Маленький городок Венок-Сюд, находящийся в центре Англии, несколько лет тому назад был местом одного трагического происшествия. Дело было в пятницу, 10 марта 184* года. В середине дня старый дилижанс въехал на одну из главных улиц этого города, повернул налево, и – остановился перед гостиницей «Красный лев». Мистрис Файл, хозяйка гостиницы, очень деятельная, живая и услужливая женщина появилась в дверях, чтобы принять гостей, приехавших в дилижансе. На этот раз из кареты вышла только одна молодая женщина с небольшим чемоданом. Взглянув на приехавшую, мистрис Файч была поражена ее миловидностью.

– Вы желаете здесь остановиться, сударыня? – Спросила ее Файч.

– Да, я остановлюсь у вас, но только на очень короткое время, чтобы позавтракать, – ответила путешественница, тон и манеры которой говорили о том, что она принадлежит к хорошему обществу.

Мистрис Файч помогла ей выйти из экипажа и проводила до двери гостиницы.

– Вы издалека приехали, сударыня? – начала снова мистрис Файч. – Вероятно, вас сильно растрясло в дилижансе. Отдохните немного, а я пойду и распоряжусь завтраком.

– Хорошо, – ответила гостья, направляясь между тем за хозяйкой, которой провела ее в свою гостиную и, усадив в кресло, поспешила пойти, чтобы распорядиться на кухне.

Оставшись одна, путешественница развязала ленты соломенной шляпы и расстегнула свое пальто.

– Будьте настолько любезны сказать мне, могу ли я найти здесь меблированную квартиру? – Спросила она вошедшую мистрис Файч.

– Вы желаете меблированную квартиру? Хотя они, по всей вероятности, и не все заняты, но ведь, мы, сударыня, живем в очень маленьком городке, где их всегда немного, – отвечала мистрис Файч, – впрочем, здесь есть вдова Гульд, которая на днях просила меня присылать к ней квартирантов. У нее вам будет хорошо, тем более, что мистрис Гульд чрезвычайно честная и степенная особа. Если вам угодно, я могу сейчас послать узнать, есть ли у нее свободная квартира.

– Не беспокойтесь, пожалуйста, я сама могу отправиться и разузнать, а если она уже занята, поищу другую.

Окончив свой завтрак, она обратилась к хозяйке с такими словами: – «Благодарю вас за вкусный завтрак, я совершенно теперь сыта и могу отправиться посмотреть квартиру; не можете ли вы постеречь мой чемодан?»

– С большим удовольствием, – ответила хозяйка, – но позвольте прежде узнать вашу фамилию?

– Мистрис Крав! – Ответила путешественница.

– Если вам угодно, мистрис Крав, я могу вам указать дорогу до дома вдовы Гульд?

– Укажите, если только вас это не затруднит.

Разговаривая, они вышли на улицу, на которой Файч указала дом вдовы Гульд. Сама вдова Гульд – маленькая и невзрачная женщина – показалась в дверях и попросила незнакомку войти.

Войдя и осмотрев квартиру, мистрис Крав решила оставить ее за собою, так как нашла ее подходящею во всех отношениях.

– Быть может, вам будет почему-либо неприятно или неудобно, если я размещусь у вас… Я нездорова, – сказала мистрис Крав.

– Н… нет, я не думаю, чтобы это могло помешать мне, – запинаясь ответила вдова Гульд, – вероятно, у вас будет своя прислуга, сама же я не в состоянии ухаживать за вами.

– Конечно, у меня будет своя горничная, – ответила мистрис Крав и, выслушав требуемые условия, она оставила квартиру за собой с платою помесячно; вернулась затем в гостиницу, заплатила там по счету и просила перенести ее чемодан в дом вдовы, где уже ею был заказан чай.

Придя в свое новое жилище, она нашла все в порядке: камин был затоплен, чай приготовлен и постель постлана. Обрадованная сдачею квартиры на несколько месяцев, вдова Гульд заботливо приготовила все нужное для своей новой квартирантки, даже положила на стол около чайника еженедельный журнал, получаемый из Большого Венока.

Когда чай был окончен, мистрис Крав позвонила. На звонок в комнату вошла сама хозяйка и начала мыть и убирать чайную посуду со стола.

– Не торопитесь убирать со стола, а лучше присядьте и скажите мне, пожалуйста, кто у вас доктора в Венок-Сюд?

– Два брата Грей, сударыня, мистер Джон, и мистер Стефен, – ответила вдова.

– Как Грей? – Как бы удивляясь, возразила мистрис Крав.

– Был еще третий брат, но он умер в прошлом году. Джон и Стефен Грей прекрасные люди и у них большая практика, да и отец и дядя их пользовались здесь общим расположением.

– Неужели в таком значительном городе, как Венок-Сюд, нет других докторов? – Спросила – с удивлением приезжая.

– Венок-Сюд не очень давно стал таким большим городом, сударыня. Братья Грей здесь очень любимы и уважаемы и помощь их совершенно достаточна для здешних больных. Впрочем, здесь есть еще один доктор – г-н Карлтон.

– А кто он такой?

– Я, право, хорошо не помню, откуда он приехал; думаю, что из Лондона. Приехал он сюда несколько месяцев тому назад, поселился на окраине города и соперничает с братьями Грей. В особенности он прославился в девятом квартале Монтикюля. Он настолько богат, что завел даже себе кабриолет.

– Что вы говорите? – Переспросила мистрис Крав.

– Я говорю, у него есть кабриолет, то есть щегольский экипаж в одну лошадь. У братьев же Грей никогда ничего подобного не было. Они обыкновенно ездят в совершенно простом экипаже. Многие думают, что Карлтон с большими средствами, а другие говорят, что он просто хочет таким казаться.

– Но как доктор – он хорош?

– Некоторые предполагают, что он даже способней братьев Грей, но, как мне кажется, при оценке следует вспоминать пословицу: «Новая метла метет чисто». Мистер Карлтон поселился здесь совсем недавно и, желая приобрести практику, прикладывает всевозможные старания, чтобы доказать свое искусство.

Это замечание заставило мистрис Крав улыбнуться.

– Но чтобы показать искусство, не нужно ли быть способным? – Возразила она после минутного молчания.

– Вы совершенно правы, – начала вдова немного подумав. – Я право не знаю, до какой степени простираются его способности, но знаю только одно, что он здесь любим. Вот, например, в Монтикюле есть одно семейство, в котором он бывает довольно часто. Это семейство капитана Шесней, одного старого дворянина. Оно переехало сюда очень недавно и члены, его составляющие, по слухам, люди очень гордые и необщительные. У капитана три дочери, из которых средняя замечательная красавица, старшая уже пожилая девушка, а младшая совсем еще ребенок. Мистер Карлтон их часто посещает, потому что сам капитан почти постоянно болен и… Ах, Боже мой, что с вами, сударыня?

Восклицание это, не относящееся к рассказу вдовы Гульд, было вызвано переменою с мистрис Крав, которая вдруг побледнела как смерть и без чувств откинулась на спинку кресла. По природе мистрис Гульд была большая трусиха и вообще очень нервного темперамента. С испуганным видом она приподняла голову больной, которая все еще не могла придти в чувство. Испуганная мистрис Гульд бросилась бежать, оглашая дом своим криком, быстро спустилась с лестницы, выбежала на улицу, перешла на другую сторону, и ворвалась в кухню соседнего дома.

– Ради Бога, пойдемте со мной: моя новая квартирантка при смерти, – закричала она двум женщинам, которые спокойно сидели там, и, не ожидая ответа, быстро вышла. Одна из этих женщин, встревожившись, приподнялась, а другая преспокойно продолжала мешать уголья.

– Не путайтесь, Юдио, – сказала она, вы не знаете мистрис Гульд. – Если щетка падает на пол, то она уже кричит.

Впрочем, вы можете пойти и узнать в чем дело. Юдио поспешно вышла. Это была молодая женщина с большими черными глазами, темными волосами и очень бледным цветом лица. Возвратясь домой, вдова Гульд схватилась за первое попавшееся перышко, слегка подпалила его кончик и поднесла к носу больной.

– Что вы делаете? – Воскликнула Юдио, входя, – неужели вы хотите этим привести ее в чувство? Все это вздор и пустяки! Дайте лучше стакан свежей воды. – Юдио поспешно смочила больной лицо и руки холодной водой и мистрис Крав, благодаря этому, вскоре пришла в себя. Вдова следила за больной очень спокойно и, убедившись наконец, что ей немного лучше, воскликнула, заливаясь слезами: «Я не могу владеть собою, когда вижу страдающего человека».

– Не плачьте, – сказала слабым голосом мистрис Крав; с некоторых пор я стала очень слаба и склонна к обморокам; мне следовало вас об этом предупредить, а я и забыла. Потрудитесь открыть мой чемодан и передать мои письменные принадлежности.

– С удовольствием, сударыня, – ответила вдова, и, моментально исполнив просьбу своей квартирантки, прошла с Юдио в кухню.

– Не уходите, – умоляла она Юдио, – ведь, она может снова лишиться чувств. Оказывается, она подвержена этим припадкам, и я ни за что на свете не решусь остаться с ней одна. Ну, что вам стоит побыть со мной, тем более, что теперь вы совершенно свободны.

– Хорошо, я останусь с вами, только пойду предупрежу об этом Маргариту и, кстати, возьму свою работу. – С этими словами Юдио вышла. Переговоривши кое о чем с Маргаритой, она взяла все нужное и поспешила к вдове Гульд. Придя к ней, Юдио присела к столу и принялась за работу, не переставая думать о больной. – Кто она такая? – Спросила Юдио.

– Она совершенно мне незнакома. Это мистрис Файч привела ее ко мне.

– Она очень молода. Как вы думаете, она замужем?

– Замужем! – Едко ответила вдова. – На руке венчальное кольцо; надо предполагать, что не девушка.

– Быть может это вовсе и не венчальное кольцо. Если она замужем, где же ее муж? Зачем она сюда приехала? – Продолжала спрашивать Юдио.

– Право не Знаю, почему она попала сюда. Она уже расспросила у меня про здешних докторов… – Это она звонит, – перебила Юдио, – должно быть надо подать ей свечи.

– Не думаю, потому что свечи на камине и она сама их хотела зажечь.

Запечатанное письмо лежало на столе, когда вошла мистрис Гульд в гостиную.

– Потрудитесь отправить это письмо, – начала больная, я не думала приглашать доктора ранее завтрашнего утра, но, чувствуя такую усталость и слабость, вынуждена попросить его сегодня.

– С удовольствием исполню вашу просьбу, сударыня, – сказала вдова, – тем более, что братья Грей живут в близком соседстве с нами. Надеюсь, что с вами больше не случится обморока.

Мистрис Крав улыбнулась на это замечание, а сама вдова Гульд нервно потирала руки.

– Но я, право, боюсь напутать вас вторым обмороком. Обыкновенно в таких случаях я принимаю лекарство, которое мне очень помогает, но, как нарочно, его у меня нет. Поэтому-то мне и необходимо посоветоваться с доктором. – Это ваша дочь приходила сюда? – Спросила затем мистрис Крав. – Какая она миленькая.

Вопрос этот сильно оскорбил самолюбивую мистрис Гульд. Она имела претензию казаться еще очень молоденькой, между тем как Юдио было уже тридцать два года.

– Нет, это не моя дочь!.. У меня не было детей. Эта девушка – Юдио Форт, сестра соседской служанки. Теперь она без места и хозяйка сестры позволила ей пробыть несколько дней у меня. Я сейчас попрошу ее отнести ваше письмо к доктору, – сказала вдова. Вслед затем она взяла письмо и вышла из комнаты, совсем не обращая внимания на адрес. Увидя это, мистрис Крав вернула ее и спросила: «Знаете ли вы, на чье имя оно адресовано?»

Мистрис Гульд остановилась, посмотрела на надпись и, с трудом без очков разбирая почерк, вскрикнула: «Как сударыня! Это… это к мистеру Карлтону?»

– Да. Почему же нет? – Сказала мистрис Крав, в свою очередь удивленная восклицанием

– Ведь братья Грей вполне надежные люди, сударыня.

– Да разве Карлтон не пользуется такою же известностью, как и братья Грей?

– Нет, сударыня, я этого не говорю, но у братьев Грей гораздо больше практики.

– Когда мы вечером говорили про здешних докторов, я тогда решила пригласить мистера Карлтона, потому что, как мне кажется, следует всегда поощрять новичков. Впрочем, если вы имеете что-либо относительно мистера Карлтона…

– Нет, сударыня, я ничего не знаю про него плохого, но обыкновенно рекомендую братьев Грей. Что касается меня, я из числа пациенток мистера Джона Грея и, в случае необходимости всегда обращаюсь к нему за советом, а прежде меня лечил его отец. Впрочем, я сейчас пошлю ваше письмо к мистеру Карлтону.

– Пожалуйста, поторопитесь. Мне хотелось бы его видеть сегодня вечером.

Вдова Гульд спустилась в кухню, где-то на шкафу отыскала свои очки и с помощью их прочла адрес.

– Смотрите! – Воскликнула она, – вот так штука! Мистеру Луи Карлтону. Каким образом она знает его имя? Я ей не могла сказать, так как и сама не знала его имени. Должно быть она себя чувствует действительно плохо, что посылает за доктором, – добавила вдова. – В самом деле она, кажется, не совсем здорова. Сходите, милая Юдио, с этим письмом к доктору Карлтону.

– С удовольствием, – ответила услужливая Юдио, надела шляпку, платок и вышла из комнаты.

– Я сама бы исполнила это поручение, но мое присутствие здесь необходимо, – прибавила вдова.

Квартира мистера Карлтона находилась на окраине города. Это был белый дом очень красивой архитектуры, с. галереей, окруженной железной решеткой. Поднявшись по лестнице, Юдио позвонила. На звонок в дверях появился ливрейный лакей.

– Мистер Карлтон дома? – Спросила Юдио.

– Вы пожаловали к нему за советом? – Спросил лакей с важным видом.

– Да.

– Тогда, сударыня, потрудитесь пойти и позвонить у двери его кабинета с противоположной стороны, – сказал он, показывая влево от себя.

Подойдя к двери указанной комнаты, Юдио прочла надпись: «кабинет консультаций» и вошла в дверь.

Мальчик в ливрее лежал на лавке, что-то насвистывая.

– Кто там? Что вам угодно? – Спросил он.

– Мистер Карлтон дома?

– Нет, их дома нет-с.

– Нельзя ли его отыскать. Вот это письмо необходимо ему сейчас же передать. Одна особа непременно желает его видеть сегодня вечером.

– Боюсь, что желание этой особы не будет исполнено,

– ответил с усмешкою мальчик, – так как мистер Карлтон еще с утра уехал в Лондон.

– В Лондон? – Повторила Юдио. – Когда же он вернется? – Не ранее двух или трех дней, – продолжал мальчик, – отвечая ей серьезно. – Его отец, – продолжал он, – доктор Карлтон, опасно болен.

– Тогда потрудитесь передать ему по приезде, – сказала она, отдавая письмо в руки.

Возвращаясь от доктора, Юдио встретила мистрис Файч.

– Куда так спешите? – Спросила ее мистрис Файч.

– Иду домой, сейчас была у Карлтона, но его нет дома; он, как говорит прислуга, уехал в Лондон к отцу.

– Да, сегодня утром он проехал на станцию Большой Венок. А разве ваша квартирантка заболела?

– Да ей что-то не по себе; после чая ей сделалось дурно, поэтому она и послала за доктором.

– Почему же мистрис Гульд послала за Карлтоном, а не за одним из братьев Грей?

– Сама мистрис Крав просила пригласить мистера – Карлтона.

– Послушайте, Юдио, если мистрис Гульд будет в чем-либо нуждаться, то потрудитесь прислать ко мне. Для такой милой и симпатичной особы, как мистрис Крав, я готова все сделать. Поговорив еще кое о чем с мистрис Файч, Юдио направилась в дом вдовы Гульд.

– Ах, Юдио! Наконец-то вы пришли. Скажите, что мне делать с бальной? Она опять чувствует себя очень нехорошо, – сказала вдова, обращаясь к Юдио.

– Как! Ей опять плохо?

– Да, плохо; где же Карлтон?

Юдио, ничего не отвечая, поспешила к больной. Мистрис Крав сидела в кресле с распущенными волосами и болезненно стонала. Юдио старалась ее успокоить.

– Смотрите, не упадите, сударыня, – сказала Юдио, – облокотитесь лучше на меня и все, Бог даст пройдет.

– Скоро ли придет мистер Карлтон? – Спросила мистрис Крав, откинув голову на плечо Юдио.

– Мистера Карлтона нет в Венок-Сюд. Он уехал в Лондон.

– В Лондон!.. – повторила больная и застонала еще сильнее.

– Чего вы так беспокоитесь, сударыня? Ведь все здешние доктора вам люди совершенно посторонние, и я уверена, что вы будете совершенно довольны одним из братьев Грей. Прошу вас лишь об одном: не отчаивайтесь. Мы постараемся устроить все как можно лучше.

– Я не в состоянии платить двум докторам, – едва слышно проговорила больная.

– Да зачем же вам платить двум, когда вас будет лечить один. В данную минуту, за отсутствием мистера Карлтона, советую вам обратиться к мистеру Грею, а когда приедет Карлтон, тогда мистер Грей передаст вас ему, конечно, рассказав подробно о ходе вашей болезни. Теперь же надо, во-первых, не теряться, а во-вторых, немедленно послать за одним из братьев Грей.

– Нет, я не хочу доктора Грея, – начала больная, – я их не люблю и видеть их не хочу.

– Следовательно, сударыня, вам что-либо наговорили про них, если вы так настойчиво требуете того, чтобы их не приглашать.

– Да мне сказали, что они далеко не хорошие доктора.

– Как! Братья Грей не хорошие доктора?

– Но знаете ли, мне теперь гораздо лучше и я, как мне кажется, сейчас засну.

Усадив больную в кресло, Юдио и вдова Гульд спустились в кухню, где не успели пробыть и пяти минут, как по всему дому раздался страшный крик. Юдио поспешно побежала в спальню и тотчас же спустилась снова вниз со следующими словами: «Пошлите скорей за доктором Греем, ей опять Нехорошо».

– Но ведь она не хочет никого из них.

Не мне же, право, платить доктору за визит.

– Как вам не стыдно говорить о таких пустяках, если ее жизнь находится в опасности. Сейчас пойдите к ней в комнату, а я схожу за доктором, – сказала Юдио, и с этими словами быстрыми шагами направилась к дому доктора Грей. Придя к Стефену Грею, она прошла прямо в лабораторию, где увидела молодого человека, лет 17-ти, с очень выразительным лицом и приятной улыбкой. Это был Фредерик Грей, единственный сын Стефена Грея.

– А, это вы, Юдио? – Воскликнул он.

– Да, я. Скажите, дома ли доктор?

– Папа дома, а дяди Джона нет.

– Мне необходимо видеть одного из них, как можно скорее.

– Сейчас приведу, – сказал он и направился в кабинет за отцом.

– Не зуб ли опять хотите выдергивать, Юдио? – Спросил Стефен Грей, входя в лабораторию.

– Нет, не зуб; мне бы хотелось поговорить с вами наедине.

Фредерик вышел из лаборатории и запер за собою дверь, а Юдио очень подробно рассказала Грею о мистрис Крав.

– Юдио, – сказал Стефен Грей, – я предпочитаю не лечить клиентов мистера Карлтона, а то, пожалуй, нас сочтут слишком завистливыми, чего я вовсе не хочу.

– Из ваших слов, доктор, я заключаю, что эта несчастная особа должна умереть, не получив помощи.

– Зачем умирать?

– Но я вас предупреждаю, что она умрет, если кто-либо из вас не поможет ей избавиться от этих мучительных страданий. Мистер Карлтон приехать к ней не может, так как он в Лондоне.

– Ну, хорошо, я пойду с вами, – сказал он после некоторых размышлений. – Она молодая женщина, говорите вы? А где же ее муж?

– Он где-то путешествует.

– Фредерик, – обратился он к молодому человеку, – когда дядя Джон вернется, скажи ему, что я у вдовы Гульд. Ее новая квартирантка что-то заболела.

Юдио ушла вперед доктора и каково было ее удивление, когда, войдя в комнату больной, она увидела ее за письменным столом.

– Вам теперь лучше, сударыня? – спросила Юдио.

– Наоборот, мне хуже. Все это случилось так неожиданно, что я немедленно должна предупредить одну мою подругу, – сказала мистрис Крав, запечатывая письмо. – Потрудитесь опустить его в ящик, – добавила она, передавая Юдио.

– Сейчас, сударыня, но вряд ли оно пойдет сегодня с почтовым поездом.

– Это безразлично. Вы только потрудитесь опустить его в ящик, а затем я думаю все же пригласить одного из братьев Грей.

– Мистер Стефен Грей сейчас придет. Да вот и он звонит, – сказала Юдио, и вышла с письмом в руках, читая адрес: г-жа Шмит… Лондон.

– Как вы думаете, мистер Стефен Грей, почтовый поезд уже ушел в Лондон? – Спросила Юдио, встретив доктора на лестнице.

– Если поспешите, то поспеете, осталось ровно 4 минуты до прихода поезда, – сказал он, посмотрев на часы.

Войдя в комнату мистрис Крав, он подошел к ней, протянул руку и посмотрел на нее своими добрыми и честными глазами. Мистрис Крав взглянула на доктора заплаканными глазами и чуть слышно сказала:

– Я страдаю, я страшно страдаю, доктор, неужели я умру?

– Вы умрете быть может лет через 50 или 60, но никак не теперь. Сядем и поговорим спокойно.

– Как вы добры, и как я вам благодарна, доктор. Но прежде, чем говорить, позвольте предупредить вас, что я пациентка мистера Карлтона. Но так как его в данную минуту нет в Венок-Сюд, то я решилась обратиться к вам за советом. Притом здесь я совершенно никого не знаю, а об мистере Карлтоне я знаю от одних друзей.

– Отлично. Значит до возвращения мистера Карлтона я буду вас наблюдать, а затем передам ему. Вы здесь одни?

– Добавил он.

– Да, к несчастию, одна. Сейчас написала моей подруге, чтобы она как можно скорей приехала ко мне.

– Ваш муж путешествует?

– Да.

– Помогите мне, – обратился доктор к входящей Юдио.

– Мистрис Гульд не может считаться помощницей. Да, кстати, где она?

– Мистрис Гульд сидит на лестнице, закрыв уши руками.

– Хорошо. Сейчас вы пройдите к больной, а я пойду к мистрис Гульд. – сказал доктор.

– Мистрис Гульд, вы знаете дом Грота? – Спросил доктор, обратясь к вдове.

– Конечно, знаю, сударь, как бы простонала вдова, подымаясь со ступеньки. О, сударь, я очень испугалась.

– Если знаете, так отправьтесь туда и спросите там мистрис Хюттон и скажите ей, что я прошу ее придти сюда.

Обрадованная тем, что ей можно было удалиться от больной, мистрис Гульд очень скоро дошла до дома Грота и, не найдя там мистрис Хюттон, привела другую женщину, очень небольшого роста, притом весьма полную, с узенькими глазами и седыми волосами.

– Кто вас прислал сюда, мистрис Пеперфли? – Спросил Стефен Грей, увидев ее перед собой.

– Я пришла… сударь, – едва решилась проговорить она, продолжая низко приседать. – Вы прислали за мистрис Хюттон, но ее нет. Сегодня утром за ней прислала из Монтикюля мистрис Жильберт.

– «Прошу Вас как следует исполнять вашу обязанность. Если же я что-либо за вами замечу, знайте, никогда не приму вас больше на мою практику. – Заключил он и велел ей раздеться и идти к больной.

Всю ночь все в доме вдовы Гульд были страшно взволнованы. Наутро же в доме царствовала полнейшая тишина и спокойствие, а мистрис Пеперфли в наилучшем расположении духа укачивала маленького ребенка, завернутого во фланель.

– Ну что? Как себя чувствует мистрис Крав? – Спросила Юдио у доктора, которого вышла проводить в переднюю.

– Она чувствует себя как нельзя лучше. Смотрите, Юдио, следите за мистрис Пеперфли. Через два часа я снова зайду к. вам, – добавил он и вышел в переднюю дверь. Юдио осталась у постели больной.

– Как это случилось, Юдио, что вы до сих пор здесь? – Спросила мистрис Крав, проснувшись после долгого сна, – я предполагала, что вы у кого-нибудь на должности.

– Нет, сударыня, я теперь без места и пока живу у моей сестры, служащей горничной в соседнем доме, у мисс Женкинсон. Вот уже пошел 11-й год, как она живет у них.

– Следовательно, вы теперь свободны, Юдио?

– Да, совершенно свободна, сударыня.

– Я так должна благодарить Бога, что Он вас послал ко мне в самые тяжелые минуты моих страданий. Когда я вас увидела, мне как-будто стало легче. Мне кажется, что вы уже привыкли ходить за больными.

– Как же не привыкнуть, сударыня, когда на последнем моем месте мне пришлось ходить за одной больной ровно четыре года. Она долго болела, очень много страдала и скончалась три недели тому назад, поэтому-то я теперь и без места.

– По ней вы носите траур?

– Да, сударыня, я ее очень любила, я охотно ходила за ней, она была тяжело больна и много страдала. Мистер Стефен Грей ездил к нам каждый день до самой ее смерти. – Говоря это, Юдио заплакала, мистрис Крав пристально посмотрела на нее.

– Юдио, сказала она, вы хорошая и преданная женщина. Скажите, куда положили мой саквояж?

– Он в шкафу сударыня.

– Потрудитесь его отпереть. Ключи в боковом кармане. В мешке вы найдете медальон с жемчугом.

Достав из чемодана, Юдио подала его мистрис Крав. Это была прелестная вещь из голубой эмали, окруженной жемчугом. Медальон этот был приделан к хорошенькой золотой цепочке, и мог надеваться как ожерелье и как браслет.

– Возьмите его себе, Юдио, – сказала больная.

– О, сударыня!..

– Внутри лежат мои волосы, а если вы захотите, можете заменить их волосами вашего жениха, который, может быть, у вас уже есть.

– Такая драгоценная вещь сделана не для меня; я не могу ее взять.

– Возьмите ее, Юдио; я счастлива, что могу вам дать хотя бы это, но все же прошу вас считать меня вашей должницей, так как не знаю, что было бы со мною, если бы вас не было.

– Я вас уверяю, сударыня, что не нахожу слов отблагодарить вас, – сказала Юдио, – я буду беречь его до последнего дня жизни моей. Клянусь вам, что никогда не расстанусь с ним, – добавила она.

– Скажите мне, который час? – Спросила, проснувшись, мистрис Крав.

– Восемь часов, сударыня.

– Восемь часов? Но, ведь, вы мне сказали, что поезд из Лондона приходит в половине восьмого.

– Точно так, сударыня, в Большой Венок он приходит даже без четверти семь, а омнибус приезжает сюда в половине восьмого.

– В таком случае, где же она может быть, – промолвила мистрис Крав с беспокойством.

– Кто, сударыня?

– Та особа, которой я вчера писала; она должна была получить мое письмо сегодня утром и сейчас же выехать. Уверены ли вы, что не опоздали вчера на почту.

– Вполне уверена, сударыня. Но, ведь, ночью будет еще поезд.

Мистрис Крав помолчала с минуту и порывисто обратилась к девушке: «Ах, Юдио, будет ли жив мой ребенок?»

– Почему же нет, сударыня? Хотя он и слабого сложения, но кажется здоровеньким мальчиком. Знаете, не лучше ли было бы для него, если бы вы сами его кормили?

– Нет, сама я не могу, – сказала мистрис Крав тоном, не допускающим возражения, мистрис Шмит обо всем рассудит, когда будет здесь; вот беда, что она так запоздала, я боюсь за малютку. Слава Богу, что хоть мальчик.

– Сударыня, напрасно вы так много говорите. Это может вас утомить.

Почему же? Я чувствую себя как нельзя лучше. Мистер Стефен Грей сказал сегодня утром, что дай Бог всем его больным чувствовать себя настолько хорошо. Ах, Юдио, как я рада, что обратилась к мистеру Стефену Грею. Что за прекрасная личность; все время он поддерживает и утешает меня!

– За это так и любят его все пациенты, – заметила Юдио.

– Боже, как я ему благодарна! Карлтон наверно не сделал бы более для меня.

Только на следующий день утром приехала мистрис Шмит или, по крайней мере, та особа, которую приняли за Шмит и с которой мистрис Крав тотчас затворилась одна в своей комнате.

Тетушка Пеперфли и Юдио остались в гостиной, по до их слуха доносился крупный разговор; Казалось, там ссорились. Слышно было как мистрис Крав говорила громко и горячо.

Вдруг дверь спальни отворилась и в гостиную вошла мистрис Шмит в дорожном платье. Она взяла ребенка из рук Пеперфли и начала его рассматривать.

– Он нисколько не похож на мать, – сказала она Юдио.

– Разве можно об этом судить теперь? – Ответила Юдио, – ребенок еще так мал.

– Бедное дитя!.. Непонятно даже, как может жить такой крошечный человечек.

– Что же делать, не великаном же ему быть, когда он родился прежде времени, – заметила Пеперфли, уходя в спальню.

– Прежде времени! – Сказала сердито незнакомка. – Ведь говорили ей, что нельзя предпринимать такого длинного путешествия, да еще по изрытому шоссе в этом омнибусе. Нельзя себя представить, что это за дорога: и колеи, и канавы, и рытвины. Даже я совсем измучилась, хотя и не больна.

– Все жалуются на дурную дорогу, – заметила Юдио, – говорят, мистер Карлтон написал жалобу властям и что же: навалили камней и, стало еще хуже.

– Кто это мистер Карлтон?

– Один из здешних докторов.

– Чем кормили вы ребенка? – Спросила мистрис Шмит, оставляя разговор о дороге.

– Ячменной водой с молоком, как советовала нам Пеперфли, – отвечала Юдио.

– Не нравится мне ее взгляд, – сказала незнакомка, намекая на Пеперфли.

– Если бы нас всех ценили по взгляду, то немногие из нас нашли бы себе дело, – отвечала Юдио. – Пеперфли была бы отличной сиделкой, если бы не выпивала, но зная ее слабую струнку, можно принять предосторожности.

– Вы тоже сиделка у больной? – Спросила мистрис Шмит.

– Нет, я ее соседка; эта молодая барыня меня очень обласкала и я обещала походить за ней, сколько могу. Она должна быть настоящая леди, не правда ли? – Спросила Юдио.

– Да, действительно, леди, но к несчастью, она влюбилась и вышла замуж за того, за кого бы не следовало; впрочем, она его очень любит и никому не позволит сказать что-нибудь дурное про него.

– А что, – придет он сюда?

– Меня это не касается. Где детское белье? Надо его собрать и приготовить.

– Не увезете же вы ребенка с собою?

– Конечно, увезу. Я думаю выехать семичасовым поездом.

– Так прямо и повезете бедного малютку в Лондон?

– В Лондон ли или куда бы то ни было – это мое дело; в вагоне ему будет также хорошо, как и здесь.

Юдио, решив, что дела мистрис Крав ее не касаются, замолчала. Во время их разговора мистер Стефен Грей вошел в спальню через сенную дверь. Мистрис Крав волновалась и лихорадка снова начала ее беспокоить. Доктору это не понравилось.

– Что это с вами? – спросил он.

– У меня снова маленький жар, – ответила смущенно больная. – Да это пройдет. Знаете, та… та особа приехала и в разговоре мы погорячились.

– Всегда так, – сказал доктор, – только начнет больной поправляться, а его беспокоят. Я сейчас пришлю вам микстуру, а теперь потрудитесь меня выслушать. По меньшей мере два дня вы не должны вступать ни в какие разговоры, которые могли бы вас волновать.

– Хорошо, – ответила мистрис Крав, – только об одном позвольте у вас спросить: можно ли окрестить ребенка?

– Сейчас? Зачем же? Он ведь не болен.

– Его не здесь будут кормить.

– А у вас уже есть на примете кормилица? Признаюсь, мне бы хотелось, чтобы вы сами кормили его; это было бы полезнее и для вас и для него.

– Я уже вам сказала, что имею причины, не позволяющие мне кормить его самой, к тому же это будет против желания моего мужа. Я хочу, чтобы окрестили ребенка до его отъезда, – добавила она. – Нет ли священника поблизости?

– Будьте покойны, я все устрою. Как желаете вы назвать вашего великана.

– А вот я сейчас подумаю.

Но когда спустя несколько времени священник Вилльям Лиссед, викарий св. Марка, явился крестить ребенка, его встретила Юдио, и от имени мистрис Крав извинилась за напрасное беспокойство. Удивленный Лиссед простился с нею и направился домой. Это маленькое происшествие возбудило много толков в Венок-Сюде.

Мистрис Шмит в тот же вечер отправилась с ребенком, захватив и сверток его белья. В омнибусе ей пришлось ехать одной; всю дорогу ее бросало из стороны в сторону. Напрасно она стучала в окно, чтобы предупредить кондуктора; напрасно кричала, что ей дурно, что она может лишиться жизни, – на все это флегматичный кучер не обращал никакого внимания. Омнибус прибыл на станцию в этот вечер раньше обыкновенного. Мистрис Шмит, рассердившись на кондуктора, объявила ему, что немедленно подаст на него жалобу начальнику станции железной дороги. Но начальник станции, выслушав ее, рассмеялся и сказал, что железнодорожной администрации нет никакого дела до кондукторов омнибуса. Рассерженной мистрис Шмит ничего более не оставалось, как терпеливо дожидаться прихода лондонского поезда, который подошел через несколько минут. Он привез немного пассажиров, из которых только один вошел в залу первого класса.

Это был мистер Карлтон, тот самый доктор, которого приглашала больная в Венок-Сюде.

Среднего роста, очень стройный, с каштановыми волосами, с голубыми глазами, с правильными чертами, нежным цветом, и несколько холодным выражением лица Карлтон казался моложе своих 28 лет. Проницательному взору мог не понравиться склад его тонких и сжатых губ. Но на всей его фигуре лежал отпечаток изящества и порядочности – он был совершенный джентльмен. Заметив кого-то в полумраке, царствующем на английских станциях по воскресеньям, он слегка приподнял шляпу и, дойдя до выходной двери, взглянул на улицу.

– Тейлор, – обратился он к служителю, приехал ли мой грум с каретой?

– Нет, сударь, не видать.

Карлтон вернулся обратно, прошелся по залу и, отворив выходную дверь, снова посмотрел вдаль.

– Добсон, – сказал он кондуктору омнибуса, – не встречали ли вы дорогой мою карету?

– Нет, сударь. Но позвольте вам предложить место в омнибусе, я, ведь, возвращаюсь без пассажиров.

– Нет, благодарю вас. Вы меня раз чуть вдребезги не разбили.

– О, это случилось с вами прежде, чем я узнал, кто вы такой. Я не имею обыкновения плохо возить своих горожан.

– Пусть они вам и доверяются, а я пойду лучше пешком, если мой экипаж запоздает.

Добсон, видя, что он не уговорит мистера Карлтона, сел на козлы и, ударив кнутом по лошадям, поехал крупной рысью.

Было уже без десяти минут семь, когда мистрис Шмит пошла брать билеты, оставив на диване сверток с маленьким существом. Как раз в эту минуту Карлтон возвращался в залу и услыхал слабый крик с дивана; он подошел и, ощупав сверток, лежащий на диване, почувствовал что-то мягкое и теплое. Темнота мешала ему рассмотреть, что это было такое, он зажег спичку и увидал маленькое личико тщедушного ребенка. Бедный малютка заплакал, когда подходила к дивану мистрис Шмит.

– А, вы его разбудили, – сказала она недовольным тоном.

– Я ушам не поверил, – сказал Карлтон, – когда услыхал крик, исходящий из свертка, и не мог понять, ребенок ли это или котенок.

– Действительно, крик его может ввести в заблуждение. Несчастный ребенок. Просто невероятно, чтобы мог жить такой слабый.

– Он родился раньше времени, – заметил Карлтон.

– Раньше времени? – Повторила мистрис Шмит, пораженная его замечанием. – Почему вы так думаете, молодой человек?

– Да потому, что часто приходилось принимать рождающихся.

– Так, стало быть, вы доктор?

– Да, я доктор, и как доктор вам предсказываю, что этот маленький образчик человечества не в состоянии путешествовать.

– Я не утверждаю противного, но мало ли что нужда заставляет делать.

– Когда он родился?

– Вчера утром. Милостивый государь, имеете ли вы какое-нибудь влияние в этой стране?

– Почему вы меня об этом спрашиваете?

– А если оно у вас есть, надеюсь, вы им воспользуетесь и уничтожите этот ужасный омнибус. Эти ухабы и рытвины всю дорогу могут совершенно изуродовать пассажиров. Мне пришлось ехать в нем сегодня от станции и на станцию; один только Бог знает, сколько мук я перенесла. Все путешественники могут это подтвердить.

– Просто срам! – Воскликнул мистер Карлтон и что меня более всего удивляет, так это то, что жители Венок-Сюд мирятся с такой дорогой. Они непременно дождутся несчастного случая и тогда только возьмутся за ум.

– Один несчастный случай уже был, сударь; в прошлую пятницу в этом омнибусе приехала в Венок-Сюд больная молодая женщина и ее так в нем растрясло, что страдания ее были ужасны и следствием такого путешествия было рождение вот этого бедного ребенка.

– В самом деле? А мать?

– К счастью, она чувствует себя хорошо, но могло случиться наоборот.

Мистер Карлтон с нею согласился.

– Вероятно, она одна из пациенток братьев Грей? – Спросил он. – Скажите, не молодая ли это Липсоне из Монтикюля?

– Нет, сударь, но не все ли равно: фрейлина ли королевы Виктории, дочь ли бедного мужика, ведь зло будет одно и то же.

– Черт возьми этот проклятый омнибус.

– Кто едет в Лондон? – Сказал начальник станции, показавшись в двери, ведущей в залу. Мистрис Шмит собрала свои свертки и, пожелав всего хорошего своему новому знакомому, вышла на платформу.

Мистер же Карлтон, услыхав шум колес подъезжавшего экипажа, направился к двери?

Подъезжавший экипаж был тот самый изящный кабриолет, про который так много говорила мистрис Гульд.

Карлтон, выходя со станции, окинул взглядом кабриолет и тотчас заметил, что кучер пьян.

– Иван, что я тебе приказывал?

Кучер начал оправдываться.

– Иван, лучше не ври, – спокойно сказал Карлтон, сел на козлы, взял в руки вожжи и быстро поехал.

Нанимая себе квартиру, Карлтон не забыл о важности для начинающего практиковать доктора обстановки, хорошо определяемой пословицей: «пустить пыль в глаза». Две прихожии расположены были по обе стороны сеней, и парадная лестница вела в целый ряд больших комнат первого этажа. Но он не успел еще совсем меблировать квартиру. Подъехав к дому, Карлтон вошел в переднюю налево, служившую ему столовой. В ней было два окна, шторы на которых были опущены, так что комната освещалась только огнем топившегося камина. Он позвонил и на его звонок явилась женщина средних лет. Эта женщина, Иван и Бен – маленький грум составляли всю домашнюю прислугу молодого эскулапа.

– Анна, – сказал он вошедшей женщине, пошлите Бена.

– Слушаю, сударь. Сударь, кушать будете?

– Буду. Ведь я ничего не брал в рот с утра. Что у нас есть?

– Холодный ростбиф, сударь, и…

– Хорошо. Пришлите же скорее Бена.

Бен не заставил себя ждать, хотя был тоже в нетрезвом виде.

– Бен, есть письма? – Спросил Карлтон.

– Нет, сударь. Вас спрашивали двое или трое, но узнав, что вас нет дома, опять уехали. Кроме того два раза присылали от капитана Шесней; говорят, ему хуже, и они очень серчают, что вы уехали в Лондон; велели вам сказать, что ежели вы не будете у них сегодня, то позовут мистера Грея.

– Хоть обоих Греев пускай зовут, – вырвалось у Карлтона с досадой. – Больше ничего?

– Ничего, сударь. Это было все, что мог запомнить Бен. Видимо он забыл про Юдио и про письмо мистрис Крав.

Карлтон подумал с минуту и взялся за шляпу.

– Не убирай ужина, – сказал он вошедшей Анне, – я скоро вернусь.

С этими словами он вышел и поспешно отправился к капитану Шесней.

По своему характеру Карлтон не принадлежал к числу тех докторов, которые охотно исполняют все желания своих пациентов. Но на этот раз им руководили особые соображения.

Хотя капитан Шесней находился в родстве с семейством лорда Окбурна, но его средства, как почти всех армейских офицеров, были очень ограничены. И поэтому он переехал из Плисмута в Монтикюль, где и поселился с тремя своими дочерьми: Дженни, Лорой и Люси, между которыми была большая разница в летах.

Капитан Шесней болел подагрой; с годами болезнь повторялась чаще и припадки его становились мучительнее. Однажды, по приезде в Венок-Сюд, капитан сильно заболел, послал за доктором своего старого слугу, негра Помпея.

Не зная никого в городе, Помпей где-то справился и ему указали на братьев Грей, но он ни одного из них не застал дома. Возвращаясь от них, Помпей заметил вывеску у Карлтона и привел его к больному. Вот какой случай свел Карлтона с капитаном. Припадки капитана часто возобновлялись зимой и молодой доктор сделался своим человеком в семействе.

Небольшой домик с хорошеньким садиком, занимаемый капитаном Шесней, имел приветливый вид и представлял собой уютный утолок. Войдя в сад через комнату, Карлтон заглянул в окна гостиной. Она была слабо освещена огнем камина, комната же капитана была ярко освещена.

Старый негр сильно обрадовался доктору.

– А меня послали было за Греем, – сказал он шепотом.

Карлтон на это сообщение презрительно кивнул головою и поднялся к капитану. Он нашел его в постели. Несколько дней тому назад Карлтон оставил его оправляющимся после сильнейшего припадка подагры.

В посвящении доктора теперь не было необходимости. Но капитан, раздражительный от болезни вообще, сделался особенно нетерпеливым во время своего выздоровления. В постели лежал человек небольшого роста, с блестящими черными глазами, с седыми бровями и густыми белыми волосами. Одна из дочерей капитана, Лора, сидела у кровати.

Про нее-то и говорила мистрис Гульд, называя ее «красавицей». Лора, действительно, была красавица, с большими черными глазами, блеск которых затмевал кротость их. Едва успела она поменяться поклоном с вошедшим доктором, как к ней обратился капитан и сказал: «Оставь нас, Лора».

Она слегка поклонилась и вышла.

Карлтон сел против капитана Шесней и выжидал, когда пройдет взрыв его гнева.

– Я не мог быть у вас, капитан, – сказал он спокойно, когда, наконец, капитан утих. Надо заметить, что Карлтон всегда умел владеть собой в присутствии капитана, никогда не теряя притом своей обычной важности.

– Отец меня вызвал в Лондон телеграммой; он сильно болен и я боялся не застать его в живых. Это, без сомнения, объясняет вам причину, по которой я не мог явиться тотчас же по вашему приглашению.

– Я тоже мог умереть, – проворчал капитан.

– Извините, милостивый государь, вы, слава Богу, далеки от смерти, а если бы я и боялся за вас, то наверно предупредил бы об этом одного из Греев.

– Да, если бы вы не приехали сегодня вечером, я бы и сам за ними послал; подумать ужасно о том, что я тут лежу и… такие страдания, да еще доктора при мне нет.

– Но, капитан, вам гораздо лучше по сравнению с прежним. Разве вы не вставали сегодня с постели?

– Нет, я не вставал и не хочу подниматься на ноги.

– Хорошо. Завтра, Бог даст, вы будете в состоянии встать с постели.

– Хм!.. Застали вы отца в живых?

– Да, благодарю Бога, ему теперь немного лучше, но я боюсь, что он долго не проживет. Может быть, мне придется опять поехать к нему, если я получу от него снова телеграмму, тем более, что мы с ним не всегда жили в ладу, – добавил Карлтон, с непривычной ему доверчивостью.

Для капитана это было безразлично: его доктор был только доктором и никем более. Он не подумал бы даже на один день сделать его своим другом, или близким человеком.

– Он совсем не был мне добрым отцом, – продолжал между тем доктор в раздумье смотря на огонь, – далеко ему до этого!

А матери я лишился еще ребенком. Но ввиду его болезни, мне следует отнестись к нему иначе, чем я относился до сих пор.

– Люди обыкновенно сами за себя отвечают в жизни; отец и мать тут не причем, – резко возразил капитан.

– Вы не знаете, как прошло мое детство и моя юность без матери. Будь она жива – не то бы было!

– Ваш отец беден? – Спросил капитан.

– Напротив, он очень богат и я его единственный сын и наследник.

– Не поменяете ли вы этот рецепт? – Напомнил ему больной.

Замечание это заставило Карлтона заняться больным. Он встал, взял микстуру, на которую ему указал капитан, и возвратился к своей докторской серьезности. Написав рецепт, он простился с больным, который сильно дернул звонок, привязанный к его постели, чтобы предупредить Помпея о выходе доктора. В то время, когда Карлтон проходил по коридору, дверь одной комнаты отворилась и Лора Шесней показалась на пороге. Он поспешно подошел к ней, протянул ей руку, которую она крепко пожала. Ее большие глаза засверкали и яркая краска покрыла ее- прелестное лицо. Карлтон – всегда холодный – заговорил с ней нежным и дрожащим голосом, красноречиво выражающим его чувство к молодой девушке.

– Я думал вас нет дома?

– Дженни и Люси в церкви, а я осталась с папой. Вы когда вернулись?

– Только сейчас, – продолжал он тоном глубокой страсти. – Я все равно, что в рай попал, увидя вас, к тому же так неожиданно. Едва успел Карлтон крепко пожать руки Лоры, как показался Помпей.

Лора, прислонившись к притолоке двери, внимательно слушала, как одна дверь затворялась за другой, вслушивалась в его шаги, шум которых казался ей лучшей музыкой в мире. Когда же все утихло, она глубоко вздохнула и вошла в комнату своего отца.

В саду, недалеко от их дома, Карлтон встретил двух дочерей капитана, с которыми поговорил немного и, успокоив их насчет болезни отца, раскланялся, пожелав им доброго вечера, а сам быстро направился к своему дому.

Путь его освещался сильным лунным светом. Глядя па луну, он замечтался. Разговор его с капитаном Шесней заставил его вспомнить о прошлом. Свою молодость он не мог помянуть добром, благодаря тому, что у него не было человека, который мог бы служить ему хорошим примером. Жизнь его отца не могла служить таковым для молодого человека. Еще юношей Карлтон наделал массу долгов и обязался выплачивать их по срокам. Когда наступил срок платежа, он должен был во всем сознаться отцу. Отец, понятно, рассердился, хотя и заплатил долги, но после сильной ссоры. После этой ссоры Карлтон решился покинуть дом своего отца и переехал в Венок-Сюд. Несмотря на переезд, они все же виделись друг с другом, но встречи эти были далеко не сердечными. Во время последней болезни, старик очень изменился, он стал гораздо добрее, уступчивее и даже первый сделал шаг к примирению с сыном. В последнее свидание, перед отъездом сына, он призвал его к себе и прочел свое духовное завещание, в котором делал его наследником всего своего имущества. Успокоенный настоящим, Карлтон замечтался о будущем. Одной из главных его мыслей была женитьба на дочери капитана, Лоре Шесней, в которую он был страстно влюблен. Мечтая таким образом, он совершенно незаметно дошел до дому и, войдя в столовую, сел за ужин. Но прежде чем начать ужинать, он вынул несколько писем из бокового кармана, быстро пробежал их, положил в сторону, и сказал самому себе: это письмо нужно спрятать, а остальные можно. сжечь. В это время подошел к нему Бен, подавая ему какой-то пакет.

– Кто подал тебе его?

– Он получен в день вашего отъезда, сударь, мне передала его какая-то женщина. Карлтон перечел его с большим вниманием и положил возле своего прибора. Затем, отобрав все ненужные письма, он бросил их в камин, а остальные взял с собой и прошел в свой кабинет. Но вспомнив, что оставил в столовой на столе письмо, поданное Беном, он вернулся туда и, несмотря на все поиски, не мог никак отыскать его. «Куда могло оно деваться? – Думал он. – По всей вероятности, я по рассеянности сжег его вместе с другими письмами. Я не помню номера квартиры, кажется, 13, Дворцовая улица, квартира № 13», – и, схватив шляпу, он поспешно вышел из дому.

Луна освещала широкую улицу, по которой мистер Карлтон быстро шагал, направляясь к дому № 13, к мистрис Гульд.

Вдова, услыхав звонок, сама вышла отворить дверь и, увидев доктора, низко присела.

– Здесь живет мистрис Гульд? – Спросил Карлтон.

– Точно так, сударь, я и есть Гульд.

– Когда я приехал из Лондона, мне подали письмо, оставленное два или три дня тому назад; из этого письма я понял, что меня просят приехать к больной, к мистрис… к мистрис…

– К мистрис Крав, – докончила вдова. – Но теперь, сударь, благодаря Богу, все благополучно окончилось и мистрис Крав чувствует себя довольно хорошо.

Карлтон удивился.

– Как!? Все кончено и благополучно кончено? Но в письме говорилось, что это будет только через месяц…

– Совершенно верно, сударь. Да омнибус тут беды натворил. Она чуть было не умерла от него.

– Омнибус! Какой омнибус? Что вы говорите?

– Эта барыня ехала из Лондона. Она иностранка и попала ко мне через мистрис Файч. Она молоденькая такая, точно барышня, право.

– Ну, скорей к делу, к делу, скажите пожалуйста, что же с ней случилось? – Перебил ее Карлтон.

– Извольте, сударь, только что она приехала, как почувствовала себя нехорошо. Она мне сказала, что омнибус ее ужасно растряс. Ведь вы знаете эти омнибусы хорошо, а ей не следовало… Сначала она думала, что это так, пройдет. Но ночью ей становилось все хуже и хуже, а утром Бог дал мальчика и такого плохонького, чисто куколку. За ним приезжала женщина из Лондона и увезла его с собой.

Карлтон тут вспомнил маленького тщедушного ребенка, которого он видал на станции Большой Венок.

– Кто принимал ребенка? – Спросил он.

– Мистер Стефен Грей. Но он будет при больной только до вашего приезда, сударь, так как барыня намеревалась обратиться к вам. Ей на вас указали.

– Это она говорит?

– Да сударь; да впрочем, она сама вам все скажет; конечно, все это очень странно.

– Как она чувствует себя теперь?

– Очень хорошо. Вы пройдете к ней?

– Сейчас пожалуй, слишком поздно ее беспокоить, – сказал он, – тем более, что она может быть спит.

– Нет, она, кажется, еще не спит и я думаю, что будет очень рада видеть вас.

С этими словами они вошли вместе в переднюю, где мистрис Гульд оставила его одного, а сама пошла в кухню за свечой. Придя туда, она бесцеремонно взяла свечу со стола, за которым сидела и ужинала мистрис Пеперфли, и поспешила к Карлтону, чтобы проводить его в спальню больной.

Подойдя к двери гостиной первого этажа, Карлтон взял свечу из рук мистрис Гульд.

– Спасибо вам, – сказал он, понижая голос, – теперь я один могу дойти.

Мистрис Гульд, передав ему свечу, побежала ужинать.

Карлтон же, пройдя гостиную, тихо отворил дверь спальни и вошел туда, заслоняя огонь рукой. Кругом была мертвая тишина.

Несмотря на то, что он вошел с большой осторожностью, мистрис Крав все же проснулась и, приподняв голову, посмотрела вокруг себя… Карлтон подошел к постели и сказал несколько слов больной. Вдруг послышался шорох.

– Кто тут? – Громко спросил Карлтон. Больная бессознательно повторила то же.

Не дождавшись ответа, Карлтон осмотрел вокруг кровати, но никого не нашел.

– Здесь есть кто-нибудь? – спросил он. На его вопрос ответа не последовало. Он не успокоился и взял свечу, чтобы осмотреть комнату. При осмотре, он совершенно нечаянно наткнулся на небольшую, едва заметную дверь; подумав немного, он решился отворить ее. Взор его остановился на большой лестнице, площадка которой была освещена сильным светом луны, проникавшим через окно. Но и здесь никого не было. Карлтон не мог понять причины шороха.. – Это что-то странно, но я хорошо слышал шорох, производимый кем-то в этой комнате, – сказал он вслух.

– Это вам показалось; у меня здесь никого нет, вся прислуга ушла ужинать, – сказала больная.

– Может быть, и показалось – сказал он.

Но они ошибались, думая, что никого не было возле них. Юдио, по своему обыкновению, сидела за занавеской у постели больной, она-то и зашуршала, удаляясь из комнаты. Когда вошел Карлтон, скромная девушка нашла неудобным быть при свидании больной с доктором и поспешно вышла в ближайшую дверь. На ней были надеты мягкие суконные туфли, благодаря которым ее шагов не было слышно. Оставив разговаривавших одних, Юдио спустилась в кухню, где Гульд и Пеперфли ужинали.

– Вы откуда? – Удивленно спросила вдова.

– Сверху, – спокойно ответила Юдио.

– А я думала, что вы заменили на время вашу сестру у соседей.

– Да, я должна была остаться там на некоторое время, но Мариетта почему-то отделалась сегодня очень скоро и я пришла узнать, не буду ли я вам здесь нужна. Я уже была у больной, она немного уснула, а теперь у нее сидит этот доктор, как его Кар… Карлтон.

– Скажите мне, пожалуйста, мистрис Пеперфли, – сказала вдова, – разве вы не пройдете к больной в присутствии доктора?

– Если я буду ему нужна, он потрудится меня призвать, – совершенно спокойно ответила эта ленивая особа.

– Что ваши зубы, Юдио? – Спросила вдова.

– Совсем меня измучили. Весь вечер проболели. С этими словами она вышла и отправилась домой.

А вдова и сиделка беззаботно продолжали рассиживаться за ужином. Вдруг послышались шаги Карлтона и мистрис Гульд пошла к нему навстречу, чтобы проводить его за дверь; поговорив кое о чем она распростилась с ним, и, проводив его до крыльца, потушила лампу.

Ровно к семи часам вечера явился мистер Стефен Грей к мистрис Крав. В ожидании докторов, мистрис Крав волновалась, от волнения началась лихорадка. Это очень не понравилось Стефену Грею и он спросил Юдио, сидевшую в соседней комнате:

– Вероятно, больная много говорила сегодня?

– Нет, сударь, – ответила Юдио. – Она говорила немного, но с большим воодушевлением; это очень естественно.

– Мало ли что естественно, но если вредно, значит не следовало допускать подобного возбуждения, – недовольным тоном сказал доктор. – Где мистрис Пеперфли? – Добавил он.

' – Она все время была тут и только сейчас спустилась за чем-то в кухню.

Доктор позвонил. Вскоре послышались мрачные шаги старухи, которая с трудом подымалась по лестнице.

– Зачем вы разрешили больной говорить так много, – сказал он сиделке.

– Ах, сударь, я беспрестанно останавливала ее, но она, ведь, не слушается. Мне кажется, что разговор ей не повредит.

– Ей не следует так утомляться. Убедительно прошу вас следить за этим. А теперь мне нужно прописать ей успокоительную микстуру. Впрочем, я подожду еще мистера Карлтона.

Но он не дождался его, хотя просидел у больной до 7 1/2 часов. Обещая возвратиться на следующий день, он удалился, настоятельно требуя для больной полного спокойствия и совершенной тишины. Задернув занавес кровати и спустив шторы у окон, Юдио, ухаживавшая заботливо за больной, отозвала сиделку, чтобы передать ей тихим голосом:

– Я уйду домой, так как зубная боль меня совсем измучила.

– Ступайте, ступайте, моя милая помощница, – приветливо сказала ей сиделка. Вскоре по уходе Юдио, приехал Карлтон. Он был очень недоволен, узнав, что мистер Грей был без него. Он пожелал увидеть больную и попросил мистрис Гульд проводить его только до второго этажа. Исполнив его просьбу, вдова снова спустилась в кухню. Но вдруг послышался звонок и она пошла отпереть дверь. Карлтон, услыхав шаги на лестнице, прошел в гостиную, думая встретить там Стефена Грея, но перед ним появилась мистрис Пеперфли с пузырьком в руках.

– Вот микстура, сударь, – сказала она.

– Микстура? – Спросил Карлтон, взяв из ее рук пузырек. – Какая микстура? Разве Стефен Грей прописал что-нибудь больной?

– Да сударь, он прописал ей успокоительное, чтобы она уснула крепче.

Карлтон сорвал обертку с пузырька, раскупорил его и понюхал.

– О, какой сильный запах миндаля! – Воскликнул он.

– Не ошибаетесь ли вы? – Сказала сиделка.

– Если вы мне не верите, понюхайте сами, – сказал он ей, передавая пузырек.

– У меня, сударь, сильный насморк и я не услышу запаха.

Карлтон, то нюхая, то пробуя микстуру, казался очень занятым ею. «Странно, – громко сказал он сам себе, зачем прописал он это».

– Однако, получите ее от меня обратно, добавил он, обращаясь к сиделке. С этими словами он направился в спальню, а сиделка, поставив лекарство в шкапчик, подошла к больной.

– Не угодно ли вам чего-нибудь, сударыня?

– Нет, спасибо. Вы можете оставить меня одну, – ответила больная. Карлтон, поговорив немного с мистрис Крав, пожелал ей покойной ночи и вышел из комнаты. Спускаясь по лестнице, он думал о больной, и вдруг вздрогнул: пред ним стоял человек с густыми черными бакенбардами, с бледным цветом лица и неподвижным выражением глаз. Хотя Карлтон был и не труслив, но, при появлении этой странной и при том неожиданной фигуры, он очень испугался.

– Кто там? – Едва слышно проговорил он, – кто там?

Но никто ему не отвечал. Чтобы убедиться в том, что эта фигура не показалась ему только от лунного света, доктор вернулся в гостиную и, взяв свечу со стола, пошел на площадку лестницы, чтобы хорошенько осмотреть ее. Но он никого не нашел, хотя сам не сомневался в присутствии кого-то. Все было тихо и спокойно. Со свечой в руках он вошел в спальню. Мистрис Крав удивленно посмотрела на него и спросила:

– Разве вы что-нибудь забыли?

– Нет, ничего…

Поставив свечу на камин, он вытер холодный пот с лица. – Что это со мной? Я должно быть с ума схожу, – сказал он. – Привидение это или нет, во всяком случае это вестник несчастья этому дому, которого никто не ожидает…

Мистрис Гульд, заперев дверь за Карлтоном, вернулась снова в кухню, где уже ожидала ее сиделка. Они снова принялись за разговор, который был вскоре прерван сильным стуком в окно. Собеседницы вздрогнули и вскочили.

Вдова с испуга уронила со стола чашку с ложкой, а сиделка чуть было не выронила из рук кастрюлю с супом.

– Кто это может быть? Уж не Юдио ли? – Сказала мистрис Гульд. И действительно, это была Юдио, которая с громким смехом и шумом вбежала в кухню.

– Можно ли так шутить? – Сказала вдова.

– Я вас этим предупредила о своем приходе, – смеясь сказала Юдио. – Впрочем, шутки в сторону, я пришла затем, чтобы узнать, буду ли я вам нужна? Пойду лучше сама к мистрис Крав, она наверное еще не спит, – добавила она.

– Нет еще, мистер Карлтон только что вышел оттуда, – сказала сиделка, которая очень любила Юдио за то, что она довольно часто заменяла ее у больной.

– Ну, прощайте, я пойду к больной, – сказала Юдио и с этими словами вышла из кухни и прошла в спальню мистрис Крав.

– Это вы, Юдио? – Спросила мистрис Крав, – что ваши зубы?

– Немного лучше, сударыня. Я вот пришла узнать, не буду ли я вам нужна нынешней ночью.

– Нет, спасибо. Вам с вашей зубной болью необходимо отдохнуть и хорошенько заснуть… Скажите, пожалуйста, мистрис Пеперфли, что давно пора принести мне суп.

– Сейчас, сударыня.

– Мне теперь, можно сказать, совсем хорошо. Завтра я даже хочу встать.

– Не рано ли, сударыня, полежите лучше дня два или три и тогда уже с Богом вставайте.

Во время их разговора в спальню вошла мистрис Пеперфли со свечой в одной и подносом в другой руке. Юдио, по обыкновению своему, посмотрела – приправлен ли суп. Решив, что на вкус он хорош, она велела подавать его больной, а сама, пожелав покойной ночи мистрис Крав, удалилась. Мистрис Пеперфли, поставив поднос на постель, стояла возле, пока больная ела суп.

– Теперь можно принять лекарство, – сказала мистрис Крав, передавая ей пустую тарелку.

– Нет, сударыня, нужно немного повременить. Ведь, вы изволили только что покушать.

– Да это не может мне повредить. Оно, ведь, там стоит? – Добавила она, показывая на шкапчик.

– Да, оно в шкапчике. Мистер Карлтон понюхал и попробовал его, как обыкновенно делают доктора с лекарствами, прописанными их собратьями.

– Мистер Карлтон должен завтра быть у меня к десяти часам, чтобы видеть здесь Стефена Грея и с завтрашнего дня он уже начнет меня лечить, – сказала мистрис Крав.

В комнату вошла мистрис Гульд, чтобы постлать себе постель в гостиной на диване, чтобы помочь, в случае надобности, мистрис Пеперфли.

Около 10 часов мистрис Пеперфли решила, что больной пора принять микстуру.

– Посветите мне, пожалуйста, – обратилась она к мистрис Гульд, которая вошла со свечой.

– Сейчас, – ответила вдова.

Они обе прошли в гостиную и, взяв пузырек из шкапчика, вернулись в спальню, где мистрис Пеперфли вылила все из пузырька в большой стакан. Мистрис Крав, несмотря на сильный запах лавро-вишневых капель, который она и сама заметила, приняла лекарство сразу. Обе женщины шепотом переговаривались на счет сильного запаха в микстуре, как вдруг раздался страшный крик. Сиделка не могла понять, кто так пронзительно и вместе с тем умоляюще закричал: вдова ли, или мистрис Крав, или обе вместе. Что случилось с больной? Не обморок ли с ней? Не конвульсии ли это? Уж, не смерть ли? А может быть она приняла по ошибке не то лекарство? – Думала Пеперфли; взглянув же на больную, она тотчас же заметила на ее лице признаки смерти. И действительно, через минуту мистрис Крав была уже не жилица на этом свете.

– Она умерла! – Вскричала в отчаянии мистрис Пеперфли.

– Умерла?! Отчего же она могла умереть, испуганно спросила вдова.

– Отчего? – От яда, – сказала сиделка, показывая на пустой пузырек.

Мистрис Гульд, оканемев от ужаса, с раскрытыми глазами и разинутым ртом, едва слышно шептала: «Яд… микстура… но тогда… это мы об… обвинены… нас повесят.» Затем опомнившись немного, она поспешно сошла с лестницы и побежала прямо к дому Греев, но по дороге встретила Карлтона и, ничего ему не объясняя, схватила его за руку и потащила за собой. Но Карлтон оттолкнул ее с пренебрежением.

– Что это значит? Что вам нужно? – Удивленно спросил он.

– Сударь! Сударь! Она умерла!

– Умерла? Кто умер?

– Мистрис Крав, моя квартирантка, та самая, у которой вы вчера были. Она отдала Богу душу!.. Только сейчас.

Услыхав об этом, Карлтон скорыми шагами направился за вдовой. Встретив возле своего дома Вилльяма Лисседа, викария церкви святого Марка, мистрис Гульд повела и его с собой.

Войдя в спальню, Карлтон сбросил простыню с мистрис Крав и, дотронувшись до ее уже холодного лба и безжизненных рук, убедился в ее смерти.

– Это ужасно! Час тому назад я был у неё и она чувствовала себя совсем хорошо и вдруг… Что же я вижу здесь? – Похолодевший труп несчастной женщины, – воскликнул он, схватив себя за голову. – Но какая может быть причина?

– Одумавшись немного, он вдруг спросил: «Что вы ей давали сейчас?»

– Вскоре после вашего отъезда они покушали немного супа, а через два часа приняли успокоительную микстуру, присланную еще при вас мистером Стефеном Греем, – ответила сиделка.

– А! Эту микстуру!? – воскликнул он, напрасно я ее не взял с собой.

– Но разве вы заметили что в ней? – Спросил мистер Лиссед.

– По всем признакам надо предполагать, что в ней что-нибудь да было, иначе какая же может быть причина? Да вот, понюхайте пузырек от этой микстуры, – добавил Карлтон, передавая ему пузырек.

– Синильная… кисло… кислота, – чуть слышно проговорил мистер Лиссед.

– Вот суповая миска, извольте попробовать оставшийся суп, сударь, – сказала сиделка мистеру Карлтону.

– Суп хорош, – заметил Карлтон.

– Кем прописана микстура? – Спросил мистер Лиссед и сам себе ответил, посмотрев на этикетку, – Стефеном Греем.

– Мистрис Гульд, пошлите, пожалуйста за Греем, – сказал Карлтон.

– Сейчас, сударь. И с этими словами она поспешно вышла из комнаты и вскоре очутилась на улице; она еще издалека увидала Джона Грея, стоявшего возле парадного крыльца своей квартиры. Подойдя к нему, мистрис Гульд громко зарыдала и воскликнула:

– О, сударь, это убьет одного из нас! Джон Грей с удивлением посмотрел на нее и спросил:

Что может убить одного из нас?

– Наша… Где мистер Стефен Грей?… О! Она умерла, приняв лекарство, присланное вашим братом сегодня вечером?

– Кто умер?… Какая женщина?… Что вы говорите?…

– Мистрис Крав умерла!

– Умерла? – Воскликнул Джон Грей.

– Да, сударь. Мистер Карлтон и мистер Лиссед послали меня за вашим братом.

Джон Грей поспешно вошел в дом и, увидав Фредерика, спросил: «Фредерик, отец твой дома?»

– Нет еще, но ему давно пора придти. Дядя Джон, мы получили письмо от мамы…

– Не знаешь ли ты, отец твой составлял какую-нибудь микстуру сегодня? – Прервал его Джон Грей, не обращая внимания на то, что тот собирался рассказать ему.

– Да, папа сегодня послал одну микстуру. А что?

– Что? Вы не знаете, что, благодаря этой микстуре, мистрис Крав умерла, – воскликнула вдова Гульд. – Это была синильная кислота, а не успокоительное.

– Что за глупости рассказываете вы мне, – сказал Фредерик, расслышав только последние слова.

– Глупости? Вы говорите. Значит не глупости, если она уже скончалась.

Это печальное известие изумило Фредерика Грея. В сущности говоря, он ничего не понимал и не мог себе представить чего-либо подобного. Он задумался, но был. окликнут дядей, который сказал ему, что пойдет с мистрис Гульд и чтобы отец приходил туда же как можно скорей. Проводив дядю, он подошел к окну и увидал на улице помощника своего отца мистера Уйтикаль. Фредерик, схватил фуражку, побежал к нему навстречу.

– Вы слышали… Вы слышали, что мистрис Крав скончалась, – с волнением сказал Фредерик мистеру Уйтикалю.

– Какая глупость, – возразил Уйтикаль, – как это может быть, если она себя чувствовала так хорошо все это время. Да кто вам это сказал?

– Мистрис Гульд сейчас приходила за отцом и, не застав его дома, просила дядю Джона пойти с ней. К тому же дядя просил меня как можно скорей прислать туда отца. Вы потрудитесь ему это передать. Объяснив ему все, Фредерик пустился бежать и, догнав мистрис Гульд, вошел с ней вместе в квартиру умершей.

Джон Грей, войдя в комнату покойницы, первым делом подошел к ней и, отдав ее телу должное почтение, осмотрел ее и едва слышно сказал: «Что за чудо?»

Мистер Карлтон, передавая ему пузырек, сказал: «В микстуру была примешана синильная кислота».

– Да, конечно, – сказал Джон Грей, понюхав хорошенько. – Но я ручаюсь, что не мой брат ее подмешал, хотя он сам составлял эту микстуру.

– Лекарство было принесено еще при мне, – сказал Карлтон, – и я, понюхав его, сейчас же заметил в нем что-то странное, мне показался запах миндального масла. Я предупредил об этом мистрис Крав и просил ее не принимать этой микстуры, а сам как можно скорей отправился к вам, но, не застав дома вашего брата, я поехал домой и приготовил уже сам микстуру, намереваясь отвезти ее к больной, как за мной прислал один из моих клиентов, и я не успел сделать этого вовремя.

В это время вошел в комнату Фредерик Грей и, подойдя к Карлтону, сказал:

– Сударь, микстура, приготовленная вами, у вас?

– Да, у меня, – ответил Карлтон, оскорбленный вопросом молодого человека. – Вот она, – добавил он, вынимая пузырек из кармана, – в нем вы не найдете ни капли синильной кислоты.

Здесь ее нет. Но я ручаюсь головой, что и в микстуре, приготовленной отцом, ее не было; я ведь присутствовал при составлении и…

Разговор был прерван появлением Стефена Грея.

Он вошел в комнату бледный, с трясущейся челюстью. Растерянно взглянув и ни слова не сказав, подошел к покойнице. Мертвая лежала ничуть не изменившись, то же выражение, несмотря на остановившиеся глаза и на бледность щек, было на этом прелестном детском личике. «Я никого не обидела, что вы со мной сделали?» – Как-бы говорило ее мертвое, но все-таки прелестное лицо.

– Я клянусь Богом, что в моем лекарстве не было синильной кислоты, – сказал Стефен Грей, как бы опомнившись. Это что-то странное и непонятное. – Мистер Карлтон, я считаю нашим долгом вывести это дело на чистую воду и надеюсь, что в этом вы мне поможете.

Карлтон ничего не ответил ему на это, так как не слыхал того, что говорил ему его коллега. Он погрузился в глубокую задумчивость. Он вспомнил о странной фигуре, представившейся ему на площадке лестницы. Он был вполне уверен, что эта фигура не была предметом его воображения и не принадлежала к числу привидений, но что она представляла собой – существо действительное, живое? Для чего этот бледный профиль показался во мраке? Разве он думал своим таинственным посвящением принести смерть и совершить злодеяние? На это трудно ответить. Но при одном воспоминании о случившемся, Карлтон перечувствовал снова тот глубоко проникающий страх, который овладел им при встрече с этой неопределенной и таинственной фигурою. Он уже не раз думал об этом и всеми силами старался убедить себя, что фигура ему только показалась.

Что нужно делать? Как узнать причину смерти мистрис Крав? Доктора недоумевали и не знали, с чего начать.

– Скажите, пожалуйста, – сказал Карлтон, – нельзя ли подозревать в этом деле одну из этих женщин? Вы их знаете больше меня, следовательно можете лучше судить о них.

– Подозревать их немыслимо, – возразил Стефен Грей. – Обе они честнейшие женщины и не решатся на убийство. Мистрис Пеперфли любит иногда выпить, а мистрис Гульд немного трусовата – вот их недостатки, – добавил он.

– Но ведь никого кроме их тут не было, я поэтому и решился спросить вас о них.

– Но мистер Стефен Грей, как мне кажется, никого и не подозревает, – возразил мистер Лиссед.

– Совершенно верно, – сказал Грей. – Я предполагаю, что другое лекарство было дано по ошибке или, может быть, принесли его подмешанным.

– Нет, ты, брат, ошибаешься насчет твоего последнего предположения; а мне пришла в голову совсем другая мысль: не отравилась-ли мистрис Крав сама? Не заметил-ли ты в ней в последнее время тоски или грусти?

– Наоборот, она была так весела все это время, что мне ничего подобного и в голову не могло придти. Да к тому же она не могла этого сделать, так как лекарство стояло в шкафу в гостиной, а сиделка ни на минуту не отходила от нее. Тут есть какая-то тайна, которую трудно разгадать.

– Ну, скажите же, каким образом и когда наконец был подмешан яд? – Спросил Джон Грей.

– Да кто же из нас может на это ответить? – Сердито сказал Стефен Грей.

– Но кто была эта особа? Откуда она? Зачем она сюда приехала? Она кажется такой молодой, – добавил Джон Грей, показывая на покойницу. И действительно, она казалась очень молодой: маленький рот на ее бледном прелестном лице был полуоткрыт и из него виднелись маленькие зубы, ее длинные золотисто-каштановые волосы покрывали ее чудные плечи. При взгляде на нее у всех выступали слезы на глазах.

– Да покоится она в мире – проговорил викарий, благословляя ее.

Вскоре все разошлись, за исключением Карлтона, который с мистрис Пеперфли начал осматривать все вещи больной, чтобы найти какой-нибудь намек для выяснения ее личности. Перерыв ее чемодан и рабочую корзинку и, не найдя ничего, он запечатал их своей печатью.

– Теперь все это мы оставим до полиции, которая наверно придет сюда для осмотра, – сказал Карлтон.

Не успел он этого договорить, как вошел полицейский, которому было заявлено о смерти мистрис Крав.

Выслушав все подробно от сиделки и мистера Карлтона, он взял свечу и пошел по всем комнатам, чтобы осмотреть их. При обходе он наткнулся на небольшую дверь. «Это дверь»? – Грубо спросил он, и, не дождавшись ответа, быстро толкнул ее. Открылась маленькая комната, стены и дверь которой были выкрашены под серый мрамор.

– Это стенной шкапчик, в котором прячут щетки и ведра, – сказала мистрис Гульд. Карлтон пошел домой.

Спускаясь по лестнице, он встретился с мистрис Гульд и Пеперфли, которых просил проводить себя и спросил между прочим, нет ли кого у них в доме или на площадке лестницы. Мистрис Гульд удивленно посмотрела на него и ответила: «Никого, сударь кроме нас, двух женщин. Всю дорогу он думал о показавшейся ему на лестнице фигуре. Он сам удивлялся тому, что ничего не сказал об этом ни полицейскому, ни Греям. Но что мог он сказать? Что при лунном свете на площадке лестницы ему представилась странная фигура с черными бакенбардами и что, взяв свечу и обойдя всю лестницу, он никого не нашел. Спрашивается, как могла исчезнуть эта фигура, если только она была живым существом. Он также не мог поверить и тому, чтобы эта фигура могла скрыться в том стенном шкапчике, двери которого полицейский открыл; если бы даже он и сказал об этом, то всякий ответил бы ему, что это нечто иное, как галлюцинация. Так размышляя, Карлтон дошел, наконец, до дому и вскоре лег спать, но никак не мог заснуть, благодаря различным мыслям, приходившим ему в голову.

Мысли братьев Грей, также шедших домой, были заняты тем же ужасным происшествием.

– Это невозможная вещь! – Воскликнул Стефен, – синильная кислота! Кислота в моем лекарстве?! Нет, это невероятно.

– По остатку в пузырьке, – заметил Джон, – можно судить, что было налито еще несколько капель яда, чтобы ускорить смерть несчастной женщины.

– Но ведь я составляю лекарства уже 20 лет и никогда подобного случая не было со мной. Чтобы мой клиент так внезапно умер после приема моей микстуры! Ведь это для меня непростительная ошибка. Нет!.. Нет! микстура была приготовлена как следует, никто меня в этом не разубедит.

– Дядя, – сказал Фредерик, – папа говорит истинную правду. Кроме меня в лаборатории при составлении лекарства был еще мистер Фишер.

– Твоя правда, – сказал Стефен. – Я был у него на именинах жены утром и он со мной пошел, чтобы пройтись и освежиться, а я его затащил к себе в Лабораторию и эту микстуру составлял при нем. Затем, когда микстура была приготовлена я послал ее с Диком к мистрис Гульд, в присутствии сына и мистера Витикара.

– Ну, хорошо, – воскликнул Джон, – в таком случае я уже совсем путаюсь в мыслях и не знаю, на чем остановиться.

Приехав домой, они сейчас же разбудили Дика и спросили, когда он отнес микстуру, переданную Стефеном Греем для мистрис Крав и кому отдали ее.

– Да сейчас же, как вы дали ее, сударь; а передал я мистрис Пеперфли, которая отворила мне дверь. А разве мистрис Пеперфли вам что-нибудь сказала про меня?

– Ничего она мне не говорила, но я хочу знать, доставил ли ты ее к больной в том же виде, в каком получил от меня?

– Конечно, сударь, что же я могу с ней сделать?

– Больше ничего. Можешь ложиться спать.

С этими словами они прошли в лабораторию. Стефен со скамейкой подошел к тому углу, где стояла банка с надписью: «синеродисто-водородная кислота».

. – Смотрите, воскликнул он, – взяв ее оттуда, она покрыта пылью в палец толщиной, это служит лучшим доказательством того, что до нее давно никто не дотрагивался.

После этого они окончательно недоумевали. Они начали обдумывать этот трудный вопрос со всех сторон, не замечая между прочим Фредерика, сидевшего возле них, который совершенно машинально взял пыльное полотенце и стер пыль с той банки, стоявшей возле него на столе. Когда Джон Грей заметил это, было уже поздно, банка была вытерта чисто на чисто.

– Фредерик!.. – Воскликнул он, – что ты делаешь?

– Я… я стираю пыль с…

– Ты стер пыль с этой банки!?…

О, несчастье! Ты не знаешь, что твой отец может поплатиться жизнью из-за этого.

От изумления и испуга Фредерик не мог ничего ответить.

– Ведь эта паутина и пыль для нас были драгоценны, так как служили лучшим доказательством невиновности твоего отца. Теперь все пропало.

Фредерик, услыхав такие доводы от дяди, сильно огорчился; он так любил отца, что готов был пожертвовать для него жизнью, а между тем, хотя и невольно, послужил ему несчастьем.

– Нет, никто не смеет подозревать отца в этом ужасном преступлении.

– Скажи, кого же могут осудить, как не твоего отца, если лекарство послано им. Паутина на банке служила бы прекрасным оправданием, да вот ты немного напроказничал. Ну, да что теперь об этом говорить: делу ведь не поможешь разговорами – иди лучше спать.

Фредерик, сильно встревоженный, слушал своего дядю. Его тяготили мысли о последствиях своего невольного действия и он ничего не мог ответить дяде. Ему хотелось выплакаться и найти какое-нибудь средство для исправления своей ошибки. Посидев немного, он простился с дядей и подошел к отцу, который сказал ему очень нежно.

– Поди, мое милое дитя, да благословит тебя Бог. Ты сделал это по незнанию; забудь все и засни покойным сном. Совесть моя чиста перед всеми и с Божьей помощью мы добьемся того, что никто не посмеет подозревать меня в этом деле.

Фредерик скоро разделся, лег в постель и разрыдался, несмотря на свои 17-ть лет. Никто не мог его утешить. Он был единственный сын у отца, а мать, которую он так любил, уехала лечиться за границу. Оба же брата Грея и мистер Витикор остались в лаборатории, где вели тот же разговор, и, в конце концов, не пришли ни к какому заключению.

В таком маленьком городке, как Венок-Сюд, известие о таком выдающемся происшествии как внезапная смерть мистрис Крав, быстро разнеслось и взволновало почти всех. Обычно во всех городах, в особенности небольших, где все жители хорошо знают друг друга, всякое подобное событие есть пища для разговора, хоть на некоторое время. Всяк судит о событии по-своему, доискивается причин и по большей части обвиняет того, на кого сердит или к кому не расположен, даже если в данном случае и нет мотивов для каких бы то ни было обвинений.

Почти все жители столпились возле гостиницы «Красный лев». Раньше пришедшие рассказывали о происшествии подходившим. Много рассуждали об этой несчастной женщине, которую постигла такая участь в столь мирном уголке. Несмотря на то, что мистер Стефен Грей был всеми любим, все же держались того мнения, что он ошибочно приготовил микстуру.

– Ошибки бывают со всяким, – говорил кузнец, стоявший в толпе народа, – как-то раз ковал я лошадь и немного далеко забил гвоздь: лошадь захромала. Со мной никогда прежде этого не случалось…

– Да, это большое горе и большой подрыв авторитета мистера Стефена Грея, – говорил какой-то джентльмен, – если действительно с его стороны был недосмотр, то…

– В этом деле много странностей, – заметил преподобный мистер Джонес.

– Но мистер Джон Грей сказал мне сегодня утром, – прервал чей-то живой голос, что банка с синильной кислотой была покрыта пылью и паутиной даже после смерти этой женщины, но Фредерик нечаянно стер их.

– Было бы лучше оставить паутину на банке до прихода судебного следователя, – сказал толстый пряничник Плуметад, который не очень стоял за братьев Грей, потому что все сладости они забирали не у него.

– Джон Грей очень честный человек и никогда не решится солгать, – заметил кто-то из толпы. Некоторые покачали головой.

– Кто из нас может знать, на что он пошел бы для спасения своего брата, – снова кто-то заметил.

– Но зачем же Фредерик стер паутину и пыль с банки.

Это что-то невероятно.

– Сегодня утром Фредерик проходил мимо моего магазина и я его остановил, чтобы порасспросить; он мне сказал: мой отец не виноват в смерти этой женщины, так как микстура была им составлена совершенно правильно, я могу побожиться.

– И решитесь присягнуть, – спросил я, чтобы смутить его.

– Да, я присягну охотно, если это будет нужно, – не запинаясь ответил он мне. С этими словами он отошел от меня и поспешно направился домой.

– Многие предполагают, – закричал кто-то грубым голосом, что Стефен Грей выпил бутылку шампанского, благодаря чему не мог правильно приготовить микстуру; кажется он был на именинах у агента поземельного общества мистера Фишера.

– Какая нелепость! Стефен Грей никогда не употреблял никаких крепких напитков.

– Между прочим, – заговорил тут же стоявший кучер дилижанса, уверяют, что мистер Фишер может служить свидетелем…

– Сам Хот, – прервала его мистрис Файч, – пассажиры давно ждут омнибуса.

– Сейчас, сейчас сударыня, – закричал он и побежал настолько скоро, насколько позволяла его толщина.

К толпе подошел проходивший мимо мистер Фишер, которого встретили вопросами.

– Мистер Фишер! Как вы поживаете? Правда ли это, что вчера вечером Стефен Грей опьянел от вашего шампанского и, благодаря этому, влил в микстуру синильной кислоты вместо латукового сиропа?

– Полноте, полноте! – отвечал Фишер. – Выпил он так мало, что опьянеть не мог. Я вместе с ним вышел из своего дома и зашел к нему в лабораторию, где он при мне составлял микстуру.

– Вы побожитесь, что он не влил в лекарство синильной кислоты?

– Нет не могу, потому что видел только, как он составлял его из двух или трех жидкостей, но была ли одна из жидкостей синильной кислотой, я право не знаю. Могу подтвердить только одно, что Стефен Грей не доставал ни одной банки с верхних полок. Вообще, если лекарство… Берегитесь, а то нас с вами раздавят.

Толпа расступилась; омнибус быстро проехал среди толпы и скрылся в облаках пыли. Пропустив омнибус, все снова сошлись и начали рассуждать.

Большинство было против Стефена Грея, собственно не против его личности, а против того, что он так неосторожно составил микстуру. Напрасно многие защищали его, напрасно Фредерик повторял свои уверения, – общее мнение было то, что Стефен Грей ошибся, составляя микстуру.

В вечер рокового происшествия, как мы уже говорили, Юдио, простившись с мистрис Крав, пошла домой, где и легла спать в комнате своей сестры. Все уже спали в том доме, когда это несчастье постигло мистрис Крав. Только на следующее утро Маргарита узнала о ее смерти и не решилась разбудить Юдио, которая, как нарочно, спала гораздо дольше обыкновенного. Только в десятом часу она сошла в кухню, где Маргарита кончала уже готовить завтрак.

– Тебе лучше, Юдио? – Спросила она, приготавливая ей чай, – опухоль, кажется, почти что спала, – добавила она.

– Да, я совсем здорова. Напрасно только ты меня не разбудила вовремя; я так много спала, что голова не совсем свежа.

Маргарита не знала, как сказать ей о мистрис Крав. Она боялась ее встревожить, сообщив ей эту крайне неприятную новость. Только было собралась она сказать ей о смерти Крав, как послышался нетерпеливый звонок ее хозяйки, и она поспешила явиться к ней. Исполнив ее приказания, она снова вернулась в кухню.

– Маргарита, не знаешь ли, как здоровье мистрис Крав?

– Я… Мне кажется… Нет, она чувствует себя не совсем хорошо.

– Разве снова лихорадка вернулась?

– Нет, не лихорадка. Говорят… Говорят, что она… приняла не совсем свежую микстуру.

– Как? Микстура была не свежа?

– Я точно не знаю, слышала только, что она очень плоха, и вряд ли будет жива.

Услыхав это, Юдио вскочила и направилась к двери.

Но Маргарита не пустила ее дальше.

– Не ходи, – сказала она ей, – тебе там нечего делать; останься со мной.

– Пусти меня Маргарита. Зачем ты меня так настойчиво задерживаешь?

– Знай, что в твоей помощи мистрис Крав более не нуждается. Слышишь ли ты? Понимаешь ли?

Юдио, заметив серьезный тон сестры, села, ожидая от нее более точного объяснения.

– Я тебе должна сказать, что теперь все уже там кончено. Все это было кончено еще вчера, в 10 часов вечера. Мистрис Крав отдала свою душу Богу, а тебе велела долго жить.

Юдио так была поражена всем тем, что услыхала от сестры, что ничего не могла ей ответить.

– Теперь ты свободна и можешь идти куда тебе угодно, – сказала Маргарита.

Но чем же могла она отравиться?

– Я, право, не знаю. Говорят, микстурой, присланной Стефеном Греем. Но мне не верится.

– Нет, нет! Он не виноват, – воскликнула Юдио. – О, Маргарита это ужасно. Когда она умерла?

– Около десяти часов вечера. Говорят, Карлтон был незадолго до этого у нее. При нем принесли микстуру от Грея. Он будто бы понюхал и сказал, что в ней какой-то странный запах. Он сейчас же поехал к Грею, чтобы узнать не вышла ли тут какая ошибка, а мистрис Крав, не зная ничего об этом, приняла ее до возвращения Карл…

– Если Карлтон знал это, почему же он не предупредил никого, – спросила Юдио, взгляд которой делался все суровее и строже.

– Я… я право не знаю. Мистрис Гульд рассказывает, что он, кажется, предупредил больную. Она ужасно боится, чтобы ее не обвинили вместе с мистрис Пеперфли. Но, по-моему, ей уже окончательно нечего бояться.

– Мне необходимо пойти самой и подробно узнать обо всем, – решительным тоном сказала Юдио и вышла на улицу.

Войдя в кухню дома мистрис Гульд, Юдио захлопнула за собой дверь. Поздоровавшись с обеими старушками, она начала их расспрашивать о случившемся. Узнав все подробно, Юдио захотела пройти в комнату покойницы. Хотя комната, в которой лежала покойница, охранялась полицией, Юдио была впущена. Юдио, взглянув на покойницу, громко зарыдала. Затем она стала на колени и начала усердно молиться за упокой невинной души; помолившись, поцеловала покойницу в лоб. Выходя из комнаты, она встретила мистера Карлтона.

Войдя в спальню покойницы, он начал расспрашивать мистрис Пеперфли:

– Не говорила ли вам больная, что я запретил принимать ей эту микстуру?

– Нет, ни полслова насчет этого, – преспокойно ответила сиделка.

– Но этого не может быть, так как я предупреждал ее.

– Клянусь вам Богом, что ничего не говорила, – возразила она, не зная, что делать при таком строгом допросе: рассердиться, или начать плакать. – Напротив, сударь… Она сама хотела его принять… да поскорей все просила… Бедная женщина! – Сквозь слезы проговорила она.

– Может быть, вы правы, но все же мне кажется это очень странным, – заключил Карлтон и вышел из комнаты.

Юдио, бледная, с красным от слез лицом и глазами, в задумчивости шла по улице, где вскоре встретила Фредерика Грея, который, обрадовавшись ей, бросился скорей навстречу и начал говорить про несчастье, постигшее его отца.

– Вы знаете? Город, весь город обвиняет моего отца. Говорят… Нет я не хочу повторять, что говорят.

Юдио, скажите мне, что… Неправда ли, есть же такие люди, которые не поверят всему дому, что говорится теперь в Венок-Сюд про несчастного, убитого горем моего отца?

– Успокойтесь, мой друг. Конечно, умные люди не поверят этому.

– Ах Юдио, я… – Фредерик туг вдруг замолк. Он не мог сказать громко то, что у него было на уме. Подумав немного, он нагнулся к Юдио и сказал ей что-то на ухо. При его словах она только покраснела и хотела закрыть ему рукой рот, чтобы он замолчал.

– О, мистер Грей, не говорите этого!

– Нет, Юдио, я скажу это во всеуслышание.

Юдио старалась перейти на другой разговор. Но он не мог ни о чем больше говорить. Туг он рассказал ей о паутине и пыли, стертых им с банки с синильной кислотой.

– Но вот еще беда: никто не может разыскать ее знакомых. Говорят, что вы носили ее письмо на почту.

– Да я носила письмо на почту. Оно было написано в Лондон к мистрис Шмит, той самой, которая приезжала за ребенком.

– Но ведь по этому адресу нельзя ее найти в Лондоне, – заметил Фредерик и, распростившись с Юдио, поспешно направился домой, а Юдио, как бы растерявшись в своих мыслях, следила за ним глазами, полными участия.

На другой день, несмотря на проливной дождь, большая толпа запрудила улицу, на которой находилась гостиница «Красный лев», к которой подъехал человек небольшого роста, очень полный, с большими выразительными глазами, черными, как смоль, волосами и приятным выражением лица. Это был следователь. Выйдя из экипажа и, поздоровавшись со знакомыми, которых замечал в толпе он, в сопровождении своего письмоводителя, пришел в гостиницу, где попросил себе завтрак. Плотно покушав и отдохнув немного, он принялся за дело. Первым долгом он отправился на Дворцовую улицу, в дом мистрис Гульд, чтобы ознакомиться с условиями, при которых произошла смерть мистрис Крав. После осмотра всех ее вещей, следователь занялся допросом свидетелей. Главной его заботой было узнать ее имя и фамилию, но через кого и как? Хотя на всем ее белье была метка – французское С, но что она могла дать следователю, так как с этой буквы начинается множество имен. Мистрис Файч и мистер Грей рассказали ему все, что только знали про нее. Мистер Джон Грей и Броклин, осматривая её тело заявили, что причиной ее смерти было отравление синильной кислотой.

Затем была вызвана мистрис Пеперфли, которая вошла в комнату судьи в ужасном виде. Ее одежда состояла из короткого старого черного платья, красной шерстяной шали, грязной изношенной желтой шляпки с бантом на затылке. Из-под ее короткого платья виднелись стоптанные башмаки и грязные чулки.

– Вы Пеперфли? – Спросил ее следователь.

– Точно так, сударь, но с прибавлением Бетси, – ответила сиделка, низко приседая.

– Вы хотите сказать Елизавета?

– Ваше благородие, меня все зовут Бетси. Может быть в метрических я записана Елизаветой; право не могу вам сказать… Моя мать…

– Достаточно, достаточно, – сказал следователь, – это не относится к делу. Получили ли вы какое-нибудь лекарство в прошлый понедельник для мистрис Крав?

– Да, сударь, я получила успокоительную микстуру.

– В котором часу?

– Я уже почти поужинала, должно быть, был девятый час. Я ела последнее блюдо – селедку…

– Право следователю не нужно знать, что у вас было на ужин. Кто принес вам микстуру?

– Дик, слуга мистера Грея. Такой дерзкий мальчишка, какого свет не производил. Он передал мне пузырек, завернутый в бумаге, в том самом виде, в каком получил из лаборатории мистера Грея.

Он надо мной начал насмехаться, а я за это хотела его отодрать за уши, но он скоро убежал.

На это все присутствующие рассмеялись.

– Ведь я вам говорил, что этого всего я знать не хочу, мне нужно знать дело, а вы пристаете ко мне с пустяками. Рассказывайте дальше.

– Когда мне Дик передал микстуру, я понесла ее больной и, встретив на площадке мистера Карлтона, отдала ему. Он при мне же раскупорил и, понюхав сказал: «В этой микстуре есть миндальное масло».

– Миндальное масло?! Вы правду говорите?

– Конечно, правда. Не во сне же я видела все это.

– А сами вы чувствовали запах миндального масла?

– Нет’ сударь, я не могла чувствовать потому что… – тут она замялась, – потому что только что выпила рюмку можжевеловой настойки, – чуть слышно проговорила она. – Я только взялась за рюмку, как послышался звонок и, выпив ее наскоро, пошла отворять дверь.

– Но кто принял лекарство от посланного: вы или мистер Карлтон, или же сама больная?

– Ведь я, сударь, вам уже сказала, что я, и я же передала его мистеру Карлтону, затем, получив обратно от него, я снесла его в гостиную и поставила в шифоньерку, где ставилось лекарство.

– Не взяли ли вы по ошибке какое-нибудь другое лекарство?

– Нет, там стояли только пустые пузырьки. – Не трогал ли его кто после вас?

– У нас некому трогать. Кроме меня и мистрис Гульд никого в доме нет.

– Мистер Карлтон сейчас же уехал?

– Да, он сейчас же уехал.

– Мистрис Пеперфли, скажите, просил ли вас мистер Карлтон не давать больной принесенную микстуру?

– Клянусь вам Богом, что ничего подобного не с пыхала от него, – ответила она с особенным воодушевлением. – Милорд, ваше благородие, эта страшная ложь с его стороны. Уже после смерти мистрис Крав, он уверял меня, что сказал ей не принимать этой микстуры, а теперь говорит, что мне сказал.

– Вам сданы были ее лекарства?

– Да, лекарства были у меня на руках. Я почувствовала запах миндального масла только тогда, когда принесла его больной принять.

– А больная ничего не имела против?

– Нет, она мне ничего не сказала. Но прежде чем принять микстуру, она понюхала ее и сказала: «Как она пахнет вишневым тортом!» И, сказав это, она сразу проглотила и… тут же скончалась, но мне показалось сначала, что ей сделалось только дурно. – Что с ней? – Спросила я тут же стоявшую мистрис Гульд.

– Не имеете ли вы на кого подозрения?

– Я? – Возразила удивленная этим вопросом сиделка.

– Дорого бы дала, чтобы узнать виновника.

– Теперь вы свободны, – заключил следователь. Нередко возбуждавшая смех своим рассказом, Пеперфли, с сияющей физиономией вышла из зала, низко приседая всем присутствующим.

Следующим свидетелем был вызван мистер Карлтон, который пошел совершенно свободно и, глядя прямо в глаза следователю, начал свой рассказ, повторяя все, что читатель уже знает. Но когда следователь спросил его: «А как она подписалась в своем письме к вам? Полным своим именем?

– Полным именем? – повторил Карлтон, как бы не понимая этого вопроса.

– Неужели вы не понимаете, о чем я вас спрашиваю? – Как она подписалась в письме?

– Письмо было написано в третьем лице, таким образом: мистрис Крав свидетельствует свое почтение мистеру Карлтону и т. д. и, судя по письму, я думал, что у нее родится ребенок не ранее мая месяца.

– А при первом свидании с ней ничего не сказала она вам о себе – кто она такая, откуда и зачем приехала сюда?

– Нет, ничего, да я и не спрашивал, боясь ее утомить, тем более, что она мне много говорила о своем здоровье, о том, что очень сожалела о моем отсутствии, и добавила, что она очень довольна мистером Греем.

– И вы не узнали, кто вас рекомендовал ей?

– Нет, насчет этого она что-то сказала, но так тихо, таким слабым голосом, что я почти что ничего не мог расслышать.

– И с этого дня вы приняли ее на свои руки?

– Нет, я думал приняться за ее лечение со следующего дня, так как нужно было разузнать о ходе ее болезни, а для этого необходимо было видеть мистера Грея, которого я встретил в тот же день на Высокой улице и условился с ним встретиться у нее в семь часов вечера того же дня, а если бы мне не удалось, то на следующий день, в десять часов утра; к семи часам я не мог попасть, приехал позднее и не застал уже Стефена Грея.

– Отчего же вы ничего не узнали об ее личности, приехавши к ней во второй раз?

– Оттого… что… оттого что с ней сделалась лихорадка, а беспокоить при лихорадке, да еще по таким пустякам, как вам известно, очень вредно.

Затем он начал рассказывать со всеми подробностями о том, как принесли лекарство, как он услышал запах, сначала показавшийся ему запахом миндального масла, а потом он убедился, что это была синильная кислота; как просил ее не принимать микстуры до приезда мистера Грея, к которому прямо от нее поехал и, не застав его дома, отправился домой, где, приготовив ей сам микстуру, хотел везти, но был удержан одним из своих пациентов, и, наконец, о том, как он приехал к ней и не застал ее уже в живых.

– Но скажите, пожалуйста, вы первый увидели ее умершею?

– Да, первый после мистрис Пеперфли и мистрис Гульд, которая и привела меня к ней.

– Как вы думаете, что было причиной ее смерти?

– Конечно, синильная кислота.

– А что, этот пузырек похож на тот, в котором была эта гибельная микстура?

– Да, мне кажется, он и есть тот же; ну, конечно, да; запах до сих пор не выдохся, – добавил он, понюхав из пузырька.

– Вы не видели, куда мистрис Пеперфли поставила лекарство?

– Нет, не видал и не знаю.

– Вторично вы не дотрагивались до него?

В это время в толпе послышалось имя Карлтона. Карлтон услыхав, спросил: «Кто меня спрашивает?». На этот вопрос последовало молчание.

– Извините меня, следователь, – сказал Карлтон, начиная снова продолжать свои показания.

– Я попрошу удалиться тех, кто нарушает тишину и спокойствие, – заметил следователь, обращаясь к той части публики, откуда слышался шепот, – но как думаете вы насчет… Как мог попасть яд в микстуру, – добавил он.

Карлтон молчал. Он не знал, что ответить; не знал, сказать ли о виденной им фигуре на площадке лестницы в квартире мистрис Крав. Но если я скажу, пожалуй, все подымут меня на смех, подумал он.

– Что же вы молчите? – сказал следователь.

Карлтон глубоко вздохнул, думая о чем-то другом.

– Право не знаю, кого можно подозревать; по всей вероятности была сделана ошибка в лаборатории мистера Грея, хотя и это трудно допустить.

Затем, рассказав о встрече с мистрис Шмит на станции Венок-Сюд, он раскланялся со следователем и вышел совершенно спокойно из залы.

Вы сейчас будете приведены к присяге, – начал следователь, обратясь к вновь вызванной мистрис Пеперфли, – в том, что мистер Карлтон советовал мистрис Крав не принимать микстуры. Что вы скажете на это, – добавил он.

– Право, она ни мне, ни при мне ничего никому не говорила. Знай я это, сама бы не допустила ее принять эту злосчастную микстуру.

– Следовательно вы уверены в том, что она ничего не имела против принятия?

– Если вы мне не верите, потрудитесь спросить вдову Гульд, которая с девяти часов вечера не покидала комнаты мистрис Крав. Она сейчас сидит в соседней комнате.

– Пошлите ее сюда, – сказал сердито следователь. Немного спустя с испуганным видом в зал вошла вдова Гульд.

– Ваше имя сударыня, – спросил следователь.

– О! Милые господа, пожалейте меня, я бедная вдова, – со слезами ответила она.

– Хороню, хорошо. Потрудитесь сказать ваше имя, если вы вдова.

– Меня зовут Елизаветой Гульд; о Господи, пожалейте меня!

– Если вы сейчас не успокоитесь, то придется прибегнуть к более строгим мерам, – возразил следователь.

– Я никогда никому не причиняла никакого зла, – начала мистрис Гульд и поэтому мне, бедной вдове, без всякой поддержки с чьей-либо стороны, иметь дело с судом – большое горе.

– Хорошо, хорошо! Скажите теперь, который вам год?

– Который мне год? – Повторила мистрис Гульд. Разве это так важно?

– Да это необходимо, и вы должны отвечать на все вопросы, которые я вам задаю. Который вам год?

– Мне 42 года, – едва слышно ответила она.

– Пишите: 42 года!.. Надеюсь, впрочем, что вы сказали правду, – добавил он, оборачиваясь лицом к свидетельнице, – не забудьте только, что вы на суде, и что ваши показания придется подтвердить под присягою.

Мистрис Гульд, услыхав это, заплакала, совсем упав духом.

– Который вам год? – Снова спросил следователь.

– Разве я непременно должна назвать мой возраст?

– Без всякого сомнения. Теперь, сударыня, я спрашиваю вас в последний раз. Время мне слишком дорого, чтобы терять его по пустякам. Который вам год?

– Мне только 56 лет, – сказала вдова сквозь слезы.

– Потрудитесь зачеркнуть 42 и написать 56, - сказал следователь, обращаясь к писарю. – Что знаете вы насчет молодой дамы, которая у вас квартировала?

– Я знаю только то, что на пальце у нее было надето золотое кольцо, а это служило доказательством того, что она замужем, – отвечала она (отвечать не на вопрос было всегдашней манерой мистрис Гульд).

– А не знаете ли вы, откуда она приехала? Зачем приехала? Есть ли здесь у нее какая либо родня?

– Она наняла у меня квартиру по рекомендации мистрис Файч, которая мне передавала, что муж мистрис Крав путешествует.

– А где именно он путешествует, об этом она вам не говорила?

– Нет, сударь, больше ничего сказать вам я не могу. Это все, что я знаю про ее мужа.

– Долго ли она должна была прожить у вас?

– Срока своего пребывания в Венок-Сюд она не назначала, но сообщила мне, что пробудет у меня в доме до рождения ребенка, которого ожидала не ранее мая месяца; просила между прочим, назвать докторов Венок-Сюда; я отрекомендовала ей братьев Грей, как моих соседей и как лучших врачей города, но она почему-то хотела пригласить мистера Карлтона.

– А почему хотела она непременно пригласить мистера Карлтона?

– Потому что, как она мне сказала, ее друзья советовали ей обратиться к нему. Затем она ему написала пригласительное письмо, которое было тотчас же послано. Но доктора дома не нашли, и когда ей это объявили, высказала неудовольствие.

– Высказала неудовольствие, – повторил следователь.

– Да, ей не хотелось лечиться у двух докторов, да она и не могла платить двум одновременно, но мы ее разубедили, объяснив, что если она пригласит до приезда Карлтона, мистера Грея, то будет платить одному только доктору, именно Грею. Услышав это, она попросила послать за одним из братьев Грей, так как она почувствовала себя не совсем хорошо. Затем у нее родился ребенок, который был принят доктором. И она осталась весьма довольна Греем. Она его не пригласила раньше по всей вероятности из-за денег.

– А почему вы знаете, что деньги были причиной.

– Потому что после ее смерти, полиция обыскав и осмотрев все ее вещи, нашла всего только 19 шиллингов и 6 пенсов. Но чем бы она заплатила мне, доктору, сиделке, за обеды и ужины сиделки, которая истребляла их довольно охотно. – Когда яд был влит в лекарство, – до того, когда его принесли или это произошло у вас в доме?

– Не думаете ли вы, что я совершила это преступление? – Спросила она, удивленная таким вопросом.

– Я по необходимости спрашиваю вас, не подозреваете ли вы кого-либо?

– Никто из нас не способен на такую вещь. Когда микстура была принесена от Греев, я передала ее больной и в доме, кроме нас двух и мистера Карлтона, никого не было, хотя Карлтон и обвинил нас в том, что мы спрятали какого-то мужчину с баками, но это было напрасно.

– Когда это? – Спросил следователь, вслушиваясь внимательнее в рассказ свидетельницы.

– Это было в день смерти мистрис Крав. Услыхав, что Карлтон сходит по лестнице, я вышла ему навстречу со свечой в руках, чтобы проводить его на улицу. «Разве у вас есть в доме кто-либо из мужчин?» – Спросил он, увидев меня. – Кто-либо из мужчин? – Спросила я его. – Какой мужчина? – «Мне показался спрятавшийся мужчина с черными баками». – Нет, у нас в доме, кроме нас двух никого нет, – отвечала я ему. – «Следовательно, это мне показалось, я сказал вам это, чтобы предупредить вас», – добавил он, и простившись со мною, вышел на улицу.

Весь этот рассказ поразил следователя. Допрос продолжался, но спрашивалось только о том, что уже известно. Мистрис Гульд вскоре была отпущена и мистер Карлтон снова вызван, но его не оказалось. Тогда за ним был послан полицейский, который нашел его дома и попросил сейчас же явиться к следователю.

– Зачем я опять нужен? – Спросил Карлтон.

– Не могу знать, мистер.

С этими словами они вместе отправились в зал следствия.

– Я предполагал, что вы знаете мистер Карлтон, – обратился следователь к входившему Карлтону, – что свидетели не имеют права выходить из зала до окончания следствия. Случается так, что одно показание вызывает вопросы к другим.

– Извините меня, – ответил Карлтон, – я отправился домой, никак не предполагая, что могу быть вам еще нужным.

– Что вы скажете о человеке, которого вы видели на лестнице или на площадке в ночь смерти мистрис Крав.

– Кто это вам сказал? – Спросил удивленный Карлтон.

– Дело не в том, кто мне об этом сообщил, а в том, действительно ли вы видели кого-нибудь?

– Нет я никого не видал.

– А вдова Гульд, между прочим, утверждает, что вы видели какую-то бледную фигуру, да еще с черными бакенбардами.

– Действительно, когда я вышел из комнаты больной, площадка была освещена светом луны, проникавшим из окна, – отвечал Карлтон, и на ней-то перед мной предстала фигура, бледная, с черными бакенбардами.

Но теперь я почти уверен, что мне это просто показалось, тем более, что фигура эта через секунду исчезла. Тогда я зажег свечу и, осмотрев площадку, убедился, что это была ошибка; а если я и решился сказать об этом вдове Гульд, это только для успокоения совести.

– Вы понимаете, господа, – обратился следователь к присяжным, – если действительно кто-нибудь мог спрятаться на площадке, то легко может быть, что он мог совершить преступление, тем более, что обе женщины – вдова Гульд и мистрис Пеперфли были внизу, а больная находилась совсем одна наверху, и, понятно, не могла видеть, что делалось в остальных комнатах.

– Убедились ли вы, что во всем этом играло роль ваше воображение? – Спросил Карлтона один из присяжных.

– Я вполне убежден, что это было мое воображение, – сказал Карлтон. – Я из светлой комнаты вышел на площадку…

– Извините меня, г. Карлтон, но вдова Гульд сказала нам, что комната больной не была освещена, а свеча, как обычно стояла в гостиной.

– Вы правы, – начал он, – я теперь припоминаю: свеча была в гостиной, куда именно я и отправился за нею, чтобы осмотреть площадку.

– Почему вы ничего не сказали мне об этом, когда я вас вызывал в первый раз, – спросил следователь.

– Потому что я не придавал этому никакого значения.

– Очень хорошо, сударь, вы теперь свободны, – сказал следователь Карлтону.

– Позвольте сказать вам несколько слов, – обратился бывший тут Фредерик Грей, который слушал внимательно показания всех свидетелей.

– Если это касается дела, отчего же нет?

– Да, касается, – живо отвечал Фредерик. Жестокие подозрения на моего отца по поводу смерти мистрис Крав слишком тяготят его. Его обвиняют в невнимательном составлении лекарства для своей пациентки. Я заявил, что все эти подозрения неосновательны; я, к несчастью, уничтожил одно самое важное доказательство его невиновности. – И он рассказал, как стер пыль и паутину с банки, в которой находилась синильная кислота.

– Кто был свидетелем этого, кроме вашего отца.

– Мой дядя Джон Грей, – отвечал Фредерик.

– Попросите его сюда, – сказал следователь. Господа, – добавил он, обращаясь к присяжным, – я быть может поступаю незаконно, вызывая как свидетеля Джона Грея, но предупреждаю вас, что для меня более чем невероятно, чтобы мистер Стефен Грей, всеми здесь любимый и уважаемый, мог совершить такое преступление. Мне кажется необходимым выслушать всех, кто имеет что-либо сказать по поводу этого дела, тем более, что Карлтону представилась какая-то фигура около комнаты, в которой стояло лекарство. Быть может кто-нибудь из ее врагов следовал за ней, поселился каким-нибудь таинственным образом в доме, где она остановилась, воспользовался случаем совершить преступление и скрылся.

– Несмотря на все это, – сказал один из присяжных, надо думать, что яд был влит в лекарство раньше того, как принесли его к мистрис Крав.

– Это правда, но все это очень непонятно. Потрудитесь подойти поближе, мистер Джон Грей, – сказал он обратясь к вошедшему. – Вы были свидетелем того, что ваш племянник стер паутину и пыль с банки, в которой находилась синильная кислота.

– Да, я присутствовал при этом, – отвечал Джон Грей. – Банка эта была покрыта толстым слоем паутины и пыли.

– А племянник ваш стер ее уже после смерти мистрис Крав?

– Возвратившись домой после осмотра покойницы, мой брат сказал мне, что эта пыль и паутина будут служить доказательством того, что он не трогал синильной кислоты. Разговаривая таким образом мы не заметили, как Фредерик, взяв полотенце, стер пыль со всех банок и с этой тоже. Никто из нас не успел его остановить, но он был очень удивлен узнав, что этим принес отцу страшный вред.

– У вас больше нигде нет синильной кислоты?

– Нет нигде ни капли.

– Конечно, не он виновник, если только эти показания верны, – сказал один из присяжных.

– Господа, ведь мистер Джон Грей слишком честный человек, чтобы дать ложное показание, и тем более под присягою, – сказал следователь, с чем все присутствующие согласились.

Едва успел следователь окончить допрос свидетелей, как послышался сильный шум на дворе, производимый толпой народа, которая бросилась к гостинице «Красный лев». Что случилось? Что могло быть? Напрасно следователь и все судьи ждали, чтобы народ успокоился, – он все более и более волновался и наконец всей массой как бы вломился в залу, где каждый хотел объяснить, в чем дело. Хотя с большим трудом, но все же наконец удалось властям успокоить разбушевавшуюся толпу, из слов которой следователь понял, что в платье был найден оторванный клочок письма с большим чернильным пятном мистрис Крав, которое она надевала в пятницу в день своего приезда в Венок-Сюд.

Осмотрев этот смятый лист бумаги, следователь прочел во всеуслышание следующее:

13, Дворцовая улица,

Венок-Сюд, вечер 10 марта 18** г.

«Милый друг, ты будешь удивлен, узнав, что я уже в дороге, и что благополучно доехала до Венок-Сюда. Я уверена, что ты будешь сердиться, но что же делать? При свидании обо всем этом поговорим. Я справлялась здесь о докторах, и все мне советуют обратиться к одному из братьев Грей, которых хвалят, а мой выбор пал на мистера Карлтона. Что ты на это скажешь? Со станции я ехала в омнибусе, который меня сильно расстряс, и, благодаря этому, я чувствую себя очень плохо и прошу тебя немедленно»… На этом слове заканчивалось письмо. Что было причиной того, что письмо было не дописано, никто не знает. Но это письмо не прояснило, кто была эта особа, зачем приехала она и еще меньше – причину ее смерти.

Подумав немного, следователь велел попросить Карлтона, который разговаривал в это время с кем-то на дворе.

– Меня опять требуют? – Спросил он.

– Да, г. Следователь приказали вас попросить пожаловать к ним, – ответил посланный.

– Разве еще что-нибудь открылось?

– Да, что-то новое узнали, но из слов толпы я ничего не мог разобрать. Мистер Карлтон вошел в зал.

– Мистер Карлтон, посмотрите, – сказал следователь, подавая ему письмо, – не имеет ли этот почерк сходства, не напоминает ли он вам почерка мистрис Крав?

Взяв письмо, Карлтон направился к окну, возле которого он его прочел раза два, осмотрел со всех сторон и в третий раз, подошел к столу, у которого сидел следователь и судьи, внимательно следившие за всяким его движением.

– Право, не знаю, ее ли это почерк, – сказал Карлтон.

– Но, ведь, у вас же есть письмо, написанное рукою мистрис Крав, так нельзя ли вам сравнить?

– Если бы оба письма были здесь, я бы с удовольствием исполнил вашу просьбу, но ведь ее письма у меня уже нет; вернувшись сегодня после первого допроса домой, я начал искать ее письмо, но поиски мои были совершенно напрасны, так как по всей вероятности оно брошено было в камин, что я делаю обыкновенно с письмами мне не нужными.

– Следовательно, по поводу почерка ничего не можете нам сказать? – Спросил следователь.

– Положительно ничего, – ответил Карлтон, – хотя он немного и напоминает тот, но, как вам известно, почерки всех женщин обыкновенно сходны между собою.

– Мало женщин с таким красивым почерком. Разве вы близоруки мистер Карлтон, что подошли к окну, чтобы прочесть это письмо? – Спросил следователь.

– Нет, не близорук, но, по случаю пасмурной погоды, в комнате довольно темно. Я думал, что вы показываете мне что-нибудь, что подвинет наше дело хотя немного вперед, – сказал Карлтон следователю, который видимо стал недоверчиво относиться к его словам.

Затем следователь попросил всех присутствующих удалиться из зала, где началось совещание между судьями.

Юдио Форт, предполагая, что будет вызвана следователем на допрос, присутствовала при следствии, и вместе со всей массой любопытных вышла во двор. Проходя мимо гостиницы «Красный лев», она повстречалась с мистрис Файч, которая подойдя к ней, спросила? «Ну, что, Юдио, каков приговор присяжных?»

– Еще ничего не объявлено, они только пошли совещаться. Не думаю, чтобы обвинили мистера Стефена Грея.

– Я того же мнения, тем более после показаний Фредерика Грея. Юдио, вы не здоровы? – Добавила Файч, внимательно вглядевшись в ее лицо.

– Нет, не то что не здорова, а просто расстроена этим неприятным и тяжелым происшествием. Головная боль меня замучила и вот четверо суток, как у меня не было ни крошки во рту.

– Не хотите ли чего-нибудь покушать?

– Нет, благодарю вас, я и сегодня не в состоянии есть.

– Напрасно вы так грустны. Действительно, смерть этой особы неприятна, но ведь мистрис Крав для нас совершенно постороннее лицо.

На это Юдио ничего не возразила.

– Мне необходимо чем-либо заняться, – начала Юдио, – не можете ли вы, мистрис Файч, рекомендовать какое-либо место?

– Мне говорили, что в Монтикюль одной семье нужна прислуга. Не хотите ли пойти туда?

– Какая семья?

– Я право хорошо не помню их фамилии, кажется, Шесней. Они люди, как говорят, очень хорошие и добрые и я думаю, для вас место это подходящее.

– Да, я отправлюсь и переговорю:…

На этом слове она была прервана сильным шумом, производимым толпой народа. Они поспешили узнать причину шума, оказалось, что совещание окончилось, и все желающие выслушать приговор могли войти в зал. Юдио прошла туда вместе со всей публикой. До ее слуха дошли следующие слова следователя: покойница, по фамилии мистрис Крав, но имя которой остается неизвестным, умерла приняв успокоительную микстуру с ядом. Мы не знаем кто (с намерением или же по ошибке) виновник этого преступления, поэтому, господа, никого не можем обвинить», – заключил следователь и вышел из зала. Друзья Стефена Грея, окружив его, крепко жали ему руки. О радости Фредерика Грея, понятно, нечего и говорить.

Наконец все жители Монтикюля дождались хорошей погоды. Дожди перестали и стало гораздо теплее. Солнце заходящими лучами осветило большую гостиную капитана Шесней, где перед раскрытым окном, с целою кипою бумаг сидела Дженни.

Это была старшая дочь капитана, тридцатилетняя девушка с белокурыми волосами, голубыми, добрыми выразительными глазами и прелестным цветом лица; при всем этом она была далеко не красива, но чрезвычайно симпатична. Взглянув ей в лицо можно было сразу сказать, что жизнь ее была негладкой. У рояля сидела вторая дочь капитана – Лора. Ей было около 23-х лет, но на вид она казалась гораздо моложе. Это была девушка редкой красоты с черными бархатными глазами, с правильными чертами и нежным цветом лица и грациозной фигурой. Все говорило в ней о хорошем происхождении и действительно, она принадлежала к хорошей семье, чем и гордилась. С некоторого времени гордость ее стала смягчаться; более сильное чувство овладело ею. Она полюбила Людвига Карлтона и, благодаря этому, сильно изменилась к лучшему. На ней было в этот день по какому-то случаю прелестное светлое шелковое платье с белыми кружевными рукавчиками и золотые браслеты и кольца на руках – наследство ее покойной матери. Около окна прыгала самая младшая дочь капитана, Люси, в мериносовом платье лилового цвета и в черном кашемировом фартуке. Это была 12-летняя девочка, весьма грациозная и красивая, с замечательно добрым выражением глаз, что составляло большой контраст с ее сестрой Лорой.

Средства этой семьи были весьма ограничены. Так как капитан получал очень небольшое жалованье, на которое надо было содержать всю свою семью, да еще с тремя взрослыми дочерьми, то ему пришлось наделать долгов и, в конце концов, бежать от кредиторов. По этому случаю он покинул окрестности Плимута и переселился в Венок-Сюд, но и здесь собиралась гроза.

Все разговоры и переговоры с докучливыми кредиторами приходилось вести Дженни, как старшей дочери и к тому же хозяйке дома.

Любя до обожания отца, она готова была пожертвовать жизнью, чтобы избавить его от всевозможных неприятностей. Только она одна умела уговаривать кредиторов, одна только умела жить так скромно, чтобы им хватало 10 фунтов стерлингов в месяц, как это ни было трудно. «Живи не так, как хочется, а как Бог велит», – эту пословицу хорошо помнила Дженни. От нее никогда никто не слыхал ни жалоб, ни ропота; все лишения в жизни она переносила очень спокойно. Дженни была прелестная девушка и редкая дочь, редкая хозяйка, и редкая сестра. Для своей младшей сестры Люси она была незаменима.

Дай Бог, чтобы всякая мать заботилась так о воспитании и образовании своей дочери, как Дженни о Люси.

– Люси, твое прыганье меня беспокоит, перестань, пожалуйста, – сказала Дженни.

– Но, ведь, я не делаю шума Дженни.

– Нет, все-таки перестань, у меня голова и так болит, да еще эти счета тут. Ох! Это ужасно и подумать.

– А разве у тебя болит голова?

– Да и к тому же я очень расстроена сегодня.

– Неужели ты нездорова, благодаря счетам, – спросила Лора. – Стоят ли они того, чтобы принимать их близко к сердцу. Бери пример с меня, я нисколько не беспокоюсь ни о чем, нисколько не волнуюсь.

– Но ведь надо же кому-нибудь заниматься хозяйством; если не мне, так папа должен.

– Папа сам виноват во всем. Действуй он благоразумнее, никогда бы не отняли у него половину его жалованья, а теперь что делать?

– Молчи, Лора, – возразила Дженни, – как можешь ты так отзываться об отце, которого мы так любим.

– Мой отец мне так же дорог, как и тебе, – сказала Лора, – но я рассуждаю. Ведь невольно замечаешь, как живут девушки нашего круга. Мы прозябаем, а те живут настоящим образом.

– Всякий имеет свое горе; но трудно судить других, не зная их несчастий. Вспомни итальянскую пословицу: «Non ve rosa senza spina». Нет розы без шипов.

– Мы, Дженни, ведем жизнь совершенно монашескую, никуда не ездим, никого у себя не принимаем, боясь истратить лишнюю копейку. Это просто возмутительно.

– Лора, Лора, что может быть возмутительнее жалоб. Мы без ропота должны переносить все то, что посылает нам Господь.

Лора, ничего не ответив на это, села за фортепиано, чтобы игрой успокоиться. Люси же, сидя у окна, внимательно вслушивалась в разговор сестер, посматривая то на одну, то на другую. Сверху послышался стук.

– Лора, ты слишком громко играешь! – Сказала Люси. – Играя сегодня утром, я нечаянно надавила педаль довольно сильно и, не замечая этого, продолжала играть. Папе, верно, не понравилось и он застучал так же как сейчас.

Лора, привстав, закрыла фортепиано и села к окну. Стук снова повторился. – Верно, папе что-нибудь нужно, – приподнимаясь с кресла сказала Дженни.

Выйдя из гостиной, она услыхала голос отца, который кричал: «Лора, Лора!»

– Лора, папа тебя зовет, поспеши к нему.

Лора, взяв со стула свою черную накидку надела ее, чтобы прикрыть прелестное шелковое платье и золотые браслеты на руках, и в таком виде отправилась к отцу.

Люси о чем-то задумалась. Видно было, что она что-то обдумывала.

– Дженни, – сказала она после некоторого молчания, – зачем Лора надела накидку, – идя к папе? Верно, чтобы скрыть от него свое хорошенькое платье. Но я удивляюсь только одному: зачем она каждый день носит свой лучший туалет?

– Лора очень любит наряды; ей может быть кажется, что отец ее не так сильно любит… – начала Дженни, не зная, что ответить ребенку на ее вопрос.

– Отец ее не так любит? – Повторила Люси, – я не думаю, чтобы папа любил только из-за хорошего платья.

– Платья очень дороги, а ты знаешь…

– Да я знаю, но зачем же она каждый день носит свое лучшее платье? – Снова спросила Люси.

По правде сказать Дженни не раз об этом думала, и ни до чего не могла додуматься.

– Дженни, скажи мне, пожалуйста, – сказала Люси, – что значат эти слова:»всякий имеет свое горе», которые ты сказала Лоре во время нашего разговора.

– Поди ко мне, Люси.

Послушная девочка подошла к сестре, села на табурет возле ее ног, положила свои руки к ней на колени и посмотрела на спокойное и улыбающееся лицо сестры, которая, подумав немного, проговорила: «Будь наша мать жива, никогда бы ты не спросила этого».

– Я уверена, Дженни, – сказала Люси со слезами на глазах, что ты мне вполне заменяешь мою мать.

– Чем больше мы, моя милая, живем, тем нам труднее становится.

– Разве всем трудно жить? – Да, мой друг, всем без исключения. Мы, конечно, знаем только про свое горе, а до посторонних нам дела нет. Мы часто видим людей очень богатых и нам кажется, что они очень счастливы, а выходит наоборот, из этого и следует заключить, что не в деньгах счастье.

– Но почему же горе постигает всякого?

– Один Бог это знает, дитя мое. Иногда мы сами виноваты, а иногда причиной несчастья бывают какие-нибудь обстоятельства, но теперь я не хочу рассказывать тебе всего этого; ты так еще молода и так впечатлительна, что на тебя это нехорошо подействует, а главное многого ты еще и не поймешь, – добавила она, поцеловав ее в голову.

Капитан был сердит на Лору. Войдя в его комнату, она застала отца, лежащего в кресле. Страдания его еще не совсем прекратились и раздражительность его не стала меньше.

– Это ты, Лора, так громко играешь на фортепиано? – Закричал он.

– Да, папа.

– Так это не Люси?

– Папа, вы отлично знаете, что Люси не может так играть, – отрывисто ответила Лора.

– Если бы она посмела так сильно заиграть, я бы в наказание уложил ее в постель на весь день.

Погоди, я тебя проучу. Возьму да продам его завтра.

Лору это нисколько не удивило, она уже привыкла ко всяким вспышкам своего отца.

– Где Дженни? – Сердито спросил он.

– Она сидит в гостиной за своими счетами, – возразила Лора.

– Хм! Бросила бы она все эти счета в огонь.

– Я давно бы это сделала на ее месте, – ответила Лора.

Такой ответ так рассердил капитана, что он в продолжение пяти минут не мог придти в себя от гнева.

– Окончилось ли следствие? – Грубо спросил капитан.

– Я, папа, право не знаю.

– Карлтон еще не приезжал?

– Н… нет, – возразила она нагибаясь, чтобы поправить подушку, но более для того, чтобы скрыть румянец, покрывший ее лицо, при имени Карлтона.

Но как нарочно, поправляя подушку, она дотронулась до больного места ноги отца и капитан застонал от боли и в раздражении швырнул палку вдоль всей комнаты.

– Извините меня, папа, – проговорила она льстивым голосом, – рука моя соскользнула.

– У тебя всегда есть какая-нибудь отговорка, относилась бы к каждому делу внимательнее, а что рука соскользнула – хорошее нашла извинение, причинив мне такое страдание. – Что ты тут делаешь? Почему Дженни не пришла сюда?

А разве вы не меня звали, папа.

– Да, я тебя звал, чтобы остановить эту невыносимую игру. Завтра же непременно пошлю за купцом, чтобы купил рояль и увез сейчас же. Почему Карлтон не приехал? – Вспомнив о нем, снова спросил капитан. Я кончу тем, что откажу ему от дома, а приглашу одного из братьев Грей, которые внимательнее относятся к своим пациентам. Изволь написать ему, чтобы не смел являться ко мне.

– Но вы, папа, не можете отказать ему не заплатив денег, – проговорила она, страшно изменившись в лице.

– А что Помпей вернулся?

– Нет еще, и едва ли вернется так скоро.

– По всей вероятности он зашел на следствие и там слушает. Вот я ему задам. Дай мне мою палку.

Лора поспешила исполнить приказание отца. Взяв палку из ее рук он так сильно ударил ею по столу, что пролил чашку с бульоном.

– Кто приготовил бульон? – Спросил он, попробовав оставшееся в чашке.

– Я… По всей вероятности, Дженни, – ответила Лора.

– Я приказал никогда мне не подавать бульона из бычьих ног.

– Вы, папа, кажется ошибаетесь, – возразила она. – Дженни два дня тому назад заказывала бульон из телячьих ножек.

– А… эта… скажи… Кларисса что пишет? – Вдруг переменил капитан разговор.

– Кларисса? – Повторила Лора, удивленная, слыша имя своей сестры, произносимое отцом.

– Я тебя спрашиваю, Лора, что пишет Кларисса?

– Когда? Откуда? Милый папа?

– Когда? Откуда? Да что пишет она Дженни.

– Дженни мне ничего не говорила.

– Наверно она бы мне ничего не сказала, если бы не получила письма.

– Дженни не получала письма, – упрямо повторила Лора, – иначе бы наверно сообщила мне.

– Чтобы черт вас побрал! – Закричал капитан.

После этого Лора вышла из комнаты отца и направилась к сестре.

– Папа в очень плохом расположении духа. На все сердится, – сказала Лора, войдя в гостиную.

– Это болезнь делает его таким раздражительным, – сказала Дженни, готовая всегда во всем извинить отца.

– Дженни, скажи пожалуйста, из телячьих или бычьих ножек приготовлен бульон?

– Из бычьих.

– Вот, видишь ли, а папа рассердился, почему не из телячьих. Я же, чтобы успокоить его уверила, что бульон приготовлен из телячьих.

– Они слишком дорого стоят, – сказала Дженни.

– Ты получила письмо от Клариссы?

– Письмо от Клариссы? Почему ты меня об этом спрашиваешь?

– Папа мне сказал сейчас, что ты получала от нее письмо.

– Он первый спросил тебя о Клариссе?

– Нет, ты мне скажи правду, не говорила ли ты отцу, про письмо Клариссы?

– Да, да я теперь припоминаю. Несколько дней тому назад, кажется во вторник, я какими-то судьбами решилась произнести ее имя в присутствии отца и в разговоре с ним сказала между прочим, что думаю скоро получить от нее письмо.

– Почему же так ты думала?

– Потому что… потому что с воскресенья на понедельник видела необыкновенный сон и я почти уверена, что скоро буду иметь от нее известие.

– Ты видела сон? – Так расскажи же нам его.

– Нет, я его никому никогда не расскажу.

– Мисс Шесней, содержатель экипажей желает видеть капитана – проговорила вошедшая горничная.

– Капитал болен и никого не принимает, – ответила Лора.

– Он приказал вам доложить, что до тех пор не уйдет, пока не увидит самого капитана, или кого-нибудь из вас.

– Я сейчас выйду к нему, – тихо проговорила Дженни. Дженни не успела договорить, как послышался стук сверху.

– Лора, поди ты хоть раз поговори с содержателем экипажей и узнай, что ему нужно, а я пойду к папе; но я боюсь, что ты с ним не сумеешь переговорить. Не сердись, а то все дело испортишь. Иду, иду дорогой папа, – отвечала она на вторичный стук отца.

Лора спустилась в сад, прошла по аллее и подошла к калитке, у которой стоял очень благородный на вид мужчина в плисовой куртке. Это был хозяин их кареты, которому давно следовало отдать деньги, но за неимением их капитан день ото дня откладывал срок отдачи и таким образом накопил довольно большую сумму долга.

– Капитан болен и никого не может принять. Не потрудитесь ли вы подождать его выздоровления, – начала Лора.

– Право, мне уже несколько раз говорили это, а деньги мне очень нужны. – А много мы вам должны?

– Семь ливров и 12 стерлингов. А что, разве вы хотите мне их отдать?

– Я бы с удовольствием их заплатила, но в данную минуту у меня нет ни копейки.

– Позвольте мне пройти к капитану.

– Ведь, я же вам сказала, что папа болен и никого не может принять. Уверяю вас, что это не ложь с моей стороны. – Так вот что: сегодня среда, я даю вам два дня сроку и если в субботу, к 11 часам утра, не будут приготовлены мне деньги, тогда вы напишите вексель, – с этими словами он поспешно вышел на улицу.

Лоре, конечно, этот разговор был очень неприятен, тем более, что она к этому совсем не привыкла.

Она задумалась. Раздумье ее было прервано неожиданным приходом Карлтона.

– Моя милая!.. Вы меня ждали? – Начал он, крепко пожимая ей руку.

Она была так рада его неожиданному приходу, что ничего не могла ответить на это.

– Папа с нетерпением ждет вас к себе, наконец проговорила она.

– Зачем? Разве он чувствует себя хуже?

– Нет, не хуже, а просто он стал очень раздражителен.

– Я сейчас зашел собственно к вам, а никак ни к нему, так как намеревался пройти к капитану на обратном пути от мистера Невбери.

– Не лучше ли будет вам сейчас пройти к папе, хоть на короткое время, а на обратном пути можете зайти снова к нам и пробыть более долгое время.

– Да, пожалуй, зайду, – сказал он, проходя за Лорой в калитку, – позвольте предложить вам руку, чтобы довести до дома.

– Нет, нет, благодарю вас, – прошептала она, покраснев, – не забудьте, что Дженни сидит у окна.

– Тем лучше, моя милая, – сказал он, взяв ее за руку. – Вы сами мне сказали, что нам сначала надо привыкнуть друг к другу, а потом уже переговорить с капитаном, но мне все-таки хотелось бы как можно скорее с ним поговорить о вас.

Разговаривая таким образом, они совершенно незаметно дошли до дома. У окна сидели Дженни и Люси, которые были удивлены, увидев их вместе.

– Все поступки Лоры весьма необдуманны, – едва слышно проговорила Дженни.

Доведя Лору до дома, Карлтон прошел прямо к капитану и, пробыв там очень недолгое время, зашел в гостиную, где сидела Дженни, которая очень холодно ответила на его приветствие.

– Почему вы так недолго были у папы? – Спросила она.

– Потому что мне необходимо сейчас быть у одного очень слабого больного. Побывав у него, я снова зайду к капитану.

– Следствие окончено?

– Да, я прямо со следствия зашел к вам; суд решил, что мистрис Крав умерла от отравления синильной кислотой, которая была подмешана в микстуру. Но виновника этого преступления не нашли, – сказал он и, простившись с ними, вышел из гостиной.

– Мне надо с тобой поговорить, Лора, – сказала Дженни, подойдя к ней и положа руку на ее плечо.

– Изволь, я слушая, – спокойно ответила Лора.

– Твое поведение меня удивляет. Разве возможно было идти под руку с Карлтоном. Мистер Карлтон ни что иное как доктор, и насколько мы знаем, доктор без всяких связей, а ты не забудь того, что ты дочь Шесней.

– Связи! – Возразила Лора, – что мы имеем от этих связей. Мы ничего больше как разорившиеся люди, почти нищие. Эти ужасные долги висят над нами, как темные тучи. Что дают нам связи?

– В этом смысле ты права, Лора: долги нас унижают потому именно, что мы не можем их никак выплатить, но это нисколько не унижает наше положение в свете и никто из-за долгов не может лишить нас дворянства. Прошу тебя поэтому в следующий раз не позволять себе быть столь фамильярной с Карлтоном. Что сказал содержатель экипажей? – Спросила Дженни, видя, что разговор этот далеко не приятен для сестры.

– Он объявил, что если в субботу к 11 часам не будут приготовлены ему деньги, он заставит отца написать ему вексель, и он это сделает, я уверена.

– Но как и где достать папе денег? – Сказала Дженни, схватив себя за голову.

– Кончал бы папа с ним скорей все дела.

– Ты правильно рассуждаешь, но когда нет на это никакой возможности. Кроме этого у меня есть еще забота, – добавила Дженни, – Роза, наша прислуга, объявила мне, что уходит от нас.

– Роза? Почему же?

– Потому что нашла себе место у богатых людей, где задержки в жалованьи не будет, – как она мне сама сказала. – Я объявила ей, что отпущу ее тотчас же, как найдется прислуга на ее место. Она… Что тебе надо, Люси? – Спросила Дженни у входящей сестры.

– Дженни, какая-то особа желает тебя видеть.

«Уж не кредитор ли какой» – подумала Дженни.

– Не продавщица ли фруктов явилась? – Спросила она.

– О, нет! Роза говорит, что прислуга пришла наниматься.

– Так вели провести ее в столовую, – сказала она, направляясь туда же.

Увидя перед собой весьма прилично одетую горничную, Дженни решила взять ее к себе, если только сойдутся в условиях. Прислуга эта была Юдио Форт.

– Нам нужны, – начала Дженни, – кухарка и горничная, поэтому мне бы очень хотелось найти такую, которая могла бы исполнять должность той и другой. Мы из дворян, – добавила она, считая долгом объявить это. – Но наши небольшие средства не позволяют нам иметь более одной прислуги. Если наше место вам подходяще, я буду очень рада.

– Я буду одной прислугой во всем доме? – Спросила Юдио, немного подумав.

– Из женской прислуги вы будете одна, но у нас есть лакей, который ходит за отцом, подает к столу и, конечно, всегда в свободное время помогает на кухне.

– Я решусь попробовать пожить у вас. На последнем моем месте я была совсем одна.

– А где жили вы?

– На Дворцовой улице, дом № 14.

– На Дворцовой улице, дом № 14? Ведь это рядом с домом, где разыгралась столь печальная драма.

– Точно так, сударыня, совсем рядом с этим домом.

– Следовательно, вы видели мистрис Крав? – Спросила Дженни.

– Несколько раз, я даже одно время ходила за ней.

– Но как все это случилось и кто виновник ее смерти?

– Дело это, сударыня, очень таинственное, но, по всей вероятности, не нынче, завтра, все выйдет наружу. А теперь очень трудно решить, кто был причиною ее смерти. Я крепко убеждена, что эта несчастная женщина была отравлена… отравлена с умыслом и с преднамерением.

– Да кем же?

– В том-то и дело, сударыня…

– Знаешь ли, что рассказывает Помпей? – Вбежав, сказала Люси. – Он говорит, что в день смерти мистрис Крав, Карлтон видел какую-то высокую бледную фигуру на лестнице, и что благодаря этому мистер Стефен Грей не обвинен в смерти мистрис Крав.

– Люси, ступай к отцу, нечего тебе слушать рассказ Помпея, – строго сказала Дженни.

Люси послушно удалилась.

– Что это за фигура, про которую рассказывает Помпей? – Спросила Дженни у Юдио.

– Мистер Карлтон, уходя вечером от больной, незадолго до ее смерти, как рассказывал следователь, встретил на лестнице необыкновенную фигуру, очень высокого роста, бледную и с густыми черными бакенбардами. Он тогда же объявил хозяйке дома, а на следствии сказал, что это было его воображение. Следователь же счел это показание очень важным, – добавила она и, простившись со своей будущей хозяйкой, удалилась.

Задумчиво войдя в гостиную, едва освещенную заходящими лучами солнца, Дженни в темном углу увидела Лору, голова которой лежала на плече мистера Карлтона. Дженни убедилась, что они любят друг друга. Как бы не замечая их, она прошла в гостиную и позвала Помпея, чтобы приказать принести лампу. Затем, подойдя к Лоре, она спросила: «Почему ты в темноте сидишь, Лора?»

– Потому что Помпей не подавал еще ламп, – ответила Лора.

– Я не знала, мистер Карлтон, что вы уже вернулись, – проговорила Дженни. – Вы уже давно здесь?

– Уже порядочно, и успел передать мисс Лоре все мои секреты, – ответил он, смеясь, – а теперь пройду к капитану, – добавил он, направляясь к двери.

– Что все это значит, Лора? – Спросила ее Дженни.

– Что все это значит? – Переспросила Лора. Про что это ты говоришь Дженни?

– Что значит, что мистер Карлтон говорит тебе все свои секреты?

– Он шутит, а ты и поверила.

– Следовательно, он, тоже шутя, назвал тебя Лорой?

– Разве он меня назвал Лорой?

– А ты и не заметила? Вот как. Но знаешь ли, я даже разглядела в темноте, что твоя голова была на его плече.

– Да тебе просто показалось, Дженни. Вообще я замечала за тобою способность преувеличивать.

– О, Лора! – Воскликнула она, – я слышала как дурно отзываются о молодых девушках, которые так много позволяют себе с молодыми людьми; надеюсь, что между тобой и мистером Карлтоном нет ничего подобного, – добавила она. – Лора, разве ты его любишь?

Не советую тебе поддаваться этому чувству, зная, что ты не можешь быть его женой.

– Я не говорю, что люблю его, – возразила она с волнением, – но почему же я не могу быть его женой?

– Быть его женой?! Быть женой доктора! Тебе – дочери капитана Шесней, племяннице…

– Довольно! – Воскликнула Лора, топнув ногой’ – мне уже надоело постоянно слушать кто я такая, кто мы все. Хотя наши родственники благородны, богаты, но к чему все это? Чего ты можешь ожидать от них? Ты знаешь, Дженни, все твои доводы выводят меня из терпения и поэтому бывают минуты, когда я, несмотря ни на что, в состоянии оставить дом и следовать примеру Клариссы.

– Было бы благоразумнее последовать ее примеру, чем сделаться женой Карлтона. Знай только, что если бы даже он был человеком нашего круга, я и тогда была бы против этой свадьбы.

– Почему же?

– Я сама не знаю почему, – а просто потому, что имею что-то против него. Я не знаю… я не выношу его, сама не знаю, по какой причине…

– Я была бы тебе очень благодарна, Дженни, если бы ты мне объяснила причину. – Ну, хорошо, но только смотри не смейся надо мной. Знай только то, что Карлтон играл большую роль во сне, о котором я тебе еще тогда сказала, и с той минуты я боюсь его.

Сверху послышался стук палки отца.

– Дженни! Знаешь ли, – воскликнула Люси, вбежав в гостиную, – леди Окбурн умерла.

– Умерла? – Повторила Дженни, – 8 дней тому назад я получила от нее письмо и она была совершенно здорова, а теперь внезапно умерла.

– Дженни, ты видно меня не понимаешь, я говорю не про старую тетю Окбурн, а про молодую графиню Окбурн, и ее дочь умерла почти в одно время с ней, – добавила она.

– Пойду к папе и узнаю всю правду, – сказала Дженни, направляясь к отцу в кабинет.

Войдя к нему, она застала отца, лежащего в своем кресле, в сильном волнении.

– Дженни, возьми газету «Times», – закричал капитан, – и посмотри, что Люси прочла в объявлениях.

Дженни пробежала глазами по газете и громко прочла в столбце новорожденных: «12, улица Адлей-Сюд. У графини Окбурн родилась дочь».

Затем прочла следующее в столбце умерших: «14, улица Адлей-Сюд, Кларисса, новорожденная дочь графини Окбурн, и графиня Окбурн, после продолжительной и тяжкой болезни, скончались и т. д.

– Умерла! – Проговорил капитан. – Молодая скончалась раньше старой.

– Разве графы Окбурны вам знакомы? – Спросил Карлтон.

– Как же мне их не знать, когда они мне самые близкие родственники.

– Виноват, капитан, я этого право не знал.

– Мой отец Франк Шесней, второй сын 9-го графа Окбурн и брат десятого графа Окбурн. Просто стыдно, – продолжал он, – что я, столь близкий родственник английского пэра, дослужился только до чина капитана.

– Дочь ее назвали Клариссой, – заметила Дженни, после некоторого молчания.

– Разве старая бабушка, позволит дать ребенку какое-нибудь другое имя. Г-н Карлтон, вы наверно не знаете старую графиню Окбурн? – спросил капитан.

– Нет, капитан, не имел удовольствия знать ее.

– Мало от этого потеряли. Старуха эта их бабушка, – сказал он, показывая на дочерей, – и моя тетка. Когда у меня родилась Дженни, тетка моя настаивала, чтобы ее назвали Клариссой, но я на это не согласился; я назвал ее именем матери, т. е. Дженни. То же самое повторилось при рождении Лоры.

– А у вас много родственников? – спросил Карлтон.

– Остался единственный граф Окбурн и если он умрет бездетным, я стану графом Окбурном. Но зачем ему умирать? Он так еще молод, еще раз женится и наживет себе наследников, – сказал капитан.

– Если бы я имел родственника в лице английского пэра, наверно постарался бы достигнуть этого титула, – сказал, улыбаясь Карлтон.

– Нет, я с вами в этом не согласен. Желать обуться в башмаки умершего нехорошо, а еще хуже того желать смерти молодого человека. Благодарю Бога, что никогда подобная мысль не приходила мне в голову. Я никогда не надеялся стать графом Окбурном. У него был другой наследник, брат самого графа – Артур Шесней, но он года два или три тому назад утонул на гонках в Кембридже.

Дженни, нужно теперь позаботиться о трауре, – добавил он.

Дженни вздрогнула при одной мысли о непредвиденном расходе.

– Разве необходимо надеть по ней траур? – Спросила Дженни.

– Необходимо надеть траур! – Повторил капитан, – что хочешь ты этим сказать. Как! Хоронят молодую графиню, а ты не будешь в трауре? В своем ли ты уме, мисс Шесней.

Карлтон, пожелав всего лучшего, простился и вышел, за ним тотчас же вышла Лора. – Будьте спокойны, – сказал Карлтон на ухо Лоре. Вы будете моей женой!

Они взволнованно жали друг другу руки и переживали лучшие минуты. Лора, вся сияя радостью и счастьем, оглядывалась крутом, боясь прихода Дженни. Но страх ее был напрасен, так как Дженни не выходила из кабинета капитана.

В здоровье капитана Шесней не было никаких улучшений, и поэтому Карлтон должен был чаще посещать больного. Хотя Дженни находила, что двух визитов в день совершенно достаточно, но капитан нуждался в помощи доктора и третий раз. Частые пребывания мистера Карлтона в доме капитана еще более сближали его с Лорой. Всякий день они успевали передавать друг другу свои письма, успевали вдоволь наговориться и вообще проводили вместе эти часы так, как им хотелось.

В один прекрасный день Карлтон в разговоре с Лорой объявил ей, что желает обо всем переговорить с капитаном. Получив от нее согласие, он решил поговорить с капитаном наедине в тот же день вечером. Ему надо было только получить согласие отца. Зайдя вечером к капитану уже после своего визита, Карлтон не застал дома двух старших дочерей капитана. Дома оставалась одна Люси, которая, встретив доктора, прошла с ним в гостиную, откуда послала Помпея к отцу спросить, может ли он принять Карлсона, который желает с ним переговорить.

– Вы рисуете, мисс Люси? – Спросил Карлтон, видя на столе карандаши и альбом.

– Да, я большая любительница, особенно пейзажей, – ответила Люси. – Дженни так хорошо рисует, – добавила она, – и теперь дает мне уроки рисования и вот сегодня я должна нарисовать этот рисунок к возвращению Дженни.

– Я уверен, что вам больше хотелось бы поиграть, чем исполнить заданный урок.

– Конечно да, но ведь этого нельзя сделать, следовательно нечего об этом и говорить. – Затем, положив карандаш па стол, она спросила гостя, – скажите мне, пожалуйста, мистер Карлтон правда ли говорят, что эта несчастная женщина была отравлена с умыслом. Неужели нашелся такой человек, который решился влить синильную кислоту ей в лекарство.

Карлтона поразил этот вопрос и, видимо, не понравился ему, поэтому он долгое время молчал.

– Прошу вас меня извинить, мисс Люси, – сказал он, – мне уже наскучило это дело. Все жители Венок-Сюд прожужжали мне уши подробностями смерти этой особы. Я посоветовал бы вам спросить об этом у мистера Стефена Грея.

– А что скажете вы насчет этой бледной фигуры, которую встретили на площадке, – продолжала Люси.

– Капитан просил к себе доктора, – возвестил Помпей, войдя в гостиную. – Что заставило вас ко мне вернуться, доктор, – спросил капитан вошедшего Карлтона.

– У меня, капитан, есть к вам великая просьба, – начал Карлтон, садясь недалеко от больного.

– Вот уже несколько педель как я хотел с вами поговорить и все не приходилось, то есть скорее не решался. Но прежде чем начать, позвольте мне объяснить вам мое положение в свете: я единственный сын и наследник всего имущества моего отца, который считается лучшим доктором в Лондоне.

– Сударь, – возразил без стеснения моряк, – зачем все это вы мне говорите? Меня это нисколько не касается.

– Выслушайте меня, – покраснев сказал доктор, – я открыл лечебницу поставленную на очень хорошую ногу; практика моя с каждым днем увеличивается, так что я надеюсь получать приличный доход, и кроме того, в будущем меня ожидает наследство от моего отца, все это делает меня богатым человеком.

– Что же мне от этого? – Спросил капитан.

– Дело в том, что мне хотелось бы с кем-нибудь разделить… все это хотелось бы разделить с вашей дочерью Лорой Шесней, выдайте ее за меня!

Капитан был так удивлен этой просьбой, что долгое время ничего не отвечал.

– Я говорю, капитан, про мисс Лору Шесней, согласитесь выдать ее за меня, знайте, что я буду ее боготворить, буду делать все, чтобы сделать ее счастливой.

Предложение казалось капитану настолько же невероятным, как и предложение его, моряка, жениться на дочери королевы.

– Что вы говорите, сударь? – Спросил он, стиснув от злобы зубы.

– Я люблю вашу дочь. Я люблю Лору Шесней так, как не любил никогда никого в жизни. Благословите ее на брак со мною.

– Помпей! Помпей! – Закричал капитан, сильно ударив палкой по столу.

– Масса[1], вы больны? – Спросил Помпей, стремительно вбежав в комнату.

– Не я болен! – Кричал капитан, выйдя из себя, это он болен, указывая на Карлтона. – Он сумасшедший. Вы меня заперли с умалишенным человеком, выведите его сейчас же на улицу, – продолжал кричать капитан,

– Несчастный Помпей не знал, что ему делать: он не смел ослушаться своего хозяина и между тем не смел дотронуться до доктора, так как отлично видел, что Карлтон не был сумасшедшим.

– Капитан, – сказал Карлтон, встав во весь рост и сложив руки на груди, – вы должны были выслушать мою просьбу и затем уже отвечать, а вы только кричите, не поняв хорошенько, в чем дело.

– Вы с ума сошли предлагать мне подобные вещи. Знаете ли вы, сударь, что моя дочь – Шесней.

– Ну так что же? А я Карлтон, – спокойно проговорил доктор.

– А! Но… Прости меня, Господи, – возразил капитан, вы… вы негодный купец, сударь, вы лекарь, а вы, такая ничтожность, надеетесь войти в родство С семейством Шесней?

– Я член Королевской школы докторов, – возразил Карлтон.

– Понимаешь ли ты, Помпей, – снова закричал капитан, – я приказал тебе вывести этого барина.

– Дверь отворена, г-н доктор, – сказал Помпей, взяв за руку Карлтона, который спокойно отстранил его.

– Я ведь вам сказал, капитан, что без ума люблю вашу дочь, я вам ведь уже сказал, что мое положение в свете и мои средства будут удовлетворительны, чтобы оправдать мое притязание. Опять повторяю вам: желаете ли выдать за меня мисс Лору Шесней?

– Я вам уже раз повторил, что нет и теперь скажу тоже самое – нет! Нет! И нет! Пускай моя дочь лучше умрет, но не будет носить вашего имени.

– А что сделаете вы, – хладнокровно возразил доктор, – если я вам скажу, что ее жизнь, ее собственная жизнь соединена с моею?

– А что сделаете вы, если я вас назову презренным? Как вы смеете просить руки одной из моих дочерей, – кричал капитан. Так-то делают, джентльмены, так-то поступают честные люди. Что же ты, Помпей, стоишь, – закричал капитан на слугу, – чтобы черт тебя побрал! Я приказал тебе вывести этого… этого выскочку отсюда.

– В священном писании сказано, – начал Карлтон, «жена да оставит отца своего и матерь свою и да последует за мужем своим».

– Я вас спрашиваю в последний раз: по какому праву вы против свободы выбора вашей дочери? Она меня любит и положение мое независимо.

– А по какому праву, сударь, вы увлекаете мою дочь? Потрудитесь выйти, господин доктор, с тем, чтобы нога ваша не переступала порога дома и навсегда забудьте мисс Лору Шесней.

– Сказать легче, чем сделать.

– Вон, повторяю вам, вон, смутьян! Благодарите Бога, что я слаб сегодня и не могу воздать вам должное, прибавил он, бросив свою палку вдоль комнаты.

Бедная Люси, привлеченная шумом, дрожа от страха, вошла в комнату.

– Скажите, что случилось? Что сделала Лора, – я слышала, как произносили ее имя.

Карлтон, не обратив внимания на слова Люси, хотел было идти, но опомнился и сказал:

– Не пугайтесь, мое дитя; я сделал предложение капитану Шесней, а он, говоря со мной, забыл о вежливости. Но передайте Лоре, что все устроится. Извините меня, что был так невнимателен к вам, прибавил он, уходя.

Выйдя из дому, он встретил Дженни и Лору Шесней. Карлтон, дав им дорогу, сказал, снимая шляпу:

– Могу ли я с вами переговорить наедине, мисс Лора?

Лора покраснела и смутилась, как вдруг Дженни быстро проговорила:

– Вам не о чем говорить с ней наедине, и я не могу согласиться на вашу просьбу.

Лора, конечно, не могла открыто действовать против желания сестры. Карлтон сконфузился, но, обратясь к Лоре, снова начал:- Я только сейчас просил у капитана Шесней разрешения обратиться к вам лично, но он принял мою просьбу за оскорбление, наотрез отказываясь, слушать мои объяснения. Остается только рассчитывать на вас одну.

Лора казалась испуганною и сильно покраснела.

– Капитан Шесней принял меня плохо, но я все ему извиняю ради вас.

– Разве отец запретил вам являться к нам? – Спросила Дженни.

– Да, но мы – я и ваша сестра – надеемся победить его сопротивление. Мисс Шесней! – Добавил он, взяв ее за руку, – не будьте против нас. Я не могу отказаться от Лоры.

– Вы говорите – против нас! – Возразила Дженни, – говоря таким образом, вы уверены, что моя сестра согласна с вами. Так ли это?

– Да, – храбро ответил Карлтон, – да мы любим друг друга, – это ведь не детская любовь. Помогите нам сломить сопротивление отца.

– Решительно отказываюсь, – сказала Дженни. Мне крайне прискорбно слышать это от вас. Это несбыточно.

– Я предвидел, что вы разделяете мнение отца, – холодно сказал Карлтон. – Но, мисс Шесней, позвольте мне вам объяснить в присутствии Лоры, что ей необходимо. быть моей.

Потом, обратясь к Лоре, он сказал:

– Моя милая, – и в голосе его звучала бесконечная нежность, – надейтесь на меня; двери вашего дома теперь заперты для меня, но я найду возможность с вами видеться. Прощайте, мисс Шесней, – сказал он и быстро удалился. Дженни, глядя вслед удалявшемуся Карлтону, подумала, что он принесет им много горя.

Лора была в нерешительности: идти ли против желания, отца и, бросив все, стать женою Карлтона, или остаться дома. Капитан в тот же день позвал к себе Лору; взволнованный, он начал ее жестоко упрекать и кончил тем, что запретил ей думать о Карлтоне, добавив, что лучше умрет, нежели допустить в свою семью шарлатана. Тем не менее Лора внутренне не соглашалась с отцом и, страстно любя Карлтона, всегда находила возможность видеться с ним: всякий вечер Карлтон являлся в густой сад, где Лора ожидала его. Ни отцу ее, ни сестре никогда и в голову не приходило, что Лора назначает свидания молодому человеку. Но такое положение дел долго длиться не могло. Всякий раз Карлтон уговаривал ее бежать с ним. Он говорил: «Покуда вы будете мисс Шесней, отец ваш будет упорствовать в своем мнении, а раз мы женимся, он нас простит». Он был убежден, что так случится, предполагая, конечно, что люди горячего характера не могут долго сердиться. Наконец, после долгого колебания, Лора согласилась на все. Она никогда не могла видеть его в своем доме, боялась украдкой видеться с ним, а жить, не видя его, ей было не в силу. И она решилась бежать с Карлтоном.

Была лунная ночь. По темным аллеям сада осторожно пробиралась Лора, одетая в черное шелковое платье и закутанная в большую шаль. Скоро она увидела Карлтона, который ожидал ее. Лора бросилась в его объятия, говоря: «О, Луи! Я боялась не застать вас. Меня задержали дома: отец читал газеты, а Дженни не хотела готовить чай без его приказания. Поэтому я раньше не могла уйти».

– Все будет кончено, завтра, – ответил Карлтон.

– Я не знаю, что мне делать – со слезами проговорила она; ведь, это ужасная вещь, Луи? Ведь это нехорошо…

– Что нехорошо?

– Таким образом покидать дом, тем более, что мы воспитаны в строгом послушании.

– О, Лора!

Она ничего ему не сказала, но в душе сознавала, что нет ничего ужаснее, чем тайно бежать из родительского дома. В это время луна осветила её и Карлтона; заметив выражение ее Лица, он угадал ее мысли и постарался их рассеять.

– Верьте мне, Лора, – говорил он. Тиранство вашего отца дает вам право на свободу действий. Лора! Если вы меня любите, то исполните ваше обещание. О, я уверен, вы не откажетесь! Она страшно рыдая, проговорила.

– Нет, я вам не откажу! Но я не знаю, почему в эту ночь меня все так страшит! Прежде всего будущее.

– Я не могу жить без вас, – сказал он ей нежным голосом, который мало-помалу успокоил ее; она была счастлива сознанием его любви. После того они стали обдумывать, как бежать, чтобы не быть настигнутыми. Через два часа должно было все кончиться. Незамеченная в темноте она, закутавшись в шаль, торопилась домой, как вдруг луна, выглянув из-за туч, осветила перед ней человека, пристально смотрящего на неё.

– Лора Шесней! Что делаете вы с Луи Карлтоном? – Спросил незнакомец.

Лора остановилась, ничего не отвечая, она испуганно смотрела на незнакомца.

– Вам нечего делать с Луи Карлтоном. Если вы заботитесь о вашем счастье и даже, может быть, о вашей жизни – избегайте его. Спросите у него, что сделал он с Клариссой? Спросите у него, торгует ли он ядом? – Тихо сказал незнакомец и удалился.

Лора замерла от испуга на месте. Карлтон же, выйдя из сада, вспомнил одну подробность относительно завтрашнего побега, и вернулся, чтобы догнать Лору. Неожиданно он увидел перед собой неподвижную фигуру в дорожном пальто и шляпе. Думая, что это кто-либо из дома Шесней, он сконфузился, но в это время незнакомец снял шляпу и Карлтон с ужасом узнал то самое лицо, которое он видел на лестнице в квартире мистрис Крав, в день ее кончины, то же бледное лицо с густыми черными бакенбардами.

Испуг так сильно овладел им, что он подумал – не привидение ли это, которое, впрочем, скоро исчезло. Но куда? Карлтон не знал, что думать. По аллее оно не могло идти и быть незамеченным, в дом же оно не прошло, – в этом Карлтон был уверен, – спрятаться в кусты, тоже невозможно: шум листьев выдал бы его. Бледный, как само привидение, Карлтон стоял недвижим несколько минут. Затем совершенно машинально он подошел к тому месту, где оставил Лору, хотя был уверен, что он ее здесь не найдет. Но каково было его удивление, когда дрожащая от страха Лора бросилась в его объятия, как бы ожидая от него помощи.

– О, Луи! Видели ли вы его? Видели, ли вы его? – Бормотала она.

– Кого? Кого я видел?

– Этого незнакомца, который был здесь.

Карлтон чувствовал, что сердце его сильно бьется,

– Какого человека, говоришь ты?

– Я не знаю, кто это; но я увидела его, когда нагнулась поднять шаль, я слышала его голос. Сначала мне показалось, что это женщина, потому что голос был женский, но потом я разобрала, что это был мужчина, а кто – не знаю. Он мне сказал, что нужно избегать вас. О, Луи, ведь это ложь. Скажите, что это ложь. Он мне советовал избегать вас, и говорил, что мне нечего делать с Луи Карлтоном.

– Это кто-нибудь знает наши намерения и хочет помешать нам, – возразил он.

– Дайте закончить: он мне велел спросить, что вы сделали с Клариссой и торгуете ли ядом?

– Какая Кларисса? Кто это Кларисса?

– Я не знаю, – сказала Лора, всхлипывая.

– Знаете ли вы кого-нибудь, носящего это имя?

– Я никаких Кларисс не знаю. А насчет яда, – прошептала Лора, – что значат слова: спросите у него, торгует ли он ядом?

– Я предполагаю, что это означает лекарство. Ведь, лекари торгуют обычно и ядом.

В его голосе что-то пугало Лору, даже больше того, что только что произошло.

– Фигура эта была с бакенбардами? – Спросил Карлтон.

– Я не могла рассмотреть бакенбарды, а видела только, что фигура эта была поразительно бледна или казалась быть может такой от лунного света.

Но почему вы у меня это спросили, разве вы тоже видели ее?

– Да, я ее видел и Даже два раза, – сказал Карлтон, как бы сам с собою говоря. Он видимо забыл, что около него стояла Лора. – Я видел ее на лестнице в день смерти мистрис Крав, – продолжал он, – и сейчас предо мною предстала та же бледная фигура с теми же густыми черными бакенбардами.

– Что вы говорите? Вы видели фигуру, которая показалась вам на Дворцовой улице? Это невероятно, – добавила она, дрожа от ужаса. – Зачем она сюда попала?

– Я сам не знаю, – сказал Карлтон. – Это ни что иное как привидение.

– Где вы ее видели? Где она была?

– Я ее видел в аллее. Да это та же фигура. А может быть это какой-нибудь подлый шпион, который пробрался сюда с какими-нибудь дурными намерениями.

– Луи, кто была эта личность на площадке у мистрис Крав?

– Я сам не знаю и готов пожертвовать половиной моей жизни, чтобы узнать это.

– Очень может быть, что этот злодей и отравил ее.

– Да, так же как хотел отравить счастье нашей жизни,

– взволнованно сказал Карлтон, – так же как хотел отравить в вашем сердце всякое доверие ко мне. Так знайте, Лора, нужно сделать выбор между ним и мною.

– Не говорите со мной так, – нежно проговорила Лора.

– Если даже весь свет будет против нас, он не в силах будет нас разлучить. О, Луи, не сердитесь на меня за то, что я вам сказала.

– Быть сердитым на вас? За что же, моя милая. Будьте спокойны, пройдут еще сутки и мы станем совершенно счастливы.

– Однако, нам пора расстаться, – проговорила Лора, – а то меня могут хватиться. Прощайте, до свидания, до завтра, – добавила она и поспешила домой.

Он глазами проводил ее до самого дома, сам же пошел своею дорогой и боялся встретить кого-либо в аллее.

Дженни между тем понадобился какой-то узор, который надо было спросить у Лоры, и для этого она отправилась в ее комнату, но не найдя ее там, она подошла к лестнице и закричала: «Лора, Лора, поди сюда!»

– Вы меня звали, сударыня, – спросила Юдио, выйдя на зов своей хозяйки.

– Нет, Юдио, мне нужна мисс Лора. Ее нет там?

– Никак нет, сударыня, она сюда и не входили.

Не найдя ее и в остальных комнатах, Дженни отправилась в кухню, где застала одного Помпея.

– Помпей, не знаешь ли ты, где мисс Лора? – Спросила Дженни.

Помпей был смущен и не знал, что ответить. Солгать хозяйке дома ему не хотелось, и не хотелось вместе с тем выдать мисс Лору, которую он любил больше всех, и все ее проделки держал всегда в большом секрете.

– Помпей, я тебя спрашиваю, не знаешь ли ты, где мисс Лора? – Повторила Дженни.

– Она там, сударыня, – наконец отвечал он, показывая на сад. – Но им не должно быть холодно, так как на них черная шаль.

– А кто же с ней?

– С ними доктор Карлтон, но он никогда не бывает там долго, – добавил он, как бы этим защищая свою любимицу.

В это время послышались чьи-то легкие шаги по коридору. Дженни поняла, что это Лора шла с тайного свидания. И действительно, это была она. Увидав ее, Дженни обомлела и не могла произнести ни слова. Они встретились и молча разошлись по своим комнатам, где скоро легли спать.

На следующее утро Помпей принес три письма и, по обыкновению, передал их Дженни. Одно из них было адресовано отцу, другое ей самой, а третье графу Окбурну. – Эти оба письма для тебя? – Спросил отец, прочтя свое.

– Нет, папа, одно мне, а другое лорду Окбурну. Но почему оно попало сюда, я не понимаю.

– Лорду Окбурну? – Спросил отец, взяв письмо. – Да, оно для него. «Многоуважаемому графу Окбурну Седер-Лоджу, в Монзикюль, Венок-Сюд» – вот адрес, который написан на конверте, – сказал капитан, – вероятно он приедет сюда, что будет очень мило с его стороны.

– Иначе нечего предположить, – сказала Дженни.

– Для меня это будет великая честь. Но какой черт затащит его сюда? Разве только приедет для перемены воздуха?

– Я не думаю, папа, чтобы он приехал надолго, тем более, что у нас нет для него удобного помещения.

– Если он приедет, то должен довольствоваться всем тем, что есть у меня. Милорд, скажу я ему, Франк Шесней бедный человек и поэтому не может дать вам того комфорта, каким вы пользуетесь дома. Мы поместим его рядом со мной, так как это самая удобная комната.

– Он в Лондоне или в Шесней-Локсе? – Спросила Люси.

– Месяц тому назад он вернулся в Шесней – Локс и, думаю, что поселился теперь там. Впрочем я понял в чем дело, – добавил капитан, – он, по всей вероятности, идет на один день в Большой Венок и, решив остановиться у меня, велел все письма пересылать к нам. Но посмотри, Дженни, какая марка?

– Пембюри, – громко прочла она. – Это почтовая контора, кажется, находится очень близко от резиденции графа Окбурна в Шесней-Локсе.

– Я думаю, что граф снова скоро женится, – начал капитан. Вот бы тебе, Лора, понравиться ему и тогда ты будешь графиней Окбурн, – проговорил он это своей дочери, конечно, в насмешку, так как он был не в состоянии выдать замуж ни одну из своих дочерей.

Лора между тем, понурив голову, задумчиво сидела за завтраком. Услыхав от отца такой совет, она как бы сконфузилась и покраснела. Капитан же хохотал от души, воображая, что его случайная острота сильно затронула ее самолюбие, и что она воображала себя уже графиней Окбурн. Но она покраснела совсем не потому и, по правде сказать, была далеко от этой мысли.

– Я надеюсь, папа, что вы меня освободите от уроков сегодня, благодаря, конечно, приезду лорда Окбурна, – сказала Люси.

– Дождись по крайней мере его приезда, сказал капитан, – и тогда уже хлопочи о свободе, а пока еще рано, мой мышонок, – добавил он.

– Разве у тебя болит голова? – Спросил капитан, обратясь к Лоре.

– Нет, папа, – ответила она, покраснев еще более.

– Ты почему-то очень тиха и кажешься такой мрачной.

– Дженни, – добавил он, вставая из-за стола, – пожалуйста, приготовь хороший бульон для графа.

– Хорошо, папа, – сказала Дженни, которой приезд лорда был далеко не приятен в виду предстоящих расходов.

Позавтракав, капитан прошел к себе в кабинет, Лора в свою комнату, а Дженни осталась в столовой читать письмо.

– Ты читаешь письмо? – Спросил капитан, войдя к ней, оно от… – тут капитан замялся и не продолжал больше.

– Это письмо из Пмисирию, – сказала Дженни. И действительно, письмо это было от кредитора, который убедительно просил ее выслать ему деньги. Затем дав урок Люси, она прошла в комнату Лоры, которая, схватив себя за голову, лежала на постели лицом в подушку. Открытие, сделанное Дженни накануне, ужасно беспокоило и мучило ее. Со своим прямодушным и честным характером она принимала все выходки своей сестры если не за преступление, то, по крайней мере, за непростительные ошибки. Чем все это кончится, думала она. Лорино же положение было тоже незавидным, хотя во всем она сама была виновницей, но что было делать, думала она, бежать – это слишком постыдно, остаться и заглушить в себе любовь к Карлтону для нее было невозможно. Раздумывая таким образом, она всю ночь не сомкнула глаз.

– Лора, – сказала Дженни, сев возле нее, – это не может так продолжаться.

Лора вскочила с постели, никак не ожидая видеть перед собою Дженни.

– Я почему-то сегодня устала, – сказала она в свое оправдание.

– Я тебе говорю, Лора, прекратить эти тайные свидания с Карлтоном. Я тебя положительно не узнаю. Что с тобой случилось?

– Кто тебе сказал, что я назначаю тайные свидания.

– Лора, ложь не сглаживает дурных поступков. Ты всякий вечер уходишь в сад, чтобы видеть его. Прошлую ночь я сама видела, как ты, с закрытым лицом возвращалась домой. Я не хочу, друг мой, говорить с тобой строго, но скажи мне только одно, что могло заставить тебя настолько забыться. Я умоляю тебя бросить все это для ограждения твоей же чести, – продолжала она, – я уверена, что этот Карлтон не сделает тебя счастливой даже при самых лучших условиях жизни.

– Странно только то, что вы так настроены против него,

– с живостью возразила Лора.

– Ничего нет странного, Лора. Ты мне скажи только, какова будет у вас развязка после таких отношений.

– Карлтон говорит со мной о свадьбе. Через несколько времени, когда ваши предубеждения рассеются…

– Не заблуждайся, Лора. Знай, что какой-то внутренний голос говорит мне, что человек этот – твое несчастье.

– Прежде чем сделать такое заключение, надо хорошо знать человека; если сопротивление с вашей стороны увеличится, если вы будете продолжать так же упорно отстаивать свое мнение, мне придется, да, мне придется покинуть ваш дом и тайно обвенчаться.

– Лора, ты не думаешь, что говоришь. Никогда не повторяй этого. Взвесь то, что сказала, и тогда сама вникнешь во все твои нелепые надежды. Именем твоей покойной матери умоляю тебя не держать в голове таких ужасных мыслей – бежать из дому и втихомолку обвенчаться! Знай только, что при таком браке вы не можете быть счастливыми.

Лора, закрыв лицо руками, нервно зарыдала.

В ней в эту минуту происходила борьба между страстью и благоразумием и она не знала, что победит.

Кого должна была она слушать? Своего отца, своих друзей, или того, кого она страстно и безумно любила.

– Оставь все это с сегодняшнего дня, исполни долг в отношении всех нас и себя. Не назначай свиданий, ведь это неприлично, – сказала Дженни, поцеловав ее.

Решив, что Лору необходимо было оставить одну, чтобы она могла выплакаться наедине и затем обдумать все, Дженни вышла из ее комнаты и, идя по лестнице, услыхала громкий крик.

Юдио, услыхав его тоже, вышла из кухни, чтобы узнать причину.

– Что случилось? – Воскликнула Дженни

– Люси! Это Люси! – Отчаянно кричал капитан, – она упала на окно гостиной. Поди к ней скорей, может быть она расшиблась. Дженни бросилась в гостиную, где на ковре, возле окна, выходившего в сад, лежала Люси. Люси торопливо бежала навстречу отцу, поскользнулась и, падая, попала руками в окно, в котором вышибла два стекла и ими порезала себе руки.

Ее подняли, положили в кресло и послали за доктором, только уже нс за Карлтоном, а за Джоном Греем. К счастью, тот проезжал мимо, и Юдио, увидев его, выбежала на улицу и, к счастью, успела остановить его. Доктор, осмотрев руку, промыл ее и остановил кровь. Это заняло не больше десяти минут и Люси плакала скорее от страха, нежели от боли. «Разве я умру? Разве я умру?» – Спрашивала Люси, сердце которой сильно билось.

– Да нет же. Зачем нам, таким молодым, умирать, – успокаивал ее доктор.

– Я слышала, как говорили, что я умру, потому что это очень опасно: у меня перерезана вена.

– Опасно-то опасно, но у вас совсем не то, милая барышня, держите вашу руку покойнее, это самое важное. Смотрите, – сказал Джон Грей, – засучивая свой рукав, видите вы этот шрам?

– Да, вижу, а что?

– Ну, так видите ли, когда я был еще моложе вас, я так же упал и стаканом перерезал себе вену, следовательно случай этот был еще важнее и то, как видите, все зажило, остался один только шрам.

– Я теперь успокоилась и даже нисколько не боюсь, – сказала Люси. – Навестите ли вы меня еще раз, доктор, – спросила она.

– Непременно заеду к вам после обеда, милая моя пациентка. А теперь позвольте пожелать вам всего хорошего. Смотрите, держите, руку прямее и покойнее.

– Я думаю, что сегодня можно не заниматься? – Сказала Дженни.

Непременно освободите барышню от уроков, – отвечал мистер Грей. – Сегодня лечение – завтра уроки, добавил он.

– Все пройдет благополучно, капитан, – сказал доктор.

– Очень вам благодарен. Я вижу в вас настоящего джентльмена и человека, которого следует уважать. Я сожалею только об одном…

– О чем же? – Что обратился с первого раза не к вам, а к этому Карлтону. Я его видеть не могу, он не посмеет больше переступить порога дома моего. Он не достоин не только быть принятым в порядочном доме, но даже и зашнуровать ваши башмаки. Джон Грей засмеялся этому сравнению и, поговорив кое о чем, уехал.

Капитан сам проводил доктора до передней, где прощаясь с ним, крепко пожал ему руку, чем доказал ему свою симпатию.

Вечером почтарь снова принес письмо на имя графа Окбурна, но капитана в это время не было дома, так как он еще после обеда поехал в город, встречать омнибус из Большого Венока.

Вскоре пришел мистер Джон Грей, сел с Дженни к столу и, заметив на нем письмо, адресованное на имя Окбурна, спросила: «Вы знали графа?»

– Да, – ответила Дженни, – ведь он нам родственник.

– Значит вы можете мне сообщить что-нибудь новое про графа?

– Мы сегодня весь день ждали его и вот до сих пор он не приехал.

– Вы ждали его сегодня весь день? – С удивлением повторил мистер Грей. – Напрасно ждете его, он не может приехать, так как он очень болен и вряд ли останется жить.

– Что же с ним? Он в Шесней-Локсе? – Спросила она.

– Да, он там болен тифом, в этом я уверен. Третьего дня я был в пятнадцати верстах от Шесней-Локса, где должен был встретиться с одним доктором, вместо которого я видел его друга, он-то и сообщил мне, что граф болен тифом и поэтому доктор не мог приехать ко мне.

– Но, мистер Грей, если граф умрет, то зачем ему пишут сюда письма? – Спросила Люси.

– Я тоже не понимаю этого, а главное не одно, а два письма; одно из Пембюри, а другое из Лондона. Если бы граф не намеревался посетить нас, то зачем бы им присылать сюда эти письма.

– По всей вероятности вам пишут, так как вы знаете его наследников, вот, должно быть, вся и причина.

– Мой отец его ближайший наследник, – сказала Дженни.

– Капитан Шесней – наследник графа Окбурна?

– Да, конечно.

– Теперь, милая моя барышня, все ясно как день – молодой граф умрет и эти письма адресованы вашему батюшке только с новым титулом, то есть графу Окбурну.

В полумраке, осмотрев оба письма, Дженни решила, что предположение мистера Джона Грея совершенно верно. Если граф действительно лежал в тифе, нечего было и сомневаться в том, что письма эти были не для него.

– Дженни, как ты думаешь, правда ли, что папа будет графом Окбурном? – Спросила Люси, первая прервав молчание.

– Я… Я думаю, что ничем больше нельзя объяснить подобного адреса писем, – сказала Дженни.

– Нужно пойти объявить это Лоре, – сказала Люси, вставая со стула, стоявшего возле самого камина.

– Нет, друг мой, подожди, – сказала Дженни, – сначала сами убедимся, а потом уже сообщим ей. Мне, право, так жаль, что этот молодой человек умрет так рано, добавила она после минутного размышления. И, действительно, она от всей души жалела его.

– Я не имею никаких известий от графа, – сказал, войдя в гостиную, капитан. – Омнибус не привез ни одного пассажира и… А что? Разве на его имя пришло еще письмо? – Спросил он, увидав перед собой на столе нераспечатанный конверт.

– Папа, – сказала Дженни, – я почти уверена, что мистер Джон Грей совершенно прав в своем предположении: он говорит, что граф опасно болен и вряд ли будет жив, как думают доктора, следовательно, эти письма присланы вам, как наследнику графа Окбурна.

– Мне? – Удивленно спросил капитан, – Да что ты говоришь Дженни, потрудись повторить.

– Извольте, папа, – сказала она, и слово в слово повторила слова мистера Джона Грея.

– Остается, следовательно, распечатать одно письмо; если Грей ошибается, то я извинюсь перед молодым графом, объяснив ему причину моей бесцеремонности, он простит, как славный малый. Дай мне утреннее письмо, – добавил он, обратясь к Дженни.

Распечатав его он прочел и, глубоко вздохнув, сказал: «Предположения мистера Джона Грей вполне оправдались, граф скончался, о чем извещает меня управляющий и просит немедленно приехать в Шесней-Локс. Величая меня графом, он ввел меня в сильное заблуждение. Если бы не мистер Грей, я и до сих пор не догадался бы, в чем суть.

Впрочем, все эти управляющие на один покрой: хотят польстить наследникам – новым хозяевам».

Подумав немного, граф (будем звать теперь капитана Шесней графом Окбурном) решил ехать сейчас же в Шесней-Локс.

– Я не могу ждать, Дженни, – сказал он ей. Ты предлагаешь мне чаю? Нет, мой друг, если я начну чай распивать, то наверно опоздаю, что мне будет очень неприятно. Если я сейчас застану еще карету у гостиницы «Красный лев», то поспею к поезду в Большой Венок. Умер. Этот несчастный умер и нет никого из близких около него, – добавил он, действительно сожалея о смерти этого молодого графа.

– Папа, вам необходимо взять с собой чемодан, вам будет нужно…

– Я ничего не возьму с собою, кроме очков, – возразил граф, порывисто застегивая пуговицы своего сюртука, – завтра утром ты мне пришлешь в. Шесней-Локс Помпея с бельем и моим платьем, – не буду терять времени. Прощусь со всеми, и с Богом. А где же Лора, – спросил он.

– Лора, Лора! – кричала Люси, но ответа не было.

Отец пошел за Люси и, проходя переднюю, захватил шляпу и пальто.

– Ее здесь нет, – сказал он, – вероятно, она ушла уже спать, поцелуйте ее за меня и спросите, довольна ли она титулом «леди Лора Окбурн». Хотя Дженни и убеждала отца не ездить в дом, где был граф, но он, не обращая внимания ни на какие ее доводы, надел пальто, распростился с нею и с Люси и вышел прямо в сад.

Люси, снова подойдя к лестнице, громко закричала: Лора! Лора! Поди к нам, что я тебе скажу! – Но никто ей ни слова не ответил сверху, – по всей вероятности, она уже заснула, добавила Люси, обратясь к Дженни.

– Я пойду сейчас и узнаю, а ты ступай в гостиную и прикажи нам, подавать чай.

Не найдя Лоры в ее комнате и нигде в доме, Дженни прошла в сад; из сада во двор и со двора опять в дом, но нигде не нашла сестры. Снова пройдя в комнату Лоры, она заметила, что нет ее шляпы и драпового пальто, чем была очень встревожена. «Куда она могла пойти, – думала она – остается только ждать, пока сама она придет» – решила Дженни, а сама прошла в гостиную, где за чайным столом сидела Люси, давно ожидавшая сестер к чаю.

– Где же Лора? – Спросила она, увидев одну Дженни. Дженни ей что-то уклончиво ответила и велела продолжать читать начатые сказки.

– Разве мы не сейчас будем пить чай? – Спросила Люси.

– Нет, можно немного подождать, тем более, что папы нет, следовательно, торопиться нечего, – сказала Дженни.

Погода в этот вечер была ужасная. Дождь лил как из ведра, грязь была непроходимая, ветер так и завывал и наводил скуку и тоску на всех. В гостиную вошла Юдио.

– Где мисс Лора? – Спросила ее Дженни, – я сейчас ходила к ней в комнату и не нашла ее.

– Разве мисс Лора ушли куда-нибудь? – Спросила Юдио.

– Она… Она ушла в город за покупками. Уже 10-й час, и ей давно бы пора вернуться.

– Разве только они зашли куда-нибудь, чтобы переждать дождь?

– Но к кому зайти? – Ведь у нас тут нет никого знакомых.

– Позвольте мне, барышня, пойти их поискать?

– Но я не знаю, где она. Подожду до 11 часов, а если и к этому времени она не придет, я не знаю, что делать.

Дженни сделала чай, напоила Люси, уложила ее спать, а Лоры все не было. Пробило 11 часов. Дженни сильно тревожилась. Не зашла ли она к мистеру Карлтону, думала она, от ее ветрености можно и этого ожидать. Впрочем, нет, не хочется и допускать эту мысль.

– Где Лора? – Спрашивала Люси, заливаясь слезами.

Исчезновение Лоры начинало мало-помалу беспокоить всех.

– Мисс Дженни, – сказала Юдио, – я лучше пойду. Может быть… Может быть мисс Лора была вынуждена зайти к мистеру Карлтону?

– Нет, этого не может быть, – возразила Дженни, – а впрочем, если вас это не затруднит, потрудитесь сходить туда.

Юдио была рада хоть чем-нибудь помочь Дженни и, схватив шляпу и шаль, скорым шагом направилась к дому мистера Карлтона, и дошла до него через 10 минут, так как он был недалеко от квартиры капитана Шеснея. Не видя света в окнах, она смутилась и не знала, что ей делать, тем более, что фонарь во дворе был погашен, значит все в доме уже спали.

После некоторого колебания она решилась постучать, но на стук никто не вышел; тогда она позвонила, и сверху кто-то открыл окно и спросил: «Кто звонит так сильно? Вы, ведь видите, что в доме темно. Кого вам нужно? Мистер Карлтон внезапно уехал на несколько дней, и никто не знает, когда он вернется».

– Мне он и не нужен. Я зашла узнать, не здесь ли пережидает дождь одна из моих барышень?

– А кто ваши барышни?

– Фамилия их Шесней. Одна из них пошла в город за покупками и, по всей вероятности, зашла куда-нибудь.

– Нет, у нас не было никакой барышни.

– Извините меня, пожалуйста, что я вас побеспокоила. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – было ответом.

Юдио поспешила к Дженни и передала ей то, что узнала о Карлтоне. После этой неудачной попытки отыскать Лору, тревога и беспокойство Дженни дошли до крайних пределов. Она даже не могла себе представить, чем можно объяснить отсутствие Лоры.

Напрасно Дженни так волновалась, напрасно провела бессонную ночь, каждый час поджидая Лору домой. Лора не возвратилась и не возвратится домой, так как она решила во что бы то ни стало стать женой Карлтона, а для этого надо было бежать вместе с ним, что она и сделала. Бегство это было совершенно обдумано. Зная, что уехать с нею в экипаже гораздо удобнее, чем по железной дороге, Карлтон предупредил об этом Лору заранее и вместе с нею решил встретиться ночью в Бистеровском переулке, где должен был их ждать его кабриолет.

В этот день Карлтон все утро бегал по своим пациентам, которых предупреждал о своем отъезде. Придя домой только к шести часам вечера, он велел подать себе обед, и, плотно покушав, прошел, по обыкновению, в кабинет, где прилег немного отдохнуть; когда же совсем стемнело, он приказал своему кучеру Ивану запрячь своего Беса (так звали его лучшую лошадь) в кабриолет, а сам начал укладывать в чемодан некоторые необходимые вещи.

– Анна, – сказал Карлтон вошедшей горничной, – я уезжаю на несколько дней, если кто будет меня требовать, скажите, что уехал по делам. Слышите?

– Слушаю-с, сударь; а когда прикажете вас ждать?

– Я сам еще не знаю, когда вернусь домой, – сказал он, и, надев пальто и шляпу, вышел на крыльцо, возле которого стоял Иван, держа под уздцы лошадь.

– Ты останешься дома, так как я не вернусь сегодня, – сказал Карлтон Ивану.

– Слушаю-с, сударь, – ответил Иван, подавая вожжи в руки Карлтона.

Простившись таким образом с прислугой, мистер Карлтон поехал, не спеша, по дороге в Монтикюль и на повороте в известный уже нам переулок встретился с мистером Джоном Греем.

– Здравствуйте, мистер Карлтон, – закричал он ему.

– Здравствуйте, мистер Грей, – ответил Карлтон, откуда и куда идете?

– Иду от капитана Шесней, его младшая дочь Люси поранила себе руку и я приглашен был сделать ей перевязку. Скажите мне, пожалуйста, вы, вероятно, слышали о смерти графа Окбурна?

Карлтон, хотя и ничего не слыхал о его смерти, но вспомнил, что эта фамилия упоминалась несколько дней тому назад в разговоре с капитаном Шеснеем.

– О чем спрашиваете вы меня? – Спросил Карлтон.

– Слышали ли вы что-нибудь о смерти графа Окбурна? Я знаю, что не было никакой надежды на его выздоровление и, по всей вероятности он уже скончался. А что заставляет меня еще более убедиться в этом, это то, что капитану Шеснею пришло несколько писем на имя графа; а так как капитан наследник графа, то я и решил, что письма эти написаны капитану, а не самому графу Окбурну.

– Следовательно, капитан Шесней теперь граф Окбурн, а дочери его леди Окбурн?… Вы в этом уверены?

– Вполне уверен. Однако нам пора расстаться. До свидания.

– Будьте здоровы, – ответил Карлтон, – натянув вожжи, он повернул в переулок и остановился у назначенного места.

Между тем Лора с нетерпением ожидала той минуты, когда можно будет привести в исполнение свое намерение. Узнав, наконец, что мистер Джон Грей сидит в гостиной с Дженни и Люси, она воспользовалась этим случаем и, спустившись по лестнице, прошла черным ходом в сад.

Юдио, хотя была около дверей, но не заметила проходящей Лоры. Мысленно простясь со всеми, она поспешно пошла по аллее и недалеко от калитки встретила мистера Грея,

– Добрый вечер, мисс Лора, куда это вы собрались?

– Я… я вышла только, чтобы посмотреть, какова погода.

– Погода ужасная и я вам не советую гулять, – сказал он и, простившись с нею, направился домой.

Сердце Лоры сильно билось и совесть ей подсказывала, что было бы лучше вернуться домой. Но теперь было уже поздно. Она совершенно растерянная вышла из дому, и не обратила даже внимания на то, что на ней было надето домашнее платье и шелковые башмаки. Услыхав еще издалека ее поспешные шаги, Карлтон подъехал к ней, и, усадив ее в кабриолет, поехал довольно скоро.

– О, Луи, – сказала она вся в слезах, меня чуть-чуть не остановил мистер Джон Грей, который, возвращаясь от наших, встретился со мной у нас в саду. Но я скоро оставила его, сказав, что вышла в сад узнать погоду, а потом, когда он ушел, я поспешила скорей сюда к вам, мой милый Луи.

– Вы ничего не слыхали, Лора, насчет смерти графа Окбурна?

– Как насчет смерти графа, ведь у нас его ждут с часу на час, все уже приготовлено к его приезду и даже получены письма на его имя, а вы говорите о его смерти.

Узнав из ответа Лоры, что она ничего не знает о смерти графа, Карлтон не продолжал этого разговора и не сообщил ей того, что слышал от Грея, опасаясь, чтобы новое положение Лоры не лишило ее решимости бежать с ним. Недалеко от Лишфорда Карлтон припустил свою лошадь, которая ни с того ни с чего начала бить задними ногами и опрокинула экипаж; Лора и Карлтон не были выброшены из него. Карлтон кое-как выкарабкавшись из кабриолета, почти на руках вынес из него Лору, и, усадив ее на довольно далеком расстоянии от дороги, подошел к Своей лошади и перерезал ее постромки: лошадь, почувствовав себя на свободе, пустилась бежать вдоль поля. Ночь была темна. Найти экипаж в подобном месте не было возможности, а нужно было какими-нибудь судьбами доехать до Лишфорда, откуда, дождавшись первого поезда, они отправились бы дальше по железной дороге.

– Что нам делать? Что с нами будет? Зачем только я поехала? – Сказала Лора.

Карлтон просил се успокоиться и не бояться. Все устроится, заключил он. Затем, увидев где-то вдалеке огонек, он пошел на него вместе с Лорой. Огонек этот горел в одном из домов очень небольшого селения. Карлтон подошел к окну и постучал; никто не вышел на его стук; тогда он прошел в дом и позвал кого-нибудь. На его зов вышел старик в синей блузе и с чепчиком на голове. Пристально посмотрев на него Карлтон решил, что имеет дело с идиотом. Увидев перед собою незнакомца, старик начал с того, что объяснил ему, что какая-то старуха пошла в соседнюю деревню и вот до сих пор не возвращается домой.

– Не знаешь ли, дедушка, у кого я могу найти здесь лошадь и экипаж? – Спросил Карлтон.

– Ни у кого, сударь, здесь не найдешь. Тут народ все бедный. А вот пошли в Лишфорд за извозчиком.

– Батюшки-светы, что это тут навалено, – закричал на дворе чей-то молодой голос.

Услыхав чьи-то голоса, Карлтон вышел на двор и увидал перед собою человек двенадцать мужиков, возвращавшихся, как они ему сказали, с работы.

– Подымай выше, выше; эй ты, поддержи с боку, вали, вали, да смотри, ставь прямо на колеса, ну, ладно. Отлично! – Кричали голоса.

Это они подымали опрокинутый кабриолет. Карлтон удивился их предупредительности и дал им на чай. Затем, обратясь к народу сказал:

– А что, ребята, не сходит ли кто из вас в Счимфор мне за извозчиком?

Услыхав это, Лора сказала: «Не посылайте за извозчиком, я все равно не поеду, а пойду пешком».

– Посмотрите, что за погода. Идти совершенно невозможно.

– Я вам сказала, что пойду, а не поеду, – сказала опять Лора. Лора была девушка с таким характером, что если она что-либо задумает, то уже настоит на своем. Карлтон повиновался ей и пошел с нею пешком, несмотря ни на дождь, ни на грязь. Лора промокла до костей. Тогда Карлтон, сняв с себя пальто, надел его на Лору, которая была ему очень благодарна.

– Луи, мы опаздаем на поезд, – сказала Лора, услыхав шум поезда.

– Да мы почти уже дошли, вот-вот вокзал.

– Пойдемте скорей, а то поезд пройдет мимо нас. Дойдя, наконец, до станции, Лора прошла прямо в залу, а Карлтон побежал в кассе, но она была заперта. Он начал стучать. Никто не выходил на его стук. Тогда Лора вышла из зала, прошла через багажное отделение, и поспешила выйти на платформу, чтобы остановить поезд. Но он, не обращая никакого внимания на ее знаки рукою, быстро пролетел мимо нее.

В окно одного из вагонов 1-го класса Лора увидала капитана Шеснея, который, разговаривая с кем-то, не заметил ее.

Карлтон увидав, что поезд уже скрылся, начал требовать кого-нибудь из служащих железной дороги.

– Что это значит, – сказал он какому-то служащему, – пассажиры ждут билетов, а на станции нет ни одного человека. Я пожалуюсь, я напечатаю об этих беспорядках в газетах.

Карлтон обычно путался в словах, когда начинал горячиться.

Станционный служащий, спокойно выслушав Карлтона, отвечал, что если поезд не останавливается на станции, то, понятно, билетов и не продают.

– Он здесь не останавливается? Но ведь, есть же поезд, который останавливается здесь.

– Есть, но он уже минут 20 как прошел, а следующий пойдет в 12 часов ночи, тогда за десять минут до его прихода вы потрудитесь взять билеты.

Узнав, что поезда слишком долго придется ждать, Карлтон под руку с Лорой вошел в залу, где, усадив ее в кресло, пошел заплатить мужику, который принес его чемодан.

Лора нервно дрожала, причиною чего был не холод, а встреча с отцом.

Карлтон же, думая, что она озябла, предложил ей чаю, но его на станции не оказалось; он хотел отправиться за ним в соседнюю деревню, но Лора не велела ему этого делать, объяснив, что она дрожит никак не от холода, а по другой причине.

– Разве вы его не видели? – Начала она.

– Кого не видел?

– Моего отца?

– Вы его видели? – Спросил Карлтон удивленный.

– Да, я сама его видела, он с кем-то сидел возле окна в вагоне первого класса.

– Вы наверно ошиблись, – сказал он, – этого не может быть.

Стараясь успокоить ее, он взглянув нечаянно на ее маленькие ножки, которые грелись перед камином, и воскликнул:

– Где же ваш башмак, Лора?

– Я его потеряла.

– Потеряли?

– Да, что вас так это удивило, тесемка развязалась и, завязнув в грязи, он соскочил с моей ноги.

– Но почему же, моя милая, вы мне не сказали тогда же; ведь, с вами был фонарь, мы бы нашли его без всякого труда.

– Я боялась опоздать и поэтому не сказала вам ничего. Встреча с отцом, неприятности в дороге совершенно расстроили Лору, и она в тревоге и слезах нетерпеливо ждала прихода поезда.

Посмотрим теперь, что решила сделать Дженни. Положение ее действительно было ужасно. Она не знала, как и где розыскать Лору, тем более, что она никак не могла предположить, чтобы Лора прямо из дому отправилась в Лишфорд. К неприятности примешивал и страх; как объяснить отцу о побеге Лоры. Как сказать ему? С чего начать? – Думала она и не находила ответа. На следующий день почти весь Венок-Сюд знал о случившемся. Мистер Джон Грей пришел к Дженни с тем, чтобы осмотреть руку Люси, и, между прочем, передал ей о слухах в городе, связанных с именем Лоры.

– Не надо так расстраиваться, вы знаете, что это нехорошо действует на ваше здоровье, оттого у вас и такой страдальческий вид, сказал он, входя в ее комнату. Дженни вздрогнула при одной мысли о том, что вся история уже известна городу.

– Неужели все уже известно? – Спросила Дженни, глубоко вздыхая.

– Да, – ответил он, – город только и говорит об этом.

– Я вчера все время поджидала Лору, думая, конечно, что она зашла к кому-нибудь, чтобы переждать дождь и затем вернется домой. Мистер Грей, известие это меня как громом поразило. Воспитание, которое она получила должно было ее предостеречь от такого проступка.

– Да, в ее воспитании я уверена, а между тем она избрала самый дурной выход. Конечно, это было сделано необдуманно.

– Как же все узнали?

– Точно сказать вам не могу, но знаю только то, что лошадь Карлтона была приведена сегодня утром каким-то незнакомцем.

– Его лошадь? – С удивлением спросила Дженни.

– Он повез вашу сестру в Лишфорд, насколько я понял, с тем, чтобы оттуда продолжать путь по железной дороге. Вчера вечером, идя домой от вас, я его встретил на углу Бистеровского переулка. Какого больного может он посетить здесь, – думал я, увидав его в своем кабриолете, да еще без кучера. Ее я тоже видел.

– Вы ее видели, мистер Грей, и не остановили!

– Мог ли я себе представить, чтобы мисс Лора намеревалась предпринять такое путешествие, и что она спешила в этот переулок; где Карлтон, видимо, поджидал ее. Я встретился с ней в саду, поговорили мы об ужасной погоде, распростились и разошлись. Говорят, что лошадь их опрокинула экипаж, и им пришлось до станции дойти пешком, – вот что рассказывают в городе.

– Теперь ее ничем не воротишь, – проговорила Дженни, отвечая скорее на свои мысли, чем на вопросы мистера Джона Грея.

Конечно, теперь ничего не сделаешь. У них была целая ночь и такое длинное путешествие. Наверно уже обвенчались, или же обвенчаются сегодня.

– Мистер Грей, позвольте мне говорить с вами как со старым другом, – сказала Дженни, посоветуйте, как объявить это отцу?

– Да, новость эта для него будет ужасна, и я вполне с этим согласен. Представьте себе, что моя дочь поступила бы так же, как ваша сестра; я не знаю, чтобы со мной было! Мне кажется, было бы легче перенести ее смерть, чем такой поступок.

Позвольте узнать, мисс Дженни, делал ли ей предложение мистер Карлтон?

– Он делал, но отец решительно отказал ему. У нас его никто не любит кроме сестры Лоры.

Джон Грей, зная отлично, что слишком трудно утешить Дженни, прекратил разговор и прошел в комнату Люси, которой, после осмотра руки, позволил встать с постели.

– Могу ли я вам быть в чем-либо полезен? – Спросил он Дженни, уезжая.

– Вы слишком добры, – сказала она ему, крепко пожав руку. – Не можете ли вы мне сказать, как мне проехать в Пембюри?

– Вы хотите туда отправиться?

– Это необходимо. Вчера вечером папа уехал в Шесней-Локс и… вы, ведь, знаете, что лорд Окбурн умер?

– Да, я слышал.

– Папа, ведь, уехал в Шесней-Локс. Его отсутствие еще более затрудняет меня.

– Да, вы правы. Конечно, вам самой лучше всего предупредить его, – сказал он и вышел на крыльцо.

Дженни, скрепя сердце, решилась ехать в Шесней-Локс, зная отлично, что ей придется перенести. Помпей приготовил все, чтобы успеть отправиться к первому поезду, и Дженни уехала с ним, оставив Люси на попечении Юдио. Можно себе представить, как показалась ей длинна дорога до Пембюри при одной только мысли о встрече с отцом для передачи столь неприятной новости. Приехавши в Пембюри, Дженни не знала: остановиться ли ей в гостинице или прямо ехать в Шесней-Локс. Боясь встретить в Шесней-Локсе свою старую тетку Окбурн, которой еще труднее было объяснить причину ее приезда, Дженни решила остановиться в гостинице, а Помпея послать в карете за отцом в замок. Послав Помпея туда, она строго запретила ему говорить что-либо об Лоре с отцом. Шесней-Локс представлял собой очень красивый замок с громадным парком, который тянулся до самых стен Пембюри. Дженни с нетерпением ожидала возвращения кареты. Наконец-то она показалась. Сердце Дженни страшно забилось. Но, к ее удивлению, карета остановилась не около гостиницы, а проехала дальше; Дженни думала, что отец хочет пройти пешком, но ошиблась, отец ее вовсе не приехал, и карета была отправлена назад, но уже без Помпея. Вскоре за каретой показался на улице нарядный шорный экипаж, запряженный парою вороных чистокровных рысаков.

Обвенчавшись в Экосе, Карлтон дал знать домой телеграммой, чтобы все было убрано и приготовлено для встречи молодых. В среду вечером прислуга решила выслать за молодыми экипаж, думая, что они приедут шестичасовым поездом. Но с этим поездом их не оказалось. Анна и Бен начинали уже беспокоиться, предполагая, что поезд опоздал или что-нибудь с ним случилось. Чтобы удостовериться, Бен вышел на улицу и спросил первого прохожего: «Вы не знаете, пришел ли поезд?»

– Какой поезд? – Ответил прохожий.

– Шестичасовой из Гран Венок.

– Да он давно пришел; омнибус уже приехал с пассажирами, и снова отправился на вокзал к девятичасовому поезду.

– Спасибо, что сказали, – ответил Бен и запер парадную дверь.

– Знаете ли, Анна, закричал Бен, вбегая в комнату, поезд давно уже пришел. По всей вероятности, господ что-нибудь задержало и сегодня они уже не приедут.

– Давайте ужинать, – сказала Сарра (Саррой звали новую прислугу, взятую исключительно для Лоры).

– Как мне жаль, – сказала Анна; – что господа не приедут, я им в зале приготовила чай и ужин и все это пропадет даром.

Не успела она еще договорить, как послышался сильный звонок.

– Господи Боже мой, это господа приехали, идите же отоприте им дверь и встречайте скорее или вы оглохли – закричала Анна Бену и Ивану.

Иван поспешил отворить дверь, думая принять молодых, он сильно распахнул дверь и что же? Это были не молодые, а женщина с громадным свертком в руках. Она прошла в переднюю и без всякой церемонии положила узел на стул.

– Что вам угодно? – Спросил Иван, видимо не узнавая Юдио.

– Могу ли я видеть леди Лору Карлтон? Я из Седер-Лоджа, – продолжала она, – от леди Дженни Шесней. Эти вещи надо передать леди Лоре Карлтон, а чемодан с остальными вещами будет прислан завтра.

На другой день своей свадьбы Лора написала отцу и Дженни письмо. Получив письмо от сестры, Дженни переслала его отцу, в Шесней-Локс, но отец, не распечатав письма, бросил прямо в огонь.

Похоронив лорда в понедельник утром, граф вернулся домой, а в день его приезда Дженни снова получила письмо от Лоры, в котором та, сообщая о приезде с Карлтоном в Венок-Сюд во вторник вечером, просила выслать ей ее вещи на квартиру Карлтона и главным образом не забыть ее светлого шелкового платья, которое ей необходимо.

Долго пришлось Дженни упрашивать отца позволить отправить сестре вещи. Он долго не соглашался, но Дженни все-таки настояла на своем и выпросила у него разрешение на это. Было уже восемь часов, когда Дженни увязала ее шелковое платье, и еще кое-какие вещи, которые, по ее усмотрению, были необходимы и послала все это с Юдио, и просила ее постараться увидать Лору, чтобы передать, что остальные вещи будут присланы завтра. Поэтому-то Юдио была теперь в передней мистера Карлтона, и хотела видеть Лору.

– Могу ли я видеть леди Лору Карлтон, – снова спросила она.

– Они еще не приехали, – ответила Анна.

– Не приехали? Миледи мне сказала, что они должны были приехать семичасовым поездом.

Мы тоже ждали их этим поездом, но вот, как видите, до сих пор никого нет.

– Так потрудитесь передать леди Лоре, этот узел и сказать, что завтра им перешлют все остальное. Мне очень жаль, что лично не могу их видеть.

– Хорошо, я им все передам. Право, отлично бы дать нам знать, что не… что это там за стук такой? – Сказала Анна, услыхав стук подъезжавшего экипажа.

– Иван, – закричала она, – ступай встречай господ, да поскорей, а то барин терпеть не может ожидать у подъезда.

Мистер Карлтон, под руку со своей молодой супругой, прошел в первую комнату, где торопливо сняв с себя пальто, поспешил к Лоре, чтобы помочь ей раздеться. Лора вошла счастливой и улыбающейся, но каково было ее удивление, когда она увидела перед собою Юдио.

– Юдио! – Воскликнула она, – вы ли это?

– Мне нужно с вами поговорить, миледи; меня прислала к вам леди Дженни.

Лора пристально посмотрела на Юдио; этот титул миледи и леди Дженни, ее удивил, так как она ничего не знала про болезнь и смерть графа Окбурна, а Карлтон, хотя и знал, но не нашел нужным сообщить ей об этом.

– Что вы говорите, Юдио? – Спросила она, – леди Дженни вас прислала? Это моя сестра вас прислала?

– Да, она меня прислала, чтобы вам кое-что передать.

– Пойдемте сюда, а то тут темно.

– Юдио, – начала она, – вы назвали мою сестру леди Дженни? Разве лорд Окбурн…

– Лорд Окбурн умер, – ответила она, – то есть молодой умер, а мой барин теперь лорд Окбурн.

– Я никогда ничего подобного не слыхала, – сказала Лора, садясь на диван. – Когда же он умер? Когда же все это узнали?

– Он умер во вторник, вот уже восемь дней, как он скончался. Письмо, которое было получено у нас на его имя, было написано вашему батюшке.

– Но когда же узнали про это?

– В день вашего отъезда. Мистер Грей был у нас и сказал нам, между прочим, что граф болен тифом и вряд ли выздоровеет.

– Юдио, что папа, был очень сердит, когда… когда узнал, что меня нет дома?

– Они не знали, так как уехали раньше в Шесней-Локс. Леди Дженни ездили к ним туда, чтобы объявить им о вашем отъезде.

– Он кажется очень сердитым?

– Да, они не в духе все это время, – и в разговоре вежливо намекнула, что отец ее так недоволен ее поступком и так на нее сердит, что трудно надеяться на примирение с ним. Юдио еще несколько времени разговаривала с Лорою, затем хотела уйти.

– Нет, подождите, – сказала Лора, – скажите: мне это Дженни прислала сказать?

– Не они сами, но, ведь, леди не может ослушаться приказаний графа.

– Конечно, скажите им, что этого я и ожидала от них.

– А ваша маленькая сестрица приказали вам сказать, что они вас очень любят.

– Премилый она ребенок, – сказала Лора и, простившись с Юдио, прошла в залу, где чай и ужин был приготовлен. Вскоре туда же пришел Карлтон, которому она все рассказала, но от которого никак не могла узнать – знал ли он раньше о смерти графа.

Послышался звонок.

– Не принимайте никого, – закричал Карлтон, – скажите, что сегодня я не могу никого принять.

– Сударь, это полицейский вас требует, – сказала горничная, – Я передала ему ваше приказание, но он мне сказал, что ему необходимо видеть вас.

Карлтон был поражен.

– Полицейский? – Спросил он.

– Да, сударь, он приходил к вам еще вчера и сказал нам, что вы нужны по какому-то очень важному делу.

Это известие взволновало и встревожило Карлтона, который, взяв свечу со стола, направился к двери, снова вернулся, поставил свечу посередине комнаты и пошел опять к двери, и вторично вернулся назад, и наконец спросил: «Где же полицейский?»

– Он в передней.

Карлтон со свечой в руках отправился в переднюю, полицейский почтительно поклонился ему и последовал за ним в гостиную.

– Милостивый государь, – начал полицейский, мне очень неприятно, что приходится вас беспокоить так поздно, но это необходимо. Дело в том, что у нас назначен новый следователь по делу смерти мистрис Крав, и он всеми силами старается разыскать виновника ее смерти. Слышав кое-что о фигуре, которую вы видели на лестнице в квартире покойной, он хочет с вами поговорить о пей.

– И я должен явиться сегодня же?

– Зачем же сегодня, вы можете придти к нему завтра утром.

– Хорошо, я снова расскажу ему эту историю.

– Будьте здоровы, – проговорил полицейский, низко кланяясь.

– Прощайте, – ответил Карлтон, – затворяя дверь за посетителем, явившимся так некстати.

На другой день своего приезда встав довольно рано, Карлтон отправился к викарию, мистеру Лилет и попросил его быть к девяти часам в церкви св. Марка, куда к этому часу приедет он со своей супругой Лорой для вторичного венчания. Слухи об их свадьбе весьма быстро разнеслись по всему городу. И когда Карлтоны подъехали к церкви, их встретила толпа зевак. Карлтону встреча эта, видимо, не понравилась и, чтобы избавиться от массы любопытных глаз, он просил как можно скорей начинать венчание. Просьба его была исполнена и в какие-нибудь полчаса они были обвенчаны. Получив тысячу поздравлений и много наилучших пожеланий, молодые с радостными лицами сели в карету и отправились домой, никак не ожидая встретить графа Окбурна, который при виде их, едва удержался, чтобы не бросить в экипаж новобрачных своей палки.

Приехав домой, Карлтон позавтракал с Лорой и отправился в полицию, где его встретил человек небольшого роста, с выразительным лицом, насмешливым видом и проницательными глазами. Это был новый следователь мистер Медлер.

– С кем имею честь говорить? – Спросил Карлтон.

– Со следователем Медлером. Позвольте, в свою очередь, спросить, с кем я имею честь говорить?

– С доктором Карлтоном. Вы, кажется, вызывали меня по делу о смерти мистрис Крав?

– Очень рад с вами познакомиться, мистер Карлтон. Вы действительно мне очень нужны по этому делу. Вот мы сейчас с вами обо всем поговорим. Потрудитесь войти в комнату, – добавил он, показывая на большую, хорошо убранную комнату, куда они и вошли.

– Потрудитесь, мистер Карлтон, – начал инспектор, – рассказать мне все подробно о смерти мистрис Крав. Мне кажется, что дело это велось не совсем правильно.

– Вы думаете?

– Не только думаю, но даже уверен в этом. Как это можно было не обратить никакого внимания на эту фигуру, которую вы видели на лестнице в квартире мистрис Крав, ведь, эта фигура – очень важное обстоятельство в деле. Конечно, следователь упустил это из виду по неопытности, но нам-то уже будет стыдно. Кроме всего этого еще сделана непростительная ошибка, именно: не постарались розыскать мистрис Смит, которая увезла отсюда ребенка мистрис Крав.

– В этом я с вами вполне согласен, но все же винить следователя нельзя, так как он писал в Лондон к мистрис Смит и даже нс к одной, а ко многим, но ни от одной из них не последовало ответа. Поэтому он решил, что фамилия приезжавшей за ребенком особы была не Смит, а какая-нибудь другая.

– А больная, как вам известно, отправила письмо именно на имя мистрис Смит?

– Да, может быть они условились заранее писать так.

– Против этого я ничего не имею, но все же не понимаю, как можно не розыскать. Но вы то, мистер Карлтон не могли узнать, кто вас отрекомендовал умершей?

– Нет, я ничего не узнал; хотя тоже писал моим знакомым и друзьям, но они мне ответили, что никому никогда меня не рекомендовали.

– А быть может, – возразил мистер Медлер, – ее фамилия не Крав?

– Конечно, и это возможно. Вообще, скажу вам, что все это дело весьма странное.

– Но мне бы хотелось знать, кого именно вы подозреваете виновником смерти этой особы.

– Я того мнения… хотя я не люблю высказываться, но я того мнения, что яд был налит по недосмотру мистера Стефена Грея. Ничего другого предположить нельзя.

Медлер нагнул голову, показывая этим, что он не согласен со словами Карлтона.

Он и действительно не верил, чтобы мистер Стефен Грей мог сделать такую ошибку.

– Отчего же вы не подозреваете в этом преступлении того человека, которого вы видели в день ее смерти?

– Я никакого человека не видал, – как-то грубо сказал Карлтон. – Тут сыграло роль мое воображение.

– Будьте уверены, сударь, что кто-нибудь там был, он-то и совершил это преступление. Я знаю… да я уже наперед знаю ваш ответ. Хотите скажу? – Извольте.

– Вы скажете, что лекарство уже пахло синильной кислотой, когда его принесли к ней на квартиру? Но знаете, для меня это не имеет значения.

– Вы хотите этим сказать, что я говорю неправду?

– Нет, я этого не скажу. Вы, конечно, говорите так, как было, но я знаю как часто обоняние нам изменяет. Вы говорите, что пахло синильной кислотой, а вот сиделка объяснила мне, что никакого особенного запаха не было в микстуре. Хотя она действительно перед этим только что поужинала и выпила крепкой настойки, но все-таки ей поверить можно. Право, вы скорее ошибетесь, чем она.

– Нет, это невозможно! – сказал Карлтон, – не забывайте, я доктор!

– Но, ведь, вы привыкли к этому запаху, а у нее обоняние в этом случае чувствительнее. Ну, одним словом, в лекарстве не было яда, когда его принесли, – решительно сказал мистер Медлер.

– А я вам говорю, что был.

– А я вам, говорю, что нет. Я в этом вполне уверен. Личность, которую вы видели на лестнице, налила эту синильную кислоту в микстуру после вашего отъезда.

– Я вам больше не нужен? – Спросил Карлтон.

– Нет, я бы желал, чтобы вы лично мне рассказали обо всем. Мне очень жаль, что вы не сохранили ее письма.

– Кто же мог предполагать, что оно будет нужно? – Сказал Карлтон. – Но если бы даже оно было цело, какую бы оно принесло вам пользу?

– Оно бы принесло огромную пользу.

– Никогда! – Возразил Карлтон.

– Потрудитесь, мистер Карлтон, рассказать мне подробно все, что знаете об этом деле.

– Извольте, – ответил Карлтон и с самого начала со всеми подробностями начал свой рассказ.

Окончив рассказ, Карлтон простился с мистером Медлером и вышел на улицу. Глубоко задумавшись, он чуть не попал под проезжавшую карету, в которой сидела старая графиня Окбурн в глубоком трауре.

Подъехав к гостинице «Красный лев», Таймс (так звали выездного лакея графини Окбурн) соскочил с козел и подошел к графине.

– Зачем вы здесь остановились? – Спросила она.

– Ни кучер, ни я не знаем дороги в Седер-Лодж, ваше сиятельство.

– Скажите, пожалуйста, – обратилась она к мистрис Файч, которая стояла возле крыльца, – как нам проехать в Седер-Лодж?

– Это вам надо въехать в город, в Монтикюль.

– Но как попасть в Монтикюль?

– А вот так: сейчас проезжайте напрямик город и этой дорогой доедете до холма, застроенного новыми домами, – это и есть Монтикюль, а Седер-Лодж немного правее.

– Благодарю вас, сударыня, – вежливо ответил Таймс. В это самое время послышался стук открывавшегося окна. В окне показалась Лора, леди Окбурн заметила ее и с гневом отвернулась.

Решив отдать внаём Шесней-Локс, граф сообщил об этом Дженни, которая была вполне согласна с ним, так как отлично знала, что отец слишком уже стар для хлопот, связанных с личным управлением имения.

В последнее время Дженни жилось спокойнее и если бы не отъезд Лоры, то она считала бы себя вполне довольной. С получением такого большого наследства, мелкие хозяйственные заботы не тяготили Дженни; тяжело только было думать ей о Лоре и Кларисс – этом тайном горе семьи Шесней.

Ей хотелось добиться хотя бы того, чтобы отец позволил упоминать имя Клариссы. Но чтобы добиться этого, надо было начать разговор, крайне неприятный и трудный для нее, хотя и неизбежный. Для этого собственно она с нетерпением ждала приезда графа. Приехал граф. Он был очень не в духе, и Дженни не решалась заговорить с ним об этом, хотя и сознавала, что отец мог опять скоро уехать. И действительно, через несколько дней граф объявил, что едет опять по делам в Шесней-Локс. И вот, перед самым его отъездом, Дженни подошла к нему и тихо сказала:

– Папа, извините меня, я хочу поговорить с вами, хотя вы мне это и запретили.

– Что? – Вскрикнул граф Окбурн.

– Насчет Клариссы, – запинаясь, сказала она, – нельзя ли разыскать ее?

– Нет! – Закричал отец, – ее искать? Позволить Клариссе вернуться домой? Да ты с ума сошла!

Граф, не сказав более ни слова, простился с Дженни и Люси, сел в карету и отправился на станцию в Большой Венок; в этот раз он и встретил Лору с Карлтоном, ехавших с венчания.

Здесь, для некоторого разъяснения разговора отца с Дженни насчет. Клариссы, нам необходимо возвратиться немного назад.

У капитана Шесней (будем называть его тем именем, которое он носил в то время), было четыре дочери: Дженни, Лора, Кларисса и Люси. По мере того, как они подрастали, Лора и Кларисса обещали быть необыкновенными красавицами, хотя между ними не было никакого сходства. Вдовствующая графиня Окбурн, протежируя семью капитана, предложила ему поместить двух дочерей, Лору и Клариссу, в один из лучших пансионов во Франции, на что капитан согласился и вскоре отправил их туда, где они прожили 3 года и возвратились в Англию уже совсем взрослыми девушками, Лоре минуло 19 лет, а Клариссе 18 лет. Обстановку дома их отца в то время нельзя было и сравнивать с обстановкой богатого пансиона. Дома было и бедно, и скучно, и им обоим трудно было привыкать к такой жизни. Кларисса первая решилась покинуть дом своего отца с тем, чтобы идти в гувернантки. О своем решении она объявила отцу и семье, но оно не было ими одобрено.

Но Кларисса была настойчива; чтобы не компрометировать их имени, она решила жить под другой фамилией. Конечно, ей самой не хотелось идти в гувернантки; она понимала отлично, что ей придется исполнять прихоти и желания людей, быть может, стоящих ниже ее по положению. Но что же делать, если нужда заставляет и нет возможности предпринять что-нибудь другое. Ей много приходилось убеждать отца, много уговаривать, но он все-таки не соглашался. Видя, что она не в силах убедить его, Кларисса решила уйти, и после довольно крупного разговора покинула дом своего отца.

Услыхав об этом, старая графиня, предложила взять ее к себе, но было уже поздно. Кларисса была далеко от своих. Делать было нечего. Графиня не стала больше беспокоиться о Клариссе, а отец так на нее рассердился, что запретил при нем произносить ее имя.

По прошествии некоторого времени Дженни получила от Клариссы письмо, в котором она сообщила, что поступила в очень милую семью в Ферт-Вест Лондона, где носит теперь другое имя и фамилию; письма же просила адресовать: мисс Шесней, в библиотеку окрестностей Хайд-Парка. В письме же, между прочим, просила передать отцу, что она его очень любит, и что он может быть уверен, что она не уронит ни его, ни своего имени, что намерения ее самые хорошие и честные, и что она надеется, что он простит ее. Дженни показала это письмо отцу, который так рассердился, что заставил ее написать дочери, чтобы она никогда и не смела думать вернуться к нему и объявить ей, чтобы она никогда и не надеялась на прощение. Дженни конечно, не хотелось писать этого сестре, но она не могла поступить против воли своего отца. После этого прошло уже довольно много времени. Капитан Шесней получил такое большое наследство и титул графа. Дженни надеялась, что это побудит его к примирению с дочерью и что он позволит ей приехать к нему. Ведь она теперь леди Кларисса Шесней и оставить ее в гувернантках было почти невозможно. Но Дженни ошиблась в своих предположениях. Отец, как мы знаем, не стал об этом и разговаривать.

Проводив отца, Дженни призвала новую горничную и сделала некоторые распоряжения. Затем послала за Юдио, а сама начала выкладывать все вещи Лоры, чтобы отправить их к ней.

– Я думаю, бесполезно отсылать ей старые башмаки ведь, наверное, она их не наденет.

Юдио ничего ей не ответила, так как с вниманием смотрела в окно.

– Юдио! – Снова позвала ее Дженни.

– Извините, сударыня, у нашего подъезда остановилась карета, в которой я вижу старую графиню Окбурн.

– Это моя тетя! Идите, Юдио, встречать ее.

Юдио поспешила навстречу, вслед за ней пошла и Дженни.

– Где твой отец? – Спросила ее леди Окбурн, входя в гостиную.

– Папа уехал сегодня в Шесней-Локс, тетя, – ответила Дженни.

– Но, видишь ли, я вчера приехала в Большой Венок, где ночевала, а сегодня утром послала телеграмму в Шесней-Локс, чтобы узнать, там ли твой отец? Мне ответили, что он в Седер-Лодже; я отправилась сюда к нему, а оказывается, он уехал туда. А мне необходимо видеть его сегодня. Так вот как мы сделаем: ты, Дженни, дай мне чего-нибудь закусить; позавтракав у тебя, я отправлюсь в Шесней-Локс.

Дженни приказала сейчас же подать завтрак и к нему любимое вино старой тетки. – А что думает твой отец сделать с Шесней-Локсом? Ведь, он не будет в состоянии удержать его за собой.

– Если я не ошибаюсь, папа хочет отдать его внаём.

– Отдать внаём? Никогда!

– Тогда что же делать? Ведь, вы сами говорите, что он не в состоянии удержать его за собой, следовательно, надо отдавать внаймы.

– И сказать после всего этого, что он наследник! Моряк Франк! Никогда, знаешь ли Дженни, мне и в голову не приходило, что это будет так.

– Мы, тетя, тоже никак этого не ожидали.

– А вы что думаете делать? Надеюсь, что вы долго не останетесь здесь.

– Через неделю мы уедем и встретимся с отцом в Шесней-Локсе и затем проедем в Лондон, где уже и поселимся.

– Отлично сделали, что выбрали своей резиденцией Лондон. Но куда денете вы свою мебель? – Добавила она, осматриваясь вокруг себя.

– Покуда она постоит на этой квартире, так как срок еще не вышел.

– А Лора?

Дженни почувствовала, как сильно забилось ее сердце при этом вопросе. Ей еще труднее было говорить о Лоре с теткой, нежели с отцом.

– Поступок ее был страшным ударом для нас всех, – ответила она.

Ведь она всегда была сумасшедшая.

– Да, она была слишком легкомысленна, – сказала Дженни.

– Легкомысленна! Такой поступок вы называете легкомыслием! Что это за личность Карлтон? Урод… Оригинал?…

– Да, урод, хотя и красив. Я его не люблю; не только за Лору, но вообще не люблю. Они вернулись вчера вечером, – добавила Дженни. – Я боюсь, как бы Лора не раскаялась в своем поступке.

– Я только что ее видела. Она стояла у окна своего дома, когда я проезжала. Знай только, Дженни, что такие свадьбы к счастью не ведут. А где Кларисса?

– Кларисса там где и была.

– А где она была? Скажи мне все, что ты знаешь о ней.

– Это все не так много, тетя. Она мне писала, как вам уже известно, что поступила в гувернантки в очень милую семью в окрестностях Хайд-Парка.

– И что она переменила свою фамилию – это мне тоже известно, – добавила графиня.

– Хотя она и носит другую фамилию, а письма просила меня адресовать на имя мисс Шесней.

– А кто же ей пишет?

– Я с ней в переписке, тетя. Но она меня не балует письмами. Я ей пишу чаще, чем она мне.

– А что она тебе пишет?

– Да почти что ничего. Письма самые обыкновенные и весьма короткие. Но вот уже на два письма я не получила ответа и это меня беспокоит.

– Она скоро приедет, – сказала графиня.

– Было бы очень хорошо. Но я не думаю, чтобы она с ее гордым характером решилась сделать первый шаг.

– Ну, будь я ее отцом, так не дождалась бы она моего первого шага, – сказала графиня. Затем, поговорив еще кое о чем, она простилась с племянницами и уехала.

Весь май месяц граф с дочерьми прожил на квартире в Шесней-Локсе, а замок свой отдал внаем одной богатой семье. Узнав это, старая графиня пришла в сильное негодование. Рассерженная этой безумной, как она сама говорила, выходкой графа, она явилась к нему и в минуту сильного гнева сказала: «Вы, кажется, намереваетесь осрамить этим всю свою семью?»

– Очень может быть, – преспокойно ответил граф. – Меня удивляет только одно, что вы так беспокоитесь об этом. Ведь не вас срамлю.

– Конечно не меня, а себя и своих дочерей. Затем они долго спорили. Ни тот ни другой не хотели уступить друг другу и поэтому расстались заклятыми врагами. Вся мебель и вообще вся обстановка этого громадного дома принадлежала старой графине, и будь она в хороших отношениях с графом, наверно все оставила бы ему.

– Не оставлю графу Окбурну ни одного гвоздя, ни одной дощечки, – кричала она в минуту вспышки.

– Я ими и не воспользуюсь, если даже и останется что после вас, – тихо ответил граф, – а вам бы следовало как можно скорее взять все ваши вещи, чем бы вы меня очень успокоили, – добавил он.

Граф решил продать Шесней-Локс и иногда кое с кем поговаривал об этом. Он хорошо знал, что не может управиться с таким имением, а довериться управляющим он боялся, вот что побуждало его к продаже такого чудесного имения, не столько доходного, сколько прекрасно устроенного. Это была усадьба с громадным домом, с одной стороны которого примыкал обширный сад с оранжереями, мостиками, прудами и фонтанами, в которые накачивалась вода из двух колодцев, окруженных большими ветвистыми деревьями. Двухэтажный дом, построенный по плану известного архитектора, стоял на возвышенном месте, в конце обширного села, которое отделялось от деревни небольшим лугом и узенькой речкой. Испещренный всевозможными цветами китайский мостик, перегибаясь через речку, упирался в круглую готическую башню, которая служила заставою. Широкая липовая аллея шла от ворот башни до самого дома. Низенькие и толстые колонны, похожие на египетские, поддерживали греческий фронтон.

Трудно было решить, к какому времени архитектуры принадлежала эта чудная постройка: все стили древние и новейшие были в ней перемешаны, как языки при Вавилонском столпотворении. Действительно, такую роскошь жалко было продавать. Но что же оставалось делать? Ведь не дожидаться того, чтобы пустили это имение с публичного торга. Понятно, что граф поступил совершенно правильно, решив его продать.

Покупатель скоро нашелся. Это был Джемс Марден, который после долгого пребывания на Востоке, возвращался в Англию и просил своего брата полковника Мардена подыскать ему имение по соседству с ним.

Осмотрев Шесней-Локс полковник решил, что оно самое подходящее для брата. Переговорив лично обо всем с графом, полковник сказал, что имение это останется за его братом. Жена полковника нанесла визит Дженни. Они с первого же раза почувствовали друг к другу симпатию. Дженни от своей новой знакомой получила приглашение ехать на утренний концерт, на что она согласилась, хотя не любила выездов. Она большую часть времени старалась проводить с отцом. Дженни была прекрасная дочь, хозяйка и сестра.

– Надеюсь, папа, – начала однажды Дженни, сидя с отцом в прелестной гостиной, – вы ничего не будете иметь против того, чтобы пригласить для Люси гувернантку.

– Да разве я тебе ничего не говорил об этом? – Спросил граф.

– Мистрис Марден рекомендует мне очень милую особу, и говорит, что условия ее нам вполне подходящи.

– Я нахожу лучшим поместить Люси в пансион.

– О, нет, милый папа, ради Бога этого не делайте, я так люблю Люси, что мне трудно будет расстаться с ней, да я думаю, что и вы не захотите удалить ее от себя.

– Впрочем, делай как знаешь, если эту личность ты считаешь подходящей, приглашай ее, я буду очень рад.

– Ваше сиятельство, вас спрашивает какая-то незнакомая особа, – громко проговорил лакей, войдя в гостиную.

– Как фамилия?

– Кажется, мисс Летвайт, ваше сиятельство.

– Проси в гостиную; я сейчас выйду… Мисс Летвайт… – думала она, – Летвайт; кажется эта та самая особа, про которую мне говорила мисс Марден.

Молодая особа лет двадцати семи или восьми, очень высокого роста с приятным выражением лица, в чертах которого не было ничего обращающего на себя внимание, привстала со стула и подошла к Дженни.

По ее изящным манерам можно было прямо сказать, что она принадлежала к хорошей семье.

– С кем имею честь говорить? – Спросила Дженни, подойдя к ней.

– С мисс Летвайт, про которую вам говорила мистрис Марден.

– Очень рада с вами познакомиться, прошу садиться. Мы сейчас переговорим с вами.

Подробно переговорив обо всем, они сошлись в условиях и Дженни просила мисс Летвайт переехать к ним как можно скорее.

– Итак, – сказала мисс Летвайт, – я могу рассчитывать на место? Если я успею, то перееду к вам завтра к вечеру.

– Хорошо. Чем скорее, тем лучше, – сказала Дженни.

– До свидания.

– До свидания, – ответила Дженни.

Через некоторое время послышался звонок и в гостиную вошла мистрис Марден.

– Здравствуйте, графиня! – Сказала, войдя, мистрис Марден.

– Здравствуйте. Как поживаете?

– Я чувствую себя отлично, а вы как?

– Я тоже хорошо. У меня сейчас была мисс Летвайт, которую я пригласила к себе для Люси. Удивляюсь только, мистрис Марден, как вы ее не взяли к себе для своих детей.

– Но зачем же мне менять, если я довольна своею. Она отлично ведет моих детей. Хотя она не музыкантша и познания ее не велики, но она очень милая особа и к тому же немного надо знать, чтобы учить таких малюток, как мои.

– Она не дочь Джонса в Венок-Сюде?

– Нет, хотя я ничего не знаю про ее родителей. Как-то раз я что-то про них спросила, она нехотя ответила мне и постаралась переменить разговор.

Дженни немного поразила эта новость. Неужели это была ее сестра Кларисса?

– Ваша наставница еще молодая особа? – Спросила Дженни.

– Да, совсем молодая, и очень мила, так что мне будет жаль расстаться с ней, когда сыновья мои подрастут.

– Не можете ли вы сказать мне ее имя?

– Я, право, нс знаю. Письма ее адресуются на имя К. Джонс. Быть может, ее зовут Каролина.

– А может быть и Кларисса?

– Почему, графиня, вас это так интересует?

– Я знаю одну молодую девушку, которая против воли своего отца поступила в гувернантки, но под другим именем и фамилией. И мне бы очень хотелось ее видеть. Нельзя ли будет сделать это у вас? – Спросила Дженни.

– Пожалуйста, приезжайте, когда только вам будет угодно. Не хотите ли поехать сейчас прямо ко мне, а оттуда на концерт?

– Очень вам благодарна за ваше милое приглашение, – сказала Дженни, – я сейчас приду, пойду пока оденусь и явлюсь к вам через 10 минут.

С этими словами она вышла из гостиной и поспешила к отцу, чтобы объявить ему, что она едет на концерт. Затем, наскоро одевшись, она вышла к мистрис Марден, они вместе сели в карету и поехали на квартиру мистрис Марден.

Приехавши домой, мистрис Марден провела Дженни в гостиную, а сама пошла за мисс Джонс, которую, взяв под руку, привела к Дженни и сказала: «Вот мисс Джонс». Это была молодая и действительно очень милая особа, но, к несчастью, не Кларисса.

– Извините меня, мистрис Марден, что я вас побеспокоила, но мисс Джонс не та особа, про которую я вам говорила, – сказала Дженни.

– Очень жаль, графиня. Теперь пойдем на концерт, – добавила она.

Возвратимся теперь к леди Лоре и ее мужу.

Карлтон только что приехал домой и, не найдя Лоры в первом этаже, позвонил. Через несколько секунд на пороге гостиной показалась Сара.

– Что вам угодно, сударь? – Спросила она.

– Мисс Лоры нет дома? – Никак нет, сударь. Я им наняла карету и они почти с утра уехали. Теперь скоро должны вернуться.

– Хорошо. Ступайте, – ответил Карлтон.

Сара поспешно оставила комнату и направилась в девичью, где ждала ее масса работы.

Оставшись один, Карлтон в раздумье подошел к окну и начал насвистывать мотив какого-то романса. Быть может, в эту минуту он думал о мисс Крав; быть может, он думал о непредвиденных расходах со стороны Лоры. Действительно, положение его было незавидно: расходов масса, а доходов мало. Как и на что жить? Одному ему хватало, с женой же нет. После долгого размышления он решил, наконец, написать отцу письмо, прося его убедительно помогать ему хоть немного, так как он теперь не один, а с женой, и что им не хватает денег. После долгого молчания со стороны отца, Карлтон наконец получил письмо следующего содержания:

«Милый мой Людвиг.

Прошу тебя в следующий раз не беспокоить меня письмами. Ты отлично знаешь, что я не люблю писать. Ты прав, говоря, что я советовал тебе жениться, но я говорил тебе жениться на девушке твоего крута, а никак не на дочери лорда. Я даже никогда и не предполагал, что ты способен на такую непростительную глупость. Впрочем, нельзя поправить того, что уже сделано. Добывайте сами и живите на собственные деньги, а на меня не рассчитывайте. А что касается наследства, то мы еще подумаем об этом. Вообще я должен тебе сказать, что это будет зависеть от твоего поведения. А в данную минуту я чувствую себя лучше, чем когда-либо.

Искренне преданный тебе отец твой Ж. Карлтон».

Лондон, июля 12, 1848 г.

Карлтон был страшно поражен этим ответом.

«Отец всегда Бог знает как ко мне относится! – Подумал он с гневом. – Однако мне не привыкать к подобным письмам».

В это время послышался стук подъезжавшего экипажа и Карлтон, посмотрев в окно, опрометью бросился к крыльцу навстречу своей жене.

– Я думал, Лора, что ты уже не вернешься! – воскликнул он, улыбаясь.

– Но как ты думаешь, Людвиг, где я сейчас была? – Спросила она.

– По крайней мере в двадцати пяти различных местах.

– Положим, что так, но сейчас-то я откуда?

– Право, не могу себе даже представить.

– Так слушай: я ездила с визитом в Монтикюль и, проезжая обратно, вздумала заехать в наш старый дом в Седер-Лодж. Меня там встретила сторожиха, которая, видимо, меня не знает. Думая, что я приехала снимать квартиру, она дала мне адрес папа и сказала, что я могу написать ему или агенту Фишеру. Поблагодарив ее за любезный прием, я простилась с ней и уехала. Не правда ли, Людвиг, это смешно? – Добавила Лора, разразившись громким смехом. – Кроме того, – продолжала она, – я получила приглашение на сегодняшний вечер к мисс Ньюбери. У нее теперь гостят ее две премилые племянницы, для которых собственно она и устраивает этот вечер. Надеюсь, ты поедешь со мной? – Спросила она мужа.

– Нет, мой дружок, я тебя только провожу и за тобой приеду. У меня есть больные, которых необходимо посетить сегодня же вечером.

– Очень жаль, – ответила Лора, и с этими словами пошла в спальню, раздумывая, какое бы ей надеть платье. Мысленно перебрав все платья, она остановилась на шелковом цвета gгis-peгles. «Если я к своим кружевным рукавам пришью черные бантики оно будет вполне траурное. А где рукава? Кажется, в этом комоде, – сказала она, – сейчас поищу». Но поиски ее были напрасны, как она ни старалась, как она ни рылась, Лора все же ничего не нашла кроме небольшого клока письма, написанного, как она решила, Клариссой к сестре Дженни 28 февраля из Лондона. В письме не только не было подписи, но и обращения; все это было изорвано.

«Я никогда не воображала, чтобы Дженни была так скрытна, – сказала она сама себе. – Как она меня уверяла, что после Нового года не получала писем от Клариссы, а вышло наоборот. Верно, что нельзя ничего скрыть, так как в конце концов все узнается. Ведь даже есть пословица: шила в мешке не утаишь. Так и это».

– Я нашла рукава, сударыня, сказала Сара, войдя в спальню.

– Где вы их нашли?

– В кармане вашего муарового платья.

Тут только Лора вспомнила, что она как-то впопыхах засунула их туда.

«Я это письмо лучше не покажу Людвигу, – подумала Лора, пряча его в карман. – Так пришейте рукава сейчас к этому платью», – сказала она, обратясь к Саре.

Несмотря на все свои недостатки, Сара была отличная горничная. Быстро исполнив приказание своей госпожи, она принесла платье и Лора начала одеваться. В этом платье она была так хороша, что трудно себе представить что-нибудь лучшее. При том же ее чудные каштановые волосы кудрями падали на плечи редкостной белизны.

Сама Лора невольно любовалась собою, смотрясь в зеркало.

– Пожалуйте кушать, – сказала Сара.

– Сейчас иду, иду; попросите барина разлить суп.

Через несколько времени она отправилась в столовую, где с нетерпением ожидал ее Карлтон.

Оставим на некоторое время Карлтонов и перенесемся в изящно убранную гостиную Окбурна, где за столом с газетой в руках сидел сам граф и дочь его Дженни.

– Папа, – вдруг прервала молчание Дженни, – мисс Летвайт, по-вашему, подходяща для нас?

– Почему же нет? – Ответил отец.

– Я нахожу, что она с большими претензиями и кроме того ее манеры мне не по нутру. Третьего дня, например, она меня так толкнула, что я волей-неволей отлетела в сторону.

– Отплатила бы ей тем же.

– Это легче сказать, чем исполнить. Она удивительно надменна. Elle est naturellement portée a traiter le monde de haut en bas, – добавила Дженни по-французски, забыв совсем, что отец терпеть не мог слышать, когда говорят на каком-либо другом языке.

– Как ты сказала? – Возразил он грубо.

– Извините меня, папа, – ответила тихо Дженни, – мисс Летвайт совсем забывает, что в нашем доме она не что иное, как гувернантка.

– Если ты это замечаешь за ней, так скажи.

– О нет, папа, на такие поручения я не согласна. Она сама должна знать, как себя вести в чужом доме.

– Я ничего не нахожу плохого в ее поведении, если бы что-нибудь было, давно бы я ее удалил от Люси. Она очень красивая особа, – добавил граф, вздохнув.

– Вы находите, а мне она далеко не нравится.

– Если она тебе чем-либо не нравится – откажи ей.

– Как гувернантка для Люси она незаменимая

– В таком случае оставь ее, Дженни. Я, главным образом, обращаю внимание на воспитание, а до всего остального мне почти нет дела.

– А скоро ли ты намереваешься позаботиться о Клариссе, – неожиданно спросил граф.

Дженни была так поражена и к тому же так обрадована этим вопросом, что долгое время не могла ответить отцу.

– Вы мне позволяете о ней справиться, – едва дыша, спросила она наконец.

– Если не ты, так я займусь этим.

– О папа, зачем вам беспокоиться, я все устрою.

– Я того мнения, что леди Клариссе Шесней совсем не место быть гувернанткой в незнакомой семье.

– Но ведь, папа, я вам об этом говорила вскоре после смерти дяди Окбурна, но вы меня заставили молчать, сказав, что она сама должна опомниться.

– Однако она этого не сделала. Я вижу теперь, что в этом случае ею руководит гордость.

– Да у Клариссы было всегда желание как… как…

– Как у кого? – Спросил граф.

– Как у Лоры, хотела я сказать, но вспомнив, что вы мне запретили произносить ее имя, я и замялась.

– Лора! Никогда не смей говорить про нее в моем присутствии. Она выбрала себе лучшее, пускай и остается там. Кларисса меньше виновата, поэтому я ей все прощу. Надеюсь ты знаешь, где она теперь живет.

– Нет, папа, я не знаю.

– Как! Ты не знаешь где Кларисса! Ведь она тебе писала!

– Папа, я убеждена, что ее можно найти. По всей вероятности она живет где-нибудь по соседству с Хайд-Парком. Я ей писала письма обычно на имя одного книгопродавца, который может указать мне ее местожительство.

– Хорошо. Поезжай сейчас же и узнай.

– Я буду готова в пять минут.

Граф позвонил и через несколько секунд вошел лакей.

– Запрячь карету для графини, – грубо проговорил граф.

– Не пойти ли мне пешком, папа, я думаю, что это будет удобнее.

– Что за глупости – идти пешком. Поезжай в карете. И что это пришла тебе в голову такая глупая мысль – идти пешком.

– Папа я хотела сделать это, чтобы сохранить инкогнито Клариссы, а раз увидят такой экипаж и лошадей, то все узнают, кто она такая.

– Пускай она оставит место как леди Кларисса Шесней.

– Папа, но ведь сегодня она не будет в состоянии вернуться со мной, не предупредив заранее об этом хозяйку дома. По крайней мере не раньше чем через неделю, она будет у нас.

– Что за вздор ты говоришь; чтобы сегодня же она была у меня! Увидим, кто посмеет ее удержать! Скажи там, кто она, кто я и, что я ее зову к себе.

– Но если она заключила с ними контракт, то никакими судьбами не может покинуть их сегодня и приехать домой. Вообще я постараюсь устроить, но за успех не ручаюсь.

– Одним словом я хочу, чтобы она возвратилась домой! – Сказал граф.

После этого Дженни вышла из гостиной и, надев белую шляпу и черную мантилью, обшитую крепом, направилась в рабочий кабинет, где сидела Люси и мисс Летвайт.

– Ты уезжаешь, Дженни? – Спросила ее Люси, – ведь ты сегодня обещала отвести меня в Ботанический сад.

– Я тебя, дружок мой, сведу туда, но только попозже, – ответила Дженни, гладя ее по головке.

– Леди Дженни, Люси сказала мне, что вы хотите переменить часы прогулок, – спросила мисс Летвайт,

– Да, я думаю, что это будет удобнее, как для вас, так и для нее, тем более, что Люси не переносит жары, – ответила Дженни и вышла из комнаты.

Выйдя на крыльцо, она села в карету – прекрасную карету с гербами на дверцах и с двумя напудренными лакеями па запятках. Быстро промчавшись по широким улицам, карста подкатила к небольшой книжной лавке. Войдя в нее, леди Дженни подошла к продавцу и спросила: не можете ли вы мне сказать, где живет мисс Шесней?

– Шесней? Шесней? – Ответил книгопродавец, как бы припоминая что-то – нет, сударыня, я не знаю никакой мисс Шесней.

– Сюда были адресованы несколько раз письма на имя мисс Шесней, мне кажется, что она сама к вам приходила за ними.

– Ах да, это была мисс Бошан. Действительно, письма были адресованы на имя Шесней, но за ними приходила мисс Бошан.

Бошан!. Загадка была отгадана, и Дженни сама себя спрашивала, как ей раньше не пришло в голову, что Кларисса, естественно, должна была назвать себя вторым именем – Бошан.

– Не можете ли вы мне сказать, где она теперь? – Спросила Дженни.

– Никак нет-с, сударыня, ответил книгопродавец, мисс Бошан была гувернанткой в двух семействах; сначала она жила у мистрис Лортон, а потом у мистрис Вест.

– Не можете ли вы мне описать эту мисс Бошан?

– С удовольствием, – ответил книгопродавец, который сейчас же начал подробно описывать ее, и так верно, что Дженни сражу же узнала свою сестру.

– У меня есть два-три письма к ней и вот уже сколько времени она не идет за ними.

– Не потрудитесь ли вы мне показать их?

– Вот эти письма сударыня.

– Я хочу их взять с собой, – сказала она, видя по почерку, что они ею написаны.

– Если бы я точно знал, что могу вам их отдать, то отчего же вам не взять, а то быть может мисс Бошан их потребует.

– Ведь я писала эти письма, – возразила она, и, распечатав одно из них, Дженни показала ему свою подпись, а затем вынув свою визитную карточку, сказала: «Вы можете вполне убедиться, что я Дженни Шесней».

– Извольте получить все три письма, – ответил он, передавая ей всю корреспонденцию Клариссы.

– Я лучше оставлю одно из них и на конверте напишу наш адрес, а вы потрудитесь передать мисс Бошан по первому ее требованию.

– Очень хорошо-с, сударыня, – согласился книгопродавец, раскланиваясь.

Дженни, в свою очередь, также любезно раскланялась с книгопродавцом и направилась пешком по адресу в один из домов, где Кларисса жила гувернанткой, а кучеру велела шагом следовать за ней.

– Дома мистрис Лортон? – Спросила она швейцара, стоявшего возле крыльца.

– Как прикажете доложить о вас сударыне?

– Мистрис Лортон меня не знает, – ответила Дженни, входя в переднюю. Сняв с себя пальто, она прошла в гостиную, где была встречена самой хозяйкой, которая попросила ее сесть на диван.

– Я приехала к вам, – начала Дженни, – узнать адрес мисс Бошан, которая жила у вас наставницей.

– Я не знаю, где она, – сухо ответила мистрис Лортон. – Мисс Бошан непристойно вела себя в моем доме. Она поощряла в моем сыне ухаживание за ней и когда все это открылось, она моментально покинула мой дом, не предупредив меня об этом заранее. А разве вы ее знаете? – Добавила она.

– Да, мисс Бошан моя сестра, и я приехала к вам, чтобы узнать, где она теперь живет. Я бы никогда не решилась побеспокоить вас, но мне указал на вас один книгопродавец, которого она хорошо знала.

– Я вам уже сказала, что ничего не знаю про нее. Генриета, поди сюда, – обратилась она к входившей молодой девушке, – вот эта особа сестра мисс Бошан. Она приехала к нам, чтобы узнать, где живет мисс Бошан.

– Уйдя от нас, она поступила к мистрис Вест, где также недолго прожила, – сказала Генриета.

– Она рождена быть не гувернанткой, – возразила ’ мистрис Лортон, – мисс Бошан слишком горда.

– Весьма естественная вещь раз она из очень хорошей семьи; ей совершенно случайно пришлось жить своим трудом, – ответила Дженни.

– О, да я знаю, – сказала мистрис Лортон, большинство гувернанток рассказывают вам о своем хорошем происхождении; Генриета, а что рассказывает ваша гувернантка? – Спросила она, обратясь к дочери.

На этот вопрос Генриета громко захохотала.

– Она говорит, что ее тетя… Мама, гости приехали в какой чудной карете, – закричала дочь.

Забыв все свое достоинство, мистрис Лортон поспешила к окну.

– Карета леди Дженни Шесней! – Доложил лакей, входя в гостиную.

– Извините меня, пожалуйста, что я вас побеспокоила, – сказала Дженни, прощаясь с мистрис Лортон, которая едва ответила ей на поклон.

Мистрис Лортон была страшно взволнованна тем, что леди Дженни Шесней приехала к ней с визитом. «Но где же она? – Думала хозяйка, в страшном волнении подходя то к окну, то к двери. – Кто приехал?» – Спросила она швейцара, который только что провожал Дженни в экипаж.

– Никого нет-с сударыня.

– Чья же эта была карета?

– Я доложил леди Шесней, что за ней приехала карета.

От удивления мистрис Лортон даже побледнела. Как! Эта особа была леди Шесней! Нет, это невероятно! И чтобы убедиться, она подошла к окну и посмотрела на улицу. Действительно сестра мисс Бошан сидела в этой чудной карете, причинившей столько волнения хозяйке дома.

– Генриета, что мы наделали? – Сказала мистрис Лортон.

– У нее был вид такой grande dame, мама.

– Леди Дженни Шесней! Что скажет она про нас! – Воскликнула мистрис Лортон, качая головой.

А леди Дженни, выходя от Лортон, думала о Клариссе: бедная ей пришлось, наверно, много перетерпеть от этой особы. Я со своим характером и дня не прожила бы у нее.

Выйдя от мистрис Лортон, Дженни велела ехать к мистрис Вест. Муж ее был негоциант в Сити. Мистрис Вест была женщина образованная, воспитанная, умная, притом весьма добрая, но имела один недостаток – была немного болтлива.

– Мисс Бошан прямо от мистрис Лортон поступила к нам, – начала она, узнав цель приезда Дженни. – Мы все ее очень полюбили и страшно жалеем об ее отъезде, но…,

– Извините меня, пожалуйста, – прервала ее Дженни, – не можете ли вы мне сказать, почему она ушла от Лортон?

– С величайшим удовольствием, – улыбаясь ответила мистрис Вест. – Дело в том, что за ней начал ухаживать сын мистрис Лортон. Мисс Бошан сначала не обращала внимания, но когда дело стало доходить до серьезного, она сказала все мистрис Лортон, а эта, как маменька, конечно стала на сторону сына, а чтобы успокоить гувернантку, предложила ей двойное жалование, на что мисс Бошан конечно не согласилась. Я ей тут же предложила место у себя, она, видимо, с удовольствием его приняла; вот вам и вся причина.

– А сколько прожила у вас?

– Всего шесть месяцев.

– Но почему она ушла от вас?

– Я, право, не смею вам это сказать. Когда она нас покидала, я спросила: «Быть может вы чем-либо недовольны?»

– Нет, наоборот, я здесь так счастлива, что никогда бы не ушла, не будь таких неожиданных обстоятельств, – ответила она мне. Как сейчас помню эти слова: «неожиданные обстоятельства».

– Но куда именно она поехала от вас? – И этого я тоже не знаю. Вообще в ее отъезде есть что-то таинственное. Когда я с ней прощалась и сказала, что желала бы видеть ее опять у себя, она ответила мне, что никуда не намеревается поступать.

– Но на что же и на кого же в таком случае она рассчитывала?

– Мы и сами не знали, на что она будет жить. В конце концов мы решили, что она выходит замуж, хотя этого не было заметно. – Выходит замуж? – Повторила Дженни.

– Уезжая, она была очень весела. Сказала между прочим, что через некоторое время посетит нас. Вы, кажется, что-то очень беспокоитесь о ней.

– Да, действительно, я очень беспокоюсь. Мне необходимо ее разыскать. Я вам скажу, кто это была мисс Бошан; нет причины скрывать это от вас: мой отец хотя очень хорошей фамилии и вообще семьи, но одно время был очень беден.

У него четыре дочери и все взрослые, кроме одной, которой четырнадцать лет.

– Но, следовательно… вы сестра мисс Бошан.

– Да, она моя сестра. Кларисса вдруг решилась быть наставницей; видя тяжелое положение отца, она хотела быть помощницей своей семье. Это было очень честно с ее стороны, но отец этого и слышать не хотел. Но сестра, не обращая ни на кого внимания, покинула наш дом и поступила прямо к Лортонам, рекомендуя себя как мисс Бошан. Я должна вам сказать, что у нее два имени: одно Кларисса, данное ей в честь ее тети, графини Окбурн, а другое Бошан – в честь ее крестного отца.

– Следовательно она не мисс Бошан?

– Она леди Кларисса Шесней.

– Значит, я имею честь говорить с…

– С леди Дженни Шесней, – преспокойно докончила Дженни. – Но когда она жила у вас, то была просто мисс Шесней, а в ее отсутствие отец мой получил большое наследство и вместе с ним титул графа. Вы не можете себе представить, как нам хотелось бы теперь вернуть Клариссу, – добавила Дженни.

– Неужели вы не знаете ее место пребывания, леди?

– Да, не знаю, что с ней и где она; до сегодняшнего дня, я была почти уверена найти ее где-нибудь в окрестностях, а вышло все наоборот.

– Ведь она должна знать, что положение ваше изменилось?

– Я не могу себе представить, чтобы… Но нет, это невозможная вещь! – Воскликнула Дженни, желая отогнать от себя это глупое предположение. – Неужели Кларисса вздумала выкинуть с нами то же что и Лора, – думала Дженни.

– Быть может, она получила место за границей.

– Дай Бог, чтобы это было так. Вы мне позволите оставить у вас мой адрес. В случае, если она зайдет к вам, потрудитесь ей тогда передать эту записку, – сказала Дженни, кладя на стол свою визитную карточку.

Обещав исполнить ее просьбу, мистрис Вест распростилась с Дженни, которая прямо от нее отправилась домой.

Издалека еще Дженни заметила карету возле подъезда их дома. Эта была карета графини Окбурн, приехавшей к графу для переговоров насчет Клариссы, о чем Дженни узнала от Люси.

– Тетя Окбурн давно уже здесь и все время спорит с папа насчет того, как он позволил Клариссе уйти из дому и жить в чужой семье, – сказала Люси, встретив Дженни еще на лестнице.

– Они хотят вернуть Клариссу тогда, когда ее и след простыл, – думала Дженни. – Ты, Люси ступай чем-нибудь займись, – сказала она сестре, а сама направилась в гостиную и нашла графа в большом гневе; он то и дело стучал палкой об пол, а вдовствующая графиня с раскрасневшимися щеками говорила очень громко и колко. Разговор с Клариссы перешел на передачу внаём Шесней-Локса.

Неожиданное появление Дженни положило конец этому спору.

– Ну где же она? – Спросил граф у Дженни.

Ответа не последовало и граф снова повторил: «Ты не привезла ее с собой, Дженни?»

– Нет, папа, я…

– Теперь всякий может меня упрекнуть. Вот ваша тетка приехала сюда с этой целью, – продолжал он, оборачиваясь лицом к старой графине.

– Я вам всегда говорила, что вы ничего не умеете сделать, – сказала графиня, обратясь к графу, – ее следовало запереть, раз она не слушала советов.

– Папа, ее очень трудно найти, – возразила Дженни.

– Как нельзя найти, раз ты знала, где она живет?

– Нет, папа, вы ошибаетесь: ровно год, как я не имела никаких известий от Клариссы.

Трудно описать весь ужас графа. Свое отчаяние он выразил страшным гневом. Тут под руку ему попался несчастный Помпей, на которого все и обрушилось.

– Мне нужна Кларисса, – кричала тетка, – я еду на будущей неделе за границу и хочу ее взять с собою. Как это ты не могла ее разыскать? – обратилась она к Дженни.

– Я совсем не виновата, милая тетя, все мои письма лежат у этого книгопродавца, через которого она получала всю корреспонденцию. Ровно год, как он мне сказал, Кларисса не приходила за письмами.

– Дженни, из твоих слов, я ничего не понимаю, потрудись мне рассказать все сызнова, – сказала старая графиня.

– Извольте, дорогая тетя, – и Дженни начала подробно описывать все, что только знала. Последнее письмо я получила от нее на Новый год, по марке я решила, что оно прислано из Лондона.

В этом письме она просила меня не писать ей до тех пор, пока не получу от нее известия, так как она ехала на морские купания. Письмо это я дала прочесть папа и он…

– И он запретил отвечать Клариссе, – докончил граф, видя, что дочь его замялась.

– Но в марте месяце я… я… один случай навел меня на мысль, что с Клариссой случилось несчастье и я решилась написать ей письмо. Случай этот следующий: я видела сон, который меня очень…

– Что очень? – Воскликнула графиня.

– Обыкновенно, тетя, таким снам я придаю большое значение. Может быть вы назовете это суеверием, но я ничего не могу с собою сделать. Вижу я во сне, что Кларисса очень больна и даже при смерти. Чтобы успокоиться я написала ей письмо, но ответа до сих пор не имею. Тогда я написала ей во второй, в третий раз – ответа все нет. И сегодня вдруг узнаю, что она даже и не брала тех писем.

– А что говорит та семья, у которой она жила? – Спросил граф.

– Они ничего не знают про нее, – ответила Дженни.

После этого разговора графиня, страшно рассерженная, уехала домой, граф в отчаянии лег. на кушетку в своем кабинете, а бедная Дженни осталась в гостиной придумывать, каким образом найти Клариссу.

Вся полиция была поставлена на ноги для розыска Клариссы и, благодаря одному полицейскому, граф узнал, что некая мисс Бошан отправилась в Канаду с одной английской семьей Воган ровно год тому назад. Собрав эти сведения, граф написал туда письмо и, желая немного развеять обстановку в своей семье, устроил у себя танцевальный вечер, на который пригласил всех знакомых.

Люси также участвовала в этом вечере, за что. была очень благодарна своей сестре.

Никогда так весело не проводила она время, как в этот раз. Появившись в гостиной в своем белом креповом платье и с белой гирляндой цветов на голове, она поразила своею красотой всех присутствующих.

Мужчины с удовольствием танцевали с ней.

Дженни, видя, что она просто переходит из рук в руки кавалеров подошла к ней и сказала: «Удивляюсь, как мисс Летвайт позволяет тебе так много танцевать. Ты посмотри на себя; ты ведь красна, как пион? А где мисс Летвайт?» – Спросила Дженни.

– Она, кажется, у папа в комнате набивает ему трубку! По крайней мере я оставила ее там и после этого успела протанцевать четыре контрданса.

– Зачем ты с ней пошла к папе в кабинет?

– Я с ней не ходила, Дженни, она раньше меня была там.

– А ты зачем попала в кабинет?

– А я, знаешь ли, Дженни, шла мимо и, увидев ее там, зашла. Однако, пусти меня скорей, сейчас начнут танцевать и я уже приглашена.

– Ступай, моя милая, только смотри, много не танцуй. Мисс Летвайт действительно сидела в кабинете у графа. В этот вечер она была более чем восхитительна со своим бледно-матовым цветом лица, черными глазами и чудными волосами цвета воронова крыла. Никогда она не казалась графу такой привлекательной, как в данную минуту, и он, стоя возле ее кресла не спускал с нее глаз.

– Разве вам нравится вся эта толпа, этот шум, суета? – Спросил он.

– Нет, граф, всю эту суету я предпочитаю семейному очагу, конечно я говорю про тех счастливцев, которые могут его иметь, – добавила она.

– Ведь это счастье доступно всякому, – возразил граф.

– О, нет! Вы жестоко ошибаетесь, граф, рассуждая таким образом. Вот, например, у меня нет семейного очага и теперь вряд ли когда будет, – проговорила она и тихо заплакала.

– А почему вы думаете, что у вас не будет своего домашнего очага? – Резко спросил граф, от взора которого не ускользнула ни одна ее слеза и ни одно движение.

– Счастье и богатство не всякому достается, – добавил он.

– Вы правы, граф. Но нет ничего хуже, как быть прикованной к своей участи, как я теперь, и, несмотря на все мое старание избавиться от этого, я ничего не могу сделать.

Видно, на роду мне написано век свой промаяться в чужих людях.

– Хотите разделить со мной мою долю? – Спросил ее неожиданно граф.

После этого вопроса мистрис Летвайт долго смотрела на него, желая узнать, смеется ли он над ней, или же говорит совершенно серьезно.

– Мисс Летвайт, – сказал граф, заметив ее испытующий взгляд, и положил без церемонии руку на ее плечо, – я моряк, мне 59 лет, я свободно владею руками, ногами и зрением, никогда не страдал ничем больше, как подагрой, хотите сделаться графиней Окбурн и устроить таким образом свой семейный очаг?

Конечно предложение это было сделано очень странно: подагра и свадьба – эти два слова как-то не вязались друг с другом. Но граф не привык объясняться в любви, а высказал все, что у него было на душе.

– Что же вы на это скажете? – Продолжал он с нетерпеньем.

– Благодарю вас, граф, от всего сердца, – ответила мисс Летвайт, – но это невозможно.

– Невозможно! Почему?

– Это… я… Дочери ваши никогда не допустят этой свадьбы. Они никогда не будут меня признавать вашей женой.

– Мои дочери! – Воскликнул он, – что им за дело до меня? – Я ведь моложе Дженни, – выронила мисс Летвайт, – если я буду вашей женой, между вами и Дженни будут бесконечные неприятности, в чем я почти уверена.

– Лора уже сделала свой выбор, Кларисса где-то странствует, Люси еще совсем ребенок, а что касается Дженни, то она слишком благоразумна, чтобы иметь что-нибудь против этого.

Мисс Летвайт была слишком верных правил, и поэтому не хотела служить яблоком раздора в семье графа. Между прочим ей вспомнилась вся горечь прошлого и будущее предстало во всем своем ужасном виде.

– Пусть будет по-вашему, наконец проговорила она, я постараюсь быть хорошей и верной вашей женой.

– Сказано – сделано! – Радостно воскликнул граф, крепко целуя ее прямо в губы.

В этот самый момент бархатная портьера приподнялась и на пороге показалась взволнованная Дженни.

Увидав перед собою отца, целующего мисс Летвайт, она моментально задернула портьеру.

– Завтра же её не будет в моем доме, – подумала она. – Это ни на что не похоже. И при этой мысли она направилась тихо в гостиную; услышав за собой шаги, Дженни обернулась и увидела отца, выходящего из кабинета. Она пропустила графа, не взглянув на него, и повернула в кабинет.

– Вы здесь, мисс Летвайт? Я вас всюду ищу. Пожалуйста, будьте неотлучно при Люси, – сказала Дженни с гордостью и пошла к гостям.

В гостиной до ее слуха долетели следующие слова мистера Вогана: «Ее зовут мистрис Бошан, к нам она поступила через одно бюро, рекомендующее гувернанток. Она премилая особа. Maman говорит, что без мистрис Бошан ей будет очень плохо».

Услыхав это, Дженни подошла к мистеру Вогану и, взяв его за руку, тихо спросила: «Вы кажется из Канады»?

– Да я из Нижней Канады, живу в самом Монреале.

– Давно вы туда переехали?

– Да, мой отец переведен туда со всем своим полком уже несколько лет тому назад.

– Вы сейчас говорили о мисс Бошан; позвольте мне узнать, у кого она живет?

– Она взята к нам для моей сестры, и живет у нас ровно год. Дженни, почти убежденная, что эта мисс Бошан и есть Кларисса, бесцеремонно взяла мистера Вогана под руку и повела с собой в маленькую гостиную.

– Дело в том, – продолжала Дженни, – что я очень интересуюсь одной мисс Бошан. Одна особа позже под тем же именем поехала за границу, тоже год тому назад, как мы предполагаем, и с тех пор не имеем от нее никаких известий. Мне очень хотелось бы найти ее. Быть может, ваша мисс Бошан и есть та особа, которой я так интересуюсь.

– Позвольте вам описать ее наружность? – Спросил он.

– Ах! Пожалуйста, я вам за это буду весьма благодарна.

– Она совсем молодая особа, очень высокого роста, замечательно стройна, ловка, красавица собою, с белокурыми волосами, большими выразительными глазами; впрочем, что ее описывать – я вам сейчас покажу ее портрет. Вот он, – сказал он, показывая на одну барышню в голубом платье. – Они поразительно похожи друг на друга; мисс Бошан, – добавил он, – одна из самых милейших молодых девушек, которых я когда-либо встречал.

– По вашему описанию, к несчастью, это не та, про которую я говорю. Моя знакомая мисс Бошан, очень похожа вот на этого подростка, – сказала Дженни, – показывая на Люси, – у нее такие же волосы, такие же глаза и такой же цвет лица, а рост ее скорее подходит под мой.

– Мне сказали, – возразил молодой человек, смотря на Люси, что это ваша младшая сестра, леди Люси Шесней. Как она хороша и замечательно грациозна. Но нет, между леди Люси Шесней и нашей мистрис Бошан нет ничего общего, – добавил он.

В это время музыка заиграла мазурку и мистер Воган, доведя Дженни до назначенного ею места, поспешил к своей даме, которая давно уже ожидала его.

К чему все это ведет? – Спрашивал граф Дженни, сидя с нею вдвоем за завтраком на следующий день бала. – К тому, что весь дом поставили вверх дном! Пробыть два, три часа в этой жарище и не получить почти никакого удовольствия, – ворчал он. К тому же со всем этим сопряжена масса совершенно ненужных расходов, что позволительно делать только богатым людям. Если только ты на будущий год вздумаешь устроить что-нибудь подобное вчерашнему вечеру, то я уеду куда-нибудь на это время, – добавил он и, выпив почти залпом свою чашку чаю, вышел из столовой, не замечая того, что завтракал меньше обыкновенного.

Спокойно выслушав воркотню графа, Дженни взяла домовую книгу и начала подводить итог заработанных мисс Летвайт денег. Окончив с этим делом, она обратилась к Помпею и сказала:- Попроси ко мне мисс Летвайт.

– Слушаю-с, ваше сиятельство, – ответил тот и поспешил исполнить приказание хозяйки.

Мисс Летвайт не заставила себя долго ждать. Она гордо вошла в комнату Дженни. Дженни держала себя чересчур уж надменной в отношении мисс Летвайт, которую даже не попросила сесть, а заставила простоять, как горничную.

– Мисс Летвайт, – начала она холодным, но вежливым тоном, – я нахожу, что вы для нас неподходящи и поэтому думаю заменить вас другой особой. Так что вам придется сегодня же уехать.

– Вы говорите уехать! Уехать сегодня же? – Удивленно спросила мисс Летвайт.

– Да сегодня же, – спокойно возразила Дженни.

– Но какая тому причина?

– Лучше не спрашивайте о причине. Вы сами должны ее знать. Мне очень прискорбно, что я так ошиблась в Вас и я крайне сожалею, что поручила вам Люси, – добавила она.

Мисс Летвайт нашла ненужным возражать, боясь скандала, и лишиться от этого навек титула графини Окбурн.

– Вам следует получить, – продолжала Дженни, – 20 ливров за то, что я неожиданно прошу вас покинуть наш дом и кроме того пять ливров в счет жалованья. Надеюсь, что этого для вас достаточно, – сказала она, кладя на стол билет в 25 ливров.

– Мне очень жаль, леди Дженни, что я у вас не в милости; быть может в один прекрасный день вы будете обо мне лучшего мнения.

– Никогда этого не будет. Если вам кто-нибудь нужен, чтобы собрать вещи, потрудитесь позвонить. Мне не хотелось, чтобы перед отъездом вы видели Люси.

– Выгнана!.. Как собака, выгнана из дома? – Повторяла несчастная гувернантка. – Но это переменится и в очень скором времени, – думала она.

Простившись с Дженни, мисс Летвайт вышла из ее комнаты и направилась прямо в кабинет графа.

– Леди Дженни Шесней прогнала меня, – едва слышно проговорила мисс Летвайт.

– Что? – Удивленно спросил граф.

– Я пришла объявить вам, что леди Дженни меня прогнала, – повторила она.

– За что же? – Спросил он, как бы не понимая слов.

– Она мне не объяснила причины, а сказала только, что ей очень хотелось бы, чтобы я удалилась как можно скорее. Я, граф, не хотела покинуть ваш дом, не сказав вам… и… и… если… Не оставив вам моего адреса. Прямо от вас я перееду к отцу.

– Нет, вы не уедете…

– Но я нс согласна оставаться здесь после всего того, что я выслушана от леди Дженни. В вашем доме я жить больше не могу до…

– До тех пор, – прервал ее граф, – пока не войдете в мой дом полнейшей хозяйкой. Пусть будет по-вашему. А когда вы будете готовы?

– Через час. Ведь мне укладывать почти нечего.

– Я не про ваш отъезд спрашиваю, – с живостью возразил граф, – Я вас спрашиваю, когда нам можно будет обвенчаться?

– Обвенчаться?

– Ну да, через неделю можно?

– Через неделю, – это слишком скоро. Ведь одни приготовления к свадьбе займут несколько недель.

– К чему так много времени? Постарайтесь сделать все пораньше.

– Мы еще успеем переговорить обо всем этом, а теперь, граф, возьмите мой адрес, – сказала она, передавая свою визитную карточку.

– Поцелуйте меня на прощанье!

Исполнив его просьбу, мисс Летвайт отправилась в свою комнату, где застала Люси, которая увидав ее, бросилась ей прямо на шею.

– Как вчера было весело. Я до упада танцевала, – начала она, вспомнив вчерашний вечер. – И я вам очень благодарна, что вы мне устроили сегодня отдых, я не в силах заниматься, – добавила она, целуя мисс Летвайт.

– Это не я устроила вам отдых, и ухожу от вас. Ровно через час меня уже не будет здесь.

– Как! Почему? – Воскликнула Люси. – Разве вы больше не будете давать мне уроки?

– Я очень сердита на себя, что сказала это вам, – вполголоса проговорила мисс Летвайт. – Мне следовало бы от вас все скрыть. Будьте так добры убедить леди Дженни, что я вам сказала об этом совершенно случайно.

– Но мисс Летвайт, скажите мне… – Я вам скажу только то, что очень вас любила и буду всегда любить, – проговорила она, крепко поцеловав ее.

– Где леди Дженни? – Спросила Люси у Помпея, встретив его в столовой – Они в маленькой гостиной, ваше сиятельство, – отвечал Помпей.

– Дженни, правда ли это, что мисс Летвайт уходит от нас?

– Да, – спокойно ответила Дженни.

– Почему же? Меня это сердит!

– Молчи, Люси!

– Но скажи, за что ты ей отказала?

– Это не твое дело, с тобой пока я буду заниматься, – сказала она и отправилась к отцу.

Придя к графу, она объявила ему, что отпустила мисс Летвайт.

– Ты слишком строго поступаешь. Впрочем, это твое дело. Скажи мне лучше, как найти нам Клариссу. Я получил сегодня из Канн письмо, где мне сообщают, что эта мисс Бошан не та, про которую я спрашивал.

– Да, папа, я слышала уже это. По правде сказать, я начинаю отчаиваться.

– Это ужасно! – Воскликнул граф. – Ты не надеешься ее найти? Почему? Я отправлюсь в общество гувернанток и спрошу там, на каком основании нам сказали, что Кларисса отправилась в Канаду.

Собравшись идти, он позвал Помпея и тут же распек его за то, что он не мог долго найти шляпу графа.

Не было еще 12 часов, когда мисс Летвайт покинула дом графа навсегда… навсегда в качестве наставницы.

На следующий день граф собрался съездить в Шесней-Локс, чтобы отдать визит Мистеру Джемсу Мардену. Уложив все необходимое для путешествия и, простясь с дочерьми, граф в сопровождении Помпея отправился в карете на станцию Паддингтон. Приехав туда, лорд Окбурн прошел в зал I и II класса, сел у маленького столика и потребовал себе бутылку сельтерской воды. Через некоторое время раздался звонок, извещавший пассажиров о выдаче билетов. Подойдя к кассе и взяв билет, граф вышел на платформу, куда вскоре со страшным шипеньем и пронзительным свистом подошел скорый поезд.

Граф вошел в вагон первого класса и устроился напротив одного морского капитана, с которым по обыкновению разговорился и, встретив в нем приятного собеседника, проболтал всю дорогу, так что совершенно не заметил, как поезд остановился на станции Пембюри, где на платформе стоял сам Джемс Марден; последний, увидев в окно графа, подошел к вагону, чтобы помочь ему выбраться.

– Не беспокойтесь, – сказал ему граф.

– Нет, ничего! Тут вы не скоро добьетесь носильщика; позвольте мне ваш сак, а сами выходите из вагона.

– Очень вам благодарен, – сказал граф, сходя со ступеней вагона. – Здравствуйте, мистер Марден, – продолжал он, протягивая ему руку.

– Здравствуйте, граф, извините меня, что я забыл с вами поздороваться.

– Ах, да все равно!

– Пойдемте, граф, прямо к подъезду; мои лошади ждут нас там, – сказал мистер Марден, сходя с лестницы. – Подавай! – Закричал он кучеру.

Изящная двухместная коляска, запряженная парою чистокровных рысаков, подкатила к подъезду.

– Граф, прошу садиться, – сказал мистер Марден, подсаживая лорда Окбурна в экипаж, и, заняв место рядом с ним, приказал ехать как можно скорей.

Приехав домой, мистер Марден провел графа в кабинет, а сам отправился к жене сообщить, что привез дорогого гостя, для которого необходимо приготовить лучшую комнату. После обеда граф объявил, что ему необходимо отправиться в Пембюри.

– Как? Так скоро! Разве вы у нас не переночуете? – Спросил удивленно мистер Марден.

– Нет, я вам очень благодарен за любезное приглашение, но, к сожалению, не могу воспользоваться им, так как меня ждут дела в Пембюри, – отвечал лорд Окбурн.

Причиной столь быстрого отъезда графа из Шесней-Локса было сильное желание видеть как можно скорей мисс Летвайт.

Простившись с гостеприимными хозяевами, и поблагодарив их за радушный прием, граф сел в плетеный шарабан и в десять минут был уже в доме викария мистера Летвайта.

– Я приехал познакомиться с батюшкой мисс Летвайт, – сказал граф, входя в гостиную.

– Честь имею отрекомендоваться – викарий мистер Летвайт, – ответил человек небольшого роста, протягивая руку графу. – Очень рад. Милости прошу садиться, – добавил он, показывая рукой на мягкий диван, обитый штофной материей.

Через несколько минут вышла сама мисс Летвайт. Поздоровавшись с нею, граф начал вести переговоры насчет свадьбы. После долгих всевозможных комбинаций, они порешили наконец обвенчаться в октябре месяце, так как к этому времени граф должен был поменять квартиру и устроить все, чтобы принять к себе новую хозяйку.

В сентябре начался переезд с одной квартиры на другую. Дженни весь этот месяц провела в хлопотах, устраивая свою квартиру как можно уютнее. Лучшие комнаты и мебель были отданы под кабинет и спальню отца, а из остальных были сделаны гостиная, столовая, спальни Люси и Дженни, будуар Дженни и комната гувернантки; по числу комнат мы видим, что квартира была почти в полтора раза больше прежней. Устроив все как следует, Дженни совсем расхворалась. Дело было в последних числах октября. Вечера становились все холоднее и длиннее. Графа не было дома уже более трех дней. Дженни скучала без отца. Какое-то странное предчувствие тяготило ее. Раз вечером она полулежала в большом вольтеровском кресле в будуаре перед камином. Мисс Сноф, новая наставница Люси, ухаживала за Дженни: накинула ей на плечи большой плед, укутала ее ноги теплым платком и положила их на скамейку и, поставив перед ней столик, подала ей горячего чаю.

– Какой-то господин желает видеть графа, – громко произнесла Юдио, войдя в комнату Дженни.

– Какой господин? – Спросила Дженни.

– Агент мистера Джемса Мардена. Он говорит, что только что из Шесней-Локса и имеет что-то передать графу.

– Передать графу?! Ведь папа в Шесней-Локсе.

– Нет, Дженни, ты ошибаешься, – возразила Люси, – папа не там, если бы он был в Шесней-Локсе, то поехал бы на станцию Паддингтон, а он поехал на станцию Кинг-Гросс.

– Папа мне сам сказал, что едет в Шесней-Локс, – сказала Дженни, – впрочем, Юдио, сходите к кучеру и спросите его, на какую станцию отвез он папа. А этому агенту скажите, что графа нет дома.

Исполнив приказание графини, Юдио вернулась к ней объявить, что Люси была права, сказав, что граф поехал на станцию Кинг-Гросс.

Это известие удивило Дженни. Она никогда не знала, что отец имел дела по этой линии. Но утомление взяло верх и она задремала, но ненадолго. Вдруг послышался звонок, разбудивший ее.

– Неужели гости? – Спросила она, приподымаясь со спинки кресла.

– Не принимайте их, леди Дженни, – поспешно проговорила мисс Сноф. – Ведь вы не в состоянии занимать их.

Услыхав звонок, Люси побежала к лестнице и свесилась через перила, чтобы посмотреть, кто бы это мог приехать так поздно.

– Уйдите сейчас оттуда, – кричала мисс Сноф, на слова которой Люси не обращала внимания.

– Дженни, – воскликнула она, подбегая к сестре, – это приехал папа с мисс Летвайт.

– Ты говоришь глупости Люси, мисс Летв…

– Да, да же, Дженни! По всей вероятности, папа пригласил ее на несколько дней, так как в передней стоит багаж мисс Летвайт.

– Не может этого быть, говорю я тебе, – возразила Дженни.

– А я тебе говорю, что это она. На ней надето прелестное платье из дама, белая шляпа и индийская кашемировая шаль, точь-в-точь как шаль покойной мамы.

– Я опять тебе повторяю Люси, что мисс Летвайт не смеет переступить порога моего дома.

– Граф приехали, – доложил, войдя Вильсон, – они приказали вас спросить, почему никто из ваших сиятельств не вышли встретить его… и… леди Окбурн?

– Что приказал спросить? – Удивилась Дженни.

– «Поди и узнай, где они, и спроси, почему никто из моих дочерей не встретил леди Окбурн?» – Слово в слово повторил Вильсон приказание графа.

– Разве также приехала тетя Окбурн?

– Никак нет-с, ваше сиятельство. С ними пожаловала мисс Летвайт. То есть она была мисс Летвайт, когда жила у вас…

Слова Люси оправдались. «Зачем она приехала? В качестве кого явилась она к нам?» – Думала Дженни. И каково было ее удивление, когда она узнала от Юдио, что граф вчера обвенчался с мисс Летвайт в церкви ее отца, викария мистера Летвайт, и что теперь она приехала в качестве жены ее отца и хозяйки дома.

– Пойду сейчас разузнаю все, – сказала Дженни, направляясь в гостиную, куда за ней последовала Люси, вся в слезах.

– А! Наконец-то вы явились, – сказал граф, ходя взад и вперед по комнате. – Но почему ничего не приготовлено для нашего приезда?

– Потому что я вас не ждала сегодня, – очень тихо проговорила Дженни, поворачиваясь спиной к экс-наставнице.

– А разве вы не получали моего письма?

– Нет, папа, я писем от вас не получала.

– Не получили! Я начну процесс с почтовой дирекцией! – закричал он. – Дети мои, – продолжал он, понизив голос и оборачиваясь к своей жене, – вот ваша новая мать – леди Окбурн. Надеюсь, вы и без письма примете ее, как подобает барышням.

Графиня протянула руку Дженни и проговорила: «Я вас умоляю, леди Дженни, будем друзьями. Уверяю вас, что я не приехала сюда, чтобы оспаривать права дочерей графа и водворить раздор в семье! Полюбите меня!» – Добавила она.

– Вас полюбить! – Повторила Дженни, полюбить змею, которая старается обвиться вокруг нашего тела, чтобы задушить нас, – мелькнуло в ее голове, – нет никогда! – Это вещь невозможная, – закончила она громко.

– Люси! По крайней мере вы, позвольте вас любить так же, как я любила прежде; я всеми силами постараюсь заменить вам мать, – сказала графиня Окбурн, поцеловав крепко-крепко Люси.

Граф, представив леди Окбурн дочерям, тотчас же удалился в свою комнату, чтобы не быть свидетелем всех этих крупных разговоров, которых он ожидал, и расположился на диване, желая отдохнуть с дороги.

– Ваше сиятельство! Комната ваша готова и лампа зажжена, – доложила горничная графине Окбурн, войдя в гостиную.

Какое несчастье! Какой ужас! – думала Дженни, – папа женился, не предупредив меня об этом; и, заплакав горькими слезами, прошла в свою комнату, куда вскоре вошла Юдио с письмом в руках.

– Что это за письмо? – Спросила Дженни.

– Это то самое письмо, которое граф написал вам после своей свадьбы. Помпей забыл опустить в ящик и убедительно просит вас не говорить этого графу.

– Хорошо. Дай мне его сюда, – добавила она, протягивая руку.

Распечатав письмо, она прочла следующее:

Милая Дженни!

Сегодня утром я обвенчался с мисс Летвайт и приеду с ней домой завтра вечером. Пожалуйста, приготовь все для нашего приезда. Напрасно ты была о ней плохого мнения. Это милейшая из женщин, которых я когда-либо встречал. Надеюсь, что, узнав ее получше, ты полюбишь ее. Не забудь, что она моя жена и хозяйка моего дома.

Преданный отец твой

Окбурн!

Прочтя это послание, она смяла его и снова залилась слезами.

Я больше не могу жить с вами, – начала Дженни, оставшись глаз на глаз с отцом, – позвольте мне выбрать какое-либо другое помещение.

– Не говори, Дженни, таких пустяков, – возразил граф, – все пойдет по-старому, если ты только этого захочешь.

– Я не останусь здесь, – едва слышно проговорила Дженни. – Позвольте мне поселиться в Венок-Сюде, в нашем доме, надеюсь, я могу воспользоваться им, тем более, что зима уже на дворе, и вряд ли кто возьмет эту квартиру.

– Если хочешь, проведи зиму в Венок-Сюде. Дело твое, но потом уж не пеняй.

– Позвольте мне, папа, взять с собой и Люси!

– Нет, уж не прогневайтесь, – Люси останется у меня.

Затем, простившись с отцом, Дженни пошла к себе в комнату укладывать свои вещи.

– Юдио, – сказала она, я сегодня переезжаю в Венок-Сюд, в наш дом в Монтикюль. Хотите ехать со мной? Если же вы не согласны жить у меня, то останьтесь при Люси.

– Нет, ваше сиятельство, я лучше с вами поеду.

– Знайте только, Юдио, что у меня будет две прислуги: вы и еще кто-нибудь. Я решила сегодня же ехать. Потрудитесь все убрать.

– О, Дженни, как нам будет весело! – Вскричала Люси, вбегая в комнату старшей сестры, – леди Окбурн прелестная женщина, она мне сейчас сказала, что найдет хорошее место для мисс Сноф, а моим воспитанием займется сама.

– Я уезжаю Люси, – сказала Дженни, – мне бы хотелось… Да мне хотелось бы взять тебя с собой, но папа этого не позволяет.

– Как, ты уезжаешь! Но ведь не навсегда же?

– Навсегда.

– Куда же ты едешь?

– Я переезжаю в Венок-Сюд.

– И ты соглашаешься покинуть отца?

– Да ведь теперь папа не один, – возразила Дженни.

– А я-то останусь одна.

– Надо быть благоразумной, Люси, сегодня мне некогда обдумывать это. Оставь меня одну, иначе я не успею уложиться.

Люси вышла из комнаты и с заплаканными глазами вошла в зал, где возле пианино сидела графиня Окбурн.

– О чем ты плачешь, Люси? – Спросила она.

– Дженни уезжает от нас.

– Дженни уезжает?

– Да она переезжает в Венок-Сюд сегодня же вечером.

– Граф это знает?

– Да, папа знает. Графиня, оставив Люси в зале, пошла к графу.

– Правда ли то, что Дженни хочет нас покинуть? Нельзя ли как-нибудь остановить? – Спросила она мужа.

– Нет, теперь ничего невозможно сделать. Если Дженни что решила, то уж ничем не заставите ее передумать.

– Но… граф…

– Ведь я тебе говорю, что теперь ничего не сделаешь.

После этого графиня решилась пойти в комнату Дженни, где все уже было уложено.

– Леди Дженни, не причиняйте мне такого горя. Клянусь вам: предвидь я это, ни за что бы не вышла замуж за графа.

– Раньше следовало думать об этом, – проговорила Дженни, не смотря на графиню.

– Если бы вы согласились быть хозяйкой в доме, – сказала графиня, – и…

– Нет, благодарю вас за предложение, но позвольте на сей раз нс воспользоваться им.

Граф был совершенно прав, подумала графиня.

– Впрочем, – снова начала она, обратясь к Дженни, – я не теряю надежды подняться в ваших глазах в один прекрасный день, и после этих слов она вышла из комнаты.

Пообедав, Дженни простилась с Люси и мисс Сноф и отправилась с Юдио на свое новое местожительство.

Все эти неприятности слишком подействовали на нервы Дженни, и она совсем разболелась, так что была вынуждена пригласить к себе мистера Джона Грея.

Доктор узнав, что причиной ее болезни была не простуда, а просто нервное расстройство, объявил ей, что ему незачем ездить к ней, так как нет необходимости прописывать лекарства. «Одно время вылечит вас», – прибавил он.

– А что нового в Венок-Сюде? – Спросила Дженни доктора.

– Ничего особенно интересного для вас: одни умерли, другие поженились.

– Как идут дела Карлтона? – Спросила она, желая узнать о нем и о Лоре.

– Практика его с каждым днем все увеличивается. С тех пор как случилось это несчастье с мисс Крав, от моего брата все бросились к нему.

– Все это должно быть неприятно для мистера Стефена Грей.

– Да, неприятность это большая. Но он надеется на то, что в один прекрасный день все выяснится. Да, вы представьте себе, что до сих пор никто не справляется об мисс Крав. Ни муж, ни кто из родных.

– Хотя не совсем хорошо думать так о покойнице, но мне кажется, что она не была замужем, – возразила Дженни.

– Мне тоже иногда приходит эта мысль в голову, а мой брат сердится на меня за это. Я уверена, что она не сама отравилась, к тому же мистер Карлтон видел кого-то на лестнице. Но на следствии он объявил, что это был плод его воображения. Однако мне пора ехать, – сказал он, посмотрев на часы, – я обещался быть у одного больного ровно в 2 часа, а теперь без пяти минут два, – добавил он, вставая.

Простясь с Дженни и пожелав ей скорейшего выздоровления, он уехал, а Дженни осталась совсем одна, погруженная в свои думы.

Общественное мнение в Венок-Сюде обернулось против мистера Стефена Грея; это был факт неоспоримый.

Сразу после следствия по делу мисс Крав мнение сложилось сначала в его пользу; казалось, общество даже стыдилось, что могло хоть на минуту заподозрить его в такой роковой ошибке. Но это продолжалось не более одной или двух недель; затем все переменилось. Одни стали выражать сомнение, другие покачивали головой; то говорили, что очевидно он был виновен в небрежности, то поговаривали даже, что он в этот вечер выпил; и течение против доктора становилось день ото дня быстрее до той минуты, пока, обратившись в быстрый поток, оно грозило поглотить его.

Не было сомнения, что главным виновником этой перемены был мистер Карлтон, это второй несомненный факт. Он не переставал работать в этом направлении, не выдавая себя, он вообще был осторожен и говорил всегда по секрету; но несмотря на его советы, секрет не всегда был Достаточно сберегаем и Греи узнали о его поведении.

Очевидной целью Карлтона было увеличение своей практики, – таково было общее мнение; эта нравственная бедность возбудила негодование Фредерика Грея.

В салоне мистера Стефена Грея на диване сидела бледная, слабого здоровья дама: это была госпожа Стефен Грей.

Она несколько дней тому назад возвратилась с поездки на материк, которую она предприняла с одной из своих сестер, богатой вдовой, с целью поправить свое здоровье, расстроенное после болезни спинного мозга.

Фредерик, сидя подле нее, намеревался рассказать ей все веселое и грустное, случившееся во время ее отсутствия. Понятно, трагедия Дворцовой улицы и ее последствия для Стефена Грея, составляли главную тему разговора. Она была в высшей степени возбуждена, слушая своего сына. Вдруг она встала, и, прямо смотря на него, сказала: «Я не понимаю, Фредерик, твой отец разве прибавил опий к микстуре?»

– Синильную кислоту, maman.

– Синильную кислоту! Почему же я предполагала опий? Вероятно, думая об успокаивающей микстуре. Наконец, прибавил ли твой отец синильную кислоту или нет?

– Милая maman, разве я тебе не говорил, что нет? В ту минуту я был около него; я видел, как каждая капля падала в лекарство. Там было столько же синильной кислоты, сколько в стакане воды, стоящем около вас.

– Милое дитя, я не говорю иначе. Я была бы слишком удивлена, узнав, что твой отец может быть настолько небрежен, чтобы совершить подобный поступок. Я бы хотела знать только одно: чем объяснить себе тот факт, что несмотря на твое показание, на показание твоего дяди, на долголетнюю практику твоего отца и оправдательный приговор суда, чем объяснить, что в Венок-Сюде сохранили такие предубеждения против него?

– Дело в том, что не все сумасшедшие, – ответил Фредерик. – Я не думаю, чтобы здесь нашлось десять человек, которые согласились бы пригласить теперь отца; это выводит из себя дядю Джона.

– Он вероятно, завален работой, – заметила мистрис Грей.

– Он совсем измучился. Но из наших клиентов многие перешли к мистеру Карлтону, нашему врагу. Это он возбуждает их против отца и делает это скрытно. «Крайне сожалею, что призван на место г-на Грея, – говорит он. – Никто не уважает его более меня и я глубоко оплакиваю это грустное недоразумение. Я не думаю, чтобы оно могло повториться, но если дело идет о жизни самых дорогих нам существ, о наших женах, о наших детях»…

Мистрис Грей не могла не улыбнуться, – так точно Фредерик подражал Карлтону.

– Откуда ты знаешь, что он все это говорит? – Спросила она.

– Масса людей может подвердить это, maman, и к тому же он очень хорошо видит здесь свою выгоду.

– Но с какою целью действует он таким образом?

– Конечно, чтобы отбить у нас наших клиентов; теперь, когда он женат на дочери графа, он не может жить так скромно, как прежде. Я, помнишь, писал тебе о побеге его с Лорой Шесней. С ними случились в дороге различные приключения: их карету опрокинуло прямо в грязь и Лора потеряла в ней один из своих башмаков. Теперь она леди Лора; она была ею и тогда, но не знала об этом. Говорят, мистер Карлтон знал об этом тогда. Они обвенчались в Гретгрине или что-то в этом роде, а вторично – по возвращении в Венок-Сюд. Ах! Если бы ты видела церковь св.

Марка в тот день, – она была переполнена народом. – Полагаю, что и ты был там, – заметила мистрис Грей.

Фредерик продолжал: «Карлтон был бледен, как полотно и не переставал оглядываться, как будто ожидая какого-нибудь приключения. Злые люди всегда трусят. Кстати леди Дженни возвратилась в Монтикюль».

– Знаешь ли, дитя мое, ты, по-моему, слишком строго судишь мистера Карлтона! Конечно, нехорошо увозить молодую девушку, но это не наше дело; мистер Карлтон не вправе восстанавливать всех против твоего отца, – если в самом деле он это делает, но все же это не дает тебе права называть его дурным человеком.

– Да, но это не все, – сказал Фредерик, – мама, я ненавижу Карлтона. Что же касается моей строгости к нему, то единственное мое желание… Да, я строг по одной причине.

– Фредерик!

Юноша встал наполовину, так что голова его была на уровне головы матери и, понизив голос, пробормотал:

– Я полагаю, что это мистер Карлтон влил яд в лекарство.

Мистрис Грей, испуганная смелостью Фредерика, дрожа от страха и от гнева, была только в состоянии упорно посмотреть на него.

– Слушайте, – продолжал он возбужденно, – лекарство вышло из нашего дома чистым, я в этом уверен, и в таком же виде было доставлено больной; каким же образом Карлтон, взявший лекарство при своем посещении больной, нашел, что оно пахнет синильной кислотой? Это вещь невозможная, или мы должны тут допустить участие волшебной силы!

Мистрис Грей знала, насколько сын ее любит таинственное, но никогда еще она не видела его таким возбужденным. Она хотела закрыть ему рукою рот, чтобы помешать говорить.

– Нет, нет, мама, это напрасно; я должен говорить. Я заподозрил Карлтона в ту же самую ночь. Узнав о смерти больной, дядя Джон и я, мы побежали на Дворцовую улицу, Карлтон был в комнате, рассказывая о случившемся и о том, как он был замешан в приключениях этого вечера, говоря, что он понюхал лекарство, когда ему передали, что он поехал к г-ну Стефену Грею, чтобы осведомиться, не сделал ли он ошибки, что затем отправился к себе, чтобы приготовить другое, но что ему не удалось придти вовремя. В самом деле, он говорил уверенно и бегло и дядя Джон и мистер Лисетт поверили ему, как словам Евангелия. В голове у меня промелькнула мысль, что он говорит неправду. Он говорил слишком бегло, слишком непринужденно. Он точно рассказывал сказку, выученную наизусть; тогда я говорю тебе, это убеждение, что он один виноват, укоренилось во мне.

– Ты так пугаешь меня, что я могу заболеть, – сказала мистрис Грей, вздохнув. – Подумал ли ты об ужасных последствиях, которые могло бы повлечь за собою подобное обвинение против Карлтона, если бы ты повторил его перед кем-нибудь другим?

– Я не намерен говорить об этом; но, дорогая мама, я не могу не говорить этого тебе; меня эта мысль гнетет с той самой ночи. Я не решился сказать этого ни отцу, ни дяди Джону. Они бы, пожалуй, стали насмехаться над моими странными идеями. Но ты, ты знаешь, сколько раз ты была поражена верностью моих суждений, и ты говорила мне тогда, что это у меня дар Божий. Что поведение Карлтона в эту ночь не было чистосердечно, в этом я убежден: ни глаза его, ни язык не говорили правду. Он заметил мою недоверчивость и хотел удалить меня из комнаты. Собственно говоря именно это обстоятельство и возбудило сначала мое подозрение, которое потом укрепилось его поведением во время следствия: постоянно один и тот же рассказ, быстрый, точно выученный наизусть.

Он, казалось, знал все это дело до мельчайших подробностей. Судья похвалил его за краткость и вразумительность, которые он вложил в свои показания; но я, я читал слово «ложь», написанное на каждой фразе его.

– Отвечай на мой вопрос, Фредерик, – откуда в тебе предубеждение против Карлтона?

– Но я не был предубежден против него до той ночи, клянусь тебе в этом, мама; ни тогда, когда я входил в ту комнату, где лежала мертвой эта несчастная дама, ни раньше я не был предубежден против него. Я даже был рад его приезду в Венок-Сюд, находя, что практика становилась слишком обширной для отца, дяди Джона и Витакера, слишком утомляя их.

И только, слушая разговор об этом лекарстве я проникся внутренним убеждением, что он говорил неправду, что он лгал и что он гораздо подробнее был посвящен в это дело, чем говорил.

– Я бы назвала это внутренним голосом, если бы дело не было так страшно серьезно, – сказала мистрис Грей. – Я бы советовала тебе не увлекаться, придерживаться здравого смысла и не поддаваться твоему «внутреннему убеждению», неверному, сумасбродному. Разве эта молодая дама не была совершенно чужая для Карлтона?

– Надеюсь, она была чужая так же для него, как и для меня.

– Очень хорошо. Но тогда с какой целью убил ее Карлтон? Самый злейший человек в мире не отравит своего ближнего только ради своего каприза, а Карлтон человек образованный, человек утонченный, так сказать и, насколько я могу судить, потому что я видела его не более двух-трех раз перед отъездом из Венаска, – милый, приятный человек. Следовательно, предполагая на минуту справедливость твоих воззрений, по какому мотиву действовал он таким образом?

Фредерик Грей провел рукою по лбу. Вопрос был затруднительный; на самом деле именно этот пункт постоянно тревожил его.

– Юдио Форт, вдова Гульд, сам г-н Стефен – все утверждали, что эта дама при приезде в Венок-Сюд знала Карлтона так же, как мистера Стефена Грея. Я не отрицаю, что это обстоятельство затрудняет дело и что дело это темное, – признался он наконец, – это меня временами до того смущает, что я лишаюсь сна и начинаю думать, что неверно сужу о мистере Карлтоне.

Я и себя спрашиваю, что он мог здесь выиграть и отвечаю себе: «Ничего». Хотя, собственно говоря, он пользуется теперешним предубеждением больных против отца, и без этого обстоятельства наши клиенты не переходили бы к нему.

– О Фредерик, какой стыд!

– Милая мама, мне больно, что огорчил тебя, говоря таким образом. Уверяю тебя, я провел не одну бессонную ночь, обсуждая это дело со всех сторон. Я хорошо вижу, что желание занять место отца, не могло быть главной причиной поступка мистера Карлтона, потому что он мог предполагать, что лекарство будет приготовлено мною или мистером Витакером и отец в этом случае был бы не причастен к делу. Ты расстроена мама, хорошо я буду стараться не питать более этих подозрений относительно Карлтона. В конце концов, виновником может быть тот человек, которого он видел спрятанным на лестнице.

– Какой человек? Какая лестница? – Сказала удивленная мистрис Грей.

– Когда Карлтон уходил из комнаты больной дамы в эту ночь, он видел… А! Вот отец, – вскричал юноша, прервав вдруг разговор, – не говори ему ни одного слова из того, что я тебе сказал, хорошо, милая мама?

Мистер Стефен Грей вошел; его лицо, обычно такое приветливое, было сегодня грустно и задумчиво. Он бросился в кресло, что было у него признаком сильного утомления.

– Ты кажется утомлен, Стефен?

– Утомлен до смерти, – ответил он, – утомлен всем. Мы должны оставить Венок-Сюд.

– Оставить Венок-Сюд, – повторила жена, между тем как Фредерик, стоявший у окна, быстро повернулся и посмотрел на отца.

Надо уехать, Мэри, мы должны уехать туда, где не скажут, что Стефен Грей по ошибке подмешал яд в лекарство. Это с каждым днем становится невыносимее и Джон донельзя устал от всего этого. Не удивляйся, так он работает, как лошадь. Минуту тому назад он возвратился домой измученный, усталый, его ожидали три человека, из которых каждый непременно хотел увезти его с собою первый.

«Я буквально не в состоянии выходить, – сказал он. – В течение вот уже семи часов я не оставлял постели больного, и мои силы истощены. Меня может заменить мистер Стефен Грей». Но нет, ни один из них не хотел мистера Стефена. Мистер Джон и никто другой! Таково было их желание. Джон покорился, как ни устал. Это не может долго продолжаться.

– Ты прав, это невозможно, – сказала мистрис Стефен Грей. – Это поразительно! Откуда это предубеждение?

– Об этом я вчера беседовал с Джоном и открыл ему проект, о котором давно думаю. Нам надо расстаться. Джон возьмет себе товарища, который будет лучше принят в Венок-Сюде, чем я теперь, а я попытаю счастья в другом месте. Если для меня пребывание здесь более невыносимо, то нет причины вовлекать Джона в мое несчастье, а я уверен, что останься я здесь, практика уйдет от него.

Мистрис Грей была близка к обмороку от одной мысли оставить этот дом, где она прожила столько лет! «Куда мы уедем?» – Вскричала она в волнении.

– Я не знаю: самое лучшее было бы, может быть, в Лондон. Там никто не знает своего соседа и никому не будет известно, что я несчастный доктор, явился из Венок-Сюда.

– Ах, это большое несчастье, обрушившееся на нас, – пробормотала она.

– И к тому же незаслуженное, – возразил Стефен Грей, – но это и есть мое главное утешение. Богу одному известно, насколько я невинен в этом несчастном деле; я надеюсь, что он даст мне средства к жизни там, где я поселюсь. Наконец, возможно, что все переменится в нашу пользу.

– Кто же тот человек, которого Карлтон видел на лестнице? – Спросила после минутного молчания мистрис Грей, мысли которой вопреки ее желанию возвращались к тому, что говорил ей Фредерик.

Тот, услыхав вопрос, посмотрел на свою мать, – как будто боясь, чтобы она не обманула его доверия.

– Никто не может этого сказать; с тех пор Карлтон стал думать, что он ошибся, что лунный свет причиной этому. Но нет ни малейшего сомнения, что кто-нибудь спрятался там, и я, и Джон не перестанем требовать от полиции принятия всех мер для розысков; это он совершил преступление. – Ты думаешь – воскликнула мистрис Грей, охваченная ужасом.

– Я в этом уверен; ни один разумный человек не может сомневаться в этом, потому что немыслимо принять это глупое предположение о том, что я ошибся в приготовлении лекарства. Единственно, чего я не понимаю – это, что Карлтон чувствовал яд при доставке лекарства. Нет сомнения, что он ошибается, потому что немыслимо, чтобы он слышал запах там, где его не было.

– Все это проникнуто тайной во всех своих подробностях.

– Да, все темно от начала до конца, но невольно приходишь к заключению (судья первый вывел его), что этот человек был мужем несчастной дамы, что он спрятался на лестнице, чтобы убить ее. Если в этом заключается истина, мы можем надеяться, что она когда-нибудь откроется, потому что рано или поздно преступления выходят наружу.

При этих словах мистер Стефен Грей вышел из комнаты, мистрис Грей встала и подошла к сыну.

– Милое дитя, ты слышал, что сказал твой отец? Возможно ли, чтобы ты мог заподозрить кого-нибудь другого кроме этой таинственной личности?

Юноша взял за руку свою мать и, глядя ей прямо в лицо своим твердым взглядом, сказал: «Дорогая мама, все это, давит меня до смерти; я не сомневаюсь, что какой-нибудь негодяй участвует в этом деле. Нет, я в этом уверен и вероятно не с хорошей целью, тем не менее я не могу прогнать впечатления лживости от рассказа Карлтона: здесь есть подкуп, знаете ли!

– Подкуп! – Повторила мистрис Грей, не понимая значения слова.

– Если Карлтон не совершил преступления сам, – он сделал этого человека своим сообщником. Дорогая мама, не отымай у меня своих рук в досаде; я не могу прогнать этой мысли из головы. Карлтон, быть может, не главный преступник, но я уверен, как в самом себе, что он к этому делу стоит ближе, чем говорит.

Мистрис Грей задрожала при этих словах своего сына, ужаснувшись возможных последствий, если бы их услыхал кто-нибудь кроме нее.

– Фредерик, вот еще одна из твоих страшных идей. Будь спокоен, будь спокоен!

Дженни Шесней утомленно полулежала в кресле. После недавно перенесенных тяжелых потрясений спасительная реакция возвратила ей здоровье и спокойствие духа. Она вдруг услыхала шум голосов, возвестивший о приходе гостя; дверь залы отворилась: это была Лора Карлтон.

– Надеюсь, Дженни, я могу войти?

Она говорила полушуткой-полуукором, смотря Дженни прямо в лицо. Глаза ее блистали, щеки покрылись румянцем, па ней было изящное шелковое платье отделанное сборчатыми воланами и кружевная шляпа с перьями. Она взяла руку Дженни.

– Счастлива ли ты, Лора?

– О, да, очень счастлива, – ответила она. – Но я хотела бы помириться со всеми. Папа очень упрям, когда сердит, я это хорошо знаю; однако это не может продолжаться долго. И ты, Дженни! – Быть здесь в продолжение двух недель и не подавать о себе никакой вести.

– Я была больна, – сказала Дженни.

– О, я в это не верю. Я полагаю, папа запретил тебе бывать у меня или принимать меня у себя.

– Нет, ты ошибаешься. Но, раз навсегда надо объясниться, Лора, так как ты здесь. Это даст нам обеим возможность избегнуть неприятностей, а может быть, и горя. Что касается меня, то объявляю тебе, что мне бывать у тебя невозможно. Я с удовольствием буду принимать тебя у себя, и буду рада видеть тебя каждый раз, когда ты этого захочешь. Но я не могу согласиться принимать мистера Карлтона.

– Почему ты не станешь приходить ко мне?

– Потому, что это дом мистера Карлтона. Я предпочитаю не встречать его ни там, ни где бы то ни было.

Лора казалась оскорбленной.

– Предубеждения всех вас против него будут ли вечными?

– Я не могу сказать тебе, но мои предубеждения сегодня так же сильны, как и всегда. Я его никогда не любила. Лора, а его поведение в отношении тебя не уменьшило этого отвращения. Я бы не могла решиться положить мою руку в его руку; ты видишь, что лучше нам и не встречаться.

Я чувствую, что никогда не полюблю его. Кроме того, я полагаю, что чувства отца заслуживают некоторого снисхождения. Я тебя ни в чем не упрекаю, Лора: но не требуй у меня той же милости для Карлтона.

– Ты говоришь о снисхождении к чувствам нашего отца, Дженни. Я не думаю, чтобы он руководился тем же снисхождением к тебе. Что он сделал? Он женился на женщине, которая стоит ниже всех нас. Если унизительно выходить замуж за доктора для Лоры Шесней, в то время, когда за нею нет никакого материального обеспечения, я спрашиваю, что надо думать' о графе Окбурн, английском пэре, опустившемся до учительницы своей дочери?

Дженни ничего не ответила. Лора была довольна логична в своем рассуждении, хотя она, казалось, забыла то, что обязана послушанием своему отцу, от которого отказалась.

– Ты была вполне предана ему, Дженни, смотри, как он отплатил тебе – довел тебя до того, что ты должна была оставить его дом; он удалил тебя оттуда так же безжалостно, как сделал бы это с любой собакой! Дженни, не прерывай меня, я скажу все, что у меня на душе. Что мы для него, ты и я, с тех пор, как он женился во второй раз?

– Ты ошибаешься, Лора, – ответила Дженни в волнении, – я уехала по моему личному желанию, несмотря на его усилия удержать меня. Он… но я… я… мне тяжело говорить об этом. Я не защищаю его женитьбу, но он не первый мужчина, который увлекся коварной женщиной.

– Он жестокий человек, – сказала настойчиво Лора, приходя чуть ли не в ярость, – он холоден, как гроб. Почему не простил он Клариссу?

– Кларисса… но он ведь простил ее.

– В самом деле? – Сказала удивленно Лора, – но она не дома. Я уверена, что она не там.

Дженни тихо сказала: «Мы не можем отыскать ее».

– Нельзя отыскать Клариссу! Что ты хочешь этим сказать?

– Очень просто, то, что я сказала: мы не можем отыскать ее. Я осведомлялась в двух местах (потому, что она переменяла там место два раза, но не оставалась долго). С того времени, как она оставила свое последнее место, прошел год, нам не удается найти ее след. Мы можем сделать только предположение, что она живет в каком-нибудь семействе на континенте или за океаном.

Отец справлялся во всех портах, но напрасно; в паспортных листах ее нигде не оказалось, хотя мы и мало рассчитывали па это, потому что она, вероятно, была записана наставницей.

Одним словом мы принимали всевозможные меры; полиция делала розыски со своей стороны и никакой вести. Я не в состоянии выразить тебе, Лора, до чего это делает меня несчастной, и отец, несмотря на отсутствие чувства любви, в котором ты его упрекаешь, от этого так же страдает как и я.

– Я никогда не слыхала ничего подобного! Его не трудно было обмануть!

Дженни почувствовала краску в лице и не поднимала глаз. Горячность, с которою она готова была всегда поддерживать своего отца, был ли он прав или виноват, теперь утихла в ее наболевшем сердце.

– Что это за женщина? – Спросила Лора.

– Что за вопрос, Лора? – Сказала Дженни тоном, показывавшим насколько этот разговор был ей неприятен, – отец женился на ней, этого достаточно.

– Почему ты не взяла с собою Люси?

– Он этого не хотел.

– И ты думаешь жить таким образом в этом доме одна?

– С кем же я буду жить? Я так же могу занимать этот дом, как другой жилец. Я не могу найти ничего более подходящего и не жалуюсь. – Но ведь это будет такая уединенная жизнь!

Дженни молчала. Увы, она хорошо сознавала уединение своей будущей жизни, но решилась переносить его.

– Какую годовую пенсию дает тебе отец?

– Пятьсот ливров в год.

– Пятьсот ливров для леди Шесней, – сказала Лора, глаза которой горели, – этого недостаточно, Дженни!

– Этого достаточно, чтобы жить удобно и прилично и позволь мне, Лора высказать тебе одно желание, это, чтобы ты всегда могла уравнять свои доходы с расходами, – прибавила она с видом нежной дружбы.

Лора покраснела. Гордясь своим новым положением, как дочери графа Окбурна, ее единственным желанием было придать своей жизни тон, соответствующий известному сану. Но так как Карлтон-отец отказался развязывать свой кошель, она должна была довольствоваться тем, что муж ее зарабатывал своей профессией.

Тот намекнул своей жене, что она должна стать экономнее: несмотря на это не проходило часа в течение дня, чтобы Лора не пожелала какую-нибудь из тех многочисленных безделушек, которые доступны только людям богатым; с тех пор как она получила титул, ее гордость конечно же не уменьшилась!

– Стыдно, что папа не назначает мне пенсии, теперь, когда он владеет богатствами Шесней, или что он не дал моему мужу сумму в качестве моего приданого, – возмутилась Лора язвительным тоном. – Я уверена, Карлтон очень хорошо сознает эту несправедливость, хотя не говорит мне об этом ни слова.

– Несправедливость! – Закричала Дженни.

– Да, это несправедливо, ужасно несправедливо. Чем я его обидела? Не тем ли, что вышла замуж без его согласия? Ну, а он сам, – вскричала Лора, не находя слов от сильного удивления. – Не найти Клариссы!

Она забросала Дженни вопросами и заставила ее рассказать подробно все частные случаи этого странного приключения, которым она с трудом верила.

– Ты говоришь, сведения ваши о Клариссе прекратились с июня истекшего года; значит в июне кончился год? – Повторяла Лора. – Но, Дженни, ты почти в это время получала от нее письма?

– Я получила одно письмо, но из него я не могла узнать, где она находилась. Это то письмо, которое прибыло в этот Новый год.

– Это не последнее письмо, которое ты от нее получила?

– Нет, это последнее письмо и есть. С того времени я написала ей три письма, которых она не получала и которые я нашла у книгопродавца. Припоминаешь ли ты тот странный сон, который снился мне о Клариссе, о котором я тебе рассказывала? – Страшный сон.

– Да, помнится, но ты мне его не рассказывала. Правда, ты мне как-то говорила о каком-то неприятном сне, но ты отказалась передать его, боясь моих насмешек.

– Да, – сказала Дженни, – это было в марте, сон этот очень встревожил меня, и я говорила тебе, что несколько раз писала Клариссе, в надежде получить от нее какую-нибудь весть, – это те письма, о которых я сейчас говорила тебе. Этот сон в своих мельчайших подробностях так же свеж в моей памяти теперь, как в первый день и есть минуты, в которые я бываю настолько суеверна, что не могу освободиться от мысли, что сон этот говорил мне о судьбе Клариссы?

Мне кажется, я знаю, что мы ее никогда не увидим… живою.

– Но почему ты не хочешь рассказать мне этот сон? – Сказала Лора с легкой насмешкой.

– Нет, – пробормотала Дженни, – это невозможно; тебе меньше, чем кому бы то ни было.

Лора задумалась: «Почему мне меньше, чем кому бы то ни было?»

– Потому что… потому что в этом сне в судьбе Клариссы играет роль и ужасную роль… но я, кажется, с ума схожу, – сказала вдруг Дженни. – Я не скажу ни слова более, Лора.

Лора не беспокоилась. Она всегда смеялась над снами своей сестры, то же повторилось и сегодня.

Дженни Шесней видела в своей жизни два или три очень странных сна, которые впоследствии осуществились. Один из них предшествовал смерти ее матери; быть может это было только странное стечение обстоятельств, однако Дженни, хотя не суеверная, была очень поражена и никогда не могла вполне освободиться от впечатления, которое оставил в ней этот сон. Она однако старалась похоронить это чувство на дне души, как это часто делают со всем другим, исходящим из воображения.

Но из всех снов ни один не оставил в ней такого страшного, сильного чувства ужаса – ужаса действительности – как тот, в котором участвовала ее сестра Кларисса.

– Мне не верится, Дженни, что ты за все это время не получала никаких известий от Клариссы с самого Нового года, – продолжала Лора.

Дженни подняла глаза: «Но ведь это правда».

– Зачем, с какой целью утверждать это, Дженни! – Сказала Лора язвительно, – ты очень хорошо знаешь, что получила за это время по крайней мере одно письмо и даже письмо сердечное, дружеское.

– Не знаю, что тебе приходит в голову, – сказала крайне удивленная Дженни, – но я слишком хорошо помню, что не имела от Клариссы ни одного слова за все время после Нового года.

Лора открыла свой кошелек – прекрасный портмоне, подарок Карлтона – и вынула оттуда лоскуток бумаги, составлявший, вероятно, часть письма.

– Смотри, Дженни, ты знаешь почерк Клариссы, не правда ли? Ее ли это почерк, или нет? Я эту бумажку положила к себе в кошелек и взяла сегодня с собою, чтобы показать ее тебе.

– О, да! Это почерк Клариссы, – сказала Дженни, взяв бумагу.

Это были верхние строки первой страницы письма, писанного в Лондоне от 25 февраля и начиналось так:

«Дорогой друг, я хочу сделать Вам одно предложение и…» здесь бумага была разорвана. На другой стороне был конец письма, которое казалось было очень коротко «… Без отлагательства. Навсегда Ваша Кларисса».

Дженни Шесней взвешивала каждое слово. Она в особенности остановилась на числе. Но никогда это письмо не бывало в ее руках и она сказала это своей сестре.

– Глупости, – возразила Лора. – Кому же оно могло быть адресовано, кроме тебя? Кларисса никогда не писала никому, исключая тебя, со времени ее отъезда.

– Но каким образом это письмо находится в твоих руках? – Спросила Дженни.

– Я его нашла у себя среди моих вещей.

– Невозможно, – сказала Дженни. – Я сама привела в порядок твои вещи и сложила их. Ничего похожего на этот кусок бумаги там не было.

– Я повторяю тебе, Дженни, эта бумажка была в моем сундуке; несколько времени тому назад мне казалось, что я потеряла мои кружевные рукавчики; я была страшно сердита на мою горничную и разбросала в беспорядке все, бывшее в ящике, в который я их обыкновенно прячу и, укладывая все на место, нашла эту бумажку. Что она привезена из дому с моими вещами, не подлежит сомнению, потому что из сундуков я их переложила прямо туда, в ящик. Бумажка, вероятно, оставалась там все время; она наверное проскользнула под бумагу, которой выстлан ящик.

– Для меня это непонятно, – сказала Дженни. Я уверена, что никогда не получала этого письма, с другой стороны, ты права, говоря, что Кларисса не писала никому кроме меня. Но в ее письмах никогда не было подобных фраз; это скорее слог письма жены к мужу.

– Это излияние души поразило и меня, – сказала Лора, Я подумала, что она совсем без ума от нас! Кларисса слишком тактична для того, чтобы высказывать такие откровенные выражения нежности.

Это непостижимо, как и все остальное, это полно таинственности. Не дашь ли ты мне этот лоскуток бумаги, Лора?

– Да, ты можешь оставить его у себя и делать с ним все, что хочешь. Я надеюсь, мы скоро услышим о ней. Ведь неприлично для леди Шесней зарабатывать свой кусок хлеба уроками! Она, быть может, не знает о перемене нашего положения… Кстати, Дженни, знаешь ли ты, что я встретила отца в Пембюри?

– Нет.

– Да, я его встретила. Я была с визитом у полковника и мистрис Марден: прекрасные люди…, но ты знаешь их… Я и мистрис Марден, мы были в шарабане и встретили папа в фаэтоне мистера Джемса. Я так взволновалась и перепугалась, что чуть голову не потеряла. Я взяла вожжи и погнала пони галопом, а назавтра мы узнали, что папа уехал.

– Разве ты уходишь? – Спросила Дженни, видя что Лора встает.

– Да, пора. Но скоро приду опять, потому что не сказала тебе и половины того, что хотела, а у меня еще масса вопросов для тебя. До свидания, Дженни, проводи меня до ворот.

– Мне не совсем здоровится и я боюсь выходить.

– Ну вот, это только фантазия. Маленькая прогулка при этом прекрасном солнечном закате может принести тебе только пользу.

Дженни дала себе уговорить. Она оделась и проводила свою сестру до ворот.

Это был прекрасный осенний вечер, солнечные лучи пробивались сквозь чащу листьев. Дженни чувствовала себя бодрою и не спешила входить в комнату.

Лора, спускаясь с косогора, встретила своего мужа.

– Ты шел мне навстречу, Луи? – Сказала она ему.

– Не специально, – ответил он, смеясь, – сознаюсь тебе, что я не чувствую себя сегодня довольно храбрым, чтобы находиться в местности, обитаемой моим врагом, леди Дженни. Ну что ж, бурное ли было свидание?

– Нет, напротив, прекрасное! Хотя Дженни не может служить образцом нежности, она просила меня навещать ее каждый раз, когда мне это будет приятно. Только…

– Только?

– Ты не сможешь сопровождать меня, и она не будет бывать у нас.

– Тогда, – сказал со злостью Карлтон, – ей надо платить тем же и не бывать у нее.

– О, я еще не знаю, я посмотрю, – ответила небрежно Лора. Я временами буду захаживать к ней и она не замедлит сделать тоже в отношении к нам. Ты пойдешь со мною домой, Луи?

– Невозможно, моя дорогая. Я должен быть у больного.

– Да?

– Жена фермера. Ты ее не знаешь; она очень больна.

Они разошлись в разные стороны. Лора домой, Карлтон направился к горке.

Через несколько минут он увидел кого-то, идущего к нему навстречу, и скоро узнал молодого Фредерика, у которого был сильно встревоженный вид.

Вот, что случилось.

В день св. Михаила некий мистер Срепп со своей женой поселились в маленькой ферме за Монтикюлем. Через некоторое время жена захворала и позвали Карлтона. Фермер никогда не слыхал разговора о достоинствах разных докторов города, – Карлтон жил ближе всех и это была единственная причина, по которой его призвали.

И так Карлтон стал посещать больную; но так как болезнь фермерши вдруг обрела острый характер, он попросил, чтобы пригласили для консультации другого доктора, причем предложил Джона Грея.

Фермер, следовательно, отправился к Греям, чтобы просить мистера Джона придти завтра рано утром. Джона не было дома; но так как дома был мистер Стефен, а фермер не знал о предубеждении против него, которое ходило в городе, он пригласил его придти вместо брата.

Карлтон чрезвычайно пораженный этой встречей, не сказал ни слова в его присутствии, но дождался его ухода, чтобы рассказать обо всем фермеру.

Это случилось в тот же день, когда Лора посетила свою сестру. В эту минуту Карлтон возвращался на ферму, не зная, что Фредерик Грей ушел оттуда несколько минут тому назад.

Дело в том, что Фредерик по поручению отца мимоходом заходил справляться, как подействовало лекарство, прописанное больной при консилиуме. Фермер встретил его.

– Вы, быть может, родственник г-на Грея, милостивый государь? – Сказал он, ответив на вопросы Фредерика.

– Я сын его. Почему вы это спрашиваете?

Фермер простой, чистосердечный человек, покачал головой.

– Тогда вы будьте так любезны и потрудитесь сказать ему, что мы предпочитаем, чтобы он больше не приходил.

Он на минуту остановился, потом продолжал, раздумывая и подыскивая слова.

– Моя жена была так потрясена известием, что ваш отец подмешал яд в одно из своих лекарств, что его визит причинил ей больше вреда, чем пользы. Она теперь чувствует себя несколько лучше и думает, что мистер Карлтон сам будет в состоянии поставить ее на ноги. Потрудитесь сказать все это мистеру Стефену Грею, передав ему нашу благодарность за его утренний визит.

Краска негодования выступила на лице Фредерика.

– Назовите мне того, кто передавал вам эту клевету на моего отца! – Сказал он.

– Не сердитесь, сударь, возразил фермер; я не имею ни малейшего желания оскорбить вас и я знаю только то, что мне передали. После ухода вашего отца, другой доктор, мистер Карлтон, спросил меня, как могла придти мне мысль пригласить вашего отца. Он прибавил, что это может нам когда-нибудь стоить жизни; что мистер Стефен без всякого внимания приготавливает лекарства и что вследствие этой небрежности умерла одна дама. Напротив того, брат его, мистер Джон, совершенно надежный доктор и его-то он нам указал. После этого я спросил одного из моих соседей, правда ли это, и он мне сказал, что одна дама умерла от лекарства, приготовленного мистером Стефеном. Это до того потрясло мою жену, сударь, что она чуть не скончалась… Поэтому, будьте столь любезны и скажите мистеру Стефену, что, не желая ничем оскорбить его, мы однако просим его не приходить больше.

Фредерик Грей ушел от фермера возмущенный несправедливостью, причиненной его отцу, которую он считал делом, исходящим от Карлтона.

В ту именно минуту, когда он вышел от фермера взволнованный и озлобленный тем, что выслушал, он встретился лицом к лицу с Карлтоном, как раз около решетки садика леди Дженни.

Итак Дженни была третьим лицом, присутствовавшим при следующей сцене.

После ухода Лоры она несколько раз прошлась по саду, и, приблизившись к решетке, услышала голос Карлтона; она увидела его, стоявшего около решетки, а против него на тротуаре сына Стефена Грея.

Не желая быть замеченной доктором, она стала за кустом, чтобы его пропустить.

Карлтон шел большими тагами. Он с пренебрежением и дерзко кивнул головою молодому человеку. Вдруг Фредерик смело, и неустрашимо преградил ему дорогу.

– Не ускоряйте, пожалуйста, так вашего шага мистер Карлтон. Я прошу вас прежде объяснить мне, что вы сказали о моем отце фермеру Среппу?

Карлтон внимательно посмотрел на него, пораженный его тоном.

– Вы вне себя, как я вижу, вы не умеете владеть собою, молодой человек, – ответил он с насмешливой улыбкой. – Мистер Стефен Грей и я, мы можем устроить наши дела без вашей помощи.

Этот тон чуть не свел с ума Фредерика; забывая все благоразумие, он закричал:

– Вы негодяй; вы исподтишка не брезгуете никакими способами, чтобы погубить моего отца. Не проходит ни одного дня, чтобы вы втихомолку не возводили на него клеветы. Почему вы не действуете открыто, мистер Карлтон? Зачем злословить за спиною, когда он не может защищаться?

– Я не знаю, о чем вы говорите. Довольно, дайте мне дорогу.

– Вы не знаете, о чем я говорю? – Продолжал молодой человек, не трогаясь с места, так что доктор не мог сделать шагу. – Мой отец был с вами на консилиуме на ферме Среппа в это утро; сейчас же после его отъезда вы стали излагать вашу клевету на отца, вы говорили, что у моего отца привычка подмешивать яд в лекарства, чем до крайности напугали эту бедную женщину. Вы не перестаете вести эту игру в течение нескольких месяцев. Как вы смеете утверждать, что мой отец отравил это лекарство, когда вы знаете, что это неправда! – Карлтон поднял палку.

– Не будь моего уважения к вашему дяде, моему собрату, а также к вашему отцу, несмотря на ошибку, которую он сделал, я бы вас потрепал по плечу вот этим, молодой человек, чтобы научить вас быть повежливее.

Эта угроза вовсе не уменьшила злобы Фредерика.

– Вы знаете, я вам говорю, что г-н Стефен Грей не сделал никакой ошибки. Вы знаете хорошо, что это вы отравили лекарство, так как получили его вы. О, не угрожайте мне палкой, мистер Карлтон, удары не скроют совершенного убийства!

Если это не были вы лично, то это был тот негодяй, которого вы видели на лестнице. Быть может вы, подкупленный им, стали его соучастником и потом возвели все недоразумения на него. О, вы в ту же самую ночь видели, что я не доверяю вашему красноречивому изложению обстоятельств этого дела, когда вы давали показания при расследовании его. Что сделала вам эта несчастная женщина, вы знаете лучше кого бы то ни было, но я твердо уверен, клянусь честью и говорю это перед Богом, который слышит меня, что вы виновны в ее смерти или, что вы помогли скрыться человеку, убившему ее! Теперь идите и продолжайте говорить о моем отце, мистер Карлтон!

Только благодаря ловкости, с которою он перебегал с места на место, Фредерик Грей мог окончить свою мысль. Но Карлтон поймал его и ударил своей палкой. Фредерик, которому злоба придала силу льва, схватил ее и сломал на две части. Карлтон поспешил оставить его, бросив несколько оскорбительных слов, между тем, как юноша, опершись о решетку, старался вернуть себе спокойствие и хладнокровие.

Он почувствовал чью-то руку на своем плече и обернулся. Это была леди Дженни Шесней. Здороваясь с ним, она была поражена его благородной наружностью, гордою осанкой и выражением правдивости его больших серых глаз.

– Знаете ли вы, молодой человек, что я слышала все, что вы сейчас сказали Карлтону? Вы, без сомнения, не верите в то, что вы ему приписываете, и говорили только, увлеченный гневом?

– Простите меня, леди Дженни, я жалею, что вы слышали, но надеюсь, вы не считаете меня способным возвести на кого-нибудь подобное обвинение, я убежден в правдивости того, что я сказал. Я верил в нее всегда, с первой минуты, в ту самую ночь: у меня нет никакого основания, которое можно было бы назвать доказательством для защиты моего мнения, нет, во мне говорит только инстинкт. Я убежден, что Карлтон в это дело посвящен гораздо более, чем он говорит другим. Надо полагать… что он принял сторону этого человека!

– Несмотря на то, что я его не люблю, Карлтон – мой зять.

– Я этого не забыл, миледи, и еще раз повторяю, я крайне сожалею, что вы были свидетельницей того, что здесь произошло. Могу ли я надеяться, что вы все это забудете и будете относиться к нему, точно ничего не случилось?

– Я вам это обещаю. Взамен этого позвольте мне посоветовать вам: никогда в будущем не произносить столь опасных слов. Без сомнения, вы ошибаетесь; вы неминуемо ошибаетесь в ваших предположениях, а ваше отвращение к Карлтону ослепляет вас, – я не могу предположить противное. Вас могут даже сам Карлтон – привлечь к суду и потребовать доказательств того, что вы говорите или подвергнуть вас наказанию, если вы этого не сможете сделать. Итак будьте осторожнее на этот счет.

– Благодарю вас, миледи; я чистосердечно сознаюсь, что я сейчас был вне себя. Еще раз простите, и еще раз благодарю вас за ваш добрый благородный совет.

Он еще раз поклонился леди Дженни и ушел, бросив далеко от себя два куска от палки Карлтона. Дженни долго провожала его глазами.

– Благородное сердце, я в этом уверена, – пробормотала она, несмотря на его отчаянные слова. Ясно, что Карлтон должен привлечь его к суду, но не знаю почему, а я бы этому очень удивилась.

Стефен Грей не хотел продолжать борьбу. Судьба, казалось, ожесточилась против него и он простился с местами, где провел столько лет, чтобы поселиться в Лондоне. Мистер Джон Грей нашел прекрасного товарища в мистере Карле Лисетте, брата викария св. Марка искавшего клиентов, а Фредерик Грей остался в Венок-Сюде для продолжения обучения медицинским наукам под руководством своего дяди. _

Джон Грей дал брату следующий совет: «Устройся прилично в том месте, которое ты изберешь, будь это в Лондоне или другом месте; не жалей денег для обстановки и более чем вероятно, что они возвратятся к тебе с процентами, потому что начиная с малого, ведя скромную жизнь, ты имеешь десять шансов против одного, что успех заставит себя долго ждать».

Стефен последовал этому совету и был очень доволен. С его приездом в Лондон неожиданно скончался доктор из Севиль-Ро. Стефен Грей поспешил нанять его дом за умеренную цену и воспользовался его практикой без заискиваний и без трудов. Он принялся за свое дело и через несколько месяцев после отъезда из Венок-Сюда стал зарабатывать больше, чем он и брат его зарабатывали вместе.

Прошло больше года с тех пор, как леди Шесней возвратилась в Венок-Сюд. Был сентябрь месяц. Истекший год не был особенно богат событиями.

Леди Лора Карлтон произвела на свет ребенка, родившегося мертвым, и опять повела свою светскую жизнь в Венок-Сюде. Карлтон в это время имел значительную практику, а увеличение населения в городе и окрестностях заставило его взять себе помощника.

Столкновений между ним и Фредериком Греем больше не было. Простил ли доктор опасную дерзость молодого человека? Как бы то ни было, они встречались на улице, не говоря друг другу ни слова. Предубеждение Фредерика против Карлтона было источником постоянных шуток в семействе Греев, потому что никто, кроме матери его, не знал, каким образом оно зародилось.

Что касается Венок-Сюда, то там это предубеждение, приписывали скрытному поведению Карлтона по отношению к мистеру Стефену Грею.

И так ни одно обстоятельство, достойное внимания, не ознаменовало собой истекший год.

На большой парадной кровати, которую при устройстве обстановки дома Дженни предназначила для отца, в Портленд-Пласе лежала Элиза, графиня Окбурн, а около, нее ребенок в колыбельке.

После свадьбы следуют похороны, говорит старая пословица, но еще чаще, благодаря судьбе, после свадьбы – крестины. Похороны приходят ко всем нам по очереди. И дому лорда Окбурна придется отдать дань этому неизбежному горю.

Как и в Венок-Сюде, в графском доме год прошел спокойно.

Леди Окбурн сдержала обещание мисс Летвайт: она была графу доброй и верной супругой. Она окружала его заботой и преданностью. Даже Дженни не могла бы с большей преданностью исполнить эти обязанности. Прекрасная хозяйка, она была для Люси мачехой доброй, мягкой и была обожаема ребенком.

Но никакая заботливость не могла избавить графа от старого врага его, подагры, и он в настоящую минуту находился в постели, больной, страдая припадком, который кажется должен был быть роковым для больного.

Новорожденному наследнику Окбурнов было только два дня. Люси, сидя около него, не переставала ласкать его маленькое розовое личико, болтая со своей мачехой.

– Как вы добры, что позволили мне войти, мама; какое имя дадут ему? Его ведь надо крестить.

– Конечно, Франциск, Люси.

– Но я слышала, как папа сказал, что наследник Окбурнов должен непременно называться Джоном. Был… о, это был давно, один очень знаменитый Джон, граф Окбурн.

– Этот вопрос решит папа, дитя мое.

– Мы не можем спросить его об этом сегодня; ему хуже и…

– Хуже? – Спросила графиня, дрожа от страха, между тем как сиделка, бывшая около нее, подняла палец, чем хотела напомнить графине, как вредно для нее каждое лишнее слово, утомляющее ее.

Люси покраснела: она раскаивалась, что говорила слишком много.

– Сиделка, вы мне сказали, что графу сегодня лучше.

– Миледи, большой перемены нет, можно даже сказать, что он поправляется. Милорд страдает и это леди Люси называет ухудшением болезни; но таково свойство подагры, что она несет много страдания.

– Люси, скажи мне правду, я прошу тебя именем твоего отца. Я вижу, что ему хуже и, что от меня это скрывают. На самом ли деле он чувствует себя много хуже?

Люси не находила ответа и не знала, что делать; она была в отчаянии от своей болтливости. Опасение несчастия придает особую проницательность нашему взгляду, и леди Окбурн заметила ее замешательство.

– Дитя мое, – продолжала она взволнованная, – помнишь ли, как три месяца тому назад твой отец упал с лошади, и нам так неясно доложили об этом приключении, что мы не знали, опасна его рана или нет. Ты хорошо помнишь, не правда ли, то страшное сомнение, в котором мы находились и как мы молились Богу, чтобы узнать правду – какова бы она ни была, чем оставаться в этой ужасной неизвестности.

– О, мама, – прервала ее Люси, закрывая лицо руками, как бы желая отстранить от себя какое-то воспоминание, – не говорите об этом. Я хочу вспомнить только одну вещь, что он возвратился домой почти здоровым и невредимым. Но правда, какова минута ожидания!

– Люси, дорогое дитя, ты возобновляешь ее сегодня для меня, – сказала графиня. – Это выше моих сил. Я с мужеством вынесу верное несчастие, но не эту неизвестность.

Люси подумала, что она права и что все было лучше сомнения, особенно при этой тревоге, в которую она сама ввела ее.

– Я ничего не утаю от тебя, мама. Папе хуже, но я не думаю, чтобы за него надо было опасаться. Я часто видела его страдающим так же сильно, как сегодня, раньше… перед тем, как ты пришла сюда.

– Люси, – сказала леди Окбурн, взяв ее за руку, – если состояние твоего отца ухудшится, если он будет в опасности, ты мне об этом скажешь, не правда ли? Я рассчитываю на тебя…

И когда Люси хотела отнять свою руку:

– Нет, ты не уйдешь отсюда, раньше чем мне это обещаешь.

– Хорошо, мама, я обещаю тебе это, – сказала Люси. Леди Окбурн вздохнула свободно.

Конечно, обязанностью сиделки было помешать исполнению этого обещания, и она для этого обратилась к мисс Сноф, которая была наставницей Люси.

Лорд Окбурн не согласился, чтобы жена его продолжала заниматься воспитанием его дочери, и графиня только наблюдала за этим.

– Нельзя, мисс Сноф, – сказала сиделка, – чтобы леди Люси узнала об опасности, в которой находится граф. Она обо всем болтает с графиней, а такая весть может стать роковой для роженицы.

– Разве граф в опасности? – спросила с живостью мисс Сноф.

– Я немного понимаю в болезнях, потому что хожу только за роженицами, но я уверена, что у него подагра в желудке!

– Но тогда смерть неизбежна, – пробормотала мисс Сноф встревоженно – О нет, не всегда. Самый плохой признак, как говорят люди, это то, что он изменил свой дурной нрав.

– Кто это говорит, кто сказал, что это плохой признак.

– Прислуга. Негр только и делает, что вздыхает и плачет за его постелью; он бы хотел услыхать, как его хозяин по обыкновению сердится на него. Но пусть леди Люси не знает этих подробностей, прошу вас; я скажу об этом и другим.

Мисс Сноф одобрительно кивнула головой и сиделка, отдав приказание другим, возвратилась к леди Окбурн.

Смеркалось, графу становилось хуже. Страдания его, сделавшиеся невыносимыми, не оставляли его ни на минуту. Если бы этому не мешала толщина стен и полов, леди Окбурн могла бы слышать его стоны. На следующее утро он был спокойнее. Тем не менее у него был консилиум трех докторов.

– Здание начинает рушиться, – сказал им граф, – дерево более не держит, оно сгнило; все кончено.

Граф был прав; но доктора, хотя хорошо сознавали истину, не хотели ему признаваться, что он умирает. Граф своим обычным грубым тоном, который он опять принял в эту минуту, сказал, что слова их не могут обмануть его.

– Вы всю жизнь обманываете людей, – вскричал он, – вы утверждаете вашим больным, что они здоровы, даже когда знаете, что раньше, чем кончится день, они заснут! Быть может, такой образ действия хорош для известных больных, – для женщин и детей, но не для меня.

Голос графа стал очень слаб, ему дали лекарства, вытерли лоб.

– Я старый моряк, господа, – продолжал он, – и большую часть моей жизни проводил ночи на своей койке, хорошо зная, что между мною и вечностью только кусок дерева. Думаете ли вы, что я мог не научиться прямо смотреть смерти в лицо и, что испугаюсь, зная о ее приближении; если бы я уже не покончил счеты с Богом, мне бы теперь осталось для этого немного времени. Я был вспыльчив и раздражителен, и давал часто волю своему языку, но Великий Командир знает, что бедный моряк обретает эту привычку на море.

Он заглядывает в душу и слишком милосерден, чтобы наказывать за одно или два слова не столь благозвучных. Помпей!

Старый негр приблизился к постели с выражением самой глубокой преданности и непритворного горя.

– Помпей, скажи им, что я был добрым хозяином, хотя ты часто убегал при одном звуке моего голоса. Какой хозяин был я для тебя?

Бедный Помпей! Горе душило его, в то время, как преклонив колено, он покрывал поцелуями и слезами руку своего господина.

– Никогда, лучший господин! Никогда, лучший господин! Помпей хочет умереть с ним.

– Запомните, что я вам говорил, господа. Я знаю, что мое путешествие кончено. Разве вы думаете, что Он оттолкнет от себя бедного, обессиленного моряка, который с опущенной головой является к ногам его, чтобы открыть ему свои грехи? Нет, Он проведет корабль через опасные мели и будет стоять на берегу, чтобы встретить меня радушно, как он уже не раз делал с грешниками, моими товарищами. Не бойтесь никогда сказать утомленному моряку, что он близок к смерти. Проживу ли я этот день?

– О, без сомнения больше! – Сказали все доктора.

– Очень хорошо! Пусть один из вас пошлет телеграмму моей дочери. Что касается моей жены, я полагаю, она не может встать.

Доктор леди Окбурн был одним из консультантов и объявил, что это немыслимо.

– Нельзя говорить графине об опасности, – прибавил он, – необходимо скрывать от нее еще день или два, или я не отвечаю за последствия. Пусть это скрывают и от леди Люси, ибо она может сказать обо всем графине.

Граф слушал и качал головой.

– Очень хорошо, – повторил он.

Потом он сам продиктовал телеграмму к своей дочери Дженни.

Когда доктора оставили больного, они увидели Люси, которая, сидя на лестнице, ожидала их в глубоком волнении. Появление третьего доктора внушило сильное беспокойство всему дому, и Люси не знала, что думать об этом.

Обратившись к тому, который наблюдал леди Окбурн и которого она лучше поэтому знала, она спросила его о состоянии отца. Но доктор Джемс был настороже и уверил Люси, что отцу ее лучше и что она может провести несколько минут около него.

Обрадованный ребенок вошел. Граф ласкал, целовал ее и сказал, чтобы она поцеловала за него маму и «маленького моряка», потом, вспомнив, что доктора строго запретили говорить графине о состоянии его болезни и, боясь проговориться, он отослал свою дочь, уверив ее, что он будет спокоен "Весь день.

Люси поспешила сообщить эту новость графине, но у двери встретила сиделку.

– Совершенно невозможно, чтобы вы вошли, миледи.

Люси умоляла, уверяя, что она хочет передать только хорошие известия и поцеловать «маленького матроса». Ей, наконец, позволили исполнить поручение.

Когда доктор Джемс назавтра пришел по обыкновению с визитом к графине, он совершенно успокоил ее насчет состояния графа.

Леди Окбурн была, следовательно, далека от мысли о безысходном состоянии своего мужа; она, напротив, была убеждена, что здоровье его укрепляется.

Дженни собираясь завтракать, когда верховой в мундире телеграфиста галопом подскакал к подъезду. Видя телеграмму в его руках, Дженни почувствовала сильное биение сердца. Она моментально подумала о Клариссе.

Юдио, вводившая посланного, заметила, как побледнела ее госпожа.

– Я не в состоянии открыть, Юдио, – сказала бедная Дженни, взяв телеграмму. – Быть может здесь дурная весть.

– Нет, миледи, надеюсь – напротив. Вы знаете, что ожидают маленького наследника. Быть может вас извещают о его рождении.

Дженни успокоилась: очевидно, оно так и есть. Лихорадочно, потому что она вспомнила, кто мать этого новорожденного и кем она была, лихорадочно открыла она депешу.

На следующий день Юдио вышла из дому, чтобы купить некоторые необходимые вещи для своей госпожи, и проходя Пиккадили, встретила Стефена Грея, теперь доктора Грея. Оба остановились удивленные и обрадованные. Как приятно встретить знакомое лицо земляка, каково бы ни было его общественное положение.

– Как, Юдио, вы ли это, или ваша тень? Какой попутный ветер привел вас в Лондон?

Это был все тот же сердечный, открытый старик. Он с радостью пожимал руки Юдио. Если в Венок-Сюде был кто-нибудь, веривший в невинность Стефена и несправедливость общества по отношению к нему, то это без сомнения была Юдио Форд.

– Леди Дженни вчера получила телеграмму, сударь, – ответила она. – Граф был при смерти. Мы прибыли в Лондон вчера после обеда, и он умер вечером в одиннадцать часов.

– Я слышал о его смерти сегодня утром. Вероятно, подагра.

– Подагра в груди, кажется, сударь; но он вчера уже совсем не страдал и умер спокойно, как ребенок.

– В последнее время он действительно не страдал, – сказал доктор. А молодой граф – здоровый ребенок?

Ему всего четыре дня? Смерть и рождение, Юдио; один является, чтобы занять место другою.

– Это закон природы, сударь, – рассудительно заметила Юдио, – что касается здоровья новорожденного, я ничего не могу сказать, потому что еще не видела его. В доме говорят, что он родился вполне здоровым, а это главное. Леди Лора тоже прибыла в Портленд-Плас, но уж не застала своего отца в живых.

– Почему же, если леди Дженни сумела приехать вовремя?

– Леди Лора была в гостях в Пембюри. Миледи писала ей, думая, что она дома, но заехав за нею, чтобы вместе поехать на железную дорогу, мы застали только г. Карлтона, который говорил с леди Дженни. Это было вчера в первый раз после их свадьбы, когда она находилась с ним лицо к лицу.

– Как дела Карлтона? – Спросил доктор. Как я слышал, ему везет.

– Я думаю, хорошо, – ответила Юдио. – А г-н Грей и его помощник, г-н Лисетт имеют клиентов больше, чем могут обслужить.

– А Фредерик с Карлтоном все еще ссорятся? – И, задав этот вопрос, он сердечно засмеялся.

– Нет, насколько мне известно, сударь. Я полагаю, что каждый из них избегает друга друга; они друг друга не любят. Он так мил, молодой Фредерик! Когда я его видела в последний раз, он сказал мне, что скоро надеется быть в Лондоне.

– Да, он теперь скоро будет здесь. Но для него лучше оставаться еще некоторое время в Венок-Сюде, где он занимается серьезнее, чем при мне.

– А позвольте сударь, мне задать вам вопрос, довольны ли вы здесь вашими делами?

– Больше, чем доволен, Юдио. Спустя только некоторое время после моего приезда в Лондон, я уже зарабатывал больше, чем в Венок-Сюде; так, что если ваш друг Карлтон хотел погубить меня, удалив из Венок-Сюда, он ошибся в расчетах.

Доктор говорил шутя, потому что он ни против кого не носил злобы в душе, даже против Карлтона, но Юдио приняла его слова всерьез.

– Карлтон не мой друг, сударь, напротив! Когда вы приедете в Венок-Сюд, мистер Стефен?

– Что вы, Юдио! С какой стати вы называете меня «мистер Стефен!» – Сказал, смеясь доктор. – Я теперь великий человек и я на вас пожалуюсь за фамильярность. Разве вы не знаете, что я известный доктор Грей.

– Но когда вы приедете, – скажите мне.

– Быть может, никогда, – ответил он с серьезной нотой в голосе. – Венок-Сюд не очень дружелюбно обошелся со мною, чтобы у меня появилось желание возвратиться туда. Если бы когда-нибудь могла разъясниться тайна этого отравленного лекарства! Помните, что я вам говорю, Юдио, это откроется рано или поздно, и моя невиновность станет ясной, тогда я возвращусь туда!

Юдио задумалась – она не раз спрашивала себя, будет ли эта тайна когда-нибудь разъяснена. И полагала, что в один прекрасный день это должно случиться и некоторым образом боялась этого дня.

– Вы будете у меня в доме, не правда ли, Юдио, если уж вы в Лондоне. Мистрис Грей будет очень рада увидеть старую знакомую.

– Спасибо, сударь, благодарю за честь, – сказала Юдио, – я с величайшей радостью засвидетельствую мое почтение мистрис Грей; хорошо ли подействовал на нее лондонский климат?

– Боюсь, что не совсем хорошо; но здоровье ее было не лучше в Венок-Сюде. Здоровье ее очень слабо, вы знаете. Ей надо оставаться там, где ей живется спокойно. Ах, Юдио, если бы можно было в этом мире найти утолок, где бы все больные могли восстановить свое здоровье! Что это была бы за находка!

Он пошел, смеясь; Юдио остановила его.

– Прошу прощения, сударь, но я не знаю вашего адреса.

– Ах, Боже мой, правда. Я все думаю, – сказал он весело, – что всякий должен знать, где живет известный доктор Грей. Вот, Юдио, моя карточка: Севиль-Ро. Постарайтесь найти время и дорогу.

Когда Юдио возвратилась домой, в Портленд-Плас, она застала весь дом в движении. Леди Окбурн только что поблагодарила своего доктора Джемса за его услугу.

Она приняла это решение, как привыкла поступать всегда, – спокойно, с достоинством, но твердо.

Доктор Джемс лишил ее возможности в последний раз видеть своего мужа, и она не могла больше встречаться с ним лицом к лицу без боли.

Лучше было значит расстаться. Хотя доктор Джемс и настаивал на том, что он действовал так ввиду нездоровья миледи, миледи ответила, что она в этом ни на минуту не сомневается, но чего она не может ни забыть, ни простить, эго способа, который он употребил для достижения своей цели. По ее мнению доктор Джемс должен был сказать ей всю правду о состоянии мужа и затем просить ее быть благоразумной.

Результатом разговора было удаление доктора Джемса, обеспокоившее сиделку и Дженни. Если прошедшая ночь и не имела еще дурных последствий для леди Окбурн, она все-таки не настолько еще поправилась, чтобы обойтись без помощи доктора, – она сама признавала это. Но она лично не знала другого доктора в Лондоне, сказала она Дженни, а с другой стороны она неохотно воспользуется услугами чужого врача. Они вместе искали возможность решения этой дилеммы, когда вошла Юдио.

– Ах, миледи, – воскликнула она с живостью, если бы графиня хотела обратиться к г-ну Стефену Грею! Он так надежен, такой знающий доктор! Невозможно, чтобы он не понравился.

И, рассказывая о своей недавней встрече, она передала Дженни карточку доктора, которую та передала графине.

– Позвольте, мне послать за ним, леди Окбурн, – сказала Дженни, – Мне кажется, что вам необходимо иметь около себя доктора и я согласна с Юдио, что Вы наверное будете довольны доктором Греем.

Леди Окбурн согласилась. Стефен Грей, который знал и даже лечил капитана Шеснея, не был чужд этому дому; за ним послали. Так возникла дружба между Греем и леди Окбурн; впоследствии она привела к важным обстоятельствам.

По странному совпадению, вдовствующая графиня Окбурн отдала Богу душу, через день после смерти графа. Она была больна в течение двух недель, хотя ее болезнь не внушала опасения немедленной катастрофы. Однако, как только она узнала о смерти своего племянника, она вдруг почувствовала себя плохо и умерла в три часа пополудни.

Леди Дженни, узнав о ее болезни, поспешила отправиться к ней в Кенсингтон и нашла ее еще в живых, но уже без сознания и не в состоянии говорить.

Один из обычных посетителей дома сделал страшно оскорбительное, неприличное замечание, что весьма естественно тетке и племяннику умереть вместе, чтобы на том свете так же ссориться, как они ссорились при жизни.

Решено было, что похороны будут в одно время и в одном месте, на одном из больших лондонских кладбищ. Окбурны имели свой склеп в Шесней Локсе, но старый моряк непременно приказал сделать свои похороны по возможности менее роскошными.

Перенесение тела его в Шесней Локс причинило бы слишком много неудобств, – но зачем, он также спокойно будет почивать во всяком другом месте, – говорил он спокойно, – итак, пусть его кладут в землю самым скромным образом, на ближайшем клабдище!

Душеприказчики вдовствовавшей графини сочли нужным принять эту простоту и в отношении ее похорон. Таким образом решили похоронить их вместе.

Дженни и Лора оставили Лондон, только когда все было кончено. Они хотели остаться в доме в Портленд-Пласе, пока там оставалось тело их отца. Но теперь, когда они помирились с его вдовой, не было необходимости спешить с отъездом.

Лора, увлекающаяся во всех поступках своих, почувствовала к графине сильную привязанность. Она объявила Дженни, что никогда еще не встречала женщины более достойной, а мне, прибавила она наивно, будет очень удобно останавливаться у нее, будучи в Лондоне. Дженни, со своей стороны, хотя ею руководили, не материальные интересы, охотно признала, что графиня с каждым днем более выигрывает в ее глазах.

«Она исполнила свою обязанность в отношении Люси, – сказала ей наедине мисс Сноф, – и никогда мать более не беспокоилась о здоровье своего дитяти, чем это делала она. В первую минуту я решила не оставаться здесь больше, но когда увидела ее доброту, ее милые ласки, которыми она дарила всех нас, я решила, что глупо было бы с моей стороны уехать. Она бы сама всецело занялась воспитанием Люси, но этому помешал граф. Я не удивлюсь, если она теперь захочет исполнить свое намерение».

Сестры занялись своими траурными костюмами. Костюм Дженни был приличный, подходящий для леди, хотя скромный. Лора, наоборот, не могла найти ничего достаточно шикарного. Сестра ее решилась сделать ей несколько замечаний по поводу расходов, но ей ответили только пожиманием плеч.

– Я уверена, что отец не забыл меня, – сказала Лора, – мне кажется, я вправе тратить то, что принадлежит мне! – И, обратившись к графине, она прибавила, – не правда ли, ведь отец, наверное, оставил мне часть своего состояния?

Вопрос был очень странен. Быть может, Лора, предлагая его, не была уверена, что желание ее исполнено? Однако леди Окбурн не могла сказать ей ничего положительного. Ей было неизвестно содержание завещания ее мужа; кажется, он сделал какое-то завещание несколько дней тому назад, потому что незадолго до рождения ее сына, он выразил ей желание устроить свои дела, сообразуясь с новыми осложнениями их семейной жизни, но содержание завещания ей неизвестно.

– О, я уверена, что все будет хорошо, – заметила Лора со своей обычной необдуманностью. И она купила самые дорогие принадлежности туалета, соответствовавшие ее вкусу.

– Хотите быть крестной матерью маленького бэби, леди Дженни, когда придет для этого время? – Умоляла леди Окбурн, и прибавила после некоторого размышления: – он вам так же близок, как и мне.

– О, да, с удовольствием, – ответила Дженни. Это слабое, маленькое создание, казалось оставлено ей отцом, как последнее звено, привязывавшее ее к жизни.

– И, если вы позволите мне выразить это желание, не хотите ли назвать его Франциском.

– Франциск, конечно; непременно Франциск. Графы Окбурны всегда назывались Джонами, но я не знаю, почему это должно быть правилом, от которого мы не можем отступить. Мы дадим ему имя Франциск – Джон, но его всегда будут называть Франциском.

В промежутке между смертью и похоронами, Дженни попросила экипаж у графини (только год тому назад бывший ее) и отправилась в Глочестер-Террасу. Хотя она была уверена, что мистрис Вест предупредила бы ее, если бы она получила какие-нибудь известия от Клариссы, однако она не могла уехать из Лондона, не наведавшись сама. Здесь ее ожидала новая неприятность: мистрис Вест со своими детьми находилась на берегу моря.

Когда Дженни, узнав эту новость, в нерешительности стояла в дверях, в дверь одной из комнат нижнего этажа просунул голову какой-то джентльмен, вероятно, удивившись появлению постороннего человека и, любопытствуя знать, о ком идет речь.

Это был человек довольно странного вида: маленький, толстый, с красным лицом и взъерошенными волосами.

– Моя хозяйка не вернется раньше десяти недель, сударыня, – сказал слуга. – Она уехала из Лондона только десять дней тому назад и… но вот мой барин… быть может, он даст вам более точные известия.

Мистер Вест подошел к Дженни. Его жены, мистрис Вест не было в Лондоне, сказал он, но вероятно он сумеет вместо нее дать необходимые объяснения или передать ей письмо, ибо должен присоединиться к семейству завтра же в Ремсгет.

Дженни вошла в салон, думая, что г. Вест столько же знает о Клариссе, как и его жена, она объяснила ему цель своего визита, сказала, что она была уже пятнадцать месяцев тому назад у нее с этой же целью.

– О, да, да, – сказал мистер Вест, – я припоминаю, что моя жена говорила мне об этом обстоятельстве… Леди Дженни Шесней, полагаю, – сказал он, поклонившись. – К сожалению, я не могу сообщить вам никаких известий от мисс Бошан; мы ничего о ней не слыхали. Несколько дней перед отъездом из Лондона моя жена еще говорила о ней, и так хотела узнать, увенчались ли успехом труды ее друзей, разыскивающих ее.

Дженни глубоко вздохнула, хотя и ожидала такого ответа.

– Нет, – сказала она тихим голосом, – мы ее не нашли, мы ничего не слыхали о ней.

– Это в самом деле чрезвычайно удивительно! – Воскликнул мистер Вест.

– Более чем удивительно, – сказала Дженни, – это очень тревожит нас. До последнего времени мы лелеяли надежду, что она находится где-нибудь за границей, в каком-нибудь семействе, но теперь мы совсем в отчаянии. Благодарю вас, – сказала она уходя, передавая ему свою карточку, – вот мой адрес в провинции; если случайно, хотя в этом мало вероятности, мистрис Вест услышит что-нибудь о моей сестре (я рассчитываю на нее), могу я надеяться, что она тогда известит меня в нескольких словах?

– Вы можете быть уверены, что она всегда готова это сделать, – сказал мистер Вест добродушно. – Я был бы очень рад сообщить вам теперь же самые лучшие известия.

Он проводил ее до кареты и помог сесть. Дженни была в отчаянии, хотя она не очень надеялась на результаты своего визита, потому что уверенность, что Кларисса умерла, сильно укоренилась в ее воображении в последнее время; и эта мысль в настоящую минуту казалась ей как нельзя более верною. Мистрис Вест, со времени первого посещения Дженни, узнала некоторые подробности о мисс Бошан, которые она поспешила бы передать ей, если бы она в это время была дома, хотя не считала их достаточно серьезными, чтобы писать об этом. Быть может также, она воздержалась от этого из боязни повредить делу. Мистер Вест, со своей стороны, тоже знал эти подробности, но полагая, что Дженни все это давно знала, не находил нужным говорить ей об этом. Наконец, подробности эти не были важны и ничего бы не разъяснили в тайне, окружающей это дело.

Леди Окбурн полулежала в кресле перед камином. Она теперь вставала на несколько часов каждый день, хотя сиделка, по своим устарелым понятиям, и утверждала, что это «слишком рано».

С нею была Лора, с ребенком на коленях, что было большим снисхождением с ее стороны, ибо она не любила заниматься с маленькими детьми, с которыми такая возня.

– Ах, я была бы так счастлива, если бы жил мой ребенок! – Сказала она леди Окбурн. – Это была самая прелестная из девочек, которых мне когда-нибудь приходилось видеть. Но я бы не кормила ее сама, знаете; я не могла бы покориться этой необходимости; я не понимаю, как вы могли принять на себя такую обязанность! Вы не будете в состоянии ее исполнить.

Леди Окбурн улыбнулась: она и Лора были совершенно противоположных характеров.

– Сколько времени жил ваш ребенок? – Спросила она.

– Только полтора дня. Мистер Карлтон сразу увидел, что ой не будет жить, но не хотел говорить мне этого, и я была очень удивлена, что его так скоро крестили. Когда он спросил, какое имя хочу я дать моей девочке и сказал, что мистер Лисетт находится внизу и ждет крестин, я была чрезвычайно поражена, что все это совершилось с такой скоростью, но он небрежно ответил мне, что не стоит долго ждать, если ребенок так нежен. Я не сомневалась в правде этого замечания; я поняла все только после!

– Какое имя дали вы ей?

– Лора; Карлтон так хотел, да и я тоже очень люблю это имя… Но что с Дженни, отчего она сидит в такой странной позе, точно статуя!

Дело в том, что Дженни возвратилась от мистрис Вест! Она с трудом поднялась по лестнице, вошла в комнату графини и упала на первый попавшийся стул около двери. Печать отчаяния лежала на ее лице.

Когда Лора с удивлением обратилась к ней, она встала и подошла.

– Еще одно старание без результата, – сказала она. – Мистрис Вест, от которой я теперь вернулась, находится в Ремсгет; но я видела ее мужа. Они ничего не слыхали о Клариссе. Ах, я теперь уверена, что мы ее никогда не найдем.

– Я бы перевернула весь свет, пока бы не нашла ее, она не может пропасть, ты знаешь, такие вещи в наши дни не случаются, – вскричала Лора смело.

Дженни покачала головой, ничего не ответив. Они с отцом в последнее время «перевернули» все места, через которые она могла проехать по их соображениям, и ничего не нашли.

– Я уверена, что это было для папа сильной тяжестью в последние минуты его жизни, – пробормотала Лора. – Много ли он говорил о ней? – Спросила она леди Окбурн.

Графиня с горячностью ответила: что некоторая тайна висит над одной из дочерей графа, это она знала, потому что, когда она жила у графа как учительница, она нечаянно слышала разговор о леди Клариссе, но она не знала ничего более. После своего замужества она осведомилась о ней у графа, и он с трудом ответил на ее слова, как-будто ему было очень неприятно говорить об этом.

– Но… из ваших слов я могу заключить, что папа не передавал вам никаких подробностей об этом деле? – Спросила удивленная Дженни.

– Никаких. Я уверена, что для него этот разговор был страшной пыткой.

– Меня это очень удивляет.

– А меня совсем нет, – воскликнула Лора, – потому что я так же не люблю говорить об этом. Поверите ли вы мне, леди Окбурн, что я ни словом не заикнулась об этом моему мужу, который далек от мысли, что у нас есть еще сестра.

– Но почему вы ему этого не говорите? – возразила леди Окбурн.

– Я не знаю, – сказала Лора задумчиво, – я не в состоянии произнести имени Клариссы перед кем бы то ни было. Не очень-то приятно признаться, что одна из ваших сестер стала учительницей вопреки своему семейству и до сих пор не является домой. Это чувство, которое я не могу выразить, но которое живет во мне и которое очень сильно. Я думаю, что и отец это чувствовал: мы очень были похожи характерами. Я еще успею сказать о ней моему мужу, когда мы ее найдем.

– Разве она уехала без согласия всех вас, – спросила леди Окбурн.

– Да, – сказала Лора. – Это было упрямством с ее стороны. Я думаю, что могу без стеснения рассказать вам все, леди Окбурн, потому что вы уже кое-что знаете об этом, и потому мы теперь говорим об этом. В течение долгого, очень долгого времени папа даже не позволял нам говорить о ней с ним. Между прочим, Дженни, – продолжала она, – знаешь ли ты, какая мысль не раз приходила мне в голову? Помнишь ли тот лоскуток письма, который я дала тебе, через некоторое время после твоего возвращения в Венок-Сюд?

– Помню ли я его! – Повторила Дженни. – Я о нем часто думаю; оно заинтересовало меня так, что я слов не нахожу.

– Итак, мое мнение таково: очень возможно, что папа открыл это письмо и в гневе своем разорвал его, не прочитав.

– Нет, – ответила Дженни, – я думала так же, как и ты, и писала об этом отцу в Венок-Сюд, чтобы развеять сомнения.

– И что он ответил тебе?

– Он ответил мне, что он никогда ничего не слыхал о подобном письме.

– Я очень хорошо припоминаю обстоятельства получения вашего письма, – прервала графиня, обратившись к Дженни. – Читая его однажды за завтраком, он начал волноваться и почти рассердился; потом закричал, что он бы очень хотел знать, что, собственно, хочет сказать Дженни. Люси спросила его, в чем дело и он ответил ей, что Дженни спрашивает его, открывал ли он хоть одно письмо от Клариссы; будто бы он согласился открыть что-нибудь, приходившее от нес. В то время, прибавил он, он бы даже не дотронулся до него кончиком своей трости. Я припоминаю эти слова, – продолжала леди Окбурн, – помню также, что я намеревалась спросить, в чем дело, но я не решилась.

– Я чувствую… да чувствую, что мы никогда не найдем Клариссы! – Сказала со вздохом Дженни.

– Вот, чего я не могу допустить, – сказала Лора. – Она будет найдена живая или мертвая.

– Живая или мертвая, – бормотала Дженни. – Да, быть может, мы и найдем ее, но она не будет жива.

Лора любила весело глядеть на жизнь. Грусть была не в ее характере и в очень редких случаях она пессимистически смотрела на жизнь. Эти неприятные предсказания казались ей «бессмыслицей».

Дженни, обратившись к леди Окбурн, в сжатом виде передала ей всю историю Клариссы от начала до конца. Леди Окбурн была очень растрогана и признала, что никогда не слыхала ничего более поразительного, чем это исчезновение человека без следа. В ходе своего рассказа Дженни намекнула на свой сон о Клариссе. Лора, усыпляя маленького бэби, смеясь над ним, прервала ее.

– Сны! Дженни, слушая тебя, можно принять тебя за старую кормилицу! Дженни, как можешь ты еще думать об этой глупости и говорить о пей, я право этого не понимаю! Смотри, леди Окбурн удивлена и она совершенно права.

– Как бы то ни было, мы не имели никаких известий от Клариссы со времени этого сна, – ответила Дженни тихо, но твердым голосом, который выдавал ее внутреннее волнение. – Когда Кларисса будет среди нас целая и невредимая, тогда только я забуду этот сон!

Лора с презрением пожала плечами и отвернулась от нее. – Мне надо надеть шляпу, – сказала она графине, – ваши слуги подумают, что я не выеду; я приказала не выпрягать лошадей.

Дженни заметила удивление графини, и немедленно после ухода Лоры, поспешила объяснить ей насмешку сестры.

– Леди Окбурн, – сказала она, – в моей жизни я видела три или четыре необыкновенных сна, которые самым странным образом, чтобы не сказать более, совпадали с последовавшими обстоятельствами. Я не суеверна, я, мне кажется, далека от этого, но невозможно, чтобы эти сны произвели на меня такое глубокое и продолжительное впечатление, если бы не имели в основании своем чего-то серьезного, непонятного.

– И один из этих снов относится к Клариссе?

– Да, она тогда еще не была леди Клариссой. О, какой ужасный сон! Я ее видела мертвою! И с этого дня я ни на минуту не забываю о ней. Образ ее все упорнее и упорнее внедряется в моем воображении, ибо сон этот совпадает с продолжительным отсутствием Клариссы, – я не могу забыть его.

– Что же это было такое? – Спросила леди Окбурн.

– Я предпочитаю не говорить об этом, – ответила Дженни. – Я иногда думаю, что расскажи я этот сон Лоре, она бы не так насмехалась.

– Вы, значит, не рассказали ей о нем?

– Нет… ей менее, чем кому бы то ни было.

– Но почему в особенности не ей, леди Дженни?

– Ну, потому… но когда я говорю об этом, мне кажется, я схожу с ума, как же подействует это на вас? – Потому что особенно странно и чего я не могу объяснить в этом сне, Карлтон, муж Лоры, играл нехорошую роль в этом сне. Позвольте мне не говорить вам подробностей, но мне снилось, что Кларисса умерла. Да, я видела ее мертвою, обвинявшею в своей смерти Карлтона.

Графиня очень мало верила в привидения, и смотрела на Дженни с большим удивлением, не говоря ни слова; но ужас, который та испытывала, ее взволнованный голос и торжественность ее тона произвели на нее сильное впечатление, и она вся дрожала. – Он не был еще мужем Лоры в это время, но он лечил моего отца, и я видела его каждый день у нас в доме. Вероятно, эта-то, привычка видеть его постоянно у нас, сделала его участником моего сна и я допускаю, что это простое стечение обстоятельств, вполне случайное. Но вопреки всему, вопреки самой себе, вопреки уму моему и рассудку, я не могу представить себе мистера Карлтона иначе; с того времени он постоянно внушает мне чувство ужаса.

Я не ожидаю, леди Окбурн, что вы меня извините или поймете, потому что сама чувствую, что я не права.

– Но разве мистер Карлтон знал вашу сестру Клариссу? – Спросила графиня, очень заинтересовавшись.

– Конечно, нет. И вот почему я нахожусь в разладе со своим умом и здравым смыслом, хотя и не могу освободиться от этого чувства ужаса. Я однажды сказала Лоре, что Карлтон играет неприятную роль в моем сне и, что я не могу без ужаса думать о нем; но она, вероятно, забыла об этом. Это было перед вашим замужеством. Вам понятно, что из-за мистера Карлтона и из-за насмешек Лоры над снами вообще, я никогда не упоминала о нем Лоре, и если я заговорила один раз, так только для того, чтобы сказать ей, почему отсутствие известий от Клариссы так беспокоит меня и почему я писала ей эти письма, которые остались без ответа.

– Не хотите ли вы рассказать мне этот сон? – Спросила графиня. – Я, признаюсь вам, не из тех, которые признают сны за предостережения, и я скорее склонна смеяться над ними, так же как и леди Лора; но мне было бы чрезвычайно интересно услышать этот сон.

Дженни покачала головой.

– Я его никогда никому не рассказывала. Простите меня, леди Окбурн, что я отказываю вам, но это было бы для меня истинной пыткой; кроме того, мне кажется, это было бы нечестно по отношению к мистеру Карлтону.

Леди Окбурн не могла удержаться от улыбки, и Дженни это заметила.

– Да, – сказала она, – я понимаю, насколько это все должно показаться вам смешным! Оно так и есть, и я была бы очень счастлива, если бы могла освободиться от всех предубеждений против мистера Карлтона, которые просто смешны; я в глубине души чувствую, как они неправдоподобны и однако…

Разговор прервал маленький английский пэр, лежавший в своей колыбели. Он начал кричать изо всей силы, Дженни поспешила взять его и передать графине.

В это время Лора в карете графини катила по Лондону, направляясь в самую многолюдную, но далеко не модную часть города. Она хотела нанести неожиданный визит отцу своего мужа, доктору Карлтону.

В уединенном, но многолюдном переулке, в котором самым причудливым образом уживались богатство с бедностью, хорошее и дурное, труд с ленью, находился дом г-на Карлтона.

Карета остановилась перед небольшим, но довольно приличным домом; вымощенная дорожка вела к двери, на которой висела медная дощечка с надписью: «Доктор Карлтон», а над нею большой фонарь с желтыми и красными стеклами.

Лора вышла из экипажа и позвонила. Слуга сейчас же отворил.

– Могу я видеть мистера Карлтона?

– Теперь нет, сударыня; в этот час мой барин не принимает своих клиентов. Он сию минуту должен выехать, чтобы делать визиты в городе.

И слуга указал Лоре на маленький экипаж, стоявший у дверей, которого она раньше не заметила.

Ответ не поправился Лоре, и она повелительным тоном сказала: «Ваш барин дома ли»?

– Да, сударыня, но я не могу впустить вас. Он теперь должен уходить и нс может опоздать.

Лора, все еще стоя в дверях, быстро повернула голову, услышав шум шагов; из соседней двери вышел старик, очень худой, приблизительно лет шестидесяти.

Она приблизилась к нему:

– Господин Карлтон, я полагаю?

Это был лишний вопрос, потому что в этом человеке с его невысокой, стройной фигурой, гордой осанкой, правильными чертами и бесстрастным выражением лица она узнала своего мужа, который, несомненно, был бы таков, если бы над головой его прошло тридцать лет.

Был день похорон лорда Окбурна; графиня в глубоком трауре сидела в своем кабинете; около нее сидели Дженни и Лора так же в трауре, как и она.

Люси не переставала плакать, Лора по временам предавалась сильному горю; Дженни была спокойна, спокойна, но никто, кроме может быть графини, не мог знать ее глубокого горя! Потеря того, кого она не должна больше никогда увидеть в этом мире и отсутствие той, участь которой была ей не известна, – это было для леди Шесней слишком глубокое горе, чтобы его выплеснуть наружу; оно жило в ней слишком глубоко!

После похорон графа Окбурна и вдовствовавшей графини, почивавших рядом на большим кладбище, поверенный семейства Окбурнов принес завещание, чтобы прочесть его перед собравшимися наследниками.

Мистер Моль был маленький, худенький человек в жабо, который через каждые несколько минут нюхал табак, уверенный, что никто этого не видит, ибо он каждый раз закрывался носовым платком. У двери, за стеной он хорошенько понюхал табаку, потом вошел, держа в руках две пергаментные бумаги, и низко поклонился присутствующим. Так как леди Окбурн не чувствовала себя достаточно здоровой, чтобы сойти в нижние комнаты, решено было всем собраться у нее.

Он сел и открыл завещание графа, которое должно было быть прочтено первым. Состояние лорда Окбурна было не очень велико; он завещал своей старшей дочери Дженни Шесней пожизненную пенсию в пятьсот фунтов стерлингов; своей второй дочери, Лоре Карлтон, свое прощение; своей третьей и четвертой дочерям Клариссе и Люси по три тысячи фунтов стерлингов.

Он поручил Люси личному надзору своей жены Элизы, графини Окбурн, которая должна заботиться о ее издержках, воспитании и содержании.

Кларисса, если будет найдена, будет жить с графиней, если это будет удобно, если же нет он просит Дженни взять ее к себе. Если станет точно известно, что с нею приключилось несчастие (это были подлинные слова завещания); и ее не найдут живой, тогда эти 3000 фунтов стерлингов перейдут к Дженни.

Три тысячи фунтов, назначенные Люси, должны быть неприкосновенны до ее двадцать первого года.

Наконец, сумма в 3000 фунтов была разделена на равные части между его четырьмя дочерьми, чтобы дать им возможность носить приличный траур; часть Клариссы должна быть передана Дженни, которая сохранит ее для нее.

Таково было завещание графа относительно своих дочерей. Лишним будет говорить здесь о наследстве, оставленном им своей жене и сыну.

Мистер Моль, окончив чтение, положил завещание графа на стол, взял завещание графини, и не отдохнувши ни минуты, стал читать.

Старая леди, имевшая значительное состояние, оставила по 5000 фунтов стерлингов каждой из своих двоюродных внучек – Дженни и Люси Шесней.

Дженни могла получить назначенную ей сумму в течение года. Другие 5000 фунтов, капитал и проценты должны были остаться неприкосновенными до совершеннолетия Люси.

В завещании не упоминалось ни о Лоре, ни о Клариссе; до последней минуты своей смерти, старая графиня не могла простить Клариссе ее желания зарабатывать себе на свой хлеб, ни Лоре – ее тайный брак.

Трудно передать, что происходило в душе Лоры, ее огорчение и злобу, когда она увидела себя лишенною наследства отцом и теткой.

По своему пылкому, страстному характеру, похожему на характер отца, она до крайности могла увлечься самыми незначительными обстоятельствами. Она была однако спокойна в эту минуту.

Некоторые оскорбления Производят на нас такое сильное впечатление, что они хранятся на дне души нашей, где и умирают. Одно из таких впечатлений переживала Лора. Ни одно слово, ни одно замечание не сошло с ее языка; ни единым словом, ни движением она не выказала своей досады. Только в глазах ее на один момент блеснула злоба, схваченная на лету одним только поверенным в делах, и это было все.

Мистер Моль вынул четыре свертка банковских билетов каждый в 75 фунтов стерлингов. Он подал два из них леди Дженни – для нее и для Клариссы, один графине – для Люси и четвертый леди Лоре; она приняла пакет, не говоря ни слова. Можно было подумать по ее дрожащим рукам, что она бросит деньги в господина Моля, но она воздержалась.

– Он мог сделать меня богаче, – пробормотала она вечером, говоря с Дженни.

И потом сожалела о том, что это сказала.

Дженни тоже некоторым образом обманулась в своем ожидании; не в отношении денег, в этом отношении она была вполне удовлетворена и была очень благодарна своему отцу и тетке за оставленное ей наследство; но Люси, это дитя, которое она так нежно любила, из которой она в душе чувствовала себя в силах так же воспитать достойную женщину, как это могла сделать графиня, Люси была отнята у нее и отдана другой. О, это было сильное испытание для нее!

Дженни, как и Лора, не открывала эту рану своего сердца, но в противоположность Лоре она старалась залечить ее.

«Одной скорбью больше в моей жизни, полной испытаний, – думала она. – Я могу только молить Бога, чтобы Он дал мне силы перенести ее».

Графиня угадала и поняла сильное горе Дженни.

– Я бы ее совсем отдала вам, если бы мне это позволяло завещание, – сказала она Дженни, и слезы, выступившие у нее на глаза, говорили, что она говорит искренно. – Я к ней сильно привязана, но я никогда не была бы настолько эгоистична, чтобы отнять ее у вас. Она будет ездить к вам, когда только вы пожелаете, леди Дженни. Она больше ваша, чем моя.

Дженни с радостью приняла это предложение.

– Позвольте же взять мне ее теперь с собою, – сказала она. – Эта смерть произвела на нее слишком сильное впечатление, а перемена воздуха будет для нее очень полезна. Она может остаться со мною неделю или две, пока вы совсем поправитесь.

– Охотно, охотно, – ответила графиня, – просите ее у меня, когда вам вздумается, во всякое время и я вам дам ее, если… если… – леди Окбурн остановилась.

– Если?… – О, я не должна говорить вам этого; я говорила необдуманно. Прошу вас, простите меня, леди Дженни. Мысль моя была: если только вы не согласитесь, вернуться сюда и сделать мой дом вашим домом.

– Благодарю вас от всей души, – сказала тронутая Дженни, – но я думаю мне лучше будет иметь свой уголок. Я привыкла. Однако так как вы настолько милы, я часто буду пользоваться вашим гостеприимством.

Итак Люси уехала с Дженни в Венок-Сюд. Они отправились на следующий день после похорон.

Лора была молчалива всю дорогу, поглощенная всеми неприятными новостями, которые она везла своему мужу.

Приехали в Венок-Сюд. Лора не сообщила о своем приезде, так что никто не ожидал ее на станции. Там был только омнибус и одна карета, которую Юдио, хотела поскорее захватить. Но было уже слишком поздно. Один прекрасный юноша вскочил туда раньше ее: это был Фредерик Грей.

– О мистер Фредерик! – сказала она отчаянным голосом.

Он был теперь довольно взрослым, чтобы его называли мистер Грей, но Юдио не могла отрешиться от старой привычки.

– Вот, вы отнимаете у меня карету.

– Как это странно, Юдио, – ответил молодой человек, смеясь. – Вот омнибус к вашим услугам!

– Но это ведь не для меня, мистер Фредерик, дамы здесь. Он обернулся, и заметив их, выскочил и отнес свои вещи в омнибус. Потом он со шляпой в руках подошел к Дженни и предложил ей карету и всем своим открытым, веселым видом настаивал, чтобы Дженни согласилась принять ее. – Но я не имею права лишить Вас ее, – сказала Дженни, – Вы явились первым.

– Как? Вы хотите, чтобы я позволил вам ехать в этом омнибусе? Что же вы думаете обо мне? Тряска его не причинит мне никакого зла; для меня это даже забавно; не будь дождя, я бы пошел и пешком.

– Вы из Лондона?

– О нет, только из Лишфорда.

Он помог им сесть в карету, куда села Юдио, которую Джейни не согласилась оставить на козлах, потому что шел дождь.

Дженни смотрела на кланявшегося им Фредерика, когда карета тронулась и не могла удержаться, чтобы не сказать: «Какое прекрасное, симпатичное лицо».

– Да, не правда ли? – Сказала Люси с одушевлением.

– Я забыла сказать ему, что мы видели его отца в Лондоне; надо будет пригласить его к нам. Карета, остановившись, чтобы выпустить Лору, продолжала свой путь к Седер-Лоджу.

Карлтон был дома. Радость его при виде жены, ласки, которые он расточал ей, доказывали, что любовь его все так же сильна и что он с трудом переносил ее отсутствие.

– Если сосчитать точно, ты была в отсутствии целых пятнадцать дней, Лора! А я в это время томился и думал, что это никогда не кончится.

– Хорошо чувствуешь себя только у себя, – сказала Лора, – и никто не может заменить мне тебя, Луи! Мы должны были остаться некоторое время после похорон, видишь ли и… выслушать завещание.

– Что же принесло тебе завещание? – Спросил Карлтон. – Ты вероятно теперь так богата, что мы, обыкновенные смертные должны держаться на почтительном расстоянии от тебя.

Карлтон, произнося эти слова, сел рядом со своей женой. Вдруг она быстро поднялась и повернулась к нему спиной. Ему казалось, что она что-то ищет на соседнем столике; а дело в том, что Лора не могла придумать, в каком виде передать ему эту неприятную новость.

– Ответь же мне, Лора. Я полагаю, что ты наследуешь десять или двадцать тысяч фунтов стерлингов; я не удивился бы, если бы вдовствовавшая графиня оставила тебе каких-нибудь десять тысяч.

– Я думала о том, как бы выставить в лучшем свете вещи, которые я должна передать тебе; но я от этого отказываюсь; скажу лучше одним словом, Луи: я лишена наследства.

Он не ответил пи слова, а только вопросительно глядел на нее.

– Отец не оставил мне ни одного шиллинга, исключая ничтожной суммы на траур. Он объявил только в своем завещании, что он прощает меня. Тетя моя разделила 10000 фунтов стерлингов между Дженни и Люси, мне – ничего.

Горькое слово готово было сорваться с языка Карлтона, но он воздержался от него.

– Ничего не оставили, – повторял он, – ничего!

– Семьдесят пять фунтов на траур и прощение. Ах, Луи, это стыд, это вопиющая несправедливость! Я ее чувствую за тебя больше, чем за себя.

Что нам теперь делать, мой бедный друг?

– Примем это за благо, – ответил Карлтон. – Ты знаешь старую пословицу, Лора: надо уметь сносить то, чего нельзя предотвратить.

Лора с досадой сняла шляпу и вышла из комнаты, как бы не желая больше говорить об этом.

Карлтон остался один. Вдруг лицо его покрылось мертвенной бледностью. Была ли это злоба, какое-нибудь воспоминание или горе? – Кто знает.

Пламя в камине освещало всю его фигуру, хотя в комнате не было другого огня.

В этой комнате, где он находился теперь, было два окна, одно с улицы, другое сбоку, около лаборатории. Окно с улицы было закрыто еще с вечера, другое – нет, вероятно потому, что Карлтон хотел видеть клиентов, которые могли прийти в этот поздний час. Погруженный в мысли, которые пробудили в нем сообщения жены, с глазами, обращенными к полу, с опущенными руками, он долго сидел так, обратившись спиною к открытому окну. Он рассчитывал на наследство Лоры, чтобы уплатить свои так необдуманно сделанные долги.

Карлтон вдруг поднял глаза, и что же он увидел?… Упершись лбом в стекло, через окно смотрела в комнату… эта личность, которую он никогда не забывал, это странное подобие живого человека или призрака, которое так ужаснуло его в первый раз в тот вечер, когда умерла мисс Крав и во второй раз у капитана Шеснея.

Тот же ужас охватил его еще раз. Карлтон, покачнувшись, оперся об стену и, не владея собою, испустил страшный крик ужаса.

Семь лет! Заглядывая в будущее, они кажутся нам громадным периодом времени, для юношества – нескончаемым. В настоящем семь лет протекают так же медленно, потому что мы считаем их месяцы, недели, дни, часы.

Но, что такое семь лет в прошедшем? – Не более капли воды в океане, маленькая, едва заметная точка в пяди жизни.

Семь лет пронеслись над головами действующих лиц этого рассказа; мы встречаем опять некоторых из них.

На теплых водах на берегу моря в Сифорде, одном из самых модных морских купаний Англии, собралось общество дам. Одни работают, разговаривают, другие молчат, глядя на море, и вдыхают его соленый воздух; третьи наблюдают за своими играющими детьми, резвящимися здесь и там и делающими пироги из песка.

Несколько молодых девушек расположились отдельной группой. Разговор их очень оживленный – они говорят о книгах, о нарядах, о прогулках днем или вечерних собраниях в зале. В данную минуту они, кажется, затеяли маленькую ссору; в основе ее кроется ревность.

Дженни все еще жила в Монтикюле, теперь уже большом предместье, которое украсилось различного рода постройками и шикарными виллами; семь лет приносят много перемен провинциальному городу!

Время очень мало изменило Дженни Шесней. Заботы молодости, неудачи и огорчения кончились; со времени ее приезда в Венок-Сюд, спокойствие и внутренний, душевный мир сделали еще прекраснее ее красивую голову, вместо того, чтобы состарить ее.

Ее заботило только одно горе, или вернее воспоминание старого горя, – неизвестность о судьбе сестры ее Клариссы.

Все время ни слова! За все семь лет о ней не узнали ничего. Сама мистрис Вест, по мнению Дженни, единственное звено, которое связывало живую Клариссу с мертвой, исчезла. Она оставила свой дом в Глосестер-Террасе и отправилась на материк, из-за здоровья своих детей, ее муж оставил свои дела и поехал с нею.

Да, Кларисса Шесней пропала! Ее судьба оставалась тайной. Однако время помогло успокоиться сердцу Дженни, горе которой теперь перешло в отдаленное воспоминание.

Чтобы не отступить от действительности, прибавим, что она и теперь еще испытывала горестное чувство, когда эта история во всех своих подробностях приходила ей на память: и странное исчезновение, и ужасный сон, и мучительное состояние ее и графа во время поисков, и ее торжественное обещание относительно Клариссы у смертного одра отца. В эти минуты она себя спрашивала: на самом ли деле она исполнила свое обещание! Но, раздумывая об этом, она не видела, что еще она была в состоянии сделать. Разве она не исчерпала всевозможные источники известий? Разве она, при малейшем намеке с чьей бы-то ни было стороны, це готова была действовать с доступной ей энергией? Временами тайный голос говорил ей, что эта минута настанет рано или поздно; но семь лет прошли, не принося никакого изменения, а семь лет в возрасте леди Дженни – очень много времени.

На лице ее не было теперь следов заботы, оно было спокойно и приветливо.

Итак, Дженни чувствовала себя спокойною. Нельзя сказать, чтобы жизнь ее была лишена волнений и неприятностей. Даже в это утро у нее была сильная неприятность: она получила от леди Окбурн письмо из Сифорда, содержание которого ошеломило ее, в то время, как она прочитала это письмо уже в двадцатый раз.

Уже несколько дней тому назад леди Окбурн пригласила ее в Сифорд и Дженни отклонила это предложение, говоря, что теперь не хочет уезжать из дому, но вероятно, если ничто не помешает, она проведет Рождество в Лондоне.

Дженни более не питала той антипатии к графине, которая была у нее к ней сначала. Напротив, она глубоко уважала ее и обе они испытывали друг к другу самую искреннюю дружбу.

Она получила затем второе письмо от леди Окбурн, состоящее из нескольких сжатых предложений.

«Приезжайте, милая леди Дженни; прошу Вас ради Вашей любви к Люси. Люси совершенно здорова, но мне необходимо посоветоваться с Вами насчет ее».

Эти несколько строк смущали Дженни. Очевидно, леди Окбурн писала под влиянием какого-то беспокойства, даже больше – под влиянием какого-нибудь огорчения и в поспешности, потому что ее письма обычно были так спокойны и рассудительны, что судя по теперешнему письму, невозможно было предполагать, чтобы она не находилась под впечатлением чего-нибудь необыкновенного, касающегося Люси.

– Я еду, – подумала Дженни, складывая письмо, и пряча его в карман, – я не хочу медлить ни минуты, поеду сегодня же трехчасовым поездом.

Она позвала Юдио и дала ей необходимые распоряжения. В эту минуту карета Лоры остановилась у ее подъезда.

У Лоры теперь был прекрасный экипаж с самыми шикарными принадлежностями: лакеи в ливреях, париках, одним словом все, льстившее ее самолюбию. Карлтон-отец, наконец, оставил этот мир, оставив все свое состояние своему сыну и никто в Венок-Сюде не был изящнее леди Лоры Карлтон.

Она величественно вошла в комнату. Сестры не жили в особенно тесной дружбе, так как Дженни сдержала свое слово: не ступить ногою в дом Карлтона. Лора ограничивалась редкими визитами. Лора села на ближайший стул и, бросив на стол великолепный кружевной зонтик, сказала: «Пожалуйста, Дженни, будь столь любезна, уступи мне Юдио».

Она проговорила эти слова даже предварительно не поздоровавшись с Дженни. Когда Лора была не в духе, она обращала очень мало внимания на приличия, как это делал при жизни ее отец, старый моряк.

Дженни с удивлением посмотрела на нее.

– Чтобы я тебе уступила Юдио, Лора? Я не понимаю, что ты этим хочешь сказать.

– Эта Стиффинг вывела меня сегодня утром из себя своей глупостью! Если бы только я могла найти другую горничную на ее место, я бы сегодня же отказала ее. Поверишь ли ты, Дженни? Нет, поверишь ли ты, что она отдала в покраску мой прекрасный шарф, тканый золотом!

– Она это сделала, вероятно, по ошибке.

– Но, Боже мой, кто кроме идиота, может так ошибиться? Я велела ей отнести в красильню мой коричневый шарф, а она уверяет, что я ей указала на другой, так что мне сегодня утром прислали мой шарф, превращенный в какую-то черную тряпку.

О, я хотела избить ее, эту противную! Я хочу, чтобы ты уступила мне Юдио, Дженни, она подойдет мне лучше всякой другой.

Дженни покачала головой, вероятно, удивившись бесцеремонности этого предложения.

– Я тебе не советую отпускать девушку, к которой ты привыкла, из-за недоразумения. Во всяком случае я не могу дать тебе Юдио; Я сегодня же еду с нею в Сифорд.

– В Сифорд! Только неделю тому назад ты мне сказала, что ты отклонила приглашение леди Окбурн?

– Это правда; но сегодня утром я получила от нее другое письмо, которое изменило мое решение. Я поеду сегодня.

– Ты удивительно непостоянна, Дженни. Значит, ты не хочешь отдать мне Юдио.

– Мне очень жаль отказывать тебе, но я право не могу обойтись без нее.

– Мне очень хочется поехать с тобою, – сказала она, досадуя на неуступчивость Дженни. – Я уверена, леди Окбурн будет мне очень рада.

– Я должна остаться там на месяц.

– Так что же?

– Быть может, мистер Карлтон неохотно расстанется с тобой на такое долгое время?

– А ты думаешь, я очень забочусь о том, что ему нравится, а что нет? – Спросила Лора еще высокомернее, чем всегда. – Но нет, действительно, я не могу ехать с тобою: я опоздаю на здешние скачки.

Венок-Сюд, увеличившись и обогатившись, учредил теперь ежегодные скачки, на которых больше всех веселилась леди Лора Карлтон. В дни скачек вся окрестная аристократия съезжалась в Венок-Сюд, а леди Лора принимала гостей. Там-то она была в желанной атмосфере.

Она встала, холодно простилась с сестрою, и, капризная как ветер, надутая села в свою карету.

Из ответа, данного Лорой можно было заключить, что медовый месяц перестал светить над очагом Карлтонов. Быть может дела обстояли бы лучше, если бы у Лоры были дети или, если бы Лора серьезнее умела бы смотреть на жизнь.

Как бы то ни было, а она со своим мужем жила далеко не в мирном согласии первого периода ее замужества.

Как бы Лора ни была спесива и угрюма, первой причиной этого был Карлтон. Эта история повторяется в жизни постоянно, хотя свет не знаком с ее подробностями. Лора любила Карлтона сильно и продолжала любить его так в продолжение трех или четырех лет; но в один прекрасный день она очнулась и очнулась вдруг, от внезапного толчка.

Мужчины вообще непостоянны, это общее правило, но редкий из них так мало стесняется и обуздывает себя, как это делал Карлтон. Его жизненные принципы всегда, как и теперь, не отличались особенной строгостью. Его любовь к жене была сильна и безумна, как ураган, но такого рода пылкость недолговечна. Скоро в городе стали ходить слухи о некоторых вольностях Карлтона; к несчастью слухи эти дошли до его жены. Она даже имела возможность убедиться в их истинности, что превратило любовь ее к мужу в чувство, похожее на ненависть.

С этого времени характер ее стал неровным. После бури первых дней ужасный удар, который она получила, утих, но если она в отношении своего мужа и демонстрировала относительное равнодушие и внешнюю вежливость, то по временам это спокойствие прерывалось припадками страстной злобы, невыносимыми для Карлтона, который однако, любя еще свою жену, решился переносить их.

В глазах света между ними не было еще никакого разлада; супруги относились друг другу с обычной вежливостью и привязанностью. Но Лора чувствовала себя несчастной, недостойным образом оскорбленной, обманутой. Итак, мы не должны удивляться ее ответу сестре: «Может ты думаешь, что я руководствуюсь тем, что ему нравится, а что нет?».

Дженни в сопровождении своей верной Юдио отправилась послеобеденным поездом по Гран-Венокской железной дороге. Когда они вошли в пассажирскую комнату, знакомый нам омнибус, связывавший два этих города, управляемый более вежливым, чем прежде, кучером, снабженный новыми рессорами и другими принадлежностями остановился на своем обычном месте и ожидал пассажиров следующего поезда. Если бы леди Дженни и Юдио повернули голову в ту сторону, они бы могли увидеть чрезвычайно толстую особу, нашу старую знакомую мистрис Пеперфли, которая, сделав все необходимое в Большом Веноке, Собиралась домой.

Мистрис Пеперфли угостила себя прекрасным обедом, орошенным большим количество пива, от которого у нее всегда тяжелела голова. Она сидела одна в углу омнибуса, моргая глазами и качая отуманенною головой, которую очень клонило ко сну, ее разбудил маленький шум.

Кто-то, прибывший с поездом, вошел в омнибус и сел около нее. Это была женщина с резкими чертами лица, почтенного вида, в трауре. С нею был маленький мальчик и незначительное количество багажа.

Мальчику, казалось, было не больше десяти лет. Его белое лицо, волосы льняного цвета придавали ему болезненный, слабый вид. Мистрис Пеперфли, известный знаток этого дела, сразу поняла – узнала, что он не совсем здоров. Но еще более нервный, подвижный, чем все слабые дети; он не переставал перебегать глазами от дверей к окну омнибуса, – каждый раз его внимание было привлечено чем-нибудь.

– Ах, мама, мама! Видишь ли ты там! – Закричало дитя, заметив двух солдат, шедших со станции.

– Тебе, кажется, очень хочется туда! Никогда не видала я такого ребенка! Красный мундир выводит его из себя.

– Я видела детей, которых военный мундир доводил чуть ли не до сумасшествия, – сказала тетушка Пеперфли без стеснения.

– Этот ребенок именно таков, – ответила вдова. – Он охотнее будет смотреть весь день на солдат, чем на волшебный фонарь.

Омнибус, напрасно прождав некоторое время прибытия новых пассажиров, отправился в путь.

Маленький мальчик, вероятно, не нашел на пути ничего более, достойного его внимания; он лег к матери на колени и скоро заснул.

Мистрис Пеперфли намеревалась сделать то же; незнакомка задала ей вопрос.

– Не знаете ли вы даму, живущую в этой местности, по имени Крав?

– Крав?… – Мистрис Пеперфли сделала движение и открыла полузаснувшие глаза.

– Мне нужен адрес одной дамы по имени Крав, живущей в Венок-Сюде, знаете ли вы ее?

– Нет, сударыня, – ответила тетушка Пеперфли, вспомнив один известный неприятный эпизод из своей Жизни, – я никогда не знала дамы с таким именем, кроме одной и то только в продолжение двух или трех дней.

Это было лет восемь назад, или даже больше, потому что она оставила этот мир самым странным образом…

Вдова ответила не сразу; в ней, казалось дыхание остановилось. «Что вы хотели сказать? Каким образом? – Спросила вдова.

– Она была больна, сударыня, я сама была сиделкой около нее; она стала очень быстро поправляться, как вдруг случилось одно несчастное обстоятельство, ключ к которому не найден до сих пор, в результате чего она сошла в могилу и теперь покоится на кладбище св. Марка.

– Разве она покончила с собой? – Вскричала взволнованно вдова.

– Нет, совсем не то, – ответила, качая головой, мистрис Пеперфли. – Ей дали злое лекарство; я сама дала ей пить его, и я не понимала, что даю ей выпить смерть. Ах, почему она не откусила мне раньше пальцы своими зубами!..

Незнакомка помутившимися глазами смотрела на тетушку Пеперфли, как бы не понимая или не веря ее рассказу.

– Где это случилось? – Сказала она наконец. – Разве она все оставалась в меблированных комнатах в Венок-Сюде?

– Да, на Дворцовой улице. Она приехала туда неожиданно, никого не зная, никому не известная, как прилетает иногда птица из другой страны. Она наняла помещение у вдовы Гульд на Дворцовой улице, она заболела в эту же ночь и меня позвали в качестве сиделки.

– И она умерла? – Спросила незнакомка, как будто не веря этому рассказу.

– Она с того времени почивает в уголке кладбища св. Марка. Она умерла в ночь следующего понедельника. Она была убита не иначе, – прибавила тетушка Пеперфли.

Незнакомка переменила положение заснувшего ребенка и приблизилась к сиделке. «Расскажите мне, пожалуйста, подробности», – сказала она.

– О, это несложно! Доктор прислал лекарство; он послал одно лекарство в субботу ночью, а другое в воскресенье ночью. Она так волновалась, бедная женщина, хотя очень хорошо поправлялась; но она была молода и хотела говорить и смеяться, а доктора этого не позволяли. Не скажу, чтобы это не было вредно. Хорошо. В ночь на понедельник, доктор нашел нужным дать ей еще одну успокоительную микстуру; я ей дала выпить ее. Оказалось, что это был яд; бедная невинная душа умерла сейчас после приема этого лекарства. Я чуть сама не последовала за нею в гроб, до того я испугалась.

– Яд!

– Микстура была отравлена и это убило ее.

– Но каким образом доктор мог прислать отравленную микстуру? – Спросила незнакомка взволнованным голосом.

– Ах! То-то и оно. Он говорит, что нет, что из его рук вышло лекарство хорошее, чистое. Но, как я и вдова Гульд заметили ему, если он приготовил хорошее лекарство, кто же мог отравить его?

– Что сделали доктору?

– Ничего. Было возбуждено следствие. Я поневоле хорошо помню подробности, ибо была тоже призвана. Но судья и следователь нашли, что доктор не ввел в лекарство яд, как он и сам утверждал с самого начала.

– Но, в таком случае, кто же сделал это?

– Этого я не в состоянии сказать вам, – ответила мистрис Пеперфли. – Все что я знаю, это то, что не я это сделала.

– И все это не произвело никакого шума? – Продолжала незнакомка, вытирая пот со лба.

– О, сильный шум, но напрасно. Действия полиции были очень ограничены, потому что она не знала, ни откуда эта дама, ни даже ее имени. Кроме того, с тех пор ни один человек не осведомился об ней.

– Какой доктор лечил ее? – Спросила вдруг незнакомка.

– Мистер Стефен Грей. Можно даже сказать, что около нее было два доктора; он и мистер Карлтон, но мистер Карлтон видел ее только один или два раза. Его не было в городе; ее все время лечил мистер Стефен Грей; это он послал микстуру.

– Пользуется ли он хорошей репутацией?

Тетушка Пеперфли сделала большие глаза.

– Кто? Мистер Стефен Грей? Да, сударыня, нет в целом мире человека, который бы пользовался лучшей репутацией, как доктор и как человек. Исключая эту ошибку, если только он сделал ее, о нем не говорили ничего худого ни раньше, ни после. Он уехал от нас, чтобы поселиться в Лондоне, где очень быстро пошел в гору. Я знаю, что он отдал бы правую руку, чтобы открыть истину в этом таинственном деле.

– Молодой ли это человек, холостой?

– Разве мы молоды и незамужни? – Возразила тетушка Пеперфли, которую рассердила несообразность этого вопроса. – Он! Да он женился, по крайней мере, двадцать пять лет тому назад и будет, примерно наших лет. Смотрите вот кладбище, на котором она похоронена…

Тетушка Пеперфли указала рукой на другой конец улицы, в которую они въехали.

И незнакомка, желая поскорее увидеть кладбище, ударилась головой об одну из перекладин омнибуса, который въехал как раз во двор гостиницы «Красный лев».

Казино выглядело просто волшебно: все залы блестели множеством огней, цветами, зеркалами, статуями; открытые окна, выходившие в сад, позволяли душистому ночному воздуху проникать в залы. В галереях масса народу, шум, жар, веселье – здесь спокойствие и тишина заснувшей природы.

Это праздник, данный с благотворительной целью самыми высокими гостями Сифорда. В главе подписного листа высокопочтенная графиня Окбурн с генерал-лейтенантом и мистрис Воган.

Семейства Воган и Окбурн начали сближаться. Старший сын генерала недавно приехал в Сифорд и вспомнил, что он когда-то был представлен графу Окбурну. Леди Грей и мистрис Воган сблизились; это конечно была дружба, заводимая на водах, исчезающая, как только друзья разъедутся. Люси Шесней и Елена встречались таким образом очень часто и, говоря правду, очень ревновали друг друга.

Люси не пропускала ни слова из рассказов и слухов о любви Фредерика и Елены Воган, а раз внимание ее было возбуждено, она во всем искала оправдания этих слухов.

Что Фредерик был яблоком раздора между сифордскими молодыми девушками, в этом не было никакого сомнения; большую часть своего времени он проводил с ними, не придавая этому однако никакого значения. Зато они искали его и, если не могли встречаться часто устраивали различного рода гулянья, чтобы чаще и дольше быть в его обществе.

Бродил ли он утром на берегу, при катании ли после обеда верхом или в карете, на вечерних ли собраниях в казино, там, где был он, всегда присутствовали некоторые из них и непременно Елена Воган.

Не думайте, чтобы это ему не нравилось; нет, хотя инициатива исходила от них, он не менее другого поддавался их чарам.

Люси видела все, она сильно страдала, хотя ревность рисовала ей обстоятельства в гораздо худшем свете, чем было на самом деле.

Но ведь он еще не объяснился ей, не открыл ей, что любит; значит она, могла думать, что он и не любит ее совсем, что это сладкое убеждение, столько времени лелеянное в ее сердце, было только химерой. Тогда краска стыда покрывала все ее лицо.

Сам Фредерик своим поведением подавал ей повод к подтверждению этих мыслей.

Отношение Люси к нему на самом деле до того изменилось, что он, в свою очередь, в своем озлоблении дошел до того, что стал избегать ее.

А впрочем, кто знает? Сердце человеческое отличается иногда инстинктивной ловкостью – очень может быть, что все свидания с этим сонмом молодых девушек, его склонность к ним, если так можно назвать эти отношения, имели целью своей получить Люси и заставить ее покориться.

Среди всех этих мелких обстоятельств леди Окбурн вдруг поняла всю суть дела.

Неожиданно для себя самой, глаза ее открылись вдруг и она увидела любовь Люси к Фредерику; она не сомневалась, что Фредерик любит ее, и что дело серьезно. Она вспомнила тогда их прежнюю дружбу и свидания, при которых Фредерик мог дать понять Люси о своей привязанности.

Графиня сначала испугалась этого открытия. Она очень любила и уважала Фредерика Грея; но что скажет леди Дженни? Найдет ли она его достойным Люси? И если старшая сестра не согласится с нею, как она может оправдать свою недостаточную бдительность

Леди Окбурн в своем смущении забыла, что самая сильная бдительность не помешает никогда любви преодолеть любую преграду.

Она избрала самый верный путь; она исполнила свой долг и написала Дженни это сжатое письмо, в котором просила ее приехать по возможности скорее.

Бал, на котором мы присутствуем, это не один из тех вечеров, которые устраиваются обыкновенно в казино на морских купаньях: это большой праздник, на который собрались не только отдыхающие, но и масса аристократии из окрестных замков. Не пожалели ничего, чтобы придать этому празднику торжественный вид.

Леди Окбурн и Люси приехали поздно, так поздно, что Елена даже стала надеяться, что они совсем не приедут.

Маленький граф Окбурн сопровождал свою мать и сестру. Маленький граф был избалован более, чем следовало; его в особенности баловала Люси; и мать исполнила желание маленького джентльмена идти на бал «с условием, чтобы он пробыл там только двадцать минут, а затем отправился домой в сопровождении Помпея». Они приехали поздно потому, что весь вечер ожидали леди Дженни, которая известила их телеграммой о своем отъезде, но которая еще не прибыла.

Когда Люси вошла, её на минуту ослепил яркий свет. Она быстро оправилась и быстрым взглядом окинула залу – увы! Она увидела то, что рисовала ей заранее ревность: вальсируя по залу, охватив ее талию, его рука пожимала ее руку, его глаза, обращенные на нее, выражали восторг – или что-то похожее на это – он, без всякого сомнения, шептал ей на ухо самые сладкие слова…

Люси почувствовала сильное стеснение в груди; она задрожала с головы до ног.

Елена сияла, она была красивее обыкновенного: высока, величественна, прекрасна, с королевской осанкой, какая прекрасная пара с прекрасным Фредериком Греем.

Однако, что значила ее красота в сравнении с красотой Люси, с ее скромной грацией, с ее милым выражением лица, с чудным блеском ее темных бархатных глаз!

Обе были одеты в белое; обе были прекрасны. Все гости щедро осыпали похвалами Елену, но шепот общего удивления встретил Люси.

Вальс кончился и Фредерик приблизился к Люси, делавшей вид, что не замечает его; она повернула голову и беззаботно болтала с Фанни Дарлингтон.

Он должен был дотронуться до ее руки, чтобы привлечь внимание- Ах!.. Извините, – сказала она холодно, – здравствуйте.

– Как вы поздно явились, Люси! Вальс, который вы обещали мне, прошел уже.

– Я так и полагала, – ответила она с заметным неудовольствием, – я вам сказала, что я, вероятно, не буду совсем танцевать его.

– Вы первая будете танцевать со мною, Люси, теперь, вероятно, будет лансье. Она отвернула голову, не ответив ему; в эту минуту ей представили одного молодого человека; маленький человечек в мозгу которого казалось, не было места для мыслей, она даже не заметила, как произнесли его фамилию; это был какой-то граф, один из представителей провинциальной знати.

Но, как только он попросил ее протанцевать с нею первую кадриль, она подала ему руку и хотела уйти с ним… Фредерик, красный от досады, удержал ее за руку.

– Я пригласил вас раньше, Люси. Она отшатнулась, как-будто это прикосновение оскорбляло ее.

– Pardon, вы кажется что-то сказали?

– Я пригласил вас на эту кадриль, – сказал он неравнодушным тоном, – и вы танцуете со мною, а не с этим господином.

– Если вы так хотите танцевать эту кадриль, – сказала она спокойно, – у вас не будет недостатка в дамах, вас ждут многие. Мисс Лек, мисс Воган, мисс Дарлингтон. Вот они, выберите кого-нибудь из них, прошу вас.

Она удалилась – высокомерная, гордая; непосвященный наблюдатель мог даже поверить в ее душевное спокойствие. На самом же деле пульс ее бился усиленно и сердце трепетало от любви.

Фредерик, охваченный тупой злобой, остался как пригвожденный к месту, не зная, на что решиться: поднять ли скандал и наказать маленького графа, или оставить его в покое?

Наконец он решился пригласить на эту кадриль Елену, потом стать визави с графом и Люси.

Леди Грей сидела между графиней Окбурн и мистрис Дельси. Эта последняя, одна из тех невыносимых женщин, которые никогда никого не оставляют в покое, с проницательными глазами и языком, вечно готовым злословить.

Несколько минут она внимательно смотрела на Фредерика и Елену Воган, а затем шепнула на ухо леди Грей:

– Разве дело уже решенное?

– Какое дело?

– Женитьба вашего сына на Елене Воган?

В первый раз подобная мысль была громко высказана в присутствий леди Грей, которая, живя почти уединенно, не знала почти никого из сифордского общества; она была очень неприятно поражена, так как Елена была не симпатична ей.

– Не говорите такой невероятной вещи, прошу вас. Мой сын жениться на Елене Воган! Надеюсь, что нет.

– Вы говорите: невероятно? – Ответила мистрис Дельси, – но посмотрите же па них.

Леди Грей поглядела на них. Кадриль кончилась и Фредерик отводил Елену на ее место. Он наклонился к ней, говоря с увлечением, которое не понравилось его матери.

Люси также вернулась на место в сопровождении графа и села рядом с леди Окбурн.

Около нее был пустой стул и Фредерик занял его.

Люси, внутренне сильно волновавшаяся, вдруг страшно побледнела.

– Люси, что я сделал вам?

– Что вы сделали? – Повторила Люси тоном сильного удивления, – ничего.

Он закусил губу.

– Скажите мне, чем я оскорбил вас?

– Вы меня не оскорбили.

– В таком случае, что с вами?

– Что со мною? Право, я вас не понимаю. Он тоже не понимал ее.

Фредерик не был самомнителен; он никогда бы не подумал, что она ревнует его.

Он, не придавая этому никакого значения, препровождал время этой легкой болтовней и ухаживанием, смотря на всех этих молодых девушек, как на общество, где приятно проходило время, и ничего более. Если Елена Воган более других лелеяла надежды, Фредерик в этом не был повинен, ибо никогда он их не внушал ей и ничто в его поведении не мотивировало изменения отношений с мисс Шесней. Уже несколько раз со времени приезда в Сифорд он был неприятно удивлен поведением Люси в отношении его, но это не беспокоило его.

Сегодня его опасения стали серьезными; однако он все еще уверен в своей любви.

– Люси, разве вы не видите, как странно ваше поведение в отношении меня? Вы не хотите замечать моего приглашения на кадриль, а танцуете с этим глупым маленьким графом. Хотите подарить мне следующий танец?

– Благодарю вас, я не намерена танцевать его. Я чувствую себя немного усталой.

Он минуту молчал, потом встал перед нею, говоря:

– Всему этому должна быть какая-нибудь причина?

– Причина чему?

– Вашему равнодушию ко мне.

– Думайте, как хотите.

– Это похоже на каприз, Люси.

– Каприз? Да, в самом деле, это каприз.

– В последний раз: да или нет, хотите танцевать со мною следующей танец, леди Люси?

– Нет, я не буду танцевать, благодарю вас.

Он удалился с болью и злобою в душе.

Люси со стесненным сердцем была в первую минуту неподвижна, задумчива; ее разбудил голос ее маленького брата.

– Прощай, Люси, я уезжаю домой. Помпей там; мне не жалко уходить, потому что я обещал.

– Это хорошо, мой дорогой Франк! Спокойной ночи, мой милый!

Это был умный правдивый мальчик; он послушно хотел удалиться с Помпеем, черная голова которого показалась в дверях. Окбурны всегда свято исполняли свое слово и глава семейства не отступал от этого правила. Поцеловав мать, он обратил свое маленькое личико к леди Грей, но ушел от нее без поцелуя. Леди Грей была слишком занята, чтобы обратить внимание на ребенка.

Фредерик, после короткого разговора с Люси, сел около своей матери на стул, который прежде занимала мистрис Дельси, и внимательно слушал, что говорила мать.

– Фредерик! Одно слово, которое бы меня успокоило. Неправда ли, ты не влюблен в Елену Воган?

– Я не думаю, мама, – ответил весело Фредерик, который мог только смеяться при мысли об этой любви, о которой он так мало думал, когда другая любовь, такая глубокая и нежная, наполняла его сердце; но он заметил беспокойный, грустный взгляд матери.

– Она, кажется, не нравится, как невестка? – Сказал он, все еще смеясь.

– Признаюсь.

– Хорошо, не беспокойся, дорогая мама. Но кто мог навести тебя на подобную мысль?

– Говорят, что ты ухаживаешь за нею, что ты любишь ее; говорят, что ты хочешь жениться на ней.

– Я очень многим обязан тем, которые так говорят. Но кто это?

– О, все. Весь Сифорд. Фредерик…

– Мистер Грей, – прервал их свежий молодой голос, если вы не заняты, не хотите ли сделать со мною несколько туров вальса?

Говорившей была Фанни Дарлингтон, которая по своим годам была еще совсем ребенком и держалась поэтому свободно. Фредерик не был занят; он, шутя, взял ее руку.

После первого тура она спросила:

– А когда свадьба?

– Какая свадьба?

– Как будто вы не знаете! Ваше ухаживание слишком заметно для всех, чтобы не понять его. Мистрис Дельси утверждает, что знает из верного источника, что генерал дал свое согласие.

– Когда она это говорила?

– Сегодня вечером при мне и леди Люси Шесней.

Фредерик изменился в лице. Так вот ключ к поведению Люси! Злополучная сплетня о нем и генеральской дочери! Его веселое расположение оставило его вдруг, и тон его стал уверенным и серьезным.

– Мисс Дарлингтон, обещайте мне, что вы скажете мистрис Дельси, что говорить таким образом о мисс Воган или другой барышне очень несправедливо. Я уверен, что мисс Елена будет этим очень недовольна, и мне это тоже очень неприятно.

Он молчал во время вальса.

Фредерик пошел отыскивать Люси; он не находил ее. Она ушла из зала, шум которого был ей невыносим.

В уединенном углу террасы, заслоненная деревьями, опершись на балюстраду, она, не видя ничего перед собою, смотрела в сад, наполненный цветами; она, не чувствуя этого, вдыхала душистый воздух чудной летней ночи.

Она более не слышала музыки и думала, что вальс уже кончился. Она воображала себе Фредерика, ведшим под руку ее счастливую соперницу, нашептывавшим ей милые слова, Фредерика, которого она любила так сильно, и который оставил ее из-за другой.

Итак, конец этой счастливой жизни, этому райскому сну? Достаточно было присутствие иностранки в Сифорде, чтобы уничтожить все! Радость, невыразимое наслаждение любить и чувствовать себя любимой ушли; в ее разбитом сердце была теперь одна только горькая ревность!

Люси, сложив руки, прислонилась лбом к железу балюстрады для того, чтобы охладить свою горячую голову.

Вдруг она почувствовала, что кто-то тронул ее за плечо; обернувшись, она увидела перед собою Фредерика.

– Люси, – бормотал он голосом полным любви. – Вы страдаете?

Она хотела бы отнять у него свою руку, удалиться от него, ответить ему с презрением, но не могла. Силы ее оставили: она дрожала, как лист.

Он тихо обнял ее талию и наклонился к ее лицу… И тогда он говорил ей о своей любви, которой он больше не мог скрывать. Он говорил ей, как сильно желает соединиться с нею на всю жизнь, что, если он до сих пор молчал, так это потому, что он думал, что минута для этого – все сказать – ей еще не наступала.

Люси залилась слезами, взволнованная, до глубины души.

– О, Люси! – Шептал он ей на ухо, – как вы могли переносить это недоразумение между нами? Как могли вы дойти до того, чтобы усомниться во мне. Позвольте говорить с вами с открытым сердцем. Мы любили друг друга, мы это знали оба, хотя может быть вы себе самой не отдавали отчета. Но здесь, без свидетелей, исключая того, кто видит все, и который знает какой сильной и чистой любовью я люблю вас, о, перед ним, Люси, мы должны открыть друг другу наши самые дорогие, самые заветные мысли! Люси, я говорю вам – мы любим друг друга!

Она ничего не отвечала, но она не отнимала своей головы, покоившейся на его груди. Она всеми фибрами души переживала этот момент, который она так часто вызывала в своем воображении.

– Я не мог думать до сегодняшнего вечера, (только десять минут тому назад я узнал об этом), что мое имя соединяли с именем Елены Воган. Люси, – повторил он, – клянусь вам, что сознательно я не давал никакого повода к этим слухам, даже в помыслах!

Правда, мы были часто вместе, но если я обращусь к себе самому и спрошу себя, в чем моя вина, то могу упрекнуть себя только в одном!.. – Он на минуту остановился с улыбкой на лице, – что я был слишком наивен и скромен, что я не думал, чтобы отношения только дружеские, вежливые могли повлечь за собою такие серьезные последствия. Ах! Дорогая Люси, когда я гулял с нею, знаете ли вы, о ком я думал? Я бы хотел тогда, чтобы это были вы; когда я болтал с нею, я бы хотел, чтобы ваш голос отвечал мне.

Он остановился и потом продолжила «Простите ли вы мне?»

Простить ему? Конечно да, она простит ему; сердце ее ответило ему, хотя губы не произнесли ничего.

– Он приблизился к ней и тихо шептал ей:

– Верьте мне, Люси, Я люблю вас так, как мало людей в состоянии любить.

Ах, если бы вы знали, что происходит во мне, когда я думаю о нашем будущем.

Путеводная звезда моей жизни, моя единственная надежда, моя любовь, мое единственное стремление – это вы, все вы. Оттолкнете ли вы меня, оттолкнете ли, моя дорогая?

О! Маловероятно, чтобы она оттолкнула его, но он хотел получить это признание от нее самой, и в эту ночь, украшенную звездным небом, они дали друг другу самые чистые сердечные клятвы.

– А теперь, Люси, хотите танцевать со мною?

Она вытирала свои счастливые слезы и, когда она входила в зал, чтобы танцевать с ним, то уже сердечно и громко хохотала: какая разница с той минуты, когда она входила сюда первый раз в этот вечер! Елена Воган и маленький граф промчались мимо них в вальсе в то время, как Фредерик поглощал Люси глазами.

Леди Дженни прибыла в Сифорд, когда они вернулись домой. Когда Люси ушла в свою комнату, леди Окбурн все открыла Дженни: она бы не могла заснуть, не сказав ей всего сейчас.

В первый момент Дженни стала серьезной: гордость Шесней поднялась в ней.

– Должна ли я признать свою ошибку? – Сказала графиня, почти плача. Я признаю, леди Дженни, что во время посещений Фредерика Грея в Портланд-Плас, мысль, что эти дети могут полюбить друг друга, ни на минуту не приходила мне в голову.

Возможно, что наше близкое знакомство с семейством Грей или мое доверие к Стефену Грею как доктору мешали мне открыть глаза, Я бы отдала все на свете, чтобы стереть это прошлое, если оно вам не по душе.

– Нет, не обвиняйте себя, – сказала Дженни с добротой, – весьма возможно, что и я бы видела тут не больше вашего. Фредерик Грей! Это не совсем та партия о которой я мечтала для Люси. Нет, и по многим причинам. Дженни молчала, по своему обыкновению размышляя, когда что-нибудь беспокоило ее.

Наконец она обратилась к леди Окбурн.

– Каково ваше мнение? Что вы думаете обо всем этом?

– Могу ли говорить откровенно?

– О, конечно! Вам также близко счастье Люси, как и мне.

– Ее счастье, леди Дженни, одна из задач моей жизни, а счастье это, я в этом уверена, зависит в настоящее время от этого молодого человека. Что же касается Фредерика Грея, как партии для Люси, то тут есть и достоинства, и недостатки. Как человек он безукоризнен и будущее его блестяще; мистер Стефен богат, он барон. С другой стороны, его профессия и происхождение очень просты, и, извините мне мои слова, Шесней горды.

– Скажите мне, каково бы было ваше решение, если бы оно зависело от вас одной, – продолжала Дженни.

– Я бы их повенчала.

Последовало молчание.

– Остановим на этом наш разговор, леди Окбурн, а завтра утром продолжим его.

Утром, когда Дженни вышла из своей комнаты, первым бросился к ней в объятия маленький лорд. Дженни взяла его на колени и повернула лицом к свету.

– Но ведь он совсем не похож на больного, леди Окбурн?

– Он и мне не внушает серьезных опасений, – ответила графиня, – и я надеюсь, что через несколько лет он будет здоров и крепок. Франк, повтори твоей сестре Дженни, что говорит мистер Стефен?

– Мистер Стефен говорит, что мама и Люси, меня слишком балуют. Он говорит, что если бы я был бедный крестьянин, занятый весь день на хлебном поле, питаясь только хлебом и молоком, я был бы совершенно здоров.

Дженни расхохоталась и нашла, что судя по всему мистер Стефен прав.

– Знаешь ли, сестра Дженни, кем я хочу быть, – продолжал он, – когда буду большой? Я хочу быть моряком.

И, заметив улыбку Дженни на его слова, твердо продолжал: «Да, я этого хочу. Мама говорит, что это было бы хорошо, если бы я был бедным мальчиком, но так как я лорд Окбурн, то этого нельзя. А я все-таки хочу быть моряком. Ах! Дженни, я так хочу этого! Когда я вижу здесь корабли на море, мне так хочется поехать на них в море!».

– Его привязанность к морю поразительна, – сказала графиня тихо, – он ее наследовал от отца!

Вошла Люси. Дженни взяла ее за руку:

– Что я слышу, Люси, ты намереваешься отдать свое сердце без разрешения?

Люси вся покраснела; она опустила глаза; руки ее дрожали в руках Дженни. Дженни не могла не убедиться в признаках сильной любви.

Графиня Окбурн приблизилась к Дженни.

– Я знаю, как тяжела была для вас разлука с Люси. Если бы завещание вашего отца оставило мне свободу в этом отношении, Люси осталась бы с вами. Я старалась сделать из нее женщину, соответственно вашим желаниям.

– И, соответственно желаниям всех, – ответила Дженни, пожимая руки леди Окбурн, – вы благородно исполнили свои обязанности по отношению к ней, исполняйте их и дальше, леди Окбурн, и сделайте ее достойной ее отца. Я знаю, что могу вполне полагаться на вас.

Около высокого коттеджа на одной из небольших улиц сидела в кресле женщина огромных размеров и наслаждалась благотворной теплотой прекрасного солнечного дня.

Не будь многочисленных пятен, которыми было усеяно ее платье, цвет его можно было бы причислить к светлым.

Это платье охватывало тело, которое занимало большую часть тротуара и его скорее можно было принять за статую, или башню, защищавшую вход в коттедж.

К этой улице направлялась Юдио. Леди Дженни, по своему возвращению в Венок-Сюд, посылала через нее некоторую помощь бедным, в судьбе которых принимала участие.

– Как! Это вы, матушка Пеперфли! – Вскричала Юдио, заметив ее. – Я вас не видала уж целый век. Но вы совсем не полнеете!

– Ах, Юдио, я делаюсь ужасной, – сказала мистрис Пеперфли, – меня можно было бы водить на показ, как венок-сюдского гиганта, в особенности, если бы нашли приличный способ показать мои ноги: они приняли страшные размеры.

Говоря так мистрис Пеперфли приподняла немного платье и Юдио могла убедиться, что эти ноги в самом деле представляли необычайное зрелище.

– Мне кажется, вы мало двигаетесь, – сказала она.

– Мне двигаться! – Вскричала матушка Пеперфли. – Как можно говорить о движениях женщин моего сложения. Я чуть не умираю каждый раз, как меняю место. Во всем этом виновато мое ремесло, Юдио: постоянно сидеть у кровати или убаюкивать ребенка на коленях! Я никогда в жизни не делала гимнастических упражнений; понятно, что теперь я стала слишком полна. Но слава Богу, что я и так держусь; у меня еще хороший аппетит и я могу хорошенько пообедать каждый раз, когда представляется случай.

– Я на вашем месте ела бы меньше и в особенности не пила бы пива, – сказала Юдио. От пива вы еще больше полнеете.

При этих жестоких словах глаза мистрис Пеперфли наполнились слезами.

– Нет, Юдио, не говорите так, – говорила она жалобным тоном; – пиво для меня даже очень хорошо: оно меня поддерживает. Надо быть варваром, чтобы советовать женщине, проводящей целые ночи у постели больных, чтобы она отказалась от пива. Я перестану пить пиво, Юдио, только тогда, когда вообще не буду в состоянии пить ничего.

Юдио, которая про себя думала то же, не отвечала ничего.

– Вы, вероятно, здесь ходите за больным? Кто же живет в этом коттедже? Он еще недавно был не занят.

– В настоящее время я ни за кем не ухаживаю, я теперь в гостях, – ответила матушка Пеперфли. Я здесь прогощу некоторое время!

– Скажите, пожалуйста, кто же нанимает теперь этот коттедж?

– Его наняла одна вдова: ее теперь нет дома. А разве вы не знаете, Юдио? Она приехала сюда для того, чтобы открыть все обстоятельства, сопровождавшие смерть этой молодой дамы, я в этом убеждена. – Какой молодой дамы?

– Ну, этой бедной дамы, которая умерла от отравленной микстуры.

– Кто она? Откуда? – Прервала ее Юдио, вдруг заинтересовавшись.

– Обо всем этом я знаю не более того ребенка, который живет тут же. Женщина, за которою я ухаживала последнее время, стала поправляться и решилась поехать в Большой Венок к своим родным. Это была мистрис Таппер, жена мясника, у которой ребенок умер восьми дней от роду, как вы вероятно слышали. И так, это было месяц тому назад, мы наняли омнибус, я тогда в первый раз ехала в омнибусе; вы знаете, я очень редко езжу куда-нибудь, омнибус прекрасен, удобен и не трясет. Я проводила мою даму к ее матери, неся ее багаж, и меня угостили хорошим обедом – прекрасной бараньей лопаткой и тремя стаканами пива. Возвратившись на станцию, я села в омнибус, чтобы доехать туда и стала ждать поезда. Хорошо. Поезд приходит; тогда со мною Села вдова с маленьким ребенком. Она начинает говорить со мною и спрашивает, не знаю ли я дамы по имени Крав, живущей здесь где-нибудь в окрестностях. – Нет, сударыня. Я никогда не знала дамы с такой фамилией, кроме одной и то только короткое время и к тому же уже восемь лет, как она умерла странной смертью.

– Что вы говорите, – сказала она, страшно взволнованная. Вы знаете, Юдио, одно слово влечет за собою другое. Я рассказала ей историю Дворцовой улицы. При моем рассказе глаза ее, казалось, хотели выскочить из своих орбит; я никогда в жизни не видела человека в таком возбужденном состоянии.

– Кто она? – Спросила Юдио.

– Я вам сказала, что этого я не знаю. Однако я уверена в одном, что она знала эту бедную даму, и что приехала за тем, чтобы открыть все, касающееся ее смерти.

– Но как же она живет в этом коттедже?

– Я бы сказала вам, если бы вы не прерывали меня. Никогда я не видала человека, который бы так любил прерывать, как вы, Юдио. И так мы болтали с вдовой до Венок-Сюда. Когда мы вышли из гостиницы «Красный лев», она все оглядывалась с беспокойством, указывая мне разные места.

– Вот дорога к дому, в котором жила эта дама?

– Да, сударыня! – Если бы мне удалось нанять этот самый дом…Я ответила ей, что этот дом теперь не сдается, так как его занимает матушка Гульд, а зал занимает новый викарий. Тогда она меня спросила, не знаю ли я какого-нибудь коттеджа, где бы она нашла чистый воздух, необходимый для ребенка, и я сейчас же подумала о коттедже Таппер, за которым лежит громадное поле и луг.

– И она наняла его?

– Она пришла туда после обеда и обратилась к самому Тапперу, с которым условилась и дала задаток. Потом она просила меня указать ей, где бы она могла по случаю купить или взять на прокат обстановку и я повела ее, к Снаггу, у которого она нашла все, что ей было необходимо. Она просила меня остаться с нею, но я не могла обещать ей, потому что обещалась пробыть с детьми Таппер до прибытия их матери; тогда она просила меня придти к ней по возможности скорее. Это я и сделала вчера, потому что жена Таппера совершенно выздоровела; и вот вдова просила меня остаться у нее до тех пор, пока мне не представится другое место. Вот таким-то образом я здесь, Юдио, наслаждаюсь прекрасным деревенским воздухом.

– На открытом воздухе, – сказала Юдио, – ваше лицо загорит.

– У меня так мало возможности находиться на воздухе, что я теперь рада воспользоваться.

– Но почему вы полагаете, что эта особа явилась сюда, чтобы открыть истину о смерти этой дамы. – У меня глаза не хуже других, Юдио. С какой стати станет она приглашать к себе, меня, чужую женщину, если не за тем, чтобы узнать от меня все, что ей нужно. Кроме того, все время, которое я нахожусь здесь, а я уже здесь почти два дня, она не переставала расспрашивать меня об этом деле: о микстуре, о докторе, о сиделке, о следствии; она уже утомила меня своими расспросами.

Она меня просила достать ей какую-нибудь газету за это время, где она нашла бы описание дела со всеми деталями. Но мне кажется, что эта газета хранится только у мистрис Файч, в гостинице «Красный лев». «Вы не скажете никому о том, что я расспрашиваю о мистрис Крав, – сказала она мне вчера вечером, – у меня на это есть свои причины». «Сударыня, – ответила я ей, – я клянусь вам в этом».

– И вы поспешили передать мне все сегодня же.

– Ах, но ведь ничего не значит рассказать вам, вы ведь будете хранить тайну, Юдио. Кроме того, в то время вы были вместе с нами при ней. Сегодня утром я и подумала: «Как только увижу Юдио Форд, я расскажу ей все, но я никому более не скажу ни слова; нет, я этого не сделаю, даже для вдовы Гульд. Я ей не скажу об этом ни слова, даже если бы от этого зависела моя жизнь. О! Эта женщина трещотка, и, узнай только она, – через час об этом будет знать весь город.

– Разве эта женщина хочет жить здесь одна? – Спросила Юдио.

– Я думаю, у нее есть работница, которая занимается чисткой и стиркой; ребенок – слабое больное создание. Я не думаю, чтобы он долго прожил; зайдите и посмотрите его.

Мистрис Пеперфли встала и повела Юдио в дом.

На кровати в одной из нижних комнат лежал бледный тщедушный ребенок, светлые белокурые волосы которого падали на его миниатюрное лицо. Юдио долго смотрела на этого ребенка, пораженная сходством его с кем-то, не будучи в состоянии однако вспомнить, с кем именно.

– У него костод в коленной кости, – сказала матушка Пеперфли, – я в этом уверена.

– Бедный ребенок! А это опасно?

– Эго большей частью убивает детей, – сказала сиделка с уверенностью.

Как он худ и бледен! Какой у него выпуклый лоб! Если вы увидите ребенка с таким лбом, вы можете быть уверены, что это результат долгих страданий.

– Его мать говорит, что он никогда не был очень крепок. Хотите выпить немного, Юдио, – продолжала матушка Пеперфли, вытащив из кармана своей обширной юбки флакон.

– Нет, спасибо; мне нужно выполнить еще некоторые поручения миледи.

Она ушла, несмотря на увещевания матушки Пеперфли, и, возвращаясь обратно мимо дома, увидела в том же самом кресле перед домом иностранку, сидевшую в тени около коттеджа. Эта женщина почтенной наружности, в трауре, была на вид лет пятидесяти; она держала на руках спящего ребенка. Матушки Пеперфли не было тут; но если бы Юдио подняла немного глаза, она бы увидела ее в комнате, растянувшейся на диване и спящей глубоким сном. Юдио внимательно вглядывалась в иностранку и узнала ее, чему, вероятно, способствовал недавний разговор ее с матушкой Пеперфли.

– Здравствуйте, сударыня; мне кажется, я вас уже видела однажды?

Иностранка внимательно посмотрела на нее.

– Это возможно, – сказала она, – но я не узнаю вас.

– Я та молодая женщина, которая ходила за этой несчастной дамой во время ее родов.

Незнакомка вдруг вспомнила прошедшее и глаза ее увлажнились.

– Как я счастлива, что вижу вас, – воскликнула она! – Я удивляюсь, что вы узнали меня!

– Вы госпожа Смит, которая взяла к себе ребенка!..

– Да, это я; но не говорите об этом никому, если вы хотите сделать мне одолжение. Как только это станет известно, на меня навалится вся местная администрация, которая будет осыпать меня вопросами и расспросами, на которые я не могу ответить; кроме того, у меня для этого есть другие причины. Мистрис Пеперфли говорит, что здесь ничего не знали: кто такая была эта дама и все будут меня об этом расспрашивать. А так как я не хочу отвечать и не могу сказать им ничего нового, я бы предпочла избегнуть этих расспросов.

– Где ребенок? – Спросила Юдио, не обращая внимания на последние слова.

– Умер!

– В самом деле? О, это неудивительно; он был такой слабенький; но я полагала, что это вы его держите на коленях?

– Нет это мой сын, – сказала мистрис Смит, – бедный ребенок страшно страдает. Он постоянно болен.

– Он, кажется, спит спокойно?

– Потому, что не спит ночью. Он засыпает после обеда и я кладу его как попало на матрас и нахожусь все время при нем. Вы не замечаете, что если бы тот ребенок, был бы жив, ему бы теперь было девять лет, а этому, как видите, только шесть.

– Я не могу припомнить на кого он похож, – заметила Юдио, внимательно глядя на ребенка, – он мне напоминает знакомые черты лица, но я ни за что не могу вспомнить, кого именно?

– Я не знаю никого, на кого бы он походил, когда спит; когда же он не спит, он совсем другой, – сказала мистрис Смит. – Я это замечала несколько раз; разница, вероятно, заключается в его глазах и в выражении лица.

– Разве у него светлые глаза? – Спросила Юдио.

– Нет у него глаза темные. А теперь скажите мне, что вы знаете об этой ужасной смерти. Ошибка была здесь или преступление?

– Этого никто не может сказать.

– Старая Пеперфли очень сбивчиво рассказывает; то она говорит об одном докторе, то о другом; из ее рассказа я очень мало понимаю. Я бы хотела знать кто, собственно, был ее доктором?

– Мистер Стефен Грей; в настоящее время сэр Стефен Грей. Но раз или два у нее был господин Карлтон: накануне и в ночь ее смерти.

– Разве она была настолько больна, что нуждалась в двух докторах?

– Совсем нет. Ее должен был лечить господин Карлтон, но он в то время был в отсутствии, так что на его место позвали другого.

– Они оба были женаты?

– Только господин Грей был давно женат. Господин Карлтон женился через некоторое время. Он женился на дочери одного английского пэра. Но я не могу оставаться с вами дольше, мне надо спешить.

– О, прошу вас, еще несколько минут; я бы так хотела знать, что было дальше, – вы расскажете мне лучше, чем старуха Пеперфли. Заходите ко мне и выпейте со мною чашку чаю.

– Это невозможно, меня ждет моя барыня. Но я постараюсь, отпроситься на часок и приду к вам в другой раз.

– В таком случае только одно слово. Я слышу имена Греев и Лисетта, а также Карлтона; кто из них будет лучшим врачом для моего ребенка? Я здесь чужая и не знаю о них ничего.

– Я думаю, что они одинаково хороши все, но я предпочитаю господина Грея – это мой доктор.

– В таком случае, я могу звать кого хочу?

– Что касается знания, да.

Юдио попрощалась и ушла.

Всю дорогу она размышляла об этом странном сходстве и никак не могла припомнить, с кем именно.

Ей пришло в голову, что, несмотря на уверения госпожи Смит и на разницу возраста, этот ребенок мог принадлежать покойнице. Но, даже предположив, что вдова Смит обманывает ее, (а она не могла понять, зачем той необходимо поступать так), она не видела никакого сходства между ребенком и умершей мистрис Крав.

Вдруг, в ту минуту, как она входила в сад Седер-Леджа, в голове ее блеснула мысль и она вспомнила, на кого похож ребенок.

Она так ужаснулась этой мысли, что на середине дороги отскочила назад, как-будто от сильного удара. Входя в дом, она была чрезвычайно чем-то озабочена.

В гостинице «Красный лев» было большое торжество по случаю местного ежегодного праздника. Сюда собралась на банкет вся местная знать и «Людвиг Карлтон эсквайр», как сказано в газетах, был назначен распорядителем этого банкета.

Людвиг Карлтон был теперь известным лицом в кругу своих соотечественников! Общество легко поддается роскоши и блеску, а этим Карлтон блистал. Титул жены дал ему некоторое положение в свете, а наследство, полученное от отца, дало возможность привести в их жизнь роскошь, которую могли себе позволить весьма немногие в Венок-Сюде. Хотя в городе и поговаривали о некоторых его проказах и значительных долгах, но это было дело его и леди Лоры, и об этом мало заботились.

Конечно была большая разница между образом жизни Стефена Грея, его помощника Лисетта и широкой жизнью Карлтона. Первые двое были людьми расчетливыми, которые заботились о том, чтобы сэкономить что-нибудь для своих детей, Карлтон в отношении денег не придерживался никакого благоразумия, кроме того у него не было детей. Его лошади, экипажи, лакеи, постоянные приемы сделали его дом не имеющим ничего общего с домом обыкновенного доктора. Но как известно, толпа поддается этому внешнему блеску, и Карлтон единогласно был избран распорядителем банкета в Венок-Сюде.

Он, вопреки своему обыкновению, принял на себя эту честь. Карлтон вообще-то скорее был склонен вести уединенную жизнь, не любя выдвигать своей личности. Он никогда не хотел стать членом комитета благотворительности или церковным старостою. Ему не давали покоя, прося заниматься балами и увеселениями, и все напрасно: несмотря на роскошь и блеск его дома, что нравилось его жене, это был человек не любивший шума.

Он сам не мог объяснить себе, что его побудило взять на себя роль распорядителя на этом банкете; но раз дело решено, он хотел как следует исполнить эту обязанность и доказать обществу, что его отказы происходили не от неумения. И действительно: он выполнил свою задачу блестящим образом.

Манеры его были прекрасны, говорил он воодушевленно, даже обычно спокойное лицо его оживилось заразительной веселостью.

Его восхваляли до небес и, когда был предложен тост за него, в зале раздался гром рукоплесканий, подхваченный толпой, стоявшей на дворе: «За здоровье мистера Карлтона! Счастья, здоровья, мистеру Карлтону!».

Пробило одиннадцать часов, когда Карлтон с раскрасневшимся лицом встал со своего места. Это, может быть, был первый случай, когда собравшиеся увидели следы волнения на его бесстрастном лице. Но не вино было тому причиной: всегда воздержанный Карлтон, едва дотрагивался до него, это овации в его честь разгорячили его. После многочисленных рукопожатий и уверений в достоинствах г-на Карлтона гости разошлись, решив прибегать к услугам г-на Карлтона во всех подобных случаях.

Карлтон вернулся домой, все еще находясь под впечатлением этих похвал. Такие минуты были редки в его жизни, поэтому неудивительно, что он был немного взволнован.

Ночь была теплая; Карлтон снял шляпу, чтобы охладить голову. Медленно двигаясь вперед, он вглядывался в звездное небо. Он в эту минуту забыл прошлое и настоящее; он мечтал о будущем и мало-помалу неопределенные мечтания принимали вполне определенные формы.

– Я казался чуть ли не Богом в глазах этих добрых людей! – Думал он, улыбаясь. – Юпитер никогда не был более славен на Олимпе; хотя это никогда не было моей целью, я становлюсь здесь известным. Пусть кто-нибудь дерзнет обвинить меня… О, такой смельчак не уйдет безнаказанным! Тем не менее я должен представить вас вашей участи, милые обитатели Венок-Сюда. И я не могу понять, зачем я жил с вами так много лет! Правда, уже много лет, каждое утро я, просыпаясь, говорю себе, что через месяц меня уже здесь не будет с вами, однако я еще здесь. Не прикован ли я к этому месту цепью, которую не в состоянии разорвать? Иначе зачем оставаться? Или меня удерживает тайный голос осторожности? Прочь, прочь такие мысли в сегодняшний вечер!..

Он вытер лоб, ответил на поклоны нескольких прохожих и потом постепенно опять погрузился в свои размышления.

– Мои способности могут увести меня довольно далеко, однако я до сих пор только доктор маленького, несчастного, провинциального городка! Я всегда смотрел на Венок-Сюд, как на временное местопребывание и никогда не думал поселиться, в нем окончательно; не будь тех обстоятельств, которые делают всех нас рабами, я бы здесь не остался. Но безумно было бы оставаться так долго. Я должен уехать отсюда: мое место в Лондоне. Там я составлю себе репутацию, приобрету знакомство среди окрестной знати и добьюсь шпаги из рук Его Высочества. Почему я не могу стать бароном Соединенного королевства? Тогда моя жена перестанет говорить о неравенствах общественного положения. Горды все дочери Шесней, но Лора самая гордая из них!..

Он сделал торжествующий жест.

– Так! А я достигну, ибо для Луи Карлтона пожелать – значит добиться! Возьмем хотя бы Стефена Грея – он достиг невиданного счастья! Если он без друзей, без протекции мог уйти так далеко, чего же могу достигнуть я?

Я нисколько не жалею, что он пользуется успехом. Стефен Грей!! Я не питаю к нему никакой вражды; пусть ему улыбнется счастье повсюду, где он будет, исключая Венок-Сюд, а сюда он не вернется никогда. Но я ненавижу его сына; я бы свернул шею этому молодому фату. Однако, пока этот дерзкий мальчишка не стоит поперек моей дороги…

– Эй, кто вы?

Этот вопрос был обращен к женщине необыкновенных размеров, стоявшей в дверях около дома Карлтона, она кланялась ему на все манеры, пока он входил в дом.

– Если бы теперь была не ночь, сударь, вы бы меня узнали… Пеперфли, к вашим услугам, сударь.

– О! Сиделка Пеперфли, – ответил доктор, побледнев потому, что он почему-то всегда бледнел, когда находился в присутствии матушки Пеперфли, – если бы вы стояли не в тени, вас, по крайней мере, можно было бы заметить.

– Ну вот, Вы и насмехаетесь надо мною. Я всегда говорю, где бы я ни была: если вы хотите иметь надежного и знающего доктора, который бы мог поддержать вас в этой долине болезней, тогда посылайте за доктором Карлтоном!.. Ах, сударь, я горжусь, когда нахожусь вместе с вами у какого-нибудь больного, лежащего при смерти, но, благодаря Бога, настоящий случай не таков. Тем не менее, я пришла, чтобы просить вас к больному.

– К кому? К какому больному?

– О, этот случай не серьезный и терпит отлагательства, вам нет надобности идти туда сейчас же. Вы успеете это сделать завтра утром или после обеда, как вам будет удобнее, это все равно.

– Но куда я должен идти?

– Это, сударь, будет там, где я провела в гостях последние два дня, к мистрис Смит. Когда я ушла от нее сегодня вечером – меня позвали к мистрис Кнаг, сударь, жене торговца подержанными вещами, то она просила меня: «Зайдите, пожалуйста, к доктору Карлтону, скажите ему, что я слышала о нем сначала от вас, а потом и от других, и просите его зайти ко мне завтра, когда он будет свободен, чтобы посмотреть моего мальчика». У мальчика ее болезнь в колене, сударь, мне кажется он недолго будет жить; все время, которое я провела у нее, я не переставала просить ее пригласить вас.

Имя Смит не вызвало в Карлтоне никакого воспоминания, кроме одной дамы, у которой он был последнее время.

– У сына госпожи Смит больное колено? – Воскликнул он вдруг очень удивленный, – это, вероятно, случилось внезапно. Который же из ее детей?

– Который из детей? – Повторила мистрис Пеперфли, – у нее только один и есть. Ах! Я вижу, вы говорите о другой мистрис Смит, жене пастуха; это не она, сударь. Это мистрис Смит из Топпер-коттеджа, что на Блистерской улице.

– Я не знаю такой мистрис Смит. – Она живет там недавно, сударь, совсем недавно, я с нею очень хорошо подружилась. Она просит вас быть у нее завтра утром.

– Хорошо, я постараюсь.

Отправив матушку Пеперфли, Карлтон намеревался зайти к себе, и, подняв глаза, увидел свет в окнах…

– Вернулась ли Лора и будет ли она опять в дурном расположении духа после этого прекрасного вечера?

Карлтон не привык мстить жене за сцены, которые она ему часто устраивала. Не будучи абсолютно верным мужем, он однако продолжал питать к ней сильную привязанность, если она его не отталкивала; он любил ее, насколько мог еще любить человек, отживший, разочарованный, как он. Иногда, впрочем, если он того сам хотел, он производил на нее то очарование, которое было ему свойственно и которое способствовало его успеху у женщин.

Лора полудремала лежа на диване в зале. Леди Лора в последнее время скучала, не находя никакого веселья для себя: чтение, вышивание, альбомы все это ей надоело, даже музыка. Остаться вечером одной, как в эту минуту, было для нее тяжелым наказанием.

При входе мужа она встала, – черная шаль, была у нее на плечах; она сбросила ее и предстала перед мужем в черном платье, с драгоценными украшениями на шее и руках.

Она возвратилась с большого обеда.

– Лора, вот и ты рано дома, как я вижу.

– Ах, Луи! Какой глупый вечер! – Сказала она, – посуди сам: двое мужчин, а нас десять дам! Я заснула в карете и продолжала спать кажется еще и здесь.

Он сел на диван и Лора, протягивая ему свою руку, просила отстегнуть браслет, тяжесть которого стесняла ее. Карлтон, положив браслет на стол, удержал ее руку в своей руке.

– Я не смел надеяться найти тебя дома, – сказал он.

– Зачем мне там оставаться? Что могут делать десять женщин вместе? Ах, я была так счастлива, когда мне доложили, Что карета моя приехала. Они подняли такой шум, когда я уехала, но я сказала, что страдаю головной болью, и, в самом деле, я не лгала. Ах, какой убийственный обед! Господи, как скучно здесь в это время года! Весь свет на водах…

– Город, подобный нашему, – сказал Карлтон, – всегда скучен во все времена года. Мне часто досадно, что я должен жить здесь.

– Семейство Гоф уезжает на будущей неделе в Скерборав, – сказала она… – Ах! – И она глубоко вздохнула.

– Дорогая Лора, если ты хочешь поехать на воды, ты должна только сказать мне, если это принесет тебе пользу или развлечение…

– Ах, мне все равно; ведь ты не поедешь со мною?

– Могу ли я?… Ведь я привязан здесь. Ах, как бы я хотел, чтобы мои занятия были совершенно другими.

– В каком смысле?

– Быть, например, доктором, принимающим своих клиентов у себя на дому. Утомительнее всего разъезжать к больным: кроме того это почти не приносит дохода! Если я сравню мои доходы с доходами лондонских докторов…

– Ну, что же, поедем и поселимся в Лондоне.

– Я серьезно об этом думаю.

Лора говорила небрежно, не придавая значения своим словам. Ответ мужа удивил ее в высшей степени. Карлтон растолковал ей свою идею, говоря, что знания его не находят себе приложения в Венок-Сюде и он твердо решился оставить его.

– Я думаю ты будешь рада переехать в Лондон, Лора?

– О, да, – ответила она и голова ее уже наполнилась планами и она заранее радовалась удовольствиям, предстоявшим ей в Лондоне. – Но ведь ты никогда не решишься покинуть Венок-Сюд, – сказала она после минутного молчания.

– А почему, скажи пожалуйста?

– А потому, что для тебя здесь есть интерес, которого я не нахожу.

Карлтон нахмурил брови, но он скоро преодолел себя и обрел обычное спокойное состояние духа; не то, чтобы его совесть была совсем спокойна, но он не мог терпеть этих намеков своей жены, и желал, чтобы сцены ревности были забыты.

– Лора, – сказал он серьезно. – Венок-Сюд не имеет для меня ничего привлекательного, даже напротив. И, если я отсюда уеду, – прибавил он тоном более нежным, – я увезу с собою то, что мне приятнее всего – это тебя.

Она засмеялась.

– Как это мило с твоей стороны!

– Клянусь тебе, – говорил он оживленно, приблизившись к ней, – ты единственное мое счастье в Венок-Сюде, как и везде.

Она верила ему, потому что любила его еще настолько, чтобы желать верить этим словам.

– Но, Луи, ведь это не всегда было так, ты это знаешь.

– Мне кажется, моя дорогая жена недавно обещала мне не поднимать более этого вопроса.

– Разве я тебе обещала? Очень может быть. Ну, не буду более говорить об этом. Хорошо, расскажи мне о вашем обеде, Луи. Имел ли ты успех? Чем кончились ваши споры?

Он весело рассказал ей все обстоятельства этого вечера и овации, которых он был удостоен.

Так они болтали более часа по-дружески и, удалившись в свою комнату, она, думая о будущем, сказала себе, что быть может дни взаимного доверия опять настанут для них.

На другой день утром, окончив свои визиты в Монтикюль, Карлтон вспомнил обещание, данное Пеперфли и отправился к мистрис Смит.

Когда Карлтон, не постучав предварительно, вошел в комнату, там был один ребенок; сидя на стуле, он играл солдатиками, которых выстраивал в боевые ряды на своих коленях.

«Это вы больны, мой маленький друг?».

Не успел он произнести эти слова, как остолбенел. Взглянув на ребенка, он был чем-то поражен, разбит, доведен почти до обморока. Очевидно, он, как и Юдио, был удивлен каким-то сходством. Это возможно, ибо он смотрел на ребенка с изумлением, смешанным со страхом.

Он овладел собою только тогда, когда заметил, что он не один:

– Я услыхала в комнате чужой голос, – сказала мистрис Смит, показавшаяся в дверях. – Вы вероятно доктор, которого я жду?

– Да, – ответил Карлтон, глядя на нее так же внимательно, как он сейчас глядел на ребенка.

Женщина заметила его смущение и приписала его опасению за здоровье ее сына…

– У него очень нездоровый вид, не правда ли? – Сказала она. – Это вас очень поразило?

– Нет, нет, – ответил Карлтон рассеянно. – Он мне только кого-то напомнил, вот и все. Как его зовут?

– Смит.

– Откуда он?

– Но позвольте, – возразила женщина своим грубым голосом, который был свойственен ей. – Не желая быть невежливой, я не вижу, какое до этого дело вам или кому бы то ни было; я, мне кажется, не знаю вас, как и вы меня не знаете. Но, наконец, если вы уж очень хотите это знать, он родился в Шотландии, где провел всю свою жизнь. Это мой единственный ребенок.

– Он родился в Шотландии? – Спросил Карлтон, глаза которого, не могли оторваться от ребенка.

– Родился ли он в Шотландии, или в Новой Зеландии – не в этом дело, – возразила женщина с досадой в голосе, ибо она не признавала за доктором права вмешательства в ее дела. – Если вы хотите лечить моего сына только в этом случае, если вам расскажут все от А до Я, то не беспокойтесь. Я пошлю за господином Греем.

Карлтон расхохотался немного обиженный.

– Вы очень вспыльчивы, сударыня! Потом он продолжал вежливо:

– Нам часто надо знать, где родились и жили наши пациенты, для того, чтобы выбрать тот или другой метод лечения. Наши расспросы идут не от простого любопытства, мистрис Смит. Но покажите мне его колено.

Она открыла одеяло и Карлтон приступил к делу; но, как он ни старался, не мог оторвать своих глаз от лица ребенка.

Однако в его лице не было ничего особенного, исключая глаза.

Это было маленькое, бледное, худое личико, окаймленное светлыми белокурыми волосами; но оно озарялось парой чудных, темных, больших глаз.

– Разве я причиняю вам боль, дитя мое? – Спросил Карлтон, дотронувшись до его колена.

– Нет, сударь. Только этот солдат не хочет стоять, – сказал он, показывая Карлтону одного из своих свинцовых человечков.

– В самом деле? Посмотрим, – сказал Карлтон. – У него ноги не совсем хороши… Вот! – Продолжал он, сравняв их своим перочинным ножиком, – теперь твой солдатик будет стоять.

Ребенок был восхищен. Он до сих пор не мог заставить стоять этого солдатика; выражение радости, появившееся в одну минуту на лице ребенка, как стрелой пронзило сердце Карлтона. Не чувствуй он на себе взгляда мистрис Смит, он не мог бы оторвать своих вопрошающих глаз от ребенка.

– Он, кажется, спокойный ребенок?

– Теперь да, – ответила мистрис Смит, – но это был истинный дьяволенок, когда он был здоров. Он немного любит настаивать на своем, но болезнь усмирила его. Вы не можете себе представить, как эта болезнь изменила ребенка. Скажите, отчего случилась эта болезнь? Я уверена, что он не получил никакого удара. Правда, он никогда не был силен…

– Эта болезнь может произойти столько же от слабости организма, как и от случая.

А вы намеревались поселиться совсем в Венок-Сюде?

– Это зависит от того, как мне здесь понравится, сударь, и от здоровья моего ребенка. Я не привязана ни к какому определенному месту.

Карлтон уехал, прописав некоторые лекарства.

Выходя на большую улицу, он был так погружен в свои мысли, что не заметил мистера Грея, ехавшего в своем кабриолете. Господин Грей остановил его.

Оба доктора, мало расположенные друг к другу, встречались, однако, довольно часто на консультациях.

– Лисетт наблюдает жену Кнага, – сказал Грей, – по моему мнению болезнь ее может сделаться серьезной. Если это случится, Лисетт пригласит вас, – будете ли вы свободны?

– Да, и, если мне необходимо будет уйти, я скажу дома, где меня могут найти.

– Благодарю вас, – ответил Джон Грей, – приказав своему кучеру ехать дальше. – Меня ждут опасно больные; несколько человек тяжело пострадали от ожогов при взрыве порохового погреба. Прощайте.

И Карлтон вернулся в Венок-Сюд, все еще чувствуя на себе взгляд ребенка.

В тот же самый день после обеда Дженни Шесней и Лора гуляли вместе, направляясь к улице Блистер, где Дженни хотела передать маленький пакет одному бедному семейству. Проходя мимо дверей Таппер-Коттеджа, они увидели в саду маленького мальчика, сидевшего на низком стульчике и занятого своими игрушками. Лицо его было обращено к свету.

Лора нечаянно взглянула на него и вдруг остановилась.

– Боже мой! – Воскликнула она, – какое необыкновенное сходство!

– Сходство, с кем? – сказала Дженни, – он очень бледен и вид его больной.

Я не знаю, кто здесь живет. Юдио мне только сказала, что коттедж снят.

– Никогда в жизни я не видела подобного сходства! – Продолжала Лора, пожирая ребенка глазами. – Ты не видишь, Дженни?

– Нет, я не нахожу в нем сходства с кем бы то ни было. О ком же ты думаешь?

– Ну, если ты не видишь, я тебе не скажу ничего. Но это бросается в глаза.

Они собирались уходить, как из коттеджа кто-то позвал: «Луи!»

– Слушай, – сказала тихо Лора, коснувшись своей сестры.

– Луи! Вот ты и опять заснул, проснись, это нехорошо. Ты знаешь, когда ты слишком много спишь днем, то ночью не смыкаешь глаз. Вставай же!

Мистрис Смит вышла из комнаты; она заметила двух дам.

– Этот бедный ребенок, кажется, болен? – Заметила Дженни.

– Он очень страдает, сударыня. Он всегда засыпает после обеда и тогда – прощай сон на всю ночь, но я стараюсь не допускать этого!

– Больные вообще слабеют после обеда, в особенности, если они худо проводят ночи. Вы в этой стороне недавно, мне кажется?

– Да, я привезла его сюда в надежде, что дачный воздух принесет ему пользу. Ну же, Луи, вставай! – Сказала она, слегка ударяя его по плечу. Смотри, твои солдаты уходят!

При этих словах ребенок проснулся и сейчас же встал. Он увидел дам и устремил на Дженни свои прекрасные черные глаза.

Дженни вскрикнула.

– Ах, – сказала она тихо своей сестре, – теперь я вижу! Да, это правда. Это неслыханное сходство, совершенно те же глаза!

– Но нет, – напротив, возражала Лора, – это поразительное сходство отсутствует именно в глазах. Он поразил меня с закрытыми глазами.

– Смотри же! Смотри! Ведь это в точь-в-точь ее выражение!

– Ее выражение! – Воскликнула Лора голосом полного удивления. – Скажи, ты о ком думаешь?

– О Клариссе. Сходство глаз и взгляда поразительно. Чей это мальчик? – Спросила она, обернувшись к женщине. – Он так похож на… на… на знакомую даму.

– Это мой ребенок.

Дженни с грустью вздохнула, как это бывало с нею всегда, когда она говорила о Клариссе или думала о ней. В эту минуту однако к этой грусти примешивалось некоторое облегчение.

– Сходство иногда ничего не значит, – сказала она матери, прощаясь с нею.

Лора последовала за нею, бросив гордый и подозрительный взгляд на ту, которая назвалась матерью ребенка.

– Дженни, – начала она, – какая ты безумная, если говоришь о сходстве этого ребенка с Клариссой?

– Но ведь ты же первая говорила мне об этом!

– Я не думала о Клариссе. Он на нее совсем и не похож.

– О ком же ты говорила?

– Этого я тебе не скажу, – ответила Лора без стеснения. – Но не о Клариссе я думала. Он похож на нее столько же, сколько на меня.

– Но я не видела ни у одного человека таких громадных блестящих глаз. А это мягкое, робкое выражение их! Твои глаза имеют ту же форму и цвет, но не имеют этого выражения. Этот ребенок – вылитая Кларисса. Это ужасно!

Последовала пауза. Лора почти дрожала от слов сестры.

– Я вернусь еще раз посмотреть на него, – сказала она. И, повернувшись, она некоторое время внимательно глядела на ребенка, не обращая почти никакого внимания на женщину. Дженни молча стояла около нее и тоже смотрела.

– Ну, что же? – Спросила Дженни, когда они, наконец пошли.

– Повторяю, не сходство с Клариссой вижу я в ребенке; меня сначала поразило сходство с другой особою, и не в глазах. Кроме того это сходство менее заметно, когда он бодрствует, чем во сне.

– Это очень странно! – Сказала Дженни.

– Что же тут странного?

– Все. Сходство с Клариссой, твое нежелание согласиться с этим и это твое убеждение в сходстве с кем-то другим, которого ты не хочешь назвать! Да, все это необыкновенно странно. Разве с кем-нибудь из нашего семейства, Лора?

– С семейством Шесней нет!

После некоторого молчания Лора продолжала:

– Дженни, ты сейчас, говоря о Клариссе, сказала; «точь-в-точь, как была бедная Кларисса». Разве ты думаешь, что она умерла?

– Ах, могу ли я думать иначе, после того, как мы столько лет не имели от нее никаких известий! Отец наш на смертном одре возложил на меня обязанность найти ее, а я не смогла ничего узнать до сих пор.

– Если ты уверена в ее смерти, ты можешь воспользоваться ее 3000 фунтами – сказала Лора голосом, и котором слышалась горькая нотка за лишение ее наследства.

– Нет, – сказала Дженни, – я никогда не воспользуюсь этими деньгами. До тех пор, пока я не узнаю, что смерть Клариссы констатирована, эта сумма останется нетронутой, а тогда…

– А тогда? – Спросила Лора.

– Мы увидим, когда настанет эта минута, – сказала Дженни уклончиво. – Но я их не трону для себя; я достаточно богата и теперь.

Пусть читатель не удивится разнице в суждениях двух сестер относительно сходства ребенка. Мы знаем, что люди часто расходятся во мнениях в этом отношении.

«Как этот ребенок похож на своего отца», – говорит один; «Нет, он похож совсем на мать свою», – говорит другой. И оба суждения верны, ибо нас поражают то внешние формы, то выражение лица. Многие часто находят поразительное сходство в людях, не зная даже их родственных отношений.

Тоже было с сестрами Шесней – обе смотрели разными глазами, но поразительно то, что с различных точек зрения обе нашли в ребенке такое необыкновенное сходство.

Болезнь мистрис Кнагг, как это предвидел Джон Грей, обострилась, и после обеда Лисетт послал за Карлтоном, который, согласно обещанию, поспешил отправиться на консультацию.

Там он увидел матушку Пеперфли во всем ее блеске. Матушка Пеперфли, невзирая на ее обширный объем и склонность к некоторым грешкам была ловкой, умелой сиделкой; она лучше всего могла показать свои способности при опасных случаях, и поэтому всегда была рада им.

– Предчувствие опасности электризует меня, – говорила она часто с гордостью, – тут только видно мое умение!

И она на самом деле могла быть довольна, ибо без этого драгоценного качества ее услугами давно бы перестали пользоваться.

Нельзя сказать, чтобы состояние больной требовало присутствия двух докторов, но в случае необходимости надо было, чтобы другой доктор был наготове. Следовательно, пока Лисетт был около мистрис Кнагг, Карлтон в соседней комнате мог свободно болтать с Пеперфли.

Карлтон первый стал расспрашивать матушку Пеперфли.

– Откуда, скажите мне, эти люди из Таппер-коттеджа?

– Ах, вы были там, сударь? Ребенок действительно опасно болен? – Ответила она вопросом на вопрос.

– Я думаю, что его не очень хорошо лечили. Не знаете ли вы, откуда они и зачем приехали сюда?

– Мистрис Смит из… откуда же?… Из Шотландии или Ирландии, или какой-то другой отдаленной страны, как она мне говорила. А зачем они приехали в Венок-Сюд это… это другое дело, – прибавила матушка Пеперфли, скорчив гримасу, которой Карлтон не мог не улыбнуться.

– Скажите мне, наконец, знаете ли вы, что привело эту женщину сюда? – Продолжал он настойчиво.

– Да, сударь, кое-что приходит мне в голову, верно это или нет, хоть мне это и все равно, да, я надеюсь, и вас это мало заботит.

– Говорите! – Сказал Карлтон нетерпеливым, но ласковым голосом. – Зачем она по вашему мнению приехала сюда?

– Вы помните, может быть, – сказала матушка Пеперфли, понизив голос, – ту молодую даму, которую убило лекарство господина Стефена Грея… После этого вы видели столько больных!..

– Да, да я помню… Так что же, говорите, говорите же, – сказал Карлтон, задыхаясь.

– Ну вот, я думаю, что эта женщина явилась в Венок-Сюд только за тем, чтобы раскрыть это дело, больше ничего.

Карлтон не отвечал ничего; он вонзил в Пеперфли такой же испытующий взгляд, как утром на ребенка, но еще более беспокойный, хотя его бесстрастное лицо, не выдавало внутреннего волнения.

– Это очень глупо с ее стороны! – Сказал он наконец.

– Я то же думаю; и какое бы ей дело до этого? Если бы могли узнать, кто была эта дама и каким образом было отравлено это лекарство, это было бы другое дело. Но при теперешнем положении вещей следствие ничего не раскроется так и сказала мистрис Смит.

– Вы, значит, говорили об этом деле с нею?

– Говорила ли я с нею! – Воскликнула сиделка, – она ни одной минуты не переставала говорить со мною об этом с тех пор, как я ее встретила в новом омнибусе.

– Новый омнибус, – что вы хотите этим сказать?

Мистрис Пеперфли очень любила болтать. Она начала рассказывать Карлтону всю историю своей встречи с вдовой и дружбы, которая воцарилась между ними впоследствии. Окончив свой рассказ, она должна была войти в комнату больной.

Карлтон молча слушал ее и теперь, очевидно, обдумывал то, что узнал от нее.

Он приблизился к окну, открыл его и высунул голову, глядя на грязный маленький двор, на котором не чувствовалось ни малейшего движения воздуха, которого ему хотелось, чтобы освежиться, потом закрыл его опять.

В эту минуту вошла матушка Пеперфли.

– Говорили ли вы об этом с кем-нибудь, – спросил он ее строго.

– Ни с кем в мире, – ответила Пеперфли, забыв, конечно, свою беседу с Юдио. – Вдова просила меня не говорить об этом никому.

– Я вам советую то же. Я еще помню, как много хлопот и забот принесло тогда это делр, если может быть, вы забыли. День и ночь меня осаждали вопросами; мне даже не хватало времени заниматься своим делом. Я не был бы рад подвергнуться опять подобным неприятностям, если это дело вновь всплывет наружу. Держите же язык за зубами, как вас просила мистрис Смит… Но по какой причине она просила вас молчать? – Спросил он вдруг.

– Она мне не сказала причины, сударь. Но если человек постоянно говорит одно и тоже, сударь, то нельзя не заключить, что в этом есть какая-нибудь причина.

– Но, кто это может быть? – Сказал он, как бы обращаясь к самому себе.

– Она необыкновенно решительна в своих поступках, – заметила сиделка.

Разговор на этом окончился, потому что Карлтона позвал Лисетт. Через четверть часа Карлтон в раздумье вернулся домой.

Из слов Пеперфли он заключил, что эта женщина была та же мистрис Смит, которая увезла с собою ребенка мистрис Крав, та же самая, которую он видел на станции Большой Венок.

Сделав это предположение, он раздумывал: тот ли это ребенок? Он утром спросил о его возрасте; ему ответили, что ребенку шесть лет и на самом деле он на вид был не старше. Тот мальчик, если бы был в живых, был бы теперь старше; с другой стороны Карлтон знал, как часто можно ошибиться при определении возраста детей по их наружному виду.

Он вошел в лабораторию, сказал несколько слов своему помощнику и, приготовив какое-то лекарство, ушел, взглянув на свои часы.

Было уже более шести часов; к семи часам он должен быть дома к обеду. По дороге он заметил в одном игрушечном магазине игрушку: солдатика, бьющего в барабан, у которого руки двигались посредством натянутой нити.

Он поторговался и купил эту игрушку за пятнадцать пенсов. Скоро он пришел в Таппер-коттедж. Мистрис Смит была в своей комнате, собираясь что-то делать, а ребенок, сидя за столом, ужинал, болтая с нею.

– Ну, как поживает мой маленький пациент? – Сказал Карлтон, приятно улыбнувшись.

Мистрис Смит, которая не ожидала увидеть доктора во второй раз в этот день, была очень удивлена.

– Я нахожу, что ему будет полезно выпить это укрепляющее лекарство, которое я не прописал сегодня утром, но принес его вам, проходя мимо. Итак, – продолжал он, обратившись к ребенку, – вы собираетесь ужинать, мой маленький друг? Это немного рано.

– Он чувствует такой сильный голод, когда приближается шесть часов, и так любит жареную баранину, что не успокоится, пока ему не дадут ее. Он также любит есть руками и запивать чашкой молока.

– Так как я уже здесь, позвольте мне посмотреть его колено, – сказал Карлтон.

– Мне сегодня не больно, – закричал ребенок, который испугался боли от прикосновения.

– Ну, значит, все хорошо. А теперь, скажи мне, как тебя зовут, мой маленький друг; я этого еще не знаю!

– Его зовут Жорж, сударь, – сказала мать, не давая ребенку времени ответить, – это имя его отца.

– Жорж, повторил Карлтон, оглядывая его колено – А где солдаты, Жорж?

– Они после учения вернулись к себе домой, – ответил ребенок смеясь. – Тот, которого вы починили, держится теперь.

– Я это знал, а есть у тебя солдат, который бьет в барабан, когда другие учатся?

И он вынул из кармана игрушку. Нельзя передать радость ребенка. Глаза его заблистали, его бледные щечки покрылись румянцем и слабые маленькие ручки, конвульсивно вздрагивали. Карлтон понял, с какой впечатлительной натурой он имеет дело, и с удовольствием отдал ему игрушку.

– Вы так добры, – воскликнула вдова, – он так любит солдат. Ни один доктор не будет так предупредителен.

– Я сейчас увидел эту игрушку в лавке и подумал, что она доставит ребенку удовольствие. Бедные больные дети! Их необходимо развлекать, если это возможно. Спокойной ночи, маленький Жорж.

Вдова проводила его в сад, удивленная сострадательным тоном Карлтона.

– Разве вы опасаетесь за его здоровье, сударь, – сказала она ему.

– Я сделаю все, что возможно, чтобы вылечить его. А пока не могу сказать вам моего окончательного мнения о его болезни.

Несмотря на свое равнодушие, Карлтон был любезен со всеми своими клиентами, каково бы ни было их общественное положение. Он пожал руку мистрис Смит и уехал.

Если бы он пошел по другому направлению, то не без удивления встретился бы с одной дамой; дама эта была его жена.

Удивление Лоры было не менее велико, когда она увидела там своего мужа. Она проходила мимо коттеджа, в надежде увидеть еще раз ребенка, и увидела своего мужа, прощавшегося за руку с его матерью.

Лора испытала чувство человека, уличенного в совершении дела, достойного порицания; быстрым движением она повернула в сторону и скрылась за забором, который в этом месте образовал полукруг.

Если бы Карлтон пошел вверх по улице, он бы встретил свою жену, но он направился к Венок-Сюду, удаляясь медленным шагом.

Лора вышла из своей засады. Не опасность быть открытой мужем заставила так сильно биться ее сердце; нет, это было совершенно другое чувство. Совесть иногда делает нас трусами и, к сожалению, очень большими! Если бы однако Лора была замечена, разве она не могла бы сказать, что проходила, гуляя, по улице Блистер? Это она была вправе сделать, как и всякий другой. Кроме того весьма естественно, что Лора более других любила это место, которое напоминало ей так много, ибо там, убежав из родительского дома, она встретила того, который должен был стать ее мужем.

Как только Карлтон скрылся из виду, она вернулась назад, и остановилась около ребенка, который, упершись в садовую калитку, играл своей новой игрушкой. Мать ушла в комнату.

– Как вас зовут? – начала Лора.

– Луи.

– А вашу мать?

– Смит.

– А та… та женщина, которая была сейчас здесь, ваша мать?

– Да.

– Сколько у вас братьев и сестер?

– У меня их нет. Я совсем один. У меня был маленький братец, но мама говорит, что он умер.

Последовало молчание, Лора пожирала ребенка глазами.

– Где ваш отец? – Продолжала она.

– Он умер.

– Ах! – Ответила Лора, – умер! В самом деле? И потому, вероятно, ваша мать носит траур?

Ребенок ничего не ответил, очевидно не понимая, что ему говорят. Лора протянула руку через забор и погладила ребенка по головке, приподняв его прекрасные белокурые волосы, покрывавшие лоб.

Он подал ей свою игрушку.

– Да, она очень красива, – сказала она.

Потом она вдруг вспомнила, что видела эту игрушку в магазине, недалеко от своего дома.

– Кто вам подарил эту игрушку?

– Господин Карлтон. Он мне сейчас принес ее.

Глаза Лоры заблистали. Ребенок заставил солдатика играть на барабане.

– Он зовет других на ученье, – сказал он, подняв глаза. – Господин Карлтон сказал мне это.

– Каких других?

– Моих солдат. Они теперь в своем ящике в комоде, у мамы.

– Значит, это господин Карлтон подарил вам эту игрушку? – Повторила Лора со скрытой досадой. Он сейчас принес вам ее, не правда ли?

– Как это хорошо с его стороны, – заметил ребенок, чрезвычайно заинтересованный своей игрушкой. – Смотрите, как он бьет! Мама говорил…

– Луи, ты на всю ночь останешься там? Иди, кончай твой ужин!

Это был голос мистрис Смит. Лора задрожала, как будто от внезапного удара, и удалилась по направлению в Венок-Сюду.

Лора возвратившись из Таппер-коттеджа, оделась к обеду. Горничная ее скоро заметила, что готовится буря, но так как это было обычным явлением у ее барыни, она не очень, озаботилась этим.

Лора, входя в залу, громко позвонила.

– Мистер Карлтон дома?

– Нет еще, миледи.

– Подавайте обед.

Лора кипела от негодования. В этом ребенке из Таппер-коттеджа она видела живой портрет ее мужа; заключение, которое она делала из этого сходства, было скорее логично, чем приятно. В ее огорченном уме вновь ожили все подозрения на мужа. Она вспомнила вчерашний вечер, когда любовь их, казалось, стала возрождаться опять. Теперь же она убедилась, что еще накануне он насмехался над нею, и почувствовала себя глубоко обиженной.

Оскорбленная и ревнивая, теряясь в различных предложениях, вся она превратилась в злобу. Женщина из Таппер-коттеджа была так стара и некрасива! Была ли она матерью этого ребенка? – Это ей было все равно. Главное есть ребенок, который в ее глазах, без сомнения был сыном ее мужа; больше она ничего не знала.

Часто случалось, что она обедала без мужа, профессия которого не позволяла ему быть аккуратным в этом смысле; слуги, замети в состояние духа своей госпожи приписали его отсутствию Карлтона.

А Карлтон спешил домой, сделав предварительно еще визит к мистрис Кнагг. Этот визит, которого совсем не ждали, очень изумил матушку Пеперфли.

– Я зашел к вам мимоходом, чтобы посмотреть, все ли у вас хорошо, – сказал он сиделке.

Потом, после некоторого размышления, он вызвал ее из комнаты, задал ей несколько вопросов относительно больной и потом самым спокойным голосом повел разговор о Таппер-коттедже.

– Есть ли у них средства? Ребенку нужна самая лучшая пища.

– О, будьте покойны. Я еще никогда не видала более нежной матери, хотя она и немного груба в обращении.

Если бы ребенок мог есть золото, она и это дала бы ему. У нее нет недостатка в деньгах. Она, видно, богатая женщина.

– Не догадываетесь ли вы, кто она такая? Мне думается, что эта та самая женщина, которая увезла с собою новорожденного, хотя не могу сказать, это утвердительно.

– Может быть… Помните, что об этом не надо говорить никому, мистрис Пеперфли.

– Полагайтесь на меня, сударь.

Тогда Карлтон, вспомнив, что теперь время обеда, поспешил домой. Он нашел свою жену за обедом.

– Ты уже начала, Лора? Ты хорошо сделала; меня задержали.

Лора не ответила ни слова. Несколько минут Карлтон был занят своим обедом, «занят», именно, ибо он ничего не ел и оставил нетронутыми все блюда. Лора наблюдала за ним, не произнося ни слова и на вопросы отвечала односложно.

– Ты выезжаешь сегодня вечером?

– Нет?

– Мне кажется, ты хотела быть у Ньюбери?

– Я не пойду туда.

Заметив дурное расположение духа у своей жены, он более не настаивал. Оба не произнесли пи слова, пока не был подан десерт и слуги удалились. Карлтон наполнил два стакана и подал один своей жене. Она отказалась и даже не поблагодарила.

– Не хочешь ли другого, милая?

– Моя милая? – Вскричала она наконец с презрением и насмешкой. – Как можете вы оскорблять меня, называя «моя милая». Займитесь другими вашими «милыми», господин Карлтон, а не мною.

Он смотрел на нее с изумлением, пораженный этой выходкой.

– Лора! В чем дело?

– Вы это хорошо знаете и совесть ваша достаточно говорит вам об этом. Но так оскорблять меня, это уже чересчур!

– Да чем я мог оскорбить тебя! – Воскликнул Карлтон.

– Ах, – вскричала она рыдая, – безумная я! Бросить родительский дом, лишиться наследства, быть оставленной всеми родными! – Этого я должна ожидать, но получить от вас эту обиду в благодарность за все это!

– Лора, уверяю тебя, я не знаю, что могло довести тебя до такого состояния, если ты недовольна мною, говори.

– Вы не знаете? – Возразила она. – Ах! Стыдно вам поступать так со мною, наносить мне подобное оскорбление!

– Но, что же это такое? О каком оскорблении ты говоришь?

– Не продолжайте своего оскорбления! Не пробуйте защищаться, – ответила Лора, вне себя от злобы. – Обратитесь к самому себе и подумайте о вашем поведении. Такие ошибки для женатого человека – бесчестие, а для жены его, еще большее оскорбление, ибо она подвергается презрению всех!

– Не хотите ли сделать мне удовольствие и объяснить, наконец, в чем дело?

– В чем дело? Вы это очень хорошо знаете, господин Карлтон! Слишком хорошо.

– Но пет, нет, нет! Я не имею ни малейшего понятия, клянусь Богом!

И, взяв стакан со стола, он разбил его с такой силой, что осколки со звоном разлетелись в разные стороны.

Лора была удивлена и испугана этим выражением злости. В первый раз ее муж характер, которого был так же равнодушен, как и лицо его, так вышел из себя. Но он вернулся домой взволнованный и не мог вынести спокойно эту несправедливую неожиданную выходку.

– Если ты хочешь, чтобы я ответил тебе, Лора, то ради Бога, говори понятнее, – сказал он, приходя в себя.

Лора, опершись о стол, вся дрожа, говорила ему тихим голосом: «В коттедже на Блистерской улице живет женщина с ребенком»…

Потом, глядя ему прямо в глаза: – «Этот ребенок, сударь, ваш».

Было ли это удивление, или негодование на незаслуженное обвинение, но Карлтон побледнел.

Это необыкновенное изменение в лице не ускользнуло от Лоры.

– Что, достаточная причина, не правда ли? – Вскричала она. – Я знала, что ваша совесть заговорит наконец. Я спрашиваю вас, что я сделала для того, чтобы эта женщина могла явиться даже сюда, чтобы оскорбить меня? Отчего вы не оставили ее там, где она была? Вам нужно было привести ее сюда, чтобы показать ее мне?

Карлтон, вытирая пот, выступивший у него на лбу, приложил усилие, чтобы успокоиться. Ему, наконец, удалось достигнуть этого.

– Думать, что эта женщина была…! Послушай, ведь это безумно, Лора, для этого надо быть сумасшедшей. Извини меня, но тут или одно, или другое. До того дня, как я был призван к ребенку, эта женщина была для меня совершенно чужая. Кроме того, она так стара, что годится мне в матери! Что ты это говоришь?

Лору осаждали мысли одна неприятнее другой. Но муж ее говорил с такой энергией, с такой правдивостью в голосе, что она была обезоружена, несмотря на свое отчаяние.

– В таком случае я более не могу идти к больному, если меня туда позовут, – продолжал он строго. – Вы говорили о стыде, Лора, мне кажется, что стыдиться должен не я. Я объявляю, что эта женщина мне не знакома и что до вчерашнего вечера я не знал, что Таппер-коттедж занят кем-нибудь, что эти люди вообще существуют.

– Кто же вас повел туда? – Спросила Лора, не смягчив еще своего голоса.

– Сиделка Пеперфли, которую я встретил у наших дверей, когда вчера возвращался с обеда. Она мне сказала, что в Таппер-коттедж приехала женщина с больным ребенком, что мать ребенка просит меня навестить ее, чтобы посмотреть на больного. Если бы ты взяла на себя этот труд, ты бы могла узнать, что у ребенка больная нога.

– Я ходила туда, – сказала она угрюмо.

Карлтон рассердился.

– Очень хорошо, миледи! Если вы свободны шпионить за мной, проверять мои визиты у больных, если считаете это достойным себя, я не могу мешать вам, но не жалуйтесь, если не узнаете ничего больше того, что может сказать вам эта женщина.

– Мистер Карлтон, не преувеличивайте, когда это я за вами подсматривала?

– Но не далее, как сегодня, кажется.

– Нет, я только случайно проходила мимо коттеджа, гуляя с Дженни.

– И кто же заронил в тебе это подозрение? Один вид этой женщины, должен был убедить тебя в несообразности его.

Лора совершенно не знала, что подумать. Верно ли ее подозрение или нет? Она теперь тоже была в состоянии взять стакан и разбить его.

Понизив голос и приблизившись к мужу, она сказала:

– Объясни мне тогда это необыкновенное сходство между тобою и этим ребенком.

– Сходство между мною и ребенком? – Повторил он. – Но его совсем нет! Как может тебе придти в голову, что-нибудь подобное?

– Никогда, мне кажется, не существовало между людьми большего сходства. Все черты одинаковы, кроме глаз. Но это не все. Ваши уши имеют странную форму, которой я не видала ни у кого; у ребенка такие же уши. А эта прядь волос, которая у вас здесь, говорила она, дотронувшись до волос его на лбу, эти волнистые белокурые волосы… Одним словом ваш портрет в миниатюре. Карлтон на самом деле не заметил этого сходства между собой и ребенком; мысль своей жены он приписал исключительно ее ревности.

– Лора! Мне казалось, что мы давно покончили со всеми этими фантазиями. – Почему его зовут Луи, как тебя? – Продолжала она.

– Но его зовут не Луи, – возразил Карлтон.

– Да! К чему говорить неправду?

– Сегодня после обеда я спросил у матери как зовут ребенка и мать ответила: Жорж. Быть может, у него еще другое имя.

– Я слышала, как эта женщина назвала его Луи, и ребенок мне тоже назвал себя так. Ты подарил ребенку игрушку?

– Да, у меня нет детей, но я их люблю и часто дарю игрушки детям, которых мне приходится лечить. Есть ли что-нибудь дурного в этом? Все твои предположения, Лора, право безумны. Виноват ли я в том, что люди называют своих детей Луи? Что касается сходства, то скажи, пожалуйста, разве леди Дженни была так же поражена, как и ты?

– Она мне этого не говорила.

– Нет, нет, я уверен, что только ты одна могла придумать, что-нибудь подобное. Могу тебя уверить, что я ничего не видал; а если бы что-нибудь было, я бы тоже мог заметить. Этот ребенок, был мне совершенно чужд до его появления в Венок-Сюде.

Лора ничего не отвечала; она начала думать, что глупо ошиблась. Карлтон встал и подошел к ней.

– Пойми меня хорошенько, – сказал он серьезно, убедительно и в мирном тоне, – существует ли это сходство, или нет, ни я, ни ты не должны обращать на это никакого внимания; я повторяю тебе, что не имел понятия о существовании этих людей до сегодняшнего дня и что эта женщина мне совершенно не знакома; что ни разу не слыхал о ней ни слова. Клянусь тебе, что говорю истину, клянусь тою связью, которая нас соединяет.

Он взял ее руку, которую она оставила у пего. Карлтон обнял ее.

– Если я не доверяю тебе, Луи, – сказала она, заливаясь слезами, то в этом виноват только ты. Не надо было мне подавать повода к этому.

– Ты сама выдумываешь все эти дурные мысли, – шептал он, – но не будем более говорить о прошлом. Решим, продолжать ли мне лечить этого ребенка. Лора? Да или нет? Я сделаю все, что ты хочешь; мне это безразлично. если ты хочешь, чтобы я туда больше не ходил, я попрошу господина Грея, чтобы он заменил меня.

– Глупости, – ответила Лора.

На следующей день после обеда Карлтон отправился в Таппер-коттедж. Мистрис Смит держала на коленях ребенка, игравшего своими солдатами, выстроенными в ряды.

– Я забыл половину того, что хотел сделать, – сказал доктор, опустившись на стул. – Я хотел принести с собой коробку с мазью и забыл ее дома.

– А разве это необходимо?

– Да, я хотел натирать ему колено. Я устал до смерти, потому что весь день ходил пешком. Не будет ли для вас слишком затруднительно принести мне эту коробку из дому? Это недалеко, в это время я осмотрю его ногу.

Карлтон объяснил мистрис Смит, что она должна спросить маленькую коробочку, обернутую белой бумагой, которая стоит около весов в лаборатории. Когда она уходила, он освободил ногу от перевязки.

Осмотрев ногу, он наложил опять бандаж и стал расспрашивать ребенка.

– Как тебя зовут, дитя мое?

– Луи.

Мне кажется, твоя мать мне сказала, что тебя зовут Жорж.

– Ну и Жорж. Луи-Жорж. Мама меня всегда звала Луи, а с тех пор, как я здесь меня часто зовет Жорж… Теперь я бы очень хотел играть со своими солдатами.

– Сейчас. А твой отец умер?

– Он умер в Шотландии раньше, чем мы приехали сюда. Я теперь в трауре по нем. Господин Карлтон, разве солдат все еще будет бить в барабан?

– Я думаю, – сказал Карлтон. – Мой милый Жорж, тебе нужен свежий воздух и я вынесу тебя с креслом в сад, пока мама вернется.

Карлтон не решился оставить ребенка в кресле, он его привязал салфеткой, которую там нашел; потом, захватив кресло с ребенком и солдатами, отнес его в сад.

– Зачем вы привязываете меня? – Сказал ребенок.

– Чтобы ты не мог бегать.

– Но я не двигаюсь с места. С тех пор, как у меня больная нога, я не люблю бегать.

Не ответив ему, Карлтон вошел в дом: удалив таким образом ребенка, он начал осматривать комнаты; он тщательно осматривал всю мебель, все ящики и шкатулки. Одна шкатулка заинтересовала его в особенности: она была к тому же заперта двумя замками. Но, будучи не в состоянии открыть ее своим перочинным ножиком, он бросил ее назад в комодный ящик.

Чего же он искал?

Приведя все в прежней порядок, чтобы ничем не обнаружить следов посторонней руки, он спустился в кухню и здесь открыл ящик и стал осматривать содержимое. Он жадно схватил старый конверт. На нем не было написано ничего, кроме надписи; он хотел ее прочесть, как вдруг он заметил, что не один.

В дверях стояча мистрис Смит, смотря на него удивленными глазами.

– Какого черта она вернулась так скоро? – Подумал Карлтон.

Быстрым движением он выпустил из рук конверт, овладел собой и хладнокровно, спокойно стал дальше копаться в ящике.

– Я ищу тряпки, – сказал он, обратившись к ней.

– Тряпки! – Повторила мистрис Смит, которой не очень понравился этот не совсем скромный образ действий. – В этих ящиках нет тряпок, вы могли дождаться моего возвращения, сударь.

– Вы так долго не приходили! – Возразил Карлтон, – я не мог ждать вас.

– Право, не знаю, как можно идти еще скорее, сударь; я почти бегом вернулась назад.

Карлтон, взяв из ее рук мазь, попросил опять тряпку и приступил к растиранию ноги. Временами он всматривался в лицо ребенка, но не видел или не желал видеть того сходства, о котором ему говорила жена. Перед уходом он совершенно помирился с мистрис Смит и, смеясь, рекомендовал ей всегда держать белье для его распоряжения, тогда он не будет вынужден копаться в ящиках.

Надо признаться, что мистрис Смит исполнила поручение не так, как она сказала. На самом же деле она на обратном пути сделала большой крут. Добежав до дома Карлтона, она взяла мазь и поспешно вернулась. Но в известном возрасте (чтобы быть вежливым) не выносят продолжительной ходьбы и, поднявшись на горку, она должна была замедлить свой шаг.

Приближаясь к своей улице, она увидела Юдио, догнала ее, прошла немного с нею и напомнила ей данное обещание: придти как-нибудь выпить вместе чашку чаю.

– Как поживает маленький мальчик, – спросила Юдио.

– Так себе. Я пригласила мистера Карлтона. Он теперь у меня. Скажите пожалуйста, мне кажется, он немного любопытен, мистер Карлтон, не правда ли?

– Любопытен? То есть как?

– Да, любопытен в отношении чужих дел. Он не перестает расспрашивать меня откуда я, где я жила, где родился ребенок; я уже не знаю, о чем только он меня не расспрашивал, но мне кажется, он знающий доктор. Он понял болезнь моего ребенка. Кроме того, он очень добр. Говорят, что он очень ловкий врач и больные любят его.

Они подошли к дверям леди Дженни, жившей немного дальше Блистерской улицы. Мистрис Смит попрощалась с Юдио и вернулась к себе. Леди Дженни, видевшая ее, заговорила о ней с Юдио, когда та вошла в комнату.

Признаться, мысль сходства ребенка с Клариссой все время не покидала Дженни вопреки ее желанию.

– Вы знаете эту особу, как я вижу? – Спросила она.

– Не совсем, сударыня. Я с нею говорила, не более одного или двух раз. Мы сейчас говорили о ее ребенке, которого лечит мистер Карлтон.

– Разве это в самом деле ее сын? Хотя она мне сказала об этом, но я сомневаюсь; во-первых, она кажется слишком пожилой для такого маленького ребенка.

– Да, сударыня, я тоже так думаю, но более я не знаю о них ничего.

– Ребенок странным образом похож на… на одну знакомую даму.

– Сударыня! – Воскликнула Юдио, – это в самом деле неслыханное сходство. Первый раз, как я увидела ребенка, я была чрезвычайно поражена.

– Вы! – Возразила Дженни, – вы были поражены! Но ведь вы ее не знали! Где вы ее видели? Я говорю о моей сестре.

Пораженная Юдио сначала не могла произнести ни слова.

– Простите, миледи, но… я не понимаю.

– У меня была, еще одна сестра, о которой вы никогда не слыхали, Юдио. Глаза этого ребенка, до того похожи на ее, что, глядя на ребенка, мне кажется, что я вижу ее. О ком же намекали вы?

– О, миледи, не стоит об этом беспокоиться, мне казалось, что в ребенке есть сходство с человеком, которого я знаю, но не с дамой.

– Не с дамой? Конечно, вы не могли знать моей сестры, она никогда не жила в Венок-Сюде.

Юдио долго не решалась говорить. Она внимательно посмотрела на леди Дженни, потом решилась уйти, не говоря ни слова. Она была чрезвычайно удивлена, услыхав о существовании еще одной сестры Дженни. Никто из Шесней никогда не упоминал о ней в присутствии прислуги. В самом деле, принимая во внимание полугласность, которую дали этому делу, когда лорд Окбурн для розыска своей дочери воспользовался услугами полицейской власти, тайна эта сохранилась довольно строго.

Это сходство маленького мальчика с Клариссой продолжало смущать Дженни. В то же время воспоминание о другом сходстве не переставало точить сердце Лоры.

Несмотря на успокоительный ответ мужа, подозрения с каждым днем все больше и больше зрели в ее голове, так что она сама стала бояться их.

Нет ни одной страсти, которую было бы так трудно победить, как ревность.

По возвращении из Сифорда маленький граф Окбурн заболел и мать его очень перепугалась. Молодой лорд простудился, возвратившись в Лондон; он несмотря на все предосторожности Помпея, хотел во что бы то ни стало, как всякий другой обыкновенный мальчик, одетым перейти пруд. Никакое усилие верного слуги не могло удержать его и в результате случилась легкая простуда, которую поспешили назвать бронхитом и для которой был вызван сэр Стефен Грей. Больной скоро выздоровел, но у пего осталась еще маленькая слабость. После этого графиня решилась, для перемены воздуха, поехать со своим сыном на минеральные воды в Германию, а оттуда во Францию и вообще провести с ним зиму за границей.

Хотя Стефен Грей и не находил нужной для здоровья ребенка такую перемену места, леди Окбурн настояла на своем решении. Она кстати получила письмо от своего брата, который посоветовал ей один город на материке, климат которого прекрасно действует на больных. Это письмо сразу решило все планы, и приказано было сделать приготовления к отъезду.

Люси была очень недовольна: ее возмутил не отъезд, графа, а уединение, которому ее хотели подвергнуть. Свадьба ее назначена была на будущую весну и ей нужно было все это время готовить приданое.

Фредерик Грей поспешил к ней на помощь и, доказывал графине, что она не может быть безжалостна, чтобы увезти Люси так далеко от Англии… и от него. Леди Окбурн дала убедить себя и, смеясь, позволила Люси жить это время у Дженни.

Узнав об этом решении, Дженни поспешила в Лондон, с радостью готовясь прожить такое долгое время вместе с Люси. Маленький лорд бросился в ее объятия.

– Разве ты увезешь с собою сестру Люси, Дженни? -

– Да, мой милый. Но, Франк, кто же сказал, что ты болен? Мне кажется у тебя прекрасный вид.

Леди Окбурн объяснила ей, что еще она несколько дней тому назад очень беспокоилась, но что ребенок очень скоро поправился; теперь она не хочет брать назад свое слово, данное брату, и что в любом случае перемена воздуха может принести ребенку только пользу.

На следующий день после своего приезда Дженни вышла из дому пешком, чтобы сделать некоторые покупки и незаметно очутилась в окрестностях Глочестер-Торрасо.

Как далека была она от мысли, когда она давным-давно, в первый раз явилась в эту часть города, думая получить какие-нибудь сведения о своей сестре Клариссе, что пройдет столько лет и она не получит никакого известия о судьбе ее! Это воспоминание больше всего давило сердце Дженни.

Идя медленно, перебирая в уме все подробности этого первого посещения, она проходила мимо дома мистрис Вест, как вдруг на тротуаре встретилась с дамой, которую, казалось, где-то видела.

Подумав, что это кто-нибудь из знакомых и что неприлично не кланяться, Дженни обернулась; дама тоже остановилась и, подумав сделала несколько шагов к ней.

– Леди Дженни Шесней! Тысячу извинений, что не узнала вас. Я в эту минуту была занята мыслями о другом.

Это была мистрис Вест, но мистрис Вест до того пополневшая, что стала почти неузнаваема. Это было нечто вроде, мистрис Пеперфли. Дженни, обрадовавшись этой встрече, протянула ей руку. Мистрис Вест попросила ее войти к ней.

Мистрис Вест, пробыв шесть или семь лет за границей, недавно вернулась в Англию. Опа чрезвычайно удивилась, что до сих пор не были получены никакие известия от Клариссы.

– Но, ведь это точно роман! – Воскликнула она. – В наши дни кажется невозможно пропасть так бесследно. Правда, в «Times» часто появляются анонсы о пропаже того или другого человека, но я полагала, что, по крайней мере, женщин всегда можно найти. Я часто говорила с моим мужем об этом приключении.

Он видел вас, леди Дженни, вы помните, когда я была в Рамсчете; и я, и мой муж думали… мы пришли к тому заключению… Но быть может вам неприятно, что я вам это повторю?

– Нет, нет! – Сказала Дженни, – малейшие обстоятельства, малейшие предположения о судьбе моей сестры имеют для меня такой глубокий интерес!..

– Итак, мы думаем, что мисс Окбурн, уходя от нас, вышла замуж за человека, специальность которого подходила к ее тогдашним обстоятельствам. Мы полагаем, что она не решилась признаться в этом своим родным, особенно с тех пор, как они получили богатство и графский титул. Но мы не думали, чтобы этот брак мог держаться в тайне до сих пор.

– Какой брак! – Прервала ее Дженни. – Ведь Кларисса не была замужем?

– Да, она была.

– Откуда вы это знаете?

Мистрис Вест, была чрезвычайно удивлена, она недоумевала, как Дженни могла не знать этого. Но прошло столько времени, что она еле могла припомнить все подробности, она сказала, что еще тогда хотела говорить ей о тех мотивах, которые вызвали это предположение.

– Скажите мне все, – умоляла Дженни.

– Мы это узнали от одной из наших старых прислуг, Мери Крав, которая два года оставалась у нас в горничных, и ушла от нас почти в одно время с мисс Бошан. Два месяца тому назад, через несколько дней после нашего возвращения в Англию, эта девушка явилась к нам, она была без места и просила взять ее на работу. Я долго говорила с нею и в разговоре она спрашивает меня вдруг о мисс Бошан, осведомляясь счастлива ли она в замужестве. Тогда уже, понятно, я стала ее расспрашивать. И она передала мне тут, что через год после ухода от нас она встретилась с мисс Бошан на последнем сроке беременности. Она говорила с нею и мисс Бошан рассказала ей, что замужем и вышла замуж сейчас же после нас. Мери прибавила, что вид ее был счастливый, довольный.

– А эта девушка сказала, в какое время и где она ее встретила?

– Это, вероятно, было зимою; я помню, она говорила, что это было в прекрасный морозный день. Она еще прибавила: «это было в нашем прежнем квартале.»

– Впрочем, мне можно будет самой увидать эту девушку?

– Нет, леди Дженни; болезнь этого бедного создания повторялась опять после выхода из больницы, откуда она только что выписалась, и она умерла там же.

Леди Дженни не переставала думать о том, что она услыхала. Она не сомневалась, что Кларисса была замужем, но за кем? – Вот вопрос.

– Если она оставила ваш дом для того, чтобы выйти замуж, то она, вероятно, уже будучи у вас, была с кем-нибудь знакома. Но как и где могла она встретиться с ним?

– Я уже об этом думала не раз, – ответила мистрис Вест, – и предполагала, что знакомство это она заключила у меня. Брат моего мужа, Томас Вест, жил тогда у нас, это был прекрасный молодой человек, только что окончивший свои экзамены; к нему часто приходили его товарищи, что, между прочим, мне не совсем нравилось… Но так как он должен был скоро уехать, я не обращала на это внимания. В то же время у меня гостили две моих двоюродных сестры, они почти постоянно были вместе с мисс Бошан и Томасом.

– Не вышла ли она за него? – Прервала Дженни.

– О, нет!

– А вы уверены в этом?

– Я не думаю. Это не приходило мне ни разу в голову. Том Вест был слишком правдив и откровенен, а брак при данных условиях предполагает человека скрытного. Нет! Нет! Если бы он хотел жениться, зачем ему было прятаться. Том был самостоятелен, а мы бы его не отклоняли от этой женитьбы, потому очень любили мисс Бошан. Если она и вышла, то за одного из этих господ, но точно не за Тома.

– Где теперь мистер Вест?

– Ах! Бедный человек! Он вскоре после этого покинул Англию, кажется… – дайте припомнить… – кажется в феврале он уехал помощником лекаря в Индию и там умер.

– Возможно, она поехала с ним, – вскрикнула Дженни.

– Я повторяю, что мне это кажется невозможным. Во всяком случае я уверена, что она не уехала с ним; он оставался с нами до последней минуты, пока мы не проводили его на корабль, на котором он уехал. Нет, будьте уверены, леди Дженни, что если бы он на ней женился, он не скрыл бы этого от нас.

– Вы сказали мне, что к вам приходили еще другие молодые люди? – Продолжала Дженни.

– Да, много. Том имел много друзей; большая часть из них изучали медицину или были уже докторами; но не все они были нам представлены, Том принимал их в своем кабинете. Трое или четверо из них только были знакомы с нами и были у нас, как дома.

– Кто были эти люди? – Спросила Дженни. – Быть может один из них тот, которого мы ищем. Как их звали?

– Дайте вспомнить… Это время совсем вышло из моей памяти. Один из них был мистер Барс, известный доктор в Бельграв-сквере; молодой Маннинг беспечный, молодой человек, который не достиг никакой цели. Мистер Карлтон… я думаю вот и все.

– Мистер Карлтон! – Повторила Дженни, удивленная этим сходством фамилий. – Кто был этот мистер Карлтон?

– Его отец был доктором в Лондоне. Они почти всегда были с Томом.

– Его звали Луи?

– Луи? Да, пожалуй. Разве вы его знаете, леди Дженни?

– Доктор, носящий такую же фамилию, женился на моей сестре, леди Лоре.

– Этот мистер Карлтон был прекрасный, образованный молодой человек, и самый представительный из всех друзей Тома. Мы его совсем потеряли из виду, Погодите… К нам обычно приходил еще некий мистер Крав, но я не знаю, что с ним сталось; мы его не очень-то любили.

– Если это тот самый Карлтон, то он поселился в Венок-Сюде, – сказала Дженни задумчиво и под каким-то тяжелым впечатлением (она сама затруднялась бы сказать почему), – наше семейство порицало выбор Лоры, и не подписало контракта.

– В то время мы полагали, что Карлтон, ухаживал за одной из моих кузин, по крайней мере, нам казалось, что она влюбилась в него; но так как этот молодой человек перестал бывать у нас до отъезда Тома, он, надо полагать, тоже устроился, в каком-нибудь провинциальном городе.

– Вам никогда не приходило в голову, что один из этих господ ухаживал за моей сестрой?

– Никогда! Ни на минуту. Я припоминаю, что Том и кузины мои дразнили мисс Бошан мистером Крав, но они это делали нарочно, потому что она питала отвращение к нему и не могла хладнокровно переносить этих шуток.

Впрочем, никто из нас, исключая Тома, не любил мистера Крав.

– Но есть еще два человека, о которых вы мне говорили: мистер Маннинг и мист… Я забыла фамилию.

– Мистер Барс, нынче доктор Барс. О, нет, я уверена, что ни один из них. Они и не были так хорошо знакомы с нами, как другие, если ваша сестра вышла за кого-нибудь из них, то это могли быть только Том, мистер Карлтон, или мистер Крав. Но я была бы очень удивлена этим. Ничто на свете не могло бы меня более удивить.

Я вам уже сказала, Том точно не был женат на ней. Насколько было заметно, он скорее был склонен ухаживать за моей кузиной. Что же касается Крава, то если отвращение ее к нему было притворное, то надо заключить, что она была актриса первой степени. Следовательно я не могу предполагать, что она вышла за кого-нибудь из них.

Вот и весь слабый свет, которым озарилось это дело. Леди Дженни пробыла еще некоторое время у мистрис Вест и уехала, серьезно обдумывая то, что сейчас узнала.

Она вернулась в Венок-Сюд в том же, расположении духа, вращаясь мысленно вокруг одного и того же и, постоянно приходя к одному заключению: что сестра ее, Кларисса, вышла за одного из этих молодых людей, по всей вероятности за Тома Веста.

Что касается Карлтона, то был ли это тот же, который женат теперь на ее сестре?

Описание мистрис Вест было верно относительно его во всех подробностях. Временами Дженни вспоминала, этот свой ужасный сон, в котором она видела Клариссу мертвой, и в котором Карлтон был виновником этой ужасной смерти…

В таком случае один из этих молодых людей, женившись на ней, потом убил ее? А знал ли Карлтон этот секрет? Дженни не смела никому задать этого вопроса, даже самой себе. Она прежде всего была справедлива: не имея серьезных причин для подозрения, ей казалось слишком безрассудным основывать такое страшное обвинение на сне. Но ничто не мешало ей спросить его, был ли он тем самым Карлтоном, а если это так, то она может получить от него и более полные сведения о своей сестре.

Пока Дженни ожидала случая поговорить с Карлтоном и обдумывала, что она должна скрыть, и что сказать ему о Клариссе, Венок-Сюд охватила эпидемия.

Венок-Сюд пользовался некоторого рода известностью благодаря своему прекрасному воздуху и здоровому климату. Однако через несколько дней после приезда Дженни и Люси, в городе было уже несколько случаев заболеваний изнурительной лихорадкой.

Эпидемия усиливалась, несколько больных умерли.

В городе спешили принять всевозможные санитарные меры и доктора были завалены работой.

В эту минуту Дженни Шесней очень сожалела о присутствии Люси в Венок-Сюде. Она не боялась за нее; она была одной из тех, которые надеются на Бога и остаются спокойными во время опасности, но она говорила, что это время, оставит слишком грустный отпечаток на пребывание Люси у нее.

Хотя средства. Дженни увеличились благодаря наследству, полученному от тетки, она продолжала жить по-прежнему скромно. Она не стремилась к экономии – домашний комфорт, значительные пожертвования с благотворительной целью поглощали все ее доходы. Но, молодежи нужны удовольствия, праздники, и Дженни опасалась, что Люси будет скучно в Венок-Сюде.

Однажды вечером, сидя по обыкновению с Люси вдвоем, Дженни говорила об этом с Люси. Они собирались провести вечер у знакомых, но в ту минуту, когда они собирались уже уходить, Дженни подали записку, что в доме заболел слуга и Дженни, вероятно предпочтет, отложить свой визит по этому поводу.

– Что касается меня лично, то мне было бы все равно, – заметила Дженни, – но тебе, Люси, я не советую подвергаться опасности. Ах, милая, я очень боюсь, чтобы Венок-Сюд, не оставил у тебя слишком скучного воспоминания.

Люси расхохоталась. На ее лице не было и отпечатка скуки: одетая в прекрасное светлое шелковое платье, она села за вышивание, с улыбкой посмотрела на свою сестру.

– Но я, напротив, охотно останусь дома, Дженни; я воспользуюсь этим вечером для работы; ты знаешь, что я спешу окончить ее. Но позволь спросить тебя, Дженни: с тех пор, как мы приехали из Лондона, лицо твое часто имеет необыкновенно грустное выражение. – Я не грустна, моя дорогая Люси, но признаюсь, очень занята.

– Чем же?

– Позволь мне не говорить об этом, Люси. Это только мысли, некоторое сомнение, которое мне бы хотелось развеять. Я не могу перестать думать об этом и вот это-то и делает меня молчаливой.

И в самом деле, с тех пор, как леди Дженни узнала о замужестве своей сестры Клариссы, ее ни на минуту не оставляла мысль, что ребенок из Таппер-коттеджа в самом деле, может быть ее сыном. Конечно, убеждение основывалось только на сходстве глаз и общего выражения лица ребенка, но эти глаза и этот взгляд были так необыкновенно сходны!

– Разве твои размышления относятся к Лоре? – Спросила Люси.

– О, нет, никоим образом.

– Дженни, думаешь ли ты, что Лора счастлива? Я этого не могу сказать; она мне временами кажется такой взволнованной, такой огорченной.

– Надеюсь, Люси, что она счастлива; я наблюдаю то же, но не хочу делать, из этого никакого заключения.

– Мистер Карлтон, кажется, очень расположен к ней.

Люси в самом деле поразило нежное внимание Карлтона к своей жене. Дженни, из отвращения или из гордости, осталась верна своему решению – никогда не ступать ногой в дом сестры, но она не сочла нужным требовать того же от Люси, и та, бывая часто у сестры, имела возможность приглядеться к отношениям Карлтона и своей сестры.

– Я думаю, что он всегда был очень расположен к Лоре; но… Не гости ли пришли? – Сказала Дженни.

Через несколько минут слуга доложил:

– Мистер Фредерик Грей, миледи.

Люси быстро отбросила свою работу, а Дженни улыбнулась; она начала понимать, почему Люси не хотела оставить Венок-Сюд и не находила его скучным.

Фредерик, сияя от радости, смеялся тому удивлению, с которым его встретили, полагая, что он занят своими экзаменами. Он сказал, что его пригласил дядя.

– Не вы ли просили его скорее пригласить вас? – Сказала Дженни. – А кто знает, не приехали ли вы даже не уведомив его?

Фредерик улыбнулся, последнее предположение в самом деле было верно.

Однако в следующие дни зараза стала усиливаться в Венок-Сюде и измученные доктора не могли справиться с громадным количеством больных. Приезд Фредерика облегчил положение его дяди. Фредерику открылось широкое поле деятельности, так что пребывание его в Венок-Сюде, которое должно было быть кратковременным и посвященным только Люси, превратилось в исключительно трудовую жизнь. Он редко показывался в Седер-Лодже и то только на несколько минут. Каждый раз он при этом из предосторожности менял одежду.

Лору мало заботила эпидемия, хотя муж ее сильно утомился работой. Все мысли ее были заняты тайной Таннер-коттеджа и той связью, которая могла существовать между ее мужем и тем ребенком, так удивительно похожим на него.

Не проходило дня, чтобы она не бывала па Блисмерской улице. Она сначала направлялась к Монтикюлю, возвращалась назад, проходила улицу, доходила до коттеджа, проходила мимо него, потом еще немного прогуливалась по улице. Если она встречала в саду ребенка, то заговаривала с ним, пожирая его глазами.

Ею руководила не одна ревность; она твердо решилась добраться до истины и осветить прошлое. Она не стеснялась в средствах, которые ей придется употребить для этой цели. Она хотела правды, во что бы то ни стало. Карлтон упрекал ее в шпионстве; ну, что же! Она, в случае надобности, решилась даже шпионить, и, быть может, на этом еще не остановится.

Эта мысль превратилась у нее в болезнь. Каких результатов ждала она от своей ежедневной прогулки по Блисмерской улице? – В этом она не отдавала себе отчета. Она знала только, что не могла от нее отказаться, ей важно было знать, часто ли бывает там Карлтон.

Случай еще ни разу не благоприятствовал ей; ни разу она его не застигла там. В случае, если бы она его встретила, у нее был предлог, она узнала что здесь живет хорошая швея, которой она заказала некоторые вещи – это и составляет цель ее прогулки.

В один туманный ноябрьский день, Лора совершала свою обычную прогулку. Хотя дождя и не было, небо было покрыто тучами, в такую погоду странно было видеть на улице леди Лору.

Проходя мимо Таппер-коттеджа, она увидела мистрис Смит, которая стояла у ворот и глядела в сторону Венок-Сюда, как-будто ожидай кого-то. Она взглянула на Лору; она не знала, что это жена Карлтона. Лора повернула в сторону и пошла по грязной улице, не желая проходить по тротуару мимо коттеджа.

Уверенная, что вдова ожидала прихода Карлтона, она ни разу не оборачивалась до тех пор, пока не подошла к дому швеи.

Дав ей некоторые указания, одно другого несообразнее, из которых швея не поняла ровно ничего, она опять вышла на улицу и, проходя мимо Таппер-коттеджа, к удивлению своему на середине дороги увидела нечто в роде колясочки, в которой сидел ребенок, очень бледный, казавшийся больным. Чудные глаза его заблистали, когда он узнал Лору.

– Почему вы здесь? – спросила она.

– Она сняла свои калоши и забыла их одеть, а сапоги ее в дырах, – ответил ребенок.

– Кто, она?

– Бонна, которую послал мистер Карлтон. Он сказал, что я могу находиться на открытом воздухе, сколько хочу, и она потащила меня сюда. Мой барабан сломан, – сказал он с грустью. – Мистер Карлтон разбил его. Он поцеловал Меня, потому что я не плакал и обещал принести мне другой.

– А разве мистер Карлтон там? – Спросила Лора, указывая на дом.

– Да, только барабан один сломал, а солдата нет. Солдат ударял слишком сильно.

Лора услыхала шум в саду; это шла бонна в рваных сапогах.

– У ребенка такой больной вид, – сказала Лора в смущении.

– Да, сударыня, говорят ему сегодня хуже.

– Это сказал мистер Карлтон?

– Нет, его мать. Мистер Карлтон его еще не видал, он еще не был.

Лора сейчас же ушла, внутренне уверенная, что ее обманывают, что Карлтон был в коттедже.

Она пошла прямо к себе и прошла через лабораторию, как она это делала часто, когда у нее не хватало терпения ждать, чтобы ей открыли двери.

Джеферсон, помощник Карлтона, находился в это время там.

– Когда должен вернуться мистер Карлтон? – Спросила она проходя быстро мимо него.

– Мистер Карлтон не выходил еще.

– А я вам говорю, что он выходил, – ответила она с досадой.

Джеферсон был удивлен.

– Уверяю вас, что нет, леди Лора; он вернулся полчаса тому назад; он сейчас внизу, в аптеке.

Лора не поверила ни слову. Так они, значит, все сговорились?

Решив увидеть все своими собственными глазами и уличить ложь, она сошла вниз.

Аптека помещалась в небольшой комнате, в которую можно было входить только проходя через кладовую. Карлтон запирал в ней свои медикаменты и химические составы, он дал строжайший приказ всей прислуге: никто из них не смел входить туда, чтобы не задеть какое-нибудь горючее или взрывчатое вещество, могущее взорвать дом. Этого приказа было достаточно и туда никто не входил.

Лора прошла кладовую и посмотрела в аптеку.

Карлтон стоял у железного шкафа, дверцы которого были открыты настежь.

Она заметила связки бумаг и писем, наполнявшие шкаф, но так была поражена, найдя там своего мужа, что невольно вскрикнула.

Читатель, вероятно, помнит этот шкаф; в нем Карлтон в тот вечер, когда узнал о болезни мистрис Крав, спрятал письмо, которое получил от своего отца.

Лора знала о существовании этого шкафа, но никогда не думала о том, что в нем находится; в комнату же она входила всего раз, через несколько дней после своего замужества, когда Карлтон показывал ей весь дом и с тех пор никогда туда не входила.

Карлтон вздрогнул от этого крика, он быстро запер шкаф и обернулся.

– Лора! Как, это ты? С какой стати ты пришла сюда?

Лора в замешательстве не нашлась, что ответить на вопрос, она могла только сказать несколько слов, близких к истине: мистер Джеферсон сказал ей, что ее муж здесь, а так как она думала, что он ушел из дому, то пришла сюда, чтобы убедиться.

Дав это объяснение, она ушла.

Карлтон проводил ее глазами.

Итак, по крайней мере теперь, Карлтон не был виноват и леди Лора могла успокоиться.

Маленький мальчик очевидно ошибся, говоря, что Карлтон находится в коттедже.

На следующее утро, после завтрака, Дженни получила от Лоры записку: у нее болела нога и она не могла выходить из дому и просила Люси провести с ней этот скучный день.

Хотя Люси жаловалась на головную боль, но она готова была исполнить желание сестры.

– Я с удовольствием пойду туда, быть может на воздухе у меня пройдет головная боль.

– Не болит ли у тебя горло? – Спросила Дженни.

Люси улыбнулась, вспомнив, что болезнь горла была в данное время главным вопросом дня в Венок-Сюде.

– У меня горло не болит, Дженни. Я очень хорошо завтракала, но прошлую ночь плохо спала и голова у меня вследствие этого очень болит.

Люси нашла Лору в ее комнате на первом этаже; она полулежала на диване.

– Разве твоя опухоль на ноге очень сильна? – Спросила Люси.

– Нет, я могу, хромая, ходить по комнате, но мне очень больно. Дженни не колебалась отпустить тебя?

– Совсем нет. Но что случилось с твоей ногой?

– В этом я сама виновата, – ответила Лора, смеясь, – ты знаешь, кто совершает какое-нибудь преступление, хоть и тайно, тот непременно будет наказан, как это говорится в книгах, которые нам давали для чтений, когда мы были еще маленькие.

– Что же это было за преступление?

– Мистер Карлтон и я не всегда живем в мире, – ответила Лора, – между нами существует некоторая натянутость. О, только не делай такого серьезного лица Люси, я не говорю, что мы живем как собака с кошкой, но и не могу сказать, чтобы мы жили, как два голубя. У него есть тайны, которые он скрывает от меня, я это знаю, и непременно хочу раскрыть их. Я чувствую, что здесь кроется измена, но, клянусь, я узнаю все!

Люси слушала ее с большим удивлением. Лора не говорила ничего более.

– Тебе не следует знать больше, – сказала она. – Только, видишь ли, в кладовой стоит громадный железный сундук, в котором находится масса бумаг, писем и документов различного рода. Вчера я застала его у этого сундука, он задрожал, увидев меня, и поспешил закрыть его. «Хорошо, – подумала я, – буду знать, что здесь находится» – и прошлой ночью я прокралась в аптеку и с помощью моих ключей, попробовала открыть сундук.

– Ах! Лора! – Воскликнула Люси, сильно удивленная, – как же ты могла решиться на такую вещь? Как только что-нибудь подобное могло придти тебе в голову?

– Если бы у тебя был муж, который коверкал бы твою жизнь своей скрытностью, как это делает мистер Карлтон, я бы посмотрела, чтобы ты тогда делала, моя милая! Итак, я шла без свечи, чтобы не быть замеченной прислугами. Я только взяла с собою несколько спичек, чтобы зажечь внизу. Сначала вышло хорошо, но я попробовала ключи – ни один не открывал сундук. Тогда я затушила свечку, чтобы вернуться назад. Чтобы выйти из аптеки, надо сойти с трех ступенек, а чтобы войти в кладовую, надо подняться на две. Какие глупые архитекторы, которые заставляют тебя подняться вверх, чтобы сейчас же спуститься вниз. Одним словом, Люси, я споткнулась о что-то на последней ступеньке и упала. В первую минуту я не могла встать – до того болела нога и я боялась, что мне придется позвать кого-нибудь на помощь. Наконец мне удалось дотащиться до моей комнаты. Вот и вся история.

– Она однако же недурна, – заметила пораженная Люси.

– Я тебе рассказала, как было дело, – сказала Лора, которая казалась очень взволнованной, – ты можешь передать Дженни, если хочешь. Когда мой муж вернулся домой, он хотел узнать причину моего падения; я сказала, что поскользнулась и он больше ничего не спрашивал.

Последовало молчание, которое прервала Люси, заговорив о другом деле.

– Нам говорили, что мистер Карлтон хочет уехать из Венок-Сюда. Фредерик Грей нас уверял в этом.

– Он говорил об этом? Я ничего знаю! Конечно, Лондон более подходит для доктора. Но, говоря о Фредерике Грее, почему Карлтон так ненавидит его?

– Я это слышу в первый раз.

– Я слышала, будто Фредерик Грей приехал сюда, чтобы практиковать. Они никогда не любили друг друга. Молодой Грей не скуп на слова; говорит везде, что мой муж причина тому, что его отец должен был уехать отсюда.

– Мне кажется, что это правда, – ответила Люси спокойно, так, по крайней мере, говорили во время оно. Но это уже старая история и Фредерик в это время был еще ребенком. Он теперь не вмешивается в практику мистера Карлтона.

– Карлтон был бы этим очень недоволен. Не больна ли ты, Люси? У тебя такие мутные глаза, а щеки твои горят.

Люси в это время подпирала голову руками.

– Я встала сегодня с головною болью, – сказала она, – думала, что на свежем воздухе у меня пройдет боль, но нет – я чувствую, что у меня начинает болеть горло.

– У тебя болит горло! – Вскричала Лора, которая забыв свою слабость, схватила свою сестру и повела ее к окну, чтобы лучше видеть ее.

– Люси! Нет! У тебя не будет лихорадки, не правда ли?

– О! Нет, конечно нет, – ответила Люси.

Но это уже была настоящая лихорадка, которая осилила бедную девушку.

Дженни дали знать об этом только после обеда, когда она сама стала удивляться долгому отсутствию Люси. Лора из небрежности или по какой-нибудь другой причине, не сообщила ей об этом. Только в девять часов вечера ей сообщили об этом через лакея, которого послал Карлтон.

Дженни не хотела этому верить. «Леди Люси лежит в кровати, – сказал Джонатан, – она почувствовала себя нездоровой после своего прихода к нам. Мистера Карлтона в это время не было дома, он сказал, что у нее лихорадка».

Он поручил Джонатану засвидетельствовать свое почтение леди Дженни и уверить ее, что будут приняты все меры, необходимые в этом случае, чтобы уберечь Люси.

Ничто не могло быть ужаснее для Дженни, чем это известие. Не говоря уже о беспокойствии за жизнь Люси, ей было противно оставить Люси в доме Карлтона, знать, что Люси пользуется его лекарствами и находится на полном его попечении.

После некоторого размышления, – Дженни не была одной из тех, которые действуют по впечатлению первой минуты, – она с Юдио отправилась к Карлтону, приказав своему слуге отправиться за доктором Греем и просить его по возможности скорее явиться к Люси.

Лора наскоро приготовила для Люси самую лучшую комнату в доме, прекрасную четырехугольную комнату, прилегавшую к ее кабинету. Тут и нашла ее Дженни, она жаловалась на боль в голове и горле.

– Дженни, – шептала она, – Карлтон говорит, что это лихорадка. Я бы хотела быть дома, с тобою.

– Ты должна была вернуться сейчас же, как только почувствовала себя нездоровой, дитя мое. Лора, отчего ты не отослала ее домой? Где же был твой экипаж?

– Тут не виноваты ни я, ни она, – возразила Лора. – Карлтон прописал ей сегодня какое-то лекарство и хотел видеть, какое действие оно произведет. Вечером он сказал, что ее нельзя перевезти. Но, если ты хочешь знать мое мнение, Дженни, то я тебе скажу, что все случилось к лучшему. Где, в самом деле, будет ей так хорошо, как в доме доктора? А ты можешь быть уверена, что в уходе недостатка не будет.

– Лора, не забывай, что она взята на мою ответственность. Можно ее перевезти сейчас?

– Безумно даже думать об этом! – Возразила Лора.

– Я сказала г-ну Карлтону, что чувствую себя довольно хорошо, чтобы вернуться домой, но он мне ответил, что я не понимаю опасности, которой подвергаюсь в этом случае. Я думаю, что меня можно было бы перевезти теперь, Дженни.

Карлтон в это время находился в столовой собираясь обедать; он был очень утомлен от беспрерывных трудов.

Дженни вышла, чтобы поговорить с ним. Увидев ее, он встал с видом сильного удивления. Как! Дженни Шесней в его доме!

– Мистер Карлтон, – сказала спокойно Дженни, стараясь успокоить свое волнение, – я пришла затем, чтобы взять Люси домой. Я думаю, что тут опасности нет.

– Невозможно, леди Дженни, вы рискуете ее жизнью!

– Мне кажется сударь, что раньше, чем решиться оставить ее у себя, вы должны были спросить на это моего согласия. Лихорадка была только вначале, не было, значит, причины оставлять ее у себя. Сегодня утром она была довольна здорова и могла отправиться к вам и я уверена, что она не была настолько больна, чтобы не быть в состоянии отправиться домой.

– Болезнь развилась очень быстро и, я думаю, она будет очень серьезна.

– Если это возможно, я хочу взять ее домой, – настаивала она па своем, – я послала к Грею; он, вероятно, сейчас придет и скажет нам свое мнение. Если я поступаю так, то это не происходит вследствие недоверия к вам, мистер Карлтон, но мистер Грей – мой доктор и я питаю к нему неограниченное доверие. Кроме того, он будет беспристрастен относительно вопроса переезда Люси, в котором и вы, и я невольно высказываем пристрастие.

– Я вас не понимаю, леди Дженни.

– У каждого из нас предвзятое отношение:- я хочу взять ее к себе, вы хотите оставить ее у себя. В таком случае мистер Грей скажет нам свое беспристрастное мнение; у него не будет мотива, который бы руководил его решением.

– Извините, мотив у него будет: леди Люси будет для него очень доходной клиенткой.

– Она будет его клиенткой в любом случае, – ответила Дженни с достоинством. – Леди Люси должен лечить мой собственный доктор, где бы она не находилась.

Холодный и гордый тон которым были сказаны эти слова, это «леди Люси», уязвили Карлтона. Он вышел из своего обыкновенного спокойствия и возмущенным тоном спросил: «А разве я не в состоянии так же лечить Люси, как и мистер Грей?».

Дженни ответила ему спокойно, сохраняя полное самообладание: «Мистер Карлтон, хотя правда, что моя сестра – жена ваша, но я прошу вас не забывать, что я леди Дженни Шесней и, что вы должны питать ко мне некоторое уважение даже в вашем доме. Я полагаю, что вы такой же хороший доктор, как и Грей, я в этом ничуть не сомневаюсь; вопрос не в этом.

Мистер Грей – мой доктор и я желаю, чтобы он лечил Люси.

– Леди Люси имеет дома все удобства, – сказала Юдио, – и все знают, что больной нигде не чувствует себя так хорошо, как дома.

Прежде чем Карлтон мог ответить, в передней раздался шум. Карлтон отправился туда, Дженни последовала за ним.

Фредерик Грей, страшно взволнованный, входил в это время в комнату.

– Дяди в эту минуту нет дома, – воскликнул он, обращаясь к Дженни, – я пришел вместо него.

Волнение делало его речь непонятной.

Карлтон вне себя бросился к нему, чтобы помешать ему взойти на лестницу.

– Мистер Фредерик Грей, я запрещаю вам входить в мой дом. Если бы пришел ваш дядя, я принял бы' его с величайшим почтением, что же касается вас, то по какому праву врываетесь вы в мой дом?

– О, вопреки моему желанию, – ответил Фредерик – перешагнул я ваш порог. Я пришел, чтобы видеть леди Люси Шесней.

– Вам нельзя видеть ее. Вы не сделаете ни одного шагу дальше.

– Не видеть ее! – Повторил Фредерик, упорно вглядываясь в Карлтона, как будто желая убедиться, в своем ли он уме, – не видеть ее! Понимаете ли то, что сказали? Она моя невеста, милостивый государь!

И он бросился по лестнице. Карлтон хотел помешать ему.

В эту минуту неизвестно по какой причине в передней потух газовый рожок. Быть может кто-нибудь по неосторожности двинул кран, потому что лакеи, услыхав спор, собрались в переднюю и даже леди Лора, несмотря на свою больную ногу, сошла с лестницы.

В комнате воцарился полный беспорядок. Женщины издавали крики, очутившись внезапно в темноте, лакеи бросились на защиту своего господина, не зная даже от кого его следует защищать, а Фредерик Грей, опрокидывая все, что попадалось ему на дороге, взобрался, наконец, на лестницу раньше, чем растерявшийся Карлтон мог ему помешать.

Впрочем, сам Карлтон был вдруг как бы пригвожден к месту. В темноте над его ухом какой-то странный голос прошептал эти слова: «Почему вы так настаиваете на том, чтобы она осталась у вас? Разве вы и ее хотите отравить?

В то же время у двери в передней послышался шум, как-будто кто-то хотел войти или выйти. Все это время дверь оставалась открытой, потому что Фредерик не запер ее, а лакей Дженни ждал приказаний у подъезда.

Карлтон без сил не способный ни к какому сопротивлению, прислонился к стене, вытирая свое лицо, покрытое холодным потом.

Если бы он не слыхал несколько минут тому назад, как Фредерик Грей взобрался на лестницу, он был бы уверен, что слова эти были произнесены им. Наконец одному из присутствующих удалось зажечь газ и Карлтон немного пришел в себя.

Тогда он заметил присутствие чужого человека, – маленькой тщедушной фигурки, прислонившейся к стене.

Одним прыжком доктор бросился к нему и схватил его за горло.

– Кто ты, несчастный? – Вскричал он голосом до того изменившимся, что он сам не узнал его.

– Скажите пожалуйста, вот странный прием у доктора, принимающего таким образом своих клиентов? – Возразил человек, стараясь освободиться из его тисков. – Что я вам такое сделал, сударь, чтобы быть встреченным таким образом? Это был безобидный маленький Вилькс, соседний парикмахер.

Зажженный газ осветил лицо маленького человека.

– Ах! Простите меня, Вилькс, – сказал Карлтон, глядя на него с удивлением, – я думал, что это… Кто входил или выходил отсюда? – Сказал он, оглядываясь кругом.

Слуги никого не видали.

– Я пришел за вами, сударь, – сказал Вилькс, который иногда имел честь брить Карлтона, – мой второй сын не совсем здоров и мы боимся, что у него лихорадка. Я не хотел беспокоить вас до завтрашнего утра, но жена моя рассердилась, говоря, что болезнь необходимо лечить в начале, так что я запер лавку и вот я здесь. Но что такое было с вами? Вы, кажется, приняли меня за медведя, сорвавшегося с цепи.

– Не встретили ли вы кого-нибудь, вышедшего отсюда? – Спросил Карлтон в волнении.

– Никого сударь; я входил в ваш кабинет, как в передней вдруг потух газ. В эту минуту я услышал крик женщин; конечно, я направился к двери, полагая, что кого-нибудь убили.

На нижней ступеньке Лора и Дженни, стоя рядом, слушали все происходившее, не понимая, в чем дело; они спросили Карлтона, что такое произошло?

– Я… я… мне показалось, я слышу голос незнакомого человека, вошедшего сюда не знаю каким образом. Я уверен, что сюда кто-нибудь входил, – прибавил он оглядываясь кругом.

– Придете ли вы навестить моего сына? – Спросил парикмахер.

– Да, да, Вилькс, я обещаю тебе, что приду раньше, чем лягу спать.

Маленький парикмахер ушел довольный, не помня нанесенной обиды, и встретился в дверях с г-м Греем.

Тем временем Фредерик Грей без труда нашел комнату Люси.

Бедная девушка увидев его, не могла воздержаться от упрека и закрыла свое лицо горячими руками.

– Ах! Люси, моя дорогая, как ужасно, что вы больны!

– Фредерик, зачем вы пришли сюда? Где Дженни? Это не хорошо.

Он отстранил ее руки от лица и посчитал биение пульса.

– Я здесь, как доктор, Люси, разве вы не понимаете? Разве я могу доверить свою жену кому-нибудь другому? – Спросил он голосом, буквально дрожавшим от волнения. – Я сегодня исполнял свою обязанность перед пациентами такими же нежными и молодыми, как и вы, моя дорогая.

– Я очень больна, – прошептала она.

Страх, наполнявший душу Фредерика, увеличивался по мере того, как он смотрел на Люси. Кровь стыла в его жилах: разве она умрет? – Разве она падет жертвой этой ужасной эпидемии?

Он спрашивал себя: не он ли принес к ней болезнь от своих пациентов и заразил ее? Ах, он имел достаточное основание для такого предположения.

Горячие слезы потекли из глаз его и Люси, подняв голову, увидела его глубокое страдание.

– Разве я так опасно больна? – Прошептала она.

– Нет, нет, Люси, но я думаю, что моя неосторожность виною вашим страданиям, а я не могу выносить этой мысли. Я должен был держаться вдали от вас… о, милая Люси!

В эту минуту входили в комнату Дженни и Джон Грей. Доктор прежде всего просил Фредерика не находиться при больной; потом тщательно осмотрев Люси, он нашел, что невозможно переносить ее в этом состоянии. Он не понимал, почему это не сделали в первые минуты, но теперь было слишком поздно.

Дженни, несмотря на огорчение, которое причинило ей это решение, должна была подчиниться ему.

– Если это необходимо! – Вздохнула она. – Но мне чрезвычайно больно, что Люси так больна и вне дома. Не забывайте, господин Грей, что она будет под нашим надзором.

– Под моим надзором? А что скажет мистер Карлтон?

– Мне все равно, что скажет. Я не сомневаюсь в его знаниях, я уже сказала ему и, если ему будет угодно, он будет лечить Люси вместе с вами, – я этому не помешаю, но жизнь моей сестры мне очень дорога, а к вам, мистер Грей, я давно отношусь с неограниченным доверием.

Фредерику запретили входить к больной; его визиты в качестве доктора не были необходимы, его дядя, как и леди Дженни полагали, что его присутствие может только волновать Люси; напрасно он сопротивлялся, решение было твердым.

– Она должна быть моею женою, – говорил он с отчаянием.

– Пока еще нет, – ответил дядя, – и я думаю, что ты можешь вполне полагаться на меня. Само собою разумеется, что если появятся опасные симптомы, тебя первого известят об этом.

– Вы увидите ее, – прибавила Дженни.

Фредерик должен был довольствоваться этим обещанием, но в глубине души он был страшно взволнован.

Он наклонился к Люси и с невыразимой нежностью поцеловал ее горящие губы.

– Нет! Нет! – Шептала она. – Я передам вам лихорадку!

– Мне нет, дитя мое. Мы, доктора, защищены от заразы. О, Люси, лучшая и любимейшая из женщин! Да хранит тебя Бог!

Карлтон должен был подчиниться решению Дженни и с притворным удовольствием согласился ходить за Люси вместе с мистером Греем.

На самом деле Карлтон был бы очень счастлив, если бы мог один лечить Люси и победить болезнь, – что он чувствовал, – мог сделать. В конце концов, это была сестра его жены, он окружил бы ее самым нежным вниманием. Он был очень огорчен тем, что она не находилась под его полным попечением. Что бы ни говорила Дженни, это решение было оскорбительно для него и он был уверен, что Венок-Сюд не замедлит истолковать это в таком же смысле.

– Теперь, Лора, – сказала Дженни – так как вы уже оставили Люси у себя, вы должны также принять меня и Юдио, присутствие которой около больной неоценимо. Я не тронусь отсюда, пока Люси не будет достаточно крепка, чтобы вернуться домой.

Лора обрадовалась.

– Хорошо, очень хорошо, Дженни! Ты, которая клялась, что никогда не переступишь мой порог, вот ты, наконец, стала резоннее. Это очень хорошо для твоей несносной гордости!

– Это была не гордость, – возразила Дженни. – Нет, это была не гордость.

– Так что же? Какое-нибудь предубеждение?

– Теперь дело не в этом, Лора. Нам предстоят тяжелые дни. Мистер Грей полагает, что болезнь усилится.

– Таково и мнение Карлтона. Я уверена, Дженни, что он будет душевно раз видеть тебя у себя, пока тебе будет угодно оставаться с нами. Он всегда думал о хороших отношениях с тобою, ты этого никогда не хотела. Он этим очень обижен, я это знаю, тем не менее он никогда не был предубежден против тебя, как, например против Юдио.

– Мистер Карлтон предубежден против Юдио? Что же она могла сделать ему? – Спросила удивленная Дженни.

– Ничего. Но он не любит ее лица. Он говорит, что она ему чрезвычайно антипатична. Что касается меня, то она мне очень нравится, я уверена, что она хорошая, верная прислуга.

Карлтон же, несмотря на свои расспросы, не мог узнать, кто произнес эти слова над его ухом. Он ни на минуту нс сомневался, что кто-нибудь входил и вышел из дому.

Он обратился к лакею леди Дженни, но тот не видал никого после прихода Фредерика Грея. Он оставался у двери одну или две минуты, потом ушел на черную лестницу.

Карлтон так ничего и не узнал. Между тем никто не мог понять, почему он полагал, что кто-нибудь непременно входил в переднюю.

Люси была опасно больна. Через несколько дней после того, как она заболела, все стали беспокоиться за ее жизнь; болезнь усиливалась с минуты на минуту.

Карлтон был так внимателен к Люси, что Дженни не могла не заметить этого и не быть ему благодарной. Его горячее желание вылечить Люси не подлежало никакому сомнению, тем более, что, имея возможность видеть ее чаще доктора Грея, он считал, что она находится под его личной опекой.

Дженни не отходила от постели своей сестры, удрученная горем, но не переставала надеяться, как это делали другие.

Когда болезнь приняла угрожающую форму, Фредерик Грей однажды вечером пришел со своим дядей в комнату больной. Бедная девушка не узнавала его; он с сердечной болью видел ее в лихорадке и бреду, видел, как она поворачивала голову в разные стороны. Его охватило страшное отчаяние.

– Ах! Я бы отдал мою жизнь за нее! – Вскрикнул он.

Этот отчаянный крик вырвался из его груди не только при виде страданий той, которую он так любил, но его вызвали и горькие упреки, которые он не переставал делать себе: он был уверен, что сам заразил этой пагубной лихорадкой свою любимую.

Выйдя из дома, он поспешил в телеграфное бюро, потом с такою же поспешностью вернулся к Карлтону. Лакей Джонатан был в передней; дверь оставалась открытой, чтобы избегать шума производимого звонком.

– Как она? – Спросил Фредерик, слишком взволнованный, для того, чтобы помнить все правила приличия.

– Перемены никакой, сударь.

Фредерик подавил в себе рыдания, прислонившись к двери. После приема, которого ему устроили в первый вечер болезни, он не хотел входить. Он вырвал листок из своей записной книжки, написал карандашом несколько слов и подал Джонатану.

– Передайте это леди Дженни, когда найдете удобную минуту.

В записке было сказано:

«Я телеграфировал отцу; он, вероятно, не сделает больше того, что уже было сделано, но для меня будет утешением его совет. Он знает Люси, а это много значит. Если я ее потеряю, я потеряю все, что связывает меня с жизнью».

Дженни одобрила поступок Фредерика. Хотя она мало рассчитывала на пользу консультации, все же думала, как Фредерик, что по крайней мере это будет утешение.

Она бы очень хотела присутствия леди Окбурн и была уверена, что, если Люси постигнет несчастие, удар этот будет для нее так же велик, как если бы она была ее родною матерью.

В другом доме в Венок-Сюде царило такое же замешательство. Маленький мальчик из Таппер-коттеджа – причина стольких волнений – уже целую педелю был очень болен; Карлтон не надеялся спасти его. Будучи так сильно занят у себя дома около Люси и в городе, доктор в этот день не мог быть у ребенка. Он послал туда Джеферсона, который сейчас же вернулся и передал ему результат своего визита. Ребенок не поправлялся и мать была в страшном отчаянии.

– Она сказала мне, что не удовлетворена моим визитом и надеется, что вам удастся быть сегодня у ее сына, хотя бы на одну минуту.

Карлтон не дал положительного ответа. Он пойдет, если будет время, но не уверен в этом. Впрочем, подумал он, его визит не может там принести никакой пользы.

Мистрис Смит, найдя к своему удивлению, что сыну стало лучше, устроила ему временную кровать в гостиной и ребенок крепко заснул, как это с ним бывало всегда, когда его страдания уменьшались.

Молодая крестьянка, которая возила ребенка в колясочке, была теперь в служении у мистрис Смит. В настоящую минуту она была отпущена к матери; мистрис Смит, сидя около своего сына, полудремала, как вдруг ее разбудил сильный стук в дверь.

За дверью стояла маленькая, худенькая женщина с морщинистым лицом. Хотя мистрис Смит уже раз видела ее, она ее совсем не помнила. Это была вдова Гульд с Дворцовой улицы; в это утро ее почтила своим визитом матушка Пеперфли. Само собою разумеется, что они достаточно поговорили и из разговора она узнала, что мистрис Смит находится в Венок-Сюде, причем матушка Пеперфли не преминула поделиться с нею заключениями, которые она сделала..

Вдова, известная своим необыкновенным любопытством, нашла, что она должна сейчас же познакомиться с мистрис Смит.

Мистрис Смит немного изменила свое первоначальное решение, принятое при приезде в Венок-Сюд, держать в строгой тайне все, касавшееся ее и ребенка. Она приняла мистрис Гульд довольно любезно. Если она, в принципе, и предпринимала некоторую предосторожность, то это потому, что в качестве иностранки, думала она, легче узнать подробности о смерти мистрис Крав. До той минуты, когда она узнала об этой смерти, она и понятия не имела о существовании здесь тайны. Но, как мы видели, план ее не удался, и теперь она знала не больше, чем в первый день своего приезда. Итак, у нее не было более причин быть осторожной в разговоре с вдовой Гульд.

Она предложила ей чашку чаю, хотя было только три часа – немного рано, чтобы садиться за стол, и приготовила все необходимое в кухне, чтобы не разбудить ребенка. В ту минуту, как обе женщины садились за чай, пришел другой гость; это была Юдио Форд. Леди Дженни, посылала ее за чем-то в Седер-Лодж, велела ей зайти в коттедж и справиться о здоровье ребенка, мысль о котором не оставляла ее все время, даже в минуты опасений за жизнь Люси.

– Вы здесь вместе точно по волшебству, – сказала мистрис Смит.

В глубине души мистрис Смит всегда была уверена, что ей известны не все подробности смерти мистрис Крав и, что одно какое-нибудь слово, брошенное случайно, может осветить все.

Юдио сказала, что она может посидеть с ними недолго и мистрис Смит подала ей чашку чая. Разговор не замедлил перейти на трагедию на Дворцовой улице. Вдова Гульд, склонная к болтовне рассказала подробно, как, по ее мнению, было дело. Мистрис Смит вся превратилась в слух. Мы знаем, что мистрисс Гульд (как и Пеперфли) никогда не думала, что Карлтон в самом деле видел на лестнице человека; обе они тогда никоим образом не допускали этого предположения и теперь она отрицала этот факт. Это была лишняя предосторожность, потому что мистрис Смит никогда об этом раньше не слыхала, но, услыхав об этом из уст вдовы Гульд, она была чрезвычайно поражена.

– Боже мой! И этого человека не схватили?

– Некого было хватать, – возразила вдова сердито. – Я с тех пор терпеть не могу Карлтона, признаюсь. Знаете ли, сударыня, что эти факты, всем нам испортили немало крови?

Мистрис Смит, не обращая внимания на этот тонкий намек, вдруг встала.

– Вот та нить, которой мне не доставало, теперь она нашлась! – Воскликнула она. – Мне было так странно, что его не было там, так странно! Это было для меня непонятнее всего.

– Что вы хотите этим сказать? – В нетерпении спросила маленькая вдова, упорно глядя на нее.

– Я говорю о ее муже. Человек, спрятавшийся на лестнице, был очевидно, ее муж!

– Кто, мистер Крав?

– Конечно! Это он ее убил. Я в этом так же уверена, как, если бы я сама видела это. Как же эта толстая Пеперфли не говорила мне об этом?

– Матушка Пеперфли этому не верит, – сказала мистрис Гульд. – Она, как и я, убеждена, что на лестнице никого не было.

– Но ведь вы могли сказать мне это, – обратилась она к Юдио. – Это проливает на дело больше света чем, все остальное.

– Мне некогда было сказать вам что-нибудь, – ответила Юдио, которая по своему обыкновению молча слушала разговор обеих женщин, – я менее других верю этому обстоятельству.

– Чему вы не верите?

– Что на лестнице был спрятан человек.

– Но… В таком случае я ничего не понимаю, – закричала мистрис Смит, – разве Карлтон не видел кого-нибудь?

– Ему так в ту минуту казалось, но он потом рассудил, что это ему могло показаться, вследствие игры лунного света.

– А разве не было никаких розысков?

– О! Боже мой, да! – Сказала Юдио. – Полиция долго искала этого человека, но так и не могла найти его.

– И все пришли к заключению, – а так думал тогда всякий здравомыслящий человек, – что на лестнице никакого человека никогда и не было, – сказала многозначительно маленькая вдова.

– А я могу поспорить с вами о противном, – возразила мистрис Смит с уверенностью в голосе, что это был именно муж мистрис Крав. Я в этом слишком уверена.

– Вы в это уверены? – Воскликнули обе женщины в одно время.

– Да, я знаю, что муж мистрис Крав был в Венок-Сюде.

– А где он теперь? – Спросила вдова.

– О, где? – Возразила мистрис Смит, – да я о нем с тех пор ничего не слыхала; я и приехала сюда, чтобы узнать что-нибудь о нем… и о ней.

– Это мне и сказала мистрис Пеперфли. Но я знаю, что я бы сделала на вашем месте, – прибавила вдова. – Сейчас после моего приезда, я бы объявила, полиции все, что я знаю об этом деле и заставила бы ее начать опять расследовать дело. Вам понятно, что в то время никто не интересовался этой бедной дамой и полиция была очень вяла в своих поисках; так, по крайней мере, думает большинство. Я же могу только сказать, что, если бы в самом деле муж мистрис Крав находился у меня на лестнице, то он мог пробраться туда только через трубу гостиной, а через дверь он не входил.

– Отправиться в полицию и теперь не поздно, ответила мистрис Смит, – я же предпочла не говорить ничего и спокойно продолжать свое дело. Исключая одного или двух человек, никто не знал, кто я. Юдио была одна из них; она помнит меня.

– А второй была матушка Пеперфли, – заметила вдова.

– Нет, – сказала мистрис Смит, она меня сначала не Узнала. – Мне кажется, что мистер Карлтон догадывается, кто я.

Юдио подняла глаза.

– Почему вы так думаете?

– Потому, что он не перестает расспрашивать меня: кто я, что я тут делаю, и т. п. Я уверена, что он бы продолжал меня расспрашивать и до сих пор, если бы я его не остановила. Однажды я застала его у себя в ту минуту, когда он копался в моих ящиках. Он хотя говорил, что ищет тряпки для перевязки больной ноги ребенка, но я убеждена, что он искал что-нибудь, что могло бы указать ему, кто я.

– Скажите, пожалуйста! Но ведь он встретил вас на станции Большой Венок, он сказал это в своих показаниях по этому делу.

– Разве это был он? – Продолжала мистрис Смит, стараясь припомнить это давно забытое обстоятельство. – Я не узнала его; впрочем здесь нет ничего удивительного, потому, что на станции было почти совершенно темно, я это помню. Быть может, у него глаза проницательнее моих. Как бы то ни было, а он знает кто я, иначе, он бы так не расспрашивал меня.

– Интерес с его стороны очень понятен, – заметила вдова, – он как и все мы, желает, чтобы это дело стало наконец ясным для всех.

– Конечно, – сказала мистрис Смит. – Раз или два я даже хотела говорить с ним об этом, но потом решила, что лучше… я решила, что лучше подождать.

Она была в каком-то забытье, произнося эти слова. Юдио встала, чтобы идти. Она не могла оставаться дольше, наконец, она не хотела говорить об этом деле с мистрис Смит при посторонних.

– Скажите, пожалуйста, сколько времени жил этот несчастный ребенок? Пеперфли сказала мне, что он умер.

– Недолго, – ответила мистрис Смит. – Я бы хотела, чтобы вы остались еще немного Юдио.

– Я была бы очень рада, – сказала Юдио, – но это невозможно. Хотя я ничего не могу сделать для леди Люси, (бедное дитя) однако мне все-таки необходимо быть дома.

– Говорят, Юдио, что леди Лора, – ах, Боже мой, кто это такой?

Это восклицание вдовы Гульд, вызвало появление на улице маленькой повозки, в которой сидели булочник и матушка Пеперфли.

Сиделка, окончив свою миссию у мистрис Снаг, которая совсем поправилась, ушла от нее накануне.

Пользуясь свободным временем, она поспешила повидаться со своими знакомыми. Она вспомнила, что нигде так приятно не проведет послеобеденное время, как у своей знакомой на Блистерской улице, где она найдет хорошую чашку чаю, а быть может и хороший ужин, солонину и другие лакомые вещи, не говоря уже о том, что ее, вероятно, пригласят и переночевать, – она попросила булочника посадить ее на свою повозку. Она сама не понимает, как могла взобраться на нее… а более того, как сошла оттуда. Пока вдова Гульд вышла, чтобы посмотреть на это зрелище, ребенок проснулся и начал кричать. Юдио воспользовалась случаем, чтобы уйти.

На середине дороги она встретила коляску Карлтона, который направлялся к Таппер-коттеджу.

Сэр Стефен Грей, чрезвычайно встревоженный телеграммой сына, не медля ни минуты, отправился на его призыв. Люси Шесней умирает! Он бросил все и уехал.

На станции Большой Венок его ожидал Фредерик, который приготовил кабриолет с хорошей лошадью. Через несколько минут после приезда они уже мчались по дороге в Венок-Сюд.

– Никакой перемены после твоей телеграммы, Фредерик?

– Никакой перемены к лучшему, отец.

Последовало молчание.

– Как ты едешь! Будь осторожен!

– Лошадь выдержит, отец, а она между жизнью и смертью.

Стефен ничего не возразил. Когда они въехали в Венок-Сюд, все были поражены опасной скоростью, с которой Фредерик Грей гнал свою лошадь, но узнав того, кто сидел рядом с ним, все стало понятно. Если Стефен Грей с такой поспешностью едет из Лондона, то леди Люси находится при смерти.

Карлтон в эту минуту был дома. Он в первое время не узнал Стефена и узнал его, только когда он вошел в прихожую.

– Как сэр Стефен Грей! – Встретил он его немного удивленный. – Я в первую минуту не понял, зачем вы здесь.

– В какой она комнате мистер Карлтон? – Спросил Стефен без церемонии, проходя мимо него.

Был ли Карлтон доволен этим визитом, или нет, по нему это не было заметно; он хорошо знал, что его слова ничего бы тут не решили; Стефен Грей быстро взбирался на лестницу. Карлтон, кроме того, был очень занят некоторыми обстоятельствами, происходившими в Таппер-коттедже. Итак, он не был против консультации, он был только оскорблен тем, что не спрашивали его совета.

Выглядывая из окна, он увидел Фредерика Грея, который поворачивал лошадь. Чувство злобы поднялось в его груди. Ненависть его к этому молодому человеку достигла высшей степени.

Сэр Стефен был уже у постели больной. Дженни была одна с нею. Когда Карлтон вошел, доктор сделал ему рукой знак молчания.

Они шепотом обменялись несколькими словами о течении болезни и способы лечения; потом Карлтон вышел из комнаты.

Целых три часа Стефен Грей оставался около больной, не отходя от нее ни на минуту; целых три часа, в течение которых каждая минута могла быть последней для больной.

Однако время шло и когда Стефен вышел на улицу, была уже ночь.

В некотором отдалении от дома Карлтона находился пустырь, который никогда не освещался по вечерам, так как поблизости не было жилых домов.

Там-то Стефен встретил своего сына, ходившего взад и вперед, ожидая возвращения отца.

– Кризис был и прошел, – сказал ему Стефен.

Фредерик был в страшном волнении; он пробовал говорить, но его бледные губы не были в состоянии издать пи одного звука.

И она… она умерла? – Произнес он наконец.

– Она будет здорова.

Он взял сына под руку, не замечая его волнения.

Сэр Стефен при своем спокойном характере любил спокойно смотреть на вещи, и не подозревал, что характер сына был не таков. Фредерик наследовал чувствительность матери.

Сэр Стефен, проходя мимо лавки Вилькса, освещенной несколькими газовыми рожками, в витрине которой красовалась кукла с прекрасными волосами и бакенбардами, заметил необыкновенную бледность своего сына.

– Что с тобою, Фредерик? Не заболел ли ты?

– О! Да… Я немного взволнован. Уверен ли ты отец, что дело пошло к лучшему?

– Я в этом уверен, если бы теперь она умерла, то разве от слабости. Но как же леди Дженни оставила ее в таком состоянии у Карлтона?

Фредерик в эту минуту не был в состоянии объяснять какие бы то ни было подробности. «В этом не вина леди Дженни», – было все, что он мог произнести, потом прибавил; «Ты не сегодня же уедешь, отец?».

– Нет, завтра утром. Но я повторяю тебе, она спасена. Ах! Ни молодость, ни красота не спасают человека. Подумать только, что эта прекрасная Люси могла умереть? К счастью, она очень крепкого телосложения.

Они пришли к Джону Грею, где Стефен Грей должен был провести ночь. Здесь его ожидал сердечный прием.

– Как ваше присутствие напоминает нам старое время, – сказала мистрис Грей.

Когда в Венок-Сюде узнали о приезде сэра Стефена, а эта весть распространилась с быстротою молнии, дом его брата был осажден людьми, просившими его навещать их близких больных и прийти на консультацию с другими докторами. Вот, что значит общественное мнение. Несколько лет тому назад Стефен Грей был почти изгнан из города и, вероятно, ни один из его сограждан не согласился бы лечиться у него даже даром. Теперь не было равного Стефену Грею, знаменитому лондонскому доктору, баронету, великому человеку, лечившему королеву! Если бы весь медицинский факультет находился в данную минуту в Венок-Сюде им бы, наверное, пренебрегли ради Стефена Грея.

Мог ли он отказаться от всех этих приглашений? Конечно нет. Он не мог платить злом за добро. Он обещал посетить всех, обратившихся к нему бедных и богатых в течение нескольких часов, которые останутся у него до отъезда завтра утром; он заранее отказался от вознаграждения.

«Нет, нет, это будет воспоминание о прежней дружбе», – говорил он, пожимая им руки.

Два раза он в этот вечер был у Люси и нашел, что симптомы с минуты на минуту становятся все благоприятнее.

Дженни уверенная, что он спас Люси, не переставала пожимать ему руки.

– Я здесь ни при чем, – говорил скромно и сердечно Стефен Грей. – Крепкий организм Люси и помощь Божья победили болезнь.

Возвратившись около часу ночи к своему брату, Стефен Грей, к удивлению своему увидел там женщину необыкновенной толщины, которая в ожидании его заснула на стуле в передней. При входе доктора она проснулась и встала с глубоким поклоном.

– Вы меня не узнаете, сударь?

– Как! Господи прости, ведь это матушка Пеперфли, – вскричал он, подумав немного. – Что вы сделали с собою, добрая женщина? Ведь вы стали вдвое толще.

– Не вдвое, а в шесть раз толще, сэр Стефен, если судить по ширине. Надеюсь, что вы и ваша супруга здоровы.

– Все здоровы. А чем могу служить вам, мать Пеперфли. Не найти ли для вас что-нибудь вроде жернова, который бы сделал вас немного тоньше?

Пеперфли грустно покачала головой, как бы желая этим сказать, что на свете не существует такого жернова, который бы мог совершить такое чудо и стала подробно рассказывать о цели своего прихода, несмотря на поздний час и его усталость.

Из этого рассказа следовало, что мистрис Смит не пригласила ее ночевать за неимением свободной комнаты, но что она угостила ее хорошим ужином. Вечер она провела прекрасно в обществе вдовы Гульд, но вдова ушла очень рано, а Пеперфли осталась, ухаживая за ребенком. Она предложила провести ночь около ребенка, по мистрис Смит отказалась. Вечером узнали они от Карлтона, что в Венок-Сюд приехал Стефен Грей, известно стало, что великий доктор из Лондона согласился посетить больных этого края, которые просили его об этом. Мистрис Смит ухватилась за эту новость, как усталый путник за стакан чистой воды. Сильно любя ребенка, она возложила на консультацию последнюю надежду на его спасение.

Она не имеет ни малейшей причины быть недовольной Карлтоном; нет, она отдает полную справедливость его знанию и преданности пациенту. Но имя известного доктора обворожило ее, она просила мистрис Пеперфли умолять сэра Стефена, чтобы он был у нее утром. Она вознаградит его за визит так, как он сам захочет, только чтобы он не отказался от визита в бедный коттедж.

– Но мне некогда, – сказал Стефен. Чем страдает ребенок? Лихорадкой? – Сохрани Бог! Нет, сударь, хотя у него и лихорадка в довольно сильной степени. Ему, кажется, осталось недолго жить, у него костоед в колене.

Матушка Пеперфли не произнесла ни единого слова, из которого сэр Стефен мог бы понять, что мистрис Смит играла какую-нибудь роль в драме, развязкой которой был его отъезд из Венок-Сюда. Старуха была достаточно благоразумна; она поняла, что воспоминание об этом времени не может быть приятно Стефену Грею; она говорила о мистрис Смит, как о женщине, недавно поселившейся в Венок-Сюде.

– Но, если я ничем не могу помочь…

– Не говорите этого сударь. Если бы вы знали то облегчение, которое доктор иногда приносит больному только своим присутствием, вы бы не говорили так. Это не прибавляет ни минуты жизни опасному больному, но подумайте об отчаянии родителей, которые ждут вас с надеждой на спасение! И, если вы соблаговолите придти хоть на одну минуту завтра утром, сударь, мистрис Смит будет вам бесконечно благодарна.

Сэр Стефен обещал явиться в Таппер-коттедж, если только ему позволит время, и отпустил ее.

Назавтра он вышел очень рано из дому. Первый его визит был, конечно, к Люси, которая теперь была вне опасности.

– А сейчас я должен отправиться в Таппер-коттедж, – сказал он своему сыну, который сопровождал его, хотя и не входил в дом Карлтона. – Однако какое облегчение могу я принести умирающему ребенку?

Мистрис Смит не ожидала доктора так рано и была занята уборкой комнаты, когда вошел сэр Стефен. Служанка повела его к ребенку, который лежал все время в кровати.

Бедный ребенок, бросаясь на кровать, снял один рукав своей ночной рубашечки. Внимание доктора привлекло родимое пятнышко, которое было на его ручке ниже плеча. Он долго смотрел на него.

Это был странный знак, – почти темное пятно, величиною с пеструю фасоль.

Когда мистрис Смит входила в комнату, сэр Стефен собирался заговорить с ребенком.

– Я прошу вас сказать мне правду: есть ли какая-нибудь надежда, сударь? – Сказала она тихо, когда доктор осмотрел больного.

– Ни малейшей, – ответил он, покачав головой. – Бедное дитя недолго проживет. Мистрис Смит остолбенела.

– В любом случае вы слишком безапелляционно объявили мне об этом; этот приговор не очень сладок для матери.

– Вы хотели, чтобы я откровенно сказал вам свое мнение, и я сказал. Впрочем, сударыня, вы не мать ему.

– Не мать ему! – Повторила она.

– Нет, этот ребенок мой.

– Что вы хотите этим сказать? – Вскрикнула она с удивлением.

– Я хочу этим сказать, что я сам принимал его.

– Вы говорите?…

– Посмотрите, – продолжал он, подняв рукавчик, чтобы показать ей знак на ручке, – я знаю его и узнал бы среди тысяч.

Мистрис Смит не ответила ни слова. Они сошли вниз, в гостиную, где их ожидал Фредерик. Сэр Стефен говорил по пути.

– Матерью этого несчастного ребенка была та злополучная женщина, которая умерла у вдовы Гульд на Дворцовой улице несколько лет тому назад. Я это хорошо помню, если другие забыли.

Вдова упорно смотрела на доктора.

– Я спрашивала мистрис Пеперфли, сиделку этой дамы, не было ли у ребенка какого-нибудь знака на теле, а она мне ответила, что нет.

– Мне нет дела до того, что говорит матушка Пеперфли. Она могла забыть этот знак или могла не заметить его, ее способность понимать иногда затмевается; но я говорю вам, что это тот самый ребенок.

Фредерик Грей слушал их разговор, но ничего не мог понять. Мистрис Смит, не пускаясь в дальнейшие пререкания, признала этот факт.

– Вы, значит, тот доктор, который лечил ту даму?

Мистер, мистер… – Стефен Грей, теперь сэр Стефен Грей. Да, это я. Я тот, которого обвиняли, что он по ошибке всыпал яд в лекарство.

– А вы этого не сделали?

– Я, добрая женщина? Я не знаю, кем приходились вы этой бедной даме, но вы можете всецело верить тому, что я говорю: над ее трупом в присутствии ее и моего Создателя я клялся, что лекарство вышло из моих рук чистым, не содержащим никакого яда; я повторяю эту клятву и теперь, при ее умирающем сыне.

– Кто же это сделал? – Продолжала вдова.

– Этого я не знаю, – возразил сэр Стефен, садясь, чтобы написать рецепт. – Смит! Смит! – Повторял он, – Но вы должно быть та женщина, которая взяла к себе ребенка.

Мистрис Смит поняла, что ей не следовало более скрываться.

– А если бы это была я? – Сказала она.

– Как! Если бы это были вы? – Повторил сэр Стефен, вставая и глядя на нее с изумлением. Да, милая дама, знаете ли вы одну вещь? Знаете ли вы, что были приняты все меры, чтобы найти вас?!

– Почему?

– Чтобы вы сказали то, что вам известно об этой тайне, чтобы пролить на нее хоть какой-нибудь свет, чтобы сказать, кто была эта бедная дама, – воскликнул сэр Стефен.

– Но если я этого не могу сделать?

– Я не думаю, чтобы вы этого не могли сделать; я, напротив, думаю, что вы это сделаете и немедленно…

– В таком случае, сударь, вы очень ошиблись. Я перед Богом объявляю, что я знаю о ней, ее родных и знакомых не более этого ребенка, который страдает здесь наверху. Я приехала в Венок-Сюд, чтобы найти истину; до моего приезда сюда я даже не знала, что мистрис Крав умерла.

Сэр Стефен Грей был поражен. Фредерик, опершись о спинку кресла, играл небрежно цепочкой от часов.

– А где муж ее? – Спросил сэр Стефен, садясь на стул.

– Вот что я хотела бы знать. Я ни разу не слыхала о нем с тем пор, как уехала из Венок-Сюда с ребенком.

– И вы не имеете ни малейшего понятия о том, кто она? Невозможно, чтобы вы были ей совершенно чужой, I вы бы не приехали сюда, чтобы взять ее ребенка. I

Мистрис Смит молчала.

– Я знала ее потому, что она жила у меня, – сказала она, – почему мне не сказать вам этого? 1

– А ее муж тоже живет у вас?

– Нет, сударь, только она; я клянусь вам честным словом моим, что я ничего не знаю, кто она и кто ее муж.

Только для того, чтобы не быть забросанной вопросами, на которые я не в состоянии давать никакого ответа, я скрывала, кто я и кто этот ребенок.

– И вы не знали, что она умерла?

– Нет, я этого не знала. Я с тех пор жила в Шотландии, где мой муж служил на мануфактурной фабрике. Часто мы думали о том, что могло случиться с мистрис Крав, отчего она не осведомляется о своем ребенке. Мы думали, что она I со своим мужем поехала в Америку; об этом когда-то говорили.

– Но не догадываетесь ли вы, по крайней мере, зачем она приехала в Венок-Сюд? – продолжал сэр Стефен

– Чтобы видеть своего мужа, надо полагать. Она была очень скрытна во всем, что касалось его; она вообще не была общительна со мною.

– И вы не знали и об обстоятельствах ее смерти?

– Решительно ничего, сказала мистрис Смит. И теперь я знаю только то, что мне говорили здесь. Мистрис Крав жила со мною в Лондоне и вдруг уехала в Венок-Сюд. Через два или три дня я получила от нее письмо, в котором она известила, что родила ребенка и просит меня приехать. Решили, что я буду воспитывать ее ребенка. Вот все, что я знаю.

Вот все, что могла или хотела сказать мистрис Смит. Сэр Сефен Грей из ее слов узнал не более того, что уже знал. Он встал, советуя ей все рассказать полиции.

– Я так и сделаю, – сказала она, – но выберу для этого удобное время. У меня на это есть причины. Не моя вина, если истина не будет открыта.

Сэр Стефен собирался уходить.

– Сударь, не забудьте взять ваше вознаграждение за визит.

– Я не принимаю денег в Венок-Сюде, – ответил Стефен, улыбнувшись. Следуйте моему предписанию и ребенку будет немного легче. Но ничто не может спасти его.

Выходя оттуда, Стефен и его сын встретили Карлтона.

«Почему они здесь? – Подумал он, затем громко спросил:

– Вы посетили моего пациента?

– Разве это ваш пациент? Признаюсь у меня даже не было времени спросить об этом; я ввел некоторое изменение в метод лечения и оставил рецепт; по только, чтобы дать ему некоторое облегчение, потому что ничего нельзя сделать.

Сэр Стефен говорил небрежно, тоном высокого авторитета, но без всякого оскорбительного намерения. Однако Карлтон почувствовал себя оскорбленным.

– Кто же пригласил вас сюда?

– Мистрис Смит посылала за мной, – сказал Стефен Грей и, после некоторого молчания прибавил. – Я думаю вы знаете, кто этот ребенок?

– Кто этот ребенок? Бедное создание, которое, несмотря на ваш рецепт, скоро отправится на тот свет.

– Это дитя той молодой дамы, которая умерла на Дворцовой улице, куда меня позвали во время вашего отсутствия и которая была отравлена синильной кислотой.

– Нелепость, – прошептал Карлтон, побледнев.

– Здесь нет никакой нелепости. Смит пробовала доказать мне, что я ошибаюсь, по я доказал ей, что это факт.

Лицо Карлтона приняло вдруг странное выражение; он чувствовал на себе взгляд Фредерика, не спускавшего с него глаз.

– Возможно ли узнать ребенка после стольких лет? Как вы думаете, сэр Стефен?

– Нет, если, как в этом случае, ребенок не родился с известным знаком. Я бы узнал этого ребенка, если бы встретил его в старости даже в дальних пустынях Африки.

– Что это за знак? – Спросил Карлтон недоверчиво.

– На левой руке, около плеча. Его нельзя забыть, увидев раз. Посмотрите на него.

Они расстались. Стефен Грей вышел из сада, а Карлтон вошел в дом. Он едва ли расслышал, как Стефен повторил ему еще раз:

– Вы сделаете хорошо, мистер Карлтон, если объявите кому следует, что он тот самый ребенок; это обстоятельство может пролить некоторый свет на эту старую историю. Быть может мистрис Смит скажет вам больше, чем мне. Она уверяет, что мистрис Крав приехала в Венок-Сюд, чтобы увидеться со своим мужем; я склонен верить этому. Помните того человека, которого вы увидели прятавшимся на лестнице?…

Лишним было напоминать Карлтону об «этом человеке», он слишком часто нарушал его покой.

Люси Шесней стала поправляться от своей болезни; через неделю после приезда сэра Стефена она уже могла встать с постели и перейти на диван.

Фредерик не был допущен к больной с тех пор, как видел ее в горячке и не был узнан ею. Но, узнав от своего дяди Джона, что она встает с постели, он пошел прямо в дом Карлтона.

Встретив в прихожей Джонатана, он без лишних разговоров поднялся на лестницу и постучался в знакомую дверь.

«Войдите», – ответил голос Люси.

Он нашел ее одну, на диване, против камина, закутанную в теплую шаль.

Внезапная краска покрыла ее бледные щеки, потом после минутного волнения, она протянула ему руку. Никто не произнес ни одного слова. Фредерик положил свою руку на ее чудную головку.

– Люси!.. Всю жизнь свою я не перестану благодарить небо, – сказал он, положив ее головку на свое плечо.

– А разве ты думал, мой друг, что я умру?

– Да, дорогая, я так думал одно время, я могу сказать это теперь, когда опасность прошла. Люси, ты должна быть моею как можно скорее; я не выношу мысли о возможности повторения такого испытания.

– Если бы даже я и тогда была твоею, ты бы не мог спасти меня от опасности.

– От болезни нет, сознаю; но знать, что ты здесь, больна, близка к смерти и не быть при тебе! – Вот, где испытание! Нечего говорить, как я страдал, сколько часов, сколько ночей я провел, расхаживая мимо этого дома, устремив глаза на твое окно. Может случиться, что ты заболеешь будучи моей женой, Люси, но тогда у меня будет право ходить за тобою, около тебя буду тогда я, и никто другой! Что значат сестры, сиделки, друзья в сравнении со мною?

Как она была счастлива! Она чувствовала, как возвращаются ее потерянные силы; она чувствовала каждое биение этого великодушного сердца! Она почти радовалась, что была больна.

– Ведь это ты спас меня, Фредерик, – сказала она, нежно глядя ему в лицо.

– Я? Каким образом?

– Призвав сэра Стефена. Дженни говорит, что его приезд успокоил меня, что он мне что-то такое дал, какой-то порошок и что он отменил примочку, которую мне прикладывали к голове.

– Дорогая Люси, он сделал для тебя не более того, что уже было сделано раньше дядей Джоном и Карлтоном; болезнь уже шла к концу, когда приехал мой отец.

– Я не откажусь от этой мысли. Мне приятно думать, что твой отец спас мне жизнь и что ты привел его ко мне.

– Сохрани же это убеждение, дорогая, сохрани в глубине души мысль, что мне ты обязана своим будущим счастьем, и с Божьей помощью я постараюсь оправдать ее.

– Не находишь ли ты, – сказала она улыбаясь, что ты слишком долго держишь мою голову на своем плече?

– А разве ты устала? Или тебе неудобно?

– О, нет. Но ты, вероятно, устал.

Он поднял голову, чтобы взглянуть на Люси.

– Устал! Разве от счастья устают?

И, пожирая ее глазами, он нагнулся, чтобы поцеловать ее.

В эту минуту раздался легкий стук в дверь и вошел Карлтон.

Внезапная краска покрыла лицо Люси; она сделала усилие, чтобы освободиться от сжимавших ее объятий, но Фредерик Грей удержал ее, и посмотрел Карлтону прямо в глаза.

– Что вы тут делаете, мистрис Карлтон?

– Я! Мне кажется, я у себя дома.

– Конечно, вы у себя дома; по в вашем доме есть и комната леди Люси.

Казалось эти два человека не могут встретиться, чтобы не сказать друг другу несколько горьких оскорбительных слов.

Фредерик Грей осторожно освободил Люси и встал около нее.

– Как доктор моей невестки, как ее опекун, пока она находится в моем доме, – продолжал Карлтон, – я, в свою очередь, имею право спросить вас: «Что вы тут делаете, мистер Фредерик Грей?» Для Люси и для ее здоровья ваше присутствие здесь неуместно.

– Позвольте мне самому судить, – ответил холодно молодой человек. – Леди Люси будет моей женой, и никто кроме меня не заинтересован в том, что для нее уместно.

Говоря это, он приблизил стул к дивану и сел около Люси, чтобы доказать, что он совсем не намерен уходить.

– Не нужно ли вам чего-нибудь, мистер Карлтон, – сказала Люси в волнении.

– Я принес вам, Люси, эти два порошка, – ответил он, положив около нее две бумажки. Вы сегодня утром жаловались на изжогу – примите один из этих порошков в вине, это поможет вам.

– Благодарю, – сказала она, – я сейчас приму его.

Во время этой сцены вошла Юдио. Карлтон больше не настаивал на уходе своего непрошенного гостя, боясь взволновать Люси; он вышел из комнаты.

– А разве ты страдала изжогой, Люси? – Сказал Фредерик, рассматривая порошки.

– Да, кажется. Сегодня утром я чувствовала жжение в горле, чувство, которое я никогда не ощущала. Мистрис Карлтон сказал, что это изжога.

Фредерик попробовал порошок на язык; потом он подал его Юдио.

– Выбросьте это, Юдио, оно не принесет леди Люси никакой пользы.

– Разве я не приму их? – Спросила Люси.

– Нет, я пришлю лучшее лекарство.

И он подал порошки Юдио, принявшей их кончиками пальцев, как будто боясь боли, которую они могут причинить ей.

Через минуту в комнату вошла Дженни. Фредерик извинился, что без позволения пришел в комнату Люси.

Через полчаса он, уходя, встретил на лестнице Карлтона.

– Пожалуйста, мистер Фредерик, одну минуту. Нам пора объясниться. Вы начинаете слишком бесцеремонно обращаться со мною: вы входите в мой дом; вы вмешиваетесь в мои дела…

– В настоящую минуту в вашем доме живут Шесней и мои визиты относятся только к ним, – ответил Фредерик. – Впрочем, я вас не очень стесняю.

– Я должен просить вас стеснять меня в будущем еще менее. Кроме того, я не позволяю никому вмешиваться в мою практику: когда я сознаю свою неспособность продолжать лечение какого-нибудь больного, тогда другие могут взяться за него. Посещение вашим отцом и вами больного ребенка в Таппер-коттедже для меня очень оскорбительно и я просил бы вас…

– Это дело ваше и мистрис Смит, – сказал Фредерик, смеясь. – Она послала за моим отцом, а я пошел с ним, вот и все; я даже ни видал этого ребенка. Что же касается того, что я интересуюсь вами, то моя совесть, право, чиста в этом отношении; я просил Люси не принимать ваших порошков. Но подумайте, пожалуйста, и о том, в каких мы отношениях друг с другом.

– Вы хладнокровны и владеете собою, сударь, – сказал Карлтон, чувствуя, как в нем закипела вся старая ненависть к Фредерику. – Когда-нибудь мы сведем наши счеты.

– Быть может для вас было бы гораздо лучше, чтобы этот день никогда не настал. Что касается меня, то, будьте уверены, что я всеми силами буду избегать его. Мы не любим друг друга, мистер Карлтон, но нам нет необходимости ссориться каждый раз, когда случай сводит нас вместе. Я не имел намерения оскорбить вас, входя в ваш дом без вашего разрешения, я сознаюсь, что принимая во внимание наши враждебные отношения, мои посещения могли оскорбить вас. Я извиняюсь перед вами и надеюсь, что вы не будете мешать мне бывать в вашем доме, учитывая данные обстоятельства. Впрочем, через день или два дамы, вероятно, будут в состоянии вернуться к себе домой.

Сказав это, Фредерик ушел, не ожидая ответа Карлтона.

Лора находилась однако все в том же состоянии духа. Подозрения ее насчет отношений мужа к обитателям Таппер-коттеджа становились день ото дня все сильнее. Сердце Лоры Карлтон давно страдало от глубокого унижения, причиненного супружеской неверностью. Гордясь своим происхождением и титулом, гордясь своим общественным положением, припоминая, как страстно она любила этого человека, с какой глубокой верой она продолжала любить его в первое время своего замужества, она чувствовала себя теперь глубоко оскорбленной.

Ревность, злоба, жажда мести овладели всем ее существом. Она жила одной мыслью: унизить Карлтона, т. е. довести его до того, чтобы он унизился перед нею. Она хотела найти какое бы то ни было обвинение против него. Она уже заранее воображала себе его у ног своих, молившем о прощении, о забвении нанесенного оскорбления, а себя с гордо поднятой головой, бросающей ему эти слова: «Я покидаю вас: с этой минуты мы чужие люди!»

Дженни еще не говорила с Карлтоном о Клариссе, как она намеревалась. Она хотела спросить его, не может ли он дать ей какие-нибудь сведения из его прошедшей жизни, но доктор был до того занят, а ужас Дженни, боязнь за жизнь Люси так овладели ею, что во все время пребывания ее в доме Карлтона, она была не в состоянии вести разговор на эту грустную тему.

Однако, как только спокойствие вернулось к ней, Дженни опять стала думать о прежнем. Она теперь была с Карлтоном в дружелюбных отношениях и ничто не мешало ей завязать с ним разговор.

Но настало время, богатое обстоятельствами, одно неожиданнее другого.

Лора полулежала в кресле перед камином в своем будуаре; ноги ее покоились на бархатной скамеечке; руки были сжаты; глаза глядели в пространство, нс видя ничего. Она была погружена в глубокое раздумье. Она думала о действительных и воображаемых оскорблениях, наносимых ей ее мужем – в этом состоянии духа она последнее время проводила большую часть времени.

У окна сидела Дженни и, разговаривая с Лорой, взяла перчатки. Она прежде всегда вязала их сама для отца; Эта пара предназначалась для Карлтона, который жаловался на холод в руках, когда он отправлялся с вечерними визитами к своим пациентам.

Дженни пришла за тем, чтобы посвятить сестру в то, что узнала о Клариссе от мистрис Вест.

– Кларисса была замужем! – Вскричала Лора, глядя на сестру.

– Судя по тому, что говорила мистрис Вест в этом нет никакого сомнения. Между прочим, Кларисса сама не отрицала этого, встретив прислугу.

– Ну, хорошо! Это достаточное доказательство. Значит я не единственная, которая поддалась своему увлечению; ужасный поступок, не правда ли, Дженни? – Но скажи пожалуйста, кто же муж ее?

– В этом отношении известия менее достоверны, – сказала Дженни. – Но, по-моему, очень вероятно, что она вышла за брата мистрис Вест, молодого доктора, который был очень дружен с Клариссой и который в следующую затем зиму отправился в Индию. Мистрис Вест не соглашается с этим предположением. Она говорит, что Том Вест был характера честного и откровенного; он был независим и, что если бы женился па Клариссе, он бы этого не скрывал. Она уверена, что они не поехали вместе, но мне кажется, что здоровье Клариссы не позволяло ей тогда предпринять такое далекое путешествие и она последовала за ним после.

– Очень вероятно. Но почему она не известила нас после своего замужества? Я понимаю, что она могла опасаться вмешательства с нашей стороны раньше, но раз она была обвенчана, ей нечего было опасаться.

– Это совершенно верно. Я уж так много думала обо всех этих обстоятельствах, что мой мозг устал и я почти больна. Во всяком случае это дает нам некоторый след. А теперь я должна тебе сказать, что есть один человек, который может помочь нам в наших поисках; этот человек – мистер Карлтон.

– Как! Каким образом? – Спросила удивленная Лора. – Я никогда не говорила с ним о Клариссе, мне было очень неприятно признаться в том, что наша сестра покинула нас, чтобы заработать себе на хлеб, что она была гувернанткой в чужом доме.

Ты давно знаешь мое мнение на этот счет. Я сначала из принципа нс сказала об этом моему мужу, а потом продолжала молчать, не имея никакого повода начать об этом разговор.

Тогда Дженни сообщила ей, что когда-то Карлтон был очень хорошо знаком с семейством Вест, с мистером Крав и другими молодыми врачами, приходившими в дом мистрис Вест.

– В таком случае весьма вероятно, что Карлтон знал о замужестве Клариссы и обо всех обстоятельствах, которыми оно сопровождалось. Право, Дженни, – продолжала с досадой Лора, – мне кажется, что нет никакой необходимости посвящать Карлтона в это дело, основываясь на таких неточных данных? Лучше умолчать об этом из уважения к Шесней.

– Нет, – сказала Дженни, – я не должна более молчать и я найду Клариссу, если только можно ее найти. Эти сведения, которые дала мне мистрис Вест, придали мне новую силу, Клариссу живую, может быть бедную, униженную, стесняющуюся обратиться за нашей помощью. Если же она умерла, – прибавила она, понизив голос, – то может быть оставила детей. Я не могу откладывать разговор, с Карлтоном. Лора, каково бы ни было твое предубеждение и гордость.

– Говори, если тебе это нравится, – сказала та с неудовольствием. – Ты почему-то постоянно видишь в этом деле какую-то тайну.

– В том-то и дело, что тут иначе и думать невозможно, – сказала Дженни взволнованным голосом. – Да, здесь есть какая-то тайна, которую мне страшно раскрыть.

Она продолжала после некоторого раздумья: – Припоминаешь ли ты маленького мальчика из Таппер-коттеджа?

– Ну?… – Спросила Лора, с беспокойством глядя на сестру.

– Я не могу уйти от мысли, что этот ребенок – сын Клариссы.

Лора быстро встала, отбросила одеяло, покрывавшее ее колени и в волнении стала ходить по комнате.

– Сын Клариссы! Что ты говоришь, Дженни! Этот ребенок… Да тем хуже! Я буду говорить: это сын Карлтона.

Дженни была поражена. Ужас овладел ею.

Сын Карлтона! – Воскликнула она. – Нет, Лора! Что ты говоришь!

В эту минуту в комнату вошла Юдио. Лора схватила руку горничной.

– Знаете ли вы ребенка из Таппер-коттеджа, Юдио? Я знаю, что леди Дженни посылала вас туда. На кого он похож?

Пораженная Юдио попробовала уйти от ответа на этот вопрос, но Лора не выпускала ее руки.

– Миледи, всем известно, что сходство иногда ничего не значит. Можно походить на кого-нибудь, не находясь с ним ни в каком родстве.

– Конечно, это может случиться. Но ответьте мне на мой вопрос, Юдио.

– Сходство, которое меня поразило, может быть вполне случайным или существует только в моем воображении.

Лора топнула ногой.

– Но говорите же, – сказала Дженни, – на кого может походить этот ребенок?

– На мистера Карлтона, – ответила тихо Юдио.

Дженни замолчала. Лора бросила на нее торжествующий взгляд. Ответ Юдио настолько, казалось, подтвердил ее подозрения, что теперь ее обвинение против Карлтона, казалось ей вполне доказанным.

Но Дженни, согласившись даже с существованием сходства, случайным или нет, не хотела согласиться с заключением, которое выводили отсюда. Видя, что Юдио посвящена в часть этого дела, она совершенно логично нашла лучшим рассказать ей все.

– Юдио, – сказала она', - у меня есть сестра, о которой мы давно ничего не слыхали. Недавно я узнала о ней некоторые подробности, которые заставляют меня предполагать, что она была замужем. По-моему, ребенок из Таппер-коттеджа похож па эту нашу сестру; я не могу освободиться от мысли, что это сын Клариссы. Лора, разве ты не видишь настолько это правдоподобно? Кларисса могла уехать за границу и оставить своего ребенка у кормилицы.

Бледное лицо Юдио вдруг покраснело.

– Какое имя назвали вы сейчас, миледи? Кларисса?!

– Кларисса, – повторила Дженни, пораженная торжественным тоном Юдио, – леди Кларисса, а что?

– Ах, миледи, я всегда думала, что это редкое имя, – сказала Юдио, опустив глаза.

– Да, в самом деле. У нас есть некоторые причины думать, что она вышла замуж за некоего мистера Веста, который затем уехал за границу и там умер. Но что же вы так смотрите, Юдио?

Девушка опять подняла удивленные глаза на леди Дженни.

– Я знала одного мистера Веста, миледи, который часто приходил к старушке Дженкинсон, на Дворцовой улице, где была моя сестра. Это был племянник Дженкинсона.

– Не звали ли его Томасом? – Спросила Дженни.

– Этого я не знаю, миледи, я не помню; Маргарита, вероятно, знает это.

– Кто он такой? Какова его профессия?

– Маргарита, вероятно, знает все это, – сказала Юдио, покачав головой. – Я ее спрошу, если вам угодно.

– Конечно, – ответила Дженни, не придавая этому никакого значения, – Вест очень распространенная фамилия.

В тот же самый день после обеда Карлтон был один в своем кабинете. Он готовил какое-то лекарство для Дженни и так как было слишком темно, чтобы точно взвесить составляющие его части, он зажег газовый рожок и вернулся к своему рабочему столу, стоявшему около окна.

Читатель, не случалось ли вам, зажегши свечу в комнате и осветив таким образом окно, испытать тайное чувство страха от теней, отбрасываемых предметами, и принимающих формы каких-то чудовищных живых существ, находящихся как будто с наружной стороны окон, глядящих на вас в упор? Я думаю, что чувство это пришлось испытать каждому из нас; при первом его появлении мы обычно спешим закрыть ставни!

Случайно или побуждаемый каким-то непреодолимым влечением, Карлтон, занятый приготовлением, посмотрел в окно.

Прильнув к стеклу, на него смотрело какое-то лицо, которое он увидел мельком. Это было то самое ужасное лицо, бледное, с черными бакенбардами, с подбородком, подвязанным темным платком, которое производило на него такое ужасающее впечатление! Лицо это следило, казалось, за всеми его движениями при приготовлении лекарства.

Карлтон, хладнокровный, невозмутимый мистер Карлтон, в первый раз в жизни получил нервный припадок. Он издал дикий, нечеловеческий, крик и уронил стеклянный сосуд, который держал в руках. Джеферсон вбежал в комнату и застал там своего хозяина в упор смотрящим в окно; на полу валялись осколки разбитой посуды и было разлито лекарство.

В холодный декабрьский вечер, через два дня после только что описанных событий, молодая женщина быстрым шагом шла по улицам Венок-Сюда; она была закутана в большую шаль, а лицо ее было покрыто густой вуалью для защиты от дождя и ветра. Это была мисс Стифинг, горничная леди Лоры Карлтон.

– Какое сумасбродство со стороны моей барыни, – бормотала она про себя, – посылать человека в такую отвратительную погоду! И зачем? Чтобы открыть шкаф! Это вполне характерно для нее: если уж она захочет что-нибудь, оно непременно должно быть сделано. Черт бы побрал этот шкаф!

Поравнявшись с лавкой слесаря, она быстро вошла туда. Все освещение лавки состояло из одной свечки и девушка споткнулась о железную балку и упала вместе с нею.

– Ну что это такое, Вит, не можете осветить лучше вашу лавку! – Вскрикнула она с досадой, пока несчастный слесарь поспешил поднять железную балку.

– Ах! Это вы, мисс Стифинг! Как вы поживаете?

– Я поживаю? Будешь тут хорошо поживать, – ответила в бешенстве мисс Стифинг. – Моя барыня стала совершенно безжалостна. Посылать меня шлепать по таким грязным улицам в такую ночь! И еще в моих тонких ботинках.

– Почему же у вас нет потолще ботинок для такой погоды?

– А разве я могла надеть их, когда одеваются к вечеру, разве можно поминутно менять ботинки?… А вы, Вит, почему не устроите газового освещения у себя в лавке, как это делают, все люди?

– Невозможно, мисс Стифинг, я и работаю при свечке в задней комнате; здесь очень холодно зимой. Чем могу служить вам, мисс?

– Мне нужно… мне нужна отмычка.

– Отмычка?!

– Да, отмычка. Что же тут странного?

– Отмычка! А зачем? – Спросил Вит, качая головой и припоминая, дозволено ли законом продавать ее прислуге.

– Мне она нужна для моей барыни; она забросила куда-то ключ от своего большого шкафа, который стоит около ее спальни. «Где ключ от моего шкафа», – спрашивает она меня сегодня после обеда.

– Миледи, он торчит в шкафу.

– Нет, поди-ка, поищи его, если он там. Я припомнила, что вчера вечером положила его вместе с другими ключами, но не могла найти его; он пропал.

– Он, вероятно, где-нибудь заброшен, – заметил слесарь.

– Конечно. Быть может он упал под шкаф и его найдут завтра утром, я так и сказала барыне. Но нет, она не хотела ждать ни одной минуты. Ей нужно открыть шкаф сегодня вечером, сейчас, и она посылает меня за отмычкой. «Я не хочу испортить замок, если ключ случайно найдется, – сказала она, – иди к Виту и проси отмычку, которою можно было бы открыть такой замок и скажи, что я ему отдам ее через день или два». Вот зачем я пришла. А теперь поторопись, потому, что я спешу домой, чтобы хоть немного согреться.

– Я на вашем месте послал бы лакея.

– Ах! Вы не знаете леди Лоры! Если бы я послала кого-нибудь другого по этому делу, я бы уже должна была собирать свои пожитки. Это вот и есть? Как это просто!

– Очень просто, – сказал слесарь, показывая как отмычкой пользоваться. – Спокойной ночи.

Мисс Лора с нетерпением ждала свою горничную. Но что она намеревается делать? Почему так взволнована и беспокойна? Разве потеря ключа могла так взволновать ее?

– Как долго, Стифинг! – Закричала она вошедшей девушке.

– Долго, миледи?… Я ходила так быстро, как только возможно при таком дожде и ветре. Вот что дал мне Вит. Открыть ли мне шкаф, миледи?

– Нет, – ответила живо Лора. – Я не могу понять, как вы могли потерять этот ключ.

– Все, что я могу сказать, миледи, это, что я его положила вместе с другими ключами. Я в этом уверена и…

– Хорошо, достаточно, Стифинг. Спуститесь вниз и согрейтесь. Раньше, чем через час вы мне не нужны; я позвоню вам. Помните, Стифинг, мое приказание: держите язык за зубами. Я хочу, чтобы другие слуги не знали, что в доме есть отмычка.

Стифинг пошла в кухню и присоединилась к Юдио и остальной прислуге. Дженни была в комнате Люси. Карлтон был в городе.

Вскоре на черной лестнице раздался тот особенной шум, который производят осторожные шаги в полной тишине. Лора, закутанная в шаль, с капюшоном на голове и держа в руке отмычку, с величайшей осторожностью спускалась по лестнице. Лестница не была освещена и она шла, держась за перила.

Она вошла в погреб, прошла в смежную комнатку и зажгла там принесенную свечу.

Какие тайны или воспоминания скрывал Карлтон в сундуке, находившемся тут, перед нею? Подозрения Лоры были неопределенны. Ею владела одна только неотвязная мысль: найти что-нибудь. С тех пор, как она видела, с какой поспешностью Карлтон захлопнул сундук при ее появлении в погребе, она подумала, что здесь, быть может, и есть ключ к тайне. Признание, вырванное у Юдио, насчет сходства ребенка из Таппера-коттеджа ускорило ее решение. Год тому назад она совершенно неожиданно узнала о применении отмычки; теперь она вооружилась ею, чтобы открыть этот сундук, который, по ее мнению, скрывал что-то такое, могущее решить ее судьбу.

Она без малейшего затруднения открыла его, вставила подсвечник в сундук и стала смотреть.

В нем было два отделения. Верхнее отделение было наполнено химическими препаратами. Лоре бросилась в глаза маленькая запертая коробка и портфель без замка.

Она взяла коробку в руки и стала осматривать ее со всех сторон. Если в ней были деньги, то это могли быть только билеты, ибо встряхивая ее, она не слышала никакого звука серебра или золота.

Лора открыла портфель. Трудно описать ее отчаяние, когда опа увидела его содержимое. Это были лоскутки бумаги, исписанные латинскими и греческими буквами, старые счета, меморандум, который мало мог возбудить ревность, один или два рецепта, подписанные известными докторами и пр. Для леди Лоры все это были ненужные клочки бумаги.

Она в досаде хотела уже запереть сундук, как вдруг она заметила отверстие в коже портфеля. Это был маленький кармашек, который она сейчас же открыла и в котором нашла одно письмо, адресованное на имя Луи Карлтона.

Лора положила его в карман, чтобы потом рассмотреть.

Но вдруг ей пришла в голову какая-то другая мысль: она опять взяла письмо в руки и пожирала глазами его адрес.

Это был почерк ее сестры Клариссы!

К несчастью время не позволяло ей удовлетворить сейчас свое любопытство и она, скрепя сердце, положила письмо назад в карман.

Она положила портфель на прежнее место и опять стала тщательно искать в сундуке, не найдется ли еще что-нибудь. Она подумала не открыть ли коробку с деньгами, как вдруг задрожала, услышав голос Карлтона раздавшийся на лестнице.

Она оцепенела. Что она делала в ужасе? Она не отдавала себе в этом отчета. Очевидно он спускается, чтобы отдать какое-то распоряжение своему лаборанту мальчику. Лора использовала это время, чтобы совершенно инстинктивно найти удобное место, где бы скрыться. Она быстро потушила свечку, заперла сундук, схватила подсвечник и отмычку и проскользнула в углубление между стеною и какой-то мебелью. Сердце ее страшно билось.

Она хотела бы лучше умереть, чем быть разоблаченной. Даже если бы ее не нашли у открытого ею сундука, быть найденной здесь, постыдно спрятанной в углу, – этого не могла перенести ее гордость.

Карлтон вошел со свечою в руках. Он вынул из кармана связку ключей и хотел открыть сундук.

– Что? Что за черт! – вскричал он, найдя замок незапертым. – Разве я его так оставил?

И, как бы заподозрив что-то неладное он оглянулся по сторонам, как бы ища кого-то глазами. Жена его, дрожа от волнения, следила за всеми его движениями, но шкаф закрывал ее, кроме того она носила темное платье, и он не заметил ее.

Он осмотрел замок и, не найдя ничего необыкновенного, занялся приготовлением какого-то лекарства, за которым пришел.

В эту минуту Джеферсон позвал его. – Здесь ли вы, мистер Карлтон?

– Да, а что такое?

– Мальчику из Таппер-коттеджа стало хуже, он, кажется, умирает. – Кто пришел?

– Какая-то соседка, вероятно. Не хотите ли видеть ее?

– Я иду, – сказал Карлтон.

И, оставив сундук открытым, он ушел, думая, вероятно, вернуться сейчас.

Когда шум его шагов затих, Лора быстро пошла на лестницу. Она без труда достигла погреба и на минуту спряталась в углу, чуть дыша, находясь в нескольких шагах от кабинета Карлтона.

Она услыхала голоса и, если бы страх ее не был так велик, она остановилась бы, чтобы послушать разговор, который шел там о Таппер-коттедже, но мысль о ее собственной безопасности взяла верх даже над ревностью.

Она, наконец, пришла в свой будуар и утомленная почти до обморока, упала в кресло.

Когда сердце ее стало биться умереннее и волнение немного улеглось, она встала, вынула из кармана ключ от своего шкафа, который она будто потеряла, потом с величайшим спокойствием открыла шкаф и, зайдя в свою спальню, бросила ключ в угол, под ковер, для того, чтобы Стифинг имела удовольствие найти его здесь завтра.

Она села против камина и открыла письмо, которое было подписано рукою ее сестры, Клариссы, но едва она успела бросить беглый взгляд на его содержание, как ее прервала вошедшая Дженни.

– Люси спит, – сказала Дженни, – и я тоже хочу лечь. Нужна я тебе сегодня вечером, Лора?

– Нет, – сказала Лора нетерпеливо, недовольная тем, что ее прервали, – с какой стати ложишься ты сегодня так рано спать?

– Я устала; у меня голова болит. Теперь, когда я могу быть спокойна за жизнь Люси, я начинаю чувствовать последствия волнений и потрясений последней недели. Спокойной ночи, Лора.

– Спокойной ночи, – ответила Лора небрежно, но горя нетерпением прочитать скорее письмо. – Я тоже лягу спать.

Но едва ушла Дженни, в комнату вошел Карлтон. Он опустился в кресло, стоявшее напротив Лоры; он был очень утомлен возвратившись из Таппер-коттеджа.

– Как ты чувствуешь себя, Лора?

– О, отлично! – Сознание своего преступления делало ее вежливой и любезной. – Ты кажется совсем утомился, Луи.

– Я смертельно устал. В Венок-Сюде болезнь утихает, но это совсем не заметно, потому что публика стала еще требовательнее, чем во время эпидемии.

– Ты не обедал дома, не правда ли?

– Нет, я кой-чего поел. Ты сейчас ляжешь спать?

– Не знаю… вероятно, сейчас; мне уже надоело лежать в кровати.

Он расхохотался.

– Ты устала оттого, что ничего не делаешь, а я утомлен от усиленной работы. Лора мы оба нуждаемся в перемене жизни; в скором времени мы покинем Венок-Сюд.

Он побыл еще несколько минут и сошел в столовую. Тогда Лора вынула из кармана несчастное письмо и из предосторожности заперла двери па замок.

– Быть может теперь меня, наконец, оставят в покое, – сказала она с досадой.

Да, она будет спокойно читать, но это спокойствие покинет ее с окончанием чтения: то, что узнала Лора из письма, превратилось для нее в орудие пытки.

Она поворачивала в руках письмо, два раза прочла его, рассматривала адрес, сравнивала его с письмом. Она сначала ничего не понимала и, наконец, пришла к заключению, что оно было написано не Карлтону, а Тому Весту, хотя оно и было адресовано Карлтону, и что Том Вест был женат на Клариссе.

Дженни с помощью Юдио собиралась уже лечь в постель, когда вошла Лора.

– Дженни, я хочу сказать тебе несколько слов, – сказала она, садясь около окна, – придвинь твое кресло тоже к камину.

– Что случилось, Лора? Ты так взволнована.

– Дженни, – сказала Лора, – твое предположение относительно Клариссы было верно.

– Верно? Что ты этим хочешь сказать? Разве ты расспрашивала Карлтона?

– Должна ли я удалиться, миледи, и придти после? – спросила Юдио.

– Нет-нет, здесь нужно кое-что разъяснить и, я думаю, вы можете быть нам полезны в этом, Юдио. Нет, Дженни я не говорила с Карлтоном; но я нашла в… я нашла…, - Лора слегка, кашлянула, как бы чувствуя боль в горле, – роясь зачем-то в ящике, я случайно нашла письмо, написанное рукою Клариссы.

Дженни невольно подумала о том лоскутке письма, написанного тоже рукою Клариссы, который Лора, тоже случайно нашла у себя.

– Письмо Клариссы, написанное к ее мужу, – продолжала Лора. – К этому Тому Весту, мне кажется, о котором мы говорили. Из письма этого видно, что Кларисса приехала в Венок-Сюд и Карлтон лечил ее. Что ты думаешь об этом Дженни? В Венок-Сюд! Она, вероятно, гостила здесь у кого-нибудь, вероятно, у мистрис Дженкинсон, где живет сестра Юдио, потому что письмо помечено Дворцовой улицей. Я прочту тебе это письмо.

Открытие Юдио разбило все предыдущие предположения Дженни. Мистрис Крав и Кларисса – одно и то же лицо! Ясно в таком случае, что Кларисса была замужем за тем мистером Кравом, о котором говорила мистрис Вест.

А между тем сколько еще противоречий в этом грустном деле! Как, например, объяснить то уверение, которое Кларисса дает в письме своему мужу, что она не будет называть себя его именем? А однако она назвала себя Крав.

Но что побудило Дженни скрыть от Лоры то, что она сейчас узнала? Какое-то инстинктивное чувство. Почему она на следующее же утро сделала распоряжение о возвращении домой, уводя с собою Люси, хотя с опасностью для ее здоровья?

Хотя она была в полной неизвестности относительно истины этого грустного дела, в ее уме однако роились неопределенные подозрения.

Не была ли та тень, которую Карлтон видел в этот вечер на лестнице, мистером Кравом. Бедная молодая дама говорила, что ее муж путешествовал, но письмо ее доказывает противное, он был в Венок-Сюде. Все это крайне непонятно.

Каким образом вникнуть глубже в эту тайну? Юдио робко опустила глаза, ожидая вопроса; что касается Карлтона, то он избегал ее более, чем когда-либо:

– Что за внезапный отъезд, – вскричал он, когда Дженни сказала ему, что оставляет его дом, – я думал, что вы по крайней мере останетесь еще несколько дней. Подумайте, я не ручаюсь, что Люси настолько уже поправилась, чтобы могла переехать.

– Я беру это на свою ответственность, мистер Карлтон. Благодарю вас за ваше гостеприимство, за ваши заботы и преданность Люси, но я спешу быть у себя. Я чувствую необходимость быть свободной, свободной для того, чтобы продолжать исследование тех обстоятельств, о которых я вам говорила вчера вечером, а именно о том, что случилось с моей сестрой Клариссой. Если бы вы были откровеннее со мной, мистер Карлтон, я, быть может, и не уехала бы.

– Очень странно, леди Дженни, – сказал он с заметным неудовольствием, – что вы настойчиво полагаете меня посвященным во все эти обстоятельства.

– Я в этом глубоко убеждена. Но, говоря вчера вечером о Клариссе я сама сделала ошибку: она жила не у мистрис Дженкинсон, а в соседнем доме. Помните, господин Карлтон, ту несчастную молодую женщину, которая умерла у вдовы Гульд… это была моя сестра Кларисса.

Карлтон не ответил ни слова, но бросил на Дженни пронзительный взгляд.

– Она назвала себя мистрис Крав, – продолжала Дженни, – следовательно можно предположить, что Кларисса вышла не за Тома Веста, а за мистера Крава, который часто бывал у мистрис Вест. Вы в это время были с ним знакомы. Что это был за человек?

– Что это был за человек? – Повторил Карлтон как во сне, это был маленький толстый брюнет, если память мне только не изменяет. Уверяю вас, что я с тех пор не слыхал о нем ни слова. Но, леди Дженни, – продолжал он, – что вы такое узнали, почему вы думаете, что эта молодая женщина была ваша сестра?

– … Маленький, толстый, брюнет… – повторяла Дженни, не отвечая на вопрос. – Это, вероятно, был он – то бледное лицо, которое вы видели на лестнице.

– Нет! Нет! – Вскрикнул Карлтон в сильном волнении. – Лицо, о котором вы говорите, если оно на самом деле существует где-нибудь, не имело никакого сходства ни с одним из тех людей, которых я когда-нибудь видел.

– Знали ли вы, что Кларисса, т. е. мисс Бошан вышла замуж за мистера Крава?

– Нет.

– Меня не покидает мысль, что во всех этих вопросах вы знаете более, чем говорите, – продолжала Дженни. – Мне нужна нить; почему вы не хотите дать мне ее, если это возможно? Ведь вы были позваны к мистрис Крав; вы об этом объявили на суде.

– Между нами существует недоразумение, но я не могу сообщить вам ничего. Дама, которая пригласила меня к себе, была мне совершенно незнакома, что же касается вашего предположения о том, что она была вашей сестрой, то, я полагаю, что вы ошибаетесь. Дженни покачала головой.

Карлтон продолжал:- Как бы, впрочем, ни было, по моему мнению вы должны оставить это дело. Каков бы ни был результат ваших поисков, ничего хорошего из этого выйти не может; эта несчастная женщина уже более не воскреснет, а ни для вас, ни для моей жены не будет приятно, если эти обстоятельства опять будут выведены наружу и дадут пищу людскому злословию. Не думайте более об этом, леди Дженни!

– Никогда я не изменю своему долгу. Если гут существуют какие-нибудь неприличные факты или опасности, тем хуже! Мы их перенесем. Но я доведу дело до конца, мистер Карлтон.

– Как хотите! – Сказал Карлтон равнодушным тоном.

– Мне нечего более сказать вам.

Недоразумение становилось серьезнее. А что, если умершая на самом деле не была мисс Бошан? Так что же! Дженни решилась не останавливаться перед разработкой мельчайших подробностей этого дела. Как только она удобно устроила Люси в своем доме, то отправилась в Таппер-коттедж.

Мистрис Смит признала, что ребенок принадлежал мистрис Крав; Юдио сказала это Дженни. Возможно, что там помогут ей пролить свет на это грустное дело.

Мистрис Смит сама открыла двери.

– Не можете ли вы пожертвовать мне полчаса для разговора по одному важному вопросу?

– Ах! У меня, к несчастью, теперь слишком много свободного времени, – ответила женщина, – я теперь оберегаю только мертвого.

– Мертвого! Кто умер?… Ведь не маленький мальчик?

– Да, он! Он умер сегодня утром, между девятью и десятью часами.

– А я ни разу не поцеловала его в память о его матери!

– Вскричала Дженни, упав на стул. – Я даже не знала, что это сын ее! Умер!

– Чей сын? – Спросила мистрис Смит.

– Мне кажется, этот бедный ребенок был моим племянником.

– Вашим племянником, сударыня? – Сказала женщина, внимательно глядя па нее, – вы одна из леди Шесней?

– Да. А теперь скажите мне, сударыня, мать этого ребенка умерла на Дворцовой улице?… Кто она была? Как звали ее мужа? – Я этого не знаю. Я бы многим пожертвовала, чтобы узнать это.

Дженни была близка к обмороку. Неужели везде ей будут отвечать недоумением и везде она в своих розысках будет встречать, препятствие за препятствием?

– Умоляю вас, не скрывайте от меня ничего. Если мне не удастся проникнуть в глубь этой тайны, только мольбой я вынуждена буду обратиться к властям. Скажите, знали ли вы имя этой дамы до или после ее свадьбы? /

– Я знала ее имя, когда она не была еще замужем. По крайней мере то имя, которое она носила, когда она жила у меня. Я раньше знала ее, когда она была гувернанткой у детей Лортон. Она называла себя мисс Бошан.

– Сестра моя! Бедная сестра моя! – воскликнула Дженни, – это была она! Дайте мне посмотреть на ребенка.

Бедный ребенок лежал на своей кроватке; на нем было домашнее платьице, тонкий батистовый платок покрывал бледное мертвое личико; ручки были вытянуты, несколько веток герани лежали около него.

– Он так любил цветы! – Сказала мистрис Смит, в особенности герань. Точь-в-точь, как мать его!

Дженни нагнулась над этим трупиком, и рыдая поцеловала его.

– Ах! И я не приласкала его, когда он был живым! – Сказала она. – Отчего вы не сказали мне, кто он?

– Ах, миледи, почему вы-то не сказали мне, кто была его мать? Как я могла угадать, что он приходится вам таким близким родственником?… Я думала, что мисс Бошан только бедная учительница. О ребенке осведомлялись только потому, что он имел такой болезненный вид, а я была чужая здесь; я думала, что это был мотив и ваших визитов.

– Вы были привязаны к его матери? – Продолжала Дженни.

– Я никогда в жизни не была сильнее привязана к кому-нибудь, хотя знала ее совсем недолго.

– Во имя этой дружбы, прошу Вас расскажите мне все.

– Я бы вам давно все рассказала, миледи, если бы знала кто вы. Я сначала познакомилась с ней у Лортонов. Мистрис Лортон моя двоюродная сестра; это светская дама, которая ведет жизнь, несоответствующую ее общественному положению, но она всегда этого добивалась. Мы жили в провинции; ее отец был кондитером, мой отец готовил лимонад (они были братьями).

Она вышла замуж за человека хорошего происхождения и поселилась в Лондоне. Я же еще несколько лет оставалась дома, не находя себе подходящей партии. В это время умерли мои родители и мне осталось в наследство все, что принадлежало им. Их состояние достигло 150 ф. ст. годового дохода. Тогда настала моя очередь выйти замуж; Джорж Смит, который посещал наш дом уже несколько лет, полюбил меня и предложил соединить наши капиталы. Он зарабатывал 150 ф. ст. и говорил, что 300 ф. дадут нам возможность жить удобно. Мне нечего было возражать. Мне было уже около сорока лет и я была довольна своей судьбою; ему было на несколько лет больше, он был робок, как овца. Мы поженились и устроились в Лондоне, где был торговый дом, в котором работал мой муж. Я не могла корчить из себя леди и не хотела этого. Я осталась тем, чем была всегда, – простая без всяких прикрас. Это не нравилось мистрис Лортон, которая отдалилась от меня. Но когда вскоре после этого мистер Лортон опасно заболел, она поспешила найти меня, чтобы я помогала ей ухаживать за ним. Тогда-то я и познакомилась с мистрис Бошан. В жизни своей я не встречала такой прекрасной молодой девушки и чем больше я узнавала ее, тем больше я любила ее. Ах! Это действительно была леди, тут не было сомнения; в ней не было высокомерия и мещанской спеси моей кузины; она говорила так мило, так вежливо, не презирая никого! Во время одной поездки моего мужа я провела целый месяц у Лортонов и перед моим отъездом мисс Бошан обещала навестить меня в Айлингтоне, где я жила. Она в самом деле приехала ко мне и сообщила, что она ушла от мистрис Лортон, потому что сын ее, это громадной чучело, стал ухаживать за нею; она тогда нашла место у мистрис Вест. После этого визита я не слыхала о ней ничего в течение нескольких месяцев, до следующего сентября. Тогда она приехала ко мне и попросила меня найти для нее помещение; тут же она под секретом сообщила мне, что она замужем.

Я спросила, почему ее замужество должно храниться в тайне. Она расхохоталась и привела мне два повода для этого: во-первых, муж ее должен был хранить свою женитьбу в тайне от своего отца, из-за денежных расчетов; во-вторых, она не могла известить об этом своих родных, гордость которых будет оскорблена ее выбором; она говорила мне, что муж ее владеет какою-то специальностью и как только он заработает достаточно денег, чтобы жить безбедно, он известит всех о своей женитьбе, не обращая внимания на мнение других.

– Говорила ли она вам, как звали ее мужа? – Прервала Дженни. – Нет, сударыня, когда я настаивала на этом, она ответила мне отказом. Нортоны были знакомы с семейством Вест, а так как это были мои родные, она боялась, чтобы я как-нибудь не проговорилась, а этого она особенно избегала, когда я ее однажды спросила, как мне называть ее, она сказала мне: «Называйте меня просто мисс Бошан, я не опасаюсь, что вы неверно поймете и истолкуете мое положение». С тех пор, миледи, она не оставляла моего дома, до той поры, пока не уехала в Венок-Сюд.

– Она никуда не отлучалась!

– Я хочу сказать, что она не жила в другом месте. Квартира у меня была хорошая и я оставила в ее распоряжении зал и спальню внизу, по она непременно хотела заплатить мне, несмотря…

– А муж ее? Разве он ни разу не навестил ее во все время?

– Он ни разу не навестил ее в моем доме. Из этого обстоятельства и из тех нескольких слов, которая она проронила о своем одиночестве, я заключила, что мужа ее нет в Лондоне и, что он живет где-нибудь в провинции. Он однако несколько раз был в Лондоне и она не скрывала этого; тогда она проводила с ним день или два, но я никогда не знала, где они встречали друг друга.

– Как были адресованы ей письма? Ведь она же получала их?

– Не у меня. Она сама получала их на почте. Однажды, когда она чувствовала себя слишком нездоровой, она послала на почту прислугу. Я видела письмо в руках прислуги, оно просто было адресовано «К. К.».

«Кларисса Крав» – думала про себя Дженни.

– С приближением мая она стала очень беспокоиться; она в это время должна была разрешиться и по этому поводу сказала мне, что не может переносить мысли, что в это время она будет так отдалена от своего мужа и что поедет к нему, что бы он ни говорил об этом. Так как я из ее слов поняла, что он запретил ей последовать за ним, я советовала ей не принимать этого решения; кроме того, я не думала, чтобы она без вреда для своего здоровья могла предпринять такое путешествие.

В это время меня постигло большое горе, – у меня умер ребенок и я думала, что мой муж никогда нс утешится после такой потери. Мисс Бошан обещала мне дать па воспитание своих детей и я схватилась за это обещание, как голодный за кусок хлеба, потому что обожаю детей! Я боялась отпустить ее, боясь лишиться се ребенка.

– Но она все-таки уехала?

– Она уехала, ничто нс в состоянии было удержать ее. Она сложила свои вещи, сожгла все свои бумаги и письма и уехала 10 марта, я еще помню этот день, эго было в пятницу. На следующий же день, в субботу она в письме просила меня приехать к ней сейчас же в Венок-Сюд, куда она прибыла в болезненном состоянии. Я поехала с вечерним поездом и когда прибыла на место, ребенок уже появился в свет; это было самое крошечное созданьице, какое мне когда-нибудь приходилось видеть! Я очень сердилась на нее, миледи; это было ужасно. Она ставила на карту свою жизнь и совершен по напрасно, потому что при ее приезде муж ее уехал из Венок-Сюда.

– Уехал? – Прервала ее леди Дженни.

Так она сказала мне. Из одного слова, которое сорвалось у нее с языка, я поняла, что муж ее был доктор, однако я в этом нс была уверена. Я увезла ребенка в этот же вечер. Я не могла остаться дольше; мой муж был очень болен. Она просила меня крестить ребенка и назвать его Луи; из этого я заключила, что его отца зовут Луи. Вот и все, что я знаю, миледи.

– Знаете ли вы, что она жила здесь под именем мистрис Крав? – Спросила Дженни.

– В письме своем она говорила мне, что она живет здесь под этим именем. Когда я приехала к ней в Венок-Сюд, я спросила ее, настоящее ли это ее имя, она мне ответила: «Нет, пи эта фамилия, ни фамилия Бошан, – не настоящие». Она рассказала мне тогда, что ее муж и молодой Вест в шутку дразнили се этим именем, что она питала отвращение к мистеру Краву, который часто бывал в доме мистрис Вест и что другие дразнили ее, называя «мистрис Крав». Она прибавила, что уезжая в Венок-Сюд, она даже нс думала, каким именем назвать себя там; и только устроившись там, подумала о фамилии Крав, которую и приняла.

Я строго порицала ее и говорила, что она должна была назвать себя своим настоящим именем; мы спорили: она защищала своего мужа и свела все на преждевременное рождение ребенка.

Она просила меня не писать ей и не поддерживать никаких отношений до тех пор, пока она сама не напишет мне. По этому поводу у нас с ней опять был спор; она настаивала на том, чтобы я приняла вознаграждение за воспитание ребенка, а я энергично отказывалась. Для меня составляло счастье иметь этого ребенка у себя, а в деньгах у меня недостатка не было. Итак, миледи, я увезла ребенка и с того времени не имела никаких известий от его матери ни хороших, ни дурных.

– Никогда.

– Никогда. Мой муж долго болел дома, потом мы уехали в Пезней, где ему предложили хорошее место. Знакомые сняли у нас квартиру с мебелью; я оставила им письмо к мистрис Крав, урожденной Бошан, но никто никогда не потребовал его.

– И с тех пор вы никогда, ни одного разу не писали в Венок-Сюд? – Воскликнула леди Дженни.

– Нет; я была эгоистична, признаюсь в этом. Я боялась, чтобы у меня не отняли это маленькое создание, которое я любила, и к которому мой муж привязался так же сильно, как и я. Я сама себя оправдывала тем, что если бы она захотела возвратить себе своего сына, ей стоило только написать мне об этом; наконец, я не знала ни ее имени, ни ее адреса.

– Но что вы думали о ее молчании и о том, что она бросила своего ребенка?

– Мы приводили тому много причин. Во-первых, быть может она со своим мужем уехала в Америку или какую-нибудь другую дальнюю страну, (она раз выразила при мне подобное намерение). Во-вторых, возможно, – простите меня за то, что я скажу, – возможно, что она не была замужем и не решалась взять к себе ребенка. Я не верила этому, но мой муж был в этом уверен.

Дженни не находила ответа.

– Как бы там ни было, мы были очень счастливы, что могли оставить ребенка у себя и, когда весною умер мой муж, а его заботы в последнее время его болезни относились больше к ребенку, чем ко мне, тогда-то я решилась распродать все и поселиться в Венок-Сюде. Я хотела собрать какие-нибудь сведения о мистрис Крав и испытать влияние родного климата на здоровье ребенка.

Никогда в жизни я не забуду того удара, который я получила, когда приехала сюда и узнала, что мистрис Крав умерла. Я не могу понять, почему до сих пор никто ничего не слыхал о ее муже. Мне говорили о таинственном человеку, которого видели на лестнице, вблизи ее комнаты в ту ночь, когда она умерла. Не думаете ли вы, что это был именно ее муж и что он убил ее?

– Я не знаю, – сказала со вздохом Дженни. – С тех пор, как я слушаю вас, мне приходят в голову мысли, на которых я не могу остановиться; они так ужасны, что я не смею углубиться в них.

Да, Дженни обуревали воспоминания и опасения. Она вдруг вспомнила тот лоскуток бумаги, составлявший часть письма, который Лора нашла в одном из своих ящиков через некоторое время после свадьбы; Лора всегда утверждала, что эта бумажка привезена, вероятно, из дому с ее вещами. Но теперь Дженни начала подозревать, что эта бумажка находилась там до ее свадьбы, что она вероятно проскользнула под бумагу, выстилавшую дно ящиков комода и оставалась там в продолжение?… Бог знает какого времени! Ни она, ни Лора ни на одну минуту не думали, что Карлтон замешан в этом деле, но как теперь объяснить, что письмо Клариссы, написанное рукою Клариссы к ее мужу, находилась у Карлтона?

Она осталась у мистрис Смит до вечера и, уходя от нее, дрожала от ужаса при каждой тени, отбрасываемой деревом или кустом, как несколько лет тому назад дрожал Карлтон по той же самой дороге.

Вечером того же дня Фредерик, который должен был возвратиться в Лондон, был с прощальным визитом у своей невесты в Седер-Лодже.

Свидание было очень грустное. Люси сообщила Фредерику неожиданную и возмутительную новость.

Леди Дженни измученная и пораженная тем, что ей удалось узнать накануне, вкратце сообщила все Люси, намекая на то, что открытие этой тайны, поведет за собою разрыв ее с Фредериком.

Это-то Люси в слезах и передала возмутившемуся Фредерику.

– По какой причине? – Вскричал он, – по какой причине?

– Дженни думает, что паша свадьба не состоится, если окажется, что ошибка, которая повлекла за собою смерть Клариссы, была совершена твоим отцом: ты помнишь то лекарство?

– Но это сумасбродство! Сэр Стефен никогда нс совершал этой ошибки. Люси, дорогая моя, успокойся, пас не разлучат!

Люси горячо плакала. Выйти замуж против воли сестры! – Об этом она ни на минуту не могла подумать. Но она знала, как непоколебима Дженни в своих решениях. В это время, Дженни, возвратившаяся из Таппер-коттеджа, вошла в зал. Фредерик с горем высказал ей все, что у него было на душе. Юдио, которая пришла за шалью и шляпой своей своей госпожи, остановилась в удивлении, пораженная содержанием услышанного разговора.

– О, миледи, – вскричала она смело, – разлучить их будет очень несправедливо! Разве невинный должен страдать за виновного?!

Виновный? Невинный? Как мы можем решить, кто тут виноват?

Лицо Юдио носило отпечаток твердости и нерешительности в одно и то же время. Она была как* пригвождена к месту и смотрела то на Дженни, то па Фредерика Грея. Вдруг она положила на стул шляпу и шаль и, протянув руку, воскликнула: «Я буду говорить; да, я расскажу все, что знаю. Со вчерашнего вечера я решила, что это долг мой и я упрекаю себя, что не сделала этого давно».

Все смотрели на нее в недоумении. Что сталось с этой спокойной, скромной Юдио?

– Миледи, вы спрашиваете, кто виновен и как его узнать? Я это знаю: это мистер Карлтон. Я могла доказать это и в то время.

– Ах, Юдио, – вскричал Фредерик гоном упрека, в то время как Дженни закрыла лицо руками, а Люси попеременно смотрела на всех, думая, что все сошли с ума. – И вы знали, что мой отец находился столько времени под подозрением!

– Я не смела говорить, – ответила Юдио. – Как могла я, бедная прислуга, обвинить джентльмена, джентльмена, подобного мистеру Карлтону, всеми любимого и уважаемого? Никто бы не выслушал меня, сударь. Кроме того, несмотря на мое подозрение, я не могла решиться назвать его преступников; я боялась какой-нибудь ошибки с моей стороны. А потом разве не могло отучиться, что обвинение обратят против меня и меня назовут преступницей?

– Каковы бы ни были причины вашего молчания, Юдио, теперь вы не можете молчать более. Вы начали, надо кончить. Настало время сказать все.

– Да, миледи, я это знаю.

Она прислонилась к стене; сзади нее находилось окно, слабо освещаемое огнем камина. Люси села на диван напротив; ею овладело какое-то оцепенение. Дженни все держалась за голову; Фредерик облокотился о камин.

– Я не буду обвинять мистера Карлтона, но, если вы позволите, миледи, я расскажу все, что я видела, а вы судите сами. Я говорю вам, быть может, я ошибаюсь, и все же. Я начну сначала, не правда ли?

– Да, и расскажите все до конца! – Сказал Фредерик тоном авторитета.

– Так вот: это было в воскресенье вечером; бедная мистрис Крав лежала в постели у мистрис Гульд; я вошла к ней между семью и восемью часами, чтобы пожелать ей спокойной ночи. Я была больна и нуждалась в отдыхе. Вдова и матушка Пеперфли ужинали в кухне. Я тихо пошла наверх, чтобы не мешать им. Я не взяла с собой свечи и в комнате было темно, но в тот вечер чудно светила луна. Я сказала несколько слов мистрис Крав, но она не дала мне ответа – заснула. Я села около ее кровати, чтобы подождать пока она проснется; ее отделяли от меня ширмы.

Через несколько минут позвонили в парадную дверь. Я слышала, как вдова Гульд проводила вошедшего до первого этажа. Я думала, что это был мистер Стефен Грей, но, из нескольких слов вдовы Гульд, поняла, что это был мистер Карлтон. Вдова Гульд проводила его до соседней комнаты и ушла.

Он вошел. Лампы не было. Шум его шагов разбудил мистрис Крав; приблизившись к ней, он сказал: «Кларисса, Кларисса! Как ты, могла быть так неосторожна, чтобы приехать в Венок-Сюд?».

– Ах! Луи, как я счастлива, что ты уже вернулся, – сказала она радостным голосом, который поразил меня в высшей степени. – Не сердись на меня. Мы ведь можем хранить нашу тайну. Было выше моих сил, чтобы в такое время находиться вдали от тебя. Если бы ты видел, какой чудный ребенок!

– Ты сделала величайшую ошибку, Кларисса! – Продолжал он сердито…

Я не слыхала больше ничего. Я тихо вышла из комнаты. Мистер Карлтон услыхал шум и закричал: – «Кто там!» Но мне было бы стыдно, если бы они заметили, что я слышала их разговор, и я поспешно удалилась. Мои мягкие туфли дали мне возможность удалиться без шума.

Я пошла в свою комнату и легла, но не могла заснуть, так меня беспокоила головная боль и разговор, который я услышала. Накануне еще я слышала, как мистрис Крав говорила о Карлтоне, как о совершенно чужом ей человеке; ее обращение с ним меня очень поразило. Я сейчас же заподозрила, что он муж ее, хотя тут же назвала эту мысль сумасбродной. Впрочем, это было не мое дело и я должна была молчать…

– Продолжайте, Юдио, – сказала Дженни.

– На другой день после обеда у меня опухло лицо, а вечером мистер Грей, придя к мистрис Крав, велел мне подвязать зубы платком. Било семь часов; в это время Стефен Грей должен был быть вместе с Карлтоном у мистрис Крав. Мистер Стефен пробыл до четверти восьмого, но Карлтон не приходил. Мистер Стефен заметил, что у больной появилась маленькая лихорадка и упрекнул нас, меня и мистрис Пеперфли, в том, что мы слишком много болтали с нею; уходя, он сказал нам, что пришлет успокаивающее питье.

Тогда я вернулась к себе, чтобы обвязать лицо, и решив, что одного платка будет недостаточно, я воспользовалась куском черного плюша, бывшего зимой на моей шляпе и никуда более негодного; я его разрезала на две части, сложила каждую часть в виде подушечки, соединила их черной лентой и подвязала мой подбородок так, что эти подушечки образовали нечто в роде бакенбардов. Нося траур по моей последней хозяйке, я была одета в черное и, когда я посмотрела на себя в зеркало, увидела какую-то карикатуру: лицо мое было опухшее, бледное, черные глаза казались еще чернее обыкновенного, а щеки были обвязаны, как я уже сказала вам.

У меня была ужасная голова! «Господи, прости меня! – Вскричала моя сестра, Маргарита, когда увидела меня в таком виде, – на кого ты похожа! Можно подумать что у тебя вдруг выросли бакенбарды!». И она была права: повязка на самом деле имела вид бакенбардов.

Я страшно устала. Перед сном я однако хотела убедиться, не нужна ли я мистрис Крав. Как и всегда в это время, матушка Пеперфли и вдова собирались ужинать. Не сказав им ничего, я взошла наверх и очень удивилась, услышав там какой-то шум, зная, что обе женщины находятся внизу. Сначала я подумала, что мистрис Крав была неосторожна и встала с постели, и посмотрела в полуоткрытую дверь. Это была не мистрис Крав. Я даже заметила, что дверь, ведущая из ее комнаты в гостиную, была заперта. Это был мистер Карлтон.

Он был один. Он стоял около шифоньерки: на камине горела свеча. В руках у него был маленький флакончик, который он положил в карман своего жилета. Потом он взял большую склянку, такую, в каких приносили лекарство для мистрис Крав, эта склянка стояла откупоренная на шифоньерке около него, а пробка лежала рядом; он закупорил ее и быстро положил на полку. Потом он так быстро ушел, что я не успела скрыться.

Я не могла отдать себе ясного отчета в том, что я увидела; у меня не было причины думать, что это был злой поступок, но однако я в тот же момент поняла, что он будет очень недоволен, если узнает, что его видели и слышали, и я спряталась за перила. Я выбрала неудобное место, потому что луна освещала все мое лицо. Он увидел меня. Он мог видеть только мою голову, но он смотрел на меня испуганными, страшными глазами. Я привыкла к темноте, стоя на лестнице, и потому хорошо могла видеть выражение его лица, когда он выходил из освещенной комнаты. «Кто там?» – Сказал он глухим голосом.

Я могла только молчать; ни за что на свете я не хотела бы быть открытой. Я не трогалась с места. Он вошел в комнату, чтобы взять свечку; тогда я проскользнула в маленькую комнатку.

– Ах, Юдио, – вскричала Дженни, – значит то бледное лицо, о котором так много говорили, это были вы!

– Это была я, миледи и никто другой. Я боялась сказать это, чтобы меня не привлекли к ответу перед судом. И я умолчала обо всем.

Мистер Карлтон возвратился со свечой, осматривался по сторонам, не находя, конечно, никого, и наконец сошел в кухню. Я слышала, как он говорил вдове Гульд о каком-то человеке с черными усами и бакенбардами, находящемся будто на лестнице.

Я тихонько смеялась над тем, что казалось мне смешным недоразумением. Так как не в моих интересах было, чтобы кто-нибудь знал, кто виновник этой шутки. Когда ушел Карлтон, я сошла в кухню, сняв предварительную повязку с зубов. Я постучалась в ставню, как бы приходя со двора и стукнула даже очень сильно, испугав почтенных старушек. Вдова Гульд с досадой спросила меня, разве я не могу входить в дом тихо и прилично; я ответила на это, что я только хотела пожелать спокойной ночи мистрис Крав и поднялась наверх. Мистрис Крав расхохоталась, видя мое распухшее лицо, которое она сравнила с полной луной, но я про себя думала, что она бы еще более смеялась, если бы видела мое лицо несколько минут тому назад с черными бакенбардами.

Фредерик Грей, слушавший с напряженным вниманием, прервал Юдио.

– Вы, значит, не подозревали Юдио, – спросил он, – вам не пришла мысль, что мистер Карлтон мог влить что-нибудь в лекарство?

– Нет, сударь, ни на одну минуту. Как мне могло придти в голову подобное подозрение? Разве мистер Карлтон не доктор? Я не знала, что он влил что-нибудь; но если бы даже я это знала, я, конечно, могла бы предположить, что в качестве доктора, призванного мистрис Крав, он счет нужным прибавить что-нибудь или переменить лекарство.

– Да, это правда, продолжайте.

– Я легла спать, а назавтра утром моя сестра сообщила мне, что мистрис Крав умерла накануне вечером в десять часов; смерть ее последовала от отравленного лекарства. Я не знаю, что я почувствовала, это невозможно передать; заподозрила ли я мистера Карлтона, или нет. Я слышала, что он почувствовал запах яда в лекарстве, когда его принесли, и думала, что когда я увидела склянку с лекарством в его руках, он, вероятно, хотел еще раз понюхать его. Одна только вещь была для меня ясна: мистер Стефен Грей не мог совершить такой ошибки.

Как мне выразить свое тревожное состояние до того момента, когда началось разбирательство? Наконец, настал этот день.

Я чувствовала, что дальше не в состоянии переносить этого мучительного состояния духа. Фредерик Грей – простите, сударь, я говорю о прошедшем, – тихонько сказал мне на ухо, что если кто-нибудь и влил яд в лекарство, то это мог быть только Карлтон, а не его отец. Я этому не могла поверить, но эти слова произвели на меня глубокое впечатление. Наконец, я услышала показания, данные Карлтоном на суде, и с тех нор, если я и не была убеждена в виновности его, то верила в эту возможность.

В самом деле, он дал присягу в том, что нс видел и не трогал лекарства после того, как оно было передано мистрис Пеперфли, что он не видел, куда его положили. Я знала, что это была ложь, потому что он видел и трогал лекарство и старательно положил его на то же место, с которого взял. Он показал под присягой, что не велел мистрис Крав принимать лекарство, а я знаю, что он не говорил ей ничего подобного. Он, наконец, показал, что не знал мистрис Крав, что он не знал, кто она и откуда: я была уверена, что все это ложь.

Был момент, когда я хотела приблизиться к судье, попросить слова и сказать все, что знаю, но я не посмела. Это было бы слишком смело для такой робкой девушки, как я. А что, если мистер Карлтон обратит свои показания против меня, обвиняя меня в ложном показании? Кому из нас двоих поверили бы больше? Он – человек с положением в обществе, доктор, а я бедная прислуга!

Перед окончанием следствия было найдено одно письмо, это, миледи, было повторение – слова в слово – того письма, которое нашла вчера леди Лора. Это письмо живет еще в моей памяти. Следователь показал это письмо Карлтону; он на это ничего не ответил. Он взял письмо в руки и, обернувшись спиной к публике стал рассматривать его перед окном. Присяжные усмотрели в этом поступке Карлтона только желание быть поближе к свету, но я была убеждена, что он хотел только выиграть время, чтобы оправиться от своего волнения. Письмо, которое читала нам вчера леди Лора, то же, которое было написано рукою мистрис Крав в тот вечер, когда она была так взволнована; я узнала его по конверту. Это то самое письмо, которое я по поручению вдовы Гульд отнесла к Карлтону.

В конце следствия у меня были более, чем подозрения; я убеждена была, что Карлтон убийца мистрис Крав.

– Вы должны были громко провозгласить это, Юдио, – сказала Дженни.

– Миледи, я уже заметила вам, – мне бы не поверили. У меня не было и тени доказательства для моего обвинения. Подумайте! Ведь все должно было бы основываться на моих словах. Я даже не могла доказать, что мистрис Крав была не чужая для мистера Карлтона. Быть может мне не поверят еще и теперь.

– Вы могли спасти мою сестру Лору! – Сказала вполголоса леди Дженни.

– Ах! Я сделала все, что могло бы побудить ее отказаться от мысли о Карлтоне. Когда я поступила к вам, миледи, Помпей однажды проговорился о свиданиях, назначаемых Карлтоном леди Лоре в саду по вечерам. Понятно, что я ничего не могла говорить в присутствии Карлтона, но я думала, что мне удастся напугать его и вместе с тем предостеречь мисс Лору. Однажды вечером (это было накануне их побега) я сняла белый чепчик и подвязала себе лицо этой черной плюшевой подвязкой, которую сохранила у себя, надела шапку Помпея и старое пальто моего покойного господина. Когда я пришла в сад, на место их свиданий, леди Лора была одна; он ушел. Было почти совершенно темно и леди Лора не могла меня заметить. Я изменила свой голос и в строгом тоне предупредила ее, чтобы она не доверялась мистеру Карлтону. Что касается его, то он увидал меня, когда я входила в дом. Я сняла шляпу и мое лицо, освещенное луною, казалось произвело на него сильное впечатление; он был чрезвычайно испуган. Он, кажется, узнал во мне, то лицо, которое увидал на лестнице в ту ночь, когда умерла мистрис Крав.

Я показалась ему еще один или два раза в таком виде. Вы может быть помните, миледи, тот вечер, когда мы вернулись в Седер-Лодж. Устроив леди Лору у себя дома, вы вспомнили, что забыли в карете свой туалетный ящик; я пошла за ним, сказав, что вернусь пешком. Проходя мимо окна столовой, я при свете пламени камина увидела мистера Карлтона. В одну минуту я сдвинула шляпу на затылок, сняла с шеи черный шарф, подвязала им себе зубы, а концы связала на подбородке. Я уперлась лицом в окно, отчего оно, конечно, казалось гораздо шире. Он, вероятно, подумал, что это было то же самое лицо, которое уже раз навело на него такой ужас, потому что я услыхала страшный крик. Я быстро сорвала свою необыкновенную маску и убежала.

– Чем же вы объясняете, Юдио, что эти привидения так ужасали его? – Прервал ее Фредерик Грей.

– Я думаю, сударь, что первый раз, когда он увидал меня на лестнице, он опасался, что кто-нибудь увидел, как он вливал яд в лекарство, но так как впоследствии ничто не подтвердило этого предположения и невозможно было найти ни малейших признаков или доказательств преступления, мастер Карлтон сам стал сомневаться в этом и стал думать, что его обмануло расстроенное воображение. Я почти уверена, что с тех пор в его уме не переставала происходить борьба по этому поводу: то он уверял себя, что это видение было действительное, то, что это был только сон; но, вероятно, оба предположения одинаково путали его.

Фредерик Грей утвердительно кивнул головой.

– Годы проходили, – продолжала Юдио, – и все время я испытывала ужасный страх перед мистером Карлтоном. Меня преследовала мысль, что с ним опасно находиться вместе; сознаю, мысль безумная, но она меня не оставляла. Когда заболела леди Люси и мистер Карлтон прибегнул к таким окольным приемам, чтобы удержать ее у себя, я ужасно испугалась, боясь несчастия. Это я отключила газовый рожок в передней и в темноте прошептала ему на ухо несколько ужасных слов. Однако опасения за леди Люси не покидали меня. Два или три дня тому назад, решив опять действовать, я вооружилась моими плюшевыми бакенбардами, стараясь придать лицу нужный вид и вечером предстала перед окном его приемной комнаты, – Странно, Юдио, что он ни разу не узнал вас, – прервал ее опять Фредерик.

– Совсем нет, сударь. Вы не можете себе представить, до какой степени меняют мое лицо эти плюшевые ленты с гофрированными краями. Можно с уверенностью сказать, что это мужское лицо. Кроме того, мистер Карлтон видел меня так, только в полутьме. Я однако думаю, что его должно было поразить отдаленное сходство, потому что леди Лора недавно как-то сказала мне, что его неприятно поражает какое-то особенное выражение в моем лице. Мне нечего говорить вам, миледи, что во все это время у меня не было пи малейшего подозрения о какой-нибудь связи между бедной умершей дамой с Дворцовой улицы и семейством, которому я имею честь служить.

Юдио кончила свой рассказ; она стояла неподвижно, наполовину покрытая тенью от красных портьер. Все хранили глубокое молчание.

Оставалось ли еще хоть малейшее сомнение в преступности Карлтона? Дженни Шесней и Фредерик Грей, оставшись одни после ухода Юдио, со всех сторон взвешивали и обсуждали полученные сведения, не смея взглянуть друг на друга. Люси, желая отдохнуть, пошла в свою комнату. Бедная девушка с душевным трепетом выслушала подробности этого ужасного дела. Будучи моложе своих сестер и незнакомая с действительной жизнью, она никогда ни минуты не сомневалась в честности Карлтона, подробности эти застигли ее врасплох и она с трудом могла верить им; она чувствовала себя утомленной и больной.

Фредерик Грей первый прервал молчание.

– Помните ли вы, леди Дженни, мою встречу с Карлтоном в Монтикюле? Вы случайно были свидетельницей ее, – спросил он тихим голосом. – Помните ли вы, что я тогда говорил против него?

– Да, – сказала она, – и обвинение, которое вы тогда бросили ему, часто приходило мне на память.

– Его подтверждает рассказ Юдио.

Последовало продолжительное молчание.

– Он, вероятно, был ее мужем, – сказала Дженни так тихо, что ее еле могли услышать.

– В этом нет никакого сомнения. Если бы она не была его женой, ему бы незачем было освобождаться от нее. Мы можем предположить, что он убил ее, что бы… что бы… жениться на другой.

Фредерик, вспомнив, кто была эта другая, нерешительно произнес эти слова. Дженни более не в состоянии воздерживаться, разразилась рыданием.

– Как могла Юдио хранить такую тайну в продолжение стольких лет? – Воскликнула она.

– Я уже думал об этом, – сказал он, отходя от камина и, садясь около нее, – но на самом деле, обратившись к прошлому, я не вижу, как могла она действовать иначе. Я сознаюсь, что первым моим впечатлением было впечатление эгоиста: я почувствовал против нее нечто вроде злобы за то, что зная истину, она не старалась доказать невиновность моего отца, но, размышляя об этом хладнокровно, я прихожу к заключению, что это было невозможно.

Она совершенно верно сказала, что никто бы не поверил ей. Подумайте, как невероятно звучало бы такое обвинение против доктора.

– Позвольте, если бы она передала те несколько слов из разговора между Карлтоном и Клариссой, которые она подслушала при первом их свидании, то разве из них не выяснились бы их взаимные отношения, а отсюда и все остальное?

– Да, – сказал он, качая головой, – если бы поверили ее словам. Все основывалось на них. Я убежден, что им бы не поверили, что Карлтон уничтожил бы ее и вышел победителем.

– Что нам делать? – Вздохнула Дженни.

– Ничего; вам неприятно преследовать мистера Карлтона по суду, обвинив его публично. А в этом состоит все дело.

– Публично обвинить Карлтона! – Повторила Дженни, дрожа от ужаса при этих словах, – а Лора, жена его! Нет, нет! Я не об этом говорила, я даже не думала об этом. Кларисса и Лора занимают одинаковое место в моем сердце. Обе они мои сестры; мертвая не может быть отомщена из уважения к живущей. Я хотела поговорить о Лоре; как нам поступить с нею? Немыслимо оставить ее с Карлтоном.

Фредерик Грей был поставлен в очень неловкое положение; для него этот вопрос был очень щекотлив и он бы предпочел не отвечать на него.

– Я предпочитал бы не поднимать этого вопроса, леди Дженни, ведь Лора была с ним все это время.

Он был прав, Дженни не знала еще, что ей следует предпринять.

– Как же Карлтон был настолько смел, чтобы сохранить подобное письмо? – Сказала она громко, намекая на то письмо, которое нашла Лора и содержание которого она передала Фредерику.

– Это непостижимо, – ответил он оживленно, – но преступники часто совершают самые невероятные промахи. Точно что-то такое роковое затмевает их способность мыслить и заставляет их работать в пользу своей собственной гибели.

Но, если только читателю не изменила память, он знает об этом лучше Фредерика Грея. Какой бы промах ни сделал Карлтон, защищая свою собственную безопасность, то обстоятельство, что письмо это сохранилось, было не следствием бездействия его, а просто случайностью.

Мы помним, что он искал это письмо, это, и не находя его, пришел к заключению, что он сжег его вместе с другими ненужными бумагами. Одно письмо он однако запер в железном сундуке и полагал, что это было письмо его отца, которое могло ему когда-нибудь понадобиться. На самом же деле то письмо, которое он так тщательно спрятал, было письмо Клариссы, а письмо отца он сжег.

Эта ошибка имела много значительных последствий. Но сколько раз одна подобная ошибка, какое-нибудь упущение, какое-нибудь ничтожное обстоятельство приводили к открытию преступлений!

Карлтону никогда не случалось вспомнить об этом мнимом отцовском письме, так что оно оставалось там, ожидая того рокового дня, когда оно должно было попасть в ревнивые руки…

А возможно, что без этой ревности со стороны Лоры, доведенной до крайности неверностью мужа, преступление никогда не было бы открыто, по крайней мере при жизни Карлтона.

И в самом деле, ведь именно это письмо навело на след преступника.

Оставляя дом Карлтона, леди Дженни взяла это письмо с собою. После разговора с мистрис Смит она показала ей письмо, в надежде узнать имя мужа Клариссы, к которому оно, очевидно, было написано. В ту минуту Дженни еще не подозревала Карлтона, по крайней мере она отодвигала его на второй план; если она и считала его виновным, то только в качестве друга или сообщника мистера Крава, который, по ее мнению, был мужем Клариссы.

Дженни хотела показать это письмо Фредерику, но она не имела его при себе. Она передала ему только его содержание; Фредерик сейчас же понял.

Да, это она пишет к своему мужу Карлтону. Но игривый стиль этого письма мог бы отвести глаза любому из нас, не будь у нас ключа к нему. Никогда нельзя было бы предположить, что муж, о котором она говорила и доктор, которого она принимает, одно и то же лицо. Я бы хотел, чтобы мой отец увидел это письмо, леди Дженни.

– О, конечно! Он его увидит. Но… уверены ли вы, что сэр Стефен не воспользуется им против него? – Прибавила она.

– Против Карлтона? О, нет! Я не думаю, чтобы он захотел это сделать, особенно при этих обстоятельствах. Мой отец – лучший человек в мире. Люси будет его невесткой, а леди Лора ее сестра. Из уважения к леди Люси или скорее к леди Лоре, сэр Стефен должен будет остаться под подозрением. Впрочем, это дело не принесло ему никакого вреда, леди Дженни. Бесславие не задело его. Прием, которым почтили его недавно в Венок-Сюде, достаточно доказал нам это.

Если леди Дженни и Фредерик Грей были согласны между собою в образе действий, которого надо было держаться и даже в необходимости уничтожения письма, то другое лицо, к несчастью, смотрело на это дело с другой точки зрения. Это была мистрис Смит. В эту самую минуту она собиралась сделать первый шаг к открытию истины.

С того дня, как мистрис Смит застала Карлтона, роющимся в ее ящиках, она почувствовала к нему какое-то недоверие и подозревала его, конечно не в том, что он муж мистрис Крав, но что он знает что-нибудь об этом таинственном деле. Ребенок сказал ей, что он слышал, как Карлтон открывал мебель на нижнем этаже, и женщина, пораженная поведением доктора, не переставала думать об этом. Наконец, когда ей удалось собрать и другие сведения, она стала приписывать ему самую неприглядную роль в этом деле.

Припомним встречу Юдио, Пеперфли и вдовы Гульд у Смит, пригласившей их на чашку чая. Припомним также, что, когда Юдио уходила из коттеджа, Карлтон входил туда и, вернувшись домой с этого визита, казался чем-то очень расстроенным. Вот что случилось, к величайшему сожалению Карлтона: вдова Гульд, которую он нечасто имел удовольствие встречать в обществе, завела разговор о покойной мистрис Крав. Гульд, не говоря уже о ее невыносимой болтливости, совершенно не обладала тактом. Она весьма часто намекала на то, что мистрис Смит та самая женщина, которая взяла тогда ребенка к себе, и упорно продолжала говорить о прошлом. Мистрис Пеперфли тоже сочла нужным присоединить свой голос к этому концерту и вместе они напевали ему дуэтом до тех пор, пока продолжался его визит к ребенку, продолжая все так же открыто комментировать все известные факты. Мистрис Гульд кончила замечанием:

– Я должна была объявить, что она знала вас, мистер Карлтон, когда приехала в Венок-Сюд; вот в чем дело: мистрис Крав…

Доктор обернулся к ней, бросив на нее ужасный взгляд. Если бы глаза могли говорить она бы замолчала. Но она не поняла его.

– Мистрис Крав спросила меня о здешних докторах, я ей назвала Греев и Карлтона. Тогда она написала письмо к Карлтону, прося меня передать ему его. Все знают об этом в Венок-Сюде, потому что я сказала это на суде. Когда я прочла адрес письма, я увидела, что она написала даже ваше имя «Луи». Я много раз задавала себе вопрос, откуда она могла знать это. Юдио утверждала, что это сказала ей Файч; но мистрис Файч отрицает это и…

– Вы полагаете возможным болтать так много в комнате больного ребенка без вреда для него, – спросил доктор со строгостью в голосе, и, обратившись к мистрис Смит добавил – это очень скверно для него и не может долго продолжаться. Мне кажется, вы должны выбирать более удобное время для приема гостей.

Слова и голос Карлтона заставили вдову Гульд замолчать. Она остановилась на середине фразы с открытым ртом, слишком пораженная, чтобы быть в состоянии проговорить хоть одно слово в свое оправдание. Карлтон, прописав кое-что ребенку, сел в карету и уехал.

– Чем я могла его обидеть? – Спросила Гульд, придя в себя и бросив вопросительный взгляд на обеих женщин.

– Я буду вам очень благодарна, если вы продолжите то, что хотели сказать об имени, написанном на конверте, – сказала мистрис Смит, – я слышу об этом в первый раз.

– Мне нечего более прибавить. Когда я прочла «Луи Карлтону», я сейчас же задала себе вопрос, как же она узнала это имя, с тех пор я много раз спрашивала себя об этом. Юдио полагает, что она узнала это из газеты, которую я подала ей. Но я после смерти ее искала в газете. Я, правда, нашла там его фамилию, но только мистер Карлтон», и никакого «Луи».

– Разве Карлтона зовут «Луи»? – Спросила мистрис Смит.

– Но, мне кажется, это знают все в Венок-Сюде. – Ответила мистрис Гульд, открывая большие, удивленные глаза.

Быть может об этом в самом деле знал весь Венок-Сюд, исключая мистрис Смит. Она, вероятно, слышала это от многих, но не обратила никакого внимания; кроме того на вывеске было написано не Луи Карлтон, а просто Карлтон.

Это незначительное обстоятельство, это название вслух его имени и неумеренный гнев доктора, произвели большое впечатление на мистрис Смит, которая до сих пор была уверена в том, что имя мужа мистрис Крав было Луи, и она вдруг возымела подозрение на Карлтона. «Я стараюсь доказать себе, что два и два составляют четыре, – сказала она в это утро леди Дженни, – но не могу этого достигнуть». Этим она хотела сказать, что она подозревала Карлтона, но у нее не доставало нити, связывающей это подозрение с неоспоримым фактом. Только после этого замечания леди Дженни показала ей найденное письмо Клариссы. Мистрис Смит долго рассматривала его, не делая никакого заключения.

– Что мне делать? – Спрашивала она сама себя. – Повидаться ли раньше с судьей и рассказать ему мою историю или идти к адвокату и передать ему все дело? Я, слава Богу, не знаю всех этих дел и не знаю теперь, как за это взяться. Но так или иначе, а я начну действовать сегодня же вечером.

При таком возбужденном и решающем состоянии ума, воля теряет свою силу. Смит надела шляпу и собралась уходить, но молодая служанка ее, недавно только вернувшаяся из гостей, решительно отказалась остаться одна с мертвым ребенком.

– Но неужели ты, невзирая на свои года, настолько глупа, что не понимаешь, что этот мертвый ребенок ничего не может сделать.

Девушка не противоречила этим доводам. Не давая себе даже отчета в том, чего, собственно, она боялась, она отказалась однако остаться одна дома: если мистрис Смит уйдет, она уйдет с ней, а одна ни за что не останется.

Из этого затруднения вывела их Пеперфли. Никогда эта старуха не являлась так кстати, как в эту минуту; она пришла, решив провести ночь в коттедже.

– Где здесь живут судьи? – Спросила Смит.

– Судьи? – Повторила пораженная мистрис Пеперфли.

– Живет ли кто-нибудь поблизости отсюда? Мне нужно видеть кого-нибудь из них?

Пеперфли не могла придти в себя от удивления. Судьи и их жилища не касались ее специальности и она не могла дать никаких сведений о них.

– Если вы хотите сообщить о смерти ребенка, то вам для этого не нужно обращаться к судье. Вам только нужно удостоверение от мистера Карлтона; без этого вам нельзя обойтись.

– Нет, не для объявления о смерти, это даже сделано. Это другое дело, личное. Быть может вы, по крайней мере, можете назвать мне какого-нибудь адвоката? Он, пожалуй, подойдет мне лучше, чем судья.

– Лучший адвокат, которого я знаю, это Дрон. Он живет за два дома от гостиницы «Красный лев», – это лучший адвокат в Венок-Сюде. Он может вывести вас из самых затруднительных обстоятельств.

Мистрис Смит, приняв эту рекомендацию, поручила матушке Пеперфли надзор над бедным мертвым тельцем и поспешила отправиться по данному адресу.

Она позвонила у дома, к двери которого была прибита доска с надписью «Присяжный стряпчий Дрон».

Мистер Дрон, маленький подвижной человечек, принял ее в своем кабинете; он пригласил ее сесть у стола, заваленного бумагами, и просил рассказать всю свою историю от начала до конца, постоянно перерывая ее расспросами.

Рассказ вдовы в высшей степени удивил его; он не переставал говорить, что здесь существует какая-нибудь ошибка. Карлтон, пользовавшийся таким уважением своих сограждан, убийца этой бедной мистрис Крав, своей жены и сестры леди Шесней?… Мистер Дрон не мог себе представить такой невероятной истории.

Мистрис Смит серьезно, терпеливо, настойчиво объяснила все подробности этого дела. Она вспомнила посещение леди Дженни, показала письмо Клариссы. После всего этого мистер Дрон стал внимательнее относиться к рассказу и сам стал перебирать в своей памяти подробности смерти мистрис Крав, которые были ему тогда хорошо известны.

– Подозревает ли Карлтона леди Дженни Шесней? – Спросил он.

– Нет! – Возразила мистрис Смит – ей не приходит в голову мысль, что он был мужем ее сестры. Она полагает, что сестра ее была замужем за Кравом, но что Карлтон, будучи другом его, знал об этом браке. Я не могу утверждать этого, но кажется, она полагает, что Карлтон хорошо знаком с этим делом, но не хочет говорить о нем как друг Крава.

– Я не могу понять только одного: каков мотив, побудивший Карлтона к отравлению этой несчастной женщины, если он действительно виновен в этом преступлении, как вы утверждаете?

– Я знаю об этом не более вашего, если только не предположить, что ее приезд разрушил его планы на будущее и что он боялся, что его женитьба станет общеизвестным фактом. Адвокат стал дергать свои усы, как он это делал всегда, когда был занят какою-нибудь серьезной мыслью.

– Вы видите, что ничто не убеждает нас в том, что мистрис Крав была его законной женой и что брак их где-нибудь был освящен духовной властью!

– Но я вам говорю, что да! – С досадой возразила Смит. – Я отвечаю за это своей головой. Я также уверена в ее законном замужестве, как в своем собственном. Вы также испорчены, как мой муж, сударь: он был такого же мнения, как и вы.

– Первою необходимостью в таком случае является доказательство этого брака, – сказал он серьезно. – Это даст нам орудие в руки, понимаете? Разве вы никогда не слышали ни малейшего намека о месте, где брак был совершен?

– Нет, не припомню, – сказала нерешительно мистрис Смит. – Однако, погодите. Я помню, однажды зимою, когда она жила в Айлингтоне, мы говорили о женитьбе, о церквах лондонских и церквах вообще, посещаемых большим светом. Она тогда сказала мне, смеясь что в «церкви св. Панкратия не хуже венчаться, чем во всякой другой». Тогда я приняла эти слова за шутку, но весьма возможно, сударь, что она там повенчалась.

Мистер Дрон, прищурив глаз, вынул из кармана записную книжку и сделал в ней некоторые заметки, потом предложил мистрис Смит еще около пятисот вопросов, проводил ее до самой двери.

Как только она вышла, он вышел также и сел в омнибус, шедший в Большой Венок. Прибыв на станцию, он послал в Лондон телеграмму следующего содержания:

«Генри Дрон, Венок-Сюд, Джону Фриару, Бедфорд-Ро».

Наведите справки в списках старой церкви св. Панкратия 1847 года. Нужен брачный договор Луи Карлтона и Клариссы (Бошан) Шесней. Не теряйте времени, платите клерку, если нужно, и пришлите мне это удостоверение, если вы его получите.

На следующий день мистрис Смит из Таппер-коттеджа и мистер Дрон присяжный стряпчий в Венок-Сюде были заняты разговором, временами переходившим в спор.

Мистрис Смит пришла к адвокату, настойчиво требуя, чтобы дело ее немедленно было представлено суду на открытии первого заседания, прося суд немедленно же арестовать Карлтона.

Мистер Дрон не мог допустить такой поспешности.

– Будьте осторожны! – Говорил он – если вы разгласите это дело раньше, чем оно будет ясно во всех своих подробностях, вы рискуете не достигнуть цели. Я совсем не уверен, что судьи согласятся арестовать Карлтона при нынешнем положении вещей. Это очень рискованно; согласитесь, что нельзя сразу решиться арестовать джентльмена, пользовавшегося до сих пор хорошей репутацией. Кроме того, как только дело будет передано суду, о нем заговорит весь город, а мистер Карлтон, если сочтет нужным, очень легко успеет скрыться.

– Этому-то я и хочу помешать, – возразила мистрис Смит. – Как только приказ об аресте будет отдан, он не сумеет скрыться.

– Но мы не можем быть уверены, что власти согласятся на этот арест. Я не знаю, что бы сделал я на их месте. Я могу сказать вам, что эта история всю ночь не дала мне заснуть. Все это так странно! Я начинаю сильно сомневаться и думать, что во всем этом кроется какая-нибудь роковая ошибка.

– Кто знает? Вы, может быть, желаете остаться при этом мнении? – Сказала злобно Смит.

– Успокойтесь, сударыня. Я не сказал ничего подобного; я намерен расследовать это дело, т. е. передать его судебной власти. Там будет сделано все необходимое. Я настаиваю только на одном: не ковать железо, пока оно не горячо. Суд не так-то легко согласиться на арест Карлтона; полиции для этого нужно будет что-нибудь более веское, чем простое подозрение.

– По-вашему, значит, в этом деле нет ничего кроме подозрений?

– Судя по вашим словам, да. И быть может суд так и посмотрит на него. Но я утверждаю, что мы будем более уверены в нашем деле, когда в наших руках будет удостоверение о браке. Я говорил вам, что телеграфировал в Лондон, чтобы навели справки в списках церкви св. Панкратия. Если это удостоверение существует, мы получим его сегодня утром.

– А если его нет, сударь? – Возразила мистрис Смит вне себя. – По моему мнению глупо рассчитывать на него. Они могли венчаться в этой церкви, как и в любой лондонской церкви. Замечание, которое она сделала, может ничего не значить. Если бы я придавала этому какое-нибудь значение, я бы могла сейчас же убедиться в справедливости его.

– А по-моему это обстоятельство что-нибудь да значит. Мы, адвокаты, сударыня, имеем верное суждение и подобные замечания не ускользают от нас. Во всяком случае, важны ли они, или нет, мы часто считаем нужным рассмотреть их внимательнее.

– К счастью, я не адвокат. – Мистер Дрон пожал плечами.

– Все профессии имеют свои хорошие и дурные стороны, – сказал он. – Я вам хотел сказать только вот что: если нам удастся получить удостоверение и передать его судебной власти, нам никоим образом не могут отказать в рассмотрении этого дела. Нам непременно выдадут приказ об аресте Карлтона, а так как я жду эту бумагу (если только она существует) сегодня утром, то мы поступим благоразумно, если подождем несколько часов, прежде чем подать наше прошение.

– Но, милостивый государь, а я говорю вам, что не буду ждать ни одной минуты. Как только откроются двери трибунала и судьи будут на своих местах, прошение будет подано.

Если вам не угодно вести дело от моего имени, я возьмусь за это лично.

Странно было видеть по природе спокойную мистрис Смит охваченной такой лихорадочной решительностью. Боялась ли она, чтобы Карлтон не заподозрил что-нибудь и не скрылся, упрекала ли она себя внутренне в том, что до сих пор не догадалась о его преступности, его, которого она в течение месяца видела ежедневно почти у себя. Одно верно, что теперь, когда она была уверена, что преступление совершено им и им одним, она была в таком отчаянии, что если бы могла повесить его своими руками на каком-нибудь столбе, она бы сама произвела суд над ним, не ожидая ни минуты и не стесняясь подробностей судебного производства.

Мистеру Дрону не удалось убедить ее. Ни одна женщина в мире не могла бы сравниться в настойчивости и упрямстве с мистрис Смит: решение было ею принято и адвокат был не первый, который должен подчиниться ее воле. Итак, ровно в одиннадцать часов он проводил мистрис Смит в суд и попросил частной аудиенции. Когда прошение было принято, закрыли двери для публики и стали рассматривать дело.

В это время Карлтон спокойно продолжал свои утренние визиты, беспечно болтая со своими пациентами, не зная о том, что противники за его спиною ставят для него сеть, в которую он скоро должен попасть.

Окончив свои визиты, он ранее обыкновенного вернулся домой.

Эпидемия прекращалась так же быстро, как она явилась в Венок-Сюд и заботы у врачей стало меньше. Карлтон вошел к себе в кабинет, мельком взглянул в книжку, где записывались клиенты, сделал несколько распоряжений насчет лекарств, которые Джеферсон должен был приготовить к его приходу и в час дня вошел в столовую к завтраку.

Лора только что села за стол. Они очень редко завтракали вместе, так как дела всегда задерживали Карлтона в это время в городе. Она с удивлением посмотрела на него.

– Ты сегодня пришел рано, – сказала она, оставив на месте стул, который хотела подвинуть к камину, чтобы сесть к огню.

– Раньше обыкновенного, не правда ли?… Ах, дорогая, если я не буду решительнее, я никогда не освобожусь от этих утомительных занятий. Как ты вчера рано легла, – продолжал Карлтон, переменив тему.

– Я была утомлена, – сказала она уклончиво.

На самом же деле это была не усталость, а досада на странный, неожиданный отъезд Дженни, который заставил ее удалиться так рано в свою комнату.

– Твой завтрак остынет.

Лора равнодушно посмотрела на стол; потом, устремив пронзительный взгляд на своего мужа, который сел против нее, она сказала:

– Итак, этот ребенок, говорят умер.

– Какой ребенок? – Повторил Карлтон, который, думая в это время совершенно о другом, действительно не понял ее.

– Будто ты ничего не знаешь! Ребенок из Таппер-коттеджа.

– Ах, Да! Он умер сегодня утром, бедное дитя! Его мать в страшном отчаянии, – прибавил он.

– Можешь ли ты поклясться мне теперь, когда он умер, что этот ребенок совершенно чужой тебе? Ты меня понимаешь?

– Нет, я тебя не понимаю, – возразил Карлтон с возмутительным хладнокровием. – Я уже давал тебе ответ на этот вопрос и думал, что ты успокоилась. Если твоя старая фантазия опять вернулась, то ты сама отвечаешь за ее последствия, Лора. Что касается меня, то я об этом больше не пророню ни слова.

– Мать очень огорчена, не правда ли?

– Да, по крайней мере вчера утром. Я пришел к ней через полчаса после его смерти и был свидетелем такого глубокого отчаяния и грусти, которые редко можно видеть в жизни. Я был поражен. У людей холодных и строгих душевные волнения всегда чрезвычайно сильны, но непродолжительны. Я верен, что эта женщина не успокоилась раньше вечера.

– Я полагаю, ты сделал все возможное, чтобы утешить ее.

Карлтон поднял глаза на свою жену: неужели она опять станет надоедать ему этими глупостями?

– Лора!

– А что?

– Что ты этим хочешь сказать?

Недовольный вид и краска на лице ответили за Лору; Карлтону не нужно было повторять свой вопрос; бессмыслица этих слов в отношении мистрис Смит была так очевидна, так комична, что он не мог не расхохотаться.

– Ох, Лора! Эта безобразная женщина!..

Но, говори он в таком духе еще целый час, он и тогда не открыл бы ей глаза на все безумие ее подозрений. Лора с дрожащими губами не переставала глядеть на него с недоверием. Карлтон ласково положил свою руку на ее плечо.

– Должен ли я опять и в сотый раз уверять тебя, Лора, что я никогда не знал этой женщины? Клянусь моей честью, которая для меня свята. Откуда только могла придти тебе в голову подобная мысль?

В самом деле Лора сама этого не понимала. Это была одна из неотвязчивых мыслей, которые затмевали ее ум и делали ее такою несчастною. Она, однако, стала теперь приходить к заключению, что ошибалась; ею овладело чувство стыда и раскаяния в том, что она возвела несправедливое обвинение, выказала свою ревность всему миру в лице Дженни и Юдио и в особенности в том, что тайно открывала сундук

Лора взяла руку Карлтона и пожала ее, глаза ее наполнились слезами. Карлтон обнял ее.

– Будь спокойна, мы скоро оставим Венок-Сюд. Для нас настанет новая жизнь, не моя будет вина, если она не будет счастлива.

Он говорил с сердечной радостью, которая глубоко взволновала Лору. Она спрашивала себя: справедливы ли ее подозрения, не безумно-ли то обвинение, которое она возвела на мужа и, наконец, не совершила ли она преступления, отворив отмычкой замок сундука.

Она встала и села к завтраку.

– Будешь ли ты сегодня завтракать со мною, Луи?

– Ты знаешь, что я всегда завтракаю раньше. Что здесь такое? Устрицы? Я съем несколько, а ты будешь?

В эту минуту дверь открылась и вошел Джонатан. Не привыкнув к тому, чтобы слуга входил так бесцеремонно, они оба с удивлением посмотрели на него. Он был бледен и ужасно испуган.

– Что такое случилось, Джонатан? – Спросил Карлтон.

– Вас просят выйти, сударь.

– В мой кабинет? Я сейчас пойду туда.

– Нет, сударь, вас просят сейчас, – пробормотал Джонатан.

Карлтон, пораженный расстроенным видом своего слуги, с каким-то неопределенным предчувствием, быстро встал.

В прихожей он встретил двух полицейских.

Джонатан из предосторожности запер за своим барином дверь столовой, но не прошло и минуты, как Лора приотворила ее, чтобы узнать причину замешательства Джонатана.

Вот что случилось: два полицейских офицера стояли около Карлтона с видом величайшего равнодушия, один из них указывал ему на что то такое, похожее на штемпельную бумагу, а Джонатан находился на некотором расстоянии от них с открытым ртом и широко Открытыми глазами. Когда Карлтон увидел Лору, он увел полицейских в соседнюю комнату и запер за собою дверь.

– Джонатан, что тут такое происходит? – Спросила Лора.

– Бог знает, миледи, – ответил он, глубоко вздохнув.

– Чего нужно этим двум полисменам? Вы так испуганы? Что они сказали? Что вы слышали?

– Лучше бы вы меня об этом не спрашивали, – сказал он наивно, – вам будет неприятно слышать мой ответ, сударыня.

– Как вы смеете ослушаться моих приказаний, Джонатан, – возмутилась она величаво. – Говорите сию же минуту!

– Ах! Миледи! Я слышал что-то о каком-то убийстве и что пришли потребовать моего барина к допросу перед судом.

Она не поверила этому и сердечно расхохоталась в лицо Джонатану.

В эту минуту все вышли из комнаты и Карлтон подошел к Лоре. В лице его было что-то такое странное, что она в ужасе отшатнулась назад.

– Лора, я по делу должен явиться в суд. Я вернусь по возможности скоро.

Это было подтверждением слов лакея.

Лора в ужасе издала страшный крик.

– О, Луи, что же такое происходит? Джонатан говорит, что дело касается убийства?

– Абсурд! Абсурд! – Вскричал он в гневе. – Здесь только глупое недоразумение, которое разъяснится при первом слове. Не беспокойся, я вернусь к обеду.

Он не успел сказать ничего более. Через минуту он был на улице, один из полисменов шел с ним, другой сзади.

Лора в замешательстве оглядывалась кругом; она жаждала объяснений, а около нее не было никого, кроме Джонатана, не менее ее пораженного случившимся. Она бросилась в дверь, чтобы увидеть на улице удалявшегося мужа, как будто она таким образом могла узнать что-нибудь. Она увидела, что Карлтона и его полицейских сопровождала целая толпа народа. Слухи об этом деле начали распространяться по городу и на улицах стояли целые толпы народа.

Еще более пораженная, Лора, быть может, бросилась бы на улицу, если бы не заметила Пеперфли, которую толпа чуть не сбила с ног. Она схватила ее за руку.

– Скажите мне, – сказала она дрожа, – в чем дело? Вы знаете?!

Прежде всего матушка Пеперфли поспешила войти в дом и потянула за собой Лору. Старуха поспешила уйти подальше от толпы, которая чуть не помяла ей бока, а потом только дала волю своему языку. Она заперла за собою дверь в столовой, невзирая на Джонатана, оставшегося в передней.

– Если вы не будете говорить сейчас же, я умру! – Вскричала Лора вне себя. – Что случилось?

– Ах! Миледи, – заговорила Пеперфли, – вот пути Провидения, о котором нам говорят в церкви! Что значит жить столько времени с мистером Карлтоном, не подозревая его ни в чем! Подумать только, что он все время лечил ребенка из Таппер-коттеджа! Но преступление открыто! Ах! Это жестокий удар для вас, миледи!

Лора только утром узнала о смерти ребенка из Таппер-коттеджа, ей вдруг пришла в голову какая-то мысль.

– Разве его убили? Этого ребенка из Таппер-коттеджа.

– Его? – Ответила матушка Пеперфли. – Бог с вами, миледи, он, как ягненок, умер тихо, своей естественной смертью, от болезни. Это его несчастная мать.

– Разве она умерла? – Сказала Лора, еле дыша, – мистрис Смит умерла?

– Не она; мистрис Смит не была матерью этого ребенка.

– Не мать его!

– Ничуть. Его матерью была та несчастная, за которою я ходила, я сама, Миледи; которую отравили синильной кислотой, вы знаете, на Дворцовой улице… А кто отравил ее? Кажется мистер Карлтон!

– Карлтон! А зачем он отравил ее?

– О! Дорогая барыня, это ужасный удар для всей вашей благородной семьи. Она называлась…

– Ее звали Крав.

– Нет, не Крав, миледи.

– Ах, как же ее звали? – Сказала Лора, побледнев.

– Ее звали Кларисса Шесней, то есть мистрис Карлтон, потому что, говорят, она была его женой.

Лора, пораженная ужасом, опустилась в кресло.

Пеперфли, которая сама никогда не страдала излишней чувствительностью, думала, что с другими этого тоже не бывает и спокойно продолжала свой рассказ.

– Говорят об указаниях Провидения и тому подобных непонятных вещах. Если в этом деле нет этого указания, то его нет нигде. Все открыло письмо, миледи, письмо, написанное к мистеру Карлтону. Но вы знаете об этом, потому что, говорят, что вы его нашли в таком месте, где оно лежало много лет и что вы отдали это письмо леди Шесней. И вот это-то письмо было передано суду, который и арестовал мистера Карлтона.

Страшно было видеть Лору, глаза которой расширились: она была, как громом пораженная. Это письмо!.. Итак ее ревность погубила ее мужа!

– А теперь, бедная, дорогая леди, не огорчайтесь так, – сказала Пеперфли, – у каждого из нас есть свое горе; одни страдают нравственно, другие физически. Одни из нас страдают от своих мужей, другие оттого, что их не имеют. Но, что с вами? Вам дурно? Погодите, я знаю, как надо приводить в чувство. Это по моей части: самое лучшее в таком случае стакан грогу, если только в кухне есть огонь…

Она сдвинула с места свое громадное тело, чтобы поискать необходимое для составления благодатного напитка.

Лора, глаза которой бессознательно глядели в одну точку, была глуха и бесчувственна к тому, что происходило вокруг нее.

– Милая, молодая леди, разве вы не слышите меня? Четверть стакана грогу…

– Пойдем со мною, Лора, – прервал ее голос тихий, смягченный горем, пойдем со мною. – Ах! Бедное дитя мое, какой удар для всех нас! Но тысячу раз ужаснее для тебя! Иди со мною, Лора; с этого дня мой дом будет и твоим домом. Наш отец, кажется, предвидел этот удар, перед своей смертью.

Лора пришла в себя; она встала; глаза ее горели, лицо раскраснелось; она стала перед Дженни и угрожающим тоном закричала:

– Ты донесла на него! Ты изменнически показала это письмо суду, которое унесла от меня! О! Дженни, это бесчестное дело.

– Не я сделала это, Лора, – сказала тихо и грустно Дженни. – Донести на твоего мужа! Ах, я только хотела узнать эту страшную тайну и унести ее с собою в гроб.

– Лора, погруженная опять в прежнее отчаяние и утопая в слезах, припала головой к груди своей сестры и созналась, что она открыла сундук посредством отмычки. Угрызения совести овладели ею. Пеперфли поспешила удалиться, очень жалея о гроге, которым ей чуть не удалось полакомиться.

Приблизительно в то время, как в Венок-Сюде был арестован Карлтон, леди Грей получила в Севиль-Ро телеграмму из Большого Венока на имя мужа. Хотя она могла догадаться, каково было ее содержание, она однако не открыла ее.

– Еще какой-нибудь повод, чтобы остаться несколько лишних дней около Люси! – Сказала она, смеясь, своему мужу, когда тот возвратился домой.

– Мистера Фредерика Грея нужно будет вытребовать сюда вооруженной силой! – Сказал Стефен Грей, вскрывая телеграмму… – Ах! Что это такое?

Он два раза тихо прочел телеграмму, потом громко прочел ее жене.

Станция Большой Венок 1 ч. ночи.

Фредерик Грей сэру Стефену Грею.

Тайна с синильной кислотой скоро откроется.

Приезжай как можно поскорее. Ты говорил мне, что хотел бы присутствовать при этом разбирательстве. Скажи матери, что я был прав.

– Что за странная история, – вскричал сэр Стефен. – «Скажи матери, что я был прав» – что это такое значит, Мери?

Леди Грей дала уклончивый ответ. Она никогда ни словом не заикнулась о тех подозрениях сына, которые она не могла оправдать и теперь не хотела говорить об этом.

– Поедешь ли ты, Стефен?

– Сию же минуту. Сегодня мне ничто не мешает, а я бы многим пожертвовал для того, чтобы доказать, что я всегда безукоризненно исполнял свою обязанность как доктор. Я, кажется, успею еще к первому поезду.

Фредерик, уведомленный раньше других о том, что происходило в суде, поехал на станцию Большой Венок, откуда послал телеграмму своему отцу. Он никак не способствовал открытию преступности Карлтона. Будь это в его власти, он, может быть, воспротивился бы этому, но раз эта преступность стала известна, он нашел необходимым, чтобы отец его присутствовал при разбирательстве дела.

Когда он вернулся из Большого Венока, предварительный допрос Карлтона продолжался в присутствии внимательной и взволнованной публики.

Его пока еще не судили, но хотели решить, оставить его под арестом или нет.

Никогда еще в Венок-Сюде не было такого волнения, даже в эпоху разбирательства дела о смерти мистрис Крав. Около здания суда собрались целые толпы народа, из которых лишь немногие могли поместиться в зале суда. Но все единогласно признали за Фредериком право присутствовать на суде как сыну того, которого некогда подозревали в столь преступной небрежности. Джон Грей находился уже в суде и Фредерику любезно предложили почетное место. В этот день все с особенным вниманием обращались с членами семейства Грей.

Допрос продолжался уже довольно долго. Мистрис Смит громогласно и без обиняков изложила все, что знала об этом деле, не стесняясь даже передать суду все свои предположения.

Ее не прерывали. Часто наши судьи, как и другие обыкновенные смертные, отличаются любопытством: они позволяли свидетелям говорить больше, чем можно было предполагать и, смотря сквозь пальцы законность того или другого показания, сами заменяют для себя закон.

Допрос Юдио уже начинался, когда входил Фредерик.

Обвиняемый, не в состоянии более воздерживать, прерывал ее поминутно, несмотря на замечания своего защитника, мистера Билитиера. Этот адвокат, которому неожиданно поручили защиту Карлтон, с которым он был в близкой дружбе, употребил все возможные усилия, чтобы благополучно повести его дело.

Карлтон твердо стоял на своем, не теряя присутствия духа. Он был очень бледен, но все в Венок-Сюде знали, что это был его обычный цвет лица. Временами он вставал со своего места, выходил из себя и пытался возражать. Глядя на него, всем приходила в голову мысль, что его место не на скамье подсудимых.

– Я протестую! – Сказал он уже в двадцатый раз в ту минуту, когда Фредерик Грей сел на свое место, – я протестую против показаний этой женщины. Я повторяю то, что уже говорил во время оно, что та больная женщина была мне совершенно чужда. Какую же пользу мог я ожидать от ее смерти? Весь вопрос заключается в этом, а не в чем-либо другом.

– Карлтон, – сказал ему тихо Билитиер, вытирая пот со лба, – ради Бога, не говорите ничего! Если вы так будете продолжать портить ваше дело, я удалюсь из залы. Успокойтесь и полагайтесь во всем на меня.

– Но я не знал ее и хочу объявить об этом, – продолжал Карлтон. – Я спрашиваю какой мотив…

– Это не может продолжаться долго, мистер Карлтон, – сказал наконец представитель, который, принимая во внимание общественное положение Карлтона, отличался некоторою снисходительностью к нему. – Вам предоставляется право защиты, когда придет для этого время, но ваши беспрестанные замечания заставляют суд напрасно терять время. Дайте свидетельнице закончить свое показание.

Юдио, оробевшая от массы устремленных на нее взором и остановок Карлтона, была в большом затруднении. Видно было, что она очень неохотно находилась там.

– Продолжайте, свидетельница, – сказал председатель. – Вы говорили, что заглянув в комнату, вы увидели Карлтона. Что же он делал?

– Он держал в руках маленький флакончик.

– Какой флакон, – прервал ее защитник Карлтона, упорно глядя Юдио в лицо.

– Очень маленький флакон, но, хотя он и приблизил его к свече, я не могла заметить, что в нем было. Он закрыл его пробкой и положил в карман своего жилета. Потом он взял другой флакон…

– Какой флакон?

– Другой флакон, который находился на этажерке очень близко от него, величиною с флакончиков, в которых мистер Стефен Грей посылал лекарства. Пробка от этого флакончика лежала в стороне; он быстро схватил ее и закупорил его.

– Можете ли вы утверждать, что в этом другом флаконе находилось то лекарство, которое послал мистер Стефен Грей?

– Нет, – сказала Юдио, но мне так кажется. Я видела, что на нем была этикетка и что он был полон. Все другие такие же флакончики, находившиеся в доме, были опорожнены – Но…

– Продолжайте, свидетельница, – сказал председатель, остановив обвиняемого на этом «но».

– Когда мистер Карлтон закупорил флакон, он поставил его в угол шифоньерки в наклонном положении и быстро вышел из комнаты, так быстро, что я не успела скрыться, а только прислонилась к перилам лестницы, но…

– В том месте, где он должен был проходить, спускаясь с лестницы?

– О, Нет! Сударь; я была гораздо дальше, около спальни, но он увидел меня, по крайней мере, он увидал мое лицо и спросил меня, кто я; так как я не отвечала, он, казалось, очень смутился и вернулся в комнату за свечой. Я воспользовалась этим временем, чтобы проскользнуть в маленькую комнату около спальни.

– Значит, тот таинственный человек с черными бакенбардами, о котором так много было разговоров, это были вы? – Воскликнул один из судей, сильно удивившись.

– Да, сударь, это была я; по крайней мере я была тем человеком, которого видел Карлтон. Лицо мое было обвязано черным плюшем по причине опухоли, а черная бахромчатая кайма моего чепчика была очень похожа на бакенбарды, особенно в сумерках.

– Зачем вы так переоделись? – Спросил председатель.

– Извините, сударь, у меня не было никакого намерения переодеваться, я даже не думала об этом. Я очень страдала зубной болью, лицо у меня очень опухло и мистер Стефен Грей посоветовал мне закутать его, – вот единственный повод к этому маскированию; если бы я подождала пока мистер Карлтон придет со свечой, он бы меня узнал.

– Вот странное признание, свидетельница! – Воскликнул защитник Билитиер. – Скажите мне, пожалуйста, знали ли вы мистера Карлтона до этой минуты?

– Я его совсем не знала; я только несколько раз видала его, когда он проезжал в своей карете, больше ничего, но он меня никогда не видал.

– А теперь, свидетельница, с какой целью наблюдали вы так внимательно за Карлтоном в ту ночь, как вы сами рассказываете?

– Правду говоря, у меня не было никакой цели, – сказала энергично свидетельница. – Я наблюдала за ним без всякого намерения. Взбираясь по лестнице и, услыхав шум в комнате, я боялась, чтобы мистрис Крав не встала с постели. Как я уже сказала, я тихонько заглянула в комнату, внутренне порицая ее за неосторожность. Я была уверена, что там кроме нее никого нет и уже никак не полагала встретить там мистера Карлтона. Но, как только я бросила взгляд в комнату, я увидела, что он был там и видела также, что он там делал. Все это было делом минуты и он вышел раньше, чем я успела удалиться.

– А почему вы не отозвались, когда он спросил вас, кто вы, вместо того, чтобы скрыться?

– Я должна повторить, что у меня не было никакого определенного намерения. Я очутилась в положении человека, подслушивающего у двери, в положении шпиона, вмешивающегося не в свое дело, и мне было бы стыдно быть пойманной на месте. Повторяю, другого повода у меня не было.

Впоследствии, когда говорили о человеке на лестнице, я много раз сожалела, что не открылась тогда во всем.

– Итак, вы хотите уверить нас, что вы могли подняться на лестницу и войти в кабинет, и Карлтон этого не слыхал.

– О, да! У меня были войлочные туфли.

– Подозревали ли вы, свидетельница, что Карлтон делал что-нибудь предосудительное? – Спросил один из судей.

– Нет, сударь, в эту минуту я этого не думала. Эта мысль пришла мне в голову только назавтра, когда я узнала, что мистрис Крав умерла от принятого лекарства, которое было отравлено. У меня тогда появилось подозрение. Я вспомнила, как горячо приветствовали друг друга мистер Карлтон и мистрис Крав накануне вечером и заключила из этого, что между ними должна была существовать интимная связь. Однако я все еще не подозревала мистера Карлтона в таком бесчеловечном поступке. Но со времени судебного следствия, когда я услыхала, что он под присягой говорит неправду и отрицает истину, тогда я действительно заподозрила его.

– Какая хорошая комедия! – Сказал защитник Карлтона с иронией. – Я прошу внести в протокол показание свидетельницы; рассказ ее в высшей степени странен и невероятен, – продолжал он, обводя глазами всю многочисленную публику, по моему мнению, не заслуживает никакого доверия. Прежде всего, свидетельница приводит нам длинный и скучный рассказ об интимном разговоре между мистрис Крав и Карлтоном, который был приглашен к пациентке в качестве доктора; во-вторых, что за невероятная история с флаконом. Прежде всего, почему свидетельница в ту первую ночь сидела в полутьме около постели больной? Затем; затем, почему она во вторую ночь и опять в темноте находилась на лестнице и как раз в те несколько минут, когда Карлтон находился там? Эта сказка с флаконами может быть сравнена с какою-то фантасмагорией! Почему, если она в самом деле взошла наверх, ее не увидела хозяйка дома, вдова Гульд и сиделка Пеперфли? Они…

– Простите, сударь, что я вас прерываю, – сказала Юдио, – они собирались ужинать в кухне; я их видела, когда проходила мимо кухни; я это уже раз сказала.

– Дайте мне закончить. Итак, я сказал, – продолжил он, – обращаясь к судьям, – что это показание малопонятно и к нему надо относиться с большим недоверием. Каждый беспристрастный человек должен принять это показание за вымысел, за сказку, придуманную для того, чтобы отвлечь суд от тех подозрений, которые тяготеют над самой свидетельницей. Нам остается рассмотреть, не она ли в самом деле изменила прежний состав лекарства и теперь старается выгородить себя и бросить тень на другого. Ответьте, пожалуйста, на следующий вопрос, свидетельница: если вы заподозрили мистера Карлтона в преступлении, чем же вы объясните то, что вы сейчас же не донесли об этом суду?

– Я уже сказала, – ответила Юдио в большом волнении, что я в то время боялась того, что случилось со мною теперь, чтобы подозрения и обвинение не обратились против меня, как вы это стараетесь сделать теперь, г-н защитник.

– Вы боялись, – сказал один из судей, – что ваше показание, как показание человека одинокого, без опоры, против мистера Карлтона, не будет принято во внимание?

– Да, сударь, это так. У меня подозрение против мистера Карлтона только во время разбирательства, но я тогда не смела говорить потому, что не говорила ничего раньше.

– А сегодня вы утверждаете, что мистер Карлтон влил в лекарство яд в ту минуту, когда вы посмотрели в дверь?

– Я не сказала ничего подобного. Я только сказала то, что я видела, ничего более.

– О, нет! – Возразил защитник Карлтона, – нет, вы не сказали ничего более. Но я думаю всем понятно то значение, которое вы придаете вашему показанию. Г-да судьи, – прибавил он, обратившись к ним, – показание свидетельницы против мистера Карлтона не имеет ровно никакого веса. Мистер Карлтон показал нам, что мистрис Крав была для него личностью совершенно незнакомою. Нет ни малейшего доказательства, противоречащего этому уверению. Нет ни малейшего повода, я уже не говорю к обвинению, но даже к аресту такого человека, как мистер Карлтон, на основании одного только показания сомнительной свидетельницы, прислуги, которая теперь вдруг является пред вами с объяснениями, которые она должна была дать давно, если они бы были правдивы. Она слышала, она утверждает, что слышала несколько слов, произнесенных мистрис Крав и мистером Карлтоном, – вот все шаткое основание этого страшного обвинения.

Но кроме этого показания, более чем сомнительного, нет никакого доказательства, что мистер Карлтон, и мистрис Крав были знакомы друг с другом.

– А письмо? – Прервал его один из судей, – вы забываете письмо, писанное мистрис Крав мистеру Карлтону в тот же вечер, как она приехала.

– Я его не забыл, – возразил с уверенностью Билитиер, – но это опять одно из тех обстоятельств, против которых можно спорить. Ничто в самом деле не доказывает, что это письмо было адресовано на имя мистера Карлтона. Показание мистрис Смит, ничего не значит; она говорит, что получила это письмо из рук леди Шесней, которая в свою очередь получила его от жены мистера Карлтона. Но разве я не могу г-да судьи, вынуть из кармана любое письмо и сказать, что я получил его от татарского хана? Я, быть может, был бы не дальше от правды, чем мистрис Смит, уверяя вас в правдивости своих слов.

В публике раздался хохот. Карлтон потянул за рукав своего защитника и, нагнувшись к нему, спросил, о каком это письме идет речь?

Карлтон в самом деле ничего не знал об этом письме.

Полисмены, которым было поручено арестовать его, не сказали ему об этом ничего. А при его приходе в суд прения начались так скоро и в таком беспорядке, что он не имел ни малейшего понятия о подробностях обвинения.

Защитник Билитиер пришел очень поздно, ибо его выбрали защитником в этом деле совершенно для него неожиданно и познакомили его с делом другие, а не сам обвиняемый.

– Как? – Сказал тихо Билитиер, удивленный вопросом Карлтона, – вы не знаете о письме? Разве вы не видали его? Ведь это-то письмо виною всему!

– Я не знал и не видал никакого письма. Откуда оно взялось?

– Из вашего сундука в погребе. Будьте осторожны, Карлтон, это письмо может иметь роковое значение, если вам не удастся объяснить, каким образом оно очутилось у вас.

– Разве у меня был обыск? – Спросил Карлтон высокомерно, которого поразила только первая половина фразы защитника.

– Совсем нет. Я думаю, что суд даже не знает, каким образом явилось это письмо сюда. Мистрис Смит взяла его на час или два у леди Дженни Шесней, которая получила его от леди Лоры. Я встретил Пеперфли…

– Но в моем сундуке не было никакого письма, – возразил Карлтон в волнении. – Я ничего не понимаю. Могу я видеть это письмо?

Суд без затруднения передал Карлтону письмо.

Невозможно описать его удивление при виде этого письма. Он был твердо уверен, что давно сжёг eго. Он поворачивал бумагу во все стороны, он читал и взвешивал каждое слово, рассматривая каждую строку, наполовину истертую временем, ничего не понимая. Судьи не спускали с него глаз и не могли заметить в нем ничего, кроме сильного удивления.

После этого минутного удивления и замешательства, Карлтон вернул к себе прежнее спокойствие.

– Я протестую! – Воскликнул он. – Я не знаю этого письма! Это не мое письмо.

– Его нашли у вас, в запертом сундуке, в погребе, – сказал председатель.

– Его не могли найти там, – с уверенностью возразил Карлтон. – Я отрицаю это самым решительным образом. Я заявляю, что никогда не имел подобного письма. Против меня существует видно какой-то заговор.

– Итак, вы этого письма не признаете, мистер Карлтон? – Спросил председатель, обращаясь еще с некоторым уважением к обвиняемому.

– Как я могу признать вещь, не принадлежащую мне.

– Во всяком случае вы уже раз видели часть этого письма. Вы помните, вероятно, письмо мистрис Крав, которое было прочтено на суде? Мы из этого заключаем, что мистрис Крав, не окончив первого письма, начала другое; оба письма совершенно тождественны.

– Разве они тождественны? – Спросил Карлтон, – я этого не помню. Это было так давно! А кому было оно адресовано?

– Разве вы не видите, что оно написано вам?

– Я вижу свою фамилию на конверте. Но отказываюсь понимать, как оно очутилось у меня и что все это значит. Наконец, в этом письме говорят обо мне в третьем лицо и оно, кажется написано мужу этой дамы, а не мне, ее доктору.

– Самым верным предположением будет то, что это письмо написано вам, как мужу, хотя это предположение еще не оправдано.

– Нет, – сказал с расстановкой Билитиер, – это в самом деле еще не доказано! Напротив! Нам не помешает разобрать это страшное обвинение во всех мельчайших его подробностях. Мы постараемся опровергнуть его от начала до конца. Мы докажем, что это обвинение основывается только на каком-то странном недоразумении. Никогда обвинение более неправдоподобное не было еще возведено на доктора. Какой мотив мог руководить Карлтоном для того, чтобы он с преднамеренной целью убил женщину, совершенно ему незнакомую? Он…

Копия удостоверения о браке, заключенном в старой церкви св. Панкратия в начале июля 1847 года между Луи Карлтоном и Клариссой Бошан!

Судьи внимательно рассматривали документ и передавали его друг другу.

Итак, это была правда! В руках у них находилось удостоверение о браке доктора с несчастной женщиной, которую он будто бы совсем не знал. А теперь не было никакого сомнения в том, что он и убил ее!

Все устремили свои взоры на Карлтона.

Что за внезапное изменение лица, обычно такого бесстрастного! Это был уже не прежний Карлтон. Он вдруг понял, что все потеряно, что бесполезно делать какой-нибудь шаг, чтобы избегнуть ожидавшей его участи или уклониться от тех ужасающих фактов, которые один за другим поражают его.

Оправившись, однако, от первого удара, этот несокрушимый человек опять овладел собою. Он встал – спокойный, холодный, решив не уступать, продолжать борьбу до конца.

Его глаза опустились, встретив взор Фредерика Грея. Карлтон вспомнил то самое обвинение, которое этот молодой человек бросил ему когда-то в лицо.

Человек, привезший копию, под присягой показал, что его зовут Джем Шестертон, что он. служит у присяжного поверенного г-на Фриара в Бедфорде-Ро.

По получении телеграммы, пришедшей накануне от мистера Дрона, он сейчас же отправился в старую церковь св. Панкратия для получения необходимых сведений и нашел в списках запись о браке, копию которой он представил суду.

– Вы можете присягнуть в том, что копия эта верная?

– Спросил председатель.

– Совершенно верная, – ответил свидетель, – она верна от слова до слова. Клерк, который списал и проверил ее, говорит, что он сам присутствовал при венчании и хорошо помнит обоих супругов. Он тогда понял, что этот брак будет храниться в тайне и интересовался молодыми. Молодая…

– Почему, скажите мне, было у него такое подозрение?

– Прервал его Билитиер.

– Я сам задал ему этот же вопрос, – сказал свидетель, – он мне ответил, что молодые приехали в церковь одни, молодая была одета буднично. Он не мог оторвать от нее глаз, – сказал он, – так она была прекрасна.

Защитник Билитиер встал. Он собирался отрицать тот факт, что Луи Карлтон, присутствующий на суде, тот же Карлтон, который венчался в церкви св. Панкратия.

Но председатель предупредил его. «Садитесь», – сказал он.

Председатель стал громко читать копию удостоверения, обратившись к Карлтону, сказал: «Обвиняемый, (в первый раз он назвал так Карлтона), что вы можете сказать в свою защиту?».

– Ничего, – ответил Карлтон. – Если против меня дают показания, о которых я не имею ни малейшего понятия, как же я могу опровергнуть их?

– Вы не намерены, я думаю, отрицать факт вашего брака, который подтверждает эта копия. Разве вы еще продолжаете отрицать, что эта несчастная женщина была вашей женой?

Последовало молчание. Возможно, что в уме Карлтона блеснул луч надежды; во всяком случае он не мог более настаивать на отрицании факта своего брака, вспомнив, что многие служащие при церкви св. Панкратия еще живы и могут узнать его.

– Если она и была моей женой, то этим еще не доказано, что я отравил ее, – сказал он, с трудом произнося каждое слово.

Страшный шум поднялся вдруг в зале. Общественное мнение угрожающим образом поднялось против Карлтона. Толпа неумолима в своем первом движении, а дело доктора было проиграно!

– Призываю к порядку! – кричал председатель. – Обвиняемый, – прибавил он, когда шум немного улегся, – если память не изменяет мне, вы под присягой показали, что вам не знакомы ни письма, ни его почерк. Что вы теперь скажете?

Что оставалось ему сказать при таких неоспоримых доказательствах его преступности? Вопреки усилиям своим, он был совершенно надломлен.

И все же даже в этот момент появление письма интересовало его более всего, до того это было для него непонятно.

– Я не понимаю, о чем вы меня спрашиваете. Я смотрю на себя, как на жертву какого-то заговора; пора разъяснить, разоблачить его.

Вот и все, что он мог произнести.

Защитник Карлтона, г-н Билитиер, усердие которого росло с увеличением опасности для его клиента, приложил отчаянные усилия, чтобы доказать противоречие в свидетельских показаниях. Это было напрасно.

С появлением копии все дело вдруг стало ясно для всех и благосклонный, почтительный тон с которым судьи сначала обращались к Карлтону, обратился в строгий, официальный; у публики – не оставалось никакого сомнения в результате дела.

Допрос продолжался так долго, что зажгли свечи. Зала суда в Венок-Сюде не освещалась еще ни газом, ни лампами, а в случае необходимости прибегали к помощи свечей.

Внесли четыре свечи: поверенный мистеру Дрона поставил одну из них на свой стол, другую взял в руки сторож, а две остальные поместили на председательский стол.

В этом полумраке зала представляла странный вид; точно в тумане выделялась масса голов, устремившая свои взоры в одну точку, лихорадочное волнение принимавших участие в дебатах, высокомерная поза адвоката и спокойное лицо Карлтона.

В этот вечер невозможно было дольше продолжать допрос и дело решили отложить до завтра.

Но всем, не исключая и защитника Карлтона было понятно, что до следующего заседания он будет отведен в городскую тюрьму как убийца Клариссы Бошан, иначе Клариссы Бошан – Карлтон.

– Дело отлагается; суд соберется на следующий день в десять часов, – громко заявил председатель.

– Я надеюсь, что суд согласится отпустить Карлтона на поруки, – смело спросил Билитиер.

– На поруки! – Вскричал председатель, как бы удивившись такой просьбе при данных обстоятельствах. – На поруки! – Повторил он, – ни за что, даже если бы об этом просил весь город!

Но трудно было предположить, чтобы весь город намеревался обратиться к суду с подобной просьбой.

– Дайте удалиться толпе; подождите здесь, пока все уйдут, – прошептал Билитиер на ухо Карлтону.

Зала, наконец, опустела. Публика, свидетели, адвокаты собрались на улице группами, чтобы потолковать о необыкновенных новостях этого дня, а обстоятельства эти были до того необычайны, что большая часть публики находилась как будто под впечатлением сна.

Один из присутствующих однако, не ожидая ни минуты, отправился к гостинице «Красный лев».

– Разве омнибус уже уехал, мистрис Фойч?

– Да, мистер Фредерик, десять минут тому назад.

– Ах! Этого-то я и боялся! Но нельзя ли мне как-нибудь получить кабриолет, карету или что-нибудь в этом роде?

– Ведь вы не поедете же сегодня вечером в Лондон, мистер Фредерик?

– Нет, я останусь здесь до конца этого несчастного дела; я скажу вам несколько слов, но прошу вас пусть они останутся между нами. Я телеграфировал моему отцу и жду его с семичасовым поездом.

– Вы ожидаете сэра Стефена! – Воскликнула она, – вам, вероятно, нужна карета. При таком счастливом стечении обстоятельств он не должен въехать в город как обыкновенный… смертный. Понятно, эти обстоятельства могут называться счастливыми только для него. Я дам вам двухместную коляску, мистер Фредерик, если бы у меня была четырех местная…

– Вы очень любезны! – Прервал ее Фредерик с улыбкой. Четырехместная карета! – Сэр Стефен ни за что не сел бы в нее.

Фредерик серьезным тоном прибавил: «Нет, мистрис Файч, мой отец, конечно рад, что тяготившее его подозрение пало, но, подумайте, сколько горя принесло это разоблачение тем, кто дорог ему! А вы знаете, какая тесная дружба связывает его с семейством Шесней».

– Правда, правда! Это ваши близкие друзья, а в скором времени вас свяжут и родственные отношения. Хорошо, вы значит возьмете двухместную карету.

Фредерик Грей, не теряя более ни минуты, поехал в Большой Венок. Он во что бы то ни стало хотел сам сообщить отцу подробности процесса.

В Большой Венок он приехал в одно время с поездом. Фредерик радостно приветствовал отца.

– Карета, пара лошадей! Ого, как щедро! – Сказал со смехом Стефен Грей.

– Мистрис Файч не могла предложить ничего другого, дорогой отец, а я очень хотел поскорее видеть тебя в Венок-Сюде! Поедем, поедем скорее.

Они сели в коляску.

– А теперь скажи мне, к чему эта поспешность? – Сказал Стефен, – зачем ты потревожил меня? Что такое случилось?

– Открылась тайна отравления. Твоя невинность доказана. Настоящий преступник найден. Он между прочим, никогда не уезжал из Венок-Сюда.

– О ком же говоришь ты, Фредерик?

– О том, кто влил в микстуру синильную кислоту.

– Кто влил ее… нарочно?

– Без сомнения, нарочно, чтобы убить мистрис Крав.

– Но когда? Я надеюсь, что никому не удалось подговорить Дика!

– Дик отнес лекарство в целости, нетронутым. Только в квартире вдовы Гульд, в комнате, соседней со спальней больной произошло это отравление лекарства.

– Человек на лестнице! – Вскричал Стефен, я знал, что это была не игра воображения. Человек со здравым смыслом, как Карлтон, не мог увлечься игрою фантазии до такой степени! Это, вероятно, был ее муж.

– Да, это был ее муж; он отравил микстуру. Но тот человек с бледным лицом, который в самом деле находился в данную минуту на лестнице, не был мужем мистрис Крав.

Отец, я знаю, что ты содрогнешься от моих слов: преступник, муж… Луи Карлтон.

Стефен, как громом пораженный, устремил пытливый взор на своего сына.

– Что это за чепуха, Фредерик? – Спросил он наконец

– Для чести человечества было бы желательно, чтобы это была чепуха! – Но скажи мне, пожалуйста, на чем основано подозрение. Мне нужны неоспоримые доказательства для того, чтобы поверить, что Карлтон способен на такое гнусное преступление.

Фредерик рассказал отцу все подробности того, что он знал.

Едва он закончил как карета въехала в Венок-Сюд.

Сэр Стефен был глубоко взволнован; все происшедшее казалось ему более похожим на роман, чем на факт действительной жизни. – Самое замечательное в этом убийстве то, что никому не приходило в голову заподозрить главного преступника, г-на Карлтона! – Я подозревал его, – сказал Фредерик.

– Ты! Неужели?

– Я его действительно подозревал, – продолжал молодой человек, понизив голос, – да, с той минуты, как увидел Карлтона перед смертным одром мистрис Крав. А он отгадал мои мысли. Помните как он в тот вечер хотел удалить меня из комнаты, а дядя ему помешал, говоря, что на меня можно полагаться?

– Прости, Господи! А почему ты его заподозрил?

– Я сам не знаю. Я тогда не мог сам отдать себе отчета. Но хорошо понимал тогда, что речь не была правдива; я видел, что он стоит к этому делу ближе, чем показывает. Его голос, его манеры, все подтверждало мое подозрение и оно стало еще более твердым в моем уме, когда он давал на суде свои показания. Я открылся во всем матери, но она не хотела верить моим предположениям.

– Ты странный человек, Фредерик!

– Так ответил мне и Карлтон в тот день, когда я ему высказал все, что у меня было на душе. Вы сказали мне, что я заслужил этот его ответ своею дерзостью; он тогда осмелился поднять на меня свою палку. И в самом деле вы тогда были правы, потому что я бросил ему прямо в лицо это ужасное обвинение.

Леди Дженни Шесней была невольной свидетельницей этой сцены. Сегодня, припоминая это обстоятельство, я удивляюсь, как он оставил меня в живых. Я в самом деле был слишком дерзок. Но, дорогой отец, в этом деле есть нечто более ужасное, чем все эти вещи, о чем я еще не говорил тебе.

– Что же именно? – Спросил Стефен.

Фредерик рассказал тогда отцу, что жертвой этого ужасного преступления была ни кто иная, как Кларисса Шесней.

– Никогда в жизни я не слыхал ничего более ужасного!

– Воскликнул Стефен Грей.

В эту минуту карета въехала на главную улицу Венок-Сюда. Ее вдруг окружила густая толпа народа, издавшая крики радости.

«Вот он! Это он»! – Кричали со всех сторон.

Мистрис Файч, будучи не в состоянии хранить тайны, распространила весть о близком приезде сэра Стефена и выразила надежду, что сограждане устроят ему достойную встречу.

Совет этот оказался лишним. Толпа собиралась на улице в ожидании кареты и, увидев ее, еще издали закричала: «Да здравствует Стефен Грей! Да здравствует Стефен Грей!»

И, не успел Стефен Грей опомниться от неожиданности, как лошади были выпряжены и многие из толпы сами впрягли себя в карету, оспаривая друг у друга честь отвезти ее до дома Джона Грея.

Фредерик, не очень недовольный этой манифестацией, отворил дверцы и хотел выскочить, но окруженный этой густой толпой он убедился, что этого ему не удастся сделать и отказался от своего намерения.

Он пробовал сделать несколько замечаний. Стефен тоже хотел заговорить. Результатом этого был только воодушевленный крик и ускоренный шаг везущих карету.

Наконец, поневоле отдавшись своей участи, сэр Стефен добродушно стал кланяться во все стороны.

Но вдруг на дороге встретилось какое-то препятствие и толпа должна была остановиться.

Навстречу шла другая толпа народа, та, которая недавно окружала здание суда в ожидании решения участи Карлтона. Теперь она шла вслед за обвиняемым, которого целый конвой солдат4 сопровождал в городскую тюрьму.

Обе толпы соединились и смешали свои возгласы: одни за здравие Стефена Грея, другие угрожали Карлтону.

Карета так близко подошла к арестанту, что никому не было возможности идти ни вперед, ни назад, – до того их сжали со всех сторон.

Полисмены ничего не могли сделать с, разъяренной толпой.

– Долой! Хватайте его! По закону Линча! Поступим с ним, как он поступил со своею женою! Ещё минута и Карлтон очутился бы в руках толпы. Но сэр Стефен пришел к нему на помощь.

Стоя в карете с открытой головой, он обратился к толпе.

– Если вы хоть одним пальцем тронете мистера Карлтона, – сказал он, – вы дикари, вы более не мои сограждане, мои дорогие соседи, и никогда моя нога не будет более в этом городе. Честные вы англичане или нет? Если мистер Карлтон обвиняется в каком-нибудь преступлении, то разве у нас нет законов, чтобы наказать его? Вы не его судьи, не его обвинители! Он вам не сделал никакого зла. Друзья мои, если вы хотели осчастливить меня вашим приемом, не возбудите во мне вместо этого чувство горя. Не заставьте меня стыдиться за вас!

– Ведь это он изгнал вас из нашего города, мистер Стефен, – заговорил какой-то смельчак, – это он своею хитрою ложью подорвал наше доверие к вам, из-за него мы отвернулись от вернейшего из наших друзей.

– Это не ваше дело, а мое, – возразил Стефен. – Разве он вас изгнал? Если я забыл прошлое, то вы точно можете забыть его. А теперь, господа, если вы хотите проводить меня до Дома моего брата, отправимся туда все, если вы хотите, чтобы мы остались хорошими друзьями. Идем, не удерживайте меня так долго на воздухе. На дворе не совсем тепло! Идем! Кто любит меня – идет со мною!

Тон Стефена шутливый и внушительный в одно время, но вместе с тем и отеческий сделал необходимое. Карета двинулась в путь, а толпа сопровождала ее своими воодушевленными возгласами.

«Спасибо, сэр Стефен!» – Воскликнул Карлтон диким голосом; он теперь беспрепятственно мог следовать дальше в сопровождении полисменов.

Через несколько шагов карета опять должна была остановиться; толпа музыкантов (каким образом могли они так скоро собраться?) приближалась, чтобы праздновать приезд сэра Стефена в свой родной город.

– Музыканты! – Вскричал он с досадой, спрятавшись в углу кареты – для меня! За кого же они меня в самом деле принимают! Они сегодня, кажется, с ума сошли!

Фредерик был вне себя. Он выскочил из кареты, подвергаясь опасности сломать себе ногу, и со смехом спасся бегством, предоставляя Стефену самому справиться с окружавшей его толпою.

Под шум и смех сэр Стефен добрался, наконец, до самого своего брата… тот самый Стефен Грей, который несколько лет только тому назад был почти изгнан из этого города.

А Карлтон, первая и без сомнения главная причина этого, под надежным конвоем был препровожден в тюрьму.

С давних времен в Венок-Сюде существовала временная тюрьма, в которой содержались арестанты во время разбирательства их дел, до тех пор, пока они не переводились в назначаемые им судом места заключения.

Строение это походило на громадный овин, разделенный – перегородками. Оно находилось в одной из отдаленных частей города, недалеко от дома, в котором жил Карлтон.

Туда-то и отвели арестанта, которому это место было давно знакомо. Его часто приглашали туда к больным в случае надобности, из-за близости его квартиры, хотя все-таки предпочитали мистера Грея, который жил гораздо дальше от этой тюрьмы.

Какая разница между тем временем и настоящей минутой!

Полиция, хотя продолжала еще относиться к Карлтону с некоторой почтительностью, не забывала однако своей ответственности: Карлтона препроводили в одну из келий. Войдя туда, доктор нахмурил брови, но не произнес ни слова; его поместили в отделение важных уголовных преступников.

Келью эту называли «укрепленной», потому что отсутствие окон делало невозможной всякую попытку к бегству.

Прежде всего его сочли нужным обыскать. Перед ним долго извинялись, но это было обязательное условие тюрьмы.

Он не сопротивлялся; он принял эту необходимость с улыбкой на губах.

Едва окончена была эта унизительная формальность, как пришел Билитиер и получил разрешение, – остаться наедине с Карлтоном.

– А теперь, – были первые слова Карлтона, – растолкуйте мне, прошу вас, то, что представляет для меня самое темное, непонятное явление сегодняшнего дня: не можете ли вы сказать Билитиер, откуда это письмо?

– Я уже сказал вам это на суде, его нашли в вашем ящике.

– Это невозможно; его там никогда не было.

– Послушайте, Карлтон, вам нет никакой надобности скрывать от меня истину: я не в состоянии буду вывести вас из этого лабиринта, если вы оставите меня в темноте.

– Это я нахожусь в темноте! – Возразил Карлтон. – Я говорю правду, утверждая, что это' письмо никогда не находилось в моем сундуке, и что появление его для меня совершенно непонятно.

– Оно, однако, находилось у вас в сундуке. Быть может вы о нем не знали, – это другое дело, но оно, без сомнения, было там. Его нашла там ваша жена, леди Лора.

– Лора!

– Итак, Карлтон, вы лучше меня должны знать, чем объяснить все подробности данного дела.

– Делайте все так, как будто я их совсем не знаю.

– Хорошо. Итак леди Лора последнее время, говорят, подозревала вас в какой-то измене. Она вздумала узнать, что хранится в вашем сундуке. И однажды вечером, – мне кажется, это было третьего дня, – она сошла в подвал, открыла сундук и вынула оттуда письмо. Она сейчас же узнала почерк своей сестры Клариссы. Совершенно не понимая значения этого письма, думая, что оно находилось в конверте, адресованном на ваше имя, только по какой-нибудь ошибке, она показала его леди Дженни Шесней. Леди Дженни Шесней в свою очередь показала его мистрис Смит и она представила это письмо суду и причинила таким образом все зло.

Карлтон широко раскрыл глаза; он стал рыться в своей памяти. В первый раз он подумал о возможности ошибки с его стороны. Он, наконец, понял, что он сжег письмо отца и оставил у себя письмо Клариссы.

Страшная тоска и горе сдавили его. Итак это жена выдала его! Его жена, которую он так любил!

«И леди Лора разгласила об этом письме!» – Воскликнул он наконец; в голосе его слышалась глубокая грусть.

– Без намерения погубить вас, – заметил Билитиер. – Она ничего не подозревала. Она показала письмо своей сестре только потому, что узнала в нем почерк Клариссы.

– Я этого никогда не знал! – Говорил он как бы во сне, – я никогда не знал этого.

Хотел ли он сказать этим, что он не знал, что Кларисса сестра Лоры или, что письмо находилось в сундуке?

Билитиер продолжал:- Каким образом было найдено это письмо, узнали только из упреков, которые делала себе леди Лора, узнав, что это было причиной вашего ареста. Через несколько минут после вашего ухода у вас, – не знаю, по какой случайности, – была Пеперфли, леди Дженни пришла тоже туда. Они обе были свидетельницами отчаяния леди Лоры. Она на руках леди Дженни, рыдая, призналась, что открыла замок вашего сундука посредством отмычки. Толстая Пеперфли, вероятно, слышала все через дверь и, встретив меня передала все это. Она уже передала это мистрис Смит, мистеру Джону и всем, кого только она знает во всем Венок-Сюде. Таким образом об этом узнали и судьи. Здесь, видно, какая-то игра судьбы!

До следующего утра ничего нельзя было сделать и Билитиер простился со своим клиентом.

Несколько друзей – скорее любопытных – пробовали просить, чтобы их допустили к Карлтону, но тюремные власти отказали в этой просьбе, говоря, что не могут допустить к Карлтону никого, кроме его защитника.

Он отказался от ужина и попросил только позволения написать.

Ему принесли маленький столик и лампу, – милость, которая наверное не была бы оказана другому, обыкновенному обвиняемому. Но полиция не могла привыкнуть к тому, чтобы обращаться, как с преступником, с человеком, который еще несколько часов тому назад занимал такое высокое общественное положение в Венок-Сюде и который, между прочим, не был еще осужден.

Был там один молодой человек, который еще очень недавно служил в Венок-Сюдской полиции. Его звали Болер. Карлтон недавно лечил его. Из благодарности молодой Болер чувствовал себя обязанным.

Было уже довольно поздно. Болер перед уходом зашел к Карлтону, чтобы осведомиться не нужно ли ему чего-нибудь, он увидел на столе письмо, адресованное на имя леди Лоры Карлтон. – Желаете ли вы, сударь, чтобы это письмо было передано по адресу сегодня же вечером? – Спросил он.

– Нет, – сказал Карлтон, – достаточно, если его передадут завтра утром. Только позаботьтесь об этом, Болер.

Он оставил его одного и, пожелав ему спокойной ночи, запер дверь на замок.

Утром Болер первый вошел в келью к Карлтону.

Он посмотрел на кровать. Казалось, арестант спал глубоким сном.

– Нет надобности будить его, – сказал он, он может спать еще целый час. Быть может ему не скоро удастся заснуть так крепко.

Он тихо ушел, но, вспомнив письмо, возвратился назад и взял его со стола.

Он отнес письмо тюремному смотрителю, прося позволения отнести это письмо.

Смотритель повертел письмо в руках и проворчал: «Малейшая вещь может иметь большое значение у такого преступника, как Карлтон. Письмо запечатано».

Быть может одно мгновение он хотел открыть письмо и прочитать его, но потом решил отправить письмо, как оно было, и отдал его Болеру, сказав, что он может отнести его.

– Могу ли я принести ответ?

– Да, если таковой будет. Вы можете спросить.

Болер отправился в путь со всею важностью носителя такого письма.

Был холодный день, небо было облачное и грустное, на улицах однако было сильное движение. Все веноксюдцы решили в этот день непременно попасть на заседание суда и каждый поэтому спешил явиться по возможности раньше.

Болер, подойдя к дому Карлтона, два раза постучался в дверь и позвонился по обычаю лондонских почтальонов.

Леди Лоры не было дома. Леди Дженни взяла ее к себе в Седер-Лодж.

Так сказал Болеру Джонатан, слуга Карлтона, который был очень взволнован.

– Хорошо, – сказал Болер, – мне нужно передать одно важное письмо, я пойду в Седер-Лодж.

– Извините, сударь!.. – сказал Джонатан, – не будете ли вы столь добры, чтобы сказать мне, как, по вашему мнению, может кончиться дело моего господина? Худо, не правда ли?

– Быть может да, быть может нет, мой друг, – ответил Болер снисходительно. – Против него существуют сильные обвинения, но быть может он еще сумеет оправдать себя.

С видом авторитета дав такой ответ, который, между прочим, ни к чему его не обязывал, Болер направился в Седер-Лодж.

Ему отворила Юдио и повела его к леди Лоре.

Дженни собиралась выпить чашку кофе; она всю ночь оставалась около своей сестры, нервы которой находились в страшном напряжении. Лора то жалела своего мужа и упрекала себя в том, что она причина его гибели, то обвиняла его в коварстве и измене. К счастью, эти припадки, дойдя в ней до пароксизма, скоро и улеглись, не оставив за собою глубоких следов.

Болер, проникнутый почтением к леди Дженни, стоял перед нею с непокрытой головой.

– Г-н Карлтон желал, – сказал он, – миледи, чтобы это письмо было передано леди Лоре сегодня утром.

Дженни взяла письмо, прочла адрес и взволнованным голосом произнесла: «Спасибо! Как поживает сегодня утром мистер Карлтон?

– Вчера вечером он был, кажется, здоров, сегодня он еще не просыпался.

– Не просыпался! – Невольно вскричала Дженни.

Ей очевидно трудно было представить себе, чтобы Карлтон мог спать так спокойно, в то время, когда над ним тяготеет такое тяжкое обвинение.

– По крайней мере он не просыпался еще, когда я уходил из тюрьмы, – продолжал Болер. – Наши арестанты долго спят, хотя многие из них засыпают только тогда, когда наступает время вставать.

Дженни не могла удержаться, чтобы не задать Болеру еще один вопрос. Несмотря на свое отвращение к Карлтону, пустившее такие глубокие корни, несмотря на ужасную действительность, она в глубине души чувствовала к этому человеку то чувство жалости, в котором женское сердце не отказывает самому отчаянному преступнику.

– Что, он очень тронут? – Спросила она, – отдает ли он себе отчет в своем положении, которое кажется безнадежным?

– Мы не заметили в нем ничего особенного, миледи, – ответил Болер, – вчера, когда его привели к нам, он держался по обыкновению – очень свободно, непринужденно. Не надо забывать, что до сих пор нет еще неоспоримых доказательств, что он виновен.

– Хорошо, – сказала Дженни, – подождите, пожалуйста, ответа, если таковой будет.

И она в волнении пошла с письмом к своей сестре.

Несколько минут она колебалась, боясь отдать это письмо Лоре, чтобы еще больше не растревожить ее нервы, но потом решила, что не имеет права стать между сестрою и обвиняемым, что одна только судебная власть может при таких обстоятельствах перехватить переписку между мужем и женой.

Лора, которая, вероятно, слышала, как полисмен входил в дом, в волнении и ожидании приподнялась на своей кровати.

Дженни хотела приготовить ее к письму, чтобы не слишком взволновать, но Лора не терпела предисловий; она вырвала бумагу из рук Дженни.

Она открыла письмо и читала:

«Прости мне, Лора, бесчестие и несчастье, которые я навлек на тебя. В эту грустную минуту я думаю более о тебе, чем о себе. Все преступное, которое я совершил в этом печальном деле, Лора, все это я совершил, увы! Из любви к тебе.

Ввиду удостоверения, представленного сегодня на суде, мне кажется бесполезным отрицать мой брак с Клариссой Бошан. Но имей в виду, Лора, если я исповедуюсь, то только пред тобой одной; никому другому я не признаюсь ни в чем. Пусть они сами откроют истину, если смогут.

Я никогда не знал Клариссу иначе, как Клариссу Бошан; я никогда не знал, что она занимает в обществе положение выше учительницы. Она никогда не говорила со мною о своих родных и знакомых и я из этого заключил, что она одинокая сирота.

Я находил мисс Бошан красивой, очень красивой и в безумии тайно обвенчался с ней. Только узнав тебя, я убедился, что ошибся, приняв за любовь то, что было только почитанием.

С какой страстью любил я тебя! Ты это знаешь. О, нет! Ты этого не забыла!

Ты и она, вы были в одном городе! Страх за возможность быть открытым, боязнь, чтобы не узнала о моем браке и отчаянная мысль, что могу потерять тебя, все это свело меня с ума…

Лора, слушай меня! Такова неумолимая правда. С той минуты, возвращаясь к прошедшему, я и теперь думаю, что горе меня тогда с ума свело и я не был ответственен за свои действия.

И это все. Когда я опомнился после той ночи, мне все казалось, что это был страшный, необыкновенней сон.

Мне оставалось только одно: если возможно, сохранить все происшедшее в тайне, принять всевозможные меры предосторожности и возвести непроницаемую стену между собою и всем человечеством.

И ты, Лора, наконец, обезоружила меня и разрушила эту стену. О! Почему ты не питала полного и неограниченного доверия ко мне? Если тучи и затемняли нашу семейную жизнь, то, уверяю тебя честью, что эти тучи теперь рассеялись и что твои последние подозрения не имели никакого основания.

Если бы ты пришла ко мне и сказала: «Я хочу знать, что хранится в твоем сундуке, я бы без всякой задней мысли отдал тебе ключ, потому что в нем не было ничего такого, что бы я хотел скрыть от тебя или от кого бы то ни было другого, так, по крайней мере, мне казалось. Это письмо, которое ты, кажется, нашла там, я считал давно уничтоженным.

Но, найдя его там, почему ты не обратилась с ним ко мне? Почему ты пошла за объяснением к леди Дженни, а не ко мне? Муж должен был быть тебе ближе сестры.

Признал ли бы я правду? Это невозможно, но я бы нашел для тебя удовлетворительный ответ и узнал бы таким образом тот непостижимый факт, что Кларисса Бошан и Кларисса Шесней – одно и то же. Теперь я вспоминаю, что в лице Люси и даже в твоем лице есть что-то такое, что мне часто напоминало ее!

Но, моя дорогая, припоминая это письмо, я не хочу делать тебе упреков; напротив, я посылаю тебе полное и искреннее прощение. Твоя измена, я уверен в том, была невольной. Я также уверен, что ты глубоко жалеешь о ней; я прощаю тебя, Лора, всею силою моей души, которая любит тебя.

Я бы не мог заснуть, не объяснившись с тобой.

Пусть твои мысли и воспоминания обо мне не будут слишком строги, Лора!

Твой несчастный муж.

Л. К.»

Мы уже сказали, что в это утро все были заняты тем, чтобы каким-нибудь способом получить место в зале суда, чтобы присутствовать при разбирательстве дела, которое должно было окончиться в этот день. Накануне вечером по городу ходили неопределенные слухи о свидетелях, которые будут выслушаны в этот день; говорили о появлении на суде леди Лоры Карлтон; говорили, что с нее снимут вопрос о том, каким образом нашла она это письмо. Хотя этому слуху не очень доверяли, он, однако, произвел сильное волнение, так что с рассветом все уже были на ногах, завтракая при лампе. Это, как мы уже говорили, было зимой и дни были очень коротки.

Стефен Грей, единственный из обитателей Венок-Сюда, жалевший Карлтона, всю ночь не переставал думать об этом несчастном человеке, заключенном в своей кельи. Мало найдется людей, у которых бы сердце было лучше и благороднее, чем у Стефена Грея.

Он не хотел участвовать в разоблачении этого темного дела, имевшего свою историю в прошлом; ему хотелось по мере возможности смягчить страдания преступника, каково бы ни было его преступление.

Наскоро позавтракав, он первым делом счел нужным отправиться со своим братом в тюрьму.

Они пришли как раз в ту минуту, когда Болер относил письмо к леди Лоре.

В одно время с ними пришел и защитник Карлтона. Дежурный полисмен, увидев их, позвал одного из служащих, приказав ему разбудить Карлтона.

– Разбудите его сейчас, а потом приходите за его Завтраком, – сказал полисмен. – Скажите ему, что пришел мистер Билитиер. Здравствуйте, сэр Стефен.

– Здравствуйте, Джон, – сказал Стефен, своим сердечным, приветливым тоном (полисмен с давних пор жил в Венок-Сюде и Стефен хорошо знал его), – как поживаете? Какое холодное утро! А что с этим несчастным Карлтоном?

– Он здоров, сударь; я сейчас послал человека, чтобы разбудить его.

– Как! Он еще не проснулся? – воскликнул удивленный Стефен.

– Нет еще; по крайней мере он спал еще четверть часа тому назад, когда ушел Болер.

– Здравствуйте, мистер Билитиер, – сказал полисмен, заметив вошедшего адвоката, – мистер Карлтон вчера вечером написал письмо своей жене и Болер пошел, чтобы отнести его.

– Зачем вы отослали его? – Строго прервал его адвокат, – надо было подождать моего прихода. Разве я не говорил вам, что первой моей заботой будет явиться сюда?

– Что худого в том, что я отослал его? – спросил Джон, пораженный этим грубым обращением. – Я не знаю, насколько позволительно в тюрьме пропускать письма, не вскрыв их предварительно, но я думаю, что в данном случае на это можно смотреть сквозь пальцы.

– Зло может быть значительнее, чем вы думаете, – возразил адвокат. – Карлтон хочет поступить по-своему и упорно ведет дело, как ему нравится. Кто знает, какие опасные признания делает он в этом письме? Мне необходимо узнать истину, чтобы вывести его из этого несчастья.

– А вы разве думаете, что он освободится? – Спросил Стефен.

– Г-м! Я не ручаюсь в этом после всех глупостей, которые были сделаны. Но из этого не следует, что я не приложу все усилия. Если он улизнет!..

Билитиера прервало появление в дверях человека, которого послали разбудить Карлтона.

Он вошел как-то очень странно: открыл двери и, не выпуская их из рук, остановился на пороге. Он чем-то был, видимо, поражен; глаза его неподвижно смотрели в одну точку. Он был не в состоянии дышать или произнести хоть одно слово.

У Джонса сейчас же явилась мысль о каком-нибудь несчастии.

– Что случилось? – Спросил он.

И не ожидая ответа, бросился бежать к келии, в которой находился Карлтон.

Через две минуты он вернулся бледный, как полотно.

– Улизнул, – сказал он, качая головой, – он теперь вне власти полиции и судей.

Билитиер, уступая первому впечатлению, тоже побежал, чтобы насладиться видом пустой комнаты.

Два или три полисмена при слове «улизнул» бросились на улицу, чтобы разгласить эту новость. Стефен последовал за Джонсом и защитником в комнату Карлтона.

Да, арестант улизнул. Он улизнул не в обычном смысле этого слова, как понимали его полисмены и толпа народа у входа в тюрьму.

Карлтон освободился от всех посредством смерти.

На простой кровати в этой келии лежали безжизненные останки того, что было Луи Карлтоном, действительно интеллигентного, преступного Луи Карлтона.

Весть эта произвела волнение, которое было сильнее того, которое бы произвел его действительный побег. Сначала, конечно, думали, что он принял яд, который он, вероятно, имел при себе; толпа, которая уже пустилась в погоню за беглецом, переменила направление и побежала за Джоном Греем, забывая, что известный лондонский доктор сэр Стефен находится в эту минуту в тюрьме.

Но самый искусный доктор не мог ничего сделать для Карлтона: он был мертв уже несколько часов. Он, вероятно, был уже мертв, когда Болер утром был у него и полагал, что он еще спит. Болер ни за что не мог простить себе, что он тогда не убедился, спит ли он, и первый не довел до сведения начальства о таком важном факте; приобретя себе таким образом некоторого рода известность.

Но более всех отчаивался конечно Джонс, главный надзиратель.

– Подумать только, я был настолько глуп, что дал обмануть себя! «Вам незачем быть таким строгим, Джонс, – сказал он мне с улыбкой, когда я обыскивал его, вы не найдете на мне ничего такого, что вы ищите». О, как я был глуп!

– Разве вы не обыскали его? – Спросил Билитиер.

– О, да, я его обыскивал. Но быть может я был не достаточно внимателен. В этом виноват его спокойный тон, которым он говорил со мною. Во всяком случае я не думаю, что в его карманах находился яд; я их тщательно выворачивал.

Пока он говорил, Стефен осматривал труп.

– В самом деле, – сказал он, – я не нахожу никакого следа яда. Или яд был принят в таком незначительном количестве и подействовал так быстро, что он не оставил никакого следа. Но возможно, что он умер естественной смертью.

– Ах! Если бы вы могли констатировать этот факт! – Вскричал смотритель.

– Здесь нельзя сказать ничего достоверною, – продолжал Стефен. Я только могу сказать, что я не вижу никакого следа яда.

Он мог умереть от разрыва сердца или аневризмы. А только я уверен в том, что он умер во время сна. Посмотрите, какой спокойный вид!

В самом деле нельзя было представить себе ничего спокойнее лица Карлтона, заснувшего уже последним сном. На этом лице нельзя было найти ни малейшего следа страдания или агонии. На этом челе, по которому при жизни проходили бури и страсти, теперь лежало выражение полного спокойствия и мира!

– Я думаю, что он умер от болезни сердца, – сказал сэр Стефен. – Я припоминаю, что несколько лет тому назад, перед моим отъездом из Венок-Сюда, я встретился с Карлтоном, нас призвали, чтобы констатировать смерть. Тогда-то он в разговоре со мною между прочим заметил мне, что у него, кажется, развивается болезнь сердца. Как странно, что я вспомнил об этом как раз в настоящую минуту! Я об этом совершенно забыл. А как странно, что именно я должен констатировать его смерть.

– Бедный человек! – Вскричал Билитиер, глядя на труп, – есть что-то ужасное во внезапной смерти, сэр Стефен, отчего бы эта смерть ни последовала.

Все они вышли из келии, а сэр Стефен пошел в Седер-Лодж, чтобы передать эту новость; он полагал, что встретит там Лору.

Первый человек, которого он встретил там, была Люси. Не успев еще поправиться окончательно после недавней болезни, она была сильно расстроена этой ужасной историей; с той ночи, когда она в первый раз услыхала рассказ Юдио, ее расстройство стало внушать опасение всем окружающим, следившим за ее здоровьем. Она с рыданием бросилась в объятия Стефена.

– Успокойтесь, дитя мое, упокойтесь, – сказал сэр Стефен. – Над вами разразилось большое несчастье. Но придет и более счастливое время, Люси.

– Но, подумайте только, какое впечатление все это произведет на Лору и на самого Карлтона. Лора сегодня утром получила от него письмо. Он говорит, что он был умственно расстроен, когда совершалось все это. Очень может быть, что это было так и мы не можем не жалеть его.

Кому другому кроме Лоры могло придти в голову передать кому бы то ни было содержание этого письма? В этом поступке отразился весь ее характер, это моментальное увлечение, откровенность, нерассудительность ее отца, старого моряка.

Прочитав письмо, она облегчила свое сердце потоком горячих слез: успокоившись, она подняла голову с мокрой подушки и громко передала содержание его всем окружающим.

Дженни вышла навстречу Стефену Грею.

– Я знала, что вы находитесь в Венок-Сюде, – сказала она в смущении, пожимая ему руку, – какой страшный удар для всех нас! – Прибавила она тихо. – Лора не переживет конца этого дела.

Он понял, что она хотела сказать и, приблизившись к ней, сказал:

– Другого несчастия не случится, леди Дженни, я пришел за тем, чтобы сообщить вам это.

Дженни молчала некоторое время, думая что сэр Стефен не понял ее.

– Нам говорили, что заседание возобновится сегодня, сэр Стефен, а мы слишком хорошо понимаем, каков может быть конец этого дела. Ничто не может спасти его.

– Одна единственная вещь в состоянии это сделать, дорогая леди Дженни. Нет… нет…, я говорю не о бегстве, хотя там сначала все подумали об этом (и он движением головы указал на тюрьму). В настоящее время невозможен, но существует другой способ освобождения, против которого бессильны все человеческие законы.

Дженни еле дышала; она хранила глубокое молчание, понимая только наполовину то, что говорил сэр Стефен.

– Я не умею подготавливать людей к принятию печальных известий сказал, наконец, сэр Стефен, – мой брат Джон и Фредерик, преуспевают в этом гораздо лучше моего. Но оставим в стороне грустную сторону смерти вообще – в данном случае она может быть только приятной вам и леди Лоре, как мне ни грустно говорить с вами о ней; мистер Карлтон умер, леди Дженни.

– Умер! – Повторила она, побледнев.

– Нет, нет, это не то, что вы думаете; я, по крайней мере, не верю этому. Я не нашел никаких следов насильственной смерти, я из этого заключаю, что он умер от разрыва сердца. Вы знаете, что сильное умственное волнение производит иногда такое действие, в особенности, если работа сердца и раньше было не вполне нормальна.

– Да, – ответила она машинально, не расслышав даже, что он говорил, до того она была расстроена.

Если бы Карлтон был ее мужем, леди Дженни всю остальную жизнь свою провела бы в молитве за него.

– Не знаете ли вы, был ли он предрасположен к этому в последние годы своей жизни?

– К чему? – Спросила она, стараясь успокоиться.

– К пороку сердца.

– Я об этом никогда не слыхала. Если бы это было так, Лора бы знала об этом.

Бедная Лора! Как сообщить ей подобное известие? Бедная Лора! Волнуемая постоянно противоположными чувствами, она то разражалась целыми потоками брани против Карлтона, то жалела его, плакала над ним, посылая ему слова любви и упрекая себя в том, что она составляет причину его несчастия и падения. Дженни никому не хотела поручать передачу этого известия Лоре. Она застала ее еще в кровати; она спрятала голову в подушку и горько плакала, судорожно сжав в руке прощальное письмо, – его можно назвать так – своего несчастного мужа.

Дженни молча села около нее, ожидая, чтобы она успокоилась и, чтобы рассказать ей все, что случилось. Сэр Стефен не должен был уходить, пока Лора не узнает печальную новость.

Странная вещь! Из официального осмотра трупа Карлтона нельзя было выяснить причины его смерти. Если он был отравлен, то яд был слишком тонок, чтобы возможно было увидеть его следы, а если смерть была естественна, то ничто в организме не указывало на ее причину.

В Венок-Сюде поняли, что нечего ждать больших подробностей о деле мистрис Крав, как ее продолжали называть. Эти милые люди с таким нетерпением ждали завтрашнего дня, когда опять должно было начаться разбирательство дела и, наконец, должен был последовать приговор; когда она узнали, что Карлтон так неожиданно обманул все их расчеты, негодование их не знало пределов. Было так много подробностей, которые требовали объяснения.

Впрочем не только для венок-сюдских обитателей, но и в глазах многих, заинтересованных в этом деле, многое было еще покрыто тайной. Так, Дженни Шесней не могла понять, почему Кларисса скрыла от Карлтона свою фамилию. Она понимала, почему она хранила в тайне свое замужество от своих родных, сословные предрассудки которых она знала; что Карлтон, не имея еще определенного положения в обществе, сожалел о своем увлечении, закончившемся браком. Но она никак не могла понять, почему Кларисса умолчала перед ним о своей настоящей фамилии.

Невозможно предположить, чтобы она знала, что брак из-за этого делался незаконным. Что же могло побудить ее? Единственное заключение, хотя не совсем вероятное, было следующее: Кларисса считала более удобным оставить своего мужа в полном неведении насчет своей фамилии до того дня, когда Карлтон утвердится в своем общественном положении как доктор, и она тогда скажет ему: я не мисс Бошан, а мисс Шесней, племянница графа Окбурна; ничто не мешает теперь открыто говорить о нашем браке. В этом предположении не было ничего невероятного, потому что Кларисса всегда была идеальна. Впрочем, возможно было и то, что она решила никогда не открывать ему своего имени, выполняя клятву, данную в минуту огорчения.

Что касается Карлтона, то им в данном случае, как мы видели вначале руководила боязнь перед отцом, от которого он зависел. Редко случается, чтобы люди, по крайней мере люди с образованием Карлтона, делались преступниками вдруг. Когда Луи Карлтон начал думать о своей женитьбе на мисс Бошан, он хотел узнать мнение своего отца, сказав ему, что хотя девушка, которую он любит и прекрасна во всех отношениях, но она только учительница. Если бы старый Карлтон благосклонно отнесся к признанию своего сына, все последовавшее не случилось бы, потому что они бы обвенчались открыто. К несчастью, случилось не так. Быть может его слух неприятно поразило слово учительница, во всяком случае, он отнесся к своему сыну слишком строго: он спокойно объявил ему, что он лишит его наследства, если он нарушит его приказание. Карлтон слишком хорошо знал своего отца, чтобы верить его словам. Раз брак был заключен, они оба должны были хранить его в тайне. Как далеки были они от мысли о тех последствиях, к которым приведет их эта тайна.

Похороны ребенка из Таппер-коттеджа были для Венок-Сюда маленьким вознаграждением за причиненную досаду. Все хотели присутствовать на них; каждый, кто принимал малейшее участие в этом грустном деле, старался идти за гробом. В первом ряду, конечно, были матушка Пеперфли и вдова Гульд. Был светлый холодный день. Мистрис Смит шла за гробом. Выполнив свою задачу до конца и никому не уступив своего места. Дженни выразила желание похоронить ребенка на свой счет, но мистрис Смит дала решительный отказ: ребенок принадлежал ей при жизни и она считает себя вправе купить ему гроб.

Похоронная процессия выйдя с Блистерской улицы, спустилась к Монтикюлю и прошла мимо дома Карлтона. В этом доме находился теперь труп Карлтона, который ждал погребения. Да, эта встреча случилась: дитя мертвое встретилось с безжизненным телом своего отца.

Его отвезли на кладбище св. Марка и в этом спокойном уголке, где столько лет покоилась его несчастная мать, похоронили и бедного ребенка под его настоящим именем Луи Жоржа Карлтона.

Сэр Стефен со своим сыном на следующий день возвратились в Лондон и сообщили леди Грей все грустные новости последних дней.

– Что вы скажете о моих детских предчувствиях, мамаша? – Спросил Фредерик. – Ошибся я в Карлтоне?

– Гм! – Сказала она, это было нечто в роде ясновидения. Ах, Фредерик, как мог Карлтон жить, помня что он сделал?

– Бедный человек! – воскликнул Фредерик в приливе чувства, – будь уверена, дорогая мать, он не один раз переносил наказание за совершенное преступление. Страх за то, что преступление его будет открыто, вероятно, не оставлял его ни на минуту. Он ведь имел совесть. Что же это за существование, если сердце постоянно точит воспоминание: «Я убийца!».

Наступила осень следующего года. Время прошло без особенно важных явлений в жизни наших героев и после всех волнений и неприятностей наступили спокойствие и мир.

Леди Окбурн, узнав о смерти Карлтона, в середине зимы вернулась в Венок-Сюд и взяла Люси в Лондон.

Было решено прежде, что свадьба будет весною, а потом ее с общего согласия отложили на осень.

Лора все еще жила с Дженни. Однако леди Окбурн пригласила ее к себе, прося видеть в ее доме свой собственный.

Но к общему удивлению она отклонила это любезное предложение, предпочитая, как она говорила, жить с Дженни. В продолжение нескольких недель Лора сильно горевала, хотя, как и всегда, это горе прерывалось периодами гнева и злопамятства против Карлтона. Но она успокоилась. Мало-помалу возвращаясь к прежним особенностям своего характера, она занята была только тем, чтобы купить какую-нибудь красивую новинку к своему траурному туалету; Юдио не знала ни одной минуты покоя.

В одно прекрасное сентябрьское утро обе сестры, сидя друг против друга, говорили о предстоящей свадьбе Люси. Лора говорила сердитым тоном. Маленькая ножка ее нетерпеливо топала по ковру, пока она одевала на голову свой вдовий чепчик, который представлял собой последнее слово вкуса модисток всех стран света. Но эта именно часть туалета больше всего возмущала Лору: весь ужас траурного туалета она видела именно в этом чепчике! и он-то в эту минуту и составлял причину ее худого расположения духа; Лора ненавидела его всею душою, не потому что он неприятно напоминал ее прошедшее, а просто потому, что он не шел к лицу. Она чуть ли не считала своим злейшим врагом Дженни, потому что та советовала ей не снимать этого чепца в продолжение всего траура.

Вот о чем они спорили: Лора объявила, что она не будет на свадьбе Люси, если ее заставят носить этот ненавистный чепец, между тем, как Дженни говорила, что неприлично снимать его.

– Тогда я не буду на свадьбе, – сказала Лора, надувшись. – Я предпочитаю лучше остаться дома, чем представлять собой пугало. Разве тебе было бы приятно выглядеть старухой, если бы ты была так же молода, как я?

Почему же ты сама не носишь таких чепцов, если они тебе так нравятся?

– Я ведь не вдова, – сказала Дженни.

– Очень жалко! Ты бы тогда испытала это удовольствие.

– Через три месяца, Лора, – заговорила Дженни спокойно, – твой траур кончится, но я уверена, что ты и тогда не скинешь его.

– Какое значение, впрочем, может иметь такая вещь? – Сказала Лора, – разве я из-за нее более сожалею о своем… о своем муже? Я ведь могу оплакивать его с чепцом или без него. Он только портит волосы. Весь свет знает, что очень нездорово покрывать таким образом голову.

– Но твоя голова ведь совсем не покрыта, – отважилась заметить Дженни, бросив мимолетный взгляд на крошечный чепчик, нежный как паутина, который был приколот к шиньону Лору на задней части головы.

– Нет, а тебе это очень жалко, не правда ли? Почему ты придаешь такое важное значение этой ужасной вещи? Мне, право, кажется, что ты мне завидуешь. Разве я виновата, что ты не красива?

Когда Лора приходила в такое расположение духа, оставалось дать ей высказаться и не возражать; так сделала и Дженни с присущим ей спокойствием. Она, впрочем, знала, что этот избыток слов происходит скорее из желания спорить, чем от чего-нибудь другого. Она знала, что Лора слишком рабски зависит от общественного мнения, чтобы снять траур раньше времени.

Лора, однако, заупрямилась и не хотела присутствовать в Лондоне на свадьбе Люси. Быть может это был только предлог, а она вообще не хотела быть на этой свадьбе. Таково было мнение Юдио. Лора должна прожить будущий год у леди Окбурн; она хотела оставить свой траурный костюм в Венок-Сюде, а Юдио была убеждена, что она не едет в Лондон, только потому, что не желает показаться в этом ненавистном для нее костюме.

Накануне свадьбы Дженни уехала одна, по обыкновению взяв с собою Юдио. Это обстоятельство опять вызвало неудовольствие Лоры. В минуту вспыльчивости она отпустила мисс Стефинг, уверяя, что ее присутствие слишком часто напоминает ей прошлое; с тех пор ее заменяла Юдио. Остальная прислуга Карлтона была отпущена во время продажи имущества, так что леди Лора была в большом затруднении, очутившись теперь без горничной. Мы должны заметить, что сумма, оставленная по завещанию Клариссе, была разделена между Лорой и Люси. Дженни отказалась от своей части.

День свадьбы был безоблачный. Небо было чисто; все гости были старые, искренние друзья; новобрачные были молоды, красивы, богаты и так влюблены! Так влюблены!

Муж и жена навсегда! Стоя на коленях перед алтарем, они честно, по велению сердца, отдались друг другу, закрепив это обещание торжественной клятвой. Но только возвращаясь из церкви, когда Фредерик чувствовал, какой трепещущей от счастья, прекрасной, любящей сидела около него Люси, он понял, как бесконечно счастлив он с такой подругой жизни.

Свадьбу отпраздновали очень скромно в кругу семьи лучших друзей.

Дженни, не видевшая Стефена Грея с прошлого сентября, нашла, что у него болезненный вид. Он показался ей очень постаревшим и, глядя на него, она невольно думала, что молодой доктор, сидевший около Люси, может стать сэром Фредериком раньше, чем он это предполагает. Но Стефен Грей объяснил ей, что его кажущаяся болезненность только следствие усиленной работы, но, что он по-прежнему совершенно бодр. Теперь, – прибавил он, – когда Фредерик вступил в ряды почтенных женатых людей, он возьмет на себя большую часть моей работы и я опять стану прежним молодым человеком. Знаете ли одну вещь? – Сказал он на ухо Дженни голосом, который вдруг сделался серьезным, – я счастлив, что леди Лоры нет здесь. Ее присутствие сегодня слишком напоминало бы мне этого несчастного Карлтона.

Одну из важных ролей за столом играл, конечно, молодой граф Окбурн. Он важно сел около Люси и объявил, что останется на этом месте на время всего обеда. Здесь, имея за спиною Помпея (который был более рабом этого молодого джентльмена, чем старого графа Окбурна) и, положив свою руку в руку Люси, Франк чувствовал себя очень хорошо.

– Как меня радует здоровье Франка! – Сказала Дженни сэру Стефену, сидевшему рядом с нею. – Он, кажется, совсем поправился.

– Поправился! – Сказал Стефен, – он силен, как львенок. Он был бы всегда такой, если бы его не изнежили мать и Люси. Будьте осторожны, Люси! Если вы также будете портить своих детей, как вы и миледи портили Франка, я вынужден буду вмешаться в это дело! Да, недолго думая! Вот вам мое первое дружеское предостережение.

Стефен не нашел нужным понизить голос, он, напротив, говорил очень громко, обращаясь к Люси, которая сидела как раз против него на другом конце стола.

Люси подняла глаза на сэра Стефена, потом, покраснев, быстро опустила их. Она была прекрасна в белом платье, осыпанном цветами, в фате, с гирляндой цветов на прекрасной голове и золотым кольцом на руке. Фредерик посмотрел на отца; он был весел и сконфужен.

– О! Вы можете смотреть на меня, доктор Грей, я ничуть не боюсь вашего взгляда! – Кричал Стефен Грей, кланяясь ему. – У меня будет такое же право над ним, как у вас и Люси, и я не позволю портить их. Чего вы хотите, Франк? – Кусок свадебного пирога!

– Нет, нет. Я не позволю. Прежде надо съесть говядину; пирог едят после. Я знаю, что бывает, когда начинают обед с пирога, – в желудке не остается места для питательных блюд. Так не может питаться мужчина. Вы мужчина, Франк, или ребенок, избалованный ребенок?

– Я не избалован, – ответил Франк. Мама говорит, что я скоро поеду в Итон.

– И прекрасно сделаете; надеюсь, что это намерение приведется в исполнение.

– О, да! – Сказала леди Окбурн. – Несмотря на избалованность, он достаточно здоров для этого, сэр Стефен.

– И благодаря мне, который вставляет тут и свое слово.

– Почему говорят, что Люси сегодня вечером не вернется домой? – Спросил вдруг молодой граф.

– Потому что она теперь моя, – сказал ему Фредерик.

Франк был недоволен.

– Она ведь не ваша?

– Да, в самом деле!

– Вы ведь не купили ее?

– Я купил ее, маленький братец! Я заплатил за нее это маленькое красивое кольцо, которое она носит на пальце.

Лорд Окбурн увидел кольцо и начал убеждаться.

– Она куплена совсем? – Спросил он.

– Совсем; ее нельзя теперь купить назад.

– Но почему же она уходит? Почему вы ее не оставляете здесь?

– Это невозможно, Франк, но она будет приходить к тебе.

При этих словах «его милость» разрыдался. Но достаточно было только одного слова, которое сказал ему на ухо Помпей, положив ему предварительно на тарелку большой кусок пирога, чтобы успокоить его. Через десять дней после свадьбы Фредерик был с женою в Венок-Сюде, где они хотели провести несколько дней с Дженни прежде, чем переехать в свою собственную квартиру. В Венок-Сюде они не встретили больших изменений. Изменился только дом мистера и леди Карлтон. В нем теперь был пансион для девиц, а на двери прежней лаборатории на медной доске было написано: «вход для учениц». Вдова Гульд все еще блаженствовала и продолжала болтать о происшествиях истекшего декабря, а Пеперфли с трудом успевала исполнять свои работы в этом году, до того она вошла в моду из-за роли, которую сыграла в открытии тайны дела на Дворцовой улице. Мистрис Смит вернулась в Швецию, с которою ее связывал, говорила она, гроб ее мужа.

Лора, несмотря на траурное платье и вдовий чепчик, решила приготовить себе туалет, который бы возвысил ее красоту, для приема новобрачных и успела в своем намерении: она никогда не была красивее и моложе!

Веселье Люси и Фредерика быстро однако улетучилось, когда они очутились лицом к лицу с ней. Они встретились с нею в первый раз после ужасных обстоятельств прошедшего года и не могли не вспомнить о них. Лора заметила это изменение и обиделась.

После обеда Фредерик пожелал сделать визит своему дяде; Лора удалилась в свою комнату, так что Дженни и Люси остались одни.

– Как прекрасно выглядит Лора, как она хороша! – Сказала Люси, когда она вышла. – Я не надеялась встретить ее такою; она такая же своенравная, как была; разве она уже совсем забыла Карлтона?

– Она достаточно забыла его, чтобы опять выйти замуж, – заметила Дженни.

– Ах, Дженни! Выйти замуж! Уже?

– Нет! Нет! Люси, не сейчас! – Ответила Дженни смеясь, – я только думаю, что в этом нет ничего невозможного. Она мне раз сказала, что была бы очень рада, если бы ей пришлось переменить эту обесчещенную фамилию Карлтона. Она еще хороша, из хорошего дома, а бесчестие Карлтона не коснулось ее. Возможно, что она еще выйдет замуж. В будущем году, когда она будет жить у леди Окбурн, она будет в своей сфере, которую составляет общество, а моя стихия – одиночество.

– Дженни, – сказала Люси задумчиво, – я удивляюсь, что ты не вышла замуж.

Дженни покраснела и не поднимала глаз.

– Я думаю, что это твоя собственная вина.

– Ты права, Люси, – ответила Дженни. – Я была так близка от замужества, что день свадьбы был уже назначен, но отменила его.

– Почему? – Воскликнула Люси с заметным любопытством, думая о тех ужасных последствиях, к которым бы привел разрыв ее с Фредериком.

– Мы любили друг друга, – продолжала Дженни задумчиво и, углубившись в воспоминание прошлого. – Он принадлежал к хорошему семейству, как и мы, но он был беден. Он ожидал казенного места. Однако родители наши приняли его предложение и повторяю, день свадьбы был уже недалек, как вдруг заболела наша бедная мать, которая умерла после кратковременной болезни. Свадьбу отложили. Через некоторое время он получил место, которого ждал, но он должен был ехать в Индию. Тогда то, Люси, для меня настало время испытаний. Надо было выбирать между отцом и ним. Мать на смертном одре сказала мне: не оставляй никогда твоего отца, Дженни; ему будет очень трудно жить без тебя, когда меня не будет. И я ей обещала. Она не знала, бедная мать, что Вилиям в один прекрасный день вынужден будет покинуть Англию.

– И ты бросила его, чтобы остаться с отцом?

– Да, Люси, я думала, что это была моя обязанность. Я любила нашего отца почти так же, как я любила его. А кроме того было еще одно дорогое маленькое создание, которому нужны были мои заботы: ты, Люси!

– О! Дженни, все я! – Вскричала Люси, целуя руки своей сестры. – О! Ты не должна была думать обо мне!

– Со временем, – сказала Дженни с улыбкой, – я пересилила свои страдания, и ты видишь, Люси, я думаю, что теперь все устроилось к лучшему?

– А где он? – Продолжала Люси? – Быть может он еще вернется и женится на тебе!

– Бедный человек! – Сказала Дженни, смеясь. – Уж много лет тому назад он женился и у него не знаю сколько детей. Нет, дорогая Люси, мой роман кончен давно.

– Но как сильно ты должна была страдать от этого! – Пробормотала Люси. – О! Я умерла бы от такого горя!

– Тебе это кажется ужасным, не правда ли? Ты так молода; но успокойся, Люси, от таких вещей не умирают.

Наверное Дженни шутила над нею? Люси покраснела и переменила разговор.

– Дженни, – сказала она, понизив голос, – не странно ли, что ты, папа и я – некоторым образом все мы – имели какое-то отвращение к Карлтону.

– Это было инстинктивно.

– В то время как Лора и – я полагаю – Кларисса были так привязаны к нему. Как это странно! Ах, какое несчастье, что Кларисса ушла из дому!

, - Ничто на свете не в состоянии изменить прошлого. Я стараюсь не думать больше о нем, а присутствие Лоры мешает мне, конечно, даже говорить о нем. Люси, – сказала она, обняв свою сестру, – ты сегодня так счастлива! Поэтому, дорогое дитя, помни всегда совет, который я тебе даю: не имей никогда тайн от твоего мужа и не делай ничего против его воли.

– Тебе нет надобности советовать мне это Дженни, – ответила Люси, – разве я в состоянии поступить иначе?

– Нет, я не думаю, но мы не должны забывать, дитя мое, что несчастье Лоры и Клариссы были только следствием их недоверия к мужьям. Если бы Кларисса не приехала в Венок-Сюд против желания мужа, возможно, что она не кончила бы такой трагической – смертью; а если бы Лора, скрывая свой поступок от мужа, не старалась бы выведать его секретов, она бы не узнала этой страшной драмы. Пусть это будет предостережением для тебя, Люси.

Люси не отвечала, но чистосердечная улыбка на губах ее ручалась за спокойствие ее совести.

В эту минуту Юдио позвала Дженни к Лоре.

– Зал мне кажется теперь совершенно другим. Юдио, – сказала Люси, после ухода Дженни, – я бы с трудом узнала его, так он теперь красив и уставлен такой прекрасной мебелью! Этому способствует и прекрасное фортепиано Лоры.

– Это правда, миледи, – ответила Юдио. – Когда продавали имущество после смерти Карлтона, леди Лора оставила себе много вещей, которые она перевезла сюда.

– А что теперь со Стифинг?

– Она нашла место, как только леди Лора отказала ей, но она там не осталась и уехала из Венок-Сюда. Ее однажды сильно преследовала толпа, – прибавила она, понизив голос.

– За что же? – Спросила Люси.

– Вот, что случилось, миледи: я не знаю, каким образом узнали, что Стифинг приобрела тогда злополучную отмычку для леди Лоры, но несколько уличных мальчишек стали приставать к ней однажды вечером, стали бросать в нее камнями и преследовали ее, крича ей вслед: «Отмычка! Отмычка!», – оскорбляя ее ужаснейшим образом.

– Но ведь она действовала по приказанию леди Лоры.

– О, да! Но уличная толпа никогда не входит в положение своей жертвы. После этого приключения Стифинг не хотела более оставаться в Венок-Сюде и ушла с места.

– Какая ужасная несправедливость! – Вскричала Люси.

– Ты, верно, думала, что я совсем пропал Люси, – сказал, входя в залу, Фредерик, когда Юдио вышла оттуда.

– Нет, но ты был слишком долго вдали от меня. Ты, вероятно, не мог сделать иначе.

– Да, дети дяди Джона спрятали мою шляпу; потом пришли Карл Лисетт с женой. Они посылают пожелания счастия леди Люси Грей, – сказал он, обняв ее и привлекая к себе.

– Но почему же ты одна? Где они?

– Лора удалилась в свою комнату, а Дженни только что ушла к ней. Фредерик, Дженни имела со мною интимную беседу!

– О чем?

– Она говорила мне, чтобы я любила тебя и уважала, – прошептала она, глядя ему прямо в глаза, – я ответила ей, что совет ее лишний. Веришь ты этому?

Он сжал ее в своих объятиях и покрыл поцелуями.

– Однажды в этой комнате, – я никогда не говорила тебе об этом, – я провела ужасные минуты. Это было в ночь после допроса Карлтона. Мы тогда все были так несчастны, это правда, но я еще переживала и свое собственное горе; я думала, что позор этот удалит тебя от меня.

– О, безумная! Глупенькая! Люси, моя обожаемая, – продолжал он. – Ты не могла долго носиться с такой мыслью.

Если бы позор покрыл и всю твою семью, я был бы счастлив тем, что защитил тебя, сделав своею навсегда! Моя дорогая жена, ты в этом уверена, не правда ли?

Люси, краснея и улыбаясь, устремила на него глаза, полные слез радости. Они стояли, крепко обняв друг друга, когда Дженни вошла в залу.

Что еще остается сказать нам? Спасибо читателю за его участие. Приятно расстаться, когда небо чисто; лучше вспоминать солнечный луч, чем бурю.