. Этот Пуаро в юбке видит истину даже там, где её тщательно замаскировали. — Обычно я на неё смотрел. Просто не понял, что она здесь делала.

— Обманщик из тебя ещё хуже, чем был из твоего покойного деда, — ворчит ба. — Я знаю, что такое любовь, и знаю, как она начинается, так что недолго тебе бобылём прыгать.

При этом на её лице расцветает какая-то плутовская улыбка, от которой мне становится не по себе — так волк рассказывает овечке, что у него сегодня будет сытный ужин, и приглашает её к себе в гости. Мне нельзя приближаться к Кристине, чтобы не усугублять своё положение и не дай Бог сделать ей больно, но и без неё я не могу. Хорошо, что мы хотя бы можем просто общаться в интернете, иначе есть угроза сдохнуть от нехватки Кристины Чеховой в своей жизни.

— Ну, раз ты всё знаешь, какого чёрта прицепилась ко мне со своими дурацкими вопросами? — недовольно хмурюсь. — Доставать больше некого?

— А ты видишь кого-то ещё в этой квартире, умник? — фыркает бабуля. — Если да, то тебе, мальчик мой, надо лечиться.

Пользуюсь возможностью съехать с темы, на которую у меня нет абсолютно никакого желания говорить.

— Вообще-то, пару дней назад видел в гостиной деда, — наиграно задумчиво чешу подбородок. — Он обещал засадить мне свой костыль в задницу по самые гланды за то, что сдал его заначки, и велел передать тебе, чтоб ты и нос свой не смела совать к его королевской казне.

Несколько секунд ба просто смотрит на меня во все глаза, а потом заходится смехом.

— Вот же шут гороховый! — восклицает она, отдышавшись, шутливо хлопает меня по плечу, а потом сжимает его пальцами, концентрируя моё внимание на себе, и становится серьёзной. — Никогда в жизни даже мысли не смей допускать о том, что ты нам не родной. Ты нашей крови — вне всяких сомнений. А твои дед с бабкой по материнской линии — да простит меня Марина! — пусть подавятся своими «чистыми генами», потому что у матери твоей матери вместо них — концентрированное дерьмо, приправленное ядом. Удивительно, как она ещё сама от своей желчи не сдохла!

Делаю жест рукалицо, потому что иногда моя бабуля — это смесь сапожника и гопницы, но я ни за что в жизни не променял бы её ни на какую другую.

— Там в коридоре твоя новая протеже с перепугу забыла свои пожитки, — киваю в нужном направлении головой.

— Вот сделаю её своей невесткой — посмотрим, как ты запоёшь, — довольно улыбается она, а я пытаюсь сдержаться, чтобы не закатить глаза. — Вот завтра утром встретишь её, когда она выйдет из дома, вернёшь рюкзак и подвезёшь до университета. Покажи, что ты не олух, не позорь свою бабку!

Всё-таки закатываю глаза к потолку и просто молча тащусь в душ, а оттуда — в теплую постель, которая сейчас кажется соблазнительнее любых Кристин мира.

Но ровно до того момента, пока не закрываю глаза, потому что её образ теперь — как всплывающее окно баннера в браузере: блокировщики реклам не справляются, и он раз за разом всплывает, застилая собой весь экран; я вижу её во снах — каждый день с тех пор, как встретил, и, хотя себя видеть во снах я ей запретил, именно этого я и хотел; даже больше — видеть один сон на двоих, лёжа в одной постели каждую ночь до самой гробовой доски. Но я не смогу дать ей семью, а просто делить со мной кровать и квадратные метры казённой квартиры она вряд ли согласится. Да и не хочу я после чувствовать себя куском дерьма, выставляя её за дверь, если однажды пойму, что нам с ней не по пути.

«Ты её не достоин», — поддаёт сознание дров, и я полностью с ним согласен.

Она достойна большего — какого-нибудь серьёзного, надежного и ответственного зануду, который будет понимать, какое сокровище ему досталось, и ценить её просто за то, что она существует; дарить ей цветы без повода, потому что они заставляют её улыбаться; выводить её из себя, потому что она очень красивая, когда злится, и смешно морщит нос; покупать её любимые конфеты, потому что ему нравится смотреть, как горят её глаза при виде сладостей; притворяться больным, потому что тогда она не отходит от его постели ни на шаг и только ему дарит всё своё внимание и заботу.

Эгоистично? Конечно, чёрт возьми, но как же охренительно знать, что в этом мире есть кто-то, кто раньше был тебе чужим человеком, а после стал целым миром…

Выдыхаю и чувствую слёзы на щеках.

Сука, ну почему не я тот зануда?..

Утром просыпаюсь злой как сто чертей, потому что Кристина всю ночь, словно верховный демон ада, мучила меня своим бездонным взглядом; я просыпался раз двести, но каждый раз досматривал сон с того момента, на котором проснулся. Это было похоже на какую-то изощрённую пытку, придуманную специально для меня за все мои косяки, которые я допустил за всю жизнь, не иначе. Девушка, конечно, была не виновата в том, что привлекла внимание кого-то вроде меня, но всё равно безмерно меня бесила за это — нельзя быть такой красивой, беззащитной и хорошей одновременно.

Быть не для меня, короче.

А ещё мне очень хотелось сделать для себя исключение в плане Кристины хотя бы на один день и посмотреть, что из этого выйдет; если ничего хорошего, уверен, что смог бы все прекратить, а если нет… По коже бежали мурашки от одной только мысли о том, что девушка может стать моей. Осталось только понять, почему именно она так негативно реагирует на противоположный пол, и как привлечь её внимание без желания сбежать из страны с её стороны. Всё это было очень похоже на план по завоеванию какого-нибудь агрессивно настроенного государства, но будоражило нервы и воображение возможными трофеями — точнее, одним-единственным.

Обладание девушкой.

— Ты вставать собираешься, бездельник? — ворчит ба, врываясь в мою комнату.

— Чёрт, Роза, никто не учил тебя стучаться? — в тон ей ворчу. — А вдруг я не одет? Или не один?

Бабуля закатывает глаза.

— Ну во-первых, чего я там у тебя не видела? Ты рос на моих глазах, и я не раз купала тебя, когда ты пешком под стол ходил. А во-вторых, у меня не настолько плохо с памятью, чтобы не запомнить, что ты приходил в компании.

— Я всего лишь пытаюсь намекнуть, что у меня есть личное пространство, в которое ты постоянно вторгаешься без предупреждения.

— Ворчишь прямо как твой дед… — качает ба головой и оставляет меня одного.

— Может, потому, что я его внук? — кричу ей вслед

Никогда ещё я по утрам не собирался на учёбу с такой скоростью; я в курсе, что парни в принципе собираются быстрее, чем девушки, но конкретно мне нужна хренова туча времени, чтобы раскачаться, потому что я постоянно хочу спать: иногда мне кажется, что я родился уже в комплекте с хроническим недосыпом. Это не укрывается от глаз бабули, но она благоразумно молчит: то ли чувствует, что я могу вспылить, то ли знает, что творится в моей голове, и боится всё испортить.

Вместе со своей сумкой прихватываю рюкзак Кристины и выхожу из квартиры; до её дома всего от силы метров сто, но я все равно сажусь в машину, потому что собираюсь выполнить бабушкину просьбу ну и заодно проверить, что будет, если я решу спустить себя с поводка. При худшем раскладе Кристина просто пошлёт меня нахуй, убедившись в отстойности парней, а я останусь при своём мнении — нам с хорошими девочками не по пути. Но если я все же как-то пойму, что не хочу и не захочу видеть рядом с собой никого кроме неё — я сдохну, но она будет моей во что бы то ни стало. Даже если мне придётся стать самым ответственным, надежным и серьёзным занудой.

Не знаю как, но я им стану.

Возле подъезда Чеховой паркуюсь и выхожу из машины, чтобы девушка заметила меня и не прошла мимо; её рюкзак висит на лямках на сгибе моего локтя, потому что я хочу предоставить ей выбор, но будет лучше, если она всё-таки согласится поехать со мной.

Кажется, я становлюсь зависимым.

Долго ждать не приходится: примерно через десять минут дверь подъезда распахивается, и под холодный сентябрьский ветер вперемежку со снегом выходит Кристина. На ней — тёмная куртка, синие джинсы и тандем из белых ботинок, шапки и перчаток; нахмуренные брови придают её лицу задумчивость и серьезность, которые не свойственны девушкам её возраста.

— Далеко собралась? — вместо приветствия спрашиваю, когда она всё же проходит мимо — уверен, она не ожидала увидеть меня здесь.

Девушка открывает рот для язвительного ответа — если судить по мимике — но замечает висящий на моей руке рюкзак, и лицо её вытягивается от удивления.

— Откуда он у тебя?

— Сорвал с дуба — он там жёлудем висел, — ухмыляюсь, на что Кристина закатывает глаза.

Впрочем, выражение её лица тут же меняется и становится благодарным.

— Спасибо. Не знаю, как так вышло, обычно я не оставляю вещи где попало.

— Да без проблем, — роняю в ответ и цепляю на губы самую дружелюбную улыбку. — Позволишь тебя подвезти? Нам все равно в один и тот же универ.

Девушка отводит взгляд и задумчиво кусает губы, глядя куда-то в снег; это отвлекает меня от приличных мыслей и заменяет их такой пошлятиной, что вслух о таких вещах даже я не рискнул бы говорить. Сжимаю руки в кулаки и скрещиваются их на груди, потому что соблазн впиться в эти губы поцелуем был очень силён. Я, конечно, собираюсь сказать себе «фас», но мой старт не должен быть настолько резким, потому что есть риск схлопотать по морде и потерять возможность стать ближе.

Сожми я руки чуть сильнее, и на костяшках лопнет кожа.

Девушка думает довольно долго; полагаю, просчитывает, что опаснее: остаться со мной наедине, или опоздать на пары.

— Будет здорово, если ты подвезешь, но с одним условием, — говорит она наконец, и я не на шутку заинтригован. — Высадишь меня возле парка. Не хочу, чтобы по универу ползти слухи.

Нууу… Я в нокауте.

Любая из тех девушек, с которыми я успел переспать, была бы на седьмом небе от счастья, если бы я привёз её на белом лимузине с фанфарами к парадному входу университета; а если при этом ещё и будет присутствовать куча студентов — вообще кайф.

Но ни одна из них не просила меня «высадить её возле парка».

Я впечатлён тем, что она не зарится на деньги, статус и смазливую физиономию.

Помогают ей сесть в машину, хотя от физического контакта она воздерживается, и передаю ей рюкзак.

— Давно у нас учишься? — спрашиваю уже по дороге.

Терпеть не могу тишину в салоне.

— Технически только год, хотя в студентах числюсь уже два, — нерешительно отвечает девушка.

— Брала академ? — высказывают догадку.

Просто это единственная причина, которая приходит на ум.

А вот реакция Кристины на моё предположение вызывает у меня кучу вопросов, потому что лицо её стало белым, как снег за окном.

— Да, — отвечает, и её хриплый голос отзывается во мне вибрацией.

Я хочу её до грёбаной потери пульса.

Но сначала надо понять, почему она так среагировала.

А ещё мне начинает казаться, что это как-то связано с тем, что она ненавидит парней и боится их одновременно.

Больше за всю поездку я не вытащил из неё ни слова; она закрылась в себе и упрямо молчала, отвернувшись к окну, а я ломал мозг над возможными причинами её такого поведения.

Возле парка, как она и просила, торможу, но девушка не двигается с места; кажется, она вообще не заметила, что мы остановились. Вспоминаю, как она утром шарахнулась от моей руки, но все же прикасаюсь к её плечу, чтобы привести её в чувство. Кристина вздрагивает и переводит взгляд на меня — она настолько ушла в свои мысли, что забыла, где находится. Но от руки, которую я все ещё держу на её плече, не дёргается.

Это прогресс.

— Ещё раз спасибо за рюкзак и за то, что подвёз, — как-то сухо благодарит девушка и выходит на морозный воздух.

Я наблюдаю, как она переходит дорогу и направляется к библиотеке, за которой располагается наш университет, и ещё несколько минут сижу в полной тишине, и абсолютно не двигаясь.

Если я хочу воплотить свой план, сначала нужно узнать, что заставило её взять акодем, и почему она так реагирует на парней.

И, сдаётся мне, я знаю, кто мне с этим поможет.

О том, что сегодняшний день обещает быть уёбищным, я понял ещё на подъезде к универу — точнее, на его парковке — когда увидел, как светится Романовская рожа; сам я не был спецом в этой области, но такие фары вместо глаз однозначно говорили о том, что друг если не вхлопался, то, по меньшей мере, серьёзно заинтересован. Остальные парни вели себя как ни в чём не бывало, и я мог предположить, что они понятия не имеют, о масштабах грядущей катастрофы.

Тут явно будет не девочка на одну ночь.

Я помню, как размышлял о том, что в будущем — далёком будущем, когда астронавтами будет покорена половина Вселенной — нашу банду ждут большие изменения в плане отношений с противоположным полом; очевидно, эта самая Вселенная как-то вечером за чашкой чая решила, что неплохо бы ускорить этот процесс, и перенесла его на сейчас. Иногда меня просто бесит моя способность думать о том, что должно случиться хер знает когда, но почему случается буквально на следующий день.

Пока ставил тачку на сигналку и топал к парням, думал, сделать ли мне вид, что я тоже ничего не заметил, или понадеяться, что всё это временно, и максимум через неделю Кир снова станет прежним. В итоге победило второе, поэтому на подходе я растянут губы в волчий оскал довольного жизнью альфы и закинул руку Максу на плечо.

— Какие люди в Голливуде… — ухмыляется Соколовский.

— …никогда не снимутся, — заканчивает фразу Костян.

Добавляют своему оскалу ехидства.

— Я пришлю вам открытку со своей звездой на Аллее славы.

— Из палаты в психушке, где будешь лежать с Наполеоном и Пушкиным, — ржёт Егор.

— Не будь ты мои другом — получил бы сейчас в табло, — хмыкаю в ответ.

Парни продолжают тему психологических расстройств, а я автоматически высматриваю в толпе копну карамельных волос; это уже где-то на уровне инстинктов — искать Кристину везде, даже если в этом месте её не может быть в принципе. Я мог её даже не видеть глазами, но зато охренительно чувствовал — как будто слабые электрические разряды под кожей, когда она рядом. Не знаю, как это работает, и почему именно с ней, но это ощущение и будоражило и раздражало одновременно.

На территории универа девушки я не увидел — она была ответственной, насколько я мог об этом судить, и теперь, скорее всего, сидела где-то в аудитории в компании Сейлор Мун.

— Выискиваешь очередную мишень? — слышу тихий голос Макса.

Маскирую собственнический инстинкт за дебильной гримасой неисправимого придурка.

— Что, тоже хочешь дать совет? Встань в очередь, Ромео хренов.

На свой факультет я иду, неся какую-то чушь про очередной вечер в Конусе, хотя все мысли в совершенно другом месте; никогда не задумывался о том, что меня сможет кто-то заинтересовать настолько, что на её фоне померкнет всё остальное. Это как если бы в мире всё стало чёрно-белым, и только она одна выделялась бы яркими красками — кричаще-красным пламенем на фоне ночи. И хотя меня напрягала эта ситуация с возможно серьёзным увлечением Романова, я сам был не лучше, потому что вперёд всех запал на девчонку так, что вряд ли смогу выпутаться обратно.

Мне от неё не откреститься.

На паре по клинической психологии препод отклонился от заданной темы из-за того, что кто-то в группе поднял вопрос о том, считается ли уважительной причиной для опоздания недосып. Он долго и нудно объяснял, почему важно ложиться спать в одно и то же время, а после случилось что-то невообразимое — Виктор Игоревич начал шутить.

Человек, у которого напрочь отсутствует чувство юмора, начал шутить.

Что сегодня за херня твориться?

— Даже не думайте оставлять в комнате источники света — в особенности, это касается девушек, — вещал препод. — Самое страшное, что может ждать вас в темноте — это венерические заболевания, так что выбросьте свои страхи на помойку и убирайте абсолютно все источники света — включая индикаторы на модеме, раптор и глаза мертвецов в шкафу. Чем темнее в комнате, тем лучше.

По аудитории пронёсся одобрительные гул, и я вообще перестал что-либо понимать.

— Категорически не советую завтракать при зомбоящике, — подбодрённый студентами, продолжал препод. — После пробуждения мозг не должен получать никакой информации, включая положение Донбасса и состояние оппозиции. В противном случае запустится механизм охранительного торможения, и вам понадобится больше времени, чтобы проснуться. Крайне важно не сдерживать слёзы — я обращаюсь к мужской половине группы. Со слезами из организма выводится кортизол — гормон стресса; если его слишком много, из-за него начинает сбоить другой гормон — ДГЭА, который регулирует сон. Так что не пытайтесь казаться себе сильными, ворочаясь на кровати в полпятого утра, лучше попытайтесь избавиться от слёз. Будьте тряпками, иногда это полезно.

— Что там с моей тачкой? — слышу шёпот Макса, который сверлит взглядом Егора.

— Почти закончил, завтра можешь забрать, — отвечает тот и фыркает. — До первого столба точно дотянешь с твоим-то уровнем косячности.

Соколовский шутливо тычет Корсакова под бочину.

— Если моя машина опять не заведётся, ремонт будет за твой счёт.

— Вряд ли, в этот раз он чинил её по трезвяни, — тихо ржёт Костян.

Отгораживаюсь от «лекции», которая приводит в восторг всех одногруппников — нас реально так много? — и болтовни парней и тщетно пытаюсь не думать о голубоглазой рыжеволосой красотке, которая свела меня с ума. Беру пример с Егора, который любит сбегать от проблем с помощью музыки и вставляют в уши наушники, в которых бесами гремит песня «Tanir Tyomcha — Разбуди меня»; гремит достаточно громко, чтобы я мог не слышать собственных мыслей. Но, хотя голова совершенно пуста, грудь нещадно печёт, будто на неё положили раскалённую наковальню; хочется скрести её до тех пор, пока не сдерёшь кожу, сломаешь рёбра и вырвешь сердце, которому неймётся.

Едва заканчивается пара, я срываюсь с места, не обращая внимания на возмущения препода по поводу своего некомпетентного поведения, и сваливаю на парковку с твёрдым желанием сбежать из здания, в котором где-то есть девушка, способная довести меня до белого каления, при этом даже не попадаясь мне на глаза.

Она мучила меня своим существованием.

Сажусь за руль под удивлённые взгляды парней и выруливаю с парковки; полагаю, Роза не сильно удивится, увидев меня на своём пороге — её лицо сегодня утром было слишком понимающим.

Пусть объяснит мне, что происходит, и что делать с Кристиной, которая шарахается от меня в сторону просто потому, что я парень.

Хорош тянуть резину, пора переходить к действиям.

К моему удивлению, бабушки дома не оказывается; она редко куда-то выходит, несмотря на свой боевой характер и прежде активный образ жизни. Возможно, на старости лет она наконец поняла, что ей хочется покоя.

Она отсутствовала примерно часа полтора; за это время я перемерил шагами всю её квартиру вдоль и поперёк раз триста, как загнанный в клетку зверь, и практически утонул в собственных мыслях.

— Где ты вечно шаришься, когда так нужна? — ворчу, когда она наконец возвращается.

— Уж точно не там, где сейчас должна быть твоя задница, — в тон мне отвечает Роза и топает на кухню.

— В чём дело?

— Иду за ней следом, плюхаюсь на стул и запускаю пятерню в волосы.

— Не знаю, Роза, но мне нужна твоя помощь.

Ба переводит взгляд на меня и кивает.

— Я так и знала.

Подозрительно щурюсь.

— Не понял. И что же ты знала?

— Что ты влюбился, голубчик, — смеётся она и отворачивается в сторону плиты, на которую ставит сковороду с макаронами по-флотски.

Кажется, у меня слуховые галлюцинации.

Что я сделал?

— Ну-ка, притормози лошадей, Роза, — сдавливаю пальцами переносицу, потому что от полученной информации мозг троил до такой степени, что уже начал дымить. — Это как же это ты поняла, что я влюбился, если я сам в этом не уверен?

Ба вновь поворачивается ко мне и смотрит таким взглядом, вроде «Какой же ты у меня валенок».

— Ну мне ж, слава Богу, не двадцать два, побыстрее соображаю, — фыркает она. — Или как выразилось бы ваше поколение — «шарю, что к чему».

— Иногда ты дошариваешь то, чего нет, — злюсь.

Ну какая нахрен любовь?!

— Вовсе нет, просто ты — упёртый олень, который отказывается признавать очевидное.

— Мать бы с тобой не согласилась, — качаю головой. — Помнишь, что она сказала? «Ты никогда не женишься!»

— А я ответила ей, что кто-нибудь да лоханётся, — вновь противоречит ба. — Но с тех пор ты сильно изменился, и я могу с уверенностью сказать, что ты достоин хорошей девушки.

— Вообще-то, речь шла о моём характере… А никто из вас не учёл того, что я добровольно не захочу терять свою свободу?

— То, что ты называешь свободой — чушь собачья! — повышает Роза тон, и я от неожиданности затыкаюсь. — Так и скажи, что боишься отношений, и нечего прикрываться тем, чего отродясь не было ни у одного человека! Отец твой тоже три года рассусоливал, пока предложение матери сделал — и то потому, что я пинка хорошего дала, а то совсем упустил бы девочку! А теперь ты со своим «не хочу терять свободу…» Попомни моё слово — будешь как дед твой покойный до сорока лет бобылём жить и по ночам выть на стены от тоски! Зато свободный… Тьфу!

На эмоциях Роза швыряет полотенце на подоконник и снова отворачивается; а меня снова печёт — и печёт не по-детски — так, что уже сейчас на стену выть хочется.

Но не от тоски, а от злости.

— Что за дебильное клише? — вспыхиваю в ответ. — Живёшь по какому-то затрёпанному кодексу! Кто-то придумал для тебя — и ты обязан: родиться, писать в горшок, ходить в детский сад, школу, окончить институт, жениться, завести детей… И так расписано всё до самого конца!

— Да кто ж тебе мешает быть другим?! — хмуриться ба. — Просто самовыражайся как-то иначе!

— Ах да, есть же выбор: натурал, гей или би…

Ба не выдерживает и отвешивает мне подзатыльник.

— Не ёрничай. Я всего лишь пытаюсь сказать тебе, что ты через десять лет опомнишься, да только поздно будет, потому что Кристина твоя дождётся кого-то более решительного.

— Да при чём тут решительность?! Я её могу хоть сейчас в ЗАГС потащить и, уж поверь мне, трахнуть тоже могу хоть сейчас, но я не могу быть уверен в том, что через месяц кто-то из нас не начнёт жалеть о том, что мы вообще сошлись…

— Умерьте свой пыл, молодой человек, — возмущённо фыркает ба. — Ты-то может и взбрыкнёшь через месяц, а Кристина точно нет, потому что будет очень долго приглядываться к парню, прежде чем решится довериться ему.

Подозрительно прищуриваюсь, потому что уж слишком уверенно прозвучало заявление.

— Кстати, об этом… Ты случайно не знаешь, почему она так осторожно ведёт себя с противоположны полом?

Судя по тому, как дрогнула рука Розы, когда она орудовала лопаткой — очень даже знает.

— Понятия не имею, — тем не менее, врёт она.

— Ай-яй-яй, Анна Андреевна, — с ехидной улыбочкой не одобряю. — Учите меня уму-разуму, а сами лжёте в глаза… Как же так?

Ба вздыхает и решительно поворачивается ко мне.

— Есть большая разница в том, что бы врать, и в том, чтобы не говорить того, что знаешь — особенно, когда дело касается чьего-то секрета. О таких вещах не кричат на каждом углу; если бы ты хоть раз меня внимательно слушал — понимал бы это.

Снова ерошу волосы рукой.

— И как же я должен налаживать с Кристиной мосты, если не знаю всех деталей? Что, если я сделаю ей больно, потому что понятия не имею, что именно вызывает у неё отторжение к парням? По твоим словам, ты хочешь, чтобы я заткнулся и просто сделал её частью нашей семьи, но совершенно не хочешь мне в этом помочь — хотя отцу «дала пинка»!

Ба как-то странно улыбается — вроде я дурачок, не понимающий очевидных истин.

— Вся разница в том, что твои родители оба хотели одного и того же — просто твой отец не мог набраться смелости; у Кристины же совершенно другая ситуация — крайне неприятная — чтобы на данном этапе желать отношений — только если она на тысячу процентов будет уверена в своём выборе. А тебе, оболтусу, просто подайте приключений — попробовать, получится ли у вас что… Я скажу тебе, в чём дело, только если ты дашь мне тысячепроцентную гарантию того, что хочешь сделать эту девочку частью своей жизни — и речь идёт не о неделе или месяце, а обо всей жизни.

Кажется, кто-то откачал из комнаты весь воздух, или я забыл, как дышать, потому что лёгкие просто перестали сокращаться; очень хотелось глотнуть кислорода, но я просто не мог.

— Ты слишком высоко подняла планку, Роза, — хриплю в ответ.

— Это жизнь, дорогой внучек, — гладит меня по голове, как несмышлёного ребёнка. — В ней никогда не было низких ставок. Всё или ничего. Уясни это — сразу станет жить проще.

Я редко когда могу «похвастаться» эмоциональным раздраем таких масштабов в душе, как этот; сейчас я сидел с ощущением, будто по мне проехали каток и асфальтоукладчик одновременно. В голове ноль мыслей, кроме той, которая буквально орала, что я вряд ли и через десять лет смогу дать такую гарантию не то, что Розе — самому себе. И не потому, что я не уверен в себе; из всех девушек, с которыми я был знаком до Кристины, ни одна бы не отказалась поменять свою фамилию на мою без всех этих «ставок» и «планок» — просто потому, что им по кайфу быть со мной — и у меня бы не было с этим проблем. Наверно, потому, что подсознательно я знаю, что весь этот фарс можно прекратить в мгновение ока, и никто сильно не расстроиться — не до потери желания жить, по крайней мере. А Кристине не нужна показуха в виде кольца на пальце и штампа в паспорте — она будет искать серьёзного человека для настоящей семьи, а не той, где между супругами только бешеный секс и совместные завтраки время от времени. Готов дать руку на отсечение, что она захочет детей, когда поймёт, что готова стать матерью, а я уже говорил, что не представляю себя в роли отца. И я по вполне очевидным причинам включаю «заднюю» — в случае невезения это не будет похоже на проигрыш в покер.

Это будет разбитая жизнь и осколки сердца на дне стакана.

А, может, и что похуже.

— Я не могу дать тебе такую гарантию, — качаю головой. — Но что, если ты не скажешь, а после окажется, что именно из-за твоей нерешительности мы лишились права на совместное будущее? Об это ты не думала?

Ба улыбается.

— Вот теперь ты начинаешь думать, как взрослый — мыслишь, выходя за рамки предложенного. Это совсем другой разговор. Но ты должен пообещать мне, что об этом никто не узнает, и что будешь защищать её, даже если она будет упираться.

— Приемлемая цена за информацию, — киваю. — Колись уже, орешек.

Роза фыркает, а после с её лица слетают все живые эмоции и остаются только боль и гнев — и в общем-то, вполне обоснованно; если бы вчера в парке я, а не она, встретил того ублюдка и после узнал, что именно он сделал, я бы смешал с дерьмом всю его поганую жизнь. От напряжения начала вибрировать переносица, а после я и вовсе не смог слушать продолжение — от закипающей лавы ярости внутри; она затапливала меня до самой макушки настолько, что я готов был выпрыгнуть из собственной кожи, лишь бы получить разрядку.

А ещё лучше расхуярить кулаки о рожу этого ублюдка.

В памяти всплывает картина четырёхлетней давности, когда я не успел предотвратить похожую ситуацию, но, по крайней мере, смог отомстить этой мрази, сбив костяшки до крови.

Сколько ещё таких девушек живёт в нашем городе — тех, кому «повезло» нарваться на этих тварей?..

Даже думать об этом не хочу, чтобы не потерять голову от злости окончательно.

— И как же она спаслась? — сжимая зубы до хруста, спрашиваю. В глазах стоят чёртовы слёзы не то от бессилия, не то от жалости к девушке, которую едва знаю. — Как сбежала от него?

Роза на секунду хмурится.

— Какой-то парень помог. Поздновато, конечно, но хотя бы не прошёл мимо…

В душу закрадывается какое-то мерзкое чувство — мне снова хочется разодрать грудную клетку.

— Она запомнила, как он выглядел? Парень, который её спас? Смогла бы узнать его, если бы снова увидела?

Это не могло быть простым совпадением — никто из моих не знал о том, что когда-то давно тёмной ночью я, бухой, спас девушку.

Ну, почти.

— Вряд ли, — задумчиво качает головой ба. — Было слишком темно; да и боялась она смотреть в глаза людям после такого ужаса.

Внутри что-то ёкает и обрывается — вроде стального троса от якоря, который раньше помогал мне держать связь с землёй. Не могу быть уверенным наверняка, но внутренняя чуйка подсказывала мне, что я прав — это её я вырвал тогда из лап мерзкого урода.

И вот его-то лицо я запомнил очень чётко.

К сожалению.

Для него.

— Я тебя понял, Роза, — киваю, обретая способность говорить, но не думать, потому что я сейчас напоминал себе оголённый нерв, опутанный паутиной гнева — будто меня проткнули иглами, но дали возможность отомстить. — Обещаю, об этом никто не узнает. А вот обещать, что не грохну ту мразь, когда увижу, обещать не могу.

— Держи себя в руках, Алексей, — тут же неодобрительно сжимает моё плечо ба. — Я уже уговорила Кристину сходить в полицию и написать на него заявление.

От услышанного застываю, словно меня окатили ледяной водой и выставили на лютый мороз.

— Только не говори, что тогда она спустила это всё на тормозах! — упрашиваю бабулю, но уже по выражению её лица понимаю, что прав. — Так он ещё и чистым воздухом дышит, сука!

— Перестань вести себя, как разбушевавшийся подросток, и будь мудрым! — снова повышает тон Роза, что заставляет меня немного остыть. — Бросаться с кулаками на обидчиков любой сможет, а вот поступить правильно — единицы, и от этого обычно и начинаются все проблемы! Действуете на эмоциях, не подумав, а после включаете голову и расхлёбываете последствия!

— И что ты мне предлагаешь?! — От ярости уже не могу нормально соображать. — Этот урод испоганил ей жизнь и покалечил психику, а ты говоришь о мудрости!

— Перестань орать, как резаный, избавься от злости, что заткнула тебе уши, и хоть раз в жизни послушай, что тебе говорят! — закипает ба. — Если этот Сергей зацепился мозгой за веточку и весь свой ум на ней и оставил, это не значит, что ты должен следовать его примеру! Пускать в ход кулаки можно только в самом крайнем случае, если по-другому поступить нельзя; до тех пор ты делаешь всё возможное — и законное — чтобы защитить девочку, но руководствуешься разумом, а не чувствами! Ты меня понял?!

Делаю пару глубоких вдохов, и меня вроде как отпускает, хотя желание наглядно показать этому мудаку, что такое Ад, никуда не делось.

— Мощно ты речь задвинула, Роза, — фыркаю. — Тебе бы тренером-мотиватором работать.

— Боюсь, стадо упёртых ослов я уже не потяну, — усмехается ба. — Мне бы одного наставить на путь истинный.

И то верно.

— Я всё ещё в ахуе от того, каких уродов носит земля, — потирая лицо, роняю куда-то в стену.

— Поэтому в природе существует равновесие, — разводит Роза руками. — Есть не только отмороженные на всю голову, но и их противоположности — люди вроде тебя, внучек. Такие, как ты, созданы для того, чтобы защищать тех, кто слабее, и не может защитить себя сам. Вот почему ты должен выбросить из головы всю эту дурь про мнимую свободу и постараться завоевать Кристину, создать с ней семью…

Качаю головой.

— Не обязательно жениться на ней, чтобы иметь возможность защищать её — достаточно обычной дружбы.

— Такое ощущение, что последний час я со стеной говорила, — цокает ба. — Не существует дружбы между мужчиной и женщиной — это противоестественно. А даже если и существует — потом что? Когда пройдёт время, и девочка захочет завести семью? Просто подыщешь ей подходящего ухажёра и передашь, словно куклу?!

— Да не пара мы с ней, как бы я этого ни хотел! — откровенно психую, потому что весь этот разговор уже начал меня напрягать. — Я не готов к тому, что она будет шаркаться в сторону каждый раз, как я приду домой бухим; или постоянно с опаской смотреть в мою сторону… После таких травм люди не восстанавливаются до конца — Кристина механически будет ждать подставы, потому что когда тебя обманывают раз, ты постоянно ожидаешь очередного обмана. Если склеить разбитую чашку, она не будет пропускать воду, но грёбаные трещины никуда не денутся!

— А кто дал тебе право думать и решать за других? — непонимающе хмурится бабуля. — Из-за этой твоей привычки у тебя по жизни будет куча проблем, вот увидишь. А насчёт Кристины… Женись, не будь идиотом! Потеряешь ведь, а после локотки кусать придётся!

Подавляю желание зажать уши; вместо этого вскакиваю на ноги, иду в коридор, где натягивают ботинки и накидываю куртку и выхожу в подъезд. Я готов в лепёшку расшибиться за друзей и сдохнуть за семью, но когда заставляют что-то сделать через силу — принципиально делаю наоборот.

Ебучий характер.

Выхожу на улицу и подставляю колючему ветру лицо, чтобы немного остудить взорванные нервы, и чуть прикрываю глаза. Примерно минут десять я не слышу ничего, кроме шороха пожухлых листьев на деревьях, а после к ним добавляется аккомпанемент из всхлипываний, которые с каждым вздохом становятся все громче. Почему-то глаза открывать совершенно нет желания; а когда рыдающая девушка останавливается прямо напротив меня, и в нос бьёт знакомый запах дорогих духов от «Шанель», понимаю, почему.

— Ну и какого чёрта тебе здесь надо? — буквально рычу сквозь зубы.

Алина ещё раз всхлипывает и пытается меня обнять, но я успеваю увернуться.

— Я… Ты давно не звонил, — пытается оправдаться, но я не покупаюсь на игру.

Даже слепому ясно, что она это представление репетировала всю последнюю неделю.

— Странно, вроде взрослая девочка, а два и два сложить не можешь, — презрительно хмыкаю. Никогда не грублю девушкам, но некоторые буквально подталкивают к греху. — Мама не говорила тебе, что если парень не пишет/звонит — значит ты ему нахуй не нужна?

Алина всё же умудряется схватить меня за отвороты куртки и притянуть к себе; на таком расстоянии от удушающего запаха её духов я уже сейчас готов отдать Богу душу.

— Лёш, я с мужем развожусь, — словно уговаривает послушать, но меня и так накрывает ступор — достаточный, чтобы замереть и позволить ей прижаться ко мне. — Не могу без тебя, днём и ночью о тебе думаю! С тобой хочу быть! Ты знаешь, я уже всё придумала: и свадьбу нашу, и имена детям, и домик где-нибудь за городом — всё-всё! У нас будет долгая счастливая жизнь и…

Честно скажу — всё, что эта идиотка лопотала дальше, проходило мимо меня, потому что единственное, что я чувствовал, стоя с ней рядом — это отвращение; не только к ней, но и к себе самому. Насколько надо стать похуистом и потерять бдительность, чтобы не раскусить эту вертихвостку с первого раза? Уже по одной только моей машине понятно, что я далеко не из бедной семьи, а возможность поменять свою жизнь на более комфортную у таких, как эта сучка, выпадает нечасто, так что она решила хватать быка за рога.

Сжимаю её запястья — не сильно, но достаточно ощутимо для того, чтобы она поняла, что я не шучу — и отхожу на шаг.

— Шикарный план, — фыркаю. — Только сделай одолжение — вычеркни из него моё имя, и он будет вообще идеален. И лучше топай отсюда, пока я ещё в состоянии культурно тебе отвечать, а то, боюсь, твой мозг будет в шоке от того места, в которое я тебя пошлю.

Девушка шмыгает носом и озадаченно хмурится.

— Не понимаю… Разве ты перестал приезжать не потому, что я замужем?

Обречённо отпускаю голову.

— Возвращайся домой, рыжая, не беси меня.

И прежде чем она придумает ещё какую-нибудь уловку, сам сваливаю от своего дома подальше; меня редко когда так накрывает, но накрывает, и я буду чертовски счастлив, если по пути мне не попадётся ни одной живой души. Точно помню, что не обещал Алине золотых замков и совместной жизни, так какого хрена я только что выслушивал всю эту херню?!

Не замечаю, как ноги приносят меня уже на знакомую скамейку у подъезда Кристины — видимо, навигатор в голове уже запрограммирован на это место. Падаю на скамейку, упираюсь локтями в колени и роняю голову на ладони — ненавижу грузиться, но и делать вид, что всё нормально тоже не могу. Должен быть другой выход — быть с ней и при этом не привязываться; его просто нужно найти, но слова Розы раздражающе жужжали в голове, словно рой пчёл, и мешали сосредоточиться. Сдавливаю виски пальцами, потому что собственные мысли становятся громче пожарной сирены, и стискиваю зубы, уставившись в чвякающий под подошвой снег: чёртово решение просто обязано быть.

Поднимаю голову и вижу приближающуюся Кристину — она топает по тротуару, изучая асфальт под ногами и теребя лямки рюкзака, который я вернул ей утром. Это было всего несколько часов назад, а ощущение, словно пара сотен лет пролетела. Девушка выглядит такой потерянной и беззащитной, что я уясняю для себя ещё одну истину на сегодня.

Нет никакого другого варианта.

Милостивый Боже, наверно, мне никогда не понять проблемы современной молодёжи, которые сотканы из воздуха; вся эта мнительность, сомнения и надуманные бредни про несовместимость… Видимо, сейчас так модно.

В моё время никто не думал о том, что может кому-то не подходить: мы всегда и все открыто общались и никогда не держали в себе то, что нас гложет. Я помню, как мой первый муж сделал мне предложение… Я была довольно своенравной девушкой, немного свысока смотрела на потенциальных женихов, но никогда не отказывала в помощи ближним — должно быть, только это и спасло меня от полного «изгнания»: никто не любит высокомерных. Так вот, мой первый муж был достаточно робким человеком — наверно, это на нашем роду написано, если учесть, что во всех следующих поколениях прослеживаются такого же рода отношения — и послать сватов в мой дом никогда бы не решился, но я сама неосознанно подготовила ему почву. Мои родители сами подбирали мне супруга, но весьма условно, потому что последнее слово оставалось за мной; а так как меня чем-либо не устраивал абсолютно каждый претендент, из нашего дома несолоно хлебавши ушли восвояси около дюжины «купцов». Дошло до того, что родители начали нервничать и злиться, что из-за своей перебирливости я так и останусь в девках; поначалу они ещё пробовали убедить меня, чтобы я хоть к кому-то из женихов присмотрелась повнимательнее, но я не вняла их мольбам, и тогда мать поставила меня перед фактом: ежели я не соизволила за голову взяться, значит это сделают за меня, и моим мужем станет тот, кто до заката придёт с предложением.

Не трудно догадаться, кто именно решил хватать удачу за хвост.

Первый год мы жили словно кошка с собакой, и дело не в расхождении интересов: Володя был совершенно мне не по нраву, и я не собиралась уступать лишь потому, что так велели родители. Правда, при них я всегда вела себя с мужем тише воды, ниже травы, потому что ни мать, ни отец не стали бы терпеть мои выходки, и я каждый раз просто получала бы взбучку. Моя свекровь в отличие от родной матери была святым человеком: даже зная, что я так беспардонно веду себя с её сыном, хотя по законам того времени должна была беспрекословно слушаться, ни разу не одёрнула меня; мягко, словно неразумное дитя, она уговаривала меня смягчить своё сердце к мужу, потому что, если Бог свёл нас вместе — он моя судьба, и выйти за кого-то другого я не могла в принципе. Это позже я поняла, что далеко не каждая женщина позволила бы своей невестке так обращаться со своим сыном. Её я искренне любила и уважала, но прислушиваться к её словам не спешила, потому что брак с Володей был не по моему желанию, и таким своим поведением я выражала протест.

Всё изменилось, когда муж заболел; в семидесятые годы в наших краях люто свирепствовал туберкулёз, оставляя детей сиротами, женщин и мужчин — вдовами и вдовцами, заставляя родителей хоронить своих детей. Я потеряла троих братьев и двух сестёр за полгода и чуть не ушла на тот свет сама, но Бог почему-то решил оставить меня в живых. Едва я снова встала на ноги, как с проклятой болячкой слёг Володя, и только тогда я поняла, как глупо вела себя с ним всё это время. Я молилась каждый день, чтобы и его болезнь пощадила, но к исходу сентября тысяча девятьсот шестьдесят второго года я, как и многие до меня, стала вдовой. У Валентины Фёдоровны — моей свекрови — помимо Володи было ещё две дочери, в глазах которых тоже потух свет, но именно смерть любимого сына подкосила её окончательно, и она ушла за ним вслед буквально через месяц.

Потеряв всё, что имела, но не ценила, я вернулась в отчий дом, где прожила с родителями десять лет; детей у нас с Володей не было, и от него мне остались только фотографии и фамилия, которую я не поменяла, даже выйдя замуж вторично. С Михаилом, моим вторым мужем, мы прожили пятнадцать лет, но и в этом браке Господь не дал мне детей. Не знаю, что творилось со мной в эти годы, но моя жизнь больше напоминала игру в кошки-мышки со смертью; я вовсе не искала ее, но как будто постоянно провоцировала: подъём в горы, включая скалолазание; спуски в подземные пещеры — всё что угодно, лишь бы не зацикливаться на мысли о том, что вся моя жизнь шла наперекосяк. Муж любил меня, но терпеть мои неразумные выходки наотрез отказывался, потому что, по его мнению, я делала всё, чтобы оставить его вдовцом. По началу он ещё пытался меня вразумить, но после нескольких месяцев безрезультатных уговоров опустил руки. В тысяча девятьсот семьдесят седьмом году он принял решил основательно изменить наши жизни, хотя развод в то время был явлением редким; а через месяц после развода я узнала, что беременна. Возвращаться назад Миша отказался, хотя я бы ни за что не приняла его обратно; после рождения близнецов, которых я назвала Павлом и Александром — в честь своих дедов с обеих сторон — бывший муж помогал материально, но непосредственного участия в жизни сыновей не принимал и принимать не собирался. Я не слишком расстраивалась из-за его отсутствия в своей жизни, утешая себя мыслью, что была любима не по-настоящему, а вот то, что мои дети растут наполовину сиротами при живом отце, иногда доводило до слёз. С их появлением из моей жизни сразу же исчез весь риск, но прочно обосновалась йога, хотя заниматься ею в советское время было опасно, поскольку идеологически она была запрещена.

Так прошло шесть лет; эти шесть лет были приблизительно похожи на анонс известного советского фильма «Москва слезам не верит» — с той лишь разницей, что у меня требующих внимания и заботы чад было двое, а, значит, ещё меньше времени оставалось на всё остальное. В начале тысяча девятьсот восемьдесят третьего года на параде в честь Дня победы я познакомилась с Иваном — моим третьим и последним мужем, который стал любящим супругом для меня и заботливым отцом для моих мальчиков. Но, наверно, я слишком сильно обиделась смерть, играя с нею в прятки, потому что она не собиралась оставлять мою семью в покое. Ивана не стало весной две тысячи одиннадцатого года — проклятая привычка курить таки сделала своё чёрное дело и забрала человека, который был моей надёжной опорой на протяжении двадцати восьми лет. А за семь лет до него я потеряла своего старшего сына, Сашу, который ушёл служить и больше не вернулся. Павла не взяли в армию по состоянию здоровья — наверно, только это спасло меня от полной потери семьи и разума; в последствии он стал отцом всех моих внуков, включая усыновлённого Алёшу. Я так надеялась, что хотя бы его Небеса пощадят и избавят от трагедий, но и ему пришлось расплачиваться за мои грехи, потеряв одного из сыновей и жену.

И уже сейчас я вижу, что мой любимый внук начинает вести себя неправильно: он хочет защитить девочку от самого себя, считая, что не способен на серьёзные отношения, но в действительности ему просто не с кого было брать пример. Паша с Мариночкой много работали, внимания детям уделяли недостаточно, и те большую часть времени были предоставлены сами себе. Конечно, я помогала, чем могла, но воспитание — это удел родителей, а не дедов; нет нужды рожать и тем паче усыновлять детей, если ты к этому не готов морально.

Наверно, поэтому я так сильно переживают именно за Лёшу — Илья достаточно серьёзен в плане отношений, каким был и Андрей, а Анюта слишком добра и открыта, чтобы задумываться о такой ерунде, как несовместимость. Сейчас Лёша напоминает мне меня в прежние годы, а я очень не хочу, чтобы и он натворил таких ошибок, о которых после будет жалеть всю жизнь. Да и у Кристины ситуация не лучше — после такого потрясения велик риск, что она вообще не сможет довериться кому-либо настолько, чтобы решиться создать семью. Я уверена, что её родители делают все возможное, чтобы помочь своему чаду заново приспособиться к жизни, но оберегая её от проблем они делают только хуже: как бы ужасно это ни звучало, здесь нужно кардинальным образом менять тактику. Вся проблема в том, часто мой внук не станет меня слушать и сделает всё по-своему — или вообще ничего не сделает — и они оба так и будут страдать всю жизнь, подобно мне расплачиваясь за свои ошибки.

Я сама должна что-то предпринять, чтобы подтолкнуть их друг к другу.

Знакомую фигуру возле своего подъезда я заметила ещё на подходе к дому, когда пересекала проезжую часть в нерегулируемом месте; мне не нравилось, что он, подобно Сергею, появлялся на моём пути, когда ему заблагорассудится. Иногда мне начинает казаться, что моя предсказуемая жизнь сбилась с режима, и я уже ничего в ней не контролирую — как будто она была игрой, но вдруг вышло новое обновление, после которого она стала жёстко глючить, а на джойстике не хватает функциональных кнопок, чтобы это исправить.

Мерзкая смесь из страха и неуверенности, в общем.

Лёша сидит, не шевелясь, опустив голову вниз и вцепившись пальцами в волосы, которые закрыли его лицо окончательно, и весь его вид до того был несчастен, что мне стало не по себе. Я торможу на расстоянии примерно четырёх шагов от него, боясь нарушить личное пространство — мне на его месте это не понравилось бы — и нервно тереблю язычок «собачки» на куртке. Он совершенно не реагирует на моё присутствие, словно меня здесь вообще нет, и я полагаю, что он закопался в свои мысли много глубже, чем казалось на первый взгляд.

— Лёша? — впервые обращаюсь к нему по имени, испытывая странное волнение.

Ноль реакции.

Это слегка обескураживает, и я решаюсь на крайнюю меру, которая уже год отсутствует в моей жизни — тактильный контакт. Сокращаю расстояние и робко дотрагиваюсь пальцами до плеча парня, который от моего слабого прикосновения вздрагивает, словно я могла его напугать, и поднимает на меня непонимающе-удивлённый взгляд.

— Кристина? — его голос слегка хрипловат, будто он молчал несколько часов, поэтому он прокашливается. — В чём дело?

Его полу-испуг придаёт мне некое чувство уверенности — не знаю, почему; быть может, потому, что мозг воспринимает данную ситуацию с точки зрения элемента неожиданности: я не привыкла чувствовать своё превосходство над другими — точнее, уже забыла, каково это.

— Я… Что ты здесь делаешь? — цепляюсь за это чувство уверенности покрепче, что помогает мне поддерживать разговор практически без ощущения дискомфорта. — У тебя всё в порядке?

Парень как-то нервно оглядывается, будто его застукали за чем-то неприличным, и потирает лицо ладонью, а после убирает со лба непослушные пряди, в которые мне почему-то хочется запустить пальцы и убедиться, действительно ли они такие мягкие, какими кажутся.

Прячу руки в карманы куртки и на всякий случай сжимаю пальцы в кулаки — мало ли, что взбредёт моему странно мыслящему органу.

— Да, всё в порядке, — совсем неубедительно отвечает он. — Просто задумался.

Я совершенно не согласна с его утверждением, но не в моих привычках лезть в чужие души без их на то желания, так что не вижу причин задерживаться рядом с ним дольше. И в тот самый момент, когда я делаю первый шаг, Лёша как-то резко дёргается и тянется в мою сторону, чтобы взять меня за руку, но его собственная рука замирает на полпути, сжимается в кулак — совсем как моя в кармане — и возвращается на исходную позицию.

— Прости, — с виноватой улыбкой извиняется он и снова ерошит совершенно нереальную чёлку.

И зачем ему такая длинная?

Неопределённо пожимаю плечами.

— Тебе не за что извиняться, — искренне отвечаю. По-хорошему, это мне бы начать извиняться перед всеми за свою дикую реакцию на физический контакт, но так уж теперь устроена моя жизнь. — Ты что-то хотел сказать?

Парень качает головой, и на его лице появляется нечто похожее на «Я сам знаю, что я дурак, можешь не говорить мне об этом». Сжимаю губы, киваю и скрываюсь в полутёмном нутре подъезда, спиной ощущая прожигающий взгляд — такое я последний раз чувствовала в детстве, когда приезжала зимой к бабушке в деревню и в холодные вечера прижималась спиной к русской печке.

На моё счастье родителей дома не оказывается, поэтому я могу выдохнуть и не слушать в очередной раз уже раздражающий вопрос «Как дела?». Снимаю верхнюю одежду и топаю на кухню, чтобы немного перекусить и выбрать какой-нибудь фильм, но уговоры внутреннего «Я» не работают. С обречённым вздохом вытаскиваю из кармана телефон и устанавливаю ВК, потому что — кто бы мог подумать? — общение со Странником только по вечерам через ноутбук меня уже не устраивают. Это как если бы в твою жизнь вернулся пропавший в детстве старший брат, только чувства у меня к нему совсем не сестринские. Ну, то есть, я не влюбилась, и всё это по-прежнему вызывает у меня противоречивые эмоции, но общение с ним стало для меня, как лекарство для больного гриппом — вроде и можно обойтись без него, но с ним всё-таки лучше и легче.

Процесс установки оказывается раздражающе долгим, потому что интернет не тянет совершенно, ну а после я захожу в приложение и не особо удивляюсь, увидев сообщение от моего странного собеседника.

«У тебя было когда-нибудь такое чувство, что ты поступаешь неправильно, хотя все убеждают тебя в обратном?»

Невесело усмехаюсь, потому что понимаю, что он имеет в виду.

«Моя мама говорит, что это чувство возникает тогда, когда мы ближе всего оказываемся к цели — на самой финишной прямой внутри вдруг начинает зреть сомнение в том, что ты поступаешь как надо, и появляется желание бросить всё и повернуть обратно. Если у тебя точно так же — значит, почти получилось достигнуть того, к чему ты стремился».

«Интересная точка зрения у твоей мамы:)», — получаю в ответ.

И, хотя его эмоция выражается всего-навсего обычной скобочкой, я вижу в ней именно улыбку — открытую и искреннюю. Не замечаю, как мои губы растягиваются в ответной улыбке; выглядываю в окно и вижу Лёшу, который по-прежнему сидит у моего подъезда, только на этот раз пялится в телефон и чему-то улыбается — наверно, у него тоже есть своя «Странница» в кругу общения. Чувствую странный зуд под кожей, который возникает лишь тогда, когда вижу Шастинского, и неосознанно тянусь почесать сгиб локтя, где «вибрирует» сильнее всего. Почему-то мысль о том, что у Лёши есть кто-то, кто помогает ему избавиться от маски высокомерного засранца, неприятно царапает душу и цепляется в мозгу, словно надоедливая муха.

Было бы проще вообще ничего не чувствовать.

Пока я размышляю на эту тему, во двор со стороны парка заворачивает Сталевский со своей «свитой»; дымя сигаретами и издавая звуки, напоминающие микс из хохота гиены и поросячьего визга, они тормозят под моими окнами — недалеко от лавочки, на которой сидит Лёша. Сергей поднимает голову и смотрит прямо в моё окно; подавляю в себе желание трусливо спрятаться — вместо этого сцепляю зубы и вздёргиваю подбородок. По лицу Сергея видно, что он не уверен, стоит ли ему открывать рот после того, как его немного «успокоила» Анна Андреевна, но уязвлённое мужское самолюбие оказывается сильнее.

— А где же твой Цербер, Чехова? — язвит он, и его дружки начинают мерзко скалиться, подпихивая друг друга локтями. — Я думал, старуха стала твоим телохранителем.

Неосознанно перевожу взгляд на Лёшу и зажимаю рот ладонью, потому что… Ну, судя по выражению его лица, Анна Андреевна рассказала внуку о моём вчерашнем спасении. Словно в замедленной съёмке наблюдаю, как Лис сжимает челюсть, поднимается на ноги и медленно подходит к Сергею, который явно не понимает, чем заслужил внимание мажора.

И хотя я была далеко не фанаткой насилия, мне было нисколько не жаль его, когда кулак Лёши впечатался в Сергеевскую челюсть.

Кстати, его фамилия ни разу не оправдывала свою «твёрдость».

По напряжённой спине Шастинского я догадываюсь, что одного раунда ему мало, но мне не хочется быть свидетелем чьей-то смерти, поэтому я хватаю с вешалки свою куртку и выскакиваю в подъезд прямо в домашних тапочках. Лис нависает над Сергеем, словно коршун над добычей, и мне становится не по себе от такого уровня скопления концентрированного тестостерона на квадратный метр, но присутствие Лиса немного успокаивает.

— Лёша? — тихо зову, но этого оказывается достаточно, чтобы он услышал и обернулся.

Не знаю, что именно он увидел на моём лице, что заставило его остановиться, но он на секунду прикрывает глаза и делает глубокий вдох-выдох. К слову сказать, свита Сергея за всё это время ни разу даже не шевельнулась, чтобы помочь своему другу. Немного помешкав, Лис всё же подходит ко мне — достаточно, чтобы я задохнулась от близости — и прячет руки в карманах.

— Везёт тебе, сучий потрох, — выплёвывает он в сторону Сталевского. — Если бы не Кристина, я бы устроил тебе воссоединение с твоими родственничками в Аду.

Таким напуганным я Сергея не видела уже давно; на секунду в его глазах мелькнуло знакомое затравленное выражение — так было, когда пьяный отец колотил его в детстве — а после он кое-как поднимается на ноги и быстро исчезает с радаров. Некоторое время я смотрю ему вслед, понимая, что Анна Андреевна была права, когда сказала, что я всё ещё в состоянии изменить свою жизнь, повернув её в другое русло. В голове возникает забавная картинка того, как будет «удивлён» Сталевский, когда ему придёт повестка в «места не столь отдалённые».

Стоило тогда наткнуться на него в парке, чтобы встретить женщину, которая перевернёт мой внутренний мир и поможет вытащить голову из песка.

Вот бы было так же просто со всем остальным разобраться…

Пока я думаю над тем, как вести себя дальше, Лёша сжимает и разжимает кулаки, отчего мне становится слегка неуютно: не хотела бы я быть его врагом. Вспоминаю, что выскочила из дома в домашних тапочках — о чём, спрашивается, думала?.. — и использую это в качестве причины, чтобы уйти. Лис слабо кивает головой, вызывая у меня неконтролируемый приступ жалости, но я не имею права на это чувство конкретно к нему, поэтому просто разворачиваюсь и ухожу. Не знаю, что именно заставляет меня замереть у подъездной двери и обернуться, но я это делаю и натыкаюсь взглядом на широкую спину и опущенные плечи — как будто Лёша держал тяжёлую ношу несколько тысячелетий, но вот-вот сдастся и рухнет вместе с ней на землю. Нерешительно кусаю губы, дрожащими руками стискивая края куртки, и всё же решаюсь на безумный с моей точки зрения поступок.

— Лёша? — зову его, проклиная себя за трусость. Парень вздрагивает, будто не ожидал, что я всё ещё здесь, поворачивается и недоумённо смотрит на меня. — Хочешь зайти? Я могла бы посмотреть, что с твоей рукой — у Сталевского крепкая челюсть…

Господи, как же глупо и надуманно звучит причина, но я её уже озвучила и теперь готовилась к тому, что Лис рассмеётся над бестолковой девочкой и просто уйдёт. Но вместо этого он пару секунд оценивающе всматривается в моё лицо, будто просчитывая, выдержу ли я его общество, а после улыбается и идёт в мою сторону. На его лице застыло такое благодарное выражение, будто он сломал руку, а я врач, который только что волшебным образом заживила его перелом.

В квартире я скидываю куртку, пока Лёша раздевается, и мысленно прикидываю, если в доме что-то, чего он не должен видеть, и это надо убрать, но в голову приходит только невымытая посуда, стоящая в раковине, до которой у мамы, видимо, так и не дошли руки; мне становится немного неудобно за лёгкий бардак, хотя назвать бардаком криво лежащие журналы на столике в гостиной и разношёрстные стулья на кухне язык не поворачивается. Но почему-то именно сейчас мне кажется, что в квартире был тайфун, который буквально перевернул всё вверх дном, а хотелось, чтобы всё было идеально; и дело не в том, что мне было важно пустить пыль в глаза — просто какими-то задворками сознания я чувствовала, что мы из разных социальных слоёв, и я до уровня Лёши слегка не дотягиваю.

Процентов на восемьдесят.

— На самом деле, рука выглядит так, будто собирается функционировать ещё лет пятьдесят, — весело фыркает Лис и нагло топает на кухню. — Но я бы не отказался от кофе.

Мой рот удивлённо распахивается: такое ощущение, что это я сейчас была в гостях у парня, а не наоборот. Провожаю глазами его сильную спину, от вида которой на душе становится как-то тепло и тихо — так бывает, когда чувствуешь себя в безопасности — и это действует на меня, как на буйного — седативное средство. Хочется позволить себе расслабиться окончательно и потерять бдительность, но я уже поступила так однажды и теперь разгребаю последствия.

Не хочу снова проходить через подобное.

И всё же выдохнуть себе позволяю и иду следом за Лисом, который уже успел вальяжно развалиться на стуле и напихать в рот маминых оладьев.

— Передай повару мою похвалу, — бубнит он и пытается улыбнуться с набитым ртом, а я не могу сдержаться и хохочу на весь дом, потому что сейчас передо мной сидел не парень, несколько минут назад уложивший на лопатки Сталевского, а обжора-хомяк.

— Тебя вообще дома кормят? — улыбаюсь, наливая в чайник воду.

— Существует легенда, что в гостях еда всегда вкуснее, — отмахивается Лёша. — И кстати, чтоб ты знала — нормальному мужику надо много есть, иначе он не сможет никого защитить.

— Можно подумать, — фыркаю в ответ. — Будто ты целыми днями только и делаешь, что спасаешь кого-нибудь…

Лис притворно хмуриться и потирает подбородок.

— У меня есть четверо лучших друзей — те ещё придурки и искатели приключений на задницу — так что да, их постоянно приходится вытаскивать из передряг.

За моей спиной щёлкает чайник, и я завариваю две чашки ароматного ирландского кофе; Лис тут же приступает к делу, и примерно минут десять, пока его рот был занят поглощением пищи, я наслаждалась тишиной и вспоминала, как Сергей падает на землю, когда кулак Лёши впечатывается в его лицо. Конечно, это было не из-за меня, но всё же до чего приятно было наблюдать, как карма потихоньку делает своё дело.

— Кстати, — оживляется Лис, когда большая часть оладьев пала смертью храбрых. — Кто этот урод, которому я вмазал? Рожа у него до больного знакомая… Хотя борода ему не идёт — он с ней на козла похож.

Снова смеюсь.

— Он и без неё козёл. — Вспоминаю, почему, и весёлое настроение уходит, как дым сквозь пальцы. — Не хочу говорить об этом…

Опускаю по привычке глаза на пальцы, которые тянутся к краям кофты, но упрямо сцепляю их в замок на коленях — пора избавляться от этой дурацкой привычки.

— Он тебя обидел? — слышу натянутый голос.

Мама всегда учила меня смотреть на собеседника, когда к тебе обращаются, поэтому я поднимаю голову и застываю от того, насколько подозрительным выглядело сейчас лицо Лёши. Мне кажется, я бы с лёгкостью смогла обмануть детектор лжи, а вот Лиса — ни за что; и не потому, что не хочу, а потому что его проницательные глаза будто видят меня насквозь. Но мне и не нужно ничего говорить — уже по тому, как побледнело моё лицо, можно было догадаться, что ответ положительный. Я буквально вижу, как у Лиса в голове защёлкали тумблеры вычислительной машинки — знать бы ещё, что она там вычисляла… — и с каждой секундой его лицо всё больше походило на небо, которое вот-вот готовилось «родить» смерч.

Ничего хорошего, в общем.

Из его рта со свистом вырывается воздух сквозь стиснутые зубы, и получается противный пугающий звук, похожий на скрип ногтей по стеклу, а руки парня сжимаются в кулаки.

— Сука! — Лис со злостью опускает кулак на поверхность стола, отчего я вздрагиваю, а посуда протестующе звенит. — Говорю же, рожа знакомая! Пусть урод молиться, чтобы больше не попасться мне на пути, и обходит твой двор десятой дорогой, иначе определить его личность не смогут даже по зубам!

— Нуу… Это потенциально проблематично, если учесть, что это и его двор тоже. — Я напугана, но это не может сдержать моё неуёмное любопытство. — Он обидел кого-то из твоих знакомых?

Жутко подумать, что у Лиса есть кто-то в кругу общения, с кем Сергей сделал то же самое, что и со мной; если это действительно так, то моё бездействие ничем не лучше, чем его преступление.

Если не хуже.

Лёша как-то странно смотрит на меня — может, я своим вопросом влезла на запрещённую территорию? — и несколько раз выдыхает, чтобы вернуть себе контроль над эмоциями.

— Не совсем, — туманно отвечает. — Но он головой ответит за то, что сделал!

Лёша поднимается на ноги, а я как-то на инстинктах, которые остались из прежней жизни, хватаю его за руку, словно пытаясь уговорить не делать глупостей.

— Ты же не станешь его убивать?!

От ужаса, который звенел в моём голосе, даже мне стало не по себе, но Лис на это отреагировал крайне странно: как-то мягко улыбнулся и накрыл мои руки своей ладонью.

— Не трясись, карамелька, — фыркает парень. Ну вот, и он туда же! — Не собираюсь я из-за этого куска дерьма свою жизнь гробить, но и ему делать это с другими не дам, понятно? А за то, что он сделал больно тебе, я с него спрошу отдельно — моя пытка будет настолько эксклюзивной и изощрённой, что черти в Преисподней выделят мне котёл-пентхаус с видом на все девять колец Ада!

Растерянно моргаю, пока Лёша идёт в коридор, где натягивает ботинки и накидывает на плечи куртку, словно на улице лето, и понимаю, что вместо испуга испытываю… какое-то приятное внутреннее волнение от того, что меня впервые защищают, хотя вовсе не обязаны. Шастинский же совершенно не знает меня, и его не должна заботить моя судьба, но почему-то всё же заботит.

Знать бы, почему.

— Куда ты идёшь? — В голосе сквозит паника. — Прошу тебя, только не наделай глупостей!

Лёша откровенно смеётся.

— Вот уж не думал, что ты станешь переживать за меня. — Он вздыхает, и я вижу, как ему тяжело сдерживать свой гнев и вести себя непринуждённо. — Хочу поговорить с Розой — может, чего дельного подскажет…

— Я пойду с тобой! — слишком поспешно и импульсивно вскакиваю на ноги. Должно быть, со стороны моё поведение кажется диким, потому что даже я не могла объяснить своё неуёмное желание идти с Лисом, от которого ещё вчера шарахалась в сторону. — Я так и не поблагодарила её нормально за помощь.

Ловлю на себе снисходительный взгляд Лёши и чувствую, как начинают краснеть мои щёки.

— Ну-ну, — фыркает он. — Будем считать, что я тебе поверил. Запретить тебе идти со мной не могу — крепостное право, к сожалению, отменили. Одевайся, я подожду на улице.

Шастинский выходит за дверь, и в квартире без него сразу становится как-то пусто, а ведь он пробыл здесь всего ничего… Странное ощущение одиночества и потери преследует меня, пока я как стараюсь как можно медленнее надеть пальто и натянуть сапоги, но всё равно собираюсь слишком быстро — мне кажется, что Лёша может нарушить своё обещание и уйти.

Мои подозрения и страхи оказываются беспочвенными — Лис восседал на той же скамейке, где я нашла его часом ранее, и делал глубокие затяжки сигаретного дыма, будто тот был способен вытравить из памяти недавнее событие или как-то исправить ситуацию. Его взгляд был рассеян, хотя и было видно, что мысли в его голове не останавливают свою деятельность ни на секунду. Не знаю, что именно он там просчитывал, но строить догадки я не решалась — не хватало ещё накрутить себя на ночь глядя.

Вот парень замечает меня, выдыхает в воздух облачко сизого дыма, не сводя при этом с меня глаз, и под таким пристальным вниманием я тушуюсь; мне снова хочется покраснеть, как пятиклашке, которую мальчик впервые провожает до дома. Прячу руки в карманах куртки и опускаю голову — если уж краснеть, то без свидетелей.

Слышу весёлое фырканье, и Лис поднимается на ноги, молчаливо приглашая меня следовать за ним. Мы идём на приличном расстоянии друг от друга, и всё же я очень остро ощущаю его присутствие — как если бы он держал меня за руку. С удивлением понимаю, что была бы совсем не против такого контакта — я уже заметила, что рядом с ним я чувствую себя намного спокойнее, хотя и не могу понять, почему. Он не пытается завести разговор просто для того, чтобы не идти в тишине, но неловкости я не испытываю — оказалось, что с ним мне и помолчать есть о чём. А судя по тому, что от него тоже не исходило ничего похожего на неуверенность, можно было подумать, что и ему рядом со мной комфортно.

Ну или это я так себя успокаиваю.

На этот раз дверь квартиры Анны Андреевны Лёша открывает своим ключом; в доме стоит такая тишина, словно здесь никого нет, но вот хозяйка выходит навстречу, вытирая руки полотенцем.

— Ну надо же, внучек компанию привёл в кои-то веки, — прицокивает женщина языком. — Да ещё и такую красавицу.

От такого комплимента я вновь вспыхиваю, как лампочка на ёлке, и пытаюсь спрятать своё смущение в отвороте куртки.

— Я хотел с тобой поговорить, Роза, — серьёзно отвечает Лис. — А Кристина увязалась следом, думая, что я способен убить человека. Не то что бы я этого не хотел, но вряд ли стану рисковать своей свободой.

Рот женщины удивлённо распахивается.

— С этого места, пожалуйста, поподробнее!

— Он встретился с Сергеем… — роняю объяснение.

Лицо женщины резко бледнеет.

— И что же ты сделал, внук?

Лёша фыркает, будто всё произошедшее было всего лишь игрой.

— Отучил его хамить взрослым.

Закатываю глаза: зная Сталевского, я очень сильно сомневаюсь в том, что один хук с правой способен его чему-то научить. Отец бил его всё его детство — и посмотрите, что из этого вышло.

Ничего хорошего.

— Ладно, — потирая лоб рукой, отвечает Анна Андреевна. — С этим всё понятно. А как вышло, что вы оба стоите передо мной?

Мы с Лёшей переглядываемся.

— Я сидел на лавочке у её подъезда, когда подошёл этот упырь и сказал кое-что, что мне не понравилось; Кристина увидела всё это из окна и поспешила мне на помощь — попыталась удержать меня, чтобы я не наломал дров. Вот и вся история.

— Возле её подъезда сидел, говоришь? — подозрительно прищурившись, переспрашивает женщина.

Я прекрасно понимаю, что она имеет в виду: почему Лис был именно возле моего дома, когда есть куча мест, в которых он мог бы оказаться.

Лёша неопределённо пожимает плечами, даже не собираясь объяснять своё поведение; его бабушка пару минут изучает выражение его лица, хитро улыбается и машет рукой в сторону кухни.

— Ладно уж, проходите, голубчики, располагайтесь, а я сейчас приду.

Мы оба избавляемся от верхней одежды, хотя я чувствую себя как-то неловко — будто в чужую семью пытаюсь влезть — и топаем в указанном направлении. И хотя за столом полно места, Лис падает на стул возле меня, задевая моё бедро коленом, и складывает руки, как первоклашка за партой, не сводя с меня весёлого взгляда, под которым я снова собираюсь краснеть. Правда, когда мы оба вздрагиваем от звука захлопнувшейся входной двери, вся его весёлость испаряется, словно дым. Нахмурившись, Лёша поднимается и идёт обратно в коридор, на ходу зовя бабушку; я тоже непонимающе хмурюсь, и внутри зарождается стойкое ощущение того, что не нужно было сюда приходить. Выхожу вслед за парнем в коридор и наблюдаю, как он пытается открыть дверь, которая, полагаю, заперта снаружи.

— Роза, что за шутки?! — кипятится он, приложив ухо к двери.

Подхожу ближе, чтобы понять, что происходит.

— Вы двое слишком упёртые, чтобы разглядеть обоюдную симпатию; Кристина чересчур зациклена на прошлом, а ты забил голову несусветной дурью о том, что ей не подходишь. — Женщина на секунду замолкает, собираясь с мыслями, а я с ужасом осознаю, что мне отсюда не выбраться. — В общем так — пока вы оба не найдёте способ перешагнуть через свои надуманные и устаревшие страхи, никто из вас не покинет эту квартиру. И не вздумай мухлевать, у тебя всё равно ничего не получится: твои ключи, а так же запасной с антресолей я тоже забрала.

— Что? — ошарашенно спрашивает Лис, и я его чертовски хорошо понимаю.

Какого чёрта вообще происходит?

— Просто признайся ей, что она тебе нравится, — напутствует Анна Андреевна внука, пока я пытаюсь понять, что делать, и как себя вести, а после переключается на меня. — А Кристина пусть осознает то, что её жизнь не закончилась год назад, и всё ещё есть люди, которым можно доверять. Может, она тоже поймёт, что ты ей нравишься — я видела, какие искры между вами вспыхивают; из них можно раздуть очень хороший костёр, если вы оба престанете страдать ерундой и присмотритесь друг к другу.

Чего? Какие ещё искры?!

Пока мозг клинит на последних словах женщины, память услужливо ставит на повтор самую неожиданную фразу.

«Просто признайся ей, что она тебе нравится».

Это не может быть правдой, потому что… Да просто не может! Я не могу кому-то нравиться — не после того, что со мной сделали! С той самой ночи я чувствую себя ущербной и недостойной не то, что любви — банальной симпатии; это как повреждённый файл на компьютере — из-за него сбоит всю систему, и все стараются избавиться от него.

Никто не любит вещи с дефектами.

— В общем, я буду у соседки, — подводит женщина черту. — Как придёте к какому-либо решению — дайте знать.

Лёша легонько хлопается лбом о входную дверь и поворачивается ко мне; наверно, у меня на лбу написано всё, о чём я думаю, потому что он снова фыркает.

— Что? Я не могу это выключить, — разводит руками. — Не могу сказать себе: «Влюбись в кого-нибудь другого, брат!», потому что это так не работает. Поверь мне, я пытался держаться от тебя подальше — нихрена не выходит; так что прости, но тебе придётся принят это как факт.

Качаю головой, по-прежнему шокированная.

— Ты не можешь любить меня, — почему-то срывается шёпотом. — Ты не знаешь, что со мной было; если бы знал — ни за что бы не влюбился…

Парень тяжко вздыхает.

— Вообще-то, я знаю.

Не сразу понимаю, что он сказал, а когда до меня доходит — снова резко бледнею; это заставляет меня чувствовать себя ещё хуже, чем было раньше, потому что это было равносильно тому, как если бы меня опорочили при свидетелях, которые после каждый раз при встрече считали своим долгом ткнуть в меня пальцем. Чувствую, как по щекам ползут слёзы, и закрываю глаза, потому что мне стыдно смотреть на Лиса — и страшно оттого, что ему непосчастливилось влюбиться в «грязную» девушку.

Внезапно к моим щекам прикасаются чьи-то ладони, которые старательно избавляют моё лицо от слёз, и это заставляет меня распахнуть глаза. Я натыкаюсь на ответный взгляд Лёши, в котором нет ни капли пренебрежения или брезгливости — лишь твёрдость, уверенность и участие; без жалости, которую я бы ни за что не приняла, и без снисхождения, которое я бы ни за что не перенесла — просто молчаливая поддержка.

— В том, что с тобой случилось, нет твоей вины, — произносит он наконец, и с моих плеч будто падает наковальня. — На твоём месте мог оказаться кто угодно.

— Но оказалась я, — шмыгаю носом. — И это никак не исправить.

— Это и не надо справлять — с этим надо смириться, наказать виновных и двигаться дальше; перестать шарахаться от людей и бояться подпускать к себе кого-то ближе, чем на пушечный выстрел — мир состоит не только из мразей. Если ты откроешься ему, то будешь удивлена тому, сколько в нём хорошего. Я не себя имею в виду — я-то точно не вхожу в число хороших — но моя ба точно входит.

Невесело усмехаюсь.

— А я думала, что только у меня не всё хорошо с головкой. С чего ты взял, что не входишь в их число? Будь ты плохим, то по-другому отреагировал бы на замечание Сергея в адрес своей бабушки — как его свита, например; или не стал бы злиться за то, что он мог меня обидеть — ты ведь меня совсем не знаешь. Ну и напоследок: разве стал бы ты оберегать меня от самого себя, если бы действительно был плохим? Ты, скорее, поступил бы со мной так же, как и Сталевский — потому что именно так ведут себя плохие парни.

Лис хмыкает и наконец-то отпускает моё лицо из плена своих ладоней.

— Здесь не поспоришь. Хотя предлагать отношения всё равно не стану — к ним ни ты, ни я не готовы, и лучше просто быть друзьями, чем пытаться сблизиться раньше времени и наделать ошибок.

Киваю, потому что за прошедший год я действительно не готова вот так взять и начать встречаться с кем-то — это было бы странно и весьма легкомысленно с моей стороны. Нам обоим нужно время; к тому же, быть может, после мы оба поймём, что не предназначены друг для друга в этом самом смысле. Лёша перегорит, а я так и не смогу зажечься — и зачем тогда впустую тратить друг на друга силы?

Время само расставит всё по своим местам.

— Если честно, с трудом представляю себе нашу… дружбу, — снова шмыгаю носом. — Разве тебе не противно?

Лёша хмурится.

— А почему мне должно быть противно? Ты ведь не этот твой Сталевский, рядом с которым я могу оказаться только по одной причине — расхуярить его мерзкую рожу, — кривится Лис, а я дёргаюсь от его мата, к которому совершенно не привыкла, и в голове категорически не соглашаюсь с тем, что Сталевский — мой. — Давай договоримся один раз и больше не будем поднимать эту тему: ты нормальная. В тебе нет дефектов, недостатков или изъянов, которые ты сама себе напридумывала; ты никого не убила, не обидела и не заставила страдать; и раз уж на то пошло — я не вижу в тебе падшей женщины, которая опустилась на самое дно просто потому, что ей не посчастливилось оказаться в том чёртовом переулке, ясно? И когда в следующий раз тебе покажется, что я отношусь к тебе как-то не так — тебе именно покажется. Надеюсь, мы всё прояснили и больше не заговорим об этом, потому что это всё — херня чистой воды.

Мне хочется сказать, что я согласна на это при условии, что он больше не будет употреблять столько дисфемизмов и нецензурщины, как мозг стопорится на незначительной детали, которая мне кажется слишком уж подозрительной: откуда он узнал про переулок? Даже Анне Андреевне я не говорила о том, где именно это произошло — опустила подробности, потому что было слишком противно; с моими родителями Лёша не знаком, а больше об этом никто не знает.

Ткнуть пальцем в небо и попасть тут совершенно нереально.

— Как ты узнал, где это случилось? — обескуражено спрашиваю.

Вряд ли Лис телепат, но у меня больше нет вразумительных предположений.

Парень непонимающе смотрит на меня, будто не может понять, что я имела в виду, а после запускает руку в свою безумную чёлку и некоторое время изучает пол под своими ногами — всё это занимает не более пары секунд.

— Ну а где ещё это могло случиться? Не у тебя же дома… Тёмные переулки — корень всех бед и исток неприятностей, так что это очевидно.

Хмурюсь, потому что никогда раньше не думала об этом, но объяснение звучит вполне логично.

— Наверно, ты прав.

— Конечно, прав. Так что? Попробуем быть друзьями? — криво улыбается он и протягивает мне руку.

Я смотрю на его длинные пальцы и испытываю смешанные чувства: этот контакт — не вынужденная мера, что успокоить Лиса или предотвратить конфликт. Это будет другой уровень — мой осознанный выбор того, что этот парень станет частью моей жизни; может, не настолько постоянной и неотъемлемой частью, как родители или даже Женя, но достаточно весомой, чтобы считаться с ним и принимать во внимание.

Перевожу взгляд на его лицо. Мне ещё не доводилось видеть настолько открытых людей — если только это не искусная игра, мастерство в которой отточено до совершенства — а ведь в прежние времена у меня было немало знакомых. Я бы хотела сказать, что неплохо разбираюсь в людях, да только это не так, к чему тут лукавить; достаточно вспомнить, что я не так давно потеряла всех, кого считала друзьями, чтобы убедиться в этом наверняка. И вот теперь я завязала сразу три странных знакомства, хотя и не собиралась подпускать к себе кого-либо, но ни одному из моих нынешних знакомых — что Женьке, что Страннику, что Лису — я попросту не могла сопротивляться; будто это было предначертано — чтобы наши жизни тесно сплелись.

Слишком много переменных сошлись, чтобы это случилось, как сказала бы Анна Андреевна.

— Попробуем, — говорю наконец.

Осторожно выдыхаю и прикасаюсь к руке Лёши в ответном пожатии; под кожей на ладони будто вскипают вены, когда он сильнее, чем нужно, сжимает мою руку. Тыльную сторону ладони покалывает, а по затылку пробегают мурашки, но не противные, как это бывает при встрече с Сергеем.

Странные ощущения.

Секундная заминка, и Лёша меняет положение своей руки, осторожно переплетая наши пальцы, и я совершенно теряюсь. Не вырываю свою руку, а просто смотрю на неё как на чужеродный предмет; очевидно, слишком зацикливаюсь на этом, потому что мне начинает казаться, будто Шастинский проникает мне под кожу, становясь частью меня самой, и от этого мурашки на затылке вообще начинают сходить с ума. У Лиса расширяются зрачки, как если бы его вдруг жахнул электрический разряд, и я спешу разорвать контакт; для пущей убедительности даже прячу руки за спиной, пока Лёша часто моргает — это всё попахивает какой-то мистикой, к которой я совсем не готова.

Кажется, Шастинский растерян и пытается это скрыть, массируя затылок.

— Наверно, стоит сказать Розе, что мы пришли к общему знаменателю, а то она нас здесь и сутки продержит — с неё станется.

Киваю и кошусь в сторону своего пальто, чтобы выскочить отсюда пробкой, едва путь окажется свободен — слишком много неожиданных событий и новой информации для одного дня; пока Лис ворчит в трубку что-то про «ясельную группу детского сада», я успеваю застегнуть обратно сапоги.

— Сбегаешь? — слышу за спиной весёлое фырканье. — А я-то думал, мы теперь друзья.

Разворачиваюсь к парню и непонимающе хмурюсь.

— А где тут связь?

— А как мы будем налаживать отношения, если ты каждый раз собираешься поворачиваться ко мне спиной? — Он криво ухмыляется и прячет руки в карманах джинсов. — Не пойми меня неправильно, у тебя сзади тоже есть на что посмотреть, но всё же я предпочёл бы общаться с другой твоей половиной.

— Идиот, — вырывается у меня, пока я снова чувствую, как краснеют мои щёки, а Лёша заливисто смеётся.

— Да расслабься ты, карамелька, я тебя не съем, — фыркает он и при этом плотоядно улыбается.

Наверно, в его присутствии я всегда буду чувствовать себя сжатой пружиной, хотя мне нравится, что при общении со мной он не пытается вести себя так, будто общается с побитой собакой: не подбирает подходящие слова и не «фильтрует речь» — просто говорит то, что думает, и как привык. Правда, мат меня немного напрягает, но я просто за год от него отвыкла — раньше он был неотъемлемой частью моей жизни так же, как сейчас у Лиса, если не больше.

— Чего тогда смотришь так, будто у тебя в кармане нож с вилкой? — складываю руки на груди.

Лёша моргает и заразительно хохочет.

— А тебе палец в рот не клади! Но это даже хорошо — всегда любил достойных соперников.

Оно и видно.

В замке неожиданно раздаётся скрежет поворачиваемого ключа, и через секунду входная дверь распахивается; на пороге стоит Анна Андреевна, которая по очереди окидывает нас с Лисом пронзительным взглядом. Замечает сапоги на моих ногах и укоризненно смотрит на внука.

— Я так и знала! Снова довёл девочку, оболтус?! Ну что мне с тобой делать? Отходить тебя веником пару раз, как было с твоим дедом, когда он повадился втихомолку таскать водку из-за иконы?!

Не удерживаюсь и прыскаю со смеху, представив себе эту картину.

— Увы, Роза, но в этот раз напугала её ты — своей эксцентричной выходкой, — парирует Лёша, и я перестаю смеяться.

Такие нестандартные ситуации, как эта, действительно если не пугают, то выбивают почву из-под ног точно.

— Прости меня, зайка, — без капли раскаяния «извиняется» женщина. — Я просто уже насмотрелась на то, как близкие мне люди собственноручно ломают свои жизни из-за ошибочных убеждений. И если вы всё же пришли к какому-то решению, в ходе которого у вас получится что-то серьёзное, значит, всё было не зря — и это лишь доказывает мою правоту.

Нам с Лисом остаётся лишь удивлённо переглянуться. Ну как удивлённо… Я действительно обескуражена, а Лёша просто закатывает глаза к потолку.

— Уверен, что мы обошлись бы и без этих твоих психологических приёмчиков, — фыркает он. — Не было никакой нужды в том, чтобы копировать сцену из «Куба»[3].

— Не драматизируй, — морщится Анна Андреевна и снова поворачивается ко мне. — Нет никаких причин сбегать сейчас, дорогая. Идёмте пить чай.

Обречённо вздыхаю, но всё же снимаю сапоги и плетусь на кухню под чересчур внимательным взглядом Лиса: пусть он и сказал, что предлагать отношения не станет, это ещё не значит, что он их не хочет. А теперь, когда я знаю, как он ко мне относится, понятия не имею, как вести себя с ним.

Трудно быть друзьями, когда один из вас неравнодушен к другому.

А потом в памяти всплывает признание Странника о том, что мы с ним друг другу не подходим, но это не значит, что он этого не хочет — или что-то вроде того. Мне кажется немного странным тот факт, что уже два человека говорят мне практически одно и то же, и я испытываю острое желание поговорить с ним на эту тему прямо сейчас.

— Слушайте, а можете вы избавить меня от выслушивания своих женских разговоров и размышлений? — куксится Лёша. — Давайте, вы тут поболтаете, а я в своей комнате поразмышляю — один?

— Да иди ты куда хочешь, — фыркает Анна Андреевна.

Лис делает поклон — вот же шут гороховый — и скрывается из вида; а пока его бабушка колдует над чашками, я достаю телефон, пытаясь вспомнить свой логин и пароль, и захожу в ВК.

«А ты случайно не знаешь статистику? — набираю Страннику сообщение. — Сколько вас таких «плохишей», как ты говоришь, которые чего-то хотят, но не могут этого получить из-за своих бредовых представлений о жизни?»

Моё сообщение оказывается прочитанным практически моментально — будто Странник сидел и ждал его или сам собирался написать, но я его опередила.

«Смотря что ты имеешь в виду», — получаю в ответ.

Из комнаты Лиса раздаются какие-то дикие звуки — язык не поворачивается назвать это музыкой… — но мне удаётся разобрать несколько фраз:

«Скажи мне, зачем ты пропала в тех тусах?

Другому дала насладиться вкусом

Своих губ, своих рук, своей шеи…

О том, что я тебя любил — я так жалею…»

В висах начинает пульсировать, как если бы я сидела рядом с колонкой, орущей в ухо, но я пытаюсь от всего абстрагироваться.

«Уже второй человек хочет со мной отношений, но при этом делает всё возможное, чтобы их избежать. Не то, чтобы меня это расстраивало — я к этому сама ещё не готова — но всё же заставляет кое о чём задуматься, и как раз-таки вот это не даёт мне покоя».

Музыка в комнате Лёши становится чуть тише и меняется на что-то более мягкое по ритму, но при этом настроение становится каким-то тоскливым.

«Все без тебя не так,

Лечу к тебе я, словно комета,

И даже под дулом пистолета

Я найду тебя, я найду тебя.

Ведь без тебя дико мне так,

Ты просто подойди и ко мне, да,

Я знаю, будет наше это лето,

Ведь ты моя, да, ведь ты моя, да…»

Телефон в руках вибрирует и отвлекает от невесёлой атмосферы.

«И что же тебя напрягает?»

Глубоко вдыхаю, чтобы привести мысли в порядок и правильно сформулировать ответ.

«Если парень находит ту, которая, как ему кажется, предназначена для него, он сделает всё, чтобы она была с ним, так? А если он по какой-то причине отталкивает её, прикрываясь непонятными отговорками вроде той, что «мы не пара» или «я тебе не подхожу», а после в жизни девушки появляется второй такой же парень — с такими же нелепыми отговорками — значит, с этой девушкой что-то не так».

Перечитываю, прежде чем отправить, и понимаю, что изложила своё подозрение именно так, как хотела, и от этого становится как-то горько.

В этот раз Странник молчит довольно долго; либо пытается понять то, о чём я сказала, либо придумывает отговорку моей «женской мнительности».

«Я думаю, если здесь и есть проблемы у кого-то, то точно не у тебя, а у парней, что тебя окружают, — получаю ответ. — Не прошу тебя держаться от таких подальше, но уверен, что им просто нужно дать немного времени и хороший пинок под зад — правда, тогда тебе придётся отбиваться от поклонников битой:)».

Это нисколько меня не успокаивает, но оно и не должно — наверно, я просто отношусь к тому типу девушек, которым важно знать, что они всё равно важны и нужны, даже если сами ни в ком не нуждаются. Это мерзко и эгоистично, и меня выворачивает наизнанку от себя самой, но деться от этого никуда не могу.

— Анна Андреевна, могу я оставить вас и уйти? — спрашиваю тихо, но твёрдо. — Мне срочно нужно домой.

Для убедительности машу ей телефоном, будто только что не со Странником переписывалась, а с родителями, и опускаю голову, чтобы женщина не заметила вины на моём лице: не люблю обманывать людей — особенно тех, кто не заслуживает такого отношения — но мне надо на воздух.

— Лёша проводит тебя, — кивает женщина.

Поспешно вскакиваю на ноги.

— В этом нет никакой нужды — сейчас светло, а до моего дома всего пару шагов. Не думаю, что на таком коротком отрезке пути мне стоит кого-то опасаться.

— И всё же одна ты не пойдёшь, — слышу за спиной голос Лиса и запоздало понимаю, что музыка в его комнате стихла. — В прошлый раз тоже был белый день, но только бабуля спасла тебя от компании того урода. Вариант такой, что вариантов нет, ясно?

Захлопываю рот и киваю: с ним спорить себе дороже.

Да и это заранее проигрышный вариант.

На улице меня накрывает дежавю, пока мы с Лёшей медленно топаем в сторону моего дома, и я чувствую какую-то растерянность: вроде должно быть приятно, что я кому-то нравлюсь, но почему-то не было. Скорее всего, это именно со мной что-то не так, что бы там Странник ни говорил, и поэтому я получаю «не то» отношение в ответ.

Бросаю мимолётный взгляд на свой подъезд и застываю на месте, потому что на лавочке сидит… Сергей. Ему или мало показалось утренней взбучки, или он просто был настолько глуп и самоуверен — не важно — но сейчас я была искренне рада, что Лис оказался таким упёртым.

К слову сказать, Шастинский тоже замечает «неприятеля», и становится мрачнее тучи; я даже слово лишнее боюсь вслух произнести, чтобы не подлить масла в огонь, и просто стою тихо, как мышь. Но вот Лёша делает глубокий вдох, берёт меня за руку и продолжает путь, как ни в чём не бывало. И я снова не чувствую никакого дискомфорта или желания отнять свою руку, и просто иду рядом.

«Божечки, пожалуйста, только пусть обойдётся без драк!» — словно мантру, повторяю про себя.

Сталевский ржёт как конь — уверена, что над своим же собственным анекдотом — и бросает себе под ноги окурок; почему-то то, как курит он, заставляет меня брезгливо морщиться, но при этом я не чувствую того же, когда курит Лис. Вот Сергей поворачивает голову в нашу сторону, и всю весёлость будто ветром сдувает с его лица. Он ретиво поднимается на ноги и вместе со своей шайкой испаряется из вида, словно по щелчку пальцев.

Мои глаза удивлённо лезут на лоб.

— Ну, у него хотя бы с инстинктом самосохранения всё в порядке, — снисходительно фыркает Лис. — Но ты всё равно одна больше ходить не будешь, поняла меня?

Раньше от любого подобного заявления я бы тряслась как осиновый лист и больше вряд ли вышла бы за пределы квартиры; не знаю, почему, но сейчас я реагирую совершенно иначе — просто молча согласно киваю и продолжаю идти дальше, держа Лёшу за руку, хотя в этом больше не было необходимости.

Что же изменилось?

Неделю спустя…

Всё-таки, жизнь полна невообразимых контрастов и неожиданных перемен; то, что ещё вчера принималось в штыки и казалось неприемлемым, сегодня воспринимается в совершенно другом свете. Не скажу, что мой мир в одночасье заиграл радужными красками, но и быть чёрно-белым тоже перестал. А всё потому, что я открыла дверь в свою душу для самых неожиданных людей, которые не только ничего не портили, а наоборот делали мою жизнь легче. Конечно, я не тот человек, который имеет право развешивать на ком-либо ярлыки — по той простой причине, что на мне самой их висит предостаточно — тем не менее, в своей прежней жизни для них бы места не нашлось.

Первая — это, Женя Малинина; активистка, спортсменка, пружина и зажигалка — это всё про неё. Я даже могла бы назвать её красавицей, но уж слишком неформальным был её внешний вид; как по мне — смой она с себя весь этот грим и розовый цвет с волос, то была бы намного красивее, но опять же — не мне судить. Да и сколько в нашем городе людей, выглядящих безукоризненно, но с такой гнилью внутри, что даже рядом находиться некомфортно? В общем, Женя — это киндер-сюрприз с целой Галактикой внутри.

Второй — Странник; пожалуй, самый странный из всех моих знакомых, тут не поспоришь. Я до сих пор не могу понять, почему с ним общаюсь и при этом не испытываю никакого дискомфорта — в конце концов, под балахоном на его аватарке с таким же успехом мог скрываться и маньяк-насильник, а я не стесняюсь делиться с ним маленькими проблемами своей неинтересной жизни, не опасаясь, что они станут достоянием общественности. Слепая вера — вот как можно охарактеризовать моё к нему отношение.

Ну и наконец Лёша Шастинский; огромный вопросительный знак в моих глазах, потому что никак не могу разгадать, что у него на уме. Он, конечно, убеждает меня в том, что искренен со мной и всегда говорит то, что думает, но всё же есть вещи, о которых он предпочитает умалчивать. Я стараюсь не лезть к нему с вопросами, но почему-то мне кажется, что именно я являюсь той причиной, по которой он нередко хмурится, пока подвозит меня в университет и обратно. И всё же я никогда даже мысли не допускала о том, что он может не «поймать» меня, если я вдруг «упаду» — настолько высок был мой к нему уровень доверия.

А ведь всех трёх я не знала даже наполовину.

Наверно, это и называется внутренней чуйкой и интуицией.

Тут главное не ошибиться.

Сегодня я целый день была где угодно, но только не на парах; быть может потому, что за год отсутствия потеряла интерес к профессии, которую когда-то выбрала сердцем, а может потому, что мозг постоянно анализировал события последнего месяца и от этого периодически терял связь с реальностью.

И, должно быть, вид у меня был совершенно удручённый, потому что к концу второй пары я почувствовала, как Женька трясёт меня за плечо.

— Я помню, что ты заново учишься общаться с людьми и всё такое, но я всё же хочу пригласить тебя в гости, — шепчет она мне на ухо, старательно следя при этом за преподавателем: быть разорванной в клочья — перспектива так себе. — Думаю, тебе не помешает немного отвлечься.

Хмурюсь, потому что у слова «отвлечься» есть множество разных значений — одно другого хуже.

— Не думаю, что сейчас подходящее время для развлечений, — качаю головой, вымучивая из себя виноватую улыбку. — Однажды я уже расслабилась — даже вспоминать не хочу.

— Эй, что, по-твоему, я тебе предлагаю? — притворно возмущённо шипит Женька и тут же прикрывает рот рукой, косясь в сторону Елены Александровны, которая, к счастью, ничего не слышала. — Я не имела в виду ничего такого, честно. Просто сейчас я прохожу онлайн-курсы макияжа, и мне на вечер нужен подопытный кролик — закрепить полученные знания, так сказать.

— Не знаю даже… — неуверенно отзываюсь.

Но Женька цепляется за моё сомнение.

— Зато я знаю, — улыбается девушка во все тридцать два. — Значит, договорились — после универа едем ко мне домой!

Мне остаётся только удивлённо поднять брови и покачать головой.

Макияж, значит…

Оставшиеся две пары проносятся, словно в тумане: я старательно писала лекцию, игнорируя синий значок сообщения из ВК на экране телефона, и в пол-уха слушала щебетание Женьки про те самые курсы, куда она записалась. Оказывается, она уже давно бредит профессией визажиста, но её родители против, потому что считают это занятие несерьёзным, и ей приходится откладывать деньги со стипендии, чтобы потом втихомолку оплачивать своё обучение. Девушка даже показала мне парочку фотографий — у неё действительно недурно получается; не понимаю, почему её родители не хотят поддержать её стремление к смаоразвитию…

Лично мои готовы с радостью скрестить за меня пальцы на любом поприще — особенно сейчас, когда хотят, чтобы я отвлеклась и выбросила из головы те мрачные воспоминания.

К слову сказать, у меня неплохо получается — благодаря трём людям, появившимся в моей жизни.

После звонка с пары мы собираем вещи, одеваемся прямо здесь — даже с отоплением в аудиториях настолько холодно, что ходить в одном свитере было равносильно самоубийству… — и неспешно бредём по коридору в сторону главного корпуса. По пути нам попадается Ян — тот самый гей — который машет нам обеим с другого конца коридора, и я с удивлением понимаю, что, возможно, в моей жизни есть ещё одно место для ещё одного «нестандартного» друга.

Возле центрального входа замечаю Лёшу в компании четверых парней — те самые лучшие друзья, видимо — что-то активно рассказывающего парням с такой улыбкой на лице, что я невольно засматриваюсь; при этом на парне только джинсы и лёгкий свитер — вот кто не боится подхватить бронхит или ангину… Лис замечает меня — я это точно знаю — но старается не заострять на мне внимание. К такому его поведению я уже привыкла: по какой-то причине он не хотел, чтобы его друзья знали обо мне, но меня это нисколько не задевало, потому что я не настолько важный человек в его жизни, чтобы иметь право на нечто подобное. Пока Женька ждёт свою знакомую, чтобы забрать у неё фотографии со свадьбы своего старшего брата — долгая история… — я залипаю на руки Лиса. Не знаю, почему именно на руки… Может потому, что именно они казались такими надёжными и сильными, способными защитить, когда это было нужно; а может, это просто мой фетиш именно в этом парне — смуглые руки с длинными пальцами в переплетении вен.

— Ну всё, идём, — врывается в мысли голос Женьки, которая хватает меня за рукав и тянет в сторону выхода.

По лицу Лёши в этот момент было видно желание помчаться за мной следом, но он тут же отворачивается к своим ничего не подозревающим друзьям.

Знания умножают скорбь, как он мне однажды сказал.

Пока мы с Малининой стоим на остановке в ожидании маршрутки, и Женька с кем-то разговаривает по телефону чуть в стороне, я достаю свой гаджет, чтобы набрать сообщение Лису — предупредить, что сегодня еду к подруге. Но на экране уже отображается текст сообщения от него — он, как всегда, меня опередил.

«Я так понял, тебя не ждать?»

Не сдерживаю улыбку: здорово знать, что кому-то ты небезразлична.

«Еду к подруге, всё в порядке», — быстро набираю в ответ и прячу телефон.

Не то, чтобы у меня не было права иметь в друзьях кого-то, кроме Женьки — просто я, как и Лис, не хотела, чтобы кто-то знал о том, что мы с ним дружим.

Знания умножают скорбь.

Всю дорогу до дома Женьки я думаю о том, что возвращаться к себе мне придётся уже затемно, но просить Лиса встретить меня не могу — он же не мой телохранитель, в конце концов — и Женьке сказать, почему мне нужно вернуться засветло тоже не могу, потому что никто не должен знать мой секрет. Достаточно и того, что о нём знают Лёша с Анной Андреевной; и пусть я им бесконечно доверяю, от этого всё равно было не по себе. Прикидываю, сколько денег уйдёт на такси, и ужасаюсь, но уж лучше так, чем идти через свой двор в потёмках.

Женькин дом оказывается в спальном районе: недорогом и довольно спокойном — самое то в нашем городе. Я была бы рада жить в подобном месте, но вместо этого мне достался двор из фильмов про Фредди Крюгера и Джейсона Вурхиза[4]. Конечно, Сталевский до их уровня не дотягивал — слава Богу — но и человеком его назвать язык не поворачивался.

— Давай, проходи, чего стоишь, как неродная! — весело щебечет Малинина, пока я топчусь в коридоре. — Щас сделаем из тебя человека, а то вечно ходишь, как бледная моль — глаза б мои не глядели…

Мои брови второй раз за день от удивления улетают куда-то вверх, пока Женька тянет меня в свою комнату мимо гостиной, где сидели её родители. Бросив им дежурное «Привет» и совсем не дежурное «Это моя подруга», мы продолжили путь, и я только и успела бросить в ответ быстрое «Здрасте» и увидеть их удивлённые лица. Очевидно, в гости к их нестандартному чаду не так-то часто заглядывают друзья.

Женька совсем не любезно толкает меня в компьютерное кресло, явно воображая, что это кресло какого-нибудь известного визажиста, и поворачивает меня к зеркалу спиной.

— Значит так, — напутствует Малинина. — Пока я буду над тобой колдовать — работы-то непочатый край — тебе разрешается малость вздремнуть, если хочешь. Но не вздумай подглядывать, пока не разрешу, иначе раскрашу как Харли Квин и в таком виде выставлю на улицу, ясно?

Понятия не имею, кто такая Харли Квин, но на всякий случай киваю, потому что мне не понравился Женькин тон — очень уж был угрожающим.

И пока Женька творит с моим лицом всё, что ей взбредёт в голову, я действительно проваливаюсь в сон — то ли от усталости, то ли от эмоциональных переживаний, то ли от скуки, потому что макияж — не тот род занятий, с помощью которого я бы предпочла коротать вечер. Я даже забыла о том, что мне ещё предстоит возвращаться домой, а я даже не предупредила родителей о том, где нахожусь, и я понятия не имею, как пройти свой двор и при этом не схлопотать инфаркт — всё это померкло на фоне манящего небытия, в котором вообще не было всех этих «нельзя», «страшно», «нежелательно» и так далее.

Я периодически просыпалась, когда Женька стирала очередной неудачный штрих с моего лица специальными влажными салфетками, и каждый раз пыталась не смеяться, когда она с важным лицом рисовала в голове новый образ для меня. Не потому, что боялась обидеть Женьку — она не из тех, кто обижается на подобное — а потому, что видела, как это в действительности для неё важно. И если ради этого мне нужно немного побыть «холстом» и пару раз прикусить язык — я готова.

Из очередной отключки меня вытаскивает чья-то рука, настойчиво теребящая моё плечо, и восторженный голос Малининой.

— Да открой же ты глаза, спящая красавица! Всё на свете проспишь же, ну! На том свете выспишься!

Ей Богу, если бы сейчас что-то пила — точно подавилась бы, но веки всё же послушно разлепляю и утыкаюсь взглядом в зеркало, в котором вижу…

Это кто вообще?!

Вскакиваю на ноги, и девушка в зеркале делает то же самое.

Немыслимо…

Что-то неуловимо знакомое — что-то из прошлой жизни — улавливаю в движениях девушки напротив; в памяти тут же вспыхивают воспоминания о давно забытых походах в ночные клубы и кутежи до поздней ночи у кого-то из друзей дома или на даче. Вспоминаются бессонные ночи с Катей и Светой, когда мы устраивали пижамные вечеринки и делились последними сплетнями — будто кто-то снял блокировку, и все воспоминания вырвались из ящика, в котором были надёжно заперты всё это время. Я увидела прежнюю себя — ту, что могла поставить на место кого-то вроде Сергея и при этом не дрожать, словно осенний лист на ветру; ту, что могла в одиночку в два часа ночи пешком пройти полгорода, чтобы встретиться с друзьями на набережной; ту, которая никому и ни за что не позволила бы смешать себя с грязью…

А ведь я уже забыла, что это такое — быть сильной и бесстрашной.

А ещё я поняла, что совершенно не хочу возвращения той, которую вижу в зеркале; не в том смысле, что я собираюсь спрятать голову в песок и до конца жизни прожить трусливым зайцем — не хочу снова стать бездушной куклой, которую волнует лишь её собственное благополучие.

Стоило попасть в Женькины руки, чтобы вспомнить о своём внутреннем стержне, который за год успел покрыться ржавчиной страха, но при этом остаться такой же здравомыслящей.

— Скажешь что-нибудь или и дальше будешь молчать? — слышу за спиной тихий голос Жени.

Делаю глубокий вдох-выдох, прежде чем ответить.

— Ты даже не представляешь, что ты только что сделала для меня, — с благодарностью выдыхаю и чувствую, что вот-вот готова расплакаться. — Не знаю, смогу ли когда-то поделиться с тобой подробностями своей прошлой жизни, но знай, что я тебе очень благодарна.

Малинина хитро щурится и улыбается.

— Я никогда не лезу в чужую жизнь, если вижу, что этого не хотят. И даже если ты никогда не расскажешь, я не стану упрекать тебя за это. И кстати, это называется симбиоз — когда оба получают выгоду: ты помогла мне, а я — тебе, так что мы квиты.

Фыркаю, потому что моя помощь не шла ни в какое сравнение с её, но всё же согласно киваю. Бросаю нервный взгляд в окно, за которым уже сгущаются сумерки, и одёргиваю свитер.

— Думаю, мне пора идти.

— Что, даже чаю не выпьешь? — удивлённо таращится Женька.

Ну конечно, у неё-то нет Сталевского, который с радостью готов каждую секунду превращать её жизнь в ад — с чего бы ей волноваться за такие поздние возвращения домой?..

— Я не сказала родителям, куда ухожу, так что мне дома сейчас устроят и чай, и кофе, и всё остальное, — печально вздыхаю.

Такую карту Малининой крыть нечем — родители всегда авторитетнее, особенно в данной ситуации, — поэтому меня провожают в коридор, где под её чутким взглядом я натягиваю пальто и сапоги, и выпроваживают в подъезд, пожелав мне удачных «селфи». Я с улыбкой киваю, понимая, что никаких фотографий не будет, и выхожу под холодный колючий ветер, который бросает мне в лицо прядь моих волос. Рука предательски тянется к телефону, чтобы набрать Лёше сообщение, но я тут же одёргиваю её: он не нанимался ко мне в лакеи, чтобы каждый раз потакать моим капризам.

В конце концов, у него и собственная жизнь есть, в которой наверняка и помимо меня хватает проблем.

Тратить деньги на такси мне всё же становится жаль; да и на улице не так темно, как мне показалось из окна Женькиной квартиры, так что я всё же решаюсь поехать домой на маршрутке. От автобусной остановки до моего дома всего-то метров пятьсот, да и вряд ли Сергей денно и нощно караулит меня возле подъезда. В полупустой маршрутке я чувствую себя неуютно, воображая, что водитель — это пока неизвестный никому маньяк, который в любую минуту может отклониться от своего маршрута и завезти меня куда-то в глушь, где расчленит и закопает частями…

Господи, и откуда мой мозг только берёт всю эту дичь?!

Слава Богу, всё это оказывается лишь плодом моего больного воображения; через двадцать минут я уже твёрдо стою на ногах на остановке, мысленно извиняясь перед водителем, и даже отсюда уже вижу дом и кусочек своего подъезда. На душе тут же становится тише, и, в общем-то, я без приключений добираюсь до своей квартиры, где, на удивление, меня не ждёт инквизиторский допрос по поводу позднего возвращения: кажется, родители только рады, что я наконец начала выбираться из раковины. На мой новый — временно — образ родители только восхищённо улыбаются и выказывают надежды на то, что я всегда буду выглядеть так неотразимо.

Зря надеются, конечно, но не буду же я разочаровывать самых важных людей в моей жизни…

В комнате я падаю без сил на постель и пару минут просто смотрю в потолок, делая в голове отметку о том, что больше не хочу видеть на стенах своей комнаты эти дурацкие розовые обои. Телефон жужжит в заднем кармане джинсов, оповещая о сообщении, и я вытаскиваю гаджет. На самом деле экран пестрит смс-ками и пропущенными звонками от Лиса, и меня словно окатывает ледяной водой: он за меня переживал, а я даже не написала ему.

Быстро набираю короткое сообщение, что у меня всё хорошо, и я уже дома, и тут же лезу в ВК, в котором висит такое же по духу сообщение от Странника.

«Куда пропала?»

Отправлено два часа назад, и это странно: обычно я не захожу в ВК раньше восьми вечера, а сейчас только половина восьмого, и Странник об этом прекрасно знает.

Ну, или это я за него так решила…

«Была у подруги, только вернулась», — зачем-то оправдываюсь.

Копаться в телефоне лёжа очень неудобно, но шевелиться сейчас совершенно нет сил, поэтому приходится «мириться» с неудобствами.

«Рад, что ты наконец выбралась из своего подземелья:)», — смеётся он, и я улыбаюсь в ответ.

«Я тоже:)», — отвечаю и понимаю, что это действительно так.

«Хорошо провела время?»

Фыркаю.

«А то! Была моделью для самовыражения девушки-неформалки:)».

Перечитываю своё сообщение и сама не верю, что согласилась на такое.

«Ого! Боюсь даже представить конечный результат:)», — пишет Странник, и я смеюсь, потому что вполне понимаю, что он мог представить, опираясь на полученную информацию.

Этакая ядерная смесь эмо и хиппи.

«Зря смеёшься:)! На удивление неплохо вышло».

«Хотелось бы иметь доказательства для полной уверенности, — читаю. — А то вдруг ты там на самом деле с зелёными волосами ходишь:)».

От последнего сообщения меня бросает в дрожь, потому что, пусть и слегка завуалированно, но речь явно шла о фотографии.

«Удачных селфи!» — гремит в голове голос Женьки.

— Надо же, накаркала! — вырывается у меня удивлённый смешок.

Нервничаю, включая фронтальную камеру — всё-таки, давно я этого не делала — и запускаю режим фотосъёмки; на экране отображается моё лицо, которое даже с макияжем выглядит так, словно принадлежит жертве холокоста, но я не собираюсь выставлять себя лучше, чем я есть — просто потому, что кому-то захотелось получить мою сиюминутную фотографию. В голове мелькает мысль о том, что это очень странно и недальновидно — отправлять фотку непонятно кому — но он итак уже видел моё лицо в моём профиле; плюс-минус одна фотография погоды не сделает и не испортит. Хотя от того, что я отправляю ему фото, сделанное в режиме реального времени, заставляет меня нервничать: это уже мало смахивает на простое дружеское общение — скорее на знакомство «поближе», переход на новый уровень отношений.

И почему-то это меня совсем не пугало.

Слепая вера, говорю же.

Нажимаю на кружочек, и моё лицо застывает на экране, запечатлевая момент до тех пор, пока фотография будет существовать, и прежде чем передумаю, отправляю фотографию Страннику.

Сообщение оказывается прочитанным даже раньше, чем дошло до него — или это у меня так воображение разыгралось? — и я с непонятным волнением жду ответной реакции.

В этот раз Странник молчит почти двадцать минут — небывалая потеря способности печатать текст для того, кто с таким усердием набивался ко мне в друзья; я мысленно уже успела много какими чертами наделить его — от извращенца до потерявшего ко мне интерес — когда от него наконец приходит сообщение.

Но не в виде текста — вместо этого я вижу аудиофайл с песней «SERPO, Dj Geny Tur, Techno Project — Забери мою душу», которая судя по всему, должна дать ответы на вопросы о том, что он думает о моём «преображении».

И мне хватает всего нескольких первых слов, чтобы понять его реакцию. Всё тело охватывает странным огнём, но не от страха; дыхание сбивается, мысли скатываются в кучку; сердце пропускает несколько ударов, и в одночасье мне становится душно. По коже бегут мурашки от основания черепа до самых кончиков пальцев ног, и я вскакиваю на ноги, не зная, что можно на такое ответить.

Он говорил, что хотел бы отношений, но про чувства речи не было, и это стало для меня полной неожиданностью.

А ведь он всего-навсего скинул песню…

А что, если в один прекрасный день Странник нарушит своё обещание и не захочет быть просто виртуальным другом? Что, если в один прекрасный день мне придётся выбирать между ним и Лисом, потому что они оба захотят «переступить черту»? Да и как я смогу выбрать, если уже сейчас они одинаково важны для меня?

Оставалось надеяться, что жизнь сама расставит всё по своим местам…

За неделю до Нового Года…

Я всегда был уверен на сто процентов в том, что я законченный засранец и придурок без царя в голове; мы с парнями дохрена времени провели в спорах о том, что загонит меня в могилу раньше — пристрастие к сигаретам или конфетно-букетные отношения с риском.

Но я никогда не думал, что стану завидовать кому-то из своих лучших друзей.

Сколько раз я со снисходительной улыбкой доказывал Киру и всем остальным, что у него с Ксюхой всё несерьёзно, и максимум через месяц они разбегутся каждый по своим углам? Уже сбился со счёта. Я до победного был уверен в том, что наша бойз-бенд попросту не создана для серьёзных отношений — для этого были все основания. Да мы чуть ли не на крови клялись друг другу ещё в начальной школе, что ни одна баба нас в ЗАГС не затащит!

И вот теперь мои лучшие друзья тусуются у Кира на свадьбе…

Если честно, то я был даже рад тому, что вчера бухой на спор нырнул дельфином в сугроб — терпеть ненавижу болеть, но сейчас был на седьмом небе от того, что не придётся наблюдать сияющую физиономию Романова. Макс, Костян и Ёжик вслух об этом не говорят, но я вижу, что им не лучше, чем мне — вроде рады за друга, но это всё равно ощущается каким-то предательством. Я ничего против Ксюхи не имею — она реально нормальная адекватная девчонка — но в груди как-то ненормально щемило, когда я смотрел на Кирилла.

Будто это я должен быть на его месте.

Я точно помню, что на его мальчишнике нёс какую-то херню в своём стиле, и никто не смог бы упрекнуть меня в том, что я не был рад за друга; помню, что получил по шее, когда затолкал уже в дупель пьяного Романова в кладовку, потому что уже на самом торжестве по моей инициативе вместо выкупа невесты был выкуп жениха; помню, как отобрал микрофон у тамады и заставил Костяна танцевать с Максом, копируя жениха с невестой — короче, как мог, пытался устроить лучшему другу незабываемый день и отвлечься от мыслей о Кристине, которая уже заполонила мою голову до самого основания.

Безуспешно — как и всегда, в общем-то.

И вот сейчас, когда я лежу с температурой тридцать восемь и вулканической лавой вместо мозгов, с ощущением, что сейчас сдохну, и нихрена не делаю для того, чтобы это исправить, я счастлив; да, я дебил, но счастливый дебил, потому что ещё один день всеобщей радости просто не потянул бы.

От неё я бы сдох гораздо раньше.

Правда, было кое-что, через что я собственноручно гробил себя — причём добровольно и на зависть усердно.

Моя переписка от лица Странника с Кристиной с каждым днём становилась всё менее невинной. Нет, девушка по-прежнему не знала о том, что он и я — это один и тот же человек, но теперь я уже не мог удержаться от того, чтобы слать ей ответные фотки, которые она попросила для «подтверждения личности». Лица на них, конечно ж, видно не было — единственное условие, на котором я настоял — но вот окружающая обстановка, вид из окна, я не полностью — мелькали с завидной регулярностью.

Последнюю фотку с собой дня два назад я отправил ей без футболки — чтобы оценила мои результаты после силовых упражнений; фотка была обрезана до губ, так что вполне безопасна для моего «инкогнито».

После прочтения сообщения девушка на несколько минут выпала из ВК, а после пыталась отделаться какими-то дежурными фразами. Я бы купился на это и поверил бы, что она не впечатлена, вот только слишком уж много ошибок было в её ответе; я мысленно представил себе, как дрожали её пальцы, когда порхали по экрану, набирая ответ, и довольная улыбка Чеширского кота обещала разорвать мой рот как минимум в таком же оскале от уха до уха.

Её манера общения сильно изменилась за эти три месяца; она уже не была похожа на зашуганную девочку, изнасилованную тем уродом в подворотне — вместо этого в ней начала расцветать та самая женская сила, с помощью которой девушки обычно вьют из мужиков верёвки, особо не напрягаясь. Если бы она захотела, ей даже не надо было бы о чём-то меня просить — я был готов сделать для неё всё, что угодно, лишь бы она улыбалась.

А вот с моим истинным амплуа Кристина начала вести себя так, будто ей вдруг стало некомфортно со мной общаться; я видел, как иногда она смотрит на меня — не как на друга — и из-за этого на её лице частенько мелькало чувство вины. Я знал, что именно является причиной — она ведь была уверена, что Странник и я — это разные люди, но ей нравились мы оба, и с её точки зрения она вроде как обманывала нас обоих, и от этого считала себя стервой. А мне просто хотелось надрать свою задницу за то, что я дебил, но теперь я попросту боялся сказать ей правду. Вместо этого я искренне надеялся, что однажды она всё же предпочтёт меня моему альтер-эго, и мне не придётся ничего ей рассказывать.

Она бы меня не простила.

Где-то в другом конце дома тренькает телефон, и мне очень хочется послать написавшего нахрен, но сообщение могло быть от Кристины, и это заставляет меня подняться на ноги; чувствую себя желеобразной медузой, которая продирается через дебри из водорослей, пока преодолеваю расстояние в два метра до комода. Повторить свой подвиг ещё раз сил нет вообще, и я тупо падаю на пол прямо там же, где только что стоял — но теперь с гаджетом в руке.

А сообщение действительно оказывается от Карамельки, которая за два дня успела соскучиться по Страннику — не по Лёхе Шастинскому; и хотя её внимание в любом случае достаётся мне, вопреки здравому смыслу это заставляет меня чувствовать себя ещё хреновее.

«Привет, Ник:). Как ты?»

Примерно с месяц назад она сказала, что ей не нравится звать меня Странником, поэтому сократила моё прозвище для комфортного ей «Ника», не существующего в природе. И по легенде Ник сейчас болен — какая ирония — потому что я не мог уделять ей время, пока изображал довольного всем себя на свадьбе лучшего друга.

«Привет, красавица, — набираю в ответ. — Температура напалмом выжигает всё внутри, так что не уверен, что доживу до утра — мозг уже на смузи похож…»

«Все мужчины как дети…» — получаю тут же и буквально вижу, как Кристина закатывает глаза.

«Устыдись, женщина! За больным уход нужен, а ты стебёшь меня, на чём свет стоит… Не хочешь ли изъявить желание и помочь мне победить проклятую болезнь? Вдруг от прикосновения твоих нежных ручек мне сразу станет легче?:)»

«Говоришь так, будто болен, по меньшей мере, бубонной чумой,)» — смеётся девушка, а у меня от температуры уже глюки, потому что её смех кажется мне реальнее меня самого.

Стоит мне на секунду прикрыть глаза, как я тут же представляю себе всё то, что сейчас написал: её чуть прохладные ладошки прикасаются ко лбу, чтобы проверить температуру, а я притягиваю к себе их хозяйку, чтобы узнать наконец, какие её губы на вкус; сжимаю пальцами её хрупкую фигурку и избавляюсь от всего того, что мешает мне чувствовать её кожей…

Открываю глаза от того, что кто-то протяжно скулит мне в самое ухо и тычется мокрым носом в лицо. Веки разлепляются целую вечность и без особого энтузиазма, но я всё же возвращаю себе зрение и понимаю, что меня попросту вырубило — прямо тут, на полу; я сидел, сложившись гармошкой, и носом почти уткнулся в колени. Складывалось впечатление, что позвоночник завязался узлом и вряд ли когда-нибудь развяжется обратно; шея хрустела со звуком, будто кто-то в квартире колол дрова — аж закладывало уши; во рту пустыня, не видевшая воды со времён птеродактилей, а в голове — взрыв сверхновой с разносом мозгов на атомы, и я, в общем-то, не удивился бы, если б не смог вспомнить своё имя. Но память на удивление чётко работала — хотелось только спросить у кого-нибудь, какой сейчас год, а то такое ощущение, что за окном уже дважды возродились и вымерли динозавры, пока я тут прикидывался эмбрионом.

Подмигиваю Джокеру, который так любезно разбудил мою Светлость, и пытаюсь подняться на ноги.

Видит Бог, я пытался быть культурным человеком, пока разгибался обратно, но… Ёбаный стыд! Чтоб я ещё хоть раз не дополз обратно до дивана, прежде чем отключиться — лучше сразу пойти в Ад чернорабочим!

Телефон сиротливо притулился возле ножки комода и буквально орал о том, что я самый неблагодарный хозяин: батарея практически на нуле, а угол защитного стекла треснул при падении.

— Нууу… Будем считать, что мы сделали тебе тату, — чешу затылок, хрустя суставами, и болезненно морщусь.

Теперь понятно, почему мой шестидесятилетний дед скрипел, как тысячелетняя сосна, и кряхтел при каждом движении.

Это он ещё культурно — я вот вообще без мата не мог сдвинуться с места.

Кое-как доползаю до кухни, где вливаю в себя пару цистерн воды, и возвращаюсь обратно в гостиную, прикидывая, что ещё примерно пару дней мне точно тусоваться в компании себя, меня и того красавчика в зеркале.

Кстати, по поводу красавчика… Сейчас я явно себе льстил — причём по-крупному. Скажем так: если бы я и Мэрилин Мэнсон участвовали в конкурсе «Мистер Вселенная», то он выиграл бы ещё на этапе, где объявляют участников.

Мотаю головой в стороны, отчего звон усиливается, а голова отправляется покататься на каруселях — температура окончательно сварила мне мозг, раз в голову уже всякая херня лезет.

Рухнув на диван, первым делом открываю ВК, который уже завален сообщениями от Кристины с широким эмоциональным диапазоном: от шуток до панической атаки. Последнее отправлено буквально десять минут назад, но самой девушки уже нет в онлайне, потому что время — почти полночь. Отправляю ей несколько успокаивающих слов о том, что я просто уснул, и со мной всё в порядке, и понимаю, что заснуть больше не смогу — это ведь не невероятно «удобный» пол, где можно скрючиться вопросительным знаком…

Но на моё удивление сообщение оказывается прочитано сразу же — будто Кристина действительно переживала за меня. Чувствую очередной укол совести где-то в районе солнечного сплетения и пытаюсь его игнорировать.

Я не заслуживаю её сочувствия.

«Слава Богу, а то я уже испугалась…»

Фыркаю — можно подумать, я не догадался об этом по всем её двадцати трём предыдущим сообщениям.

«Я уже понял:)».

«Знаю, что сейчас не самое подходящее время для этого, но мне нужно серьёзно с тобой поговорить», — получаю очередное, и внутри зарождается какое-то хреновое предчувствие.

«Нуу, я спать пока не собирался», — отвечаю, хотя больше всего мне хотелось бы, чтобы это сделала девушка — просто ушла спать.

Потому что я знаю, о чём сейчас пойдёт разговор.

«Мы с тобой общаемся уже три месяца, и за всё это время я ни разу не видела твоего лица. Я помню, что ты не собирался предлагать личные встречи для знакомства поближе, и меня всё это устраивало на тот момент, потому что слишком много всего навалилось. А сейчас я чувствую, что изменилось не только моё отношение к людям, но и взгляды на некоторые вещи. И сейчас я бы очень хотела встретиться с тобой; речь не идёт об отношениях — я просто хочу, чтобы ты стал чуточку реальнее в моих глазах, иначе я просто сойду с ума».

Охренеть.

Ещё в процессе чтения я почувствовал, как вдоль позвоночника поползли ледяные мурашки, потому что сбывался мой самый худший кошмар. У меня не было весомой причины отказать ей в таком пустяке, но я потеряю её сразу же, как только всё раскроется. Когда погиб мой брат, мне было хреново, но я смог это пережить, потому что он не хотел бы видеть меня размякшей девочкой, да и его это не вернуло бы назад; когда брат моего лучшего друга подсадил меня на наркоту, мне было паршиво, но мне было на кого выплёскивать свой гнев, и я смог справиться с этим.

А если я потеряю Кристину, мне будет откровенно херово, и я вряд ли смогу оклематься, потому что она стала смыслом моей жизни. Моё прошлое уже покрыто зарубцевавшимися шрамами, и я не хочу, чтобы будущее стало его близнецом.

«А как же тот, второй парень? У вас же вроде взаимопонимание, почему бы тебе не обратить внимание на него? Он гораздо реальнее, чем я», — как могу, оттягиваю неизбежное, но Карамелька словно прорвалась сквозь кокон отчуждения и пассивности, которым была окружена последний год, и решила наверстать упущенное.

«Я не буду врать, говоря, что он мне не нравится, но меня почему-то тянет к вам обоим с одинаковой силой… — В каждом слове Кристины буквально сквозит отчаяние, и я даже сквозь болезнь чувствуя себя куском дерьма, хотя обычно при таких симптомах болезни мне на всё наплевать. — Потому я и хочу увидеть тебя вживую — может хоть так я смогу понять, почему вы оба так важны для меня…»

Зажмуриваюсь, что есть сил — до белых пятен и зайчиков перед глазами — и понимаю, что сам загнал себя в угол этими играми, и если я всё же потеряю Чехову — это будет исключительно моя вина. Но я не могу больше ей лгать — это нечестно по отношению к девушке.

«Хорошо, будь по-твоему, — печатаю ответ, чувствуя, как дрожат руки. — Встретимся завтра в Центральном парке возле фонтана после твоей учёбы».

«Спасибо:)», — искренне благодарит девушка, даже не подозревая о том, что завтра, скорее всего, будет меня ненавидеть.

Перед моими внутренними переживаниями даже болезнь отступает на второй план; с одной стороны, я буду рад, если за ночь сдохну — так я хотя бы не потеряю любовь всей своей жизни — но это самый трусливый способ избежать расставания. А с другой стороны, уже самому тошно от всего этого вранья, которое висит надо мной, словно наковальня, и хочется скорее избавиться от этой тяжести. Завтра моё будущее будет определено окончательно: либо моя жизнь обретёт смысл, потому что вопреки логике Кристина останется со мной, либо у меня появится цель — завоевать обратно ту, которую я сам же и оттолкнул.

Как сказал один великий актёр — если человек дурак, то это надолго.

Вся ночь для меня была похожа на квест «Договорись с собственной совестью и страхом или страдай» и я безнадёжно проигрывал; нереально бороться с тем, что чувствуешь вполне обоснованно и заслуженно. Я не привык чувствовать себя не в своей тарелке — это злило, пугало и раздражало одновременно. Я периодически просыпался, через раз мучаясь кошмарами, и по итогу встал в обед с ощущением, что вообще не спал.

В парк ехал как на эшафот; общее состояние всё ещё оставляло желать лучшего, а мысль, что я, возможно, последний раз увижу Карамельку так близко, вообще убивала. И всё же я, как идиот, до последнего надеялся, что она найдёт в себе силы не злиться на меня.

Её фигурку я заметил ещё на подходе к фонтану, и уже по тому, как она дёргала «собачку» на молнии, мог догадаться, насколько она нервничает перед встречей со Странником. При этом на её лице сияла предвкушающая улыбка, и я с горечью представлял, как сейчас сотру её с лица девушки.

— Привет, Карамелька, — без единой весёлой нотки здороваюсь.

Кристина вздрагивает и оборачивается.

— Л-Лёша? — от неожиданности заикается и испуганно оглядывается — видимо, не хочет, чтобы я и Ник встретились. — Что ты здесь делаешь?

Делаю глубокий вдох, который отзывается болью во всём теле.

— А ты ещё не догадалась?

Девушка непонимающе хмурится.

— Не догадалась о чём?

Запускаю ладонь в чёлку и виновато улыбаюсь — кажется, даже щёки начинают пылать, как у девственницы на первом свидании.

— Быть может, если бы я пришёл без футболки, ты скорее бы поняла, в чём дело…

Кристина по-прежнему хмурится, окидывает меня взглядом, и её глаза шокированно округляются; я буквально вижу, как на дне её глаз расцветает разочарование, обида и боль, которые формируются в слёзы.

— Так значит, всё это время ты морочил мне голову? — звучит мой обвинительный приговор, и я слышу звон осколков, когда моя душа треснула и рассыпалась на части. — Ты хоть представляешь, как мерзко я себя чувствовала, думая, что влюбилась в вас обоих?! Какой дрянью я была в своих глазах?! И как больно мне было, потому что я не могла выбрать кого-то одного?!

— Я вовсе не морочил тебе голову, — пытаюсь оправдаться. — И у меня и в мыслях не было заставить тебя страдать, но…

— Но ты заставил, — перебивает девушка. — Я со счёта сбилась, сколько раз слышала от тебя фразу «мы с тобой не пара», но при этом ты делал всё возможное, чтобы подогреть мой интерес к тебе и влюбить в себя, не так ли?

Я чувствую себя грязным куском половой тряпки, о которую вытерли не одну сотню ботинок; мне казалось, что земля разверзлась под ногами, чтобы поглотить мою недостойную душу и низвергнуть её в самые глубокие и жаркие пучины Ада. И я бы с радостью принял это наказание, лишь бы не видеть её слёз и разочарования.

— Мне жаль, что так вышло, — тихо роняю. — Но тогда я действительно не верил, что у нас с тобой что-то получится! А сейчас…

— А сейчас в это не верю и я, — снова перебивает Кристина — на этот раз твёрдо — и я понимаю, что только что она поставила большую жирную точку в наших отношениях. — Любые отношения основываются на вере и доверии — даже дружба — но для тебя они ничего не значат, так?!

— Это не правда…

— Тогда почему ты сразу мне всё не рассказал?! Для чего были нужны все эти грязные игры?! Я поверила тебе; поверила в то, что не все люди подобны Сергею — лживы и гнилы внутри — но ты снова доказал мне, что я не ошибалась ни тогда, ни сейчас.

— Да ты не стала бы общаться со мной, предложи я тебе дружбу от своего имени! — взрываюсь я и тут же остываю, потому что у меня нет права злиться на неё. — Послушай, я не стану говорить, что ничего такого страшного не сделал, потому что обман — он и в Африке обман. Но я искренне раскаиваюсь — неужели этого мало? Я ведь мог и дальше обманывать тебя, пока ты не выбрала бы настоящего меня!

Её рот раскрывается в идеальное «о».

— О, так ты оказал мне услугу, придя сюда? Большое спасибо за откровенность, — тихо отвечает, но у меня такое ощущение, что она только что наорала на меня — причём так, что заложило уши.

— Я знаю, что я идиот, но неужели ты просто уйдёшь?

Кристина невесело усмехается.

— Ну, у тебя довольно легко получалось дурачить меня — думаю, я справлюсь. И пожалуйста, не звони и не пиши мне больше — не желанию иметь ничего общего с лжецами.

Пока я смотрел на её удаляющуюся фигуру, мой мир сузился до одной-единственной мысли — я не просто закоренелый засранец.

Я — конченный урод, собственноручно похоронивший свой шанс на счастье.

Две недели спустя…

Я научился справляться с собственной болью по-своему. Конечно, я мог бы, как в какой-нибудь сопливой мелодраме, запереться дома и заливать горе алкоголем или заедать мороженым, мешая всё это с бесконечным самобичеванием, но это был бы не я. Моим наказанием стало продолжать делать вид, что у меня всё заебись, и я всем доволен донельзя; травить анекдоты, строить из себя шута — в общем, делать всё возможное, чтобы не дай Бог кто-то из парней не узнал, что Шастинский влюбился.

Хотя, если судить по недавним событиям, Романов навлёк проклятие на всю нашу банду, потому что остальные парни были заметно притихшие. Если они узнают, что я тоже влип — ничего хорошего не жди. Кто-то должен был взять на себя всю грязную работёнку и поддерживать прежний имидж нашей компании среди остальных студентов.

И кто меня только за язык тянул тогда, в начале осени, что мы все когда-то расстанемся со своей свободой?

Если бы люди знали, насколько мысли материальны — чаще думали бы о чём-то хорошем — лучшем, чем думал я.

Я не видел Кристину две недели — вначале сам старался не попадаться ей на глаза, чтобы не бередить свою рану и дать ей время остыть, а после узнал, что она взяла больничный — сбежала от меня и всего, что могло напоминать ей обо мне. Я не знал, сколько ещё ей понадобится времени, чтобы понять, что наша с ней встреча не была случайной, что мы оба — не просто случайные знакомые в жизни друг друга. Я попросту отказывался верить в то, что отныне наши дороги пойдут параллельно и больше никогда не пересекутся.

Сегодня моя звезда впервые появилась в универе — слишком печальная, чтобы я мог спокойно смотреть на неё; но даже в печали она была красивее всех девушек нашего универа — это чисто моё субъективное мнение. Я видел, что она заметила меня и на мгновение кажется даже запнулась за собственную ногу; видел, как поджались её губы и заблестели глаза, когда она попыталась сдержать желание заплакать; видел, как на её лице борются между собой гнев, обида и желание кинуться мне на шею, потому что она — немыслимо… — тоже скучала.

Отворачиваюсь, болезненно морщась, и замечаю выражение лица Соколовского — внимательный взгляд, будто выискивающий жертву в толпе, но не так, как раньше — скорее, старя привычка, чем реальное желание.

— Ооо, ну всё, мы его теряем — заполыхали искры, — фыркаю, закидывая руку Максу на шею. — Предлагаю отправить на костёр Романова, который нас всех проклял.

— Со слов про «всех», пожалуйста, поподробнее, — тут же подозрительно щурится Кир.

— Да это я так, к слову, — отмахиваюсь с напускным пофигизмом, хотя в груди снова мерзко колются осколки души. — Вряд ли ты разделял нашу банду, когда хотел от души поделиться своим «не мне же одному страдать»…

Парни пересмеиваются, но как-то натянуто; на прошлых выходных, когда мы собирались у меня на даче — ей Богу, не помню, когда последний раз так лихо бухал — я кое-что заметил: среди нас всех только я всегда нёс херню, когда хотел скрыть, насколько хреново мне на самом деле, а в этот раз мою манеру общения перенял и Соколовский. И если я прав — а я прав — значит, у него если не такой же пиздец в жизни, как у меня, то не намного слабее; я бы поставил на то, что среди оставшихся холостяков на очереди Костян с Максом, потому что Ёжик — тот ещё мартовский кот, а на меня никто не подумает. И судя по тому, что я сейчас вижу — Макс или найдёт себе нормальную бабу вроде Ксюхи, или сломается.

Таким, как Соколовский, нельзя всю жизнь просто трахать баб налево и направо, что бы они ни говорили. Не зря же его на адреналин потянуло…

И где только жизнь в эту лютую срань повернула?

— Мляя, хочется чего-то фееричного, — почёсывая подбородок, бормочет Корсаков. — Давайте намутим чего-то, а то такое ощущение, что мы в отчаянных домохозяек превращаемся.

— Дорогой, ты хлеба купил? — на женский манер хлопая ресницами, пищит Матвеев, вешаясь на Егора.

— Этот вопрос, дорогая, Романову задай, — ржёт тот в ответ и посылает Киру воздушный поцелуй.

Бля, как же я скучал по этим придуркам.

— Кстати, по поводу хлеба: Ксюха торт испекла — с тонной крема, шоколадной крошкой и орехами — весь набор углеводов, — скалится Романов во все тридцать два.

— Ну, тогда не жди меня сегодня домой, мама, — поправляю невидимый галстук и слышу смех парней.

— Я бы не отказался от крема, да, — мечтательно закатывает глаза Костян.

— А я люблю орехи, — улыбается Егор.

— Я один тупо бухать хочу? — чешет подбородок Макс, и я фыркаю.

— Истину глаголишь, брат мой, — фыркаю.

— Ага, но только сегодня я пас, — тут же открещивается Соколовский.

На него обращаются четыре пары глаз.

— Ну ты и динамо! — удивлённо вскидывает брови Костян.

— Уму непостижимо… — хмурится Ёжик.

— Ну, раз такое дело, тогда все по домам, — задумчиво хмыкаю и первый сваливаю в «туман».

Только оказавшись вне зоны видимости парней, позволяю себе выдохнуть и до боли стиснуть зубы: за такую актёрскую игру я заслужил не только «Оскар», но и монумент до небес.

До квартиры добирался как в тумане; не помнил даже, как дверь открывал — в себя пришёл только после второй или третьей стопки коньяка, которые обжигали глотку, будто я глотал кипящий гудрон. Помню, как удалял фейковую страницу в ВК, с тоской отметив, что Кристина внесла меня в «чс», и как писал ей, что люблю и жить без неё не могу — уже со своей настоящей. Со стороны наверно выглядело жалко и позорно для «реального пацана» и «мажора», но мне было глубоко похер — если это поможет вернуть её, в чём я, в общем-то, сильно сомневался.

Помню, как на следующий день прогулял пары, потому что с утра была добавка, да и видеть никого не хотелось, а уже вечером я выслушивал от Макса, как тот «трахнул девственницу». Я по-прежнему прикидывался идиотом и ржал от души — пару раз, правда, чуть не спалился — но после слов Ёжика о том, что у него месть переросла в горизонтальную плоскость, я понял — этот пиздец никогда не закончится.

В пьяном угаре я провёл почти весь остаток января, потому что по-другому просто не выдерживал, изредка отвлекаясь на редкие вылазки в Конус — парни были настолько заняты налаживанием личной жизни и исправлением ошибок, что я большую часть времени был предоставлен самому себе, а это не способствовало отвлечению от мыслей о Кристине; ну и как результат — с меня можно было написать картину и моей рожей вгонять людей в депрессию.

В феврале я сделал ещё одно открытие — скорее негативное, чем удивительное: у каждого из нас — не считая Романова — не получалось построить отношения сразу, без каких-либо интриг, недомолвок и недопонимания. Должно быть, это была кара за то, что в прошлом мы слишком легкомысленно относились к отношениям. У Макса было попроще, хотя там тоже без ложки дёгтя не обошлось, но у остальных — у Костяна с Ежом, у меня — ситуация была одна хлеще другой. Матвеева угораздило влюбиться в девушку, которая его люто ненавидит, а Корсакова подвела его самоуверенность — нужно башкой своей думать, прежде чем что-то делать. Но, несмотря на всё это, никто из них не сдавался без боя; никто не опускал руки и боролся за то, чтобы получить девушек, которых они хотели.

Один я оставался пассивным и не делал нихрена, чтобы вернуть Кристину в свою жизнь; пустил всё на самотёк, вместо того, чтобы перестать быть тряпкой и что-то с этим сделать. Я мог запросто осудить Ёжика, дать совет Максу или поддержать Костяна, но кто я такой, чтобы делать всё это? Я наделал столько ошибок в отношении Карамельки, сколько не сделали мои парни вместе взятые, так что точно не имел права кого-то судить или осуждать.

Когда к нашей компании помимо Ксюхи присоединилась ещё и Нина — девушка-ангел, я бы сказал — мне стало ещё хуже, потому что я с лёгкостью мог представить здесь Кристину. С какого хрена я вообще решил, что не смогу с ней быть? Как вообще люди понимают, что делают правильный выбор, когда тормозят на определённом человеке?! Ответ — никак. Любой выбор — это как игра в лотерею: может повезти, но может и нет, но это же не основание не пробовать, твою мать! Я видел, как простая девчонка исправила Соколовского — отучила от мата и заставила улыбаться — какие ещё доказательства того, что я олень, мне были нужны?!

Никакие.

В один из выходных, когда мы как обычно зависали в «Конусе», Егор задал мне вопрос, который я сам задавал себе последние почти полгода.

— А меня вот больше интересует другое, — лениво спрашивает Корсаков. — Твоё положение явно хуже, чем у меня, но ты успеваешь сочинять в голове всякую херню, пока я пытаюсь понять, как мне вернуть назад мою девчонку. Как тебе это удаётся?

Я фыркаю, хотя на самом деле понятия не имею, где беру силы на то, чтобы моё внутреннее отчаяние не вырвалось наружу.

— Я мультизадачен.

Макс задумчиво хмуриться.

— А я думал, что это у тебя просто дар такой. Если пиздаболизм можно считать, даром, конечно.

— Максим! — возмущённо восклицает Нина и шлёпает Соколовского по плечу ладонью.

Макс и Кир воркуют со своими вторыми половинками, и я замечаю, как Костян отворачивается, прежде чем отворачиваюсь сам: тяжело радоваться за друзей, когда в твоей жизни полная задница.

Хотя подъёбывать парней по этому поводу мне очень даже нравилось — это было что-то вроде отдушины.

За последние полтора месяца вся моя социальная жизнь сузилась до посещения универа и редких походов в «Конус» — даже визиты к Розе сократились до минимума, в чём она не забывала упрекать меня при каждой возможности. Я не сказал ей, с чем это связано, но она сама обо всём догадалась — по тому, что Кристина ни разу не навестила её с того самого дня, как узнала правду о Страннике. Да и я, по мнению ба, мог вести себя так неадекватно, только по одной причине: я «лошара, каких свет не видывал».

Что, в общем-то, было совершенно в дырочку.

Инициатором каждого похода в боулинг-клуб всегда был я, потому что остальные были слишком заняты налаживанием личной жизни; я же не то чтобы не собирался бороться за Кристину — просто хотел дать ей время остыть и начать здраво смотреть на вещи, хотя просить прощения всё равно планировал. А когда в начале февраля я устал мучиться в одиночку и признался парням, что влюбился в девушку с непростой судьбой — жалко, что у меня в тот момент не было камеры под рукой, чтобы запечатлеть их рожи:) — с меня будто камень свалился.

Это случилось в один из выходных, когда я снова хотел предложить парням сходить куда-нибудь, но меня опередил Костян.

«Я надеюсь, все собираются приехать?» — читаю сообщение, получив оповещение из общего чата, и молча офигеваю.

«Смотря, насколько сильно тебе нужна группа поддержки:)» — отвечает Ёжик, и я понимаю, в чём дело.

Полина-таки допекла Матвеева.

«Тебе, Корсаков, она нужна не меньше:)» — возвращает Костян.

Прикидываю, насколько всё может быть плохо, и включаю свою неубиваемую функцию «придворный шут».

«Нам надо поправить здоровье:)» — поддерживаю идею набухаться в хлам.

«Кто о чём, а ты как всегда. Только у тебя фраза «поправить здоровье» означает «нажраться ещё сильнее, чем в прошлый раз:)», — ржёт Макс.

Фыркаю, потому что до недавних пор Соколовский мог с лёгкостью составить мне конкуренцию.

«Ооо, какие люди! — парирую. — Натрахался, кролик?:)»

Говорю же, стёб над парнями по поводу их привязанностей — моя отдушина; может, звучит грубо, но я делал это не со зла.

«Вот ты сучий потрох, мою реплику спёр!:)» — ворчит на меня Егор.

«Неужели ваша сексуальная жизнь настолько скучна, что моя покоя не даёт?:)» — фыркает Макс.

«Да какой с него кролик? — встревает Кирилл. — Ромео доморощенный…»

«Кто бы говорил, Романов! Сам-то уже даже жениться успел! Кстати, Шастинский, как твой кулак? Ещё не просит поставить вместо себя протез?:)» — получаю ответ от Соколовского, и мои брови удивлённо ползут куда-то на затылок.

Пернатый вспомнил, что такое стёб?

«Иди к чёрту! — демонстративно обижаюсь. — Может, у меня девушка появилась…»

Не знаю, зачем это ляпнул… Может, хотел преподнести в виде шутки, а может, реально устал таскать всё это в себе.

«Не понял… — охреневает Ёжик. — Это ещё что за новости? Очередная дебильная шуточка? Если второй вариант, то ты, Лёха, по наклонной катишься, потому что они у тебя становятся плоскими…»

Хмурюсь, потому что становится немного обидно: неужели я настолько ветреный?..

«По-твоему, у меня не может быть серьёзных отношений?!» — бросаю зло, но о том, что я злюсь, ожидаемо никто не догадывается.

Хотя в том, что меня не воспринимают в серьёз даже мои лучшие друзья — особенно они — виноват уже я сам.

«Ты себя в зеркале видел? Вы с серьёзными отношениями просто не созданы друг для друга:)», — ржёт Егор, но я знаю, что обидеть меня или задеть не было его целью — он просто реально не мог поверить в то, что у меня мог кто-то появиться.

Кто-то постоянный.

«Мне надо видеть при этом твою рожу, Шастинский, — поддевает Макс. — Тогда я смогу сказать, врёшь ты или опять функцию шута включил».

Снова хмурюсь, выхожу из чата и швыряю телефон на стол — грудину печёт адски и от злости, и от осознания того, что парни в какой-то степени правы: будь я серьёзнее, то сейчас не думал бы над тем, как вернуть себе Кристину.

Перед тем, как встретиться с друзьями, я всё-таки решаю навестить Розу, потому что она не виновата в том, что я — конченный придурок; да и к тому же не хочется бросать свою детку без присмотра на парковке — ба присмотрит за ней гораздо лучше, чем любой спецназовец.

Дверь подъезда открываю своим ключом, и Роза уже наверняка знает о том, что я иду, по характерному звуку домофона, который должен был пискнуть у неё в квартире. Я пытаюсь морально подготовиться к тому, что сейчас мне вынесут мозг уже вживую всей той хренью, которой я наслушался по телефону, но голова попросту отказывается соображать хоть что-то. Поднимаю руку, чтобы вставить ключ в замок, но не успеваю — Роза опережает меня.

— Ну и видок у тебя, внучек, — прицокивает языком. — По сравнению с тобой бомжи на помойке выглядят как миллиардеры с обложки «Форбс»!

Хмурюсь — хотя куда уже больше — и просачиваюсь в теплоту квартиры, которая греет снаружи, но не внутри.

— Вот спасибо, капитан Очевидность, — язвлю, заваливаясь на диван прямо в верхней одежде.

— Не хмурь своё лицо, а то становишься похож на шарпея, — фыркает невпечатлённая ба и скрывается на кухне.

Полагаю, делает мой любимый рецепт кофе с коньком — тот, в котором отсутствует кофе.

И оказываюсь прав.

— На, глотни, а то у меня от твоего вида все цветы в доме повянут… Только посмотри, что сделала с тобой кислая капуста, пан Алексей!

— Может, хватит уже? — снова язвительно роняю.

— Может и хватит, но тогда прекращай строить тут вселенскую скорбь и начни что-то делать!

Ого, кажется, кто-то недоволен…

Вздыхаю и комкаю в объятиях подушку.

— Она меня ненавидит.

— И правильно делает! — довольно поддакивает ба. — Ты думал, она тебя за обман по головке погладит — в особенности после того, как пережила самое горькое разочарование в людях? Девочка, можно сказать, только из песка голову начала вытаскивать, а ты схватил лопату и шарахнул её обратно!

— Чёрт, да я не собирался этого делать! Вы, бабы, все одинаковые — чуть только что — сразу мы виноваты! Если бы она изначально не вела себя со мной так, будто я тоже как минимум собираюсь её изнасиловать, вообще ничего не было бы!

— Поздно, внучек — после драки кулаками не машут. Что толку сидеть и думать «что было бы, если бы не…»? А вот о том, что будет дальше, подумать очень даже стоит.

Снова вздыхаю.

— Давай, я подумаю об этом завтра, ладно? Мне ещё от парней по шее получать за то, что своевременно не поделился с ними подробностями своей личной жизни.

На этот раз вздыхает уже ба.

— Личная жизнь на то и зовётся личной — всех остальных это будет касаться, только если ты сам этого захочешь.

Фыркаю.

— Попробуй доказать эту аксиому Корсакову.

— Твои друзья просто сами по уму ещё дети; вот когда повзрослеют и начнут понимать хоть немного, как жизнь устроена — перестанут упрекать тебя во многих вещах. Попомни моё слово.

— Поколдуй там, что ли, чтобы это утопическое будущее поскорее настало, — ворчу, вставая с дивана, и прихватываю чашку с «кофе», которую осушаю тут же.

— Чеши уже отсюда, оболтус, — усмехается Роза. — Отвлекись немного, но головы не теряй, чтобы ещё больше дров не наломать.

— Так точно, — выдаю на выдохе и буквально вываливаюсь в подъезд.

Пока жду на улице такси, которое отвезёт меня в Ад на пытки к четырём Всадникам Апокалипсиса, вставляю в уши наушники и врубаю первую попавшуюся песню. «Parade Planets Platon — Pour Lui», на мой взгляд, слишком девчачья, но зато атмосферная, хотя моим парням знать о том, что я слушаю что-то подобное, знать не нужно — в их глазах у меня по жизни только хардкор.

Причём, во всём.

В «Конусе» первым делом попадаю под прицельный взгляд Макса, тут же просканировавший разве что не состояние души — хотя у меня же всё на роже было написано — который от моего вида тут же нахмурился, но вслух ничего не сказал.

— Вот же ж… — ворчит Соколовский, оттесняя Ёжика и Костяна друг от друга и вклиниваясь в аккурат между ними — будто свободных мест больше не было. — Хоть бы предупредили, что на похороны зовёте…

Матвеев тут же отвешивает ему подзатыльник, и я не могу сдержать ехидной ухмылочки: пусть особо не задирается. Макс не остаётся в долгу и посылает ответный взгляд — полный обещания кровавой расплаты, на что я только фыркаю.

— Так и будем сидеть и молчать? — берёт на себя роль рефери Кир. — Кто первый хочет покаяться?

Корсаков качает головой, опустив взгляд в пол — как нашкодивший котёнок, ей Богу…

— Только не на трезвую голову… — бурчит он.

Позволяю себе поржать.

— А на нетрезвую с тобой вообще разговаривать нельзя! Ты ж всякую херню нести начинаешь!

Глаза Ёжика отрываются от созерцания «прекрасного» и прожигают меня так же, как ещё минуту назад Макс.

— Шёл бы отсюда, петушок. Ты, кажись, меня с собой малость перепутал.

Демонстративно задумчиво потираю подбородок.

— И действительно.

— Так-так, парни, — возводя между нами невидимую демаркационную линию, роняет Костян. — Не хватало ещё передраться из-за всякой фигни.

— Соберём круг анонимных плейбоев, павших жертвами любви? — скалюсь во все тридцать два.

Взгляд Корсакова малость добреет, когда он фыркает на моё предложение.

— Может лучше клуб анонимных дебилов? Ты в эту категорию как-то лучше вписываешься!

Пока Егор, зазевавшись, наслаждается своей остроумностью, улучаю момент и швыряю в него подушку, от которой он не успевает увернуться и ловит её рожей. Но вместо того, чтобы разозлиться и сделать мне что-то в отместку, начинает откровенно угарать.

Следующие минут десять я упорно делал вид, что вообще не говорил о возможной девушке, появившейся в моей жизни: называл парней переметнувшимися предателями и подставщиками, за что мне прилетает подзатыльник от Соколовского руками Романова — вот же гад — и я посылаю Максу показушно-обиженный взгляд.

Правда, когда подходит моя очередь «каяться», я оказываюсь совершенно не в восторге от перспективы вывалить на свет Божий всю эту сопливую хрень про то, что я — Я! — не способен пережить уход девчонки.

Сказал бы мне об этом кто-нибудь полгода назад, я бы ржал до пасхальных кроликов перед глазами, а сейчас чё-то совсем не смешно.

Это просто рукалицо.

— А можно я свою историю вообще рассказывать не буду? — бурчу, чтобы скрыть свою неловкость от непривычного ощущения эмоциональной «наготы».

— И упустишь шанс реабилитироваться в наших глазах и доказать, что ты не только раздолбай? — ржёт Кир.

Честно говоря, вся эта тягомотина по поводу того, что я не способен на серьёзные отношения, начала выводить меня из себя; наверно, поэтому я отбросил весь сарказм себе под ноги и по ощущениям постарел лет на тридцать, когда ответил:

— Посмотрел бы я на тебя, если б ты пытался подкатить к девчонке, которую недавно изнасиловали…

Смех Романова и подколы остальных парней моментально исчезают из оборота; мне начинает казаться, что в образовавшейся тишине — если не брать в расчёт фоновую музыку и игры в бильярд других посетителей — можно было расслышать собственное сердцебиение. А парней будто переклинило, потому что вся эта херня абсолютно не смешная.

Мне — так точно.

— Костян? — слышу охрипший голос Романова, который сам стал похож на белое полотно. — Не хочешь поделиться своим положением?

Ясно — им было проще перевести тему на кого-то другого, потому что даже я не знал, что можно сказать в этой ситуации. Не скажу, что после признания мне прям полегчало, но всё же психологи не врут, когда говорят, что это облегчает груз. Чувство вины малость ослабило свою хватку на моей шее и в грудной клетке, и дышать стало на одну десятую легче.

Несколько фраз — а может целый разговор — пропускаю, потому что борюсь с внезапным желанием разреветься прямо при свидетелях; удерживает только дурацкое клише — мужчина не должен показывать свою слабость, просто потому, что он мужчина.

Это правило явно придумано женщинами.

Это был второй раз за всю мою жизнь, когда я пил как не в себя — до тех пор, пока меня не стопорнули Макс с Костяном; а мне уже было абсолютно пофигу, если честно, в каком состоянии и как я буду добираться домой.

Когда Матвеев предложил поехать по девочкам, я сначала подумал, что у меня слуховые глюки, потому что додуматься до такого даже я не смог бы. Но чем больше он объяснял, тем больше я понимал, что у меня, возможно, появиться шанс на то, что Кристина наконец-то выслушает меня. Наверно, вид у меня был безумный, когда я прикидывал, насколько вообще действенной окажется эта вылазка, но безумно выглядел не я один — Корсакову тоже эта идея пришлась по душе.

Ну и заодно я понял, что этот олух накосячил по полной.

Повыёживавшись для вида, парни поддержали идею, хотя Макс продолжал ворчать, пока мы шли на выход из клуба; он хотел помочь друзьям, но теперь его ещё и домой к Нине тянуло, и это его раздражало.

Из нашего крестового похода я ясно запомнил только две вещи: во-первых, Полина Молчанова — та ещё сучка: понятия не имею, что Костян в ней нашёл, но, как говорят, «любовь зла»; вторым шоком стало падение Корсакова — в буквальном смысле: очевидно, его грехи были куда страшнее, раз для получения прощения он упал перед своей Олей на колени. Но девчонка была впечатлена — как и все мы — и в итоге Ёжик получил свой второй шанс.

А вот я с каждым новым поворотом всё меньше верил в то, что со мной подобное прокатит, и терял последние крохи уверенности — хотя бухому мне обычно море по колено. Даже зайти в уже знакомый подъезд и подняться на этаж девушки сразу не решаюсь; вместо этого пользуюсь перекуром Макса и просто пытаюсь собраться с духом. Ёжик начинает скулить, и это раздражает, но даёт своеобразный пинок мне под зад.

Пока парни прячутся за выступом стены, а я тянусь к дверному звонку, о черепную коробку бьётся только одна мысль: если Кристина сейчас захлопнет дверь перед моим носом так же, как это сделала Полина с Костяном — ну или что-то похожее — я просто сдохну.

Я слышу, как в двери проворачивается замок, но у меня такое ощущение, что это звук летящего вниз лезвия гильотины. Ещё пара секунд, и я вижу ту, которая уже полтора месяца не даёт мне нормально спать и быть похожим на человека.

— Лёша? Что ты здесь делаешь?

Её искренне удивление заставляет мой язык отлепиться от нёба и немного прогоняет страх — она не зла и не раздражена, и это уже что-то.

— Я… просто хочу поговорить, честное слово.

На самом деле мне безумно хочется грести её в охапку и прижать к себе, но что-то мне подсказывало, что с такого не стоит начинать.

— И о чём же? — складывает девушка руки на груди.

Она хочет казаться агрессивной, но мой пьяный мозг решает, что она напугана.

— Знаю, что для тебя это непросто, но я не хочу, чтобы ты меня боялась.

Кристина как-то устало вздыхает.

— Я тебя и не боюсь.

Фыркаю, потому что… Ну, это не может не радовать.

— Можно познакомить тебя с моими друзьями?

Тело само по себе деревенеет, когда я вижу, как меняется выражение её лица.

— С друзьями? — настороженно переспрашивает.

Ответить не успеваю: из-за выступа — видимо, потеряв терпение — выходит Соколовский и пускает насмарку вес мой тяжкий труд, потому что Кристина тут же шарахается вглубь квартиры. Тело действует как-то на инстинктах, когда хватаю девушку за руку, не давая ей уйти.

— Ты чё делаешь, дебил? — недовольно морщится Макс. — Ты ей щас руку оторвёшь! И ты её, вообще-то, пугаешь.

Перевожу взгляд на Карамельку, которая выглядит не столько напуганной, сколько озадаченной и недоверчивой, но руку её отпускаю; она тут же потирает запястье, а я мысленно даю себе затрещину.

— Привет, — Соколовский протягивает ей ладонь для пожатия, и мои брови удивлённо ползут вверх. — Я Максим. А ты, должно быть, Кристина?

А вот когда Карамелька вкладывает свою ладошку в лапу моего лучшего друга, понимаю, что я в полнейшем шоке, но наконец-то могу нормально дышать.

— Слушай, Лёха очень хотел поговорить с тобой, но так сильно тебя боится, что у него коленки трясутся, — лыбится Макс, на что я закатываю глаза. — Ты уж прояви мужество и выслушай весь тот бред, который он для тебя приготовил — пожалуйста.

Кристина переводит взгляд своих бездонных глаз на меня, и я снова напрягаюсь, ожидая окончательного вердикта. Я практически вижу, как работают шестерёнки в её голов, когда она решает, последовать ли просьбе незнакомого ей парня или послать нас обоих нахрен, но вот она кивает, и я готов сдохнуть от облегчения.

Макс не говорит больше ни слова; вместо этого я получаю его предупреждающий взгляд, говорящий «хоть на этот раз не веди себя как придурок», и друг просто уходит, забрав с собой и парней, которые так и не рискнули показаться на глаза.

Но это, скорее, к лучшему.

— Так о чём ты хотел поговорить?

Моё облегчение улетучивается; на смену ему приходит растерянность, потому что я понятия не имею, с чего начать.

И всё это, видимо, отражается у меня на лице, потому что помощь приходит, как говорится, откуда не ждали.

— Начни с начала, — чувствую лёгкое прикосновение к своей руке чуть ниже локтя.

Кристина стоит совсем близко — слишком близко, чтобы я мог нормально соображать — но я должен хотя бы извиниться перед ней.

— Прости меня за тот обман, — шепчу, потому что даже голос сдался перед ней. — Я вёл себя, как дебил, ты не заслужила такого. А я не заслуживаю тебя.

— Не нам решать, кто и чего заслуживает или нет, — так же тихо отвечает она и прикрывает дверь своей квартиры. — Я… понятия не имею, почему вообще вспылила тогда и на что именно обиделась — ты ведь и правда ничего страшного не сделал.

— Говоришь прямо как моя Роза, — неуверенно фыркаю.

Кристина… улыбается?

— Вообще-то, это её слова. Где-то с неделю назад мы встретились в парке, и Анна Андреевна провела со мной воспитательную беседу. Она сказала, что ты «раздолбай и оболтус», но я должна дать нам обоим шанс, потому что ты любишь меня — по-настоящему.

Мой голос внезапно становится хриплым.

— Похоже на неё. Но ты ведь и так всё это знала, так почему именно сейчас передумала?

Карамелька пару секунд мнётся, комкая края лимонно-жёлтой кофты, и внимательно изучает пол, а после поднимает свои чистые глаза на меня, и в них я вижу стопроцентную искренность и уверенность.

— Потому что поняла, что не могу без тебя. Уже нет. И… — её лицо мило розовеет, отчего она становится ещё красивее. — Я тоже тебя люблю.

За всё, что произошло дальше, я не несу вообще никакой ответственности — Кристина сама виновата в том, что у меня сорвало тормоза и пережгло предохранители. Я забыл о том, что пришёл за прощением и должен следить за своими действиями, чтобы всё окончательно не испортить, но мозг уже отключился и позволил руководить чувствам. Именно поэтому я практически вжал её в стену и впился в её губы, о которых мечтал последние пять месяцев; я сжал её талию, забравшись под свитер, в своих руках, впившись пальцами в нежную кожу, потому что хотел этого до потери пульса.

И практически зарычал, когда почувствовал, как она неуверенно укладывает свои ладони на моих плечах и робко отвечает на поцелуй. Её не пугает и не отталкивает мой совершенно бешеный напор, и это только усугубляет ситуацию. Думаю, я вполне докатился бы до того, что бы взять девушку в подъезде, если бы не голос её матери, раздавшийся откуда-то из нутра квартиры.

— Солнышко, у тебя всё в порядке?

Мы едва успеваем отскочить друг от друга, когда её родительница показывается на пороге; несколько бесконечно тянущихся секунд она сканирует взглядом наш дикий внешний вид — мой так точно был диким — поджимает губы, пряча улыбку, и неловко кашляет.

— Всё хорошо, мам, — краснеет Кристина.

Кажется, она сама в шоке от того, что только что случилось, но не выглядит напуганной или разозлённой.

— Да уж, это я вижу, — довольно фыркает её мама и скрывается за дверью.

Запускаю руку в волосы, не представляя, как оправдываться на этот раз.

— Мне нужно идти, — тихо роняет девушка, и я чувствую, как мой мир заново готов рухнуть. — Увидимся завтра?

Поднимаю на неё взгляд, от которого Карамелька начинает тихонько фыркать.

— Ты хочешь снова меня видеть?

— Ну, раз уж я решила дать нам шанс… Полагаю да, я хочу видеть тебя снова.

Мне снова хочется повторить свою выходку, но максимум, на что я решаюсь — это погладить её по щеке. Кристина ловит мою ладонь и трётся об неё, чуть ли не мурлыча, и я чувствую, как желание сворачивается в тугой узел внизу живота.

Но это точно был бы перебор.

— Спокойной ночи, Лис, — улыбается девушка и уставляет лёгкий поцелуй на моей щеке.

Очень даже целомудренно.

— Спокойной ночи, Карамелька.

Только когда Кристина скрывается за дверью, я позволяю себе выдохнуть; улыбаюсь, как дебил, и понимаю, что мир перестал быть чёрно-белым. И что я, Алексей Шастинский, плейбой и бабник номер один не только нашего универа, но и города, с этой самой секунды принадлежу лишь одной девушке.

На улицу выхожу в такой эйфории, что, скажи мне сейчас, что мою квартиру взорвали, или угнали мою тачку — мне было бы абсолютно фиолетово. Парни по этому поводу не упускают возможности меня подколоть, но я пропускаю мимо ушей даже это. И только когда оказываюсь один на своей съёмной квартире, понимаю, что с сегодняшнего дня я несу ответственность не только за себя одного.

А значит пришло время для кардинальных перемен.

Это без преувеличения была лучшая весна в моей жизни; и очень контрастный по эмоциональности год — учитывая, что прошлая весна казалась мне адом. Да и не только весна. Постепенно я смирилась с тем, что весь этот кошмар будет со мной всю мою жизнь, как снова всё изменилось — на этот раз в лучшую сторону. Задумчиво смотрю на Лиса, который рассказывает мне что-то, но я совершенно его не слышу, потому что всё перекрывают мысли о том, что я влюбилась — бесповоротно и окончательно. И одновременно с этим не могу поверить в то, что мне достался такой терпеливый, заботливый, понимающий и фантастический парень. Он мог быть оболтусом, раздолбаем, засранцем, высокомерным мажором — кем угодно для кого угодно.

Но только не со мной и не для меня.

Чуть крепче сжимаю его пальцы, переплетённые с моими, и парень улавливает это движение — замолкает и так же внимательно смотрит на меня.

— Я всё равно тебя не достоин, — качает головой и в противоположность своим словам ещё крепче сжимает мою руку. — Не понимаю, почему ты меня любишь…

Если честно, подобные разговоры в последнее время стали редкостью, но иногда Лёшу всё-таки перекрывает; я научилась не раздражаться на весь этот бред, и теперь каждый раз просто закатываю глаза.

Как и сейчас.

— Чаще всего люди любят друг друга не за что-то, а вопреки чему-то. Я люблю тебя просто потому, что это ты; и любить не перестану, хотя ты уже достал меня с этими разговорами. Твоя бабушка была права, когда сказала, что ты наглухо перекрытый.

Лёша смеётся.

— Не помню, чтобы она когда-то использовала такой оборот речи.

— Ты прав, это моё изобретение, — отмахиваюсь. — Но она всё равно считает тебя балбесом, а это почти одно и то же.

Парень хитро щурится.

— Знаешь, ты уже который день напрашиваешься на неприятности.

Это чистая правда. После того, как мы оба решили попробовать быть вместе, дразнить парня и доводить до белого каления стало моим любимым занятием. У него так смешно морщился нос, и призывно блестели глаза, когда он расшифровывал двойной смысл моих слов, что я просто не могла остановиться.

И, как всегда, от этой его фразы, которую я в последнее время тоже слышу частенько, по позвоночнику прокатывается свинцовый жар, и я чувствую, что снова начинаю краснеть.

— Опять твои неуверенные угрозы посыпались, — демонстративно закатываю глаза, хотя внутри всё дрожит, стоит мне только представить, как именно он хочет меня наказать.

И речь идёт вовсе не об ударах кнутом или палкой.

Лис подходит ко мне почти вплотную — я даже ощущаю его дыхание на своих губах; от этого мысли в голове начинают путаться, и я мало что соображаю.

— А что, если я сделаю свои угрозы реальными прямо сегодня вечером — что тогда? — слышу его шёпот у самого уха, отчего по телу разбегаются мурашки.

Даже волосы на затылке становятся дыбом.

— Нууу… Ты мог бы рискнуть, если не боишься, — откровенно дразню парня и вижу, как в его глазах зажигаются озорные огоньки.

На самом деле я до чёртиков боюсь остаться с ним наедине; не потому, что боюсь самого Лёшу, вовсе нет… Просто внутри меня всё ещё жив первобытный страх перед близостью после той ночи, и я боюсь, что в ответственный момент закачу истерику и всё испортить. Шастинский совершенно не похож на Сталевского, и не заслуживает такого отношения, но я просто не знаю, как перебороть всё это.

— Если кто из нас двоих и боится, то точно не я, — понимающе роняет Лёша. — Не нужно делать это лишь потому, что этого хочется мне — ты должна сама чувствовать, что готова. А я могу тебя подождать ещё годик.

Боже, можно ли любить этого безбашенного мальчишку ещё больше?

Как показывает практика — очень даже можно.

— Погоди-ка, — внезапно хмурюсь, потому что мозг настырно цепляется за два последних слова парня. — Что значит «ещё годик»?

Лис хмыкает и поднимает голову к небу; ищет ответ или собирается с мыслями — не знаю, но всё это очень напоминает мне тот момент, когда я спросила у него, откуда он знает, где меня обесчестили. А когда он возвращает взгляд на меня, который иначе как «Неужели ты ещё не поняла этого, глупая?» не расшифруешь, мне начинает казаться, что я действительно знаю ответ.

Особенно после его следующих слов.

— Наверно, я давно должен был рассказать тебе об этом… — виновато улыбается он, и я наконец понимаю, почему его лицо в нашу первую встречу показалось мне смутно знакомым.

— Это ведь ты был тогда в том переулке, да?

Я готова дать себе затрещину за то, что настолько зациклилась на прошлом, что упустила из вида настоящее, и вообще туго соображаю. В ту ночь, когда какой-то парень, который вообще мог просто пройти мимо, отбил меня у Сталевского, я была слишком напугана и морально разбита, чтобы как следует рассматривать его лицо; мне вообще было стыдно смотреть на кого-либо, особенно если этот кто-то видел весь этот ужас, который я прочувствовала. Но ведь я видела его лицо, когда он потянулся помочь — видела сквозь пелену волос, за которыми спрятала свой стыд; стресс, напряжение и страх стёрли чёткость текстур, но его лицо должно было калёным железом отпечататься в памяти.

Обычно в стрессовых ситуациях всё запоминается в мельчайших подробностях.

По грудной клетке растекается приятное тепло, которое плавит моё сердце до состояния желе. Я чувствую слёзы, которые застряли в горле сбитым комком и мешали дышать; но самым сильным было ощущение благодарности, которое перекрыло всё остальное. Нежно беру лицо Лёши в ладони и прикасаюсь к его губам в поцелуе, чувствуя, как солёная влага всё-таки заструилась по щекам.

Но не от боли или обиды.

— Ты мой ангел-хранитель, — срывающимся шёпотом говорю.

Лис крепко прижимает меня к себе.

— Знаешь, я вовсе не жалею о том, что не сказал тебе раньше — должен был, но не жалею, что не сделал, — фыркает он, утыкаясь лбом в мой лоб. — Потому что сейчас я знаю, что ты любишь меня не за то, что чувствуешь себя мне обязанной, а просто потому, что любишь.

Какое глупое умозаключение.

— Эмм… Вряд ли я влюбилась бы в тебя в качестве благодарности — скорее всего, попросила бы вообще ко мне не приближаться, потому что мне было бы слишком стыдно.

— За что? — недоумевает Лёша.

— Потому что ты… видел.

Парень отстраняется и смотрит на меня как на чокнутую.

— Это сама тупая вещь, которую я когда-либо слышал! Не понимаю, почему ты вообще стыдишься или чувствуешь себя виноватой за то, что стала жертвой? Ладно, скажи мне вот что: ты провоцировала этого урода?

Хмурюсь.

— Нет, конечно!

— Ты встречалась с ним, а после вы плохо расстались?

Брезгливо морщусь.

— Фу, нет…

— Ты высмеивала его при всех или как-либо оскорбляла?

На секунду задумываюсь.

— А то, что я отшила его, когда он клеился ко мне, считается?

— Не-а.

— Тогда тоже мимо, — качаю головой.

— Отлично, — кивает Лёша, всем своим видом говоря «Я так и думал». — Тогда заткнись и перестань нести всю эту херню. А ещё лучше просто выбрось этот мусор из своей головы. Иногда люди ведут себя как мрази просто потому, что они мрази. Не стоит искать им оправдания.

Обнимаю своего Лиса за шею и улыбаюсь так, что ещё чуть-чуть — и треснут щёки.

— И чем я тебя заслужила?

Лёшка демонстративно стонет и роняет лоб на моё плечо.

— Не вздумай перенимать мои вредные привычки, женщина! — ворчит мне в шею, и я чувствую вибрацию от его голоса, которая остаётся россыпью мурашек на коже. — Это я обычно всякий бред несу!

— Раскомандовался, — смеюсь в ответ и взвизгиваю, когда Лёша неожиданно подхватывает меня на руки и начинает кружить.

— А теперь серьёзно, — вздыхает парень, останавливаясь и мрачнея. — У нас с тобой есть одно неоконченное дело, которое я предлагаю довести до ума прямо сейчас.

С этими словами он усаживает меня в свою машину, заботливо пристёгивает ремень безопасности — не забыв при этом дать волю своим шаловливым рукам — и сам усаживается в салон.

— Куда ты собрался меня везти? — недоумеваю.

Кто разберёт, что на уме у этого мальчишки без тормозов…

— Вот сейчас и узнаешь.

Мы минут десять петляем по знакомым улицам города в полной тишине; не знаю, о чём думает мой Лис, но выражение его лица уже сейчас не предвещает ничего хорошего. Пока он уверенно ведёт машину, я засматриваюсь на его руки — такие обычные с виду для всех остальных, и такие сильные и надёжные для меня. Этими руками он оттащил от меня Сергея полтора года назад; этими руками он писал мне тонну сообщений от лица Странника и уже после, когда мы снова сошлись, от своего; этими руками он обнимал меня, согревая в холодные вечера и оберега от любых проблем, которые рискнули бы ко мне приблизиться.

— Приехали, Карамелька, — врывается в мысли голос Лёши, и я поворачиваю голову к окну.

Отделение полиции?

— Что мы здесь забыли? — непонимающе хмурюсь.

— Мы собираемся наказать упыря, из-за которого ты потеряла год жизни, — твёрдо ставит перед фактом, и я чувствую, как начинаю бледнеть. — Конечно, мне больше нравится вариант, где мой кулак методично хуярит его лицо, но раз я теперь серьёзный и ответственный человек — почти семьянин — надо привыкать разруливать все проблемы законными путями.

Ей Богу, я бы упала в обморок от страха, если бы не его последние слова — это отвлекло меня и на время заставило переключить внимание.

— В каком смысле «почти семьянин»?

Сердце начинает предательски колотиться в груди в ожидании ответа.

— Не беги впереди паровоза, — загадочно улыбается Лис. — У меня всё расписано по пунктам, и возглавляет список твоё заявление об изнасиловании.

С губ срывается полустон-полувздох, и я неосознанно тяну руку ко рту — погрызть ногти — но мою ладонь на полпути перехватывает Лёша.

— Только давай договоримся, ладно? Ты теперь тоже серьёзная и ответственная, а самое главное — сильная; ты не тормозишь на середине пути и не даёшь заднюю, идя на поводу у страха, поняла? Всё это время я буду рядом или поблизости; тебе нечего будет бояться, потому что я не позволю кому-либо сделать тебе больно. Кивни, если поняла.

Наверно, у меня был слишком ошарашенный вид, раз он начал разговаривать со мной, как с дитём несмышлёным. С удивлением обнаруживаю, что разучилась говорить, поэтому просто послушно киваю.

— Умница. Я не собираюсь сидеть в стороне и буду свидетелем по твоему делу, так что не думаю, что всё это продлится долго. Скоро твой Сталевский узнает, что такое «небо в клеточку», и перестанет мозолить тебе глаза с таким довольным видом, будто выиграл в этой жизни джек-пот. Эта мразь ещё пожалеет о том, что в ту ночь полтора года назад не удержал свой член на поводке!

Уже по тому, как ходили желваки на его лице, мне стало понятно две вещи: во-первых, он дьявольски зол, а во-вторых, он действительно не шутит. Но Лис прав: я тоже должна перестать вести себя как ребёнок; из нас двоих именно Сталевскому должно быть мерзко за то, что он сделал. А раз он за всё это время ни разу не раскаялся и не попытался попросить прощения, а наоборот продолжал отравлять мою жизнь — нужно принять меры посерьёзнее.

— Я так понимаю, в туалет у меня уже нет времени сбегать, — говорю самым серьёзным тоном, отчего Лёша фыркает.

— Увы, малышка. Вариант такой, что вариантов нет, так что поднимай свою симпатичную попку, и идём вершить суд.

Прыскаю со смеху и делаю то, что он просит; в конце концов, когда он рядом, мне действительно ничего не страшно.

И всё же, что бы там Лис ни говорил, мне приходится пройти через ад. Доблестным стражам правопорядка было неинтересно заниматься делом, у которого «истёк срок годности». Подобное отношение настолько разочаровывает, что уже даже я начинаю думать, что, может, разбить лицо Сергею было не такой уж плохой идеей. А участковый, который не понравился мне с первой же фразы о том, что я могла бы уже и вообще не приходить, с кислой миной выдал мне листок и ручку и велел записать всё, что я помню.

А помнила я очень много — вплоть до серо-синих джинсов и чёрной «Найковской» толстовки, в которые был одет Сталевский; даже его серебряный браслет из колечек в памяти отпечатался. Участковый прочитал мои показания по диагонали и сказал, что они сделают всё, что смогут, но ничего не обещают. Моя голова не могла вместить всю логику его ответа, учитывая, что как минимум один человек помимо меня в курсе, кто виновен. Это говорило о том, что уровень их профессионализма был настолько «высок», что они не могли упечь за решётку преступника, которого им принесли на серебряном блюдечке с голубой каёмочкой. Ну и, в общем и целом, я прекрасно понимала, что вся эта затея с заявлением — гиблое дело.

Лёше ожидаемо не понравился такой приём; уж не знаю, кому он там звонил, но буквально через десять минут в кабинет вошёл ещё один мужчина — следователь — который забрал бумаги у участкового и сказал, что всю работу берёт на себя; правда, оставшись с ним тет-а-тет, всё же получила небольшой нагоняй за то, что «тянула». После пришёл черёд Лиса давать показания, но в этот раз всё было намного проще и быстрее, учитывая «смену власти», так что уже через полчаса мы оба снова сидели в его машине.

— Поверить не могу, что я сделала это, — прикладываю ладони к горящим щекам.

— И на тебя даже никто не смотрел с отвращением, которого ты так ждала, представляешь! Бывают же огорчения в жизни!.. — копируя мою манеру разговора, кривляется Лёша.

— Шут гороховый, — со смехом хлопаю его ладонью по плечу. — Доболтаешься, Шастинский!

Лис перехватывает мою руку и тянет меня на себя.

— Скажи ещё раз, — слышу его сбитый шёпот и моментально вспыхиваю.

— Что сказать? — не понимаю.

Когда на тебя смотрят так, будто хотят тебя на десерт, очень трудно собрать мысли в кучку, знаете ли.

— Мою фамилию — скажи ещё раз.

— Балбес ты, Шастинский, — сама рвано выдыхаю, будто только что пешком поднялась на десятый этаж. — Это ты хотел услышать?

Лис фыркает и впивается в мои губы так, будто глотает кислород, которым давно не дышал; я, как обычно, сначала теряюсь, а после неуверенно подключаюсь и отвечаю. Мне нравится чувствовать напор его нетерпеливых губ; нравится чувствовать его желание как что-то вещественное; нравится знать, что я действительно нужна ему — так же, как и он — мне, если не больше.

— Из твоих уст всё звучит как музыка, — довольная улыбка расцветает на его губах, когда он выруливает со стоянки и выезжает на дорогу.

— Представляю выражение лица Сергея, когда ему придёт повестка, — прикрываю лицо. — Он ведь до сих пор уверен в моей слабохарактерности.

— Это он зря, — хохочет Лис. — Во всех книгах и фильмах говорят, что не стоит недооценивать противника.

Улыбаюсь — наверно, впервые в жизни так счастливо — и не могу удержаться, чтобы не прикоснуться к парню: осторожно прикладываю пальцы к его щеке, потирая небольшую щетину.

— Ты колючий, — фыркаю. — Но мне нравится.

— Мне тоже кое-что нравится, — усмехается Лёша и укладывает свою руку на моё бедро.

Лёгкие клинит, когда я пытаюсь сделать судорожный вдох, а живот скручивает в тугой узел, потому что тонкие джинсы совершенно не спасают от ощущения, что Лис дотронулся до голой кожи. Ну и ещё где-то глубоко внутри чувствую привычный страх всё испортить.

— Не думай слишком много, — хмурится Лис, бросая на меня косые взгляды. — То, что ты считаешь проблемой, на самом деле выеденного яйца не стоит.

— Тебе легко говорить… — недовольно ворчу в ответ.

Лёша неожиданно тормозит и съезжает на обочину.

— Мне вот интересно, я каждую не стоящую внимания хрень должен буду тебе объяснять? — фыркает парень. — Я скажу один раз, и больше мы к этой теме не возвращаемся: если ты почувствуешь, что не готова, ты можешь сразу же всё прекратить, и я от этого не перестану тебя любить, если тебя именно это беспокоит. Отношения не строятся на одном лишь сексе, тут должна быть психологическая связь, потому что страсть однажды утихнет, и окажется, что кроме неё вас больше ничего не связывало.

— А если и у нас так же? — выдаю свой самый сильный страх. — Вдруг у тебя это просто влечение, которое пройдёт, как только ты меня получишь?

Лис качает головой.

— Чушь собачья. Я себя знаю, и могу с двухсотпроцентной уверенностью сказать, что здесь дело не в том, чтобы залезть к тебе «под юбку», уж поверь мне. Если бы ты привлекала меня только физически, я бы с лёгкостью мог тебя игнорировать. Но я не могу.

Его последние слова эхом разносятся по моей голове, и весь остальной мир как-то перестаёт существовать.

Но самое главное — я ему верю.

Заметив на моём лице перемены, Лис правильно их расшифровывает и удовлетворённо кивает; ещё пара секунд, и мы снова выруливаем на дорогу.

— Куда мы едем на этот раз? — спрашиваю, выводя пальцами невидимые узоры на окне.

— Знакомиться с моими парнями, — усмехается Лис. — Ну и их жёнами тоже.

— Они все женаты? — удивлённо спрашиваю.

Шастинский бросает на меня хитрый взгляд.

— Да. В нашей компашке я самый поздний ребёнок — ещё даже предложение не сделал.

Вспыхиваю, но оставляю его слова без комментария, потому что не могу понять, шутит он или серьёзно говорит.

Примерно через десять минут мы паркуемся у боулинг-клуба со странным названием «Конус»; ни разу здесь не была и даже не слышала об этом месте, если честно, хотя мне казалось, что я знаю весь город как свои пять пальцев. Лёша выходит из машины и помогает выйти мне, и от каждого его прикосновения я таю, как маршмеллоу на костре.

Внутри я первым делом замечаю большую шумную компанию из восьми человек — помимо них тут особо никого и не было; четверо парней что-то оживлённо рассказывали четырём девушкам, на что те заливисто смеялись. Мне даже стало немного завидно: когда-то давно и я была завсегдатаем подобных компаний.

И не особо удивляюсь, когда Лис ведёт меня именно к ней.

— Всем привет, — здоровается он с самым довольным видом, обнимая меня за талию.

Раздаётся нестройный хор голосов ответного приветствия; девушки смотрят на меня довольно дружелюбно, а парни кажутся слегка удивлёнными.

— Добро пожаловать в «Мажор-плаза», сеньорита, — скалится во все тридцать два парень с пирсингом в ухе.

— Вот ведь, а я-то думал, что не доживу до этого дня, — смеётся блондин, а я чувствую, что начинаю краснеть.

— Может, перестанете вести себя как неандертальцы?! — хмурится девушка с длинными светлыми волосами. — Вот бы вас всех хоть раз на место одной из нас — я бы на вас посмотрела!

— Тише, детка, — успокаивающе целует девушку брюнет. — Это у них просто такая манера общения.

— С каких это пор ты отпочковался от коллектива? — хохочет Лёша и переводит взгляд на меня. — Не обращай внимания на них, Карамелька, они просто придурки.

— Вообще-то, до недавних пор ты возглавлял пирамиду идиотизма, — фыркает ещё один темноволосый парень, обнимающий брюнетку с уже заметно округлившимся животом.

— А, может, вы уже перестанете меряться размерами своего эго и познакомитесь? — недовольно хмурится русоволосая девушка, сидящая рядом с блондином.

Не знаю, почему, но она единственная, кто не вызывал во мне тёплых чувств.

— Она ещё в процессе перевоспитания, — тихо шепчет мне на ухо Лис, будто читает мои мысли, а после добавляет уже громче: — Ребята, это Кристина. Кристина, это мои друзья: Кирилл, Егор, Костя и Макс; а это их жёны: Ксения, Нина, Полина и Оля.

Из всех девушек мне больше всего по душе пришлась Нина — та самая светловолосая девушка с невероятно добрыми глазами, будто у ангела; а вот Ксения смотрела на меня с сопереживанием и пониманием, которые были мне непонятны и заставили нахмуриться.

— Привет, Кристина, — хором пропели все, и я смущённо помахала в ответ, подавив желание спрятать лицо у Лёши на груди.

Если честно, я уж и забыла, каково это: быть частью чьего-то коллектива — особенно, если все его члены были между собой больше чем просто друзьями — настоящей семьёй. Я отвыкла от долгих посиделок, но нахождение здесь ничуть не тяготило меня; может, потому, что все были человечными, а может, потому, что всё время Лёша не выпускал меня из рук, шепча на ухо всякие нежности.

В какой-то момент, когда я была в дамской комнате, решив сделать перерыв, в помещение вошли Ксения и Нина; на их лицах не было злости или презрения, и только это удержало меня от желания бежать отсюда, сломя голову.

— Мы не хотели тебя напугать, — виновато улыбается Нина, верно истолковав мой вид. — Просто хотели поговорить без лишних ушей.

Что ж, общественный туалет был не лучшим местом для разговоров по душам, но выбирать не приходилось.

— Видишь ли, Лёша поделился с друзьями твоей историей, — тихо начинает Ксения, а я бледнею. — Из девочек об этом знаем только мы с Ниной — мы решили, что тебе будет комфортнее, если Оля с Полиной останутся в неведении, хотя у Оли с Егором тоже всё началось через одно место. Я просто хочу сказать, что мы знаем, что ты сейчас чувствуешь.

Мозг пронзает догадка, но Нина поспешно качает головой.

— Нет-нет, ты не так поняла; у меня могла бы быть похожая ситуация, просто оппонент еле стоял на ногах, и я смогла удрать, а Ксюшу успели отбить в последний момент.

Значит, это не одно и то же…

— Конечно, весь ужас мы не прочувствовали, но я просто хочу сказать, что ты не одинока, — Ксюша мягко сжимает моё плечо. — И если тебе захочется поговорить об этом — мы всегда готовы выслушать.

Чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы, которые я едва сдерживаю, и благодарно киваю.

— Спасибо.

Если бы тогда, полтора года назад, хоть кто-то из моих прежних друзей сказал эти же слова, возможно, я гораздо легче перенесла бы этот период.

Хотя что теперь говорить об этом.

В компанию мы возвращаемся уже втроём; Ксения рассказывала какую-то забавную историю из их с Кириллом семейной жизни, и мы с Ниной смеялись до слёз. Не помню, когда последний раз отдыхала душой, учитывая, что своё настоящее окружение знаю без году неделю, но плечи наконец-то расправились, и лёгкие дышали свободно. Натыкаюсь на взгляд Лиса — пылающий взгляд — и в который раз прячу горящие смущением щёки.

Интересно, я вообще когда-нибудь к этому привыкну?

Когда посиделки подходят к концу — ближе к десяти часам вечера — я начинаю собираться домой, потому что, в отличие от остальных девушек, не была женой Лёши и пока что не могла в полной мере распоряжаться собственной жизнью — потому что живу с родителями.

Уже возле моего дома, сидя в машине Лиса и совершенно не имея желания уйти, чувствую его прикосновение к своей щеке.

— Два пункта из списка выполнены, — тихо роняет парень. — Я думаю, можно плавно переходить к третьему и четвёртому.

— И что это за пункты? — хмурюсь.

— Думаю, ты должна познакомить меня со своей семьёй.

Вдыхаю, и лёгкие клинит.

Это будет то ещё знакомство.

— Ну хорошо, а что четвёртое? — опасливо спрашиваю.

После того, как он изъявил желание познакомиться с моими родителями, от него можно ожидать чего годно.

— Хочу забрать тебя, — невозмутимо отвечает.

От неожиданности воздух застревает в лёгких, и я закашливаюсь.

— В каком смысле забрать?

— Ты только не обижайся, — кривится Лис. — Я уверен, что родители способны тебя защитить, но мне всё-таки будет спокойнее, если ты будешь на моих глазах двадцать четыре часа в сутки.

Я всё ещё плохо соображаю, но мозг уже способен анализировать.

— Это физически невозможно, — качаю головой. — Во-первых, мои родители вряд ли согласятся на это; во-вторых, у нас с тобой разные специальности, плюс у меня есть подруга, с которой я тоже буду проводить время, так что твой план про двадцать четыре часа трещит по швам. И вообще…

Договорить не получается, потому что Лёша, уставший слушать моё занудство, затыкает мне рот поцелуем — таким напористым, что его идея про переезд уже не кажется мне такой невозможной.

— Самое главное, что большую часть времени ты будешь рядом, — выдыхает в мои губы, от чего по всему телу бегут мурашки. — С остальным я готов мириться.

Пока мы поднимаемся на мой этаж, и я пытаюсь унять нервную дрожь, перспектива жить вместе с человеком, которого люблю, нравится мне всё больше; единственное, что заставляет хмуриться — родители наверняка будут против. Бросаю беглый взгляд на Лёшу: на лице — ни капли смущения или неуверенности; в движениях — ни грамма напряжения.

Сама расслабленность и лёгкость, будто шёл к себе домой, а не в пещеру к драконам.

Пока мы раздевались в прихожей — точнее, Лёша, пользуясь отсутствием свидетелей, делал всё возможное, чтобы превратить это нехитрое занятие в сладкую пытку — я пыталась придумать, как подготовить родителей к тому, что собираюсь оставить их и жить с парнем, которого они не знают. Понятия не имею, как к такому вообще можно подготовить, но и просто вывалить на них эту новость нельзя.

— Ты снова делаешь это, — журит меня Лис.

— Делаю что? — непонимающе хмурюсь.

— Грузишься. Успокойся, Карамелька. Просто познакомь меня со своими родителями, а остальное я беру на себя.

Вздыхаю: надеюсь, он достаточно красноречив, чтобы убедить моих родителей в своей надёжности и серьёзности.

— Солнышко, это ты? — слышу голос мамы из кухни.

Интересно, кого ещё она ожидала тут увидеть? Хотя сегодня её вопрос был вполне обоснован — пусть она пока и не знает об этом.

— Да, — подаю голос. — Мам, я не одна.

Пусть хоть это не будет для неё сюрпризом.

Вместо ответа в дверном проёме кухни появляется мамина фигура; её лицо выглядит удивлённым, но когда она переводит взгляд на Лёшу, выражение её лица становится довольным.

— Я так и знала, — улыбается родительница.

Снова хмурюсь.

— Знала что?

— Что ещё увижу этого мальчика рядом с тобой. Странно, что ты так долго тянула…

— Странно, что я… Ты о чём вообще?

Господи, да что за день-то сегодня такой — сплошные сюрпризы, неожиданности и странности.

— Так и будете топтаться в пороге или всё же пройдёте? — фыркает папа.

Я перестаю что-либо понимать, но послушно плетусь в комнату, таща за собой Лиса, который выглядел скорее котом, объевшимся сметаны.

— Ты совсем не выглядишь удивлённой… — недоумеваю, смотря на родительницу.

Мама снова улыбается и при этом выглядит такой счастливой, какой я её не видела уже давно.

— То, что у вас всё серьёзно, я поняла ещё в тот вечер, когда он первый раз пришёл к нам, — отвечает родительница. — Твоё лицо так сияло тогда, что мне сразу всё стало понятно. А теперь может познакомишь нас с папой со своим мальчиком?

Фыркаю, потому что… Знала бы мама, что этот «мальчик» вытворял несколько минут назад в коридоре или при каждом удобном случае, когда мы оставались одни…

— Меня зовут Алексей, — обаятельно улыбается Лис, не дав мне и рта раскрыть.

— Приятно познакомиться, — миролюбиво улыбается мама. — Я Наталья Николаевна, мама Кристины, но ты уже знаешь; а это — Дмитрий Викторович — её папа.

Мужчины пожали друг другу руки и уселись за стол, как-то сходу начав обсуждать мир футбола и автомобилей, и мне оставалось только диву даваться способности Лиса располагать к себе людей. После ужина, который Лёша уплёл за обе щеки — будто с голодного края, ей Богу — мне начало казаться, что насчёт переезда парень просто пошутил. Я уже обиралась утянуть его в свою комнату, когда он внезапно заговорил.

— Понимаю, что для таких разговоров ещё рановато, но я хотел бы забрать Кристину к себе, — произносит Лёша таким тоном, будто речь шла о погоде.

— Насколько я знаю, ты итак забираешь её к себе каждый день, — непонимающе хмурится папа.

Это правда. В последние несколько недель я часто бывала у Лёши в гостях — мы смотрели фильмы, ели вкусную еду, которую он заказывал из ресторана (потому что, к своему стыду, готовить я так и не научилась) и наслаждались временем, которое проводили вдали ото всех. И надо отдать Лису должное — ни разу за всё это время он не пытался забраться ко мне под юбку, хотя прикосновений, которые язык не повернётся назвать невинными, было предостаточно.

Но парень говорил совсем о другом, и я приготовилась к тому, что сейчас запахнет жареным.

— Речь идёт не про день или вечер, — качает головой Лёша, и я затаиваю дыхание. — Я хочу, чтобы Кристина переехала ко мне насовсем.

В кухне воцаряется полнейшая тишина; мама забывает про турку, в которой варился кофе, и капризный напиток щедро выплёскивается на поверхность плиты.

— Вот так новости, — крякает папа.

— Насовсем? — недоумевает мама. — Но ведь это серьёзный шаг, а вы знакомы всего ничего, как же это…

— Знакомы всего ничего? — переспрашиваю. — Со знакомством с вами я, значит, тянула, но для переезда времени прошло недостаточно…

— Это две большие разницы, дорогая, — категорично машет рукой мама. — Мы его совсем не знаем и не можем доверить ему самое дорогое, что у нас есть.

— При всём уважении, — встревает Лёша. — Но как бы грубо это ни звучало, именно живя под одной крышей с вами в этом жутком районе, она потеряла свою честь — назовём это так. Я не могу спать спокойно, когда возвращаю её вам, потому что район ваш больше похож на притон для насильников и Бог знает, кого ещё. Я не имею в виду то, что вы не в состоянии обеспечить дочери должную защиту, но если она будет рядом со мной — мне будет спокойнее.

— Это он тогда спас мою жизнь, — добавляю ещё один весомый аргумент. — Без его помощи той ночью не представляю, что со мной было бы.

Родителей, кажется, парализует, когда они понимают, кто перед ними; и пока мама заново вспоминает, как разговаривать, я перевожу взгляд на Лиса, который улыбается мне — той самой улыбкой, которая говорит мне, что он хочет остаться со мной наедине. Испепеляющий огонь ответного желания и ледяные щупальца страха снова начинают во мне свой поединок, но я даже думать не хочу об этом, чтобы не растерять остатки самообладания.

— Мы благодарны тебе за спасение нашей дочери, — произносит наконец папа. — Однако вы оба должны отдавать себе отчёт в том, что совместное проживание — это не игрушки; что, если через неделю вы поймёте, что всё это было ошибкой? Кто тогда будет залечивать твои шрамы, Крестик?

Я и сама часто задавала себе этот вопрос — настолько часто, что уже перестала понимать его смысл: так бывает, когда долго произносишь одно слово, и его значение постепенно стирается из твоей головы, заставляя сомневаться в его существовании. Но Лёша развеял мои сомнения; убедил в том, что этого не произойдёт, и я верю ему.

— Никому не придётся, потому что их не будет, — твёрдо отвечаю и чувствую, как рука Лиса сжимает моё колено под столом. — Я знаю, что вы сомневаетесь, но вам придётся довериться мне. И Лёше тоже.

Ведь, как ни крути, когда-то это должно было произойти — я не жила бы с ними под одной крышей вечно.

Родители обмениваются взглядами целую вечность, но вот мама наконец кивает отцу.

— Будь по-твоему, дорогая, — говорит мама. — В конце концов, ты уже достаточно взрослая, чтобы не совершать глупостей, и достаточно разумная, чтобы не делать их специально.

Позволяю себе осторожно выдохнуть и сжимаю руку Лиса, стискивающую мою ногу.

Чуть позже, когда мы ушли в мою комнату, скрывшись от глаз людских, и лежали в обнимку на постели, я слушала, как спокойно бьётся сердце в груди того, кто незаметно чуть меньше, чем за полгода, стал для меня смыслом жизни. Этот ровный ритм дарил мне ощущение спокойствия и безопасности, которые я чувствовала только рядом с Лёшей. Приподнимаюсь на локте, чтобы заглянуть ему в глаза и в который раз сказать самые важные слова в своей жизни.

— Люблю тебя, мой Лис.

Шастинский мягко улыбается, перебирая пальцами мои волосы, и целую вечность смотрит на меня с той любовью, на которую способен только он один. И я знаю, что пока он со мной — ничто не способно причинить мне вред или сделать больно.

— И я люблю тебя, Карамелька. Всегда любил и всегда буду.

Жизнь продолжается.

— Бог ты мой, ну и свинарник, — слышу ворчливый голос Карамельки из соседней комнаты. — Ты вообще слышал что-нибудь про швабру и тряпку?

Тихонько фыркаю: прошла неделя с тех пор, как мы с Кристиной уломали её родителей отпустить её со мной, и вот сегодня я первый раз привёз девушку к себе — в квартиру, которую подарили родители, а не на съёмную. Я не был здесь с тех пор, как… ну, с тех пор, как мне её подарили — где-то в районе пяти лет. Но учитывая, что я планирую сделать своей Карамельке предложение и создать семью, у меня должна быть своя крыша над головой, а не съёмная хата, потому что только так я могу быть уверен в том, что завтра мы оба не окажемся на улице.

— Я уверен, что у тебя получится создать тут уют, — пожимаю плечами, хотя девушка меня не видит сквозь стену.

— Это больше на пыльный склеп похоже, чем на квартиру, — слышу недовольный голос за спиной. — Теперь понятно, почему ты предложил съехаться — зажал денег на клиннинговую компанию?

— Бесплатная рабочая сила всегда была предпочтительнее, — смеюсь. — Будем считать, что ты подписала пожизненный контракт, когда согласилась ко мне переехать.

Подхожу к ней ближе и прижимаю Карамельку к себе.

— Ясно, я — твоя русская версия рабыни Изауры, — закатывает глаза. — Но ты, наверно, забыл — крепостное право отменили в тысяча восемьсот шестьдесят первом году; к тому же, тебе должно быть известно, что со мной такие штучки не пройдут — я буду брать плату.

Запускаю руки в задние карманы её джинсов, укладывая ладони в аккурат на аппетитной попке, и дыхание Кристины сбивается.

— И чего же ты хочешь?

Девушка становится серьёзной.

— Чтобы ты любил меня.

Целую её в уголок губ.

— Думаю, с этим проблем не будет.

Прокладываю дорожку из поцелуев по её щеке до самого уха и прикусываю мочку; с губ девушки срывается такой горячий стон, что Шастинскому-младшему в штанах моментально становится тесно. Чувствую, как её шаловливые ладошки забираются под мой свитер, чтобы прикоснуться к голой коже; опускаюсь ниже и прикусываю нежную кожу на шее, отчего по её телу бегут мурашки. Её короткие ноготки впиваются в мою спину, и я пытаюсь представить, как она будет себя вести, когда я окажусь в ней.

— Всё ещё боишься? — шепчу в её шею, и Карамелька начинает дрожать.

— Не так сильно, как раньше, — отвечает срывающимся шёпотом.

Чёрт, это не может не радовать.

Нехотя отлепляюсь от неё, потому что не собираюсь давить, и весь остаток вечера мы занимаемся только уборкой. Всем процессом заправляла, естественно, Крестик, поэтому я сделал ровно столько же, сколько и она, если не больше — командовать она умеет.

Нет, не так — она может заставить меня делать всё, что ей надо, и при этом особо не напрягаться, как я и предсказывал ещё в самом начале.

Примерно часа через четыре квартира блестит в самом прямом смысле этого слова, и на губах Карамельки расползается такая улыбка, что мою усталость как рукой снимает. Девушка стаскивает последний защитный чехол с дивана, падает на него, закинув ножки на спинку, и довольно жмурится. Подхожу к дивану и присаживаюсь на корточки рядом; Кристина поворачивает голову в мою сторону и делает губки бантиком, подставляя их для поцелуя.

Не могу не заметить, как сильно она изменилась с тех пор, как мы оба решили попробовать быть вместе.

Только она ещё не знает, что я приготовил для неё на выходные.

— Теперь можно перевезти сюда наши вещи, — говорю, отрываясь от её губ, но она упрямо тянется ко мне снова.

Усмехаюсь, но даю ей то, чего она хочет.

— Когда обустроимся — перевезу сюда Каина, — мечтательно закатывает глаза.

— Да хоть весь зоопарк, — фыркаю.

— Знаешь, я чувствую себя виноватой, — вдруг тихо говорит.

— Почему? — округляю глаза.

— За то, что подпускаю тебя к себе недостаточно близко. — Она проводит кончиками пальцев по моей щеке. — Как будто дразню тебя. При этом ты заставляешь меня чувствовать себя желанной, но я ничего не даю тебе взамен.

— У нас с тобой немного разные положения; тебе нужно время, и я не против ждать — при условии, что в конечном итоге ты всё равно станешь моей.

— Я итак уже твоя.

— Речь идёт не только о духовной привязанности — я имел в виду и физическую близость тоже.

Девушка вздыхает и устремляет взгляд в потолок.

— Я это знаю. Потому и чувствую себя виноватой.

— Ты хотела сказать «страдаешь хернёй» — как обычно, — фыркаю и поднимаюсь на ноги.

Едва успеваю повернуться к ней спиной, как девушка запрыгивает мне на спину, сцепив руки в стальном захвате, и кусает меня за ухо; её дыхание щекочет мою шею, пока прихватываю её за ноги.

— Уж прости, но, боюсь, тебе придётся мириться с моим дурацким характером, — смеётся Карамелька. — Ты знал, на ком останавливал свой выбор, так что не обессудь.

— Может, я ослеп от своей любви, а теперь у меня открылись глаза, — смеюсь в ответ.

— Поздно, — шепчет мне в ухо, и я чувствую, что почти дошёл до предела. — Теперь ты в моей власти.

Прописная истина.

В общем, целый час нам понадобился на то, чтобы одеться и покинуть квартиру, потому что эта неуправляемая девчонка смелела просто на глазах; от прежней, вечно смущавшейся девушки не осталось и следа — вот что такое «любовная терапия». На часах почти десять вечера, но я настаиваю на том, чтобы перевезти вещи сегодня — даже если спать мы ляжем далеко за полночь — потому что ещё одну ночь без неё я просто не выдержу. По ощущениям это было до боли похоже на ту ломку, которую я испытывал, когда слезал с иглы — душу рвало в ошмётки практически так же. К счастью, Кристина не имела ничего против, а её родители, если и были удивлены такой настойчивостью — не подали вида.

Обратно в квартиру мы вернулись примерно в половину первого, но даже несмотря на поздний час и завтрашний ранний подъём в универ Карамелька принялась раскладывать вещи по полкам. С каждым её движением оживал не только дом — я сам чувствовал себя так, будто в моей душе латаются дыры, в которых раньше были пустота, глупое безрассудство и похороненное за семью замками одиночество. Я был очень рад тому, что раньше не особо заострял внимание на том, что в моей жизни кого-то не хватает, иначе попросту слетел бы с катушек.

Пока она наводила порядок, из динамиков её телефона играли подряд песни Жанны Фриске; мои брови удивлённо позли вверх, потому что даже несмотря на всё то, что девушка пережила, выстроенные в моей голове её музыкальные предпочтения немного не сходились с реальностью. Нет, я, конечно, не приписывал ей любовь к песням Бузовой или Ёлки, но её выбор всё же был неожиданным.

Единственная песня, которая ещё как-то вписывалась — «Zivert — Beverly Hills (Lavrushkin Nitugal Remix)» — но это было единственное исключение.

В тот момент, когда девушка начинает пританцовывать, двигаясь плавно и грациозно, игры и моё шаткое терпение заканчиваются; мне приходится вцепиться рукой в дверной косяк, чтобы удержаться на месте.

— Ты чего в дверях застрял? — невинно спрашивает Карамелька, хотя в её глазах пляшут самые настоящие черти.

Не иначе как у меня переняла эту манеру.

Мне хватает буквально пары секунд, чтобы понять, что всё это она делала специально — дразнила, заводила и сводила с ума — потому что, несмотря на страх, она тоже хотела меня. Содержимое полок комода содрогается, когда я впечатываю Чехову в его поверхность, буквально набрасываясь на девушку; не знаю, что именно сыграло здесь ключевую роль — моё полугодовое воздержание или желание безраздельно обладать Карамелькой. Я был готов съесть её, но помнил, что, несмотря на то, что она уже давно не невинна, с ней нужно быть осторожным; тот урод испортил её первое впечатление о физической близости, которое впоследствии влияет на отношение к сексу в целом, и мне сейчас предстояло всё это исправлять, потому что я хотел её до полного помешательства каждый день своей грёбаной жизни.

— Если тебе вдруг станет противно — просто скажи об этом, — хриплю на остатках самообладания, сминая её губы, но для меня это уже подвиг.

Кристина издаёт первый стон, который рвёт первую цепь моего самоконтроля.

— Хочу… тебя… — рвано дышит.

Представляю, чего стоило ей произнести эти слова, но я слышу треск второй цепи и понимаю, что третья будет контрольной.

Стаскиваю с неё футболку и нервно хватаюсь за пряжку ремня на её джинсах; дурацкий аксессуар не поддаётся с первого раза, потому что пальцы дрожат от желания всего и сразу, но когда я впиваюсь ладонями в её мягкую кожу чуть худощавых бёдер, чувствую, что сейчас сдохну от передоза Кристиной и её нехватки одновременно.

— Лёша…

Моё имя на её губах становится третьей цепью, которая лопается с таким оглушительным звуком, что мой самоконтроль переходит в положение полной дезактивации. Я хочу прикасаться к ней везде и сразу, и поэтому движения выходят резкими и рваными, но Карамелька даже не пытается остановить меня; только тихонько стонет и цепляется в меня руками, пока я исследую губами и руками каждый сантиметр её тела, до которого могу дотянуться. Прикасаюсь губами к её груди, и девушка выгибается дугой, издав полувсхип-полустон; её искренность и открытость сшибает крышу, если мне ещё есть, куда сходить с ума. Чувствую её руки на своей спине, которые отчаянно скребут кожу, но она не может причинить мне большую боль, чем боль от желания как можно скорее оказаться в ней. Дыхание перехватывает, когда я наконец вхожу в неё, и я чувствую, что моя собственная душа сейчас рассыплется, как карточный домик; если бы у меня и были когда-то шальные мысли оставить Кристину, то сейчас они растворились бы, словно дым. Это единение тел привязало меня к девушке стальным тросом, перерубить который ничто в этом мире не способно.

Начинаю медленно двигаться, и Карамелька выгибается сильнее — так, что ещё чуть-чуть, и сломается позвоночник; мои губы и руки не знают покоя, получив наконец доступ к тому, чего желали больше всего, так что о том, чтобы остановиться, не могло быть и речи. Ускоряю темп, и Кристина отчаянно мотает головой; её стоны становятся всё громче, пока от её крика мне не закладывает уши, и она начинает биться от накрывшего её удовольствия. Ещё пара толчков, и я тоже прихожу к финишу; мы оба обессилены и выжаты, высушены до дна, но я не помнил, что бы ещё когда-нибудь был настолько счастлив.

Её тяжёлое дыхание становится самым громким звуком в комнате — настолько громким, что я даже своего не слышу; перекатываюсь на спину, только сейчас осознав, что взял девушку прямо на полу, и смотрю в потолок невидящим взглядом. Дыхание девушки постепенно приходит в норму, и вот она прижимается ко мне, уложив голову на моё плечо, и утыкается лицом в мою шею. Стискиваю её в объятиях, улыбаясь как последний дебил, и целомудренно целую Кристину в висок.

Проходит ещё примерно минут пять, после чего она приподнимается на локтях и заглядывает мне в лицо; в её глазах — полное доверие и безграничная любовь, и я уверен в том, что в моих она видит то же самое.

— Ты даже не представляешь себе, как я люблю тебя, — произносит она и целует мою грудь там, где бьётся сердце.

— Видимо, мы оба не представляем, как сильно любим друг друга, — парирую, и Карамелька счастливо улыбается.

Чуть позже, когда ко мне возвращаются силы, и я вполне себе готов для второго захода, поднимаюсь на ноги, беру Кристину на руки и несу в спальню; там укладываю её на постель и подхожу к шкафу-купе, выуживая из его глубин тёмно-синюю бархатную коробочку.

— Я хотел подождать с этим до выходных, но передумал.

Вижу полный шок на лице девушки, когда она понимает предназначение коробочки в моих в руках, и не могу не улыбнуться; пока она прикрывает лицо руками, пытаясь спрятать свои слёзы, я подхожу к кровати и сажусь на край. Руки Карамельки, словно безвольные плети, падают по бокам от девушки, и я вижу на её лице бесконечное обожание.

— Ты станешь моей женой?

— Мой сумасшедший Лис, — шмыгает она носом, заставляя меня криво ухмыльнуться. — Представляю, сколько ты выпил, чтобы набраться смелости и спросить меня об этом.

Приподнимаю бровь на её неуклюжую попытку меня подколоть.

— Это не «нет», — роняю ей, как в тот раз, со страницы Странника, когда она не послала меня в чс.

— Конечно, я согласна, — выдыхает она и с тихим всхлипом кидается мне на шею.

При этом её обнажённая грудь касается моей, и у меня перехватывает дыхание.

— Давай надену тебе кольцо, пока я ещё в состоянии соображать, — рычу, потому что самообладание снова почти на нуле.

Карамелька протягивает мне руку, и я выполняю свой долг, понимая, что это кольцо останется на её пальце, пока смерть не разлучит нас.

Хотя я вполне уверен, что и на том свете в моём сердце будет место лишь для неё одной.

— Люблю тебя, моя карамельная заноза, — прижимаю её к себе что есть сил.

— И я люблю тебя, мой безбашенный Лис, — искренне отвечает.

И за эту её любовь я готов умереть.

P.S.: ровно через год семья Шастинских пополнилась прелестным мальчиком, которого назвали в честь Кристининого дедушки — Даниил.

Десять лет спустя…

— Кто засунул в пирог Губку Боба?! — прикрикивает Нина, вытаскивая из духовки то, что должно было стать лимонным пирогом.

Из кухни выскакивает толпа ребятишек и с визгом устремляется в сторону детской.

— Мальчики, ну сколько раз просили — присмотрите за детьми! — в тон ей ворчит Ксения, подбирая с пола игрушки. — В следующий раз сами будете вылавливать из тарелок лего — даже вытаскивать не стану!

Оля, старательно мывшая посуду, фыркает от смеха, отчего тарелка в её руках звякает о край раковины; Полина, лениво потягивающая сок из стакана, сидела на подоконнике и снимала происходящее на камеру телефона; Кристина занималась нарезкой овощей для салата и параллельно переписывалась с сестрой, с которой помирилась два года назад.

— А мы, кажется, предупреждали, что будем заняты, — криво ухмыляется Егор, заглядывая на кухню. — Так что это ваш косяк, а не наш.

Полина закатывает глаза.

— Заняты настолько, что нет возможности время от времени проверять, что делают дети? Уму непостижимо… — Выплеснув содержимое бокала в раковину, девушка отталкивает Корсакова в сторону. — Попроси дураков Богу молиться — они и лбы расшибут. Сама за ними посмотрю.

— Вот же стерва… — бурчит ей в спину Егор, за что получает подзатыльник от Оли.

— Хам! — хмурится его жена, но тут же сдаётся под натиском ласки мужа, который даже через десять лет не может от этого удержаться.

В это время Кирилл, Максим, Костя и Лёша были целиком поглощены самым важным делом — пытались переиграть друг друга в «Need for Speed», не забывая при этом подкалывать друг друга, как в старые добрые.

— Ты водишь как моя бабушка! — смеётся Макс, подпихивая локтём в бок Кирилла.

— А тебе только на велике ездить! — хохочет Лёша.

— Газуйте или паркуйтесь! — ухмыляется Костя.

— Девочки, сегодня я точно вас всех сделаю! — скалится Кир.

— Соколовский, твоя дочь снова засунула Губку Боба в пирог, так что ты вряд ли доживёшь до рассвета, — угарает вошедший в гостиную Егор.

— С чего ты взял, что это работа Любы? — фыркает Макс. — Твоя Ева — тоже та ещё сорвиголова.

— Пффф, моя Васька даст всем сто очков вперёд, — с гордостью вставляет Лёша.

— Вся в отца — такая же безбашенная, — хмыкает Костян.

— А вы когда собираетесь обзаводиться своей уменьшенной копией? — интересуется у друга Кир, ставя игру на паузу. — Десять лет ведь уже женаты.

— Не гони коней, брат, — Костя прихватывает с каминной полки бокал с коньяком и делает глоток. — Мы только что вернулись из Европы, не до этого было.

Это правда. За десять лет супружеской жизни, которая была больше похожа на страстное безумие, чета Матвеевых исколесила полмира. Это была общая идея — пожить некоторое время для себя и завести ребёнка, когда оба будут готовы физически и морально.

— Ну так ииии?.. — не отстаёт Кир.

— Мы работаем над этим, — хитро щурится Костя.

— Лисья морда, — смеётся Макс.

В комнату врывается Полина, и под аккорд стука её каблуков по паркету парни слышат музыку своих собственных похорон.

— Это называется «заняты», да? — складывает на груди руки и вопросительно приподнимает бровь. — Повзрослеете вы хоть когда-нибудь?

Ситуацию спасают дети, которые с криками вбегают в комнату и бросаются обнимать своих пап; в центре гостиной образуется куча-мала, и даже Полина забывает о том, что ещё секунду назад собиралась сделать коллективную вычитку.

— Папочка, ты обещал помочь мне сделать снеговика, — пыхтит пятилетняя Василиса.

— Мне он обещал первому! — восклицает Даниил.

— Я думал, мы договорились, что снеговик будет вечером, — мягко улыбается детям Лёша. — Сначала нужно помочь мамам на кухне, нарядить ёлку, а уж потом будет снеговик.

— А мы уже помогли, — весело хихикает Ева, прикрыв рот ладошкой, и смешно морщит нос на неодобрение Егора.

— И салюты будут? — восторженно перебивает сестру Ярослав.

— И салюты тоже, — подхватывает сына на руки Егор.

— А подарки когда? — интересуются хором Роман и Арсений.

— А вы хорошо вели себя в этом году? — спрашивает мальчишек Костя.

— Да не сказал бы, — хохочет Кир, потрепав сыновей по волосам. — Но мы это дело замнём.

— Скоро детей и родителей будет одинаково, — улыбается Полина.

Парни переглядываются и принимаются каждый считать в уме: двое детей Кирилла, плюс двое Макса — Святослав родился через год после сестры — плюс ещё двое Егоровских, и Лёхина Кристина ждёт третьего.

— Но ведь детей получается девять — даже если считать не родившегося ещё Матвея, — недоумённо хмурится Макс.

В ответ на это Полина загадочно улыбается и обнимает себя руками; но этого хватает, чтобы все присутствующие удивлённо разинули рты, а Костя вообще потерялся.

— Это не шутка? — хрипло спрашивает у жены Матвеев, но его глаза уже лихорадочно блестят.

Полина качает головой.

— Это правда.

— У тёти Полины в животике ребёночек? — с детским удивлением спрашивает Люба.

— Да, солнышко, — шокированно улыбаясь, отвечает дочери Максим.

— Мама говорила, что ещё чуть-чуть — и можно будет собрать футбольную команду, — весело вставляет Даня. — Хоть бы это были мальчики.

Присутствующие добродушно смеются над детской непосредственностью, пока Костя с благоговением укладывает ладони на животе Полины и нежно целует жену.

Через два часа, когда новогодний стол сервирован, а ёлка наряжена, парни оставляют свои вторые половинки и уединяются в закрытом кабинете на втором этаже заново отстроенного коттеджа. После того, как сразу две семьи пополнились двойняшками, парням стало очевидно, что их тайное убежище, слишком тесное, чтобы вместить всех. К тому же, раз уж они теперь женаты, ни о каких тайнах и речи быть не может; земля была выкуплена, постройки снесены и воздвигнуты заново — в размерах, способных вместить в себя десять взрослых и девять детей. Каждая семья жила отдельно, но на все праздники и мероприятия неизменно собирались вместе в коттедже, с которым было связано целое море воспоминаний.

Парни уже давно не собирались чисто мужским коллективом; нет, видеться они не перестали, но сначала это были совместные посиделки со своими вторыми половинками, а после — ещё и с детьми. Парни немного скучали по тому времени, когда можно было совершать глупости и не заморачиваться по этому поводу, но семейный статус обязывал соблюдать определённые нормы поведения. К тому же, им, как главам семей, было необходимо подавать правильный пример для подрастающего поколения.

Прикрыв дверь кабинета, парни делились между собой последними успехами в работе и новостями из личной жизни.

Кирилл сразу после окончания учёбы устроился в родительскую фирму; вкалывал как проклятый, чтобы самому обеспечивать свою семью, и принципиально не брал родительских денег. Со временем ему удалось дорасти до старшего аналитика, чем гордился не только он сам, но родители упорно готовили его к тому, что в скором времени ему придётся возглавить и саму корпорацию, потому что его старики собирались на заслуженный отдых.

Максим вместе с Лёшей первое время работали в юридической компании родителей Макса, которую те открыли буквально за месяц до выпуска парней. Защита тех, кто не мог защитить себя сам, стала их личным кредо по жизни и девизом в любой ситуации — будь то бытовые проблемы дома или же проблемы кого-то извне.

Егор остался верен себе и посвятил себя отцовской автомастерской — даже сейчас, через десять лет, он по-прежнему любил латать железных коней и давать им второй шанс. И ему, как и Кириллу, отец так же прочно вбил в голову идею о том, что ему пора оставить за плечами испачканный соляркой бокс и стать серьёзным бизнесменом — особенно теперь, когда у него жена и двое детей.

А вот Костя… Никто из парней до сих пор не мог понять, как он умудрился устроиться на работу в строительную компанию Авериных; больше всех, конечно, удивлялась Полина, которая так и не наладила отношения ни с Богданом, ни с его отцом. А вот Богдан, после того, как схлынула первая волна ярости, сумел оценить соперника по достоинству: если у Матвеева получилось отбить невесту у такого успешного бизнесмена, как он, то их конкурентов он будет щёлкать как семечки.

У девушек всё было гораздо проще: они создали свой собственный фонд помощи, который курировал детей-сирот и женщин, попавших в трудную жизненную ситуацию. Здесь Нина нашла себя, оказывая психологическую помощь тем, кто в ней нуждался; Полина вела финансовый учёт и помогала женщинам пройти ужасы бракоразводного процесса; Оля, переучившись на юриста, давала женщинам консультации по их правам; Кристина помогала в вопросах получения социальных выплат и компенсаций; ну а Ксения курировала тех, кто остался без жилья — с лёгкой руки Кости, который уломал Авериных стать спонсорами фонда, компания «Невада» построила небольшой жилой комплекс, в котором временно размещались женщины, лишившиеся крыши над головой или ставшие жертвами насилия дома.

Ну и, в общем и целом, пережив похожие ужасы и лишения жизни, девочки вполне себе могли понять, через что проходили эти женщины и дети, и могли оказать им ещё и необходимую моральную поддержку.

Несмотря на многие разногласия, Нина помирилась с Алисой, которая спустя пару лет наконец-то начала понимать, насколько важны люди, которые принимают тебя такой, какая ты есть, и окончательно наладила отношения с матерью, которая благополучно вылечилась от алкоголизма и даже смогла повторно выйти замуж за хорошего человека.

Оля и Яна наверстали упущенное и практически ежедневно общались со своей третьей близняшкой, которая недавно вышла замуж за своего друга по детскому дому; да и сама Яна получила долгожданное предложение от Андрея через два года после свадьбы Егора и Оли.

За прошедшие десять лет Полина изменилась до неузнаваемости: теперь уже мало кто мог бы узнать в ней ту стерву, которая когда-то собиралась выйти замуж за Богдана Аверина; иногда, конечно, в ней звенели стервозные нотки, но для этого её нужно было довести до крайней степени злости. Её родители по-прежнему жили в доме, подаренном Богданом, который тот, подключив здравый смысл, забирать не стал. Родители девушки неустанно благодарили Костю за спасение их малышки и ожидаемо любили зятя больше, чем родную дочь.

Кристина по-прежнему общалась с Женей, которая убедила-таки родителей не перекрывать ей кислород и дать возможность реализовать себя на поприще визажиста. Как-то за бокалом вина Кристина поделилась этой новостью с девочками, и Полина свела Женю вместе с Николаем де Нуаром — своим французским фотографом. Теперь они вместе образовали успешный тандем, и на все фотосессии Николай неизменно брал с собой Евгению.

Кстати, благодаря стараниям следователя Калинина, который занимался делом Кристины об изнасиловании, Сталевский понёс-таки заслуженное наказание: девять лет лишения свободы. К несчастью, Сергей вышел из СИЗО в прошлом году, но на радость Кристины тогда же исчез с радаров.

Проведя за закрытой дверью час — это был максимум из того, что они могли себе позволить — парни спустились вниз и в ту же секунду были окружены детьми, которые упорно пытались вытащить родителей на улицу.

— Шевелись! — ворчит Даниилу Святослав. — Пока ты оденешься — на улице весь снег растает…

— Побазарь мне тут, — деловито отвечает ему Даниил.

Максим и Лёша переглядываются, вспоминая себя в этом возрасте.

— Сразу видно, что кое-кто приехал от бабушки, — фыркает Шастинский и подмигивает Кристине, которая улыбается в ответ.

«Побазарь мне тут» — любимое выражение Розы.

К слову казать, даже по прошествии десяти лет Анна Андреевна держалась молодцом и иногда даже появлялась на семейных торжествах, куда нередко приглашал её Лёша. К сожалению, старость брала своё, и женщина уже не была такой активной, как раньше, но она по-прежнему давала мудрые советы — и не только внуку. Самым большим счастьем для неё стало то, что Кристина и Лёша всё-таки стали семьёй, и она дожила до правнуков от любимого внука.

Все пять семей дружной группой вываливаются на улицу; девушки наряжают растущую во дворе пушистую ель, а парни, забыв на время о статусе, перекидываются снежками с детьми и друг с другом. После того, как снеговики и крепости построены, а одежда насквозь вымокла, наступает черёд салютов. Дети верещат и прячутся за родителей, но как только в небе расцветают разноцветные огоньки, восхищённо разевают рты и принимаются носиться друг за другом по двору. Засмотревшись на детей, девушки упускают момент, когда в них тоже прилетают снежки от парней, и начинается новый грандиозный бой, в котором не предвидится победителей.

Уставшие, но счастливые, друзья возвращаются домой, чтобы сменить одежду на сухую и более праздничную и собираются за общим столом, который ломится от обилия блюд. И пока дети заняты разворачиванием подарков, пары уделяют время друг другу, именно сейчас осознавая как никогда ясно, насколько им повезло найти в этом безумном мире друг друга, и как важно ценить эти отношения и не забывать, каким трудом они достались.

Они уж точно не забудут.