Прости, что именно я сообщаю тебе горькую новость, но ты никогда не будешь счастлив. Говоря эти слова, я не хочу причинить тебе боль. Просто я считаю, что должен быть честен с тобой, прежде чем мы начнем. Надеюсь, ты оценишь мой поступок, потому что отныне на справедливое к себе отношение можешь не рассчитывать.

Итак, повторяю: ты никогда не будешь счастлив. Я написал это черным по белому.

Выйди на улицу в самый знойный, солнечный день и негромко произнеси вслух: «Я никогда не буду счастлив». Несмотря на жару, из уст твоих вырвется облачко морозного пара. Постарайся произнести эту фразу с достоинством, как подобает мудрому человеку. «Я никогда не буду счастлив!..» Потренируйся.

Когда я думаю о тебе, мне представляется рисованная туча, нависшая над твоей головой, что-то вроде персонального ливня. Ты промок насквозь, у тебя поникший вид, и ты вечно простужен, потому что никак не удается обсохнуть. Ненастье нагоняет на тебя тоску, ты плачешь. Слезы текут ручьем, потом испаряются и собираются в новую, еще более черную тучу. Ты опять проиграл.

Твой удел — скорбь. У тебя никогда не будет девушки. Ты не станешь спасителем мира. Не найдешь истинную любовь или верного друга. Тебя ждут постоянная неудовлетворенность и лишения. У других все всегда будет иначе, интереснее… тебе же предстоит лишь тяжкий труд. Дни твои будут долгими и унылыми, ночи — одинокими и безотрадными. Твоим надеждам на лучшее не суждено сбыться. И уж точно тебе никогда не обрести душевного покоя.

Порой ты будешь падать на колени и истошно выть, обращая свою мольбу к любому, кто способен ее услышать. Однако Сущность, именуемая Богом, бессильна тебе помочь — и не поможет.

В моем воображении небеса — это огромный город из лучистого хрусталя. Там, в самом высоком сверкающем небоскребе, за дверью без ручки сидит Мэр и неустанно заключает сделки. Попасть к нему на прием невозможно, на звонки он не отвечает. Еще я вижу целый сонм прекрасных белокурых ангелов; у них нет ни ног, ни гениталий; они слетаются вместе и, захлебываясь от смеха, указывают вниз. «Бедолаги!» — хихикают они над нами. Твой вид здорово их потешит.

Скорее уж не они, а мы ответим — или не ответим — на твои молитвы. Мы будем следить за тобой и вершить твою судьбу. Не боги и не ангелы, не мертвецы — мы, мужчины и женщины, взрослые люди с тайными намерениями, вовлеченные в хитрую паутину интриг. Бывшие дети.

Мы дадим тебе самое необходимое, но откажем в исполнении желаний. Мы проследим, чтобы все пути к благополучию были отрезаны. Если вдруг, по нашему недосмотру, тебе доведется испытать чувство, похожее на счастье, насладись им на всю катушку. Выпей его досуха, потому что мы не позволим ему продлиться.

Еще раз прости. Верно говорят, жизнь несправедлива. Для тебя — особенно. Могу утешить только одним: творения, которые ты создашь, терзаясь одиночеством и болью, надолго переживут и твое отчаяние, и нашу жестокость. Пытки, которым мы тебя подвергнем, — кратковременны, твои труды — вечны.

Поэтому от имени тех, кого ты встретишь на своем пути, я заранее прошу у тебя прощения за все муки, которые мы тебе причиним. Впереди у тебя суровое время, малыш.

Считай, что тебя предупредили.

Вопреки всему твой Харлан.

Должно быть, я здорово набрался, раз написал такое письмо. Стояла глухая ночь, что-то около половины третьего, и, закончив писать, я немедленно провалился в сон. Наверное, мне требовалось излить обуревавшие меня эмоции, поэтому я сел и, не помня себя, выплеснул свои чувства на чистый лист, благо канцелярские принадлежности в номере имелись.

Это письмо предопределило жизнь Винсента на последующие полтора десятка лет, которые мы проработали вместе. Пятнадцать лет Винсент страдал от безответной любви, болезней, депрессии, от прочих несчастий, и почти за всеми его бедами прямо или косвенно стоял я. Инновационная компания под названием «Новый Ренессанс», специализирующаяся на индустрии развлечений, наняла меня, чтобы я доставлял Винсенту муки, а он постоянно черпал в них вдохновение и создавал шедевры.

На следующий день я заставил Винсента прочесть письмо вслух. Мы были одни: только я и он, да еще щенок, которого я потом отравил. Мы сидели в гостиной дома (позже я его сжег). Хотя ему было лишь семь, Винсент безукоризненно прочел письмо — правильно произнес все слова и не сделал ошибки даже в слове «гениталии», лишь изредка запинаясь из-за неразборчивости моего почерка.

Мне не следовало писать подобного письма. Узнай о нем мистер Липовиц, меня бы в лучшем случае уволили. Однако благодаря этому письму я всегда имел право сказать, что с самого начала объяснил Винсенту истинное положение вещей. Большинство детей не получает столь откровенной информации от взрослых. Жаль, что никто не написал мне похожего письма, когда я был ребенком.

Тем не менее я подозреваю, что мои слова не отложились в светлой головке Винсента. Закончив читать, он тут же бросил письмо на диван, купленный в комиссионном магазине, и принялся дурашливо скакать по комнате, изо всех сил стараясь меня развеселить. Он видел, что я вот-вот расплачусь, выслушав из уст ребенка жестокие слова циничного старика. Циничного старика, которому тогда было двадцать восемь.

Вероятно, я был не настолько бессердечен, как требовалось, раз маленькому негоднику на второй же день знакомства почти удалось вышибить из меня слезу. Однако в то время я очень любил размышлять, кто более достоин жалости — старые люди, которые все видели, все имели и затем потеряли, или же дети, пока не ведающие, что им предстоит познать, иметь и потерять. Перед моими глазами было самое печальное зрелище: ребенок, обладающий скорбной мудростью старца. Я подумал об этом, когда Винсент читал мое письмо. Но я не заплакал.

В последний раз я плакал в восемнадцать лет. Причиной тому была Рэйчел Хэнкс — первая девушка, которую я принял за любовь всей моей жизни.

Рэйчел Хэнкс: любимая группа — «Кьюэ», любимый телесериал — «Твин Пикс», любимый кинофильм — «Избавление».

Мы встречались где-то с полгода, когда я, к своему ужасу, открыл, что моя девушка отсасывает у других парней. После того как я обвинил ее в этом тайном пороке, она объявила о разрыве наших отношений. В общем, я такому повороту не удивился, поскольку моя первая рок-группа, «Ботчилизмс», только что развалилась, и у Рэйчел больше не было особых причин оставаться со мной.

Однако вернуться к прежнему одиночеству я пока не мог. Я все еще желал ее. Рэйчел оказалась лгуньей и притворой, да и на меня ей было плевать, но именно в этот момент я хотел ее как никогда. Мы сидели в ее полутемной гостиной и вели утомительный разговор, как будто вновь и вновь крутили одну и ту же надоевшую пленку. Я вяло пытался уличить ее во лжи, она умело изворачивалась. Наконец Рэйчел сказала:

— Ладно, Харлан. Если ты и вправду так сильно меня любишь, заплачь.

— Как это?

— Поплачь ради меня. Покажи, как много я для тебя значу. Выдави хоть одну слезинку, и я останусь с тобой навсегда.

Она не шутила. А я не плакал с тех самых пор, как мальчишкой в кровь разбил лодыжку. Я не проронил и слезинки, даже когда несколько лет назад умер мой отец, а тут вдруг Рэйчел, преспокойно накручивая на палец локон, потребовала, чтобы я заплакал ради нее.

Она сидела на диванчике напротив меня, а я глядел на это бессердечное создание, наделенное грудными железами, на изгибы ее скрещенных ног — и поймал себя на том, что пытаюсь заплакать. Я представил себе жизнь без нее, но это не подействовало, ведь мы еще не расстались. Мне нужны были воспоминания, образы, прошлое, которого я предпочел бы избежать.

Я подумал о Рождестве в доме престарелых, о приютах для умственно неполноценных детей. Представил себе приспущенные флаги и кое-как сколоченные могильные кресты у дороги. Вспомнил трехлетнего сынишку Дж. Ф. Кеннеди, по-военному салютующего перед гробом отца, последний день летних школьных каникул и фильм «Язык нежности». И дряхлого старца, одиноко жующего жареную картошку в кафе быстрого обслуживания. Вспомнил отца — молодого, энергичного, веселого, потом — прикованного к постели, на пороге смерти, и его же — опять в молодости. Я представил пивную бутылку, опорожненную на три четверти, и свое детство, особенно его светлые моменты. Все эти мрачные картины проплывали в моем воображении, и — да, я уронил слезу. Она покатилась по моей щеке, и девушка, которую я наивно принимал за свою первую любовь, слизнула ее.

— Мне нравится, что слезы такие соленые, — сказала Рэйчел, отлично зная, что на следующий день бросит меня.

Но в тот день с Винсентом я сдержался. Он просто не позволил мне расплакаться, наоборот, насмешил до колик, распевая йодлем, словно маленький альпинист из телеигры «Хорошая цена». Он терся о мои ноги, как котенок, выделывал разные коленца и в конце концов меня успокоил. Я взял себя в руки, принял подобающее выражение и вошел в роль менеджера.

Предполагалось, что Винсент должен воспринимать меня как опытного наставника, занимающего важное место в его жизни, взрослого, который всегда рядом, которого нужно слушать и слушаться. Я оделся соответствующим образом: отцовская куртка свободного покроя — с заплатками на локтях, белая рубашка с расстегнутой верхней пуговицей, простой темный галстук, который я по привычке ослаблял у ворота, серые слаксы и редко видевшие щетку черные туфли с мелкими рядами дырочек. Несмотря на всю нелепость затеи, я был обязан излучать вид утонченного профессионала.

Даже в двадцать восемь я бы с удовольствием оделся в линялые джинсы и футболку, но для этой работы постарался придать себе изысканный вид, нечто среднее между щеголеватостью и небрежной урбанистической элегантностью. Я уже начал лысеть и намеренно подчеркивал линию лба с помощью прически. Каштановые волосы, которые я тщательно зачесывал назад, на лбу росли своеобразным треугольным выступом и служили неотъемлемой деталью моей наружности. Мое угловатое тевтонское лицо с резкими чертами было всегда чисто выбрито. Крупные торчащие уши и острый нос придавали мне легкое комическое сходство с Джорджем Клуни. Свою, мягко говоря, «привлекательную уродливость» я компенсировал определенным стилем.

Однако мой внешний вид не имел особого значения, потому что Винсент его не замечал. Впрочем, он не обращал внимания и на то, как выглядел сам.

— Винсент, ты понимаешь, о чем я написал тебе в письме?

— Да, — ответил он, уселся на диван и взял на руки щенка, маленького коричневого терьера, как две капли воды похожего на Тотошку из «Волшебника страны Оз».

— Так что я там написал?

— Ты написал, что все будут меня обижать, и мне будет грустно.

— Точно. А я помогу тебе стать великим писателем и сделаю так, что твои произведения разойдутся по всему свету, договорились? Хотя сразу предупреждаю: тебе придется несладко. Гарантирую суровые деньки.

Винсент посмотрел на меня и кивнул, не переставая поглаживать брюшко терьера. Однажды он напишет песню об этой собаке, песня возглавит хит-парады, но все будут думать, что речь в ней идет о женщине.

— Послушай, — продолжил я. — Если хочешь, чтобы я оставил тебя в покое, так и скажи. Просто скажи, чтобы я ушел прямо сейчас, и я уйду. Без меня ты проживешь нормальную, тихую жизнь.

Винсент молча гладил собаку.

— Мне уйти? — спросил я после затянувшейся паузы.

— Нет.

— Почему?

— Ты добр ко мне.

— Неправда. Ты только что прочел письмо. Оно ведь совсем не доброе, правда?

— Никто раньше не писал мне писем.

— Ну, мне тоже никто не пишет. Не знаю, кто еще, кроме меня, по старинке пишет письма на бумаге.

— Почему?

— Во-первых, есть электронная почта, а во-вторых, это никому не интересно.

— Я и по электронной почте ничего не получал.

— Невелика беда. Терпеть не могу электронные письма. Я вообще перестал пользоваться электронной почтой.

— Почему?

— Причин много. Больше всего я бесился, когда в моем ящике лежало по пятьдесят непрочитанных сообщений, а потом оказывалось, что сорок девять из них — «спам», почтовый мусор, и почти во всех письмах написаны самые настоящие гадости. Нет, ты точно не хочешь, чтобы я ушел?

На меня уставились две пары щенячьих глаз, обычное выражение лица Винсента — тревожное и печальное. На протяжении всей его жизни люди будут задавать вопрос: «Винсент, с тобой все в порядке?» и слышать в ответ недоуменное: «А что?»

— Я тебе не нравлюсь? — спросил он.

— Еще как нравишься, черт возьми! Я просто охрене… то есть, я хотел сказать, балдею от тебя.

Винсент засмеялся и закрыл ладошками уши терьера. Я и не сознавал, каким порой бываю вульгарным и грубым, пока не очутился в присутствии ребенка, равно как не сознавал, насколько часто говорю о смерти, до тех пор пока мне не пришлось присутствовать на похоронах.

— Дело в том, Винсент, что ты блестяще одарен, и я хочу использовать каждую частичку твоей одаренности, чтобы ты мог помочь людям, огромному количеству людей. С твоей помощью они будут развлекаться, не становясь при этом глупее. Вот для чего создан «Новый Ренессанс». Однако способы, которые мы применим, чтобы воспользоваться твоими талантами, совсем не шуточные. Тебе не придется веселиться.

— Значит, я все-таки тебе нравлюсь?

— Очень нравишься, поэтому я хочу объяснить тебе все именно сейчас и предоставить выбор, хотя не должен этого делать. Вели мне проваливать, и я уйду.

— Ничего страшного. Может, у меня все будет хорошо.

— Не будет.

— Будет.

— Я знаю наверняка, что нет.

— Да.

— Нет.

— Да!

— Нет.

— Да.

Через какое-то время я сдался.

— Ну хорошо, Винсент. Ты победил.

Я чуть было не сказал: «Ты сам виноват», но передумал и вместо этого произнес:

— Включай-ка свой ящик, поглядим, насколько все плохо.

Винсент потянулся за пультом, а я забрал с дивана свое письмо и сунул его в карман куртки.

Харлан Айффлер: любимая группа — «Дэд милкмен», любимое телешоу — «Прямой эфир в субботу вечером», любимый кинофильм — «Пьянящая любовь».

Винсент включил телевизор, и я жестом попросил его передать мне пульт.

— Вообще-то кто знает, — сказал я. — А вдруг ты прав? Вдруг ты докажешь мне, что я ошибался, и будешь счастлив, как обычный человек?

Тогда я впервые солгал Винсенту, и с этой лжи началась моя скользкая карьера темного ангела за плечом юного дарования; жестокого хранителя, с безмятежной улыбкой влезающего в настоящее и будущее талантливого ребенка. С этой ложью я привил Винсенту нечто столь же пагубное, как ядовитый порошок, который через много лет тайком подсыплю ему в кофе. Я позволил обреченному созданию, не знавшему отца, заразиться иллюзией надежды и при этом имел наглость смотреть ему в глаза.

Каждую ночь, каждую секунду, все семь дней в неделю ее образ будоражил умы как минимум дюжины снедаемых любовью мужчин. Воспоминания об этой роскошной женщине лишали несчастных сна, превращали в похотливых безвольных слабаков, гипнотизирующих взглядом телефон. Я знаю это, потому что сам был одним из них.

Как в таком непримечательном месте могло появиться на свет столь совершенное создание, навсегда останется для меня загадкой. Тем не менее она вышла из мутного генофонда захолустного городка, будто Афродита из пены морской, и с той поры начался отсчет разбитых ею сердец.

Даже имя ее казалось чересчур красивым для такой дыры, какой был Крэмден, маленький городишко в южной части Иллинойса; слишком изящным и певучим, чтобы грубые скоты и хамы, составлявшие мужскую половину населения города, ежедневно мусолили его во рту. «Вероника, Вероника, Вероника». Имя сверкающим облаком парило над их головами, моментально заглушая ломоту в телах, уставших от тяжелой работы. Я представляю, как они громко шептали его, только чтобы услышать волшебное звучание: Вероника. Ве-е-ро-о-ни-ка-а.

Ее черты были безупречны — ни одного изъяна, ни малейшей асимметрии. Чувственные губы — идеальны. В жемчужных зубах, открывающихся в обворожительную улыбку, — наверняка ни дырочки. Ни одного прыщика на атласной коже. Макияж — безукоризнен, хотя и излишен.

Смотреть на ее миниатюрное тело было сладкой мукой; наблюдать, как она двигается, — истинной наградой. Ее притягательные формы неизменно вызывали присвисты и громкие вздохи восхищенных самцов. Ростом Вероника была всего чуть больше пяти футов, но от макушки до пяток ее восхитительное тело имело все нужные изгибы, причем упругая плоть будто светилась изнутри.

Она была невероятно, невозможно прекрасна. Ее красота разила наповал. Один взгляд этой женщины — и самый отъявленный упрямец был готов согласиться, что силы тяжести не существует.

Все мечтали обладать ею. Все тайно желали ее, и мужчины, и — по-своему — женщины. Похотливые взгляды придавали великолепию Вероники новую силу. Жадные глаза сластолюбцев горели неудовлетворенным вожделением, и лучи этого пламени проникали сквозь ее сливочную кожу внутрь, к самым дальним клеточкам тела.

В двадцать два года Вероника была на третьем месяце беременности, носила пятого по счету ребенка и отчаянно пила, рассчитывая убить нерожденное дитя. Беременность ее раздражала. Придя к выводу, что результат не стоит страданий, она не хотела снова корчиться в родах. Начиная с третьего ребенка, муки были просто невыносимы. Врачи немало попотели, вытаскивая Винсента из ее чрева.

После того как в 1990-х годах произошло слияние «Интернэшнл юнайтед интернет компани» и развлекательной корпорации «Глоуб-Тернер», «Ай-Ю-Ай-Глоуб-Тернер» стала крупнейшей и самой высокодоходной в мире медиа-компанией.

«Ай-Ю-Ай» и сама являлась продуктом слияния двух мощных компьютерных фирм, а «Глоуб-Тернер» возникла в результате объединения двух медиа-корпораций. Поскольку более мелкие фирмы не обладали жизнеспособностью, необходимой в современных условиях глобализации, «Ай-Ю-Ай-Глоуб-Тернер» предстала миру в виде этакой корпоративной Пангеи, после чего нам, потребителям, оставалось лишь заселить ее. Она превратилась в медиа-империю, которую мы поддерживали, зачастую не подозревая об этом, ведь она присутствовала в нашей жизни так же повсеместно и невидимо, как углекислый газ в атмосфере.

Прежде всего по уровню дохода «Ай-Ю-Ай-Глоуб-Тернер» опережала своего ближайшего конкурента более чем на 50 %. Внутри этого всеобъемлющего царства функционировало одно из крупнейших книжных издательств, самая крупная в мире звукозаписывающая компания, большинство каналов кабельного телевидения (включая почти все новые), бессчетное количество игровых шоу и сериалов, распространяемых по всем телесетям, более тысячи двухсот радиостанций, свыше ста концертных площадок, а также популярная система видеоигр. Присутствие компании ощущалось даже в правительстве, ее корпоративные интересы в Конгрессе представляли как демократы, так и республиканцы.

Однако, несмотря на то, что «Ай-Ю-Ай-Глоуб-Тернер» была колоссальной денежной машиной, функционирование которой обеспечивали многие тысячи работодателей и работников, за громадной коммерческой империей стоял, по сути дела, один-единственный человек. Простодушный барон-разбойник по имени Фостер Липовиц давно мечтал основать всемирную спутниковую империю, и к концу века ему это удалось.

К тому времени, как на свет появился Винсент, доля собственности мистера Липовица в «Ай-Ю-Ай-Глоуб-Тернер» составляла такую значительную часть, что уволить его было невозможно. Благодаря глобальной олигополии, им же и созданной, он обладал поистине фантастическим могуществом, которое делало его возможности почти безграничными. Как правило, он сидел в своем роскошном кабинете, где на стенах висели плазменные телевизоры, и выстраивал виртуозные бизнес-схемы. Попасть к нему на прием можно было лишь по предварительной записи за несколько месяцев вперед.

К семидесяти годам внутренности мистера Липовица начал разъедать рак. Болезнь заставила его по-другому взглянуть на тысячедолларовые счета и дорогих проституток, увертки от налоговых расследований и судебные иски акционеров, на десятилетия обмана и безжалостного истребления конкурентов. Он взялся за инвентаризацию всей своей жизни, и увиденное отнюдь не привело его в восторг. Мистер Липовиц задумался о том, что останется после него, и эти раздумья вкупе с чувством отвращения и вины породили идею, которая затем воплотилась в проект под названием «Новый Ренессанс» (дочернюю компанию «Ай-Ю-Ай-Глоуб-Тернер»).

Когда я познакомился с Винсентом, у него было два брата и сестра. Все они жили в облезлом доме под закопченной крышей, играли с собачьими жевательными игрушками и ели арахисовое масло, которое их мать предусмотрительно держала на нижней полке, чтобы дети всегда могли его достать.

Старшего брата Винсента звали Дилан. Отцом его, по всей вероятности, был двадцатилетний торговец наркотиками. Веронике тогда едва исполнилось тринадцать.

Спермодонором № 2 являлся либо футболист, звезда местного колледжа, либо кто-то из его товарищей по команде. Слабенький мальчик, нареченный Винсентом, не прожил и двух недель.

Личность спермодонора № 3 остается тайной, хотя, по предположению Вероники, дитя появилось на свет в результате того, что в пятнадцать лет она с кем-то «потрахалась ради удовольствия». Ребенок — опять мальчик и опять нездоровый, — однако, выжил, и Вероника снова решила назвать его Винсентом.

Сперма № 4 скорее всего принадлежала преуспевающему хирургу, мужу и отцу двоих детей. Альтруист оказался настолько щедр, что подарил восемнадцатилетней Веронике и ее новорожденной дочери Саре маленький домик, в котором позже рос Винсент и который я потом спалил дотла. Домик, разумеется, стоял на самом отшибе.

Спермодонором № 5, вероятно (стопроцентной уверенности в этом нет), был сладкоречивый тридцатипятилетний иммигрант, оказавшийся в Штатах проездом. Он женился на Веронике, а потом внезапно покинул город. От него у Вероники остался не только сын Бен, но и фамилия: Джайпушконбутм.

Вероника Джайпушконбутм.

Десятилетия ненасытной алчности и грязного бизнеса — далеко не все, что заставляло мистера Липовица сгорать от стыда. Что по-настоящему вызывало у постаревшего, умудренного опытом и теперь уже неизлечимо больного человека чувство отвращения к себе, так это воцарившиеся в сфере искусства пошлость и убожество, порожденные его жадностью, все те омерзительные суррогаты, которые доступны публике только потому, что Фостер Липовиц рассчитывал сколотить на них кучу денег.

Например, за один только год более 65 % прибыли кино-компании «Ай-Ю-Ай-Глоуб-Тернер» принесли всего-навсего три фильма, выпущенные в июне и июле. Все три картины были донельзя напичканы спецэффектами и лишь слегка разбавлены диалогами. Вот они: «Смерть-2», снятая по мотивам популярного комикса; «Смоки и Бандит-2069» — футуристическая версия фильма 1970 года с Бертом Рейнольдсом, чью роль сыграл Эштон Катчер; и, наконец, «Экстримеры-3» — кинобайка о сексапильных вампирах-шпионах, увлекающихся экстремальными видами спорта.

Пока талантливые питомцы «Нового Ренессанса» не начали пополнять рынок шоу-продукции своими творениями, телевидение тоже не доставляло мистеру Липовицу особой гордости. Эфир заполонили реалити-шоу. Стоили они сущие гроши, поскольку для них не требовалось ни сценаристов, ни профессиональных актеров. Зачастую эти программы отупляли и развращали зрителя, но мне нравилось их смотреть. Реалити-шоу давали возможность увидеть, как молодые люди общаются между собой, при этом избавляя от необходимости находиться в их среде. Однако за исключением того, что я мог посмеяться над молодежью, без риска услышать в ответ оскорбления и ругательства, реалити-шоу не представляли никакой ценности.

Одна из таких программ, съемки которой вела компания «Эмпайр телевижн» (подразделение «Ай-Ю-Ай-Глоуб-Тернер»), демонстрировала в телеэфире жизнь неприлично богатой звезды. Известности она добилась благодаря своему огромному бюсту, а состояние получила, выйдя замуж за столетнего миллиардера (к моменту съемок уже почившему). По сюжету другого шоу, двенадцать лесбиянок сомнительной красоты поселили в однокомнатной квартире. Что касается передач с настоящим сценарием, не могу вспомнить ни одной стоящей. Телешоу пачками швырялись в эфир, и если в течение трех-четырех недель они не удерживали рейтинг, их немедленно закрывали.

Гаже всего, однако, было радио, многие годы находившееся в руках «Ай-Ю-Ай-Глоуб-Тернер». Уровень рок-музыки катастрофически упал, и от ее ужасающего однообразия казалось, что в мире осталась только одна группа с корявым названием, пережаренным звуком, гнусавыми вокалистами, скучными мелодиями и периодическими переходами на рэп. Кстати сказать, рэп, эта однородная масса, сходная с гомогенизированным молоком, приобрел необычайную популярность среди юношей. Мужская часть молодого населения составила выгодный сегмент рынка для продажи продукции в стиле «будь крутым мачо, закадри телку, слови кайф и отстрели башку всем уродам».

Поп-музыка являла собой полное убожество. Единственной альтернативой блеклым рок- и рэп-исполнителям в эфире радиостанций служили отвратительные группы безголосых мальчиков или едва одетых бесстыдниц, не владеющих музыкальными инструментами и не написавших ни одной собственной песни. Эти группы штамповались в студиях с лейблами корпорации «Тернер», а отсутствие способностей «полуфабрикатов» компенсировалось похабным вихлянием на сцене. Ритм-энд-блюз и кантри слились воедино и уже практически ничем не отличались от поп-жанра.

Судя по всему, основная масса публики с готовностью поглощала любые экскременты, распространяемые посредством аудио-видеоносителей и эфирных волн. Несмотря на то что под слоем этой шелухи все-таки были действительно хорошие артисты — и старые, и новые, — Липовиц знал, что невзыскательная аудитория, вероятно, никогда о них не услышит. Значит, его роль — донести искусство до зрителя. Он должен заменить бессмысленное кривляние, которым современная шоу-индустрия заморочила голову публике, на нечто содержательное.

Фостер Липовиц: любимый композитор — Гектор Берлиоз, любимый телесериал — «Все в семье», любимый кинофильм — «Сладкая жизнь».

Перед смертью Липовиц надеялся увидеть, как стрелка на шкале ценностей в сфере массового развлечения качнется от коммерции к искусству. Рак не торопился сделать свое дело, путь Липовица к цели тоже был не быстрым. Медиа-магнат поставил задачу — ни больше ни меньше — вырастить новых людей искусства, долгие годы обучая юных рекрутов и пестуя их таланты. Липовиц имел достаточно денег, чтобы оплатить новейшие экспериментальные виды лечения, призванные задержать рост его опухоли, и это было весьма кстати, поскольку времени на осуществление проекта требовалось много. Винсент еще даже не познал, что такое разбитое сердце.

В шесть лет Винсент стал одним из четырехсот пятидесяти семи детей, принятых в «Новый Ренессанс» — академию, расположенную в Кокомо, штат Индиана. Всем ученикам предоставлялась стипендия, которая полностью покрывала расходы на питание и жилье.

Тысячи родителей набирали бесплатный номер «Нового Ренессанса», увидев объявление, гласившее:

Правитель Земли

(сочинил Винсент)

Фостер Липовиц пожелал, чтобы «Новый Ренессанс» построили именно в Кокомо, так как этот небольшой университетский городок в северной части Индианы находился вдали от влияния Голливуда и Нью-Йорка. Липовиц счел, что репортерам будет труднее пронюхать об академии, расположенной где-нибудь на Среднем Западе, и, соответственно, уменьшится риск того, что о проекте раструбят на всю страну и сделают из него модное поветрие.

Академия «Новый Ренессанс» размещалась в длинном двухэтажном здании из темного кирпича. Позади него, отделенные полем, стояли два ученических общежития — одно для девочек, другое для мальчиков. Перед ними не было никаких указателей или знаков, не было даже флагштока. Любой, проезжавший мимо по шоссе, не повернул бы в ту сторону и головы. Подумаешь, еще одна контора, где перебирают бумажки и сводят местные сплетни.

Изнутри стены и пол вестибюля были отделаны белым мрамором, потолок выкрашен золотой краской. Деревянные полы в просторных классах сверкали блеском, на стенах висели картины различных художников от античности до наших дней. Переднюю стену во всех классных комнатах занимал большой компьютерный монитор, выполнявший роль суперсовременной доски. Кроме того, на нем демонстрировали фильмы, телевизионные передачи и слайды. Каждый класс, оборудованный по последнему слову техники, предоставлял ученикам полный доступ к изучению прошлого.

Ни актового, ни спортивного зала в школе не было. На переменах малыши могли побегать на улице, хотя к этому их не принуждали. Предметы для посещения разрешалось выбирать. Обязательным был только курс под названием «Основы», где обучали арифметике, грамматике и другим начаткам знаний. Математика не преподавалась. Надо отметить, что Липовиц выбил для своей академии всю необходимую аккредитацию. Я слыхал, это стоило недешево.

Обучение в школе велось по «годам». Ученик имел право покинуть школу по завершении любого года. После того как преподаватели выносили вердикт о его готовности окончить заведение, выпускник мог начать карьеру в выбранной сфере искусства. За исключением того, что классы дробились по возрастным группам, в школе не было ничего необычного. Дети приходили сюда, чтобы оттачивать свои таланты и учиться на примерах великих мастеров прошлого.

Позднее Винсент изобразит эту школу в сценарии к фильму «Академия разбитых сердец». В основу фильма он положит психологические трудности, которые испытывал в школе подростком. Со временем этот фильм завоюет такую же горячую любовь зрителей, как и классические молодежные ленты Джона Хьюза «Шестнадцать свечей» и «Клуб «Завтрак».

Учитывая широту интересов Винсента, перечень выбранных им предметов оказался более сложным по сравнению с расписанием среднего ученика. Он не мог выделить для себя музыку, кинематограф или телевидение, поскольку обладал способностями во всех трех направлениях — кстати, еще одна причина, по которой мы его отобрали. Вот как выглядело расписание его уроков в первый год обучения:

«Ученик проявляет поразительный для своего возраста интеллект. Налицо исключительная одаренность. Письменные работы соответствуют уровню седьмого года обучения. Чрезвычайно развито воображение, огромный творческий потенциал. Умен не по годам. Сообразителен. Большая тяга к знаниям. По прилежанию намного превосходит одноклассников, однако высокие результаты в учебе достигаются отчасти в ущерб личностному росту.

Ученик социально неадекватен. Плохо одет, неопрятен, имеет нездоровый вид. Вызывает неприязнь сверстников по причине явного умственного превосходства и склонности к уединению. Самооценка занижена, что, вероятно, связано с бедностью. Прогулкам на свежем воздухе предпочитает чтение в комнате. Замкнут, нелюдим. Застенчив. Постоянная тревожность вкупе с хилым телосложением делают ученика предметом насмешек. Одноклассники часто выбивают у него из рук книги, передразнивают. Когда его задирают, поворачивается и уходит, иногда прячется и в одиночку плачет. В письменных работах создает свой собственный сказочный мир.

Незначительные нарушения дисциплины, которые иногда позволяет себе ученик, педагогами игнорируются в силу наличия у него высокой трудовой этики и серьезных достижений в учебе. Внимателен и вежлив, однако нередко выражает недовольство полученным заданием и оспаривает мнение преподавателя. Получив замечание, еще больше замыкается в себе. Работы ученика безукоризненны, их качество стабильно улучшается. Регулярное упущение — забывает указывать фамилию на листах с работой.

Наиболее точная характеристика — болезненно чувствителен. Проявления его тонкой восприимчивости особенно заметны на письме и делают ему честь, хотя, принимая во внимание возраст ученика, порой вызывают беспокойство.

В общем и целом в плане творческого развития ученик очень перспективен, однако представляет серьезную проблему как действующий член общества. Высока вероятность непредсказуемых последствий».

Когда первый учебный год закончился и академия закрылась на каникулы, фотокопии четыреста пятидесяти семи личных дел были направлены экспресс-почтой в адрес кинозвезды Стивена Силвейна. Силвейн ознакомился со всеми, отобрал из общего количества четыре десятка и той же экспресс-почтой отправил Фостеру Липовицу.

В Лос-Анджелесе мистер Липовиц сидел за огромным столом в своем роскошном кабинете на тридцать первом этаже здания, принадлежащего корпорации «Ай-Ю-Ай-Глоуб-Тернер», и внимательно изучал каждое из сорока дел. В итоге он сократил их число до семи. Семь личных дел прислали мне — вместе с адресами электронной почты и телефонными номерами. В мою задачу входило побеседовать с родителями всех детей и по результатам выбрать одного, наиболее соответствующего нашим требованиям. Среди этих родителей была и Вероника.

Крэмден, штат Иллинойс — городок, где Винсент провел детство, — располагался в самом сердце бестолковых земель Среднего Запада. Позднее я шутил, что мне пришлось воспользоваться машиной времени и прыгнуть назад, чтобы попасть за пределы города, в ту глушь, где он жил. В моей шутке была доля правды. Чем дальше я ехал по отвратительно узкой проселочной дороге, тем глубже забирался в прошлое. Через десять миль стало заметно главенство природы над человеком: постройки начали уступать место полям, рощам и лугам, где лениво паслись коровы. Через двадцать миль последние следы цивилизации исчезли, и окрестности, по которым ехал мой черный «линкольн-таункар» вполне можно было считать доисторическими. Я вспоминаю дорожку, ведущую к дому Винсента, и вижу в переднем дворике замызганный надувной бассейн. Он представляется мне священным местом, откуда самонадеянное, амбициозное существо однажды выбралось, чтобы заняться неблагодарным делом — вершить историю.

Впервые я подъехал к дому Винесента тем летом, когда мальчуган закончил первый год обучения в «Новом Ренессансе», за день до того, как по доброте душевной я показал ему свое мрачное письмо. В бассейне сидели трое ребятишек: два мальчика — один шоколадный, другой — с кожей желтоватого оттенка, и белая девочка. Когда я вышел из служебного автомобиля, дети прекратили игру и уставились на меня.

— Привет, чем занимаетесь? — спросил я, выискивая взглядом моего вундеркинда.

— Ничем, — сказала девчушка и плеснула в меня водой. Оба мальчугана охотно поддержали забаву.

Я рассмеялся.

— Спорим, среди вас нет Винсента?

— Нет, конечно! — возмутился мулатик. — Винсент — мямля. А зачем он тебе?

— Не скажу, — вызывающе ответил я. — А вам лучше вести себя с ним повежливей.

— Это еще почему? — осведомилась девочка.

— Потому что его жизнь может оказаться важнее, чем все ваши, вместе взятые.

Маленький мулат вылез из бассейна, схватил поливальный шланг и с воплем «Аста ла виста, детка!» направил его на меня. Глядя, как я стою под струей воды, его брат и сестра пришли в полный восторг.

— Придурок, — бросил я, направился к убогому белому домишке и позвонил в дверь. Все это время мальчишка поливал мою спину. Вероника открыла дверь. Наверное, маленький засранец убрал шланг, но точно сказать не могу, потому что в этот момент я уже грезил о том, чтобы овладеть каждым сантиметром тела его матери.

Я познакомился с Вероникой, когда ее потрясающая красота приближалась к самому расцвету. Один чарующий взор этой женщины — и я ею заболел. Любоваться на нее всю оставшуюся жизнь, закусив губу, и представлять обнаженной — мне хватило бы и этого. Смотреть, не смея коснуться, хранить грезы о ней для тех моментов, когда становится одиноко. Она — недосягаемая мечта. Лучше уж держаться от нее на почтительном расстоянии, нежели дотронуться и потерпеть неудачу — неминуемый удел простого смертного, к коим я принадлежал.

Меня сводили с ума ее брови. Тонкие, слегка изогнутые и словно подведенные. Какие у нее глаза, я не запомнил. Она так часто меняла цвет волос и стиль прически, что выделять какой-то один образ не имело смысла. Все, что я видел, неизменно вызывало мое восхищение. О натуральном цвете ее шевелюры можно было только догадываться, но больше всего Вероника нравилась мне такой, как в тот первый день, — с черными растрепанными волосами.

— Дилан, негодник, — закричала она, — извинись сейчас же, не то отправишься спать в тележку для покупок!

— Извини, — угрюмо буркнул мальчуган.

— Все в порядке, — ответил я.

Я вошел в отвратительно вонявший дом, не отводя взора от бесстыдно прекрасного зада Вероники. На ней были короткие джинсовые шорты и белая мужская майка.

— Посмотрите на себя, вы же насквозь мокрый.

И причина тому не одна, подумалось мне.

— Ничего страшного. Мне даже понравилось. На улице дикая жара.

В доме стояла жуткая духота, в нос бил запах летнего детского пота.

— Винни! Он приехал!

Смущенно шаркая, в комнату вошел Винсент. С обмотанным вокруг головы полотенцем мальчик напоминал грустного маленького пастушка. Он был одет в голубые джинсы с белой майкой и для своего возраста действительно выглядел мелковато.

— Привет, Винсент. Рад наконец познакомиться с тобой. Меня зовут Харлан Айффлер.

— Здравствуй. Они и тебя облили, да? — Мальчик снял полотенце, обнажив влажные черные волосы, и протянул его мне.

— Я и так высохну, но все равно спасибо.

— Принеси ему чистое полотенце и что-нибудь из одежды Джеффа. Найдешь в моей комнате, — приказала сыну Вероника.

— Не стоит беспокоиться, — запротестовал я.

— Нет стоит, — возразила она. — Я не хочу, чтобы вы промочили мне всю мебель.

Винсент послушно поплелся к двери.

— Обычно Винсент не выходит на улицу, но сегодня целый день прождал вас во дворе, — сообщила Вероника. — В конце концов ему пришлось зайти в дом, чтобы переодеться в сухое.

— Извините за опоздание. Я заезжал еще к одному ученику, это на полпути между Крэмденом и Сент-Луисом.

Вероника не ответила, воцарилось неловкое молчание. Я притворился, что с интересом рассматриваю ковер.

Вскоре с полотенцем и какой-то одеждой вернулся Винсент.

— Мне жаль, что они так с тобой поступили, — виновато сказал он.

— A-а. Не переживай. Мы им еще отомстим.

— Отведи его в ванную переодеться, — обратилась к сыну Вероника.

Через несколько минут я вернулся в гостиную в неимоверно мешковатых штанах и растянутой баскетбольной фуфайке. Обуваться смысла не имело, но я все же надел свои мокрые туфли.

Вероника и Винсент сидели на диване: она — скрестив ноги, он — приготовившись посмеяться надо мной. Из вежливости он подождал, пока я засмеюсь первым.

— В чем дело? Что смешного? — всполошилась Вероника.

— Харлан такой забавный в этой одежде! — поделился наблюдением Винсент.

— Ничего не забавный! — отрезала Вероника. — И звать его надо мистер Айффлер.

В гневе она казалась еще желанней.

— Мамочка, спорим, он не хочет, чтобы его называли «мистер Айффлер»? Харлан еще молодой, и ему, наверное, было бы неприятно чувствовать себя стариком.

— Вот как? А вы что скажете, мистер Айффлер?

— Харлан — вполне меня устроит. Всегда терпеть не мог свою фамилию.

— Как скажете, — пожала плечами Вероника. — Присаживайтесь, Харлан.

Я откинулся на спинку кресла и заметил, что Вероника волнуется — у нее заметно подрагивала соблазнительная ложбинка между грудями.

— Ну? — осведомилась она, нервно обводя взглядом обшарпанную комнату.

— Гм… Что ж, мы с вами уже общались по телефону, и сейчас мне бы хотелось поговорить с Винсентом наедине, если не возражаете.

Вероника мгновенно вскочила с дивана.

— Я буду в спальне.

Она посмотрела мне в глаза, и до меня дошло, что в этой фразе сосредоточена цель всей ее жизни Вероника стремительно вышла, покачивая бюстом. Винсент, наблюдавший, как я пялюсь вслед его матери, улыбнулся во весь рот. Наверное, он уже тогда все понимал, уже представлял, какая сила заставляет крутиться земной шарик. В общем, тут ничего удивительного. Животные начинают понимать это задолго до того, как им исполнится семь лет.

Вероника ушла, а я огляделся по сторонам. На стенах гостиной висели вырезанные из журналов фотографии Брэда Питта, Тома Круза и прочих знаменитостей. Там, где не было фотографий, виднелись застарелые винные пятна. Стену над дешевеньким диваном закрывали обложки таблоидов с яркими красными и желтыми заголовками вроде «У Анны-Николь Смит лопнули буфера». На коричневом плюшевом ковре валялись пивные банки, повсюду был разбросан пепел. Почти половину комнаты занимал телевизор с широким экраном.

— Что это на мне надето? — поинтересовался я.

— Шмотки ее тупого приятеля, — засмеялся Винсент.

— У твоей мамы есть приятель?

— У нее много приятелей.

— Тебе кто-нибудь из них нравится?

— Нет, да и они меня не любят.

— Почему?

— Не знаю. Они приходят к маме и со мной не разговаривают.

— Что-то мне подсказывает, что все они — полные придурки.

Винсент хихикнул. Позднее на основе своих детских впечатлений он напишет сценарий для комедийного сериала под названием «Мужчины моей матери». По сюжету, каждую неделю в неполной семье появляется новый «папа». Актеры, исполнявшие главную мужскую роль, постоянно менялись, благодаря чему сериал не терял новизны и сохранял популярность несколько сезонов подряд.

Пес, похожий на Тотошку, вбежал в комнату, запрыгнул на диван и пристроился рядом с Винсентом.

— Симпатичная собачка. Как ее зовут?

— Вайнона.

— Эй, Вайнона! Привет, пушистый дружок, — тоненьким голоском проговорил я.

Собака устремила на меня внимательный взгляд больших глаз и положила голову на колени Винсента.

— Мама объяснила тебе, зачем я приехал?

— Она сказала, ты хочешь стать моим менеджером и делать так, чтобы мне платили деньги за мои сочинения, и тогда мы разбогатеем.

— Все правильно, только вот деньги — веришь или нет — меня не интересуют. В один прекрасный день мы представим твои произведения публике, и когда все о них узнают, я буду счастлив. Цель «Нового Ренессанса» — наверняка твои учителя не раз говорили об этом, — точнее, наша общая цель — заменить ту пошлость, которую мы сейчас смотрим и слушаем, на достойные творения. Вы-то их и создадите. Поэтому когда я стану твоим так называемым менеджером, моей главной заботой будет следить, чтобы ты продолжал сочинять, причем сочинять хорошие вещи.

— Зачем?

— Что зачем?

— Зачем тебе надо, чтобы я сочинял?

— Ты не любишь сочинять?

— Люблю. Но почему ты выбрал меня?

— Потому что в школе решили, что у тебя огромный потенциал. Нам очень понравились твои предыдущие работы, и мы хотим с первых шагов направлять твою карьеру, верней, заниматься тобой еще до ее начала, чтобы твои произведения были самыми лучшими. Как тебе идея?

— Неплохо. А как это будет?

— В каком смысле?

— Как вы будете это делать?

— Ну, если я стану твоим менеджером, осенью ты вернешься в академию. Тебя ждет учеба, как и в прошлом году, только я время от времени буду заглядывать к тебе и проверять твои успехи. Я буду звонить тебе, узнавать, как твои дела, нужна ли в чем-то моя помощь. В последующие несколько лет ты научишься писать музыку, сценарии, познакомишься с технической стороной творчества и в итоге начнешь создавать произведения, которые мы сможем предложить публике. Но от меня тебе уже не избавиться. Не возражаешь, если я всю дорогу буду путаться у тебя под ногами?

— Нет. Думаю, я не против.

— Значит, попробуем?

— Давай.

— Если есть вопросы, можешь задавать.

— Какое у тебя хобби?

Я засмеялся.

— Не знаю, есть ли оно у меня вообще… Я люблю слушать музыку, играть на гитаре, читать книги. Вот, наверное, и все. А что?

— Просто интересно.

— Хорошо. Еще вопросы?

— Пока нет.

— Ну что ж, если ты берешь меня своим менеджером, можно считать, что сделка заключена.

— О’кей.

— Пожалуйста, позови маму.

Винсент подбежал к закрытой двери спальни и постучал.

— Мам!

— Чего тебе?!

— Харлан хочет с тобой поговорить.

— Скажи, пусть придет сюда.

Я подошел к двери, на которой красовался постер с изображением Кида Рока.

— Миссис Джайпушконбутм, мне нужно, чтобы вы подписали бумаги.

— Входите!

Я легонько толкнул дверь и увидел Веронику. Она сидела на кровати, обхватив руками гладкие молочно-белые ноги, и раскачивалась взад-вперед, не выпуская изо рта сигарету. От пота она вся взмокла. В комнате было очень грязно.

— Чего вы хотите?

— Необходимо, чтобы вы подписали кое-какие бумаги. Если вы согласны, я готов стать менеджером Винсента.

— О’кей. Давайте свои бумаги.

— Документы я оставил в машине. Перед тем, как вы все подпишете, я хотел бы с вами побеседовать.

— Я сейчас занята, — пыхнула дымом Вероника.

— Хорошо. Я забронировал номер в «Экономи инн», это недалеко отсюда, в городке Винсенс, и пробуду здесь до завтра.

— Я сейчас занята, — повторила она.

— Ничего страшного. Вы нормально себя чувствуете?

— Угу, замечательно. А с чего вы спрашиваете? Я вроде как занята, и все. Не переживайте.

— Ясно. Что скажете, если я позвоню вам ближе к вечеру, и мы где-нибудь встретимся?

— Пойдет. Звоните вечером.

— Договорились. Спасибо, что приняли.

— Не за что. И дверь за собой закройте, — сказала Вероника, продолжая раскачиваться.

Я вышел. Винсент стоял в коридоре, вопросительно глядя на меня.

— С твоей мамой все в порядке?

— Да, — кивнул он. — У нее такое бывает во время беременности.

Я всегда считал гостиничный номер самым романтичным местом. Для кого-то отель — это временный кров, приют, где можно дать отдых усталым костям, уединенная обитель. Для других это «взрослая» игровая площадка, тайное прибежище для занятий плотскими утехами, будуар, не имеющий памяти. Дружная семья или парочка страстных любовников сделают это место полным жизни и энергии, тогда как у одинокого путника оно может вызвать беспричинную тревогу и ночную бессонницу. Атмосфера вечера, проведенного в гостиничном номере, зависит от числа его обитателей. Когда ты там один, то чувствуешь свою отчужденность от мира всей кожей.

Обойдя все три крэмденских магазина, торгующих спиртным, я купил бутылку «Мэйкерс Марк» и вернулся в отель. Я позвонил родителям остальных шести кандидатов и сообщил, что уже выбрал воспитанника. Кроме того, я позвонил Стивену Силвейну, желая поделиться новостью о том, что нашел идеального парня, но звездного киноактера не оказалось дома. Я наполнил ведерко для льда, взял чистый пластиковый стакан с логотипом «Экономи инн» и плеснул себе виски. Есть не хотелось. До заката я смотрел телевизор, не переставая думать о Веронике. Наконец я решил, что дал ей достаточно времени, чтобы привести себя в порядок.

— Алло, Вероника?

— Ага.

— Это Харлан.

— О. Привет, Харлан.

— Добрый вечер. Вы готовы встретиться со мной?

— М-м, да. Я перезвоню позже, малыш, о’кей?

— Гм… да, разумеется. Но то, о чем я собирался с вами поговорить, действительно важно.

— О’кей. Я позвоню. Я сейчас не одна.

— Вам продиктовать мой номер?

— Он у меня на определителе. Мне пора. Я перезвоню.

Именно тогда я в полной мере ощутил чувство одиночества и беспокойства. Я смотрел на светящиеся цифры электронных часов, переводил взгляд на телефон, прислушивался к тяжелому стуку дверей в коридоре, пытался думать о Винсенте и своей работе, но мои мысли неизменно возвращались к Веронике.

Около полуночи я еще раз набрал номер Силвейна, когда-то признанного журналом «Пипл» «самым сексуальным мужчиной современности», однако его по-прежнему не было дома.

Примерно в час в дверь постучали.

На ней были голубые джинсы в обтяжку и облегающая красная футболка. Я сел на кровать. Предложил ей стул.

— Надеюсь, ты не против, что я заглянула. Мой дружок никак не хотел убираться, так что в конце концов я послала его к черту и ушла сама.

— Все в порядке, миссис Джайпушконбутм.

— Ради Бога, зови меня Вероника. Терпеть не могу свою фамилию. Все думаю, не поменять ли.

— Почему бы и нет? Я свою поменял.

— Правда? А какая фамилия у тебя была раньше?

— Айффлердорф. Я откинул «дорф».

Она засмеялась, и мне захотелось на ней жениться.

— Моя девичья фамилия — Спинетти. Тоже не фонтан.

Ее губы находились в моем номере. Ее тело присутствовало уже не только в моем воображении.

— Ну и как тебе Винсент?

— Винсент? Потрясающий ребенок. Поразительно, насколько он развит.

— Ты тоже ему понравился. Прямо достал меня расспросами о тебе, когда ты ушел. Его нечасто увидишь таким счастливым.

— Я заметил, у него грустные глаза.

— О Господи, ты даже не представляешь, что это за наказание. Мальчишка иногда впадает в такую хандру, ужас! Просто не знаю, что делать. И главное — ни с того ни с сего. Один раз Андрэ принес мятное мороженое с шоколадной крошкой, мы разложили его детям по чашкам, так Винсент не смог есть. Мы его спрашиваем, типа, чего не ешь, а он разревелся и убежал.

— Почему?

— Потом сказал, что подумал про маньяка — того жуткого серийного убийцу из наших мест, его недавно казнили на электрическом стуле, ну, того самого, что мочил проституток, помнишь?

— Да.

— Винсент заявил, что мороженое с шоколадом было последней едой этого киллера перед казнью и что скорей всего в детстве он очень любил мороженое и мечтал лопать его каждый день на ужин, а мамаша ему типа не позволяла, поэтому бедняга попросил немножко мороженого перед смертью, ведь ему уже было все равно, даже если мать рассердится.

— Винсент очень восприимчив.

— Да уж, куксится на пустом месте. Он у меня такой, черт побери.

Вероника обвела глазами комнату.

— Эй, кажется, я тут бывала… О-о, виски! Нальешь?

Я хотел было намекнуть, что это вредно для будущего ребенка, но передумал и молча протянул ей пластиковый стаканчик.

— Послушайте, я определился и точно решил стать менеджером Винсента. Теперь мне нужно обсудить с вами еще кое-что.

Она с легкостью осушила стакан.

— Мы… в «Новом Ренессансе»… У нас есть одна мысль, которой я хотел бы с вами поделиться, — нерешительно начал я.

— Валяй.

— Может быть, это прозвучит дико, но мы относимся к нашей инновации очень серьезно.

— Поехали.

— Дело в том… Скажите, вы знакомы с утверждением, что искусство порождается страданием?

— Нет.

— Ладно, не важно. С тех пор, как возникло искусство, то есть с тех самых пор, как люди стали создавать художественные произведения, распространение получила идея, что творить — значит страдать. Художник обязательно испытывает муки, связанные с какой-либо потерей в жизни, несчастной любовью или физическим недомоганием. То есть страдание служит источником вдохновения для творца, он черпает в нем силы.

— Как Курт Кобейн?

— Именно. Я вижу, вы понимаете, какие цели преследует «Новый Ренессанс».

— Ну да, примерно, — произнесла Вероника, не отнимая от губ стакана.

— Мы считаем себя своего рода покровителями искусств, как в старые времена. Основатель академии, очень влиятельный человек с серьезными связями, имеет свою точку зрения по этому вопросу. Она не афишируется и, в нескольких словах, заключается в том… если можно так выразиться… В общем, если говорить начистоту…

— Плеснешь еще виски?

— Да, пожалуйста.

Я налил порцию Веронике и заодно себе — двойную.

— Мы намерены негласно влиять на жизнь вашего сына и причинять ему страдания, чтобы Винсента не оставляло вдохновение и он мог создавать великие произведения искусства.

— Ха.

— Да-да.

— И он ничего не будет знать?

— Нет, если вы ему об этом не расскажете. В тайну посвящены только вы и я, да еще несколько человек во всем мире. Для того, чтобы план сработал, должна сохраняться строгая секретность.

Вероника сделала большой глоток виски и откинула с лица волосы. Пряди рассыпались по плечам.

— Ваше мнение? — спросил я.

— Вот глупость-то. Что ты собираешься с ним делать?

— Пока не знаю. Что угодно, только бы у него всегда было вдохновение. Например, когда он станет постарше, мы позаботимся, чтобы он не встречался с девушками. В первую очередь его необходимо держать в постоянной изоляции. Одиночество — очень важный момент для работы Винсента: оно не только причиняет боль, но и обеспечивает время и атмосферу, требуемые для успешного творческого процесса. Вы следите за моей мыслью?

— Подружки ему и так ни к чему. Наоборот, окажешь услугу.

— Возможно, вы правы. Однако, возвращаясь к вашему вопросу, специфики наших действий я не знаю. Для подобных вещей нет определенного плана. Разумеется, мы не причиним Винсенту физического вреда и не станем подвергать опасности его жизнь. В основном это будут меры психологического характера. Могу гарантировать, что Винсент попадет в хорошие руки, потому что я лично буду выполнять всю грязную работу и одновременно заниматься его карьерой. Но для того, чтобы осуществить это намерение, нужна ваша помощь.

— Что мне надо делать?

— Грубо говоря, вы поможете мне обманывать Винсента. Понимаю, звучит некрасиво, однако мы полагаем, что цель оправдает средства. Винсент подарит миру много прекрасных творений и сделает счастливыми тысячи людей, а мы с вами будем немножечко его подталкивать. Кроме того, в случае вашего согласия вы будете получать ежемесячные выплаты в дополнение к процентам от всех контрактов, которые он заключит в дальнейшем.

— Сколько?

— Примерно две с половиной тысячи долларов.

Вероника осушила стакан и захрустела кубиком льда.

— Уговорил. Почему бы и нет? Я согласна.

— Вы не обязаны принимать решение прямо сейчас. Можете обдумать все не спеша.

— Знаешь, все равно Винсента ждет в жизни куча дерьма. Какая разница, ты или кто-то еще будет окунать его в это дерьмо? Не ты, так другой, может, даже хуже тебя. От дерьма никуда не деться, так пусть за это хотя бы платят, а?

— Вы совершенно правы. Это наиболее разумное оправдание тому, чем мне предстоит заняться. На самом деле, Вероника, затея мне не по нутру.

— А по-моему, выйдет больше добра, чем худа.

— Что ж, остается только надеяться. Вы действительно согласны? Я не тороплю вас с ответом.

— Не сомневайся. По рукам. Но если уж Винни придется совсем туго, мы сможем прекратить пытки?

— Да, конечно. Если вы сочтете, что Винсенту слишком тяжело, мы прекращаем проект. Мы и сами остановим его, если увидим, что дело заходит чересчур далеко.

— Где, говоришь, мне расписаться?

Судьба Винсента решилась в номере «Экономи инн» около двух часов ночи. Я прочел Веронике все контракты: первый, по которому я назначался менеджером Винсента; второй, где она давала свое согласие, и третий, по которому обязывалась хранить молчание. Поставив необходимые подписи, она произнесла:

— Мальчишке не повредит хлебнуть немного лиха. Он не знает, что такое жизнь. Когда я была в его возрасте, мой папаша уже покончил с собой, а матери я почти не видела. Если она и появлялась, то гоняла меня по всему дому.

— Печально, — сказал я, и Вероника поведала мне свою историю — о том, как получились все ее дети, включая того, что находился сейчас у нее во чреве, напичканном химией. Наконец она умолкла. Я по-прежнему не сводил с нее глаз.

— Большое спасибо за визит, Вероника. И за ваше согласие. — Я кивнул в сторону контрактов.

— Давай, что ли, пожмем руки, чтобы все было как положено, — предложила она.

— С удовольствием.

Она встала и протянула мне руку. Горячую. Когда я пожал ее, Вероника двумя пальцами погладила мою ладонь и оперлась одной коленкой о кровать.

— Знаешь, у нас такая серьезная сделка, что надо бы оформить ее как-нибудь поинтересней.

— Гм…

Вероника толкнула меня к спинке кровати и уселась ко мне на колено. Я медленно провел рукой по ее бедру. Она сняла футболку и выгнула спину, так что ее налитые груди, еле сдерживаемые черным бюстгальтером, оказались у меня перед лицом. Она шаловливо растрепала себе волосы. Я уже весь горел желанием.

— Ты меня хочешь? — прошептала она.

— Еще как, — отозвался я.

Вероника нежно меня поцеловала и начала ритмично тереться промежностью о мои бедра. Она пахла ментоловой мазью. У нее был вкус виски.

Она снова изогнулась, заведя за спину округлые руки, чтобы расстегнуть бюстгальтер. Ее образ расплывался перед моим взором, затуманенным алкоголем, но на секунду мне удалось сфокусировать взгляд на ее воспаленных, бездонных глазах. Запрокинув назад голову, она закатила белки.

— Слезь с меня, — сказал я.

Вероника мгновенно перестала тереться об меня и опустила руки.

— Что?

— Марш домой, к детям.

— При чем тут дети? Они уже спят.

Она еще крепче стиснула бедрами мой торс. Я оттолкнул ее.

— Вероника, уходи!

— Как скажешь, — раздосадованно хохотнула она, слезла с меня и надела футболку.

Я встал.

— Ты что, педик?

— Нет, не педик.

— Ты меня не хочешь? — с неподдельным разочарованием на лице спросила она и страдальчески подняла брови.

— Хочу.

Вероника вдруг обвила меня руками, навалилась коленом на мое бедро и принялась страстно целовать. Я высвободил язык, отпихнул ее и заорал:

— Прошу тебя, убирайся ко всем чертям!

— Подумаешь! — Она пожала плечами и ушла.

Я прикончил остатки виски и в очередной раз набрал номер безработной звезды кино Стивена Силвейна. Я решил, что попрошу его найти кого-нибудь другого для этой работы. Увы, Силвейна опять не оказалось дома. Я сел и написал то самое письмо Винсенту, пьяный в доску и снедаемый вожделением.

Когда пятнадцатилетняя Вероника изо всех сил тужилась, выталкивая на свет младенца № 3, известного под именем Винсент, я кое-как пытался закончить последний семестр в колледже. Школу я терпеть не мог, потому что очень не любил находиться среди людей. Я ненавидел атмосферу класса, необходимость сидеть вблизи друг от друга; ненавидел длинные ряды парт, источающие тепло тела, головы, повернутые в одну сторону, с одинаковыми мыслями внутри… Несмотря на неприязнь к одноклассникам, я хорошо успевал, не прилагая особых стараний, поэтому мне стыдно, что, стойко продержавшись в течение шестнадцати лет учебы, я умудрился вылететь в последнем семестре выпускного курса.

Тогда мне как раз исполнился двадцать один год, и приобретать спиртное стало намного проще. Я взял за привычку появляться на занятиях под хмельком, что заметно скрашивало часы, проводимые в желтых стенах школы. Последние четыре года я тихонько сидел за партой — неизменно возле желтой стены, и вместо конспектов писал в блокнот гадости про одноклассников. От слов «групповая работа» меня выворачивало наизнанку: когда требовалось выбрать себе пару или объединиться в группу для выполнения какого-нибудь скучного детского задания, я предпочитал с небрежным видом покинуть класс и возвратиться только к концу урока. Определенное количество алкоголя в крови делало учебу гораздо более сносной. Не привлекая внимания к своей персоне, я плевал на всех и вся, и это позволяло мне чувствовать себя непринужденно.

Спиртное облетало и времяпрепровождение в общежитии. Я чаще выходил из комнаты и даже выпивал в компании. Как правило, от музыки, доносившейся из-за соседских дверей, мне хотелось запереться в своей конуре и не вылезать оттуда вообще, но, залив в глотку достаточное количество виски, я, к своему удивлению, вполне мог слушать то же, что и остальные, — разумеется, недолго.

В тот последний семестр я регулярно мучился похмельем и на утренних занятиях соображал с большим трудом. Лампы под потолком в классе всегда раздражали мои воспаленные глаза. Я заметил, что в самых неприятных заведениях обязательно светят отвратительно яркие лампы — длинные флуоресцентные трубки. В школьных классах, больничных палатах, в приемных у врачей, в казенных и общественных учреждениях — короче, во всех местах, наводящих на меня ужас, установлены именно такие лампы. Они никогда не польстят тебе, а наоборот, подчеркнут мельчайшие недостатки. Эти лампы словно визжат: «Смотри, любуйся — вот она, реальность! Гляди, гляди на это уродство!» Такой свет не дает теней, безжалостные лучи освещают все до последнего сантиметра, от них никуда не скрыться. В конце концов я начал приходить на занятия в темных очках.

Меня выгнали из колледжа после того, как один из преподавателей посреди урока все-таки обнаружил, что я пьян. Он с чувством рассказывал о том, как трудно было умертвить Григория Распутина, и тут вдруг мне в голову пришла случайная мысль, показавшаяся в тот момент настолько глубокой, что я решил ею поделиться.

— Эврика! Я понял! — выкрикнул я, заставив всех обернуться на меня в дальний угол. Наверное, это была моя третья по счету фраза за весь семестр. В классе я подавал голос исключительно чтобы сострить, а повод для юмора находился крайне редко.

— Что именно вы поняли, Айффлердорф? — поинтересовался преподаватель.

— С каждым, кто здесь присутствует, произошло нечто страшное.

Я насладился зрелищем двадцати пар глаз, устремленных на меня. Все изрядно растерялись и не знали, как отреагировать на мою выходку.

— Нет, я серьезно. У каждого здесь сидящего голова забита всякими омерзительными… мыслями. Именно мысли сделали вас теми, кто вы есть, но вы даже не осмеливаетесь произнести их вслух. Словно… ну… Послушайте, вам не приходилось когда-нибудь задумываться о том, что перед тем, как посрать, вы некоторое время ходите и носите в себе дерьмо? Та же фигня. И все равно мы просто… сидим, точно у нас внутри нет никакого дерьма, точно ничего и не случилось. Мы сидим за партами, как будто все чудесно и замечательно. Понимаете, о чем я?

Несколько студентов, включая меня, загоготали.

— Ну и в чем тут смысл? — спросил невзрачный, средних лет профессор.

— Минуточку, сейчас объясню. В чем смысл? — проговорил я заплетающимся языком. — Единственный выход, который я вижу, таков: нужно взять эту гадость, то бишь дерьмо, и придать ему смысл. Его надо использовать. Иначе смысла-то и нет. Когда сидишь на толчке…

— Айффлердорф, я вынужден вас попросить оставить класс.

— Понял. Извините.

Спотыкаясь, я вышел за дверь. Назад меня уже не пустили. Впоследствии мне нравилось думать, что именно в эту минуту Винсент покинул материнское лоно и, перемазанный кровью, пища и хныкая, вступил в наш грешный мир.

Стивен Силвейн впервые привлек внимание зрителей, снявшись в романтической комедии «Люблю всем сердцем», которая сразу же завоевала признание публики. Силвейн, по ходу фильма разгуливающий с голым торсом, быстро покорил женскую часть населения стройным мускулистым телом, грубовато-красивыми чертами лица и хладнокровной манерой поведения. Он получил эту роль, попавшись на глаза директору по кастингу в одном из тренажерных залов Лос-Анджелеса. Двадцатидевятилетний Силвейн качал мышцы и звался Стив Яблонски.

Небольшое, но яркое появление в фильме «Люблю всем сердцем» повлекло за собой череду приглашений на более крупные роли. Силвейн сыграл одного из героев в масштабной картине «Катастрофика». Разрекламированный как непревзойденный фильм-катастрофа, этот шедевр включал в себя изображение таких жутких природных явлений, как землетрясения, смерчи, ураганы, цунами, наводнения и пожары, причем все они одновременно обрушивались на Нью-Йорк в результате метеоритного ливня, прошедшего над Атлантическим океаном. Персонаж Силвейна — Джонни, один из целой команды «избавителей Земли», жертвует своей жизнью, чтобы спасти Нью-Йорк от огненного смерча. В прокате картина имела ошеломительный успех.

Силвейн, восходящая звезда американского кинематографа, добился очередного громкого успеха, снявшись в дуэте со знаменитым Куртом Расселом в весьма откровенном психологическом триллере «Случайная жара». В тридцать три года ему досталась роль двадцатилетнего новичка-полицейского. Рассел играл сурового, но опытного служаку, который наставляет молодого напарника в вопросах закона, любви и жизни. Кассовые сборы «Случайной жары» оказались на удивление скромными, однако после нее карьера Силвейна круто пошла вверх благодаря встрече с Бобом Кунцвайлером, главой «Дедлайн пикчерс» (дочерней компании «Ай-Ю-Ай-Глоуб-Тернер»).

По указанию Фостера Липовица, Кунцвайлер дал Стивену его первую главную роль в фильме «Жажда крови», после чего Силвейн стал настоящим героем, объектом поклонения и женщин, и мужчин. Роль Джонни Лэйна, бесстрашного полицейского, неусыпно стоящего на страже закона, Силвейн в полной мере использовал для того, чтобы продемонстрировать свои достоинства: атлетическое телосложение, навыки боевых искусств и актерский талант. Он изображал крутого, но обаятельного парня, который запросто может жить по соседству. Зрители громко приветствовали появление Джонни Лэйна в каждой сцене и затаив дыхание ждали очередной меткой остроты, которая предваряла мощный удар кулаком, пинок, выстрел из винтовки или взрыв бомбы.

«Эй, стажер, считай, что первую проверку ты прошел». (БАБАХ!)

Я принадлежу к тем счастливчикам, которым повезло иметь по-настоящему заботливую мать. Когда меня исключили, ее гнев обратился не против сына, а против администрации колледжа, в котором царил столь агрессивный стиль поддержания порядка. Я вернулся в свой уютный дом в пригороде Сент-Луиса, и мать окружила меня искренней любовью — такого, как есть, со всеми моими недостатками. Но когда я решил на какое-то время вместе с группой перебраться в Калифорнию, она заявила, что родного дома у меня отныне нет.

Прежде мать всегда поддерживала музыкальную карьеру любимого сына. До того как я объявил о переезде в Лос-Анджелес, она смотрела на мое увлечение гитарой как на здоровую форму эскапизма, необходимую подростку. Все пять лет — с тринадцати до восемнадцати, — которые я отыграл в группе «Ботчилизмс», она дважды в неделю отпускала меня на вечерние репетиции, а по выходным — на выступления, часто проходившие за пределами города, где-нибудь в захудалом клубе, под навесом в парке или в стенах местного отделения ВАЗВ[1]. Кроме того, мама одобрила мою идею сколотить вторую группу, «Дамстрак джаггернаут». Она знала, что я ненавижу колледж и что музыка — моя единственная радость.

А потом мое образование неожиданно закончилось, и ее надежды на то, что я стану солидным преподавателем истории, развеялись в прах. Мать больше не видела во мне рок-музыканта. Она считала, что, бренча на гитаре, я зазря растрачиваю себя, и оказалась права. Мне не следовало гоняться за сомнительным успехом в Лос-Анджелесе, имея такой крепкий тыл в Сент-Луисе — дом, очаг, любящую мать и замечательного старшего брата. Мать относилась ко мне лучше, чем кто бы то ни было в жизни, но я вбил себе в голову, что после удачного дебюта «Джаггернаута» в большом городе обязательно заполучу выгодный контракт со звукозаписывающей фирмой, стану богатым и знаменитым, и она сможет гордиться мной, а я накуплю ей всего, что она пожелает, и этим исправлю то зло, которое ей причинил, страдания мои окажутся не напрасны, и все у нас пойдет как нельзя лучше.

К тому времени, как первая часть «Жажды крови» начала триумфальное шествие по кинотеатрам, за Силвейном утвердилась репутация голливудского хулигана. Известный своими разгульными вечеринками, скандалами с папарацци и бесчисленными интрижками со знаменитыми актрисами, он сам себе служил отделом рекламы. Кроме того, фантастические гонорары позволили ему превратить старую привычку к кокаину в стиль жизни, и в реабилитационной клинике он был таким же частым гостем, как и в трусиках своих звездных подружек.

«Труба зовет, вперед!» (БУМ! БАБАХ!)

После трех продолжений «Жажды крови» и комедии «Люблю всем сердцем-2: Затерянные в Лондоне» Силвейн сыграл главную роль в военном фильме «От моря до моря» и впервые получил высокую оценку критиков за созданный им образ сержанта Джека Слэйта, наркомана-морфиниста. Затем, после продолжительного пребывания в клинике, Силвейн неохотно подписал контракт на участие в последней, пятой части «Жажды крови». Съемки картины под названием «Жажда крови-5: Последний ритуал» вскоре оборвались по причине несчастного случая, который произошел прямо на площадке и сделал Силвейна инвалидом.

«Вариантов нет». (ТРА-ТА-ТА-ТА-ТА-ТА!)

Все случилось во время съемок яркой сцены: Джонни Лэйн и его девушка занимаются сексом на мопеде, который мчится по охваченному огнем складу взрывчатых веществ. Это был своеобразный отличительный знак «Жажды крови» — Джонни непременно занимался сексом с главной героиней посреди полного хаоса, в эпизодах с бешеной динамикой. Гордый по натуре Силвейн всегда настаивал на исполнении трюков без дублера, особенно если эти трюки приходились на сексуальные сцены.

«Я тащусь с этого дерьма!» (БАБАХ!)

В результате падения с мопеда и серии взрывов правую сторону тела Силвейна практически разнесло в клочья. Распространяемые таблоидами сплетни о том, что знаменитый актер лишился пениса, не соответствовали действительности, зато менее громкие слухи о том, что Силвейну ампутировали ногу, оказались правдивы. После несчастного случая он потерял звездную роль в фильме, основанном на сериале «Полиция Майами: Отдел нравов», обещанную ему ранее. Несмотря на то что протез под брюками смотрелся вполне естественно, а рубашка скрывала шрамы, поток сценариев, присылаемых его агенту, неожиданно иссяк. Затем так же внезапно перестал звонить и сам агент. В сорок один год карьера Стивена Силвейна закончилась.

Что стало ужасающе очевидно, когда Силвейна не пригласили на съемки второй части «Катастрофики». Это было бы логично, поскольку его персонаж погиб в первой части, не будь «Катастрофика-2: Генезис» приквелом.

«Счастливо оставаться, уроды!» (КРРБАНГ!)

Теперь я понимаю, как сглупил, сунувшись с группой в Л-А, хотя в свое время этот шаг казался мне правильным. Дома я чувствовал себя неуютно. Находясь рядом с матерью, я испытывал угрызения совести, ведь меня только что выперли из лучшей частной школы в штате. Мама ужасно гордилась мной, когда я поступил туда, да еще с правом на полную стипендию. Отныне я стал семейным позором. Когда-то она хвалилась друзьям, что в старших классах я с таким блеском прошел тесты на профессиональную пригодность к военной службе, что нам домой даже позвонили из ФБР. Теперь же в разговорах она старалась не упоминать моего имени.

Раньше она знала меня другим — рассудительным и чутким. Когда-то я не представлял себе, как можно ездить в автомобиле, не пристегнув ремень безопасности. Я говорил «будьте здоровы» на каждый чих. На первых репетициях я потягивал яблочный сок, тогда как мои приятели напивались вдрызг. Я был послушным и вдумчивым, безобидным и усердным, вежливым и благоразумным.

Музыка меня отупила — постепенно, но неизбежно. Вечером накануне выступления я так волновался, что не мог заснуть; борясь с бессонницей, хватал лошадиные дозы найквила и опять не ложился, балдея от волшебного лекарства, а наутро тайком принимал мамины таблетки для похудения с тонизирующим эффектом, поскольку всю ночь не смыкал глаз. Перед концертами я дико нервничал, меня рвало, мне предлагали выпить, чтобы успокоиться, и я пьянел вдвое быстрей и сильней от того, что пил на пустой, вывернутый наизнанку желудок. Я почти отказался от еды, желая, чтобы выпивка крепче «вставляла», и тупел, тупел, тупел, радуясь тому, что с каждым днем держусь на сцене все уверенней. Я дошел до точки, когда мне захотелось ощущать под ногами сцену постоянно, даже если для этого ее потребуется приклеить к подошвам моих «конверсов» клеем, который я нюхал. Я получал вознаграждение — аплодисменты и внимание публики, и бросал книжки, не дочитанные даже до середины. Вот так я отупел от музыки.

Юношеское безумие достигло предела в Калифорнии. Два года, проведенные в Лос-Анджелесе, отпечатались в сознании мутным бесформенным пятном. Стоит ли упоминать, что ни одна студия не взялась записывать мою группу, несмотря на все наши труды. Мы даже отправились в двухмесячный тур, однако на своей шкуре почувствовали действие «уловки-22», которая губит большинство музыкальных коллективов нашего уровня: чтобы гастрольный тур прошел с успехом, надо быть раскрученной командой, а чтобы раскрутиться, нужно удачно съездить на гастроли.

Устав от бесконечных отказов и нищенских условий, мы вернулись в Миссури. Я снял квартиру на пару с ударником и взялся писать рецензии на пластинки для музыкального журнала «Вольюм», печатавшегося в Сент-Луисе. С сожалением признав, что славы знаменитого музыканта мне не стяжать, я погрузился в скучную писанину, благодаря чему вырос в одну из самых важных фигур развлекательной индустрии нового века. И все же остался в тени.

РЕЦЕНЗИЯ НА ПЛАСТИНКУ

Редактор предупредил меня, чтобы я прекратил писать такие злобные рецензии, особенно на пластинки, выпускаемые «Континентал рекордс», дочерней компанией «Ай-Ю-Ай-Глоуб-Тернер». Последняя, помимо прочего, владела издательством «Глоуб инкорпорейтед», в котором выходил журнал «Вольюм». Я пообещал редактору сбавить тон, как только он принесет на рецензию хотя бы один диск, отличающийся новизной, оригинальностью и качеством выше среднего. Такой пластинки я не дождался, поэтому в конце концов меня уволили.

Лишившись работы в журнале, я позволил себе несколько месяцев проболтаться без дела, так как сумел отложить приличную сумму. Мои накопления не были результатом скаредности, просто я никогда много не тратил. Я уже давно приобрел все диски, которые мне нравились, и теперь покупал только книги.

Вообще-то я вел довольно жалкое существование. Кульминацией недели я считал вечер, когда мог полапать за задницу подружку моего соседа по квартире. Мы втроем усаживались смотреть шоу Конана О’Брайена, как правило, напивались, после чего эти идиоты — сосед и его девица — начинали тискаться прямо при мне. Прижимаясь к нему, она спьяну не соображала, что это не он гладит ее по заднице, а я, с другого края дивана.

За исключением возможности пощупать девичий зад, рядом со счастливой возбужденной парочкой я чувствовал себя не в своей тарелке, а им явно хотелось, чтобы я убрался. Однако я не имел ни дохода, ни приятелей, к которым мог бы обратиться, так что съезжать с квартиры мне было некуда. Я застрял там со своей музыкой и книгами, вынужденный слушать умиротворенное мурлыканье любовников. Я мучился разочарованием и не видел перед собой будущего, а кроме того, у меня понемногу заканчивались деньги. Когда зазвонил телефон, я с надеждой схватил трубку.

— Алло.

— Здравствуйте. Я могу поговорить с Харланом Айффлером?

— Слушаю вас.

— Добрый день. Меня зовут Ричард Резник. Я представляю компанию «Новый Ренессанс». Мы…

— У меня нет ни гроша. Пожалуйста, вычеркните меня из своих списков и катитесь к черту.

— Подождите! Не вешайте трубку, мистер Айффлер. Клянусь, нам не нужны ваши деньги, мы ничем не торгуем. Я звоню, чтобы пригласить вас на работу.

— Почему именно меня?

— Нам нравится, как вы пишете.

— Вы имеете в виду мои рецензии?

— Да.

— Как, вы говорите, называется ваша фирма?

— «Новый Ренессанс». Это новая организация, которая намерена содействовать возрождению качества развлекательной продукции.

— И каким же образом?

— Для начала мы открываем академию, специальную школу для особо одаренных детей. Их будут учить и воспитывать, чтобы вырастить творцов завтрашнего дня.

— Творцов завтрашнего дня?

— Да. Судя по вашим рецензиям, творцы дня сегодняшнего вам не очень-то по душе.

— Вы что-то сказали о работе…

— Вы заинтересованы встретиться с нами?

— Не уверен. А в чем будут заключаться мои обязанности?

— Пока точно не знаю. Насколько мне известно, вас ждет работа с детьми.

— Я люблю детей.

— Замечательно. Мы искали такого человека, как вы. Руководство «Нового Ренессанса» разделяет ваши взгляды, высказанные на страницах журнала, и мы бы хотели найти должное применение вашим способностям.

— Может, пришлете мне ваши брошюры или другие материалы?

— К сожалению, это невозможно, мы не выпускаем печатной продукции. Предлагаю другой вариант: как вы посмотрите, если наш сотрудник приедет в Сент-Луис побеседовать с вами?

— Пожалуй, идея неплохая.

— На какой день удобнее назначить встречу?

— На какой угодно. Я не слишком занят.

— Отлично. Я переговорю с агентом, в паре с которым вам предстоит работать, и мы решим, когда он к вам вылетит. Кстати, его зовут Стивен Силвейн.

— Звезда боевиков?

— Да.

Поначалу я не узнал Силвейна, когда он вышел из дверей аэровокзала. От его некогда пышной черной шевелюры осталось лишь несколько жидких прядей на макушке. Лицо слегка обрюзгло, и, похоже, он решил отпустить бородку. Прежде подтянутый, мускулистый живот расплылся в изрядное брюшко, заметное даже под яркой голубой рубахой навыпуск. Помимо рубахи на нем был элегантный черный костюм, солнцезащитные очки-консервы и новенькие теннисные туфли «Найк» на босу ногу.

Я стоял посреди дороги, лохматый, в драных джинсах. Силвейн, очевидно, рассчитывал увидеть кого-то поприличней и чуть не прошел мимо.

— Мистер Силвейн? — окликнул его я.

— Он самый.

— Я — Харлан Айффлер.

— А, привет. Как поживаешь?

Мы обменялись рукопожатием.

— Спасибо, неплохо. А вы?

— Мне надо промочить горло. Пойдем чего-нибудь выпьем.

Не успел я спросить Силвейна о полете, как к нему с радостными возгласами уже подбежала какая-то девушка.

— Стивен, я ваша горячая поклонница!

— По-моему, для этого ты слишком молоденькая, — произнес он своим знаменитым хрипловатым баритоном.

— О-о! Скажите, ну пожалуйста, скажите для меня вашу суперскую фразу: «Я тащусь с этого дерьма!»

— Легко.

Стивен наклонил голову и умолк, словно призывая Мельпомену, затем вскинул подбородок, и его лицо приобрело сосредоточенное выражение.

— Я тащусь с этой дряни! — рявкнул он в лицо девушке.

— «С этого дерьма», «я ташусь с этого дерьма», — поправила его она, явно разочарованная.

— Теперь я говорю «с этой дряни», — заявил Силвейн. — Ну, пока.

В следующий миг с визгом подскочила другая девица.

— О-о, Стивен, я вас обожаю! Можно вас обнять?

— Конечно, малышка! Ну-ка иди потрогай мой жирный зад.

Девица прижалась к груди Силвейна, и я заметил, что он понюхал ее волосы.

— Спасибо, — растроганно промолвила она.

— Тебе спасибо. Бывай.

Нам потребовалось полчаса, чтобы добраться до бара, — на пути через сутолоку аэропорта нас постоянно останавливали поклонники Силвейна, выпрашивая то автограф, то фотокарточку, желая обнять его или услышать одну из крылатых фраз. Он не отказывал никому.

— У вас ангельское терпение, — произнес я.

— Я не всегда был таким.

Стивен Силвейн: любимая группа — «Роллинг стоунз», любимое телешоу — «Правдивые голливудские истории» на развлекательном канале «И!», любимый кинофильм — «Храброе сердце».

Наконец мы добрались до бара «Чирз». Силвейн прошел в угловую кабинку и сел спиной к посетителям.

— Итак, ты — Харлан Айффлер.

— Точно.

— Читал твои статейки.

— Правда?

— Правда. Мне всучили кипу этой ерунды, чтобы я знал, с кем придется иметь дело. Тебе, поди, не нравятся мои фильмы, а?

— Почему же, они довольно интересные.

— Скажу тебе честно, Айффлер. — Силвейн элегантным жестом прикурил сигарету. — Мне они не нравятся. Абсолютно.

— Мои рецензии?

— Нет. Мои фильмы.

Подошла официантка.

— Добрый день. Что будем заказывать?

— «Мэйкерс» с водой.

— «Дьюарс» со льдом.

— Эй, а вы случайно не Стивен Силвейн?

— Он самый.

— Куда вы пропали?

— Подцепил СПИД, дорогуша. А что ты делаешь сегодня вечером? Может, покувыркаемся на заднем сиденье?

— Кгхм… я… я сейчас принесу выпивку.

— Верный способ, — усмехнулся Силвейн.

— Здорово, — восхитился я.

— Ладно, проехали. У тебя наверняка уйма вопросов насчет нашей работенки, так?

— Так.

— Затем я сюда и прилетел. Не стесняйся, спрашивай.

— Хотелось бы узнать, как вы оказались в этом «Новом Ренессансе».

— Ну да, разумеется. Хочешь знать, как мистера Красавчика, героя боевиков, угораздило заняться чем-то стоящим?

— Я имел в виду другое.

— Забудь. Тут все честно.

Силвейн плюхнул рядом со мной свою правую ногу.

— Вам помассировать стопу?

— Угадал. Помассируй-ка мне стопу, чудак. Дотронься до моей ноги.

— Я не хочу дотрагиваться до вашей ноги, мистер Силвейн.

— Не бойся, погладь. И зови меня Стивом.

Я отрицательно помотал головой. Тогда он задрал штанину и обнажил желтовато-коричневый протез. Официантка без слов подала напитки.

— «Жажда крови-5». Секс на мопеде. — Силвейн убрал ногу.

— Что там произошло? — спросил я.

— Меня заставили трахать Хизер Грэм, когда она вела мопед, сечешь? Динамит взрывается раньше, чем положено, мопед трясет, и я вверх тормашками лечу через руль. Хизер переезжает мне ногу, я не могу двинуться с места. Еще два взрыва, и меня накрывает. Короче, началась гангрена, и ногу пришлось отрезать.

— Жуткое дело. Представляю, каково теперь мисс Грэм.

— Ага. Я вообще не хотел сниматься в этом фильме, просто студия насела. Вот Липовица и загрызла совесть, понимаешь? Он почувствовал себя виноватым за то, что давил на меня с этим тухлым фильмом, за то, что я стал калекой из-за какого-то идиотского трюка, и за то, что его же люди перестали меня после этого брать. Недавно Липовиц приглашает меня к себе домой — заметь, он делает это очень редко, — приносит извинения и предлагает серьезную должность агента. В общем, берет меня к себе под крылышко. Ты, говорит, будешь работать у меня так долго, как тебе захочется, если только не начнешь опять баловаться наркотой. Так я получил работу в «Новом Ренессансе».

— Кто такой Липовиц?

— Ну ты даешь! Ты бы еще спросил, кто такой Стивен Силвейн, после того как во всех газетах растрезвонили, что мне оторвало член.

— Все причиндалы при мне, — сообщил Силвейн.

— Рад за вас, — отозвался я.

— На самом деле смешная история — эту утку пустил мой же агент по рекламе.

— Зачем?

— Чтобы перекрыть слух о том, что мне ампутировали ногу. Так вот про Липовица. Забавно, что про него никто не знает, ведь он контролирует практически все, что ты смотришь и слушаешь. Тебе знакомо название «Ай-Ю-Ай-Глоуб-Тернер»?

— Конечно.

— Фостер Липовиц там главный. Рулит компанией «Ай-Ю-Ай интернет», киностудией «Тернер бразерс мувиз», звуковым лейблом «Тернер бразерс мьюзик» со всеми их филиалами и филиалами филиалов. Ах да, под ним еще издательство «Глоуб букс», тоже со всеми «дочками». Теперь он занялся «Новым Ренессансом», и скажу тебе по секрету, для него этот проект — свет в окне.

— Погодите. Журнал, для которого я писал рецензии, печатался издательством «Глоуб»?

— Из него он про тебя и узнал.

— Если ваши люди считают меня таким умником, почему же меня оттуда попросили?

— Липовиц скорей всего и не знал, что тебя уволили. Он сидит высоко и понятия не имеет, что творится на нижних ступеньках служебной лестницы.

Силвейн махнул рукой, и официантка принесла нам вторую порцию выпивки.

— Короче, забудь про свои писульки. Скоро ты лично и очень активно будешь участвовать в обеспечении народа качественной развлекухой. Мы решили, что эта работа как раз для тебя. Ты для Липовица — находка.

— А кого он искал?

— Кого-нибудь, кто бы видел плачевное состояние шоу-бизнеса и у кого хватило бы мозгов его исправить. Тебя ведь раздражает современная музыка?

— Угу. Меня просто бесят эти бездарные кривляки, из которых лепят звезд.

— Что скажешь о кино и телевидении?

— Еще хуже.

— Мы оценили твои способности по рецензиям в журнале. Кроме того, не зря же тобой интересовалось ФБР, когда тебе было шестнадцать.

— Откуда вам это известно?

— Нам известно все, Айффлердорф. Твоя склонность к прогулам в начальной школе, тот случай, когда ты продал соседскую собачку… У Липовица много влиятельных друзей, точнее, партнеров по бизнесу. Он может получить любую нужную информацию в любое время дня и ночи.

— У вас не совсем верные сведения. Вообще-то я продал много чужой живности, а попался один-единственный раз.

— Интересно. Расскажи-ка, на чем еще ты не попадался?

— А зачем вам?

— У нас с тобой как-никак собеседование. Я должен знать.

— В колледже я воровал у студентов учебники и продавал их в книжной лавке. Эти идиоты приходили в класс и скулили: «Извините, я не сделал домашнее задание, потому что потерял учебник». Ха-ха.

— Похоже, ты не прочь напакостить.

— Ага. Правда, у меня есть и хорошие качества. Все это я делал, чтобы не клянчить денег у матери. Ей тогда и без моих проблем было несладко.

— Чего же ты не пошел работать, чудак?

— Не люблю толкаться среди людей.

— Ты врать умеешь?

— А что? Работа связана с враньем?

— Если да, ты откажешься?

— Не знаю, — разочарованно вздохнул я. — Мне нужно точно знать, о чем идет речь.

— Ладно, уломал. Оттащи-ка мой зад в отель, и я звякну в контору.

Силвейн допил виски и перед уходом бросил на столик стодолларовую купюру.

— Это все официантке?

— Мне стыдно, что я ляпнул про СПИД. И вообще деньги — не мои, а компании. Тебе полезно кое-что знать о «Новом Ренессансе»: у босса фирмы, созданной не ради получения прибыли, денег куры не клюют. Если станешь на него работать, считай, что обеспечил себя до конца дней. Будешь получать больше, чем рок-звезда. Кстати, я слушал твои диски. Ты собрал отличные группы — и одну, и другую. Уже давно должен был озолотиться.

— Я занимался музыкой не из-за денег.

— Конечно, конечно. А из-за чего?

— Мне нравилось развлекать людей. По правде говоря, я нормально чувствовал себя на людях только тогда, когда устраивал для них шоу.

— Значит, ты как нельзя лучше подходишь для нашей работы.

Силвейн приказал мне подождать его в холле отеля «Омни мажестик», а сам поднялся в номер позвонить. Я сидел и двадцать минут обозревал входивших и выходивших людей, пока наконец не вернулся Силвейн.

— Поднимемся ко мне, — сказал он. — Надо поговорить без посторонних.

— О чем?

— Я только что получил указание рассекретить информацию о твоей будущей работе, чудак.

Мы зашли в лифт.

— Как это вы меня опять назвали?

— Чудак.

— Это вроде тупицы?

— Во-во.

— А почему «чудак»?

— С тех пор, как я здесь работаю, мне, видишь ли, захотелось стать лучше. Липовиц заставил меня задуматься. Он сказал, что произведения, созданные в «Новом Ренессансе», не будут напичканы сексом, наркотиками, насилием и бранью, как обычно делается, чтобы повысить объем продаж. Он сказал, это будет истинное творчество, и главное для «Нового Ренессанса» — растить талантливых писателей, потому что слово — основа всего. Все начинается со слова. Помня об этом, я стараюсь меньше ругаться и выражаться приличней. Больше никакой «жопы», только «зад», а вместо «тупицы» — «чудак».

Силвейн «оттащил мой зад» к себе в люкс и подробно растолковал странную идею насчет тайного манипулирования творческим человеком ради создания шедевра. Он сказал, что ему отводится роль своеобразного посредника между мной и Липовицем, и объяснил, каким образом в качестве агента он будет продвигать работы «страдающего гения» в свет. На все это я отреагировал недоверием и смехом — по большей части смехом. Хохотал чуть не до слез.

— Поверь мне, — сказал Силвейн, — план вовсе не такой безумный, как может показаться. Ты в курсе, что правительство Соединенных Штатов подвергало Фиделя Кастро нелепым тайным пыткам? Ему подсовывали взрывающиеся сигары и клали в еду специальный яд, чтобы у него выпала борода.

— При чем здесь это?

— Я просто хочу сказать, что подобные вещи, безумные на первый взгляд, совершались и раньше. Ты знаешь, что перед съемками на студии Шерли Темпл кололи гормоны, чтобы она не росла? А потом подбирали более высоких актеров и делали особую гигантскую мебель, чтобы Шерли смотрелась мельче?

— И что?

— А то, что для шоу-бизнеса идея контроля над одаренным ребенком и его окружением далеко не нова. Так повелось еще с давних пор. Обрати внимание, почти все классические композиторы в детстве были вундеркиндами. Да, родители и опекуны эксплуатировали их почем зря, зато эти дети подарили миру прекраснейшую музыку. Ты хочешь лишить мир прекраснейшей музыки?

— Может, и хочу.

Дорогой мистер Айффлер!

Приветствую вас. Я пытаюсь стимулировать интеллектуальное возрождение Америки путем создания инновационной системы покровительства талантливым детям, известной вам под названием «Новый Ренессанс». Как мне сообщили, на момент окончания встречи с мистером Силвейном вы еще не решили, подходит ли вам наше предложение. Прекрасно вас понимаю и признаю, что идея необычная, странная и даже, осмелюсь сказать, несколько аморальная. Тем не менее она является краеугольным камнем нашего проекта и радикальным средством, чтобы изменить направление, в котором развивается культура. Простите за избитую фразу, но цель оправдывает средства.

Прежде чем я продолжу, позвольте выразить вам благодарность за серьезную услугу, которую вы оказали музыкальной индустрии. Ваш стиль письма отличается едким сарказмом и, что гораздо важнее, точностью. Ознакомившись с самыми язвительными из ваших рецензий, я целиком и полностью согласился с ними, хотя лично несу ответственность за появление большинства упомянутых дисков. В своих рецензиях вы озвучили мысли, не выраженные мною. Я питаю огромное уважение к писателям и печатному слову, и это еще одна причина, по которой я связываю с вами серьезные надежды. Спасибо за то, что учите меня, мистер Айффлер, ведь, несмотря на преклонный возраст, я тянусь к знаниям. В мои семьдесят мне нужно наверстать все, что я упустил за десятилетия интеллектуального застоя.

То же самое касается всей страны. Вы, несомненно, заметили, что наша индустрия развлечений находится в состоянии глубочайшего упадка. Как человек, с сожалением признающий свою ключевую роль в данном процессе разложения, я считаю своей обязанностью восстановить утраченное, превратить развлечение в нечто достойное.

Десятки лет мой бизнес работал по предосудительной, хотя и широко распространенной схеме: хочешь поднять прибыль — снижай качество продукции. Вместо содержательного материала, заставляющего публику думать, мы зачастую подсовывали ей суррогат, состоящий из тупости, секса и насилия. Джидду Кришнамурти как-то сказал: «Вместо того чтобы выражать творческое начало, артисты выпячивают секс». Таковая истина становится особенно очевидна, если взять современные музыкальные клипы, кинофильмы и телепередачи.

Толи низкосортная развлекательная продукция постепенно привела к уменьшению коллективного интеллекта нации, то ли, наоборот, леность сознания массовой аудитории вынудила нас приспособиться к ее вкусам — не знаю. Как бы то ни было, я намерен сделать все возможное, чтобы донести до людей качественные произведения искусства, произведения, наполненные смыслом. Как это повлияет на них, будет видно.

Люди, о которых я говорю, обязательно увидят и услышат эти произведения, потому что моя система будет работать. Возрождение индустрии развлечений начнется с переделки еще одного разлагающегося института: образования. В «Новом Ренессансе» — академии, которая откроется нынешней осенью, — тщательно отобранный штат лучших преподавателей будет холить и лелеять, обучать и воспитывать одаренных детей, новую культурную элиту. После того, как их врожденные таланты получат должную огранку, выпускники академии начнут вносить свой вклад в кинематограф, телевидение и музыку. Это три главных направления нашей деятельности, поскольку они влияют на массовую культуру гораздо сильнее, чем, скажем, литература, драматическое или изобразительное искусство.

Я лично позабочусь о том, чтобы творения воспитанников «Нового Ренессанса» увидели свет. Думаю, вы уже знаете, какими возможностями я располагаю в качестве главы «Ай-Ю-Ай-Глоуб-Тернер». Я считаю своим долгом посвятить себя «Новому Ренессансу», так как являюсь одним из тех немногих, кто имеет достаточно авторитета, связей и власти, чтобы обеспечить успех этого предприятия, а с помощью моих новостных каналов и печатных изданий я сумею контролировать мировые масс-медиа.

Вы спросите: а с чего ты взял, что сегодняшняя аудитория вообще даст себе труд обратить внимание на качественные фильмы, телепрограммы и музыку? В конце концов, зрители и слушатели явно предпочитают секс и насилие программам, которые заставляют напрягать извилины. Я нашел очень простое решение: использовать в качестве приманки знаменитостей, пользующихся безграничной любовью народа. В то время как типичный американский покровитель искусств не заинтересован в оригинальном, глубоком материале, который раздвигает творческие рамки художника, типичный зритель боготворит Мела Гибсона. Слово, рожденное в умах гениев «Нового Ренессанса», будет пропущено через роскошные тела звезд кино и музыки. Поддержку со стороны знаменитостей я гарантирую — многие из них кое-чем обязаны человеку, который помог им вознестись в недосягаемые для простых смертных выси. Между тем имена талантов «Нового Ренессанса» должны оставаться в тени.

Подобно другим общественным институтам, сфера развлечений опирается на бизнес и достижения технологии. Двадцатый век познакомил нас с такими новшествами, как услуги менеджеров, агентов по рекламе и прочих лизоблюдов, не говоря уже о серийном производстве продукции, рекламных ухищрениях и «всемирной паутине». Я в совершенстве овладел и приемами бизнеса, и техническими элементами, на которых базируется индустрия развлечений, но все это произошло в ущерб искусству.

Не напрашивается ли вывод о том, что шоу-бизнес погубил искусство? Виновные в так называемой современной «развлекаловке» — скорее секс-символы, нежели настоящие артисты. В этом заключается фундаментальная проблема. Вместо искусства мы имеем развлечение, вместо артистов — смазливые мордашки, ничтожества, алчущие славы, денег и удовольствий. Страдание низведено до нуля, доходы возведены в абсолют.

Я намерен любой ценой вернуть миру искусство или по меньшей мере значительно укрепить творческую составляющую массовой культуры. Сие предполагает возвращение артистического духа, к сожалению, почти утраченного в наше время. Для этого необходимо найти настоящую творческую личность и содержать ее в соответствующих условиях. Вот тут на сцене появляетесь вы.

Я твердо верю, что мы способны вылепить идеального творца, регулируя его жизнь таким образом, чтобы обеспечить максимальную творческую отдачу. Если наш проект увенчается успехом, я планирую повсеместно распространить эту инновационную методику для «выращивания» талантов.

Идея страдающего гения выглядит несовременной, не так ли? Как только сегодняшние артисты добиваются признания, на них осыпается золотой дождь славы, богатства и всеобщего обожания, размягчающий творческое начало. Многие из них вообще не имеют такового и если все же испытывают те или иные страдания, то, как правило, сами навлекают их на себя. Вот вам характерный набор для среднего представителя индустрии развлечений: алкоголизм, пристрастие к наркотикам, адюльтер, сексуальные излишества, депрессия. За исключением депрессии все вышеназванные проблемы связаны с гедонистическим образом жизни. Истинное страдание отсутствует.

Мы попытаемся найти и воспитать полную противоположность этим богатым, испорченным социальным животным, которые развлекают нас и формируют нашу низкопробную культуру. Мы будем стимулировать развитие нового творца не через награду — деньги, славу, секс, — но через лишение. Мы не будем давать, мы станем отнимать.

Искусство нуждается в ином архетипе художника. Страдающий, лишенный любви и надежд молодой человек будет жить по старому принципу, столь чуждому многим из сегодняшних «артистов», движимых алчностью, стремящихся разом испытать все радости жизни: «под лежачий камень вода не течет».

«Новому Ренессансу» нужна неприкаянная душа, чтобы взвалить на нее страдания мира и превратить их в шедевры. Такая душа, возможно, будет мучиться от неразделенной любви, нервных срывов, физических перегрузок, одиночества, жизни в нищете и изгнании, болезней, умственных расстройств, и ни один гран страданий не пропадет втуне.

Наверняка вам хорошо знакомы имена страдальцев, обреченных душ, величайших творцов всех времен и народов: Достоевский, Золя, Китс, Кольридж, Браунинг, Дикинсон, Тулуз-Лотрек, Рильке, Кафка, Вулф, Джойс, Манн, Лоуэлл, Плат, Робинсон, Ларднер, Лоуренс, Паунд, Тул, Берлиоз, Бетховен, Шуман, Ван Гог, Мюнш, Ротко… Истинно артистические натуры подвергали себя мукам без помощи «экспериментов», которые смею предлагать я. Если мы сумеем отыскать подходящую личность, возможно, не потребуется и особых манипуляций.

Мы найдем того, кому сама судьба предназначила быть страдающим художником, сведя к минимуму наше вмешательство в его жизнь. Я прошу вас о том, чтобы вы причиняли Человеку Возрождения созидательную боль, причем в самых гуманных и благотворных для него формах. То есть вы должны обеспечивать ему следующие условия: 1) одиночество; 2) вдохновение; 3) непрерывность творческого процесса. Технические детали уточним позднее.

Разглашать какие-либо сведения, связанные с проектом, строго запрещается. Если вы примете наше предложение, то поклянетесь соблюдать секретность.

Наконец, за все муки, которым вы подвергнете нашего питомца, вы окажете ему помощь в ином. У него всегда будут еда и кров. Когда ему захочется поделиться проблемами, вы должны быть рядом, чтобы выслушать и подтолкнуть в верном направлении. Наш гений бесплатно получит ценнейшее образование. Мы не допустим его смерти. Согласитесь, в любой другой ситуации он не имел бы подобных гарантий. Более того, в отличие от прочих страдающих художников результаты труда вашего подопечного непременно дойдут до публики. Он поймет, какое это наслаждение — делиться талантом с целым миром. Ваша обязанность — следить, чтобы автор не слишком заносился и не находил удовлетворения в своем положении.

Мне известно, что до отчисления из колледжа вы изучали историю. Вот вам напоследок информация к размышлению: а что, если бы Адольф Гитлер все-таки состоялся как живописец, которым всегда мечтал стать? О, какой мощью обладает искусство; сколько смертей и трагедий в свое время мог бы предотвратить хороший агент или менеджер!

Клянусь вам, моя цель — сделать мир лучше. Пожалуйста, помогите мне в этом.

Конфиденциально,

Фостер Липовиц

P.S. Если вы откажете умирающему старику в поддержке его проекта, убедительно прошу молчать о том, что вы узнали. В противном случае последствия могут быть непоправимы.

Я позвонил Силвейну и сказал, что принимаю предложение. До меня дошло: если я сейчас упущу эту экстраординарную возможность, мне не останется ничего иного, кроме как искать настоящую работу, постоянно переписывать свое резюме и вести серенькое существование. Я не хотел, чтобы моя жизнь свелась к бесконечным выплатам кредитов, а мечтал заниматься чем-нибудь значительным. После письма Липовица я понял, что серьезных причин для отказа от работы у меня нет. За исключением моральной стороны дела.

Я поставил Силвейну одно условие: никогда не требовать, чтобы я совершал в отношении моего подопечного какие-либо действия, результата которых так или иначе не испытал на себе. В свое оправдание я провел аналогию с полицейскими: во время учебных тренировок их заставляют распылять себе в лицо слезоточивый газ, дабы они знали, какую боль причиняют жертвам.

Силвейн передал мои слова остальным посвященным в тонкости проекта — Липовицу, Ричарду Резнику и Дрю Прормпсу. Резник, миллионер и бессменный адвокат Липовица, также испытывал жгучее недовольство состоянием сферы развлечений. Прормпс был директором по маркетингу «Ай-Ю-Ай-Глоуб-Тернер»; Липовиц сам назначил его на должность вице-президента «Нового Ренессанса». Все трое согласились с моим условием.

К несчастью для Вайноны, когда-то у меня была собака, и ее сбила машина.

Одно из моих самых ранних воспоминаний — раздумья о смерти, которые посетили меня во время семейной поездки в автомобиле. Мать, отец, брат и я в тесной машине ехали по федеральной автомагистрали в Диснейленд, и, глядя в окно, я представлял себе, что произойдет, если кто-то из них, а то и все сразу умрут. Кажется, мне сказали: «Харлан, ты чего-то совсем притих», но я не мог освободиться от этих мыслей и нагнал на себя жуткую тоску.

Смерть для меня — нечто колоссальное. Ее не обойти, не объехать, от нее никуда не деться. Она больше любой вещи или понятия и в два раза огромней, чем жизнь. Смерть незаметно управляет каждым движением и зверя, и человека. И тот, и другой всю жизнь борются со смертью. Им суждено насладиться лишь крошечной частичкой материального мира, потому что смерть сужает время и пространство. Религии возникли для того, чтобы оправдать смерть, превознося загробную жизнь. Смерть есть конечный предел, но она же способна служить сильнейшей мотивацией.

Узнав, что Винсент отнюдь не испытывает моего благоговения перед смертью, я обеспокоился. Маленький хитрец притворялся, что ее нет вообще. Он играл со смертью, совсем как сценаристы «Жажды крови».

Начиная со второго года обучения Винсента в академии, я поддерживал тесный контакт с его преподавателями и раз в неделю разговаривал с ним по телефону — звонки из Сент-Луиса в Кокомо оплачивались за счет «Нового Ренессанса». Я интересовался у Винсента, что он проходит, что пишет и особенно — как идут его личные дела. Преподаватель стилистики отметил, что Винсент уже сейчас обладает хорошо развитыми навыками сочинительства и уверенно владеет такими приемами, как ирония и символизм. При этом учитель обратил мое внимание на тот факт, что практически все рассказы Винсента заканчивались одинаково: главный герой умирает забавной или нелепой смертью.

Винсент сочинил рассказ о говорящем карандаше, который отравился свинцом. В другом его рассказе индюшка умерла от голода в День Благодарения. Незадолго до Рождества Винсент написал историю о елочной игрушке — стеклянном мальчике, который отрастил длинные волосы в надежде, что его примут за ангела и поместят на верхушку елки. Люди же, наоборот, посчитали, что он стал похож на девчонку, и сняли с елки совсем. Тогда мальчик-игрушка покончил жизнь самоубийством и превратился в настоящего ангела по имени Долдон-Купидон.

Передавая указания от имени своих боссов, Силвейн убедил меня, что я обязан преподать Винсенту серьезный урок, касающийся величайшей темы на свете. Страдающий гений уже сейчас должен узнать, что такое смерть; отсутствие такого опыта может очень плохо сказаться как на нем самом, так и на его будущей аудитории.

— Как ты собираешься это сделать? — спросила Вероника, которая со времени нашей последней встречи добилась-таки желаемого и умертвила плод в своем чреве. Сейчас она была блондинкой с короткой стрижкой.

Я извлек из кармана маленький белый конвертик с порошком.

— Оксид мышьяка.

— Это что такое?

— Крысиный яд. Самый чистый способ.

— Я не хочу, чтобы ей было больно.

— Я как следует размешаю его с кормом. Можешь сама, если хочешь.

— Нет уж. Черт побери, и почему тебе приспичило отравить псину, когда на носу Рождество? Считай, праздник испорчен.

— Собаку должен обнаружить Винсент, а он вернется из школы через два часа. Кроме того, близость Рождества усилит эффект, согласна?

— Не знаю.

— Прости, мне так приказано. Ты обещала помогать, Вероника.

Я вспомнил об одном дешевом приеме, который используется в кинофильмах, особенно в боевиках, чтобы заставить зрителя проникнуться сюжетом. Расстреляй ты хоть пятьдесят человек из автомата или обрушь целое здание, полное людей, — публике хоть бы хны, но равнодушно смотреть на смерть маленького умного песика не сможет никто. И почти всегда, к облегчению зрителей, в конце концов собака остается жива.

— Ладно. Вот ее плошка.

Вероника передала мне миску, и я быстро смешал порошок с собачьими консервами, тщательно размяв их ножом и вилкой в отравленную бурую массу.

— Вайнона, скорей сю-уда!

Вайнона неторопливо, с достоинством притрусила в кухню и облизнулась. Чтобы не видеть неприятного зрелища, Вероника с детьми собралась в универсам.

— Когда Винсент придет, ему нужно будет с кем-то поговорить, — сказал я ей.

— Вот и поговори, — бросила она.

— Я поговорю с ним позже, а сейчас мне надо уходить. Винсент — умный мальчик, он может что-нибудь заподозрить.

— Я не собираюсь здесь оставаться и смотреть, а дети — тем более.

— Понимаю.

Вероника подхватила терьера на руки и прижала к груди.

— Я люблю тебя, Вайнона. Прости, малышка. — Чмокнув собаку, она опустила ее на пол. — Пока, Харлан. Дверь не запирай, ага?

— Хорошо. Извини.

— Не забывай присылать чеки!

Я поставил собачью миску на липкий кухонный линолеум. Вайнона устремила на меня взор лучистых глаз, словно благодаря за угощение, и принялась уплетать последний в своей жизни ужин. Она хватала куски так, будто ее не кормили неделю.

Не знаю, что есть и как выглядит Сущность, именуемая Господом; в моем воображении Он — это гигантский вращающийся шар света, излучающий равные количества тепла и холода. По мере того как отравленные консервы исчезали в собачьей пасти, я представлял, как эта совершенная сфера все сильнее и сильнее удаляется от меня, превращается в точку, затем в крохотную искорку, и вот ее нет совсем.

Я видел, как собака билась в конвульсиях, видел ее расширенные глаза. Когда Вайнона содрогнулась в последний раз и затихла, я положил ее обмякшее тельце под рождественскую елку и вышел, оставив дверь незапертой, как велела Вероника.

Летом, после того как Винсент закончил третий год обучения, Вероника произвела на свет пятого ребенка, умственно неполноценную девочку по имени Бритни. Винсенту к тому времени исполнилось девять, он уже был очень начитан, умело писал подробные рецензии на фильмы, прослушал все песни «Битлз» и каждую из них проанализировал.

Я по-прежнему звонил ему раз в неделю. После смерти любимой собаки жизнь Винсента текла ровно, пока одним августовским вечером он не увидел, как его мать корчится на полу, и позвонил в службу спасения. «Скорая» немедленно увезла Веронику в больницу. Когда я позвонил, Винсент, его сестра и братья не видели матери уже три дня и питались только тем, что осталось в доме, — творогом и фруктовыми рулетами.

Я набрал номер крэмденской больницы и узнал, что роды прошли тяжело, ребенок больной, состояние роженицы очень серьезное. Я прилетел в Эвансвилл, штат Индиана, взял напрокат машину, добрался до Крэмдена, забрал детей Вероники, покормил их в закусочной и привел в больницу. Кто-то же должен был это сделать. Кроме того, я решил, что Винсенту стоит почаще бывать в больничной атмосфере.

— Ты — Фостер Липовиц? — ни с того ни с сего пропищала младшая сестра Винсента, Сара, по пути в больницу.

— Нет. Меня зовут Харлан Айффлер, я — менеджер Винсента. По-моему, я уже три раза объяснял. А ты-то откуда знаешь про Фостера Липовица?

— Ничего она не знает, — вмешался старший из детей, Дилан, которому почти сравнялось одиннадцать. — Она слышала, как я говорил, что Липовиц — мамин босс и Винсентов тоже и что он зарабатывает на жизнь убийствами.

— Где ты этого набрался? — со смехом спросил я.

— Читал в одном журнале — мама принесла из супермаркета. В нем было написано, что Липовиц в фаворе у мафии и если что не по нему, сразу убивает человека, а сам сидит так высоко, что его не поймаешь.

— В журналах полно вранья, — фыркнул я.

— Я просто сказал, что там было написано, — возразил Дилан. — И вообще, мать твою, кто ты такой?

— Харлан Айффлер! — Я включил музыку, чтобы угомонить детей, и покачал головой, поражаясь глупости отпрысков Вероники. Затем, однако, я вспомнил, что во время беременности она всякий раз превращала свое чрево в пробирку, где смешивала самую разнообразную запрещенную химию. Я повернул голову в сторону Винсента и подумал: «Черт возьми, сынок, ты — настоящее чудо».

Братья и сестра Винсента недовольно захныкали, требуя, чтобы я поставил другую кассету.

— Замолчите, — велел я. — Вам полезно послушать нормальную музыку.

— Что это за хрень? — спросил Дилан.

— Фрэнк Блэк.

— Не знаю такого, — презрительно скривился он.

— Ничего удивительного. Его не крутят по радио или на Эм-ти-ви.

— Потому что это полный отстой, — высказался Дилан. — Даже на радио не берут.

— Наоборот, его музыка слишком хороша. Он недостаточно плох, чтобы его взяли на радио.

— Слышь, ты, включи, блин, канал 96, там крутят «Ди-прайвд»!

— Да, да, включи! — горячо поддержал брата четырехлетний Бен, младший из детей Вероники.

Мы с Винсентом обменялись понимающими взглядами, он устало закатил глаза. Я выкрутил регулятор громкости на максимум, чтобы заглушить брань Дилана, к которому теперь присоединился и Бен.

О двух персонах, занимающих верхние позиции в иерархии «Нового Ренессанса», я знал одинаково немного. И тот, и другой оставались для меня загадкой; я полагал, что личное знакомство с ними мне не светит. Подростком я целый год проработал в публичной библиотеке Сент-Луиса и ни разу не встретил директора. Помня об этом, я смирился с мыслью, что, несмотря на служебное рвение, у меня практически нет шансов пожать руку хозяину или вице-президенту такой важной компании, как «Новый Ренессанс».

Из разговоров с Силвейном и благодаря поиску в интернете мне удалось по мелочам собрать некоторые факты из жизни Липовица. Я узнал, что в юности, не имея за душой ни гроша, он нахально подал заявление о приеме на работу в отдел писем издательства «Глоуб букс». За этим последовали десятилетия тяжелого труда, находчивости, изобретательности и — видимо, уже позднее, — предательства: Липовиц яростно штурмовал служебную лестницу, прорываясь к цели. Кто-то его любил, кто-то ненавидел, но уважали все, что, вероятно, и привело к рождению бесконечных газетных легенд. Кроме того, у Липовица были очень высокие критерии относительно сферы развлечений, он считал, что наделен силой изменить уровень культуры в лучшую сторону. Дабы выполнять свою работу добросовестно, я в него верил.

Про вице-президента Дрю Прормпса мне было известно лишь, что ему нет сорока и что он, по выражению Силвейна, пробивной парень. В академии его имя несколько раз упоминалось преподавателями: отмечали, что мистер Прормпс искренне предан делу и необычайно хорош собой. Выпускник Гарварда Дрю Прормпс начал карьеру в отделе маркетинга одной из независимых звукозаписывающих студий, позже получил должность директора по маркетингу компании «Ай-Ю-Ай-Глоуб-Тернер» и довольно быстро стал правой рукой мистера Липовица.

— Вы — отец? — спросил меня доктор.

— Нет, я друг семьи. Мать и ребенок поправятся?

— Миссис Джайпушконбутм скоро выздоровеет, а вот ее дочь, боюсь, никогда.

Врач объяснил, что передозировка метамфетаминов вызвала у Вероники преждевременные роды, у младенца серьезно поврежден мозг и присутствуют значительные уродства.

Я вернулся в приемную. Винсент тихонько сидел на стуле, в то время как его сестра и братья методично рвали журналы, лежавшие на столике, от «Хайлайтс» до «Вог». Сара в буквальном смысле поглощала развлекательный еженедельник «Энтертейнмент уикли», пихая в рот целые страницы.

— Она умрет? — спросил Винсент, когда я уселся рядом с ним. Он неподвижно глядел прямо перед собой.

— Твоя мама или малышка?

— Мама.

— Нет. Ей уже гораздо лучше. Она поправится.

— А девочка?

— Если повезет, не выживет. Она очень больна.

— Не хочу, чтобы она умирала.

— Я тоже не хочу, но если врачи ее и спасут, такое существование не назовешь жизнью. У нее нет ни ног, ни рук, Винсент.

— Ну и что? Можно жить и так. Когда-нибудь я разбогатею и обеспечу ее всем необходимым. Мама говорит, когда начнут продаваться мои песни и фильмы, я смогу купить для нас большой красивый дом.

Очевидно, под влиянием матери в сознании Винсента произошла перемена: если раньше он не ценил жизнь совсем, то теперь стал оценивать ее с точки зрения материальных благ. Знакомые мысли: я тоже хотел бы родиться счастливчиком. Я понимал, что довольно скоро мне придется поработать с Винсентом, дабы изменить его взгляды.

— Большой дом девочке не поможет. У нее весь мозг наружу.

Винсент обратил на меня большие грустные глаза. Его печальный взор по-прежнему не соответствовал возрасту.

— Она моя сестра.

— Я знаю, знаю. Уверен, ты стал бы ей чудесным старшим братом. Но даже если она умрет, ты должен смириться с потерей. И привнести эту боль в свои творения. Помнишь, что я сказал тебе после смерти Вайноны?

— То, что нас не убивает, делает нас сильнее.

— Правильно. Особенно в отношении тебя, ведь ты писатель.

Дилан и Бен боролись на полу, Сара пыталась засунуть себе в глотку карандаш. Винсент нахмурил брови и опустил взгляд на свои дешевенькие теннисные туфли без шнурков.

— Что случилось, дружок? — спросил я.

— Ты напомнил о Вайноне. Я скучаю по ней.

— Прости. — С того дня, как Винсент нашел мертвую собаку, минуло уже полтора года.

— Знаешь, что сказала мама, когда Вайнона умерла?

— Нет.

— Она сказала, чтобы я не переживал из-за ее смерти, потому что если бы Вайнона принадлежала кому-нибудь другому, например, самому крутому парню в школе или кинозвезде вроде Бена Аффлека, она бы любила своего хозяина сильнее, чем меня.

— Твоя мама смолола чушь. Вайнона любила только тебя. Никто не относился к ней лучше, чем ты. Вы были неразлучны.

— А я подумал про маму. Если бы у нее был по-настоящему красивый сын и он бы отлично играл в бейсбол, она любила бы его больше, чем меня? Как ты думаешь, она променяла бы меня на того мальчика?

— Отвечу по тому же принципу, — сказал я. — По-твоему, ты хороший сын для своей мамы?

— Да, наверное.

— Тогда ей нужен только ты. Пусть это и не всегда заметно, но мама тебя очень любит. Она бы ни за что тебя не променяла.

— Даже если бы у меня не было ни рук, ни ног?

— Конечно.

Со временем я сделал вывод, что Фостер Липовиц имел веские основания привлечь на свою сторону Дрю Прормпса. Ознакомившись с характером работы последнего, я понял, что в шоу-индустрии, пожалуй, не найти более опытного продавца заурядной продукции. Именно он обеспечил массовый успех таким сереньким исполнителям, как певица Кристина Гомес и моя «обожаемая» группа «Ди-прайвд». Я всегда подозревал, что некоторые артисты ради славы продают душу; теперь мне стало известно имя покупателя.

Липовиц поставил Прормпса во главе «Нового Ренессанса», потому что заботился о своем детище, знал, что заключение контрактов будет нелегким делом и что публику нужно как следует обработать. Прормпс выполнит задачу, используя нужные маркетинговые приемы, только теперь он станет распространять качественную развлекательную продукцию, а не участвовать в развращении мира. Наняв Прормпса, Липовиц не только приобрел ценного сотрудника, но и автоматически уменьшил размах конкуренции.

По словам Силвейна, идея работы в «Новом Ренессансе» очень захватила Прормпса. Интеллектуал и ценитель высокого искусства, он занимался продажей косноязычной пошлятины, в которую были вложены многие миллионы долларов. «Новый Ренессанс» стал для Прормпса проектом мечты, придал его стремлениям высшую цель, и, конечно, как и большинство работников компании, Прормпс был счастлив, получив возможность прикоснуться к восстановлению культуры.

Вероника попросила, чтобы зашел я, и Винсент заметно огорчился. Угрюмая медсестра отвела меня в палату. Вероника выглядела измученной и бледной, но по-прежнему ослепительно красивой. Теперь у нее были длинные волнистые кудри каштанового цвета с отдельными высветленными прядями.

— Кто там? — простонала она.

— Вероника, привет. Как ты себя чувствуешь? — сказал я.

— Пока действуют обезболивающие — хорошо, — слабым, неровным голосом ответила она и испуганно обвела палату мутным взором.

— Я привел детей. Они за тебя волновались, по крайней мере — один из них.

— Ты видел Бритни?

— Кто это?

— Новорожденная.

— Нет.

Вероника попыталась посмотреть мне в глаза и замотала головой, словно проглотила горькую микстуру.

— Она такая безобразная, такая уродливая. Когда ее принесли, я расплакалась. Я не хотела брать ее на руки, просто не смогла взять. Я не хочу ее видеть, прикасаться к ней. Мне не нужна такая страхолюдина!

— Нечего было сидеть на наркотиках во время беременности.

— Я думала, она умрет.

— Может, и умрет, — утешил Веронику я.

— Что мне с ней делать? Она даже на человека не похожа.

— Ты породила чудовище.

— Заткнись, козел!

— Извини, Вероника. Не знаю, что тебе сказать. Ты загубила жизнь ребенка еще до того, как она началась. Не жди от меня сочувствия.

— На кой черт мне твое сочувствие! У тебя что ни слово, то насмешка над серьезными вещами.

— Тогда зачем ты меня позвала?

— Сама не знаю. Ах да, я хотела кое о чем тебя спросить. Подойди сюда. — Вероника пальцем показала на свою кровать. Приподнявшись на локтях, она напустила на себя томный вид и заплетающимся языком спросила: — Почему ты меня не трахнул?

— Что?

— Почему ты не трахнул меня там, в отеле?

Я расхохотался, однако, увидев, что она совершенно серьезна, оборвал смех.

— Потому что счел это неправильным.

— Почему?!

— По многим причинам. Начнем с того, что ты — мать Винсента.

— Ну и что?

— Зачем ты докапываешься?

— До тебя никто не отказывался.

— Вот тебе и еще одно объяснение. Пойду приведу детей.

— Нет!

— Ты не видела их несколько дней.

— Я не хочу их видеть! Не хочу, чтобы они видели меня! Мне все надоело! — Вероника стукнула кулаками по постели.

— Может, хватит?

— Ты не видел, что из меня вылезло! Страшилище! Я чувствую себя грязной! Я хочу, чтобы ее не было, не было, придурок! Меня тошнит от всего этого!

В палату стремительно вошла пухлая белокурая медсестра с вышитыми на блузке медвежатами.

— Что случилось? — осведомилась она.

— Истерика, — сообщил я.

— Дерьмо! Дерьмо-о! Ч-черт, я по уши в дерьме! — выла Вероника.

— Сэр, я вынуждена попросить вас уйти, — сказала сестра, готовя шприц.

— Нет-нет, нет, нет, нет! — запричитала Вероника. — Не прогоняйте его! Со мной все в порядке. Я буду вести себя хорошо. Я буду умницей.

— Вам пора принимать укол.

— Ну и делайте, только пусть он останется.

Вероника с жеманным видом приняла инъекцию успокоительного.

— Можно он останется? — соблазнительно надув губки, спросила она.

— Ну хорошо, еще пять минут. Вам нужно отдохнуть. А вы, — обратилась ко мне сестра, выходя из палаты, — не давайте ей разволноваться.

— Я хочу переехать, — сказала Вероника, притихшая и подавленная.

— Прямо сейчас?

— Да. Я хочу перебраться в Калифорнию.

— Зачем? Дай-ка угадаю — ты намерена стать актрисой. Или пройти стажировку в искусстве владения язычком?

— Начну все заново. Не хочу застрять здесь на всю жизнь. Ты мог бы отправить меня туда и использовать это против Винсента. Он не перенесет разлуки.

— Как насчет остальных детей?

— А что насчет детей?

— Заберешь их с собой?

— Да, если ты оплатишь переезд и все остальное.

Я задумался.

— Нет, это чересчур. Будем считать, в тебе говорят транквилизаторы.

— Это я говорю. Транквилизаторы не разговаривают.

— Поспи. И будь добра, позаботься о детях.

— Харлан, ты все же поразмысли. Калифорния, новое начало. Мисс Вероника, не оставите ли свой автограф у меня на щиколотке? Ах, конечно.

Продолжая бессвязно лопотать, Вероника заснула. Судя по бормотанию, ей снились кинокошмары с дрянной музыкой и скверными диалогами.

— По-твоему, она говорила всерьез? — спросил Силвейн.

— Да.

По возвращении из больницы я позвонил Силвейну из дома Вероники. Дети, включая Винсента, отправились играть во двор.

— Она — шлюха, — продолжал я, — а шлюхи, особенно из захолустных городков, имеют обыкновение думать, что переезд в большой город — как правило, Нью-Йорк или Лос-Анджелес, — решит все их проблемы.

— Точно, — подтвердил Силвейн. — Я сам из Висконсина.

— Она даже толком не знает, чего хочет. Нет, беру свои слова обратно. Она убедила себя, что хочет покончить с прошлым. Конечно, надеется стать актрисой и прославиться. Опять-таки Вероника ужасная распутница. Такие, как она, думают одинаково. Она мечтает стать знаменитой или, на худой конец, затащить в постель какую-нибудь звезду. По ней, лучше быть известной и несчастной, чем несчастной и никому не известной.

— Или чем неизвестной и счастливой, — хмыкнул Силвейн.

— Именно. Понимаешь, о чем я?

— Еще бы, чудак.

— И что скажешь? Лучше не связываться?

— Не знаю, братишка. По-моему, это отличная возможность, и нам не следует ее упускать.

— Наоборот, если мы уберем эту женщину из жизни Винсента, то сделаем ему огромное одолжение, — возразил я. — У него будет больше вдохновения, если мы оставим ее здесь.

— Вот что: я поговорю с Прормпсом и узнаю его мнение, — сказал Силвейн.

К этому времени Прормпс активно участвовал в нашем проекте.

— Хорошо, — согласился я. — Мне пора.

— Мне тоже. Через час у меня свидание с Джудит Лайт.

В комнату вошел Винсент, и я выключил мобильник. Мальчик с угрюмым видом лег на пол, обхватил голову руками и уставился в потолок.

— Что случилось, кузнечик?

— Не знаю, — огрызнулся он, что было довольно странно для этого в общем неэмоционального ребенка. На миг меня охватила паранойя, я испугался, что Винсент слышал мой разговор с Силвейном. Может, он уже обо всем догадался? С начала проекта не прошло и двух лет.

— Хотя нет — знаю. Мне не нравится с ними играть, — к моему облегчению, произнес Винсент.

— Я был точно таким же. Никогда не играл с соседскими детьми, — поделился я. — Терпеть не мог школьные перемены. Тебе еще повезло — ты не обязан идти на перемену, если не хочешь, и даже можешь отказаться от групповой работы. Академия поощряет развитие индивидуальности.

— Другие дети обожают улицу, а я — нет.

— Мы с тобой похожи. Все, что я люблю, находится дома — книги, диски, фильмы, телевизор. За дверями одни придурки, которые только действуют на нервы.

— Я тоже предпочитаю быть дома, — признался Винсент. — Когда-нибудь я буду жить в большом-пребольшом доме, таком здоровенном, что мне никогда не понадобится выходить на улицу.

— Мы с тобой неправильные люди.

— И солнце я не люблю, — признался Винсент.

— Почему?

— На него даже нельзя посмотреть. Мне по душе луна.

— Ты замечал, что у луны грустное лицо? — спросил я.

— Нет.

— В следующий раз обрати внимание, ладно? Луна хмурит брови и печально глядит вниз.

— Хорошо, посмотрю. Харлан…

— Что?

— Солнечный ожог получить можно, а лунный — нет.

— Верно, — засмеялся я. — Кстати, ты в курсе, что Нил Армстронг первым ступил на Луну, потому что в НАСА решили пожертвовать именно им?

— Нет.

— Остальные астронавты знали, как вернуться назад, если что-то пойдет не так, а он — нет. Поэтому его смерть в общем-то ничего не значила.

— Зато его всегда будут помнить как человека, первым ступившего на Луну.

— Ты прав. А помнишь его знаменитую фразу: «Маленький шаг для человека, громадный прыжок для человечества»?

— Помню.

— Он ляпнул не то. Армстронг хотел сказать «Маленький шаг для меня…», а получилось пафосно. Правда, никто все равно не заметил.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — недоуменно спросил Винсент.

— Затем, что это правда. Я считаю, ты должен знать правду обо всем, разве не так?

— Так, только правда всегда выходит неприятной.

— Ага. Правда — неприятная вещь. Вот, пожалуйста, пример. Не хочу тебя расстраивать, но все люди, которые тебе встречаются, не важно — мужчины, женщины или дети, пусть даже очень красивые, внутри — скелеты. А скелеты безобразны. Пустые черные глазницы, жуткий оскал челюстей, резкие, дерганые движения. Повсюду сплошные ходячие скелеты. Страшновато, а?

Винсент кивнул.

— Погляди вокруг. Некоторые восклицают: «Ах, как прекрасен мир! Как великолепна природа, деревья, вода, трава». Ты когда-нибудь задумывался, что находится под этой прекрасной землей?

— Нет.

— Трупы. Миллиарды и миллиарды трупов. Триллионы. Они никуда не исчезают, лежат прямо тут, под нами. Разлагающиеся трупы. Скелеты. Что в этом красивого?

— Не знаю. — Винсент встал и посмотрел в окно на два темных холмика. Под одним тлели кости его собаки, Вайноны, под другим — скунса по имени Афина. Винсент подружился со скунсом после смерти Вайноны и пытался приручить его, но один из приятелей Вероники пристрелил зверька.

— Не забывай, изнутри все безобразно, — заключил я.

— Извини… — Винсент отошел от окна и с задумчивым, тревожным видом удалился к себе. Он сохранит это выражение и в зрелости и будет вечно походить на человека, который никак не может вспомнить, куда подевал ключи.

Я заглянул в комнату и увидел, что Винсент лежит на постели, зарывшись лицом в подушку. Мне захотелось подбодрить его, поделившись более позитивными теориями: о том, что художник наделен талантом изменять мир, создавать сверкающие чистотой творения, обнажать уродливое, воспевать истину… и так далее, и тому подобное. Я хотел поделиться с Винсентом своим убеждением в том, что художник — это спаситель грешного мира, который наполняет смыслом недолгое, скорбное существование, восстает против самого времени.

Однако лишь вернулся в гостиную, включил телевизор и принялся смотреть расхваленный критиками сериал «Секс в большом городе», в очередной серии которого главная героиня нечаянно выпускает газы в момент близости со случайным партнером.

Наутро позвонил Силвейн: отпускать Веронику в Калифорнию нельзя. Он поговорил с Прормпсом, и тот горячо поддержал идею отъезда. В свою очередь, Прормпс изложил ситуацию Липовицу, а вот тот уже счел, что это слишком сурово, и сказал свое «нет». К добру или к худу, Вероника должна присутствовать в жизни Винсента и помогать нам в осуществлении проекта.

В тот же день Веронику выписали из больницы. Домой она заявилась поздно вечером, когда дети спали. Я сидел за няньку вторые сутки подряд. Когда Вероника подъехала к дому в машине с оглушительно бухающими динамиками, я смотрел диск с четвертой частью «Жажды крови». Мне захотелось убедиться, так ли плох фильм на самом деле. Убедился.

Вероника вошла в свое убогое жилище, и я поднял глаза, ожидая увидеть Бритни, но вместо этого узрел нового дружка свежеиспеченной мамаши, Кайла, со стеклянными от марихуаны глазами. На нем была рубашка из магазина «Аберкромби и Фитч», мешковатые штаны и куча побрякушек. Короткая стрижка, белые крашеные волосы.

Кайл: любимый исполнитель — Эминем, любимое телешоу — «Мужчины», любимый кинофильм — «Пятница».

— Что за дела? — свирепо осведомился он.

— Страшно рад познакомиться, — елейным тоном промолвил я.

— Кайл, это Харлан, менеджер моего сына, я тебе говорила, — объяснила Вероника. — Он собирается подыскать мне местечко в Голливуде.

— Здорово, — буркнул качок уже с меньшей угрозой в голосе и коротко мотнул головой. На вид ему было чуть за двадцать.

— Где Бритни? — обратился я к Веронике.

— В больнице. Ее привязали к какой-то системе.

— Страшилище, — высказался бандюга.

— Ты — отец?

— Ну не-ет, блин!

— Поможешь мне с переездом? — спросила Вероника.

— Думаю, нам не стоит обсуждать это при посторонних, — сказал я, кивая в сторону явного приверженца стиля «гангста-рэп».

— Эй, ты! — рыкнул тот.

Вероника села рядом со мной. У нее тоже были суженные зрачки.

— Кайл, исчезни, — приказала она.

— Лады, пойду забью косячок, — отозвался он, выходя.

— Очаровательный молодой человек. Юный Кайл тебя еще не обрюхатил?

— Заткнись. Так что, поможешь мне убраться отсюда?

— Значит, решила всерьез?

— Да.

— Что ты будешь делать в Калифорнии?

— Я всегда мечтала стать актрисой.

— Еще бы. Не хотелось бы читать тебе нравоучений, но моя мать часто повторяла: жизнь такова, какой ты ее делаешь, независимо от места, где живешь. Однажды я сбежал в Калифорнию, и ничего хорошего из этого не вышло.

— Ну, не знаю. Мне кажется, там я буду счастлива. Знаешь, я прямо вижу себя на фото в «Нэшнл интрудер», как тех знаменитостей, которых подстерегают и незаметно щелкают. Например, фотография: звездная пара — он и она где-нибудь на парковке возле супермаркета, в модных спортивных костюмах, вокруг талии свитерочки, как у студентов, на глазах непременно солнечные очки, и воду прихлебывают из бутылочек. От счастья аж светятся.

Вероника Джайпушконбутм: любимый исполнитель — Джастин Тимберлейк, любимый телесериал — «Уилл и Грейс», любимый кинофильм — «Титаник».

— Ты можешь жить так же и здесь, — возразил я. — Например, увлечься сайентологией, как многие звезды.

— Ненавижу науки, все эти «логии». Твоя контора мне поможет?

— Нет.

— Почему?

— В ближайшие годы ты нам понадобишься. Кроме того, нельзя же разлучать ребенка с матерью, даже с такой никудышной, как ты.

— Винсент почти круглый год в школе.

— У тебя есть другие дети. По-твоему, сгрести их в охапку и уволочь на другой конец страны — ерунда? Между прочим, твоя дочь лежит в больнице. Подумай о ней ради всего святого!

— Мы все равно уедем.

— Счастливо. Уедешь — попрощайся с нашими чеками.

— Вот дерьмо! Блин, я с ума сойду.

Вечером я улетел в Сент-Луис и во время рейса даже нашел в себе силы посмотреть фильм без наушников. Когда через неделю я, как обычно, позвонил Винсенту, в трубке раздался незнакомый мужской голос.

— Что за дела? — Тон был рэперский, нахальный и грубый.

— Я могу поговорить с Винсентом?

— Нет его тут.

— А с Вероникой?

— Ее тоже нет. Кто это?

— Меня зовут Харлан Айффлер, я — менеджер ее сына.

— К-козел! — Ругательство сопровождалось шумным сопением.

— Эй, полегче. Я что-то не то сказал?

— «Я цто-то не то скязял»? — передразнил он меня. Разумеется, чего еще ожидать от человека, насквозь пропитанного подражательством, от прически до одежды и манер, перенятых из рэперских видеоклипов. Я надеялся, что когда-нибудь мы сумеем помочь парням вроде этого. — Скорее ты что-то не то сделал, урод!

— Полагаю, ты — один из удолбанных приятелей Вероники?

— Ты, блин, знаешь меня?

— Пожалуй, да. Ты — Кайл?

— К-квик, козлина.

— И что же такого, К-квик, я, по-твоему, сделал?

— Вероника говорила, ты собирался отвезти ее в Голливуд. Так она и слиняла. Свалила неделю назад, ни тебе прости-прощай, и мелких своих побросала.

— Где дети?

— Копы забрали. Что за дела? Куда ты ее девал?

— Ничего. Я сказал ей, что мы не оплатим переезд. Если она и сбежала, то я ни при чем.

— Не гони!

— Ты знаешь, где сейчас Винсент?

— Нет.

— Послушай, мне надо поговорить с ним. Я…

Квик положил трубку.

Позднее Винсент мне все рассказал. Через два дня после моего отлета из Иллинойса он проснулся и обнаружил, что матери нет. Исчезла ее одежда, косметика и краска для волос. Дни проходили, а к ним в дом заглядывал только бывший дружок Вероники — ему нравилось курить там марихуану. Потом позвонили из больницы, чтобы сообщить Веронике о смерти Бритни. Дилан сказал доктору, что его мама уехала насовсем, после чего доктор вызвал полицию, полиция — представителей социальной службы, которые и увезли всех четверых детей Джайпушконбутм в приют. Родственников у них не осталось, мать Вероники давным-давно покинула город.

Силвейн, который получил инструкции от Прормпса, а тот — от Липовица, велел мне отыскать Винсента, объяснить властям, что через неделю мальчик должен вернуться в школу и что мы позаботимся о нем в соответствии с нашими контрактными обязательствами. Я показал чиновникам необходимые бумаги и забрал Винсента из приюта. Мне даже не пришлось давать взятку, хотя компания на всякий случай и снабдила меня деньгами.

— А что будет с Диланом, Беном и Сарой? — спросил Винсент в машине.

— Какое-то время они проведут в приюте. Если повезет, их усыновят.

— Я еще увижусь с ними?

— Полагаю, да, если найдешь. Другое дело, захочешь ли ты видеть их снова?

— Я должен знать, что им живется не хуже, чем мне. По крайней мере я попал в хорошие руки.

— Как мило с твоей стороны. Я-то уж точно не буду скучать по этим деткам.

Винсент действительно скучал по братьям и сестре. В будущих сценариях к фильмам и телесериалам он сделает их прототипами своих персонажей.

Я ехал к дому Винсента по узкой проселочной дороге в последний раз. Он захотел вернуться за личными вещами, нажитыми за девять лет, чтобы потом перевезти их на новое место, в Кокомо. В школьном общежитии ему полагалась крохотная комнатка.

— Винсент, послушай… Если надумаешь поговорить о маме или еще о чем-нибудь, я рядом.

— О чем тут говорить? Ее нет.

— Ты знаешь, почему она уехала?

— Я давно догадывался, что она нас не любит.

— Тебе больно?

— Конечно. Мама нас ненавидит.

— Удивительно, что у этой, с позволения сказать, матери вырос такой замечательный ребенок, как ты. Она тебя не достойна.

— Ты мне помог.

— Нет.

— Да. Ты дал мне будущее. Мама, наверное, убежала бы гораздо раньше, если бы не ты и не та возможность, которую ты мне дал. Я — везунчик.

— Не говори так. Ты далеко не везунчик. В твоей жизни очень много плохого.

— Могло быть и хуже.

— Будет. Кроме того, везение тут ни при чем. Ты заслужил все то, что мы тебе дали. Везунчики — это люди вроде Памелы Андерсон: мелькнула на гигантском мониторе во время футбольного матча, попалась на глаза нужному человеку, и вот, пожалуйста, — карьера. Звезды кино, от рождения имеющие привлекательную внешность и отличное здоровье, — везунчики. Ты — нет. Прошу, никогда больше не ссылайся на свое везение.

— Хорошо.

Дорога закончилась, но к дому она не привела. Нашим глазам предстал лишь ненавистный Винсенту двор с облезлым сдувшимся бассейном да могилками животных. Кучка горелого хлама — вот и все, что осталось от дома.

— Мне еще не доводилось быть поджигателем, — сказал я Силвейну в телефонном разговоре за день до того.

— Уверяю тебя, шеф, ничего сложного. Плеснешь бензина, чиркнешь спичкой, и готово. Любой дурак сумеет.

— А если меня поймают?

— Сам говорил, дом стоит на отшибе…

— Да.

— Ну и не мандражируй. Тоже мне задача!

— Задача. Ты когда-нибудь поджигал дом?

— Спалил не то три, не то четыре.

— Три или четыре?

— Угу. «Жажда крови-2». Постой-ка, и в третьей части тоже.

— Спалил в кино!..

— Значит, так. Босс хочет, чтобы дом сгорел, поэтому ты должен устроить пожар. Тебе неплохо платят, а после эпизода с собакой ты не выполнял ничего серьезного.

Силвейн был прав, платили мне очень хорошо. В скором времени я рассчитывал купить для матери дом, о котором она всегда мечтала. Осуществилось и мое детское желание жить в гостинице. Мне нравилось, что еду подают в номер, а горничные делают уборку семь дней в неделю. Я снимал номер в отеле «Хайатт» на территории железнодорожной станции Сент-Луиса и даже мог позволить себе напитки из мини-бара и просмотр видео с повременной оплатой.

— А в чем смысл?

— Все очень символично, братишка. Исчезнет с лица земли эта хибара — у паренька ничего не останется. Ни дома, ни матери, ни семьи — ни-че-го. Только его голова. Он и его мысли, понимаешь? Вот чего мы добиваемся. Кроме того, в академии нам будет легче за ним приглядывать.

— Возможно, в доме поселился приятель Вероники. Куда мне его деть? Попросить отойти в сторонку, пока я оболью стены бензином?

— Айффлер, старина, ты, кажется, не врубился.

— Просвети меня.

— Ты думаешь иначе, нежели мы. Приятель мамашки — тьфу, пустяк. Урод, которого можно купить за сотню баков, а то и меньше. Если он там, скажи, что хочешь приобрести дом. Накинь сверху, чтобы он убрался поскорее. Приплати за то, чтобы помалкивал. Любую сумму. Деньги для нас не важны. Зато для всех остальных деньги — это главное, так что наши возможности практически безграничны.

— А если он не возьмет деньги?

— Увеличивай сумму, пока не согласится.

— У тебя все легче легкого.

— Поверь мне, это действительно очень просто.

На деле вышло еще проще. Дом оказался пуст — Кайл исчез, прихватив с собой почти все вещи, даже телевизор. Мне осталось поджечь стены и всякую мелочь, игрушки и книги, которые хотел взять с собой Винсент.

Мысль о покупке здоровенных канистр с бензином вызвала у меня смех, поэтому я купил пять бутылок виски. Понадобилось только три, дом был совсем крошечный. Я как следует облил пол и заклеенные журнальными вырезками стены. Признаюсь, процесс доставил мне определенное удовольствие. Потом я вышел за порог, оставив дверь открытой, бросил внутрь несколько зажженных спичек, подождал, пока пламя разгорится, прыгнул в свой новенький «сааб» и укатил прочь.

На следующий день, выказав должное изумление при виде пепелища, я сказал Винсенту, что подожду его в машине. Я понимал, что мальчику нужно попрощаться со своим домом. Он немного побродил, выискивая среди золы уцелевшие вещи, но их не осталось. Из меня вышел искусный поджигатель.

Винсент задержался возле холмика, под которым разлагался трупик Вайноны, и склонил голову. Погладил ладошкой место, где похоронил скунса Афину, и сел обратно в машину. Пока я выезжал, он не сводил глаз с горелого пустыря. Должен признать, мне самому не довелось пережить пожара. Я оправдывал свой поступок своеобразной аналогией с тем, что так же лишился родного дома, когда после моих калифорнийских эскапад мать не пустила меня обратно.

— Это всего лишь вещи, — сказал я, набирая скорость.

Винсент не ответил и только обхватил голову руками.

— Всего лишь вещи, — повторил я. — Вещи не имеют значения. Слава Богу, в доме не было никого из твоих родных.

— Мне кажется, потому его и спалили. Они знали, что там никто не живет.

— Вот как. Ты считаешь, это поджог?

— Не сомневаюсь. Мебель и телевизор вынесли заранее. Кто-то постарался. Ты?

— Я?!

— Да. Признайся.

— Винсент, с какой стати мне поджигать твой дом?

— Не знаю, но во дворе все пропахло виски, а у тебя на заднем сиденье как раз лежат две бутылки.

— Сам знаешь, я люблю выпить.

— Над домом стоял тот же запах, который я иногда чувствую от тебя.

— Винсент, не мели чушь. Я не поджигал твой дом.

— Клянешься?

— Клянусь. Если дом сожгли умышленно, значит, это сделал кто-то из дружков твоей матери. К вам больше никто не приходил, верно?

— Верно. Вызовем полицию?

— Не вижу смысла. Ты переезжаешь в Кокомо, твои братья и сестра — в приюте. Вызовем копов, потом не оберемся проблем.

— А вдруг мама решит вернуться? Где же ей жить?

— Решит вернуться? Вряд ли.

— Почему ты так говоришь?

— Просто говорю.

— Нет-нет, ты от меня что-то скрываешь.

— Ну хорошо. Ты знаешь не все. Помнишь, в больнице твоя мама попросила, чтобы я к ней зашел?

— Да. Я разозлился до смерти, потому что она попросила зайти тебя, а не меня.

— Тогда она сказала мне, что очень хочет уехать.

— Мама упомянула, куда именно?

— Нет, — солгал я.

— Как она могла нас бросить?!

— Сейчас объясню, только слушай внимательно и навсегда запомни то, что я тебе скажу. Это крайне важно. Договорились?

— Договорились.

— Ваша мама бросила вас, потому что она эгоистка. Этим словом можно кратко охарактеризовать всех людей: эгоисты. Твоя мама была несчастлива, особенно после того, как родила ребенка-урода. Эгоистам не нравится быть несчастными. Такой человек сделает все, лишь бы достичь счастья, даже если придется нарушить моральные принципы, пренебречь своими обязанностями, спять с себя ответственность за других людей. Твоя мама подумала, что в другом городе станет счастливой, потому и сбежала. Она поступила так, как ей хотелось. Ты знаешь, кто такой гедонист?

— Нет.

— Человек, который постоянно хочет получать удовольствие. Гедонисты всю жизнь ищут наслаждений и избегают боли. Твоя мама — гедонистка. Ей нужны только удовольствия. Секс, вечеринки, слава, деньги — все это удовольствия. В сущности, она считала тебя, твоих братьев и сестер обузой. Ходячей, разговаривающей обузой. Полагаю, ты был для нее важнее остальных, потому что в один прекрасный день мог принести ей богатство, но у нее не хватило терпения дождаться, пока ты вырастешь. Еще одна отличительная черта гедонистов — они слабые и безвольные существа.

Винсент смотрел прямо перед собой.

— У тебя есть еще вопросы?

— Сейчас — нет.

— Помни, ты не такой. Ты никогда не будешь эгоистом, не сбежишь ради одной нескончаемой вечеринки. Ты примешь все потери, которые преподнесет тебе судьба, и будешь черпать в них вдохновение. Помимо бегства твоей матери, смерти сестры и пожара, тебе предстоит брать силы из многих других потерь.

— Так нечестно. Меня словно обманули.

— Не чувствуй себя обманутым. Однажды твои произведения подарят счастье миллионам людей. И не забывай: то, что нас не убивает…

— …заставляет нас желать смерти.

В этот миг впервые стало совершенно очевидно, что в сердце Винсента поселилась Скорбь. Все великие носили в себе Скорбь. Однако в отличие от неприкаянных душ, живших в прежние времена, за плечом этого печального отрока стоял преданный делу менеджер. Менеджер и пара-тройка других конспираторов позаботятся о том, чтобы любая боль, испытанная мальчиком, не пропала зря. Винсента, как и всякого подростка, ожидали трудные годы, но по крайней мере он обрел новую, достойную семью, небезразличную к его карьере. Я употребляю слово «семья» в буквальном смысле, так как после бегства Вероники в силу вступил пункт контракта, согласно которому в ее отсутствие компания «Новый Ренессанс» назначалась фактическим опекуном Винсента.

Творческий работник, как его именовали в контракте, теперь целиком и полностью находился на нашем попечении.

«У меня впечатлительная натура. Я ощущаю кожей, когда меня снимают на видео, и сочувствую тающим буквально на глазах туалетным блокам. По крайней мере я неплохо смотрюсь в самодельных контактных линзах, на сто процентов состоящих из чистой любви. Линзы помогают мне видеть девушек, под платьями у которых надеты фрейдистские лифчики, выдающие их намерения. Я вижу, как девушки набрасывают бретельки бюстгальтеров на залитые лунным светом небоскребы, а еще вижу, куда они смотрят вместо того, чтобы смотреть на меня. Они пялятся на смазливого парня, у которого в жизни нет ни забот, ни тревог. Одной рукой он держится за пряжку ремня, а другой молотит противника, с пыхтением стараясь превратить того в отбивную. Ни парень, ни девушка не удостаивают меня приветствием… Ладно уж, пускай прогуливаются в моем воображении рука об руку. А я… я скромно стою, прислонившись к стене, и думаю о том, что заключить девушку моей мечты в объятия — все равно что обнять ядерный взрыв. Мне остались лишь слова. Я в них тону, как в море, на радость и на горе, столочь слова на порох иль взбить в пуховый ворох… Не могу избавиться от чувства, будто я регулировщик воздушных линий, страдающий манией величия. Я обеспечиваю благополучную посадку самолетов-самоубийц на картонные посадочные полосы. Мои волосы еще не отросли, но уже поседели. Меня переполняют пространные мысли, я столько всего совершаю и не добиваюсь почти ничего…»

На протяжении нескольких лет после того, как Винсент лишился матери и родного дома, мне, штатному интригану и ловкачу, не приходилось много трудиться. Страданий — первоисточника вдохновения — Винсенту хватало и без меня. Мать-Природа, бесстыжая девка, с особым коварством издевалась над его организмом, мучая и тело, и ум. Физическое возмужание стало для него тяжелой биологической пыткой, взросление — умственной, не менее изощренной.

В отроческие годы Винсента я оставался самым близким ему человеком. Он поверял мне свои тайны, я советовал ему, как поступить в той или иной ситуации. Мое руководство решило, что мне следует жить в непосредственной близости от нашего главного воспитанника, и я перебрался в Кокомо. Сияв номер в «Дейз инн» неподалеку от академии, я регулярно заглядывал к Винсенту, чтобы быть в курсе его дел.

Писательский талант Винсента неуклонно развивался. Учебные кино- и телесценарии теперь давались ему без усилий, он сочинял блестящие диалоги. Кое-что из написанного им между десятью и пятнадцатью годами намного превосходило массовую шоу-продукцию, но я предполагал, что свой главный шедевр юный гений еще не создал.

Вполне естественно, что милее всего слуху Винсента был звук девичьего смеха. По-прежнему щуплый для своего возраста и жутко неуклюжий, он очень стеснялся противоположного пола. Ему не хватало смелости и уверенности в себе, чтобы пригласить на свидание одноклассницу. Винсент предпочитал восхищаться девушками издали и считал, что непременно будет отвергнут. Вполне возможно, так бы оно и случилось.

Однажды, когда Винсенту было четырнадцать или пятнадцать, я попросил его описать, как он представляет себе хороший день. Он ответил очень подробно, будто задавался этим вопросом много раз:

«Я просыпаюсь и чувствую себя отдохнувшим. Иду на первый урок и ловлю улыбки сразу трех симпатичных девчонок. Они здороваются со мной и обращаются ко мне по имени. Мистер Бэррон включает видеомагнитофон и никого не вызывает к доске, весь урок мы смотрим фильм. На перемене девушка, в которую я влюблен, открыто со мной флиртует. Я сохраняю невозмутимый вид и отпускаю остроумные шутки. То же самое повторяется на уроке миссис Турман: возникает повод пошутить, и я заставляю весь класс корчиться от хохота. На следующей перемене моя тайная пассия робко приглашает меня на ленч. Мы сбегаем из школы, и я веду ее в «Чик-филе». Мы прогуливаем остальные уроки и идем к ней домой смотреть телевизор. Потешаемся над глупой «мыльной оперой» или бессмысленным ток-шоу. Потом я возвращаюсь к себе, пишу и сам радуюсь своим сочинениям. Вечером ложусь в постель и сплю как убитый. Мне даже не снятся кошмары».

К шестнадцати годам за Винсентом прочно закрепилась репутация одного из самых трудных и необщительных учеников. Друзей он не имел, а те немногие приятели, с которыми он дружил в детстве, от него отдалились. Винсент был страшно замкнут и, по его же словам, порой забывал звучание собственного голоса. На мой вопрос «Чему новому ты сегодня научился в школе?» он, как правило, с горьким смехом отвечал: «Ненавидеть себя».

Полагая, что в социальном плане Винсент идеально подходит под определение творческой личности, я не заставлял его заводить знакомства или выходить из комнаты. Вместо этого я купил ему электрогитару с усилителем и научил играть, предложив сочинять песни о своих чувствах. Я рассчитывал сделать его одиночество более комфортным и полезным, поскольку Винсенту предстояло смириться с ним на многие годы вперед.

— Слова «милый» и «унылый» хорошо рифмуются, — как-то пошутил я, когда у Винсента было мрачное настроение.

— «Даль» и «печаль» — тоже, — ответил он.

— Перестань кукситься. Поверь, тебе лучше быть одному.

— Ты всегда говоришь одно и то же, Харлан. Зачем?

— Потому что это правда. Слушай меня. Доверяй мне. А знаешь почему?

— Почему?

— Потому что «атлант» — анаграмма к слову «талант». Ты — талант, я — твой атлант.

Во всяком случае, такой разговор отложился у меня в голове, хотя, возможно, это лишь строчки из сценария к телесериалу, который Винсент написал, положив в основу наши отношения. Точно сказать не могу.

Вспоминая Винсента-подростка, я вижу перед собой тесную комнатку с деревянными полами и без окон. Комната погружена в темноту, единственный свет исходит от телевизора с экраном диагональю в двадцать один дюйм. В отблесках мерцает фигура тощего юноши с большими воспаленными глазами и грязной черной шевелюрой, пряди которой с одной стороны спадают на лоб. Он лежит на облезлой кушетке; на нем все та же неизменная одежда, которую он носил с четырнадцати-пятнадцати и чуть не до двадцати лет: черная майка, измятая белая рубашка с длинным рукавом, широкие темно-серые брюки и некогда белые носки.

Винсент беспрерывно чихает и кашляет, у него постоянная аллергия. Он щелкает пультом, перебирая все семьдесят каналов кабельного телевидения. Экранные лучи проникают в его плоть, отчего кажется, будто у него своеобразный телезагар, только это не загар, а нездоровая отечность, еще более заметная на фоне прыщей. Этот образ особенно характерен для пятничных и субботних вечеров.

— Разве сейчас ты не чувствуешь себя ленивым американцем? — обратился я к скрюченной фигуре.

— Ты же знаешь, я всю неделю писал, — ответил Винсент. — Работа отнимает у меня кучу сил. Мне нравится проводить уикэнд перед телевизором. Пожалуйста, оставь меня в покое.

— Оставлю, не волнуйся, только скажи, тебе вправду нравится? По телевизору показывают сплошную чушь, тем более в субботу вечером.

— Ты сам говорил, что я должен смотреть и учиться, как не надо делать. Разве не на этом строится мое образование?

— Ладно, умник. Я лишь беспокоюсь о твоем здоровье. По-моему, телевизионный экран стал твоим единственным окном в мир. Для писателя это вредно.

Винсент утомленно вздохнул.

— Мне не хочется ничего делать, не хочется выходить на улицу.

— Почему?

— Не знаю.

— В твоем возрасте я был таким же, веришь?

— Сам знаю, я — неудачник, который валяется на диване перед ящиком, но мне так легче. Когда в темноте светится телеэкран, чувствуешь себя как-то уютнее, будто дома.

— Ты скучаешь по дому?

— Я скучаю по отсутствию дома.

Мне захотелось утешить Винсента. Однако я не мог сказать «все наладится» или что-нибудь в этом роде, поэтому молча продолжил наблюдать, как он переключает каналы. От меня не укрылось, что он задерживается на программах, в которых показывают девушек.

— Разглядываешь буфера?

— Нет, просто девчонок.

Экран показывал симпатичную танцовщицу в бикини на канале Эм-ти-ви.

— Мне нравится смотреть на девушек по телевизору, когда они об этом не знают, — признался Винсент. — Можешь глазеть на них сколько угодно, а они и не повернутся в твою сторону.

— Они бы не сделали этого, даже если бы могли, — сказал я. — Оказавшись по ту сторону камеры, сразу перестаешь обращать внимание на все остальное. В лучшем случае это можно назвать односторонней связью.

— Да уж, девчушкам с ТВ на меня плевать.

— Им плевать на всех.

Винсент серьезно кивнул, словно подтверждая: «И то верно».

— А как насчет девушек, которые могут посмотреть на тебя?

— Ты о чем?

— Тебе нравится кто-то в академии?

— Конечно.

— Кто?

— Никому не скажешь?

— Да кому мне говорить?

— Ладно. В настоящий момент я до безумия влюблен в девушку по имени Дафна.

— Опиши ее.

— Пока затрудняюсь. Мы начали заниматься вместе только в этом семестре. Она просто сногсшибательна и не похожа не других. По моему мнению, Дафна — самая красивая девушка в школе.

— Даже круче девочек из «Иа-иа»[2]? — подколол я.

Винсент фыркнул.

— Я бы сказал, один ее взгляд способен взметнуть в небо тысячу космических кораблей. Кроме того, она оригинально одевается.

— Ты разговаривал с ней?

— Да. Вчера в библиотеке она села рядом со мной. Это было здорово.

— Сама подошла и села рядом с тобой?

— Да.

— Хороший знак.

— Согласен. Но я не придаю этому слишком большого значения. Я не верю, что могу понравиться ей, и стараюсь не обнадеживать себя в том, что касается отношений с девушками. Я вообще стараюсь себя ни в чем не обнадеживать.

Следующим вечером — ну и ну! — Дафна позвонила Винсенту.

Как выяснилось, внимание Дафны Салливан привлекла именно привычка Винсента держаться в стороне от сверстников и небрежная манера одеваться. Школьная красавица сочла Винсента необычным парнем, приняв его болезненное неумение общаться за холодную таинственность. По крайней мере так она объяснила, позвонив ему в первый раз.

Этот звонок доставил Винсенту радость, какой я не видел в нем никогда прежде, да он и не скрывал своего сумасшедшего восторга. Оказалось, что он тоже умеет веселиться — Винсент забавно разговаривал на разные голоса и называл меня «бабулей». Я решил, что позволю ему наслаждаться новообретенным счастьем как можно дольше.

— Запомни свои ощущения, — сказал я ему после того, как он сообщил мне о звонке Дафны. — Смакуй их, черпай в них энергию. В твоей жизни это большая редкость.

С тех пор, как я сам испытывал пьянящее возбуждение от новых отношений, прошла целая вечность. В мои тридцать семь я был полностью разочарован в женщинах и уже много лет ни с кем не встречался. Однако я все еще помнил, как это — потерять голову от любви; помнил, какой компакт-диск слушал в ту минуту, когда девушка впервые мне звонила. Я ставил в проигрыватель тот же диск после того, как между нами все обрывалось.

Я порекомендовал Винсенту писать, по своему опыту зная, что художником владеет особое вдохновение, когда женщина соблазнительно близка, но еще не принадлежит ему. Понимая, что он истосковался по любви, я посоветовал ему изливать чувства на бумагу и не отпускать свою музу, пока она его не вознаградит.

Благодаря Дафне Винсент написал несколько очень искренних лирических песен, одна из которых впоследствии звучала на всю страну. Она называлась «Все, что хочешь», и на тот момент я считал ее лучшим произведением Винсента Это была медленная композиция с печальной, запоминающейся мелодией; сочиняя ее, автор будто сознавал, что любовь, которая навеяла ему мотив, окажется недолгой. Вот слова припева:

Винсент напел эту песню под гитару, записал на магнитофон и неохотно отдал мне кассету. Он наотрез отказывался петь вживую, хотя из него мог выйти неплохой исполнитель. Разумеется, для «Нового Ренессанса» это не имело значения, поскольку мы стремились уберечь своих воспитанников от славы, особенно от ее приятных сторон и привилегий.

Через год после пожара в доме Винсента академия тоже стала чуть менее привилегированной. По состоянию здоровья Фостер Липовиц оставил пост исполнительного директора «Ай-Ю-Ай-Глоуб-Тернер». Стивен Силвейн заверил меня, что это никоим образом не скажется на целях и планах «Нового Ренессанса». За долгие десятилетия мистер Липовиц заручился поддержкой многих влиятельных лиц в шоу-индустрии, так что для решения вопросов было достаточно одного упоминания его имени.

Более того, уход Липовица имел и положительные стороны. Теперь он мог полностью сосредоточить свое внимание на «Новом Ренессансе», главой которого оставался. Выйдя в отставку, Липовиц объявил «Новый Ренессанс» независимой компанией, формально не связанной с империей «Ай-Ю-Ай-Глоуб-Тернер».

Я поверил в успех проекта еще больше. Завороженный композицией Винсента «Все, что хочешь», я тут же с гордостью отправил кассету экспресс-почтой в Лос-Анджелес Силвейну.

После нескольких, все более длинных разговоров по телефону Дафна спросила Винсента, не хочет ли он «потусоваться». Первый раз в жизни девушка назначила ему свидание. Он пошел на него не с пустыми карманами, поскольку я вручил ему скромный аванс с половины гонорара за обладание издательскими правами на песню. Я также позволил ему взять мой новенький «вольво», чтобы прокатить Дафну. Совсем недавно Винсент получил водительское удостоверение, хотя пока им почти не пользовался.

— Расскажи, как все прошло, — попросил я.

— На удивление хорошо, без нелепых проколов, — пожал плечами Винсент. Он уселся на кушетку, выключил телевизор и включил проигрыватель. В то время он увлекался группой «Клэш», с творчеством которой познакомил его, естественно, я.

— Где вы были?

— Я повел ее ужинать в «Вафл и стейк». Там собирается забавная публика, мне нравится смотреть на этих людей. Только не подумай, что мы над ними потешались. То есть, я уверен, они тоже сочли меня смешным в моей дурацкой одежде.

Скорее всего Винсент имел в виду черные подтяжки, которые обычно надевал, выходя на улицу.

— А потом?

— Пошли в кино.

— Что смотрели?

— Новую картину с Халли Берри.

— И как фильм?

— Скверный, но, мне кажется, Берри подойдет на главную роль для сценария, над которым я сейчас работаю.

— А потом?

— Пошли ко мне и болтали до двух часов ночи.

— Ты поцеловал ее?

— Она сама меня поцеловала. Я слегка нервничал, однако Дафна все сделала как надо. Было приятно. Немного смахивало на неловкую любовную сцену из молодежного фильма, но мне понравилось.

Я заметил, что у Винсента обаятельная улыбка. У него были тонкие темно-алые губы, мягкие и чувственные, и когда они раскрывались в улыбке, верхняя часть лица немного вытягивалась, а длинные брови сходились в две линии, подчеркивая остроту черт.

— Харлан?

— Что?

— Как узнать, что ты влюблен по-настоящему? — робко спросил Винсент и покраснел. С его бледной кожей краску смущения или стыда скрыть было просто невозможно, и порой эмоции придавали его лицу свежий девичий румянец.

— Вопрос не по адресу. Я не верю в любовь.

— Печально.

— Не так чтобы очень. Я избавил себя от многих волнений.

— Но ведь это приятные волнения, риск, к которому следует быть готовым. Разве тебе не хочется влюбиться?

— Не-а.

— А мне хочется. Я готов прямо сейчас метнуть дротик в карту и определить место, куда мы с Дафной сбежим от мира.

— Ты неисправимый романтик. Мне жаль тебя огорчать, но скоро ты убедишься, что всех интересуют только две вещи: потрахаться и потратить деньги.

— К Дафне это не относится. Она не такая, как все, раз я ей понравился.

— Верно.

— Она спросила, можно ли ей прийти ко мне завтра.

Винсент явно увлекся Дафной, и я не имел ничего против, однако она, по-видимому, тоже начала им увлекаться, а вот это было уже совершенно лишним.

Я изложил свои соображения Силвейну, тот заручился согласием Прормпса и Липовица. Я надеялся, что мой первый план сработает и прибегать ко второму не придется. План «А» заключался в следующем: я соберу информацию о Дафне и затем поделюсь с Винсентом самыми неприглядными подробностями. Помню, в школе я сам неоднократно разочаровывался в предметах страсти, случайно узнав об их распутном поведении. Поскольку в академии Дафна считалась первой красавицей, я не сомневался в том, что ее репутация далека от безупречной. Я также сделал вывод, что благодаря своей привлекательности Дафна — личность весьма популярная, а значит, копаться в грязном белье мне будет проще.

Я не ошибся: порочность этой девицы стала очевидна после первого же короткого разговора.

После уроков я завернул в школьный кафетерий, надеясь застать старшеклассников. Я подошел к ближайшему столику, за которым сидели двое юношей лет шестнадцати: первый, с длинными волосами, косил под хиппи, второй походил на «ботаника».

— Добрый день, парни. Вы случайно не знакомы с Дафной Салливан?

— О да, — ухмыльнулся длинноволосый. — Знаем такую.

— Вы ее друзья?

— Нет уж, нам она не подружка, — прыснул «ботаник».

— Не возражаете, если я задам пару вопросов?

— А в чем, собственно, дело? — осведомился хиппи.

— Ох, прошу прощения. Меня зовут мистер Каррауэй, я — новый школьный психолог. Преподаватели Дафны обеспокоены ее поведением, и я хотел немного узнать о ней, прежде чем встретиться лично, поэтому решил порасспрашивать сверстников. Можно присесть?

— Пожалуйста.

Я уселся за стол и достал из кармана старой отцовской куртки ручку и блокнот.

— Пожалуйста, расскажите все, что вы знаете о мисс Салливан.

— Ужасная потаскушка, — сообщил «ботаник».

— Угу, — согласился хиппи. — Про нее знают все.

— Вот как?

— Да, — подтвердил длинноволосый. — На перемене в любом коридоре всегда найдутся пятеро-шестеро парней, с которыми она переспала. А может, еще и пара девчонок. Матерая шлюха.

— Она не откажет и вам, — прибавил «ботаник».

— Слава Богу, я счастлив в браке. Что еще вы можете сказать?

— По выходным она убегала из общежития и трахалась с тридцатилетними стариками, — продолжил «ботаник».

— Соглашалась переспать за дозу наркотиков, — вторил ему хиппи, — причем начала лет в четырнадцать.

— Однажды на вечеринке она просто завалилась в койку и трахалась со всеми парнями по очереди, — поделился информацией «ботаник». — За целый вечер ни разу не вышла из спальни.

— Вот уж не думал, что ученики академии настолько развращены, — покачал головой я.

— Да нет, большинство из нас нормальные, — успокоил меня хиппи. — Салливан в основном ложится под взрослых мужиков, а они здесь не появляются. Но кое-кого из наших ребят она все-таки испортила — затащила в постель.

— Что-нибудь еще?

— Да нет, — пожал плечами длинноволосый. — Изрядная потаскуха и любительница развлечений, вот, пожалуй, и все.

Я убрал блокнот и ручку обратно в карман.

— Большое спасибо, что уделили мне время, джентльмены.

— Не за что, старик, — усмехнулся хиппи.

Я встал из-за стола.

— Да, еще один вопрос, из чистого любопытства. Что вам известно об ученике по имени Винсент Джайпушконбутм?

— Такого не знаю.

— Никогда о нем не слышал.

Я еще дважды проинтервьюировал учеников «Нового Ренессанса» — поговорил с юношей и несколькими девушками. Услышав от них то же самое, я с чистой совестью мог назвать Дафну Салливан сексуально неразборчивой, легкомысленной и распущенной особой. Я без приглашения заглянул к Винсенту, отметил необычную чистоту в комнате и велел ему сесть. Я рассказал, что имел беседу с преподавателями и что в нашем разговоре всплыло имя Дафны, а затем выдал ему полный отчет о внеклассных развлечениях девушки, в которую он имел несчастье влюбиться.

— Я знал это и без тебя, — заявил Винсент после того, как я выложил ему правду.

— Неужели?

— Я заметил у нее на ягодицах странные следы. Послушал школьные сплетни — академия-то небольшая. Про Дафну действительно ходят легенды. Но я выше этого, мне плевать.

— Тебе плевать, что твоя подружка — шлюха?

— Была шлюхой. И, пожалуйста, не называй ее так.

— Извини. Просто я считал, что ты умнее и не станешь встречаться с такой девушкой.

— Какой такой?

— Такой, которая живет ради удовольствий и спит с каждым встречным-поперечным. Мне казалось, ты дорожишь любовью… и вдруг ты связался с девицей, для которой это понятие — пустой звук. Ты для нее — очередной сексуальный партнер.

— Я с ней не спал.

— И правильно. Держись от нее подальше, если не хочешь подцепить дурную болезнь.

— Прошу тебя, прекрати говорить гадости. Она сказала, что вела себя так, потому что никто не воспринимал ее всерьез. Парни всегда считали ее вещью. Теперь рядом с ней есть человек, который будет беречь и любить ее.

— Как ты можешь ее любить?! Вот посмотришь, она разобьет твое сердце и даже не почешется. Я знаю таких девиц как облупленных. Они оправдывают свое распутство плохими отношениями в семье, а сами понятия не имеют, что такое настоящая боль, поэтому без зазрения совести мучают окружающих. Скачут из койки в койку, от парня к парню. Зачем тебе понапрасну растрачивать на нее свою любовь?

— Если бы в свое время кто-нибудь проявил немного любви к другой шлюхе — моей матери, может, она бы нас не бросила…

Винсент уже много лет не упоминал о Веронике. Я опустил голову и ждал продолжения.

— Я верю, что люди меняются. Возможно, я ошибаюсь — скорее всего так оно и есть, — но я должен в это верить, чтобы иметь точку опоры. В противном случае все, что я пишу, лишится смысла, равно как потеряет смысл основная идея «Нового Ренессанса».

— Ладно, Винсент, поступай как хочешь. Я тебя предупредил. Эта девушка обойдется с тобой очень жестоко. В людях, подобных Дафне, нет души. Они — просто вагины или пенисы, облеченные плотью; человек из этой плоти формируется по чистой случайности.

— Я же просил тебя, перестань! — Винсент набычился и побагровел.

— Я всего лишь беспокоюсь о тебе.

— Знаю. Но почему ты не позволяешь мне хоть раз в жизни почувствовать себя счастливым?

— Не могу тебе этого сказать. Просто не могу, — со смехом промолвил я.

— Тогда отстань от меня.

Винсент встал, открыл передо мной дверь, и я ушел. Мы даже не попрощались. Я достал свой миниатюрный сотовый телефон и набрал номер Дафны.

Вечером Стивен Силвейн позвонил мне в номер и сообщил потрясающую новость: Кристина Гомес всерьез намерена записать «Все, что хочешь». К тому времени Кристина приобрела звездную славу во всех возможных ипостасях. Несколько месяцев назад она выпустила диск «Страстная женщина», который получил звание лучшего альбома года в Америке, и одновременно снялась в лучшем фильме года «Узнать друг друга». Латиноамериканская красотка создала вокруг своего имени целую индустрию: линия одежды, парфюм, звукозаписывающий лейбл, кинокомпания и, наконец, ресторан. Как и многие ее знаменитые друзья, наделенные предпринимательской жилкой, Гомес воистину была «человеком эпохи Возрождения».

Известие не произвело на меня особого впечатления, поскольку я с давних пор презирал Кристину Гомес не только за ее вездесущность в мире шоу-бизнеса, но и за типичное поведение голливудской звезды. К двадцати пяти годам она уже оставила за спиной два брака, причем ни один, ни другой не преодолел фантастически длинного срока в шесть месяцев. Бульварная пресса постоянно мусолила подробности ее нескончаемых романов. Сама себя она гордо именовала «дивой».

Еще больше в моих глазах Кристину Гомес роняло то обстоятельство, что свою бешеную популярность она изначально завоевала исключительно благодаря красивому животу. Неизменно обнаженный и украшенный кольцами в пупке подтянутый животик Кристины заработал больше гонораров, чем его кокетливая обладательница. Отдельная часть тела ворвалась в молодежную поп-культуру, став предметом повальной моды и обожания. После того как Кристина перешагнула двадцатилетний рубеж, ее, как и остальных певичек, охватило желание «вырасти в профессиональном плане», то есть надевать еще меньше одежды и еще больше петь о сексе.

Несмотря на мою неприязнь к Кристине Гомес, я решил, что она идеально подходит для первой серьезной проверки «Нового Ренессанса». В случае успеха этот контракт стал бы самым значительным достижением воспитанников школы. На тот момент реализовалось уже более десятка наших проектов, однако широкого внимания публики они не привлекли. Некоторые из студентов работали с известными продюсерами и агентами, но на уровень звезды такой величины, как Гомес, академия вышла впервые.

Когда Силвейн в качестве издателя пытался пристроить демонстрационную запись Винсента, выяснилось, что у него был короткий роман с девушкой, которая впоследствии стала рекламным менеджером Кристины. Воспользовавшись этим, Силвейн принес кассету бывшей подружке. Она дала послушать запись Кристине Гомес, а та как раз искала новые песни для альбома, релиз которого совпадал с выходом ее нового фильма. В свою очередь, премьера картины была приурочен к предстоящей свадьбе поп-дивы.

Дафна оказалась блондинкой с пышной грудью и плавными движениями. Модный, несколько необычный стиль одежды — сочетание элегантного шика и уличной небрежности — свидетельствовал о наличии вкуса. Когда мы встретились, на ней были вельветовые брюки в обтяжку и неоново-зеленая блузка. Должен признать, выглядела Дафна ослепительно.

За день до этого я позвонил ей и попросил о встрече. Я представился менеджером, заинтересованным в ее карьере, и назвался Джеком Верденом. Она согласилась и на следующий день пришла в кафе «У Денни». Мы заказали кофе.

— По-моему, я вас где-то видела, — сказала Дафна, закуривая.

— Меня?

— Да. Я не забываю красивые лица.

— На самом деле парень, с которым ты сейчас встречаешься, скорее всего показывал тебе мое фото. Я — менеджер Винсента.

— Вы — Харлан?!

— Да. Харлан Айффлер.

— А мне послышалось, вы сказали, что вас зовут Джек.

— Я соврал. Не хочу, чтобы Винсент узнал о нашем знакомстве. Если он спросит, скажешь, что сегодня ходила на деловое свидание с Джеком.

— Винсент постоянно о вас говорит. Вы — его кумир.

— Глупости.

— Правда, правда. Он вас обожает.

— Послушай, это лишнее. Я не собираюсь заниматься твоей карьерой. Тут я тоже солгал.

— Тогда я, пожалуй, пойду. — Дафна вскочила и стремительным шагом двинулась к выходу.

— У меня к тебе выгодное предложение.

Она остановилась.

— Ученикам в «Новом Ренессансе» не платят денег, нам твердят это с первого дня.

— Брось, малышка. Я все про тебя знаю. Ты — не наш материал, ты — местная знаменитость.

— Прекратите. Зачем вы меня сюда позвали?

— Из-за Винсента.

— При чем здесь Винсент?

— Ты любишь его?

— В общем, нет.

— Зато он тебя любит.

— Круто.

— Я хочу, чтобы вы перестали встречаться. Чтобы ты раз и навсегда порвала связь с ним, причем без всяких объяснений. Выполнишь мою просьбу — каждый месяц будешь получать деньги. Если расскажешь о нашем уговоре Винсенту или кому-то еще, и мне станет об этом известно, я немедленно прекращу выплаты и привлеку тебя к ответственности за нарушение договора, который ты сейчас подпишешь.

— Зачем вы так с ним?

— Ради его творчества. К несчастью, ты отвлекаешь Винсента от работы.

— Не могу же я отшить его без какой-либо причины.

— Ой, будто раньше ты ничего такого не делала!

Дафна бросила на меня свирепый взгляд, на который способны только женщины: смесь звериного бешенства и откровенной сексуальности. Жертвы этого взора, как правило, тотчас преисполняются раскаянием.

Дафна Салливан: любимая группа — «Фиш», любимое телешоу — «Колесо фортуны», любимый кинофильм — «Клуб «Завтрак».

— Пораскинь мозгами. Ты сама-то собиралась продолжать отношения с Винсентом?

— Вообще-то я подумывала его бросить. Он очень милый. Лучше б он остался мне другом. Не хочу, чтобы наша связь помешала дружбе.

— Вот и замечательно. Только теперь я предлагаю тебе за это деньги.

— О какой сумме идет речь?

— Две с половиной тысячи в месяц. За просто так.

— Как долго вы будете мне платить?

— Два года. К тому времени ты покинешь академию, и ваши с Винсентом пути разойдутся.

— Не знаю, что и сказать.

— Дафна, только представь, как можно распорядиться такими деньгами. Через несколько месяцев ты напрочь забудешь о своей теперешней жизни. Перед тобой откроются все страны мира. Я отправлю чек в любую точку земного шара. Ты будешь полностью обеспечена.

Идея насчет путешествия была моим козырем в этой сделке. Все распутные девицы, которых я знал, горели желанием осесть где-нибудь за границей.

— Можно мне подумать?

— Нет.

— Почему?

— Контракт нужно подписать сегодня. Кто тебя знает, а вдруг ты побежишь к Винсенту?

— А-а…

— Вот что, Дафна. Я ненадолго отлучусь, а ты посиди подумай.

— Хорошо.

Я предусмотрительно сгреб со стола ключи от ее машины.

— На всякий случай, — подмигнул я, позвякивая брелоком.

Я провел в туалете ровно пять минут и вернулся за столик. Дафна согласилась на мое предложение. Она быстро подписала все бумаги, потушила сигарету о донышко пепельницы и, не глядя на меня, заерзала на сиденье.

— Я могу идти?

— Да, конечно. Первый чек получишь на следующей неделе. Благодарю за сотрудничество.

— Спасибо за кофе.

— Надеюсь, ты понимаешь, что ротик следует держать на замке?

— Понимаю.

— Если проболтаешься, мы все равно узнаем.

— Я никому не скажу.

— Отлично. Тогда до свидания.

— Пока.

Я встал в очередь, чтобы расплатиться, и окликнул Дафну, которая уже взялась за дверную ручку:

— Эй, Дафна! Последний вопрос.

— Что? — Она подошла ко мне.

— Тебе в самом деле нравился Винсент?

— Да, очень. Честное слово.

— Интересно, что ты нашла в нем такого, чего не заметили другие девушки?

Дафна помолчала и откинула с лица прядь волос.

— Я просто видела, что он особенный, и все.

— Он действительно особенный. Тебе повезло, что ты была с ним знакома.

— Еще бы, — улыбнулась она, помахав своим экземпляром контракта.

Винсент, понятное дело, день и ночь думал только о Дафне. Он был вял и угрюм, а отсутствующее выражение в его глазах не исчезало, даже когда он в темноте смотрел телевизор. С тех пор, как Дафна перестала ему звонить, обмениваться с ним взглядами во время уроков и гулять по коридору на переменах, прошло меньше недели. Через два дня пытки Винсент задержал Дафну возле раздевалки и спросил, что случилось. Она отговорилась и обещала позвонить. Звонка Винсент, естественно, не дождался, а в конце недели увидел Дафну с другим парнем.

— Я знаю, из-за чего ты расстроен, — начал я, как обычно, заглянув к нему в субботу вечером. — Если хочешь, давай побеседуем.

— Не хочу, — буркнул Винсент.

— Понимаю. Не хочешь — не надо.

— Как она может быть такой бессердечной? — возопил несчастный влюбленный.

— Если б знать, — пожал плечами я. — Привыкай, она — не последняя.

— Все шло замечательно. Я уже приготовился выбрать имена для наших детей, решил, что мы возьмем новую фамилию, к примеру, Пуджа или Брэмптон. А она вдруг порвала со мной!

— Она водила тебя за нос. Так бывает. Со мной случалось много раз.

— На прошлой неделе она сказала, что на уик-энд пригласит меня к себе домой. Я еще ни разу не был у нее в гостях. Но она даже не ответила на мой звонок.

— Ты звонил ей?

Винсент покраснел.

— Нельзя же сдаваться без боя. Сегодня я оставил на ее автоответчике остроумное сообщение. Сочинил его заранее. Она не перезвонила.

Я и сам поступал так же, прежде чем прекратил общаться с женщинами. Оставлял сообщение на автоответчике — забавное и не слишком навязчивое. В разговорах с девушками я имел обыкновение робеть и запинаться, поэтому сперва репетировал вслух. Я рассчитывал, что, услышав смешное и оригинальное послание, девушка обязательно «растает» и позвонит мне. Оставив сообщение, я не сводил глаз с телефона и проверял определитель номера всякий раз после того, как отлучался из комнаты по нужде.

— Спорим, я знаю, о чем ты сейчас думаешь.

— О чем?

— Ты все еще ждешь ее звонка. Надеешься, что Дафна вот-вот позвонит, и вечер изменится.

— Эта мысль приходила мне в голову, — вздохнул Винсент.

— Увы, не дождешься. У твоей бывшей свербит в одном месте. Таким, как она, и передохнуть некогда.

Винсент не ответил. Обхватив руками голову, он снова впал в оцепенение.

— Мой голос на автоответчике Дафны — единственная часть меня, которая побывала у нее дома. Наверное, голос и сейчас там, а я лежу здесь, на кушетке.

— Кстати, ты мне напомнил о вчерашнем разговоре с Силвейном. Кристина Гомес уже отдала твою песню на аранжировку. Совсем скоро она ее запишет.

— Хорошо… Прости меня, пожалуйста.

— За что?

— Ты оказался прав насчет Дафны. Прости.

— Не извиняйся. Я испытал то же самое на собственной шкуре. В такие моменты я брал в руки гитару и сочинял, сочинял до потери сознания. Дафна — дешевка, но если твоя боль не воплотится в песнях, получится, что она победила.

— Знаю. Просто сегодня мне ничего не хочется.

— Понимаю. Сегодня можешь отдохнуть и расслабиться, а завтра начинай писать, слышишь?

Винсент кивнул и с тяжелым вздохом поднял телевизионный пульт, как будто совершил неимоверное усилие. Он принялся переключать каналы; Кристину Гомес показывали по двум программам сразу.

— Какая она красивая, — сказал Винсент. — Пожалуй, девушки с экрана все-таки больше мне по душе.

Через месяц подошел к концу девятый год обучения Винсента в академии. По просьбе одной из его преподавательниц я взялся быть распорядителем на традиционном школьном балу по случаю окончания учебы. Чтобы не скучать в одиночку, я уговорил Винсента пойти со мной. Ни я, ни он раньше таких мероприятий не посещали.

Прислонившись к стене, мы стояли в стороне от танцевальной площадки и наблюдали за подростками, одетыми в костюмы и вечерние платья. Мне еще подумалось, как глупо выглядят танцующие, особенно юноши с их нелепыми, резкими движениями.

— По-моему, не так уж и плохо, — обратился я к Винсенту.

— Отвратительно, — поморщился тот.

— Почему?

— Только посмотри на эти счастливые парочки!

— Зато у них нет твоего писательского таланта.

С тех пор как Дафна разбила сердце Винсента, стало очевидно, что «эксперимент» Липовица сработал. Винсент писал много и поразительно хорошо. За месяц он создал целый альбом песен, в том числе несколько лучших за всю свою творческую карьеру. Между тем я исправно посылал Дафне чеки, теперь уже в Париж.

— Посмотри на них, — сказал Винсент. — Они находят друг друга, и все, им легко общаться. Почему у меня иначе?

— Очень часто я задавал себе тот же вопрос.

Не подозревая того сам, я уже вступил на путь, который вскоре привел меня к встрече с любовью всей моей жизни.

— Харлан, ты когда-нибудь любил?

— Конечно.

— Сколько раз?

— Трижды. Но ни одна из трех женщин не любила меня.

Моя единственная была уже совсем близко, живая и здоровая, и ей было суждено меня любить.

— Ненавижу определение «неразделенная любовь», — промолвил Винсент. — Какое уродливое слово!

— «Гонорея» — еще уродливей. А ты? Сколько раз ты влюблялся?

— Думаю, два.

— В кого?

— Ну, в Дафну и… Я раньше никому не говорил, потому что это вроде как нехорошо… В детстве я влюбился в двоюродную сестру.

— Глупо.

— Других девочек вокруг не было. Я бы и сейчас предпочел ее Дафне.

— И правильно. Дафна уже, наверное, переспала с половиной Франции.

— Откуда ты знаешь, что она во Франции?

— Кто-то из учителей сказал. Так что, ты уже положил на кого-нибудь глаз?

— Нет. Я пока не готов снова испытать боль. Кроме того, в одиночестве мне лучше пишется. Поводов для размышления хоть отбавляй.

— Привыкай. В мире полно жестоких, эгоистичных людей.

— Знаю.

— Я знаю, что ты знаешь и всегда знал. Эй, помнишь первое собеседование перед поступлением в «Новый Ренессанс»?

— Нет.

— Тебя попросили закончить предложение. «Я прав, потому что…» Таким образом мы проверяли, есть ли у ребенка творческие способности и в каком направлении они развиваются. Не помнишь, что ты тогда ответил?

— Нет.

— Ты сказал: «Я прав, потому что ты лев». Мне ужасно понравилось.

— Теперь бы я ответил: «Я прав, потому что знаю ее скверный нрав».

— Гений, как и прежде, — засмеялся я. — Можно мне на минутку отлучиться?

— Конечно.

Из кармана спортивной куртки я достал диск с черновой записью будущего сингла Кристины Гомес и, присовокупив к нему двадцать долларов, вручил диск-жокею. Когда по залу поплыли первые ноты «Все, что хочешь», я спрятался за декорации, чтобы понаблюдать за Винсентом. Исполнение Кристины было на удивление красивым, можно даже сказать — утонченным. Дополненный струнной секцией, ее голос звучал мягко, лирично, волшебно.

Винсент улыбнулся и начал крутить головой по сторонам, выискивая меня. Ощутив неловкость, я вышел из укрытия, помахал ему рукой и изобразил несколько неуклюжих танцевальных па. Винсент повторил их за мной. Я сделал вид, что мне захотелось пунша, а сам украдкой продолжал следить за ним с противоположного конца зала.

Винсент обошел танцевальную площадку. В новом костюме, который я ему купил, он выглядел непривычно изысканно. Слегка шевеля руками в карманах, он улыбался — полагаю, от гордости. Однако при виде пар, медленно двигающихся в танце, улыбка сползла с его лица. Влюбленные полностью растворились в песне: слившись в объятиях, юноши и девушки шептали друг другу нежности и плавно покачивались в такт, а Винсент стоял в глубине зала, не зная, куда себя девать. Ему оставалось лишь молча глядеть на живописную сцену. Через два месяца звуковая дорожка к этому мгновению заняла в национальном хит-параде первое место.

Поскольку сингл Кристины Гомес имел огромный артистический и коммерческий успех, мистер Липовиц загорелся желанием выпустить в свет как можно больше композиций Винсента. Благодаря мне и Дафне у Винсента было предостаточно песен, записанных как на бумаге, так и на кассетах; песен столь блестящих и оригинальных, что я с трудом представлял их частью пресной коровьей жвачки, в которую превратился современный радиоэфир. Тем не менее нашей целью было именно радио.

Мое руководство решило не раздавать песни Винсента десяткам разных исполнителей, а распределить весь материал между двумя-тремя. Такое решение возникло в противовес состоянию современной звукозаписывающей индустрии, ориентированной в основном на синглы. Стандартный альбом поп-певца включал, как правило, одну добротно сделанную композицию, тогда как все остальные служили просто набивкой. Объединив произведения Винсента Джайпушконбутма в один диск, мы создадим качественный альбом для нескольких исполнителей и тем самым поступим справедливо по отношению к их аудитории.

Самая трудная часть нашего плана заключалась в выборе этих двух-трех достойных певцов или групп. Мне поручили остаться в Лос-Анджелесе до конца лета и помочь Стивену Силвейну определить наиболее подходящие кандидатуры. Я не без удовольствия сознавал, что в отличие от моего предыдущего пребывания в Лос-Анджелесе двадцать лет назад я не стану день за днем безуспешно тыкаться по студиям, предлагая свои записи, а ночами напролет сочинять музыку, которая никому не интересна. На этот раз последнее слово будет за мной, и ютиться на полу в чужой квартире мне тоже не придется.

Винсент тем временем находился в Кокомо. Устав от безденежья, он решил немного подработать на каникулах. Надо заметить, что расходы на проживание учеников «Нового Ренессанса» оплачивались за счет академии, однако собственных средств у Винсента не было, а на авторский гонорар за хит Кристины Гомес он мог рассчитывать не раньше осени. Его намерение порадовало меня; я считал, что работа по найму — очень важная часть жизненного опыта, и Винсенту обязательно следует ее познать.

Я снял номер в отеле «Ренессанс Голливуд», а Винсент устроился в супермаркет «Крогер» неподалеку от своего дома. Чтобы меньше контактировать с покупателями, он выбрал должность складского рабочего. Однако общаться с другими работниками ему все же приходилось, благодаря чему он подружился с восемнадцатилетним Нилом Элгартом. Однажды Винсент услышал, как Нил напевает песню группы «Риплейсментс», и между ними протянулась ниточка. У ребят обнаружились сходные музыкальные вкусы, а также бурная неприязнь к современным поп-исполнителям и актерам.

Нил учился в обычной школе, с одноклассниками ладил плохо и носил прическу, которая непременно вызвала бы насмешки окружающих, если бы не известная задиристость ее обладателя. Он был беден, но не лишен интеллекта; внеклассные мероприятия Нил игнорировал и после занятий сразу уходил домой, чтобы поиграть на гитаре. В лице Нила Винсент обрел хорошего друга, а я между тем старался завести для нашего гения связи в Калифорнии.

Я прилетел в Лос-Анджелес и в тот же вечер встретился с Силвейном в баре отеля. Пропустив несколько порций виски, мы обсудили, как будем продвигать песни Винсента. Пришли к выводу, что на запись лучше приглашать еще не «раскрученных» певцов, предпочтительно молодых парией, владеющих музыкальными инструментами. Выбор исполнителя, еще не выпустившего собственный диск, выглядел вполне логичным: было бы нелепо, если бы репертуар известного поп-певца вдруг стал на порядок выше. Музыкальные критики недоумевали по поводу неожиданного качественного скачка Кристины Гомес с композицией «Все, что хочешь», обратив особое внимание на то, что прочие песни с ее альбома представляют собой всю ту же низкопробную пошлятину. Разумеется, никому и в голову не пришло прочитать вкладыш к диску, где под названием «Все, что хочешь» в скобках значилось «В. Джайпушконбутм».

Кроме того, мы с Силвейном согласились, что фамилия Джайпушконбутм чересчур длинная и сложная для представления на студиях и что в наших целях удобнее другая — покороче и без этнического оттенка. Силвейн настаивал на псевдониме «Яблонски». Перебрав различные варианты, мы все же решили оставить право голоса за Винсентом.

Затем мы принялись думать над следующей задачей: как сделать так, чтобы демонстрационная запись Винсента попала в нужные руки. Сперва мы хотели поискать исполнителей в барах и ночных клубах, но сразу поняли, что столкнемся с проблемой. Идеальным исполнителем композиций Винсента мог стать лишь человек со схожим складом ума и нежеланием коммерциализировать свое творчество. Парадоксально, однако любой, кто подходил под это описание, скорее всего оскорбился бы, получив приглашение записать чужой материал. Этот вывод подтолкнул нас к мысли распространить копии демонстрационной записи по звукозаписывающим студиям с расчетом на то, что у них на примете есть один-два талантливых, достойных исполнителя.

Решили, что Силвейн передаст кассету Прормпсу, тот — мистеру Липовицу, а уж Липовиц даст указания главам звукозаписывающих фирм, ранее входивших в корпорацию «Тернер бразерс». После этого мы встретимся с представителями лейбла, чье предложение устроит нас больше всего. Силвейн намекнул, что до того времени мне не мешало бы обзавестись новым костюмом.

Возвратившись в номер и налив себе очередную порцию виски, я позвонил Винсенту и спросил его, какую фамилию он хотел бы взять вместо теперешней.

— А мне обязательно ее менять? — осведомился он. По голосу я понял, что у него заложен нос.

— Официально — нет, просто мы подумали, что для твоей карьеры так будет лучше.

— Кому какое дело до моей фамилии?

— Никому никакого, так почему бы ее не сменить?

— А как же моя мама?

— Что мама? Эта фамилия принадлежит не ей, а какому-то иностранцу, который через месяц слинял.

— Но если я изменю фамилию, как она узнает, что автор песни — я?

— Винсент, ты прекрасно понимаешь — людям абсолютно все равно, кто пишет музыку и текст. Им нужна развлекаловка в чистом виде. Ты всерьез думаешь, что твоя мама поинтересуется, кто и что написал?

— Да. Она связывала со мной большие надежды.

— Понятно. Значит, ты остаешься Джайпушконбутмом?

Вздох Винсента весил, наверное, тонну.

— Терпеть не могу с тобой спорить, — сказал он. — Какую, по-твоему, фамилию я должен взять?

— Какую хочешь. Если нравится, оставляй старую.

— Нет, нет, все нормально. Ты прав. Есть идеи?

— Может быть, Вазари?

— Нет уж, спасибо. Если желаешь поупражняться в аллитерации, как насчет «Вискозиметр»?

— Ужас.

— Очень красивое слово. Нил, подскажи, какую фамилию мне выбрать? — крикнул Винсент в глубину комнаты. — Нил предлагает «Вас Деференс».

— Детский сад. Что у тебя общего с этим Нилом?

— Он пошутил. Еще варианты будут?

Через полчаса препирательств мы остановились на девичьей фамилии Вероники — Спинетти.

Через неделю Прормпс сообщил Силвейну, что демонстрационная запись, разосланная по всем студиям, вызвала единодушную оценку. Материал никого не заинтересовал. Все сошлись во мнении, что песни определенно хороши, однако продвинуть их на рынке слишком сложно. Раздосадованный Липовиц лично позвонил исполнительному директору самого крупного подразделения «Тернер бразерс» «Континентал рекордингс» и потребовал, чтобы тот встретился с представителями автора, то есть со мной и Силвейном.

Встречу назначили на тот же день. Мы с Силвейном сидели в одной из безликих приемных «Континентал рекордингс» — фирмы, занимавшей целый небоскреб. На скучных стенах висели сотни ненавистных мне платиновых дисков. И я, и Силвейн облачились в костюмы. Новый костюм, как и прежний, облегал мою худощавую фигуру, только теперь на локтях не было заплаток, а брюки подходили к пиджаку. Как всегда, я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и ослабил узел галстука, а на моих ногах красовались все те же побитые черные туфли с мелкими дырочками.

— Они что-нибудь знают о «Новом Ренессансе»? — обратился я к Силвейну.

— Вряд ли. До сих пор проект держали в строгом секрете. Но сейчас, когда наши детки уже начали выдавать что-то стоящее, полностью сохранить его в тайне не удастся.

— Что я могу сказать им о проекте?

— Ничего конкретного. Просто скажи, что это управляющая компания, расположенная где-нибудь в Индиане. Не уточняй, что именно мы пытаемся делать, иначе мы их спугнем.

— Чего еще нельзя говорить?

— Не тушуйся, все будет нормально.

Нас пригласили в просторный офис, отделанный в черных тонах. Мы поздоровались за руку с четырьмя элегантно одетыми белыми мужчинами разного возраста и комплекции. Увидев такую кинозвезду, как Стивен Силвейн, они выразили удивление, и ему пришлось объяснить, что в настоящее время он работает в управляющей компании «Новый Ренессанс» и является издателем песен автора, о котором идет речь.

— Простите, не могу удержаться от просьбы, — обратился к Силвейну один из них, тот, что помоложе. — Пожалуйста, повторите вашу знаменитую фразу: «Я тащусь с этого дерьма!»

Силвейн стал спиной, чтобы войти в образ, затем развернулся и рявкнул:

— Я тащусь с этого дерьма!

Все, кроме меня, со смехом зааплодировали. Отказавшись от предложенного кофе, мы расселись за длинным стеклянным столом.

— Мистер Айффлер, чьи интересы вы представляете? — спросил самый старый из четверых — загорелый джентльмен с белоснежно-седыми волосами.

— У меня только один клиент, Винсент Спинетти.

— Только один?

— Да.

— С кем вы работали до него? — осведомился его коллега.

— Ни с кем. Я работаю с Винсентом уже девять лет.

Все четверо подавили смешки.

— A-а, понимаю. Вы привыкли общаться с агентами, которые нахватали себе по сорок клиентов сразу и не уделяют должного внимания ни одному из них, а при первых же признаках неприятностей дают деру. У нас иные принципы.

Повисла неловкая пауза, во время которой меня разглядывали с любопытством, словно инвалида. Я высказался честно: у каждого менеджера в «Новом Ренессансе» было по одному клиенту. Менеджер в сотрудничестве с агентом или продюсером отвечал за осуществление проекта.

— Харлан имеет в виду, что «Новый Ренессанс» рассматривает карьеру своих подопечных с точки зрения долгосрочной перспективы, — нарушил молчание Силвейн. — Я уверен, скоро у него прибавится клиентов. Мы возлагаем на Харлана большие надежды. — Он покровительственно похлопал меня по спине, отчего я пришел в жуткое раздражение.

— Понятно, — сказал седоволосый. Судя по тому, что остальные копировали его реакцию, он был директором фирмы. — Что ж, раз Фостер потребовал, чтобы я с вами встретился, стало быть, вы занимаетесь серьезным делом. Однако мы сами не знаем, что делать с песнями вашего клиента.

— Позвольте узнать почему?

— Видите ли, Харлан, его музыка не укладывается в рамки того или иного жанра, и мы не можем определить, на какую целевую аудиторию следует ориентироваться. Если начистоту, музыка… чересчур хорошая, как это сейчас говорится — просто «нереальная». Лично я не могу представить, чтобы она попала в ротацию на радио.

— Но ведь в этом и заключается смысл. Мы не желаем, чтобы музыка нашего клиента была похожа на ерунду, которую крутят по радио. Как раз этого нам бы хотелось меньше всего.

— Как вы считаете, он согласится… м-м… немного переделать свои композиции, чтобы они стали доступнее публике? — спросил третий представитель студии, мужчина средних лет. — Скажу вам откровенно, в нынешнем виде их вряд ли удастся продвинуть.

— Позвольте спросить, вы слушали демонстрационную запись? — поинтересовался я.

— Мой ассистент прислал мне по электронной почте подробный отчет, — ответил он.

— Кто-нибудь из вас лично слушал запись?

Все четверо молчали. Силвейн вскочил из-за стола.

— Прошу извинить моего партнера, он новичок в этом вопросе. Мы всего-навсего хотим убедиться, что вы поняли суть: пленка, которую слушали ваши люди, — черновая запись, вокал автора под аккомпанемент обычной гитары. Это лишь основа. Если мы найдем талантливого продюсера и он сделает все необходимое, в конечном итоге музыка станет гораздо более доступной.

— Вот что, — сказал президент. — Раз Липовиц верит в успех этого проекта, мы постараемся сделать все возможное.

— Мы сознаем, что заставляем вас пойти на определенный риск, но поскольку за ними совершенно твердо стоят Липовиц и Прормпс, риск практически сводится к минимуму.

— Прормпс тоже в проекте?

— На сто десять процентов, — заверил Силвейн.

— Как выглядит ваш парень? — поинтересовался один из четверых. — У вас есть его фото?

— Разве это имеет значение? — удивился я.

— Естественно. Нам надо знать, как выглядит то, что мы покупаем.

— Он только автор песен, — возразил я, — и не собирается выходить на сцену. Его вообще никто не увидит.

— Вот как? Я не сообразил. Это упоминалось в отчете?

— Кажется, нет.

— Да-да, Винсент — не более чем автор, — подтвердил Силвейн. — Мы надеялись, вы найдете под его песни модных исполнителей. Молодых, чьи диски будут хорошо продаваться.

— Ясно, — подытожил директор. Остальные согласно закивали.

Мы пришли к соглашению, что материал Винсента остается на «Континентал рекордингс», а художественный отдел студии немедленно займется поиском подходящих исполнителей. В соответствии с пожеланием Липовица кандидаты должны быть представлены мне и Силвейну, и окончательное решение остается за нами. Я со страхом представлял себе, каких полураздетых Барби они приведут, чтобы придать музыке Винсента коммерчески-привлекательный фасад. Утешала меня лишь убежденность в том, что красоту его песен не затмит никакая внешняя безвкусица.

Разница между произведениями Винсента и всем остальным, что звучало на радио, заключалась в том, что он наполнял содержанием каждую строчку своих песен. Они были очень тщательно отделаны, тогда как почти все остальные авторы не задумываясь хватали первый пришедший в голову мотив и лепили на него бесцветные вирши.

Композиции Винсента отличались мелодичностью, однако были лишены слащавости, характерной для большинства «шедевров» поп-музыки. Он любил необычные гармонические ходы с изобилием минорных аккордов. Тексты были содержательные, но без вычурности, проникновенные, но не заумные, не всегда понятные с первого раза, но неизменно глубоко прочувствованные. Вот названия некоторых песен: «Поэтический порыв», «Благодарности», «У моей крошки сибирская язва», «Пятнадцать изъянов», «Парень, который не получал писем».

Сладостно-горькие песни легко ложились на слух. Нередко в них присутствовала неразделенная любовь, боль утрат и Скорбь — темы, знакомые Винсенту не понаслышке. В то лето я заметил, что его Скорбь светлеет, и связал это с тем, что Винсент наконец обрел близкого друга. У него появился товарищ, которому он мог посочувствовать, который также разочаровался в жизни, разделял его симпатии и антипатии. Они с удовольствием проводили время вместе. Нил, сильно переживавший из-за развода родителей, часто приходил на квартиру к Винсенту, где они смеялись над глупыми телепередачами, слушали музыку, играли на гитаре, смотрели старые фильмы и даже иногда пили пиво, хотя Винсент еще не научился смаковать вкус этого напитка.

Я регулярно интересовался творчеством Винсента, но он всякий раз говорил, что не имеет возможности писать в должном объеме. Работа отнимала почти все его время, и после пяти часов вечера он возвращался домой совершенно без сил. Мы договорились, что с началом учебного года он бросит работу. Я сказал Винсенту, что, несмотря на все проблемы, ему очень повезло, так как талант избавил его от необходимости в будущем зарабатывать на жизнь более тяжким трудом. Винсент со мной согласился и с той поры проникся глубоким уважением к огромной массе людей, которые, боясь опоздать, спешат на заводы и фабрики, в магазины и офисы. Он всегда испытывал чувство вины, не имея «настоящей» профессии, при том что по своему роду занятий часто страдал от переутомления, ведь его писательский мозг напрягался не меньше, чем спина портового грузчика.

В следующем месяце — июле — мне оставалось лишь сидеть и гадать, каких исполнителей подберет нам «Континентал». Первые семь дней я по большей части не выходил из отеля, заказывал еду в номер и читал в кровати. К началу второй недели я потерял покой и позвонил Силвейну с просьбой организовать мне встречу с мистером Липовицем. Понимая, что шансов у меня мало, я все-таки хотел познакомиться с человеком, десять лет назад давшим мне будущее. Однако и Липовиц, и Прормпс оставались все так же недоступны.

Заметив, что я скучаю, Силвейн принялся водить меня по своим излюбленным клубам, где заигрывал с девушками, пока я напивался за стойкой бара. Он никогда не приглашал женщин к себе, вероятно, опасаясь их эмоций при виде протеза, однако это не мешало ему отчаянно флиртовать на каждом шагу.

В день, когда мне во второй раз предстояло встретиться с руководством звукозаписывающей студии, я мучился жутким похмельем. Силвейн и я вновь оказались в роскошном офисе, отделанном в черных тонах, где нам представили Чеда Картера, молодого человека с козлиной бородкой, которому «Континентал» решила отдать первые композиции Винсента. На вид ему было немного за двадцать.

— Привет! — поздоровался он с нами. Когда я протянул руку, Чед схватил ее и обнял меня другой рукой, отчего мне стало не по себе. То же самое он проделал с Силвейном, но тот отнесся к этому довольно спокойно.

— Вау, мистер Силвейн, меня плющит от ваших фильмов!

— Можешь называть меня Стивом.

— «Эй, стажер, считай, что первую проверку ты прошел», — процитировал Чед фразу из «Жажды крови». — Реально круто! В детстве я только и повторял эти слова.

— Спасибо, братишка, — улыбнулся Силвейн.

Мы сели в черные кожаные кресла, расположенные в офисной зоне отдыха. Чед подогнул одну ногу под себя. Силвейн и я отказались от предложенных напитков, а Чед попросил чашку фраппучино.

— Мы полагаем, что Чед может вывести песни вашего клиента на новый уровень, — заявил директор фирмы. — Следующая песня в его исполнении обязательно станет хитом.

— Поживем — увидим, — сказал Чед. На нем были узкие джинсы, вытертые на бедрах, футболка в обтяжку с надписью «Физкульт-ура» и байкерские ботинки. Обе руки были так густо украшены татуировками, что сплошное чернильно-синее пятно, в которое сливались рисунки, напоминало вторую кожу.

— Недавно мы создали вокальную группу из представителей разных этнических групп и пригласили в нее Чеда, — продолжал директор. — Как называлась группа, Боб?

— «Мэйнтейн», — подсказал Боб.

— Точно, «Мэйнтейн».

— Кучка педиков, — фыркнул Чед. Все, кроме меня, засмеялись. Чед провел пятерней по своей взъерошенной шевелюре. Волосы были длиной до плеч, наполовину каштановые, наполовину соломенные.

— Так вот. Мы выяснили, что Чед владеет гитарой и у него отличный голос. Он определенно выделялся из группы, поэтому мы решили, что в качестве сольного исполнителя он добьется больших успехов.

— Он — потрясающий гитарист, — вставил кто-то из присутствующих, — и великолепно поет.

— В лучшем случае неплохо, — уточнил Чед.

— Единственное, чего ему не хватает, так это хороших песен, чтобы сделать альбом. Тут пригодятся композиции вашего автора. — Седоволосый директор посмотрел на нас. — Думаю, мистер Липовиц будет доволен Чедом.

— Звучит недурно, — кивнул Силвейн.

— Мистер Айффлер, вы согласны?

— Я могу задать Чеду несколько вопросов?

— Не возражаю, — произнес директор.

— Валяйте, — махнул рукой Чед.

— Чем ты зарабатываешь на жизнь?

— Устраиваю вечеринки.

— Ты не против исполнять песни другого автора?

— Не знаю, старик. Во всяком случае, подлажу их под себя.

— Что ты думаешь о современном радиовещании?

— Радио как радио.

— Тебе не кажется, что там крутят всякую муть?

— Мистер Айффлер, вы уже дважды обругали радио, — вмешался один из менеджеров. — Что конкретно вас не устраивает? В конце концов, теперь вы тоже связаны с этой сферой шоу-бизнеса.

— Если позволите, я продемонстрирую, что конкретно меня не устраивает. Здесь есть радиоприемник?

— Да, — кивнул директор. Он достал дистанционный пульт и направил его в сторону застекленного шкафчика на другом конце просторного помещения. Дверцы шкафчика плавно разошлись, и нашим глазам предстал стереопроигрыватель с двумя колонками Директор включил радио, из динамиков тут же раздалась реклама средства от облысения. — Нажимайте вот эту кнопку, чтобы переключать каналы, — сказал он, передавая мне пульт.

— Харлан, это лишнее, — попытался урезонить меня Силвейн.

— Нет-нет, мне даже интересно, — проговорил директор.

Я встал и направил пульт на радиоприемник, обозревая свою аудиторию, точно профессор на лекции.

— Прежде всего почти на всех каналах нас ждет реклама, но тут ничего не поделаешь… Так, водяной матрас… Парочка диджеев, которые считают себя невероятными шутниками. Слышите? Они включили запись собственного смеха. Ребята уверены в своем невероятном остроумии и никогда не признаются в том, что они — корпоративные прихвостни, которые целый день вынуждены гонять дюжину одних и тех же мелодий… О-о, настоящая песня. Кантри или поп? С кантри ее связывает разве что акцент исполнителя, да и тот, пожалуй, фальшивый. Сто процентов, этот чудак из Канады. Готов поспорить, что тексты к песням в стиле кантри пишет один и тот же человек. Он любит повспоминать прошлое, особенно свой дом и парадное крыльцо, родителей, пыльный фургончик и жаркое лето; обязательно упоминает про то, какая клевая у него девчонка, какой он бесшабашный парень, как вкалывает по будням и напивается по выходным… Так, старый шлягер. Не сомневаюсь, однажды эта песня снова взлетит в чартах, когда какая-нибудь безголосая группка перепоет ее, и в их безголосом альбоме она будет единственной приличной композицией. «Мальчуковая» группа… Господи, кто пропускает на радио это убожество?

— О’кей, Харлан, — вмешался Силвейн. — Всем все понятно.

— Нет уж, пусть говорит, — возразил директор. — Нам полезно поучиться. Пожалуйста, продолжайте.

— Только послушайте этот слащавый мотив! Сплошная серятина. Мелодия абсолютно не запоминается. А этих мальчиков-зайчиков я видел на Эм-ти-ви, их даже красавцами не назовешь, внешность у них, мягко говоря, невзрачная… О Боже, рэп. Слушайте, слушайте. Исковерканная композиция группы «Полис». И почему никого, кроме меня, не волнует, что рэп — это в открытую сворованная музыка, на которую наговаривается дурацкий текст? Ой, он, кажется, пытается петь!.. А чего стоит инструментовка! Словно ребенок тыкает пальцами по клавишам синтезатора «Касио»… Ах, «Лед зеппелин». В багаже рок-радиостанций целые десятилетия музыкальной истории, а они крутят от силы четыре группы. Хорошо, хоть Осборна стали почаще передавать после того, как он завел свое телешоу… Реклама гамбургеров… Господи Иисусе, наконец хоть что-то хорошее. Билли Джоэл достоин лучшего, нежели радио… Опять реклама… Хип-хоп. Какие-то девицы пищат о своих аппетитных попках на фоне старой доброй соул-композиции. Всем слышно? Слова просто ужасные. Кстати, вы обратили внимание, в каждой песне обязательно присутствует рифма «любовь-кровь» или «глаза-слеза»… Билл Уизерс. Ну, вот видите, была же когда-то хорошая музыка… Не знаю, кто этот парень, но он явно обязан выплачивать авторские Дэйву Мэттьюзу. С любого хита обязательно снимут не меньше пяти слабеньких копий… Реклама пива «Будвайзер»… Новая рок-композиция. Прислушайтесь, как ловко они переходят от оглушительного металла к скучной тягомотине. Такие группы всегда завывают что-нибудь вроде «ты не можешь меня спасти». Кстати, это они верно подметили. И все почему-то поют на один голос… Новости. Сообщают о террористах. Еще одна рок-баллада. Пожалуй, получше остальных… Реклама «Спрайта»… Я почти добрался до левого края шкалы. Классика… Джаз… Прекрасная музыка, которую никто никогда не слушает… А, вот, те же девицы опять поют про свои задницы, только уже на другом канале.

Я выключил радио. Все присутствующие молча смотрели на меня. По всей вероятности, они отвечали за половину песен, которые я раскритиковал.

— Короче говоря, на современном радио нет ни одной свежей идеи, — подвел итог я. — Хочется верить, Чед, что ты поможешь исправить ситуацию.

— Понял, — отозвался Чед.

— Весьма показательно, — усмехнулся директор студии. — Надеюсь, Чед будет соответствовать вашим требованиям.

— Вообще-то сегодня вечером я работаю в «Трубадуре», — сказал Чед. — Не желаете прийти посмотреть?

Я согласился. Я не был в «Трубадуре» с тех самых пор, как моя группа играла там для публики числом в восемь человек.

Он взял себе простой сценический псевдоним «Чед» и уже успел обзавестись толпой поклонников, состоящей в основном из девочек-тинейджеров. Чед играл на акустической гитаре и, должен признать, обладал талантом. В тот вечер он продемонстрировал мастерское владение инструментом и сильный, запоминающийся голос. Кроме того, парень отлично чувствовал сцену, и я не удивился, когда всего через год он стал суперзвездой, а канал Ви-эйч-1 объявил его «самым сексуальным исполнителем всех времен», разумеется, после Курта Кобейна.

Впечатление портило лишь то, что Чед исполнял исключительно кавер-версии. Правда, он выбирал старые шлягеры таких знаменитых певцов, как Пресли или Синатра, которые, по случайному совпадению, также не писали собственных песен. На бис он все-таки спел новую песню: называлась она «Поэтический порыв», а написал ее, как выразился Чед, «один чувачок из Индианы». Судя по реакции, композиция пришлась публике по вкусу.

Вернувшись в отель, я немедленно позвонил Винсенту, который бренчал на гитаре в компании Нила. Оба носились с идеей организовать группу с экспериментальным названием «Разгром Америки».

Я рассказал Винсенту про Чеда и поделился надеждой на то, что этот исполнитель сумеет выразить красоту его композиций.

— Что он собой представляет? — поинтересовался Винсент.

— Слегка пижонит, одевается вызывающе. Писаным красавцем я бы его не назвал, но он довольно симпатичный.

— Да нет, я имел в виду другое. Он показался тебе хорошим человеком?

— Не знаю. Наверное, да. Мы мало общались.

— Выяснишь это для меня?

— Ну… Может быть. А зачем тебе?

— Затем. Он ведь может прославиться с моими песнями, а какой в этом прок, если он вдруг окажется стандартной рок-звездой, грубым и ограниченным типом? Я не хочу день и ночь корпеть над словами и музыкой для исполнителя, который будет дурно влиять на детей.

Об этом я как-то не подумал. Довод был веский. Я вспомнил, как несколько лет назад миллионы мальчиков-подростков состригли волосы, подражая своему кумиру — знаменитому рэперу и киноактеру, которого то и дело обвиняли в хранении оружия и употреблении наркотиков. В одном интервью этот «герой» заявил: «Когда меня просят прочесть сценарий, я зверею. Чтение — самое отстойное в мире занятие. Ага, бросай все, садись и читай. Полная хрень».

На следующий день я позвонил Силвейну и попросил узнать номер телефона Чеда Картера. Дня через четыре Чед наконец снял трубку и согласился пропустить рюмочку-другую в моем обществе.

Чед явился в клуб «Стрекоза» (место он выбрал сам) с опозданием, по моде светской тусовки, впрочем, насчет «модности» можно поспорить. На нем были плетеные сандалии, футболка с трафаретным фото его собственной улыбающейся физиономии и джинсы с вывернутыми наизнанку карманами. Бросив «привет», он притянул к себе стул и с невероятным апломбом уселся на него, подогнув обе ноги.

— Извини, что задержался, старик. Я тут забил косячок и потерял счет времени. Сам знаешь, как это бывает.

— Если честно, не знаю. Всегда предпочитал выпивку. Запах, во всяком случае, поприятнее. — За вечер я «уговорил» уже пять порций виски.

— Круто. Извини, если повел себя невежливо.

— Все в порядке. Слушай, мне нравится твоя футболка. Ты надел ее для смеха или из тщеславия?

— И то, и другое. Шутка. По-моему, забавно.

— Вполне возможно, футболки с твоим фото скоро станут продаваться на каждом углу. Наденешь?

— Э нет. Я что, похож на больного? Слушай, а ты реально разбомбил радио! Эти уроды не знали, что и сказать.

— Спасибо. Мне самому понравилось.

К нам приблизилась молодая рыжеволосая официантка.

— Добрый вечер. Что будете заказывать?

— Сообразишь для меня порцию «камикадзе»?

— Хорошо, — рассмеялась официантка. — А как насчет вашего удостоверения личности?

— Как назло, оставил дома, но доказать, что мне за двадцать один, могу.

— Правда? И каким же образом?

— Правда. Я уже трижды испытал кризис седьмого года супружеской жизни.

— Ладно, верю, — снова засмеялась официантка. — Еще виски? — обратилась она ко мне.

— Да, пожалуйста. — Я повернулся к Чеду. — Молодец, Фонзи[3].

— Спасибо, старик. Мне не в напряг.

— Тебе еще нет двадцати одного года?

— Мне двадцать три. Копы недавно поймали меня, когда я ехал под кайфом, и отобрали права. Кроме того, мне некуда положить бумажник. Видишь? — Чед встал и продемонстрировал вывернутые наизнанку карманы — все до одного, даже на заднице.

— Я заметил сразу, как ты вошел.

— Это будет моей фишкой. Как у бродяги, только круче. Что скажешь?

— По-моему, глупо. Тинейджеры станут обезьянничать.

— Точно. Кстати, о чем ты хотел поговорить? — Чед откинулся на спинку стула и провел рукой по волосам, тщательно приведенным в художественный беспорядок.

— Видишь ли, автор песен, которые мы собираемся тебе отдать, попросил меня познакомиться с тобой поближе, прежде чем подписывать контракт. Произведения Винсента — часть его души. Спасибо, что согласился на встречу.

— Нет проблем. Этот чувак клево пишет. Скажи ему, пусть не переживает. Я знаю, как надо петь его песни.

— Я тоже считаю, что ты их не испортишь. Кстати, у тебя отличное шоу. Я хотел сказать тебе сразу после программы, но ты куда-то исчез.

— Ах да, извини. Отчалил с одной азиаточкой. Представляешь, только мы переспали, как эта сучка заявила, что ей всего шестнадцать.

— И часто ты?..

— Что? Трахаю фанаток?

Я кивнул.

— Не буду кривить душой, цыпочки — моя слабость. Ничего не могу с собой поделать. А если ты к тому же певец или вообще известный человек, нет ничего проще, чем уложить чувиху в койку. Знаешь, я начал трахаться еще когда выступал за юношескую команду по бейсболу, а потом занялся музыкой, и тут вообще покатило. Полный балдеж. И, главное, телкам абсолютно по барабану, что я за человек, веришь? Их интересует лишь парень на сцене — образ, картинка.

Чед Картер: любимый музыкант — Джими Хендрикс, любимое телешоу — «Спорт-Центр» на канале И-эс-пи-эн, любимый кинофильм — «Робокоп».

— Тебе не обидно?

— Поначалу было обидно. С другой стороны, знаешь, что я тебе скажу? Молодость дается раз в жизни. Если пашешь, как лошадь, то имеешь право отдыхать по полной. Жизнь коротка, и наслаждение — тоже. Ничто не вечно.

— Музыка на твоих дисках останется надолго. Разве это не имеет значения?

— Имеет. Но, согласись, старик, компакт-диск ведь не трахнешь? Хотя вообще-то можно… Однажды я дрочил на диск Шании Туэйн. Удовольствие так себе, — расхохотался Чед.

Я закатил глаза.

— А если к тебе придет настоящая слава, ты в чем-то изменишься?

— Вряд ли тебе это понравится, старик, но я не изменюсь ни на йоту. Меня не прикалывает звездный антураж и прочая ерунда. Буду вести себя как раньше.

— Именно это меня и волнует.

— Да ладно тебе. Что за смена тона?

— Послушай, Чед, теперь я скажу то, что тебе не понравится.

— Валяй. Только без наездов.

— Хорошо, без наездов. Став знаменитым, ты будешь иметь огромное влияние на людей, особенно на молодых и восприимчивых, которые обязательно станут тебе подражать. От твоего поведения будет зависеть, как поведут себя они. Как ни странно, большинству из них не с кого брать пример — разве что со знаменитостей.

— Знаю я все, только образец для подражания из меня хреновый. Я никогда не скрывал, что стою за свободу нравов.

— Хочешь ты того или нет, ты — образец, — устало сказал я, подперев подбородок кулаком. — Я не заставляю тебя отказываться от марихуаны или секса с малолетками, но не мог бы ты по крайней мере заниматься этим дома, вдали от чужих глаз?

— Нет уж, старик, терпеть не могу сидеть дома… Ладно, ладно, остынь. Нет проблем, я буду паинькой, если только на меня не станут наезжать.

— Как знаешь, Чед. Я-то надеялся, что исполнитель песен Винсента будет отличаться от прочих рок-звезд…

— Я и так отличаюсь. Ты же видел мои хулиганские карманы, чувак!

— Послушай, я не могу заявить в студии, что Чед недостоин петь твои песни только потому, что спит с кем ни попадя.

— Понимаю, — кивнул Винсент. — Скажи, что он недостаточно талантлив или что-нибудь в этом роде.

— На самом деле он талантлив. Именно тот, кто нам нужен.

— Устроишь для нас с Нилом запись? Нам не хватает только ударника.

— Винсент, ты прекрасно знаешь, что это противоречит правилам академии.

— Тогда пусть Нил поет один.

— У него привлекательная внешность?

— Не очень.

— Значит, он не подходит.

— Но он хороший парень.

— Не торопись с выводами.

— Что ты имеешь в виду?

— Я бы посоветовал тебе не завязывать слишком тесную дружбу. В конце концов приятели тебя подставят. Тебе следует писать, а не болтаться попусту с Нилом.

— Не собираюсь я больше ничего писать, раз мой материал все равно отдадут какому-нибудь идиоту и развратнику.

— Винсент, пора тебе уже усвоить, что в жизни такое случается. Ты страдаешь и творишь, они предаются удовольствиям и исполняют твои песни.

— Я доверяю твоему мнению, Харлан. Извини, что придираюсь, просто меня огорчает ситуация.

Помолчав, я произнес:

— Меня тоже. Позвоню-ка я Стивену.

Как я и ожидал, Силвейн презрительно фыркнул, услыхав причину нашего недовольства. Нельзя же выбирать музыкантов и актеров, исходя из того, какую личную жизнь они ведут, заявил он. Если руководствоваться этим принципом, то публику некому будет развлекать. Я потребовал изложить наши претензии мистеру Липовицу. Силвейн ответил отказом, но пообещал замолвить словечко перед Прормпсом.

На следующий день он передал мне ответ Прормпса: моя работа в Лос-Анджелесе закончена, и я должен вернуться в Индиану. Я попросил у Силвейна номер телефона Прормпса.

— Он даже не поговорил со мной. Я не позволю ему так просто отмахнуться от меня.

— Он — занятой человек. А разговаривать с тобой от имени Липовица и Прормпса — работа моя. И думать забудь.

— Прошу тебя как друга, — сказал я. — Стив, сейчас перед тобой не деловой партнер, а товарищ, которому не так много и нужно. Пожалуйста, дай мне его номер.

— Черт, Харлан…

— A-а, мистер Айффлер! Очень рад наконец побеседовать с вами! — Голос Прормпса звучал дружелюбно и по-джентльменски учтиво. Секретарша продержала меня на линии ровно десять минут.

— Я тоже рад.

— Должен признать, вы проделали поистине огромную работу с нашим подопечным. Знаете, в музыкальных кругах о нем уже ходит немало слухов. Все только и говорят о неизвестном гении из глуши Среднего Запада. Вот посмотрите, его имя скоро будет у всех на устах. Паренек уже добился определенного успеха, и я хотел бы заранее поблагодарить вас за результаты, которых он достигнет.

— Приятно слышать. Без преувеличения, мне интересно этим заниматься.

— Превосходно. Так чем могу служить?

— Гм… Стивен не передавал вам, какая мысль родилась у нас с Винсентом?

— Передавал. А что конкретно за мысль?

— Мы пришли к выводу, что «Новому Ренессансу» следует заключать контракты лишь с теми исполнителями, чья личная жизнь и моральные устои не имеют отрицательного влияния на публику.

— Ах да, как раз об этом Стив упоминал. Знаю, знаю, откуда у вас возникла подобная идея. Согласно экзистенциальной диалектике Кьеркегора, Чед Картер еще не перешел от «эстетической» стадии существования к «этической», так?

— По-видимому, — нерешительно ответил я, раздосадованный тем, что познания Прормпса превосходят мои собственные.

— Видите ли, Харлан, мы не можем судить об артистах по их личной жизни. Наш критерий оценки — творчество. На самом деле дурное поведение исполнителя нам отчасти выгодно, поскольку это повышает его популярность. Мы платим артистам за работу, и до тех пор, пока они ее добросовестно выполняют, пусть хоть на голове стоят. Тут уж ничего не поделаешь. Мне самому это не по нраву, Харлан, но у меня связаны руки, а что касается Чеда Картера, о нем также уже прошел слух. Возможно, вопреки теории Кьеркегора он не впадет в отчаяние, но, во всяком случае, его ждет огромный успех.

— Если не ошибаюсь, главная цель «Нового Ренессанса» — повышение уровня культуры?

— Совершенно верно. Однако дело в том…

— Разве мы не нанесем ей еще больший ущерб, отдавая прекрасный материал кучке кретинов и развратников?

— У меня несколько иное мнение, Харлан. На мой взгляд, искусство говорит само за себя, а публика способна отделять произведение от исполнителя. «Новый Ренессанс» создан во имя чистого искусства, а не ради того, что происходит вокруг. Кроме того, мы с вами работаем не в психолого-социальной сфере, а в шоу-бизнесе, и я считаю Чеда вполне реальной надеждой индустрии. В нем есть внутренний огонь и музыка.

— Музыка, написанная Винсентом.

— Правильно. Он не разделяет музыку и жизнь и пропускает каждую композицию через себя.

Кого имел в виду Прормпс, я толком не понял.

— Именно это и волнует нас с Винсентом.

— Ценю ваше неравнодушие, Харлан, однако попробуйте изменить точку зрения. Пускай Чед — любитель вечеринок, но по крайней мере большая часть его энергии находит выход в музыке. С такой мощной харизмой он мог бы натворить гораздо худших дел. Вспомните Чарльза Мэнсона. Парень провалился на прослушивании, когда набирали вокалистов в группу «Манкиз», и решил во что бы то ни стало сделаться культовой фигурой в молодежной среде. А чем все кончилось?

— Как вы думаете, я могу побеседовать на эту тему с мистером Липовицем?

— Разумеется, можете, хотя я уверен, что он ответит вам то же самое.

— Будьте добры, дайте мне номер его телефона.

— Насколько мне известно, на этой неделе мистера Липовица не будет в городе.

— Не важно, я позвоню ему на следующей.

Номер, который Прормпс в конце концов продиктовал, показался мне знакомым. Я набрал его, едва положив трубку на рычаг. Мне ответил Силвейн. Это был номер его мобильного.

Усталый и разочарованный, я купил билет на самолет в Индиану. Я более не мог воспрепятствовать заключению контракта с Чедом, да и вообще мое мнение никого не интересовало. Уже на следующий день студия «Континентал» выкупила у Силвейна права на песни Винсента; бумаги были подписаны без меня.

Силвейн сказал, что эту маленькую хитрость с телефоном Прормпс проделывает не в первый раз. Да, объяснил Стив, технически его сотовый действительно служит каналом, по которому можно связаться с боссом, хотя любые звонки Липовицу он перенаправляет обратно Прормпсу. По слухам, в связи с ухудшением здоровья Липовиц все больше превращался в затворника и не желал, чтобы его беспокоили.

Прежде чем вернуться в гостиницу «Дейз инн», место моего прежнего обитания, я зашел к Винсенту и встретил там Нила. Наверное, в старших классах школы я тоже мог бы подружиться с парнем вроде него. На приятеле Винсента были замызганные кеды-«конверсы», вечные фавориты юных американских изгоев, столь же традиционные брюки защитного цвета, обрезанные ниже колена, и футболка с надписью «Мисфитс» и жутким черепом — эмблемой этой панковской группы. Крашеные черные волосы неряшливо спадали на глаза. Чтобы выглянуть из-под своих лохм, Нилу приходилось запрокидывать голову, и это придавало его лицу холодное, безучастное выражение. По внешнему виду я принял бы его либо за панка, либо за бедняка. Фактически он был и тем, и другим.

Как позже говорил мне Винсент, твердый характер Нила сочетался в нем с душевной ранимостью; юноша был из разряда тех, кто всегда нарывается на драку и одновременно глотает слезы. При нашем знакомстве Нил отказался пожать протянутую ему руку и небрежно махнул мне в знак приветствия.

— Нил презирает рукопожатия, — сообщил Винсент.

— Извините, — буркнул Нил.

— Ничего страшного. В Калифорнии я пожал столько рук, что мне хватит на десять лет вперед.

Мы трое уселись на кушетку, Винсент — посередине.

— Итак, Нил, Винсент рассказывал тебе о «Новом Ренессансе»?

— Рассказывал.

— И что ты об этом думаешь?

— Честно? Извините, конечно, только затея бессмысленная. В мире и так полно отличных фильмов и групп, а люди про них ничего не знают, потому что не дают себе труда поинтересоваться.

— Ты совершенно прав! Люди не дают себе труда поинтересоваться, потому-то и нужен «Новый Ренессанс». Мы знакомим массовую аудиторию с лучшими образцами развлекательной продукции, причем преподносим их на блюдечке. Тебя такое обслуживание не устраивает?

— Не-а. Обойдусь без посторонней помощи.

— Я тоже. Но мы с тобой не относимся к публике, на которую ориентируется «Новый Ренессанс», хотя его деятельность полезна и для нас. Представь: ты садишься в машину, включаешь радио, настраиваешься на канал поп-музыки и слышишь хорошую песню.

— Было бы здорово, — вздохнул Нил.

Когда я пришел, Винсент и Нил смотрели старенькую видеоленту с Доном Ноттсом. Этот актер почему-то вызывал у них жуткое восхищение. Я попросил Винсента продолжить просмотр и заметил, что оба хохочут над одними и теми же моментами.

Винсент и Нил были лучшими друзьями. Они обязательно звали друг друга к телевизору, если там показывали что-то забавное. Под влиянием Нила Винсент записал кучу кассет с клипами дурацких групп и исполнителей типа «Автоклуб Слима Сессны», «Лоу баджетс» и «Кентаки профет». Винсент записывал на видео любимые передачи Нила, так как у того не было кабельного телевидения.

Нил Элгарт: любимая группа — «Рамоунз», любимая телепередача — «Шоу Тома Грина», любимый кинофильм — «Бойцовский клуб».

У меня не было друга уже тысячу лет. Я отвык от мысли, что двое парней могут иметь общие интересы и не говорить о работе. Что ж, решил я, тем легче расстроить их дружбу.

Как мы договаривались, с началом десятого учебного года Винсент ушел из супермаркета. Маленькую школу быстро облетела весть о том, что воспитанник «Нового Ренессанса» — автор хита для самой Кристины Гомес. Имя Винсента Спинетти было у всех на устах, хотя никаких привилегий творческий успех ему не принес. Наоборот, Винсент стал объектом еще более сильной зависти и насмешек. Первые два месяца не проходило и дня, чтобы кто-нибудь, кривляясь, не распевал у него за спиной припев «Все, что хочешь». Известность Винсента росла, а вместе с ней ухудшалась его жизнь в академии; более благоприятных обстоятельств для осуществления нашего проекта я и представить себе не мог.

Новых друзей Винсент не завел. Сверстники считали, что он находится на особом положении, и почему-то совсем забывали о нелегких годах, предшествующих успеху одной жалкой поп-композиции. Нил оставался единственным другом Винсента, они продолжали встречаться по выходным.

В октябре Винсент наконец получил гонорар за сингл Кристины Гомес. Цифра вышла отнюдь не огромная, тем более что пятьдесят процентов авторского гонорара отводились мне и Силвейну как издателям песни, Кристине Гомес причиталось десять процентов, а Ричарду Резнику — адвокату, который вел дела, — пять. Кроме того, значительная часть суммы ушла на налоги, и еще двадцать пять процентов прибыли забирал «Новый Ренессанс». Отчисляя четверть гонорара в пользу академии, ученики возмещали расходы компании на свое «бесплатное» образование. С другой стороны, мизерность оставшейся суммы служила основной цели: наши гении сидели, если так можно выразиться, на голодном пайке.

Денег Винсента, однако, вполне хватило бы, чтобы помочь другу: над семьей Нила нависла серьезная угроза лишиться дома. Отец бросил их с сестренкой, когда Нилу было пять, и теперь они в буквальном смысле оказались на грани нищеты. Тем не менее Нил не взял деньги у Винсента даже в долг. Он поблагодарил и сказал, что видел, сколько пота и крови вложено в произведения товарища, поэтому не имеет права посягать на средства, заработанные тяжким трудом.

Весь гонорар, за исключением тысячи долларов, Винсент отправил в Крэмден, штат Иллинойс, своим братьям и сестре, которым регулярно писал и иногда звонил. Он будет отсылать им большую часть заработков до самого конца своей творческой карьеры.

— Зачем ты отдаешь им столько денег? — как-то спросил его я.

— Пытаюсь уменьшить свою вину.

— Какую вину?

— Я получил потрясающую возможность — зарабатывать писательским ремеслом. Из-за этого мне очень неудобно перед остальными людьми.

Как бы то ни было, новообретенная слава привела Винсента к знакомству с очаровательной взбалмошной девятиклассницей по имени Кари Дюбрау. Симпатичная девушка в юбке с вызывающими прорехами подошла к нему во время ленча, когда Винсент, забившись в угол фойе, читал Чарлза Буковски. Пропуская ленч, он избегал неприятного общения с другими учениками, хотя это не шло на пользу его костлявой фигуре.

Кари представилась и поздравила Винсента с успехом. Она сказала, что композиция великолепна, хоть и сделана в поп-жанре. Счастливый автор тут же потерял голову от любви. Как выяснилось, Кари тоже писала песни, и ее очень впечатлило, что Винсенту удалось сочинить хорошую композицию, которую взяли на радио. Винсент немедленно вообразил, будто он и Кари — родственные души.

Эта девушка с дерзкой прической и политическими надписями на футболках привлекала внимание Винсента и раньше. Следующие две недели он ходил как во сне: Кари каждый день придумывала повод заговорить с ним. Когда же она позвала Винсента в свою компанию за столиком в столовой, он почувствовал себя на седьмом небе.

Благодаря своей проницательности Винсент скоро понял, что Кари испытывает к нему чисто платонический интерес, но продолжал цепляться за надежду, что дружба перерастет в нечто большее. Как и в случае с Дафной, одна мысль о возможном романе с девушкой наполняла его безмерным счастьем.

Узнав, что Кари приняла предложение Винсента встретиться в уик-энд, я спросил его, не обидится ли Нил, ведь выходные они обычно проводили вместе. К тому же из-за домашних проблем Нил сейчас нуждался в обществе друга сильнее, чем когда-либо.

Винсент принял мое замечание близко к сердцу. В субботу он пригласил к себе в гости и Нила, и Кари. По его словам, они чудесно провели время — слушали музыку и смотрели телевизор. Винсент добавил, что присутствие Нила даже помогло ему, поскольку встреча с Кари не носила характер свидания. А самое главное, Нил и Кари отлично поладили.

Мы с Силвейном пришли к заключению, что откупиться от Нила скорее всего не удастся. Он наотрез отказался от денег Винсента и, очевидно, так же отнесся бы к моему неэтичному предложению. Более того, Нил действительно испытывал к Винсенту теплые дружеские чувства и нередко звонил ему среди недели, просто чтобы узнать, как дела. Причем, заметьте, совершенно бесплатно.

Вариант с подкупом Кари тоже нес в себе определенный риск. Наверняка девушка не удержится и расскажет обо мне Нилу, а тот — Винсенту, даже если это приведет к ссоре. На сей раз я решил сэкономить деньги «Нового Ренессанса» и применить творческий подход, который сразу получил полное одобрение руководства.

Мой план сильно напоминал сюжет скверной комедии, зато был самым простым и верным средством. У себя в номере на переносном компьютере я состряпал такое письмо:

Винсент позвонил мне и дрожащим, гнусавым от слез голосом тихо сказал:

— Ты был прав. Нил с ней встречается.

— О Господи. Мне очень жаль.

— Я их зарежу.

— Не надо никого резать. Чем тебе помочь?

— Можешь приехать ко мне?

— Я не могу вести, слишком много выпил. Если ты не против прогуляться до отеля, буду рад принять тебя.

Десять минут спустя Винсент сидел на краешке большой двуспальной кровати, одной из двух в моем номере. Обеими руками он держался за голову и нервно качал ногой, словно ребенок, которому предстоит выйти к доске и прочесть стихотворение перед всем классом. С тех пор, как я видел Нила и Кари вместе, прошла неделя. Винсент обратил внимание на странное поведение друзей. Кари не подходила к нему в школе, Нил перестал звонить. В обществе Винсента они явно не нуждались. На перемене Винсент отвел Кари в сторону, и она оказалась настолько добра, что выложила ему правду.

— Прости, я предупреждал тебя насчет девушек. — Я лежал на другой кровати и глядел вверх на мигающий датчик пожарной сигнализации. — Даже когда в мире жили только Адам и Ева, женщина умудрилась найти змея-искусителя.

— А Нил? Как он мог?!

— Я же тебе говорил. Всех интересуют две вещи: потрахаться и потратить деньги. Люди по природе эгоистичны.

— Любовь — вот самая эгоистичная вещь на свете, — горячо сказал Винсент.

— Я понимаю, тебе сейчас очень больно, но послушай: в один прекрасный день они упадут перед тобой на колени. Наплюй на них. Пусть себе загибаются, пусть спят с кем угодно, кого сию секунду примут за свою любовь. В конечном итоге они осознают, что самым ярким событием в их никчемной жизни было знакомство с Винсентом Спинетти. Единственное, что оправдает их существование на Земле, — это факт, что когда-то они вдохновили тебя на то или иное великое произведение.

— Он называл меня своим лучшим другом.

— И, полагаю, искренне. Слова — ничто. Обстоятельства меняются чаще, чем погода.

— У меня прежде не было лучшего друга.

— Поверь, тебе не нужны друзья. Они лишь используют тебя. Ты обязан отвечать на их звонки в любое время дня и ночи, но если поддержка вдруг понадобится тебе, их никогда не бывает рядом. Друзья звонят, когда им что-то надо, а порой — только для того, чтобы узнать чей-то телефон. Ты им не интересен. Где были друзья, когда умирал мой отец? И еще: выбирая между тобой и женщиной, друг всегда, слышишь, всегда предпочтет женщину. Это аксиома. Я сам так поступал. Любовь, то есть секс — слишком мощная штука. Когда у друга появляется девушка, ты для него не более чем досадная помеха. Нет, сэр, без друзей определенно лучше.

— Ох, сколько всего ты наговорил. Но ведь ты мне друг?

— Нет.

— А кто?

— Твой менеджер, ты разве не знал? Я здесь не для того, чтобы дружить, а для того, чтобы продвигать твою карьеру и давать советы.

— Тогда дай мне совет.

Я встал с кровати, подошел к буфету и достал бутылку. Бросив в бокал кубик льда, налил порцию виски.

— Вот тебе мой совет, — сказал я, протягивая бокал Винсенту, и подошел к столику со стереопроигрывателем. Порывшись в куче дисков, я извлек один из моих любимых альбомов, который всегда ставил в минуты душевных переживаний, — «Линкольн» группы «Зей майт би джайентс». В тот вечер мы с Винсентом не спорили, а просто слушали мою любимую музыку, диск за диском, и потихоньку напивались.

— Нет, Винсент, не надо тебе никаких друзей, — с трудом ворочал языком я. Уже давно перевалило за полночь. — У меня, например, тоже нет друзей. Есть товарищи — коллеги по работе, но все они в Калифорнии, а я иногда вообще не помню, что такое Калифорния и где она находится.

Винсент кивнул, потягивая виски и плавно покачиваясь в такт музыке. Звучал альбом «Соул ротейшн» группы «Дэд милкмен».

— Ты никогда не задумывался о том, что с продвижением на Запад человек постепенно лишался духовных ценностей?

Винсент пожал плечами. Одной ногой он отбивал ритм.

— На Востоке человек был спокойным, миролюбивым и обладал возвышенной натурой, — продолжал я. — По пути через Европу и Атлантический океан он терял свои лучшие качества. Наконец, человек перешел Миссисипи, а когда добрался до Калифорнии, между ним и Востоком не осталось ничего, кроме Тихого океана.

Винсент меня не слышал. Я замолчал и тоже сосредоточился на музыке. Мы слушали ее до четырех часов утра, а потом уснули, и это — мое самое светлое воспоминание о Винсенте Спинетти.

«В сущности, это не имеет особого значения, но пятничные и субботние вечера — настоящая пытка. Знаешь почему? Одиночество многократно усиливается. Остается лишь надеяться, что в мире есть еще кто-то, похожий на меня, хотя, если и есть, я никогда не встречу его — нет, ее, потому что она тоже не выходит из дома. И вот я сижу наедине со своими мыслями, а мои мысли — живые люди. Они звонят, вешают трубку и шатаются туда-сюда у меня в голове, будто женский полк вооруженной охраны, набранный из титулованных красавиц. Между делом я задумываюсь о том, что происходит снаружи. Девушка моей мечты связалась с кретином, которому на все плевать. Один звук ее голоса сделал бы меня счастливым на целую неделю, а он проводит с ней дни и ночи, даже не представляя, как ему повезло. Где-то на другом конце города звенит смех, там царит радость и, может быть, даже некое подобие доброты и любви. Люди приятно проводят время и не смотрят на часы. Им не хочется спать.

Удовольствие приносит только сон. Сон — это маленькая смерть. В короткие часы перед рассветом, когда все спят, одиночество отступает. Но сейчас, в пятницу вечером, кругом полно влюбленных, парней и девушек, и все они не спят. Они ходят, бродят, гуляют. Они не заняты ничем полезным. Друзья, друзья, друзья. Предатели. Шутки, понятные только своим. Сколько бессмысленных разговоров происходит в эту минуту! А ведь я мог бы серьезно поговорить с таксистом — сказать ему, что автомобиль Трэвиса Бикла[4] символизировал его одиночество. Обо мне никто не скучает, не думает. Если ни одна душа на Земле не вспоминает обо мне, существую ли я вообще? Чед всегда будет существовать. Таким, как он, легко строить планы. Они не борются с собой, прежде чем снять телефонную трубку.

Мрачный, пустой дом. На моих контактных линзах серая пелена. Зато у меня есть работа. А у них нет. Они трусы. Все боятся одиночества. Нужно иметь силу, чтобы лежать и сознавать свое одиночество. Их интересует только секс. Совокупление — вот для чего им ночь. Мне же нужна трагедия. Громкое убийство. Кровавая резня. Землетрясение. Разрушенный город. Хоть что-нибудь, чтобы мою фамилию упомянули на одной странице с именами знаменитостей».

Дафна, а затем Кари с Нилом совершенно разбили сердце Винсента. В последние полтора года он все больше замыкался в себе. Сосредоточившись на творчестве, он написал еще некоторое количество песен, пару-тройку сценариев для кинофильмов, а также кучу телесценариев на несколько сезонов вперед. К концу одиннадцатого года он постиг все знания, которые ему могла дать школа. Преподаватели пришли к единодушному мнению, что Винсент полностью готов к самостоятельной профессиональной деятельности.

Винсент окончил академию, и летом я снова отправился в Лос-Анджелес, чтобы помочь Силвейну продвинуть телесценарии, поскольку я лучше него был знаком с материалом. Я предложил Винсенту составить мне компанию, но он заявил, что не хочет вообще никуда, а в Калифорнию и подавно. Отказавшись от поездки, Винсент добровольно заточил себя в новой квартире, которую купил на очередной гонорар — десять процентов с прибыли от продажи диска Чеда Картера.

Альбом, скромно поименованный Чедом «Само-Званец», вышел, когда Винсенту было семнадцать. Всего через год Чеда объявили спасителем музыкальной индустрии. Он обладал талантом, исполнял умные, содержательные песни. Притягательная внешность, невероятный шарм и скандальное поведение, благодаря которому о нем постоянно писали в газетах, — все это делало доходы Чеда поистине фантастическими.

Чед Картер являл собой типичную знаменитость, но его музыка отличалась от прочей, и массовая аудитория принимала новую звезду на ура. Приблизительно в это же время до публики дошли произведения и других воспитанников академии, для чего немало постарались издатели, агенты и менеджеры «Нового Ренессанса» — такие, как я. Примерно половина этих творений получила признание, хотя большую часть материала я бы назвал претенциозным. Тем не менее в целом проект «Новый Ренессанс» работал по плану.

Винсент по-прежнему жил в Кокомо — податься ему было некуда. Он хотел переехать в Крэмден, поближе к братьям и сестре, но позже решил, что это им не понравится. На его письма они отвечали редко. Винсент остался в Кокомо, в дешевой двухкомнатной квартире, чуть меньшей по размеру, чем предыдущая.

В новой квартире были белые стены, на полу лежали белые ковры. Напротив телевизора стояли подержанный диван и два кресла. На полу, рядом со стереопроигрывателем, высились кучи дисков и книг, собранных Винсентом за десять лет. Многие из них подарил ему я.

Гостиная соединялась с кухней, которой Винсент практически не пользовался, так как предпочитал заказывать на дом пиццу, сосиски и гамбургеры. Рядом с кухней размещалась спальня, однако Винсент почти не заходил туда, а спал на кушетке в гостиной, там же, где и работал.

Прочитав все телесценарии, написанные Винсентом, я понял, что пора лететь в Калифорнию. Телевидению явно не хватало качества и интеллектуальности — главных достоинств, которыми отличались сценарии нашего гения.

Вскоре после переезда Винсента я снова забронировал номер в отеле «Ренессанс Голливуд». Я не знал, как долго дела задержат меня в Калифорнии, поэтому перед отлетом снабдил Винсента изрядным запасом спиртного — так распорядилось мое руководство.

Меня и Силвейна пригласили в очередной роскошный офис с черным декором, расположенный на десятом этаже здания «Ай-Ю-Ай-Глоуб-Тернер». Здесь находилась штаб-квартира «Эмпайр телевижн», головной телекомпании корпорации. Нас ждала встреча с президентом компании и главами кабельных каналов. Липовиц до сих пор имел немалое влияние в мире шоу-бизнеса и на сей раз использовал его, чтобы организовать наше рандеву с этими людьми, ранее бывшими у него в подчинении.

Я полагал, что со сценариями Винсента дело пойдет легче, нежели с музыкой, поскольку для телевизионных актеров популярность сериала менее важна, чем успех песни для ее исполнителя. Большинство актеров, занятых на телевидении, отнюдь не так известны, как их персонажи. Кэрол Брэди знали все, чего не скажешь о Флоренс Хендерсон. Имя Арчи Банкера звучало в каждом доме в отличие от имени Кэролла О’Коннора. Никто не помнил, что Космо Крамера сыграл Майкл Ричардс[5]. Хороший сценарий (а сценарии Винсента, безусловно, были хороши) делал актерские изыски ненужными.

В офисе мы с Силвейном пожали руки семерым представителям «Эмпайр». К тому времени в кругах, близких к шоу-бизнесу, все уже знали, что Силвейн работает в должности агента, но ему по-прежнему приходилось отвечать на уйму вопросов о съемках «Жажды крови».

Мы расселись за длинным стеклянным столом, перебросились несколькими светскими фразами, после чего меня спросили непосредственно о сценариях.

— Самая удачная работа моего клиента — драма с элементами комедии, длительность каждой серии — один час. Мне не хотелось бы употреблять слово «драмедия», однако оно наиболее точно подходит для описания жанра. Действие происходит в продовольственном магазине, поэтому сериал носит соответствующее название — «Гастроном».

Послышались сдавленные смешки.

— Пожалуй, ваш смех оправдан, но прошу меня выслушать. С самого начала эры телевидения сериалы подразделялись на три основных жанра: детективы, «судебные» и «больничные» драмы. Я просмотрел «ТВ-гид» и подсчитал, что двадцать один из двадцати восьми сегодняшних сериалов, идущих в прайм-тайм, укладывается в какую-либо из данных категорий. Это три четверти от общего числа. Я далек от мысли, что зрителю нужен еще один «захватывающий» сериал о роковых перипетиях. Так что, если вы ожидали получить сценарий, напичканный мертвыми проститутками, нам вряд ли стоит продолжать разговор.

— Мы вас внимательно слушаем, — произнес мужчина средних лет, сидевший во главе стола, по всей видимости, президент компании.

— Итак, мой клиент Винсент Спинетти решил использовать для сюжета менее рискованную профессию, заурядную и неблагодарную, даже в чем-то банальную. Местом действия он выбрал обычный супермаркет с ультраярким освещением, автоматическими дверями, тележками для товаров и прочими атрибутами. По-моему, идея довольно свежая — сериал о простых людях с их повседневными проблемами. Рядовой зритель почувствует, что он не одинок.

— И что делается в этом магазине? — спросил один из свиты.

— Служащие проводят трудовую неделю. Пашут, отрабатывая смену, ненавидят свою жизнь, но вместе с тем у них есть дух товарищества. Происходят обычные вещи: одних увольняют, других нанимают, кто-то ворует, кто-то влюбляется. Возникает любовный треугольник. Случаются проблемы с покупателями. Босс — главный отрицательный герой. Работники магазина устраивают забастовку. Порой мы видим их семейную жизнь.

— Люди включают телевизор, чтобы отвлечься от своей работы, — подал голос другой. — С чего вы взяли, что им захочется это смотреть?

— Из-за сценария. Он невероятно хорош. Понимаю, в моих устах сюжет звучит скучновато, но сценарий — совсем другое дело. Чтобы вы могли с ним ознакомиться, я принес с собой пилотный экземпляр.

На руководство «Эмпайр» моя речь не произвела впечатления. Пока я раздавал копии сценария, Силвейн подхватил вслед за мной:

— Обратите внимание, что сериал вызовет отклик у самых разных слоев населения. В нем представлены все возрасты: упаковщик-тинейджер; пожилой упаковщик; чернокожая кассирша средних лет; молоденькие продавщицы из мясного отдела… На их роли вы могли бы взять сексапильных красоток, чтобы привлечь мужскую аудиторию. На роли менеджеров — пригласить известных актеров. А звезды в коротеньких эпизодах сыграли бы покупателей.

— Что скажешь, Брэд? — спросил президент.

— Надо взглянуть на сценарий. Вряд ли я из него что-то выжму. По-моему, самый большой плюс сериала в том, что он может заинтересовать крупные сети супермаркетов в плане размещения рекламы.

— Минутку, — вмешался молодой директор одного из каналов. — Забудьте про супермаркеты. В этом проекте кроется масса возможностей для представления товаров. Назовите более подходящее место для любого продукта питания, чем продовольственный магазин! Половина товаров, рекламируемых на телевидении, продается в гастрономах, особенно в таких гигантах, как «Супер Уол-Март». Сценарий предполагает именно такой магазин?

— Нет, — возразил я. — Супермаркет самый обыкновенный. Более того, дела в нем идут так-сяк, и все из-за монстров вроде «Супер Уол-Марта».

— Это можно обыграть, — согласился еще один из присутствующих. — Если сериал станет гвоздем сезона, рекламодатели будут стоять в очереди, чтобы во время фильма их продукт красовался на витрине. Для тех, кто заплатит больше, мы устроим специальный показ товара в глубине кадра, возможно, даже упомянем в «особых благодарностях».

Президент погрузился в глубокую задумчивость, соединив кисти рук пирамидкой.

— Не лучше ли использовать вымышленные торговые марки? — заикнулся я.

— Ни в коем случае, — запротестовал самый молодой из руководителей. — Только посмотрите, какое распространение получила демонстрация товаров в кино! В пятой части «Эстримеров» все машины — сплошь «BMW». Почему бы в «продуктовом» сериале не использовать реальные марки производителей?

— А в чертовых рекламных роликах можно снимать персонажей нашего сериала! — неожиданно воскликнул президент. — Реклама будет частью фильма, будет продолжать сюжет, тогда все станут ее смотреть!.. Липовиц не ошибся насчет этого парнишки. Ваш клиент — настоящий гений, мать его!

Я хотел протолкнуть другой сценарий Винсента, но все семеро директоров так увлеклись идеей «Гастронома», что меня уже не слушали. Я собирался предложить им пародию на комедийный сериал под названием «Комедия положений». Винсент ввел в него кое-какие принципиальные новшества, из которых мне больше всего нравилась уникальная запись смеха. Вместо смеха всей публики за кадром должно звучать мерзкое хихиканье одного человека. Кроме того, на съемках первой серии в декорациях поставят четвертую стену, которая «случайно» завалится, а в последующих сериях зрители увидят, что разломанная стена так и лежит на лужайке перед домом.

Руководство «Эмпайр телевижн» ничего смешного в этом не нашло.

— Давайте пока сосредоточим усилия на «Гастрономе», и если все получится, вернемся ко второму сценарию, — подытожил президент.

Нас с Силвейном отпустили, назначив следующую встречу через неделю. Тем временем юристы телекомпании подготовят контракт.

— Такое впечатление, что мы только что продали рекламный ролик длиной в целый час, — усмехнулся я в лифте.

— По крайней мере мы добились успеха. И похоже, денег на раскрутку телевизионщики не пожалеют.

— Нельзя позволить им превратить сценарий Винсента в пошлую рекламу, — твердо сказал я.

Силвейн промолчал. Мы вышли из лифта в огромный холл с черно-белым мраморным полом и такими же стенами.

— Ты что, не согласен?! — рявкнул я на Силвейна.

— С чем?

— Нельзя позволять им превратить сценарий Винсента в рекламу!

— Конечно, нельзя. Я поговорю с Прормпсом.

— К черту Прормпса. Кто знает, на нашей ли он стороне?

Силвейн пожал плечами. Едва ступив носками парадных туфель на тротуар, он закурил.

— Думаю, Липовиц тоже этого не одобрит, — продолжал я. — Поговори с Прормпсом, может быть, он посоветуется с боссом. Липовиц — наша единственная надежда.

— Как скажешь. В любом случае я с тобой. — Силвейн собрался улизнуть, не попрощавшись.

— Погоди, — остановил его я. — Не хочешь встретиться вечером? Может, обсудим новые идеи Винсента?

— Не могу. Извини, я кое с кем договорился.

— Я даже знаю, с кем. С твоим поставщиком кокаина.

— Заткнись, а?

— Значит, я не ошибся. Ты взялся за старое. Заметно по твоему поведению.

— Скажешь Липовицу — убью.

— Хорошо, Стивен Силвейн, великий актер. Не дрейфь. Сомневаюсь, что когда-нибудь мне выпадет шанс поговорить с Липовицем. Кстати, как он?

— Неплохо. Я слышал, врачи вроде бы добились у него ремиссии. Ладно, старик, извини, я побежал. Увидимся на подписании контракта. Пока.

Заняться мне было нечем, поэтому на следующий день я позвонил Силвейну и спросил его о проблеме с наркотиками. Стив объяснил, что во всем виноват Чед. По настоянию Липовица, Силвейн время от времени заглядывал в студию, где записывался Чед, чтобы проверить качество работы. Чеду не составило особого труда соблазнить Силвейна. По словам молодого певца, ему было «приятно забить косячок вместе со знаменитым Джонни Лэйном из «Жажды крови».

Силвейн утверждал, что поначалу держался и употреблял кокаин только в студии. Вскоре, однако, Чед стал мегазвездой, и в кругах шоу-индустрии прошел слух, что Стивен Силвейн сыграл в его взлете немалую роль. Имя Силвейна постепенно вернулось в списки самых популярных людей, его все чаще стали приглашать на светские вечеринки, где он восстановил кое-какие прежние знакомства. Довольно быстро Силвейн опять сел на наркотики и даже нашел себе нового поставщика по имени Рауль. Их свел тогдашний любовник Рауля Дрю Прормпс.

Следующую неделю я почти не вставал с кровати, испытывая ужасное отвращение ко всем и вся, к себе и своей работе. День и ночь я смотрел телевизор, механически поглощал пищу и подумывал, не попросить ли у Силвейна дозу кокаина. Винсенту я не звонил, разговаривать мне не хотелось. Я сделал только одно полезное дело: придумал, на каких условиях подпишу контракт с «Эмпайр телевижн». Терять мне было нечего, поэтому я решил поставить дерзкий ультиматум.

В назначенный день, десять минут прождав Силвейна в холле небоскреба «Ай-Ю-Ай-Глоуб-Тернер», я позвонил ему на мобильный.

— Чем занят? — спросил я.

— Прихожу в себя, братишка. Вчера у Лео была отпадная вечеринка.

— Ты не собираешься на встречу?

— Какую встречу?

— С телевизионщиками. Мы должны подписать контракт на сценарий Винсента.

— Ах да, мать честная!.. Понимаешь, я вчера привел подружку, и она еще здесь. Постарайся управиться без меня, ладно?

— Но ведь агент — ты, а я только менеджер. По законам Калифорнии, менеджер не имеет права ставить свою подпись на контракте.

— Формально не имеет, — засмеялся Силвейн, — а на практике контракты заключают именно менеджеры. Не волнуйся, иди и подписывай.

Меня пригласили в офис и предложили сесть. Я заметил среди присутствующих женщину, хотя представить нас друг другу никто и не подумал.

Я пролистал контракт, не вникая в суть, и молча отложил бумаги в сторону.

— Что скажете? — обратился ко мне президент.

— Все хорошо, но мы с Винсентом пришли к решению не подписывать контракт на «Гастроном», если вы не откажетесь от идеи размещения товарных брэндов.

— Исключено! Это главная причина, по которой мы заинтересовались сценарием.

— Извините, тогда я не могу с чистой совестью поставить свою подпись.

— Ничего страшного, мистер Айффлер. Мы создадим свой «магазинный» сериал, и очень скоро.

— Не получится. Я всегда обеспечиваю защиту авторских прав на идеи Винсента.

— Ну что ж, мы сделаем сериал с названием «Универсальный магазин», для нас это не проблема.

Я предвидел такой поворот.

— Хорошо. «Гастроном» ваш, но при одном условии.

— При каком?

— У Винсента родилась концепция нового кабельного канала. Мы бы хотели, чтобы он начал вещание одновременно с выходом «Гастронома».

— Мистер Айффлер, мы покупаем у вас целый сезон телесериала, а взамен вы требуете еще и канал!

— Все же послушайте. Винсент назвал свой проект «Телеканал «Живопись». Этот канал превращает обычный телевизор в картинную раму, в которой появляются шедевры изобразительного искусства с древности до наших дней. Картины сменяются каждые две минуты. Никакого текста, за кадром только классическая музыка. Внизу экрана — имя художника и название картины. Ни актеров, ни съемок в студии не потребуется, проект будет стоить сущие гроши, следовательно, количество рекламы можно свести к минимуму или вообще обойтись без нее.

— И все? — спросил член совета директоров. — Только картины?

— Я уверен, что двухминутная демонстрация полотна Дали несет в себе гораздо больше смысла, нежели час «Последнего героя». Это наилучший способ приобщить среднего американца к искусству. Люди, никогда не посещавшие музеев, впервые в жизни прикоснутся к живописи, так как смогут увидеть величайшие произведения, не поднимаясь с дивана. Представьте: обычный телезритель щелкает пультом, и вдруг ему на глаза попадается картина. Вполне вероятно, он задержится на этом канале и подождет, что будет дальше. Простые американцы научатся любить искусство или хотя бы ценить его. Более того, картина может служить экранной заставкой, когда вы не смотрите телевизор, частью интерьера и подходящей темой для беседы в компании.

— Вряд ли ваша идея сработает, мистер Айффлер, — сказал президент. — Люди хотят, чтобы их развлекали. А то, что предлагаете вы, — не развлечение.

Остальные закивали.

— Уверяю вас, — подал голос один из них, — среднестатистический зритель картинами не интересуется.

— Это не развлекательная продукция, — поддакнул другой.

— В этом-то все и дело! — воскликнул я. — Телевидение уже никого не развлекает. Что в нем хорошего? Сегодня люди включают телевизор только ради того, чтобы разогнать тоску. Глупые еще больше глупеют. Тупых, пошлых каналов развелось огромное множество. И при всем том вы утверждаете, что вам неинтересно донести до телезрителя подлинное искусство?

— Это скучно, — пробормотал один из директоров.

Я испустил театрально-громкий вздох.

— Вы позволите? — Я указал на стену, где висел плоскоэкранный плазменный телевизор.

— Пожалуйста. А зачем?

— Хочу вам кое-что показать.

Пульт, переброшенный президентом, легко скользнул по гладкой поверхности стола ко мне. Я встал, включил телевизор и нажал кнопку второго канала.

— Прошу, наберитесь терпения. Вы сами увидите, что делается на телевидении и альтернативой чему призван стать канал «Живопись». Поехали. Реклама, реклама… Телешоу, я его уже видел. Содрано с программы Джея Лено. Кто-нибудь мне объяснит, почему Лено всегда обходит Дэйва по рейтингу? По-моему, это в определенной мере характеризует нашу страну… «Любовь с первого взгляда». Держу пари, на двадцать четвертой минуте рыжая девица непременно выдаст: «Скажи, почему я должна выбрать именно тебя?», а вон тот парень ответит: «Лучше я тебе покажу, детка!» и начнет целовать ее взасос… Реклама, мультфильм, реклама, «мыльная опера» с аппетитными латиноамериканками… Реклама… Вот, пожалуйста, телемагазин «Кью-Ви-Си». «Магазинные» каналы, значит, имеют право на существование, а канал «Живопись» никому не нужен… Реклама. Когда наконец перестанут показывать ролики, в которых мы слышим оргастические стоны и вздохи, а потом выясняется, что девушка ест шоколадку или моет голову!.. Канал «Дискавери». Наш знаменитый дизайнер Кристофер Лоуэлл рассказывает о постельных покрывалах… «Своя игра» — одно из немногих шоу на телевидении, где платят деньги самому умному, а не тому, кто проглотит больше конских кишок, лучше соврет или окажется самым распущенным, как в реалити-шоу. Мне жалко всех участников реалити-шоу, хотя, наверное, не стоит говорить об этом вслух. Вполне возможно, здесь, в вашем офисе, да и в любой точке Америки в любой момент времени найдется человек, который принимал участие в этом позоре.

Один из сидящих за столом поднял руку.

— «Остров искушений», — сказал он.

— Прошу прощения, — извинился я. — Так, что у нас на семейном канале? Комедийный сериал с сестричками Олсен. Не понимаю, чем хуже «Комедия положений» Винсента? Комедии должны быть смешными, а у нас их клепают по шаблону. Действие обязательно происходит в Нью-Йорке, обязательна куча дурацких персонажей: сексуально озабоченный тип, сыплющий двусмысленностями; докучливый сосед или полоумный секретарь — в зависимости от сюжета… Опять реклама… Религиозный канал, выкачивающий деньги… И-эс-пи-эн, И-эс-пи-эн-2… По Ти-эн-ти идет замечательный сериал «Полиция Нью-Йорка». А замечателен он тем, что в кадре мелькают голые задницы… Реклама… Ви-эйч-1. По-моему, самый тупой канал в мире. Поглядите-ка, они в десятый раз за месяц крутят «Шоу-гёлз»!.. Реклама презервативов, новостной канал, реклама, канал, посвященный животным… Еще один канал о жизни животных — Эм-ти-ви; музыку на нем можно услышать только в виде фоновой озвучки безумных оргий… Реклама, информационный канал, еще один информационный канал, реклама… A-а, вот что теперь выходит в рубрике «Классика американского кино»: «Хищник» со Шварценеггером. Нам показывают не элегантного Фреда Астера и не Джимми Стюарта, джентльмена от макушки до пят; нет, затаив дыхание, мы следим, как губернатор штата Калифорния охотится за чудовищем… Развлекательный канал «И!» наверняка расписывает великолепную жизнь Дженнифер Энистон. Запас актеров-наркоманов давно иссяк, поэтому обычно показывают «правдивую голливудскую историю» какой-нибудь порнозвезды либо составляют список двухсот самых сексуальных ног. Развлекательные каналы только и составляют идиотские списки… Канал, посвященный научной фантастике, реклама… Мультипликационный канал. Обратите внимание: в популярных мультсериалах вроде «Симпсонов» и «Саут-парка» мы видим и слышим такую зубастую сатиру, какой больше нет ни в одной политической передаче. Печально, что самые интеллектуальные программы на нашем телевидении это мультики… «Путешествия», «Дом и сад», кулинарный канал, телемагазин, реклама, новостной канал… Канал, посвященный гольфу… Канал, отведенный под «мыльные оперы»… Реклама… Канал для любителей видеоигр… Реклама… Все.

Я выключил телевизор.

— Вот что мы имеем. Возможно, вы правы, и искусству нет места в современном телевидении. Сегодня телевидение похоже на огромный пустырь, заросший бурьяном. Я-то решил, что вам захочется использовать шанс и показать зрителям нечто достойное, пусть даже немного скучное. Однако никого из вас это не интересует, так что я, пожалуй, закончу.

— Меня интересует.

Все повернулись на голос. Он принадлежал женщине.

— Мисс Уоткинс? — поднял брови президент.

— Да. Мне действительно интересно, — негромко сказала она. — Если честно, я согласна со всем сказанным.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Пожалуйста.

— Чем же вас привлекла эта идея, мисс Уоткинс?

— Мистер Айффлер внес весьма ценное предложение. Телеканал «Живопись» может оказать положительное влияние на массовую аудиторию.

— Желаете лично заняться этим проектом?

— С удовольствием.

— У кого-нибудь есть возражения? — Президент обвел взглядом мужскую часть совета директоров. Все пробормотали «нет». — Отлично, мистер Айффлер. Мисс Уоткинс назначается ответственной за канал «Живопись». Мы покупаем идею «картинного» канала вместе с сериалом «Гастроном». Добавим специальный пункт в контракт. Когда он будет готов, вам позвонят.

Подписание контракта перенесли на следующий раз. Прежде чем покинуть офис, я послал улыбку моей неожиданной союзнице, и она улыбнулась в ответ.

Моника Уоткинс была любовью всей моей жизни. Я искал ее тридцать девять лет, а полюбил за час. Мы ужинали в итальянском ресторане и разговаривали отнюдь не на деловые темы. Я хотел знать о Монике все: какие радости и горести ей довелось испытать, какой она была в школе, как обычно проводит день.

Монике было тридцать четыре года. Она выросла в Кентукки, получила степень магистра в сфере бизнеса, однако ее подлинной страстью была живопись. Не найдя работы по призванию, Моника восемь лет проработала в Нью-Йорке на одном из кабельных каналов «Эмпайр телевижн», после чего получила должность вице-президента по развитию кабельных сетей и переехала в Лос-Анджелес.

Самого счастливого дня в жизни она тогда не вспомнила, а позднее говорила, что это был день нашего знакомства. Самым печальным событием для нее стала смерть отца. Он скончался от сердечного приступа, когда Моника была еще подростком. В школе она держалась робко и терпеть не могла «крутых» одноклассников. По будням Моника занималась скучной работой на телевидении — разными программами вроде реалити-шоу с участием собак в купальных костюмах. Вечера она предпочитала проводить дома в компании кошек, в свободное время читала или слушала музыку.

У нее были прямые каштановые волосы до плеч, карие глаза и самое прекрасное лицо на свете. Я даже не мог понять, пользуется ли она косметикой. Моника выглядела намного моложе своего возраста и обладала прелестной улыбкой. Ее миниатюрная фигура отлично смотрелась в любой одежде.

После ужина мы отправились ко мне в номер и проболтали до трех часов ночи, а потом она ушла. В тот вечер мы не прикоснулись друг к другу.

Моника Уоткинс: любимый музыкант — Боб Дилан, любимый телесериал — «Сэнфорд и сын», любимый кинофильм — «Хладнокровный Люк».

На следующее утро я позвонил Винсенту: меня тянуло кому-нибудь рассказать о Монике. Однако Винсент не снял трубку и не перезвонил. Назавтра он тоже не ответил на мой звонок, и я забеспокоился.

Поскольку подписывать дополненный контракт все равно предстояло Силвейну, у меня больше не было причин задерживаться в Лос-Анджелесе. Как бы ни хотелось мне остаться с Моникой, я нес ответственность за Винсента, поэтому решил вернуться в Индиану. Моника поехала со мной в аэропорт, и это доставило мне большое удовольствие, так как я в душе всегда мечтал, чтобы любимая женщина провожала меня в дорогу.

В самолете я еще несколько раз тщетно пытался дозвониться Винсенту и уже начал бояться, что найду его мертвым.

Вне себя от тревоги я забарабанил в дверь его квартиры. К счастью, Винсент сразу открыл.

— Где ты был? — набросился я на него, едва переступив порог.

— Дома.

— Почему не отвечал на звонки?

— Не хотел разговаривать.

— Черт побери, Винсент, как ты меня напугал!

— Извини. — Он плюхнулся на кушетку. Под его воспаленными глазами лежали такие иссиня-черные круги, словно ему изрядно досталось в драке. Он совсем зарос. Глядя на Винсента, всегда казалось, что он собирается отпустить волосы, но время от времени он сам обрезал их, чтобы окружающие так не думали. С левой стороны, как обычно, волосы спадали на лоб, а с правой были зачесаны наверх небрежной волной. Винсенту явно не мешало постричься, побриться и как следует поесть. К восемнадцати годам он наконец немного вытянулся, зато выглядел еще более тощим и костлявым, словно скелет в мятой, заляпанной одежде.

Я уселся на кушетку рядом с ним и спросил:

— Почему ты не хотел разговаривать?

— Прости, что заставил тебя волноваться. Мне было стыдно, — тихо сказал Винсент. Он говорил спокойно, как человек, сидящий у смертного одра.

— За что?

— С тех пор, как ты уехал, я не написал ни строчки.

Я отсутствовал больше двух недель. С начала учебы в академии у Винсента еще не случалось таких длительных перерывов.

— На надо стыдиться. Ты трудился много и долго. Ничего страшного, если ты отдохнешь несколько недель. Только смотри не привыкни бездельничать.

— Мне ужасно повезло с работой, а ведь вокруг полно людей вдвое старше меня, которые писали, писали, писали и за всю жизнь не продали ни одного произведения. Все, что требуется от меня, — просто взять ручку, а я не могу даже этого. Мне очень грустно.

— Выше нос. Мы продали права на сценарий «Гастронома» и телеканал «Живопись». Остальное просили придержать. Ну, чтобы не покупать все сразу.

— Им понравился мой «Гастроном»?

— Да. Так чем ты тут занимался?

— Ничем. Меня хватило только на то письмо, которое я отправил тебе по электронной почте. Я ждал ответа.

— Не имею желания вступать с тобой в электронную переписку. Кроме того, я не думал, что на твое письмо нужно отвечать.

— Ясно.

— Все равно это лучшее электронное послание из всех, что я получал. Я сохранил его. Мне показалось, ты чем-то расстроен.

— Угу.

— Сочувствую. В Калифорнии на меня тоже напала депрессия. Чем я могу тебе помочь?

Винсент отвернулся в сторону.

— Купишь мне еще выпивки?

— Ты хочешь сказать, что прикончил весь запас?

— Еще одна причина, по которой я избегал общения с тобой.

— Винсент, я накупил виски и пива на несколько месяцев вперед.

— Я знаю.

— Ты выпил все в одиночку?

— Да.

— Теперь понятно, почему ты не брался за работу.

— Я думал, будет легче писать, но стало только хуже. Извини.

— Ладно, хотя спиртное я тебе больше не покупаю.

— Ну пожалуйста, Харлан. Кто поможет мне, если не ты?

— Если честно, я сам решил завязать с выпивкой.

— С чего бы это?

— Я влюбился.

— Здорово! Мы с тобой ждали этого события еще со времен моего детства.

Я рассказал Винсенту про Монику, и он искренне порадовался за меня. В то же время я понимал, что перемены в моей личной жизни вряд ли улучшат его положение. Взяв с Винсента обещание, что он начнет писать, я достал из чемодана початую бутылку виски и отдал ему.

Прошел месяц, однако из-под пера Винсента не вышло ни строчки. Он неоднократно пробовал взяться за работу, но в основном проводил дни и ночи в пьяной меланхолии.

— Не знаю, переживу ли я еще одну тоскливую зиму, — как-то признался он мне, сжимая в руках бутылку пива. — Наверное, у меня уже никогда не будет рождественского настроения.

— Сейчас июль, — напомнил я.

Как выяснилось, мои боссы и я ошиблись в том, какой эффект произведет на Винсента спиртное. По недомыслию мы сочли, что выпивка подстегнет его писательское вдохновение, ведь история знает массу великих людей, чей алкоголизм способствовал росту художественного мастерства. Вот лишь несколько имен: Фицджеральд, Фолкнер, Хемингуэй, Керуак, Верлен, Лаури, Робинсон, Томас, Смарт, Карвер, Капоте, Крэйн, Крэйн, Ретке, Мелвилл, О’Нил, О’Хара, Льюис, Андерсон, Паркер, Лондон, Драйзер, Ларднер, Каммингс, Джаррелл, Вулф, Берриман, Лоуэлл, Чивер, Чандлер, Бротиган, Секстон, Хэммет, Уильямс, Стейнбек, По…

Так или иначе, пьянство не пошло Винсенту на пользу, а наоборот, погасило в нем творческий порыв, тот самый, что придавал смысл его жизни и гарантировал средства к существованию. Я боялся, что утрата вдохновения в конце концов наведет его на мысль о самоубийстве — явлении, широко распространенном среди артистических натур.

— Я уже ничего не понимаю, — заплетающимся языком говорил Винсент, валясь на полу в кухне. — Ты слышал выражение «красота обманчива»?

— Ну да.

— Обманчива значит поверхностна. В последнее время я чувствую себя страшно некрасивым. Страшно страшным. И я подумал, если красота обманчива и поверхностна, почему бы мне не взять острый нож и не содрать с себя шкуру?

Пьяный ступор и навалившаяся депрессия заглушили в Винсенте жажду жизни и чувство ответственности. Я знал, что когда-нибудь это произойдет, и уже подготовил план, по которому собирался наделить Винсента некой особенностью, почти столь же характерной для художников и писателей прошлого, как склонность к самоубийству, и наблюдавшейся у них не реже, чем алкоголизм.

Я настоял на визите к врачу. Нужно выяснить, убеждал я Винсента, не связана ли творческая апатия с физиологическими причинами. Возможно, доктор порекомендует средство для улучшения общего состояния. Полностью потеряв силу воли, Винсент покорно согласился. Я отвел его к терапевту, которому заранее с лихвой заплатил за то, чтобы он в точности выполнил мои указания.

Посетив доктора, Винсент вышел в приемную. На его лице застыло странное выражение — он не улыбался, не хмурился, а смотрел на меня абсолютно стеклянными глазами.

— Ну что? — спросил я.

Винсент оттопырил подтяжки.

— Он сказал, у меня туберкулез. Неизлечимая форма.

История доказывает несомненную связь между творческой плодовитостью и наличием туберкулеза. От Китса до Кафки этот недуг довлел над умами сотен гениев, заставляя их торопиться с окончанием работ. В конце концов под натиском науки болезнь отступила и теперь хорошо поддавалась лечению — разумеется, кроме выдуманной хвори Винсента. Я оправдал свой замысел тем, что сам испытывал проблемы со здоровьем: в моем списке значились депрессия, социальная фобия, язва желудка и гипертония.

На случай, если дыхания смерти окажется недостаточно, чтобы вернуть Винсенту писательское вдохновение, я попросил доктора выписать ему лекарство, якобы замедляющее ход болезни. На самом деле это были пятимиллиграмовые таблетки декседрина — наркотика-стимулянта, повышающего работоспособность. Доктор предостерег Винсента от злоупотребления алкоголем во время приема таблеток. Я надеялся, что это предписание отобьет у него охоту к бестолковому пьянству.

К несчастью, под действием таблеток у Винсента началась бессонница, однако и лекарство, и страшный диагноз сделали свое дело. В последующие полгода Винсент бросил пить и серьезно занялся писательством, тем более что ему надо было чем-то заполнять предрассветные часы.

— Как ты себя чувствуешь? — однажды спросил его я.

— Нормально, — ответил он. — До сих пор не верится, что у меня туберкулез.

— Отказываешься смириться с приговором?

— Я не замечаю никаких симптомов и кашляю не чаще обычного. Я всегда страдал сильной аллергией. И вообще мне плевать. Туберкулез — значит туберкулез. Даже хорошо.

— Почему?

— Как почему? Потому что мне сильнее хочется жить.

— Я всегда считал, что сознание собственной обреченности идет на пользу творческой личности.

— Согласен. Меня часто посещают романтические мысли о том, как я умру. Я верю, что пуля, предназначенная мне, уже отлита. В эту самую минуту она лежит в коробочке где-нибудь на полке и ждет меня.

— Думаешь, тебя убьют?

— Мне так кажется. И гадаю: куда же попадет пуля? В сердце? В голову? Или разнесет лицо? Долго ли я буду мучиться? Умру ли с улыбкой на устах? Заметит ли кто-нибудь мою смерть? Поплачет ли обо мне?

— Тебя никто не знает. Покушения совершают только на известных людей, а мы не дадим тебе прославиться.

— Может, вместо меня застрелят Чеда, — пошутил Винсент, и мы оба засмеялись. — Но раз у меня туберкулез и жить мне осталось недолго, я надеюсь, что эта пуля все-таки еще не отлита.

Я разговаривал с Моникой по телефону каждый вечер. Мы звонили друг другу по очереди — то я ей, то она мне. Я дико боялся, что в мое отсутствие она встретит другого, поэтому постоянно поддерживал с ней связь. Похоже, Моника испытывала те же чувства.

Я решил, что в наших отношениях не должно быть обмана, и даже собрался когда-нибудь рассказать ей о «пытках для гения».

— Знаешь, я уже миллион лет ни перед кем не открывался, — сказал я ей по телефону. — Но ради тебя готов опустить все защитные барьеры.

— Спасибо, что сделал исключение.

— Я страшно устал ненавидеть все и вся. Хочу, чтобы ты знала: я тебя не ненавижу.

— И я тебя.

Мы договорились встречаться только друг с другом, что в общем-то было не сложно, поскольку и у меня, и у Моники люди вызывали лишь отвращение.

Тем временем Винсент влюбился в девушку по имени Джейн. Он познакомился с ней в круглосуточном магазине «Севен-Элевен», расположенном недалеко от его дома. Джейн работала в ночную смену. По совпадению, Винсент покидал свою квартиру только ночью. Как-то раз в три часа утра он обнаружил, что у него закончился кофе, и решил выпить чашечку этого напитка в ближайшем магазине. Ему с первого взгляда понравилась девушка на кассе, читавшая биографию Эдгара Аллана По. Винсент и Джейн быстро нашли общий язык: оба любили По и страдали бессонницей. Она вскользь обронила, что у нее есть парень, однако этот факт не отбил у Винсента внезапного пристрастия к магазинному кофе по ночам, которые приходились на смену Джейн.

Я напомнил Винсенту, сколько горя ему принесли девушки, но он сказал, что Джейн совсем другая — умная и добрая, и что он готов рискнуть.

Вскоре Джейн начала заходить к Винсенту в гости, как раз в те дневные часы, которые он обычно посвящал работе. Вскоре он позвонил мне и сообщил новость: Джейн рассталась со своим парнем. Винсент был в восторге, тем более что Джейн сделала это ради него.

У нашего гения наконец-то появилась подружка. Они почти не расставались. Джейн вытащила его на свет Божий: они ели в дешевых кафешках, совершали долгие прогулки, болтались по магазинам и хихикали над покупателями, которые ходили с вывернутыми наизнанку карманами. Воскресенья они проводили дома у Джейн и находили удовольствие даже в совместной стирке белья. Они наслаждались друг другом и не отравляли организм химией, ну разве что Джейн принимала антидепрессанты, а Винсент — амфетамины.

Джейн Пирсон: любимая группа — «Флейминг липс», любимый телесериал — «Чудики и чокнутые», любимый кинофильм — «Полет над гнездом кукушки».

Я пока что не вмешивался. В кои-то веки и Винсент, и я чувствовали себя на вершине блаженства. Отношения с Джейн явились самым настоящим осколком счастья, выпавшим на долю страдающего гения. За последние три месяца Джейн стала его жизнью. Однако наши теории оказались верны: Винсент мог творить только в одиночестве. Вполне естественно, сочинительству он предпочитал радости общения с Джейн. Он заявил, что «блаженно лишился вдохновения» и совсем прекратил писать, несмотря на мои увещевания о важности работы в «Новом Ренессансе».

Как всегда, я посоветовался с Силвейном, а он передал информацию наверх. Руководство решило, что пора взять дело под контроль, и однажды ночью мне тоже захотелось выпить чашечку кофе в магазине «Севен-Элевен».

Джейн оказалась высокой некрасивой девушкой с волнистыми черными волосами, бледным лицом и кроваво-красной помадой на губах. Должен признать, что она действительно составляла неплохую пару Винсенту. Оба занимались сочинительством и имели общие взгляды. Джейн успела написать книгу и была дипломированным специалистом в области английской филологии, благодаря чему и получила работу в магазине.

Когда я подошел к прилавку с чашкой, Джейн была погружена в чтение внушительной рукописи.

— Один доллар пять центов, — не поднимая головы, сказала она.

Я положил деньги в ее раскрытую ладонь.

— Можно поинтересоваться, что за манускрипт?

— Сценарий. Его написал мой друг.

— Называется «Кое-кто мне что-то должен», верно?

Только теперь Джейн подняла глаза.

— Угу.

— Винсент еще не давал мне его прочесть. Я почти ревную.

— Вы — Харлан?

— Точно. Харлан Айффлер. А ты — Джейн.

— Да. Винсент только про вас и говорит. Как дела у Моники?

Я засмеялся.

— Спасибо, замечательно. Правда, нам хотелось бы жить поближе друг к другу.

— А что вы делаете здесь так поздно и при полном параде?

На мне, как обычно, был надет облегающий фигуру костюм и галстук с ослабленным узлом. К тому времени у меня набралось уже с три дюжины костюмов, в основном темно-коричневых или серых, и куча галстуков. Начав лысеть, я взял за правило носить котелок. Наверное, я мог бы замедлить этот процесс, если бы перестал зачесывать волосы назад, но прическа уже давно стала важной частью моего стиля.

— Я на работе. Вот пришел с тобой поговорить.

— В самом деле?

— У меня к тебе предложение.

— Странно.

— Согласен. Дальше будет еще страннее. Найдется несколько минут?

— Да.

— Джейн, мне очень неприятно обращаться к тебе с подобной просьбой, однако иного выхода нет Грубо говоря, ты мешаешь моему клиенту заниматься творчеством, поэтому я хотел бы попросить тебя воздержаться от дальнейших встреч с ним.

— В каком смысле?

— Я хочу, чтобы ты порвала с Винсентом.

— Да неужели?

— Я хорошо заплачу.

— Катись отсюда, ублюдок!

— Полагаю, я заслужил эти слова. Имей в виду, ты можешь назвать любую сумму. Контракт тебя уже ждет, осталось вписать цифру.

— Пошел ты!

— Выплата может быть единовременной или помесячной, как пожелаешь. Повторяю, сумма любая.

— Ни за что, урод!

— Ладно. Вот моя визитка. Если передумаешь, звони.

— И не собираюсь.

— Как угодно. Только, пожалуйста, не говори Винсенту о нашей встрече.

— Еще как скажу.

— Джейн, прошу тебя. Это исключительно ради него. Моя работа — выжимать из Винсента все, на что он способен как автор. Клянусь, мне небезразличны его переживания. Понимаю, в твоих глазах я выгляжу лицемером, но поверь, я искренне о нем забочусь. Ты только причинишь ему боль, если расскажешь о нашем разговоре.

— А ты разве не этого добиваешься?

— Нет. Совсем не этого.

Услышав, как хлопнула дверь, мы обернулись и увидели Винсента. Он был одет в плотно запахнутое длинное черное пальто и свои всегдашние коричневые ботинки — такие, пожалуй, носил бы старый фермер где-нибудь в глуши. Было четыре часа утра. Я не думал встретиться с ним здесь, но потом сообразил, что его появление мне на руку.

— Привет.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Винсент.

— Мне не спалось, и я захотел познакомиться с твоей девушкой. Я решил, что это единственный способ, ведь ты перестал приглашать меня к себе.

— Понятно. Джейн, это Харлан.

— Я знаю. Послушай, Винсент, этот человек пришел сюда и…

— Пожалуйста, Джейн, — оборвал ее я, — позволь, я сам скажу. Я только что говорил Джейн, что запросто могу показать ее книгу редактору издательства «Глоуб букс». Все, что от нее требуется, — передать книгу мне.

— Видишь, он — лучший, — с гордостью промолвил Винсент.

— Вовсе нет Я — худший.

— Не верь ему, Джейн. Харлан мне как отец. Он поддерживал меня с самого начала. — Винсент похлопал меня по плечу и направился к кофейнику.

Я незаметно подмигнул Джейн. Она страдальчески закатила глаза и кивнула.

Дождавшись, пока Винсент соберется уходить, я настоял на том, чтобы отвезти его домой, так как ходить по улицам среди ночи очень опасно.

— Ты случайно не клеишь мою девушку? — подозрительно покосился он на меня в машине.

— Господи, нет, конечно. С чего ты взял?

— Мне показалось, между вами что-то не так.

— Я опасался, что ты именно так и подумаешь. Понятное дело, увидев меня ночью в магазине, ты удивился, но, честное слово, я просто хотел встретиться с ней. Ради нее ты бросил писать. Надо же было мне посмотреть, что в ней такого особенного.

— И как, рассмотрел?

— Да.

— И?

— Ты прав, она не похожа на других… — Я затормозил перед светофором. — Эй, знаешь, что мы сейчас сделаем?

— Что?

— Давай-ка выпьем виски. Помнишь, как тогда? У меня в номере есть немного.

— Мне нельзя сочетать таблетки со спиртным.

— Выдумки.

— Нет настроения.

— Ну пожалуйста, Винсент. Мне так тоскливо одному.

— Тут я тебя понимаю.

Я планировал как следует напоить Винсента. В номере у меня стояла едва початая бутылка виски. После нескольких порций язык у него развязался.

— Мне нужно что-то тебе сказать.

— Ну?

— Я импотент.

Я расхохотался, но, заметив, что Винсент совершенно серьезен, попросил извинения.

— Это все от таблеток, — продолжил он.

На такое счастливое совпадение я даже не рассчитывал.

— Значит, вы с Джейн не довели отношения до конца?

— Нет. Мне ужасно стыдно. По крайней мере я уверен, что ее чувства ко мне искренни. Она не бросила меня, хотя «зверь о двух спинах» у нас не получился. Она замечательная.

— Ты ее любишь?

— Да.

— А она тебя?

— Думаю, тоже.

— Ты понимаешь, что из-за нее утратил стимул к работе? Я имею в виду, когда ты узнал о своем туберкулезе, то превратился в превосходно настроенный инструмент. Ты писал и писал, выдал телесценариев на два года вперед. А теперь вообще ничем не занимаешься. Ты не зол на Джейн за это?

— Нисколько. Она — та, которую я ждал, для которой писал. Разве не ради этого трудится каждый человек? Ради любви, так? Любовь — главная цель?

— Скорее секс.

— Значит, ты так много работал и продвигал мои сочинения только ради того, чтобы перепихнуться с какой-нибудь женщиной?

— Нет. Я надеялся, что твои произведения порадуют всех, кто не озабочен перепихоном. Скажу тебе по собственному опыту, индустрия развлечений больше нацелена на людей, лишенных любви.

Мы выпили еще. Примерно в течение часа я щелкал телевизионным пультом. Около семи вечера мы пришли в настоящее изумление, увидев в новостях на развлекательном канале сюжет о сериале «Гастроном», дебют которого посулили в конце года Подбор актеров оказался удачным, роль босса исполнял Брюс Уиллис. Судя по диалогам, идеи Винсента остались в целости и сохранности.

— Это надо отпраздновать, — заявил я, открыл нижний ящик шкафа, достал оттуда бумажный пакет и передал его Винсенту. — Ты знаешь, что такое абсент?

— О да. Я читал роман Хемингуэя, там герои все время пили абсент. Я думал, в Америке его не продают.

— Силвейн прислал мне бутылку. Он в реабилитационной клинике и больше не пьет. Не знаю, где он ее достал. Храню для особого случая.

— Мне, пожалуй, не стоит пробовать, — с сомнением в голосе проговорил Винсент. — Ты же знаешь, я принимаю лекарство, а напиток очень крепкий.

— Не волнуйся, я о тебе позабочусь. Всего одну рюмочку.

Зеленая Фея сделала свое дело. После первой рюмки глаза Винсента заволокло дымкой, и он принялся ругаться, как осатаневший боцман. Я поднес ему вторую порцию, тогда как сам благоразумно потягивал первую. Вскоре подсознательные инстинкты взяли верх над Винсентом.

— Я хочу Джейн! — заорал он.

— О’кей, Тарзан.

— Налей мне еще абсента!

— По-моему, тебе достаточно. Ты был прав насчет лекарства.

— Наливай, черт побери, или я устрою здесь второе крушение «Гинденбурга»!

Я протянул бутылку, и Винсент отхлебнул прямо из горлышка.

— Я хочу Джейн! Прямо сейчас!

К этому времени смена Джейн уже закончилась. Я охотно согласился отвезти пьяного дебошира к ней в гости.

— Приехали, — сказал я, тормозя у дома Джейн. — Желаю приятно провести время с дамой сердца. Если понадоблюсь — звони.

Шатаясь, Винсент поднялся на крыльцо. Джейн впустила его, и я уехал.

На этот неожиданный план меня вдохновил случай, который произошел со мной в юности: я испортил отношения с подружкой из-за того, что напился. Однажды вечером девушка, которая мне нравилась, пригласила меня к себе. Перед встречей я так волновался, что меня вырвало. Чтобы успокоить нервы, я залил в пустой желудок изрядное количество виски. К несчастью, незадолго до этого дня я начал принимать антидепрессанты, которые, очевидно, не сочетались со спиртным. Как правило, выпив, я держался вполне прилично, но на этот раз совершенно потерял контроль над собой и даже не мог вспомнить, что творил. На следующий день подружка сказала мне, что я вел себя как последний ублюдок, и процитировала мою грязную брань. Не знаю, как у меня повернулся язык произнести подобные мерзости. Мне было ужасно стыдно. С той девушкой я больше не встречался.

Примерно через час я позвонил Джейн.

— Привет, Джейн. Это Харлан Айффлер. Просто хотел поинтересоваться, ты не передумала насчет моего предложения?

— Приезжайте за своим клиентом. Он вырубился на газоне, — сообщила она. — И привозите ваш дурацкий контракт.

Наш гений ненавидел себя. Я рассказал Винсенту, будто Джейн позвонила мне и сообщила, что он совсем обезумел. После того, как она отказала ему в поцелуе, он впал в бешенство и принялся крушить все вокруг. Джейн продемонстрировала мне доказательства: разбитый экран телевизора, осколки посуды, поломанные стереодинамики и синяки на запястье. Винсент изрыгал страшные оскорбления, которые она сочла непростительными. По ее словам, она увидела настоящее лицо Винсента и уже никогда не сможет относиться к нему по-прежнему. На его многочисленные звонки и длинные письма с извинениями она не отвечала. Через месяц Джейн получила контракт на книгу и переехала в Нью-Йорк.

Скорбь вновь овладела Винсентом, гнетущая и безысходная, как всегда. Он заперся в своей грязной квартире. Несколько месяцев его тоску не могло развеять ничто: ни появление канала «Живопись», ни первые места композиций в хит-парадах. Его не радовал даже успех сериала «Гастроном». Благодаря превосходному сценарию критики закрывали глаза на откровенные коммерческие ходы, а сексапильные актеры отлично компенсировали отсутствие динамики в сюжете.

Винсент, напротив, был начисто лишен сексуальной привлекательности и напоминал ходячую развалину, да еще с дурным запахом. День и ночь он исступленно писал. Музой почти всех его произведений служила Джейн. Я уговаривал его пощадить себя, но он лишь отмахивался. Винсент работал как одержимый, пытаясь избавиться от боли. Если он не писал, то перебирал струны гитары, извлекая из нее минорные аккорды. Он повторял грустные мелодии по тысяче раз и глотал душившие его слезы.

После эпизода с Джейн он выбросил таблетки и заявил, что лучше умереть, чем продолжать их прием. Резкий отказ от декседрина вызвал усиление депрессии. Кроме того, как и прежде, он мучился бессонницей. По собственному выражению Винсента, его мозги просто не отключались.

Он снова начал пить. Я отказался покупать ему спиртное, но вскоре выяснилось, что Винсент преспокойно может делать это сам, так как документов, подтверждающих возраст, от него не требовали. Черные волнистые волосы, спадавшие на лицо, начали седеть, он выглядел старым и опустившимся. Свободное время и деньги Винсент тратил только на выпивку, а основную часть гонораров продолжал отсылать братьям и сестре, которые, вероятно, вели гораздо более счастливую жизнь.

Однажды вечером, когда я, как обычно, зашел к нему, чтобы вместе посмотреть очередную серию «Гастронома», Винсент вдруг схватил с пола бокалы из-под виски и один за другим разбил их об стену.

— Зачем? — спросил я.

— Пора завязывать с пьянством. Сценарий этой серии я писал на трезвую голову. Теперь я так не смогу. Я вообще больше ничего не могу.

Но в следующий раз я пришел и увидел, что он наливает виски во флакон из-под таблеток. Всю зиму Винсент держал под рукой этот коричневато-оранжевый флакон с написанным на ярлычке рецептом. «Бокал» валялся рядом с Винсентом и в ту ночь, когда я нашел его лежащим без сознания на полу гостиной. Он вскрыл себе вены. Повсюду были разбросаны порванные сценарии.

— Винсент?..

Лиловатые веки дрогнули и открылись, тусклые карие глаза постепенно привыкли к жутковатому освещению палаты. Винсент неуверенным движением убрал с лица волосы и попытался сесть, опираясь на приподнятую спинку кровати. Он выглядел до крайности изможденным, и казалось, что рассыпаться на части ему не дает лишь больничная рубашка. Пока я смотрел на него, меня затошнило. Я представил себя на коленях перед унитазом — голова опущена, лоб покрыт испариной, я конвульсивно дергаюсь, содержимое желудка извергается наружу — и подумал, что более подходящей позы в этом мире для меня не найти.

— Привет. — Я склонился над Винсентом.

— Привет.

— Как ты?

— Не знаю. — Его взор упал на перебинтованные запястья. — Прости меня.

— Ш-ш-ш. Все в порядке.

С тех пор, как прошлой ночью я обнаружил Винсента и привез его в больницу, он то приходил в себя, то опять впадал в забытье. Перед моим приходом его как следует накачали успокоительными.

— Почему я не умер? — тихим, дрожащим голосом проговорил он.

— Ты не отвечал на мои звонки, я приехал к тебе и отвез сюда. Ты мне всю машину залил кровью.

— Спасибо за спасение.

— Не за что.

— Извини, что испачкал машину. Наверное, мне надо было поступить по-другому — принять что-нибудь внутрь… Хотя, Малкольм Лаури выпил целый пузырек лосьона для бритья, а Билли Джоэл травился мебельным лаком, и у обоих ничего не вышло.

— Тебе что-нибудь принести?

— Нет.

— Тогда отдыхай.

— Пожалуйста, не уходи.

Я подошел к окну и уселся в большое кресло с виниловой обивкой. Посетителям, которые оставались на ночь, оно служило кроватью.

— Хочешь посмотрим телевизор? — спросил я.

— Нет. Лучше поговорим.

— Хорошо.

Минуты две мы молчали. В конце концов Винсент поднял глаза и нарушил тишину.

— Будь у меня пистолет, я бы выстрелил себе в сердце… О, как красиво. Кто прислал эти цветы? — У окна стоял огромный букет белых орхидей.

— Фостер Липовиц, — ответил я.

— Правда? Я думал, он обо мне и не знает.

— Знает, знает. Силвейн говорит, что Липовиц — твой большой поклонник и что перед смертью старик хотел бы с нами встретиться. Ему осталось уже недолго.

— Приятно, что он обо мне вспомнил. Харлан…

— Что?

— Ты на меня злишься?

— Я злюсь на себя. Я слишком сильно на тебя давил.

— Нет. Мне нравится, когда на меня давят.

— Что ж, этому конец.

Винсент попытался просунуть указательный палец под бинты, очевидно, чтобы пощупать швы.

— Можно спросить, почему ты так поступил?

— Причины самые обыкновенные. Я ненавидел себя и свое существование. Мне было одиноко, я все время думал, даже не мог писать. Постоянно чувствовал свою никчемность… — Он бросил попытки засунуть палец под повязку и вытянул руки по бокам.

— Ты слишком придирчив к себе, — сказал я. — Очень многие позавидовали бы твоей жизни. У тебя есть постоянный источник дохода. Ты достиг невероятного успеха, твои произведения любит публика. Ты развлекаешь миллионы людей, а некоторых даже просвещаешь. Твои мечты сбылись, а к примеру, мои — нет. Я старался изо всех сил, но музыканта из меня не вышло. Я даже ни разу не получил ответа со студий, куда отсылал свои записи. Я был убежден, что где-то на почте сидит человек, который втайне имеет против меня зуб и выбрасывает в мусорное ведро все бандероли с моими кассетами. Удача так и не повернулась ко мне лицом. Теперь сравни, чего добился ты.

— Зато у тебя есть любимая женщина.

— Я искал ее сорок лет.

— Может быть, я не доживу до сорока.

— Сожалею.

— По крайней мере я напишу об этом. — Он вяло взмахнул замотанной рукой.

Заглянувшая в палату сиделка предупредила, что пора уходить. Я шутливо взъерошил сальные волосы Винсента (он стал еще страшнее, поэтому я пригладил их обратно) и попрощался.

— Прости меня, — промолвил Винсент.

— Перестань извиняться. Как сказал Бертольт Брехт, «чтобы быть хорошим, надо быть мертвым».

— Кажется, я чересчур хорош для самого себя.

— Бери пример с меня. В последнее время меня переполняет счастье, при том что я отъявленный мерзавец.

Через несколько дней после выписки Винсента мы с ним улетели в Лос-Анджелес, заключив, что ему необходима перемена места — возможно, более теплый и солнечный климат. Переезд также имел практическую пользу для бизнеса, и, плюс ко всему, я мог находиться рядом с Моникой. Мы навсегда покинули Индиану.

— Ты не позволил мне вознестись на небеса и взамен решил отправить в город ангелов? — заметил Винсент в самолете, взявшем курс на запад.

— Хорошая шутка, не забудь записать. — Эту фразу я повторял бессчетное количество раз. — Ты серьезно насчет небес?

— Да. Я верю, что после смерти человек попадает в такое место, где можно оживить в памяти любое воспоминание. Например, прокрутить, как кинопленку, все, что случилось с тобой в возрасте двух лет, даже если в реальной жизни ты этого не помнил. Пережить воспоминания других людей, стать свидетелем любого исторического события. Посмотреть на распятие Христа или оказаться на других планетах и увидеть муки их Иисуса.

Винсент начал входить в азарт, его голос стал громче. Супружеская чета, сидевшая через проход от нас, с любопытством на него покосилась.

— И это относится не только к прошлому. Представь: можно наблюдать, что происходит в настоящем — с каждым человеком отдельно или со всеми сразу, потому что понятия времени там не существует. Можно заглянуть на триллион лет вперед. Можно даже видеть чужие мысли. Хотя ты, пожалуй, слишком циничен, чтобы рассуждать на подобные темы.

— Не знаю, не знаю. Ты действительно так думаешь?

— Всегда. В детстве я ненавидел школу. Я был одинок, у меня не было друзей. Я держался только благодаря мысли о том, что наступит лето и я уеду домой. Конечно, дома тоже было не сладко, однако я твердо верил: как только закончится учеба, жить станет легче. Наверное, я обманывал себя наивными сказками, но мне это здорово помогало. Так же и насчет смерти.

— А что ты чувствовал, когда приехал на каникулы и увидел пепелище?

— То же самое. С тех пор я стал думать о доме так же, как о девушках.

Двадцать лет назад, когда я покинул мать и брата, по пути в Лос-Анджелес меня посещали похожие мысли: вот я стану знаменитым, заработаю кучу денег и только потом вернусь домой.

— Ты веришь в Бога? — спросил Винсент.

— Я как-то не задумывался над этим, пока не встретил Монику, — слегка смутился я. — Теперь, когда она со мной, очень хочется верить, что Он есть.

— Удачная фраза. Тебе стоит ее записать.

По прилете в Калифорнию я оплатил пребывание Винсента в реабилитационной клинике «Промисес» на Малибу. За последний год здесь несколько раз тайно лечился Стивен Силвейн. Он очень хорошо отзывался о клинике; ее считали самым современным (во всяком случае, самым модным) реабилитационным центром в мире. Там проходили восстановительный курс такие «страдающие гении», как Бен Аффлек, Дайана Росс и Роберт Дауни-младший.

Снаружи клиника напоминала роскошную калифорнийскую виллу, да и внутри тоже. Сходство дополнялось наличием шеф-повара, специально выписанного из Таиланда. Это был большой дом в испанском стиле с оштукатуренными стенами и рыжей черепичной крышей. Я высадил Винсента из машины и перед зданием клиники увидел Стива. В зубах он держал сигарету, ветерок шевелил его волосы. На Силвейне были фланелевые пижамные штаны и купальный халат с рисунком, имитирующим пятна коровьей шкуры. В вырезе халата виднелась седоватая поросль и бледный шрам. Прихрамывая, Силвейн направился к нам.

— Кого я вижу! — произнес он, пожимая руку Винсенту. — Рад наконец-то познакомиться с моим лучшим клиентом. Наслышан о твоих успехах, Винс.

— Спасибо. Я тоже много о вас слышал.

Все эти годы я постоянно рассказывал Винсенту про Силвейна и его работу. В академии Винсента учили избегать избитых штампов, которыми изобиловали все пять частей «Жажды крови».

— Ты — главный козырь «Нового Ренессанса», сынок, — сказал Силвейн.

— Спасибо. Этот проект — вся моя жизнь.

— Мне жутко нравится «Гастроном». И новый диск «Махатмамы» с твоими песнями. Чудесные композиции.

— Спасибо.

— Привет, Стивен, — поздоровался я.

— A-а, привет. Как дела, Айффлер?

— Помаленьку.

— Не волнуйся за парня. Я возьму его под крылышко, — подмигнул Силвейн.

— Винсент, может, пойдешь поздороваешься с администрацией?

Винсент потащил свой багаж к дому, а я отвел Силвейна в сторону.

— Послушай, я больше не участвую в проекте. Дело зашло слишком далеко. И вообще мы добились, чего хотели.

— Понимаю, братишка. Хотя решаем не мы с тобой.

— Плевать. Я умываю руки. И очень серьезно прошу тебя: позаботься о Винсенте, пока он здесь. Не заставляй его писать, не заставляй ничего делать. Пусть отдыхает.

— Разве ты не должен продавать его новые работы?

— У него было несколько готовых сценариев, но он порвал их, когда решил свести счеты с жизнью.

— И не сохранил в компьютере?

— Он всегда пишет только от руки.

Силвейн стряхнул пепел с сигареты.

— Моя комната готова, — сообщил подошедший Винсент.

— Знаешь, я тоже когда-то пытался сделать это. — Силвейн засучил рукава, демонстрируя шрамы на запястьях.

— Сожалею. — Винсент опустил глаза.

— Я расстроился, узнав о твоем поступке. Рад, что ты выкарабкался. Плохо только, что сценарии не уцелели. Зачем ты порвал их, сынок?

Я укоризненно посмотрел на Силвейна.

— Во-первых, я был ими недоволен, — пожал плечами Винсент, — а во-вторых, мне не хотелось, чтобы после моей смерти на них нажилась кучка ублюдков.

Я похлопал Винсента по спине, попрощался с ним и еще немного постоял, глядя как он в сопровождении Силвейна побрел к зданию модной клиники.

Винсент быстро адаптировался к условиям реабилитационного центра. Ему нравилось медитировать, любуясь Тихим океаном и горной цепью Санта-Моники, проводить долгие дни в безмятежной праздности, а ночи — за чтением. Он каждый день аккуратно застилал кровать, не оставлял ни крошки на тарелке и даже общался с другими пациентами клиники, в основном со своим новым другом Стивеном.

— Поразительно, что ты с ним сотворил, — удивлялся Силвейн. — Он гений, это сразу видно, но у него в глазах такая печаль! И седина в волосах ему тоже идет. Он похож… ну, не знаю, на страдающего молодого человека из русских романов, что ли.

— Скорее на байроновского героя. А ты читал русскую литературу?

— Да. Паренек подсадил меня на классику. Вещь, скажу я тебе. Жалко, что я не учился в вашей академии. Винс — настоящий профессор.

Стивен приобщил Винсента к физическим упражнениям. Во время тренировок они делились друг с другом подробностями своего трудного «безотцовского» детства, Винсент рассказывал, как его раз за разом бросали бессердечные красавицы, а Стивен — как менял одну «девушку с обложки» на другую. Они пришли к мнению, что оба — вечные неудачники в любовной игре. Винсент обратил внимание на постоянную деталь в отношениях Силвейна с женщинами: почти все его связи заканчивались из-за того, что он изменял возлюбленной с какой-нибудь стриптизершей, о чем оскорбленная подруга незамедлительно узнавала из газет.

— Он помогает мне разобраться в себе, понимаешь? — продолжал Силвейн. — Как-то в тренажерном зале Винсент сказал: «Стив, кажется, я знаю, в чем твоя проблема». Я сам просил его поразмыслить об этом. «И в чем же?» — спросил я. Он задал мне вопрос: «Как давно ты стал знаменитым?» «Лет двадцать пять назад», — прикинул я. И тогда он сказал: «Твоя беда в том, что за эти двадцать пять лет ты ни разу не был честен в общении с другими людьми». И, черт его дери, он попал в точку. Все верно.

Позже Винсент упомянул, что вычитал эту фразу в еженедельнике «Ньюсуик», в интервью с писательницей Зэйди Смит. Она процитировала актера Мэтью Бродерика, а тот повторил изречение Марлона Брандо.

— Тогда я ему говорю: «Ты прав. Давай начнем вести себя честно прямо сейчас». Винсент спросил: «Каким образом?» А я ответил: «Надо откровенно высказать вслух что-нибудь такое, в чем мы всегда боялись себе признаться». Первой была очередь Винсента. Он немножко подумал и произнес: «Я всем сердцем ненавижу свою мать». А мне даже не пришлось задумываться, слова сами слетели с языка. Я показал на протез и сказал, что страшно соскучился по танцам.

Помогло ли Винсенту пребывание в клинике, не знаю. Он бросил пить и больше не думал о самоубийстве, но душевная боль не ушла. Страданий Винсенту прибавила и докторша, его лечащий врач. Поставив ему диагноз «маниакально-депрессивный психоз», эта женщина (сам я ее не видел) отвергла пылкие ухаживания нашего пациента, который успел не на шутку ею увлечься. Вскоре после ее отказа Винсент выписался из реабилитационного центра, целый месяц служившего ему домом.

Благодаря коммерческому успеху творений Винсента на радио и ТВ он приобрел новую квартиру в Лос-Анджелесе, дороже и просторнее прежней, с более приятным видом из окон.

Тем временем я тоже обзавелся квартирой. Хотя по размеру она намного превосходила гостиничный номер, я, разумеется, немедленно ее захламил. Мы с Винсентом жили в одном и том же районе города, не слишком фешенебельном, зато спокойном.

Я твердо решил, что с нашим отъездом из Индианы мое участие в издевательствах над Винсентом закончено. Моника меня полностью поддержала, сказав, что не сможет любить меня, если я буду и дальше мучить невинного юношу.

Да, я открыл Монике истинную подоплеку моих отношений с Винсентом. Я любил эту женщину настолько, что выдал ей тайну, разглашать которую не имел права, и тем самым нарушил контракт. Я рисковал не только финансовым благополучием, но, вероятно, и жизнью, и все ради того, чтобы между мной и Моникой не было лжи. Своего секрета я не раскрыл даже родной матери. Моника была единственной, кому я поведал правду. Она пришла в ужас, узнав, как я провел последние двенадцать лет, но сказала, что все равно меня любит. Ее слова еще раз убедили меня в том, что она — моя вторая половинка в этом мире.

Моника хотела, чтобы я был добр к Винсенту, и я подчинился ее желанию. В тех редких случаях, когда мы были втроем, она окружала Винсента всяческой заботой и кудахтала над ним, как наседка, что ему очень нравилось.

Я посоветовал Винсенту представить себя ребенком и просто радоваться жизни; он ответил, что эти понятия ему незнакомы, и сосредоточился на киносценариях, почти все из них были навеяны его романом с Джейн. Лучший сценарий из созданных им на тот момент назывался «Скоротечны прекрасные дни». В нем, как в зеркале, отражалась грустная история его недолгой любви.

До Голливуда уже дошло с полдюжины сценариев Винсента, но, даже несмотря на фамилию Липовица, агентов и продюсеров, желающих вложить деньги в нестандартные идеи Винсента, находилось не много. Его киносценарии, так же как музыка и сценарии для телевидения, точнее всего подходили под определение «трагикомедия». Винсент чувствовал в смехе нотки печали, смешивал юмор и драму, зачастую в одной строчке диалога. В результате рождались оригинальные творения, заставлявшие зрителя думать, лишенные того заряда физического возбуждения, на котором помешался Голливуд. В сценариях Винсента не воспевалась бандитская романтика, в них не было обаятельных мерзавцев. Продюсеров заинтересовали только два проекта, но и они не получили развития.

К тому времени, как Винсент перебрался в Лос-Анджелес, влияние Липовица начало ослабевать. Вдобавок состояние здоровья медиа-магната неумолимо ухудшалось.

Приблизительно тогда же, когда Винсент выписался из клиники, мистер Липовиц оставил свой уединенный особняк и переехал в элитную частную лечебницу для безнадежных пациентов, чтобы провести там последние месяцы жизни. Силвейн сообщил мне, что Липовиц вот-вот попросит нас с Винсентом приехать.

Тем не менее имя Винсента Спинетти находилось в зените славы, и Силвейн без труда мог организовать встречу с любым продюсером, стоило лишь упомянуть, что речь идет о создателе невероятно популярного сериала «Гастроном», не говоря уж о том, что Винсент был автором лучших музыкальных альбомов за последние три года. Более всего продюсеров привлекал тот факт, что Винсент имел отношение к Чеду, «секс-символу планеты» по версии журнала «Пипл». Совсем недавно пресса уличила Чеда в том, что он занимался оральным сексом с двумя пятнадцатилетними проститутками, тем самым нарушив верность своей свежеиспеченной невесте Кристине Гомес.

Ничего толкового из наших встреч с продюсерами не получалось. По общему мнению, киносценарии Винсента были чересчур странными и заумными, а потому не могли иметь успеха. В маркетинговой терминологии нестандартные фильмы или сценарии, подобные тем, которые создавал Винсент, именуются «твинеры». Из-за своей оригинальности они не укладываются в рамки той или иной маркетинговой категории, и, следовательно, получить от них прибыль гораздо сложнее.

Кое-кто из продюсеров посоветовал нам показать сценарии так называемым свободным режиссерам — дескать, те скорее возьмутся за нетрадиционный материал. Я не стал утруждать себя объяснениями, что горстка любителей интеллектуального кино не является целевой аудиторией для «Нового Ренессанса», что наша задача — привлечь внимание массового зрителя и в конечном итоге развить мозги среднего американца — мозги, захламленные бессодержательными образами и звуками радио, телевидения и кино.

В безуспешных попытках пристроить киносценарии Винсента прошло полгода. На радио постоянно появлялись его новые песни — великолепные композиции, из которых чувственные исполнители делали настоящие хиты. Благодаря сексапильным актерам и энергичным рекламодателям «Гастроном» прочно удерживал свои рейтинговые позиции, а Винсент уже написал сценарии для второго и третьего сезонов. Канал «Живопись» по-прежнему выходил в эфир. Один из критиков назвал его «лучшим достижением за всю историю телевидения». На различных каналах шли другие сериалы, сценарии к которым написал Винсент, в том числе и «Комедия положений». Однако с киносценариями дело обстояло плохо. Казалось, сочинить что-нибудь «продаваемое» Винсенту не под силу.

Он начал злиться на себя и, что еще хуже, полностью разочаровался в киноиндустрии. Я заверил его, что вместе с Прормпсом и Силвейном буду продолжать попытки заключить контракт и что он ни в коем случае не должен опускать руки.

— Я написал так много, что у меня почти закончилось вдохновение, — пожаловался Винсент.

Я боялся услышать от него эти слова. Как правило, в подобных случаях я звонил Силвейну и обсуждал с ним очередной дьявольский способ, дабы обеспечить нашему гению творческий подъем. Однако в последнее время Винсент выглядел бодрее и жизнерадостнее, даже приступы аллергии после переезда в Калифорнию стали случаться с ним реже. Понадеявшись, что классические музы не оставят моего подопечного, я предоставил событиям идти своим чередом.

— Тебе нужно поглубже покопаться в себе, в своих переживаниях, — сказал я ему. — У тебя их предостаточно. Ты — король страдальцев от неразделенной любви, у тебя туберкулез, тебе пришлось несладко в школе, ты был лишен родительской любви и ласки. В девять лет ты навсегда покинул дом. Сколько я тебя помню, ты всегда испытывал боль, с того самого дня, как умерла твоя собака.

— Бедная Вайнона.

— Да. Вайнона… Мне всегда хотелось назвать ее Тотошкой.

Через несколько секунд Винсента осенила идея, которая позже принесла больше денег, чем все наши контракты вместе взятые.

Я пришел в восторг от этой идеи. Стив пришел в восторг от этой идеи. Прормпс и Липовиц пришли в восторг от этой идеи. Она срабатывала сразу на нескольких уровнях, одновременно удовлетворяя вкусы самых разных зрительских категорий: прагматиков и эстетов, невзыскательной аудитории и почитателей высокого искусства. Винсент написал сценарий за два месяца, после чего Липовиц устроил для меня и Стива деловой ленч с Бобом Кунцвайлером, своим бывшим партнером, а ныне главой кинокомпании «Дедлайн пикчерс». Ранее мы предлагали ему сценарий фильма «Скоротечны прекрасные дни», однако одобрения не получили, и вот Липовиц попросил Кунцвайлера о последнем одолжении.

Мы встретились в ресторане «Гриль», где за едой собиралась вся голливудская элита. Силвейн и Кунцвайлер заказали дорогое вино, я попросил воды. Официант долго перечислял иностранные марки бутилированной воды, после чего я объяснил, что вода мне нужна самая обыкновенная.

Кунцвайлер и Силвейн вспомнили старые времена — они вместе сделали несколько фильмов, включая первые две части «Жажды крови». Они также обсудили ближайшие премьеры компании «Дедлайн пикчерс», в названиях которых непременно присутствовал инфинитив, например «Вернуться в Омаху» или «Поймать Стефани». В конце концов разговор подошел к главной теме.

— Скажем прямо, — начал я, — новые сюжеты в Голливуде иссякли еще несколько лет назад. Почти все фильмы, вышедшие на экран за год, — это сиквелы, экранизации комиксов и телесериалов либо римейки старых картин. Впрочем, переделки успешно продаются и приносят хорошую прибыль. Принимая во внимание этот факт и учитывая нынешнее положение дел в Голливуде, мы хотим переснять «Волшебника страны Оз».

— Уже было. Помните мюзикл «Мудрец»?

— Вот именно. Все «новые» фильмы снимались-переснимались по десять раз, и здесь есть прямая связь со сценарием Винсента.

Официант подал напитки, гордо выговорив названия «Шассань монраше» и «Савиньи ле бон», после чего поставил на стол мой бокал и с подчеркнутым презрением произнес: «Водопроводная вода». Я расхохотался и продолжил:

— Винсент все просчитал. Самое главное — подбор актеров. Роль Дороти должна сыграть Кристина Гомес. Колин Фаррелл будет Страшилой, Джастин Тимберлейк в роли Железного Дровосека продемонстрирует свои танцевальные способности, Трусливого Льва сыграет Рассел Кроу, а роль Волшебника написана специально для Паффа Дэдди.

— Что ж, неплохо, — кивнул Кунцвайлер. — Давай-ка поподробнее.

— Скажи ему про Злую Волшебницу, — вставил Стив.

— Здесь выбор может показаться немного дерзким, но я прошу довериться нам с Винсентом. Мы хотим, чтобы Злую Волшебницу сыграла Джулия Робертс.

— Сумасшедшая мысль, однако мне нравится. А какое поле для фантазии в плане спецэффектов!

— Возможности практически безграничны. Тотошку сделаем полностью оцифрованным.

— Великолепно, парни! Вы попали в точку. Уверен, ваш проект получит «добро».

— О’кей, хотя есть еще кое-какие детали. У сценариста свое видение картины, — произнес я. — Винсент рассматривает фильм как безумно дорогостоящий комментарий ситуации, сложившейся в обществе. Он хочет, чтобы картина отражала состояние американской культуры и высмеивала тот тип развлечений, который насаждается публике и ведет к падению нравов.

— Не совсем понимаю.

— Пожалуйста, пример. На протяжении всего фильма в кадре обязательно присутствует декольте Дороти.

— Гм-м… «Волшебник страны Оз» с элементами эротики. Пожалуй, пойдет.

— Именно. По мнению Винсента, уже сам выход на экраны эротической версии «Волшебника страны Оз» вопиет о культурном упадке в нашей стране. В том же духе мы исковеркаем песенку Дороти «Там, где-то за радугой» и сделаем из нее гангста-рэп. По сценарию, все остальные песни — слащавая попса. Сначала Дороти увлекается Страшилой, потом Железным Дровосеком, потом Трусливым Львом. Это дает нам как минимум три эротические сцены. Погони и драки должны быть тошнотворно затянуты. Помните момент, когда говорящие деревья швыряют яблоки в Дороти и Страшилу?

— Да.

— Мы хотим, чтобы эта сцена длилась двадцать минут и в ней были спецэффекты вроде тех, что в «Матрице». На Желтой Кирпичной дороге периодически что-нибудь взрывается. Сцена с Маковым полем напичкана иллюзиями на травку и наркотики. Свирепый бой между Злой Волшебницей и Дороти заканчивается лесбийским поцелуем. Короче говоря, фильм должен состоять из сплошных штампов и крайностей, чтобы получился голливудский блокбастер, который затмит собой все прочие голливудские блокбастеры.

— Кто-то увидит в картине социальный подтекст, — подхватил Стив, — но в конечном итоге она станет вершиной развлекательного кино.

— Совершенно верно, — сказал я. — Чистой воды развлечение. Никакой морали, никакого смысла. Стопроцентное развлечение.

— Эй, — прервал меня продюсер. — Это можно использовать как ключевую фразу в рекламе.

Продав права на сценарий «Волшебника страны Оз», я мог не беспокоиться о финансах до конца жизни. Дополнительным источником дохода для меня служила доля авторских гонораров Винсента за музыкальные диски и сценарии. Композиций у него набралось почти на двадцать дисков, и, будучи соиздателем, я получал свои двадцать пять процентов. За прибыль от телесериалов и кинофильмов мне в качестве менеджера причиталось пятнадцать процентов. Доля Стивена как агента ограничивалась десятью процентами. Ричарду Резнику, адвокату «Нового Ренессанса», полагалось пять процентов, и еще двадцать пять, как всегда, забирала компания в счет возмещения расходов на обучение. За вычетом налогов у Винсента оставалось менее сорока пяти процентов от общей цифры, и почти всю эту сумму он продолжал отсылать братьям и сестре. Объявись на горизонте его мать, ей причиталось бы пять процентов авторских, но со времени бегства Вероники в «Новом Ренессансе» о ней ничего не слыхали.

С таким прочным финансовым положением я вполне мог позволить себе женитьбу. Однажды вечером я предложил Монике посмотреть на людскую суету и отвез ее в Международный аэропорт Лос-Анджелеса, самое романтическое место, которое только можно придумать. Мы смотрели на взлетную полосу, наблюдали за пассажирами, и вот, после того как в воздух поднялся очередной самолет, я встал на одно колено, извлек из кармана кольцо и произнес: «Моника, я ждал встречи с тобой всю свою жалкую жизнь. Ты — самая умная, милая и отзывчивая женщина в мире. Я люблю тебя. Ты выйдешь за меня замуж?» Она сказала «да» и заплакала. Я сам едва сдержал слезы. Мы решили, что поженимся будущим летом.

Тем временем Винсенту исполнился двадцать один год. День рождения у него был в апреле; примерно тогда же началась подготовка к съемкам «Волшебника». Я подарил ему картинку из витражного стекла с изображением Гарта Брукса, играющего в Малой бейсбольной лиге. Чтобы отметить праздник, я повел Винсента в ресторан, а потом в клуб «Рокси», послушать одну из его любимых групп — «Строукс». Затем мы отправились в модный бар «Баффало клаб», где я заказал выпивку. После попытки самоубийства Винсент еще ни разу не брал в рот спиртного.

— Ну, какие ощущения у совершеннолетнего?

— Да никаких.

Усевшись за стойкой, мы глядели в бокалы.

— Знаешь, я хотел кое о чем тебя попросить, — помолчав, сказал я.

— Пожалуйста.

— Не согласишься быть моим шафером?

У Винсента недоуменно поползли вверх брови. Он улыбнулся.

— Ты правда хочешь, чтобы я был шафером?

— Конечно.

— Почту за честь.

— Вот и славно.

— Гостей будет не много?

— Почти никого. Родные Моники, моя семья, и все.

— Харлан, ты не представляешь, как я за тебя рад. Моника — замечательная женщина.

— Ты прав.

— И очень красивая. — Винсент поболтал кубики льда в бокале. — Можно мне еще виски? — робко спросил он.

— Можно. Но только в честь совершеннолетия.

Я подал знак бармену. Винсент выглядел еще печальнее, чем обычно.

— Винсент, с тобой все в порядке?

— Почему ты спрашиваешь?

— Что-то ты невеселый.

— Ты не бросишь меня после свадьбы?

— Ни за что! Не волнуйся. Слушай, почему бы тебе не обзавестись подружкой, пока нас с Моникой не будет?

— Я никогда не найду себе девушку, а если даже и найду, все равно не смогу ей доверять. Все мои мечты — на развороте журналов.

— А как насчет вон той цыпочки, что сидит наискосок от нас? Она здесь одна и, между прочим, посматривает на тебя.

У нее были длинные светлые волосы, платье с глубоким вырезом и фигура, способная вызвать вздохи вожделения у самого скромного строительного рабочего. Винсент выждал несколько секунд и украдкой бросил взор на девушку. Та улыбнулась, и он непроизвольно отвернулся.

— Господи, какая красавица. Чуть ли не самая прекрасная девушка из всех, что я видел в реале.

— Иди поболтай с ней.

— Она слишком хороша для меня. Мне нужно выпить еще капельку.

— Хочешь, я вас познакомлю?

— Нет.

— Считай это подарком ко дню рождения. — Я встал из-за стойки.

— Харлан, погоди!

Блондинка сидела на высоком круглом табурете.

— Привет, меня зовут Харлан.

— Привет. Я Синди.

— Простите за прямоту, но мой приятель назвал вас самой очаровательной девушкой на планете. Он ужасно хочет с вами познакомиться.

— Ты имеешь в виду того парнишку, что выглядит как Эдвард Руки-Ножницы? — Она мотнула головой в сторону Винсента.

— Точно, — засмеялся я.

— Почему он сам не подошел ко мне?

— Стесняется.

— Не люблю застенчивых.

— Вы случайно не смотрите сериал «Гастроном»?

— Смотрю.

— Мой приятель — автор сценария. Это он придумал сюжет.

— Правда? Отличный сериал. А он знаком с актером, который играет Нила?

— Нет, зато у него был друг с таким именем.

— Настоящий Нил — горячий парень?

— Нет. Может, вы с ним поговорите? Его зовут Винсент.

— Подожди. Сперва расскажи мне о нем.

— Вам нравится группа «Данс Конфедераси» или певица Мэри Сесил?

— Ага.

— Он — автор почти всех песен.

— Будет тебе заливать, — расхохоталась Синди.

— Я серьезно. У Винсента что ни день, то новая песня. По его сценарию уже снимают кино.

— Ладно, уговорил. Две тысячи за ночь.

Синди: любимый певец — Чед, любимый телесериал — «Комедия положений», любимый кинофильм — «Шрек».

— Ох. Гм… Хорошо…

— Чего ты сник? Для такого крутого парня это карманная мелочишка.

— Да, только платить придется мне.

— Не хочешь — как хочешь.

— Обещаете не говорить ему, что я вам заплатил?

— Легко. Две сотни сверху.

— Сотня.

— Договорились. Поиграем в «подружку на ночь». — На слове «подружка» Синди изобразила в воздухе «кавычки».

— Насчет этого не уверен, — сказал я и повернул голову в сторону Винсента, который нервно косился на девушку. Заметив наши взгляды, он тут же отвернулся и залпом допил виски.

Я видел все: оттенок печали в его манерах, трогательно сутулые плечи, черные с проседью волосы, уже изрядно отросшие, восковую бледность, следы юношеских угрей, грустные, запавшие глаза и темные круги под ними, краску смущения на щеках, алые губы, тощую шею, жилистые руки, трясущиеся пальцы, крепко сжимающие бокал… Впервые в жизни я рассматривал своего подопечного как произведение искусства.

— У него сегодня день рождения, — сказал я и, сев спиной к Винсенту, выписал чек. — Пожалуйста, будьте с ним поласковей.

После нашей встречи Кунцвайлер немедленно начал работу над «Новым волшебником страны Оз» и сразу же столкнулся с серьезным препятствием: никто из звезд, выбранных нами на ведущие роли, проектом не заинтересовался. Тем не менее Колин Фаррелл был кое-чем обязан Прормпсу и, уступив его просьбе, согласился на съемки. Узнав об участии Фаррелла, остальные актеры сделались более сговорчивы, за исключением Джулии Робертс, которая была занята озвучкой мультипликационного фильма по мотивам «Превращения» Кафки. В конце концов роль Злой Волшебницы досталась Мэг Райан. Поскольку мы с Винсентом четко представляли, как следует подавать фильм публике, я попросил разрешения лично контролировать рекламную кампанию. К счастью, я имел могущественного союзника в лице Дрю Прормпса, с которым, правда, лично до сих пор не встречался. У Прормпса сохранились старые связи в маркетинговой службе «Ай-Ю-Ай-Глоуб-Тернер», и при его поддержке я сумел обрисовать нужную концепцию продвижения картины.

Представьте себе трейлер фильма. Голос за кадром: «В мире, где все трейлеры начинаются словами «В мире, где…», даже самые известные и горячо любимые шедевры нашей культуры можно перекроить заново и сделать из них КРУТОЕ КИНО!!!» На экране взрывается автомобиль, затем камера показывает весь актерский состав в непристойном танце на Желтой Кирпичной дороге. Через определенные промежутки времени демонстрируются отрывки эротических сцен с участием Дороти, причем каждые несколько секунд в кадре крупным планом мелькает ее декольте. Музыка периодически смолкает, и один из героев выдает остроту. Например, Страшила обнимает Дороти, и та спрашивает; «У тебя в кармане садовый инструмент, или ты так рад меня видеть?» (Музыка обрывается, короткая пауза.) — «Ни то, ни другое. У меня на тебя стоит». (Музыка возобновляется.) Заканчивается трейлер закадровым комментарием: «И если вы думали, что хуже уже некуда…», после чего зритель видит Железного Дровосека, который сидит на унитазе и тупо расстреливает из винтовки полуголых жевунов.

Фильм изобилует явными стереотипами. В нем, конечно же, есть замедленная съемка, ненатуральные удары и эпизоды, в которых снялись известные спортсмены. Есть черный парень с вечной фразой «Во-во, а я о чем говорю!»; дурацкие перестрелки и двенадцатиминутная погоня на автомобилях в Изумрудном городе. Трусливому Льву дали проорать классическое «Не-е-е-е-т!!!», когда Летучие обезьяны в компьютерном исполнении яростно потрошат Страшилу.

В одной из сцен Злая Волшебница наставляет на Дороти пистолет, вынуждая Страшилу идти на переговоры. Он умоляет: «Я отдам тебе все деньги, только отпусти девушку». Злая Волшебница якобы соглашается, забирает деньги и, естественно, стреляет. К счастью, Дороти носит в бюстгальтере талисман — кусочек железной руды. Пуля попадает в него и отскакивает.

Разумеется, не обошлось без сцены, в которой Дороти срывается со скалы, но ремешок ее сумочки цепляется за сук и спасает ей жизнь. Камера крупным планом выводит ремешок, который вот-вот порвется, и в тот момент, когда лопается последняя нитка, Железный Дровосек хватает Дороти за руку. Напряжения эпизоду прибавляют замедленные кадры падения и взрыва машины.

Позднее критика назовет «Нового волшебника страны Оз» худшей картиной всех времен и одновременно самым важным фильмом тысячелетия, так как «при внимательном рассмотрении становится ясно, что это тревожный набат, обращенный и к зрительской аудитории, и к представителям киноиндустрии. Проще говоря, это громкий призыв: «Остановите глупость!»

Фильм вышел на экраны через полтора года и сразу стал мегаблокбастером. Сопровождавшая его безумная рекламная кампания вызывала у меня тошноту. Люди сметали с прилавков все, что имело надпись «Волшебник страны Оз», начиная от шмоток и заканчивая рубиново-красными резиновыми шлепанцами.

Наш фильм выполнил свое предназначение — индустрия поняла намек. Пресса буквально заклевала режиссера, продюсера и всех актеров, не простив им глумления над американской классикой. Увидеть пошлую, претенциозную переделку «Унесенных ветром» в ближайшие два года публике не грозило.

— Я всю жизнь чем-нибудь болею, — пожаловался Винсент, едва я открыл ему дверь.

— Что случилось? — спросил я.

Он вошел и тяжело рухнул на мой новый диван.

— Кажется, малышка Синди меня чем-то заразила.

Я понял, что крупно ошибся, заплатив этой леди. Ее услуги не избавили Винсента от депрессии, а лишь породили в нем тяжкое ощущение вины. Он чувствовал себя несчастным с тех самых пор, как позвонил по несуществующему номеру, который оставила Синди, и до него дошло, что серьезных отношений у них не получится. Распространяться о результате их мимолетной связи я не хочу, упомяну только, что Синди наградила Винсента тем же подарком, каким облагодетельствовали Европу матросы из экспедиции Колумба.

— Надо же, назвать дурную болезнь таким красивым словом… Где-то я это вычитал, — вздохнул Винсент. Мы побывали у доктора и вернулись ко мне. — Я заработал сифилис. У меня туберкулез и сифилис.

Винсент сочинил мотивчик на слова «туберкулез и сифилис» и напевал его, пока не зазвонил телефон.

Я снял трубку.

— Мистер Липовиц хочет видеть тебя и Винсента, — сообщил Силвейн.

— Прямо сейчас?

— Да. Долго он не протянет.

— Ты был у него?

— Нет. Он не принимает посетителей. Полагаю, он хочет перед смертью поблагодарить вас обоих.

Стив объяснил, как добраться до лечебницы, и мы с Винсентом немедленно выехали.

— Ты ведь не расскажешь ему про мою болячку? — забеспокоился Винсент в машине.

— Наверняка он уже знает и без меня, — пошутил я. На самом деле Липовиц прекратил интересоваться отчетами о состоянии здоровья Винсента несколько лет назад.

До лечебницы под названием «Голденкрест» мы добрались тем же вечером. Элитный пансионат для безнадежных больных располагался на двадцати пяти акрах земли с безупречными газонами и великолепным ландшафтным дизайном. Здесь также имелась площадка для игры в гольф. Внутри, за исключением кухни, где трудился специально выписанный шеф-повар, все было так же, как и везде, — обшитые панелями потолки, бьющие в глаза лампы, белые полы, бежевые стены, запах фекалий и дезинфицирующих средств. Мы с Винсентом зарегистрировались в книге посетителей, и сестра назвала нам номер палаты мистера Липовица.

Не торопясь мы двинулись по коридорам лечебницы. Винсент помахал рукой пожилой женщине с куклой в руках, но ответной реакции не последовало.

— Господи, как я ненавижу эти заведения! — вырвалось у меня. В юности я провел немало времени в таких вот лечебницах, где умерли несколько моих родственников, в том числе отец.

Шагая по коридору, я невольно заглядывал в распахнутые двери палат. Винсент, как я заметил, делал то же самое. Всякий раз зрелище угнетало по-своему. Обитатели палат скорее походили на бесплотных призраков; кто-то стонал и звал на помощь. Скрюченные от боли тела, широко раскрытые рты, выпученные глаза… Иссохшие, обмотанные синей паутиной вен руки и ноги свисали с больничных коек. Халаты не по размеру были запахнуты кое-как, точно не желали иметь ничего общего с гардеробом живых трупов. В дверных проемах виднелись тощие лиловатые ступни, иногда в одном тапочке, иногда в двух. Назвать эти фигуры людьми не поворачивался язык. Я чувствовал себя пленником на инопланетном космическом корабле, приземлившемся в Калифорнии.

Палата Липовица находилась в конце коридора. Дверь была приоткрыта, свет не горел.

— Наверное, он спит, — предположил я. — Пойдем отсюда.

— Нет, — возразил Винсент. — Надо войти, он ведь нас ждет.

Я распахнул дверь, и коридорные лампы осветили помещение. В центре палаты стояла задернутая ширма. Винсент отодвинул ее. Нашим глазам предстала кровать и какие-то медицинские приборы с мигающими огоньками. На кровати лежал Фостер Липовиц, совершенно голый, с выставленными на всеобщее обозрение сморщенными гениталиями.

Мистер Липовиц действительно спал, свернувшись в позе эмбриона на регулируемой кровати, которую не мог отрегулировать, потому что его тело было изломано болезнью сверху донизу. Своей маленькой лысой головой он напоминал птенца. Беззубый клюв словно заклинило на середине зевка. Я слышал его дыхание.

Винсент зажег свет, но Липовиц продолжал спать. Тогда Винсент подошел к кровати и прикрыл скелетообразное тело простыней.

— Мистер Липовиц, — тихонько позвал он.

Липовиц мгновенно проснулся и посмотрел на Винсента. Глаза у него были большие и круглые, в уголках у переносицы скопились засохшие корочки.

— Здравствуйте. Меня зовут Винсент Спинетти.

— Здравствуй, Винсент, — произнес Липовиц на удивление сильным и низким голосом. Покряхтывая, он перевернулся на спину. — A-а, Харлан Айффлер тоже здесь.

Я приблизился к кровати, не зная, уместно ли будет рукопожатие.

— Здравствуйте, мистер Липовиц. Очень рад наконец-то познакомиться с вами.

Он подал руку, похожую на птичью лапку. Я легко сжал ее и сразу отпустил.

— Просто Фостер.

Липовиц вытянул шею в нашу сторону и прикрыл глаза.

— У вас обоих так быстро бьется сердце…

Мы с Винсентом недоуменно переглянулись.

— Слуховой аппарат, — пояснил Липовиц. — Самый дорогой из тех, что есть в продаже. Если в комнате тишина и человек стоит рядом со мной, я могу слышать звук его сердца, особенно если оно бьется достаточно сильно.

Винсент и я поспешно отодвинулись от кровати. Липовиц рассмеялся и закашлялся.

— Если включить аппарат на полную громкость и как следует сосредоточиться, я даже могу слышать ваши мысли.

Я нервно хихикнул. На лице Липовица вдруг отразилось неодобрение. Я испугался, что мой смех его разозлил.

— Насколько я понимаю, эти чертовы сиделки сменили постель и оставили меня голышом.

— Мы можем чем-то помочь? — осведомился Винсент.

— Если не трудно, поднимите спинку кровати. — Крючковатым пальцем Липовиц указал на пульт, лежавший в изножье.

Винсент нажал на кнопку, и головная часть кровати с механическим жужжанием медленно поехала вверх. Простыня соскользнула на колени Липовицу, и я разглядел восемь электродов, подсоединенных к его костлявой груди. Из впалого живота торчал зонд для искусственного питания, из носа — трубки, из вены на руке — игла капельницы. Все эти трубки и провода, сплетенные между собой, вели к приборам и компьютерам, расположенным по обе стороны от кровати. Мне вдруг представилось, что тело старика служит силовой станцией для целого здания.

Фостер устроился поудобнее и улыбнулся Винсенту.

— Как дела?

— Спасибо, уже лучше.

— Рад слышать. Перед смертью я хотел поблагодарить тебя за все, что ты для нас сделал. Ты оставил большое наследие. — Липовиц перевел взор на меня. — Мы правильно выбрали, да? Винсент идеально вписался в проект. Мальчик перенес столько испытаний и выдержал их безупречно. Верно, Харлан?

— Да, сэр. Он — лучший.

— Спасибо, — смутился Винсент. — Я очень признателен вам за возможность, которую вы мне предоставили. Я получил отличное образование. Спасибо за вашу поддержку.

— Не благодари меня. Вся грязная работа досталась Харлану. Харлан, я хочу, чтобы ты знал: твои усилия тоже не остались незамеченными. Отдаю тебе должное: я очень ценю твои услуги. Ты наверняка уже начал задаваться вопросом, когда же мы с тобой познакомимся лично.

Я засмеялся.

— Если честно, меня мучил вопрос, есть ли вы вообще. Я не один год мечтал встретиться с вами, но Силвейн и Прормпс не пускали меня к вам. Единственным доказательством вашего существования было то письмо, что вы мне прислали.

— Какое письмо?

— Если не ошибаюсь, это было лет пятнадцать назад. В письме вы подробно описали задачи «Нового Ренессанса» и убедили меня взяться за эту работу.

— Письмо написал Дрю Прормпс.

— Гм…

— Делами занимался он. Я скорее фигура номинальная. Мне в голову пришла идея проекта, я его профинансировал. Я принимал ключевые решения и следил, чтобы все шло как задумано. За бумажную и техническую сторону проекта отвечал Прормпс. Полагаю, он будет достойным преемником.

Мы обсудили все произведения Винсента, которые уже дошли до публики. Как и говорил Стив, Липовиц оказался большим поклонником творчества нашего гения. Он беспрестанно хвалил Винсента, от чего тот получал явное удовольствие. Вскоре мы заметили, что оживленный разговор утомил старика. Голос Липовица стал тише, он все чаще кашлял. Винсент предложил опустить спинку кровати, и Фостер позволил ему оказать эту маленькую помощь.

— Еще пару слов, Винсент, пока я не заснул. Надеюсь, что ты понимаешь, как важен для компании, и сознаешь свою великую роль, — промолвил Липовиц. — Ты страдал не напрасно. Ты и другие выпускники «Нового Ренессанса» сделали много хорошего. Но с тобой никому не сравниться. Ты пробудил массу людей.

— Спасибо.

— Наверное, нам лучше уйти. Вам необходимо побыть в покое, — произнес я.

— Точнее, упокоиться с миром. Теперь уже можно. Похоже, ситуация улучшается. Этого я и хотел. Дрю сказал бы по-другому. Я занялся этим проектом, вспомнив то, что забыл: Вторую мировую. Да, я был на войне, но меня не убили, и я никого не убил. В меня даже ни разу не стреляли. Знаете почему? Я был музыкантом, неплохо играл на саксофоне и попал в полковой оркестр. Меня должны были подстрелить, как прочих бедняг, но мне повезло. Я играл для генералов и для рядовых солдат — для всех, кто хотел забыть о том, что вокруг война, пусть хотя бы на несколько коротких минут, пока звучал наш оркестр. Я вернулся с войны и постепенно забыл о ней, позволил себе такую забывчивость. Слава Богу, у меня был шанс исправиться. Мне крупно повезло. Я заслужил право на следующую жизнь.

Мы попрощались с Фостером Липовицем, он перевернулся на бок и опять съежился в позе эмбриона. Наутро он умер. О его смерти меня информировали так же, как всех сотрудников компании: по факсу. На шапке фирменного бланка я впервые увидел логотип «Нового Ренессанса».

Похороны Липовица собрали много народу, хотя, насколько я знал, родных и близких среди присутствующих не было. Проводить его в последний путь пришли в основном партнеры по бизнесу.

По окончании церемонии мы, хорошо одетые, благоухающие представители шоу-индустрии в сдержанном молчании вышли из голливудской синагоги «Темпл исраэль», следуя за простым сосновым гробом. На улице нас с Винсентом подозвал Стив — сунув пальцы в рот и бесцеремонно свистнув. Он давно не видел Винсента и чуть не сбил его с ног, заключив в крепкие объятия.

— Привет, крошка Ви, — поздоровался Силвейн.

— Привет, Стивидор, — ответил Винсент.

— Скажи ему, Винсент, — улыбнулся я.

— О’кей. Стив, я написал для тебя сценарий.

— Хорош заливать, чудак.

— Это правда, — подтвердил я. — Главная роль выписана под тебя.

— Ах ты, плут! — воскликнул Стив, снова сжимая худую фигуру Винсента в объятиях. — Про что фильм?

— Про одноногого актера, некогда знаменитого, который никак не может отыскать свою любовь. Картина будет называться «Нереальная женщина».

— Мне нравится, — изогнул бровь Стивен.

Мы стояли на центральной лужайке рядом с другими небольшими группами и ожидали, пока храм опустеет и можно будет перейти к следующей части похоронного ритуала. На тротуаре маячили с дюжину зевак с фотоаппаратами.

В числе последних из синагоги вышел элегантно одетый мужчина с цифровой фотокамерой. У него было красивое лицо и кошачьи повадки героя-любовника из старого черно-белого фильма. Скрыв глаза под солнцезащитными очками, он внимательно разглядывал толпу и улыбался, точно присутствовал на кинопремьере.

— Видел того придурка в темных очках, который фотографировал гроб Липовица? — толкнул я в бок Стива.

— Видел, — отозвался он. — Этот придурок — наш новый президент.

С высоты крыльца Дрю Прормпс заметил Стива и помахал ему рукой. Спустившись по ступенькам, он направился к нам, по пути пожимая руки знакомым. За ним следовала привлекательная молодая блондинка. В вырезе ее сексуального черного платья чуть-чуть виднелась ложбинка между грудей.

— Стив! — воскликнул Прормпс, подойдя к нам. — Это они?

— Они самые, — кивнул Силвейн.

Прормпс был высок, строен и красив. Из нагрудного кармана его костюма торчал уголок красного платка в тон галстуку. Я сразу обратил внимание на его роскошные волосы: рыжевато-каштановые, уложенные в высокую прическу. Судя по всему, парикмахера он посетил совсем недавно.

Прормпс поздоровался с Винсентом, обхватив его ладонь обеими руками.

— Ты, должно быть, Винсент.

— Да.

— Ну вот я и познакомился с чудо-парнем! Меня зовут Дрю Прормпс, я исполнительный директор «Нового Ренессанса».

— Очень приятно.

— Я просто обожаю твои работы.

— Спасибо, — сдержанно ответил Винсент.

Прормпс повернулся ко мне и тоже пожал мою руку обеими ладонями.

— А вы, очевидно, Харлан Айффлер?

— Да, сэр.

Я тут же пожалел, что назвал его сэром. Ему, вероятно, было едва за сорок, не намного больше, чем мне, но он показался мне самым утонченным джентльменом из всех, кого я когда-либо встречал, и слово «сэр» вырвалось само собой.

— Очень рад знакомству, — промолвил Прормпс. — Если не ошибаюсь, мы с вами как-то разговаривали по телефону.

Я заметил, что искренняя, счастливая улыбка служила обычным выражением лица Прормпса. Как правило, он улыбался, не разжимая губ, и вкупе с золотистым загаром и темными очками это придавало ему особый шарм.

Прормпс обернулся к Стиву и пожал ему руку в той же манере, что и нам с Винсентом.

— Как поживаешь, Стив?

— Все лучше и лучше.

— А это Бриджит. — Прормпс махнул открытой ладонью в сторону блондинки. Та качнула грудью. — Я хочу сфотографировать вас троих. Пионеры проекта «Новый Ренессанс». Между прочим, смотритесь отлично.

Прормпс включил свой серебристый фотоаппарат и отступил назад.

— Винсент, ты ниже остальных. Будь добр, встань посередине для симметрии, — попросил он.

Я, Силвейн и Винсент, все трое в черных костюмах, улыбнулись в объектив. Из-за яркого солнца мы наверняка получились на снимке с закрытыми глазами. Жаль, у меня нет этой фотографии.

После того как Прормпс сделал снимок, со стороны тротуара послышался гам. Фотографы и операторы толпой побежали прочь от лужайки, беспрестанно щелкая аппаратами и выкрикивая вопросы, в то время как объект их внимания двигался по направлению к синагоге. Синхронное перемещение: поп-звезды вперед и репортеров назад — создавало иллюзию единого пульсирующего организма, словно по тротуару с шумом ползло мифическое чудовище, выплевывая тугую струю вопросов: «Как вы относитесь к тому, что Кристина Гомес выходит замуж за артиста из подтанцовки?»

— Чед! — оживился Прормпс. — Я просил его приехать, и вот, пожалуйста, он здесь. Очень хочу познакомить его с тобой, Винсент.

Прормпс оставил нас, чтобы поприветствовать модного исполнителя, ставшего величайшим достижением «Нового Ренессанса».

Прормпс привел Чеда, папарацци двинулись следом. Глядя, как молнии фотовспышек озаряют лицо Чеда, я вспомнил любопытный факт: в музеях фотографировать запрещено, потому что вспышки вызывают старение картин.

На Чеде был черный костюм в мелкую полоску и оливково-зеленая рубашка. Как всегда, карманы штанов были вывернуты наизнанку. Должно быть, эти штаны пошили специально для Чеда: карманы пестрели загадочными символами, такими же, из которых состояли его татуировки. Короткие черные волосы с осветленными концами торчали во все стороны. Чед пожал руку Стиву и одновременно обнял его. Щелчки и вспышки фотокамер не прекращались ни на секунду.

— Как жизнь, Силвейн? — сказал Чед.

— Отлично, а как твои дела? — отозвался Стив.

— По-моему, мы опоздали на похороны, старик, — констатировал Чед. Вокруг него стояла свита, трое мужчин и четыре девушки. — Вчера тусовались на вечеринке у Томми Ли, а сегодня проспали все на свете.

— Чед, ты знаком с Харланом Айффлером? — Прормпс указал на меня.

— Да, да. Это он просил меня не шляться по девочкам и все такое. Парень задолбает кого хочешь!.. Как жизнь, старик? — Чед изобразил нечто похожее на рукопожатие — стильный жест, воспроизвести который я бы не сумел.

— Как поживаешь, Чед? — с улыбкой произнес я.

— А это Винсент Спинетти. — Прормпс показал на бледного молодого человека с большими выразительными глазами. Винсент то поднимал их на Чеда, то опускал долу.

— Как жизнь? — коротко кивнул Чед.

— Здравствуйте, — ответил Винсент.

— Это ты, что ли, сочинил все песни?

— Да.

— Без балды, материал отпадный.

— Спасибо.

— Нам с тобой как-нибудь надо будет забить косячок, приятель.

— Хорошо.

Собравшиеся на похороны начали расходиться, только вокруг Чеда держалась толпа.

— Пожалуй, нам пора, — озабоченно проговорил Прормпс. — Мой лимузин — в составе похоронной процессии. Предлагаю поехать всем вместе.

Чед оставил двоих из свиты и отпустил остальных, приказав им ждать у него дома, и наша группа двинулась на заднюю парковочную площадку к лимузину Прормпса. Пока мы шли, тощая дамочка средних лет подбежала к Чеду и крепко его обняла. Она была одета в мини-юбку и топ без бретелек, обтягивающий непомерно большую грудь.

— Боже мой! — заверещала она. — Я люблю тебя! Я люблю тебя, Чед! Я тебя люблю!

— Я тебя тоже, — лениво ответил Чед.

— О Господи. Минутку, одну минутку… — Поклонница принялась лихорадочно рыться в огромной сумке. — Черт, где же ручка?

Сопровождающий Чеда извлек из портфеля несколько маркеров и вручил один фанатке.

— О-о, распишись на мне, Чед. — Дамочка приспустила топ, еще сильнее обнажив грудь.

Чед быстро нацарапал на ней три буквы своего имени.

— Эй, леди, — ухмыльнулся Стив, — вот этот парень сочиняет песни для Чеда. Автограф не желаете?

— Конечно! Распишитесь на мне. Все, все, пожалуйста, распишитесь на мне!

Винсент улыбнулся. Чед рассеянно передал ему маркер, и Винсент аккуратно вывел свое имя на другой груди восторженной поклонницы.

— Я вас тоже узнала, — восторженно обратилась она к Стиву. — Пожалуйста, оставьте свой автограф. О-о, все, все, подпишитесь.

Помощник Чеда раздал маркеры Стиву, Прормпсу, спутнице Прормпса и мне. Мы по очереди склонились и расписали пышную грудь нахальной фанатки. Я не удержался и нарисовал пенис.

Винсент, Стив, девушка Прормпса и я сидели с одной стороны лимузина, а Прормпс, Чед и два его спутника — с другой. Представить их Чед не потрудился. Я сделал вывод, что парень с маркерами выполняет функции личного помощника, поскольку Чед периодически обращался к нему с вопросами насчет расписания. Своего второго ассистента он игнорировал, и тот молча сидел, зажав в руке золотой сотовый телефон.

— Чем занят, Силвейн? — спросил Чед. — Тебя совсем не видно.

— Сижу дома. Уж ты-то явно тусуешься за нас обоих. Какой журнал ни откроешь, обязательно наткнешься на статью о твоих сексуальных подвигах.

— Завидуешь новому поколению горячих перцев, старичок?

— Брось, чудак. По сравнению со мной ты просто дилетант.

— Черт, да я популярнее, чем пожарные после одиннадцатого сентября!

Чед и подружка Прормпса переглянулись. Кроме того, мне показалось, что Прормпс рассматривает меня, но за темными очками его взор был непроницаем.

— Кстати, Дрю, когда планируешь устроить следующую вечеринку?

— Для вечеринки нужен хороший повод, — ответил Прормпс. — В последний раз мы собирались, когда твой диск стал платиновым, верно?

— Кажется, да. В последнее время ты что-то редко собираешь друзей. «Дырочку» не заделал?

— Разумеется, нет.

Чед засмеялся.

— Пора, пора устроить праздник, старик.

— Непременно, как только твой второй диск станет платиновым. Ты уже начал записываться?

— Не-а. Материала мало.

С тех пор как первый диск Чеда завоевал вершины хит-парадов, прошло уже четыре года. Второго он пока не выпустил, поскольку активно снимался в телепрограммах и записывал в студии своих приятелей.

— Винсент, у тебя есть новые композиции для Чеда? — спросил Прормпс.

— Нет. Вдохновения не было, — признался Винсент. — Но я могу начать работу.

— Вообще-то я решил, что сам напишу песни для следующего диска, — вдруг объявил Чед.

— Правда? — удивился Прормпс.

— Ага. Авторы строят из себя невесть что. Можно подумать, писать песни сложнее, чем оперировать мозг. На самом деле это легче легкого! — Чед прищелкнул пальцами.

— Если песни паршивые, то да, легче легкого, — вставил я.

Чед поскреб темную щетину на подбородке и уставился на меня, очевидно, в глубоком раздумье.

— Эй, погоди. Ты что, хочешь сказать, что написать хорошую песню мне не по зубам?

— А ты уже пробовал?

— Стоит мне только взять в руки карандаш и бумагу, как я выдам великолепную композицию! Просто всегда катастрофически не хватает времени Наверняка у меня получится.

— Ну-ну.

— Ладно, давайте спросим композитора. — Чед посмотрел на Винсента. — Скажи-ка, умник, сочинять песни легко или трудно?

— Не знаю, — пожал плечами Винсент.

— Что значит не знаешь? — не понял Чед. — Я спрашиваю, это легко или трудно?

— По-разному. Иногда, прежде чем сесть и написать песню, как вы говорите, приходится пройти через…

— Громче, парень, я не слышу, что ты там бормочешь.

— Не указывай ему, — разозлился я.

— Разве я к тебе обращался? — поднял брови Чед.

— Без него ты бы ничего не добился.

— Слушай, чувак, почему ты мне все время грубишь? Тебе бы надо… Погоди-ка…

Из динамика сотового телефона зазвучала мелодия песни Чеда. Молчаливый ассистент, державший аппарат в руках, нажал кнопку ответа. Это было его первое движение с тех пор, как он уселся в лимузин.

— Вас слушают. Да. Минутку. — Помощник передал телефон Чеду, который сказал «алло» и принялся оживленно болтать — судя по всему, со своей подружкой.

— Почему он сам не отвечает на звонки? — поинтересовался я у первого ассистента Чеда.

— Это — его обязанность, — кивнул тот на своего безмолвного коллегу.

— О Господи, — вздохнул я.

— Харлан, пожалуйста, не надо ссориться с Чедом, — попросил Прормпс. — Только не сегодня.

— Хорошо, — буркнул я.

Чед проворковал в трубку: «Пока, малышка» и вернул телефон в руки одушевленной подставки.

— О чем я говорил? — осведомился он.

— О грубости, — напомнил Стив.

— Во-во. Так что там насчет грубости? — Чед посмотрел на меня.

Я промолчал.

— Посмотри, как ты одеваешься, — не унимался он. — Точно явился из тридцатых годов.

— А ты вообще будто вчера вылупился.

Чед фыркнул.

— Джентльмены, прошу вас, сбавьте тон, — сказал Прормпс. — Сегодня день памяти Фостера.

— Точно, — согласился Чед. — Вот увидите, я — сама вежливость. Я покажу, как нужно уважать людей. А главное, сам сочиню песни для своего диска.

— Валяй, — усмехнулся я.

Мы замолчали и уставились в окно. Я вспомнил последние похороны, на которых присутствовал, — похороны отца. Тогда, несмотря на печальные обстоятельства, я ощущал себя важной персоной: ехал в лимузине, который все прочие автомобили почтительно пропускали. Сегодня утром такого чувства у меня не было.

Если не принимать во внимание то и дело звонивший телефон Чеда, погребение Фостера Липовица прошло весьма заурядно. После церемонии Прормпс взял Винсента под руку и повел по тропинке вдоль кладбища. Чед и его свита уже убрались; помощник вызвал машину, которая их забрала. Насколько я понял, в одном автомобиле со мной Чед ехать не захотел. Как ни странно, Прормпс отпустил вместе с ним свою подругу, и этот факт занимал меня сильнее, чем приватная беседа Винсента и Прормпса.

— Как думаешь, Прормпс взял с собой эту девицу для прикрытия? — спросил я Силвейна. — Наверное, предпочел не демонстрировать свои гомосексуальные наклонности на публике.

— Да нет, — ответил Стив, — они действительно спят. Дрю — бисексуал и не скрывает этого.

— Тогда почему он позволил ей уехать с другим мужчиной?

— У Дрю — сотня таких подружек, — расхохотался Стив. — Ему без разницы. Почему бы не поделиться с Чедом?

Улыбающийся Прормпс и красный от смущения Винсент подошли к нам. На обратном пути в похоронный зал разговор зашел о дальнейшей карьере нашего подопечного. Мы со Стивом решили сосредоточиться на продвижении киносценариев Винсента, рассчитывая, что после выхода «Нового волшебника страны Оз» дело пойдет быстрее. Прормпс сообщил, что у него созрели интересные мысли насчет «Нового Ренессанса», которые он раскроет чуть позже. Идеи настолько масштабные, намекнул Прормпс, что они не только повлияют на профессиональную деятельность Винсента, но, возможно, изменят всю его жизнь.

— А пока, — сказал он, — давайте заниматься текущими вопросами.

Когда мы приехали, Прормпс попросил меня остаться в машине, чтобы переговорить с глазу на глаз. Мы перебрались на заднее сиденье лимузина, оставив Стива и Винсента слоняться по парковочной площадке.

— Харлан, я просто хотел убедиться, что мы с вами в одной команде.

— К вашим услугам.

Кожаное сиденье скрипнуло — Прормпс придвинулся ближе ко мне.

— Надеюсь, вы понимаете, что кончина мистера Липовица не означает сворачивания проекта.

— В любом случае он продолжится без моего участия.

— Очень, очень жаль. Я поинтересовался у Винсента его последними сочинениями, и он сказал мне, что вы велели ему расслабиться и сделать перерыв в работе. Какими причинами вызван ваш новый подход?

— Некоторое время назад Винсент пытался покончить с собой.

— Я в курсе, Стив мне говорил.

— Вот вам и причина. Не стоит перегибать палку. Мы подвергали его всевозможным пыткам и получили более чем удовлетворительные результаты.

— Совершенно с вами согласен. У меня даже возродилась вера в массового зрителя и слушателя.

— В общем, я больше не хочу причинять Винсенту боль.

— Видите ли, Харлан, я понимаю, что вами движет, но раз уж мы зашли так далеко, почему бы не продолжить эксперимент на новом уровне?

— Что вы имеете в виду?

— Мне кажется, Винсент обладает всеми задатками человека-легенды. У него достаточно потенциала, чтобы в один прекрасный день стать полубогом. Идолом, предметом поклонения. Он — идеальный страдающий гений. Даже его внешность подходит для этого как нельзя лучше. Выглядит бедняга, мягко говоря, неважно.

— Но ведь один из основополагающих принципов «Нового Ренессанса» — отрезать воспитанникам путь к славе.

— Вы правы. А если он умрет? Тогда этот фактор не будет иметь значения. В конце концов, ключевая характеристика несчастного гения, главный момент, укореняющий легенду в сознании людей, — это ранняя смерть кумира, так?

Меня передернуло.

— Вы планируете убить Винсента?

— Нет, — от души расхохотался Прормпс. — Но когда-нибудь он все-таки умрет. Я рассуждаю в долгосрочной перспективе. Согласитесь, в этом и заключается суть «Нового Ренессанса». Долговечность и память в следующих поколениях, а не только кассовые сборы и телерейтинги. Послушайте, Харлан, сейчас от Винсента требуется лишь продолжать работу, двигать проект и пополнять собственную творческую копилку. Безусловно, он — талант. Все его творения превосходны, но нам нужно еще. С каждым новым произведением он пишет все лучше, да?

— Конечно.

— Очевидно, Винсент приближается к вершине своего мастерства. На кладбище я побеседовал с ним, чтобы узнать, на какой стадии творческого развития он сейчас находится, и по всем признакам выявил присутствие в его душе так называемой Kunstlerschuld, «вины художника». Вам, разумеется, знаком этот термин. Следовательно, он подошел к точке, когда готов предпочесть жизнь искусству.

Меня раздосадовало, что Прормпс ввернул неизвестное мне слово.

— Если вас это порадует, могу сообщить, что благодаря моему нечаянному содействию Винсент заработал сифилис, — сказал я.

— Ну, это уже кое-что, — со смехом проговорил Прормпс. — Может быть, он потеряет ногу, как Рембо!

— Не сравнивайте Рембо с Винсентом. Рембо не столько страдал, сколько беспутничал.

— Согласен. Грань между страданием и безнравственностью очень тонка.

— Да уж, я своими глазами видел примеры.

— Не сомневаюсь. Вы всегда были отличным работником. Вот что, Харлан, организуйте еще один творческий взлет для нашего гения. Еще одно маленькое вмешательство, и вы свободны. Устраивает?

Прормпс широко улыбнулся. Он улыбался все время, пока мы разговаривали. Я посмотрел в окно лимузина и увидел, как Винсент машет рукой, разгоняя дым от сигареты Силвейна.

— Не могу, — сказал я.

— Вы — человек твердых принципов, в нашем бизнесе таких мало. Полагаю, именно поэтому вы и принесли проекту столько пользы. — Прормпс похлопал меня по плечу.

— Послушайте, мистер Прормпс. Я постараюсь убедить Винсента взяться за работу, но не надо мучить его сверх обычного.

— Хорошо. Будем действовать по обстоятельствам, — успокоил меня Прормпс и сменил тему. — Ну что ж, хватит о делах. Что вы делаете сегодня вечером?

— Ничего особенного.

— Не хотите зайти ко мне в гости? — Прормпс положил руку мне на бедро, и мои мышцы моментально напряглись. — Вы любите горячие ванны?

— Мистер Прормпс, мне, пожалуй, пора.

— Да, да, разумеется. Зовите меня просто Дрю.

Остаток года после двадцать первого дня рождения Винсента прошел мирно и безмятежно для нас обоих. Работа состояла в основном из встреч с директорами студий. Переговоры, как правило, были короткими и скучными, но я предпочитал скучать, нежели заниматься вредительством, на которое согласился пятнадцать лет назад и которое неизменно вызывало у меня угрызения совести. В результате этих переговоров мы со Стивом продали три киносценария Винсента, и еще три работы студии оставили на рассмотрение.

В первом из проданных сценариев, «Нереальная женщина», главная роль предназначалась Стиву. Вторым был, как я уже упоминал, сценарий картины «Скоротечны прекрасные дни», а третий назывался «Академия разбитых сердец» и представлял собой восьмидесятиминутный школьный урок. Сценарий предполагал съемки в реальном времени, и несмотря на то, что фильм отображал типичный день в английской средней школе, в нем присутствовала и главная, и побочная сюжетная линия.

Средоточием моей личной жизни была Моника. Мы встречались каждый день, по вечерам обычно оставались дома и смотрели фильмы, снятые до 1990 года. Мне также нравилось знакомить Монику с моими любимыми группами. Она охотно слушала старые диски, кое-что даже приходилось ей по душе. Ожидая Монику с работы, я часто заказывал на дом барбекю — ее любимое блюдо. Мы думали друг о друге каждую минуту. В январе мы наконец определили дату свадьбы: пятница после Дня Благодарения.

С Винсентом мы теперь встречались реже, чем в Индиане. Хотя я постоянно приглашал его к себе, он отказывался под предлогом, что не хочет мешать нам с Моникой. Я держал обещание, данное Прормпсу, и уговаривал Винсента писать, однако менее настойчиво, чем раньше. Я перестал интересоваться его последними сочинениями, и в конце концов мы почти прекратили говорить о работе.

В новой жизни Винсента значительно прибавилось комфорта: он разбогател. Авторские гонорары, а также суммы отчислений за теле- и киносценарии увеличивались. Вместе с моим талантливым клиентом приятную прибавку в деньгах ощущал и я. Винсент по-прежнему отсылал большую часть заработка братьям и сестре, но при этом у него оставалось вполне достаточно на себя. Несмотря на низкий процент прибыли, который ему причитался, доход Винсента поддерживали растущие объемы продаж.

Располагая средствами, Винсент принялся понемногу выходить из квартиры. Он посещал клубы, где играли его любимые рок-группы, делал покупки в книжных и музыкальных магазинах и даже стал захаживать в бары, иногда в компании Стива, иногда в одиночку, клятвенно обещая мне не перебирать со спиртным.

На свободные деньги Винсент также купил себе новый компьютер — старый он разбил в приступе хмельной ярости. Благодаря этому приобретению он втянулся в привычку многих одиноких людей и завел переписку с девушками через интернет. Достоинства его натуры производили на дам необыкновенно волнующее впечатление, и они повально назначали ему свидания. Винсент получал искреннее удовольствие от виртуального общения. Поскольку туберкулез все равно скоро сведет его в могилу, говорил он, нужно успеть пожить на полную катушку.

Как-то раз, примерно в те дни, когда Винсент начал встречаться со своей третьей и последней подругой из всемирной сети, он позвонил мне и сообщил, что его здорово избили.

Около половины восьмого вечера кто-то постучал в его дверь. Винсент лежал на диване и смотрел комедийный сериал «Мужчины моей матери», снятый по его сценарию и ставший хитом отчасти благодаря красоте исполнительницы главной роли. Посмотрев в глазок, Винсент увидел лысоватого белого мужчину с усами, совершенно ему незнакомого. Он нерешительно открыл дверь и тут же получил удар в глаз.

— Я упал на пол и крикнул: «Эй! За что?», но этот человек не ответил. Он запер дверь и дождался, пока я поднимусь. Потом двинул мне в челюсть, в ухо и в другой глаз, и я снова упал. Лежа на полу, я заметил, что на ногах у него грязные белые носки и резиновые шлепанцы-«вьетнамки».

Я спросил, чего ему надо, и он ударил меня ногой по лицу. Он не мог бить как следует, потому что у него все время спадали шлепанцы. Когда я увернулся от очередного удара, один шлепанец отлетел в противоположный угол.

Нападавший пошел через всю комнату за шлепанцем, а я встал и попытался разглядеть его. Плотный и коренастый, с залысинами на макушке и прямыми каштановыми волосами длиной до лопаток, на вид лет сорока. Лицо у незнакомца было какое-то кукольное, а усы измазаны чем-то похожим на высохшую слизь. Он был одет в баскетбольные трусы и футболку с надписью «Голый волейбол». От него несло потом.

Я опять спросил этого урода, что плохого я ему сделал, а он выпустил газы. Я засмеялся, он побагровел, ринулся на меня и влепил мне затрещину. Я в третий раз грохнулся на пол. Он перевернул меня на спину, уселся мне на живот и примерно с минуту молотил меня кулаками. Я обзывал его по-всякому и пробовал отбиваться, затем счел за лучшее изобразить обморок. Тогда этот человек слез с меня и ушел, аккуратно закрыв за собой дверь.

Выслушав Винсента, я сел в машину и немедленно приехал к нему. Оба глаза у него затекли, нижняя челюсть и обе скулы посинели и распухли, из одной ноздри текла кровь, на лбу красовалась здоровенная шишка. Я заставил Винсента вызвать полицию. Пока мы ожидали полицейских, он позвонил своей девушке и отменил назначенное на вечер свидание.

— Дениз, привет. Это Винсент. Дело в том, что меня здорово избили… Не знаю. Какой-то человек просто набросился на меня. В общем, мне сегодня, пожалуй, не стоит выходить из дому. Да, хорошо. Извини, пожалуйста. Пока.

Толку от полиции оказалось немного. Убедившись, что госпитализация не требуется, копы попросили Винсента описать нападавшего, затем задали несколько вопросов, но ответов, способных пролить свет на мотивы преступления, не получили.

— Вы храните в квартире ценности?

— Нет.

— У вас есть недоброжелатели?

— Нет.

— Вы задолжали кому-либо денег?

— Нет.

Последний вопрос навел меня на мысль о возможной причине нападения.

— Честное слово, Харлан, я совершенно не в курсе, — клялся Стив по телефону.

— Ты знаешь номер домашнего телефона Прормпса?

— Знаю, но советую тебе остыть. С чего ты взял, что тут замешан Дрю?

— Потому что это ему на руку. Ты давно с ним разговаривал?

— Вчера. Мы обсуждаем дела каждую неделю.

— Вы говорили про Винсента?

— Да. Дрю всегда спрашивает о его успехах.

— И что ты ему сказал?

— Не помню. Наверное, то, что слышал от тебя. Что Винсент пошел по девочкам. Знаешь, пожалуй, Прормпс действительно способен на такие вещи. До меня доходили разные слухи, но я не очень им верил.

— Какие слухи?

— О том, что Дрю «заказывает» людей. И Липовиц якобы тоже этим занимался.

— Ты сам убеждал меня, что это всего лишь газетные утки.

— Я не хотел тебя пугать.

— Боже мой. Они что, гангстеры?

— Вроде того, только с более серьезными деньгами. У Голливуда всегда был этакий криминальный налет. Самые влиятельные люди в шоу-индустрии зачастую и самые опасные. Они создали вокруг себя атмосферу страха и время от времени напоминают о себе такими же штуками, как в «Крестном отце», чтобы люди боялись. Я думал, ты с самого начала знал, что влезаешь в нешуточный бизнес. Черт, да ты и сам уже успел кое-чего наделать.

— А теперь сожалею об этом и буду сожалеть до конца жизни.

Смягчившись, Стив дал мне номер домашнего телефона Прормпса, и я немедленно его набрал.

— Во-первых, я понимаю, что вы сейчас немного перевозбуждены, и все-таки прошу, давайте на полтона ниже, — проговорил в трубку Прормпс. — Во-вторых, да, я нанял человека и приказал ему слегка поколотить Винсента. Кстати, он в порядке?

— Разумеется, нет! — В моем голосе звенело презрение. — Бедный Винсент весь в синяках, ломает голову, что же плохого он сделал. Ему даже пришлось отменить свидание.

— К сожалению, подобные инциденты будут продолжаться до тех пор, пока он не Вернется к творчеству.

— Как вам не стыдно!

— Согласен, метод некрасивый. Я откладывал его применение до последнего. Ждал, что Винсент вот-вот выдаст новые шедевры… Прошел целый год, а результатов никаких. Поэтому я обратился к услугам наемника. Видите ли, я не знаю другого способа держать Винсента в кулаке, кроме как избить его кулаками, — хохотнул Прормпс.

— Довожу до вашего сведения, мистер Прормпс, что этот эпизод вынуждает меня покинуть «Новый Ренессанс». Я увольняюсь.

— Мне жаль, что вы так расстроены. Я всего лишь придерживаюсь нашего первоначального плана. И вы, и Винсент перестали выполнять свои обязанности. Что еще важнее, недостаток вдохновения как-то странно совпадает у него с жаждой удовольствий. Одиночеству и тоске он явно предпочел женщин и развлечения.

— Ну и что? Посмотрите на себя.

— Страдать во имя искусства — не моя работа. Мое дело — управлять компанией, которую я твердо намерен сделать главным культурным институтом тысячелетия. Я не могу допустить, чтобы мой ведущий гений забыл, как создавать шедевры.

— По-вашему, избиение — достойный способ напомнить ему о творчестве?

— Он ведь отменил свидание, не так ли?

— У вас неверный подход! — От досады я чуть не рычал.

— В каком смысле?

— Нужно действовать тоньше. Того же результата можно добиться без лишней жестокости и грубой силы, а вы упираете на физическую боль. Гораздо эффективнее боль душевная.

— Очевидно, вы правы, но это очень своеобразная работа. Кто может сделать ее как следует?

— Стив и я слишком сблизились с Винсентом. Как насчет адвоката Липовица? Он ведь участвовал в проекте с самого начала. Поручите задание ему.

— Вы что, не знаете?

— О чем?

— Ричард Резник застрелился. Эта новость была в последнем информационном бюллетене, который я разослал всем сотрудникам.

— Я не проверяю электронную почту.

— В любом случае кандидатура Ричарда отпадает. Боюсь, мне придется и дальше нанимать случайных людей, чтобы они избивали Винсента. Надеюсь, непоправимого вреда его здоровью они не нанесут. Я бы охотно обратился за помощью к вам, но вы, кажется, уже уволились?

За последние шесть лет я вел переговоры по контрактам около тридцати раз. Этот последний оказался самым трудным; по его условиям, я должен был оказывать «Новому Ренессансу» «мучительские» услуги до двадцать восьмого ноября, дня моей свадьбы. Затем я переходил на должность обычного менеджера, и наш проект «Пытка для гения» получал официальное завершение. Я попросил зафиксировать эти условия в письменной форме. Прормпс не возражал. Холодной, дрожащей рукой я подписал контракт, зная, что мне придется лгать Монике, которой я обещал больше не причинять Винсенту страданий.

Для меня было очевидно, что в основе утраты Винсентом вдохновения лежат вольности, связанные с избытком средств. Памятуя об этом, я навестил местное Общество помощи сиротам и объяснил немолодому сотруднику, что у меня есть богатый приятель, который не знает, куда девать деньги; если известить его о существовании подобной организации, он, безусловно, сделает крупное пожертвование. Сотрудник сказал, что пришлет моему приятелю брошюру.

— Полагаю, он расщедрится сильнее, если вы ему позвоните, — намекнул я.

— Хорошо, — кивнул пожилой мужчина.

— И еще: я буду крайне признателен, если вы не будете упоминать о моем визите к вам. Больше того, я сам сделаю благотворительный взнос, если вы забудете о моем посещении.

Мужчина засмеялся.

— Сэр, похоже, вы платите нам, чтобы мы помогли облегчить карманы вашего приятеля.

— Сейчас на каждом углу только и слышно, как одни люди платят другим, чтобы те кого-то убили. Мне показалось, что заплатить кому-либо за акт доброй воли — для разнообразия очень даже неплохо. У вас иная точка зрения?

Придумав этот план, я оправдывал себя тем, что на своей шкуре испытал бедность, когда вместе с группой жил в Лос-Анджелесе. Я знал, что такое не иметь ночлега и перебиваться с хлеба на воду. Плюс ко всему деньги Винсента пойдут на благие цели.

Как я и предвидел, Винсент, человек щедрый и терзаемый к тому же чувством вины, не поскупился на пожертвование сиротам, что побудило меня нанести аналогичные визиты в другие учреждения. Все свое богатство Винсент передал Обществу помощи сиротам, лос-анджелесскому Обществу защиты прав, Детскому благотворительному фонду Рональда Макдоналда, Фонду помощи детям с родовыми травмами «Марч оф даймс», Американскому обществу борьбы с раком, реабилитационной клинике «Промисес» и Публичной библиотеке Лос-Анджелеса.

Однажды в начале июня, во вторник вечером, я решил наведаться в гости к Винсенту и посмотреть, пишет ли он. В квартире не осталось ничего, кроме телевизора, стереопроигрывателя и дивана. Еще пару месяцев назад жилище гения было завалено дисками, виниловыми пластинками, журналами, книгами, аудио- и видеокассетами. Более того, квартира двадцатидвухлетнего молодого человека была доверху захламлена игрушками: старыми черепашками-ниндзя, модельками из последнего фильма «Спайдермен», фигурками героев «Звездных войн», выпущенными на новой волне популярности… Все они исчезли.

— Что случилось с твоими вещами? — спросил я.

— Пришлось продать.

— Почему?

— Я основательно задолжал нескольким банкам. Пожертвовал на благотворительность больше, чем мог себе позволить. Кто-то называл мое имя всем этим организациям, но и ладно. Не нужно мне столько денег и барахла. Один раз я уже лишился всех пожитков и понял, что это не имеет значения.

— Тебе одолжить денег?

— Нет, я уже расплатился.

Я отказался от предложенной воды, и мы уселись на диван.

— Синяки и шишки почти прошли, — прокомментировал я. На лице Винсента остались лишь сероватые пятна, бледнеющие следы ушибов.

— Я все такой же урод, — с грустной улыбкой ответил он.

Раздался телефонный звонок.

— Алло? Это я… Здравствуйте… Ясно… Кажется, у меня не занят четверг. Минуточку, я сверюсь с календарем. — Винсент достал из-под диванной подушки ежедневник. — Да, в четверг я свободен… В два тридцать… О’кей… Ах да! Гм… прошу прощения, не могли бы вы прислать за мной такси? У меня нет машины и, боюсь, денег на проезд в настоящий момент тоже нет… Конечно, лимузин подойдет. — Винсент сообщил звонившему свой адрес и положил трубку. — Извини.

— Ничего страшного. Можно поинтересоваться, кто звонил?

— Один человек со студии «Фокс». Попросили помочь со сценарием нового комедийного сериала, который они снимают.

— Ты дал согласие?

— Пока не знаю. Все собирался тебе сказать… В последнее время у меня довольно много предложений.

— Неудивительно, — пожал плечами я. — Твое имя у всех на слуху.

— Прости, что не говорил раньше, боялся тебя рассердить… Я ведь кое с кем уже встречался.

Я снял котелок и сделал вид, что внимательно его рассматриваю.

— Я не сержусь. Ты волен делать все, что тебе заблагорассудится. Только не забывай, без меня ты не работаешь на «Новый Ренессанс». Сам понимаешь, в чей карман ты кладешь денежки.

— Знаю. Поэтому я еще ни на что не соглашался. Но они все не отстают от меня, сулят золотые горы. Суммы предлагают просто фантастические, вот меня и разобрало любопытство. Ты злишься?

— Не волнуйся, нет.

— Спасибо. Я очень из-за этого переживал. Хочу, чтобы ты… — Телефонный звонок не дал Винсенту договорить. Он снял трубку в спальне.

— Еще раз извини. Это та девушка, что все время мне звонит… Она без ума от моего творчества. Странно, да? — Винсент покраснел и попытался ладонью скрыть довольную улыбку. С тех пор, как его избили, он не встречался с девушками, стесняясь своей синей и распухшей физиономии. Какая-то часть меня даже обрадовалась, что он по крайней мере разговаривал с женщиной.

— Она тебе нравится?

— Да, хотя мы никогда не виделись. У нее восхитительный голос, и она могла бы стать моей новой музой.

— Как ее зовут?

— Не скажу.

— Кто она?

— Ты будешь смеяться.

— Винсент. — Я наклонил голову и посмотрел прямо в его большие карие глаза.

— Кристина Гомес.

— Вот это да! Серьезно?!

— Ага.

Я онемел от изумления. Лучшего стечения обстоятельств я и не представлял. Такая случайность действительно выбивалась из порядка вещей и просто не могла закончиться хорошо.

— Я думал, она замужем за парнем из подтанцовки.

— Они развелись.

— Хочешь пригласить ее на свидание?

— Уже пригласил. В пятницу мы идем на премьеру «Волшебника страны Оз». Ты будешь там?

— Меня никто не звал. Слушай, даже не верится…

— Понимаю. Мне разные девушки звонят, и Кристина — самая замечательная. Ее не волнуют мои деньги, у нее самой их куры не клюют.

— Откуда у нее твой номер телефона?

— Агент Кристины взял его у Дрю Прормпса. Она сказала, что «Новый волшебник страны Оз» — лучший фильм, в котором она снималась, а еще ей нравится «Гастроном» и песни группы «Спун 85». Когда она узнала, что автор всего этого — один и тот же человек, ей ужасно захотелось позвонить мне. Вот и позвонила.

— Она не спрашивала, есть ли у тебя что-нибудь новенькое для нее?

— Нет. Она даже не знает, что я написал «Все, что хочешь».

— A-а, понятно.

— Пожалуйста, не надо. Да, у нее могут быть определенные цели, но разве ты не видишь, что ее внимание мне не безразлично? Всю свою жизнь я чувствовал себя гадким утенком, и вдруг самая красивая, самая известная женщина в мире проявляет ко мне интерес. Не спорю, я веду себя глупо…

— Винсент, не буду ходить вокруг да около, — начал я, вращая на пальце котелок. — Если ты хочешь встречаться с тупыми знаменитостями, дело твое. Если ты решишь принять одно из дурацких предложений, которыми тебя засыпают, — пожалуйста. Но скажу тебе прямо: сегодня я пришел к тебе потому, что Прормпс припер меня к стенке: он хочет, чтобы ты писал. Что ты сочинил за это время?

— Да так, ничего достойного. Последняя приличная работа — сценарий со Стивом в главной роли.

— Как ты думаешь, почему у тебя возникли проблемы с творчеством?

— После переезда мне как-то не о чем было писать. Готов признать, с тех пор, как жизнь здесь, в Лос-Анджелесе, наладилась, моя писанина ни к черту не годится. Довольно грустно, когда вся жизнь сводится к достижению материального успеха.

— Не ври. Пару месяцев назад, пока тебя не побили, тебя вполне устраивала твоя жизнь. Если не ошибаюсь, у тебя было две подружки одновременно?

— Я пошел на это только ради того, чтобы создать атмосферу творческого напряжения. Я нарочно поставил себя перед выбором между теми двумя девушками из интернета. Правда, ничего не получилось. Для меня лучше быть третьим лишним в любовном треугольнике.

— Ты же говорил, что из-за туберкулеза стараешься жить на полную катушку.

— Говорил — и не лгал. Но туберкулез подталкивает меня к тому, чтобы писать больше, а чтобы писать больше, мне — как я считал — нужны были трудности во взаимоотношениях с женщинами.

Решив собраться с мыслями, я попросил Винсента включить телевизор. На канале «Живопись» демонстрировалась картина Эрнста Людвига Кирхнера «Автопортрет в солдатской форме». Меня осенило: идеальная возможность получить необходимый толчок представится Винсенту в ближайшую пятницу, на премьере его дебютного фильма.

— Знаешь, все не так плохо, — сказал я ему. — Тебе не надо будет волноваться по поводу туберкулеза, если ты снова начнешь принимать лекарство.

Я взялся за выполнение своего последнего плана с энтузиазмом человека, сознающего собственное мастерство. Чувство вины я заглушал надеждой на то, что в будущем мне не придется лицемерить, хотя всякий раз, обманывая Монику в разговорах о Винсенте, я испытывал острые приступы ненависти к самому себе.

Моей конечной целью было не дать Винсенту ни единого шанса превратиться в голливудского «звездного мальчика» и светского любимца. Я приступил к осуществлению замысла тем же вечером, едва расставшись с моим гением.

Прежде всего я позвонил Силвейну. Поколебавшись, он согласился мне помочь. Используя свои старые связи среди распространителей наркотиков, Стив подыскал не слишком щепетильного фармацевта. Поздно ночью, после того как аптека закрылась, я зашел туда и заплатил кругленькую сумму за флакон безвредных пилюль-пустышек, пузырек кодеина, а также за молчание аптекаря.

На следующий день я опять заглянул к Винсенту, чтобы передать новые таблетки от туберкулеза (плацебо), якобы приобретенные по рецепту, который выписал его старый врач. Я заверил Винсента, что эти пилюли не имеют побочного действия, и в доказательство даже предъявил фальшивый ярлычок, напечатанный фармацевтом.

— Спасибо за лекарство, — поблагодарил Винсент.

— Не за что. Пообещай, что будешь принимать таблетки как положено.

— Обещаю.

— Отлично. Надевай подтяжки.

— Зачем?

— Пойдем к стилисту. Разве тебе не хочется хорошо выглядеть на премьере?

Я заранее заплатил парикмахеру, чтобы тот соорудил на голове у Винсента самую уродливую прическу, какую только возможно. Парикмахер постарался: немыслимо завитые и начесанные кудельки, торчавшие вверх и в стороны, делали Винсента похожим на кастрированного пуделя.

— Это ты виноват, — сказал он, посмотревшись в автомобильное зеркало.

— Не я же тебя стриг.

— «Доверься профессионалу», — передразнил меня Винсент.

— Извини.

Придя к нему в пятницу днем, я с изумлением увидел, что он побрился наголо. От постоянной привычки Винсента держаться за голову и скрести ее круглый череп был весь в царапинах.

— Что случилось с твоими волосами? — спросил я.

— Я больше не мог выносить эту прическу, вот и побрился. — Винсент запер за мной дверь.

— Без волос ты выглядишь неважно, — констатировал я, вручая ему новый костюм — под этим предлогом я и пришел.

— Я хотел подстричься покороче, но все испортил.

— Понятно. Примерь костюм. Надеюсь, тебе подойдет.

Пока Винсент переодевался в спальне, я поискал глазами его кружку с надписью «Голливуд», сувенир, который я привез ему из Лос-Анджелеса. Сведя к минимуму употребление спиртного, Винсент перешел на кофе. Он поглощал этот напиток в огромных количествах, и я рассчитывал, что любимая кружка должна быть где-то поблизости. Я обнаружил ее на полу возле дивана, и в ней, естественно, оставалось немного кофе. Вытащив из кармана пакетик с порошком кодеина, я высыпал его в кружку, хорошенько размешал соломинкой, которую предусмотрительно принес с собой, и на этом завершил свою карьеру мучителя.

Вечером я позвонил Винсенту, чтобы пожелать удачи на предстоящем свидании. На самом деле я хотел узнать, как он себя чувствует. Винсент сердито сообщил мне, что «с головы до пяток покрылся сыпью». Я предложил помощь на тот случай, если его понадобится отвезти к доктору, но он попросил меня не беспокоиться и положил трубку. Разумеется, я поехал к нему.

На Винсенте были широкие синие брюки и не застегнутая белая сорочка. Его шею и лицо покрывала крупная красная сыпь. Он закатал рукава и распахнул рубашку: на бледной коже алели такие же пятна.

Много лет назад мать Винсента упоминала о том, что Винсент не переносит кодеин. По правде говоря, изуродовав его с помощью прически и вызвав сильнейший приступ аллергии, я нарушил собственное правило. Сам я аллергией никогда не страдал, и мне не приходилось стричься наголо, чтобы ликвидировать неудачную завивку. Однако я всегда считал себя некрасивым и пошел на сделку с совестью, оправдывая себя тем, что это моя последняя подлость.

— Я же просил не приходить, — сказал Винсент.

— Я волновался. Тебе больно?

— Нет, только кожа очень чешется и вся горит. — Обхватив себя обеими руками, он принялся яростно раздирать спину.

— Наверное, это побочный эффект новых таблеток, — невинно предположил я.

— Нет. Я точно знаю, что нет.

— Откуда?

— Я их не принимал.

Я разозлился: мое объяснение внезапного аллергического приступа лопнуло.

— Винсент, ты обещал, что будешь принимать их.

— Буду. Я собирался начать после встречи с Кристиной. Я хотел, чтобы наше первое свидание прошло без неприятных сюрпризов, и поэтому побоялся принимать новое лекарство.

— Хорошо, если это не реакция на таблетки, тогда что же?

— Не знаю. — Винсент почесал ногу.

— У тебя явная аллергия на какое-то вещество. Расскажи подробно, что ты делал сегодня.

— Ничего необычного. Встал примерно в половине первого, попытался что-нибудь написать, попил кофе, принял душ, доел вчерашнюю пиццу, опять попробовал сочинять, выпил еще кофе, потом пришел ты. После твоего ухода я сделал еще одну попытку писать, выпил кофе, посмотрел телевизор, а потом начал чесаться.

— Может, на нервной почве?.. Ты волнуешься перед свиданием?

— Еще бы. Моя девушка — не кто-нибудь, а сама Кристина Гомес.

— Брось. Ты гораздо талантливее какой-то там Кристины Гомес. В идеальном мире ты был бы популярнее ее, а она вся чесалась бы от волнения перед встречей с тобой.

В дверь постучали.

— Кристина, — испуганно прошептал Винсент. — Пришла раньше, чем мы договаривались. Что делать?

— Иди одевайся. Я открою.

Первое, что ошарашило меня при виде Кристины Гомес, — она меня не знала. Не проходило и дня, чтобы ее лицо не маячило передо мной со страниц журналов или с телеэкрана. В некоторой степени за последние восемь лет она стала частью моей жизни. Я знал о ней все, чуть не до интимных мелочей; я даже видел ее обнаженной — а она не имела обо мне ни малейшего представления.

— Винсент? — вопросительно проговорила она.

— Гм-м… нет. Я его менеджер, Харлан Айффлер.

Звезда не представилась. Полагаю, она прекратила это делать давным-давно. Необходимость называть себя отпала у нее до конца жизни.

— Винсент дома?

— Да, он одевается. Пожалуйста, проходите.

Кристина вошла в пустую квартиру. За нею следовал рослый чернокожий телохранитель с обритой головой. На Кристине было декольтированное платье шоколадного цвета, которое облегало ее роскошную фигуру, подчеркивая безупречность золотистой кожи и особенно изумительный живот. Для этой цели спереди на платье был предусмотрен специальный вырез. Длинные волосы мягкими волнами струились по спине.

— Он что, беден? — Кристина огляделась по сторонам.

— О да, — подтвердил я. — Пожалуйста, присаживайтесь.

Кристина села на диван, скрестив стройные ноги. Телохранитель встал рядом.

— Не желаете ли чего-нибудь выпить? — обратился я к обоим. — У Винсента, по-моему, есть только вода и кофе.

— Нет, спасибо, — отказалась Кристина. Бритоголовый отрицательно покачал головой.

Повисло молчание. Я не знал, о чем разговаривать, а Кристину, по-видимому, светские беседы не интересовали. Она с величайшим вниманием разглядывала свои ногти.

— Винсент, ты готов? — крикнул я в сторону спальни.

— Да! — отозвался он. — Кристина, привет!

— Привет!

— Я выйду через минуту!

— Хорошо!

Я присел на другой конец дивана.

— Винсент сказал, что вы поклонница его творчества, — сказал я Кристине.

— Да, верно. Он сотворил чудо с «Волшебником страны Оз». С нетерпением жду премьеры, — ответила она.

— Нам очень понравилось, как вы исполнили его песню, — продолжил я. — Это была первая композиция, которую мы продали. Наверное, он вам говорил.

— Нет, не говорил, но я знала.

Снова возникла пауза.

— Харлан, зайди, пожалуйста, сюда! — позвал Винсент.

— Прошу извинить. — Я поднялся с дивана, единственного предмета мебели во всей квартире, и вошел в спальню. Лысый, покрытый синяками и аллергической сыпью, в новом костюме он смотрелся нелепо.

— Что мне делать? — растерянно спросил Винсент, расчесывая макушку.

— Выйти в гостиную.

— У меня страшный вид.

— Не такой уж и страшный. И вообще она уже здесь. Ты ведь не предложишь ей убраться. Сегодня у тебя очень важный день.

— Я не хотел бы напугать Кристину. Может, подготовишь ее — расскажешь, что со мной случилось?

— Пойдем.

— Харлан, прошу тебя, — взмолился Винсент.

Я вздохнул и вернулся в гостиную.

— Мисс Гомес, Винсент попросил меня предупредить вас, что в настоящий момент у него небольшие проблемы с кожей. У него вдруг пошла сыпь по всему телу. Вероятно, это аллергическая реакция.

— Он не заразный? — со страхом спросила Кристина.

— Нет, нет, не волнуйтесь. Кроме того, стилист сделал ему крайне неудачную прическу, поэтому Винсент обрил голову. Он просто хотел передать вам, что обычно выглядит гораздо лучше.

Кристина явно смутилась.

— И насколько… плохо он выглядит?

— Сейчас увидите. Винсент! — проорал я. — Иди сюда!

— Привет, — сконфуженно произнес Винсент. Я почти физически ощущал его напряжение. В новеньком синем костюме он не знал, куда себя деть. Чтобы не чесаться, он засунул руки в карманы.

Кристина поднялась с дивана и медленно обвела взором своего кавалера.

— Привет, — наконец вымолвила она.

— Выглядишь потрясающе, — робко сказал Винсент.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да, все в порядке. Извини. Ты, наверное, не захочешь появляться со мной на людях.

— Нет, просто… — Кристина опустила глаза. — Может, тебе лучше остаться дома?

— Сыпь скоро пройдет, я уверен. А сегодня я мог бы попросить у Харлана одну из его шляп и надеть темные очки, тогда никто ничего не заметит. Я так ждал этого вечера.

— Я, пожалуй, пойду одна, — выдавила Кристина, не поднимая головы.

— Кристина, прошу тебя, побудь немного со мной хотя бы здесь, — сказал Винсент, сверля взглядом пол. — До премьеры еще куча времени.

— Спасибо, мне пора.

— Но ты ведь собиралась пойти со мной.

— Извини, я справлюсь сама.

— Ох.

Кристина Гомес: любимая группа — «Спун 85», любимый телесериал — «Гастроном», любимый кинофильм — «Новый волшебник страны Оз».

— Приятно было познакомиться. Прости, что так получилось. — Кристина продефилировала к двери, услужливо открытой перед ней телохранителем. На выходе она обернулась. — Буду рада исполнить твою новую композицию или сняться в фильме по твоему сценарию. Если что, пусть твой агент позвонит моему. — Плавно покачивая задом, Кристина удалилась.

Едва она вышла, Винсент сорвал с себя пиджак, швырнул его на пол и с остервенением принялся чесаться.

— Мои соболезнования, — сказал я.

Винсент молча покачал головой. Ослабив галстук, он улегся на пол и уставился в потолок, изредка почесываясь. Так прошло пять минут, пока не зазвонил телефон. Винсент по-прежнему ни на что не реагировал.

— Снять трубку? — предложил я после третьего звонка.

— Нет. Выброси мой телефон. — Винсент вскочил с пола и встал в полный рост. — И оставь меня в покое, — твердо проговорил он, в упор глядя на меня. — Сегодня я начинаю свое лучшее произведение.

Мы с Моникой устроили очень скромную свадьбу и собрали самый узкий круг родных и близких. Я пригласил мать, брата, дядю с тетей и двоюродных брата с сестрой из Сент-Луиса. Моника также пригласила своих родителей и нескольких подруг из Кентукки. Я заказал на всех авиабилеты до Калифорнии. В Лос-Анджелесе из числа приглашенных жили только Стив и Винсент.

В тот солнечный ноябрьский день я, волнуясь, мерил шагами пол церкви Святого Виктора. Вскоре появился Винсент, одетый в тон моему облачению — в строгий черный костюм, черную рубашку и темно-красный галстук. В руках он держал прямоугольную коробку, завернутую в газету с комиксами.

Через пять месяцев после неприятных событий, сопровождавших премьеру «Волшебника», шевелюра Винсента вновь отросла, хотя седых волос изрядно прибавилось, и они грозили одержать пиррову победу над черными. Винсент выглядел усталым, было заметно, что он недавно оправился от нервного кризиса.

— Привет, — слабо улыбнулся он. — Как себя чувствуешь?

— Не знаю. Слишком тугой галстук.

— Расстегни верхнюю пуговицу и ослабь узел, — предложил Винсент. — Ты же всегда так делаешь.

— Нельзя. Сегодня у меня свадьба. Это может показаться неприличным.

— Вот, — сказал Винсент, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки, — за компанию.

— Спасибо, — промолвил я и повторил его жест.

— Мой свадебный подарок. Открывай. — Он вручил мне коробку.

— Благодарю.

Я разорвал газетную обертку, снял с коробки крышку, развернул вощеную бумагу и увидел рукопись в светло-зеленом переплете.

— Ничего себе. Это оно? — выдохнул я.

— Оно самое. Я даже напечатал название. Специально для тебя.

Я открыл обложку, и моим глазам предстала титульная страница, озаглавленная:

«Слова «борец» и «болеть» отличаются всего тремя буквами», — вспомнилась мне любимая цитата из сценария «Харлан и я». Персонаж, прототипом которого служил я, говорит эти слова персонажу Винсента после того, как героиня, списанная с Кристины Гомес, надменно удаляется.

В соответствии с реальными событиями, в сценарии рассказывается о несчастном писателе, которого постигает загадочная кожная болезнь и который с помощью творчества преодолевает жизненные трудности — одиночество, нищету и страдание. Отверженный талант беспощаден к себе, он трудится не покладая рук и высоко держит голову, склоняя ее лишь над поэтической тетрадью. Верный менеджер и наставник постоянно подбадривает его, и молодой гений доводит себя до полного изнеможения.

Свое творение, стотридцатистраничный катарсис, Винсент рассматривал как отчаянную попытку оправдать собственное существование, придать ему смысл, выплеснуть на бумагу бурлящие в душе художника страсти. Произведение, идеальное в глазах автора, позволило бы ему выдохнуть и жить нормальной жизнью. «Если все получится так, как я задумал, мне станет легче на сердце», — сказал он.

Работая день и ночь, Винсент практически утратил чувство реальности. На этой опасной грани он балансировал несколько месяцев. Я обратил внимание, что поля в его тетради становятся шире и шире, а текст превращается в узкий столбец из черных неразборчивых крючков. Точно такой же стиль письма был у Винсента перед попыткой самоубийства.

Он почти не ел и не спал, а к концу октября перестал разговаривать, ограничиваясь фразами «да, сэр» и «нет, сэр». Я настаивал на том, чтобы поместить Винсента в больницу; для поддержания умственных сил он принимал сильнодействующее лекарство.

Однако наш борец одержал победу, и драгоценный трофей этой изматывающей гонки лежал передо мной, аккуратно упакованный в подарочную коробку. Мне оставалось только прочесть его. Сейчас автор стоял рядом со мной, и его вера в плод своего труда была сильна, как никогда. Винсент, мой шафер…

Невеста была восхитительна. Казалось, невероятная душевная красота Моники освещает ее изнутри, делая еще более прекрасной внешне. Я мечтал о том, как отныне и до самой старости смогу смотреть на нее по утрам, когда она еще спит. Никогда в жизни я не встречал другой такой женщины, в равной степени наделенной пылкостью, изяществом и уравновешенностью. Мое сердце воскликнуло «Да!», и я взял эту девушку в жены. Я был самым счастливым сорокатрехлетним мужчиной во всей Вселенной.

Мы решили пожить в моей квартире, пока не купим дом. У меня захватывало дух: наконец появится место, которое я смогу называть домом — с белой изгородью, садом и огромным задним двором, каждый уголок которого будут исследовать неутомимые маленькие ножки.

В детстве я больше всего любил играть на заднем дворе. Там я бегал, раскапывал ямки, строил шалаш, накрывая одеялами гимнастический снаряд из стоек и перекладин. Ни о чем большем я и не мечтал.

Я думал о том, что совсем скоро у меня опять будет собственный задний двор, а еще — жена, уютный дом и, может быть, нормальная работа, которая с этого дня перестанет быть постыдной и превратится в предмет гордости. Я буду менеджером Винсента Спинетти — обычным добросовестным менеджером.

— Поздравляю, счастливчик! — сказал Силвейн, пожимая мне руку на приеме в отеле «Ренессанс Голливуд».

— Спасибо, Стив, — поблагодарил я. — Слушай, я обо всем позаботился. В баре есть тот волшебный шотландский виски, которым ты меня угощал. Не хочешь промочить горло?

— Нет, братишка, — отказался Стив. На макушке у него сверкала лысина, а оставшиеся редкие волосы поседели гораздо быстрей, чем у Винсента.

— Точно? — переспросил я. — Выпивка бесплатная.

— Я завязал с выпивкой. Решил заняться собой.

— Замечательная новость. Липовиц был бы рад.

— Я очень переживаю за свой новый фильм и хочу хорошо выглядеть к началу рекламной кампании.

К нам подошел Винсент с бокалом пива.

— Привет, кролик, — поздоровался Стив.

— Привет, Стивидор.

— Я как раз говорил Харлану, что у меня жуткий мандраж перед выходом «Нереальной женщины». Впервые за много лет я сыграл настоящую роль. В фильме мне даже не пришлось снимать рубашку, представляешь? И все благодаря тебе.

— Придется написать для тебя еще один сценарий, — вздохнул Винсент.

— Да, да и еще раз да! Будет здорово! — Стив заметил мой неодобрительный взгляд. — Хотя, может, тебе чуток передохнуть? Я знаю, ты чуть не надорвался над своим последним опусом. И вообще, если верить Прормпсу, на писательство у тебя останется не так много времени.

— Ты о чем? — насторожился я.

— Может, сегодня не будем о делах?

— Я теперь все равно не успокоюсь.

— Расскажи, Стив, — попросил Винсент.

— А если вы оба расстроитесь?

— Говори немедленно! — рявкнул я.

— Ладно. У Прормпса есть идея, точней, даже больше, чем идея. Он заверил меня, что все уже на мази, и перемены вот-вот начнутся. По выражению Прормпса, он устал от подрывной деятельности компании. Он считает, что мы добьемся гораздо более весомых результатов, если, так сказать, выйдем из тени.

— В каком смысле? — недоуменно спросил я.

— Он хочет представить средствам массовой информации действующий проект под названием «Новый Ренессанс», выставить на передний план лучших творцов и объявить под фанфары об их многолетнем вкладе в развитие шоу-индустрии. Он планирует отправить бывших питомцев академии в рекламный тур по стране, выпустить футболки с логотипом «Нового Ренессанса», книги о проекте и даже специальную телепередачу. Короче, Прормпс желает преподнести свою компанию как уникальный феномен, грандиозное явление, нечто вроде подлинного Ренессанса.

— Невероятно, — покачал головой Винсент.

— А я очень даже верю. Вполне в духе Прормпса, — констатировал я.

— Слушайте дальше, — продолжил Силвейн. — Он решил, что лицом компании станет Винсент.

Мы с Винсентом расхохотались.

— Я не шучу. Ты для него — ключевая фигура. Он хочет сделать из тебя мировую знаменитость, продвигая образ современного человека эпохи Возрождения.

— Полагаю, самое время сообщить Прормпсу о моем уходе из компании, — заключил я.

— Рад слышать, — сказал Стив.

— Ты на нашей стороне, Винсент? — обратился я к нему. Обхватив голову руками, он молчал. — Винсент?

Пока мы со Стивом выжидающе глядели на Винсента, Моника подбежала и обняла меня.

— Привет, малыш, — сказал я.

— Что случилось? — встревоженно спросила она.

— Ничего.

— Я с другого конца зала разглядела, как у тебя вытянулась физиономия. Так что произошло?

Я вкратце изложил супруге планы Прормпса.

— Черт, — выругалась она. — Что вообще нужно этому типу?

— Чует запах денег, — процедил я.

— Дело не только в этом, — промолвил Стив. — Я достаточно хорошо знаю Прормпса. Он уверен, что действует во благо и продолжает концепцию проекта.

— Это напоминает мне возвращение Вудстокского рок-фестиваля. Билеты по сто пятьдесят долларов и главный спонсор — «Пепси». А потом оказалось, что там изнасиловали нескольких девчонок. Ренессанс, как и Вудсток, принадлежит другой эпохе, его нельзя переносить в наше время.

— Да уж. Я умываю руки, — проговорил я. — Только вот Винсент меня пугает.

— Почему? — поднял брови он.

— Ты не ответил, собираешься сотрудничать с Прормпсом или нет. Ты ведь не соблазнился его идеями, а?

— Не давите на него. — Моника погладила Винсента по плечу. — Он заплатил сполна. Пусть делает то, что ему нравится.

— Нет, — помотал головой Винсент, — Харлан прав. Не хочу быть инструментом в руках Прормпса. Я с вами, парни.

— Точно? — переспросил я. — Тебя никто не заставляет.

— Точно. Я сомневался только потому, что думал, будто слава увеличит мои шансы встретить подходящую девушку. Но скорее всего меня опять ожидает знакомство с какой-нибудь капризной красоткой вроде Кристины Гомес.

— Винсент, поверь мне, — проникновенно сказал Стив, — слава отнюдь не так приятна, как многие полагают. Ты верно подметил, за несколько десятков лет я ни разу не был самим собой в общении с другими людьми. Кстати, Моника, я все хотел поинтересоваться подружкой невесты. Кто она?

— Моя сестра.

— Правда? Случайно не моя поклонница?

— Боюсь, что нет, извини.

— Отлично. Познакомишь нас?

Наша с Моникой «медовая неделя» вспоминается мне как счастливейшее время в моей жизни. У меня с лица не сходила глупая мальчишечья ухмылка, которую подкрепляла постоянная невольная улыбка Моники. Я совершенно осознанно смаковал и откладывал в памяти прелесть каждой секунды. Это был один из коротких и редких периодов, когда я ощущал себя абсолютно счастливым.

Целью нашего свадебного путешествия мы избрали Лас-Вегас, решив, что этот блистающий огнями город с его пошлой претенциозностью — именно то, что нам нужно. В дорогу мы отправились на моем шестилетнем «вольво». У меня было ощущение, что шоссе проложено специально для нас и тянется прямо от дверей моей квартиры до нашего свадебного номера в отеле «Вегас Палмс».

Я опустил стекла в машине и включил радио. Я всегда ненавидел радио, но теперь оно казалось мне вполне сносным. Я находил красоту в мрачных композициях «Блэк Саббат». В печали мне слышался звонкий смех, свежий ветер обдувал мое разгоряченное лицо.

Большую часть недели мы с Моникой провели в гостиничном номере, прильнув друг к другу над Южным бульваром. Когда выдавалась минутка, я читал посвященный мне сценарий и довольно скоро понял, что это лучшая работа Винсента. На мой взгляд, безупречность сценария нарушала только неправдоподобная концовка по замыслу Винсента, мой герой женится на героине, прототипом которой послужила Вероника. На полях последней страницы Винсент нацарапал: «Прошу прощения у Моники. Мне захотелось написать хеппи-энд для меня и моей матери. Я страшный эгоист, да?»

По возвращении из Лос-Анджелеса я прослушал автоответчик и узнал, что у Стива есть для меня новости. Я тут же перезвонил ему.

— Я решил не тянуть и уволился из «Нового Ренессанса», — сообщил он.

— Серьезно?

— Вполне.

— И что ты сказал Прормпсу?

— Правду. Во-первых, что мне не нравится курс, который он взял в управлении компанией, а во-вторых, что я просто собираюсь вернуться к съемкам.

— Как он это воспринял?

— Сначала пытался отговорить, использовал все свое красноречие, но я не поддался. Потом взял с меня обещание, что я никому не расскажу о наших экспериментах над Винсентом, и пожелал удачи. В общем, повел себя вполне цивилизованно.

— Думаю, мне и Винсенту стоит повременить с объявлением об уходе. Не нужно вываливать на Прормпса все сразу.

— Делай как знаешь. Я не обижусь, если ты останешься в компании. Затея по-прежнему не плоха.

— Я не в восторге от того, куда все катится. Хотя я готов выслушать Дрю, для себя я уже твердо решил, что ухожу. Мы с Винсентом будем работать сами по себе.

— В любом случае, Харлан, мне очень нравилось работать с тобой. Понимаю, звучит сентиментально, только я говорю это от души. Наверное, сейчас уже можно раскрыть секрет: тебя взяли в компанию, потому что увидели в тебе социопата.

— Я не социопат.

— В тот момент налицо были все признаки. Мы посчитали, что компании нужен человек, представляющий определенную опасность для общества, однако не конченый псих. Впоследствии оказалось, что ты идеально подошел. Снимаю шляпу.

— Спасибо. Спасибо за все, Стив. Не пропадай, пожалуйста.

— Учти, я больше не работаю агентом Винсента, но остаюсь другом и ему, и тебе. Передай ему мои слова, ладно?

— Обязательно.

— Кстати, помнишь, на твоей свадьбе мне понравилась подружка невесты?

— Да. Теперь она доводится мне свояченицей.

— Я перехватил эту птичку, прежде чем она собралась упорхнуть домой. Я люблю ее. На самом деле люблю. Мы общаемся каждый день.

— Рад за тебя. В этой семье отличные гены.

— Точно. Никогда бы не подумал, что я способен…

— Стив, мне звонят по мобильному. Подождешь минутку?

— Все в порядке, не суетись. Потерплю до следующего раза.

— Не обидишься?

— Нет, ну что ты. Увидимся.

— Договорились. Пока.

— Счастливо.

Зная, что электронную почту я проверяю редко, Дрю Прормпс позвонил мне и лично пригласил на вечеринку. Второй диск Чеда стал платиновым, и по этому поводу в субботу в доме Прормпса состоится праздник. Все песни для диска Чед написал сам и назвал альбом «Венис и Пагина».

Дрю сказал, что мы с Винсентом непременно должны быть на вечеринке, поскольку именно нам Чед обязан своим первым диском, который до сих пор считается одним из самых значительных достижений «Нового Ренессанса». Не придумав подходящего оправдания для отказа, я принял приглашение. Прормпс попросил меня прийти с женой и привести Винсента.

— Я не хочу праздновать успех этого диска, — заявил Винсент. — Ты его слышал? Настоящий кошмар.

— Понимаю. Но Дрю сказал, что хочет видеть нас на вечеринке, и я уже пообещал прийти. Кроме того, если мы покидаем компанию, то должны присутствовать на этом мероприятии.

— Ничего мы не должны. Ненавижу вечеринки.

— Я тоже. Помучаемся вместе. Может, приглядим тебе девушку.

Винсент нехотя согласился.

Пять дней спустя, в субботу тринадцатого декабря, в восемь часов вечера мы с Винсентом прошли через бронзовые ворота особняка, принадлежащего Прормпсу. Моника не смогла составить нам компанию: она сидела на телефоне и утешала сестру, рыдавшую из-за того, что Стив второй день подряд не отвечал на ее звонки.

— Таков Стив, — объяснил я Монике. — Иногда он просто исчезает.

Подъездная аллея длиной почти в целую милю привела нас к роскошному трехэтажному дому в современном стиле, с плоской крышей. Здание было выстроено из простого белого бетона; фасад украшали странного вида треугольные колонны. Во всех окнах горел свет.

Выйдя из автомобиля, мы сразу услышали буханье «техно»-басов и пьяные женские вопли. Я отдал дворецкому ключи от машины, и мы направились к парадной двери. На звонок открыла высокая женщина с элегантно зачесанными назад волосами. Изнутри доносились приглушенные звуки — смех, выкрики, визг и ритмы электронной музыки.

— Назовите себя, — сказала женщина. В руках она держала плоский прямоугольный предмет из черного пластика. Привратница нажала кнопку, верхняя часть прямоугольника плавно открылась, под ней обнаружился экран.

— Харлан Айффлер и Винсент Спинетти.

Пощелкав кнопками, женщина внимательно посмотрела на нас.

— Пожалуйста, проходите. — Она закрыла экран и впустила нас в круглый белый холл. Мы двинулись на звук. Подойдя ближе, я узнал песню — танцевальный ремикс на одну из новых композиций Чеда под названием «Средний палец». «К чему слова, к чему слова, я палец подниму, и ты поймешь меня, — пел Чед. — В перчатке палец, средний палец».

Холл заканчивался высоким дверным проемом. Мы подошли к нему, и нашим глазам предстало невероятное зрелище, шокирующая фантасмагория переменчивых картин. Охватить взглядом все действо сразу было почти невозможно, однако смысл происходящего не вызывал никаких сомнений. Мы попали на оргию.

— Пойдем отсюда! — проорал я сквозь грохот музыки.

— Пойдем! — крикнул Винсент, ошеломленный видом извивающихся тел.

Мы развернулись к выходу, когда нас кто-то окликнул:

— Харлан, Винсент, добро пожаловать!

По обыкновению выхоленный Прормпс с преувеличенным дружелюбием поклонился, схватил мою руку обеими ладонями и затряс ее. Тот же ритуал он проделал с Винсентом. Свои темные очки Прормпс не снял даже в помещении. На нем, как всегда, был дорогой костюм с платочком в нагрудном кармане, а волосы были аккуратно подстрижены. Я, однако, заметил, что его лицо сильно обгорело на солнце. На лбу и щеках кожа шелушилась.

— Отлично выглядите, — произнес Прормпс, хотя мы оделись как обычно: я — в коричневато-серый костюм, Винсент — в серые брюки с подтяжками и белую рубашку. — Не желаете чего-нибудь выпить?

— Мы уходим, — сообщил я.

Румяная физиономия Прормпса разочарованно вытянулась.

— Подождите! — прокричал он. — У меня для вас есть очень важная новость.

Я заколебался, однако боковым зрением уловил ритмичные движения обнаженной плоти и вспомнил карие глаза Моники.

— Извините, Дрю, нам пора.

— Стивен мертв! — крикнул Прормпс. — Его тело нашли сегодня вечером.

Я не поверил своим ушам и в изумлении уставился на Прормпса, как и Винсент, мгновенно забывший о вакханалии, которая творилась позади нас.

— Пойдемте ко мне в кабинет, — попросил Прормпс. — Нужно поговорить.

Мы с Винсентом двинулись вслед за ним через зал, мимо совокупляющихся гостей. На женщинах не было ничего, кроме причудливых масок, заставивших меня вспомнить фильм Стэнли Кубрика «Широко закрытые глаза». Этими безликими женщинами в самых разных позах овладевали мужчины в смокингах и спущенных штанах. Многих я узнал и был бы не прочь назвать их громкие имена.

Когда мы прошли мимо Кристины Гомес, страстно предававшейся «любви втроем»» (я упоминаю о ней только в связи с ее отношением к моей истории), Прормпс обернулся и предложил нам выпить. Потрясенные трагическим известием, мы согласились. Он подвел нас к стойке бара, и мы заказали виски с «кокой».

— Вам напиток или «кокс»? — спросила официантка с обнаженной грудью.

— Напиток, — пояснил я.

— Всегда предпочитаю уточнить у клиента, — улыбнулась она.

Пока нам готовили выпивку, я смотрел на танцующую и совокупляющуюся публику и думал о том, что Стивена нет в живых. Среди гостей я увидел Чеда, который танцевал с двумя голыми девушками под собственную композицию с названием «Жар ночи (Песня о сексуальном теле)».

Прормпс провел нас через длинный коридор, где несколько парочек предавались плотским утехам. Мы вошли в кабинет, Прормпс плотно закрыл дверь, и сразу стало тихо. В офисе было просторно и пусто, ярко горел свет, внутренняя отделка сверкала холодной белизной. Скудным украшением кабинета служили три скульптуры обнаженных женщин. Примерно в десяти футах от массивного стола располагалась стена, целиком занятая окном.

— Присаживайтесь, — предложил Прормпс. Он уселся за свой стол, мы — напротив него. За исключением стола и трех стульев, мебели в кабинете не наблюдалось.

— Простите, что пришлось сообщить о смерти Стивена при таких обстоятельствах, — вымолвил Прормпс.

— Просто не верится, — тихо сказал я.

— Мне тоже. Стив должен был приехать ко мне два часа назад и привезти кое-что к началу вечеринки. Он не появился, и я стал звонить ему сначала на домашний, потом на мобильный телефон. Он не отвечал на звонки, и тогда я послал своего помощника к нему домой, чтобы забрать нужную мне вещь. Помощник сообщил мне, что дверь была не заперта, он вошел и обнаружил Стивена на полу в луже высохшей крови, с простреленной головой и пистолетом в руке.

Винсент залпом допил виски, словно разозлившись на свой бокал.

— Еще? — спросил Прормпс.

— Нет, спасибо.

Президент «Нового Ренессанса» встал из-за стола и подошел к бару. Звякнув кубиками льда, он налил виски и протянул Винсенту бокал вместе с бутылкой.

— Не стесняйся. Сегодня такой день, что пить можно и нужно.

Винсент сгреб бокал и опорожнил его несколькими огромными глотками. Прормпс налил следующую порцию.

— Вы хотите сказать, Стив покончил жизнь самоубийством? — осведомился я.

— Похоже на то.

— Это невозможно, — резко возразил я. — Я разговаривал с ним в понедельник. Он был счастлив как никогда.

— Не исключаю версии убийства, — пожал плечами Прормпс. — Стивен увлекался наркотиками и имел связи с темными личностями.

— Он завязал с наркотиками, — упорствовал я.

— Сомневаюсь. Я не хотел говорить, но та самая «вещь», которую Стивен собирался мне привезти, — это кокаин для гостей. В любом случае теперь разбираться в этом придется полиции, а «Новый Ренессанс» понес невосполнимую потерю. Стивен был одним из наших лучших агентов.

— Он ведь уволился.

— Ах да. Он успел вам сказать?

— Успел, — кивнул я и допил виски.

— Позвольте налить еще…

— Нет, спасибо, я за рулем. Мы уже уходим.

— Пожалуйста, задержитесь. Пока вы оба здесь, предлагаю обсудить кое-какие идеи. Как я сказал, смерть Стивена — страшная утрата для компании, а особенно для тебя, Винсент. Получается, ты остался без агента.

Винсент будто ничего не слышал. Опустив голову, он время от времени прихлебывал виски. Лед в его бокале давно растаял.

— Тем не менее, — продолжал Прормпс, — мы подыщем тебе нового агента, не литературного, а съемочного. Если честно, я уже поговорил насчет тебя с Джоном Шапиро. Он представляет интересы Киану Ривза, Рис Уизерспун и Криса Рока. Тебе, наверное, интересно, зачем я хочу познакомить тебя с высококлассным агентом?

— Мы знаем зачем, — перебил я Прормпса. — Вы хотите сделать из Винсента звезду, чтобы рекламировать деятельность «Нового Ренессанса». — Эту фразу я произнес с нарочитым пафосом.

— Полагаю, вам рассказал Стивен. — Улыбка Прормпса вернулась на место.

Я кивнул.

— И как вам мои идеи? — поинтересовался он.

— Может быть, не стоит обсуждать деловые вопросы прямо сейчас? — сдержанно сказал я. — Вы только что сообщили о смерти нашего друга.

— О, конечно. Разумеется. Прошу прощения. Я так увлечен планами по развитию моей компании, что иногда забываюсь. Один вопрос, и закончим на сегодня. Винсент, мистер Шапиро заинтересован в сотрудничестве с тобой. Я могу устроить вам встречу. Согласен?

— Нет, благодарю, — покачал головой Винсент.

Прормпс внезапно хлопнул кулаком по столу с такой силой, что Винсент подскочил на стуле.

— Почему нет, мать твою?!!

Потрясенный Винсент смотрел на Прормпса, сидящего по другую сторону огромного стола.

— Ох, извини. — Прормпс встал и обошел вокруг стола. — Пожалуйста, извини. Я так расстроен гибелью Стивена, просто сам не знаю, что творю. У меня в голове засела мысль, что новая концепция компании — ключ к решению всех моих проблем. Извини. — Он налил Винсенту еще виски.

— Ничего страшного, — примирительно сказал Винсент.

— Спасибо. — Прормпс вернулся на свое место. — Я сейчас отпущу вас обоих, но сначала прошу объяснить, почему вы не хотите работать с новым агентом. Перспективы сотрудничества, без сомнения, блестящие.

— Я… — Винсент сделал глоток. — Харлан, ты ведь мой менеджер, пожалуйста, скажи за меня.

— Мы считаем, что оригинальную идею «Нового Ренессанса» менять нельзя, — начал я. — Мистер Липовиц не одобрил бы направление, в котором вы пытаетесь повернуть компанию. Проще говоря, мы не хотим в этом участвовать.

— Понятно, — кивнул Прормпс. — По вашему мнению, компания движется в сторону коммерциализации, так?

— Стив говорил, вы хотите выпустить футболки с логотипом «Нового Ренессанса», снять специальную телепрограмму…

— Все верно, однако позвольте мне уточнить. Как вы знаете, за шестнадцать лет существования «Нового Ренессанса» объединенные усилия наших сценаристов, менеджеров, агентов и юристов привели к заметному качественному сдвигу в развлекательной индустрии. Характерно, что мы добились этого, не привлекая к себе значительного внимания. Можно сказать, мы действовали практически на уровне массового подсознания. К сожалению, исследования показали, что этот метод уже принес максимальные результаты, и, чтобы оказывать влияние на широкую аудиторию, как это изначально предполагалось, «Новому Ренессансу» необходимо «раскрыть» себя, что неизбежно потребует привлечения средств массовой информации и коммерческой рекламы. Таким образом, мы сделаем наших литераторов знаменитыми.

— Да уж, миру просто необходимы знаменитости, — скептически заметил я.

— Сценаристы создают основу развлекательного материала, — как ни в чем не бывало продолжал Прормпс. — Они должны быть так же известны, как певцы и актеры. Более того, когда наши литераторы прославятся, мы сможем использовать их имена вместе с именами кино- и рок-звезд для того, чтобы дополнительно заинтересовать зрителя.

— Понимаю. Однако мы сделали более чем достаточно. Винсент и другие выпускники получили отличное образование, их творения дошли до публики и повлияют на культурное развитие будущих поколений. Не нужно непомерных амбиций. Чем скромнее мы будем, тем дольше просуществует проект.

— Поддерживая дух подлинного Ренессанса, мы хотим сосредоточить внимание на принципе «здесь и сейчас». Нас интересует настоящее. В двадцать первом веке мы владеем инструментами, которых не было тогда, — я имею в виду глобализацию и кибернетику. «Новый Ренессанс» способен изменить мир, обеспечить отупленному человечеству столь необходимый интеллектуальный расцвет, — витийствовал Прормпс.

— «Новый Ренессанс» — лишь громкое название, — возразил я. — Не пытайтесь изобразить под этой вывеской приход второй эпохи Возрождения. Сие, увы, невозможно. Самое большее, что вам удастся, — это протолкнуть воспитанников академии на Эм-ти-ви, сделать из них модных мальчиков и девочек и увеличить кассовые сборы в кинопрокате. Мода на «Новый Ренессанс» пройдет очень быстро. Через четыре-пять месяцев про него никто и не вспомнит. Вы вольны поступать как вам заблагорассудится, но мы уходим из компании.

— Винсент, он говорит за обоих? — обратился к нему Прормпс.

Уткнувшись взглядом в коленки, Винсент кивнул.

— Винсент, посмотри мне в глаза и скажи, что ты покидаешь «Новый Ренессанс».

— Не могу, — хихикнул Винсент, явно под воздействием выпитого. — На вас темные очки.

— Я делаю это исключительно ради самого выдающегося выпускника академии. — Прормпс снял очки. Кожа под ними была бледной, не обожженной солнцем. Белок правого глаза был совсем даже не белым, а темно-желтым, а крошечный зрачок лениво съехал к носу.

— Я слеп на один глаз, — пояснил Прормпс, поднеся ладонь к правому веку. — Когда мне было четыре года, отец напился, зажал мою голову у себя под мышкой и заставил глядеть на солнце, не давая закрыть глаза. Ему было интересно, что получится. — Прормпс вновь надел очки.

— Простите. Искренне сожалею, — пробормотал Винсент.

— Я тоже, — сказал Прормпс. — Мне не следовало заводить подобные разговоры сегодня, в день гибели Стивена. Пожалуйста, прежде чем уйти из компании, подумай о моем предложении.

Винсент кивнул. Прормпс взялся за телефон.

— Бет, будь добра, пришли в мой кабинет кого-нибудь из девочек… Из «золотого фонда», пожалуйста. — Он положил трубку — Боги прогневаются на меня. Я — плохой хозяин. К счастью, по случаю сегодняшнего праздника для развлечения гостей я пригласил сюда самых красивых манекенщиц и лучших шлюх Лос-Анджелеса. Винсент, чтобы хоть как-то загладить вину, я поручу тебя заботам роскошной женщины, а мы с Харланом еще немного побеседуем.

— По-моему, на сегодня хватит, — сказал я.

— Я настаиваю. Вы покидаете компанию как раз в тот момент, когда я больше всего в вас нуждаюсь. Сделайте мне одолжение, уделите еще пять минут.

— Хорошо, — вздохнул я.

Прормпс встал, обошел стол и наполнил бокал Винсента.

— Винсент, я уверен, Стивену очень хотелось бы, чтобы ты отлично провел время.

В дверь без стука вошла нагая женщина с великолепной фигурой и длинными рыжими волосами. Подумав о жене, я отвернулся.

— Чудесно, — воскликнул Прормпс. — Разве она не божественна? Могла ли подобная красота явиться из преисподней?

— Из преисподней, — эхом отозвался Винсент. Он тоже нашел в себе силы отвернуться.

— Как тебя зовут? — спросил Прормпс у женщины.

— Можете звать меня Шерилин, — крикнула она из-под маски, хотя повышать голос не было необходимости: в кабинет Прормпса грохот музыки не проникал.

Когда в моем присутствии люди орали, как глухие, я всегда представлял себе, что дома они врубают телевизор на полную громкость.

— Ты часто бываешь на таких праздниках, Шерилин? — спросил Прормпс.

— Да. Меня приглашают уже лет пять или вроде того.

— Одна из моих лучших девочек, — с гордостью сказал Прормпс Винсенту. — Позволь ей доставить тебе несколько приятных минут.

— Я не хочу, — отказался Винсент.

— Тебе не обязательно прикасаться к ней, — засмеялся Прормпс. — Просто поболтайте, прогуляйтесь по дому. Она покажет тебе картины. В моей коллекции есть Поллок, Горький и несколько полотен Ротко. Шерилин, дорогая, побудь гидом для Винсента, хорошо?

— Ладно, — крикнула она. — Кайф я уже словила, мне, пожалуй, пока хватит.

— Отлично, — кивнул Прормпс. — Винсент, вперед.

Винсент оглянулся на меня.

— Ты не против?

— Все нормально. Я заберу тебя через пару минут, — сказал я. — Мы скоро уходим.

Не выпуская бокала, Винсент приблизился к женщине. Она взяла его за руку, и они вышли.

— Харлан, я понимаю ваши мотивы. — Прормпс уселся за стол. — И хотя за эти годы вы узнали многие тонкости бизнеса, я вижу, что вы все же не бизнесмен. Будь вы бизнесменом, вы осознавали бы, что меры по увеличению прибыли от проекта — естественное продолжение нашей деятельности. Безусловно, мы были и остаемся покровителями искусств, но при всем том «Новый Ренессанс» — корпорация, которая извлекает доход, эксплуатируя труд творчески одаренных людей. К Винсенту это относится в наибольшей степени.

— Прежде ваша эксплуатация имела целью высшее благо, а не погоню за прибылью. Вы сами написали мне об этом в письме, когда предлагали работу в компании.

— По-вашему, никакой корысти? — расхохотался Прормпс. — «Новый Ренессанс» забирает себе четверть всей прибыли просто потому, что наши гении получают образование в школе, которая учит их относиться к деньгам равнодушно. Фостер Липовиц создал систему, позволяющую отбирать в общем итоге девяносто два процента прибыли с продаж музыкальных дисков и шестьдесят процентов прибыли от телесериалов и кинофильмов, а наши выпускники ничуть этим не возмущаются, поскольку мы вдолбили им, что деньги — зло, а страдание выше любой награды. Винсент был нашим подопытным кроликом в самом жестком эксперименте, идея которого, кстати, принадлежала мне, а не Липовицу. Так что какую бы пользу ни принес проект, не обманывайте себя. Куча людей сколотила кучу денег на муках Винсента и остальных питомцев академии. Вы, между прочим, один из них.

Дрю Прормпс: любимая группа — «Рэйдиохед», любимая телепередача — «На съемочной площадке», любимый кинофильм — «Позы для извращенцев».

— Меня отнюдь не удивляет, что эксперимент придумали именно вы! У вас не все в порядке с психикой. — Я вскочил со стула. — И я прекрасно понимаю, что больше всего выгоды извлекли из проекта участвующие в нем дельцы. С этой мыслью я смирился давно. Все мы, нажившиеся на учениках академии, умрем богатыми, но все-таки умрем. Винсент и прочие молодые таланты не получили достойного вознаграждения, зато создали произведения, которые надолго переживут как их самих, так и нас с вами.

Прормпс поднялся и обошел вокруг стола.

— По словам Андре Моруа, — задумчиво проговорил он, — для человека искусство — единственный способ противостоять смерти. На самом деле не единственный. Как сказал Хемингуэй, убийство — это бунт против смерти, чувство неподчинения, возникающее от осознания возможности ею управлять.

Тон Прормпса меня насторожил.

— Господи Боже, — воскликнул я, — что вы имеете в виду?

— Я просто хочу сказать, что у гениев и убийц гораздо больше общего, чем можно предположить.

— Думаю, вы глубоко заблуждаетесь.

В дверь постучали, и вошел Чед. В последнее время он ходил с обритой головой и носил высветленную козлиную бородку.

— Как жизнь, Дрю?! — с порога завопил Чед. — Пусти-ка меня пообщаться с «дырочкой», старик. Я ждал этого весь вечер!

Карманы брюк его белого спортивного костюма были заправлены внутрь, как положено. После того, как с вывернутыми наружу карманами начали ходить буквально все, этот отличительный признак перестал быть модным.

— Минутку, Чедвик. Мне нужно закончить разговор с Харланом.

— Ничего страшного, — сказал я. — Мы уже все обсудили.

— Да, пожалуй, — согласился Прормпс и пожал мою ладонь обеими руками. — Харлан, я искренне восхищаюсь вашей принципиальностью и благодарю за работу. «Новому Ренессансу» будет вас не хватать.

— Спасибо.

— Надеюсь, вы помните пункт контракта о сохранении тайны касательно действий в отношении наших подопечных?

— Разумеется.

Я направился к двери.

— Эй, погоди, — узнал меня Чед. — Ты — тот самый парень… Вот послушай! — В коридоре гремела одна из его ужасных песен. — Я же говорил, что могу сочинять песни не хуже вашего умника.

— Точно. Признаю свою ошибку.

— Да ладно, я не обижаюсь. А ты уже пробовал «дырочку»?

— Нет.

— Пойдем попробуешь.

— Думаю, Харлану это неинтересно, — вмешался Прормпс.

— Пусть хотя бы посмотрит. Ощущения — су-у-упер. Полный улет.

Прормпс достал из стола пульт дистанционного управления и нажал несколько кнопок. Небольшой квадрат напольного коврового покрытия плавно приподнялся и отъехал в сторону; под ним обнаружилось отверстие, аккуратно проделанное в грунте. Отверстие было обрамлено каким-то материалом телесного цвета.

— Это земля, старик, — пояснил Чед. — Прикинь, кусок пола вделан прямо в землю. Здесь специально так устроено. А внутри — особая ткань, чувствуешь все как по-настоящему. Днем можно заниматься этим и глядеть вон в то здоровенное окно. Круто, да? Тут целая философия. Даже не представляешь, сколько важных шишек здесь перебывало. Ты не думай, я на тебя обиды не держу. В подтверждение могу уступить тебе свою очередь.

— Нет, спасибо. До свидания. — Я взялся за дверную ручку.

— Вот, блин, какой недобрый человек, — пожаловался Чед Прормпсу. — Он не любит мир, как мы.

— Увидимся на похоронах Стивена, — с улыбкой произнес Прормпс.

Я кивнул и закрыл за собой дверь, а Чед спустил штаны.

Я миновал коридор и очутился в главном зале, но Винсента не нашел, зато приметил Джерри Ван Дайка, который с интересом наблюдал за совокупляющимися парами. Я прошел по другому коридору, заглядывая в двери, и в одной из комнат увидел Винсента с рыжеволосой красоткой, которая сидела на полу возле кровати.

Женщина медленно сняла подтяжки с плеч Винсента и эротично запрокинула голову. Опершись руками на пол, она изогнула спину и выставила грудь перед лицом Винсента. Тот завороженно смотрел на нее и одновременно шарил рукой позади себя в поисках бокала.

— Винсент, пойдем отсюда, — окликнул его я.

Он вскочил и надел подтяжки.

— В чем дело? — возмутилась громкоголосая женщина в маске, обернувшись ко мне. Недовольное выражение лица сменилось недоумением. — Постой-ка, кажется, я тебя знаю. Да, знаю. Тебя вроде зовут Харлан?

— Допустим. — Мы с Винсентом удивленно переглянулись. Я перевел взор на рыжеволосую. Мое сердце вдруг заколотилось, меня обдало жаром.

— Пойдем, — потянул я Винсента за рукав. — Пойдем, пойдем, нечего здесь делать.

— Но она тебя знает, — произнес Винсент. — Его действительно зовут Харлан.

— Господи, — прошептала женщина. Она поднялась с пола и прикрыла рукой гениталии. — А тебя как зовут?

Кровь прилила к моему лицу, под мышками мгновенно выступил пот.

— Винсент.

— Пойдем, черт возьми! — рявкнул я, схватил его за запястье и потащил к двери.

— Меня зовут Винсент! — крикнул он, упираясь.

Мы не успели покинуть комнату. Женщина сняла маску и неловко попыталась загородить пышный бюст.

— Ты помнишь меня, Винсент?

Я все еще держал Винсента за костлявое запястье, но он вырвался, причем силы в худом теле оказалось больше, нежели можно было предположить. Я отпустил его руку.

— Да, — глухо произнес он, не сводя глаз с рыжеволосой женщины.

— Как дела, сынок? — спросила она, ослепительно улыбаясь.

— Здравствуй, мама.

Вероника была прекрасна, как прежде. Ее лицо не состарилось, хотя кожа казалась неестественно натянутой. Грудь стала больше. Вероника прошла через всю комнату навстречу сыну и протянула руки, чтобы обнять его, но не успела — Винсент отступил на шаг назад.

— Оденься, — попросил он.

— Ах да, — сказала Вероника и повернулась, закрывая руками зад. Открыв дверцу шкафа, она заглянула внутрь. — Все так неожиданно. Я сразу заметила в тебе что-то знакомое, но ты так вырос, и мы с тобой столько не виделись… Тут нет одежды.

— Возьми. — Я кинул ей свою куртку. Вероника прикрыла наготу.

— Что ты делаешь в Лос-Анджелесе? — спросила она у Винсента.

— Пишу, — ответил он. — Я успешный литератор. Ты разве не знаешь?

— Нет, а что ты написал? Я могла слыхать о твоих книжках?

— Я тебя ненавижу, — процедил Винсент.

— Винни! Не говори так. Мы с тобой не виделись десять лет.

— Двенадцать. Почему ты нас бросила?

— Я собиралась вернуться.

— Почему ты нас бросила?!

— Прекрати. Нечего на меня набрасываться. Вон на него кидайся. Если бы я осталась, то вела бы себя так же, как он. — Вероника показала на меня. — Ты до сих пор мучаешь его? — обратилась она ко мне.

Я знал, что она это сделает. Понимал, что ее появление кончится плохо. Она разрушит все, не задумываясь ни на секунду.

— В отличие от тебя он был мне вместо родного отца, — вставил Винсент.

— Ты ни черта не знаешь, Винни! Ты ничего, ничего не знаешь!

— Она не в себе, — сказал я Винсенту. — Пойдем.

— Нет уж, я больше не собираюсь отвечать за чужие подлости, — зло затараторила Вероника, словно разбушевавшийся гость на шоу Джерри Спрингера. — Я все скажу. Пора бы ему узнать правду!

— Вероника, успокойся.

— А что тебе с того? Я заткнусь, но тебе-то что с того?

Я скептически покачал головой.

— О чем она говорит? — с тревогой спросил Винсент.

— Понятия не имею. Она под кайфом.

— Сейчас узнаешь, о чем, — не унималась Вероника. — Когда ты был маленьким, этот человек пришел к нам и заявил, что собирается сломать тебе жизнь. Что это поможет тебе сочинять.

Винсент перевел взор на меня.

— Она бредит, — сказал я.

— Помнишь, когда умерла твоя собака? Это он, он отравил ее. Он думал, к тебе придет вдохновение.

Винсент снова посмотрел на меня, на этот раз с нервной улыбкой.

— Он наверняка пакостит тебе по сию пору. У тебя когда-нибудь была девушка? Он говорил, что не позволит тебе иметь подружку.

— Была.

— Была да сплыла, так? Бросила тебя?

— Вроде того.

— Это все он! — Взбешенная Вероника обвиняюще ткнула в меня пальцем. — Он во всем виноват. Клянусь на Библии! У них все продумано заранее. Он хотел, чтобы я тоже участвовала в этом, но я отказалась. Я люблю тебя.

— О чем она? — снова спросил Винсент.

Я лишь пожал плечами. Это было выше моих сил.

Вероника подошла к Винсенту и обняла его за плечи. Ростом он был выше матери.

— Ну, ну, Вин. Можешь назвать самое худшее, что случилось с тобой в жизни?

— Моя мать бросила меня.

— А кроме этого?

— Какая тебе разница?

— Просто скажи. Вспомни самое худшее, что произошло с тобой после моего отъезда.

— Не знаю, много всего. У меня туберкулез, и я умираю. Предположительно.

— Это еще что за ерунда? — спросила Вероника.

— Болезнь, от которой в наши дни почти никто не умирает, — объяснил он. — Ею болели многие великие писатели. — Винсент высвободился из объятий Вероники и повернулся спиной к нам обоим.

— Готова поспорить на что угодно, это он тебя заразил. — Вероника опять грозно нацелила на меня палец.

Винсент обернулся и поднял глаза. Краска залила его лицо. Я тоже покраснел.

— Она говорит правду? — тихо спросил он.

— Да.

Винсент печально смотрел на меня, впервые осознав, чем была его жизнь.

— Мне очень жаль, — промолвил я. — Нет слов, чтобы передать, как я сожалею.

— Что еще ты мне сделал? — дрожащим голосом спросил Винсент.

— Много чего.

— Вот видишь! — взвизгнула Вероника. — Я же тебе говорила!

— Ты вмешивался в мои отношения с девушками?

— Да. Некоторым я давал денег, чтобы они от тебя отстали. Дешевки.

— Я не хотела в этом участвовать, Винни, — вновь затараторила Вероника, — вот и уехала. Я не хотела, чтобы он втягивал меня в свои грязные дела. Потому-то я и уехала.

Вероника неисправима, устало подумал я и обратился к Винсенту:

— Я пытался остановиться. На какое-то время мне даже это удалось, но затем Прормпс подослал того человека, который избил тебя — я здесь ни при чем, — и мне пришлось снова заняться гадостями. Я искренне сожалею. Прости.

Винсент посмотрел на меня, перевел взгляд на мать и внезапно выбежал из комнаты.

— Вин! — крикнула Вероника.

Он пронесся через коридор в главный зал. Мы с Вероникой ринулись за ним, но от множества тел, извивающихся в бессмысленном совокуплении, рябило в глазах, и мы потеряли его из виду. Он выскочил из особняка на улицу. К тому времени, как я добрался до парадной двери, Винсент уже растворился в теплой темноте калифорнийской зимней ночи.

Пока мы с Вероникой стояли перед домом и оглядывались по сторонам, на крыльцо вышел Прормпс.

— Что случилось? — спросил он. — Я видел, как выбежал Винсент.

— Он только что узнал о нашем проекте, — мрачно сообщил я.

— Не может быть! — воскликнул Прормпс.

— Шлюха, которую вы к нему приставили, — его мать.

— Заткнись! Не смей обзывать меня шлюхой!

— Почему? Самая настоящая шлюха. Или ты всерьез считаешь себя порядочной женщиной?

Вероника набросилась на меня, пытаясь расцарапать мне лицо, но я удержал ее запястья. Прормпс схватил разъяренную фурию за бока и оттащил.

— Эй, успокойтесь! — крикнул он, встав между нами. — Харлан, каким образом он узнал?

— Мамаша выложила ему всю правду.

— Мисс Спинетти…

— Я вам не Спинетти. Теперь моя фамилия — Тандерхарт.

— Мне все равно, какая у вас фамилия, — сквозь зубы произнес Прормпс. — Вы поступили неразумно. Вы подписали контракт, по которому обязались пожизненно хранить в тайне информацию о проекте. Боюсь, вас ожидают крупные неприятности.

— Я знаю, что напортачила, но Винни должен был узнать обо всем.

Тут я не мог с ней не согласиться.

— Кому еще вы рассказали наши секреты? — спросил Прормпс.

— Никому. Только детям, которые родились у меня после переезда, они… вроде как умственно отсталые и живут в приюте, ну и я подумала, что вреда не будет.

— С вами я разберусь позднее, — сказал Прормпс, — а сейчас необходимо найти Винсента.

Я попросил дворецкого подать мою машину. Прормпс вызвал охрану и велел прочесать окрестности.

— Можно мне домой? — жалобно прохныкала Вероника.

— Да, — разрешил Прормпс. — Оденьтесь, мой водитель вас отвезет.

— У меня своя машина.

— Я настаиваю. Вы слишком расстроены, чтобы садиться за руль.

— Как скажете, — согласилась Вероника и шмыгнула в дом.

— Наконец-то мы ее нашли, — сказал Прормпс. — Меня бесила мысль о том, что человек, посвященный в нашу тайну, разгуливает неизвестно где.

Дворецкий вывел из гаража мою машину и подъехал на ней к парадному крыльцу.

— Позвоните, если разыщете Винсента, — инструктировал меня Прормпс. — И заставьте его молчать. Нельзя, чтобы наши действия стали известны прессе. Я положил на эту компанию слишком много сил и не допущу, чтобы все рухнуло, еще не начавшись. Если поймете, что Винсент собрался передать информацию в СМИ, не стесняйтесь, пригрозите ему как следует.

— Я не намерен ему угрожать.

— Тогда пригрозите ему от моего имени. Ваша карьера тоже под ударом. Он в состоянии нанести вред всем нам. Из нас сделают вселенских мерзавцев, и нам уже никогда не отмыться.

Я молча сел в машину, резко нажал на газ и уехал прочь с вечеринки — последней вечеринки в моей жизни.

Винсент как сквозь землю провалился. Я исколесил все дороги вокруг поместья, заглянул к нему на квартиру, объехал его излюбленные бары. Около полуночи я вернулся в дом Винсента и уселся на пороге его квартиры. Прождав два часа, я оставил в двери записку с просьбой позвонить мне и уехал.

Назавтра я с раннего утра принялся ему звонить, но ни на один из десяти звонков Винсент не ответил. Моника предположила, что он мог поехать к матери. Я нашел адрес Шерилин Тандерхарт в телефонном справочнике.

Маленький домишко Вероники находился в захудалом квартале. Газон перед домом давно зарос. Откинув легкую противомоскитную сетку, я обнаружил, что передняя дверь приоткрыта.

Я постучал. Никто не отозвался. Я распахнул дверь и крикнул «Эй!», затем вошел и увидел Винсента, который сидел на полу у облезлой рождественской елки перед окровавленным телом матери, прижимая к своей груди ее безвольно повисшую руку.

Зрелище было душераздирающее. Поэт, названный одним из своих великих собратьев «самым непоэтичным из всех творений Господа»[6], держал в руке руку той, которую другой гениальный стихотворец назвал «самым поэтичным созданием на свете» — «прекрасной женщины, умершей во цвете лет»[7].

— Господи Боже, — пробормотал я, заметив разметанные по дивану кусочки мозга и брызги крови на стенах. Вероника лежала на полу с простреленным виском. Поверх одежды на ней была моя куртка.

Винсент поднял глаза. Скорбь на его лице медленно сменилась яростью. Он отпустил руку матери, одним прыжком вскочил на ноги и бросился на меня с кулаками.

Прежде чем я успел прикрыть лицо, Винсент ударил меня в глаз, а потом принялся молотить по голове. Я скорчился на полу.

— Прекрати! Прекрати!

— Ты, ты это сделал! — ревел Винсент, нанося беспорядочные удары мне по рукам.

— Нет! Клянусь, не я! Пожалуйста, хватит.

Винсент перестал меня избивать и перекатился на спину. Тяжело дыша, он лежал на засыпанном пеплом ковре и глядел в потолок. Его белая рубашка была испачкана кровью.

— Клянусь, я не убивал Веронику, — сказал я, усаживаясь рядом с ним. — Не считай меня чудовищем.

— Кто-то же это сделал, — сказал Винсент.

Я похолодел. Двое людей, которых я знал, убиты в течение двадцати четырех часов.

— Боже милостивый, — воскликнул я. — Надо позвонить Монике.

— Зачем? — спросил Винсент.

Я вытащил из кармана брюк мобильник и стал лихорадочно набирать номер.

— Нужно сказать ей, чтобы она покинула квартиру.

— Почему?

— Потому что мы с тобой — следующие на очереди.

— Алло? — сняла трубку Моника.

— Уходи из квартиры, — приказал я. — Потом все объясню. Просто уходи оттуда как можно быстрее.

— Здесь был какой-то человек, — всхлипнула Моника, — в маске и с пистолетом. Он только что ушел. Рыскал по всей квартире, а потом убрался. Я вызвала полицию и пыталась дозвониться до тебя, но набирала не тот номер, потому что мне страшно и…

— Моника, живо собирай чемоданы. Нам с Винсентом грозит серьезная опасность, мы должны уехать из города, поняла?

— Да.

— Мы заберем тебя, как только сможем. Постарайся покинуть квартиру до приезда полиции. Я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю.

— Пойдем, — скомандовал я, откинув противомоскитную сетку.

— Я не оставлю мать здесь.

— Винсент, послушай меня внимательно. Только что ко мне домой приходил человек с оружием. Он хотел убить меня. Он убьет и тебя, если найдет. Нужно выметаться из города.

— Сначала ты губишь мою жизнь, а потом вдруг решаешь ее спасти.

— Точно. Вперед.

— Подожди. — Винсент опустился на колени возле тела матери и склонил голову, затем встал и пошел вслед за мной к машине.

— Это дело рук Прормпса? — спросил Винсент. Мы мчались на другой конец Лос-Анджелеса — к Монике.

— Слишком много совпадений, чтобы считать его непричастным.

— Он приказал убить Стивена?

— Скорее всего.

— Зачем ему избавляться от собственных служащих?

— Самый легкий способ решить проблемы. К тому же он слишком влиятелен и знает, что его не привлекут к ответственности.

— Понимаю, — кивнул Винсент. — Но зачем?

— Негласные пытки, которым мы тебя подвергали, официально завершились в день моей свадьбы. Я настоял на этом условии. Теперь, когда все кончилось, Прормпс хочет уничтожить улики, чтобы выйти из-под удара. Если правда выплывет наружу, весь проект рухнет. О наших методах в отношении тебя знали только шесть человек Один из них — Прормпс. Липовиц умер. Ричард Резник якобы покончил жизнь самоубийством, Стивен якобы застрелился. Кроме них, в тайну была посвящена твоя мать. В живых остались только я и ты.

— Стивен тоже в этом участвовал?

— К сожалению, да.

Винсент стал смотреть в окно. До конца поездки он так и не повернул головы в мою сторону.

— Где ты провел ночь? — спросил я, глядя ему в затылок. — Я жутко волновался.

— Поймал машину, уехал в город, бродил по улицам и размышлял.

— А потом?

— Захотел поговорить с матерью, но когда добрался до ее дома, было уже поздно…

— Вчера вечером Прормпс намекал, что Веронику ждут неприятности, но я и представить не мог, что он имеет в виду. Он велел тебе пригрозить.

— Может, стоит обратиться в полицию?

— Как ты все объяснишь? С чего начнешь? И вообще, насколько мне известно, Прормпс держит полицию в кулаке.

— Значит, нам до конца жизни придется от него скрываться?

— По крайней мере какое-то время.

— А если я не хочу убегать вместе с тобой? — задумчиво проговорил Винсент.

— Решай, — сказал я. — Тебя либо убьют, либо ты сам сведешь счеты с жизнью.

Винсент молча уставился в окно, а я включил радио. Зазвучала одна из его композиций. Мы оба потянулись к рукоятке приемника, чтобы сменить частоту.

Моника ждала нас на парковке возле дома. Я выскочил из автомобиля и сгреб чемоданы.

— Что у тебя с глазом? — спросила она. — Ты подрался?

— Я все объясню. Садись в машину, — поторопил я жену.

Винсент вышел, уступая Монике переднее сиденье. Пока я укладывал чемоданы в багажник, он спросил:

— У тебя случайно не осталось абсента?

— Осталось.

— Возьмем с собой?

— Нужно поскорее убраться отсюда. Я куплю тебе виски по дороге.

— После всего, что случилось, мои нервы на пределе. Мне нужно выпить чего-нибудь крепкого. Это займет у тебя всего минутку.

Я сбегал домой и забрал абсент. Винсент прекрасно понимал, что теперь вправе просить меня о чем угодно. Прыгнув на водительское сиденье светло-голубого «вольво», я закинул назад бутылку, чистую белую рубашку, и мы поспешили в банк. Я закрыл счет, забрал всю сумму наличными и настоял, чтобы Винсент сделал то же самое. Набив карманы и «бардачок» деньгами, мы покинули Лос-Анджелес.

Я ехал на восток, не имея определенной цели, и постоянно поглядывал в зеркало заднего вида. Винсент упорно молчал, заставляя меня еще острее ощущать его присутствие.

С Моникой, однако, он был более разговорчив. Пока я ходил за абсентом, Винсент расспросил ее о незнакомце, который вломился в нашу квартиру. Моника описала его неопрятную одежду и собранные в хвост волосы, видневшиеся из-под маски. Винсент заключил, что незнакомец, избивший его несколько месяцев назад, и нанятый Прормпсом бандит — одно и то же лицо.

Винсент также сказал Монике, что очень переживает из-за смерти матери и что образ Вероники незримо присутствовал во всех его сочинениях, выполняя роль своеобразной идефикс. Знаток классической музыки, Моника объяснила мне, что идефикс — это повторяющаяся мелодия, которая связывает воедино отдельные части произведения.

Как только я сел в машину, Винсент оборвал разговор с Моникой, переоделся в чистую рубашку, отхлебнул абсента и умолк.

Я поведал жене, от кого мы бежим и почему нам с Винсентом угрожает опасность. Как и меня, душевное состояние Винсента беспокоило Монику не меньше, чем риск расстаться с жизнью, ослабевавший по мере нашего удаления от Лос-Анджелеса. Буквально за несколько часов внутренний мир Винсента полностью рухнул.

— От таких потрясений можно умереть, — высказалась Моника.

— Он крепкий парень, — возразил я. — Выдержит. До нашего знакомства он рыдал над чашкой с мороженым. Все эти годы я тренировал его на случай такого дня, как сегодня.

Мы ехали почти до темноты, пока голод не стал нестерпимым, и в Аризоне остановились перекусить в ресторане «Бургер Кинг» — заведение выбрал Винсент. По случайному совпадению, пять месяцев назад здесь проходила рекламная акция фильма «Новый волшебник страны Оз».

Опустив голову, Винсент молча уплетал гамбургер и пересоленную картошку-фри. Моника посмотрела на меня и одними губами промолвила:

— Поговори с ним.

— Винсент, — обратился к нему я, — как ты себя чувствуешь?

Уткнувшись в тарелку, он пожал плечами.

— Винсент, милый, мы можем тебе чем-нибудь помочь? — ласково спросила Моника.

— Нет, спасибо, — наконец поднял глаза он. — Извините, если я веду себя невежливо. У меня в голове творится черт знает что.

— Милый, не извиняйся. Ты столько перенес. Веди себя так, как считаешь нужным, а если захочешь поговорить, мы с Харланом всегда готовы тебя выслушать.

— Спасибо.

Винсент вернулся к еде. Моника делала выразительные знаки глазами, требуя, чтобы я продолжил попытки. Я отогнал муху и прокашлялся.

— Винсент, наверное, я должен открыть тебе всю правду, хотя это очень тяжело. Я понимаю, что одним откровенным разговором нельзя исправить все, что сделано за последние пятнадцать лет, но я хочу, чтобы ты знал: я страшно сожалею о своих поступках и клянусь, что отныне буду с тобой честен. Моника права — мы рядом с тобой и выслушаем тебя в любой момент. Если ты желаешь меня о чем-то спросить, я отвечу без утайки. Наверное, у тебя скопилась куча вопросов.

Винсент отвел взор от пустой тарелки и угрюмо посмотрел на меня.

— Можно мне еще гамбургер?

Я расхохотался.

— Конечно. Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать.

В магазине «Севен-Элевен» я купил зубные щетки, пасту, аспирин, бритвенные станки и журналы «Роллинг стоун», «Пипл» и «Стар» — на их обложках были анонсы статей о певцах и актерах, для которых писал Винсент. Кассир высказался по поводу синяка у меня под глазом, подарив мне долгожданную возможность отпустить заранее приготовленную шутку: «Видели бы вы того, кто это сделал».

Я доверху наполнил бензобак и сел за руль. Мы ехали и ехали, пока я не почувствовал, что мне необходимо поспать. Около часа ночи где-то на просторах штата Нью-Мексико мы остановились в гостинице «Дейз Инн» под фамилией Дикинсон. Из соображений безопасности я снял один номер, чтобы мы все спали в одной комнате.

Винсент ушел чистить зубы, а Моника передала мне свой разговор с ним в кафе, где мы обедали. По словам Винсента, узнав о моей многолетней лжи, он чувствовал себя так, будто лишился не только матери, но и отца. Моника посоветовала мне еще раз поговорить с ним, но когда Винсент вышел из ванной, я смог лишь спросить, готов ли он ко сну. В ответ он молча кивнул и залез под одеяло. Мы с Моникой устроились на другой кровати, и я выключил свет.

— Спокойной ночи, Винсент, — сказала Моника.

— Спокойной ночи, Моника, — промолвил он.

— Спокойной ночи, Харлан, — пожелала мне жена.

— Спокойной ночи, Моника, спокойной ночи, Винсент, — произнес я.

— Спокойной ночи.

Плотные шторы делали темноту в номере непроницаемой, лишь под потолком мигал красный огонек пожарной сигнализации. Тишину изредка нарушал тяжелый стук дверей в коридоре. Я вспоминал, как в детстве мы с семьей выезжали на отдых и останавливались в гостинице. Я и мой брат любили дурачиться после того, как отец выключал свет в номере. Мы издавали непристойные звуки, копировали Сильвестра Сталлоне и болтали без умолку, словно не виделись целый день. В конце концов отец говорил: «Ну все, на сегодня хватит», но от этого мы смеялись еще сильнее.

— Знаешь, не все так плохо, — услышал я в темноте собственный голос. — Во всяком случае, у тебя нет туберкулеза и ты можешь больше не принимать таблетки. Все равно это были пустышки.

Ответом с другой стороны пропасти, разделявшей наши кровати, было молчание.

— А как тебе такой аргумент, — продолжал я. — Поскольку мы пытались сделать из тебя страдающего гения, то наши с тобой отношения идеально укладываются в схему.

Винсент не отзывался.

— В каком смысле? — спросила Моника.

— Многие великие люди конфликтовали со своими отцами. Я выяснил это, когда готовился к работе.

Комментариев не последовало.

— Однажды я вычитал интересный факт про Сальвадора Дали. Он выстроил замок для себя и своей жены, однако приходил туда только по ее приглашению. Гала служила Дали музой, и он специально лишал себя радости общения с ней, чтобы разлука вдохновляла его на творчество.

— Я слышала, что Дали рисовал какой-то мультфильм вместе с Уолтом Диснеем, — заметила Моника.

— Гении вроде Дали еще и приплатили бы за то, чтобы иметь такого жестокого менеджера, как я. Уверен, толпы богатеньких деток в академии могли бы воспользоваться моими услугами. Там полно унылых типов, которым не хватает источников вдохновения. Винсент, ты меня слышишь?

Он хранил молчание.

— Ладно, — сдался я, — спокойной ночи.

— Я никогда не видел своего отца, — раздался вдруг в темноте голос Винсента.

— Знаю, — ответил я.

— Как же тогда у нас с ним могли быть плохие отношения, если его вообще не существовало?

— Я имел в виду, что ты меня возненавидел, а я в некотором роде выполнял роль твоего отца.

— Да уж, — фыркнул Винсент.

— Не смейся. Поверишь ты мне или нет, но я всегда заботился о тебе. Даже подстраивая неприятности, я одновременно защищал тебя. Можно сказать, я по-своему занимался твоим воспитанием, как настоящий отец.

— Ты убил мою собаку.

— Я научил тебя переносить чужую смерть.

— Из-за тебя у меня высыпала аллергия.

— Ты начал сближаться с дурными людьми, такими, как Кристина Гомес. Я действовал во благо. Как ни абсурдно это звучит, вряд ли ты нашел бы более внимательного и заботливого менеджера, чем я.

— Харлан прав, — поддержала меня Моника. — Он всегда думал о тебе, Винсент. Когда мы только начали встречаться, я даже ревновала, потому что важнее тебя у него никого не было. Он любит тебя и не сомневался, что поступает тебе во благо. Я искренне в этом уверена, иначе не вышла бы за Харлана.

— Извини, что заставил тебя ревновать, — сказал Винсент.

— Ну что ты…

— Винсент, скажи, пожалуйста, ты веришь, что я действовал из добрых побуждений?

Я ждал ответа из темноты.

— Верю, но это не имеет значения. Ты разрушил мое понимание жизни.

— Каким образом?

— Я всегда ощущал себя неким элементом, фильтрующим все скверное. Если человек совершал поступок, вызывающий у меня злость и ненависть, я вдохновлялся своими эмоциями, и когда из-под моего пера выходило произведение, то негатив, пропущенный через меня, трансформировался в позитив, и в результате на свет рождалось нечто доброе и красивое. Я рассматривал свою жизнь именно с этой точки зрения, оправдывал этим все плохое, что со мной случалось, и мирился с судьбой. И вот оказывается, что кто-то еще считал меня фильтром. Ты использовал меня в качестве фильтра и даже получал за это жалованье.

— Я не испытывал удовольствия от своих действий. Для меня это тоже было пыткой. Прости. — Я не знал, что еще сказать, но теперь, немного расшевелив Винсента, хотя бы мог заснуть. Я надеялся, что однажды мы продолжим наш разговор при свете дня.

Не выспавшись, мы позавтракали и покинули гостиницу около восьми утра. Расплачивался я везде только наличными.

Винсент и Моника поинтересовались моим планом. Я сказал, что плана у меня нет — мы просто будем двигаться на восток, стараясь не привлекать внимания, и ночевать в гостиницах под вымышленными именами. Я добавил, что буду рад выслушать другие предложения. Моника спросила, нельзя ли нам немного пожить у ее родителей в Кентукки или у моих родственников в Миссури. Я объяснил, что появляться в столь очевидных местах сейчас опасно.

Мы двигались по сонному шоссе, пересекая северную часть Техаса. Я установил круиз-контроль на отметке шестьдесят пять миль в час, чтобы не нарваться на штраф за нарушение правил. Наверное, я вел себя как параноик, однако зная, что Прормпс имеет под рукой всемирную телерадиосеть «Ай-Ю-Ай-Глоуб-Тернер», я бы не удивился, если бы на другом конце страны нас поджидал отряд полиции.

Слушать музыку не хотелось, по большей части мы ехали молча. Где-то посреди Техаса Моника попыталась растормошить Винсента.

— Винсент, как ты себя чувствуешь?

— Нормально, а что?

— У тебя встревоженный вид.

— И сидишь ты тихо, как мышь. Я почти забыл, что ты едешь с нами, — прибавил я.

— Ерунда, — фыркнул Винсент. — Ты тоже не слишком разговорчив.

— Верно. Извини.

— Ему есть о чем подумать, — вступилась за Винсента Моника, — есть о чем помолчать.

— Если бы я мог перестать думать! — вдруг воскликнул Винсент. — С самого утра я начал прокручивать в уме свою жизнь, чтобы хоть как-то привести в порядок мысли.

— Тебе во многом нужно разобраться, милый, — проговорила Моника. — К счастью, Харлан рядом с тобой, и если ты захочешь прояснить какие-нибудь моменты, он тебе поможет.

— Помогу. Хочешь что-нибудь прояснить?

— Не знаю, — пожал плечами Винсент. — Скажи честно, ты подкупал детей в школе, чтобы они со мной не дружили?

— Нет. Это происходило само собой.

— Возможно, я буду приятно удивлен, если ты в подробностях расскажешь обо всем, что сделал. Может, ты обманывал меня вовсе не так часто, как кажется.

— Не исключено. Ладно, в подробностях — значит в подробностях. Даже не знаю, с чего начать, — проговорил я. — Пожалуй, первые признаки мизантропии проявились у меня в старших классах школы…

За окнами автомобиля мелькали бесконечные ряды высоковольтных линий, а я рассказывал Винсенту историю его жизни, неверно описанную им в сценарии к фильму «Харлан и я». Я изложил все детали, начиная с выбора, который предоставил ему в семилетием возрасте, и заканчивая моим последним разговором с Прормпсом. Да, я вмешивался в его личную жизнь; нет, к его прыщам я отношения не имею; да, я пичкал его амфетаминами, чтобы увеличить работоспособность; нет, депрессантов я ему никогда не давал; да, я выдумал туберкулез; нет, сифилис я не подстраивал. И — нет, у меня и в мыслях не было доводить его до самоубийства.

— Можно теперь я у тебя кое-что спрошу? — осторожно взглянул я на Винсента, освободившись наконец от накопившейся лжи.

— Спрашивай.

— Ты меня в чем-нибудь подозревал?

— Сам знаешь, я никогда не верил до конца, что болен туберкулезом. И мне всегда казалось, что ты против моих встреч с девушками.

— Прости.

— Мне очень не понравился твой ночной визит в магазин к Джейн. Я понял, что дело нечисто. Знаешь, сейчас, когда ты мне все рассказал, я вдруг вспомнил. Я почти уверен, что она передала мне разговор с тобой, но я так напился, что забыл об этом. Тебе повезло.

— Она была обязана молчать. Если бы я знал, что она все разболтала, то не посылал бы ей чеки.

— Неприятно, когда тебя обманывают, да?

— Винсент, брось. Я заслужил любые твои упреки, но, с другой стороны, большинство страдающих гениев по жизни были неудачниками, и их творения дошли до публики только после смерти авторов. Пусть я чудовище, зато благодаря мне ты жив и добился огромного успеха.

— Ты не давал мне радоваться.

— Да, знаю. Я отвратителен, я противен самому себе. Но моя задача — уберечь тебя, поэтому мы и колесим через всю страну.

— Почему ты уверен, что меня хотят убить?

— Прормпс не однажды намекал на это, а сейчас у него есть все основания убрать тебя. Он понял, что ты не вернешься в «Новый Ренессанс». Сделать еще больше денег на твоем имени можно, только если ты будешь мертв. В любом случае он на это рассчитывал. Беспроигрышный вариант, говорил он. Мертвую звезду гораздо легче продвинуть на рынке, а насильственная смерть — вообще подарок. Ты мгновенно станешь легендой.

— Вряд ли он нас найдет.

— Он — бывший исполнительный директор крупнейшей в мире медиа-компании, свои люди найдутся у него везде, где протянуты электрические провода. Хочешь выйти?

— Нет. Не желаю, чтобы меня продвигали на рынке.

Мы пересекли границу штата Оклахома и остановились перекусить в «Макдоналдсе». Стоя в очереди, я заметил позади нас подростка в футболке с надписью «Извинения принимаются», надетой поверх трикотажной фуфайки с капюшоном. Обычный прыщавый мальчишка в кроссовках «Найк».

— Вон тот молодой человек пишет песни для твоей любимой группы, — сообщил я, показывая на Винсента.

— Врешь, — сказал подросток.

— Честное слово. Его зовут Винсент Спинетти. Можешь прочесть его фамилию на вкладышах к компакт-дискам.

— Что, правда? — выдохнул парнишка.

Винсент кивнул.

— Какие именно песни ты написал?

— «Пес по имени Пафос», «Бог прижался лбом к моему стеклу», ну и другие.

— Эти — самые здоровские.

— Спасибо.

— Просто из любопытства — а чем тебе нравится эта группа? — спросил я.

— Не знаю, — озадаченно протянул подросток. — Просто потрясная команда.

Подошла наша очередь. Дождавшись заказа, мы уселись на жесткие пластиковые стулья в зале для некурящих. Я занялся рыбным филе и только тут заметил, что Моника за последние несколько часов не проронила ни слова.

— Детка, ты в порядке? — встревожился я.

— Да, — ответила она, не поднимая глаз.

— Моника, что случилось? — Видеть ее нахмуренное лицо было для меня невыносимо.

— Ты обманывал меня.

— В чем?

— Ты продолжал мучить Винсента уже после того, как пообещал мне, что прекратишь.

— Ox. — Я не сразу сообразил, что, разговаривая с Винсентом в машине, выдал и этот секрет. — Я ведь объяснял, что Прормпс загнал меня в угол.

— Понимаю. Мог бы не таиться от меня.

— Прости. Я чувствовал себя ужасно, но считал, что это единственный шанс вытащить нас с Винсентом. Пожалуйста, прости меня. — Я легонько сжал ладонь Моники.

— Я прощаю тебя, — печально сказала она.

— Милая, мне очень жаль, что так вышло. — Я встал из-за столика, подошел к Монике и обнял ее. Мы поцеловались и вернулись к еде. Глядя на нас, Винсент улыбнулся.

После «Макдоналдса» я заполнил бензобак на заправке «Ситго», и мы опять двинулись на восток через Оклахому.

— Винсент, скажи Харлану то, о чем говорил мне на заправке, — попросила Моника.

— Вряд ли ему интересно, — отмахнулся Винсент.

— Мне очень даже интересно, — сказал я.

— Я говорил Монике, что весь проект и особенно его секретная часть изначально были созданы на неверной основе.

— Гм… Почему ты так думаешь?

— Прежде всего «Новый Ренессанс» исходит из принципа, что искусство и развлечение — одно и то же, хотя это совсем не так.

— Согласен. Перед нами как раз и стояла задача сблизить их.

— Вам следовало бы пестовать писателей и художников, а не телесценаристов и поп-композиторов.

— Наша аудитория — широкие массы. Писатели и художники уже не имеют того влияния на массового зрителя и слушателя, что раньше, их место заняли актеры, спортсмены и рэперы. Мы посчитали, что наиболее эффективный способ поднять уровень культуры — повысить качество произведений, которые преподносят публике наши звезды.

— Ты еще говорил про неестественность методов, — напомнила Моника.

— Да. Метод, с помощью которого вы искали потенциальных гениев, слишком неестественный, — продолжал Винсент. — Моя мать наткнулась на объявление в газете, а потом меня отобрали на основе телефонного собеседования. Настоящие таланты раскрывают не так.

— Идея была не моя.

— Ну и этот ваш секретный проект или эксперимент — называй как хочешь… Сплошная нелепость. Эксперименты ставят в науке, а в ней нет ничего от искусства. Вы ставили надо мной опыты и, словно в лабораторной работе, помещали в соответствующие условия, чтобы сделать из меня гения. Искусство должно развиваться органично, оно не терпит механической обработки и управления.

— Тогда скажи, почему наш эксперимент удался?

— Наверное, потому что индустрия развлечений — это серьезный бизнес, а бизнесом можно управлять. Как и людьми, в нем участвующими Только я бы не назвал эксперимент удачным.

— Почему?

— Я больше никогда не буду писать. Не думаю, что ты ждал такого итога.

К восьми часам вечера открытое пространство надоело мне до тошноты. Едва наш автомобиль пересек границу Арканзаса, мы свернули с дороги и остановились в отеле «Бест вестерн», записавшись под фамилией Плат. Пока Винсент и Моника устраивались в номере, я наполнил ведерко для льда и взял из торгового автомата три банки «кока-колы» по совершенно жуткой цене. Остаток вечера мы провели, глядя в телевизор. Винсент лежал на одной кровати, я и Моника — на другой, сбросив обувь на пол.

Телевизионный пульт я вручил Винсенту. В отеле имелось кабельное телевидение, в том числе канал «Живопись», но поскольку был понедельник, Винсент предпочел кетч-состязания на канале, круглосуточно транслирующем рестлинг. Я одобрил его выбор — в конце концов передача нас рассмешила. Борцы развлекали публику на славу.

Во время рекламной паузы Винсент начал переключать каналы и наткнулся на телесериал, снятый по его сценарию. Это была «черная» комедия под названием «Не все дома», посвященная обитателям психиатрической лечебницы. Винсент успел написать второй и третий сезоны, действие которых происходит соответственно в реабилитационной клинике и загородном санатории. Предполагалось, что место действия периодически будет меняться, чтобы зрители не теряли интереса к перипетиям судьбы основного персонажа — алкоголика, совершившего неудачную попытку самоубийства. Сериал получился одновременно смешным и умным и имел большой успех, отчасти благодаря исполнителю главной роли, любимцу американской публики Джошу Хартнетту. Меня разбирало любопытство, кто же будет писать сценарий после исчезновения автора первых трех сезонов.

Сериал закончился, и Винсент еще немного пощелкал кнопками, пока не остановился на новостях шоу-бизнеса. Шел репортаж о смерти Стивена: показали, как из дома выносят пластиковый мешок с телом. На пресс-конференции представитель полиции заявил, что это самоубийство. Голос за кадром поведал о блестящем исполнительском мастерстве Стивена в его последней роли, на экране мелькали фрагменты из «Нереальной женщины». Премьера картины в кинотеатрах была запланирована на среду. Мы решили обязательно сходить на фильм в первый же день, в каком бы городе ни оказались.

Посмотрев ночное шоу Дэвида Леттермана и вдоволь насмеявшись, мы пожелали друг другу спокойной ночи.

Рано утром мы позавтракали в кафе «Денни» и продолжили путь на восток. Ехали в течение примерно шести часов, а затем, уже в Теннесси, остановились на ленч, решив перекусить в небольшом семейном ресторанчике, названия которого я не запомнил.

За ленчем мы с Моникой вспомнили, что всегда хотели побывать в Грейсленде. Винсент тоже изъявил желание осмотреть дом Элвиса Пресли, и мы договорились заглянуть туда, раз уж все равно направляемся в сторону Мемфиса. Знаменитое поместье нашли не без труда, однако выяснилось, что по вторникам экскурсий не проводится. Этот факт не очень нас расстроил; мы жутко устали колесить по стране, а наши страхи по поводу встречи с дешевым наемным убийцей отступили. Настало время отдохнуть, поэтому мы решили сделать короткую остановку в Мемфисе.

Я не удержался от соблазна и выбрал нашим пристанищем «Отель разбитых сердец». Узнав, что в отеле есть специальные «тематические» номера, оформленные в определенном стиле, Винсент непременно захотел поселиться в люксе с названием «Пламя любви» и сказал, что лично за него заплатит. Я посоветовал ему поберечь деньги и сам забронировал для нас этот номер, зарегистрировавшись под фамилией Вулф.

Мы подивились аляповатой роскоши люкса, интерьер которого выглядел так, будто перед нашим приходом по нему носился пьяный херувим, на лету изрыгающий кровь. Алым в комнатах было абсолютно все; буйство красного цвета вызывало ощущение какой-то нездоровой, безумной романтики, навевая ассоциации с детской спаленкой Сатаны.

Несмотря на возможность бесплатно смотреть лучшие фильмы по кабельному каналу Эйч-би-оу, к вечеру телевизор нам изрядно надоел. Я предложил прогуляться, Моника и Винсент не возражали. На маленьком автобусе «Элвис-экспресс» мы добрались до Бил-стрит, знаменитой улицы блюзов (кстати, одного из развлекательных жанров), которую иногда также называли колыбелью рок-н-ролла.

После ужина в «Хард-рок кафе» мы исследовали прилегающие улочки и посетили пару-тройку клубов, где слушали музыку и заказывали любимые сорта пива. В одном из таких заведений Винсент отлучился в туалет, а у нас с Моникой произошел важный разговор. Он длился всего три минуты, так как по возвращении Винсента нам пришлось его оборвать.

— Как тебе здесь? — спросила Моника.

— Сам не знаю. В клубе мне нравится, но блюзовая музыка вызывает у меня непонятные чувства. Блюз заставляет меня грустить.

Мы с Моникой рассмеялись.

— Послушай, Винсент, — сказал я, — у нас есть к тебе предложение.

— Выкладывайте.

— Ты наверняка до сих пор злишься на меня за все, что я тебе причинил, и это вполне понятно.

— Я тебя простил.

— В самом деле?

— Да.

Я предположил, что великодушие Винсента связано с количеством выпитого пива «Коорс лайт», но меня это устраивало.

— Какое у вас ко мне предложение?

— Когда мы с Моникой обустроимся в собственном доме — правда, не знаю, где и когда, но как только это случится, мы хотели бы, чтобы ты жил с нами.

— Мне надо подумать, — улыбнулся Винсент. — Хотя, признаюсь, звучит заманчиво.

Мы подняли тост за будущее.

На следующий день мы пошли в «Супер Уол-Март» и купили Винсенту рубашки, брюки, белье и джинсовую куртку, поскольку он не менял одежды уже пять дней. Затем мы отправились в Грейсленд.

На лужайке перед домом мы увидели рождественскую сцену и огромную фигуру Санта Клауса с надписью на табличке: «Желаю всем счастливого Рождества! Элвис». Во время часовой экскурсии по особняку нам показали первый этаж, знаменитую комнату «Джунгли» и бильярдную. Повсюду пламенели пуансетии. У могилы Элвиса Винсент начал хихикать, а глядя на него, прыснули и мы с Моникой. Экскурсовод недовольно покосился на нас, и мне пришлось приструнить Винсента.

В тот день ничто не предвещало беды. Мы смеялись и вели себя как нормальные люди, будто Стивен и Вероника не погибли, будто Винсента долгие годы не подвергали пыткам. Мы старались не обсуждать эти мрачные темы, словно обычная семья.

Вернувшись в кроваво-красный люкс, мы удобно расположились на диване и стали смотреть специальный канал, по которому двадцать четыре часа в сутки крутили фильмы с Элвисом. Еду мы заказали в номер, а после ужина поехали в кинотеатр на фильм «Нереальная женщина». Премьера, назначенная на семь двадцать вечера, собрала полный зал ценителей хорошего кино. Винсент предпочел сесть на заднем ряду, и я подумал, что ему хочется понаблюдать за реакцией зрителей.

Ожидания оправдались: актерская игра Силвейна завораживала, он был создан для этой роли. В конце фильма, когда герой Стива расстается с девушкой, в зале со всех сторон слышались всхлипы и приглушенные рыдания.

Моника тоже тихонько плакала. На выходе из кинотеатра она обняла Винсента.

— Милый, это потрясающе красивая история, — шмыгая носом, проговорила она. — Ты — гений.

— Благодарю.

— Поздравляю. Мне очень понравилось, — сказал я и пожал Винсенту руку.

— Спасибо, что продал мой сценарий, — улыбнулся он.

— Спасибо, что написал его, — ответил я.

Когда мы вернулись в номер, Винсент как-то забеспокоился. Он пристально смотрел на нас с Моникой и всякий раз отворачивался, поймав мой или ее взгляд.

— Винсент, с тобой все в порядке? — спросил я.

— А что?

— По-моему, ты чем-то взволнован.

— Да просто подумал… Ребята, а не хотите отпраздновать выход моего фильма и чего-нибудь выпить? — мучительно краснея, произнес Винсент.

— Согласен, — кивнул я.

— Отличная идея, — поддержала Моника.

Я заказал в номер бутылку виски, которую тут же принесли, и втридорога купил в автомате банку «кока-колы» для Моники, так как она любила смешивать эти два напитка. Сам я предпочел виски с водой, а Винсент — неразбавленный со льдом.

За выпивкой мы обсуждали фильм. Великолепную картину не смогли испортить даже исполнители эпизодических ролей — знаменитый рэпер совершенно бандитского вида и «девушка месяца» из журнала «Плейбой». Моника преклонялась перед талантом Винсента и безудержно осыпала его похвалами. Такое внимание было ему очень приятно.

По прошествии некоторого времени бутылка опустела, и я заметил, что Винсент постоянно щурит один глаз.

— Ты чего подмигиваешь? — спросил я.

— Слишком долго носил линзы. Боль просто адская. Их давно пора снять, но это моя единственная пара, и мне некуда их положить — нет раствора.

— Хочешь, я съезжу куплю раствор?

— Нет. Дай мне ключи от машины. Я сам поеду.

Он знал, что я его не отпущу.

— Тебе нельзя садиться за руль, раз у тебя болит глаз, да и выпил ты больше моего. Я привезу раствор.

— Правда?

— Правда.

— А можно тогда я полежу здесь? Меня что-то подташнивает.

— Конечно. — Если на то пошло, мне и самому требовался раствор для контактных линз. — Моника, позаботься о Винсенте, ладно?

Жена отозвалась деликатной отрыжкой.

— Все ясно. Винсент, будь добр, пригляди за Моникой.

Мне пришлось объехать всю округу, пока я нашел открытый магазин, где продавался раствор. В отель я вернулся почти через час, около одиннадцати. Вставляя ключ в замок, я слышал, как за дверью поет Элвис.

В гостиной, где мы пили виски, никого не было. По телевизору шел фильм с Элвисом, почему-то на оглушительной громкости. На журнальном столике я заметил бутылку абсента, почти пустую. Мне сразу стало не по себе.

Я подошел к дверям спальни и увидел бледную плоть, колыхавшуюся в алых простынях. Зрелище до сих пор стоит у меня перед глазами.

Я смотрел не больше трех секунд, затем вернулся в гостиную, поставил флакон с раствором для линз, вытащил из бумажника и карманов все деньги и положил их на столик. В «бардачке» моего «вольво» оставалось еще предостаточно купюр.

Я не забрал с собой никаких вещей, просто ушел, и все. Сел в машину и уехал прочь, сперва по городскому шоссе, потом по автомагистрали, через весь штат, свободный и несчастный. Таким я остаюсь и шестнадцать лет спустя.

Меня зовут Харлан Джозеф Айффлердорф Четвертый. Мне пятьдесят девять лет. Мой отец работал в банке, мать преподавала в начальной школе. Я вырос в Сент-Луисе, штат Миссури, где жил более или менее счастливо. Когда мне было шестнадцать, умер мой отец. Я научился играть на гитаре и сколотил группу. Я мечтал прославиться и думал, что звезды живут лучше всех. Меня выгнали из колледжа за пьянство. Я повез свою группу в Калифорнию, но не добился успеха. Моя музыка была никому не нужна. Я стал писать статьи для музыкальных журналов. Мне предложили работу в «Новом Ренессансе», инновационной компании, которая задалась целью повысить уровень культуры в Америке. В мои обязанности входило определенным образом влиять на жизнь гениального ребенка, самого талантливого из всех отобранных детей, чтобы творческое вдохновение не оставляло его и он мог создавать шедевры, которые компания затем выгодно продавала. Я занимался этим пятнадцать лет, а потом гений обо всем узнал и соблазнил мою жену.

После этого я какое-то время ездил по стране, а затем вернулся в Сент-Луис. Целый год я прожил с матерью в большом доме, который ей купил. Мой брат с семьей жил вместе с нами. Я подружился с племянниками. Им нравились телесериалы, снятые по сценариям Винсента, и они наверняка недоумевали, почему их чудаковатый дядя выходит из комнаты всякий раз, когда видит на экране кадры одного из таких сериалов.

Я был совершенно готов к тому, что в любой день в городе появится человек, который меня убьет, хотя, должен признаться, мною по-прежнему владел ужас. Я вздрагивал по ночам, услышав, как хлопает дверца автомобиля. Я часто смотрел в щель жалюзи, проверяя, не маячит ли поблизости зловещая тень. Мне регулярно снились кошмары, в которых со мной расправлялись самыми зверскими способами.

Однако убийцы так и не пришли, и мой параноидальный страх начал постепенно ослабевать. Я снова стал жить под настоящей фамилией и обзавелся паспортом. Я осуществил свое давнее желание и уехал в Европу, благо финансы позволяли. Я жил в отелях Германии, Италии, Испании и Франции. Десять лет назад я обосновался в Лондоне, здесь живу и по сей день. Мой дом — «Трафальгар Хилтон»

Мать и брат с семьей каждый год приезжают ко мне, а я время от времени гощу у них в Сент-Луисе. Несмотря на расстояние, которое нас разделяет, я решил навсегда остаться в Лондоне. Я надеюсь умереть в этом самом отеле. Могло быть и печальнее — у Юджина О’Нила, к примеру, с гостиничным номером связано и рождение, и смерть.

Несколько лет я жил на деньги, которыми поспешно набил «бардачок» автомобиля в день нашего бегства. Их хватило надолго, так как я редко выходил куда-либо и радовался ощущению легкого голода. Позднее у меня появился стабильный источник дохода: в свет вышла моя книга. Я написал ее под псевдонимом Франц Зандлер. Книга представляла собой сборник биографий современных художников, писателей и других людей искусства. Мой издатель настоял, чтобы книга называлась «Жизнеописания наиболее знаменитых творцов II: Новое поколение». Ее громко рекламировали как продолжение монументального труда Джорджо Вазари. Идея была мне ненавистна, тем не менее она сработала; ежегодные тиражи позволяют мне жить в этом номере.

Над биографиями выдающихся творческих личностей я работал несколько лет, проводя почти все свои долгие, серые дни в библиотечных залах, продуваемых сквозняками. Каждая биография содержала сведения о детстве художника, образовании, личной жизни, препятствиях, трагедиях, пагубных пристрастиях, нервных и прочих болезнях. Желая сделать чтение как можно более занимательным, я детально описывал страдания и муки, которые переживали творцы. Хаим Сутин, например, жил в таком мерзостном запустении, что у него в ухе развелось гнездо клопов.

Я писал эту книгу, чтобы как-то заполнить время и придать смысл своему существованию. Преклонение перед людьми искусства определило выбор темы. По моему убеждению, творческие личности стоят неизмеримо выше любого руководителя компании, президента или царя, хотя в сравнении с большинством женщин все же являются существами низшего порядка.

Уже год и три месяца я работаю над другой книгой, которую предварительно назвал «Пытка для гения». Будет ли она опубликована, не знаю; главное для меня — ее закончить. Вы читаете эти строки — значит книга издана, если только вы не литературный агент или редактор и судьба моей рукописи зависит именно от вас. Факт издания книги стал бы для меня приятной неожиданностью, так как скорее всего раскупаться она будет плохо. Благодаря сочетанию смешного и грустного, комедии и драмы, глубокомысленности и непритязательности мое произведение трудно адресовать определенной читательской категории, а посему публикация может оказаться коммерчески рискованной. Блестящие творения Винсента Спинетти продвигали на рынок менеджер и агент с хорошими связями; в отличие от него мои интересы представлять некому. Агента, который продал права на «Жизнеописания знаменитых творцов II», я уволил. Поначалу он был моим единственным другом, потом я его возненавидел.

Напомню читателям, что все шестеро из тех, кто знал о необычных методах вдохновления Винсента, много лет назад письменно обязались хранить в тайне суть проекта до тех пор, пока жив хоть один из его участников. Действующие лица этой книги, включая меня и Винсента, уже умерли, в противном случае вы бы не узнали об их успехах, слабостях и причудах, ведь эта книга не могла быть легально издана. Таким образом, даже если моя рукопись будет опубликована (в чем я сильно сомневаюсь), ко времени ее появления на полках книжных магазинов мой прах уже истлеет.

Но пока что я еще дышу.

За последние шестнадцать лет я превратился в аскета. Это заметно и по моему внешнему виду: у меня строгая осанка, контактные линзы я сменил на очки в металлической оправе. Мои волосы поседели, я больше не зачесываю их назад и аккуратно укладываю набок. Я по-прежнему ношу костюмы, даже если не выхожу из номера. Иногда я надеваю костюм-тройку, оценив удобство такого предмета одежды, как жилет.

Все свое время, свободное от работы над рукописью, я отдаю чтению. Я читаю старые книги ушедших писателей, часто перелистываю Шпенглера и Манна, а если есть настроение — стихи Эдвина Арлингтона Робинсона. Я не хожу в кино и не смотрю телевизор, у меня нет стереопроигрывателя.

Я не улыбаюсь. Я разучился улыбаться. Я даже не хмурюсь. Мой рот просто находится на положенном месте. Он много зевает. В заведенное время я ложусь спать. Это мое единственное удовольствие. К сожалению, я всегда просыпаюсь.

Я больше не произношу слово «здравствуйте», говорю только «до свидания», зачастую невпопад. Я не утруждаю себя общением с людьми. Вопросы типа «Как поживаете?» или «Как дела?» я не удостаиваю ответом. Я вообще не выношу подобных вопросов.

Меня уже ничто не волнует. Мне все опротивело. Мое сердце остыло. Окаменело. Даже любовь к Монике в нем умерла.

Я ем, чтобы жить. Поначалу, осев в Лондоне, чтобы жить, я пил. Во время одного из запоев, совпавшего с острым приступом депрессии, я выкинул злую шутку. Просмотрев раздел тематических объявлений в газете, нашел телефон художника, искавшего работу, позвонил ему, представился владельцем бара и спросил, не согласится ли он расписать в нем стены. Я дал ему адрес реально существующего бара и назначил там встречу на следующий день. Я умолчал о том, что это убогое заведение — излюбленное место сбора махровых гомосексуалистов. Молодой художник так обрадовался заказу, что мне стало невероятно стыдно за свою выходку. Я представил, как он входит в бар, держа под мышкой папку с образцами работ, с изумлением видит вокруг себя танцующих мужчин в кожаных штанах и, заливаясь краской, понимает, что его обманули. Вскоре после этого я бросил пить и начал писать.

Я смирился с одиночеством. Я привык к саднящему чувству печали. У меня есть пистолет, но не хватает смелости им воспользоваться. Моя жизнь заключается в работе, и моя работа почти завершена.

В фильмах, особенно в комедиях, развязку сюжета часто показывают при помощи простого приема: за кадром звучит бодрая песня, а судьба каждого героя описывается в коротких титрах: одно-три предложения, и зрителю все понятно. Ранние примеры фильмов с такой концовкой — «Зверинец» и «Быстрые перемены в школе Риджмонт-Хай». Признаюсь, я тоже нахожу определенное удобство в использовании этого приема.

Я не стану укладывать судьбу Моники в три предложения.

Сразу после того как я покинул Мемфис, она позвонила моей матери и спросила, нет ли от меня новостей. Она звонила каждый день в течение нескольких недель. Когда я появился дома, мать заставила меня позвонить жене в Кентукки. Моника переехала туда к родителям.

— Привет.

— Господи, Харлан! Где ты был? Что делал?

— Катался.

— Почему ты уехал? — Голос Моники дрожал, она плакала.

— Увидел тебя и Винсента в постели.

— Я была пьяна. Очень, очень пьяна. Он тоже напился. Он вынудил меня. Он соблазнял меня всеми возможными способами, и в конце концов я не выдержала. Но секса у нас не было. Не было, я клянусь.

— Чушь. Я все видел.

— Он пытался, но у него ничего не получилось. Он импотент.

— Все равно ты хотела с ним переспать. Ты целовала и гладила его.

— Прости меня, Харлан. Пожалуйста, прости. Я себя ненавижу. Понимаю, оправдываться нет смысла, но я была не в себе. Это была не я.

— Я видел, как ты смотрела на него еще до того, как все случилось. Ты млела от него и все хвалила за фильм. Ты наверняка хотела его с самого начала. Неудивительно, что ты обрадовалась, когда я предложил ему жить с нами.

— Не говори так. Ты — любовь всей моей жизни. Эти несколько недель без тебя я провела как в аду.

— Мне тоже пришлось нелегко.

— Можно к тебе приехать?

— Где Винсент?

— Не знаю. Я отключилась, а когда проснулась утром, он уже исчез. Вы оба исчезли. Я очень испугалась.

— На столике были деньги?

— Да. Целая куча. Это ты оставил?

— Да. Он забрал раствор для контактных линз, за которым меня посылал?

— Нет.

— Я так и думал.

— Можно мне приехать?

— Нет. Я пока не готов увидеться с тобой.

— Когда будет можно?

— Не знаю. Вероятнее всего, я подам на развод.

Моника разразилась бурными рыданиями.

— Боже мой, нет, Харлан, прошу тебя!

— Ты совершила самый отвратительный поступок по отношению ко мне. Ты знала, как тяжело мне было опустить барьеры и поверить тебе, но я сделал это, ведь я думал, что ты отличаешься от всех остальных. Я ошибся. Любовь всей моей жизни пыталась переспать с мальчишкой, которого я считал сыном. Извини, такое не забыть. Твоя измена стоит у меня перед глазами.

— Харлан, пожалуйста! — рыдала Моника.

— Я не виню во всем только тебя. Думаю, одиночество предназначено мне судьбой.

Документы для оформления развода я выслал по почте. Монику я больше никогда не видел.

Осталось упомянуть еще об одном призраке прошлого.

Винсенту Спинетти тридцать восемь лет. Кто его отец, неизвестно. Его мать — шлюха. Он родился в Крэмдене, штат Иллинойс, и вырос в Кокомо, штат Индиана. В семилетием возрасте мать за деньги отдала его в распоряжение инновационной компании, специализирующейся на развлечениях. Главной целью компании была прибыль. В течение пятнадцати лет я манипулировал жизнью мальчика только потому, что один человек с непомерным честолюбием придумал безумную коммерческую схему и убедил других честолюбцев в том, что его идея великолепна. За эти пятнадцать лет Винсент создал немало произведений, которые звучали по радио, с успехом демонстрировались на теле- и киноэкранах страны. Предполагалось, что его творения поднимут культурный уровень американцев. Я склонен считать, что на короткий, очень короткий период они выполнили свое предназначение. К счастью, работы Винсента можно видеть и слышать и сегодня, они записаны на цифровые носители и всегда будут доступны любому желающему.

С той секунды, когда в Мемфисе моим глазам предстало невыносимое зрелище, я вычеркнул Винсента из своей жизни. Он ответил мне тем же. Тем не менее я часто думал о нем: жив ли он, где он, чем занимается, продолжает ли писать и ненавидит ли меня. Я не испытывал к нему ненависти. В глубине души мне хотелось с ним поговорить, но меня хватило лишь на то, чтобы, сидя в библиотеке, зайти в интернет и напечатать в строке поиска «Винсент Спинетти». Время от времени я также набирал имя моей бывшей жены. Поисковые машины ни разу не выдали мне сведений об их местонахождении, и я решил, что наши пути уже никогда не пересекутся.

Примерно год и три месяца назад я получил по почте письмо, что для меня большая редкость. Мой адрес на конверте указан не был.

Неделю спустя в дверной глазок я увидел Винсента. Он пришел и постучал, словно мы и не расставались тысячу лет назад.

Я открыл дверь. Лицо Винсента озарила широкая улыбка, глаза распахнулись, а брови поползли вверх. Я непроизвольно улыбнулся в ответ. Он мало отличался от того юноши, каким был в двадцать два года. На возраст указывала лишь намечающаяся лысина, заметная благодаря короткой стрижке. Черных волос все еще оставалось больше, чем седых.

За исключением прически, во внешности Винсента изменилась только одежда. На нем были мягкие черные мокасины, потертые джинсы, черная футболка, а сверху все то же длинное черное пальто из шерсти. Позади Винсента, держась за его штанину, стояла маленькая темноволосая девочка.

— Привет, Харлан. — Его голос остался прежним — теплым и усталым.

— Привет, Винсент. — У меня заколотилось сердце. Такого волнения я не испытывал очень давно.

— Ничего, что я зашел?

— Все в порядке, просто я… Пожалуйста, проходите.

Они вошли, и я закрыл дверь.

— Кто это? — Я указал на девчушку.

— Норма Джин Спинетти, моя дочь. Норма Джин, это мой бывший менеджер и старый друг Харлан.

— Здравствуй, Норма Джин, — сказал я. — У тебя красивое имя.

— Спасибо. — Девочка улыбнулась и продемонстрировала отсутствие переднего зуба. У нее были большие карие глаза.

— Мать хотела назвать ее в честь Мэрилин Монро, но я предпочел настоящее имя Мэрилин.

— Сколько тебе лет? — спросил я малышку, робко прятавшуюся за отца.

Она растопырила пять пальчиков.

— Восхитительный возраст, — сказал я. — Присаживайтесь. Выпьете чего-нибудь?

— Нет, спасибо, — покачал головой Винсент. Отец и дочь уселись на кушетку в комнате, которая выполняла роль гостиной. — Надеюсь, ты не против, что мы свалились тебе на голову. Я подумал, что телефонный звонок смажет впечатление от такой серьезной штуки, как наше примирение.

Я засмеялся.

— Как ты меня нашел?

— Через твоего издателя. Мне очень понравилась твоя книга.

— Спасибо. А как ты узнал, что ее написал я?

— Каждую неделю мы с Нормой Джин ходим в магазин и покупаем две книги, одну — мне, другую — ей. На прошлой неделе я увидел в витрине твою книгу, мне захотелось ее купить, а когда дома я открыл первую страницу, то был потрясен, прочитав посвящение мне. Я понял, что автор — ты.

Посвящение звучало так: «Винсенту Джайпушконбутму Спинетти. Прости, я виноват перед тобой».

— А ты пишешь? — спросил я.

— Нет. Работа и ребенок не оставляют времени. За последние несколько лет я не написал ни строчки. Иногда мне хочется сочинить что-нибудь, запечатать в пивную бутылку и бросить в залив, но я бросил пить, и у меня нет бутылок.

— В залив?

— Да. Мы живем на берегу Мексиканского залива, в маленьком городке Хакл, во Флориде. Я поселился там примерно через год после бегства. Это был первый город, который мне понравился, и я в нем остался. А как ты оказался в Лондоне?

— Та же ситуация. Выбрал город по душе. Приятно ощущать себя вдалеке от американской суеты.

— Ты никогда особенно не любил свою страну, — заметил Винсент.

— Дело не в этом. В наши дни жизнь везде одинаковая. Я постепенно склоняюсь к мнению, что здесь все так же, как в любом другом месте.

Норма Джин тихонько сидела и слушала наш разговор. Мне стало неловко, что я не уделяю ей внимания, и я спросил девочку:

— Ну а ты, Норма Джин, что делаешь?

Малышка наклонила голову и с опаской покосилась на меня. Винсент расхохотался и ласково взъерошил волосы дочери.

— Ничего, — наконец проговорила она.

— Гляди-ка, и я ничего. Здорово, правда? — сказал я и поинтересовался у Винсента, чем он зарабатывает на жизнь.

— Недавно устроился в кредитный союз. По большей части отвечаю на звонки и общаюсь с разгневанными клиентами. До этого пробовал работать на фабрике.

— Значит, ты не получаешь законные авторские гонорары?

— Нет. Я жил на свои сбережения, но боялся, что меня найдут, и поэтому не рисковал обращаться в банк.

— Я тоже. Интересно, мы еще можем получить эти деньги?

— Мне все равно. Для меня они грязные.

Я кивнул.

— Ты слышал о Прормпсе?

— Нет.

— Он умер.

— Правда?

— Правда.

Винсент усмехнулся.

— Ты чего? — не понял я.

— Он просил не говорить тебе, но теперь, наверное, уже можно. На похоронах Липовица он ко мне приставал.

Я засмеялся.

— Прямо на кладбище, посреди надгробных плит, — продолжал Винсент. — Он гладил меня по затылку и предлагал горячую ванну.

— Думаешь, ты один такой красавчик? В тот же день в лимузине он приставал и ко мне.

Мы оба расхохотались.

— Надо же, какой развратник, — сказал Винсент и обернулся к дочери. — Солнышко, хочешь посмотреть телевизор? Телик, как говорят в Англии.

Норма Джин подняла глаза на отца и кивнула.

— Не возражаешь, если она посмотрит мультфильмы? — спросил у меня Винсент.

— Нет, конечно. — Я пошел в спальню и включил телевизор.

Винсент привел девочку, она уселась на кровать, и я отдал ей пульт.

— Я буду рядом, ладно, солнышко? — сказал Винсент дочке.

— Ладно, — отозвалась Норма Джин.

Мы с Винсентом вернулись в гостиную, он лег на диван, а я сел в кресло.

— Харлан?

— Что?

— Ты на меня сердишься?

— Нет. Много лет я был зол на тебя, но потом простил, а когда увидел твою физиономию в дверной глазок, почувствовал настоящее облегчение. Я боялся, что тебя уже нет на свете.

— Я пришел, чтобы попросить прощения за свой поступок. Пожалуйста, прости меня.

— Знаешь, я много думал об этом и считаю, что мы с тобой квиты.

— Тем не менее я сожалею, — произнес Винсент.

— Я еще сильнее сожалею о том, что причинил тебе столько зла. Я получил по заслугам. И все-таки почему ты это сделал?

Винсент вздохнул и обхватил голову руками.

— Мне самому до сих пор не верится, что я мог на такое пойти. Это самый жестокий поступок в моей жизни. Вспомни мое состояние — я ненавидел весь мир и во всем винил тебя. Ненависть жгла мое сердце, вот я и решил, что отомщу тебе, а потом покончу с собой.

— Что же тебе помешало?

— Мне захотелось еще чуть-чуть пожить. Я прыгнул в автобус и уехал в Панама-Сити, ударился в загул, потратил уйму денег, а потом попал в Хакле и остался там насовсем. Вскоре я встретил мать Нормы Джин, и мне уже не хотелось умирать. Я женился.

— Вы и сейчас вместе?

— Нет, мы развелись. — Винсент подозрительно посмотрел на меня. — Эй, может, это ты исподтишка развалил мою семью?

Я не нашелся с ответом.

— Шутка, — засмеялся он.

Я покачал головой и улыбнулся.

— Наш брак был сплошной катастрофой. Мы очень любили друг друга, но моя жена оказалась сумасшедшей. В прямом смысле. Буйной сумасшедшей. К тому же баловалась наркотиками. Думаю, наркотики она любила больше, чем меня и дочь. Когда у меня резались зубы мудрости, она стащила почти все мои обезболивающие таблетки и слопала их вместе со своими дружками, такими же наркоманами. Я не мог находиться рядом с этой женщиной.

— Ты получил опеку над Нормой Джин?

— Да. К тому времени жену забрали в психиатрическую лечебницу, так что оформить опекунство было нетрудно. Мы с Нормой Джин остались вдвоем. Нам очень хорошо вместе. Я люблю ее больше жизни. — Винсент широко улыбнулся.

— Очень рад за тебя, — абсолютно не лукавя, сказал я. — Жаль только, что ты бросил писать.

— Человеку всегда приходится выбирать. По-моему, в молодости я написал на две жизни вперед, — проговорил Винсент и крикнул в сторону спальни: — Детка, ты в порядке?

— Да! — донеслось из комнаты.

— А еще я пришел сказать тебе, что примирился со всем, что ты мне сделал. Я искренне и от всего сердца тебя прощаю.

— Спасибо. Если бы еще я сам мог себя простить за то, что разрушил жизнь близких мне людей.

— Харлан, не казни себя так. Да, ты и прочие в «Новом Ренессансе» проявляли по отношению ко мне жестокую изобретательность, но каждый человек в этой жизни проходит через свой собственный ад, если ему отпущен достаточный срок. Ты говоришь о страдающих гениях, но разве страдают только они? А как же рабочий, который каждый вечер тащится домой, не в силах разогнуть спину? Или ребенок-калека, над которым издеваются в школе? Или старый одинокий вдовец? У меня не было отца, который бы меня бил или пытался изнасиловать. Мне никогда не приходилось выпрашивать деньги. Меня не отправляли воевать в чужую страну. Каждому отмерено свое количество мучений и пыток. По сравнению с другими мне еще повезло: по крайней мере я извлекал из своих страданий пользу; об этом заботился ты. Большинство людей не имеют такой роскоши.

Мы поведали друг другу все, что произошло с нами за последние пятнадцать лет. Рассказ Винсента получился гораздо длиннее, ведь у него была Норма Джин и история ее жизни. Я всего лишь написал книгу да изредка ходил в церковь.

В завершение беседы Винсент затронул еще одну тему, которая до конца дней уже не выходила у меня из головы.

— Харлан, есть еще одна причина, по которой я решился прийти к тебе.

— Какая?

— Я хотел спросить, почему ты не появился там, где тебя ждали после Дня Благодарения.

— Это ты прислал мне письмо?

— Да. Одно тебе, другое — Монике. Почему ты не приехал?

— Я недостоин ее.

— Почему?

— Все эти годы я был чудовищем. Я понимал, что творю зло, и продолжал его творить.

— Я ведь сказал, что прощаю тебя.

— Не важно. Я больше не могу ей доверять. Она была моей женой, самым близким мне человеком. Если я не верю ей, то кому же мне верить? Уж лучше сидеть здесь.

Мы замолчали. В соседней комнате по телевизору шел мультфильм.

— Ну? — нетерпеливо произнес Винсент.

— Что «ну»?

— Тебе не интересно, приходила она или нет?

— Не интересно.

— Ты уверен?

— Да. Спасибо за попытку помирить нас, но я сам выбрал такую жизнь.

— Никакой радости, сплошные разочарования, да?

Я кивнул.

— По крайней мере у тебя есть работа, верно?

Я опять ответил кивком.

— Все это замечательно, но я на собственном опыте убедился, что работу не уложишь с собой в постель по вечерам. Можешь любить ее сколько угодно, только вот взаимности ты не дождешься.

— Винсент, хватит.

— Извини. — Он улыбнулся и принялся безмятежно рассматривать потолок.

Я заметил, что Винсент стал выглядеть лучше, его лицо приобрело здоровый цвет.

— Что ты сейчас пишешь? — поинтересовался он.

— Ничего.

— Почему?

— Не знаю, о чем писать.

— И от этого еще сильнее чувствуешь свою никчемность?

— Угу.

— А почему бы тебе не написать про нас с тобой? Это же целая драма длиной в пятнадцать лет.

— Не могу. Мы все подписали контракт о неразглашении тайны. Я не имею права его нарушать.

— Тогда напиши книгу для себя.

— Не вижу смысла.

— Если тебе непременно нужно, чтобы книга дошла до читателей, найми агента, который продаст права на ее издание после твоей смерти.

— Почему ты сам не напишешь о нас?

— Я уже писал, помнишь? К сожалению, в моей книге все было неправильно, и, кроме того, я завязал с сочинительством.

Больше говорить было не о чем. Винсент сел и лениво потянулся.

— Ты точно не хочешь узнать про Монику?

— Точно.

— Понятно. Я искренне раскаиваюсь в том, что разрушил ваши отношения.

— Не твоя вина. В общем-то я никогда не верил в любовь.

— Ты вгоняешь меня в депрессию, — вздохнул Винсент. — Заставляешь чувствовать как тогда, в молодости.

— Извини.

— Да ничего.

Винсент встал, я тоже.

— Норма Джин, нам пора! — крикнул он.

Девчушка выключила телевизор и прибежала к отцу. Присев на корточки, Винсент подхватил ее на руки, она обняла его за худую шею.

— Спасибо, что разрешил нам прийти.

— Спасибо, что заглянули. Вы надолго в городе?

— Нет, улетаем сегодня вечером. Мне надо на работу.

Свободной рукой Винсент пожал мою ладонь. Рукопожатие было крепким.

— Харлан, я очень рад, что ты меня не ненавидишь.

— И я рад, что в твоем сердце нет ненависти ко мне, — сказал я и пожал маленькую детскую ручку. — Приятно было познакомиться, Норма Джин.

— Мне тоже, — ответила девочка. Я подумал, что смогу стать для нее кем-то вроде дяди, смогу навещать ее и посылать подарки, но потом решил, что этим лишь растравлю себе душу.

— Винсент, пообещай ее избаловать.

— Я бы с удовольствием, но у меня не так много денег.

— Все равно. Обещай, что найдешь способ избаловать ее до безобразия.

— Хорошо, постараюсь.

Я открыл дверь. Уходя, Винсент обернулся.

— Надеюсь, нам не придется ждать еще пятнадцать лет, чтобы встретиться снова. Мы могли бы съездить на рыбалку или еще куда-нибудь…

— Все может быть, — сказал я со смехом. Я знал, что этому не суждено случиться. Он тоже знал. Наша работа завершилась. Вдобавок мы оба понимали, что в следующие пятнадцать лет Норме Джин потребуется все внимание отца.

— Счастливо, Харлан.

— До свидания. — Я закрыл дверь и запер ее на замок.

С тех пор я не видел Винсента и не получал от него никаких вестей, за исключением короткой записки, которую нашел под дверью в ту же ночь. Это был сложенный вчетверо листок бумаги из гостиничного блокнота. Записка гласила:

В ту ночь, год и три месяца назад, я задумался, и мне стало очень грустно. Я представил себе другую вселенную, другой мир, где я и моя возлюбленная остались неразлучны. В этом мире я каждый день вижу ее улыбку, радую ее, обнимаю, целую, смотрю в карие глаза, признаюсь в любви и слышу в ответ то же признание. Вижу, как ее алые губы произносят слова «я тебя люблю». У нас бывают хорошие дни, плохие дни, но мы вместе. Нами овладевает печаль, но мы вместе. Мы не ходим в гости. Мы лежим на диване посреди сплошного беспорядка и смотрим телевизор. Нам тепло. Мы не боимся одряхлеть. Мы встречаем старость рука об руку.

Я сравнил этот мир с той вселенной, в которой живу. Здесь вечно идет дождь, я не знаю ни души и день за днем пью, закрывшись у себя в номере. Здесь я неделями молчу, думаю, и мысли причиняют мне боль. Чем она занята? С кем сейчас? Как провела этот день? Я сижу в углу комнаты под лампой, читаю и пишу. Меня утешает лишь сознание, что мир, из которого я себя вытащил, обречен. Этот мир катится в бездну, в нем утрачены человеческие ценности, и он постепенно превращается в одну безумную оргию, где единственными добрыми звуками служат стоны и вздохи сексуального наслаждения.

И вот я снова вижу иную жизнь, где у меня и моей возлюбленной есть дочь, и я с нетерпением жду праздника. Наша девочка словно светится изнутри, она — ангел. Если дочка плачет, мы берем ее на руки, она смеется и забывает причину слез. Мы оберегаем ее, а она дарит нам ощущение покоя и счастья. Мы очень волнуемся за нее и готовы отдать жизнь ради того, чтобы с нашей малышкой не случилось ничего плохого. Каждый вечер мы укладываем ее в кроватку и, подтыкая одеяльце, говорим: «Спокойной ночи, солнышко». Она не ведает, что такое корпоративная олигархия, да ей это и не нужно.

В реальном мире я ношу хорошие костюмы, чего, впрочем, никто не ценит, а заводить детей мне уже поздно. Я размышляю о том, какую радость мне доставил визит старого друга, талантливого писателя, которого я некогда знал. Мы с ним пытались возделывать мертвую землю, но у нас ничего не вышло.

«Мужчины, занятые обсуждением достоинств Памелы Андерсон, то входили в комнату, то выходили из нее. Я нашел мальчика, который дал нам надежду. Я связал его по рукам и ногам веревками из волос блондинки и брюнетки. Я устраивал пытки для гения и делал это мастерски. Его страдания и муки я продавал в Голливуд». Яркие слова. Слова — все, что у меня есть. Я перенес их на бумагу.

В ту ночь я представлял себе другую вселенную, где существуют счастье и любовь, жена и дочка, летнее тепло и покой. Потом я думал о месте, которое для себя выбрал, и о том, что моим единственным ребенком можно считать лишь написанную мной книгу, и в эту самую минуту мне захотелось создать что-то еще.

Мною овладела печаль, и у меня зародилась идея новой книги. Я вынашивал ее не девять, а целых пятнадцать месяцев и в конце концов исторг из себя. Возможно, ее, как новорожденного младенца, омоют от крови, завернут в обложку и выставят в витрине. С другой стороны, этот ребенок может родиться мертвым, и о нем буду знать только я, да и то лишь пока жив мой разум. Не важно. Главное, что я освободился от бремени, а раз я свободен, то теперь, с позволения судьбы, отправлюсь на поиски моей женщины из другой вселенной. Я найду ее и скажу, что она — муза, спасшая нечестивца, что благодаря ей я примирился с собой и теперь знаю, как закончить это послание к миру.

Я вновь обрету способность любить. Среди всех женщин мира, достойных и падших, я найду ее, мою судьбу. Я сяду в самолет и в полете с бьющимся сердцем буду смотреть в окно. Я спрыгну с трапа, ударюсь о землю и поднимусь на ноги возрожденным. Я отыщу мою любовь и буду обожать ее каждой клеточкой своего тела. Я написал эту книгу и, значит, смогу любить до тех пор, пока страдающее солнце не закатится над миром, чтобы не всходить уже никогда.