Это случилось два года тому назад.

Город Вязьма покоился еще мирным сном, когда к подъезду монастырской гостиницы подъехала почтовая бричка, запряженная тройкой лошадей. Возница слез с козел и, устало разминая затекшие члены, подошел к парадной двери, в то время как кони, фыркая, переминались на месте, позвякивая бубенцами. Звон этих бубенцов и стук в дверь разбудили сторожа.

Вскоре за дверью послышалось громкое позевывание, шлепанье босых ног и щелканье замка. Дверь отворилась, и на пороге показался пожилой монах, приставленный сторожем к монастырским номерам.

— Есть ли, отец, свободная комната? — спросил голос из брички.

— Откуда Бог несет? — спросил в свою очередь монах.

— Молиться, батя, приехали из Можайска, — ответил голос.

— Аминь, — произнес сторож. — Пожалуйте, люди честные. Для благого дела всегда найдется место. Багаж, что ли, какой у вас?

— Есть, есть! Только ты уж не беспокойся, старина! Мы люди крепкие, не будем тебя беспокоить.

С этими словами из брички выскочили два человека, одетые в русские поддевки[13]. При помощи возницы они развязали прикрепленную к задку большую корзину и втащили ее на лестницу. Затем с брички были вынесены еще две корзины поменьше, два тючка с подушками, ларец и прочая мелочь.

Дав на чай вознице, приезжие внесли вещи, по указанию сторожа, в довольно просторную светлую горницу и попросили подать себе самоварчик.

При свете зажженной висячей лампы сторож разглядел гостей. Один из них был коренастый мужчина невысокого роста, полный и широкоплечий. На вид ему было лет сорок, и каштановые волосы уже начинали седеть. Его можно было бы назвать красивым, если бы не странное, немного жесткое выражение глаз, хмуро смотревших из-под густых нависших бровей. Другой оказался помоложе и, судя по тому, как обращался с ним старший, состоял, вероятно, у того на службе.

«Купец и приказчик», — подумал про себя сторож, отправляясь за самоваром.

Когда он возвратился к приезжим, то увидел, что одна маленькая и большая корзины уже открыты. В большой корзине ему сразу бросился в глаза образ Христа Спасителя, лежавший поверх белья и разных свертков. Образ был небольшой, но в нарядной ризе, на которой ярко сверкало несколько драгоценных камней.

— Вот и вашему монастырю привезли подарочек, — произнес старший, указывая на образ.

— Спаси вас Христос! — ответил сторож, с удовольствием разглядывая икону. — Славная работа!

— Плохого не жертвуем, — самодовольно проговорил купец. — По-нашему, по-купеческому, выходит: что дешево — то гнило! А святому месту гнилой товар негоже подносить!

— Что и говорить, — согласился сторож, расставляя на столе чайный прибор. — А как вас записать прикажете?

— Егор Пафнутьевич Пустохвалов… Первой гильдии купец. А это, значит, будет мой приказчик, Никита Демьянович Власов. Хочешь, чтоб сейчас паспорта отдать?

— Что вы, Господь с вами! — запротестовал сторож. — Прописать можно и завтра. Я только ведь, чтоб в книгу записать, в случае если кто спросит.

— Ну, делай как знаешь, — хладнокровно ответил купец. — Ранняя-то когда у вас начинается?

— В шесть, батюшка.

— Так уж сделай милость, разбуди нас.

— С удовольствием. Да только от звону вы и сами проснетесь.

И поклонившись в пояс купцу, сторож вышел из комнаты, сказав, что зайдет за самоваром утром.

Лишь только дверь за стариком затворилась, старший из приезжих живо вскочил с места и тихо произнес:

— Ну, Миша, до ранней обедни осталось всего каких-нибудь два с половиной часа. Давай-ка запремся да разберем, что оставить и что взять с собой.

С этими словами он подошел к двери, осторожно открыл ее и, вынув ключ, торчавший снаружи, запер дверь изнутри и облегченно вздохнул. Затем вместе с тем, кого называл Мишей, он подошел к большой корзине и вынул из нее несколько вещей, лежавших сверху.

Докопавшись до какого-то большого, тщательно упакованного в клеенку предмета, занимавшего почти всю корзину, приезжие прекратили работу и снова закрыли корзину на замок.

Вынутые вещи были размещены в двух других корзинах, а образ и некоторые предметы из них расставлены в комнате.

— Ну, теперь готово! — произнес тот, которого звали Мишей. — Ты, Сергей, сегодня не особенно торопись. Мы ведь порядочно устали! Отдохнем как следует, а завтра после службы сделаем и остальное.

— Ладно! — отозвался старший.

Замкнув корзины, оба приятеля открыли дорожный погребец и на столе появились жареные цыплята, ростбиф, масло, сыр, бутылка дорогого коньяка и две бутылки красного вина.

— Ну, можно и подкрепиться! Валяй, Мишка! — сказал старший, наливая коньяк в две объемистые серебряные стопки.

Путники стали закусывать, обильно сдабривая еду коньяком, а затем вином.

На славу подкрепившись, они тщательно убрали все остатки еды и, раздевшись, заснули как убитые.

В половине шестого сторож постучал в их дверь. Но, видимо, путники спали очень крепко, так как ему пришлось стучать раз пять, прежде чем за дверью послышалось ворчание и сонные вздохи. Наконец дверь отворилась, и сторож вошел в комнату, чтобы убрать самовар и чайную посуду.

Покряхтывая и позевывая, путники умылись, оделись и отправились в церковь.

Отстояв раннюю обедню, они прошли к игумену, у которого пробыли около получаса, и с ним вместе возвратились в отведенный им номер, где и передали игумену свой дар монастырю.

Польщенный подарком старик просидел с ними за чаем некоторое время, расспрашивая о торговых делах, и ушел, обещав навестить их на следующий день.

Когда игумен ушел и сторож убрал посуду, старший путник многозначительно взглянул на младшего. Видимо, сразу поняв значение взгляда, тот встал и открыл обе маленькие корзины. Нагнувшись над ними, оба стали вынимать из них свертки, сортируя их в две кучи. Покончив с этим, они достали два ручных саквояжа, в которые уложили предметы из меньшей кучки. Остальные вещи были снова уложены в корзины, а наполненные саквояжи поставлены в платяной шкаф.

Все это заняло довольно много времени, и когда сторож постучал к ним снова, чтобы спросить, будут ли гости обедать, они только что окончили работу.

— Нет, голубчик, мы закусим тем, что у нас есть, — ответил старший.

— Как угодно-с, — произнес сторож, удаляясь.

Закрывшись на замок, путники снова достали коньяк, вино и холодную закуску и, прикончив то и другое, завалились спать.

К вечеру они сходили в церковь, отстояли до конца службу и потом пили чай в своей комнате.

— … Господи! Вот так спят! — бурчал на следующее утро сторож, принимаясь чуть ли не в десятый раз стучать в дверь приезжим.

Из комнаты не доносилось ни единого звука.

— Ну и пусть поспят, — решил сторож, отходя от двери.

Однако перед обедом он снова постучался, и опять из комнаты не послышалось никакого ответа.

— Да что это? — удивился вслух сторож. — Ушли они, что ли? Как же я-то не заметил?

Ради любопытства он вышел во двор и спросил привратника, не уходили ли сегодня утром или ночью приезжие купцы.

— Нет, не видал! — ответил привратник.

— Гм… значит, спят! — решил сторож, успокаиваясь.

Но мало-помалу им начало овладевать беспокойство и, наконец, тщетно постучав еще несколько раз в дверь, он решил поставить в известность игумена.

Вскоре весь монастырь охватила тревога.

Несколько монахов вместе с игуменом подошли к двери и стали стучать в нее изо всех сил. Гробовое молчание было ответом на их стук. И тогда позвали монастырского слесаря.

Когда монахи вошли в комнату, ничего странного в ней не оказалось. Три запертые на замок корзины стояли на прежних местах. Хозяев в комнате не было.

— Гм. не ушли ли они вечером в город? — проговорил игумен. — Может, у них здесь родственники? Оставили их ночевать, а мы неведомо чего бьем тревогу. Смешно даже!

Монахи разошлись немного успокоенные.

Однако приезжие не вернулись и в эту ночь.

Посоветовавшись с несколькими монахами, игумен решил послать за полицией.

— Не пройдетесь ли вы с нами заодно, Карл Эдуардович? — обратился вяземский полицеймейстер к петербургскому сыщику Фрейбергу, недавно приехавшему по одному очень важному делу в Вязьму.

Разговор происходил в полицейском управлении, куда сыщик зашел для наведения некоторых справок.

— Отчего же, с удовольствием, — ответил сыщик.

Вместе с приставом, околоточным[14] и несколькими городовыми они направились в монастырскую гостиницу.

Номер, занимаемый приезжими, снова был отперт, и в сопровождении игумена и монахов полиция вошла в комнату.

— Боюсь, как бы с приезжими не случилось какого-нибудь несчастья, — сокрушался игумен, рассказывая то, что знал.

Затем позвали сторожа и заставили его рассказать про гостей.

— Странно, — пробормотал Фрейберг. — Странно то, что они все время держали комнату на запоре и даже отказывались от обеда…

Он подошел к корзинам и стал пробовать их на вес, приподнимая за один край.

— Очень велика, — шептал он. — Зачем, спрашивается, людям, едущим на богомолье, брать с собой столько вещей.

С этими словами сыщик нагнулся к большой корзине и принялся усиленно обнюхивать ее, словно собака-ищейка. И вдруг глаза его сверкнули, а на губах мелькнула странная улыбка.

— Распакуйте-ка эту корзину, — обратился он к городовым.

— Но. — начал было полицеймейстер.

Фрейберг раздраженно перебил его:

— Поверьте, я сам не потребовал бы незаконного! Но. я настаиваю, чтобы замки были немедленно взломаны. Я отвечаю за свои требования!

Предчувствие какого-то несчастья овладело всеми.

В один миг корзина была развязана, замок взломан. Сыщик открыл корзину и знаком пригласил всех приблизиться к ней.

— Дайте мне нож! — приказал он.

Клеенка тюка, занимавшего почти всю корзину, была распорота, и Фрейберг быстро отвернул края.

Крик удивления и ужаса вырвался из уст присутствовавших.

— Боже мой! Да что же это?! — воскликнул игумен.

— Ни более ни менее, как человеческое тело, разрезанное на куски, — хладнокровно ответил Фрейберг. — И притом, для предохранения от преждевременного разложения, оно прекрасно просолено.

Действительно, страшные кровавые куски были почти совершенно засыпаны мелкой каменной солью.

Поднялась тревога.

Вызвали следственные власти, ворота монастыря и все двери монастырской гостиницы наглухо заперли. Началось следствие.

Были вскрыты и две другие корзины. В них нашли немного белья, провизии и запас соли. Часть белья — полотняное, мужское — оказалось без меток.

Ничего, что могло хотя бы немного пролить свет на преступление, не нашли. Осмотр монастырского помещения и двора также ничего нового не дал.

Вскоре корзины унесли в участок, где к ним приставили караул, и полицеймейстер заперся с Фрейбергом в своем кабинете.

— Довольно загадочное преступление, — сказал он, усаживаясь за стол.

— Да, тем более если принять во внимание то обстоятельство, что головы у трупа нет, — согласился сыщик.

— Негодяи успели спрятать ее раньше…

— А главное, — продолжал полицеймейстер, — ко мне за последнюю неделю не поступало ни одного заявления об убийстве с исчезновением трупа! Даже об исчезновении кого бы то ни было ни единой заявки.

— Ну, этому трупу не больше трех дней, — заметил сыщик.

— Взялись бы вы, Карл Эдуардович, за это дело! — попросил жалобно полицеймейстер. — Сами знаете, какие у нас тут, в провинции, сыщики.

— Попробую, поработаю, если только дело не затянется, — ответил Фрейберг.

Придя на монастырский двор, Фрейберг принялся за осмотр. Согнувшись в три погибели, он долго ходил по двору гостиницы, окруженному довольно высокой каменной стеной. Сыщик был похож на ищейку, потерявшую внезапно след.

Вскоре на всем дворе и на стене не оставалось ни одного квадратного вершка, который не был бы исследован самым тщательным образом. Время от времени сыщик многозначительно поднимал брови и одобрительно кивал головой.

Закончив осмотр, он удалился к себе на квартиру, и часа через два никто не узнал бы в вышедшем из нее крестьянине знаменитого сыщика — парик и грим совершенно изменили его лицо.

В таком виде он пришел в самую большую читальню города и, попросив газеты, углубился в чтение, беспрестанно требуя другие номера.

— Ищешь что-нибудь? — удивился библиотекарь.

— Ищу, батюшка, ищу, — ответил сыщик. — Сынишку хочу куда-нибудь определить, так уж сделай милость, дай мне все газетки питерские и московские за три-четыре дня.

Получив еще ворох газет, сыщик вновь погрузился в чтение.

Вдруг его взгляд упал на одну из заметок газеты «Парус» с заголовком «Таинственное исчезновение».

«Вот уже два дня, — прочел он, — как купец первой гильдии Егор Пафнутьевич Пустохвалов тщетно разыскивается московской полицией. Два дня тому назад Е. П. вышел из дому около одиннадцати часов утра, сказав жене, что ему нужно пойти в банк, чтобы взять сорок тысяч рублей для платежа по векселю, которому истек срок, причем Е. П. обещал прийти часа через два. Однако ни через два часа, ни к вечеру Е. П. не возвратился. Полагая, что муж зашел с приятелем в ресторан, жена не придала этому особого значения. Но Е. П. не вернулся и к утру. Это обстоятельство обеспокоило жену, тем более что Е. П. никогда не кутил долее одного вечера. Были наведены по телефону справки во всех ресторанах, у приятелей, в банке и у купца, которому должен был платить Пустохвалов. Из банка ответили, что Пустохвалов действительно приходил накануне и взял сорок тысяч рублей, но купец, которому должен был платить Е. П., ответил, что не видал его и денег не получал. Такой же отрицательный ответ дан из всех ресторанов и от знакомых. Е. П. словно канул в воду. Не зная, что делать, жена Пустохвалова известила о пропаже мужа полицию. Но самые тщательные розыски до сих пор не дали никаких результатов».

Прочитав заметку, Фрейберг просмотрел еще несколько газет, но не найдя в них для себя ничего интересного, сдал их библиотекарю и вышел на улицу.

Сев на извозчика, он приказал везти себя на вокзал и первым же поездом выехал в Москву.

Анна Саввична Пустохвалова только села за завтрак, когда горничная доложила, что хозяйку спрашивает какой-то мужик. Встав из-за стола, Анна Саввична вышла в переднюю, приказав просить туда посетителя.

Это был не кто иной, как Фрейберг, одетый в костюм простого мужика, но из разряда зажиточных.

— Извините, матушка, что побеспокоил вас, — заговорил он с легким поклоном. — В этом костюме вы, конечно, не узнаете во мне сыщика, но я нарочно явился к вам в таком виде, чтобы не возбудить у людей подозрения. А чтобы вы не сомневались, кто я, извольте прочесть мое удостоверение.

Анна Саввична просмотрела бланк.

— По делу мужа, должно быть? — спросила она тонким голосом.

— Да, — ответил сыщик. — Нельзя ли нам уединиться куда-нибудь?

— Пойдемте, — пригласила жестом Анна Саввична.

Анна Саввична Пустохвалова выглядела еще совершенно молодой женщиной, несмотря на свои тридцать лет. Красивая, с правильными чертами лица, она производила хорошее впечатление, а манера одеваться указывала на то, что эта женщина не лишена кокетства.

Пройдя с гостем в отдельную комнату, она тщательно притворила дверь и села на диван.

— Что я могу вам сказать? — заговорила она взволнованно. — То, что я показывала полиции, вероятно, вам уже известно по газете «Парус», а больше я ничего не могу добавить.

— О, я обеспокою вас лишь несколькими посторонними вопросами, — поспешил заметить сыщик. — Скажите, пожалуйста, как велико состояние вашего мужа?

Пустохвалова пожала плечами.

— Точно не знаю, но, по-видимому, оно доходит тысяч до четырехсот чистогана.

— То есть, не считая торгового предприятия?

— Да. Это наличный капитал, который он получил с месяц тому назад от реализации сормовских акций.

— Так, так… Ну, а торговое предприятие?

— Магазин вместе с товаром, за уплатой счетов, можно было бы продать тысяч за двести двадцать. Он как-то сам говорил об этом, — ответила Пустохвалова.

— У него живы родители?

— О нет! Ведь ему самому уже под шестьдесят.

— А ваши дети?

— У нас только одна девочка семи лет.

— Скажите, пожалуйста, не подозреваете ли вы, что произошло убийство? — спросил сыщик.

— Все может быть! Я теряю голову, — прошептала Пустохвалова, бледнея.

— И вы не подозреваете никого из служащих?

— Решительно никого. В этот день все были на своих местах.

— А имелись ли у вашего мужа на теле какие-либо особые приметы в виде родимых пятен, рубцов, бородавок?…

Анна Саввична густо покраснела.

— Право, я не разглядывала мужа так подробно, — сказала она, опуская глаза.

— Благодарю вас, — поклонился Фрейберг. — Теперь будьте любезны привести сюда вашу дочь. Показания ребенка иногда бывают очень ценны.

— Сию минуту, — ответила Пустохвалова, вставая с места.

Через несколько минут она возвратилась, ведя за собою девочку с умненьким лицом и лучистыми карими глазами.

— Вот, Верочка, этот дядя будет тебя спрашивать, а ты ему отвечай, — сказала мать, подводя дочь к сыщику.

— Хорошо, мама, — весело отозвалась девочка.

И обернувшись к сыщику, она спросила:

— А про что ты будешь спрашивать меня, дядя?

— Про твоего папу, — ответил Фрейберг, гладя девочку по голове.

— Вот это хорошо! — воскликнула девочка. — Про него я скажу все-все.

— А ты его очень любишь?

— Очень.

— Где же твой папа?

— Уехал по делу и, когда вернется, привезет мне большую куклу.

— Кто же к вам приходил после папы?

— Дядя Федор Иванович.

— Кто это, Федор Иванович? — повернулся сыщик, обращаясь к госпоже Пустохваловой.

— Это… это артист здешней оперы, — ответила Анна Саввична слегка смутившись.

— Простите! — извинился сыщик.

И, обратившись к Верочке, он снова стал задавать ей вопросы.

— Ну, а еще кто к вам приходил?

— Больше никого, — ответила девочка. — Вот Ивашка заходил раза два.

— Это какой-то юродивый, — пояснила Анна Саввична. — Муж мой любит его, и он уже несколько лет изредка заходит к нам.

— А где он живет?

— Право, не знаю. Должно быть, как и все юродивые, он не имеет определенного места жительства.

— Ну, а скажи мне, деточка, ты не видела у папы где-нибудь родимого пятнышка? — обратился сыщик снова к девочке.

— Видела! — воскликнула радостно девочка. — У него вот тут пятнышко, — она указала выше кисти правой руки. — И вот тут, на груди. Оно видно у него всегда.

Девочка замолчала, но вдруг ее глазенки упрямо сверкнули.

— Ивашка, говорят, святой человек, а я его все-таки не люблю, — произнесла она неожиданно.

— Что ты говоришь глупости! — вспыхнула Анна Саввична. — Ведь это грех, Верочка!

— Да, а почему папа не любит его тоже? — упрямо возразил ребенок.

— Вы, кажется, говорили, что ваш муж любит его? — Фрейберг вновь повернулся к женщине.

— Ах, разве ребенок понимает в этом что-нибудь? Вы бы еще начали расспрашивать трехлетнего! Конечно, Ивашка очень грязен, и муж приказывает не пускать его в дом, но во дворе он любил позабавиться с ним и всегда щедро награждал его деньгами.

— И Пелагее… — начала было девочка.

Но мать строго перебила ее.

— Никогда, Верочка, не говори про то, чего не понимаешь!

Фрейберг медленно поднялся с места.

— Благодарю вас, — произнес он, откланиваясь. — Признаюсь, я не много выиграл от того, что зашел к вам! Впрочем, я ошибся. Показания девочки относительно примет вашего мужа для меня очень ценны.

Анна Саввична порывисто схватила сыщика за руку:

— Слушайте. Вы что-то знаете, но не говорите мне! Ради детей ваших и всего святого, если с мужем случилось что-нибудь, скажите мне!

— Чтобы говорить это, мне необходимо самому быть уверенным, — ответил сыщик.

— Но может быть, есть какое-нибудь подозрение? — умоляющим голосом спросила Пустохвалова.

— Нет, пока я ничего не могу сказать вам интересного, — решительным тоном возразил Фрейберг.

Обещав зайти или уведомить, как только будет какая-либо новость, Фрейберг простился с Пустохваловой и вышел, оставив хозяйку дома в подавленном состоянии.

— Чего встал здесь?! Аль не видишь, что здесь не торгуют! — крикнул старый дворник дома Пустохвалова, выходя из ворот и с неудовольствием глядя на продавца апельсинов, ставшего со своим лотком около тротуара.

— Ну и жисть! — вздохнул продавец, вихрастый мужик с волосами и бородой самого неопределенного цвета. — Оттеда иди, отседа иди! Нет тебе, кажись, и места на белом свете!

— А вот ты у меня поговори! — погрозил дворник. — Вам только позволь, так вы живо весь тротуар займете! Города вам мало?

— Коли не гоняли бы отовсюду, так хватило бы места! — пробурчал продавец, делая вид, что хочет уходить. — Честной торговлей и тою нынче запрещают заниматься! Вот жуликам теперь житье! Переночует в участке, да и опять стреляй на воле!

— Ладно, ладно, — немного смягчился дворник. — Все норовите задарма, а нет чтобы с почтением к человеку обратиться!

— Да я, дяденька, ничего, я завсегда уважу, — залебезил мужик и тут же, заметив подошедшего покупателя, весело заговорил: — Пожалуйте-с, господин! Первый сорт! Прямо с их африканской земли, можно сказать!

— Почем? — спросил покупатель.

— Десяточек прикажете? Семь гривен! Лучших нигде не найдете!

— Дорого! Шесть гривен хочешь?

— Себе шесть гривен стоит!

— Ну и черт с тобой! Ешь сам! — выругался господин, отходя от лотка.

— Пожалте-пожалте! — закричал продавец.

Господин купил десяток, заплатил деньги и ушел.

— Вот, дяденька. Место-то здесь больно хорошее, — заискивающе произнес мужик. — Бери, сделай милость, парочку апельсинчиков каждый день, а ради первого знакомства и в трактирчик пойти можно!

Если апельсиновая дань и не особенно подействовала на сердитого дворника, то трактир бесповоротно решил участь торговца апельсинами.

— Ну, торгуй, торгуй! — согласился дворник. — Как расторгуешься, так вечерком и посидим в трактире. А сейчас самое торговое время, не след тебе отрываться от дела!

Конечно, дворник, говоря это, не просто желал добра торговцу. Во-первых, ему хотелось показать, что он великодушен и вовсе уж не так жаден до водки; во-вторых, он понимал, что, расторговавшись, разносчик будет иметь больше денег, а следовательно, можно рассчитывать и на более щедрое угощение. Условившись о часе, дворник ушел, а вихрастый мужик остался на месте, довольный заключенным условием.

Вечером, когда лоток уже совершенно освободился от апельсинов, новоиспеченные приятели вошли в трактир третьего разряда и заказали полбутылочки с закуской и чаю на двоих. Первая же рюмка окончательно сблизила новых знакомых, а когда полбутылка подошла к концу, дворник стал выказывать торговцу знаки самой искренней дружбы.

— Аль еще тарарахнуть? — усмехнулся вихрастый продавец.

— Отчего бы и не выпить! — облизнулся дворник.

И новая полбутылка появилась на столе.

— Беда! — вздохнул торговец апельсинами. — Что ни год, то жизнь труднее становится! Нет тебе ни места, ни правов; кто хочет, тот в шею и гонит!

— Это действительно! — сочувственно согласился дворник. — Нашему брату, служащему, тоже невтерпеж другой раз бывает! Этого послушай — тот вдарит, того послушай — этот взыщет. И выходит так, будто каждый юродивый — и тот тебе начальник!

— Юродивый-то чего мешает? — удивился продавец.

— А то, что хозяин его в шею гнать велит, а хозяйка — к себе пущать!..

— Должно, с ним про милого дружка гадает? — ухмыльнулся продавец.

— Чего гадать, когда и без того есть! — язвительно ответил дворник.

Приятели чокнулись и выпили.

— Так завела, говоришь? — спросил торговец, пережевывая кусок ветчины.

— Давно! — махнул рукой дворник. — Ахтера подцапила. Как «сам» из дому, так ахтер в дом.

— В киятре ломает?

— Поет, говорят. Шлихер аль Плихер фамилия-то его, шут его знает! Вот приедет хозяин — все расскажу! Убей меня Бог! Пущай шлюха поганая не морочит голову степенному купцу!

— А юродивый-то?

— Ивашкой прозывают. Кто говорит, что он юродивый, а кто — что отшельник, а по-моему — просто жулик. Морочит людям головы, да и все…

— Видный из себя? — заинтересовался продавец.

— Не очень. Жиру-то у него нет, так весь в жилку пошел. Должно здоровый. Росту невысокого, бороденка русая, жиденькая и волосы до плеч. На вид более тридцати пяти лет не будет…

— Здеся и живет?

— Кто его знает? Про себя ничего не сказывает, а когда почнешь спрашивать, так понесет что-то про Афоны да Иерусалимы, да про то, что жить нигде не нужно, что вся земля человеку заместо дома дана… Поди тут разбери! А ну их к лешему! Давай-ка лучше дернем!..

После второй полбутылки дворник действительно порядочно надергался. И когда он вышел на улицу с новоиспеченным приятелем, ноги его действовали совершенно обратно желанию. У ворот дома собутыльники долго лобызались и, наконец, расстались.

Дворник юркнул в ворота, а торговец зашагал по тротуару, направляясь к Тверской улице. Но лишь только он завернул за первый угол, как весь хмель исчез в нем, словно по мановению волшебного жезла. Выпрямившись во весь рост, вихрастый торговец кликнул извозчика и приказал везти себя на Тверской бульвар к градоначальству.

Подъехав к воротам, он расплатился с извозчиком, сказал тихо несколько слов постовым городовым, юркнул во двор и скоро вошел в помещение сыскного отделения. В отдельной комнате, которую он отпер своим ключом, торговец быстро снял с себя парик и бороду… Конечно, это был Карл Фрейберг.

Затем, надев обыкновенный костюм, он тщательно уложил все снятое с себя в саквояж и как ни в чем не бывало вышел из сыскного отделения в переулок. Через несколько минут он входил уже в свой номер в меблированных комнатах «Лувр и Мадрид» на Тверской. Засветив огонь, он разделся, умылся и, выпив перед сном полстакана портвейна от бессонницы, с наслаждением растянулся на мягкой удобной кровати, покрытой свежим бельем.

Было еще очень рано, когда Фрейберг вскочил на ноги. Вскипятив себе воду на спиртовке, он напился наскоро чаю и, уложив в саквояж нужные в этот день вещи, вышел из гостиницы. В сыскном отделении он снова переоделся, приняв на этот раз вид старого купца средней руки, и не спеша направился в чайную, помещавшуюся на Мясницкой недалеко от дома Пустохвалова. Потребовав чаю с лимоном, он завел разговор с буфетчиком, оказавшимся очень словоохотливым человеком. Вздыхая о грехах, Фрейберг заговорил о необходимости замаливать их, а с этого перешел и на Ивашку.

— Говорят, святой жизни человек? — спросил он.

— Говорят, — отозвался буфетчик. — Только я его не видал. Сам хотел к нему сходить, да ведь до него не доберешься!

— Почему?

— Никто адреса не знает. Появится на день, и опять недели две али месяц о нем ни слуху ни духу.

Посидев немного в чайной, сыщик расплатился и вышел.

Два дня бродил он по городу, всюду расспрашивая о юродивом Ивашке, но везде терпел полную неудачу. Некоторые совершенно не знали о его существовании, другие слышали, но не видели, третьи хоть и видели, но не знали, где тот обретается.

Возвратясь вечером на второй день в свою комнату, сыщик потребовал себе афиши малой и большой оперы за всю последнюю неделю и стал внимательно просматривать фамилии участвующих артистов. Внимание его привлекла фамилия второго баритона — Ф. И. Шлейхеров.

— Он самый! — прошептал сыщик, складывая афиши. — Опера Зимина… Прекрасно!

Записав фамилию артиста, Фрейберг спустился вниз и вызвал по телефону одного из агентов сыскного отделения.

— Итак, Иван Степанович, я на несколько дней передаю вам Москву, — сказал Фрейберг, как только вызванный им сыщик вошел в его комнату.

— Мои обязанности? — коротко спросил тот.

— Следите хорошенько за домом Пустохваловых. Если можно, приглядитесь к его внутренней жизни, — объяснял Фрейберг. — В него изредка ходит какой-то юродивый по прозвищу Ивашка. Не спускайте с него глаз и во что бы то ни стало узнайте, где он живет. Этот человек может нам дать очень ценные сведения. Кроме того, следите и за артистом оперы Шлейхеровым. Конечно, вам придется взять себе парочку помощников.

— Об этом не беспокойтесь…

— Ну, вот и все. Я вернусь, вероятно, дня через два-три.

Распорядившись еще относительно кое-каких мелочей, Фрейберг отпустил агента и, заявив прислуге, что уезжает на несколько дней, оставляя номер за собой, с саквояжем поехал на Брестский вокзал.

Через пять часов он был уже в Вязьме и направился прямо в Полицейское управление.

Поздоровавшись с полицеймейстером, Фрейберг прошел вместе с ним и двумя городовыми в мертвецкую, где хранился разрезанный на куски труп, найденный в монастырской гостинице.

— Откройте! — приказал он сторожу.

Тот исполнил приказание, и вскоре перед сыщиком появилась груда кусков густо просоленного человеческого мяса, начавшего, несмотря на соль, издавать трупный запах.

— Родинка выше кисти правой руки и на груди! — произнес сыщик. — Хотя я и уверен, что это он, но лучше знать наверняка. Дайте мне кисть правой руки.

Пошарив в отвратительных кусках, сторож подал сыщику требуемое.

— Так и есть, — проговорил тот, разглядывая окровавленную руку, обрубленную немного ниже локтя. — А теперь соберите мне грудь.

Куски окровавленного мяса стали подбираться один к другому. Кое-как собрали всю грудь и отмыли водой запекшуюся кровь. Действительно, как и ожидал Фрейберг, в том месте, где обыкновенно бывает прорез рубахи, виднелось довольно большое родимое пятно.

— Да, теперь я могу сказать наверняка, что труп этот принадлежит Егору Пафнутьевичу Пустохвалову, пропавшему без вести в Москве шесть дней тому назад.

— Не может быть! — воскликнул полицеймейстер. — Пустохвалов значится у нас в числе прибывших в город.

— Совершенно верно. По этому паспорту прописан один из убийц купца, который похитил паспорт, взятый купцом с собою для получения денег из банка.

Окончив осмотр трупа, Фрейберг удалился в полицмейстерский кабинет.

— Я хочу вкратце рассказать вам суть дела, — проговорил сыщик, усаживаясь на кресло.

Не торопясь, Фрейберг изложил весь ход своих поисков и добывания сведений. Когда он дошел до Ивашки, полицеймейстер с улыбкой перебил его:

— Этой дряни везде достаточно! Тунеядцы, но… дурят народ на вполне законном основании, и придраться к ним решительно нельзя. Вот хоть бы и у меня. Точь-в-точь такой же тип — по прозвищу Никон блаженный. По паспорту — запасной солдат. Пришел к нам лет восемь назад, вырыл себе в двух верстах от города, на перекрестке дорог около небольшой рощицы яму и поселился там. Либо в яме сидит, либо на перекрестке молится. В яме образов понаставил. Ну и пошла слава, что отшельник святой появился.

— А какой он из себя? — перебил Фрейберг.

— Так себе, не особенно видный — русая бородка, длинные, конечно, волосы, невысокого роста.

— Ну-ну продолжайте про него! — оживился сыщик. — Я очень люблю слушать про людей этого типа.

— Да. Ну, пошла про него слава! — снова заговорил полицеймейстер. — Народ глуп, на пенек в лесу и то молится, а тут живой человек, да еще с образами. Стали стекаться к нему. Кто деньжат, кто чаю, кто сахару, хлеба или яиц и прочее тащит. А тот соберет, бывало, все, пойдет в город да нищим и раздаст. Слава про него еще больше пошла. Видно, самореклама подействовала, а с этим вместе и достаток его увеличился. Сначала он вроде как в яме жил, потом с помощью крестьян землянку себе глубокую выстроил, а теперь, два года тому назад, то село, которому принадлежит это место, решило отдать две десятины земли, на которой выкопана землянка, в полную собственность отшельнику, так как узнали, что он «трудится».

— То есть как это «трудится»? — спросил сыщик.

— А попросту роет из своей землянки какие-то подземные коридоры. Человек он здоровый, делать нечего, ну он и роет землю, как крот, делая это якобы как «подвиг», во славу Божию!

— И много нарыл?

— Порядочно. Вы сходите как-нибудь к нему, это интересно. Просторная землянка, масса образов с лампадами, кружка для сбора на бедных, самоварчик и все прочее. Он вам и свою «работу» покажет. Это он даже любит делать. Впрочем, извините, я совершенно отвлек вас от дела!

— О, это ничего! — ответил, улыбаясь, Фрейберг.

И переждав минуту, он докончил свой рассказ.

— Что же вы предполагаете? — спросил полицеймейстер.

— Пока трудно сказать, но мне думается, что убийство произведено с целью ограбления. При покойном ведь было сорок с лишним тысяч рублей.

На следующий день утром, надев на себя потертый костюм мастерового и нахлобучив на голову картуз, Фрейберг вышел за город. День был праздничный, к тому же ясный, и многие из горожан пешком и на дорогах уже выезжали в поле, захватив с собою самовары и кульки с провизией.

Фрейберг шел не спеша, присаживаясь через каждые четверть часа и пропуская мимо себя пешеходов и едущих. Дойдя до перекрестка дорог, он остановился и огляделся.

Слева от дороги на площади не больше одной десятины раскинулась небольшая тенистая березовая роща. От дорог и запаханных полос ее отделяла широкая песчаная полоса, поросшая редкой низкорослой травой. В рощице виднелось несколько простых столиков, два из которых были уже заняты пришедшими на зелень компаниями.

Обойдя рощу, сыщик увидел и землянку отшельника, едва возвышавшуюся в виде продолговатого холма, обнесенного ровиком для стока воды. Тут же был и сам отшельник Никон.

Босой, в сильно поношенной рясе, он сидел на земле и, видимо, ждал, пока закипит стоявший тут же самовар.

Сыщик подошел и снял картуз.

— Со святым праздником! — произнес он.

— И тебя тоже! Благословенно будет имя Божие! — отозвался отшельник.

— А что, отец, нельзя ли у тебя чайку напиться? — спросил сыщик.

— Отчего нельзя! Обедня уж отошла. Хочешь — со мною попьешь.

— Ладно, — согласился сыщик.

Он сел рядом с отшельником и с наслаждением глубоко вздохнул полной грудью.

— Хорошо у тебя здесь! — произнес он завистливо.

— Ништо, — хладнокровно ответил Никон.

Они замолчали и стали ждать, пока поспеет самовар.

Наконец самовар поспел, и отшельник пригласил Фрейберга в землянку. Внимательно оглядывая все вокруг себя, сыщик стал спускаться вниз.

Землянка состояла из передней комнатки и жилого помещения. Передняя имела три двери: наружную, внутреннюю и боковую. Жилое помещение было очень просторно и освещалось целым десятком лампад. Задняя стена вся целиком была занята киотом, посреди которого, в отдельной раме, красовался прекрасный образ Спасителя, а по бокам — всевозможные лики святых. Часть стены, прилегавшей к киоту, была покрыта картинами из Ветхого Завета. У правой стены на длинном ящике помещалась твердая соломенная постель, а у левой стоял небольшой некрашеный стол и три табуретки. Маленькая полка с расставленной на ней затейливой посудой довершали обстановку.

Бедность землянки скрашивалась великолепным киотом, блестевшим кое-где золотом и серебром и эффектно освещавшимся десятком спускавшихся с потолка причудливых лампад.

Заварив чай, отшельник громко помолился, причем Фрейберг заметил, что слова молитв произносились неправильно, а из нескольких составлялась одна, совершенно непонятная.

Попивая чай, они разговорились.

— Все трудитесь, слышал я? — спросил между прочим сыщик.

— Господь заповедал трудиться во славу Его, — скромно ответил отшельник.

— Я слышал, длинную пещеру прорыли уже?

— Не особенно, обваливается часто песок-то…

— А взглянуть можно?

— Можно, батюшка, можно, — с видимым удовольствием ответил отшельник, вставая с табурета.

Вслед за ним сыщик прошел в переднюю комнату.

Отворив боковую дверь и засветив свечку, отшельник ввел сыщика в довольно высокую подземную галерею, уходящую наклонно вниз. Стены были не облицованы и состояли из песчаного фунта, а потолок поддерживался двумя полосами досок, лежавших на небольших поперечных балках, укрепленных на вертикальных столбах. Вообще, скрепы были очень примитивны, и галерея далеко не безопасна.

Осмотрев галерею с двумя поворотами, прорытую без всякого смысла (для одурачивания суеверного люда), сыщик возвратился в землянку. Теперь все его внимание приковал киот. Неотразимое любопытство тянуло к нему Фрейберга. Раза два он посматривал на часы, но время, как ему казалось, тянулось бесконечно медленно.

— Аль собираешься куда? — спросил отшельник.

— Да, пора и честь знать, — ответил сыщик. — А эти два пятиалтынных[15] возьми, сделай милость, на бедных.

И он подал отшельнику деньги.

— Спаси тебя Христос, — вздохнул Никон. — Деньги-то ты в кружечку опусти!

— Ну-ну — согласился Фрейберг.

Он опустил в кружку деньги и подошел к киоту:

— Ишь, какой образ! Знатно написан! — кивнул он на среднюю икону и пригнулся к ней, глядя на ее края.

Не было сомнения, что икона эта, высотой в половину человеческого роста, вставлена в киот совершенно отдельно. Щель между ними хотя и была еле заметна, но все же существовала. Но что еще более привлекло внимание сыщика, так это маленькая выпуклость внизу этой иконы, заклеенная золотой бумагой. Эта выпуклость походила на кнопку электрического звонка, нечаянно заклеенную обоями. Ужасно хотелось ему дотронуться пальцем до этого места, но чувство осторожности заставило на время отказаться от своего желания.

За спиной Фрейберга раздался звон. Осторожно обернувшись, он увидел, что отшельник стоит к нему боком и моет посуду.

Искушение было чересчур велико. Нащупав в кармане браунинг, Фрейберг тихо пригнулся, словно рассматривал раму образа, и, протянув руку, надавил на интересовавшее его место.

Это преждевременное любопытство чуть не стоило сыщику жизни. Едва его палец нажал на кнопку, как большой образ быстро откинулся внутрь, словно дверь, образовав проход в темную подземную галерею.

В ту же секунду мысль, что он погиб, мелькнула с быстротой молнии в голове сыщика. Выхватив револьвер, он обернулся назад, но в то же мгновение выронил его, получив страшный удар в плечо.

Глаза отшельника, горевшие ненавистью, в упор глядели на него.

Преодолев нестерпимую боль в правом плече, сыщик нагнулся, чтобы поднять револьвер, но в этот момент две сильные руки стиснули его горло. Затем те же руки повернули его, словно перышко, и бросили в подземелье за образом.

Ткнувшись головой о землю, сыщик растерялся. Он выхватил свисток и пронзительно свистнул.

И словно в ответ на этот свист потайная дверь захлопнулась за ним и он услышал насмешливый голос:

— Иди, куда хотел!..

Полный мрак окутал Фрейберга. Вскочив на ноги, он инстинктивно прижался к потайной двери. Это было сделано как раз вовремя.

Вверху над ним что-то треснуло, и земляной потолок рухнул. Единственное, что осталось незасыпанным, была голова и шея сыщика, прижатые вплотную к двери и защищенные дверным косяком.

Но тяжесть земли была чересчур велика. У Фрейберга закружилась голова, и он потерял сознание…

— Ну слава Богу, вы, наконец, пришли в себя! — услышал над собой Фрейберг, как только открыл глаза.

Оглянувшись, он увидел себя лежащим на постели в небольшой, светлой и чистой комнате. Склонясь над ним, стояли доктор в белом халате, вяземский полицеймейстер и несколько сыщиков. Увидав знакомые лица, Фрейберг улыбнулся.

— Счастливо отделались! — ласково сказал ему доктор. — Не только ни одного перелома, но даже ссадин нет. Только на плече огромный синяк, словно вас кто хватил камнем.

— Только не камнем, а кулаком! — проворчал сыщик. — Можно мне приподняться?

— Сколько угодно, — разрешил доктор. — Плечо забинтовано.

Разминая затекшие члены, сыщик поднялся и сел на кровати, спустив ноги.

— Глупо попался! — проворчал он. — Расскажите, по крайней мере, как я очутился среди вас.

— Очень просто, — ответил один из сыщиков. — Ведь мы с вами условились, что придем к землянке отшельника к двенадцати часам дня. Счастье ваше, что вы не попались ему в руки несколькими минутами раньше! Только мы успели подойти к землянке и расположиться около нее с самоваром, как услышали ваш свисток. Бросились в землянку — и застали в ней негодяя. Он стоял лицом к киоту, изрыгал проклятия и грозил кому-то кулаком. Едва он успел обернуться, как мы, все трое, бросились на него и в момент скрутили по рукам и ногам…

— О! Значит, он в наших руках? — обрадовался Фрейберг.

— Да, и находится здесь же, за стеной, скованный. Ну., потом мы заметили, что в одном месте на поверхности земля осела. Сообразив, в чем дело, мы стали рыть и скоро откопали вас.

— Чудесно! — воскликнул сыщик. — В таком случае, не медлите ни одной минуты. Тащите сюда негодяя!

— Но. достаточно ли вы сильны для работы? — усомнился доктор.

— О, да! — ответил Фрейберг, вставая на ноги. — Даже боль в плече и та почти утихла. Интересно, отчего я потерял сознание?

— От недостатка воздуха, — сказал доктор. — Но раз вы чувствуете себя хорошо, то я не вижу причин удерживать вас.

Услышав разрешение доктора, двое сыщиков вышли из комнаты и через минуту возвратились, введя закованного в кандалы отшельника.

— Здравствуй, Ивашка-юродивый! — насмешливо произнес Фрейберг, глядя на негодяя.

Тот молчал, бросая исподлобья на своих врагов полные ненависти взгляды.

— Кажется, теперь пришел мой черед посмеяться, — продолжал между тем знаменитый сыщик. — Так не будем уж больше прятаться друг от друга! Помни, что чистосердечное признание только облегчит твою участь. Говори, куда ты дел голову убитого Пустохвалова?

По лицу Ивашки пробежала легкая судорога. Но через секунду он овладел собой.

— Я почем знаю? Разве я убивал кого? — произнес он угрюмо.

— Ну, полно! А зачем же у тебя потайные ходы за образами?

— Известно зачем: от воров! — ответил негодяй.

— Может быть, ты и меня за вора принял? — усмехнулся Фрейберг.

— Конечно. Кто же, кроме разбойников, поступает так?

— Вот оно что? Ну, так позволь тебе передать поклон от Федьки-певца или, как его величают, Федора Ивановича Шлейхерова.

Ивашка вздрогнул всем телом, словно затравленный зверь, и трусливо произнес:

— А что мне ваш Федька?! И не знаю я никакого Федьки.

— Ну, так мы вас познакомим! — произнес сыщик. — Кстати, он говорит, что это ты надумал убить Пустохвалова и его подбил на это…

Ивашка побледнел:

— А, так он так! Ну нет, погоди! Надумал-то он, а меня позвал. Деньги-то мы, небось, пополам делили!

— Где же голова Пустохвалова? — перебил сыщик.

— Голова? Голову сам Шлейхеров за образом в подземелье зарыл.

— А он говорил, что ты и рубил, ты и голову прятал, — подразнил Фрейберг.

Преступник яростно затряс цепями.

— Собака! — прохрипел он. — Да нешто Пустохвалов пошел бы куда-нибудь на мой зов? Он его у банка поджидал. Как Пустохвалов вышел, он к нему: так и так, мол, мне надо открыть вам сию минуту тайну вашей жены. Тот поддался и поехал с ним в заранее снятый номер. Там уж и корзина, и топоры, и соль были приготовлены, а я под кроватью лежал. Когда они входили, их никто не видал.

— Но ведь ты хватил его первый? — наудачу ввернул Фрейберг.

Разбойник поднял глаза.

— Уже знаешь! Ну да, первый. Он и не пикнул. Ради этого заранее во весь пол хорошую клеенку постелили, чтобы следов не было. Потом мы его разрезали, в корзину, да на почтовых и ехали до Вязьмы. На железке в багажном корзину могли перевернуть, и кровь бы потекла.

— Что же вы не бросили корзину по дороге?

— Нельзя. Ямщиков боялись, а если бы я ее к себе в землянку понес, нас кто-нибудь мог бы заметить.

Ивашка прекратил рассказ и разразился потоком ругани против своего, как он думал, предателя.

— Уведите этого мерзавца, — проговорил Фрейберг. — Он мне больше не нужен.

Анна Саввична Пустохвалова выронила из рук газету и, побледнев как полотно, откинулась на спинку кресла. В таком положении она пробыла минут пять. Но вот, наконец, она встала, провела машинально рукой по волосам и, шатаясь, подошла к письменному столу. Оторвав от чистого листа клочок бумаги, она быстро взглянула на часы и, увидав, что стрелка стоит на одиннадцати, написала: «Непременно приходи в два часа. Необходимо. Пройди прямо в будуар. Дома кроме меня никого не будет».

Затем она вложила записку в конверт, вышла на улицу и, позвав посыльного, приказала отнести письмо по адресу.

Конечно, она не видела, как к посыльному, лишь только он завернул за угол, подошел какой-то человек…

Дома она долго сидела в задумчивости, не взглянув даже на Верочку, пришедшую сообщить ей какую-то свою детскую радость.

— Иди, деточка, гуляй! — проговорила рассеянно Анна Саввична. — Да скажи няне, чтобы обед непременно подала к часу.

После обеда, отправив няньку вместе с Верочкой гулять и отослав кухарку и повара с какими-то поручениями в разные концы города, Пустохвалова села у окна ждать гостя.

Без пяти минут два раздался звонок. Подбежав к двери, она повернула ключ и впустила красивого молодого человека с бритым лицом.

— Скорее в будуар. Да затвори дверь! Я сейчас! — шепнула она, исчезая, чтобы проверить, заперта ли везде на замки квартира.

— В чем дело? — тревожно спросил молодой человек, когда хозяйка, наконец, вошла в будуар.

— Мы погибли! — воскликнула она. — Ты читал газеты?

— Нет. А что?

— Вот заметка…

Она взяла газету и, отыскав нужную заметку, прочла:

«К исчезновению Е. П. Пустохвалова. На днях полицией арестован в Вязьме человек, известный в Москве под именем Ивашки-юродивого, а в Вязьме под именем отшельника Никона. Его арест связывают с исчезновением Е. П. Пустохвалова. Говорят, от него удалось добыть какие-то ценные показания».

Гость побледнел.

— Ты думаешь, Ивашка выдаст? — спросил он тревожно.

— А что же значат по-твоему слова «ценные показания»? — с отчаянием в голосе спросила Анна Саввична.

И вдруг, закрыв лицо руками, она упала в кресло.

— Боже мой, Боже мой! — зарыдала она. — Это все ты, все ты! Разве мне пришло бы в голову пойти на убийство?

Трусость сделала мужчину гаденьким.

— Неправда, — отнекивался он. — Ты первая сказала, что он нам мешает. Ты указала на Ивашку.

— Ивашка намекал мне, а я тебе только сказала про это! Я не подговаривала тебя! — продолжала рыдать Пустохвалова.

Они долго еще осыпали друг друга градом упреков и вдруг вскочили на ноги, застыв неподвижно, с выражением ужаса на побледневших лицах.

Половица, приподнявшись, с грохотом откинулась в сторону, и из-под пола с револьверами в руках вскочили в комнату четыре человека.

— Именем закона вы арестованы! — произнес Фрейберг ледяным тоном.

Двое агентов подошли к арестантам и, не встретив никакого сопротивления с их стороны, надели на них наручники.

— Мы слышали все, — снова заговорил король сыщиков, обращаясь к арестованным. — Ваш Ивашка уже давно сидит в кандалах, а при раскопках его отшельнического жилья нам удалось найти не только голову господина Пустохвалова, но и следы еще восьми преступлений — еще три отрезанные головы и награбленные вещи.

И, обернувшись к агентам, Фрейберг добавил:

— Ведите их. Суд разберет лучше нас степень виновности каждого из этих трех субъектов.

1908 г.

Это было в 189* году.

Стоял светлый, морозный день, и весь Петербург высыпал на улицу, пользуясь прекрасной погодой, которой так скудна бывает столица. Множество экипажей носились взад и вперед по Невскому и по Большой Морской, встречаясь и обгоняя друг друга, словно расшалившиеся дети.

На Каменноостровском проспекте было тоже небывалое оживление. Эта улица, широкая и длинная, словно специально приспособлена к катанию, и поэтому по ней, как и по Невскому, летели сани за санями. Чистокровные рысаки, почуяв здесь простор, неслись во всю прыть, широко раздувая ноздри и обдавая прохожих мелкой снежной пылью, переливавшейся на солнце словно дождь крошечных бриллиантов.

Во дворе ресторана Эрнеста уже стояли несколько упряжек.

Серый рысак круто осадил около ворот ресторана.

— Прикажете въезжать? — спросил кучер, оборачиваясь к двум седокам.

— Зайдем сюда, что ли, пообедать? — произнес один из них вопросительно.

— Стоит ли? — ответил другой. — Давай-ка махнем лучше в город, Карл!

— Но куда?

— Да хоть бы к Леграну. У него намного веселее и подают хорошо.

— Ну, валяй! — согласился первый.

— Жарь к Леграну! — приказал второй седок.

Кучер шевельнул вожжами, и рысак, вздрогнув, понесся по брусчатой улице.

— Ну, как твое последнее дело, Карл? — спросил младший.

— Полная удача! И премия хорошая. На мою долю как главного виновника раскрытия преступления досталось восемь тысяч.

— Недаром же тебя называют королем русских сыщиков, — с оттенком зависти проговорил молодой. — Куда ни повернись, как где какое важное преступление, без Карла Фрейберга не обойтись… Положительно, ты бог в своем деле!

— Ну положим, это преувеличение, хотя, сознаюсь, счастье редко отворачивается от меня. Однако и ты, как мой ближайший помощник, успел уже за короткое время составить себе имя. Валентина Пиляева начинают ценить.

Обменявшись обоюдными любезностями, сыщики замолкли. Между тем серый рысак, перебежав через мост, сделал несколько поворотов и остановился у подъезда модного ресторана «Легран» на Мойке. Зимний день уже окончился, и в ресторане зажгли огни.

Приятели отправили кучера в чайную, а сами зашли в ресторан и заняли место за одним из столиков в общем зале.

Взяв в руки карточку, Фрейберг углубился в выбор обеда. Солидный лакей-татарин, стоя за спиной, время от времени подсказывал ему блюда.

— А что у вас сегодня лучше всего? — спросил наконец Фрейберг.

— Сегодня хорошо вышел суп черепаховый, потом есть хорошая, свежая и крупная форель. А самое лучшее — это телятина. Такой телятины во всем Петербурге не сыщешь. Мы и то достаем ее не более одного раза в неделю.

— Что же это за редкостная такая телятина? — улыбнулся сыщик.

— А вы попробуйте! — осклабился татарин. — Телятина особенная. Только два месяца назад хозяин разыскал ее.

— Ну, что ж, попробуем, — согласился сыщик. — Тащи нам суп, и форель, и телятину. А перед тем поставь хорошей закуски и дай водки.

— Слушаю-с! — поклонился лакей и, ловко повернувшись, неслышно скрылся.

Закусив и выпив водки, приятели принялись за суп.

— Ничего особенного, — пожал плечами Фрейберг.

Форель была хороша, но когда татарин подал телятину, сыщики пришли прямо-таки в восторг. Мясо оказалось действительно необыкновенным. Почти совершенно белое, как курятина, оно отличалось особой нежностью и сладким вкусом. А мастерски поджаренное первоклассным поваром и приправленное тонким соусом, оно казалось еще лучше.

— Вот это я понимаю! — произнес Фрейберг, проглатывая последний кусок. — Ради этакой телятины можно каждый день ходить сюда! Эй, человек!

— Чего изволите-с? — спросил лакей, подскакивая к столу.

— Часто у вас такая телятина?

— Никак нет-с! Больше раза в неделю не бывает.

— А по каким дням?

— Неизвестно-с. Когда в пятницу принесут, когда в среду. Одним словом, по-разному.

— А где ее берет хозяин?

— Не знаю-с! Прикажете узнать?

— Да, пожалуйста! — попросил сыщик. — Передай ему вот эту карточку и спроси.

С этими словами Фрейберг вынул из кармана визитку, тщательно запечатал ее в маленький конверт и подал татарину.

Через несколько минут к столику подошел сам хозяин, обрусевший француз.

— Не правда ли, прекрасная телятина? — произнес он с низким поклоном.

— Чудесная! — совершенно искренне воскликнул сыщик. — Надеюсь, вы скажете мне, где ее достаете. Иначе… ведь вы знаете мою профессию, я и сам узнаю!

— О, зачем же! Разве я скрою от вас!

Он оперся ладонями о стол.

— Эту телятину изредка приносит мне одна женщина по имени Авдотья Серова. Она отпаивает телят каким-то особым способом, благодаря чему мясо и приобретает такую нежность и вкус.

— А где она живет?

— В Старой деревне, на самом краю. Дом Поздняковой.

— Большое спасибо! — поблагодарил сыщик. — А дорого ли вы платите за фунт?

— О, очень дорого! — вздохнул хозяин. — Фунт мне обходится в пятьдесят копеек.

— Ого! — удивился Фрейберг.

— Да, — поддакнул хозяин. — Но, признаюсь, если бы она спросила с меня и шестьдесят, я отдал бы с удовольствием, лишь бы быть ее единственным покупателем. Вам прикажете еще чем-нибудь служить?

— Нет, благодарю вас. Относительно вина и сладкого мы уже распорядились.

Хозяин откланялся и ушел.

Поев сладкого и выпив бутылку вина, приятели вышли из ресторана и, прокатившись еще немного, расстались.

Прошло дня четыре.

В этот день, оставшись недовольным жестким мясом, Фрейберг отругал на чем свет стоит свою кухарку.

И как-то невольно ему припомнилась роскошная телятина, которую он недавно ел у Леграна.

— Вот возьму и поеду за телятиной! — проворчал он.

А так как в этот день он был совершенно свободен, то и решил не откладывать дела в долгий ящик. Надев шубу, он вышел из дому и приказал извозчику везти себя в Старую деревню.

Лошадь попалась хорошая, и долгая прогулка освежила его.

Прибыв на место, Фрейберг стал искать дом Поздняковой. Но безрезультатно он исходил почти всю Старую деревню.

— Тьфу ты, черт! — выругался, наконец, сыщик. — Дома нельзя найти, будто он сквозь землю провалился!

— Да вы кого ищете, господин? — спросила проходившая мимо баба.

— Дом Поздняковой.

— Поздняковой? Не слыхала. Да вам кого нужно-то?

— Авдотью Серову, — ответил сыщик, выходя из себя.

— Вона-а! Ты бы так и говорил! Это что мясом торгует-то?

— Она, она! — обрадовался Фрейберг.

— Вон туда и иди, — показала баба. — Повернешь направо, дойди до края, тут ее дом и будет — угольный на правой руке.

Отыскать Авдотью по этим приметам оказалось делом нетрудным.

У нее была форменная мясная лавка. Когда Фрейберг вошел, в лавке был один только мальчишка лет двенадцати.

— Вам чего? — спросил он.

— Телятины, только самой лучшей.

— Сейчас мамку позову.

На его зов из задней комнаты вышла здоровенная баба с почти мужским, хмурым, будто чем-то недовольным лицом.

— Слушайте, я недавно натолкнулся в ресторане Леграна на чудную телятину, и мне сказали, что это вы поставляете ее туда, — заговорил Фрейберг. — Нельзя ли у вас купить несколько фунтиков такой же?

Авдотья Серова молча посмотрела сначала на его лицо, потом почему-то на ноги и лениво, неприветливо ответила:

— Много нельзя… Вчера кололи, а то даром бы прошлись. Много ли вам?

— Фунтов десять бы взял.

— Десять не могу, ресторан обидится. Фунтов пять или шесть можно уделить. Только телятина моя дорогая. Корм дорого стоит. Меньше как по шестьдесят копеек не отдам.

— Да уж заплачу, только дай, — согласился сыщик.

— Там подождите, сейчас принесу с погреба, — буркнула хозяйка, выходя в заднюю дверь.

В погребе она прокопошилась долго, но вернулась с двумя кусками мякоти, которые и кинула на весы.

— Пять и три восьмых. По шесть гривен — три рубля двадцать четыре копейки.

Фрейберг взял мясо, заплатил деньги и сказал, что будет время от времени заезжать за телятиной.

В этот день он был очень доволен обедом.

Развалившись после обеда на кушетке, сыщик взял газету и от нечего делать стал просматривать хронику, а затем объявления. В хронике не было ничего особенного, в объявлениях тоже: «Кухарка ищет место», «Нужен кучер», «Пропал без вести двенадцатилетний мальчик», «Продается мебель», «Пропала собака» и т. п.

— Ерунда, — зевнул сыщик, отбрасывая газету.

И, повернувшись на бок, заснул самым безмятежным сном…

Прошло дней шесть.

К вечеру Фрейберг ждал гостей и снова вспомнил про знаменитую телятину. Окончив покупки в городе, он взял извозчика и поехал в Старую деревню.

На этот раз Авдотья Серова встретила его как старого знакомого.

— Опять за телятиной пожаловали? — спросила она, улыбаясь какой-то неприятной улыбкой.

— Да, — кивнул сыщик. — Только, если можно, дай на этот раз цельную заднюю ножку.

— Ох, кажется, ножки не осталось! — покачала головой женщина. — Уж возьмите, что есть.

Она удалилась и минут через пятнадцать возвратилась с тремя кусками мякоти.

— Все забрали, только вот это и осталось.

Делать было нечего. В кусках оказалось восемь фунтов, и Фрейберг, заплатив деньги, поехал домой.

Вечером собрались гости.

Люди были все свои, из сыскного отделения и полиции, поэтому и разговор вертелся больше вокруг уголовных преступлений.

— Нет, вы обратите внимание на то, что если начнет действовать какой-нибудь бандит, то непременно оставляет за собою след в виде целого ряда аналогичных преступлений! — заговорил между прочим сыщик Пиляев.

— Это всегда так бывает, — отозвался другой. — Вы заметили, что за последнее время, например, участились пропажи детей? Ну словно их кто-нибудь нарочно систематически крадет!

— Да, да, — подтвердил Фрейберг. — Примечательно то, что пропадают дети не маленькие, исчезновение которых легко объяснить отсутствием присмотра и их незнанием дороги, а, наоборот, мальчики и девочки возрастом от восьми до двенадцати лет.

— Вот, вот, — поддакнул один из сыщиков. — Мне кажется, тут кроется уголовщина, хотя, если предположить преступление, то становится совершенно непонятным, кому и зачем нужны эти дети, раз не слышно ни о каких выкупах?

— Я лично вижу в этом бесспорное преступление, — перебил Фрейберг, — хотя и не знаю еще его цели. Во всяком случае, я как-то на днях, заинтересовавшись этими систематическими пропажами, сделал подсчет…

— Ну и что же вышло? — спросил Пиляев.

— За четыре последних месяца пропало без вести двадцать семь детей. — ответил Фрейберг.

— В каком возрасте?

— Один ребенок двух лет, четверо между тремя и пятью годами, один шести и двадцать один в возрасте между восемью и тринадцатью годами.

— Больше девочек или мальчиков?

— А вот я сейчас посмотрю в своей записной книжке.

Фрейберг подошел к письменному столу и вынул из ящика записную книжку.

— Тут у меня все записано, — проговорил он. — Имена, фамилии и все приметы пропавших.

— А ну-ка, ну-ка…

Фрейберг развернул записную книжку и стал громко читать:

— Анна Карпенко, десяти лет, блондинка, полная, глаза синие. Александр Болевин, двенадцати лет, шатен, полный, глаза серые, родинка на правой щеке. Виктор Морозов, одиннадцати лет, шатен, очень полный, черные брови и глаза, причесывается с пробором. Евгения Веретинова, девяти лет, полная шатенка, на правой лопатке родимое пятно, глаза карие. Осип Рымков, десяти лет, блондин с голубыми глазами, очень полный, высок не по летам. Вера Хлебова, одиннадцати лет, брюнетка, глаза черные, на лбу шрам, очень полная.

— Стойте! — воскликнул Пиляев. — Вы замечаете, что все пропавшие дети или просто полны, или очень полны?

— Гм. в самом деле! — проговорил, улыбаясь, Фрейберг. — Словно телят кто-то на убой выбира… — он не договорил, запнувшись вдруг на полуслове, и лицо его побелело, как полотно.

— Что с вами? — тревожно спросил Пиляев, подскакивая к нему.

— Нет, нет. это пройдет! — прошептал знаменитый сыщик, проводя рукой по волосам.

— Да что с вами?

— Так. сделалось немного дурно. Вот что, голубчик. Сбегайте или лучше съездите за нашим доктором и за ветеринаром и привезите их немедленно сюда!

— Черт возьми, но на кой леший вам ветеринар?! — воскликнул Пиляев, не будучи в состоянии сдержать улыбки.

— Так. надо. Или нет. телефонируйте на городскую бойню, чтобы оттуда сейчас же прислали главного сортировщика мяса. — сбиваясь, заговорил Фрейберг.

— Нет, он, должно быть, рехнулся! — покрутил пальцем у виска один из сыщиков.

— Можно подумать, он хочет, чтобы его самого зарезали и разложили бы на сорта, — расхохотался Пиляев.

— Господа, не смейтесь! — Фрейберг поднял руку. — Дело гораздо важнее, нежели вы думаете, и я покорнейше прошу вас помочь мне и сделать то, что я прошу!

Он говорил это серьезно и озабоченно, и тон его голоса вдруг сразу подействовал на присутствующих.

Пошептавшись между собой, Пиляев и двое сыщиков взяли шапки, надели шубы и вышли из дома.

Через час с городской бойни приехал сортировщик мяса, явился Пиляев с доктором, а один из сыщиков — с ветеринаром.

В воздухе пахло какой-то необычайной тайной, и все с напряженным любопытством ждали, когда Фрейберг начнет говорить.

Но дело, к всеобщему удивлению, неожиданно приняло смешной оборот.

— Вот и хорошо, что здесь собрался медицинский персонал, — произнес Фрейберг. — А то ведь я не на шутку испугался, что мне самому и всем вам, господа, пришлось бы отведать собачьего мяса!

— Что за ерунда! — воскликнул кто-то.

— Дурит он нам голову! — подал голос другой.

— Нет, шутки в сторону, — произнес Фрейберг, успевший совершенно овладеть собою. — Дело заключается в следующем. Несколько дней назад кое-кто сказал мне, что в одной здешней мясной лавке под видом телятины продают мясо щенят рослых пород. А тут я вдруг вспомнил, что сегодня случайно сам брал телятину в этой самой лавке. Хотя я и установил за ней надзор, но ведь теперь зима, приготовленное мясо может лежать месяцами, и мне вдруг пришло на ум: а вдруг я купил сегодня вместо телятины — собачатины! Я брезглив до болезненности, и раз мне пришла в голову подобная мысль, я ни за какие коврижки не притронулся бы к ужину, пока меня не успокоили бы специалисты. А между тем я вовсе не хотел отказываться сегодня от хорошей закуски и выпивки в кругу добрых приятелей. Поэтому…

Он обернулся к доктору, ветеринару и сортировщику.

— Поэтому, надеюсь, вы извините меня за то, что побеспокоил вас? Утешьте меня, успокойте и. проведем вечерок вместе.

— Гм. да чем же вас успокоить? — спросил доктор.

— Простой экспертизой мяса, — ответил сыщик. — Не угодно ли, господа эксперты, пройти со мною на кухню? А вы, господа, пока подождите нас в столовой.

Сказав это, Фрейберг удалился вместе с доктором, ветеринаром и сортировщиком.

Придя на кухню, он приказал старухе-кухарке подать привезенную им телятину.

— Два куска я зажарила, а третий в погребе, — ответила она.

Фрейберг поморщился.

— Ну, тащи сюда третий, — приказал он.

Кухарка принесла телятину и положила ее на стол.

Эксперты углубились в исследование.

— Гм. Это совсем не телятина, — произнес сортировщик, осмотрев мясо и попробовав его на вкус. — Вкус страшно сладкий и цвет. нет, признаюсь, я до сих пор никогда не видал подобного мяса. Я. я не решаюсь быть экспертом.

— Но, во всяком случае, это мясо не может принадлежать молодому щенку, — сказал ветеринар. — У самого толстого щенка вы не найдете такого большого куска мякоти и. притом собачье мясо синеватого цвета. Черт его знает, чье это мясо!

Между тем доктор, взяв в руки кусок, глядел на него с выражением величайшего любопытства.

— Ну что? — подошел к нему Фрейберг.

Доктор растерянно взглянул на него.

— Да говорите же! — подбодрил его нетерпеливо сыщик.

— Я. знаете… — заговорил, запинаясь, доктор. — Конечно, если бы это было не у вас в кухне. и если бы это. не было так невероятно. то есть, я хочу сказать, если бы. тьфу ты черт! Если бы это мясо принесли бы ко мне в анатомический кабинет.

— Ну, ну., договаривайте же!

–. я бы сказал, что это мясо человеческое! — отрезал доктор.

Крик ужаса вырвался из уст всех присутствующих.

Кухарка, бросившись на пол, вдруг завыла, запричитала на весь дом.

— Я так и знал! — прошептал сыщик, бледнея. — Да, да. значит, я два раза ел человеческое мясо. Ради Бога, не говорите никому ни слова!

Бледные и дрожащие, эксперты стояли, вперив глаза в страшный кусок.

— Ну, ты! — набросился Фрейберг на кухарку. — Повой еще! Смотри у меня, не дай Бог проговориться раньше времени.

И, обернувшись к экспертам, он вкратце объяснил, в чем дело, не упоминая ни места, ни фамилий, причем взял с них слово, что они в продолжение трех-четырех дней не проговорятся об этом никому.

Приказав тщательно спрятать сырое и зажаренное человеческое мясо, Фрейберг возвратился к гостям.

— Ну, что? — накинулись на него с вопросами.

— Как я и ожидал, это собачатина, — весело ответил сыщик. — Но теперь, конечно, это блюдо миновало наши желудки. Ну-с, господа, милости прошу к столу.

Но экспертам было не до еды. Сказав, что нет времени, они уехали, а сам Фрейберг, прежде чем начать есть, должен был хватить залпом полстакана коньяку, чтобы преодолеть чувство брезгливости к какой-либо еде.

Гостям своим он не сказал ничего, чтобы не отбивать им аппетит, а сам в этот вечер особенно сильно налегал на вино, закусывая преимущественно икрой, рыбой, грибами, а после водки — фруктами.

Поздно вечером гости разошлись сильно навеселе и лишь Пиляев задержался.

Когда все ушли и оба приятеля остались наедине, Пиляев подошел к Фрейбергу и положил ему руку на плечо.

— Ну, дружище, от меня нечего скрывать, — проговорил он взволнованно. — Ведь я сразу понял, в чем дело. Понял сию же минуту, как только ты остановился и побледнел, когда сказал, что полных детей словно нарочно выбирают для убоя! Ведь и я один раз вместе с тобой отведал человеческого мяса.

— Налей скорее коньяку! — вместо ответа проговорил Фрейберг.

Приятели чокнулись и залпом выпили по большой рюмке. Без всяких слов они прекрасно понимали друг друга и переживали одно и то же.

На этот раз Пиляев остался ночевать у Фрейберга. Утром Фрейберг проснулся первым и разбудил друга. Стрелки часов показывали шесть.

Оба умылись, напились чаю и стали обсуждать план дальнейших действий.

— Итак, мы должны сегодня же пресечь одно из величайших злодеяний в мире, — заговорил Фрейберг. — Необходимо помнить, что каждый час промедления может стоить жизни живому существу.

— И поэтому нам необходимо идти туда немедленно же, — ответил Пиляев.

— Наоборот, — возразил Фрейберг. — Поспешность в этом деле может лишь все испортить. Ведь мы не знаем, ни как организовано это дело, ни места, где творятся преступления, ни способов самоохраны злодеев. Неужели, если бы не это, я не кинулся бы туда сегодня ночью? Меня смущает то, что в погребе у Серовой хранится лишь уже препарированное мясо. Явись мы к ней, она скорчит выражение ничегонезнайки. Ночное посещение лишь возбудит ее подозрение, и все следствие может вылететь в трубу. По этой же причине я не еду туда и сейчас. Она прекрасно понимает, что человек, покупающий телятину по шестьдесят копеек за фунт, не вскакивает в шесть часов утра. Я в ее глазах — барин, гурман, и надо эту роль выдержать до конца…

— Значит, мы поедем.

— Никак не ранее часа дня. Ты, конечно, не пойдешь к ней со мной, а будешь ждать где-нибудь поблизости, откуда ты мог бы слышать сигнал тревоги. Чтобы исключить всякое подозрение, я возьму с собой какую-нибудь фею из демимонда[16].

Порешив на этом и обговорив детали, приятели вышли на улицу, чтобы раздобыть подходящую даму.

Около часа дня нарядные сани без номера въехали в Старую деревню и остановились около мясной торговли Авдотьи Серовой. Оставив даму, взятую для виду, в санях, знаменитый сыщик выскочил из них и вошел в лавку, из двери которой ему уже кланялась хозяйка как постоянному покупателю.

— Ну, как насчет телятинки? — спросил весело Фрейберг.

— На вас и не напасешься, — засмеялась ужасная продавщица. — Вчера брали, а сегодня опять уж пожаловали.

— Разве нет больше? А жалко! Я хотел было угостить одну мою хорошую приятельницу, — вздохнул сыщик.

— Ну, погоди, — в раздумье проговорила баба. — Может, и наскребу что-нибудь, только много не будет!

— Да уж сколько есть! — просительным тоном произнес Фрейберг.

— Ну, ну, погоди, — ответила Серова, выходя.

Прошло минут пять.

— Что же это она так возится? — с досадой проговорил сыщик.

— Счас придет, — ответил мальчик.

— Ну да, она два часа там будет, а мне некогда! — проворчал Фрейберг, направляясь к задней двери.

— Туды мамка не велит! — крикнул мальчишка.

Но было уже поздно.

Быстро выскочив на двор, сыщик огляделся и увидел отворенную дверь сарая, в петле которой висел замок. Тихо подкравшись, сыщик резко распахнул ее и, подскочив к открытому люку, заглянул вниз. Страшное зрелище представилось его глазам.

На льду лежал весь изрезанный человеческий труп, над которым с ножом в окровавленных руках возилась женщина.

Услышав шум, отвратительная фурия повернула голову, увидела сыщика и застыла в неподвижной позе с выражением ужаса на лице. Но смятение ее продолжалось лишь секунду. Поняв, что пришел ее конец, она взмахнула ножом и бросилась на сыщика.

Но Фрейберг, отскочив на секунду от люка, схватил лежавшее около него полено, и как только голова женщины и ее поднятая окровавленная рука с ножом поднялись из отверстия, что было силы ударил ее по голове. С глухим стоном отвратительная тварь повалилась на изрезанный труп.

В ту же секунду резкий свисток Фрейберга огласил двор, и Пиляев, весь красный и дрожащий от волнения, подскочил к нему, спрыгнув с крыши сарая, на которой, как оказалось, он сидел до того времени.

Разбойница лежала на льду без сознания, и надеть на нее ручные кандалы было делом нескольких секунд.

— Распорядись-ка позвать полицию и оцепить дом, — проговорил Фрейберг, — а я пока займусь этой прелестной особой.

Как только Пиляев исчез, сыщик достал из кармана нашатырный спирт и поднес склянку к носу женщины.

Медленно она открыла глаза.

— Ну, милая, теперь ты не уйдешь из моих рук, — произнес сыщик. — Говори же: есть ли у тебя еще живые жертвы?

Фурия окинула его взглядом, полным ненависти.

— Ищи, — прошипела она.

— Ата, вот ты как! — холодно заговорил сыщик. — Ну, матушка, виселица по тебе соскучилась. Попробую обойтись и без тебя.

В это время к ним подошел Пиляев с двумя городовыми.

Передав городовым женщину и приказав арестовать ее сына, Фрейберг кивнул Пиляеву, и они вышли из погреба.

Осмотр жилого помещения ни к чему не привел.

— Нет ли следов во дворе? — предположил Пиляев.

— И правда, — согласился Фрейберг.

Они вышли во двор и, пригнувшись к земле, стали искать следы.

— Вот! — выкрикнул вдруг Фрейберг.

След маленькой ноги ясно отпечатывался на снегу около закрытого на замок курятника.

— А ну-ка, ломай! — крикнул сыщик.

Под напором дюжих плеч Пиляева дверь с шумом рухнула.

Войдя, согнувшись, в заброшенный, по-видимому, курятник, Фрейберг приложил палец к губам, и оба сыщика замерли на месте, прислушиваясь.

Вдруг словно отдаленный плач раздался где-то под ними.

Бросившись на землю, оба сыщика прильнули к полу. Сомнения не было — кто-то плакал глубоко под ними.

Сыщики стали осматривать стены и разрывать щепки, покрывавшие пол густым слоем.

Крик радости вырвался из уст Фрейберга. Он приподнял одну из досок, и в образовавшемся отверстии показалась спускавшаяся вниз деревянная лестница.

— Лампу! — потребовал Фрейберг.

— Вот… у меня есть электрическая! — взволнованно проговорил Пиляев, вынимая карманный фонарь и освещая им отверстие.

Сыщики стали осторожно спускаться.

Спустившись сажен на шесть, они очутились перед запертой на задвижку дверью, обитой войлоком, заглушавшим звуки. Быстро открыв ее, они вошли в небольшую подземную комнату, тускло освещенную керосиновой лампой.

На деревянной скамейке сидели два мальчика. Увидев вошедших, они бросились в угол и разразились надрывающим душу плачем.

— Ну ну, детки, не бойтесь! — со слезами на глазах произнес Фрейберг. — Мы пришли, чтобы освободить вас. Пойдемте скорее на улицу, мы отвезем вас домой.

Через несколько минут все четверо были уже наверху. Обласканные мальчуганы, почувствовав себя на воле, расхрабрились и наперебой рассказывали о своих приключениях.

— Она злая! — со страхом говорил один из них. — Я вышел погулять в Летний сад, а она подошла. «Хочешь, — говорит, — мальчик, покататься? Я тебе конфет дам!» Ну, поехали, она привезла меня сюда и сказала, что в курятнике покажет мне красных птичек, а как влезли туда, открыла доску и потащила вниз.

— И меня тоже так, — перебил другой мальчик. — Я уже три дня сижу!

— А я два! — воскликнул первый.

— А при вас там были еще дети? — спросил сыщик.

— Была девочка, — ответил один из мальчиков. — Она все плакала, а позавчера баба ее утащила. Сказала, что к папе поведет.

— Ну ничего, детка! — дрожащим голосом проговорил Фрейберг. — Поедем по домам. А ваша мучительница, надеюсь, не избавится от виселицы.

И в сопровождении сыщиков и городовых все вышли на улицу.

1908 г.

Автомобиль святителя Николая

На дворе стоял конец августа. День был знойный и на улицах Петербурга не видно было особенного оживления. Обыватели частью жили еще на дачах, частью находились на службе, и город выглядел пустовато.

Ремонт домов и торговых мостовых спешно заканчивался к предстоящему осеннему сезону, и группы рабочих мелькали там и сям посреди улицы и на постройках.

Часы Петропавловского собора лениво прозвонили «Коль славен…»[17] и отбили четыре часа.

Не успел расплыться в воздухе последний удар, как нарядный блестящий автомобиль-карета вынырнул откуда-то около Адмиралтейства и понесся полным ходом по Невскому проспекту. В карете автомобиля не было никого видно и занавески на окнах не были спущены. Впереди же сидели два человека, из которых один правил машиной, а другой пристально всматривался в улицу. Оба были закутаны в широкие брезентовые пальто, на головах нахлобучены такие же брезентовые шапки, закрывавшие лбы и затылки до самой шеи, а огромные темные очки скрывали почти всю верхнюю часть лица.

Все это делало автомобилистов похожими на каких-то странных уродов.

Но что больше всего обращало на себя внимание, так это передняя часть автомобиля. Спереди он был как бы срезан наискось, и на срезе, блистая позолотой, так и сияло выпуклое изображение святителя Николая, окруженное изящной рамой из темной бронзы.

Автомобиль, не производя никакого шума, несся по Невскому проспекту так быстро, что приводил в ярость стоявших на постах городовых и околоточных, знаками приказывавших шоферу умерить ход.

Поравнявшись с городской думой, человек, сидевший рядом с шофером и пристально смотревший на тротуар напротив Гостиного двора, нагнулся к соседу и шепнул ему что-то на ухо. В ту же минуту автомобиль круто повернул и остановился, не доезжая ресторана «Квисисана». Человек, сидевший с шофером, резво соскочил на землю, отворил настежь дверцу кареты и встал около нее, держась за ручку и улыбаясь вызывающей, злой улыбкой.

В это время из дверей магазина вышла стройная, изящно одетая женщина, лицо которой было покрыто густой вуалью. Увидев автомобиль, она вздрогнула и отшатнулась, схватившись рукой за сердце. Без сомнения, она упала бы на тротуар, если бы незнакомец не подоспел к ней.

Сильной рукой он подхватил ее за талию.

— Все зависит от вас! — прошептал он. — Не советую задерживаться. Вы видите, вокруг нас уже начинает собираться толпа любопытных.

И, не дав женщине опомниться, он втолкнул ее в карету автомобиля, захлопнул дверцу и, сев рядом, быстро спустил шторы. Шофер дал газ и автомобиль умчался дальше по Невскому.

«Лови! Держи!» — раздался вдруг голос из начавшей собираться толпы и резкий полицейский свисток трелью пронесся по улице.

С тротуара соскочил худощавый, высокий шатен средних лет с гладко выбритыми бородой и усами.

Но было уже поздно. Автомобиль уже был далеко, и шатен успел лишь разобрать его номер — 289.

Среди городовых начался переполох. Все разом засвистели, один из них бросился было к автомобилю на углу Владимирской улицы, но шофер сделал едва заметный зигзаг, сшиб его с ног и, пока он оправлялся и ругался с чуть не наехавшим на него кучером, исчез из глаз, повернув в один из переулков.

Между тем человек, поднявший тревогу, не захотел так просто отказаться от погони. Он успел заметить сумятицу, произведенную автомобилем на углу Невского и Владимирской, и, вскочив на первого попавшегося извозчика, помчался вдогонку.

Однако, доехав до Владимирской улицы, он одумался. Гнаться на извозчике за автомобилем, притом давно исчезнувшем из виду, было явно абсурдом.

Соскочив с извозчика, господин подошел к постовому городовому.

— Не видали ли вы автомобиля, промчавшегося только что по Невскому и свернувшего на Владимирскую? — спросил он.

— Еще бы не видал, когда он нарочно чуть не задавил меня! — воскликнул городовой со злостью.

— Куда он скрылся?

— Ей-богу не знаю! Я барахтался на земле. А вот номер все-таки разглядел хорошо.

И, погрозив кулаком в сторону скрывшихся, городовой пробурчал:

— Ну, погоди у меня! Уж я тебя разыщу!

— А какой номер? — полюбопытствовал господин.

— Сто семьдесят первый.

— Не может быть! — вырвалось у господина. — Я сам гонюсь за ними и прекрасно запомнил, что он под номером двести восемьдесят девять. У него на срезе спереди изображен образ святителя Николая?

— Никак нет! — недоуменно протянул городовой. — Когда я услыхал полицейский свисток со стороны Аничкова моста, я обернулся и увидел, что мимо меня несется что есть духу автомобиль… Я бросился к нему, а он повернулся, сшиб меня с ног и.

Тут городовой свистнул и махнул рукой.

— Как же он выглядел спереди? — снова спросил господин.

— Черный без малейшей блестки.

Но тут городовой вдруг осознал, что болтает с совершенно посторонним человеком и, переменив тон, сурово произнес:

— А вы, барин, проходите! Мне некогда, я на посту.

— Ну, милый, — ответил господин. — В таком случае я тебе скажу, что свисток подавал я.

Городовой сразу переменился.

— Из сыскного будете? — спросил он тихо.

— Да, — ответил незнакомец. — Фамилию Фрейберга, вероятно, слыхал?

— Господи! — воскликнул городовой. — Да как же это я сразу не признал вас, Карл Эдуардович. Первого в России сыщика не признал, подожди ж ты! Ведь раза два я вас в лицо видел!

— Ну, так вот, — улыбнулся король русских сыщиков. — Теперь скажи: хорошо ли ты действительно запомнил номер и вид автомобиля?

— Уж на что лучше!

Фрейберг опешил.

— Гм… — пробормотал он. — Я своими глазами видел, как автомобиль въехал на Аничков мост и помчался в твою сторону! Кроме него, никаких других автомобилей я не видел.

— Да один только и был! — подтвердил городовой.

— Шторы на нем, я заметил, были спущены.

— И у того, что наскочил на меня, тоже были спущены. Лихорадка его возьми!

— Странно. очень странно. — тихо произнес Фрейберг.

— Несомненно, мы видели один и тот же автомобиль, но только под разными номерами и в разных видах. Что за черт! Кто-нибудь из нас двоих. Нет. опять не то!

Кивнув городовому, сыщик прошел на тротуар и направился домой, раздумывая о происшедшем казусе.

Дома Фрейберг застал Пиляева, пришедшего к нему посидеть часок-другой.

— Нет, ты вообрази себе историю! — начал Фрейберг, пожимая руку приятеля.

И он рассказал самым подробным образом все, что случилось с ним на Невском.

— А чего ты, собственно говоря, ввязался в эту историю? — спросил тот, выслушав рассказ до конца. — Тебе знакома эта дама?

— Никогда в жизни не видел ее!

— Так зачем было устраивать всю эту кашу? — удивился Пиляев. — Разве тут не могут быть какие-нибудь интимные отношения, до которых полиции нет решительно никакого дела?

— Так-то оно так, — проговорил Фрейберг задумчиво. — Но… видишь ли… в жизни часто бывают такие случаи, когда инстинкт толкает человека на что-нибудь помимо его воли. Вся обстановка сегодняшнего происшествия чересчур необыкновенна, и эта-то необыкновенность и заставила меня вмешаться в это дело.

— Но позволь.

— Нет, дай договорить! Во-первых, автомобиль мчится по улице словно одурелый; во-вторых, никогда я не видел, чтобы на автомобилях изображали образа; в-третьих, ужас незнакомой дамы и насильное овладение ею; в-четвертых, с одного пункта автомобиль отходит с одним номером и в одном виде, а к следующему пункту подходит, переменив неизвестным образом и номер и вид! Нет, ты как хочешь, а случай этот не из ряда обыкновенных, и хоть режь мне голову, я подозреваю здесь нечистое.

— Оно, положим, и правда: все произошло как-то странно, — произнес Пиляев. — Если бы у седоков совесть была чиста, они, конечно, остановились бы и не толкали городового с целью помешать преследованию.

Оба приятеля стали со всех сторон обсуждать происшествие.

В пять часов кухарка подала обед. Около семи часов вечера Пиляев уже взялся за шляпу, но звонок в прихожей заставил его задержаться. Через минуту в комнату вошла кухарка и подала Фрейбергу маленькую, изящную визитную карточку.

— «Графиня Анна Владимировна Сторжицкая», — прочел вслух сыщик и удивленно посмотрел на Пиляева, потом на кухарку.

— Ну, проси же скорее! — сказал он наконец.

Кухарка удалилась. В комнату вошла стройная, элегантная дама с густой вуалью на лице.

— Автомобиль! — вне себя от удивления проговорил Фрейберг, сразу узнавая даму по фигуре.

Дама вздрогнула.

— Откуда вы знаете? — спросила она дрогнувшим голосом.

— Не знаю почему, но я гнался за тем автомобилем, на котором вы уехали сегодня с Невского, — ответил сыщик, улыбаясь. — Но, уверяю вас, что вас и автомобиль я видел совершенно случайно и мое любопытство возбудила странность обстановки.

Этот ответ, видимо, успокоил даму.

— Я… я имею к вам очень важное, интимное дело, — заговорила она, — о котором хотела бы поговорить с глазу на глаз.

— В таком случае вам нечего стесняться моего приятеля, — ответил сыщик. — Это господин Пиляев, мой лучший помощник, и если вы пришли ко мне как к сыщику, в услугах которого чувствуете надобность, то мой приятель не откажется поработать вместе со мною.

— О, тогда я охотно доверюсь вам обоим, — ответила графиня. — Но. только вы должны поклясться, что все рассказанное мною умрет вместе с вами.

— Об этом нет необходимости предупреждать, — с улыбкой проговорил Фрейберг. — В этом отношении я испорчу себе репутацию — наше ремесло отнюдь не разрешает нам быть болтливыми. Поэтому я просил бы вас при изложении дела быть совершенно откровенной и не упускать ни малейшей мелочи.

— Я исполню ваше требование, — смущенно прошептала графиня.

Легким движением руки она откинула с лица вуаль, и на сыщиков глянуло прекрасное, молодое лицо поразительной нежности, с большими томными темно-карими глазами…

Графиня придвинула к себе стул и, сев около круглого столика, заговорила.

— Сама я русская. Мой отец, князь Удельский, происходит из старинного княжеского рода. Правда, он небогат, так как дед мой успел при своей жизни спустить почти все состояние. Но крохи от этого состояния уцелели и с большой натяжкой, благодаря экономности отца, мы кое-как всегда сводили концы с концами. По характеру отец мой очень нервен, настойчив и слегка самодур, а мать — женщина бесхарактерная. Два с половиной года тому назад я была еще девушкой.

Графиня запнулась и густо покраснела.

— О-о! Нас вы можете не стесняться. Смотрите на нас, как на бездушные и бессловесные машины, работой которых вы пользуетесь, — проговорил Фрейберг, подбадривая ее.

— Спасибо, — грустно кивнула головой красавица. — Итак, я продолжаю. Мне было тогда восемнадцать с половиной лет и мою молодую голову совсем не занимали вопросы о партиях. Моя натура жаждала любви, не разбирая ни рангов, ни титулов, ни богатства. Ну., короче говоря, я влюбилась. Вы понимаете, конечно, что влюбленные молодые люди держат себя обыкновенно не совсем осторожно. Если бы это случилось со мною теперь, конечно, я избегала бы записок, но тогда я об этом не думала. Предметом моей любви был некий Броннов — медик, который через полгода должен был окончить военно-медицинскую академию. В это же самое время за мной очень настойчиво ухаживали два молодых человека из нашего круга: двадцатишестилетний князь Семизеров и двадцатидевятилетний граф Виктор Сторжицкий, ставший впоследствии моим мужем.

Графиня на минуту умолкла. Видимо, она сильно волновалась. Налив себе в стакан вина, стоявшего на столе, она отпила несколько глотков и, собравшись с силами, продолжала свой рассказ:

— Не знаю почему, но князь Семизеров всегда производил на меня отталкивающее впечатление. Он был недурен собою, богат, с большими связями и славился в своем кругу как один из самых развратных донжуанов. Мой теперешний муж, граф Сторжицкий, всегда был мне симпатичен. У него светлый ум, красота, мягкий характер. Единственное, что несколько портило его, — это болезненное самолюбие и непомерная гордость. Любил он меня до безумия, и если бы сердце мое не было занято другим, я, ни слова не говоря, отдала бы еще тогда ему мою руку. Кстати, этого брака желали и мои родители, которым граф очень нравился. Но… как я уже говорила вам, мое сердце было занято другим.

Броннов был из хорошей, небогатой семьи, типичный труженик, который трудом и настойчивостью, без сомнения, пробил бы себе в будущем хорошую дорогу. Родители мои, когда я намекнула им о своей симпатии к молодому человеку, категорически дали мне понять, что никогда не согласятся на этот брак, и мы. мы стали прятать нашу любовь от света. Я не могу говорить все подробно, да это и не нужно. Между нами решено было, что, как только Броннов сдаст выпускной экзамен, мы обвенчаемся тайно, и когда до экзаменов остался лишь один месяц.

Графиня умолкла и опустила глаза.

— Можете выпустить это место из вашего рассказа, — мягко произнес сыщик. — Я вас понял и так.

— Да. — прошептала графиня. — Я согласилась стать на два месяца его тайной гражданской женой, чтобы показать ему, что не думаю об отступлении. Но. судьба готовила мне страшный удар. За несколько дней до последнего экзамена один из моих знакомых в присутствии Броннова выразился грубо по моему адресу, и Броннов вызвал его на дуэль.

Губы графини дрогнули и на глазах выступили крупные слезы.

— Он кончил печально? — спросил Фрейберг.

— Его убили наповал, — ответила графиня. — Через час после смерти мне было доставлено письмо, найденное в его кармане и адресованное мне. В нем, предчувствуя свою смерть, он умолял простить его, называл меня своей женой перед Богом и изливал на меня поток ласки и предсмертной тоски. В это время у нас в гостях сидел князь Семизеров. Когда мне подали письмо, в гостиной были только мы вдвоем. Я прочла письмо и без чувств грохнулась на пол. Когда я очнулась, князь по-прежнему был около меня, а кроме него, рядом стояли моя няня и мать. Я с ужасом поняла, что письмо исчезло. Князь заметил мой растерянный вид и, улыбаясь, показал на камин. «Я видел, что письмо доставило вам горе, — произнес он, — а потому решил сжечь его. Если я сделал глупо, простите меня». Взглянув в камин, я действительно увидала лист бумаги, уже превратившийся в пепел, и догоравший конверт. Конверт я узнала сразу, и это меня успокоило.

Графиня умолкла, чтобы немного отдохнуть. Воспользовавшись паузой, Фрейберг налил ей легкого вина и предложил освежить горло. Волнуясь, она последовала его совету и, когда волнение улеглось, продолжала:

— На самом деле этот негодяй не сжег письма. В огонь он сунул другую бумажку, а конверт, вероятно, кинул в огонь, когда увидел, что я очнулась, чтобы убедить меня в правдивости своих слов. Но… я долго не знала об этом. Мое положение сделалось ужасным. Обдумав хорошенько, я решила сознаться во всем матери. Что тут было! И, как назло, домогания моей руки со стороны графа Сторжицкого делались все настойчивее и настойчивее. Через полмесяца после смерти Броннова он сделал мне официальное предложение.

Я уже была беременна, но конечно, никто пока этого не замечал. Что мне было делать? Не ответив Сторжицкому ничего определенного, я бросилась к матери, совершенно потеряв голову от стыда и ужаса перед грядущим позором. Но родить незамужней было еще позорнее. Поговорив со мной, мать куда-то ушла, а вечером, зайдя ко мне в комнату, она сказала: «Дай свое согласие графу». — «Но… ведь он узнает все», — начала было я, но мать резко перебила: «Ни другие, ни он не узнают ничего. Медицина и хирургия делают сейчас чудеса. Мы уедем в Париж, и граф поедет с нами. Там гораздо удобнее будет ускорить свадьбу, а в это время хирург сделает то, что нужно. Таким образом, ты родишь через восемь месяцев. Такие роды все назовут преждевременными и никто ничего не узнает, а граф будет убежден, что взял тебя девушкой».

Все сделалось так, как хотела моя мать. Через два дня мы экстренно собрались в Париж, а через десять дней я обвенчалась с графом в посольской парижской церкви. Операция заняла всего два дня, а результат получился настолько удачный, что графу даже в голову не пришло заподозрить меня в чем-нибудь. Перед родами я вместе с матерью уехала в Лондон, и таким образом скрылось даже то, что я родила месяцем раньше. Я нарочно задержалась в Лондоне на три месяца после родов и не позволила мужу приехать ко мне. Затем мы встретились, пожили еще около полугода за границей и возвратились в Россию.

Сначала все здесь шло хорошо. Князь Семизеров был в своем имении, а кроме него никто не знал моей тайны. Но когда Петербург съехался, вернулся и он. Однажды он приехал к нам с визитом. Мне сразу бросилась в глаза развязность, с которой он держал себя по отношению ко мне. Он смотрел на меня с нескрываемым вожделением, и счастье мое, что в эту минуту моего мужа не было дома. Когда Семизеров встал прощаться, он произнес: «Мне нужно поговорить с вами наедине». — «Зачем?» — удивилась я. — «Так, — ответил он загадочно. — Помните только, что ваша судьба тесно связана со мною». При этом он улыбнулся самой беспечной улыбкой и вышел, не дав мне опомниться.

Я ничего не могла сообразить. Но вскоре все выяснилось. Через два дня, выйдя на улицу, я встретила князя. Он, видимо, ждал меня около нашего дома. Когда я вышла, он быстро подошел ко мне, сунул мне в руку записку и, проговорив: «очень нужно, прочтите», исчез. Отложив прогулку, я вернулась домой и прочла письмо. «Последнее письмо Броннова в моих руках, — писал он. — И взять его назад можете только вы. Завтра в три часа мой автомобиль будет ждать вас напротив Гостиного двора. Вы отличите его по нашему фамильному образу святителя Николая».

— Это было сегодня? — перебил Фрейберг.

— Да, — ответила графиня. — Волей-неволей я должна была прийти на свидание. Я хотела было ограничиться переговорами на тротуаре, но была так потрясена, что почти лишилась сознания, и он насильно усадил меня в экипаж.

— Куда же вы ездили?

— Не знаю. Улица, на которой мы остановились, глухая и неизвестная мне, а сидели мы в комнате, очень бедно отделанной.

— И что предложил вам князь?

— Он… он поставил мне условием, чтобы я отдалась ему.

— И вы.

— Я дала ему пощечину.

— Прекрасно! — воскликнул с восхищением Фрейберг. — Но. я думаю, это вызвало с его стороны какое-нибудь новое требование?

Графиня покраснела, и глаза ее гневно сверкнули.

— Получив пощечину он побледнел, а потом сказал: «Вы оскорбили меня, и теперь, вместо того чтобы отдаться мне только раз, вы сделаетесь моей тайной любовницей надолго». Последний ответ он велел дать мне завтра. Автомобиль святителя Николая будет стоять в полдень около ресторана «Медведь»[18].

— А ПИСЬМО?

— Оно будет при нем.

— Прекрасно, — кивнул сыщик. — Выходите в назначенный час и садитесь в автомобиль.

— Но…

— Об остальном не беспокойтесь, — решительно произнес сыщик.

Графиня горячо пожала ему руку.

— У меня вся надежда на вас, — прошептала она взволнованно.

— И я постараюсь оправдать ее, — горячо ответил сыщик. — А пока спокойно идите.

Накинув вуаль, красавица простилась с сыщиками и вышла.

— Итак, дорогой друг, немедленно примемся за работу! — потер руки Фрейберг, обращаясь к Пиляеву. — Я пойду в одно место, а вы закажите к завтрашнему дню самый быстроходный автомобиль.

Поздно вечером Фрейберг возвратился домой. Вид у него был веселый, и он, шагая взад и вперед по комнате, довольно насвистывал какую-то песенку.

Утром зашел Пиляев и, хорошенько закусив, сыщики вышли на улицу. Автомобиль, заказанный Пиляевым, должен был ждать их на углу Большой Конюшенной.

Действительно, он оказался на месте. Заняв места и повернув автомобиль лицом в сторону ресторана «Медведь», сыщики стали ждать.

Ровно без четверти двенадцать шикарный автомобиль с изображением лика святителя Николая остановился у ресторана. В ту же минуту из публики, фланировавшей по тротуару, выделилась знакомая сыщикам женская фигура.

Человек, сидевший рядом с шофером, быстро соскочил с сиденья, отворил двери, посадил даму и сел рядом с ней, опустив шторы на окнах.

Через секунду машина заработала, и автомобиль понесся по Большой Конюшенной, удаляясь от Невского.

— Трогай! — крикнул Фрейберг. — Не упускай из вида тот автомобиль.

Перелетев через Троицкий мост, автомобиль святителя Николая мчался по Каменноостровскому проспекту.

Сыщики следовали за ним.

Таким образом миновали они Строгановский мост, затем Новую деревню, Черную речку и понеслись по гладкому шоссе. Расстояние между автомобилями было около версты.

Но вот передний автомобиль сделал крутой поворот и сразу, словно по волшебству, исчез из глаз. Сыщики так и подскочили от удивления, не видя кругом ни леса, ни оврагов.

Доехав до того места, где исчез автомобиль, Фрейберг остановил экипаж и, соблюдая величайшую осторожность, вышел из него вместе с Пиляевым. При более тщательном осмотре местности Фрейберг заметил небольшой ложок, который кончался недалеко отсюда и протянулся на расстояние не более четверти версты.

— Они тут, — прошептал он.

И, дав знак Пиляеву, чтобы тот следовал за ним, почти бегом пустился по ложку.

Лог заворачивал вправо, и дно его, за исключением полосы шириною в сажень, густо покрывал кустарник орешника. Пользуясь им, сыщики двинулись вперед, бесшумно раздвигая тонкие ветви.

Лишь только они очутились за поворотом, они увидели автомобиль. Он стоял посреди прогалины, и шофер мирно дремал около него на разостланном пледе.

А недалеко от автомобиля виднелся раскинутый шатер.

Миновав автомобиль, незаметно ползя среди кустов, сыщики приблизились к шатру.

Сдержанный говор доносился оттуда. Один был женский, умоляющий, другой властный, мужской.

— Я не отступлю перед своим требованием! — долетела до их слуха фраза.

— Но вы же князь! Человек, который должен быть образцом джентльменства! — умолял другой голос.

— Мое слово — закон, — твердо сказал мужской голос.

В шатре завязалась борьба.

В ту же секунду Фрейберг с револьвером в руках вступил в шатер. И как раз вовремя.

Схватив графиню за руки, князь поднял ее.

Но, получив страшный удар по голове, он грохнулся вместе со своей ношей на землю. Крик ярости вырвался из его уст. Он сунул руку в карман, но новый удар по руке заставил ее повиснуть плетью.

— Разбойники! — прохрипел он с ужасом, не будучи в состоянии противиться Пиляеву, который схватил его за горло и свободной рукой вытаскивал из его кармана револьвер.

— О, нет, — презрительно ответил Фрейберг. — Мы лишь агенты сыскной полиции, преследующие шантажиста.

Князь побледнел.

— Что вы хотите от меня?

— Письмо господина Броннова, — холодно ответил сыщик.

— У меня его нет!

— Смотрите, князь, ведь вы будете обвиняться в двух преступлениях… — и вдруг, переменив тон, сыщик произнес: — А впрочем, с негодяями не церемонятся! Можете потом жаловаться на меня.

С этими словами, несмотря на отчаянные попытки к сопротивлению, сыщик начал выгружать из карманов князя все содержимое.

— Вот, вот оно! — воскликнула графиня, успевшая между тем успокоиться и с наслаждением следившая за ходом дела.

Сыщик подал письмо графине.

— Теперь, графиня, вы можете сказать ваше последнее слово его сиятельству.

Несколько секунд женщина молчала.

И вдруг громкая пощечина раздалась в шатре.

— Это мое последнее слово! — проговорила она, глядя на побледневшего князя.

— А теперь, ваше сиятельство, и я скажу вам несколько слов. Не утруждайте графиню преследованием. В эту ночь я хорошо поработал. Я узнал, что ваше состояние сильно пошатнулось. Оно пошатнулось в такой степени, что вам пришлось выдать ростовщику Зубергу подложный вексель на семь тысяч рублей. Зуберг у меня в руках. И… вы понимаете, этот вексель тоже у меня в руках. Я заплатил за него сам, а ради вас отдал Зубергу один документик, из-за которого его надо бы посадить месяца на три. Но. услуга за услугу! До свидания. Вы уйдете отсюда не ранее, чем через пять минут.

И, обернувшись к графине, сыщик галантно подал ей руку:

— Я провожу вас до города.

1908 г.

Карл Фрейберг иногда именуется Альфредом Карловичем.

Урядник — нижний чин уездной полиции в России XIX в.

Нарочный — гонец, посылаемый с каким-нибудь важным и спешным поручением.

Городовой — низший чин городской полиции в России XIX в.

Флигель — пристройка к дому или небольшое здание во дворе большого дома.

Прекрасная Отеро (исп.).

Барвало — богатый.

Будуар — дамская комната в богатом доме.

Святая Мадонна! (исп.).

Дебаркадер — крытая железнодорожная платформа.

Кафешантан — увеселительное заведение, кафе или ресторан с открытой сценой.

Приказчик — торговый служащий в купеческой лавке.

Поддевка — верхняя мужская одежда, с застежкой сбоку и сборками на талии.

Околоточный надзиратель — в Российской империи чиновник городской полиции, ведавший околотком, то есть небольшим округом.

Пятиалтынный — 15-копеечная монета.

Демимонд (фр. «полусвет») — среда кокоток, содержанок богачей, стремящихся подражать «большому свету».

«Коль славен наш Господь в Сионе» — гимн, написанный композитором Д. Бортнянским на стихи М. Хераскова. Широко использовался как неофициальный гимн Российской империи.

Один из самых популярных ресторанов старого Петербурга с двумя большими залами и 29 отдельными кабинетами, открывшийся в 1878 г. на Б. Конюшенной. Название получил по чучелу медведя с подносом в лапах, которое было установлено в вестибюле.