Сорок лет загадка исчезновения юной родственницы не даёт покоя стареющему промышленному магнату, и вот он предпринимает последнюю в своей жизни попытку — поручает розыск журналисту Микаэлю Блумквисту. Тот берётся за безнадежное дело больше для того, чтобы отвлечься от собственных неприятностей, но вскоре понимает: проблема даже сложнее, чем кажется на первый взгляд. Как связано давнее происшествие на острове с несколькими убийствами женщин, случившимися в разные годы в разных уголках Швеции? При чём здесь цитаты из Третьей Книги Моисея? И кто, в конце концов, покушался на жизнь самого Микаэля, когда он подошёл к разгадке слишком близко? И уж тем более он не мог предположить, что расследование приведёт его в сущий ад среди идиллически мирного городка. / Поздно вечером в своей квартире застрелены журналист и его подруга — люди, изучавшие каналы поставки в Швецию секс-рабынь из Восточной Европы. Среди клиентов малопочтенного бизнеса замечены представители властных структур. Кажется очевидным, каким кругам была выгодна смерть этих двоих.Микаэль Блумквист начинает собственное расследование гибели своих коллег и друзей и вдруг узнаёт, что в убийстве подозревают его давнюю знакомую Лисбет Саландер, самую странную девушку на свете, склонную играть с огнем, — к примеру, заливать его бензином. По всей Швеции идёт охота на «убийцу-психопатку», но Лисбет не боится бросить вызов кому угодно — и мафии, и общественным структурам, и самой смерти...
Содержание:
1. Стиг Ларссон: Девушка с татуировкой дракона
2. Стиг Ларссон: Девушка, которая играла с огнем
3. Стиг Ларссон: Девушка, которая взрывала воздушные замки
4. Стиг Ларссон: Девушка, которая застряла в паутине
5. Давид Лагеркранц: Девушка, которая искала чужую тень
Это повторялось из года в год, как ритуал. Сегодня человеку, которому предназначался цветок, исполнилось восемьдесят два. Когда, как обычно, цветок доставили, он вскрыл пакет и отложил подарочную обертку в сторону. Затем поднял телефонную трубку и набрал номер бывшего комиссара уголовной полиции, который после выхода на пенсию поселился возле озера Сильян в Даларне. [1] Они не просто были ровесниками, но и родились в один день, что придавало ситуации несколько иронический оттенок. Комиссар, знавший о том, что после доставки почты, около одиннадцати часов утра, ему непременно позвонят, сидел и в ожидании разговора пил кофе. В этом году телефон зазвонил уже в половине одиннадцатого. Он ответил немедленно и сразу же поприветствовал собеседника.
— Его доставили, — сказали ему.
— И какой же в этом году?
— Не знаю, что это за цветок. Надо будет отдать специалистам, чтобы определили. Он белый.
— И конечно, никакого письма?
— Да. Только цветок. Рамка такая же, как в прошлом году. Самодельная.
— А штемпель?
— Стокгольмский.
— Почерк?
— Как всегда, большие печатные буквы, прямые и аккуратные.
На этом тема была исчерпана, и они еще немного посидели молча, каждый на своем конце телефонной линии. Комиссар-пенсионер откинулся на спинку стула и раскурил трубку. Он прекрасно понимал, что от него больше не ждут острых, разумных вопросов, способных прояснить ситуацию или пролить на дело новый свет. Эти времена давно остались в прошлом, и разговор между двумя состарившимися мужчинами носил скорее характер ритуала, связанного с загадкой, к разгадке которой, кроме них, никто на всем белом свете больше не проявлял ни малейшего интереса.
На латыни растение называлось Leptospermum (Myrtaceae) rubinette. Это была малопривлекательная веточка кустарника, похожего на вереск, около двенадцати сантиметров в высоту, с мелкими листьями и белым цветком из пяти лепестков двух сантиметровой длины.
Данный представитель флоры происходил из австралийских бушей и горных районов, где мог образовывать мощные кустистые заросли. В Австралии его называли Desert Snow. [2] Позже дама-эксперт из ботанического сада Уппсалы сообщит, что это необычное растение, редко выращиваемое в Швеции. В своей справке ботаник написала, что оно объединяется в одно семейство с Rosenmyrten [3] и его часто путают с шире распространенным родственным видом — Leptospermum scoparium, — который в изобилии произрастает в Новой Зеландии. Разница, по мнению эксперта, заключалась в том, что у rubinette на кончиках лепестков имеется немного микроскопических розовых точек, которые придают цветку чуть розоватый оттенок.
В целом rubinette был на удивление незатейливым цветком и не имел коммерческой ценности. У него отсутствовали какие бы то ни было лечебные свойства или способность вызывать галлюцинации, он не годился в пищу, не мог использоваться в качестве специи или применяться при изготовлении растительных красок. Правда, коренное население Австралии, аборигены, считали его священным, но только заодно со всей территорией Айерс-Рока [4] и всем ее растительным миром. Таким образом, можно сказать, единственный смысл существования цветка заключался в том, чтобы радовать окружающих своей причудливой красотой.
В своей справке ботаник из Уппсалы отметила, что если для Австралии Desert Snow является достаточно необычным растением, то для Скандинавии он просто-таки редкость. Сама она ни одного экземпляра не видела, но из беседы с коллегами знала о попытках разведения этого растения в одном из садов Гётеборга, и не исключено, что его в разных местах для собственного удовольствия выращивают в теплицах садоводы и ботаники-любители. В Швеции его разводить трудно, поскольку оно требует мягкого, сухого климата и в зимнее полугодие должно находиться в помещении. Оно не приживается на известковой почве, и вода должна поступать к нему снизу, прямо к корню, — короче, с ним нужно уметь обращаться.
То, что цветок является в Швеции редкостью, теоретически должно бы было облегчить поиски происхождения именно данного экземпляра, но на практике эта задача оказывалась невыполнимой. Ни тебе каталогов, которые можно изучить, ни лицензий, которые можно просмотреть. Никто не знал, сколько всего цветоводов вообще пыталось разводить столь прихотливое растение: число энтузиастов, получивших доступ к семенам или рассаде, могло колебаться от единиц до нескольких сотен. Семена они имели возможность купить сами или получить по почте из любой точки Европы, от какого-нибудь другого садовода или из ботанического сада. Нельзя было также исключить, что цветок привезли прямо из Австралии. Иными словами, вычислять именно этих садоводов среди миллионов шведов, имеющих тепличку в саду или цветочный горшок на окне гостиной, выглядело делом безнадежным.
Это был всего лишь один из череды загадочных цветков, всегда прибывавших 1 ноября в почтовом конверте с уплотнителем. Виды цветов ежегодно менялись, но все они могли считаться красивыми и, как правило, относительно редкими. Как и всегда, цветок был засушен, аккуратно прикреплен к бумаге для рисования и вставлен в простую застекленную рамку форматом двадцать девять на шестнадцать сантиметров.
Загадочная история с цветами так и не стала достоянием средств массовой информации или общественности, о ней знал лишь ограниченный круг. Три десятилетия назад ежегодно прибывавшие цветки подвергались пристальному исследованию — их изучали в государственной лаборатории судебной экспертизы, посылкой занимались эксперты по отпечаткам пальцев и графологи, следователи уголовной полиции, а также родственники и друзья адресата. Теперь действующих лиц драмы осталось только трое: состарившийся новорожденный, вышедший на пенсию полицейский и, разумеется, неизвестный отправитель подарка. Поскольку по крайней мере первые двое находились уже в столь почтенном возрасте, что им было самое время готовиться к неизбежному, то круг заинтересованных лиц мог вскоре еще более сузиться.
Полицейский-пенсионер был повидавшим виды ветераном. Он прекрасно помнил свое первое дело, когда от него требовалось упрятать в тюрьму буйного и сильно пьяного работника электроподстанции, пока тот не причинил вреда себе или кому-нибудь другому. На протяжении своей карьеры старому полицейскому доводилось сажать в тюрьму браконьеров, мужей, жестоко обращавшихся с женами, мошенников, угонщиков и нетрезвых водителей. Ему встречались взломщики, грабители, наркодельцы, насильники и по крайней мере один более или менее сумасшедший взломщик-подрывник. Он участвовал в расследовании девяти убийств. В пяти случаях убийца сам звонил в полицию и, полный раскаяния, признавался, что лишил жизни жену, брата или кого-нибудь еще из своих близких. В трех случаях виновных пришлось разыскивать: два из этих преступлений были раскрыты через несколько дней, а одно — через два года, с помощью государственной уголовной полиции.
При расследовании девятого убийства полицейским удалось выяснить, кто виновник, но доказательства оказались столь слабыми, что прокурор решил не давать делу хода. И через некоторое время оно, к досаде комиссара, было закрыто по прошествии срока давности. Но в целом он мог с удовлетворением оглядываться на оставшуюся за плечами впечатляющую карьеру и, казалось бы, чувствовать себя вполне довольным всем содеянным.
Но довольным-то он как раз и не был.
«Случай с засушенными цветами» беспокоил комиссара, будто заноза, — эту загадку он так и не разгадал, хотя уделил ей больше всего времени, и эта неудача нервировала его. Как до выхода на пенсию, так и после он размышлял над этим делом тысячи часов, без преувеличения, но даже не мог с уверенностью сказать, было ли вообще совершено преступление, и от этого ситуация казалась вдвойне нелепой.
Оба собеседника знали, что человек, заключивший цветок в рамку под стеклом, использовал перчатки и нигде не оставил отпечатков пальцев. Они не сомневались в том, что выследить отправителя будет невозможно: для расследования попросту не имелось никаких зацепок. Рамку могли купить в фотоателье или канцелярском магазине в любой точке мира. Почтовый штемпель менялся: чаще всего на нем значился Стокгольм, но три раза был Лондон, дважды Париж и Копенгаген, один раз Мадрид, один — Бонн, а однажды встретился совершенно загадочный вариант — Пенсакола, США. Если упомянутые столицы были хорошо известны, то название Пенсакола настолько ничего не говорило комиссару, что ему пришлось искать этот город по атласу.
Когда они попрощались, восьмидесяти двухлетний новорожденный еще немного посидел, разглядывая красивый, но заурядный австралийский цветок, названия которого он пока не знал. Потом он поднял взгляд на стену над письменным столом. Там в застекленных рамках висели сорок три его засушенных собрата — четыре ряда по десять штук в каждом и один незаконченный ряд с четырьмя картинками. В верхнем ряду одной рамки не хватало — место номер девять зияло пустотой. Desert Snow станет номером сорок четыре.
Однако впервые произошло нечто, чего за предыдущие годы ни разу еще не случалось. Совершенно внезапно старик расплакался. Его самого удивил этот неожиданный всплеск эмоций, проявившийся впервые за без малого сорок лет.
Судебный процесс подошел к неизбежному концу, и все, что можно было сказать, было уже сказано. В том, что его осудят, он ни секунды не сомневался. Приговор в письменном виде выдали в десять утра в пятницу, и теперь оставались только заключительные вопросы репортеров, ожидавших в коридоре, за дверьми окружного суда.
Микаэль Блумквист увидел их в дверном проеме и слегка замедлил шаг. Обсуждать только что полученный приговор ему не хотелось, но вопросов было не избежать; он, как никто другой, понимал, что их непременно зададут и что не отвечать на них нельзя.
«Вот каково быть преступником, — подумал он. — Вот что значит стоять по другую сторону микрофона».
Ему было неловко, но он выпрямился и постарался улыбнуться. Репортеры улыбнулись в ответ и закивали ему, дружелюбно и с некоторым смущением.
— Ну-ка, посмотрим… «Афтонбладет», «Экспрессен», Телеграфное агентство, четвертый канал ТВ и… а ты откуда?.. А-а, «Дагенс индастри». [5] Должно быть, я стал звездой, — констатировал Микаэль Блумквист.
— Подкинь-ка нам материальчика, Калле Блумквист, — попросил репортер одной из вечерних газет.
Услышав уменьшительный вариант своего имени, Карл Микаэль Блумквист, как всегда, сделал над собой усилие, чтобы не закатить глаза. Двадцать лет назад, когда ему было двадцать три и он только начинал работать журналистом, впервые получив на лето временную работу, Микаэль Блумквист случайно раскрыл банду, которая за два года совершила пять громких ограблений банков. Почерк этих преступлений ясно давал понять, что во всех случаях орудовали те же люди: они имели обыкновение заезжать в маленькие городки и прицельно грабить один или два банка зараз. Преступники использовали латексные маски из мира Уолта Диснея, и полицейские, следуя вполне понятной логике, окрестили их бандой Калле Анки. [6] Однако газеты переименовали ее в Медвежью банду, поскольку грабители в двух случаях действовали жестоко, делали предупредительные выстрелы и угрожали прохожим или любопытным, нисколько не боясь причинить вред окружающим. А это уже было гораздо серьезнее.
Шестое нападение было совершено на банк в провинции Эстеръётланд в самый разгар летнего сезона. Репортер местного радио случайно оказался в зале во время ограбления и повел себя в полном соответствии с должностной инструкцией. Как только грабители покинули место преступления, он направился к телефону-автомату и сообщил новость в прямой эфир.
Микаэль Блумквист в то время на несколько дней приехал со своей знакомой на дачу ее родителей в окрестностях Катринехольма. Почему он включил радио, Микаэль не мог сказать, даже когда его потом спрашивали в полиции, но, прослушав новости, он сразу подумал о компании из четырех парней, обитавших на даче в двух-трех сотнях метров от него. Микаэль видел их несколькими днями раньше, когда, решив купить мороженого, проходил вместе с подругой мимо этого участка, а парни играли там в бадминтон.
Он увидел четырех светловолосых молодых мужчин, хорошо тренированных, с отлично накачанными мускулами, одетых в шорты. Под палящим солнцем они играли сосредоточенно и энергично, как не играют просто от скуки. Микаэлю это показалось необычным, и, возможно, поэтому он обратил на них особое внимание. Не было никакой разумной причины подозревать именно их в ограблении банка, но он все-таки прогулялся в ту сторону и уселся на пригорке. Отсюда ему хорошо был виден дом, по виду в данный момент пустой. Минут через сорок на участок въехал автомобиль «вольво» со всей компанией. Парни, похоже, торопились, и каждый из них тащил спортивную сумку. Само по себе это вполне могло означать, что они всего лишь ездили куда-нибудь купаться. Однако один из них вернулся к машине и вынул предмет, который тут же поспешно прикрыл спортивной курткой. Но Микаэль, даже с довольно большого расстояния, сумел определить, что это старый добрый автомат Калашникова, точно такой же, с каким он совсем недавно, проходя военную службу, не расставался целый год. Поэтому он позвонил в полицию и рассказал о своих наблюдениях. После этого в течение трех суток дача была плотно оцеплена полицией, и пресса внимательно следила за происходящим. Микаэль находился в самом центре событий, за что от одной из двух вечерних газет получил повышенный гонорар. Даже свой штаб, устроенный в передвижном домике на колесах, полиция разместила во дворе той дачи, где жил Микаэль.
Поимка Медвежьей банды сделала Микаэля звездой, что очень помогло карьере молодого журналиста. Но все удовольствие испортило то, что вторая из двух вечерних газет не смогла удержаться от соблазна сопроводить текст заголовком «Калле Блумквист раскрывает дело». Шутливая статья, написанная опытной журналисткой, содержала дюжину аналогий с юным детективом, придуманным Астрид Линдгрен. [7] В довершение всего газета снабдила материал фотографией, на которой Микаэль стоял с приоткрытым ртом и поднятым указательным пальцем и, похоже, давал полицейскому в форме какие-то инструкции. На самом же деле он указывал дорогу к дачному туалету.
За всю свою жизнь Микаэль Блумквист ни разу не называл себя Карлом и не подписывал статьи именем Карл Блумквист, но это уже не играло никакой роли. С тех пор коллеги-журналисты прозвали его Калле Блумквистом, что его совсем не радовало, и произносили это хоть и дружелюбно, но и отчасти насмешливо. При всем уважении к Астрид Линдгрен — ее книги Микаэль очень любил, — свое прозвище он ненавидел. Потребовалось несколько лет и куда более весомые журналистские заслуги, чтобы оно стало забываться, но, когда кто-нибудь поблизости произносил это имя, его по-прежнему передергивало.
Итак, он спокойно улыбнулся и посмотрел в глаза представителю вечерней газеты.
— Ну, придумай что-нибудь. Ты ведь всегда здорово сочиняешь статьи.
Репортер говорил без неприязни. Со всеми здесь Микаэль был более или менее знаком, а злейшие его критики предпочли не приходить. С одним из репортеров он раньше вместе работал, а «Ту, с канала ТВ-4» ему несколько лет назад едва не удалось закадрить на вечеринке.
— Тебе там задали хорошую взбучку, — сказал представитель газеты «Дагенс индастри», молодой, явно из внештатных корреспондентов.
— В общем-то, да, — признался Микаэль.
Утверждать обратное ему было сложно.
— И как ты себя чувствуешь?
Несмотря на серьезность ситуации, ни Микаэль, ни журналисты постарше, услышав этот вопрос, не смогли сдержать улыбки. Микаэль обменялся понимающим взглядом с представительницей канала ТВ-4.
«Как ты себя чувствуешь?»
«Серьезные журналисты» во все времена утверждали, что это единственный вопрос, который способны задать «бестолковые спортивные репортеры» после финиша «запыхавшемуся спортсмену».
Но потом он вновь стал серьезным и ответил вполне дежурной фразой:
— Я, естественно, могу лишь сожалеть о том, что суд не пришел к другому выводу.
— Три месяца тюрьмы и компенсация в сто пятьдесят тысяч крон — это ощутимо, — сказала «Та, с канала ТВ-4».
— Я это переживу.
— Ты готов попросить у Веннерстрёма прощения? Пожать ему руку?
— Нет, едва ли. Мое мнение о моральной стороне коммерческой деятельности господина Веннерстрёма не претерпело существенных изменений.
— Значит, ты по-прежнему утверждаешь, что он негодяй? — сразу последовал вопрос от «Дагенс индастри».
Этот вопрос грозил привести к появлению «материальчика» с роковым заголовком, и Микаэль мог бы попасться в эту ловушку, но репортер слишком поспешно подставил микрофон, и он уловил сигнал об опасности. Прежде чем ответить, он помедлил несколько секунд.
Суд только что постановил, что Микаэль Блумквист нанес оскорбление чести и достоинству финансиста Ханса Эрика Веннерстрёма. Его осудили за клевету. Процесс завершился, и обжаловать приговор он не собирался. А что произойдет, если он неосторожно повторит свои утверждения прямо на ступенях ратуши?
Микаэль решил, что проверять это не стоит.
— Я полагал, что имею веские основания для публикации имевшихся у меня сведений. Суд посчитал иначе, и я, разумеется, должен смириться с результатами судебного разбирательства. Теперь мы в редакции хорошенько обсудим приговор, а потом решим, что нам делать. Больше мне добавить нечего.
— Но ты забыл о том, что журналист обязан подкреплять свои утверждения доказательствами, — довольно резко заметила «Та, с канала ТВ-4».
Отрицать это было бессмысленно. Раньше они с ней считались добрыми друзьями. Сейчас лицо девушки оставалось спокойным, но Микаэлю показалось, что он уловил в ее взгляде разочарование и отчужденность.
Микаэль Блумквист продолжал отвечать на вопросы еще несколько мучительных минут. В воздухе буквально витало недоумение собравшихся: как Микаэль мог написать статью, полностью лишенную оснований? Но никто из репортеров об этом так и не спросил, возможно, им было слишком неловко за коллегу. Присутствующие журналисты, за исключением внештатника из «Дагенс индастри», обладали богатым профессиональным опытом, и для ветеранов случившееся выглядело непостижимым. Представительница канала ТВ-4 поставила Микаэля перед входом в ратушу и задала свои вопросы отдельно, перед камерой. Она держалась любезнее, чем он того заслуживал, и в результате появилось количество «материальчика», достаточное для того, чтобы удовлетворить всех репортеров. Его история, конечно, найдет свое отражение в заголовках — это неизбежно, — однако он заставлял себя помнить о том, что для СМИ это все же не самое главное событие года.
Получив желаемое, репортеры отправились по своим редакциям.
Микаэль намеревался пройтись, но этот декабрьский день выдался ветреным, а он уже и так промерз во время интервью. Все еще стоя на ступенях ратуши, он поднял взгляд и увидел Уильяма Борга, выходившего из машины, в которой тот сидел, пока репортеры работали. Их взгляды встретились, и Уильям Борг ухмыльнулся:
— Сюда стоило приехать хотя бы ради того, чтобы увидеть тебя с этой бумагой в руках.
Микаэль не ответил. Они с Уильямом Боргом были знакомы пятнадцать лет. Когда-то они одновременно работали внештатными репортерами отдела экономики одной из утренних газет. Именно тогда у них возникла взаимная неприязнь, оставшаяся на всю жизнь. В глазах Микаэля Борг был никудышным репортером и тяжелым, мелочно мстительным человеком, который донимал окружающих дурацкими шутками и пренебрежительно высказывался о пожилых и, следовательно, более опытных журналистах. Особенно он, казалось, недолюбливал старых журналисток. За первой ссорой последовали дальнейшие перебранки, и постепенно их профессиональное соперничество приобрело характер личной неприязни.
На протяжении нескольких лет Микаэль периодически сталкивался с Уильямом Боргом, но по-настоящему врагами они стали только в конце 1990-х годов. Микаэль написал книгу об экономической журналистике, от души снабдив ее цитатами из множества идиотских статей, подписанных Боргом. В книге Микаэля Борг представал эдаким зазнайкой, который превратно истолковывал подавляющее большинство фактов и писал хвалебные статьи о дот-комах, [8] вскоре оказывавшихся на пути к банкротству. Борг не оценил проведенного Микаэлем анализа, и при случайной встрече в одном из ресторанчиков Стокгольма у них чуть не дошло до рукопашной. Примерно в то же время Борг оставил журналистику и теперь работал в информационном отделе одного предприятия; там он получал гораздо более высокую зарплату, а предприятие, вдобавок ко всему, входило в сферу интересов промышленника Ханса Эрика Веннерстрёма.
Они довольно долго смотрели друг на друга, а потом Микаэль развернулся и пошел прочь. Как это типично для Борга — приехать к ратуше только для того, чтобы посмеяться над ним.
Не успел Микаэль сделать и нескольких шагов, как перед ним остановился автобус номер сорок, и он запрыгнул внутрь, в основном чтобы поскорее покинуть это место.
Он вышел на площади Фридхемсплан и в раздумье постоял на остановке, по-прежнему держа в руке приговор. В конце концов он решил пойти в кафе «Анна», находившееся возле спуска в подземный гараж полицейского участка.
Микаэль едва успел заказать кофе латте [9] и бутерброд, и меньше чем через полминуты по радио начали передавать дневной выпуск новостей. Материал о нем дали третьим, после сюжета о террористе-смертнике из Иерусалима и сообщения о том, что правительство создало комиссию для проверки сведений о создании нового картеля в строительной промышленности.
«Журналист Микаэль Блумквист из журнала „Миллениум“ был в четверг утром приговорен к трем месяцам тюрьмы за грубую клевету на предпринимателя Ханса Эрика Веннерстрёма. В опубликованной в этом году и получившей громкий резонанс статье о так называемом деле „Миноса“ Блумквист утверждал, что Веннерстрём пустил государственные средства, предназначенные для инвестиций в промышленность Польши, на торговлю оружием. Микаэль Блумквист приговорен также к выплате ста пятидесяти тысяч крон в качестве компенсации. Комментируя приговор, адвокат Веннерстрёма Бертиль Камнермаркер сообщил, что его клиент доволен.
„Статья, безусловно, содержит гнусную клевету“, — заявил адвокат».
Приговор занимал двадцать шесть страниц. В нем излагались объективные причины, почему Микаэля признали виновным в пятнадцати случаях грубой клеветы на бизнесмена Ханса Эрика Веннерстрёма. Микаэль прикинул, что каждый из пунктов, по которым он был осужден, обошелся ему в десять тысяч крон и шесть дней тюрьмы. Это не считая стоимости судебных издержек и оплаты труда его собственного адвоката. Он был не в силах даже начинать думать о том, во что выльется окончательный итог, но отметил также, что могло быть еще хуже: по семи пунктам суд решил его оправдать.
По мере чтения формулировок приговора у него появлялось все более тяжелое и неприятное ощущение в желудке. Это его удивило — ведь уже в самом начале процесса он знал, что, если не произойдет какого-нибудь чуда, его осудят. Сомневаться к тому моменту уже не приходилось, и он просто смирился с этой мыслью. Без всяких волнений он отсидел два дня судебного процесса и потом, тоже не испытывая особых эмоций, прождал одиннадцать дней, пока суд вынашивал и формулировал тот текст, который он сейчас держал в руках. Только теперь, когда процесс закончился, его захлестнуло неприятное чувство.
Микаэль откусил кусок бутерброда, но тот словно набух во рту. Глотать стало трудно, и он отодвинул бутерброд в сторону.
Микаэля Блумквиста осудили за преступление впервые, до этого он вообще никогда не попадал под подозрение и не привлекался к судебной ответственности. Приговор был относительно пустяковым. Не такое уж тяжелое преступление он совершил, все-таки речь шла не о вооруженном ограблении, убийстве или изнасиловании. Однако в финансовом отношении удар на него обрушился ощутимый. «Миллениум» не принадлежал к флагманам медиамира с неограниченными доходами — журнал едва сводил концы с концами. Правда, катастрофу приговор для него тоже не означал. Проблема заключалась в том, что Микаэль являлся совладельцем «Миллениума», будучи одновременно, как это ни глупо, и автором статей, и ответственным редактором. Компенсацию морального ущерба, сто пятьдесят тысяч крон, Микаэль собирался заплатить из собственного кармана, что должно было по большому счету лишить его всех сбережений. Журнал брал на себя судебные издержки. При разумном ведении дел все еще могло уладиться.
Он раздумывал, не продать ли квартиру, но это имело бы для него необратимые последствия. В конце счастливых восьмидесятых, в период, когда у него были постоянная работа и довольно приличный доход, он стал присматривать себе собственное жилье. Бегал смотреть предлагаемое на продажу, но ему почти ничего не нравилось, пока он не наткнулся на мансарду в шестьдесят пять квадратных метров в самом начале Беллмансгатан. [10] Предыдущий владелец начал было обустраивать ее под квартиру из двух комнат, но внезапно получил работу в какой-то компании за границей, и помещение с наполовину сделанным ремонтом досталось Микаэлю недорого.
Он забраковал эскизы дизайнера по интерьеру и завершил работу сам. Вложил деньги в устройство ванной комнаты и кухни, а на остальное наплевал. Вместо того чтобы класть паркет и возводить перегородки, как планировалось, он отциклевал доски чердачного пола, выкрасил белилами грубые стены, а самые страшные места закрыл парой акварелей Эммануэля Бернстоуна. [11] В результате получилась квартира из одной большой комнаты: спальную зону отгородил книжный стеллаж, а столовая-гостиная разместилась возле маленькой кухни с барной стойкой. В помещении было два мансардных окна и одно торцевое, смотрящее в сторону залива Риддарфьерден, с видом на коньки крыш Старого города. Просматривались также кусочек воды возле Шлюза и ратуша. В сегодняшней ситуации на такую квартиру у него бы не хватило денег, и ему очень хотелось ее сохранить.
Однако даже риск потерять собственное жилье был далеко не так страшен, как ущерб, нанесенный его профессиональной репутации. Если ее и удастся когда-нибудь восстановить, на это уйдет немало времени.
Все дело в доверии. В обозримом будущем многие редакторы еще призадумаются, прежде чем опубликовать материал за его подписью. Конечно, среди коллег у него по-прежнему хватало друзей, способных понять, что он пал жертвой неудачного стечения обстоятельств, но у него больше не будет права ни на малейшую ошибку.
Однако больше всего его мучило унижение.
Имея на руках все козыри, он все-таки проиграл какому-то полу бандиту в костюме от Армани. Не биржевому дельцу, а просто негодяю. Эдакому яппи с адвокатом-знаменитостью, который ухмылялся в течение всего процесса.
Почему же, черт возьми, все пошло наперекосяк?
Дело Веннерстрёма начиналось очень многообещающе, июньским вечером, полтора года назад, на борту желтой яхты М-30. Все вышло чисто случайно. Один бывший коллега-журналист, уже тогда работавший пиарщиком в ландстинге, [12] захотел произвести впечатление на свою новую подругу и необдуманно взял на несколько дней напрокат яхту «Скампи» для романтического путешествия по шхерам. Девушка, только что приехавшая учиться в Стокгольм из Халльстахаммара, после некоторого сопротивления поддалась на уговоры, но с условием, что с ними отправится ее сестра с приятелем. Никто из халльстахаммарской троицы на яхте раньше не ходил, да и пиарщик был больше энтузиастом, нежели опытным яхтсменом. За три дня до отправления он в отчаянии позвонил Микаэлю и уговорил того участвовать в поездке, чтобы хоть один из пяти человек на яхте был способен ею управлять.
Микаэль поначалу отнесся к предложению прохладно, но потом все же не устоял перед перспективой кратковременного отдыха в шхерах, да еще, как ему сулили, с хорошей едой и приятной компанией в придачу. Однако обещания так и остались обещаниями, а сама морская прогулка обернулась куда большим кошмаром, чем можно было предполагать. Они отправились по красивому и отнюдь не сложному маршруту от острова Булландё мимо Фурусунда [13] со скоростью, едва достигавшей пяти метров в секунду, и тем не менее у новой подруги пиарщика сразу начался приступ морской болезни. Ее сестра принялась ругаться со своим парнем, и никто из них не собирался обучаться управлению яхтой. Вскоре стало ясно: все намерены предоставить судовождение Микаэлю, а сами готовы лишь давать благие, но в основном бессмысленные советы. После первой ночевки в заливе у острова Энгсё он уже твердо решил причалить к берегу в Фурусунде и уехать домой на автобусе, и только отчаянные мольбы пиарщика заставили его остаться на борту.
На следующий день, около двенадцати часов — достаточно рано, чтобы можно было надеяться найти несколько свободных мест, они пришвартовались к гостевой пристани острова Архольм. Разогрели еду и уже успели пообедать, когда Микаэль заметил желтую яхту М-30 с пластиковым корпусом, которая входила в залив, поставив только один грот-парус. Судно не торопясь лавировало, и капитан выискивал место у пристани. Оглядевшись, Микаэль обнаружил, что между их «Скампи» и правым бортом яхты класса «Н-boat» остается небольшая щель, и это было последнее свободное пространство, куда узкая М-30 еще могла втиснуться. Он встал на корму и указал на это место; капитан М-30 благодарно поднял руку и резко повернул к пристани.
«Яхтсмен-одиночка, не утруждающий себя запуском мотора», — отметил Микаэль.
Он услышал скрежет якорной цепи, и через несколько секунд грот-парус опустился, а капитан забегал как ошпаренный, чтобы направить яхту прямо в щель и одновременно разобраться с веревкой на носу.
Микаэль взобрался на планширь и вытянул руку, показывая, что может принять веревку. Вновь прибывший в последний раз изменил курс и идеально подошел к корме «Скампи», почти полностью погасив скорость. Он бросил Микаэлю линь, и в этот момент они узнали друг друга и радостно заулыбались.
— Привет, Роббан, — сказал Микаэль. — Если бы ты воспользовался мотором, тебе бы не пришлось сцарапывать краску со всех лодок в гавани.
— Привет, Микке. Я и гляжу, вроде знакомая фигура. Я бы с удовольствием воспользовался мотором, если бы смог его завести. Он испортился два дня назад, когда я уже был в пути.
Прямо через планширь они пожали друг другу руки.
Целую вечность назад, в семидесятых годах, в гимназии Кунгсхольмена, Микаэль Блумквист и Роберт Линдберг были друзьями, даже очень близкими друзьями. Как это часто происходит со школьными приятелями, после выпускных экзаменов их дружба закончилась. Они пошли разными путями и за последние двадцать лет пересекались от силы раз пять-шесть. К моменту неожиданной встречи на пристани Архольма они не виделись по меньшей мере семь или восемь лет и теперь с любопытством разглядывали друг друга. Загорелое лицо Роберта обрамляла двухнедельная борода, волосы торчали в разные стороны.
У Микаэля вдруг поднялось настроение. Когда пиарщик со своей туповатой компанией отправился к магазину на другой стороне острова, чтобы потанцевать на празднике летнего солнцестояния, он остался на яхте М-30 поболтать за стопочкой со школьным приятелем.
Через некоторое время они, отчаявшись бороться с печально известными местными комарами, перебрались в каюту. Было принято уже изрядное количество стопочек, когда разговор перешел в дружескую пикировку на тему морали и этики в мире бизнеса. Оба они избрали карьеру, в какой-то степени связанную с государственными финансами. Роберт Линдберг после гимназии пошел в Стокгольмский институт торговли, а затем в банковскую сферу. Микаэль Блумквист попал в Высшую школу журналистики и значительную часть своей профессиональной деятельности посвятил раскрытию сомнительных сделок, в том числе и банковских. Разговор завертелся вокруг моральной стороны отдельных «золотых парашютов» [14] — договоров, заключенных в 1990-х годах. Линдберг сначала произнес горячую речь в защиту некоторых из наиболее широко обсуждавшихся «золотых парашютов», а потом поставил стопку и с неохотой признал, что среди бизнесменов все же попадаются отдельные мерзавцы и мошенники. Его взгляд, обращенный к Микаэлю, вдруг стал серьезным:
— Ты ведь проводишь журналистские расследования и пишешь об экономических преступлениях, так почему же ты ничего не напишешь о Хансе Эрике Веннерстрёме?
— А о нем есть что писать? Я этого не знал.
— Копай. Копай, черт возьми. Что тебе известно о программе УПП?
— Ну, было в девяностых годах что-то вроде программы поддержки с целью помочь промышленности стран бывшего Восточного блока встать на ноги. Пару лет назад ее упразднили. Я о ней ничего не писал.
— «Управление промышленной поддержки» — проект, за которым стояло правительство, а возглавляли его представители десятков крупных шведских предприятий. УПП получило государственные гарантии на ряд проектов, согласованных с правительствами Польши и стран Балтии. Центральное объединение профсоюзов тоже принимало посильное участие, выступая гарантом того, что шведская модель будет способствовать укреплению рабочих движений этих стран. С формальной точки зрения это был проект поддержки, основанный на принципе «учись помогать себе сам» и призванный дать странам бывшего соцлагеря возможность реорганизовать свою экономику. Однако на практике вышло, что шведские предприятия получили государственные субсидии и с их помощью сделались совладельцами предприятий этих стран. Наш чертов министр от христианских демократов был горячим сторонником УПП. Речь шла о том, чтобы построить целлюлозно-бумажный комбинат в Кракове, оснастить новым оборудованием металлургический комбинат в Риге, цементный завод в Таллинне и так далее. Средства распределялись руководством УПП, которое сплошь состояло из тяжеловесов банковской и промышленной сфер.
— То есть деньги брались от налогов?
— Приблизительно пятьдесят процентов вложило государство, а остальное добавили банки и промышленность. Но они едва ли руководствовались альтруистическими побуждениями. Банки и предприятия рассчитывали заработать кругленькую сумму. Иначе черта с два они бы на это пошли.
— О какой сумме шла речь?
— Погоди, ты послушай. В основном к УПП подключились солидные шведские предприятия, стремившиеся попасть на восточный рынок. Мощные компании типа «АВВ», [15] «Сканска» [16] и тому подобные. Иными словами, не какие-нибудь там спекулянты.
— Ты утверждаешь, что «Сканска» не занимается спекуляциями? А разве не у них исполнительный директор был уволен за то, что позволил кому-то из своих парней растратить полмиллиарда на сомнительные сделки? И как насчет их поспешного вложения колоссальных сумм в дома в Лондоне и Осло?
— Идиоты, разумеется, есть на любом предприятии мира, но ты же понимаешь, что я имею в виду. Эти компании хотя бы что-то производят. Они хребет шведской промышленности и все такое.
— А при чем тут Веннерстрём?
— Веннерстрём в этой истории выступает как темная лошадка. Этакий паренек, взявшийся из ниоткуда, без всяких связей в тяжелой промышленности, которому тут, казалось бы, и делать нечего. Однако он сколотил на бирже колоссальное состояние и вложил капитал в стабильные компании. Вписался, так сказать, окольными путями.
Микаэль налил себе еще водки, прислонился к переборке и стал вспоминать, что же ему известно о Веннерстрёме. По сути дела, знал он не многое. Родился Веннерстрём где-то в провинции Норрланд [17] и в 70-х годах основал там инвестиционную компанию. Подзаработал денег и перебрался в Стокгольм, где в «золотые» 80-е сделал молниеносную карьеру. Он создал компанию «Веннерстрёмгруппен», потом открыл офисы в Лондоне и Нью-Йорке, после чего предприятие сменило название на английское «Веннерстрём груп» и начало упоминаться в одних статьях с компанией «Бейер». [18] Он проворачивал ловкие сделки с акциями и опционами, и глянцевые журналы изображали его одним из наших многочисленных новых миллиардеров — у него имелся пентхаус на набережной Стокгольма, роскошная летняя вилла на острове Вермдё и двадцатитрехметровая крейсерская яхта, которую он купил у разорившейся теннисной звезды. Менеджер, этого не отнимешь, но 80-е годы были десятилетием менеджеров и спекулянтов недвижимостью, и Веннерстрём ничем не выделялся среди остальных. Скорее наоборот, он оставался в тени «солидных парней». Ему не хватало великосветских манер Стенбека, [19] и он не откровенничал в прессе, как Барневик. [20] Недвижимостью он не занимался, а вместо этого делал крупные инвестиции в странах бывшего Восточного блока. Когда в 90-е годы красивая жизнь закончилась и директора были вынуждены один за другим раскрывать «золотые парашюты», компании Веннерстрёма справились с ситуацией на удивление хорошо. Не прозвучало ни намека на скандал. «Шведская история успеха» — резюмировала сама «Файнэншл таймс».
— Дело было в девяносто втором году, — рассказывал Роберт. — Веннерстрём внезапно обратился в УПП и сообщил, что хочет получить деньги. Несомненно заручившись предварительно поддержкой заинтересованных лиц в Польше, он представил план, который предполагал создание предприятия по производству упаковок для продукции пищевой промышленности.
— То есть собирался производить консервные банки.
— Не совсем, но что-то в этом духе. Представления не имею, какие у него были связи в УПП, но он преспокойно заполучил шестьдесят миллионов крон.
— Это становится интересным. Вероятно, я не ошибусь, если предположу, что больше этих денег никто не видел.
— Неверно, — сказал Роберт Линдберг.
Многозначительно улыбаясь, он подкрепился несколькими глоточками водки.
— После этой классической бухгалтерской операции последовало вот что: Веннерстрём действительно основал в Польше, в Лодзи, фабрику по производству упаковок. Она называлась «Минос». В течение девяносто третьего года УПП получало восторженные отчеты, потом наступила тишина. В девяносто четвертом предприятие «Минос» внезапно лопнуло.
Роберт Линдберг поставил пустую стопку с громким стуком, будто желая показать, как именно лопнуло предприятие.
— Проблема УПП заключалась в том, что не существовало какой-либо отлаженной системы отчетности по проектам. Ты же помнишь то время. Падение Берлинской стены наполнило всех оптимизмом. Ожидался расцвет демократии, угроза ядерной войны осталась позади, и большевики должны были за одну ночь сделаться настоящими капиталистами. Правительство хотело поддержать демократию на востоке. Каждый бизнесмен стремился не отстать и помочь строительству новой Европы.
— Я и не знал, что капиталисты с таким энтузиазмом ударились в благотворительность.
— Уж поверь, это было хрустальной мечтой любого из них. Россия и восточные государства являются, пожалуй, крупнейшим в мире незаполненным рынком после Китая. Промышленность помогала правительству без больших хлопот, тем более что компании несли ответственность лишь за малую долю расходов. УПП поглотило в общей сложности порядка тридцати миллиардов налоговых крон. Ожидалось, что деньги вернутся в форме будущих прибылей. Формальным инициатором создания УПП являлось правительство, но влияние промышленности было столь велико, что на практике руководство программы пользовалось полной независимостью.
— Понятно. За этим тоже что-то кроется?
— Не спеши. Когда проекты запускались, никаких проблем с финансированием не возникало. Финансовый рынок Швеции еще отличался стабильностью. Правительство было довольно тем, что благодаря УПП могло говорить о крупном шведском вкладе в дело установления демократии на востоке.
— Все это, стало быть, происходило при правительстве консерваторов.
— Не мешай сюда политику. Речь идет о деньгах, и глубоко наплевать, назначают министров левые или правые. Значит, дело двинулось полным ходом вперед, а дальше возникли валютные проблемы, да еще несколько недоумков из числа новых демократов — помнишь «Новую демократию»? [21] — завели песнь о том, что общественность не получает информации о деятельности УПП. Один из их грамотеев перепутал УПП с Управлением в области международного сотрудничества и решил, что речь идет о каком-то дурацком проекте поддержки реформ вроде танзанийского. Весной девяносто четвертого года была назначена комиссия для проверки деятельности УПП. К тому времени уже накопились претензии к нескольким проектам, но первым обследовали «Минос».
— И Веннерстрём не смог отчитаться, на что пошли деньги.
— Напротив. Веннерстрём представил прекрасный отчет, из которого следовало, что в «Минос» было вложено около пятидесяти четырех миллионов крон, но в отсталой Польше имеются слишком серьезные проблемы структурного характера, препятствующие работе современного предприятия по производству упаковок, и его предприятие не выдержало конкуренции с аналогичным немецким проектом. Немцы как раз занимались скупкой всего Восточного блока.
— Ты сказал, что он получил шестьдесят миллионов крон.
— Именно. Деньги УПП работали по принципу беспроцентного займа. Естественно, предполагалось, что компании в течение ряда лет часть денег вернут. Однако «Минос» обанкротился, и проект потерпел неудачу, но винить в этом Веннерстрёма было невозможно. Тут вступили в действие государственные гарантии, и убытки Веннерстрёму возместили. От него попросту не потребовали возврата денег, пропавших при банкротстве «Миноса», а он сумел к тому же доказать, что лишился соответствующей суммы из собственных средств.
— Погоди, правильно ли я все понимаю? Правительство, получив миллиарды от налогов, снабдило ими дипломатов, и те открыли дорогу. Деньги перешли в руки промышленников, и те использовали их для инвестиций в совместные предприятия, от которых потом была получена рекордная прибыль. Иными словами, все как обычно. Кто-то выигрывает, а кто-то оплачивает счета, и мы знаем, кто в какой роли выступает.
— Ты циник. Займы должны были возвращаться государству.
— Ты сказал, что они были беспроцентными. Следовательно, это означает, что налогоплательщикам, предоставившим свои средства, в результате не досталось ничего. Веннерстрём получил шестьдесят миллиончиков, пятьдесят четыре из которых он инвестировал. А куда подевались остальные шесть миллионов?
— В ту же минуту, когда стало известно, что проекты УПП будут подвергаться проверке, Веннерстрём отправил в УПП чек на шесть миллионов и вернул разницу. Тем самым, чисто юридически, в деле была поставлена точка.
Роберт Линдберг умолк и посмотрел на Микаэля с вызовом.
— Звучит, как будто Веннерстрём растратил немного денег УПП. У «Сканска» исчезло полмиллиарда, а история с «золотыми парашютами» директоров «АВВ» обошлась где-то в миллиард — вот уж что действительно возмутило народ. А тут, похоже, и писать-то особенно не о чем, — сказал Микаэль. — Сегодняшний читатель уже пресытился статьями о некомпетентных дельцах, даже если речь идет о деньгах от налогов. В этой истории есть что-нибудь еще?
— Это только начало.
— Откуда тебе известно о махинациях Веннерстрёма в Польше?
— В девяностых годах я работал в Торговом банке. Угадай, кто проводил проверки для представителя банка в УПП?
— Вот оно что. Расскажи-ка.
— Значит, в двух словах все обстояло так. УПП получает от Веннерстрёма объяснение. Составляются бумаги. Оставшиеся деньги возвращаются. Вернуть шесть миллионов — это было придумано очень ловко. Если кто-то появляется на пороге с мешком денег, которые он хочет тебе отдать, ты ведь, черт побери, ни за что не усомнишься в честности его намерений.
— Ближе к делу.
— Но, дорогой Блумквист, я ведь и говорю о деле. В УПП отчетом Веннерстрёма остались довольны. Капитал, разумеется, отправился ко всем чертям, но к тому, как его вкладывали, никаких претензий не было. Мы просмотрели счета, трансферты и все остальные бумаги. С отчетностью всюду полный порядок. Я в это поверил. Мой шеф тоже. В УПП поверили, и правительству было нечего добавить.
— В чем же загвоздка?
— Вот теперь история принимает деликатный характер, — сказал Линдберг. Внезапно он как-то резко протрезвел и больше не казался пьяным — Поскольку ты у нас журналист, имей в виду, что это не для печати.
— Брось. Не можешь же ты сперва выдать мне информацию, а потом взять да и заявить, что я не имею права ею воспользоваться.
— Конечно могу. Но то, что я тебе рассказал, отнюдь не является тайной. При желании можешь пойти и ознакомиться с отчетом. Об остальном — о чем я еще пока не рассказал — ты тоже можешь написать, но при условии, что я там буду фигурировать в качестве анонимного источника.
— А, вот так? Но, согласно общепринятой терминологии, «не для печати» означает, что мне сообщили нечто по секрету и писать об этом я не имею права.
— Плевать я хотел на терминологию. Пиши, что тебе заблагорассудится, но я — твой анонимный источник. Договорились?
— Само собой, — ответил Микаэль.
Задним числом, конечно, стало ясно, что он совершил ошибку, когда дал такой ответ.
— Ну ладно. Значит, вся история с «Миносом» разыгрывалась лет десять назад, сразу после падения Берлинской стены, когда большевики начали становиться добропорядочными капиталистами. Я был одним из тех, кто проверял Веннерстрёма, и мне все время казалось, что в этой истории что-то нечисто.
— Почему ты ничего не сказал в процессе проверки?
— Я обсуждал это со своим шефом, однако зацепиться оказалось не за что. Все бумаги были в порядке, и мне оставалось только поставить свою подпись под отчетом. Но потом каждый раз, когда я натыкался на имя Веннерстрёма в прессе, мои мысли возвращались к «Миносу».
— Ясно.
— Видишь ли, несколькими годами позже, в середине девяностых, мой банк вел кое-какие дела с Веннерстрёмом. По правде говоря, дела довольно крупные. И получилось не слишком удачно.
— Он надул вас на деньгах?
— Нет, не так грубо. Обе стороны на этом заработали. Проблема скорее в том, что… даже не знаю, как это объяснить. Сейчас я уже начинаю говорить о собственном работодателе, и мне бы не хотелось вдаваться в подробности. Однако меня поразило, насколько неблагоприятное общее впечатление от всего этого осталось. А в СМИ Веннерстрём изображается как великий экономический оракул и за счет этого живет. Доверие — его капитал.
— Я понимаю, что ты имеешь в виду.
— У меня же сложилось впечатление, что этот человек попросту блефует. Никакими особыми экономическими талантами он не блистал. Напротив, в некоторых вопросах его знания казались мне невероятно поверхностными. У него было несколько действительно толковых молодых бойцов в качестве советников, но сам он мне откровенно не нравился.
— Ну и что дальше?
— Около года назад я ездил в Польшу по совершенно другому делу. Наша компания ужинала вместе с несколькими инвесторами из Лодзи, и я случайно оказался за одним столом с бургомистром. Мы говорили о том, как трудно поставить на ноги польскую экономику, и как-то само собой получилось, что я упомянул «Минос». Бургомистр некоторое время смотрел на меня с явным недоумением — будто он никогда и не слыхал о «Миносе», — а потом вспомнил, что было какое-то грязное дельце, из которого так ничего и не получилось. Он со смехом отмахнулся и сказал — цитирую: «Будь это все, на что способны шведские инвесторы, его страна вскоре бы совсем разорилась». Улавливаешь?
— Высказывание означает, что в Лодзи толковый бургомистр, но продолжай.
— Эта фраза засела у меня в голове и не давала покоя. На следующий день у меня утром была встреча, а остаток дня оставался свободным. Из чистой зловредности я поехал посмотреть на закрывшуюся фабрику «Минос», находившуюся совсем рядом с Лодзью, в маленькой деревеньке с одним кабаком в каком-то сарае и с сортиром во дворе. Огромная якобы фабрика «Минос» на деле оказалась старой развалюхой, ветхим складским помещением из гофрированного железа, построенным Красной армией в пятидесятых годах. Неподалеку я встретил сторожа, который немного говорил по-немецки, и узнал, что его двоюродный брат работал на «Миносе». Тот жил совсем рядом, и я отправился к нему домой. Сторож вызвался меня сопровождать и переводить. Хочешь услышать, что мне рассказали?
— Просто сгораю от нетерпения.
— Фабрику запустили осенью девяносто второго года. Работали там максимум пятнадцать человек, в основном старухи. Зарплата была около ста пятидесяти крон в месяц. Сперва у них полностью отсутствовало оборудование, и работники занимались уборкой развалюхи. В начале октября прибыли три картонажные машины, приобретенные в Португалии. Древние, изношенные и абсолютно устаревшие. Цена этому хламу была от силы несколько тысяч. Машины, правда, работали, но непрерывно ломались. Запчасти, естественно, отсутствовали, и производство приходилось постоянно останавливать. Чаще всего кто-нибудь из работников чинил машины подручными средствами.
— Это уже начинает походить на материал, — признал Микаэль. — Что же фабрика на самом деле производила?
— В течение девяносто второго года и половины девяносто третьего они гнали самые обычные коробки для моющих средств, упаковки для яиц и тому подобное. Потом стали производить бумажные пакеты. Но фабрике постоянно не хватало сырья, и о массовом производстве речь никогда не шла.
— Как-то не очень похоже на крупное капиталовложение.
— Я все подсчитал. Общая стоимость аренды за два года составила пятнадцать тысяч. На зарплаты могло пойти максимум сто пятьдесят тысяч — если взять с запасом. Закупка машин и перевозки… автофургон, перевозивший упаковки для яиц… предположительно двести пятьдесят тысяч. Прибавь экспедиционные сборы за разрешение, несколько поездок туда-сюда — похоже, что деревню неоднократно посетил один-единственный человек из Швеции. Ну, скажем, что вся операция не вышла за рамки миллиона. Однажды летом девяносто третьего на фабрику прибыл начальник и сообщил, что она закрыта, а вскоре после того приехал венгерский грузовик и вывез оборудование. Прощай, «Минос».
Во время суда Микаэль часто возвращался мыслями к тому летнему вечеру. Их разговор в основном носил характер дружеской пикировки одноклассников, как в годы учебы в гимназии, когда они делили тяготы, присущие их возрасту в целом. Повзрослев, они сделались, но сути дела, чужими, совершенно разными людьми. Весь вечер Микаэль пытался и никак не мог припомнить, что именно так сблизило их в гимназии. Роберт запомнился ему как тихий, замкнутый парень, безумно застенчивый в отношениях с девочками. Повзрослев, он стал преуспевающим сотрудником банка… пожалуй, даже карьеристом. Микаэль ни на секунду не сомневался в том, что нынешние взгляды приятеля идут вразрез с большинством его собственных представлений о мире.
Напивался Микаэль редко, но случайная встреча во время неудачной прогулки на яхте привела к приятному вечеру, во время которого уровень спиртного в бутылке неукоснительно приближался ко дну. Именно потому, что разговор начался как болтовня школьных приятелей, он поначалу не принял рассказ Роберта о Веннерстрёме всерьез. Но в конце концов в нем проснулся инстинкт журналиста, он стал внимательно вслушиваться в слова Роберта, и у него появились логичные возражения.
— Подожди минутку, — сказал Микаэль. — Веннерстрём — это ведь заметное имя среди биржевиков. Если не ошибаюсь, он миллиардер…
— «Веннерстрём груп» сидит приблизительно на двухстах миллиардах. Ты хочешь спросить, зачем миллиардеру вообще напрягаться, чтобы прикарманить жалкие пятьдесят миллионов?
— Ну, скорее, зачем ему рисковать всем, идя на откровенный обман?
— Не знаю, можно ли назвать его обман откровенным. Отчет Веннерстрёма единодушно одобрило руководство УПП, одобрили сотрудники банка, правительство и ревизоры риксдага.
— Речь в любом случае идет о пустяковой сумме.
— Разумеется. Но вдумайся. «Веннерстрём груп» — это инвестиционная компания, торгующая всем, на чем только можно сорвать куш: ценными бумагами, опционами, валютой… всего не перечислить. Веннерстрём заключил контракт с УПП в девяносто втором году, как раз когда рынок зашатался. Помнишь осень девяносто второго?
— Еще бы. У меня как раз были взяты на квартиру займы с плавающими процентными ставками, а в октябре ставки центрального банка взлетели до пятисот процентов. С меня целый год тянули ренту в девятнадцать процентов.
— М-да, суровые были времена, — усмехнулся Роберт. — Я сам здорово пострадал в тот год. И Ханс Эрик Веннерстрём, в точности как и все остальные на рынке, боролся с теми же проблемами. У его компании имелись миллиарды, вложенные в разного рода ценные бумаги, но наличных было на удивление мало. Вдруг оказалось, что раздавать новые ссуды больше невозможно. В таких случаях обычно продают какую-нибудь недвижимость для восполнения ущерба и зализывают раны, но в девяносто втором ни одна собака не хотела покупать недвижимость.
— Проблемы с ликвидностью.
— Именно. И такие проблемы были далеко не у одного Веннерстрёма. Каждый бизнесмен…
— Не говори «бизнесмен». Именуй их как хочешь, но называть их бизнесменами — значит оскорблять серьезных представителей этой профессии.
— Хорошо, каждый биржевой делец имел проблемы с ликвидностью. Смотри: Веннерстрём получил шестьдесят миллионов крон. Шесть он вернул, но только через три года. Расходы на «Минос» не могли вылиться больше чем в миллион. Только одна рента с шестидесяти миллионов за три года уже кое-чего стоит. В зависимости от того, как он вкладывал деньги, он мог удвоить или утроить полученный от УПП капитал. И хватит говорить о дерьме. Давай лучше выпьем.
Драган Арманский родился в Хорватии пятьдесят шесть лет назад. Его отец был армянским евреем из Белоруссии, а мать — боснийской мусульманкой греческого происхождения. Она же отвечала за его культурное воспитание, и в результате, став взрослым, он оказался в той большой и неоднородной группе, которую СМИ определяли как мусульман. Государственное миграционное управление, как ни странно, записало его сербом. Он имел шведское гражданство, а с фотографии в его паспорте смотрело четырехугольное лицо с выступающей челюстью, темной щетиной и седыми висками. Часто его называли арабом, хотя среди его предков арабов не было вообще, зато все эти многообразные гены дали бы кретинам от расоведения все основания отнести его к представителям низшей расы.
По внешности он слегка напоминал мелкого босса из американского гангстерского фильма. На самом же деле он не занимался контрабандой наркотиков и не работал на мафию. Он был талантливым экономистом, который, начав работать помощником экономиста охранного предприятия «Милтон секьюрити» в начале 70-х годов, тремя десятилетиями позже поднялся до должности исполнительного директора и оперативного руководителя.
Интерес к вопросам безопасности возник у него задним числом и перерос в страстное увлечение. Это стало чем-то вроде стратегической игры: определять угрозу, вырабатывать меры предосторожности и все время на один шаг опережать врага — промышленных шпионов, шантажистов и воров. Все началось с того, что Арманский обнаружил, как ловко обманули одного из клиентов при помощи творческого подхода к бухгалтерскому учету, и сумел определить, кто именно из группы в двенадцать человек стоял за этим. Даже тридцать лет спустя он помнил, как удивился, когда понял, что хищение в компании стало возможным из-за пренебрежения простейшими мерами безопасности. Сам он из усердного счетовода превратился в активного участника развития предприятия и эксперта в области экономического мошенничества. Через пять лет Арманский попал в руководящую группу компании, а еще через десять лет стал исполнительным директором. Его назначение не обошлось без противодействия, но впоследствии оно быстро прекратилось. За годы своей работы он превратил «Милтон секьюрити» в одно из наиболее компетентных и востребованных охранных предприятий Швеции.
На компанию «Милтон секьюрити» работали триста восемьдесят постоянных сотрудников и еще около трехсот надежных временных, зарплата которым выплачивалась по мере надобности. Следовательно, по сравнению с такими предприятиями, как «Фальк» и «Шведские охранные услуги», она была маленькой. Когда Арманский только поступил на службу, предприятие еще называлось Акционерное общество Юхана Фредрика Милтона «Общая охрана», и его клиентами были торговые центры, нуждавшиеся в контролерах и охранниках с крепкими мускулами. Под его руководством фирма сменила название на более удобное для международных контактов «Милтон секьюрити» и начала делать ставку на новейшие технологии. Претерпел изменения и кадровый состав: бывших ночных сторожей, любителей носить форму и подрабатывающих гимназистов заменили люди высокой квалификации. Арманский нанял немолодых полицейских в отставке — на должности оперативных руководителей, а также политологов, разбиравшихся в международном терроризме, индивидуальной защите и промышленном шпионаже, и, главное, специалистов по телекоммуникационной технике и компьютерам. Предприятие переехало из отдаленного района Сольна в новые солидные помещения неподалеку от Шлюза, в самом центре Стокгольма.
К началу 90-х годов «Милтон секьюрити» предлагало безопасность совершенно нового уровня и обслуживало избранный круг клиентов. Сюда в основном входили средние предприятия с чрезвычайно высоким оборотом и состоятельные частные лица — недавно разбогатевшие рок-звезды, биржевые дельцы и директора дот-комов. Значительная часть деятельности, дававшая теперь почти семьдесят процентов оборота, была направлена на предоставление телохранителей и обеспечение безопасности шведских предприятий за рубежом, прежде всего на Ближнем Востоке. За время работы Арманского оборот увеличился с неполных сорока миллионов в год почти до двух миллиардов. Обеспечение безопасности было делом крайне прибыльным.
Работа шла в трех основных сферах: консультации по безопасности, состоявшие в обнаружении возможных или предполагаемых опасностей; меры предосторожности, обычно заключавшиеся в устанавливании дорогостоящих камер наблюдения, охранной или пожарной сигнализации, электронных запирающих устройств и компьютерного оборудования; и, наконец, непосредственная охрана частных лиц или предприятий, ощущающих реальную или воображаемую угрозу. Последний сектор рынка за десять лет увеличился в сорок раз и в течение недавнего времени пополнился новой группой клиентов. Ее составляли относительно обеспеченные женщины, которым угрожали бывшие приятели и мужья либо неизвестные преследователи, видевшие их по телевидению и сведенные с ума их тесными джемперами или цветом губной помады. Кроме того, «Милтон секьюрити» сотрудничало с аналогичными, хорошо зарекомендовавшими себя предприятиями в других европейских странах и США и обеспечивало безопасность многих иностранных гостей во время посещения Швеции. Например, в их числе была одна известная американская актриса, которая провела два месяца на съемках фильма в местечке Тролльхеттан, поскольку ее агент считал, что во время редких прогулок вокруг гостиницы ей по статусу положены телохранители.
В четвертой, значительно меньшей сфере были заняты лишь отдельные сотрудники. Сюда входило то, что на внутреннем жаргоне называлось «лобстер» — иначе ИЛО или «Л. Обет», каковое обозначение расшифровывалось как «изучение личных обстоятельств».
Эта часть деятельности Арманского не полностью удовлетворяла. Прибылей она приносила меньше, а трудности представляла значительные, поскольку требовала от сотрудников чего-то большего, чем умение разбираться в телекоммуникационной технике или устанавливать аппаратуру для скрытого наблюдения. Иногда изучение личных обстоятельств означало простой сбор сведений о кредитоспособности, или уточнение биографических данных перед приемом на работу, или проверку подозрений, что кто-то из сотрудников причастен к утечке информации или занимается преступной деятельностью. В таких случаях «лобстер» являлся частью оперативной работы.
Однако клиенты предприятия слишком часто обращались к Арманскому с личными проблемами, что обычно приводило к нежелательным пустым разговорам.
«Мне хочется узнать, что за оборванец дружит с моей дочерью…»
«Я думаю, что жена мне изменяет…»
«Сын хороший парень, но попал в дурную компанию…»
«Меня шантажируют…»
Чаще всего Арманский твердо говорил «нет». Если дочь уже взрослая, она имеет право общаться с любым оборванцем, а с неверностью, по его мнению, супругам следовало разбираться самим. В подобных делах скрывались западни, которые могли привести к скандалам и создать юридические проблемы для «Милтон секьюрити». Поэтому Драган Арманский тщательно следил за этими заданиями, несмотря на то что в общем обороте предприятия они составляли сущий пустяк.
Этим утром, к сожалению, предстояло заниматься именно изучением личных обстоятельств. Предварительно поправив стрелки на брюках и откинувшись на спинку своего удобного рабочего кресла, Драган Арманский недоверчиво всматривался в сотрудницу по имени Лисбет Саландер. Она была на тридцать два года моложе его, и он в тысячный раз констатировал, что едва ли можно вообразить себе человека, на вид менее подходящего для работы на престижном охранном предприятии, чем она. Его сомнения выглядели разумными и вместе с тем не имели под собой оснований. В глазах Арманского Лисбет Саландер, безусловно, была самым компетентным исследователем из всех, с кем ему приходилось сталкиваться за время работы в отрасли. За те четыре года, что она на него трудилась, Лисбет не схалтурила ни с одним заданием и не подала ни единого посредственного отчета.
Напротив, она всегда добивалась прекрасных результатов. Арманский был уверен, что Лисбет Саландер обладает уникальным талантом. Кто угодно мог собрать сведения о кредитоспособности или получить справку у судебного исполнителя, но Саландер действовала с фантазией и всегда возвращалась с чем-нибудь совершенно неожиданным. Он так и не сумел толком понять, как именно она действует, и порой ее способность добывать информацию граничила с волшебством. Она великолепно разбиралась в бюрократических архивах и могла отыскать самых малоизвестных людей. Главное, она умела входить в доверие к человеку, которого проверяла. Если только можно было выкопать какую-нибудь грязь, она устремлялась в нужном направлении, словно запрограммированная крылатая ракета.
Вероятно, в этом проявлялся ее талант. Отчеты Лисбет Саландер могли привести человека, угодившего в зону действия ее радара, к настоящей катастрофе. Арманского и теперь еще бросало в пот при воспоминании о том случае, когда он поручил ей провести рутинную проверку научного работника из фармакологической компании, которая предназначалась на продажу. Работа была рассчитана на неделю, но затянулась. Четыре недели Саландер молчала и проигнорировала несколько напоминаний, а потом заявилась с отчетом, где документально подтверждалось, что интересующий их объект является педофилом и как минимум дважды оплачивал занятия сексом с тринадцатилетней проституткой в Таллинне. Кроме того, по некоторым признакам, он проявлял нездоровый интерес к дочери своей тогдашней сожительницы.
Саландер обладала качествами, которые временами приводили Арманского на грань отчаяния. Обнаружив, что мужчина оказался педофилом, она не предупредила Арманского телефонным звонком и не ворвалась к нему в кабинет с предложением поговорить. Она ни словом не обмолвилась о том, что ее отчет содержит ядерный заряд, а в один прекрасный вечер просто положила его Арманскому на стол, как раз когда он собирался выключить лампу и идти домой. Он забрал отчет с собой и раскрыл его только поздно вечером, когда, расслабившись, уселся в гостиной своей виллы на острове Лидингё, чтобы выпить с женой по бокалу вина перед телевизором.
Отчет был, как всегда, выполнен с почти научной скрупулезностью, со сносками, цитатами и указанием дополнительных источников. На первых страницах излагались биографические данные объекта, описывалось его образование, карьера и экономическое положение. Только на странице 24, под промежуточным заголовком, Саландер сбросила бомбу — описала поездки в Таллинн, в том же деловом тоне, в каком сообщала о том, что он живет на вилле в Соллентуне и ездит на темно-синем «вольво». Утверждения подкреплялись документами в объемистом приложении, в частности, фотографиями тринадцатилетней девочки в компании объекта. Снимок был сделан в коридоре таллиннской гостиницы, и объект держал руку под свитером девочки. Кроме того, Лисбет Саландер каким-то образом удалось разыскать эту девочку и уговорить ее дать подробное интервью, записанное на диктофон.
Отчет создал именно такой хаос, какого Арманский стремился избегать. Сперва ему пришлось принять две таблетки лекарства, назначенного ему врачом против язвы желудка. Потом он вызвал заказчика для не терпящего отлагательства мрачного разговора. И в конце концов был вынужден — вопреки категорическому нежеланию заказчика — незамедлительно передать материалы в полицию. Последнее означало, что «Милтон секьюрити» рискует оказаться втянутым в судебный процесс. Если обвинение не будет доказано или мужчину признают невиновным, возникнет опасность, что на само предприятие подадут в суд за клевету. А это беда.
Однако беды не случилось. Больше всего в Лисбет Саландер его раздражало поразительное отсутствие эмоций. От имиджа зависело чрезвычайно многое, а «Милтон секьюрити» создало себе имидж предприятия консервативного и стабильного. Саландер вписывалась в него столь же органично, как экскаватор на выставку-продажу яхт.
Арманский никак не мог смириться с тем, что его лучшим исследователем является бледная, анорексически худая девушка со стрижкой «бобрик» и пирсингом на носу и бровях. На шее у нее имелась татуировка в виде осы длиной в два сантиметра, одна вытатуированная цепочка обвивала бицепс левой руки, а другая — щиколотку. В тех случаях, когда Саландер приходила в маечках, Арманский мог убедиться, что на лопатке у нее присутствует еще более крупная татуировка, изображающая дракона. Естественным цветом ее волос был рыжий, но она красила их в иссиня-черный. Она выглядела так, словно только что проснулась наутро после недельной оргии в компании хард-рокеров.
Отсутствием аппетита она не страдала — в этом Арманский был уверен; напротив, она, похоже, потребляла множество всякой нездоровой пищи. Просто по своей конституции она от рождения была худой, тонкокостной, словно девчонка, стройной, с маленькими руками, узкими щиколотками и едва заметной под одеждой грудью. Ей было двадцать четыре года, а выглядела она на четырнадцать.
Широкий рот, маленький нос и высокие скулы придавали ее внешности нечто азиатское. Двигалась она быстро, как паук, а во время работы за компьютером ее пальцы летали по клавишам просто с какой-то одержимостью. С таким телом на карьеру в модельном бизнесе рассчитывать не приходилось, но крупный план ее лица с правильным макияжем вполне мог бы украсить любой рекламный щит. С макияжем — иногда она еще пользовалась отвратительной черной помадой, — татуировками и пирсингом в носу и бровях она каким-то совершенно непостижимым образом казалась… хмм… привлекательной.
То, что Лисбет Саландер вообще работала на Драгана Арманского, заслуживало удивления само по себе. Она принадлежала к тому типу женщин, с которыми Арманский обычно в контакты не вступал и уж подавно не собирался предлагать им работу.
Она получила место помощницы в офисе по рекомендации Хольгера Пальмгрена — уже одной ногой пребывавшего на пенсии адвоката, который вел личные дела старого Ю. Ф. Милтона. Лисбет Саландер он охарактеризовал как «смышленую девушку чуть бесшабашного поведения». Пальмгрен умолял Арманского дать ей шанс, и тот с неохотой пообещал. Таких людей, как Пальмгрен, отказ лишь побуждает удвоить усилия, поэтому проще было сразу согласиться. Арманский знал, что пожилой адвокат занимается трудной молодежью и прочей проблемной публикой, но, несмотря на это, судит всегда здраво.
Стоило ему увидеть Лисбет Саландер, как он сразу пожалел о своем обещании.
Она не просто казалась бесшабашной — в глазах Арманского она являлась олицетворением бесшабашности в чистом виде. Она пропустила старшие классы школы, никогда близко не подходила к гимназии и не имела высшего образования.
В первые месяцы Саландер работала полный день, ну, почти полный, во всяком случае, периодически появлялась на службе. Варила кофе, ходила за почтой и делала ксерокопии. Проблема заключалась в том, что ее совершенно не волновали такие понятия, как нормальное рабочее время или принятый распорядок дня.
Зато она обладала большим талантом раздражать сотрудников предприятия. Ее прозвали девушкой с двумя извилинами: одной — чтобы дышать, другой — чтобы стоять прямо. О себе она никогда ничего не рассказывала. Сотрудники, пытавшиеся с ней заговаривать, редко удостаивались ответа и вскоре прекратили это занятие. Обращенные к ней шутки никогда не встречали отклика — Саландер либо смотрела на шутника большими, ничего не выражающими глазами, либо реагировала с откровенной досадой.
Кроме того, у нее резко менялось настроение, если ей казалось, что кто-нибудь над ней подтрунивает, а при том стиле общения, какой был принят в офисе, это случалось нередко. Ее поведение не располагало ни к доверию, ни к дружбе, и вскоре она превратилась в чудаковатую личность, бродившую по коридорам, словно бесхозная кошка. Она считалась абсолютно безнадежной.
После месяца непрерывных проблем Арманский вызвал Саландер к себе в кабинет с твердым намерением ее выгнать. Она преспокойно выслушала весь перечень своих прегрешений, не возражая и даже не поведя бровью. Только когда он закончил говорить о том, что его не устраивает ее отношение к делу, и уже собирался предложить ей попробовать себя на каком-нибудь другом предприятии, которое смогло бы полнее использовать ее квалификацию, она прервала его посреди фразы. И он впервые услышал от нее нечто большее, чем отдельные слова.
— Послушайте, если вам нужен сторож, вы можете сходить и подобрать кого-нибудь в бюро по трудоустройству. Я ведь могу разузнать любую чертовню о ком угодно, и если вы не в силах найти мне лучшего применения, чем сортировать почту, то вы просто идиот.
Арманский до сих пор помнил, как сидел, утратив от нахлынувшей ярости дар речи, а она спокойно продолжала:
— У вас вот один тип потратил три недели на то, чтобы написать совершенно пустой отчет о том яппи, которого собираются сделать председателем правления того дот-кома. Я вчера вечером копировала ему этот дерьмовый отчет и сейчас вижу его у вас на столе.
Поискав взглядом отчет, Арманский в виде исключения повысил голос:
— Вы не имеете права читать конфиденциальные документы.
— Вероятно, так, но правила безопасности на вверенном вам предприятии не лишены некоторых изъянов. Согласно вашим директивам, он обязан копировать такое сам, однако он вчера швырнул отчет мне, а сам отправился в кабак. И кстати, его прошлый отчет я несколько недель назад обнаружила в столовой.
— Неужели? — потрясенно воскликнул Арманский.
— Успокойтесь. Я отнесла отчет к нему в сейф.
— Он дал вам шифр от своего персонального сейфа? — задыхаясь, спросил Арманский.
— Не совсем. Он записал его вместе с паролем для входа в компьютер на бумажке, что лежит у него на столе под книжкой. Но суть в том, что эта ваша пародия на частного детектива провела никудышное исследование личных обстоятельств. Он упустил, что у парня имеются крутые карточные долги и что он поглощает кокаин, как пылесос, а, кроме того, его подружка искала защиты в женском кризисном центре, когда он задал ей жару.
Она умолкла. Арманский несколько минут сидел молча, перелистывая тот самый отчет. Он был квалифицированно оформлен, написан хорошим языком, имел множество ссылок на источники и высказывания друзей и знакомых объекта. Наконец Арманский поднял взгляд и выговорил два слова:
— Докажите это.
— Сколько у меня времени?
— Три дня. Если вы не сможете подкрепить свои утверждения до вечера пятницы, я вас уволю.
Тремя днями позже она, не сказав ни слова, подала отчет, в котором не менее обстоятельные отсылки к источникам превращали приятного на первый взгляд молодого яппи в неблагонадежного мерзавца. Арманский за выходные несколько раз перечитал отчет и в понедельник посвятил часть времени перепроверке ее утверждений. Впрочем, без особого энтузиазма: еще даже не приступив к делу, он понимал, что информация окажется верной.
Арманский был озадачен и зол на самого себя за то, что явно недооценил ее. Ведь он считал ее тупой, чуть ли не умственно отсталой. Кто бы мог предположить: девчонка, прогулявшая в школе так много уроков и даже не получившая аттестат, сумела выдать отчет, не только написанный хорошим языком, но и содержащий такие наблюдения и информацию, что он не мог и вообразить, откуда она это раздобыла.
Он был уверен, что никто другой из сотрудников «Милтон секьюрити» не сумел бы заполучить выдержки из конфиденциального журнала врача женского кризисного центра. Попытавшись расспросить ее, как она действовала, Арманский получил лишь уклончивые ответы. Она не собиралась выдавать свои источники и твердо на том стояла. Постепенно Арманскому стало ясно, что Лисбет Саландер вообще не намерена обсуждать свои методы работы, ни с ним, ни с кем-либо другим. Это его беспокоило, но не настолько, чтобы устоять перед искушением испытать ее снова.
Несколько дней он раздумывал.
Ему вспомнились слова Хольгера Пальмгрена, сказанные, когда тот направлял девушку к нему: «Каждому человеку необходимо дать шанс».
Он подумал о своем мусульманском воспитании, из которого усвоил, что помогать отверженным — его долг перед Богом. В Бога он, правда, не верил и мечеть не посещал с юности, но Лисбет Саландер казалась ему человеком, нуждающимся в реальной помощи и поддержке. А за прошедшие десятилетия он не слишком отличился на этом поприще.
Вместо того чтобы ее уволить, Арманский пригласил Лисбет Саландер для индивидуальной беседы, во время которой попытался разобраться, что же за человек эта трудная девушка на самом деле. Он еще раз убедился, что Лисбет Саландер страдает каким-то серьезным отклонением, но обнаружил, что при резкой манере держаться она обладает незаурядным умом. Она казалась ему болезненной и отталкивающей, но тем не менее — к его собственному изумлению — начинала ему нравиться.
В последующие месяцы Арманский взял Лисбет Саландер под свое крыло. Если уж быть до конца откровенным, то он рассматривал ее как маленький, свой личный социальный проект. Он поручал ей простенькие исследования и пытался подсказывать, как лучше действовать. Она терпеливо слушала, а потом уходила и выполняла задание исключительно по собственному усмотрению. Он попросил технического руководителя обучить ее основам компьютерной грамотности; Саландер покорно просидела за партой полдня, после чего технический руководитель с некоторым раздражением доложил, что она, похоже, и так лучше разбирается в компьютерах, чем большинство сотрудников предприятия.
Вскоре Арманский убедился, что, несмотря на беседы об эффективном ведении дел, предложения пройти курс обучения персонала и использовать всякие другие возможности, Лисбет Саландер вовсе не собиралась подстраиваться под принятый в офисе «Милтон секьюрити» порядок. Это ставило его перед неприятной дилеммой.
Для остальных сотрудников Лисбет продолжала оставаться источником раздражения. Арманский прекрасно сознавал, что ни от кого другого не потерпел бы появления на работе, когда ему или ей заблагорассудится, и в обычной ситуации быстро поставил бы ультиматум, потребовав изменить поведение. Он также догадывался, что Лисбет Саландер в ответ на ультиматум или угрозу увольнения просто пожмет плечами. Следовательно, ему приходилось выбирать: либо отделаться от нее, либо смириться с тем, что она работает не так, как все нормальные люди.
Еще большая проблема Арманского заключалась в том, что он никак не мог разобраться в собственных чувствах к этой молодой женщине. Она была, словно неотвязная чесотка, отталкивающей и вместе с тем притягательной. О сексуальном влечении речь тут не шла, так, во всяком случае, думалось Арманскому. Женщины, на которых он обычно посматривал, были пышными блондинками с пухлыми губами, будившими его фантазию; кроме того, он уже двадцать лет как состоял в браке с финкой по имени Ритва, которая даже в зрелом возрасте с лихвой отвечала всем его требованиям. Жене он никогда не изменял; ну, возможно, изредка и случалось такое, что, стань ей об этом известно, она могла бы неправильно его понять, но брак их был счастливым, и у него имелись две дочери возраста Саландер. В любом случае, его не волновали плоскогрудые девушки, которых издали можно принять за худеньких мальчиков. Это было не в его стиле.
Тем не менее он стал ловить себя на неподобающих мечтаниях о Лисбет Саландер и признавал, что ее присутствие не оставляет его полностью равнодушным. Но притягательность ее, считал Арманский, состояла в том, что Саландер казалась ему неким чужеродным существом. С таким же успехом он мог бы влюбиться в изображение греческой нимфы. Саландер являлась представителем какого-то нереального мира, к которому он тянулся и не мог туда попасть, — да и если бы он мог, девушка ему бы этого не позволила.
Как-то раз, когда Арманский сидел в уличном кафе на площади Стурторгет в Старом городе, к заведению неторопливым шагом приблизилась Лисбет Саландер и уселась за столик неподалеку. С ней были три девицы и парень, одетые точно в таком же стиле. Арманский с любопытством наблюдал за ней. Она казалась столь же сдержанной, как и на работе, однако почти улыбалась, слушая девицу с пурпурными волосами.
Арманскому стало интересно: как бы отреагировала Саландер, приди он однажды на работу с зелеными волосами, в потертых джинсах и разрисованной кожаной куртке с заклепками? Но скорее всего, она бы просто-напросто посмеялась над ним.
Она сидела к нему спиной, ни разу не обернувшись и, по всей видимости, не замечая, что он тут. Ее присутствие странным образом не давало ему покоя, а когда он через несколько минут поднялся, собираясь незаметно уйти, она вдруг повернула голову и посмотрела прямо на него, словно все время знала, что он здесь, и держала под наблюдением своего радара. Ее взгляд был словно внезапная атака, и Арманский поспешно покинул кафе, притворившись, что не заметил девушку. Она не поздоровалась, но проводила его глазами, и только когда он завернул за угол, этот взгляд перестал жечь ему спину.
Смеялась она редко или даже вообще никогда не смеялась. Однако со временем Арманскому стало казаться, что ее отношение к нему немного потеплело. Она обладала, мягко говоря, сдержанным чувством юмора, временами вызывавшим у нее лишь кривую язвительную усмешку.
Ее бесчувственность иногда внушала Арманскому желание схватить ее, встряхнуть, хоть как-то прорваться сквозь ее защитную скорлупу, чтобы завоевать ее дружбу или хотя бы уважение.
Один-единственный раз, когда она уже проработала на него девять месяцев, он попытался поговорить с ней об этих чувствах. Дело было декабрьским вечером на рождественском празднике «Милтон секьюрити», где Арманский, против обыкновения, выпил лишнего. Ничего недопустимого не произошло — он просто попытался сказать, что на самом деле хорошо к ней относится. Больше всего ему хотелось объяснить ей, что он чувствует потребность оберегать ее и что если ей понадобится помощь, то она может с полным доверием обратиться к нему. Он даже попытался ее обнять, разумеется, по-дружески.
Саландер высвободилась из его неуклюжих объятий и покинула праздник. После этого она не появлялась на работе и не отвечала по мобильному телефону. Драган Арманский воспринимал ее отсутствие как пытку — почти как личную драму. Обсуждать свои чувства ему было не с кем, и он впервые с ужасом осознал, какую роковую власть над ним имеет Лисбет Саландер.
Тремя неделями позже, когда Арманский в один из январских вечеров трудился над проверкой годового отчета, Саландер вернулась. Она вошла в кабинет неслышно, как привидение, — просто он внезапно заметил, что она стоит в полумраке неподалеку от двери и разглядывает его. Он не имел никакого представления о том, как долго она уже там находилась.
— Хотите кофе? — спросила Лисбет.
Она прикрыла дверь и протянула ему принесенный от кофейного автомата стаканчик, который Арманский молча взял. Он испытал облегчение, смешанное с испугом, когда девушка, подтолкнув ногой дверь, уселась в кресло для посетителей и посмотрела ему прямо в глаза. Потом она задала запретный вопрос, да так, что от него нельзя было ни отшутиться, ни уклониться:
— Драган, я тебя привлекаю?
Арманский сидел как парализованный, отчаянно пытаясь сообразить, что ему отвечать. Его первым побуждением было встать в позу обиженного и все отрицать. Потом он встретил ее взгляд и осознал: она впервые задала личный вопрос, причем на полном серьезе, и если он попытается отшутиться, она воспримет это как оскорбление. Ей захотелось поговорить с ним, и ему стало интересно, сколько времени она набиралась смелости, чтобы задать этот вопрос. Он медленно отложил ручку, откинулся на спинку кресла и наконец расслабился.
— Почему ты так думаешь? — спросил он.
— Потому что я вижу, как ты на меня смотришь и как отворачиваешься. А еще иногда ты хочешь протянуть руку и коснуться меня, а потом сдерживаешься.
Внезапно он улыбнулся ей:
— Мне казалось, что если я прикоснусь к тебе пальцем, ты откусишь мне руку.
Она выжидала, даже не улыбнувшись.
— Лисбет, я твой начальник, и даже если бы я и увлекся тобой, то никогда бы ничего себе не позволил.
Она по-прежнему выжидала.
— Между нами говоря, бывали случаи, когда я чувствовал, что меня к тебе тянет. Объяснить это я не могу, но это так. Сам не знаю почему, но ты мне очень симпатична. Однако ты меня не возбуждаешь.
— Отлично. Потому что из этого все равно ничего не выйдет.
Арманский внезапно захохотал. Саландер впервые высказала ему что-то личное, пусть даже это было самое неприятное, что только может услышать мужчина.
Он попытался подобрать подходящие слова:
— Лисбет, я понимаю, что тебя не интересует старик, которому уже пятьдесят с хвостиком.
— Меня не интересует старик, которому пятьдесят с хвостиком,
Арманский сидел молча, едва решаясь дышать.
— Я же понимаю, что ты для меня сделал, а неблагодарность не в моих правилах. Я ценю, что ты оказался выше собственных предрассудков и дал мне шанс. Но я не хочу, чтобы ты был моим любовником, и папаша мне тоже не нужен.
Она умолкла.
Чуть погодя Арманский беспомощно вздохнул:
— В каком же качестве я тебе нужен?
— Я хочу продолжать на тебя работать. Если тебе это подходит.
Он кивнул, а потом ответил с максимальной откровенностью:
— Я очень хочу, чтобы ты на меня работала. Но мне бы также хотелось, чтобы ты питала ко мне какие-то дружеские чувства и доверие.
Лисбет покачала головой:
— Ты не тот человек, с которым хочется дружить.
Казалось, она собирается уйти, и он сказал:
— Я понял, что ты не желаешь, чтобы кто-то лез в твою жизнь, и я постараюсь этого не делать. Но ты не против, если я по-прежнему буду к тебе хорошо относиться?
Саландер долго размышляла. Потом она ответила: встала, обошла вокруг стола и обняла его.
Арманский был совершенно обескуражен.
Только когда она отпустила его, он схватил ее за руку:
— Мы можем быть друзьями?
Она кивнула.
Это был единственный раз, когда она проявила к нему нежность и когда она вообще его коснулась. Этот миг Арманский вспоминал с теплотой.
За четыре года она так и не приоткрыла ему ни своей личной жизни, ни прошлого.
Однажды Арманский испробовал на ней свое искусство разбираться с «лобстерами». Он также имел долгую беседу с адвокатом Хольгером Пальмгреном, который, похоже, отнюдь не удивился его приходу, и от полученных сведений его доверие к ней отнюдь не возросло. В разговорах с Лисбет он никогда не касался этой темы и ни единым словом не дал понять, что копался в ее личной жизни. Он скрыл от нее свое беспокойство и просто усилил бдительность.
В тот странный вечер Саландер и Арманский заключили некое соглашение. В дальнейшем она станет выполнять для него задания по сбору сведений на новых условиях. Ей назначается маленькая ежемесячная зарплата, не зависящая от того, есть у нее работа или нет; настоящий же доход ей будет приносить выполнение поручений, каждое из которых он станет оплачивать отдельно. Ей разрешалось работать исключительно по собственному усмотрению, но за это она принимала на себя обязательство никогда не делать ничего, что могло бы смутить его или опозорить «Милтон секьюрити».
Арманский принял практичное решение, выгодное как для него и предприятия, так и для самой Саландер. Он сократил доставляющий неприятности отдел ИЛО до одной штатной единицы — пожилого сотрудника, выполнявшего необходимую рутинную работу и собиравшего сведения о кредитоспособности. Все запутанные и сомнительные задания Арманский передал Саландер и другим внештатным работникам. Юридически они являлись посторонними индивидуальными предпринимателями, и в случае возникновения серьезных проблем ответственности за них «Милтон секьюрити» не несло. Поскольку Арманский часто прибегал к услугам Саландер, она получала вполне приличные деньги. Ее доход мог бы быть значительно выше, но девушка работала, только когда ей того хотелось, считая, что если Арманскому это не нравится, он может ее выгнать.
Арманский принимал ее такой, какая она есть, но запрещал ей встречаться с клиентами. Исключения из этого правила случались редко, но сегодняшнее дело, к сожалению, было из разряда таковых.
В этот день Лисбет Саландер явилась в черной футболке с изображением клыкастого инопланетянина и текстом: «I am also an alien». [22] Еще на ней были черная юбка с оторванным подгибом, поношенная черная короткая кожаная куртка, ремень с заклепками, массивные ботинки «Док Мартенс» и гольфы в поперечную красно-зеленую полоску. Цветовая гамма ее макияжа давала основания заподозрить Лисбет в дальтонизме. Иными словами, выглядела она на редкость аккуратно.
Арманский вздохнул и перевел взгляд на третьего присутствующего в комнате человека — консервативно одетого посетителя в толстых очках. Шестидесятивосьмилетний адвокат Дирк Фруде настоял на личной встрече с сотрудником, составившим отчет, чтобы иметь возможность задать вопросы. Арманский попытался предотвратить встречу, ссылаясь на то, что Саландер простужена, находится в отъезде и завалена другой работой. Фруде каждый раз невозмутимо отвечал, что это не страшно — нет никакой спешки и он спокойно может подождать несколько дней. Арманский ругался про себя, но в конце концов ему ничего не оставалось, кроме как свести их, и теперь адвокат Фруде сидел и, прищурившись, с явным восхищением разглядывал Лисбет Саландер. Та пялилась в ответ, и лицо ее не выражало хоть сколько-нибудь теплых чувств.
Еще раз вздохнув, Арманский посмотрел на принесенную ею папку с надписью: «Карл Микаэль Блумквист». После имени на обложке был аккуратно выписан номер страхового свидетельства. Арманский произнес это имя вслух. Адвокат Фруде вернулся к действительности и перевел взгляд на него:
— Так что вы можете рассказать о Микаэле Блумквисте?
— Видите ли, отчет составила фрёкен Саландер.
Арманский секунду поколебался, а затем продолжил с улыбкой, которая задумывалась как доверительная, но получилась беспомощной и виноватой:
— Пусть вас не смущает ее молодость. Она наш самый лучший специалист.
— Я в этом не сомневаюсь, — сухо ответил Фруде, явно предполагая обратное. — Расскажите, к чему она пришла.
Было очевидно, что адвокат Фруде просто не представляет, как ему вести себя с Лисбет Саландер, и поэтому предпочитает разговаривать с Арманским, будто Лисбет вовсе и нет в комнате. Саландер воспользовалась случаем и надула большой пузырь из жевательной резинки. Прежде чем Арманский успел ответить, она обратилась к своему шефу, тоже будто не замечая Фруде:
— Узнайте у клиента, ему нужна длинная или короткая версия?
Адвокат Фруде сразу понял, что опростоволосился. Возникла неловкая пауза, а потом он наконец обратился к Лисбет Саландер и попытался исправить ошибку, избрав любезный и покровительственный тон:
— Фрёкен, я был бы признателен, если бы вы устно суммировали свои выводы.
По виду Саландер сейчас напоминала злобного нубийского хищника, который обдумывает, не отведать ли ему Дирка Фруде на обед. В ее взгляде читалась такая поразительная ненависть, что у гостя по спине побежали мурашки. Столь же внезапно ее лицо смягчилось, и Фруде подумалось, уж не привиделся ли ему этот взгляд. А она заговорила тоном государственного чиновника:
— Позвольте для начала заметить, что данное задание было не из сложных, хотя постановка задачи не отличалась четкостью. Вы хотели узнать о нем «все, что можно раскопать», но не дали никаких указаний относительно того, интересует ли вас что-то конкретное. Поэтому получилось нечто вроде обзора эпизодов из его жизни. Отчет состоит из ста девяноста трех страниц, однако около ста двадцати из них представляют собой копии написанных им статей или тех газетных вырезок, где он сам фигурирует в сводках новостей. Блумквист является лицом публичным, у него мало тайн, и ему почти нечего скрывать.
— Значит, тайны у него все-таки есть? — спросил Фруде.
— Тайны есть у всех людей, — ответила она спокойно. — Надо только выведать, в чем они заключаются.
— Расскажите.
— Дата рождения Микаэля Блумквиста — восемнадцатое января тысяча девятьсот шестидесятого года, и, следовательно, сейчас ему сорок три года. Родился он в Борленге, но впоследствии там не жил. Его родители, Курт и Анита Блумквист, начали заводить детей в тридцатипятилетнем возрасте, и их обоих уже нет в живых. Отец работал наладчиком оборудования и часто бывал в разъездах. Мать, насколько мне удалось узнать, всю жизнь занималась исключительно домашним хозяйством. Семья переехала в Стокгольм, когда Микаэль пошел в школу. У него имеется сестра по имени Анника, которая на три года моложе его и работает адвокатом. Есть также дяди по материнской линии и двоюродные братья и сестры. Вы кофе наливать собираетесь?
Последняя реплика была обращена к Арманскому, который поспешно открыл приготовленный для встречи термос с кофе и кивнул, прося ее продолжать рассказ.
— Значит, в шестьдесят шестом семья переехала в Стокгольм. Они жили на острове Лилла Эссинген. Блумквист сначала ходил в школу в Бромме, а потом в гимназию на Кунгсхольмене. [23] У него был приличный аттестат — в среднем четыре и девять десятых; копии находятся в папке. В годы учебы в гимназии он занимался музыкой и играл на бас-гитаре в рок-группе под названием «Бутстрэп», даже выпустившей сингл, который летом семьдесят девятого крутили по радио. После гимназии Блумквист работал контролером в метро, накопил денег и поехал за границу. В течение года он, похоже, болтался по Азии — Индия, Таиланд — и даже добирался до Австралии. Учиться на журналиста в Стокгольме он начал, когда ему был двадцать один год, но после первого курса прервал учебу и служил в армии, в стрелковых войсках, в Кируне. В эту часть отбирали сплошных мачо, и он закончил службу с хорошим результатом: десять-девять-девять. После армии завершил образование и с тех пор работает журналистом. Какие нужны подробности?
— Рассказывайте то, что считаете важным.
— Хорошо. Он немного напоминает практичного поросенка из «Трех поросят». До сегодняшнего дня он был успешным журналистом. В восьмидесятых годах много работал внештатно, сначала в провинциальных газетах, потом в Стокгольме. У меня имеется список. Первый большой успех ему принесла история с Медвежьей бандой — бандой грабителей, которую он помог задержать.
— Когда его прозвали Калле Блумквист.
— Он ненавидит свое уменьшительное имя, что вполне понятно. Попробовал бы кто-нибудь назвать меня в газете Пеппи Длинный чулок, так у него бы сразу губа распухла.
Она бросила мрачный взгляд на Арманского, и тот сглотнул. Он неоднократно в мыслях сравнивал Лисбет Саландер с Пеппи Длинный чулок и сейчас возблагодарил свое благоразумие за то, что ни разу не попытался шутить на эту тему. Он жестом предложил ей рассказывать дальше.
— Один источник сообщает, что вплоть до этого момента Блумквист хотел стать репортером уголовной хроники — он даже внештатно работал в этом качестве в одной из вечерних газет, — но известность он приобрел как журналист, специализирующийся на политике и экономике. Штатным сотрудником вечерней газеты он сделался только в конце восьмидесятых. В девяностом году он уволился, став одним из основателей ежемесячного журнала «Миллениум». Поначалу журнал не имел издательства, которое бы его поддерживало, и был чистейшим аутсайдером. Однако его тираж вырос и на сегодня достигает двадцати одной тысячи экземпляров. Редакция располагается на Гётгатан, всего в нескольких кварталах отсюда.
— Левый журнал.
— Это зависит от того, что считать левым. В целом «Миллениум», пожалуй, относится к социально-критическим изданиям, но можно предположить, что анархисты считают его паршивым буржуазным журнальчиком того же типа, что «Арена» или «Урдфронт», а правый Студенческий союз, вероятно, полагает, что у них в редакции сидят одни большевики. Нет никаких свидетельств того, что Блумквист когда-либо проявлял политическую активность, даже во времена подъема левого движения, когда он учился в гимназии. Потом он жил с девушкой, которая тогда была активной сторонницей синдикалистов, а теперь заседает в риксдаге как депутат от левой партии. Похоже, его считают левым в основном потому, что в своих репортажах по экономическим вопросам он вскрывал коррупцию и темные дела в сфере предпринимательства. Он нарисовал несколько нелестных портретов директоров и политиков и спровоцировал ряд отставок и судебных преследований, наверняка вполне заслуженных. Наиболее известным является дело Арбоги, в результате которого один буржуазный политик был вынужден подать в отставку, а бывшему руководителю муниципалитета дали год тюрьмы за растрату. Однако критика преступлений едва ли может считаться проявлением левых настроений.
— Я понимаю, что вы хотите сказать. Что еще?
— Он написал две книги. Одна из них о деле Арбоги, а вторая — об экономической журналистике — называется «Тамплиеры» и вышла три года назад. Я эту книгу не читала, но, судя по рецензиям, ее восприняли неоднозначно. Она породила ряд дискуссий в СМИ.
— Как у него с деньгами?
— Он не богат, но и не голодает. Его налоговые декларации прилагаются к отчету. В банке у него около двухсот пятидесяти тысяч крон, которые вложены частично в фонд пенсионного накопления, частично — в накопительный фонд. На счете у него порядка ста тысяч крон, которые он использует на текущие расходы, поездки и тому подобное. Он имеет кооперативную квартиру с полностью выплаченным паем — шестьдесят пять квадратных метров на Беллмансгатан, — и у него нет ни займов, ни долгов.
Саландер подняла палец:
— Он владеет еще кое-чем — недвижимостью в Сандхамне. Это сарай в тридцать квадратных метров, переоборудованный под жилой домик и расположенный у воды, посреди самой привлекательной части городка. Домик, по всей видимости, в сороковых годах купил кто-то из братьев отца — тогда простые смертные еще имели такую возможность, — а потом он по наследству в конце концов достался Блумквисту. Они договорились, что квартиру родителей на Лилла Эссинген получает сестра, а Микаэль Блумквист — домик. Не знаю, сколько он сегодня может стоить — наверняка несколько миллионов, — но, с другой стороны, не похоже, чтобы Блумквист собирался его продавать, он бывает в Сандхамне довольно часто.
— Каковы его доходы?
— Он совладелец «Миллениума», однако в качестве зарплаты берет себе около двенадцати тысяч в месяц. Остальное добирает внештатной работой, конечная сумма варьируется. Максимум зафиксирован три года назад, когда его нанимал ряд СМИ и он заработал почти четыреста пятьдесят тысяч. В прошлом году подработки принесли ему только сто двадцать тысяч.
— Ему придется выложить сто пятьдесят тысяч за моральный ущерб и, кроме того, оплатить услуги адвоката и все остальное, — заметил Фруде. — Можно предположить, что это выльется в кругленькую сумму, а еще он лишится доходов, пока будет отбывать наказание.
— Это означает, что он останется без гроша, — сделала вывод Саландер.
— Он честный человек? — спросил Дирк Фруде.
— Доверие — это, так сказать, его главный капитал. Он создал себе образ блюстителя морали в мире предпринимательства, и его довольно часто приглашают комментировать разные вещи по телевидению.
— После сегодняшнего приговора от этого капитала, вероятно, мало что осталось, — задумчиво произнес Дирк Фруде.
— Не берусь утверждать, что точно знаю, какие требования предъявляются к журналисту, но после такого провала «суперсыщик Блумквист», вероятно, не скоро получит Большую журналистскую премию. Он здорово опростоволосился, — трезво констатировала Саландер. — Если позволите мне высказать личные соображения…
Арманский вытаращил глаза. За те годы, что Лисбет Саландер на него работала, она еще никогда не высказывала личных соображений по поводу какого-либо из дел. Для нее важны были лишь сухие факты.
— В мое задание не входило изучать суть дела Веннерстрёма, но я следила за процессом и должна признать, что он меня совершенно поразил. Тут что-то не так, это совсем… не в характере Микаэля Блумквиста — публиковать бездоказательный материал, ведь это совершенно гиблое дело.
Саландер почесала нос. Фруде терпеливо ждал. Арманский не понимал, ошибается он или Саландер действительно сомневается в том, как ей продолжать. Та Саландер, которую он знал,
— Исключительно, так сказать, за рамками протокола… Я не вникала всерьез в дело Веннерстрёма, но полагаю, что Калле Блумквиста… извините, Микаэля Блумквиста надули. Думаю, что за этой историей кроется нечто совсем другое, нежели то, о чем говорится в решении суда.
Теперь уже настала очередь Дирка Фруде встрепенуться. Адвокат смотрел на Саландер изучающим взглядом, и Арманский отметил, что впервые с начала ее отчета заказчик проявил отнюдь не просто вежливый интерес. Он зафиксировал в уме, что дело Веннерстрёма явно представляет для Фруде определенный интерес.
«Не совсем так, — тотчас подумал Арманский. — Фруде среагировал, только когда Саландер намекнула, что Блумквиста надули».
— Что вы, собственно, хотите сказать? — с интересом спросил Фруде.
— Это только предположение, но я почти уверена, что его кто-то обманул.
— Почему вы так думаете?
— Вся биография Блумквиста свидетельствует о том, что он очень осторожный журналист. Все его предыдущие разоблачения были хорошо подкреплены документами. Я была в один из дней на процессе и слушала. Он не представлял никаких контраргументов и, казалось, сдался без боя. Это не в его характере. Если верить суду, то он просто сочинил историю о Веннерстрёме, не имея никаких доказательств, и опубликовал ее как некий террорист-самоубийца от журналистики — но это просто-напросто не в стиле Блумквиста.
— А что, по вашему мнению, произошло?
— Я могу только догадываться. Сам Блумквист верил в свой материал, но по ходу дела что-то произошло, и информация оказалась фальшивкой. Это, в свою очередь, означает, что он доверял источнику, а его намеренно снабдили ложной информацией — что кажется сложным и маловероятным. Альтернативный вариант — он подвергся настолько серьезной угрозе, что сдался и предпочел предстать некомпетентным идиотом, нежели принять бой. Но повторяю, это лишь предположения.
Саландер хотела продолжить отчет, но Дирк Фруде поднял руку. Он немного помолчал, постукивая пальцами по подлокотнику, а потом, поколебавшись, снова обратился к ней:
— Если бы мы наняли вас, чтобы распутать дело Веннерстрёма и добраться до правды… насколько велик шанс, что вы что-нибудь найдете?
— Трудно сказать. Может быть, там и находить-то нечего.
— Но вы согласились бы попытаться?
Она пожала плечами:
— Не мне решать. Я работаю на Драгана Арманского, и он решает, какие дела мне поручать. Потом, все зависит от того, какого рода информацию вы хотите добыть.
— Тогда скажем так… Я правильно предполагаю, что наш разговор носит конфиденциальный характер?
Арманский кивнул.
— Об этом деле мне ничего не известно, — продолжал Фруде, — но я совершенно точно знаю, что в некоторых других случаях Веннерстрём действовал бесчестно. Дело Веннерстрёма самым серьезным образом отразилось на жизни Микаэля Блумквиста, и меня интересует, есть ли в ваших предположениях рациональное зерно.
Разговор приобрел неожиданный оборот, и Арманский тотчас насторожился. Дирк Фруде предлагал «Милтон секьюрити» покопаться в уже закрытом уголовном деле, в ходе которого Микаэль Блумквист, возможно, подвергался какой-то угрозе насилия и возникал риск столкновения с империей адвокатов Веннерстрёма. При таких обстоятельствах Арманского отнюдь не прельщала мысль выпускать на дело неконтролируемую крылатую ракету по имени Лисбет Саландер.
Дело было не только в заботе о предприятии. Когда-то Саландер четко дала ему понять, что не хочет иметь в лице Арманского некоего постоянно волнующегося отчима. Заключив с ней соглашение, он остерегался выступать в такой роли, но в глубине души не переставал за нее волноваться. Иногда он ловил себя на том, что сравнивает Саландер с собственными дочерьми. Арманский считал себя хорошим отцом и никогда понапрасну не вмешивался в их личную жизнь, однако сознавал, что, если бы они жили и вели себя так, как Лисбет Саландер, он не смог бы с этим мириться.
В глубине своей хорватской — или, может быть, боснийской или армянской — души он никак не мог отделаться от убеждения, что такой образ жизни приведет Саландер к катастрофе. По его мнению, ее особенности сделали бы ее идеальной жертвой для кого-нибудь, кто захочет ей зла, и он страшился того утра, когда его разбудят известием о том, что она пострадала.
— Подобное исследование может потребовать больших затрат, — сказал Арманский, пробуя деликатно отпугнуть Фруде, чтобы прощупать, насколько серьезны его намерения.
— Мы установим потолок, — трезво заметил тот. — Я не требую невозможного, но совершенно очевидно, что ваша сотрудница, как вы сами меня заверили, компетентна.
— Саландер? — взглянул на нее Арманский, подняв бровь.
— Я сейчас ничем не занята.
— Хорошо. Но я хочу, чтобы мы договорились о формах работы. Давайте дослушаем остаток отчета.
— Остались только подробности его личной жизни. В восемьдесят шестом году он женился на Монике Абрахамссон, и в том же году у них родилась дочь Пернилла. Сейчас ей шестнадцать. Брак был непродолжительным; супруги развелись в девяносто первом. Абрахамссон снова вышла замуж, но они явно продолжают сохранять дружеские отношения. Дочь живет с матерью и встречается с Блумквистом не особенно часто.
Фруде попросил долить ему кофе из термоса и вновь обратился к Саландер:
— В самом начале вы заметили, что у всех людей есть тайны. Удалось ли вам таковые найти?
— Я имела в виду, что у каждого человека есть вещи, которые он относит к сфере личной жизни и не особенно любит выставлять напоказ. Блумквист явно пользуется успехом у женщин. У него было несколько романов и очень много кратковременных связей. Короче говоря, он ведет активную сексуальную жизнь. Однако некая персона уже на протяжении многих лет периодически возникает в его жизни, и связь эта довольно необычна.
— В каком смысле?
— У него связь с Эрикой Бергер, главным редактором «Миллениума». Она принадлежит к высшему обществу, мать — шведка, отец — бельгиец, живущий в Швеции. Бергер и Блумквист знают друг друга со времени учебы в Высшей школе журналистики и с тех пор периодически возобновляют сексуальные отношения.
— Пожалуй, это не слишком необычно, — заметил Фруде.
— Конечно нет. Но Эрика Бергер замужем за художником Грегером Бекманом — полузнаменитостью, разукрасившей общественные помещения множеством жутких картин.
— Иными словами, она ему изменяет.
— Нет. Бекман в курсе их отношений. Это ménage à trios, [24] которая явно устраивает всех троих. Иногда Бергер спит с Блумквистом, иногда с мужем. Какой у них там заведен порядок, я точно не знаю, но, вероятно, это явилось одной из главных причин распада брака Блумквиста с Абрахамссон.
Эрика Бергер удивленно подняла брови, когда под самый конец рабочего дня в редакцию вошел несомненно замерзший Микаэль Блумквист. Редакция «Миллениума» располагалась прямо на «горбушке» Гётгатан, [25] на офисном этаже, непосредственно над помещениями общества «Гринпис». Арендная плата была несколько высоковата для журнала, но Эрика, Микаэль и Кристер все-таки единодушно держались за это помещение.
Эрика посмотрела на часы. Было десять минут шестого, и Стокгольм уже давно погрузился в темноту. Она ожидала, что Микаэль вернется где-то к обеду.
— Извини, — произнес он вместо приветствия, прежде чем она успела что-либо сказать. — Я как-то зациклился на приговоре, и мне ни с кем не хотелось разговаривать. Просто долго бродил и размышлял.
— Я слышала решение суда по радио. Звонила «Та, с канала ТВ-4» и хотела получить от меня комментарий.
— Что ты сказала?
— Примерно как мы и договаривались: что нам надо сперва хорошенько прочитать текст приговора, а потом уже высказываться. То есть я ничего не сказала. Но моя позиция неизменна: я считаю это ошибочной стратегией. Мы будем выглядеть слабыми и потеряем поддержку в СМИ. Вероятно, следует ожидать, что вечером что-нибудь выдадут по телевидению.
Блумквист мрачно кивнул.
— Как ты себя чувствуешь?
Микаэль пожал плечами и опустился в свое любимое кресло, стоящее в кабинете Эрики возле окна. Ее кабинет был обставлен по-спартански: письменный стол, практичные книжные полки и дешевая офисная мебель. Все было из магазина «ИКЕА», за исключением двух удобных экстравагантных кресел и столика у стены. («Дань моему воспитанию», — частенько шутила Эрика.) Устав от письменного стола, она обычно читала, сидя в кресле и поджав под себя ноги. Микаэль посмотрел вниз на Гётгатан, где в темноте куда-то спешили люди. Рождественская торговля уже вышла на финишную прямую.
— Вероятно, это пройдет, — сказал он. — Но сейчас такое чувство, будто мне задали хорошую взбучку.
— Да, на то, пожалуй, имеются все основания. Это относится ко всем нам. Янне Дальман сегодня ушел домой рано.
— Думаю, решение суда ему не понравилось.
— Он ведь не самый большой оптимист.
Микаэль покачал головой. Янне Дальман работал ответственным секретарем редакции «Миллениума» девять месяцев. Он появился как раз тогда, когда начиналось дело Веннерстрёма, и попал в редакцию, пребывающую в кризисе. Микаэль попытался припомнить, как они с Эрикой рассуждали, принимая его на работу. Янне хорошо знал свое дело и уже успел временно поработать в Телеграфном агентстве, в вечерних газетах и в программе новостей на радио. Однако бойцовскими качествами он явно не обладал. За прошедший год Микаэль не раз про себя сожалел о том, что они взяли к себе Дальмана: тот все видел в самом черном цвете, и это раздражало.
— От Кристера что-нибудь слышно? — спросил Микаэль, не отрывая взгляда от улицы.
Кристер Мальм отвечал в «Миллениуме» за художественное оформление и лейаут [26] и вместе с Эрикой и Микаэлем являлся совладельцем журнала, но в данный момент он со своим бойфрендом пребывал за границей.
— Он звонил. Передавал привет.
— Теперь ему придется взять на себя должность ответственного редактора.
— Микке, прекрати. Как ответственный редактор, ты должен заранее знать, что время от времени будешь получать по носу. Это входит в твои должностные обязанности.
— Верно. Но вышло так, что я и автор текста, и ответственный редактор того журнала, который его опубликовал. Это меняет дело, поскольку означает мою неспособность здраво судить.
Эрика Бергер почувствовала, что тревога, которую она носила в себе весь день, расцветает пышным цветом. В последние недели перед судом Микаэль Блумквист ходил чернее тучи, однако он не казался ей таким мрачным и убитым, как сейчас, в момент поражения. Эрика обошла вокруг письменного стола, уселась на колени к Микаэлю и обняла за шею.
— Микаэль, послушай. Мы с тобой оба совершенно точно знаем, как это получилось. Я несу не меньшую ответственность, чем ты. Нам надо просто переждать, пока буря утихнет.
— Да пережидать-то нечего. Приговор означает, что для СМИ я труп. Я не могу оставаться ответственным редактором «Миллениума». Под угрозой доверие к журналу, и мы должны свести потери к минимуму. Ты ведь понимаешь это не хуже меня.
— Если думаешь, что я позволю тебе взять всю вину на себя, то ты ни черта не разобрался во мне за все эти годы.
— Я прекрасно тебя знаю, Рикки. Ты до глупости лояльна к своим сотрудникам. Будь твоя воля, ты бы сцепилась с адвокатами Веннерстрёма и дралась бы до тех пор, пока не лишилась доверия сама. Нам надо быть умнее.
— По-твоему, это умный план — бросить «Миллениум», создав видимость того, что я тебя выгнала?
— Мы уже сто раз об этом говорили. Теперь удержать «Миллениум» на плаву можешь только ты. Кристер — отличный парень, но слизняк, он хорошо разбирается в иллюстрациях и лейауте, но драки с миллиардерами ему не по плечу. Это не его. Мне придется на время исчезнуть из «Миллениума» как в качестве редактора и журналиста, так и члена правления; моя доля перейдет к тебе. Веннерстрём знает, что мне известно о его деятельности, и будет пытаться уничтожить журнал, пока я пребываю поблизости от «Миллениума». Нам не по средствам такая борьба.
— А почему бы нам не дать публикацию о том, что произошло? Пан или пропал!
— Потому что мы ни черта не можем доказать и потому что я только что утратил доверие. Этот раунд остался за Веннерстрёмом. Кончено. Забудь.
— Ладно, отсюда тебя выгонят. А что ты будешь делать?
— Мне просто нужна передышка. Я чувствую, что совершенно выдохся. Займусь немного собой, а там посмотрим.
Эрика притянула голову Микаэля к своей груди, крепко прижала к себе, и несколько минут они сидели молча.
— Хочешь, я сегодня побуду с тобой? — спросила она.
Микаэль Блумквист кивнул.
— Хорошо. Я уже позвонила Грегеру и сказала, что буду ночевать у тебя.
Единственным источником света в комнате было уличное освещение, отражавшееся в уголке окна. Где-то после двух часов ночи Эрика заснула, а Микаэль лежал и изучал в полумраке ее профиль. Одеяло закрывало ее примерно до талии, и он смотрел, как поднимается и опускается ее грудь. Он расслабился, жуткий ком в желудке растворился. Это благодаря Эрике. Она всегда на него так влияла. И он знал, что оказывает на нее точно такое же воздействие.
«Двадцать лет», — подумал он.
Именно столько длились их отношения. Что до него, то он был готов заниматься с Эрикой сексом еще по меньшей мере столько же. Они никогда всерьез не пытались скрывать свои отношения, даже когда это невероятно осложняло им общение с другими людьми. Он знал, что в кругу знакомых о них судачат и всех интересует, что же между ними есть на самом деле; они с Эрикой отделывались загадочными ответами и не обращали внимания на болтовню.
Познакомились они на вечеринке у общих знакомых. Оба учились тогда на втором курсе Высшей школы журналистики, и у каждого имелся постоянный партнер. Тем вечером они принялись провоцировать друг друга, временами выходя за рамки дозволенного. Возможно, флирт начался у них ради шутки — он точно не помнил, — но перед расставанием они обменялись телефонами. Оба сознавали, что рано или поздно окажутся в одной постели, и не прошло и недели, как они осуществили свои планы, потихоньку от партнеров.
Микаэль был уверен в том, что о любви между ними речь не шла, по крайней мере, в ее традиционном понимании — о любви, ведущей к общему дому, совместному погашению кредитов, рождественской елке и детям. Несколько раз в 80-х годах, когда оба оказывались свободными от других обязательств, они подумывали съехаться. Микаэлю этого хотелось, но Эрика всегда в последний момент уклонялась. Она говорила, что ничего хорошего у них все равно не получится, а если они влюбятся друг в друга, то это только испортит их отношения.
Они дружно считали, что их связь держится на сексе или даже сексуальном безумстве, и Микаэль часто задумывался о том, возможно ли испытывать к женщине более всепоглощающее, неутолимое желание, чем он питал к Эрике. Они идеально подходили друг другу, и их отношения были сродни наркотической зависимости. Иногда они встречались так часто, что напоминали прочную пару, а иногда не виделись неделями и месяцами. Но как алкоголики после периода воздержания рвутся к винному магазину, так и они неизменно возвращались друг к другу за новой порцией.
Ничего хорошего из этого, естественно, не получалось. Подобные отношения просто созданы для того, чтобы приносить боль. На совести обоих остались безжалостные измены и нарушенные обещания — его собственный брак развалился, потому что он не смог держаться в стороне от Эрики. Микаэль никогда не скрывал своей связи с Эрикой от жены Моники, но та полагала, что этим отношениям придет конец, поскольку они поженились и у них родилась дочь, а Эрика почти тогда же вышла замуж за Грегера Бекмана. Микаэль тоже так считал, и в первые годы брака встречался с Эрикой только по работе. Потом они основали «Миллениум», после чего буквально в течение недели их благие намерения рухнули, и как-то поздним вечером они предались бурному сексу прямо на ее письменном столе. Потом последовал мучительный период, когда Микаэлю хотелось жить с семьей, наблюдать, как подрастает дочка, и вместе с тем его невыносимо тянуло к Эрике и он ничего не мог с этим поделать. Разумеется, он мог бы взять себя в руки, если бы захотел. Лисбет Саландер правильно угадала, что Моника развелась с ним именно из-за его неверности.
Как ни странно, Грегер Бекман, похоже, полностью смирился с этим положением дел. Эрика никогда не скрывала своих отношений с Микаэлем и, когда связь возобновилась, незамедлительно рассказала об этом мужу. Возможно, только человек с художественной натурой, полностью поглощенный собственным творчеством или самим собой, смог бы принять тот факт, что его жена периодически спит с другим мужчиной и даже делит отпуск так, чтобы провести неделю-другую с любовником на его даче в Сандхамне. Микаэлю Грегер не особенно нравился, и он никак не мог понять, что в нем находит Эрика. Однако его радовало, что Грегер не возражает против того, чтобы его жена любила двух мужчин одновременно.
Он подозревал, что в глазах Грегера связь жены с ним, Микаэлем, придает их браку дополнительную пикантность. Впрочем, это они никогда не обсуждали.
Заснуть не удавалось, и часа в четыре Микаэль прекратил бесплодные попытки. Он уселся на кухне и еще раз от начала до конца прочел приговор. Вспоминая прошлое, он чувствовал, что встреча на Архольме имела прямо-таки судьбоносное значение. Ему так и не удалось разобраться, заговорил ли Роберт Линдберг о махинациях Веннерстрёма только в порядке трепа за рюмкой в каюте или же он действительно хотел предать дело огласке.
Микаэль склонялся к первому, но с таким же успехом могло оказаться, что Роберт из сугубо личных или коммерческих соображений хотел навредить Веннерстрёму и воспользовался удобным случаем, когда к нему на яхту попал податливый журналист. Он был достаточно трезв, чтобы в решающий момент вырвать у Микаэля роковое обещание, благодаря которому сам Роберт из трепача превратился в анонимный источник информации. А значит, он мог говорить все, что угодно, но Микаэль не имел права на него ссылаться.
Одно, правда, было Микаэлю совершенно ясно. Если бы какие-то заговорщики нарочно устроили встречу на Архольме с целью привлечь его внимание, то лучшего вклада в это дело Роберт внести просто не мог бы. Однако они пересеклись там по чистой случайности.
Роберт не знал, насколько Микаэль презирает людей типа Ханса Эрика Веннерстрёма. Многолетнее изучение данной темы убедило Микаэля, что не существует ни единого директора банка или известного главы компании, который бы не был прохвостом.
О Лисбет Саландер Микаэль никогда не слышал и пребывал в счастливом неведении относительно сделанного ею этим днем отчета, но, слушай он ее, он бы согласно закивал, когда Лисбет заявила, что его откровенное отвращение к любителям считать деньги не является проявлением левого радикализма. Нельзя сказать, что политика Микаэля не интересовала, но к разным политическим «измам» он относился с величайшей подозрительностью. Единственный раз, когда он голосовал на выборах в риксдаг — это было в тысяча девятьсот восемьдесят втором году, — он остановился на социал-демократах просто-напросто потому, что, на его взгляд, ничто не могло быть хуже, чем еще три года иметь Йосту Бумана в качестве министра финансов, а Турбьёрна Фельдина или, возможно, Улу Ульстена — на посту премьер-министра. Поэтому он без большого энтузиазма проголосовал за Улофа Пальме, получив в результате убийство премьер-министра, «Бофорс» [27] и дело Эббе Карлссона. [28]
Микаэль презирал репортеров, пишущих об экономике, по причине пренебрежения ими такой, по его мнению, очевидной вещью, как мораль. Для него уравнение решалось просто. Директора банка, который растратил сто миллионов из-за безрассудных спекуляций, надо снимать с работы. Руководителя предприятия, который занимается созданием «дутых» компаний, следует сажать в тюрьму. Домовладельца, который вынуждает молодежь нелегально оплачивать комнату с сортиром, необходимо делать объектом всеобщего осуждения.
По мнению Микаэля Блумквиста, задача репортера-экономиста состояла в том, чтобы выявлять и разоблачать финансовых акул, которые создают банковские кризисы и растрачивают капиталы мелких вкладчиков в безумных вереницах дот-комов. Он полагал, что такому журналисту надлежит наблюдать за руководителями предприятий с тем же пристальным вниманием, с каким политические репортеры отслеживают малейший неверный шаг министров и членов риксдага. Политическому журналисту никогда бы не пришло в голову считать лидера партии непогрешимым, будто святой, и Микаэль отказывался понимать, почему столь многие экономические журналисты важнейших СМИ страны относятся к посредственным биржевым дельцам с обожанием, словно те — рок-звезды.
Такая необычная для экономической журналистики позиция когда-то привела его к громкому конфликту с коллегами, иные из которых, в первую очередь Уильям Борг, сделались его злейшими врагами. Микаэль повел себя вызывающе, раскритиковав собратьев по перу за то, что они предают свое дело и служат на посылках у успешных молодых биржевиков. Роль критика общественных пороков, разумеется, создала Микаэлю определенный статус, его стали приглашать в качестве «неудобного гостя» на телепередачи, чтобы прокомментировать разоблачение какого-нибудь директора, растратившего миллиард или около того. Однако эта же позиция принесла ему много непримиримых врагов. Микаэль легко мог себе представить, что этим вечером в некоторых редакциях откупоривали бутылки шампанского.
Эрика понимала роль журналиста так же, как он, и еще в школе журналистики они вместе забавлялись тем, что придумывали издание, основанное на таких принципах.
Лучшего руководителя, чем Эрика, Микаэль просто не мог себе представить. Она была организатором, способным проявлять по отношению к сотрудникам теплоту и доверие, но вместе с тем не уклонялась от конфликтов и при необходимости умела править твердой рукой. А главное, ее хладнокровие и точная интуиция играли важную роль, когда надо было определять содержание нового номера. Они с Микаэлем нередко расходились во взглядах и отчаянно ругались, но при этом бесконечно доверяли друг другу и вместе составляли непобедимую команду. Он играл роль чернорабочего, добывая материал, а она обрабатывала его и находила ему применение.
Парень из рабочей среды и девушка из высшего класса вместе обладали необходимыми качествами. «Миллениум» был их общим творением, но никогда бы он не стал реальностью без ее способности обеспечить финансирование. У Эрики имелись деньги, полученные по наследству, и основной капитал она внесла сама, а потом уговорила отца и знакомых вложить в проект весьма солидные суммы.
Микаэль часто раздумывал над тем, почему Эрика занялась именно «Миллениумом». Конечно, быть совладельцем — даже основным владельцем — и главным редактором собственного журнала престижно, а к тому же ни на каком другом рабочем месте она не была бы так независима как журналист. После Высшей школы журналистики Эрика, в отличие от Микаэля, сделала ставку на телевидение. Она была боевой, роскошно смотрелась на экране и могла успешно конкурировать с кем угодно. Кроме того, у нее имелись хорошие контакты в бюрократической среде. Если бы она продолжала там работать, то, без сомнения, уже занимала бы куда более высокооплачиваемую руководящую должность на одном из каналов. Вместо этого она сознательно предпочла направить свои усилия на «Миллениум» — рискованный проект, который начинался в тесных, ободранных подвальных комнатах на окраине, но оказался достаточно успешным для того, чтобы в самом начале 90-х годов они смогли перебраться в более просторные и уютные помещения на холме Гётгатсбаккен в самом центре.
Все та же Эрика уговорила стать совладельцем журнала Кристера Мальма — известного гея со склонностью к эксгибиционизму, который периодически откровенничал вместе со своим бойфрендом в репортажах «Дома у…» и часто фигурировал на страницах глянцевых журналов. СМИ стали проявлять к нему интерес, когда он съехался с Арнольдом Магнуссоном, именуемым Арн, — артистом, начинавшим в Королевском драматическом театре, но добившимся серьезной популярности, только когда он согласился сыграть самого себя в реалити-шоу. После этого сюжеты об отношениях Кристера с Арном сделались в СМИ чем-то вроде сериала.
К тридцати шести годам Кристер превратился в популярного профессионального фотографа и дизайнера и обеспечивал номерам «Миллениума» привлекательное и современное графическое оформление. У него было собственное предприятие с офисом на том же этаже, что и редакция «Миллениума», и в журнале он трудился по совместительству, одну неделю в месяц.
Кроме того, два человека работали в редакции постоянно, трое неполный день, и еще одна должность предназначалась для практикантов, сменяющих один другого. Балансовый отчет в «Миллениуме» по-настоящему никогда не сходился, но журнал обладал престижем и сотрудниками, любившими свою работу.
Большой прибыли «Миллениум» не приносил, но свои расходы покрывал, а тираж и доходы от рекламных объявлений постоянно росли. Вплоть до настоящего момента журнал имел репутацию дерзкого и серьезного издания, говорящего правду.
Теперь ситуация, по всей видимости, изменится. Микаэль перечел сформулированное ими этим вечером краткое сообщение пресс-службы, которое быстро распространилось через телеграфное агентство «ТТ» и уже было выложено в Интернете на странице газеты «Афтонбладет».
Микаэль Блумквист покидает «Миллениум» по собственному желанию.
«Он совершенно изнурен драматическими событиями последнего времени, и ему необходим тайм-аут», — говорит Эрика Бергер, которая теперь берет на себя роль ответственного редактора.
Микаэль Блумквист был в 1990 году одним из основателей журнала «Миллениум». Эрика Бергер не думает, что так называемое дело Веннерстрёма скажется на будущем журнала.
«Журнал выйдет в следующем месяце, как обычно, — говорит Эрика Бергер. — Микаэль Блумквист сыграл важную роль в развитии журнала, но теперь мы закрываем эту страницу».
Эрика Бергер сообщает, что рассматривает дело Веннерстрёма как неудачное стечение обстоятельств. Она сожалеет о неприятностях, доставленных Хансу Эрику Веннерстрёму. Получить комментарий от Микаэля Блумквиста не удалось.
— По-моему, это просто ужасно, — сказала Эрика, когда они отослали сообщение пресс-службы по электронной почте. — Большинство сделает вывод, что ты некомпетентный идиот, а я хладнокровная гадина, воспользовавшаяся случаем, чтобы тебя прикончить.
— Принимая во внимание все слухи, которые о нас уже циркулируют, у наших друзей, по крайней мере, появится новый повод для сплетен, — попытался пошутить Микаэль.
Но она даже не улыбнулась.
— Другого плана у меня нет, но я полагаю, мы совершаем ошибку.
— Это единственный выход, — произнес в ответ Микаэль. — Если журнал обанкротится, все наши усилия утратят смысл. Ты ведь знаешь, что мы уже лишились большой части доходов. Как, кстати, повела себя компьютерная компания?
Эрика вздохнула:
— Они еще утром сообщили, что не будут размещать рекламу в январском номере.
— Веннерстрём имеет у них крупный пакет акций. Это не случайность.
— Да, но мы найдем других клиентов. Пусть Веннерстрём и финансовый магнат, но он все-таки владеет не всем миром, да и у нас тоже имеются кое-какие контакты.
Микаэль обхватил Эрику и притянул к себе:
— В один прекрасный день мы так поддадим Хансу Эрику Веннерстрёму, что на Уолл-стрит все затрясется. Но не сегодня. Необходимо вывести «Миллениум» из-под удара, спасти остатки доверия к журналу. Этим нельзя рисковать.
— Мне все это понятно, но если мы с тобой сделаем вид, что разрываем отношения, то я буду выглядеть жуткой сволочью, а ты попадешь в чудовищную ситуацию.
— Рикки, пока мы с тобой доверяем друг другу, у нас есть шанс. Нам надо действовать по интуиции, и сейчас время отступать.
В его рассуждениях была суровая логика, и ей пришлось с этим согласиться.
Эрика осталась у Микаэля Блумквиста на все выходные. Постель они покидали в основном лишь для того, чтобы сходить в туалет и приготовить поесть, но занимались они там не только любовью; они часами лежали «валетом», обсуждая будущее, взвешивая последствия, свои возможности и шансы. В понедельник, когда забрезжил рассвет и наступил канун сочельника, Эрика поцеловала его на прощание — до следующего раза — и отправилась домой к мужу.
Микаэль начал день с мытья посуды и уборки квартиры, а затем пошел в редакцию, чтобы очистить свой кабинет. Он не собирался всерьез порывать с журналом, но ему в конце концов удалось убедить Эрику в том, что важно на какое-то время внешне отделить Микаэля Блумквиста от «Миллениума». А пока он намеревался работать в своей квартире на Беллмансгатан.
Кроме него, в редакции никого не было. Офис уже закрыли на Рождество, и все сотрудники разбежались по своим делам. Он отбирал бумаги и книги, укладывая их в коробку, чтобы взять с собой, и тут зазвонил телефон.
— Могу я поговорить с Микаэлем Блумквистом? — с надеждой спросил незнакомый голос на другом конце провода.
— Это я.
— Извините, что беспокою накануне праздника. Меня зовут Дирк Фруде.
Микаэль автоматически записал имя собеседника и время звонка.
— Я адвокат и представляю клиента, который очень хотел бы с вами поговорить.
— Ну, попросите клиента мне позвонить.
— Я имею в виду, что он хотел бы встретиться с вами лично.
— Хорошо, давайте условимся о времени, и направляйте его ко мне в офис. Только поторопитесь; я как раз освобождаю свое рабочее место.
— Мой клиент очень хотел бы, чтобы вы его посетили. Он живет в Хедестаде — туда ехать на поезде всего три часа.
Микаэль прекратил перебирать бумаги. СМИ обладают способностью притягивать самых безумных людей, которые звонят с разными нелепыми советами. В редакциях всего мира раздаются звонки от специалистов по НЛО, графологов, сайентологов, параноиков и всевозможных заговорщиков-теоретиков.
Как-то раз Микаэль слушал в Образовательном центре лекцию писателя Карла Альвара Нильссона, посвященную годовщине убийства премьер-министра Улофа Пальме. Лекция носила серьезный характер, и среди публики находились Леннарт Будстрём [29] и другие старые друзья Пальме. Однако там присутствовало и поразительное количество сыщиков-любителей. Среди них была женщина лет сорока, которая, как только перешли к непременным вопросам и ответам, схватила микрофон и тут же понизила голос до едва различимого шепота. Это само по себе уже предвещало интересное продолжение, и никто особенно не удивился, когда женщина начала с заявления: «Я знаю, кто убил Улофа Пальме». Со сцены чуть иронично предположили, что, коли женщина обладает такой в высшей степени важной информацией, было бы небезынтересно, если бы она поделилась своими сведениями с комиссией, расследующей убийство Пальме. Женщина поспешно произнесла едва слышным шепотом: «Я не могу — это слишком опасно!»
Микаэль подумал, уж не является ли Дирк Фруде одним из вдохновенных правдоискателей, стремящихся раскрыть секретный сумасшедший дом, где служба госбезопасности проводит опыты по контролю над мозгом.
— Я по домам не хожу, — коротко ответил он.
— В таком случае я надеюсь уговорить вас сделать исключение. Моему клиенту за восемьдесят, и поездка в Стокгольм для него слишком утомительна. Если вы будете настаивать, мы, разумеется, сможем это как-нибудь организовать, но, по правде говоря, было бы очень желательно, чтобы вы оказали такую любезность…
— Кто ваш клиент?
— Человек, о котором, я подозреваю, вам доводилось слышать по работе. Хенрик Вангер.
Микаэль в изумлении откинулся на спинку кресла. Разумеется, он слышал о Хенрике Вангере — промышленнике и бывшем генеральном директоре концерна «Вангер», название которого когда-то являлось синонимом лесопилок, леса, шахт, стали, металлургии и текстиля, производства и экспорта. В свое время Хенрик Вангер был действительно большим человеком с репутацией порядочного старомодного патриарха, не подвластного никаким новым веяниям. Он являлся одним из столпов шведской экономики и одним из лучших представителей старой школы; можно было сказать, что наряду с Матсом Карлгреном из концерна «Модо» и Хансом Вертеном из старого «Электролюкса» в период господства социал-демократов он составлял хребет промышленности.
Однако за последние двадцать пять лет концерн «Вангер» — по-прежнему семейное предприятие — изрядно разорили структурные усовершенствования, биржевые и банковские кризисы, конкуренция со стороны Азии, нестабильный экспорт и другие напасти, которые в совокупности значительно принизили значение и вес фамилии Вангер. Сегодня предприятием руководил Мартин Вангер — это имя ассоциировалось у Микаэля с полноватым пышноволосым мужчиной, как-то раз промелькнувшим на телеэкране, но представлял он его себе довольно смутно. Хенрик Вангер уже наверняка лет двадцать как сошел со сцены, и Микаэль даже не знал, что тот еще жив.
— Зачем Хенрик Вангер хочет со мной встретиться? — задал он вполне естественный вопрос.
— Сожалею. Я уже много лет являюсь адвокатом Хенрика Вангера, но рассказывать о том, чего он хочет, он должен сам. Я уполномочен сказать только, что Хенрик Вангер намерен обсудить с вами возможную работу.
— Работу? Я вовсе не собираюсь начинать работать на его предприятия. Им что, нужен пресс-секретарь?
— Речь идет о работе несколько другого рода. Не знаю, как лучше объяснить, но могу сказать лишь, что Хенрик Вангер весьма заинтересован в том, чтобы встретиться с вами и проконсультироваться по личному вопросу.
— Вы выражаетесь чересчур неопределенно.
— Прошу меня простить. Но могу ли я надеяться все-таки уговорить вас нанести визит в Хедестад? Разумеется, мы компенсируем стоимость поездки и заплатим подобающий гонорар.
— Вы позвонили немного не вовремя. У меня сейчас масса дел, и… полагаю, вы видели статьи обо мне в последние дни.
— Дело Веннерстрёма? — Дирк Фруде на другом конце провода вдруг издал короткий смешок. — Да, кое-что занимательное там было. Но, по правде говоря, именно шумиха вокруг процесса и обратила на вас внимание Хенрика Вангера.
— Вот как? И когда Хенрик Вангер хочет, чтобы я его посетил? — поинтересовался Микаэль.
— Как можно скорее. Завтра сочельник, и это едва ли вам подойдет. А как насчет второго дня Рождества? Или между Рождеством и Новым годом?
— То есть срочно. Сожалею, но раз вы толком ничего не можете сказать мне о цели визита, то…
— О, пожалуйста, я заверяю вас, что приглашение носит самый серьезный характер. Хенрик Вангер хочет проконсультироваться именно с вами, и ни с кем другим. Если вы заинтересуетесь, он собирается предложить вам задание. Я лишь посредник. Объяснять, о чем идет речь, должен он сам.
— Давно я не вел таких нелепых разговоров. Дайте мне подумать. Как я могу с вами связаться?
Положив трубку, Микаэль продолжал сидеть, разглядывая хлам на столе. Он никак не мог понять, зачем понадобился Хенрику Вангеру. На самом деле Микаэлю не особенно хотелось ехать в Хедестад, но адвокату Фруде удалось пробудить в нем любопытство.
Он включил компьютер, зашел на «www.google.com» и сделал запрос на предприятия Вангера. Нашлось сотни страниц — концерн «Вангер» сильно сдал свои позиции, но по-прежнему почти ежедневно фигурировал в СМИ. Микаэль сохранил около дюжины статей, анализировавших деятельность концерна, а затем поискал по очереди на имена Дирка Фруде, Хенрика Вангера и Мартина Вангера.
Мартин Вангер многократно упоминался в качестве нового генерального директора предприятий Вангера. Информации об адвокате Дирке Фруде было не так много: он являлся членом правления гольф-клуба в Хедестаде и о нем говорили в связи с «Ротари-клубом». О Хенрике Вангере, за одним исключением, писали только в материалах об истории концерна. Однако местная газета «Хедестадс-курирен» два года назад в связи с восьмидесятилетием бывшего промышленного магната дала его краткий портрет. Микаэль распечатал несколько текстов, в которых вроде бы содержалась суть, и у него получилась подборка страниц на пятьдесят. Затем он закончил разбирать стол, упаковал коробки, которые предстояло перевезти, и пошел домой. Он точно не знал, когда снова сюда вернется, да и вернется ли вообще.
Лисбет Саландер проводила сочельник в больничном пансионате «Эппельвикен» в городке Уппландс-Весбю. Она привезла с собой рождественские подарки: туалетную воду от Диора и рождественский бисквит из супермаркета «Оленс». Лисбет пила кофе, глядя на сорокашестилетнюю женщину, пытавшуюся неловкими пальцами развязать узелок на упаковке подарка. Во взгляде Саландер чувствовалась нежность, хотя она по-прежнему не переставала удивляться тому, что эта чужая женщина напротив приходится ей матерью. Как она ни пыталась, а все же не могла найти ни малейшего сходства ни во внешности, ни в характере.
Наконец мать отчаялась справиться с узелком и теперь сидела, беспомощно глядя на пакет. Сегодня был не лучший ее день. Лисбет Саландер протянула ножницы, все время лежавшие на столе на самом видном месте, и мать просияла, словно очнувшись.
— Ты, наверное, считаешь меня дурочкой.
— Нет, мама. Ты не дурочка. Просто жизнь несправедлива.
— Ты виделась с сестрой?
— Давно.
— Она никогда меня не навещает.
— Я знаю, мама. Меня она тоже не навещает.
— Ты работаешь?
— Да, мама. У меня все в порядке.
— А где ты живешь? Я даже не знаю, где ты живешь.
— Я живу в твоей старой квартире на Лундагатан. Уже несколько лет. Я перевела контракт на себя.
— Возможно, летом я смогу тебя навестить.
— Ну конечно. Летом.
Мать наконец распаковала подарок и с удовольствием вдыхала аромат туалетной воды.
— Спасибо, Камилла, — сказала она.
— Лисбет. Я Лисбет. Камилла — это моя сестра.
Мать смутилась, и Лисбет Саландер предложила пойти посмотреть телевизор.
Традиционный для сочельника час мультфильмов Диснея Микаэль Блумквист провел с дочерью Перниллой на вилле у бывшей жены Моники и ее нового мужа в пригороде Соллентуна. Он привез Пернилле рождественские подарки; посоветовавшись, они с Моникой договорились подарить дочери iPod, mp3-плеер, размером чуть больше спичечного коробка, но способный вместить все собрание дисков Перниллы. Собрание же было весьма солидным, и подарок оказался довольно дорогим.
Отец с дочерью около часа просидели вместе в ее комнате на втором этаже. Микаэль развелся с матерью Перниллы, когда ей было пять лет, а нового папу она обрела в семь. Не то чтобы Микаэль уклонялся от контактов с дочерью; Пернилла навещала его примерно раз в месяц и летом проводила неделю на его даче в Сандхамне. Нельзя сказать и что Моника пыталась препятствовать этим контактам или что Пернилле не нравилось общество отца — напротив, бывая вместе, они обычно прекрасно ладили. Однако Микаэль в основном предоставлял дочери решать, насколько интенсивно она хочет с ним общаться, особенно после того, как Моника снова вышла замуж. Когда Пернилле было лет одиннадцать-двенадцать, они почти не виделись, и только в последние годы ей захотелось встречаться с отцом чаще.
Дочь следила за судебным процессом с твердым убеждением, что все обстояло именно так, как уверял Микаэль: он был невиновен, но не смог это доказать.
Она рассказала о кандидате в бойфренды из параллельного класса гимназии, а еще о том, что стала членом местной церковной общины и считает себя верующей. Микаэль был поражен, но от комментариев воздержался.
Его пригласили остаться на ужин, но Микаэль отказался; он уже договорился с сестрой, что проведет сочельник с ее семьей на вилле, расположенной в престижном пригородном районе.
Утром Микаэль также получил приглашение отпраздновать Рождество с Эрикой и ее мужем в пригороде Сальтшёбаден, однако отказался, полагая, что благосклонное отношение Грегера Бекмана к любовным треугольникам должно иметь предел, а ему отнюдь не хотелось выяснять, где именно этот предел находится. Эрика возразила, сказав, что приглашение как раз исходит от ее супруга, и попрекнула Микаэля тем, что он не хочет поучаствовать в настоящем треугольнике. Микаэль посмеялся — Эрика знала, что он гетеросексуален до мозга костей, и предлагала это не всерьез, — но его решение не проводить сочельник в компании с супругом любовницы осталось неколебимым.
В конце концов он позвонил своей сестре Аннике Блумквист, по мужу Джаннини, когда ее итальянский муж, двое детей и взвод родни мужа как раз резали рождественский окорок. За ужином он отвечал на вопросы о суде и выслушивал разные добрые, но совершенно бессмысленные советы.
Не комментировала приговор только сестра Микаэля — но, с другой стороны, она была в этой компании единственным адвокатом. С легкостью изучив юриспруденцию и проработав несколько лет в качестве судебного секретаря и заместителя прокурора, Анника вместе с несколькими друзьями открыла собственную адвокатскую контору с офисом в центральной части города, на острове Кунгсхольмен. Анника специализировалась на семейном праве, и Микаэль даже не успел заметить, как, собственно, это произошло, а его младшая сестра уже стала появляться в газетах и на теледебатах в качестве известной феминистки и адвоката, защищающего права женщин. Она часто представляла интересы женщин, подвергавшихся угрозам или преследованиям со стороны мужей или бывших бойфрендов.
Когда Микаэль помогал Аннике готовить кофе, она взяла его под руку и спросила, как он себя чувствует. Он ответил — как мешок с дерьмом.
— В следующий раз нанимай хорошего адвоката, — посоветовала она.
— В этом случае от адвоката мало что зависело.
— Что же, собственно, произошло?
— Сестренка, давай в другой раз.
Она обняла его и поцеловала в щеку, после чего они отправились к остальным, неся рождественские бисквиты и чашки кофе.
Около семи часов вечера Микаэль извинился и попросил разрешения воспользоваться телефоном на кухне. Он позвонил Дирку Фруде — на заднем плане у того раздавался шум голосов.
— С Рождеством, — приветствовал его Фруде. — Вы решились?
— Я свободен, а вам удалось пробудить во мне любопытство. Если это подходит, я приеду во второй день Рождества.
— Замечательно, замечательно! Если бы вы знали, как порадовали меня своим решением. Извините, но у меня в гостях дети и внуки, и я почти не слышу, что вы говорите. Можно, я позвоню вам завтра, чтобы договориться о времени?
Микаэль Блумквист пожалел о своем решении еще тем же вечером, но звонить и отменять визит было как-то неудобно, поэтому утром второго дня Рождества он сел на поезд, идущий на север. Права у Микаэля имелись, но купить машину он так и не удосужился.
Фруде оказался прав, говоря, что поездка будет недолгой. Микаэль проехал Уппсалу, а затем поезд шел мимо редкой цепочки промышленных городков вдоль побережья Ботнического залива. Хедестад принадлежал к числу самых мелких и располагался примерно в часе езды к северу от Евле.
Ночью была страшная метель, но, когда он вышел из поезда, погода прояснилась и воздух обжигал холодом. Микаэль сразу же понял, что неправильно оделся для зимней погоды Норрланда, но знавший его в лицо Дирк Фруде быстро выловил его на перроне и отвел в тепло «мерседеса». В Хедестаде полным ходом шла уборка снега, и Фруде осторожно лавировал между высокими снегоуборочными машинами. По контрасту со Стокгольмом снег придавал всему окружающему экзотичный вид, словно здесь был какой-то другой, прямо-таки незнакомый мир. И это при том, что Микаэль находился всего в трех часах езды от площади Сергеля. Он покосился на адвоката: угловатое лицо, редкие, коротко остриженные белые волосы, очки с толстыми стеклами на массивном носу.
— Первый раз в Хедестаде? — спросил Фруде.
Микаэль кивнул.
— Это старый промышленный портовый город. Небольшой, только двадцать четыре тысячи жителей. Но народу здесь нравится. Хенрик живет в Хедебю — прямо на въезде в город с юга.
— Вы тоже там живете?
— Так уж получилось. Я родом из Сконе, [30] но начал работать на Вангера сразу после университета, в шестьдесят втором году. Я бизнес-юрист, и с годами мы с Хенриком стали друзьями. Сейчас я вообще-то на пенсии, и Хенрик — мой единственный клиент. Он, естественно, тоже пенсионер и нуждается в моих услугах не слишком часто.
— Только чтобы отлавливать журналистов с подмоченной репутацией.
— Не надо заниматься самоуничижением. Вы не единственный, кто проигрывал в матче против Ханса Эрика Веннерстрёма.
Микаэль покосился на Фруде, не зная, как следует истолковывать это замечание.
— Мое приглашение как-то связано с Веннерстрёмом? — спросил он.
— Нет, — ответил Фруде. — Но Хенрик Вангер не принадлежит к числу друзей Веннерстрёма и с интересом следил за процессом. Однако встретиться с вами он хочет совершенно по другому поводу.
— О чем вы не хотите рассказывать.
— Рассказывать об этом я не уполномочен. Мы договорились, что вы сможете переночевать в доме у Хенрика Вангера. Если же не захотите, мы снимем вам номер в гостинице в центре города.
— Возможно, я уеду вечерним поездом обратно в Стокгольм.
На въезде в Хедебю снег еще не убрали, и Фруде с трудом вел машину по замерзшим колеям. Взгляду открылись классические старые деревянные строения, характерные для заводских поселений вдоль Ботнического залива. Их окружали виллы покрупнее и посовременнее. Селение начиналось на материке, а потом продолжалось за мостом на холмистом острове. На материковой стороне, возле опоры моста, расположилась маленькая церковь из белого камня, а напротив светилась старомодная реклама с текстом «Кафе и пекарня Сусанны». Машина проехала по прямой еще около ста метров и, повернув налево, оказалась на расчищенном от снега дворе перед каменным домом. Усадьба была не слишком велика по сравнению с окружающими постройками, но ее солидный вид явно указывал на то, что это владения хозяина.
— Вот и усадьба Вангеров, — сказал Дирк Фруде. — Когда-то здесь кипела жизнь, а сейчас в доме живут только Хенрик и домоправительница. Но там много комнат для гостей.
Они вышли из машины. Фруде указал на север:
— По традиции руководитель концерна «Вангер» всегда жил здесь, но Мартину Вангеру захотелось чего-нибудь посовременнее, и он построил виллу в самом конце мыса.
Микаэль огляделся и задумался над тем, какому безумному порыву он поддался, когда принимал приглашение адвоката Фруде. И решил, что по возможности вернется в Стокгольм этим же вечером.
К входу в дом вела каменная лестница, но не успели они по ней подняться, как дверь отворилась. Благодаря снимкам в Интернете Микаэль сразу узнал Хенрика Вангера.
На фотографиях он был моложе, но для своих восьмидесяти двух лет и сейчас выглядел на удивление бодрым: поджарый, с грубоватым, обветренным лицом и зачесанными назад пышными седыми волосами, указывавшими на то, что мужчины в его семье не склонны к облысению. Он был одет в хорошо отутюженные брюки, белую рубашку и потрепанную коричневую кофту, носил небольшие усы и тонкие очки в стальной оправе.
— Я — Хенрик Вангер, — поздоровался он. — Спасибо, что согласились ко мне приехать.
— Здравствуйте. Ваше приглашение стало для меня неожиданностью.
— Проходите в тепло. Я приготовил одну из гостевых комнат; не хотите ли немного освежиться? Ужинать будем попозже. Это Анна Нюгрен. Она обо мне заботится.
Микаэль обменялся коротким рукопожатием с невысокой женщиной лет шестидесяти, которая взяла у него пальто и повесила в шкаф. Поскольку по полу заметно тянуло холодом, она предложила Микаэлю тапочки.
Микаэль поблагодарил и обратился к Хенрику Вангеру:
— Я не уверен, что останусь до ужина. Это будет в какой-то мере зависеть от того, что за игру вы затеяли.
Хенрик Вангер обменялся взглядом с Дирком Фруде; было видно, что эти двое отлично понимают друг друга.
— Я, пожалуй, воспользуюсь случаем и оставлю вас, — сказал адвокат. — Мне надо домой, чтобы присмотреть за внуками, пока они не разнесли дом.
Он повернулся к Микаэлю:
— Я живу через мост и направо. Ко мне можно дойти за пять минут; это за кондитерской, третий дом в сторону воды. Если я понадоблюсь, звоните.
Улучив минуту, Микаэль опустил руку в карман и включил магнитофон.
«Я совсем свихнулся?» — подумал он.
Он не имел ни малейшего понятия о том, чего хочет Хенрик Вангер, но после скандала с Хансом Эриком Веннерстрёмом считал необходимым точно фиксировать все происходящие вокруг него странные события, а неожиданное приглашение в Хедестад, безусловно, относилось именно к этой категории.
Бывший промышленник на прощание похлопал Дирка Фруде по плечу и закрыл за ним входную дверь, а потом переключил все внимание на Микаэля:
— В таком случае перейдем прямо к делу. Это вовсе не игра. Я хочу с вами поговорить, но этот разговор потребует немало времени. Я попрошу вас выслушать меня до конца и только после этого принимать решение. Вы — журналист, и мне хотелось бы воспользоваться вашими услугами. Анна принесла кофе в мой кабинет на втором этаже.
Хенрик Вангер показывал дорогу, и Микаэль следовал за ним. Они вошли в продолговатый кабинет размером около сорока квадратных метров, расположенный в торце дома. Бо́льшую часть — метров десять — одной длинной стены от пола до потолка занимали книжные полки, уставленные немыслимой смесью из художественной литературы, биографий, книг по истории, справочников по торговле и промышленности, а также толстых папок. Книги были расположены без видимого порядка. Стеллаж, похоже, активно использовался, и Микаэль сделал вывод, что Хенрик Вангер — человек читающий. Вдоль противоположной стены вытянулся длинный письменный стол из темного дуба, поставленный таким образом, что сидящий за ним был обращен лицом к комнате. На стене в застекленных рамках педантичными рядами располагалось большое собрание засушенных цветов.
Из торцевого окна Хенрику Вангеру открывался вид на мост и церковь. Возле окна стояли диван, мягкие кресла и журнальный столик, на котором Анна приготовила чашки, термос, домашние булочки и печенье.
Хенрик Вангер сделал приглашающий жест, но Микаэль притворился, что не понял; вместо того чтобы сесть, он с любопытством прошелся по комнате, осмотрев сначала книжные полки, а затем стену с цветами. Письменный стол был аккуратно прибран, какие-то бумаги лежали стопкой. На краю стола стояла рамочка с фотографией темноволосой молоденькой девушки, красивой, с озорным взглядом.
«Барышня, становящаяся опасной», — подумал Микаэль.
Фотография, видимо, была сделана при конфирмации. Она выцвела и выглядела очень старой. Внезапно Микаэль осознал, что Хенрик Вангер за ним наблюдает.
— Ты помнишь ее, Микаэль? — спросил он.
— Помню? — Микаэль удивленно поднял брови.
— Да, вы с ней встречались. Ты ведь уже бывал в этой комнате.
Микаэль огляделся и отрицательно покачал головой.
— Ну да, как же ты можешь это помнить. Я знал твоего отца. В пятидесятые-шестидесятые годы я неоднократно приглашал Курта Блумквиста налаживать и чинить оборудование. Он был талантливым человеком. Я пытался уговорить его продолжить учиться, чтобы стать инженером. Ты провел здесь все лето шестьдесят третьего года, когда мы меняли оборудование на бумагоделательном заводе в Хедестаде. Найти жилье для вашей семьи было трудно, и мы поселили вас в маленьком деревянном доме через дорогу. Его видно из этого окна.
Хенрик Вангер подошел к письменному столу и поднял портрет.
— Это Харриет Вангер, внучка моего брата Рикарда Вангера. Она иногда присматривала за тобой в то лето. Тебе было два года и должно было исполниться три. Или было уже три — я точно не помню. А ей было двенадцать лет.
— Извините, пожалуйста, но я совершенно не помню того, о чем вы рассказываете. — Микаэль даже усомнился в том, что Хенрик Вангер говорит правду.
— Понимаю. Но я-то тебя помню. Ты бегал тут по всему двору, а Харриет следом. Мне было слышно, как ты кричал, когда обо что-нибудь спотыкался. Я помню, что как-то раз подарил тебе игрушку — желтый металлический трактор, с которым сам играл в детстве, — и он тебе безумно понравился. Думаю, что из-за цвета.
У Микаэля вдруг все внутри похолодело. Он действительно помнил желтый трактор. Когда он подрос, трактор украшал полку его мальчишеской комнаты.
— Вспомнил? Ты помнишь эту игрушку?
— Я ее помню. Возможно, вам будет приятно узнать, что этот трактор все еще жив, он в Музее игрушек, на Мариаторгет в Стокгольме. Я отдал его туда, когда они десять лет назад разыскивали подлинные старые игрушки.
— Неужели? — довольно усмехнулся Хенрик Вангер. — Дай-ка я тебе покажу…
Старик подошел к стеллажу и вытащил с одной из нижних полок фотоальбом. Микаэль заметил, что ему явно было трудно нагибаться и, чтобы распрямиться, пришлось опереться о стеллаж. Хенрик Вангер знаком предложил Микаэлю сесть на диван, а сам стал перелистывать альбом. Он знал, что ищет, и вскоре, положив альбом на журнальный столик, указал на черно-белую любительскую фотографию, в нижнем углу которой виднелась тень фотографа. На переднем плане стоял маленький светловолосый мальчуган в коротких штанишках, растерянно и с некоторой опаской таращившийся прямо в камеру.
— Это ты в то лето. Твои родители сидят на заднем плане. Харриет немного закрыта твоей мамой, а мальчик слева от твоего отца — это брат Харриет, Мартин Вангер, который сегодня руководит концерном «Вангер».
Микаэль без труда узнал своих родителей. Мать явно находилась в положении — значит, сестра уже была в проекте. Он со смешанными чувствами разглядывал фотографию, а Хенрик Вангер тем временем налил кофе и пододвинул тарелку с булочками.
— Я знаю, что твой отец умер. А мать жива?
— Нет, — ответил Микаэль. — Она умерла три года назад.
— Приятная была женщина. Я ее очень хорошо помню.
— Но я уверен, что вы попросили меня приехать не для того, чтобы вспоминать моих родителей.
— Ты совершенно прав. Я готовился к разговору с тобой несколько дней, но сейчас, когда ты наконец сидишь передо мной, я толком не знаю, с какого конца начать. Вероятно, перед поездкой сюда ты кое-что обо мне прочел. Тогда тебе известно, что когда-то я имел большое влияние на шведскую промышленность и рынок труда. Теперь я старик, которому, разумеется, вскоре предстоит умереть, и, пожалуй, смерть как раз будет прекрасной исходной точкой для нашего разговора.
Микаэль сделал глоток кофе — заваренного кофе — и задумался о том, к чему же эта история приведет.
— У меня болит бедро, и мне трудно совершать долгие прогулки. В один прекрасный день ты на себе почувствуешь, как у стариков иссякают силы, но я не болен и не страдаю старческим слабоумием. Я не думаю о смерти постоянно, но в моем возрасте уже приходится иметь в виду, что мое время на исходе. Наступает такой момент, когда хочется подвести черту и завершить все неоконченные дела. Ты понимаешь, о чем я говорю?
Микаэль кивнул. Хенрик Вангер изъяснялся четким и твердым голосом, и Микаэль уже отметил, что старик вовсе не слабоумен и отличается трезвостью мышления.
— Меня больше всего интересует, зачем я здесь, — повторил он.
— Я пригласил тебя приехать, потому что хочу попросить тебя помочь мне подвести эту самую черту. У меня осталось несколько незавершенных дел.
— Почему именно меня? Я хочу сказать… почему вы думаете, что я смогу вам помочь?
— Потому что, как раз когда я стал подумывать о том, чтобы кого-нибудь нанять, твое имя громко прозвучало в связи с делом Веннерстрёма. Я ведь знал, кто ты. Возможно, еще и потому, что когда-то в раннем детстве ты сидел у меня на коленях. — Он протестующе замахал рукой. — Нет, пойми меня правильно. Я не рассчитываю, что ты будешь помогать мне из сентиментальных соображений. Я просто объясняю, почему у меня возникло побуждение связаться именно с тобой.
Микаэль дружелюбно рассмеялся:
— М-да, на коленях, которых я совершенно не помню. Но откуда вы узнали, кто я такой? Я хочу сказать, что дело ведь было в начале шестидесятых.
— Извини, но ты меня неправильно понял. Вы переехали в Стокгольм, когда твой отец получил должность руководителя мастерской на заводе «Зариндерс меканиска». Это было одно из многих предприятий, входивших в концерн «Вангер», и на эту работу его устроил я. У него не было образования, но я знал, на что он способен. В те годы мы с твоим отцом неоднократно встречались, когда у меня бывали дела на «Зариндерс». Близкими друзьями мы не были, однако всегда останавливались побеседовать. В последний раз я видел его за год до кончины, и тогда он рассказал мне, что ты поступил в Высшую школу журналистики. Он очень тобой гордился. Вскоре после этого ты прославился на всю страну в связи с бандой грабителей — Калле Блумквист и все такое. Я следил за тобой и за эти годы прочел много твоих статей. Кстати, я довольно часто читаю «Миллениум».
— Хорошо, понятно. Но что именно вы хотите, чтобы я сделал?
Хенрик Вангер опустил взгляд на руки и затем сделал несколько глотков кофе, словно ему требовалась маленькая передышка, прежде чем наконец подойти к сути дела.
— Микаэль, перед тем как начну рассказывать, я хотел бы заключить с тобой соглашение. Мне надо, чтобы ты сделал для меня две вещи. Одна из них является скорее предлогом, вторая — собственно делом.
— Какое соглашение?
— Я расскажу тебе историю в двух частях. В первой речь пойдет о семье Вангер. Это предлог. История будет длинной и мрачной, но я постараюсь придерживаться только чистой правды. Вторая часть представляет собой непосредственно мое дело. Думаю, что временами мой рассказ будет казаться тебе… безумным. Мне надо, чтобы ты выслушал мою историю до конца — все то, что я от тебя хочу и что я тебе предлагаю, — прежде чем примешь решение, возьмешься ты за эту работу или нет.
Микаэль вздохнул. Было очевидно, что Хенрик Вангер не намерен кратко и четко изложить свое дело и отпустить его на вечерний поезд. Можно не сомневаться, что если он позвонит Дирку Фруде с просьбой отвезти его на станцию, машина не заведется из-за мороза.
Старик, должно быть, потратил много времени, обдумывая, как поймать его на крючок. Микаэль заподозрил, что все происходившее с момента, когда он ступил в кабинет, было хорошо срежиссированным спектаклем. Для начала пускается в ход неожиданность: он, оказывается, встречался с Хенриком Вангером в детстве, потом ему показывают фотографию родителей, упирая на то, что его отец и Хенрик Вангер были друзьями, произносят лестные слова о том, что старик знал, кто такой Микаэль Блумквист, и годами издали следил за его карьерой… Все это, возможно, и содержало зерно истины, но вместе с тем соответствовало элементарному психологическому расчету. Иными словами, Хенрик Вангер был прекрасным манипулятором с многолетним опытом общения за закрытыми дверьми с куда более крутыми людьми. Не случайно он стал одним из ведущих промышленных магнатов Швеции.
Микаэль пришел к выводу, что Хенрик Вангер желает от него чего-то такого, чего ему, вероятно, делать совершенно не захочется. Оставалось только выведать, о чем идет речь, поблагодарить и отказаться. И постараться успеть на вечерний поезд.
— Извините, так дело не пойдет, — сказал он и взглянул на часы. — Я пробыл здесь уже двадцать минут. Даю вам ровно тридцать минут, чтобы рассказать все, что сочтете нужным. Затем я вызываю такси и еду домой.
На мгновение Хенрик Вангер выбился из роли добросердечного патриарха, и Микаэль почувствовал в нем того беспощадного руководителя производства, каким он бывал в годы своего величия, когда ему приходилось одолевать сопротивление или разбираться с каким-нибудь строптивым новым членом правления. Его рот скривился в горькой усмешке:
— Понятно.
— Все очень просто. Не надо ходить вокруг да около. Скажите, что вы хотите, чтобы я сделал, и я решу, возьмусь я за это или нет.
— Вы хотите сказать, что если я не сумею уговорить вас за тридцать минут, то не смогу это сделать и за тридцать дней.
— Что-то в этом роде.
— Но мой рассказ долог и сложен.
— Сократите и упростите. В журналистике так принято. Двадцать девять минут.
Хенрик Вангер поднял руку:
— Хватит. Ваша мысль мне ясна. Но преувеличение — это всегда психологический просчет. Мне нужен человек, умеющий проводить исследования и критически мыслить, и к тому же независимый. Думаю, вы именно такой человек, и это не лесть. Хороший журналист, разумеется, должен обладать этими качествами, а я прочел вашу книгу «Тамплиеры» с большим интересом. Другое дело, что я остановил свой выбор на вас, поскольку был знаком с вашим отцом и знаю, кто вы такой. Если я правильно понимаю, после дела Веннерстрёма вы оказались уволенным из журнала или, во всяком случае, ушли по собственному желанию. Это означает, что в настоящее время у вас нет постоянной работы, и не требуется большого ума, чтобы понять, что вы, по всей видимости, испытываете финансовые затруднения.
— И вам предоставляется удобный случай воспользоваться моим положением, вы это хотите сказать?
— Может, и так. Но, Микаэль, — можно, я буду называть вас Микаэлем? — я не намерен вам лгать или выискивать ложные причины. Для такого я слишком стар. Если вам не по душе то, что я говорю, можете послать меня подальше. Тогда мне придется подыскать кого-нибудь другого, кто захочет на меня поработать.
— Хорошо, но в чем заключается работа, которую вы хотите мне предложить?
— Что вам известно о семье Вангер?
Микаэль развел руками:
— Ну, в основном то, что я успел прочесть в Интернете, после того как в понедельник мне позвонил Фруде. В ваше время «Вангер» был одним из мощнейших промышленных концернов Швеции, а сейчас его масштаб значительно сократился. Генеральным директором является Мартин Вангер. Да, я знаю еще кое-что, но к чему вы клоните?
— Мартин… он хороший человек, но по большому счету не боец. Он не способен руководить концерном в кризисной ситуации. Мартин хочет проводить модернизацию и специализацию — что, по сути, правильно, — но ему с трудом удается продвигать свои идеи и еще труднее обеспечивать финансирование. Двадцать пять лет назад концерн «Вангер» являлся серьезным конкурентом империи Валленбергов. В Швеции на нас работали сорок тысяч человек. Концерн обеспечивал работой и доходами всю страну. Сегодня большинство этих рабочих мест находится в Корее или Бразилии. На данный момент у нас трудится около десяти тысяч человек, а через год-два — если Мартин не расправит крылья — мы, возможно, опустимся до уровня предприятия с пятью тысячами работников, занятых в основном на мелких производствах. Иными словами, концерн «Вангер» вот-вот отправится на свалку истории.
Микаэль кивнул. Рассказанное Хенриком Вангером в общих чертах совпадало с выводами, которые он сделал сам, посидев несколько минут за компьютером.
— Концерн «Вангер» по-прежнему в чистом виде семейное предприятие, одно из очень немногих в стране. Около тридцати членов семьи являются мелкими совладельцами разного масштаба. Это всегда было силой концерна, но и главной его слабостью.
Хенрик Вангер сделал театральную паузу и заговорил с напором в голосе:
— Микаэль, вопросы вы сможете задать мне потом, но я хочу, чтобы вы поверили мне на слово, если я скажу, что терпеть не могу большинство членов семейства Вангер. Моя семья в основном состоит из грабителей, скряг, деспотов и недоумков. Я руководил предприятием тридцать пять лет и все это время был вынужден вести непримиримую борьбу с остальными членами семьи. Моими злейшими врагами были не конкуренты или государство, а они.
Он помолчал.
— Я сказал, что хочу, чтобы вы сделали для меня две вещи. Мне хочется, чтобы вы написали историю семейства Вангер. Для простоты можно назвать это моей биографией. Это будет не какая-нибудь там церковная проповедь, а история о ненависти, семейных скандалах и безмерной алчности. Я предоставлю в ваше распоряжение все свои дневники и архивы. Вы получите доступ к моим самым сокровенным мыслям и право публиковать любую обнаруженную вами грязь без всякого ограничения. Думаю, на фоне этой истории Шекспир покажется легким развлекательным чтением.
— Зачем?
— Зачем я хочу опубликовать скандальную историю семейства Вангер? Или по какой причине я хочу просить вас написать эту историю?
— И то и другое.
— Честно говоря, меня не волнует, будет ли книга издана. Но я считаю, что эту историю следует записать, пусть даже в одном экземпляре, который вы отдадите прямо в Королевскую библиотеку. Я хочу, чтобы моя история после моей смерти была доступна следующим поколениям. Причина самая простая — месть.
— Кому вы хотите отомстить?
— Можете мне не верить, но я пытался быть честным человеком, даже будучи капиталистом и промышленником. Я горжусь тем, что мое имя — символ человека, который держит слово и выполняет обещания. Я никогда не играл в политические игры. Всегда шел на переговоры с профсоюзами. В свое время меня уважал даже Таге Эрландер. [31] Для меня это был вопрос этики; я отвечал за хлеб насущный для тысяч людей и заботился о своих работниках. Любопытно, что Мартин придерживается той же позиции, хотя он и совсем другой человек. Он даже пытался идти по правильному пути. Возможно, нам не все удавалось, но в целом мне почти нечего стыдиться.
— К сожалению, мы с Мартином являем собой редкое исключение в нашей семье, — продолжал Хенрик Вангер. — Существует много причин того, что сегодня концерн висит на волоске, но одна из важнейших — недальновидная алчность, проявлявшаяся многими моими родственниками. Если вы возьметесь за это дело, я подробно объясню, каким образом поведение родственников потопило концерн.
Микаэль ненадолго задумался.
— Хорошо. Я тоже буду с вами честен. Написание такой книги потребует месяцев. У меня нет ни желания, ни сил браться за эту работу.
— Думаю, я смогу вас уговорить.
— Сомневаюсь. Но вы сказали, что вам нужны от меня две вещи. Это, следовательно, был предлог. В чем же состоит ваша истинная цель?
Хенрик Вангер поднялся, вновь с большим трудом, принес с письменного стола фотографию Харриет Вангер и поставил ее перед Микаэлем.
— Я хочу, чтобы этих индивидов исследовали глазами журналиста, и потому предлагаю написать историю семейства Вангер именно вам. Это также послужит вам оправданием для копания в истории семьи. На самом же деле мне надо, чтобы вы разгадали одну загадку. В этом и заключается задание.
— Загадку?
— Значит, Харриет приходилась внучкой моему брату Рикарду. Нас было пять братьев. Старший, Рикард, родился в тысяча девятьсот седьмом году. Я был младшим и родился в двадцатом. Не понимаю, как Господь мог создать выводок, который…
На несколько секунд Хенрик Вангер потерял нить рассуждений и, казалось, погрузился в собственные мысли. Потом обратился к Микаэлю с новой решимостью в голосе:
— Позвольте мне рассказать вам о брате Рикарде. Это будет хорошим примером из семейной хроники, которую я предлагаю вам написать.
Он налил себе кофе и предложил добавить Микаэлю.
— В двадцать четвертом году, в семнадцатилетнем возрасте Рикард, который был фанатичным националистом и ненавидел евреев, вступил в Шведский националистический союз борцов за свободу — одно из первых нацистских объединений Швеции. Не правда ли, мило, что нацисты всегда умудряются вставить в свою пропаганду слово «свобода»?
Хенрик Вангер достал еще один фотоальбом и нашел нужную страницу.
— Вот Рикард в компании ветеринара Биргера Фуругорда, который вскоре стал лидером так называемого движения фуругорда — нацистского движения, получившего большой размах в начале тридцатых годов. Но Рикард с ним не остался. Где-то через год он вступил в «Фашистскую боевую организацию Швеции». Там он познакомился с Пером Энгдалем и другими личностями, которые с годами стали политическим позором нации.
Он перевернул одну страницу альбома и показал портрет Рикарда Вангера в форме.
— В двадцать седьмом году он — наперекор воле отца — завербовался в армию и в тридцатые годы подвизался во многих нацистских подразделениях страны. Если бы у них существовало какое-нибудь дурацкое тайное объединение, будьте уверены, что в списке членов значилось бы его имя. В тридцать третьем году образовалось движение Линдхольма, то есть национал-социалистическая рабочая партия. Насколько хорошо вы ориентируетесь в истории шведского нацизма?
— Я не историк, но кое-какие книги читал.
— В тридцать девятом году началась Вторая мировая война, а затем финская зимняя война. Многие активисты движения Линдхольма в числе других добровольцев отправились в Финляндию. Рикард стал одним из них; к тому времени он был капитаном шведской армии. Он погиб в феврале сорок четвертого, незадолго до заключения мира с Советским Союзом. Нацистское движение провозгласило его мучеником и назвало его именем боевое подразделение. Отдельные болваны по сей день собираются на кладбище в Стокгольме в годовщину смерти Рикарда Вангера, чтобы почтить его память.
— Понятно.
— В двадцать шестом году, когда ему было девятнадцать лет, он водил компанию с дочерью учителя из Фалуна по имени Маргарета. Они встречались на политической почве, и у них возникли отношения, в результате которых в двадцать седьмом году родился сын Готфрид. После его появления Рикард женился на Маргарете. В первой половине тридцатых годов мой брат поселил жену с ребенком здесь, в Хедестаде, а полк, к которому он был приписан, размещался в Евле. В свободное время Рикард разъезжал по округе, агитируя за нацистов. В тридцать шестом у него произошла крупная стычка с отцом, после чего отец полностью лишил Рикарда материальной поддержки. Тогда ему пришлось обеспечивать себя самому. Он переехал с семьей в Стокгольм и жил довольно бедно.
— А своих средств у него не было?
— Его наследство было вложено в концерн на безотзывных условиях. Он мог его продать только членам семьи. Стоит еще добавить, что Рикард был жестоким домашним тираном, почти полностью лишенным каких-либо положительных качеств. Он бил жену и истязал ребенка. Готфрид рос забитым и затравленным мальчиком. Когда Рикард погиб, ему было тринадцать лет; думаю, на тот момент для Готфрида это был самый счастливый день в жизни. Мой отец сжалился над вдовой и ребенком, перевез их в Хедестад, дал им квартиру и следил за тем, чтобы у Маргареты были средства к существованию.
Если Рикард являлся представителем темной и фанатичной стороны семьи, то Готфрид отражал ленивую сторону. Когда ему было около восемнадцати, заботу о нем взял на себя я — все-таки сын умершего брата, — однако не забывайте, что разница в возрасте между нами была не особенно велика. Я был только на семь лет старше. К тому времени я уже входил в правление концерна, и никто не сомневался, что впоследствии пост отца перейдет ко мне. Готфрида же семья считала чужаком.
Хенрик Вангер на мгновение задумался.
— Отец толком не знал, как вести себя с внуком, и на том, что какие-то меры принимать необходимо, настоял я. Я дал ему работу в концерне. Дело было после войны. Готфрид старался работать достойно, но ему с трудом удавалось сосредоточиться на делах. Он был красавцем, кутилой и бездельником по натуре, пользовался успехом у женщин, и бывали периоды, когда он излишне много пил. Мне трудно описать свое к нему отношение… он был человеком не то чтобы совсем никчемным, но ненадежным и часто меня огорчал. С годами он сделался алкоголиком и в шестьдесят пятом году утонул… Несчастный случай… Это произошло здесь, в Хедебю, он построил себе домик и там напивался.
— Значит, он и есть отец Харриет и Мартина? — спросил Микаэль, показав на портрет девушки.
Он должен был признать, что, сам того не желая, заинтересовался рассказом старика.
— Правильно. В конце сороковых годов Готфрид встретил женщину, Изабеллу Кёнинг, молодую немку, переехавшую в Швецию после войны. Изабелла была настоящей красавицей — я хочу сказать, что она была прекрасна, как Грета Гарбо или Ингрид Бергман. Внешностью Харриет удалась скорее в Изабеллу, чем в Готфрида. Как вы видите по фотографии, она уже в четырнадцать лет отличалась красотой.
Некоторое время Микаэль и Хенрик Вангер молча смотрели на фотопортрет.
— Но позвольте мне продолжить. Изабелла родилась в двадцать восьмом году и еще жива. К началу войны ей было одиннадцать лет, и представляете, каково приходилось девочке в Берлине, когда бомбардировщики сбрасывали там свой груз. Когда она сошла на берег в Швеции, ей, вероятно, показалось, что она попала в рай земной. К сожалению, она разделяла многие пороки Готфрида; отличалась расточительностью, постоянно кутила, и они с Готфридом иногда больше походили на собутыльников, чем на супругов. К тому же она часто ездила по Швеции и за границу, и у нее полностью отсутствовало чувство ответственности. Это, разумеется, отражалось на детях. Мартин родился в сорок восьмом, Харриет в пятидесятом. Они росли в обстановке хаоса, с матерью, которая их постоянно покидала, и отцом, который постепенно спивался.
В пятьдесят восьмом году вмешался я. Готфрид с Изабеллой жили тогда в Хедестаде — я заставил их переехать сюда. С меня уже хватило, и я решил попытаться разорвать этот порочный круг. Мартин с Харриет были к тому времени практически брошены на произвол судьбы.
Хенрик Вангер посмотрел на часы.
— Мои тридцать минут скоро истекут, но я уже приближаюсь к концу рассказа. Вы дадите мне еще немного времени?
Микаэль кивнул:
— Продолжайте.
— Тогда кратко. У меня детей не было — в противовес братьям и остальным членам семьи, которые, казалось, были просто одержимы нелепой потребностью продолжать род Вангеров. Готфрид с Изабеллой переехали сюда, но их брак явно начинал распадаться. Уже через год Готфрид перебрался в свой домик. Он подолгу жил там и возвращался к Изабелле, только когда становилось слишком холодно. О Мартине и Харриет заботился я, и они стали для меня все равно что родные дети.
Мартин был… По правде говоря, во время его молодости я порой опасался, что он пойдет по стопам отца. Он рос вялым, замкнутым и задумчивым, но иногда становился очаровательным и полным энтузиазма. Будучи подростком, он доставлял неприятности, но, поступив в университет, выправился. Он… ну, он все-таки генеральный директор остатков концерна «Вангер», это говорит в его пользу.
— А Харриет?
— Харриет стала для меня зеницей ока. Я старался обеспечить ей опору в жизни, воспитать в ней уверенность в себе, и мы с ней прекрасно ладили. Я относился к ней как к собственной дочери и был ей значительно ближе, чем родители. Понимаете, Харриет — это совершенно особый случай. Она была замкнутой — в точности как ее брат, — а в подростковом возрасте увлеклась религией, что выделяло ее среди всех остальных членов нашей семьи. Она отличалась одаренностью и острым умом. В ней сочетались высокая нравственность и твердость характера. Когда ей исполнилось четырнадцать лет, я был совершенно уверен в том, что не ее брат и не окружавшие меня посредственности в лице двоюродных братьев и племянников, а именно она ниспослана для того, чтобы в один прекрасный день возглавить концерн «Вангер» или, по крайней мере, играть в нем главную роль.
— И что случилось?
— Вот теперь мы подошли к истинной причине, по которой я хочу вас нанять. Мне хочется, чтобы вы узнали, кто из нашей семьи убил Харриет Вангер и уже почти сорок лет пытается свести меня с ума.
Впервые с того момента, как Хенрик Вангер начал свой рассказ, ему удалось поразить Микаэля. Тому пришлось попросить старика повторить только что сказанное, чтобы убедиться, что он не ослышался. Ни в одной из прочитанных им статей не имелось даже намека на то, что в самом сердце семейства Вангер было совершено убийство.
— Это произошло двадцать второго сентября шестьдесят шестого года. Харриет было шестнадцать лет, и она только-только начала учиться во втором классе гимназии. Та суббота стала самым страшным днем в моей жизни. Я перебирал весь ход событий столько раз, что могу по минутам проследить произошедшее в тот день — все, кроме самого главного.
Он повел рукой.
— Здесь, в этом доме, тогда собралось большинство моих родственников. Должен был состояться ежегодный омерзительный парадный обед, за которым совладельцы концерна «Вангер» встречались, чтобы обсудить положение дел семьи. Эту традицию ввел в свое время мой отец, и мероприятия эти чаще всего проходили более или менее отвратительно. Обеды прекратились в восьмидесятых годах, когда Мартин просто-напросто решил, что все связанные с концерном дискуссии должны вестись на обычных заседаниях правления или собраниях акционеров. Это лучшее из принятых им решений. Семья не устраивает подобных встреч уже двадцать лет.
— Вы сказали, что Харриет убили…
— Не спешите. Дайте мне рассказать о том, что произошло. Значит, была суббота и к тому же праздник с карнавальным шествием для детей, которое организовал в Хедестаде спортивный клуб. Харриет отправилась туда вместе с несколькими одноклассниками, чтобы посмотреть на праздничное шествие. Обратно в Хедебю она вернулась сразу после двух; обед должен был начаться в пять часов, и ожидалось, что она вместе с остальной молодежью семьи примет в нем участие.
Хенрик Вангер поднялся и подошел к окну. Жестом подозвал Микаэля и стал показывать:
— В четырнадцать пятнадцать, через несколько минут после возвращения Харриет, там, на мосту, произошла ужасная авария. Мужчина по имени Густав Аронссон, брат крестьянина из Эстергорда — усадьбы на краю острова Хедебю, — выворачивал на мост и лоб в лоб столкнулся с автоцистерной, направлявшейся сюда с топочным мазутом. Почему именно произошла авария, так до конца и не выяснили — обзор в обе стороны там прекрасный, — но оба ехали с превышением скорости, и то, что могло бы стать небольшим инцидентом, вылилось в катастрофу. Водитель автоцистерны, пытаясь избежать столкновения, вероятно, инстинктивно повернул руль. Он угодил в перила, и цистерна, свалившись набок, нависла над краем моста, с дальней стороны… Металлический столб вонзился в нее, точно копье, и оттуда забил легко воспламеняющийся мазут. Густав Аронссон сидел в это время, намертво зажатый в своей машине, и непрерывно кричал от страшной боли. Водитель автоцистерны тоже пострадал, но сумел выбраться наружу.
Старик на минуту задумался и снова сел.
— Харриет это несчастье непосредственно не коснулось. Однако оно сыграло особую и чрезвычайно важную роль. Когда подоспевшие люди стали пытаться помочь пострадавшим, возник полнейший хаос. Нависла угроза пожара, и поднялась страшная паника. Быстро стали прибывать полиция, «скорая помощь», служба спасения, пожарные, пресса и просто любопытные. Все собрались, естественно, с материковой стороны; здесь, на острове, мы изо всех сил старались вытащить Аронссона из разбитой машины, но это оказалось чертовски сложным делом. Он был накрепко зажат и серьезно травмирован.
Мы пытались высвободить его вручную, но ничего не получалось, кабину нужно было разрезать или распилить. Проблема заключалась в том, что нам нельзя было предпринимать никаких действий, способных вызвать хоть одну искру: мы находились посреди озера мазута, вплотную к перевернутой цистерне. Если бы она взорвалась, нам бы пришел конец. Кроме того, помощь с материковой стороны к нам подоспела не скоро: грузовик перекрывал мост, а перелезать через цистерну было все равно что перелезать через бомбу.
Микаэлю по-прежнему казалось, что рассказ старика хорошо отрепетирован и обдуман с целью его заинтересовать. Однако он не мог не признать, что Хенрик Вангер был отличным рассказчиком, способным увлечь слушателя. Зато он все еще не имел ни малейшего понятия о том, к чему эта история может привести.
— Особое значение этой аварии придает то, что следующие сутки мост был закрыт. Только в воскресенье вечером удалось выкачать оставшееся топливо, убрать автоцистерну и снова открыть мост для движения. В течение неполных двадцати четырех часов остров Хедебю был практически отрезан от внешнего мира. Перебраться на материк можно было только с помощью пожарного катера, который спустили на воду, чтобы перевозить народ из лодочной гавани на этой стороне в старую рыболовецкую гавань возле церкви. Несколько часов катер использовался исключительно спасателями — частных лиц начали перевозить только поздним вечером в субботу. Вы понимаете, что это означает?
Микаэль кивнул:
— Вероятно, что-то случилось с Харриет тут, на острове, и круг подозреваемых ограничивается находившимися здесь людьми. Своего рода загадка запертой комнаты в формате острова?
Хенрик Вангер иронично усмехнулся:
— Микаэль, вы даже не представляете, насколько вы правы. Я тоже читал Дороти Сейерс. Факты выглядят следующим образом: Харриет приехала сюда, на остров, примерно в десять минут третьего. Включая даже детей и неофициальные «половины», всего за день прибыло около сорока гостей. Вместе с персоналом и постоянными жителями здесь или поблизости от усадьбы находились шестьдесят четыре человека. Некоторые — те, кто собирался ночевать, — устраивались в близлежащих домах или гостевых комнатах.
Харриет раньше жила в доме через дорогу, но, как я уже говорил, ее отец Готфрид и ее мать Изабелла вели безалаберный образ жизни, и я видел, как она страдает. Харриет не могла сосредоточиться на учебе, и в шестьдесят четвертом году, когда ей исполнилось четырнадцать, я разрешил ей переехать сюда, ко мне. Изабелла увидела в этом удобный случай избавиться от ответственности за девочку. Харриет выделили комнату наверху, где она и прожила последние два года. Следовательно, сюда она и пришла в тот день. Мы знаем, что она встретилась с Харальдом Вангером — одним из моих старших братьев — и обменялась с ним несколькими словами. Потом она поднялась сюда, в эту комнату, и поздоровалась со мной, сказав, что хочет о чем-то поговорить. В тот момент у меня сидели несколько других членов семьи, и я не мог уделить ей время. Однако для нее это явно было очень важно, и я пообещал вскоре зайти к ней в комнату. Она кивнула и вышла через эту дверь. Больше я ее не видел. Буквально через минуту раздался грохот на мосту, и начавшийся хаос перевернул все планы на день.
— Как она умерла?
— Не торопитесь. Все гораздо сложнее, и необходимо рассказывать историю в хронологическом порядке. Когда произошло столкновение, люди все побросали и помчались к месту происшествия. Я был… полагаю, что я взял руководство на себя и в последующие часы был страшно занят. Нам известно, что Харриет тоже спускалась к мосту — несколько человек ее видели, — но из-за опасности взрыва я велел уходить всем, кто не помогал вытаскивать Аронссона из разбитой машины. На месте катастрофы нас осталось пять человек: мы с братом Харальдом, Магнус Нильссон — дворник из моей усадьбы, рабочий с лесопилки Сикстен Нурдландер, у которого был дом возле рыболовецкой гавани, и парень по имени Йеркер Аронссон. Последнему было всего шестнадцать лет, и мне по-хорошему следовало бы отправить его домой, но он приходился застрявшему в машине Аронссону племянником и как раз направлялся в город, поэтому подъехал на велосипеде буквально через минуту после происшествия.
Приблизительно в четырнадцать сорок Харриет была на кухне у нас в доме. Она выпила стакан молока и перекинулась несколькими словами с кухаркой Астрид. Они вместе смотрели из окна на неразбериху на мосту.
В четырнадцать пятьдесят пять Харриет прошла через двор. Она, в частности, повстречалась со своей матерью, Изабеллой, но они не разговаривали. Буквально через минуту ей встретился тогдашний пастор местной церкви, Отто Фальк. В то время пасторская усадьба находилась на том месте, где сейчас вилла Мартина Вангера, и, следовательно, пастор жил по эту сторону моста. Отто Фальк был простужен и спал у себя дома, когда произошло столкновение; он пропустил само драматическое событие, но его разбудил шум, и он как раз направлялся к мосту. Харриет остановила его и хотела с ним поговорить, но он отмахнулся от нее и поспешил дальше. Отто Фальк был последним, кто видел ее живой.
— Как она умерла? — повторил Микаэль.
— Не знаю, — ответил Хенрик Вангер, подняв на него измученный взгляд. — Только около пяти нам удалось вытащить Аронссона из машины — он, кстати, выжил, хоть и здорово пострадал, — и вскоре после шести мы сочли, что опасности пожара больше нет. Остров был по-прежнему отрезан, но все начало успокаиваться. Только когда мы где-то около восьми часов вечера сели наконец за обеденный стол, обнаружилось, что Харриет отсутствует. Я послал одну из ее двоюродных сестер к ней в комнату, но та вернулась и сказала, что ее там нет. Я не придал этому значения; решил, что она пошла прогуляться или что ей просто не сообщили о начале обеда. Вечером мне пришлось по разным поводам выяснять отношения с семьей. И только на следующее утро, когда Изабелла попыталась разыскать Харриет, мы осознали, что никто понятия не имеет, где она, и что никто не видел ее со вчерашнего дня.
Он развел руками:
— В тот день Харриет Вангер бесследно исчезла.
— Исчезла? — эхом отозвался Микаэль.
— За все эти годы нам не удалось найти ни малейшего ее следа.
— Но раз она пропала, то вы не можете утверждать, что ее кто-то убил.
— Ваше возражение понятно. Я рассуждал таким же образом. Когда человек бесследно исчезает, есть четыре возможности. Он мог исчезнуть добровольно и скрываться. Он мог стать жертвой несчастного случая и погибнуть. Он мог совершить самоубийство. И наконец, он мог стать жертвой преступления. Все эти возможности я взвешивал.
— Значит, вы полагаете, что кто-то лишил ее жизни. Почему же?
— Потому, что это единственный обоснованный вывод. — Хенрик Вангер поднял палец. — Сначала я надеялся, что она сбежала. Но чем больше проходило времени, тем больше мы убеждались в том, что это не так. Подумайте сами, как шестнадцатилетняя девушка из довольно благополучной среды, пусть даже и очень смышленая, смогла бы самостоятельно устроиться и скрываться, да так, чтобы ее не обнаружили? Откуда бы она взяла деньги? А если бы даже ее где-нибудь приняли на работу, то ей понадобилось бы заполнять налоговую декларацию и указывать какой-то адрес.
Он поднял два пальца:
— Моей следующей мыслью, естественно, было, что с ней произошло какое-то несчастье. Окажите мне услугу — подойдите к письменному столу и откройте верхний ящик. Там лежит карта.
Микаэль выполнил просьбу и развернул карту на журнальном столике. Остров Хедебю представлял собой кусок земли неправильной формы, вытянутый километров на десять в длину и в самом широком месте едва достигавший полутора километров. Бо́льшую часть острова занимал лес. Постройки располагались поблизости от моста и вокруг маленькой лодочной гавани; на дальней стороне острова имелось только одно хозяйство, Эстергорд, откуда и отправился на машине несчастный Аронссон.
— Помните, что покинуть остров она не могла, — подчеркнул Хенрик Вангер. — Здесь, на острове, можно оказаться жертвой несчастного случая, как и в любом другом месте. Человека может поразить молния, но в тот день грозы не было. Человек может угодить под лошадь, упасть в колодец или провалиться в расщелину. Здесь наверняка существуют сотни возможностей попасть в беду. Я обдумал большинство из них.
Он показал три пальца:
— Тут есть одна загвоздка, которая касается и третьей возможности, — что девушка, вопреки ожиданиям, покончила с собой. Где-нибудь на этом ограниченном участке обязательно должно было находиться ее тело.
Хенрик Вангер хлопнул ладонью по карте.
— После ее исчезновения мы целыми днями прочесывали остров вдоль и поперек. Обследовали каждую канаву, каждый клочок пашни, горной расщелины и ветровала. Мы проверили каждое здание, каждую трубу, каждый колодец, сарай и чердак.
Старик оторвал взгляд от Микаэля и уставился в темноту за окном. Его голос стал тише и звучал более доверительно:
— Я искал ее всю осень, даже после того, как народ отчаялся и прочесывать остров перестали. В свободное время я ходил по острову взад и вперед. Наступила зима, а мне так и не удалось обнаружить ни следа. Весной я вновь принялся за поиски, пока не понял, что они бесполезны. Летом я нанял троих опытных лесников, которые еще раз обыскали все со специально обученными собаками. Они тщательно обследовали каждый квадратный метр острова. К тому времени я уже начал подозревать, что ее убили. То есть они искали место, где закопали ее тело. Лесники продолжали поиски три месяца, но мы не обнаружили никаких следов Харриет. Она словно бы растворилась в воздухе.
— Существует еще ряд возможностей, — возразил Микаэль.
— Например?
— Она могла утонуть или утопиться. Это остров, и вода способна скрыть многое.
— Что правда, то правда. Но вероятность не слишком велика. Подумайте: если с Харриет что-то случилось и она утонула, то логично предположить, что это произошло где-то поблизости от селения. Не забывайте, что переполох на мосту был самым драматическим событием, произошедшим в Хедебю за несколько десятилетий, и нормальная любопытная шестнадцатилетняя девушка едва ли пойдет в такой момент гулять на другую сторону острова.
— Но еще важнее другое, — продолжал он, — течение здесь не слишком сильное, а ветра в это время года бывают северными или северо-восточными. Если что-нибудь попадает в воду, то потом всегда всплывает где-нибудь у берега материка, а там почти всюду имеются постройки. Не думайте, что нам это не приходило в голову; мы, естественно, обследовали «кошкой» все те места, где она могла утонуть. Я нанял молодых ребят из местного клуба ныряльщиков. Они посвятили целое лето тому, что тщательно обыскали дно пролива и вдоль берега… ничего. Я совершенно уверен, что она не лежит в воде, иначе бы мы ее нашли.
— А не могло с ней что-нибудь случиться в другом месте? Мост, конечно, был перекрыт, но до материка совсем недалеко. Она могла переплыть туда или перебраться на лодке.
— Стоял конец сентября, и вода была настолько холодной, что Харриет едва ли отправилась бы купаться посреди всего этого переполоха. Но если бы она вдруг решила переплыть на материк, ее бы обязательно заметили и поднялся бы большой шум. На мосту находилась далеко не одна дюжина глаз, а на материке вдоль воды стояли две-три сотни людей и наблюдали за разворачивавшейся драмой.
— А лодка?
— Нет. В тот день на острове насчитывалось ровно тринадцать лодок. Большинство прогулочных лодок уже вытащили на берег. В старой лодочной гавани на воде оставались только два катера. Там были еще семь плоскодонок, пять из которых уже находились на берегу. Под пасторской усадьбой одна плоскодонка лежала на суше и одна на воде. Около хозяйства Эстергорд были еще моторная лодка и плоскодонка. Все эти суда проверяли, и они оказались на своих местах. Если бы Харриет переплыла на лодке и сбежала, ей бы пришлось оставить лодку на другой стороне.
Хенрик Вангер поднял четвертый палец:
— Тем самым остается только одна реальная возможность: Харриет исчезла не по собственной воле. Кто-то убил ее и спрятал тело.
Лисбет Саландер провела второй день Рождества за чтением полемической книги Микаэля Блумквиста об экономической журналистике. Книга состояла из двухсот десяти страниц, называлась «Тамплиеры» и имела подзаголовок «Повторение пройденного для журналистов-экономистов». На обложке, стильно оформленной Кристером Мальмом, была помещена фотография Стокгольмской биржи. Кристер Мальм поработал в «Фотошопе», и зритель не сразу осознавал, что здание биржи парит в воздухе, а фундамент у него отсутствует. Трудно представить себе более говорящую обложку, способную сразу настолько ясно задать тон повествованию.
Саландер отметила, что Блумквист является прекрасным стилистом. Книга отличалась прямотой и увлекательностью изложения материала, и даже не посвященный в тонкости экономической журналистики человек мог многое из нее почерпнуть. Тон книги был язвительным и саркастическим, но главное, убедительным.
Первая глава напоминала своего рода объявление войны, и Блумквист заявлял об этом прямо, без обиняков. За последние двадцать лет шведские журналисты, специализирующиеся на экономике, постепенно превратились в группу некомпетентных мальчиков на побегушках, преисполненных чувства собственного величия и утративших способность к критическому мышлению. Сделать последний вывод автора побудил тот факт, что многие из них раз за разом довольствовались передачей высказываний директоров предприятий и биржевых спекулянтов, без малейших возражений даже в тех случаях, когда сообщались ложные сведения. Подобные репортеры либо столь наивны и доверчивы, что их следовало бы отстранить от работы, либо — и это гораздо хуже — сознательно изменяют долгу журналиста критически исследовать материал и снабжать общественность правдивой информацией. Блумквист утверждал, что ему часто бывает стыдно, когда его называют экономическим журналистом, поскольку при этом его ставят на одну доску с людьми, которых он вообще отказывается причислять к журналистам.
Блумквист сравнивал деятельность «экономистов» с работой репортеров, специализирующихся на уголовном праве, или корреспондентов-международников. Он описывал, какой бы поднялся шум, если бы правовой журналист дневной газеты во время, например, процесса по обвинению в убийстве стал выдавать полученные от прокурора сведения за истину в последней инстанции, не получив информации у стороны защиты, не побеседовав с семьей жертвы и не составив представления о том, что справедливо, а что нет. Блумквист полагал, что необходимо следовать тем же правилам и когда работаешь в области экономики.
В книге приводилась цепь доказательств, призванных подтвердить вступительные рассуждения. В длинной главе разбирались репортажи об известном дот-коме, напечатанные в шести ведущих дневных газетах, а также в «Финанстиднинген», «Дагенс индастри» и использованные в ежедневной программе экономических новостей на телевидении. Для начала он цитировал и суммировал сказанное журналистами, а затем сравнивал с тем, как ситуация выглядела на самом деле. Описывая ход дел на предприятии, он раз за разом упоминал простые вопросы, которые «серьезный журналист» обязательно бы задал, а все эти «экономисты» дружно задавать не стали. Красивый ход.
В другой главе говорилось о распространении акций компании «Телия» — это был самый издевательский и ироничный раздел книги. Несколько названных поименно журналистов, пишущих об экономике, буквально подвергались публичной порке, и среди них некий Уильям Борг, на которого Микаэль, похоже, был особо зол. В одной из последних глав сравнивался уровень компетентности шведских и зарубежных экономических журналистов. Блумквист описывал, как «серьезные журналисты» «Файнэншл таймс», журнала «Экономист» и ряда немецких экономических газет комментировали аналогичные вещи в своих странах. Сравнение оказывалось не в пользу шведских журналистов. Самая последняя глава содержала предложения по выходу из этой печальной ситуации. Заключительные слова книги возвращали читателя к введению:
Если бы парламентский репортер выполнял свою работу таким же образом, необдуманно ломая копья в защиту каждого принятого решения, каким бы нелепым оно ни было, или если бы политический журналист уклонялся от оценки ситуации, такого репортера уволили бы или, по крайней мере, перевели в отдел, где он не смог бы причинить большого вреда. Однако в мире репортеров-экономистов не действуют правила работы нормального журналиста — критически оценивать ситуацию и объективно доводить полученные данные до читателя. Вместо этого здесь превозносят самых успешных мошенников. Здесь также закладывается основа Швеции будущего и подрывается последнее доверие к журналистам как к профессионалам.
Обвинения выдвигались нешуточные. Тон был язвительным, и Саландер без труда поняла, почему за этим последовали возмущенные дебаты как в профессиональном издании «Журналист» и некоторых экономических журналах, так и на главных страницах дневных газет. Лишь несколько человек были названы в книге поименно, но Лисбет Саландер полагала, что данная профессиональная группа достаточно мала и все прекрасно понимают, чьи именно газетные статьи цитировались. Блумквист приобрел злейших врагов, что и породило множество злорадных комментариев к решению суда по делу Веннерстрёма.
Она закрыла книгу и посмотрела на фотографию автора на задней стороне обложки. Микаэль Блумквист был снят чуть сбоку. Русая челка несколько небрежно падала на лоб, словно непосредственно перед тем, как фотограф нажал на кнопку, подул ветер или как будто (что было более вероятным) фотограф Кристер Мальм подобрал ему такой имидж. Он смотрел в камеру с ироничной улыбкой, придав взгляду мальчишеское и чарующее выражение.
«Весьма красивый мужчина, — отметила про себя Лисбет. — Которому тем не менее предстоят три месяца в тюрьме».
— Привет, Калле Блумквист, — произнесла она вслух — Ты ведь довольно самоуверен?
Ближе к обеду Лисбет Саландер включила свой ноутбук и открыла почтовую программу «Эудора». Набранный ею текст состоял из одной строчки:
У тебя есть время?
Лисбет подписалась «Оса» и отправила письмо на адрес: «Plague_xyz_666@hotmail.com». [32] На всякий случай она пропустила свое простое сообщение через шифрующую программу PGP.
Затем она надела черные джинсы, массивные зимние ботинки, теплый свитер, темную короткую куртку, а также комплект из перчаток, шапочки и шарфа светло-желтого цвета. Вынула кольца из бровей и носа, накрасила губы розоватой помадой и посмотрела на себя в зеркало. Теперь она походила на любого бесцельно гуляющего в праздник человека и сочла, что неплохо замаскировалась для вылазки в тыл противника.
Лисбет доехала на метро до станции «Эстермальмсторг» и двинулась по направлению к набережной. Она шла по центральной аллее, глядя на номера домов. Дойдя почти до моста, ведущего на остров Юргорден, Лисбет остановилась и посмотрела на нужный ей подъезд. Затем перешла улицу и стала ждать в нескольких метрах от двери.
Она отметила, что большинство людей, прогуливавшихся в этот холодный праздничный день, шли вдоль берега и лишь немногие шагали по тротуару возле домов.
Ей пришлось терпеливо прождать почти полчаса, пока со стороны Юргордена не появилась пожилая дама с палкой. Дама остановилась и стала с подозрением рассматривать Саландер, а та приветливо улыбнулась и поздоровалась почтительным кивком. Дама с палкой ответила на приветствие, явно пытаясь вспомнить, откуда она знает эту девушку. Саландер развернулась и отошла на несколько шагов от подъезда, сделав вид, что просто кого-то поджидает и от нетерпения бродит взад и вперед. Когда она обернулась, дама с палкой уже добралась до двери и обстоятельно нажимала кнопки кодового замка. Саландер без труда заметила комбинацию цифр: 1260.
Подождав пять минут, она подошла к двери, потыкала в кнопки, и замок щелкнул. Она открыла дверь, вошла и огляделась. Почти у самого входа висела камера наблюдения. Девушка взглянула на нее и поняла, что опасаться нечего: камера была из тех, что продавались «Милтон секьюрити», и автоматически включалась, только если при взломе квартиры в здании срабатывала охранная сигнализация. В глубине, слева от старомодного лифта, имелась дверь еще с одним кодовым замком; Саландер для пробы набрала те же цифры «1260» и убедилась, что код подъезда открывает также вход в подвал и в помещение с мусорными контейнерами.
«Ну и халтура», — мысленно оценила Лисбет.
Ровно три минуты она посвятила осмотру подвала, в ходе чего обнаружила там незапертую прачечную и кладовку для крупногабаритного хлама. Затем она воспользовалась набором отмычек, одолженным в «Милтон секьюрити» у специалистов по замкам, и открыла запертую дверь, которая вела в помещение, похоже предназначенное для собраний кондоминиума. В глубине подвала находилась комната для занятий разными хобби. Наконец Саландер нашла то, что искала, — маленькую каморку, выполнявшую в доме роль электроподстанции. Она осмотрела счетчики, шкаф с пробками и соединительные коробки, а затем достала цифровой аппарат «Кэнон» размером с пачку сигарет и сделала три фотографии того, что ее интересовало.
По пути на улицу она на секунду бросила взгляд на доску у лифта и прочла имя жильца верхнего этажа. Веннерстрём.
Покинув здание, Саландер быстро дошла до Национального музея, где заглянула в кафе, чтобы отогреться и выпить кофе. Примерно через полчаса она уже поднималась к себе в квартиру. Тем временем ей пришел ответ с адреса «Plague_ xyz_666@hotmail.com». Когда она расшифровала его с помощью PGP, оказалось, что он состоит просто-напросто из числа: 20.
Установленный Микаэлем Блумквистом временной предел в тридцать минут был давно превышен. Часы показывали половину пятого, и о первом вечернем поезде думать уже не приходилось. Правда, у него оставалась возможность успеть на поезд, уходивший в половине десятого. Микаэль стоял у окна и, потирая шею, рассматривал освещенный фасад церкви по другую сторону моста. Хенрик Вангер показал ему альбом со статьями о происшествии, вырезанными из местных и центральных газет. Оно явно какое-то время очень занимало прессу — бесследно исчезла девушка из известной семьи промышленников. Но поскольку тело не обнаружили, а поиски так ничего и не дали, интерес постепенно угас. Хоть речь и шла о близкой родственнице ведущего промышленного магната, по прошествии более чем тридцати шести лет дело Харриет Вангер оказалось преданным забвению. В статьях конца шестидесятых годов, похоже, преобладала версия, согласно которой девушка утонула и тело унесло в море — подобная трагедия может произойти в любой семье.
Против своей воли Микаэль увлекся повествованием старика, но когда Хенрик Вангер попросил сделать перерыв, чтобы сходить в туалет, к нему вернулся скептический настрой. Однако хозяин еще не завершил свой рассказ, а Микаэль, как ни крути, обещал выслушать историю до конца.
— А как вы сами думаете, что с ней случилось? — спросил Микаэль, когда Хенрик Вангер вернулся в комнату.
— Обычно здесь жило человек двадцать пять, но в связи с семейной встречей в тот день на острове находилось порядка шестидесяти человек. Из них можно более или менее исключить двадцать — двадцать пять. Я полагаю, что кто-то из оставшихся — с большой долей вероятности, это был кто-то из членов семьи — убил Харриет и спрятал тело.
— Могу привести дюжину возражений.
— Давайте.
— Ну, прежде всего: если поиски проводились с такой тщательностью, как вы говорите, тело бы обязательно нашли, даже если его кто-то и спрятал.
— По правде говоря, поиски были еще более масштабными, чем я рассказал. Я стал думать, что Харриет убили, только когда уяснил для себя несколько возможностей, как могло исчезнуть ее тело. Доказательств у меня нет, но такое вполне реально.
— Хорошо, расскажите.
— Харриет исчезла около пятнадцати часов. Примерно в четырнадцать пятьдесят пять ее видел пастор Отто Фальк, спешивший к месту трагедии. Приблизительно в это же время прибыл фотограф из местной газеты, который в последующий час сделал множество снимков аварии. Мы — то есть полиция — просмотрели пленки и смогли убедиться, что ни на одном снимке Харриет нет; зато все остальные люди, находившиеся в селении, за исключением самых маленьких детей, присутствуют хотя бы на одном кадре.
Хенрик Вангер принес новый фотоальбом и положил на стол перед Микаэлем.
— Это фотографии того дня. Первый снимок сделан в Хедестаде во время детского шествия тем же фотографом примерно в тринадцать пятнадцать, и на нем видно Харриет.
Фотограф снимал со второго этажа дома, и снимок изображал праздничную улицу, по которой только что проследовала вереница грузовиков с клоунами и красотками в купальных костюмах. На тротуаре толпились зрители. Хенрик Вангер показал на стоящую среди них девушку.
— Это Харриет. До ее исчезновения остается около двух часов, и она гуляет по городу вместе с одноклассниками. Это ее последняя фотография. Но тут имеется еще один интересный снимок.
Хенрик Вангер стал листать дальше. На оставшихся страницах альбома содержалось около ста восьмидесяти фотографий — шесть пленок — катастрофы на мосту. После прослушанного рассказа было даже несколько жутковато вдруг увидеть Харриет запечатленной на четких черно-белых снимках. Фотограф хорошо знал свое дело и уловил царивший хаос. Многие снимки изображали происходившее вокруг перевернутой автоцистерны. Микаэль без труда различил жестикулирующего сорокашестилетнего Хенрика Вангера, перепачканного мазутом.
— Это мой брат Харальд. — Старик указал на мужчину в пиджаке, нагнувшегося вперед и показывавшего на что-то в разбитой машине, где сидел зажатый Аронссон. — Мой брат Харальд неприятный человек, но, думаю, его можно вычеркнуть из списка подозреваемых. За исключением нескольких минут, когда ему пришлось сбегать в усадьбу, чтобы переобуться, он все время находился на мосту.
Хенрик Вангер продолжил листать альбом. Одни снимки сменялись другими. Вот автоцистерна. Зеваки возле берега. Аронссон в разбитой машине. Обзорные снимки. Крупные планы.
— Вот интересный снимок, — сказал Хенрик Вангер. — Насколько нам удалось установить, он сделан приблизительно в пятнадцать сорок-пятнадцать сорок пять, то есть где-то через сорок пять минут после того, как Харриет встретилась с Отто Фальком. Взгляните на наш дом, на среднее окно второго этажа. Это комната Харриет. На предыдущем снимке окно закрыто. Здесь же оно открыто.
— Кто-то в этот момент находился в комнате Харриет.
— Я опросил всех; никто не признался, что открывал окно.
— Следовательно, либо его открыла сама Харриет, и, значит, в этот момент она была еще жива, либо кто-то вам солгал. Но зачем убийце заходить к ней в комнату и открывать окно? И зачем кому-то понадобилось лгать?
Хенрик Вангер покачал головой. Ответов у него не нашлось.
— Харриет исчезла в пятнадцать ноль-ноль или чуть позже. Эти фотографии дают некоторое представление о том, где в это время находился народ. Поэтому-то я и могу снять подозрение с части присутствовавших. Замечу, что по той же причине люди, отсутствующие на снимках, должны быть включены в число подозреваемых.
— Вы не ответили на вопрос о том, как, по вашему мнению, могло исчезнуть тело. Думаю, что существует вполне очевидный ответ. Обычный трюк из арсенала иллюзионистов.
— На самом деле имеется несколько вполне реальных вариантов. Убийца решается где-то около пятнадцати ноль-ноль. Он или она едва ли использовали какое-нибудь оружие — иначе могли бы остаться следы крови. Я предполагаю, что Харриет задушили и произошло это здесь во дворе, за стеной; это место не видно фотографу и не просматривается из дома. Там имеется удобная тропинка, ведущая кратчайшим путем от пасторской усадьбы, где ее видели в последний раз, обратно к дому. Сейчас там газон и кое-какие посадки, а в шестидесятых годах там была усыпанная гравием площадка, на которой парковали автомобили. Убийце требовалось лишь открыть багажник и засунуть туда тело. Когда мы на следующий день начали поиски, никто не думал, что совершено преступление, — мы бросили все силы на осмотр берегов, построек и ближайшей к дому части леса.
— Значит, багажники машин никто не проверял.
— А следующим вечером убийца мог беспрепятственно взять машину, переехать через мост и спрятать тело где-то в другом месте.
Микаэль кивнул:
— Прямо под носом у тех, кто занимался поисками. В таком случае речь идет об очень хладнокровном мерзавце.
Хенрик Вангер горько усмехнулся:
— Под ваше меткое определение подходят многие члены семьи Вангер.
В шесть часов они продолжили беседу за обедом. Анна поставила на стол жареного зайца со смородиновым желе и картошку. Хенрик Вангер принес выдержанное красное вино. У Микаэля по-прежнему оставалось много времени, чтобы успеть на последний поезд.
«Пора закругляться», — подумал он.
— Я признаю, что вы рассказали захватывающую историю. Но никак не пойму, зачем вы мне ее рассказали.
— Я ведь уже объяснил. Мне надо узнать, какая скотина убила мою внучатую племянницу. И для этого я хочу использовать вас.
— Как?
Хенрик Вангер опустил нож и вилку:
— Микаэль, скоро тридцать семь лет, как я мучительно размышляю над тем, что произошло с Харриет. С годами я стал посвящать ее поискам все больше свободного времени.
Он умолк, снял очки и стал рассматривать какое-то невидимое пятнышко на стекле. Потом обратил взгляд к Микаэлю:
— Если быть до конца честным, исчезновение Харриет явилось причиной того, что я постепенно выпустил из рук бразды правления в концерне. Я утратил интерес. Я знал, что в моем окружении находится убийца, и размышления и поиски правды стали мешать работе. Самое ужасное, что с годами это бремя не стало легче, напротив. Где-то году в семидесятом был период, когда мне хотелось только одного: чтобы меня оставили в покое. К тому времени Мартин уже вошел в правление, и ему приходилось все больше и больше брать на себя мои обязанности. В семьдесят шестом году я удалился от дел, и Мартин стал генеральным директором. Я по-прежнему сохраняю место в правлении, но после моего пятидесятилетия мне мало в чем удалось преуспеть. За последние тридцать шесть лет не было дня, чтобы я не думал об исчезновении Харриет. Вам может показаться, что у меня это стало навязчивой идеей — так, во всяком случае, считают большинство моих родственников. Так, вероятно, оно и есть.
— Это было кошмарное происшествие.
— Более того. Оно сломало мне жизнь. Чем больше проходит времени, тем лучше я это понимаю. У вас хорошо обстоит дело с самопознанием?
— Надеюсь, что да.
— У меня тоже. Случившееся никак не дает мне покоя. Однако причины с годами меняются. Поначалу это, вероятно, была скорбь. Я хотел найти ее и хотя бы похоронить, чтобы душа ее успокоилась.
— Что же изменилось?
— Теперь для меня, пожалуй, важнее найти этого хладнокровного мерзавца. Самое странное, что чем старше я становлюсь, тем больше это приобретает характер всепоглощающего хобби.
— Хобби?
— Да. Я сознательно употребляю именно это слово. Когда полицейское расследование зашло в тупик, я не остановился. Попытался подойти к делу систематично и по-научному. Я собрал все источники и сведения, какие только оказались доступны, — фотографии там, наверху, результаты полицейского расследования, записал все рассказы людей о том, что они делали в тот день. То есть почти половину своей жизни я посвятил сбору информации об одном-единственном дне.
— Но вы понимаете, что за тридцать шесть лет убийца, возможно, уже сам давно умер и благополучно похоронен?
— Думаю, что это не так.
Услышав такое утверждение, Микаэль удивленно поднял брови.
— Давайте закончим обед и поднимемся обратно наверх. Для завершения моей истории не хватает одной детали. Она самая невероятная из всего.
Лисбет Саландер припарковала «тойоту короллу» с автоматическим переключением скоростей возле железнодорожной станции в Сундбюберге. [33] Она взяла ее в гараже «Милтон секьюрити». Специального разрешения Саландер не спрашивала, но, с другой стороны, Арманский никогда напрямую не запрещал ей пользоваться машинами фирмы.
«Рано или поздно придется обзавестись собственным транспортом», — подумала она.
Машины у нее не было, но зато имелся мотоцикл — старый «кавасаки» с двигателем в сто двадцать пять «кубов», которым она пользовалась летом. Зимой мотоцикл хранился в подвале.
Она прошла до Хёгклинтавеген и позвонила в домофон ровно в восемь часов вечера. Через несколько секунд замок запиликал, и она поднялась по лестнице на второй этаж, где на табличке значилась непритязательная фамилия: «Свенссон». Саландер понятия не имела, кто такой Свенссон и существовал ли вообще в квартире человек с такой фамилией.
— Привет, Чума, — поздоровалась она.
— Оса, ты приходишь в гости, только когда тебе что-то надо.
Мужчина, бывший на три года старше Лисбет Саландер, имел рост 189 сантиметров и весил 152 килограмма. Ее собственный рост был 154 сантиметра, а вес — 42 килограмма, и рядом с Чумой она чувствовала себя карликом. Как всегда, у него в квартире было темно; свет от единственной зажженной лампочки просачивался в прихожую из спальни, которую он использовал как рабочий кабинет. Воздух казался спертым и затхлым.
— Это потому, Чума, что ты никогда не моешься и у тебя пахнет, как в обезьяннике. Если когда-нибудь соберешься выйти на улицу, я могу порекомендовать тебе сорт мыла. Продается в «Консуме».
Он слабо улыбнулся, но не ответил и жестом пригласил ее за собой на кухню. Там он уселся за стол, не зажигая света, и освещением в основном служил уличный фонарь за окном.
— Я хочу сказать, что сама не большая любительница уборки, но когда из старых пакетов из-под молока начинает пахнуть трупными червями, я их сгребаю и выкидываю.
— Я пенсионер по нетрудоспособности, — сказал он, — и не приспособлен к жизни.
— Именно поэтому государство снабдило тебя жильем и благополучно о тебе забыло. А ты не боишься, что соседи пожалуются и социальная служба нагрянет с инспекцией? Тогда тебя могут отправить в дурдом.
— У тебя для меня что-нибудь есть?
Лисбет Саландер расстегнула молнию на куртке и достала пять тысяч крон.
— Это все, что я могу дать. Это мои личные деньги, и мне не очень хочется заносить тебя в декларации в статью служебных расходов.
— Что тебе надо?
— Манжетку, о которой ты рассказывал два месяца назад. Ты ее собрал?
Он улыбнулся и положил перед ней на стол некий предмет.
— Расскажи, как она работает.
В течение последующего часа Саландер напряженно слушала. Потом опробовала манжетку. Возможно, к жизни Чума приспособлен и не был. Но в некоторых других отношениях он, без сомнения, являлся гением.
Хенрик Вангер стоял возле письменного стола, выжидая, пока Микаэль снова обратит на него внимание. Тот посмотрел на часы:
— Вы говорили о невероятной детали?
Хозяин кивнул:
— Мой день рождения приходится на первое ноября. Когда Харриет было восемь лет, она приготовила мне в подарок картинку — засушенный цветок в простенькой застекленной рамке.
Хенрик Вангер обошел вокруг стола и показал на первый цветок. Это был колокольчик, вставленный в рамку по-любительски неуклюже.
— Это была первая картинка. Я получил ее в пятьдесят восьмом году.
Он показал на следующую рамку:
— Пятьдесят девятый год — лютик. Шестидесятый год — маргаритка. Это стало традицией. Она изготовляла картинку летом и приберегала до моего дня рождения. Я всегда вешал их здесь на стене. В шестьдесят шестом году она исчезла, и традиция прервалась.
Хенрик Вангер молча показал на пустое место в ряду картин. Микаэль вдруг почувствовал, как у него поднимаются волосы на затылке. Вся стена была заполнена засушенными цветами в рамках.
— В шестьдесят седьмом, через год после ее исчезновения, я получил на день рождения вот этот цветок. Фиалку.
— Как вы получили цветок? — тихо спросил Микаэль.
— Завернутым в подарочную бумагу, в уплотненном конверте, по почте. Из Стокгольма. Без обратного адреса и без какой-либо записки.
— Вы хотите сказать… — Микаэль повел рукой.
— Вот именно. На мой день рождения, каждый чертов год. Представляете, каково мне? Это направлено против меня, убийца словно бы пытается меня извести. Я мучительно размышляю над тем, что, возможно, Харриет убрали с дороги, потому что кто-то хотел добраться до меня. Все знали, что у нас с Харриет были особые отношения и что я видел в ней родную дочь.
— Что вы хотите, чтобы я сделал? — спросил Микаэль.
Вернув «короллу» обратно в гараж под зданием «Милтон секьюрити», Лисбет Саландер решила заодно зайти в туалет в офисе. Она воспользовалась своим магнитным пропуском и поднялась на лифте прямо на третий этаж, минуя главный вход на втором этаже, где были дежурные. Посетив туалет, она сходила за чашкой кофе к автомату, который Драган Арманский поставил, когда наконец понял, что Лисбет не станет варить кофе только потому, что от нее этого ждут. Затем она зашла к себе в кабинет и повесила кожаную куртку на спинку стула.
Кабинет представлял собой прямоугольное помещение размером два на три метра, отделенное от соседнего стеклянной стеной. Тут имелись: письменный стол со стареньким компьютером «Делл», офисный стул, корзина для бумаг, телефон и книжная полка. На полке располагался набор телефонных справочников и три пустых блокнота. В двух ящиках письменного стола лежали скрепки, несколько использованных шариковых ручек и блокнот. На окне стоял завядший цветок с коричневыми поникшими листьями. Лисбет Саландер внимательно осмотрела цветок, словно увидела его впервые, потом решительно взяла его и отправила в корзину для бумаг.
Свой кабинет Лисбет посещала редко, возможно, раз шесть в год, в основном когда ей требовалось посидеть одной и довести до ума какой-нибудь отчет непосредственно перед подачей. Драган Арманский настоял на том, чтобы у нее было собственное рабочее место. Он мотивировал это тем, что тогда она будет чувствовать себя частью предприятия, даже работая по собственному графику. Лисбет подозревала, что Арманский надеялся получить таким образом возможность приглядывать за ней и вмешиваться в ее личные дела. Сначала ее поместили дальше по коридору, в комнату побольше, которую она должна была делить с коллегой. Но поскольку Лисбет там никогда не появлялась, ее в конце концов перевели в эту пустовавшую каморку.
Саландер достала полученную от Чумы манжетку, положила ее перед собой на стол и принялась разглядывать, прикусив губу и размышляя. Шел уже двенадцатый час ночи, и, кроме нее, на всем этаже никого не было. Ей вдруг стало очень скучно.
Спустя некоторое время Саландер встала, прошла в конец коридора и подергала дверь в кабинет Арманского. Заперто. Она огляделась. Вероятность того, что кто-нибудь появится в коридоре в полночь на второй день Рождества, была практически равна нулю. Саландер отперла дверь нелегальной копией главного ключа предприятия, которой предусмотрительно обзавелась несколькими годами раньше.
В просторном кабинете Арманского помимо письменного стола и кресел для посетителей в углу помещался стол для заседаний, рассчитанный на восемь человек. Здесь царил безупречный порядок. Саландер уже давно не копалась в бумагах Арманского, и раз уж она все равно в офисе…
Проведя час у его письменного стола, она пополнила свой багаж сведениями об охоте на человека, подозреваемого в промышленном шпионаже, о том, кто из ее коллег под прикрытием внедрился на предприятие, где орудовала банда воров, а также о принятых в строжайшей тайне мерах по защите клиентки, опасавшейся, что ее детей может похитить их отец.
Под конец Саландер аккуратно вернула все бумаги на места, заперла дверь кабинета и отправилась пешком домой на Лундагатан. День был прожит не зря.
Микаэль Блумквист снова отрицательно покачал головой. Хенрик Вангер сидел за письменным столом и спокойно наблюдал за ним, словно заранее подготовился к любым возражениям.
— Я не знаю, доберемся ли мы когда-нибудь до правды, но не хочу сойти в могилу, не предприняв последней попытки, — сказал старик — Я хочу нанять вас просто для того, чтобы в последний раз изучить весь имеющийся материал.
— Это откровенное безумие, — заключил Микаэль.
— Почему безумие?
— Я выслушал достаточно. Хенрик, мне понятно ваше горе, но я должен быть с вами честен. То, о чем вы меня просите, это пустая трата времени и денег. Вы хотите, чтобы я каким-то волшебным образом разгадал загадку, над которой годами бились уголовная полиция и профессиональные следователи, обладавшие куда большими возможностями. Вы просите меня раскрыть преступление, совершенное почти сорок лет назад. Как же я могу это сделать?
— Мы не обсудили ваш гонорар, — произнес Хенрик Вангер.
— В этом нет необходимости.
— Если вы откажетесь, заставить вас я не смогу. Но послушайте, что я предлагаю. Дирк Фруде уже составил контракт. Мы можем обсудить детали, но контракт прост, и там не хватает только вашей подписи.
— Хенрик, это бессмысленно. Я не могу разгадать загадку исчезновения Харриет.
— Согласно контракту, от вас этого не требуется. Я хочу лишь, чтобы вы приложили максимум усилий. Если у вас не получится, значит, такова воля Господня или — если вы в Него не верите — судьба.
Микаэль вздохнул. Он чувствовал себя все более неуютно и хотел поскорее завершить свой визит в Хедебю, но все-таки уступил:
— Рассказывайте.
— Я хочу, чтобы вы в течение года жили и работали здесь, в Хедебю. Я хочу, чтобы вы изучили все материалы по исчезновению Харриет, бумагу за бумагой, просмотрели все свежим глазом. Я хочу, чтобы вы подвергали сомнению все прежде сделанные выводы, как и должен работающий по делу журналист. Я хочу, чтобы вы искали упущенное мной, полицией и другими людьми, которые занимались расследованием.
— Вы просите меня забросить жизнь и карьеру, чтобы год заниматься пустой тратой времени.
Хенрик Вангер внезапно улыбнулся.
— Что до вашей карьеры, то вы, вероятно, согласитесь, что на данный момент приходится не самый лучший ее период.
Микаэль не нашелся что ответить.
— Я хочу купить год вашей жизни и вашей работы. Зарплата будет выше, чем вы когда-либо можете рассчитывать получить. Я буду платить вам двести тысяч крон в месяц, то есть вы получите два миллиона четыреста тысяч крон, если согласитесь и останетесь на целый год.
Микаэль утратил дар речи.
— Никаких иллюзий я не строю. Я знаю, что шансы на удачу минимальны, но если вам, вопреки ожиданиям, удастся разгадать загадку, вас ждет бонус — двойное вознаграждение, то есть четыре миллиона восемьсот тысяч крон. Давайте не будем мелочиться и округлим до пяти миллионов.
Хенрик Вангер откинулся на спинку кресла и склонил голову набок.
— Я могу переводить деньги на любой указанный вами банковский счет в любой точке мира. Вы можете также получать деньги наличными, в сумке, и сами решать, вносить ли их в налоговую декларацию.
— Это… безумие, — выдавил из себя Микаэль.
— Почему же? — спокойно спросил Хенрик Вангер. — Мне за восемьдесят, и я по-прежнему пребываю в здравом рассудке. У меня огромный личный капитал, которым я распоряжаюсь по собственному усмотрению. Детей у меня нет, равно как нет и ни малейшего желания дарить деньги родственникам, которых я ненавижу. У меня составлено завещание; бо́льшую часть средств я подарю Всемирному фонду дикой природы. Несколько близких мне людей получат приличные суммы — в частности, живущая здесь Анна.
Микаэль Блумквист покачал головой.
— Постарайтесь меня понять. Я стар и скоро умру. Есть только одна вещь в мире, которая мне нужна, — ответ на вопрос, мучающий меня уже почти четыре десятилетия. Я не уверен, что смогу его получить, но у меня достаточно личных средств, чтобы предпринять последнюю попытку. Что же странного, если я хочу истратить часть своего состояния во имя такой цели? Это мой долг перед Харриет. И перед самим собой.
— Вы собираетесь заплатить несколько миллионов крон ни за что. Мне надо только подписать контракт, а потом я смогу плевать в потолок целый год.
— Плевать в потолок вы не станете. Напротив — вы будете работать так, как в жизни не работали.
— Почему вы так в этом уверены?
— Потому что я могу предложить вам нечто такое, чего вам не купить за деньги, но хочется больше всего на свете.
— Что же это может быть?
Глаза Хенрика Вангера сузились:
— Я могу сдать вам Ханса Эрика Веннерстрёма. Могу доказать, что он мошенник. Он ведь тридцать пять лет назад начинал свою карьеру у меня, и я могу преподнести вам на блюде его голову. Разгадайте загадку, и из своего поражения в суде вы сможете сделать главный репортаж года.
Эрика поставила кофейную чашку на стол и повернулась к Микаэлю спиной. Она стояла у окна в его квартире и смотрела на панораму Старого города. Было девять утра третьего января. После новогодних праздников весь снег смыло дождем.
— Мне всегда нравился этот вид, — сказала она. — Ради такой квартиры я могла бы покинуть Сальтшёбаден.
— У тебя есть ключи. Пожалуйста, переезжай сюда из своего привилегированного района, — откликнулся Микаэль.
Он закрыл чемодан и поставил его у входной двери. Эрика обернулась и посмотрела на Микаэля с сомнением.
— Не может быть, что ты это всерьез, — произнесла она. — Мы пребываем в жутчайшем кризисе, а ты собираешь два чемодана и отправляешься жить к черту на кулички.
— В Хедестад. Это в нескольких часах езды на поезде. И к тому же не навсегда.
— Ты мог бы с таким же успехом отправиться в Улан-Батор. Разве ты не понимаешь, что это будет выглядеть, будто ты сбегаешь, поджав хвост?
— Именно это я и делаю. Кроме того, мне еще предстоит в этом году отсидеть срок в тюрьме.
Кристер Мальм расположился тут же на диване. Ему было не по себе. Впервые со времен создания «Миллениума» Микаэль и Эрика так непримиримо ссорились у него на глазах. Все эти годы они были неразлейвода. Конечно, иногда они яростно сцеплялись, но поводом всегда служили рабочие моменты, и, устранив все вопросительные знаки, они обычно обнимались и отправлялись в ресторан. Или в постель. Последняя осень и так выдалась невеселой, а теперь казалось, что просто разверзлась преисподняя. Кристер Мальм задумался, уж не наблюдает ли он начало конца «Миллениума».
— У меня нет выбора, — сказал Микаэль. — У
Он налил себе кофе и сел за кухонный стол. Эрика покачала головой и устроилась напротив.
— Кристер, а ты что думаешь? — спросила она.
Кристер Мальм развел руками. Он ждал этого вопроса и опасался мгновения, когда ему придется занять какую-то позицию. Кристер являлся третьим совладельцем, но все трое знали, что «Миллениум» — это Микаэль и Эрика. Они спрашивали у него совета исключительно тогда, когда всерьез расходились во мнениях.
— Честно говоря, — начал Кристер, — вы оба знаете, что мое мнение роли не играет.
Он умолк. Ему нравилось создавать образы и работать с графической формой. Он никогда не считал себя художником, но знал, что является дизайнером от бога. Зато в интригах и решениях принципиальных вопросов он силен никогда не был.
«Это не просто ссора, — подумал Кристер Мальм. — Это развод».
Молчание нарушил Микаэль:
— Хорошо, давайте я в последний раз приведу свои аргументы. — Он не сводил глаз с Эрики. — Это не означает, что я бросаю «Миллениум». Мы слишком много вкалывали, чтобы все бросить.
— Но теперь тебя в редакции больше не будет — воз придется везти нам с Кристером. Ты хоть понимаешь, что по собственной инициативе отправляешься в ссылку?
— Это второй момент. Эрика, мне необходим перерыв. Я выдохся и сейчас просто ни на что не гожусь. Может быть, оплаченный отпуск в Хедестаде — это как раз то, что мне надо.
— Вся эта история — чистое сумасшествие, Микаэль. Ты мог бы с таким же успехом начать работать на уфологов.
— Знаю. Но мне платят чуть ли не два с половиной миллиона, чтобы я год просиживал штаны, и бездействовать я не собираюсь. Это третий момент. Первый раунд против Веннерстрёма окончен — он победил, послав меня в нокаут. Второй раунд уже начался — он будет стараться окончательно потопить «Миллениум», поскольку понимает, что пока существует журнал, существует и редакция, осведомленная о его проделках.
— Я это знаю. Вижу это по ежемесячным изменениям доходов от рекламы в последние полгода.
— Вот именно. Поэтому мне
— Все это я понимаю, — произнесла Эрика. — Возьми отпуск. Поезжай за границу, поваляйся месяц на испанском побережье. Поизучай личную жизнь испанок, отдохни, посиди у себя в Сандхамне и посмотри на волны.
— Но когда я вернусь, ничего не изменится. Веннерстрём добьет «Миллениум», ты же понимаешь. Мы сможем ему помешать только в том случае, если разузнаем о нем что-то полезное для нас.
— И такую информацию ты предполагаешь найти в Хедестаде.
— Я просмотрел газетные статьи. Веннерстрём работал на Вангера с шестьдесят девятого по семьдесят второй год. Он сидел в штабе концерна и отвечал за стратегические капиталовложения. Ушел он очень поспешно. Мы не можем исключить того, что у Хенрика Вангера на него действительно что-то есть.
— Но если он что-то сделал тридцать лет назад, мы едва ли сможем сейчас это доказать.
— Хенрик Вангер обещал дать интервью и рассказать все, что знает. Он одержим мыслями о своей исчезнувшей родственнице — похоже, это единственное, что его вообще интересует, и если ему потребуется сдать Веннерстрёма, вполне вероятно, что он это сделает. Мы в любом случае не можем упускать такой шанс — он первый, кто сказал, что готов публично облить Веннерстрёма грязью.
— Даже если ты вернешься с доказательствами того, что девушку задушил Веннерстрём, мы не сможем их использовать. Прошло слишком много времени. Он уничтожит нас в суде.
— Такая мысль приходила мне в голову, но, увы! — в то время, когда она исчезла, он учился в Стокгольмском институте торговли и не имел никакого отношения к концерну «Вангер». — Микаэль помолчал. — Эрика, я не брошу «Миллениум», но нам важно представить дело так, будто я его бросил. Вы с Кристером должны продолжать выпускать журнал. Если удастся… если вам представится возможность заключить мир с Веннерстрёмом, сделайте это. А это получится, только если меня не будет в редакции.
— Ладно. Положение поганое, но я думаю, что ехать в Хедестад для тебя все равно что хвататься за соломинку.
— А у тебя есть идея получше?
Эрика пожала плечами:
— Нам бы следовало сейчас взяться за поиски источников. Выстраивать материал заново и на этот раз делать все по уму.
— Рикки, об этом материале надо забыть.
Эрика сидела, положив руки на стол, и теперь в отчаянии уткнулась в них головой.
Снова заговорив, она поначалу старалась не встречаться с Микаэлем взглядом:
— Я чертовски зла на тебя. Не за то, что написанный тобой материал оказался ошибочным — тут моя вина не меньше. Не за то, что ты оставляешь должность ответственного редактора — в настоящей ситуации это разумное решение. Я могу принять то, что мы представляем это как разрыв или борьбу за власть между тобой и мной — это логично, если нам надо заставить Веннерстрёма поверить в то, что я безобидная фифочка, а вся угроза исходит от тебя.
Она сделала паузу и решительно посмотрела ему в глаза:
— Но я думаю, что ты ошибаешься. Веннерстрём не поддастся на блеф. Он будет и дальше стараться потопить «Миллениум». Разница заключается лишь в том, что с этого момента сражаться с ним мне придется одной, и ты знаешь, что сейчас ты нужен в редакции больше, чем когда-либо. Хорошо, я готова воевать с Веннерстрёмом, но меня ужасно злит то, что ты с легкостью покидаешь корабль. Ты бросаешь меня в самый трудный момент.
Микаэль протянул руку и погладил ее по волосам:
— Ты не одна. У тебя есть Кристер и остальные.
— Янне Дальмана можешь исключить. Кстати, думаю, мы напрасно взяли его на постоянную работу. Он знающий сотрудник, но от него больше неприятностей, чем пользы. Я ему не доверяю. Всю осень он злорадствовал. Не знаю, надеялся ли он занять твое место или просто у него психологическая несовместимость с остальными сотрудниками.
— Боюсь, что ты права, — сказал Микаэль.
— Что же делать? Выгнать его?
— Эрика, ты главный редактор и основной владелец «Миллениума». Если его надо выгнать, гони.
— Мы еще никого не увольняли, Микке. А теперь ты даже это решение перекладываешь на меня. Мне стало неприятно приходить по утрам в редакцию.
Тут Кристер Мальм неожиданно поднялся с дивана:
— Если ты хочешь успеть на поезд, нам надо шевелиться.
Эрика запротестовала, но он поднял руку:
— Подожди, Эрика, ты спрашивала мое мнение. Я считаю, что ситуация у нас хуже некуда. Но если дело обстоит так, как говорит Микаэль, — что он слишком устал от всего этого, — то ему действительно надо ехать, ради самого себя. И мы должны его отпустить.
Микаэль и Эрика смотрели на Кристера с изумлением, а он смущенно косился на Микаэля.
— Вы оба знаете, что «Миллениум» — это вы. Я совладелец, и вы всегда были со мной честны. Я очень люблю журнал и все с ним связанное, но вы ведь могли бы запросто заменить меня любым другим главным художником. Однако вас интересовало мое мнение. Вы с ним считались. Что же касается Янне Дальмана, то я с вами согласен. Если тебе, Эрика, надо его выгнать, я возьму это на себя. Надо только найти вескую причину.
Сделав паузу, он продолжил:
— Я согласен с тобой: очень неудачно, что Микаэль исчезает именно сейчас. Но думаю, у нас нет выбора. — Он посмотрел на Микаэля. — Я отвезу тебя на вокзал. Мы с Эрикой продержимся, пока ты не вернешься.
Микаэль медленно кивнул.
— Я боюсь того, что Микаэль не вернется, — тихо произнесла Эрика Бергер.
Драган Арманский разбудил Лисбет Саландер, позвонив ей в два часа дня.
— В чем дело? — сонно спросила она.
Во рту у нее ощущался привкус смолы.
— Речь идет о Микаэле Блумквисте. Я только что говорил с нашим заказчиком, адвокатом Фруде.
— И что?
— Он позвонил и сказал, что мы можем бросить дело Веннерстрёма.
— Бросить? Я ведь уже начала этим заниматься.
— Хорошо, но Фруде в этом больше не заинтересован.
— Так просто?
— Ему решать. Не хочет продолжать, значит, не хочет.
— Мы же договорились о вознаграждении.
— Сколько ты потратила времени?
Лисбет Саландер задумалась.
— Около трех праздничных дней.
— Мы договаривались о потолке в сорок тысяч крон. Я выставлю ему счет на десять тысяч; ты получишь половину, этого вполне достаточно за потраченные напрасно три дня. Ему придется заплатить за то, что он все это затеял.
— Что мне делать с собранным материалом?
— Там есть что-нибудь серьезное?
Она снова задумалась.
— Нет.
— Никакого отчета Фруде не просил. Придержи пока материал, на случай, если он одумается. А если нет, то просто выбросишь. На следующей неделе у меня для тебя будет новая работа.
После того как Арманский положил трубку, Лисбет Саландер еще некоторое время посидела с телефоном в руках. Потом она вышла в гостиную, подошла к рабочему углу, посмотрела на записи, прикрепленные булавками к стене, и на кипу бумаг, которая собралась на письменном столе. Пока что ей удалось раздобыть в основном газетные статьи и тексты, скачанные из Интернета. Лисбет взяла бумаги и швырнула их в ящик стола.
Брови ее хмурились. Жалкое поведение Микаэля Блумквиста в суде представляло интересную загадку, а бросать начатое дело Лисбет Саландер не любила.
Тайны у людей есть всегда. Надо только выведать, какие именно.
Когда Микаэль Блумквист вторично сошел с поезда в Хедестаде, небо было пастельно-голубым, а воздух — леденящим. Термометр на фасаде здания вокзала показывал восемнадцать градусов мороза, а на Микаэле по-прежнему были неподходящие тонкие прогулочные ботинки. В отличие от прошлого раза, адвокат Фруде с теплой машиной его не ждал: Микаэль сообщил лишь, в какой день приедет, но не назвал точное время. Вероятно, в Хедебю ходил какой-нибудь автобус, но у него не было желания таскаться с двумя чемоданами и сумкой на плече в поисках автобусной остановки. Вместо этого он перешел через привокзальную площадь к стоянке такси.
Между Рождеством и Новым годом вдоль всего побережья Норрланда шли сильные снегопады, и, судя по расчищенным краям дорог и собранным горам снега, уборочные работы велись в Хедестаде полным ходом. Шофер такси, которого, как следовало из удостоверения на ветровом стекле, звали Хусейном, только покачал головой, когда Микаэль спросил, суровая ли была погода. На чистейшем норрландском диалекте он рассказал о том, как тут бушевала сильнейшая за несколько десятилетий снежная буря, и горько пожалел, что не уехал на Рождество отдохнуть в Грецию.
Все время указывая дорогу, Микаэль добрался на такси до свежерасчищенного двора Хенрика Вангера и, поставив чемоданы на лестнице, проводил взглядом скрывавшуюся в направлении Хедестада машину. Он сразу почувствовал себя одиноким и растерянным. Возможно, Эрика была права, утверждая, что весь проект — чистейшее сумасшествие.
Услышав, что сзади открывается дверь, он обернулся и увидел основательно утеплившегося Хенрика Вангера — в толстом кожаном пальто, грубых ботинках и шапке с опущенными ушами. Сам Микаэль стоял в джинсах и тонкой кожаной куртке.
— Если собираешься жить в северных краях, надо научиться лучше одеваться в такое время года. — Они пожали друг другу руки. — Ты уверен, что не хочешь жить в большом доме? Точно? Тогда, пожалуй, начнем с того, что устроим тебя на новом месте.
Микаэль кивнул. На переговорах с Хенриком Вангером и Дирком Фруде он выдвинул требование, чтобы его поселили отдельно и он мог сам вести хозяйство и иметь полную свободу передвижения. Хенрик Вангер вывел Микаэля обратно на дорогу, прошел в сторону моста и свернул в калитку, за которой оказался расчищенный двор перед маленьким бревенчатым домиком, стоящим неподалеку от опоры моста. Дверь была незаперта, старик открыл ее и придержал. Они вошли в маленькую прихожую, где Микаэль со вздохом облегчения поставил чемоданы.
— Этот домик мы называем гостевым, у нас тут обычно останавливаются те, кто приезжает на длительное время. Здесь-то вы с родителями и жили в шестьдесят третьем году. Собственно говоря, это одна из самых старых построек в селении, но она модернизирована. Я позаботился о том, чтобы Гуннар Нильссон — он работает у меня в усадьбе дворником — с утра прогрел дом.
Весь дом — общей площадью около пятидесяти квадратных метров — состоял из просторной кухни и двух небольших комнат. Кухня, занимавшая половину дома, была вполне современной, с электрической плитой, маленьким холодильником и водопроводом, а около стены, отделявшей ее от прихожей, имелась также старая железная печка, которую сегодня и протапливали.
— Железную печку придется топить, только если грянут сильные морозы. В тамбуре есть ящик для дров, а за домом — дровяной сарай. Тут с осени никто не жил, и мы с утра протопили, чтобы дом прогрелся. А так обычно хватает электрообогревателей. Только смотри не клади на них одежду, а то может начаться пожар.
Микаэль кивнул и огляделся. Окна выходили в три стороны; от кухонного стола открывался вид на опору моста, расположенную метрах в тридцати. Из мебели на кухне имелись также несколько больших шкафов, стулья, старый диван и полка с журналами. Наверху стопки лежал номер журнала «Се» за 1967 год. В углу, около кухонного стола, стоял приставной столик, который можно было использовать как письменный.
По одну сторону от железной печки находилась входная дверь на кухню, по другую две узкие двери вели в комнаты. Правая, ближайшая к наружной стене комната представляла собой скорее узкую каморку с маленьким письменным столом, стулом и прикрепленным к длинной стене стеллажом; ее использовали в качестве кабинета. Вторая комната, между тамбуром и кабинетом, явно служила маленькой спальней. Ее обстановка состояла из двуспальной кровати, ночного столика и платяного шкафа. На стенах висело несколько пейзажей. Мебель и обои в доме были старыми и выцветшими, но всюду приятно пахло чистотой. Кто-то явно надраил полы, не жалея моющих средств. В спальне имелась еще боковая дверь, ведущая обратно в тамбур, где старый чулан был переоборудован под туалет с маленьким душем.
— Могут возникнуть проблемы с водой, — сказал Хенрик Вангер. — Сегодня утром мы проверили, что водопровод работает, но трубы расположены очень неглубоко, и, если холода продержатся долго, они могут замерзнуть. В тамбуре есть ведро; при необходимости ты сможешь приходить за водой к нам.
— Мне потребуется телефон, — сказал Микаэль.
— Я уже заказал. Послезавтра его установят. Ну, как тебе? Если передумаешь, можешь перебраться в большой дом в любой момент.
— Здесь просто замечательно, — ответил Микаэль.
Однако он был далеко не уверен в том, что поступил разумно, поставив себя в такую ситуацию.
— Отлично. Еще где-то час будет светло. Может, пройдемся, чтобы ты познакомился с окрестностями? Я бы посоветовал тебе надеть сапоги и толстые носки. Они в шкафу, в тамбуре.
Микаэль последовал совету, решив, что завтра же пройдется по магазинам и купит кальсоны и основательную зимнюю обувь.
Старик начал экскурсию с объяснения, что соседом Микаэля через дорогу является Гуннар Нильссон — помощник, которого Хенрик Вангер упорно называл «мой дворник», но который, как вскоре понял Микаэль, обслуживал все дома острова и, кроме того, отвечал еще за несколько зданий в Хедестаде.
— Он сын Магнуса Нильссона, который работал у меня дворником в шестидесятых годах и был одним из тех, кто помогал во время автомобильной аварии на мосту. Магнус еще жив, но он на пенсии и живет в Хедестаде. В этом доме живут Гуннар с женой; ее зовут Хелен. Их дети отсюда уже переехали.
Хенрик Вангер сделал паузу и, немного поразмыслив, снова заговорил:
— Микаэль, мы сказали всем, что ты находишься здесь, чтобы помогать мне писать автобиографию. Это даст тебе повод заглядывать во все темные углы и задавать людям вопросы. Твоя истинная задача останется между тобой, мной и Дирком Фруде. Кроме нас троих, об этом никому не известно.
— Понимаю. И повторю то, что говорил раньше: это пустая трата времени. Я не смогу разгадать эту загадку.
— Мне надо только, чтобы ты предпринял попытку. Но мы должны следить за тем, что говорим, когда поблизости будут люди.
— Хорошо.
— Гуннару сейчас пятьдесят шесть лет и, соответственно, было девятнадцать, когда пропала Харриет. Имеется один вопрос, на который я так и не получил ответа, — Харриет с Гуннаром очень дружили, и я думаю, у них было что-то вроде детского романа, по крайней мере, он проявлял к ней большой интерес. В день ее исчезновения он, однако, находился в Хедестаде и оказался одним из тех, кого отрезало на материковой стороне, когда перекрыли мост. Из-за их отношений его, естественно, допрашивали с особым пристрастием. Ему это было довольно неприятно, но полиция проверила его алиби, и оно подтвердилось. Он весь день провел с друзьями и вернулся сюда только поздно вечером.
— Полагаю, у вас имеется полный перечень находившихся на острове людей с указанием, чем они занимались в течение дня.
— Верно. Пойдем дальше?
Они остановились у перекрестка, на холме перед усадьбой Вангеров, и Хенрик Вангер показал в сторону старой рыбачьей гавани:
— Земля на всем острове принадлежит семье Вангер или, точнее, мне. Исключение составляют хозяйство Эстергорд и несколько отдельных домов в селении. Сараи в рыбачьей гавани находятся в частном владении, но их используют как дачи, а в зимнее время там почти никто не живет. Обитаем только самый дальний дом — видишь, там идет дым из трубы.
Микаэль кивнул. Он уже успел промерзнуть до костей.
— Эта несчастная хибара стоит на самом ветру, но ею пользуются круглый год. Там живет Эушен Норман. Ему семьдесят семь лет, и он вроде как художник. По-моему, его картины напоминают китч, но его считают довольно известным пейзажистом. Он из числа тех чудаков, какие непременно имеются в каждом селении.
Хенрик Вангер повел Микаэля вдоль дороги в сторону мыса, показывая дом за домом. Селение состояло из шести домов к западу от дороги и четырех к востоку. Ближе всего к гостевому домику Микаэля и усадьбе Вангера располагался дом, принадлежавший брату Хенрика Вангера, Харальду. Это было четырехугольное двухэтажное каменное здание, на первый взгляд казавшееся необитаемым; занавески на окнах задернуты, а тропинка к крыльцу не расчищена и покрыта полуметровым слоем снега. Приглядевшись повнимательнее, можно было заметить следы, указывавшие на то, что кто-то ходил по снегу между дорогой и входной дверью.
— Харальд — отшельник. Мы с ним никогда не могли найти общий язык. Помимо ссор по поводу концерна — он ведь совладелец, — мы почти не разговариваем последние лет шестьдесят. Он старше меня, ему девяносто один год, и он единственный из моих пяти братьев, кто еще жив. Подробности я расскажу потом, но он учился на врача и работал в основном в Уппсале. Когда ему исполнилось семьдесят, он переехал обратно в Хедебю.
— Насколько я понимаю, любви между вами нет, хоть вы и соседи.
— Я считаю его отвратительным человеком и предпочел бы, чтобы он оставался в Уппсале, но этот дом принадлежит ему. Я говорю как подлец?
— Вы говорите как человек, который не любит своего брата.
— Первые двадцать пять — тридцать лет своей жизни я извинял и прощал таких, как Харальд, поскольку мы родственники. Потом я обнаружил, что родство еще не гарантирует любви и что у меня крайне мало причин брать Харальда под свою защиту.
Следующий дом принадлежал Изабелле, матери Харриет Вангер.
— Ей в этом году исполняется семьдесят пять, и она по-прежнему элегантна и тщеславна. К тому же она единственная в селении разговаривает с Харальдом и иногда навещает его, но у них не слишком много общего.
— Какие отношения были у нее с Харриет?
— Правильно мыслишь. Женщины тоже должны входить в круг подозреваемых. Я уже рассказывал, что она частенько бросала детей на произвол судьбы. Точно не знаю, но думаю, что у нее были благие намерения при полной неспособности отвечать за что-то. Близки они с Харриет не были, но всерьез никогда не ссорились. Она может быть резкой, и иногда кажется, что у нее не все дома. Когда встретишься с ней, поймешь, что я имею в виду.
Соседкой Изабеллы была некая Сесилия Вангер, дочь Харальда Вангера.
— Раньше она была замужем и жила в Хедестаде, но разъехалась с мужем лет двадцать назад. Дом принадлежит мне, и я предложил ей переехать сюда. Сесилия — учительница и во многих отношениях полная противоположность своему отцу. Пожалуй, следует добавить, что она тоже разговаривает с Харальдом только при необходимости.
— Сколько ей лет?
— Она родилась в сорок шестом году. То есть ей было двадцать, когда исчезла Харриет. Да, еще — она была в числе гостей на острове в тот день.
Он ненадолго призадумался.
— Сесилия может показаться легкомысленной, но на самом деле обладает цепким умом. Ее не следует недооценивать. Если кто и догадается, чем ты занимаешься, так это она. Я могу, пожалуй, сказать, что она принадлежит к тем родственникам, кого я больше всего ценю.
— Означает ли это, что вы ее не подозреваете?
— Я бы так не сказал. Мне хочется, чтобы ты обдумывал все это совершенно непредвзято и независимо от того, что думаю я.
Ближайший к жилищу Сесилии дом принадлежал Хенрику Вангеру, но был сдан пожилой паре, раньше работавшей в руководстве концерна. Они переехали на остров в 80-х годах и, следовательно, не имели никакого отношения к исчезновению Харриет. Следующим стоял дом Биргера Вангера, брата Сесилии Вангер, но пустовал уже несколько лет, с тех пор как хозяин поселился на современной вилле в Хедестаде.
Большинство домов вдоль дороги были основательными каменными зданиями постройки начала прошлого века. Последний же дом сильно от них отличался: это оказалась сооруженная современным архитектором по индивидуальному проекту вилла из белого кирпича и с темными простенками между оконными проемами. Вилла была красиво расположена, и Микаэль отметил, что с верхнего этажа наверняка открывается великолепный вид на море с восточной стороны и на Хедестад с северной.
— Здесь живет Мартин Вангер, брат Харриет и генеральный директор концерна. На этом участке раньше находилась пасторская усадьба, но в семидесятых годах она пострадала при пожаре, и, став в семьдесят восьмом генеральным директором, Мартин построил тут себе виллу.
В последнем доме с восточной стороны дороги жили Герда Вангер, вдова брата Хенрика Грегера, и ее сын Александр Вангер.
— Герда болезненная, страдает ревматизмом. Александру принадлежит небольшая часть акций концерна, но у него имеются и собственные предприятия, в частности рестораны. Он обычно проводит несколько месяцев в году на Барбадосе, в Вест-Индии, где у него кое-какие средства вложены в туризм.
Между домами Герды и Хенрика Вангера имелся участок с двумя небольшими зданиями, которые пустовали и предназначались для приезжающих погостить разных членов семьи. По другую сторону от усадьбы Хенрика располагался дом, купленный еще одним вышедшим на пенсию сотрудником концерна, но сейчас он стоял пустым, так как хозяин с женой всегда проводили зиму в Испании.
Они вернулись обратно к перекрестку, и экскурсия закончилась. Уже начинало смеркаться. Микаэль заговорил первым:
— Хенрик, я могу лишь повторить, что это дело едва ли даст результаты, но я буду выполнять работу, ради которой меня наняли. Буду писать вашу биографию и ради вашего удовлетворения критически и с максимальной тщательностью прочту все материалы о Харриет Вангер. Мне только важно, чтобы вы понимали, что я не какой-нибудь частный детектив, и не возлагали на меня слишком больших надежд.
— Я не питаю никаких надежд. Я хочу лишь предпринять последнюю попытку добраться до правды.
— Хорошо.
— Я человек вечерний, — заявил Хенрик Вангер, — и буду доступен начиная с обеда и дальше. Я приготовлю у себя в доме рабочий кабинет, которым ты сможешь пользоваться в любое время.
— Спасибо, не надо. У меня уже есть кабинет в гостевом домике, там я и буду работать.
— Как угодно.
— Когда мне понадобится поговорить с вами, мы сможем сидеть в вашем кабинете, но я не собираюсь набрасываться на вас с расспросами прямо сегодня вечером.
— Это понятно.
Старик казался подозрительно сговорчивым.
— Чтение материала займет у меня недели две. Мы будем работать на два фронта. Будем встречаться на несколько часов в день, чтобы я мог расспрашивать вас и собирать материал для биографии. Когда у меня появятся вопросы о Харриет, которые мне захочется обсудить, я их вам буду задавать.
— Звучит разумно.
— Работать я буду по свободному графику, без фиксированного рабочего времени.
— Это решать тебе.
— Вы, конечно, в курсе, что мне месяца через два предстоит сесть в тюрьму. Не знаю, когда именно это случится, но обжаловать приговор я не собираюсь. Следовательно, это, по всей видимости, произойдет где-то в течение года.
Хенрик Вангер нахмурил брови:
— Как неудачно получилось. Попробуем к тому времени что-нибудь придумать. Ты можешь попросить отсрочку.
— Если все пойдет хорошо и у меня уже наберется достаточно материала, я смогу работать над книгой о вашей семье в тюрьме. Мы вернемся к этому, когда придет время. Еще одно: я по-прежнему совладелец «Миллениума», а журнал сейчас пребывает в кризисе. Если произойдет что-нибудь, что потребует моего присутствия в Стокгольме, мне придется все оставить и поехать туда.
— Я не пытаюсь сделать из тебя своего раба. Мне надо, чтобы ты основательно и последовательно занимался порученным делом, но порядок работы ты, естественно, определяешь сам, по собственному усмотрению. Если тебе потребуется свободное время — пожалуйста, но если я замечу, что ты пренебрегаешь работой, то буду считать это нарушением контракта.
Микаэль кивнул.
Хенрик Вангер смотрел куда-то в сторону моста. Он был худощав, и Микаэлю вдруг показалось, что он похож на несчастное огородное пугало.
— Что до «Миллениума», то надо будет поговорить о том, в чем проявляется кризис и могу ли я чем-нибудь помочь.
— Лучшее, чем вы можете помочь, это выдать мне голову Веннерстрёма на блюде прямо сегодня.
— О нет, этого я делать не намерен. — Старик бросил на Микаэля суровый взгляд. — Ты взялся за эту работу только потому, что я пообещал тебе сдать Веннерстрёма. Сделай я это сейчас, ты можешь бросить работу в любой момент. Ты получишь от меня информацию только через год.
— Хенрик, извините, что я это говорю, но у меня даже нет полной уверенности в том, что через год вы еще будете в живых.
Хенрик Вангер вздохнул и задумчиво посмотрел в сторону рыбачьей гавани.
— Понимаю. Я поговорю с Дирком Фруде, и, возможно, мы что-нибудь придумаем. Но в отношении «Миллениума» не исключено, что я смогу помочь иным образом. Насколько я понимаю, журнал покидают рекламодатели.
Микаэль медленно кивнул:
— Рекламодатели — это сиюминутная проблема, но кризис куда глубже. Вопрос в доверии. Если народ перестанет покупать журнал, то станет все равно, сколько у нас рекламодателей.
— Это понятно. Однако я по-прежнему являюсь членом правления, хоть и пассивным, довольно крупного концерна. Нам тоже надо где-то размещать рекламу. Давай поговорим об этом позже. Если хочешь поужинать…
— Нет. Я хочу устроиться, сходить в магазин и осмотреться. Завтра съезжу в Хедестад и куплю себе зимнюю одежду.
— Хорошая мысль.
— Мне бы хотелось, чтобы вы перенесли архив с материалами о Харриет ко мне.
— Обращаться…
— С величайшей осторожностью — я понимаю.
Микаэль вернулся в гостевой домик, стуча зубами от холода. Закрыв за собой дверь, он посмотрел на термометр за окном. Тот показывал минус пятнадцать градусов, но Микаэль не мог припомнить, чтобы когда-либо так промерзал, как после этой двадцатиминутной прогулки.
Следующий час он посвятил обустройству в комнатах, которым на ближайший год предстояло стать его домом. Одежду из чемодана он развесил и разложил в шкафу спальни, туалетные принадлежности отправились в чулан-ванную. Из второго чемодана, на колесиках, он извлек книги, компакт-диски и проигрыватель, блокноты, миниатюрный портативный диктофон «саньо», маленький сканер «микротек», цифровой фотоаппарат «минолта» и все остальное, что могло понадобиться в этой годичной ссылке.
Книги и компакт-диски Микаэль поместил на книжной полке в кабинете, рядом с двумя толстыми папками, содержавшими материалы о Хансе Эрике Веннерстрёме. Толку от этих материалов не было, но расстаться с ними он не мог. Этим двум папкам предстояло каким-то образом непременно сыграть роль кирпичиков в строительстве его дальнейшей карьеры.
Под конец он открыл сумку на ремне и выложил на письменный стол свой ноутбук. Затем замер и огляделся с идиотским выражением лица. Вот они, прелести сельской жизни. До него внезапно дошло, что ему неоткуда взять интернетовский кабель. Тут не было даже телефонной розетки, чтобы подсоединить старенький модем.
Микаэль вернулся на кухню и со своего мобильного телефона позвонил в компанию «Телия». После недолгого разбирательства ему удалось заставить кого-то поднять заказ, сделанный Хенриком Вангером на адрес гостевого домика. Он спросил, позволяет ли мощность проводки установить ADSL, и получил ответ, что это можно сделать через реле в Хедебю и что установка займет несколько дней.
К тому моменту, когда Микаэль привел все в порядок, часы показывали уже начало пятого. Он снова надел толстые шерстяные носки, обул сапоги и натянул дополнительный свитер. У дверей он остановился; ключей от дома ему не дали, а его стокгольмские инстинкты восставали против того, чтобы оставить входную дверь незапертой. Он вернулся на кухню и принялся открывать ящики. Под конец ему удалось найти ключ на гвоздике в кладовке.
Столбик термометра опустился до минус семнадцати градусов. Микаэль быстро перешел через мост, миновал церковь и поднялся в гору. Магазин «Консум» располагался удобно, метрах в трехстах. Микаэль доверху наполнил большие бумажные пакеты основными продуктами и, оттащив их домой, снова перешел через мост. На этот раз он остановился возле «Кафе Сусанны». Женщине за прилавком было лет пятьдесят. Поинтересовавшись, ее ли зовут Сусанной, Микаэль представился и пояснил, что в дальнейшем, вероятно, станет тут постоянным посетителем. Кроме него, в кафе никого не было, и, когда он заказал бутерброд и купил хлеб и плетенку, Сусанна угостила его кофе за счет заведения. Прихватив с газетной стойки «Хедестадс-курирен», он сел за столик с видом на мост и подсвеченную церковь. В темноте это зрелище напоминало рождественскую открытку.
Чтение газеты заняло примерно четыре минуты. Единственной интересной новостью оказалось краткое сообщение о том, что местный политик по имени Биргер Вангер (Народная партия) хочет создать в Хедестаде «ИТ-Техцентр» — центр развития информационных технологий. Микаэль просидел в кафе полчаса, пока в шесть часов не пришла пора закрывать заведение.
В половине восьмого Микаэль позвонил Эрике, но услышал лишь, что абонент недоступен. Он сел на кухонный диван и попробовал читать роман, являвшийся, согласно тексту на обратной стороне обложки, сенсационным дебютом какой-то юной феминистки. Произведение рассказывало о попытках писательницы разобраться в своей сексуальной жизни во время поездки в Париж, и Микаэль задумался, стали бы его называть феминистом, если бы он в свойственном гимназистам тоне написал роман о собственной сексуальной жизни. Вероятно, нет. Микаэль купил этот роман, потому что издательство превозносило дебютантку, называя ее новой Кариной Рюдберг, [34] но быстро убедился в том, что восторженные характеристики не соответствуют действительности, как в отношении стиля, так и содержания. Через некоторое время он отложил книгу и стал вместо нее читать приключенческую повесть о Хопалонге Кассиди, [35] напечатанную в журнале 50-х годов.
Каждые полчаса доносился краткий приглушенный удар церковного колокола. По другую сторону дороги светились окна дворника Гуннара Нильссона, но разглядеть в доме кого-нибудь из людей Микаэлю не удавалось. У Харальда Вангера было темно. Около девяти часов через мост проехала машина и скрылась в стороне мыса. В полночь подсветку фасада церкви погасили. В этом явно и заключалась вся ночная жизнь Хедебю в пятницу в начале января. Кругом царило поразительное безмолвие.
Микаэль вновь попытался позвонить Эрике, но попал на ее автоответчик, предлагавший оставить сообщение, что Микаэль и сделал. А потом погасил свет и лег спать. Последнее, о чем он подумал, перед тем как заснуть, это что в Хедебю ему грозит опасность совершенно одичать.
Удивительно было проснуться в абсолютной тишине. Микаэль полностью очнулся от глубокого сна буквально за долю секунды, после чего просто лежал и прислушивался. В комнате было холодно. Повернув голову, он посмотрел на часы, которые положил на табуретку возле кровати. Они показывали восемь минут восьмого — он никогда не был «жаворонком» и обычно с большим трудом выплывал из сонных грез с помощью как минимум двух будильников. Теперь же он проснулся сам и чувствовал себя совершенно отдохнувшим.
Микаэль поставил воду для кофе, а затем встал под душ. Забавно было представить, как он сейчас выглядит со стороны. Неплохой бы получился заголовок: «Калле Блумквист — ученый-путешественник в глуши».
При малейшем прикосновении смеситель переключался с подачи ледяной воды на кипяток. На кухонном столе не хватало утренней газеты. Масло полностью замерзло. В ящике с ножами и вилками отсутствовала сырорезка. На улице по-прежнему была кромешная тьма. Термометр показывал минус двадцать один градус. Начиналась суббота.
Остановка автобуса, идущего в Хедестад, находилась прямо напротив «Консума», и Микаэль начал свою деятельность в ссылке с задуманного вчера похода по магазинам. Выйдя из автобуса напротив вокзала, он прогулялся по центру города и купил теплые зимние ботинки, две пары кальсон, несколько теплых фланелевых рубашек, добротную удлиненную зимнюю куртку, теплую шапку и утепленные перчатки. В «Магазине техники» он нашел маленький переносный телевизор с телескопической антенной. Продавец заверил, что ему удается ловить в Хедебю, по крайней мере, центральные шведские каналы, и Микаэль пригрозил, что потребует деньги обратно, если у него ничего не выйдет.
Он зашел в библиотеку, обзавелся читательским билетом и выбрал себе два детектива Элизабет Джордж. В канцелярском магазине он купил ручки и блокноты. А еще приобрел спортивную сумку, чтобы было в чем донести покупки.
Под конец он взял пачку сигарет и, не открывая, сунул в карман куртки. Курить Микаэль бросил десять лет назад, но иногда в нем просыпалась тяга к никотину. Напоследок он посетил оптика, у которого заказал новые контактные линзы и раздобыл жидкость для их хранения.
Около двух часов он вернулся в Хедебю и как раз занимался отрыванием ценников от новой одежды, когда услышал, что открывается входная дверь. Светловолосая женщина лет пятидесяти, переступая через порог, постучала о дверной косяк кухни. В руках она держала поднос с бисквитом.
— Здравствуйте, я хотела только вас поприветствовать. Меня зовут Хелен Нильссон, и я живу через дорогу. Значит, мы будем соседями.
Микаэль пожал ей руку и представился.
— Я видела вас по телевизору. Так приятно, что в гостевом домике теперь по вечерам будет гореть свет.
Микаэль поставил кофе — Хелен запротестовала, но тем не менее уселась за кухонный стол. Она покосилась в окно:
— Вон идет Хенрик с моим мужем. Вижу, вам понадобились какие-то коробки.
Снаружи как раз остановились Хенрик Вангер и Гуннар Нильссон с тележкой, и Микаэль поспешил на улицу, чтобы поздороваться и помочь занести в дом четыре большие коробки. Затем их оставили на полу возле железной печки, а Микаэль достал кофейные чашки и разрезал принесенный Хелен бисквит.
Гуннар и его жена были приятными людьми. Их, казалось, не слишком занимало, зачем Микаэль находится в Хедестаде, — похоже, им хватало объяснения, что он работает на Хенрика Вангера. Микаэль понаблюдал за отношениями между Нильссонами и Хенриком Вангером и отметил, что в них нет натянутости и незаметно резкой грани между господами и слугами. Гости спокойно беседовали о делах в селении, вспоминали человека, построившего нынешнее жилище Микаэля. Супруги Нильссон поправляли Вангера, когда ему изменяла память, а тот за это рассказал смешную историю о том, как Гуннар Нильссон однажды вечером по пути домой обнаружил, что местный недоумок с другой стороны моста пытается вломиться в гостевой домик через окно; он подошел и спросил недоразвитого взломщика, почему бы ему не воспользоваться незапертой дверью. Гуннар недоверчиво оглядел новый маленький телевизор и пригласил Микаэля приходить к ним по вечерам, если ему захочется посмотреть какую-нибудь программу — у них имеется спутниковая антенна.
После ухода Нильссонов Хенрик Вангер задержался не долго. Старик хотел предоставить Микаэлю возможность самому разбираться с архивом и пригласил приходить и задавать вопросы, если возникнут проблемы. Микаэль поблагодарил и заверил, что все образуется.
Снова оставшись в одиночестве, Микаэль занес коробки в кабинет и приступил к изучению их содержимого.
Хенрик Вангер проводил частное расследование исчезновения внучки своего брата в течение тридцати шести лет. Микаэлю было трудно определить, являлся ли такой интерес результатом одержимости или же с годами это стало для старика чем-то вроде интеллектуальной игры. Однако было совершенно очевидно, что старый патриарх подошел к делу с систематичностью археолога-любителя — документы почти полностью заняли семь метровых полок.
Основу собрания составляли двадцать шесть толстых папок, содержавших материалы полицейского дела об исчезновении Харриет Вангер. Микаэлю было трудно себе представить, чтобы исчезновение обычного человека породило такой объемистый следственный материал. С другой стороны, Хенрик Вангер, несомненно, обладал достаточным влиянием, чтобы заставить полицию Хедестада отработать каждый мыслимый и немыслимый след.
Помимо полицейских материалов имелись еще подборки статей, фотоальбомы, карты, сувениры, информационные брошюры о Хедестаде и предприятиях концерна «Вангер», дневник самой Харриет Вангер (в котором, однако, было не слишком много страниц), школьные тетради, медицинские справки и разное другое. Тут присутствовало также по меньшей мере шестнадцать переплетенных томов формата А4, по сотне страниц в каждом. Эти тома составляли журнал хода расследования, принадлежащий руке Хенрика Вангера. Здесь патриарх аккуратным почерком записывал собственные размышления, бесплодные идеи, тупиковые концепции и наблюдения. Микаэль немного полистал тома наугад. Текст напоминал художественное произведение, и Микаэлю пришло в голову, что перед ним чистовик, написанный на основе многочисленных старых блокнотов. Под конец он дошел до десятков папок с материалами о разных членах семейства Вангер; здесь страницы были машинописными и явно собирались в течение долгого времени.
Хенрик Вангер вел дело против собственной семьи.
Около семи Микаэль услышал настойчивое мяуканье и открыл входную дверь. Рыжевато-коричневая кошка стремительно проскользнула мимо него в тепло.
— Я тебя понимаю, — сказал Микаэль.
Некоторое время кошка обнюхивала дом. Микаэль налил в блюдечко немного молока, которое гостья не без удовольствия вылакала. Затем она запрыгнула на кухонный диван и свернулась в клубочек, явно не собираясь отсюда уходить.
Когда Микаэль разобрался в материале и расставил все по полкам в понятном ему порядке, на часах было уже начало одиннадцатого. Он вышел на кухню, поставил вариться кофе и сделал два бутерброда. Кошку он угостил кусочком колбасы и печеночным паштетом. За весь день Микаэль ни разу толком не поел, но почему-то не чувствовал особого аппетита. Выпив кофе, он достал из кармана куртки сигареты и вскрыл пачку.
Потом он прослушал сообщения на мобильнике; Эрика на связь не выходила, и он попробовал ей позвонить, но снова услышал только автоответчик.
В качестве одного из первых шагов своего частного расследования Микаэль отсканировал карту острова Хедебю, которую одолжил у Хенрика Вангера. Пока в памяти еще сохранились имена, услышанные от Хенрика во время вчерашней экскурсии, Микаэль вписал на свою карту, кто в каком доме живет. Он быстро обнаружил, что клан Вангеров представляет собой весьма обширную галерею образов и потребуется время, чтобы выучить, кто есть кто.
Около полуночи Микаэль надел теплую одежду и новые ботинки и пошел прогуляться через мост. Он свернул на дорогу вдоль берега, пониже церкви. Пролив и старая гавань были покрыты льдом, но немного дальше Микаэль увидел темную полосу открытой воды. Пока он там находился, подсветку фасада церкви погасили, и его окружила темнота. Стоял мороз, и все небо было усыпано звездами.
Внезапно Микаэля охватило страшное уныние. Он просто не мог понять, как умудрился позволить Хенрику Вангеру уговорить себя взяться за это дурацкое дело. Эрика была права: это пустая трата времени. Ему следовало бы сейчас находиться в Стокгольме — например, в постели с Эрикой — и вовсю строить планы войны против Ханса Эрика Веннерстрёма. Но и тут он не чувствовал особого энтузиазма, поскольку не имел ни малейшего понятия, как браться за это дело. Случись это днем, он пошел бы к Хенрику Вангеру, разорвал контракт и уехал домой. Но с холма возле церкви он мог убедиться, что в усадьбе Вангера уже темно и тихо. От церкви ему были видны все строения этой стороны острова. В доме Харальда Вангера тоже было темно, зато горел свет у Сесилии Вангер, на ближайшей к мысу вилле Мартина Вангера и в доме, который сдавался. В лодочной гавани светился продуваемый домик художника Эушена Нормана, и из его трубы бил мощный фонтан искр. Горел свет и на верхнем этаже кафе, и Микаэль подумал с интересом, живет ли там сама Сусанна и если да, то есть ли с ней кто-нибудь.
В воскресное утро Микаэль спал долго и проснулся в полной панике оттого, что гостевой домик содрогался от невероятного гула. Через секунду он пришел в себя и сообразил, что слышит церковные колокола, зовущие к мессе, и, следовательно, уже почти одиннадцать часов. Он чувствовал себя вяло и потому еще немного полежал. Только когда возле двери раздалось требовательное мяуканье, он вылез из постели и выпустил кошку на улицу.
К двенадцати он уже принял душ и позавтракал, а потом решительно прошел в кабинет и достал первую папку полицейского дела. Но вдруг заколебался, глядя через окно на рекламную вывеску «Кафе Сусанны». Сунув папку в сумку, Микаэль надел куртку.
Кафе, когда он до него добрался, оказалось до отказа заполнено посетителями, и Микаэль сразу получил ответ на отложившийся в голове вопрос: как заведению удается не прогореть в такой дыре, как Хедебю? Теперь выяснилось, что основной доход Сусанне приносят посетители церкви, а также желающие выпить кофе после похорон и других подобных мероприятий.
Вместо посещения кафе он решил прогуляться. «Консум» по воскресеньям не работал, но Микаэль прошел еще несколько сотен метров по дороге, ведущей в Хедестад, и купил газеты на открытой по выходным бензоколонке. Еще час он посвятил прогулке по Хедебю и знакомству с материковой стороной селения. Район неподалеку от церкви и «Консума» считался центром городка и был застроен двухэтажными каменными домами, которые возводились, как прикинул Микаэль, в 1910-х или 20-х годах и образовывали короткую улицу. К северу от въезда в селение возвышались многоквартирные дома для семей с детьми. Вдоль воды, с южной стороны от церкви, располагались преимущественно виллы. Хедебю, несомненно, являлось респектабельным местом, подходящим для проживания представителей власти и чиновников Хедестада.
Когда он вернулся к мосту, наплыв посетителей в кафе Сусанны уже миновал, но она еще хлопотала, убирая со столов грязную посуду.
— Воскресный ажиотаж? — спросил он вместо приветствия.
Она кивнула, убрав выбившуюся прядь волос за ухо:
— Здравствуйте, Микаэль.
— Вижу, вы меня запомнили.
— Трудно было бы не запомнить, — ответила она. — Я видела вас по телевизору на судебном процессе перед Рождеством.
Микаэль вдруг смутился.
— Им просто надо чем-нибудь заполнять выпуски новостей, — пробормотал он и пошел к угловому столику с видом на мост.
Когда они с Сусанной встретились взглядами, она улыбнулась.
В три часа дня Сусанна сообщила, что заведение закрывается: после того как схлынуло нашествие публики из церкви, в кафе заходили только отдельные посетители. Микаэль успел прочесть примерно пятую часть первой папки полицейского дела об исчезновении Харриет Вангер. Захлопнув папку, он сунул ее вместе со своим блокнотом в сумку и быстрым шагом двинулся через мост домой.
Кошка ждала его на ступеньках, и Микаэль огляделся, недоумевая, кому же она, собственно, принадлежит. Тем не менее он впустил ее в дом — все-таки какая-то компания.
Он снова попытался позвонить Эрике, но опять попал только на автоответчик. Было совершенно очевидно, что Эрика на него злится. Микаэль мог бы позвонить на ее номер в редакции или домой, но решил, что не станет, — он уже и так оставил ей достаточно много сообщений. Вместо этого он сварил себе кофе, подвинул кошку на диване, сел за кухонный стол и открыл папку.
Читал Микаэль медленно и очень внимательно, чтобы не упустить какую-нибудь деталь. Когда поздно вечером он отложил бумаги, несколько страниц его блокнота были заполнены записями — заметками на память и вопросами, ответы на которые он надеялся получить в следующих папках. Материал располагался в хронологическом порядке: то ли его пересортировал Хенрик Вангер, то ли сами полицейские в 60-е годы придерживались этой системы.
Самая первая страница представляла собой фотокопию записанного от руки звонка в отдел охраны полиции Хедестада. Принявший звонок полицейский подписался «Н. о. Рюттингер»; «н. о.» Микаэль истолковал как «начальник охраны». В качестве заявителя был указан Хенрик Вангер, имелись его адрес и телефон. Рапорт был датирован: 11.14, воскресенье, 23 сентября 1966 года. Текст отличался краткостью и сухостью:
Звонок от Хрк. Вангера, сообщ., что его племянница (?) Харриет Ульрика ВАНГЕР, рожд. 15 янв. 1950 г. (16 лет), исчезла из своего дома на о-ве Хедебю во 2-й полов. дня в субботу. Заявит. выражает большое беспокойство.
В 11.20 имеется запись о распоряжении направить на место «П-014» (Полицейскую машину? Патруль? Полицейский катер?)
В 11.35 еще более неразборчивым, чем у Рюттингера, почерком вписано:
Конст-ль Магнуссон долож., что мост на о-в еще закрыт. Трансп. катером.
На полях имелась нечитаемая подпись. В 12.14 снова Рюттингер:
Телсвязь: конст-ль Магнуссон долож., что Харриет Вангер (16 л.) пропала днем в субб. Семья крайне обеспокоена. Считает, что д-ка не ночевала дома. Не могла покинуть о-в из-за аварии. Никто из опрошен. членов семьи не знает о месте нахожд. X. В.
В 12.19:
Г. М. доложили о происшеств. по тел.
Последняя запись, сделанная в 13.42, гласила:
Г. М. на месте в Х-бю; принял дело.
При чтении следующего листа стало ясно, что за таинственными инициалами «Г. М.» скрывался Густав Морелль, который на катере прибыл на остров, где принял на себя командование и составил заявление об исчезновении Харриет Вангер по всей форме. В отличие от первых записей, пестрящих неоправданными сокращениями, рапорты Морелля были напечатаны на машинке и написаны вполне нормальным языком. На дальнейших страницах с поразившей Микаэля скрупулезностью и обилием деталей сообщалось о принятых мерах.
Морелль подошел к делу систематично. Сначала он опросил Хенрика Вангера вместе с Изабеллой Вангер, матерью Харриет. Потом по очереди побеседовал с Ульрикой Вангер, Харальдом Вангером, Грегером Вангером, братом Харриет Мартином Вангером, а также с некой Анитой Вангер. Микаэль пришел к выводу, что их опрашивали в определенном порядке, по убывающей степени важности.
Ульрика Вангер приходилась матерью Хенрику Вангеру и явно считалась в семействе кем-то вроде вдовствующей королевы. Престарелая дама жила в усадьбе Вангеров и никаких сведений не имела. Накануне вечером она рано отправилась спать и вообще не видела Харриет в течение нескольких дней. Похоже, она настояла на встрече с инспектором уголовной полиции Мореллем с единственной целью — выразить свою точку зрения, заключавшуюся в том, что полиция обязана немедленно принять меры.
Харальд Вангер был братом Хенрика и значился в списке влиятельных членов семьи под номером два. Он заявил, что мельком повстречался с Харриет Вангер, когда та вернулась с праздника в Хедестаде, но что он «не видел ее с момента аварии на мосту и не располагает сведениями о том, где она в настоящее время находится».
Грегер Вангер, брат Хенрика и Харальда, сообщил, что видел пропавшую девушку, когда она после посещения Хедестада заходила в кабинет Хенрика Вангера с просьбой о разговоре. Сам Грегер Вангер с ней не разговаривал, только поздоровался. Он не знал, где она может находиться, но высказал предположение, что она, вероятно, никому не сказав, беспечно поехала к кому-нибудь из друзей и наверняка скоро появится. На вопрос о том, как она в таком случае могла покинуть остров, он не нашел ответа.
Мартина Вангера опрашивали наспех. Он учился в последнем классе гимназии в Уппсале, где жил у Харальда Вангера. Ему не хватило места в машине Харальда, поэтому он отправился в Хедебю на велосипеде и прибыл так поздно, что застрял по другую сторону моста и сумел перебраться на катере только поздно вечером. Его опрашивали в надежде на то, что он общался с сестрой и она могла намекнуть ему о своем намерении бежать. Услышав такой вопрос, мать Харриет запротестовала, хотя комиссар Морелль на тот момент рассматривал версию побега как самую обнадеживающую. Однако Мартин не виделся с сестрой с летних каникул и никакими ценными сведениями не располагал.
Анита Вангер была дочерью Харальда Вангера, и на самом деле Харриет приходилась ей двоюродной племянницей, но ошибочно их назвали кузинами. Она училась на первом курсе университета в Стокгольме, но прошедшее лето провела в Хедебю. Они с Харриет были почти ровесницами и очень сдружились. Анита сообщила, что прибыла на остров вместе с отцом в субботу и мечтала о встрече с Харриет, но так и не успела с ней повидаться. Она сказала, что беспокоится, поскольку куда-нибудь исчезнуть, не предупредив семью, — это на Харриет не похоже. В этом ее поддержали Хенрик и Изабелла Вангер.
Пока он сам опрашивал членов семьи, констебли Магнуссон и Бергман — они и составляли патруль 014 — по приказанию инспектора Морелля до наступления темноты организовали первое прочесывание местности. Поскольку мост по-прежнему оставался перекрытым, получить подкрепление с материковой стороны было трудно; первая цепочка состояла примерно из тридцати попавшихся под руку людей разного пола и возраста. В тот день обыскали пустующие домики рыбачьей гавани, побережье у мыса и вдоль пролива, ближайшую к селению часть леса и так называемую гору Сёдербергет, над рыбачьей гаванью. Последнее место стали обыскивать после того, как возникла мысль, что Харриет могла забраться туда, чтобы лучше видеть происходившее на мосту. Патрули направили также в Эстергорд и на другую сторону острова, в дом Готфрида, куда Харриет иногда наведывалась.
Однако поиски Харриет Вангер оказались тщетными и прекратились уже значительно позже наступления темноты, около десяти часов вечера. Ночью температура опустилась до нуля градусов.
Еще днем инспектор Морелль устроил штаб в салоне на первом этаже усадьбы, который Хенрик Вангер предоставил в его распоряжение, и провел ряд мероприятий.
В сопровождении Изабеллы Вангер он обследовал комнату Харриет, пытаясь выяснить, все ли на месте: недостающая одежда, сумка или что-нибудь в этом роде могли бы свидетельствовать о том, что девушка сбежала из дома. Изабелла Вангер помогала ему без особой охоты и, казалось, плохо представляла себе гардероб дочери. «Она часто носила джинсы, но они все похожи друг на друга» — вот все, что она смогла сказать. Сумочка Харриет лежала на письменном столе. В ней обнаружилось удостоверение личности, бумажник с десятью кронами и пятьюдесятью эре, расческа, зеркальце и носовой платок. После осмотра комнату Харриет опечатали.
Морелль провел допрос нескольких членов семьи и слуг. Все показания были тщательно записаны.
После того как участники первого прочесывания вернулись без результатов, инспектор принял решение о необходимости проведения более систематичных поисков. Вечером и ночью вызывали подкрепление; Морелль, в частности, связался с председателем местного клуба спортивного ориентирования, попросив оказать помощь и вызвать по телефону членов клуба для обследования местности. Около полуночи он получил сообщение о том, что пятьдесят три спортсмена, в основном из юниорской секции, прибудут в усадьбу Вангеров к семи часам утра. Хенрик Вангер внес свой вклад, просто-напросто вызвав часть утренней смены — пятьдесят человек — с расположенной поблизости целлюлозно-бумажной фабрики своего концерна. Хенрик Вангер позаботился также о еде и напитках.
Микаэль Блумквист живо представлял себе сцены, которые, вероятно, разыгрывались в усадьбе Вангеров в те богатые событиями сутки. Было очевидно, что авария на мосту способствовала всеобщей растерянности в первые часы. С одной стороны, она затруднила возможность быстро получить подкрепление с материка, а с другой, внушила всем убеждение, что два драматических события, произошедшие в том же месте и в то же время, непременно должны быть как-то связаны друг с другом. Когда цистерну подняли, инспектор Морелль даже сходил на мост, желая убедиться в том, что Харриет Вангер не очутилась каким-то непостижимым образом под ней. Это был единственный нерациональный поступок, который Микаэлю удалось обнаружить в действиях комиссара — ведь имелись свидетели, видевшие исчезнувшую девушку на острове уже после катастрофы. Однако руководителю расследования было трудно отделаться от мысли, что одно происшествие каким-то образом вытекает из другого, хотя никаких разумных оснований для этого не имелось.
В течение первых суток надежды на быстрое и счастливое разрешение дела стали таять. Им на смену пришли и постепенно утвердились два предположения. Незаметное исчезновение с острова явно было сопряжено с большими трудностями, однако Морелль не хотел списывать со счетов возможность, что Харриет Вангер сбежала. Он решил, что ее следует объявить в розыск, и велел патрулирующим в Хедестаде полицейским проявлять бдительность, чтобы не пропустить пропавшую девушку. Он даже поручил коллеге из уголовной полиции опросить шоферов автобусов и служащих железнодорожного вокзала, чтобы узнать, не видел ли ее кто-нибудь из них.
По мере поступления отрицательных сообщений возрастала вероятность того, что с Харриет Вангер приключилась беда. Эта теория определила план поисков в следующие сутки.
Масштабное прочесывание местности через два дня после исчезновения девушки было — насколько мог судить Микаэль Блумквист — проведено весьма тщательно и грамотно. Поиски организовывали полицейские и пожарные, обладавшие опытом в делах такого рода. Конечно, на острове имелись труднодоступные участки, но его территория все-таки была ограниченна, и в течение дня его тщательно проверили целиком. Один полицейский катер и два катера с добровольцами, насколько было возможно, обыскали акваторию вокруг острова.
На следующий день поиски продолжились уже уменьшенным составом участников. В этот раз патрули получили распоряжение по второму кругу прочесать наиболее труднопроходимые участки местности, а также территорию, именуемую Укреплением, — заброшенную систему бункеров, возведенную береговой охраной во время Второй мировой войны. В тот день обыскали также укромные уголки, колодцы, земляные погреба, надворные постройки и чердаки селения.
На третий день после исчезновения, когда масштабные поиски прекратились, в служебных записях сквозило известное раздражение. Густав Морелль, естественно, еще не знал, что на самом деле к тому моменту достиг в своем расследовании максимума и большего ему добиться не суждено. Он испытывал растерянность, затрудняясь предложить сколько-нибудь логичный следующий шаг или указать место, где следовало продолжать поиски. Харриет Вангер растворилась в пространстве, и начались почти сорокалетние муки Хенрика Вангера.
Микаэль засиделся за чтением бумаг далеко за полночь и в Крещение встал поздно. Прямо перед входом в дом Хенрика Вангера стояла почти новая темно-синяя машина «вольво». В тот момент, когда Микаэль взялся за ручку двери, ее распахнул выходивший из дома мужчина лет пятидесяти. Они почти столкнулись — мужчина, похоже, спешил.
— Что вам угодно?
— Мне надо повидать Хенрика Вангера, — ответил Микаэль.
Во взгляде мужчины появилось понимание. Он улыбнулся и протянул руку:
— Вы, вероятно, Микаэль Блумквист, который будет помогать Хенрику с семейной хроникой?
Микаэль кивнул и пожал его руку. Хенрик Вангер явно начал распространять «легенду» Микаэля, чтобы объяснить его пребывание в Хедестаде. Мужчина отличался полнотой, которая возникает как результат многолетнего сидения в офисе и на совещаниях, но Микаэль сразу заметил в чертах его лица сходство с Харриет Вангер.
— Меня зовут Мартин Вангер, — подтвердил тот его догадку. — Добро пожаловать в Хедестад.
— Спасибо.
— Я некоторое время назад видел вас по телевизору.
— Похоже, все видели меня по телевизору.
— Веннерстрём… не пользуется симпатиями в этом доме.
— Хенрик об этом упоминал. Я жду продолжения истории.
— Он несколько дней назад рассказал, что нанял вас. — Мартин Вангер внезапно рассмеялся. — Он сказал, что вы, вероятно, согласились на эту работу из-за Веннерстрёма.
Секунду поколебавшись, Микаэль решил сказать правду:
— Это было веской причиной. Но, честно говоря, мне надо было уехать из Стокгольма, и в Хедестад меня пригласили очень вовремя, как мне кажется. Я не могу сделать вид, что суда не было, — мне ведь придется посидеть в тюрьме.
Мартин Вангер кивнул, внезапно став серьезным:
— Вы можете подать апелляцию?
— В данном случае это не поможет.
Толстяк посмотрел на часы:
— Вечером мне надо быть в Стокгольме, поэтому я должен бежать. Вернусь через несколько дней. Приходите к нам как-нибудь на ужин. Мне очень хочется услышать, что происходило на суде на самом деле.
Они снова обменялись рукопожатием, и Мартин Вангер, подойдя к «вольво», открыл дверцу. Обернувшись, он крикнул Микаэлю:
— Хенрик на втором этаже. Заходите.
Хенрик Вангер сидел на диване в своем кабинете, на столе перед ним лежали «Хедестадс-курирен», «Дагенс индастри», «Свенска дагбладет» и обе вечерние газеты.
— У входа я встретился с Мартином.
— Он помчался спасать империю, — произнес Хенрик Вангер и приподнял стоявший на столе термос. — Кофе?
— Спасибо, с удовольствием, — ответил Микаэль.
Он сел и задумался, отчего это Хенрик Вангер так развеселился.
— Вижу, о тебе пишут в газетах.
Хенрик Вангер протянул вечернюю газету, открытую на заголовке «Медийное короткое замыкание». Текст был написан колумнистом [36] в полосатом пиджаке, который раньше работал в журнале «Финансмагасинст монополь» и приобрел известность как мастер высмеивать любого, кто принимает в чем-нибудь активное участие или горячо отстаивает свою позицию, — феминисты, антирасисты и защитники окружающей среды всегда могли рассчитывать на свою порцию его иронии. Правда, в высказывании собственных спорных взглядов колумнист не был когда-либо замечен. Теперь он, судя по всему, переключился на критику СМИ; через четыре недели после процесса по делу Веннерстрёма он всю свою энергию сконцентрировал на Микаэле Блумквисте, который — с указанием имени — описывался как полный идиот. Эрика Бергер изображалась ничего не понимающей в деле фифочкой от журналистики:
Ходят слухи, что журнал «Миллениум» движется к катастрофе, несмотря на то что его главный редактор — феминистка в мини-юбке, которая надувает губки на телеэкране. В течение нескольких лет журнал выживал за счет разрекламированного редакцией имиджа: молодые журналисты, занимающиеся журналистскими расследованиями и выводящие на чистую воду мошенников в сфере предпринимательства. Подобный рекламный трюк, возможно, и проходит у юных анархистов, жаждущих именно такой информации, но он не проходит в суде, что и пришлось недавно испытать на себе Калле Блумквисту.
Микаэль включил мобильный телефон и проверил, не звонила ли Эрика. Никаких сообщений не приходило. Хенрик Вангер молча ждал; Микаэль вдруг понял, что право первым взять слово старик предоставляет ему.
— Он идиот, — сказал Микаэль.
Хенрик Вангер засмеялся, но отозвался без особого сочувствия:
— Пусть так. Однако осудили-то не его.
— Верно. Ему это не грозит. Своего мнения он не имеет, но с большим удовольствием бросает последний камень в осужденного, не скупясь при этом на самые уничижительные выражения.
— Я много таких повидал за свою жизнь. Могу дать хороший совет, если только ты захочешь его от меня принять: делай вид, будто не замечаешь его ругани, но запомни и, как только представится случай, отплати за старые обиды. Но только не сейчас, когда он бьет из более выгодного положения.
Микаэль посмотрел на него вопросительно.
— У меня в жизни было много врагов, — продолжал Хенрик Вангер. — Я научился не лезть в драку, если обречен на поражение. В то же время, никогда нельзя давать оскорбившему тебя человеку уйти от ответа. Выбери подходящее время и нанеси ответный удар, когда сам будешь в выгодной позиции, — даже если у тебя уже не будет необходимости в этом ударе.
— Спасибо за урок философии. Теперь мне хочется, чтобы вы рассказали мне о своей семье.
Микаэль поставил диктофон на стол между ними и включил запись.
— Что ты хочешь узнать?
— Я прочел первую папку, где говорится об исчезновении Харриет и первых днях поисков. Но там всплывает такое бесконечное количество Вангеров, что мне трудно в них разобраться.
Перед тем как позвонить, Лисбет Саландер минут десять простояла на пустой лестнице, не отрывая взгляда от латунной таблички с надписью: «Адвокат Н. Э. Бьюрман». Дверной замок щелкнул.
Был вторник. Ей предстояла вторая встреча с этим человеком, и Лисбет переполняли недобрые предчувствия.
Она не боялась адвоката Бьюрмана — Лисбет Саландер редко боялась кого-либо или чего-либо. Но она испытывала инстинктивную неприязнь к новому опекуну. Предшественник Бьюрмана, адвокат Хольгер Пальмгрен, был человеком другой породы; корректным, вежливым и дружелюбным. Их отношения прервались три месяца назад, когда с Пальмгреном случился удар и ее, вследствие каких-то неведомых ей бюрократических порядков, унаследовал Нильс Эрик Бьюрман.
Примерно за двенадцать лет, в течение которых Лисбет Саландер являлась объектом социальной и психиатрической помощи, включая два года, проведенные в детской клинике, она никогда — ни единого раза — не ответила даже на простейший вопрос: «Как ты себя сегодня чувствуешь?»
Когда ей исполнилось тринадцать лет, суд, в соответствии с законом об опеке над несовершеннолетними, постановил, что Лисбет Саландер следует направить для стационарного лечения в детскую психиатрическую клинику Святого Стефана в Уппсале. Решение суда основывалось в основном на предположении, что у нее имеются психические отклонения, выражающиеся в проявлении опасной жестокости по отношению к одноклассникам, а возможно, и к себе самой.
Такое предположение опиралось скорее на эмпирические оценки, чем на тщательно взвешенный анализ. Любые попытки врачей или представителей власти завести разговор о ее чувствах, внутреннем мире или состоянии здоровья успеха не имели: она лишь угрюмо молчала в ответ, разглядывая пол, потолок и стены. Она скрещивала руки на груди и отказывалась проходить психологические тесты. Откровенное сопротивление любым попыткам ее измерять, взвешивать, исследовать, анализировать и воспитывать распространялось и на школьные занятия — власти могли отвезти ее в класс и приковать цепью к парте, но были не в силах помешать ей затыкать уши и отказываться браться за ручку. Она так и не получила аттестата об окончании школы.
Уже само диагностирование ее умственных способностей было, следовательно, сопряжено с большими трудностями. Короче говоря, Лисбет Саландер не относилась к открытым натурам, и общаться с ней было чрезвычайно трудно.
В том же году, то есть когда ей исполнилось тринадцать, было также решено, что следует выделить наставника, который следил бы за соблюдением ее интересов, пока она не достигнет совершеннолетия. Таким наставником стал адвокат Хольгер Пальмгрен, который, несмотря на первоначальные трудности, сумел-таки добиться результатов там, где потерпели поражение психологи и врачи. Со временем ему удалось завоевать не только определенное доверие, но даже толику теплых чувств со стороны трудной девочки.
Когда она достигла возраста пятнадцати лет, врачи более или менее единодушно сошлись на том, что она, во всяком случае, не проявляет жестокости по отношению к окружающим и не представляет непосредственной опасности для самой себя. Поскольку ее семью признали неблагополучной, а родственников, способных о ней позаботиться, у нее не имелось, было решено, что путь Лисбет Саландер из детской психиатрической клиники Уппсалы к обществу должен пролечь через приемную семью.
Путь этот, однако, оказался непростым. Из первой приемной семьи она сбежала уже через две недели. Семьи номер два и три отпали с невероятной быстротой. После чего Пальмгрен провел с ней серьезную беседу, со всей прямотой объяснив, что если она будет продолжать в том же духе, то наверняка вновь окажется в каком-нибудь детском учреждении. Завуалированная угроза возымела воздействие, и Лисбет приняла семью номер четыре — пожилую пару, проживавшую в районе Мидсоммаркрансен.
Это, однако, не означало, что она исправилась. Семнадцатилетнюю Лисбет Саландер четыре раза забирали в полицию: дважды настолько пьяной, что ей требовалась срочная медицинская помощь, и один раз под несомненным воздействием наркотиков. В одном из этих случаев она, в стельку пьяная и полураздетая, находилась на заднем сиденье машины, припаркованной на набережной Стокгольма, причем в обществе столь же пьяного мужчины значительно старше ее.
В последний раз ее забрали за три недели до того, как ей должно было исполниться восемнадцать: будучи трезвой, она перед турникетами станции метро в Старом городе ударила некоего мужчину ногой по голове, и ее арестовали за причинение физического ущерба. Свои действия Саландер объяснила тем, что мужчина ее лапал, а поскольку на вид ей можно было дать скорее двенадцать лет, чем восемнадцать, она посчитала, что у мужчины имелись наклонности педофила. Конечно, если считать, что она вообще что-то объяснила. Ее слова, однако, нашли поддержку у свидетеля, в результате чего прокурор прекратил дело.
Тем не менее ее биография в целом носила такой характер, что суд вынес решение о проведении судебно-медицинской экспертизы. Поскольку Саландер, верная своей привычке, отказывалась отвечать на вопросы и участвовать в обследованиях, врачи, с которыми консультировалось Управление здравоохранения и социального обеспечения, вынесли под конец вердикт, основанный на «наблюдениях за пациенткой». Правда, немного неясно, что именно могли дать наблюдения за молодой женщиной, которая молча сидела на стуле, скрестив руки и выпятив нижнюю губу. Определенно было лишь то, что она страдает психическими отклонениями и требуется принимать меры. Заключение судебных медиков предписывало лечение в закрытом психиатрическом учреждении, а параллельно с этим исполняющий обязанности руководителя муниципальной социальной службы написал отзыв, в котором полностью соглашался с результатами экспертизы.
Принимая во внимание ее послужной список, автор отзыва утверждал, что существует «большой риск злоупотребления алкоголем и наркотиками» и что она явно страдает «отсутствием способности к самоанализу». Журнал ее поведения был к этому времени полон отягощающих определений, таких как «интроверт», «социальная заторможенность», «отсутствие сопереживания», «эгоцентризм», «психопатическое асоциальное поведение», «неконтактность» и «неспособность усваивать учебный материал». Человек, прочитавший ее журнал, мог легко прийти к ошибочному выводу, что она серьезно отстает в умственном развитии. Против нее говорил и тот факт, что уличный патруль социальной службы неоднократно наблюдал ее с разными мужчинами в квартале вокруг площади Мариаторгет, и, кроме того, она однажды была замечена в парке Тантулунден, опять-таки в компании мужчины значительно старше ее. Предположили, что Лисбет Саландер, возможно, занимается или рискует начать заниматься какой-то формой проституции.
Когда окружной суд — инстанция, которой предстояло определить ее будущее, — собрался для принятия решения, результат казался предопределенным. Она, несомненно, являлась проблемным подростком, и представлялось маловероятным, чтобы суд принял решение, отличное от рекомендаций судебно-психиатрической и социальной комиссий.
Утром того дня, когда должен был заседать суд, Лисбет Саландер забрали из детской психиатрической клиники, где ее держали взаперти с момента происшествия в Старом городе. Она ощущала себя лагерным узником и даже не надеялась пережить этот день. Первым в зале суда она увидела Хольгера Пальмгрена и далеко не сразу поняла, что он присутствует там не в качестве наставника, а выступает как ее адвокат и защитник ее прав. Он открылся ей совершенно с новой стороны.
К удивлению Лисбет, Пальмгрен, несомненно, находился в ее углу ринга и убедительно выступал против помещения ее в закрытый интернат. Она даже бровью не повела, никак не выказав своего удивления, но напряженно прислушивалась к каждому слову. Пальмгрен был неподражаем, когда в течение двух часов вел перекрестный допрос врача, некоего доктора Йеспера X. Лёдермана, который поставил свое имя под рекомендацией запереть Саландер в интернате. Проверялась каждая деталь заключения, и врача просили дать научное обоснование каждому утверждению. Постепенно становилось очевидно, что поскольку пациентка полностью отказалась проходить тесты, заключение врачей было на самом деле построено на догадках, а не на научных данных.
Под конец судебного разбирательства Пальмгрен указал на то, что принудительное помещение в интернат не только откровенно противоречит постановлению риксдага в отношении подобных дел, но в данном случае даже сможет послужить поводом к санкциям политического характера и жесткой критике в прессе. Следовательно, все должны быть заинтересованы в поисках приемлемого альтернативного решения. Такие слова при рассмотрении подобных дел были из ряда вон выходящими, и члены суда беспокойно заерзали.
В конце концов было принято компромиссное решение. Суд постановил, что Лисбет Саландер психически больна, но не в такой степени, чтобы ее обязательно требовалось помещать в соответствующее учреждение. В то же время суд принял во внимание рекомендацию руководителя социальной службы об установлении опекунства. После чего председатель суда с ехидной улыбкой обратился к Хольгеру Пальмгрену, который вплоть до этого момента оставался ее наставником, с вопросом, хочет ли он взять на себя такую роль. Председатель, несомненно, полагал, что Хольгер Пальмгрен даст задний ход и постарается переложить ответственность на кого-нибудь другого, но тот, напротив, добродушно заявил, что с удовольствием возьмет на себя обязанность опекуна фрёкен Саландер, только с одним условием.
— Это, естественно, предполагает, что фрёкен Саландер питает ко мне доверие и согласна, чтобы я стал ее опекуном, — сказал он, обращаясь прямо к ней.
Лисбет Саландер была немного сбита с толку обменом репликами, происходившим в течение дня над ее головой. Вплоть до этого мгновения ее мнения никто не спрашивал. Она долго смотрела на Хольгера Пальмгрена, а потом кивнула.
В личности Пальмгрена удивительным образом соединились черты юриста и социального работника старой школы. Когда-то давным-давно он был избран своей политической партией членом муниципальной комиссии по социальной помощи и почти всю свою жизнь посвятил работе с трудными подростками. Между адвокатом и самой сложной из его подопечных, как ни странно, возникли уважительные отношения, граничащие с дружбой.
Их общение продолжалось в общей сложности одиннадцать лет, с того года, когда ей исполнилось тринадцать, до прошлой зимы, когда за несколько недель до Рождества Пальмгрен не пришел на одну из запланированных ежемесячных встреч и она отправилась к нему домой. Из квартиры доносились какие-то звуки, но дверь никто не открыл, и тогда Саландер проникла внутрь, забравшись на балкон третьего этажа по водосточной трубе. Пальмгрена она обнаружила на полу прихожей, в сознании, но неспособным говорить и шевелиться по причине внезапного инсульта. Ему тогда было всего шестьдесят четыре года. Она вызвала «скорую помощь» и поехала с ним в больницу, слабея от нарастающей паники. В течение трех суток Саландер почти не покидала коридора перед реанимационным отделением. Будто преданная сторожевая собака, она следила за каждым шагом входивших и выходивших врачей и медсестер. Бродила словно неприкаянная взад и вперед по коридору, не пропуская взглядом ни одного оказывавшегося поблизости медика. Наконец какой-то доктор, имени которого она так и не удосужилась узнать, завел ее в кабинет и объяснил всю серьезность ситуации. После тяжелого кровоизлияния в мозг положение Хольгера Пальмгрена было критическим. Врачи склонялись к тому, что он уже не придет в сознание. Саландер не заплакала, на ее лице не дрогнул ни единый мускул. Она встала, покинула больницу и больше туда не возвращалась.
Пятью неделями позже Лисбет Саландер вызвали в опекунский совет муниципалитета для первой встречи с ее новым опекуном. Первым побуждением Саландер было проигнорировать вызов, но Хольгер Пальмгрен сумел внушить ей, что каждый поступок имеет последствия. К этому времени она уже научилась сначала анализировать последствия, а только потом действовать и, по зрелом размышлении, пришла к выводу, что наиболее безобидным решением будет пойти навстречу опекунскому совету, сделав вид, будто она прислушивается к его распоряжениям.
В результате в декабре — во время короткой паузы в сборе материала о Микаэле Блумквисте — она послушно явилась в офис Бьюрмана на площади Санкт-Эриксплан, где пожилая представительница совета вручила адвокату Бьюрману объемистую папку с бумагами Саландер. Дама любезно поинтересовалась самочувствием подопечной и, похоже, вполне удовлетворилась ответом в виде глухого молчания. Примерно через полчаса она передала заботу о Саландер адвокату Бьюрману.
Лисбет Саландер невзлюбила адвоката Бьюрмана в течение первых пяти секунд после того, как они пожали друг другу руки.
Она краем глаза смотрела на него, пока он изучал ее журнал. Возраст — за пятьдесят. Хорошо тренированное тело; теннис по вторникам и пятницам. Блондин, начинает лысеть. На подбородке ямочка. Пахнет одеколоном «Босс». Синий костюм, красный галстук с золотой булавкой и претенциозные запонки с его инициалами. Очки в стальной оправе. Серые глаза. Судя по журналам на приставном столе, интересуется охотой и стрельбой.
В течение предыдущего десятилетия Пальмгрен при встречах угощал ее кофе, и они немного беседовали. Даже самые скверные ее поступки, побеги из приемных семей и систематические прогулы школы не выводили его из себя. По-настоящему Пальмгрен рассердился только один-единственный раз, когда ее забрали за причинение физического ущерба тому слизняку, который лапал ее в Старом городе. «Понимаешь, что ты наделала? Лисбет, ты причинила вред другому человеку». Он говорил как старый учитель, и она терпеливо игнорировала выговор от первого до последнего слова.
Бьюрман не был особенно расположен к беседам. Он сразу отметил несоответствие между обязанностями, предписанными Хольгеру Пальмгрену законом об опекунстве, и тем фактом, что тот явно позволял Лисбет Саландер самостоятельно вести хозяйство и распоряжаться деньгами. Бьюрман устроил своего рода допрос. «Сколько ты зарабатываешь? Мне нужна копия учета твоих расходов. С кем ты общаешься? Своевременно ли ты вносишь плату за квартиру? Ты употребляешь спиртное? Пальмгрен одобрял кольца, которые у тебя на лице? Ты справляешься с личной гигиеной?»
Пошел ты…
Пальмгрен стал ее наставником сразу после того, как приключился «Весь Этот Кошмар». Он настоял на том, чтобы встречаться с ней по плану, минимум один раз в месяц, а иногда чаще. После того как она переехала обратно на Лундагатан, они к тому же оказались почти соседями; он жил на Хурнсгатан, всего в двух кварталах от нее, и они регулярно, просто сталкиваясь на улице, ходили вместе пить кофе в «Гриффи» или в какое-нибудь другое кафе поблизости. Пальмгрен никогда не навязывал ей свое общество, но иногда навещал ее с маленьким подарком на день рождения. Он приглашал ее заходить в любое время. Правда, этой привилегией она пользовалась редко, но после переезда начала праздновать у него Рождество, предварительно посетив мать. Они ели рождественский окорок и играли в шахматы. Игра ее совершенно не интересовала, но, освоив правила, она не проиграла ни одной партии. Он был вдовцом, и Лисбет Саландер считала себя обязанной скрашивать ему одиночество в праздники.
Она рассматривала это как долг по отношению к нему, а свои долги она всегда возвращала.
Именно Пальмгрен сдавал квартиру, принадлежащую ее матери, пока Лисбет не понадобилось собственное жилье. Квартира была маленькой — сорок девять квадратных метров — и давно требовала ремонта, но все-таки это была крыша над головой.
Теперь Лисбет осталась без Пальмгрена, и еще одна ее связь с окружающим миром оборвалась. Нильс Бьюрман был человеком совершенно иного склада. Проводить у него дома сочельник она не намеревалась. Самым первым его шагом стало введение новых правил пользования банковским счетом, на который ей переводили зарплату. Пальмгрен спокойно вышел за рамки закона об опекунстве, позволив ей распоряжаться своими средствами самой. Она оплачивала счета, а сэкономленные деньги могла тратить по собственному усмотрению.
Когда за неделю до Рождества Бьюрман пригласил ее на встречу, она заранее подготовилась и попыталась объяснить ему, что его предшественник доверял ей и не имел причин об этом сожалеть. Пальмгрен позволял ей самой разбираться со своими делами, не вмешиваясь в ее личную жизнь.
— Это как раз одна из проблем, — ответил Бьюрман, постучав по ее журналу.
Он прочел целую лекцию о правилах и государственных постановлениях, касавшихся опекунства, а затем объявил об установлении нового порядка.
— Значит, он предоставлял тебе полную свободу? Любопытно, почему ему это сходило с рук?
«Потому что он был чокнутым социал-демократом, посвятившим трудным детям почти сорок лет», — мысленно ответила Лисбет.
— Я уже не ребенок, — сказала она вслух, словно это все объясняло.
— Да, ты не ребенок. Но меня назначили твоим опекуном, и пока я являюсь таковым, я несу за тебя юридическую и экономическую ответственность.
Первым делом он открыл на ее имя новый счет, о котором ей предстояло сообщить в расчетный отдел «Милтон секьюрити» и в дальнейшем пользоваться только им. Саландер поняла, что настали черные времена: адвокат Бьюрман будет оплачивать ее счета и выдавать ей каждый месяц определенную сумму на карманные расходы. К тому же за эти свои расходы она должна отчитываться, предъявляя чеки. «На еду, одежду, походы в кино и тому подобное» он решил выдавать ей тысячу четыреста крон в неделю.
В зависимости от того, сколько она брала работы, Лисбет Саландер получала около ста шестидесяти тысяч крон в год. Она легко могла бы удвоить эту сумму, перейдя на полный рабочий день и берясь за все поручения, которые ей предлагал Драган Арманский, но потребностей у нее было мало, и она тратила не особенно много денег. Квартплата составляла около двух тысяч в месяц, и, несмотря на скромные доходы, у нее на счету накопилось девяносто тысяч крон. И теперь она, следовательно, лишалась к ним доступа.
— Дело в том, что я отвечаю за твои деньги, — объяснил адвокат. — Ты должна делать сбережения на будущее. Но не волнуйся, я всем этим займусь.
«Сволочь, я всем этим занимаюсь сама с тех пор, как мне исполнилось десять!»
— В социальном плане ты ведешь себя достаточно хорошо, чтобы тебя не требовалось помещать в интернат, но общество несет за тебя ответственность.
Он подробно расспросил, в чем состоят ее рабочие обязанности в «Милтон секьюрити». Чутье побудило ее солгать о роде своих занятий: Саландер описала свои самые первые недели в офисе, и у адвоката Бьюрмана сложилось впечатление, что она варит кофе и сортирует почту. Ответы его, похоже, устроили — он счел все это вполне подходящими занятиями для человека с некоторым приветом.
Почему она скрыла правду, она не знала, но осталась при убеждении, что решение было мудрым. Если бы адвокат Бьюрман значился в списке насекомых, пребывающих на грани исчезновения, она бы, не раздумывая, раздавила его каблуком.
Проведя в обществе Хенрика Вангера пять часов, Микаэль Блумквист посвятил бо́льшую часть ночи понедельника и весь вторник переписыванию начисто своих заметок и приведению родословной Вангеров в сколько-нибудь понятный вид. Рассказанная Хенриком история семьи кардинальным образом отличалась от общеизвестных представлений об этом клане. Микаэль знал, что у каждой семьи имеются «скелеты в шкафу» — у Вангеров их было целое кладбище.
К тому времени Микаэлю уже приходилось напоминать самому себе, что его задача вообще-то состоит не в написании истории семьи Вангер, а в решении загадки Харриет Вангер. Он согласился на это задание в полной уверенности, что будет год просиживать штаны и работа, которую он станет выполнять для Хенрика Вангера, — на самом деле просто игра на публику. Через год ему выдадут абсурдную зарплату: составленный Дирком Фруде контракт был подписан. Настоящей же платой за работу, как он надеялся, станет информация о Хансе Эрике Веннерстрёме, которой, по словам Хенрика, тот обладал.
Послушав своего нанимателя, Микаэль начал думать, что этот год совсем не обязательно должен пройти впустую. Уже сама по себе книга о семье Вангер обладала определенной ценностью — можно сказать, что это будет хороший материал.
Он ни секунды не сомневался в том, что найти убийцу Харриет Вангер ему не удастся — если даже ее действительно убили, а она не погибла в результате какого-нибудь нелепого несчастного случая или не исчезла каким-то иным образом. Как и Хенрик, Микаэль считал невероятным, чтобы девушка, сбежав, в течение тридцати шести лет сумела скрываться от всех государственных систем контроля. Зато он не исключал того, что Харриет Вангер могла направиться, например, в Стокгольм и по пути ее подстерегла какая-то опасность, она стала жертвой нападения или еще каких-то злосчастных обстоятельств.
А вот Хенрик Вангер был убежден, что Харриет убили и что ответственность лежит на ком-то из членов семьи — возможно, наряду с неким посторонним лицом. Его уверенность строилась на том, что Харриет Вангер пропала в те драматические часы, когда остров был отрезан от мира, а все взгляды были прикованы к катастрофе.
Эрика права: если его действительно нанимали, чтобы раскрыть загадочное убийство, то это было лишено здравого смысла. В то же время Микаэль Блумквист начинал понимать, что судьба Харриет Вангер сильно повлияла на жизнь семьи и прежде всего — Хенрика Вангера. Прав Хенрик или нет, но его подозрения по адресу родственников, которые он питал в течение более тридцати лет, почти не скрывая этого, наложили отпечаток на семейные сборища и создали нездоровое противостояние, что привело к развалу всего концерна. Следовательно, изучение обстоятельств исчезновения Харриет должно было стать самой важной главой книги и даже сыграть роль основного стержня в истории семьи, а материал имелся в изобилии. Считал ли он загадку Харриет Вангер своим главным заданием или же довольствовался написанием семейной хроники, логично было начать с того, чтобы разобраться в действующих лицах. Именно о них он и беседовал с Хенриком Вангером в течение дня.
Считая внучатых племянников и троюродных братьев и сестер по всем линиям, клан Вангеров состоял из сотни людей. Семья оказалась настолько огромной, что Микаэлю пришлось создать у себя в ноутбуке отдельную базу данных. Он использовал программу «Ноутпэд» (www.ibrium.se) — превосходное творение двух парней из стокгольмского Королевского технологического института, которое те распространяли через Интернет как программное обеспечение для музыкальных композиций. По мнению Микаэля, эта программа была из числа совершенно незаменимых при проведении журналистского расследования. Каждому из многочисленных Вангеров в базе данных отводился отдельный документ.
Генеалогическое древо семьи достоверно прослеживалось до начала XVI века, когда предки Хенрика носили фамилию Вангеерсад. По его мнению, она, возможно, происходила от голландской фамилии ван Геерстад; если это верно, то их родословная начиналась аж с XII века.
В более поздние времена семья проживала в Северной Франции и оказалась в Швеции вместе с Жаном Батистом Бернадотом [37] в начале XIX века. Александр Вангеерсад был военным и хоть лично короля не знал, но прославился как талантливый начальник гарнизона и в 1818 году получил имение Хедебю в благодарность за долгую и верную службу. У него имелись также собственные средства, которые он использовал на покупку в Норрланде крупных лесных массивов. Его сын Адриан родился во Франции, но по просьбе отца переехал в находившийся далеко от парижских салонов провинциальный норрландский городишко Хедебю, чтобы управлять имением. Он занимался сельским и лесным хозяйством, используя новые методы, поступавшие с континента, и заложил целлюлозную фабрику, вокруг которой вырос город Хедестад.
Внука Александра звали Хенриком, и он сократил фамилию до Вангер. Он развивал торговлю с Россией и создал маленький торговый флот, чьи шхуны в середине XIX века ходили в Балтию, Германию и центр сталелитейной промышленности — Англию. Хенрик Вангер-старший внес разнообразие в семейное дело, основав достаточно скромный горный промысел и некоторые из первых в Норрланде металлургических заводов. Он оставил после себя двух сыновей, Биргера и Готфрида, которые и основали клан Вангеров-финансистов.
— Ты знаком со старыми законами насчет наследования? — спросил во время беседы Хенрик Вангер.
— Целенаправленно я этим никогда не занимался.
— Я тебя прекрасно понимаю и тоже вечно путаюсь. Биргер и Готфрид, в духе родовой традиции, жили как кошка с собакой и ожесточенно боролись за власть и влияние на семейных предприятиях. Борьба эта сделалась во многих отношениях обузой, потенциально угрожавшей перспективам всего дела. По этой причине их отец перед самой смертью решил создать систему, при которой бы каждый член семьи наследовал некую долю всего предприятия. Задумано наверняка было правильно, но привело это к ситуации, когда мы, вместо того чтобы подключать компетентных людей и партнеров извне, получили правление концерна, состоящее из родственников с одним или несколькими процентами голосов.
— Это правило действует и по сей день?
— Вот именно. Если кто-нибудь из членов семьи хочет продать свою часть, сделать это можно только внутри клана. На ежегодное собрание акционеров сейчас съезжается около пятидесяти Вангеров и их потомков. У Мартина примерно десять процентов акций; у меня — пять процентов, поскольку я много акций продал, в частности Мартину. Мой брат Харальд имеет семь процентов, а большинство остальных владеют только одним процентом или половиной.
— По правде говоря, я об этом ничего не знал. Как-то даже отдает средневековьем.
— Просто чистейшее безумие. На деле это означает, что любым своим действиям на предприятии Мартин должен сначала обеспечить поддержку по крайней мере двадцати-двадцати пяти процентов совладельцев, а это не так легко.
Хенрик Вангер продолжил рассказ о семействе:
— Готфрид Вангер умер без наследников в тысяча девятьсот первом году. То есть у него имелись четыре дочери, но в то время женщин в расчет не принимали. Им выделялась доля дохода, но делами занимались мужчины. Только когда женщинам предоставили право голоса на выборах, уже в двадцатом веке, они смогли участвовать и в собраниях акционеров.
— Как либерально.
— Не иронизируй. Тогда было другое время. Как бы то ни было, у брата Готфрида, Биргера Вангера, имелось три сына — Юхан, Фредрик и Гидеон Вангеры, и все они родились в конце девятнадцатого века. Гидеона можно не считать; он продал свою долю и эмигрировал в Америку, где у нас по-прежнему имеется ветвь семьи. Но Фредрик и Юхан управляли акционерным обществом вплоть до создания современного концерна «Вангер».
Хозяин снова достал свой альбом и показал фотографии. На снимках начала прошлого века были запечатлены двое мужчин с массивными подбородками и прилизанными волосами; со строгим выражением на лицах они смотрели прямо в объектив.
— Юхана Вангера в семье считали гением, он выучился на инженера и внедрил в производство ряд собственных запатентованных изобретений. Концерн базировался на стали и железе, но предприятие расширялось и за счет других отраслей, например текстиля. Юхан Вангер умер в пятьдесят шестом, оставив трех дочерей — Софию, Мэрит и Ингрид, которые стали первыми женщинами, автоматически получившими право принимать участие в собраниях акционеров.
Второй брат, Фредрик Вангер, — это мой отец. Будучи бизнесменом и руководителем производства, он использовал изобретения Юхана для увеличения доходов. Отец дожил до шестьдесят четвертого года. До самой смерти он активно участвовал в руководстве концерном, хотя еще в пятидесятые годы передал повседневное ведение дел мне.
Получилось в точности как с предыдущим поколением, только наоборот. У Юхана Вангера были только дочери. — Хенрик Вангер показал фотографии женщин с внушительными бюстами, в широкополых шляпах и с зонтиками от солнца в руках. — А у Фредрика — моего отца — рождались одни сыновья. В общей сложности нас было пять братьев: Рикард, Харальд, Грегер, Густав и я.
Чтобы получить хоть небольшую надежду разобраться во всех ветвях рода, Микаэль склеил скотчем несколько листов формата А-4 и принялся чертить генеалогическое древо. Он особо выделил имена членов семьи, находившихся на острове во время встречи 1966 года и тем самым хотя бы теоретически имевших возможность быть причастными к исчезновению Харриет Вангер.
Детей до двенадцати лет Микаэль отбросил — с Харриет Вангер могло случиться что угодно, но все же опираться следовало на здравый смысл. Немного подумав, он вычеркнул и Хенрика Вангера — если патриарх имел какое-то отношение к исчезновению внучки брата, то его действия в последние тридцать шесть лет попадали в сферу психопатологии. Следовало также исключить мать Хенрика, которая в 1966 году пребывала в почтенном возрасте восьмидесяти одного года. Оставались двадцать три члена семейства, которых, по мнению Хенрика, стоило отнести к группе «подозреваемых». Семеро из них с тех пор умерли, а несколько человек достигли достойного восхищения возраста.
Однако Микаэль был не готов разделить убеждение Хенрика Вангера, что за исчезновением Харриет стоял непременно кто-то из членов семьи. К списку подозреваемых следовало добавить еще ряд посторонних людей.
Дирк Фруде вступил в должность адвоката Хенрика Вангера весной 1962 года. А если из находящихся в доме принимать во внимание не только господ, то кто входил в число прислуги в то время, когда пропала Харриет? Нынешний «дворник» Гуннар Нильссон — пусть даже у него алиби, — которому тогда было девятнадцать лет, и его отец Магнус Нильссон имели к острову самое непосредственное отношение, равно как художник Эушен Норман и пастор Отто Фальк. Был ли Фальк женат? Хозяин Эстергорда Мартин Аронссон и его сын Йеркер Аронссон жили на острове и к тому же общались с Харриет все ее детство — какие у них были отношения? Имелась ли у Мартина Аронссона жена? Были ли еще люди в имении?
Когда Микаэль начал записывать все имена, группа увеличилась примерно до сорока человек. Под конец он с раздражением отбросил фломастер. Стрелки часов уже успели добраться до половины четвертого утра, а термометр стабильно показывал двадцать один градус ниже нуля. Похоже, установился продолжительный период холодов. Ему ужасно хотелось в свою кровать на Беллмансгатан.
В среду Микаэля Блумквиста в девять часов утра разбудил стук в дверь — пришли из компании «Телия», чтобы устанавливать телефонную розетку и модем ADSL. В одиннадцать он наконец имел доступ к Сети и теперь чувствовал себя во всеоружии. Мобильный же телефон по-прежнему молчал. Эрика не отвечала на его звонки в течение целой недели: должно быть, она разозлилась всерьез. У него тоже начинало прорезаться упрямство — звонить ей в офис категорически не хотелось. Когда он звонит на мобильный, ей видно, что это он, и она имеет возможность выбирать, хочется ей отвечать или нет. Значит, не хочется.
Микаэль запустил почтовую программу и просмотрел около трехсот пятидесяти сообщений, присланных ему за последнюю неделю. Штук двенадцать он сохранил, остальные оказались спамом или рассылками, на которые он подписывался. Открытое первым письмо пришло с адреса «demokrat88@yahoo.com» и содержало следующий текст:
НАДЕЮСЬ, В ТЮРЯГЕ ТЕБЯ ОПУУУСТЯТ, ПРОКЛЯТАЯ КОММУНИСТИЧЕСКАЯ СКОТИНА.
Микаэль сохранил послание в папке с названием «Интеллигентная критика».
Сам он послал короткий текст на адрес: «erikaberger@millenium.se».
Привет, Рикки. Вероятно, ты на меня смертельно зла, поскольку не отвечаешь на звонки. Я хочу только сообщить, что у меня теперь есть доступ к Сети, и когда ты созреешь, чтобы меня простить, можешь связаться со мной по мейлу. Кстати, Хедебю — жуткое местечко, но побывать здесь стоит. М.
Когда подошло время обеда, Микаэль положил ноутбук в сумку и прогулялся до «Кафе Сусанны», где приземлился за свой любимый угловой столик. Подавая ему кофе с бутербродом, Сусанна с любопытством посмотрела на компьютер и спросила, над чем он работает. Микаэль впервые воспользовался своей «легендой», объяснив, что нанят Хенриком Вангером для написания истории его рода. Они обменялись любезностями, и Сусанна предложила Микаэлю обратиться к ней, когда он будет готов к настоящим разоблачениям.
— Я прислуживала у Вангеров за столом в течение тридцати пяти лет и знаю большинство сплетен об этой семье, — сказала она и походкой от бедра удалилась на кухню.
Выстроенная Микаэлем таблица показывала, что род Вангеров упорно стремился размножаться. Включая детей, внуков и правнуков — которых он вносить в таблицу не стал, — потомство братьев Фредрика и Юхана Вангеров насчитывало около пятидесяти человек. Микаэль также отметил, что члены семейства отличались долголетием. Фредрик Вангер дожил до семидесяти восьми лет, а его брат Юхан — до семидесяти двух. Ульрика Вангер умерла в восемьдесят четыре года. Из оставшихся в живых братьев Харальду Вангеру был девяносто один год, а Хенрику Вангеру восемьдесят два.
Единственным исключением являлся брат Хенрика Густав, который умер от болезни легких в возрасте тридцати семи лет. Хенрик говорил, что Густав всегда был болезненным и держался немного в стороне от родни. Он остался холостяком и не имел детей.
В остальных случаях ранняя смерть членов семьи обусловливалась не болезнью, а другими причинами. Рикард Вангер отправился добровольцем на финскую зимнюю войну и погиб на Карельском фронте, когда ему было тридцать три года. Готфрид Вангер, отец Харриет, утонул за год до ее исчезновения. Сама Харриет пропала в шестнадцать. Микаэль отметил странную закономерность: именно эту ветвь рода в трех поколениях — дед, отец и дочь — постигали несчастья. После Рикарда остался только Мартин Вангер, который к пятидесяти пяти годам был еще неженат и бездетен. Правда, Хенрик Вангер поведал Микаэлю, что у Мартина имеется сожительница, проживающая отдельно от него в Хедестаде.
Когда исчезла сестра, Мартину Вангеру было восемнадцать лет. Он принадлежал к небольшому числу близких родственников, которых с определенной долей уверенности можно было вычеркнуть из списка подозреваемых. В ту осень Мартин жил в Уппсале, где учился в последнем классе гимназии. Его ждали на семейную встречу, но он прибыл только ближе к вечеру и в тот роковой час, когда сестра растворилась в воздухе, находился среди наблюдавших аварию с другой стороны моста.
Микаэль отметил еще две особенности родового древа. Во-первых, браки у Вангеров заключались один раз и на всю жизнь; никто из клана не разводился и не вступал в повторный брак, даже овдовев еще в молодости. Микаэль задумался о том, насколько это соответствует обычной статистике. Сесилия Вангер разъехалась со своим мужем несколько лет назад, но, насколько мог понять Микаэль, официально по-прежнему оставалась замужем.
Во-вторых, мужская и женская половины семейства оказались разделены и в географическом отношении. Потомки Фредрика Вангера, к которым принадлежал Хенрик Вангер, традиционно играли ведущую роль в концерне и в основном жили в Хедестаде или его окрестностях. Юхан Вангер производил на свет исключительно наследниц, которые выходили замуж и перебирались в другие части страны, и теперь представители его ветви жили в основном в Стокгольме, Мальме и Гётеборге или за границей и приезжали в Хедестад только на летние каникулы или на важные для концерна встречи. Единственное исключение составляла Ингрид Вангер, чей сын Гуннар Карлман проживал в Хедестаде и был главным редактором местной газеты «Хедестадс-курирен».
Проводя свое частное расследование, Хенрик исходил из того, что «скрытый мотив убийства Харриет» следует искать в недрах семейного предприятия. Во-первых, он очень рано начал говорить о выдающихся способностях Харриет; а во-вторых, мотивом могло стать желание нанести удар по самому Хенрику. Кроме того, нельзя исключить то, что Харриет, например, получила какую-то щекотливую информацию, касающуюся концерна, и тем самым стала представлять для кого-то угрозу. Все это были лишь предположения, однако они позволили выделить группу из тринадцати человек, которых Хенрик объявил «особо интересными».
Вчерашняя беседа с патриархом прояснила Микаэлю еще один момент. С самого начала старик рассказывал ему о своем семействе с таким презрением, что это казалось странным. Микаэлю подумалось, что виной тому подозрения, питаемые Хенриком насчет причастности семьи к исчезновению Харриет, но теперь он стал приходить к выводу, что бывший глава концерна, в общем-то, оценивает родственников на удивление трезво.
Постепенно складывался образ семейства, которое на финансовом и общественном поприщах добивалось успехов, но в частной жизни выглядело откровенно неблагополучным.
Отец Хенрика Вангера был человеком холодным и бесчувственным, который производил детей на свет и полностью перекладывал заботу об их воспитании и благополучии на плечи жены. До шестнадцатилетнего возраста дети почти не встречались со своим отцом, кроме как на особых семейных сборищах, где им надлежало присутствовать, но держаться тише воды ниже травы. Хенрик Вангер не мог припомнить ни одного случая малейшего проявления любви со стороны отца; зато тот никогда не упускал случая указать сыну на его просчеты, которые критиковал беспощадно. До телесных наказаний дело доходило редко, да этого и не требовалось. Уважение отца ему удалось отчасти заслужить, но гораздо позже, когда он стал приносить пользу концерну.
Старший брат, Рикард, взбунтовался. После ссоры, причины которой в семье никогда не обсуждались, он уехал учиться в Уппсалу. Там он примкнул к нацистам, что в конце концов привело его в окопы Карельского фронта.
Правда, о том, что аналогичную политическую карьеру сделали еще два брата, старик тогда не упомянул.
Харальд и Грегер Вангеры оба в 1930 году отправились вслед за старшим братом в Уппсалу. Между собой эти двое были очень близки, но насколько тесно они общались с Рикардом, Хенрик Вангер точно не знал. Известно, что братья присоединились к фашистскому движению Пера Энгдаля «Новая Швеция». Харальд Вангер потом все годы преданно следовал за Пером Энгдалем: сначала в Шведский национальный союз, затем в «Шведскую оппозицию» и наконец — в «Новошведское движение», организовавшееся после окончания войны. Его членом Харальд оставался вплоть до смерти Пера Энгдаля в 90-х годах и временами являлся главным спонсором уцелевшего шведского фашизма.
В Уппсале Харальд Вангер получил медицинское образование и почти сразу попал в круги, проявлявшие большой интерес к евгенике. В течение некоторого времени он работал в Шведском институте евгеники и, будучи врачом, стал одним из инициаторов кампании за стерилизацию представителей нежелательного населения.
Цитата, Хенрик Вангер, том 2:
Харальд пошел дальше. В 1937 году он стал соавтором — слава богу, под псевдонимом — книги «Новая Европа народов». Я об этом узнал только в 70-х годах. У меня имеется копия, которую вы можете почитать. Вероятно, это одна из самых омерзительных книг на шведском языке. Харальд выступал не только за стерилизацию, но еще и за эвтаназию — активную помощь в отправлении на тот свет людям, которые претили его эстетическому вкусу и не вписывались в его представление об идеальном шведском народе. Иными словами, он ратовал за массовые убийства в книге, написанной безупречным академическим языком и содержащей все необходимые аргументы. Упраздните инвалидов. Не допускайте распространения саамского населения; там присутствует монгольское влияние. Душевнобольные воспримут смерть как избавление. Беспутные женщины, бродяги, цыгане и евреи… Можете продолжить сами. В фантазии моего брата Освенцим вполне мог располагаться в Даларне.
Грегер Вангер стал после войны преподавателем, а со временем и директором гимназии в Хедестаде. Хенрик тогда полагал, что после войны брат вышел из партии и расстался с идеями нацизма. Умер Грегер в 1974 году, и, только разбирая его наследие, Хенрик из его переписки узнал, что в 50-х годах Грегер примкнул к не имевшей никакого политического значения, но совершенно идиотской секте — Северной рейхспартии (NRP). Ее членом он оставался до самой смерти.
Цитата, Хенрик Вангер, том 2:
Следовательно, трое из моих братьев были в политическом отношении психически больными. Насколько больными они были в других отношениях?
Единственным братом, к которому Хенрик Вангер относился хоть в какой-то степени с симпатией, был слабый здоровьем Густав, скончавшийся от болезни легких в 1955 году. Густав не интересовался политикой и представал этакой отрешенной художественной натурой, не проявлявшей ни малейшего интереса к бизнесу и работе в концерне.
Микаэль спросил Хенрика Вангера:
— Значит, в живых остались только вы с Харальдом. Почему он переехал обратно в Хедебю?
— Он вернулся домой в семьдесят девятом году, незадолго до того, как ему исполнилось семьдесят. У него здесь есть дом.
— Но ведь странно жить в непосредственной близости от брата, которого ненавидишь.
Хенрик Вангер посмотрел на Микаэля с удивлением:
— Ты меня неправильно понял. Я скорее жалею своего брата, чем ненавижу. Он полный идиот, и это он меня ненавидит.
— Он ненавидит вас?
— Именно. Думаю, поэтому он и вернулся — чтобы иметь возможность провести последние годы, ненавидя меня на близком расстоянии.
— Почему он так к вам относится?
— Из-за моей женитьбы.
— А в чем там было дело?
Хенрик Вангер с детства не был близок со старшими братьями. Он единственный из всех проявлял деловые способности и стал последней надеждой отца. Не интересуясь политикой и не стремясь в Уппсалу, он предпочел изучать экономику в Стокгольме. Начиная с восемнадцати лет Хенрик проводил каждые каникулы на должности практиканта в каком-нибудь из многочисленных офисов или правлений концерна «Вангер», благодаря чему изучил все закоулки семейного предприятия.
10 июня 1941 года — посреди разгорающейся мировой войны — Хенрика на шесть недель послали в Германию, в торговое представительство концерна «Вангер» в Гамбурге. Ему был только двадцать один год, и в качестве компаньона и ментора к нему приставили немецкого агента концерна, стареющего ветерана предприятия Хермана Лобака.
— Не хочу утомлять вас деталями, но, когда я отправлялся в путь, Гитлер со Сталиным считались добрыми друзьями и никакого Восточного фронта не существовало. Все еще полагали, что Гитлер непобедим. В воздухе витало чувство… думаю, правильнее сказать, оптимизма и отчаяния. Даже более полувека спустя по-прежнему трудно подобрать слова для тех настроений. Поймите меня правильно — нацистом я никогда не был, и Гитлер представлялся мне нелепым опереточным персонажем. Но было трудно не заразиться надеждами на счастливое будущее, наполнявшими простых людей Гамбурга. Война подступала все ближе, и за то время, что я там провел, Гамбург несколько раз подвергался налетам бомбардировщиков, но народ, казалось, считал это временной неприятностью, ждал, что скоро наступит мир и Гитлер создаст свою Neuropa — новую Европу. Пропаганда внушала людям, что Гитлер — бог, и им хотелось в это верить.
Хенрик Вангер открыл один из многочисленных фотоальбомов.
— Это Херман Лобак. Он пропал без вести в сорок четвертом году; вероятно, погиб при какой-нибудь бомбежке. О его судьбе мы так и не узнали. За проведенные в Гамбурге недели мы с ним сблизились. Я жил вместе с ним и его семьей в прекрасной квартире, расположенной в богатых кварталах Гамбурга, и мы ежедневно общались. Он был так же далек от нацизма, как и я, но для удобства вступил в нацистскую партию. Членский билет открывал ему двери и облегчал возможность заниматься бизнесом от имени концерна «Вангер» — а бизнесом-то мы как раз и занимались. Мы строили для их поездов товарные вагоны — меня всегда интересовало, не отправляли ли часть этих вагонов в Польшу. Мы продавали ткань для их формы и лампы для их радиоприемников — хотя официально мы, разумеется, не знали, для чего эти товары использовались. Херман Лобак хорошо умел заключать контракты, он был веселым и приятным человеком. Безупречным нацистом. Впоследствии я понял, что все это время ему приходилось тщательно скрывать тайну.
В ночь на двадцать второе июня Херман Лобак внезапно постучался ко мне в спальню и разбудил меня. Моя комната располагалась по соседству со спальней его жены, и он знаками предложил мне молча одеться и следовать за ним. Мы спустились на один этаж и уселись в курительном салоне. Лобак явно не смыкал глаз всю ночь. Радио было включено, и я понял, что произошло нечто ужасное. Началась операция «Барбаросса». Германия напала на Советский Союз в праздник летнего солнцестояния.
Хенрик Вангер с отчаянием всплеснул руками.
— Херман Лобак достал две рюмки и налил нам по основательной порции шнапса. Он явно был потрясен. Когда я спросил его, что это значит, он прозорливо ответил, что это означает конец Германии и нацизма. Я не слишком поверил ему — Гитлер ведь казался непобедимым, — но Лобак выпил со мной за погибель Германии. Потом он перешел к делу.
Микаэль кивнул, показав, что внимательно следит за рассказом.
— Во-первых, он не мог связаться с моим отцом для получения инструкций, но по собственной инициативе решил прервать мое пребывание в Германии и отправить меня домой как можно скорее. Во-вторых, он хотел попросить меня кое-что для него сделать.
Хенрик Вангер указал на пожелтевшую и обтрепанную фотографию темноволосой женщины в полупрофиль.
— Херман Лобак был женат уже сорок лет, но в девятнадцатом году он встретил женщину потрясающей красоты и вдвое моложе себя и до смерти влюбился. Она была простой бедной швеей. Лобак стал за ней ухаживать; как и у многих других состоятельных мужчин, у него хватало средств, чтобы поселить ее в квартире, расположенной на удобном расстоянии от офиса. Она стала его любовницей, а в двадцать первом году родила ему дочь, которую назвали Эдит.
— Богатый пожилой человек, бедная молоденькая женщина и дитя любви — такое едва ли могло вызвать скандал даже в сороковые годы, — заметил Микаэль.
— Совершенно верно. Если бы не одна деталь. Женщина была еврейкой, а Лобак, соответственно, являлся отцом дочери-еврейки. А ведь дело было в самом центре нацистской Германии, где таких, как он, считали предателями расы.
— А-а, это, безусловно, меняет дело. И что дальше?
— Мать Эдит взяли в тридцать девятом году. Она исчезла, и о ее дальнейшей судьбе мы можем только догадываться. Было известно, что у нее осталась дочь, которая пока не значилась в списках для транспортировки, и ее разыскивал отдел гестапо, занимавшийся выслеживанием скрывающихся евреев. Летом сорок первого года, на той же неделе, когда я прибыл в Гамбург, всплыла связь матери Эдит с Херманом Лобаком, и его вызвали на допрос. Он признался в любовной связи и отцовстве, но заявил, что не общался с дочерью уже десять лет и не имеет понятия о ее местонахождении.
— А где же находилась дочь?
— Я ежедневно встречался с ней в доме Лобака. Это была симпатичная и молчаливая двадцатилетняя девушка, которая убирала мою комнату и помогала подавать ужин. В тридцать седьмом году, когда преследования евреев продолжались уже несколько лет, мать Эдит стала умолять Лобака о помощи. И он помог — Лобак любил своего внебрачного ребенка так же сильно, как и детей от законного брака. Он спрятал девушку в самом невероятном месте — прямо под носом у всех. Раздобыл для нее фальшивые документы и нанял ее в качестве экономки.
— Его жена знала, кто она такая на самом деле?
— Нет, она не имела об этом ни малейшего понятия.
— И что из этого вышло?
— Четыре года все шло хорошо, но теперь Лобак почувствовал, что петля затягивается. Появление гестаповцев на его пороге стало вопросом времени. Итак, он рассказал мне обо всем этом ночью, недели за две до моего возвращения в Швецию. Потом привел дочь и познакомил нас. Она очень робела и даже не смела встретиться со мной взглядом. Лобак стал умолять меня спасти ей жизнь.
— Как?
— Он все устроил. По первоначальному плану я должен был остаться еще на три недели, а потом доехать поездом до Копенгагена и пересечь пролив на корабле — такая поездка даже во время войны была относительно безопасной. Однако всего через два дня после нашего разговора из Гамбурга в Швецию отправлялся грузовой пароход, принадлежавший концерну «Вангер». Лобак хотел, чтобы я без проволочек покинул Германию на этом пароходе. Изменение планов поездки требовало одобрения службы безопасности, но вопрос с этими бюрократами можно было решить. А Лобаку было важно, чтобы я оказался на борту.
— Полагаю, вместе с Эдит.
— Эдит должна была попасть на корабль, спрятавшись в одном из трех сотен ящиков с оборудованием. Моей задачей было защитить ее, если девушку обнаружат, пока мы не покинем немецкие территориальные воды, и помешать капитану совершить какую-нибудь глупость. При благополучном развитии событий мне следовало дождаться, пока мы отойдем подальше от Германии, и выпустить ее из ящика.
— Отличный план.
— Звучало все просто, но поездка обернулась кошмаром. Капитана корабля звали Оскар Гранат, и он отнюдь не пришел в восторг, когда на него внезапно возложили ответственность за высокомерного наследника его работодателя. Мы покинули Гамбург в конце июня, около девяти часов вечера. Корабль как раз выходил из внутренней гавани, когда зазвучал сигнал воздушной тревоги. Начался налет английских бомбардировщиков — мощнейший из тех, что мне довелось пережить, и гавань, естественно, была их главной целью. Я не преувеличу, если скажу, что чуть не наложил в штаны, когда бомбы начали рваться поблизости от нас. Однако мы каким-то чудом уцелели, перенесли с поврежденным двигателем жуткий шторм, ночью, среди установленных в воде мин, и на следующий день прибыли в Карлскруну. Вы, наверное, собираетесь спросить, что произошло с девушкой.
— Думаю, я уже знаю.
— Мой отец, разумеется, был вне себя. Своей идиотской выходкой я поставил под угрозу все. Девушку могли в любой момент депортировать — помните, что шел сорок первый год. Но к этому времени я уже был так же до смерти влюблен в нее, как когда-то Лобак в ее мать. Я посватался и поставил отца перед ультиматумом: либо он соглашается на этот брак, либо пусть ищет для семейного предприятия другого подающего надежды наследника. Он сдался.
— Но она умерла?
— Да, до нелепости рано. Уже в пятьдесят восьмом году. Мы прожили вместе около шестнадцати лет. У нее была врожденная болезнь сердца. И оказалось, что я бесплоден — дети у нас так и не появились. Из-за всего этого мой брат меня и ненавидит.
— Из-за того, что вы на ней женились?
— Из-за того, что я — используя его терминологию — женился на грязной жидовке. Для него это было предательством по отношению к народу и морали, ко всем принципам, которые он отстаивал.
— Да он просто чокнутый.
— Думаю, лучше не скажешь.
Согласно сообщениям газеты «Хедестадс-курирен», первый месяц, проведенный Микаэлем в глуши, оказался рекордно холодным или (о чем ему сообщил Хенрик Вангер), по крайней мере, самым холодным с военной зимы 1942 года. Микаэль был склонен считать эти сведения достоверными. Уже в первую неделю жизни в Хедебю он свел близкое знакомство с кальсонами, толстыми носками и футболками в два слоя.
В середине января на его долю выпало несколько кошмарных дней, когда температура опускалась до невероятной отметки тридцать семь градусов мороза. Ничего подобного ему прежде переживать не доводилось, даже в тот год, который он прослужил в армии в Кируне. Как-то утром в домике замерз водопровод. Гуннар Нильссон снабдил Микаэля двумя большими пластиковыми канистрами, чтобы он мог готовить еду и мыться, но холод сковывал все и вся. С внутренней стороны окон образовались ледяные цветы, Микаэль постоянно мерз, сколько бы ни топил печку, для чего ему ежедневно приходилось подолгу колоть дрова в сарае за домом.
Временами его охватывало отчаяние и он подумывал о том, чтобы вызвать такси, доехать до города и сесть на ближайший поезд, идущий к югу. Но вместо этого он надевал дополнительный свитер и, завернувшись в одеяло, усаживался за кухонный стол, пил кофе и читал старые полицейские протоколы.
Потом погода переменилась и температура поднялась до минус десяти градусов, при которых уже можно было чувствовать себя вполне комфортно.
В это время Микаэль начал знакомиться с обитателями Хедебю. Мартин Вангер сдержал обещание и пригласил его на собственноручно приготовленный ужин: его составляли жаркое из лосятины и итальянское красное вино. Не состоящий в браке генеральный директор водил дружбу с некой Эвой Хассель, которая тоже была приглашена на ужин. Она оказалась душевной женщиной, с которой было интересно общаться, и Микаэль нашел ее исключительно привлекательной. Она работала зубным врачом и жила в Хедестаде, но выходные проводила у Мартина Вангера. Постепенно Микаэль выяснил, что они знали друг друга много лет, но встречаться начали только в зрелом возрасте и не видели смысла вступать в брак.
— Вообще-то она мой зубной врач, — со смехом пояснил Мартин Вангер.
— А породниться с этим чокнутым кланом не является пределом моих мечтаний, — заметила Эва Хассель, ласково похлопав своего друга по колену.
Вилла генерального директора выглядела как воплощенная архитектором мечта холостяка — с черной, белой и хромированной мебелью, дорогостоящими дизайнерскими изделиями, способными пленить даже ценителя Кристера Мальма. На кухне присутствовало оборудование для профессионального повара, а в гостиной имелись первоклассный проигрыватель и потрясающее собрание джаза, от Томми Дорси до Джона Колтрейна. Мартин Вангер имел средства, его дом был дорогим и удобным, но довольно безликим. Микаэль отметил, что в качестве картин на стенах висят репродукции и постеры, какими торгует «ИКЕА», — красивые, но бессодержательные. Книжные полки, по крайней мере в той части дома, которую видел Микаэль, были далеко не забиты — на них свободно размещались Национальная энциклопедия и несколько подарочных изданий из тех, какие, за неимением лучшей идеи, преподносят на Рождество. В общей сложности Микаэлю удалось обнаружить два пристрастия Мартина Вангера: музыка и приготовление пищи. Первое породило приблизительно три тысячи LP-дисков, а второе выдавал нависавший над ремнем живот.
В личности Мартина Вангера причудливым образом сочетались ограниченность, резкость и обходительность. Не требовалось особых аналитических способностей, чтобы прийти к выводу, что у генерального директора имелись определенные странности. Пока они слушали «Ночь в Тунисе», разговор шел в основном о концерне «Вангер». Мартин не скрывал, что борется за выживание своей компании, и выбор темы Микаэля озадачил. Глава предприятия прекрасно сознавал, что у него в гостях находится малознакомый журналист-экономист, и тем не менее обсуждал внутренние проблемы концерна столь откровенно, что это выглядело с его стороны по меньшей мере беспечно. Микаэль работал на Хенрика Вангера, и этого было достаточно, чтобы Мартин посчитал его «своим». Так же как и бывший генеральный директор, его преемник полагал, что в современном положении концерна семья должна винить только себя. Правда, в отличие от старика он относился к этому легче и не питал непримиримой вражды к родственникам. Казалось, неисправимый идиотизм семьи Мартина Вангера почти забавлял. Эва Хассель кивала, не вставляя никаких замечаний: они явно обсуждали этот вопрос раньше.
Уже зная, что Микаэлю поручено написать семейную хронику, Мартин Вангер спросил, как продвигается работа. Микаэль с улыбкой ответил, что с трудом разбирается даже в именах многочисленных родственников, и попросил разрешения зайти еще раз и задать ряд вопросов, когда это будет удобно. Он не раз прикидывал, не завести ли разговор о навязчивой идее старика относительно исчезновения Харриет Вангер — скорее всего, Хенрик Вангер неоднократно мучил брата пропавшей девушки своими теориями. Кроме того, Мартин и сам должен понимать, что раз Микаэль пишет семейную хронику, то от него едва ли укроется бесследное исчезновение одного из членов семьи. Однако Мартин, похоже, не собирался касаться этой темы, и Микаэль решил подождать. Рано или поздно повод поговорить о Харриет непременно появится.
Выпив по несколько рюмок водки, они расстались около двух часов ночи. Триста метров по скользкой дороге до своего дома Микаэлю пришлось одолевать в некотором подпитии, но в целом он находил, что вечер получился приятным.
Как-то раз во время второй недели пребывания Микаэля в Хедебю, уже в сумерках, в дверь его жилища постучали. Он отложил только что раскрытую папку с полицейскими протоколами — шестую по счету — и, предварительно прикрыв дверь в кабинет, впустил в дом тщательно укутанную блондинку лет пятидесяти.
— Здравствуйте. Я просто хотела познакомиться. Меня зовут Сесилия Вангер.
Они пожали друг другу руки, и Микаэль достал кофейные чашки.
Сесилия Вангер, дочь нациста Харальда Вангера, оказалась открытой и во многих отношениях интересной женщиной. Микаэль припомнил, что Хенрик Вангер хорошо о ней отзывался и упоминал, что она не общается с отцом, хоть и живет по соседству. Они немного поболтали, после чего гостья перешла к цели своего визита.
— Насколько я понимаю, вы должны написать книгу о нашей семье. Не уверена, что мне нравится эта идея, — сказала она. — По крайней мере, я хотела бы знать, что вы за человек.
— Меня нанял Хенрик Вангер. Собственно, я должен написать историю его жизни.
— Добрейший Хенрик не вполне нормально относится к собственной семье.
Микаэль посмотрел на нее, не очень понимая, что она хотела сказать:
— Вы возражаете против книги о семье Вангер?
— Я этого не говорила. Да и мое мнение, вероятно, не играет никакой роли. Но думаю, вы уже поняли, что быть членом этого семейства не во все времена бывало легко.
Микаэль не имел представления о том, что ей говорил Хенрик и насколько Сесилия осведомлена о его задании. Он развел руками:
— Хенрик Вангер заключил со мной контракт по поводу написания семейной хроники. У него сложилось твердое мнение по поводу некоторых членов семьи, но я для своих выводов буду опираться на документы.
Сесилия холодно улыбнулась:
— Я хочу знать, не придется ли мне, когда выйдет эта книга, отправиться в ссылку или эмигрировать?
— Думаю, нет, — ответил Микаэль. — Люди в состоянии оценить, чего стоит каждый человек сам по себе.
— Такой, например, как мой отец?
— Ваш отец — нацист? — спросил Микаэль.
Сесилия Вангер закатила глаза:
— Мой отец — сумасшедший. Я встречаюсь с ним где-то раз в год, хотя мы и живем стена к стене.
— Почему вы не хотите с ним встречаться?
— Подождите. Прежде чем вы обрушите на меня массу вопросов… Вы собираетесь цитировать мои слова? Или же я могу разговаривать с вами нормально, не боясь, что меня изобразят идиоткой?
Микаэль немного поколебался, не зная, как лучше выразить свою мысль:
— Мне поручено написать книгу, в которой жизнь семьи будет описана начиная с того момента, как Александр Вангеерсад вместе с Бернадотом сошел на берег в Швеции, и заканчивая сегодняшним днем. В ней будет рассказываться о промышленной империи, просуществовавшей много десятилетий, но, естественно, и о том, почему эта империя рушится, и об имеющихся в семье противоречиях. В таком повествовании невозможно обойтись без того, чтобы наружу не выплыла разная грязь. Однако это не означает, что я ставлю своей целью очернять семейство или рисовать оскорбительные портреты. Например, я уже встречался с Мартином Вангером, которого нахожу симпатичным человеком, и в таком ключе я и собираюсь о нем писать.
Сесилия Вангер не ответила.
— О вас я знаю, что вы учительница…
— На самом деле даже хуже того, я директор гимназии в Хедестаде.
— Извините. Я знаю, что Хенрик Вангер к вам хорошо относится и что вы замужем, но живете отдельно от мужа… вот, собственно, и все. Конечно, вы можете разговаривать со мной, не боясь, что вас процитируют или выставят в нежелательном свете. Но когда-нибудь я наверняка приду к вам и попрошу ответить на вопросы, касающиеся того или иного конкретного события, на которое вы можете пролить свет. Тогда уже речь пойдет об интервью, и вы сами будете решать, отвечать вам или нет. Но я заранее дам вам понять, когда наша беседа примет официальный характер.
— Значит, я могу разговаривать с вами… не для печати, как это у вас обычно называется?
— Конечно.
— А этот наш разговор не для печати?
— Сейчас вы просто соседка, которая зашла познакомиться и выпить чашечку кофе, только и всего.
— Хорошо. Тогда можно задать вам один вопрос?
— Пожалуйста.
— Какая часть этой книги будет посвящена Харриет Вангер?
Микаэль прикусил нижнюю губу и, подумав, постарался ответить непринужденно:
— Честно говоря, понятия не имею. Конечно, из этого вполне может получиться глава. Все-таки такое драматическое событие, и на Хенрика Вангера, по крайней мере, оно оказало большое влияние.
— Но вы здесь не для того, чтобы разбираться в ее исчезновении?
— Почему вы так подумали?
— Я знаю, что Гуннар Нильссон приволок сюда четыре огромные коробки. Это очень похоже на архив частного расследования Хенрика за все годы. А когда я заглянула в бывшую комнату Харриет, где Хенрик обычно хранит свое собрание бумаг, их там не оказалось.
Сесилия Вангер была явно неглупа.
— На самом деле это вам надо обсуждать с Хенриком Вангером, а не со мной, — ответил Микаэль. — Разумеется, Хенрик рассказывал мне кое-что об исчезновении Харриет, и мне показалось интересным ознакомиться с этим материалом.
Гостья изобразила еще одну безрадостную улыбку:
— Иногда меня занимает вопрос, кто из них более сумасшедший — мой отец или дядя. Я обсуждала с ним случай с Харриет, вероятно, уже тысячу раз.
— А что, вы думаете, с ней произошло?
— Это уже вопрос в порядке интервью?
— Нет, — засмеялся Микаэль. — Из чистого любопытства.
— А мне любопытно, неужели вы тоже чокнутый. Вы купились на рассуждения Хенрика или же он опять завелся на сей раз благодаря вам?
— По-вашему, Хенрик чокнутый?
— Поймите меня правильно. Хенрик — один из самых душевных и заботливых людей, кого я знаю. Я к нему очень хорошо отношусь. Однако в отношении Харриет он просто сумасшедший.
— Но у него была веская причина сойти с ума. Ведь Харриет действительно исчезла.
— Мне просто чертовски надоела эта история. Она уже много лет отравляет жизнь нам всем и никак не может закончиться.
Внезапно Сесилия поднялась и стала натягивать меховую куртку.
— Мне надо идти. Вы действительно приятный человек. Мартину тоже так показалось, но на его мнение не всегда можно полагаться. Если будет желание, заходите ко мне на кофе в любое время. По вечерам я почти всегда дома.
— Спасибо, — ответил Микаэль.
Когда она уже подходила к входной двери, он крикнул ей вслед:
— Вы не ответили на вопрос, не относящийся к интервью!
Она задержалась в дверях и произнесла, не глядя на него:
— Я не имею представления о том, что случилось с Харриет. Но думаю, что у этого есть столь простое и будничное объяснение, что мы поразимся, если когда-нибудь узнаем правду.
Она обернулась, улыбаясь, и впервые в ее улыбке появилась теплота. Потом Сесилия помахала рукой и исчезла.
Микаэль остался сидеть за кухонным столом. Наряду с некоторыми другими, в перечне членов семьи, находившихся на острове в день исчезновения Харриет, имя Сесилии Вангер было выделено жирным шрифтом.
Если знакомство с Сесилией Вангер в целом оказалось приятным, то встреча с Изабеллой Вангер оставила противоположное впечатление. Матери Харриет теперь было семьдесят пять лет; как и предупреждал Хенрик, она оказалась очень стильной женщиной, немного напоминавшей Лорен Бэколл [38] в старости. Микаэль столкнулся с ней однажды утром, направляясь в «Кафе Сусанны». Худенькая, в каракулевой шубе и соответствующей шляпе, с черной тростью в руке, она походила на стареющего вампира; по-прежнему красивая, но ядовитая, словно змея. Изабелла Вангер явно возвращалась домой с прогулки. Она окликнула его с перекрестка:
— Послушайте-ка, молодой человек. Подойдите сюда.
Микаэль огляделся по сторонам, пришел к выводу, что этот призыв в приказном тоне обращен именно к нему, и подошел.
— Я Изабелла Вангер, — объявила женщина.
— Здравствуйте, меня зовут Микаэль Блумквист.
Он протянул руку, но дама ее будто не заметила.
— Вы тот тип, что копается в наших семейных делах?
— Я тот тип, с которым Хенрик Вангер заключил контракт, чтобы я помог ему с книгой о семье Вангер.
— Это не ваше дело.
— Что вы имеете в виду? То, что Хенрик Вангер предложил мне контракт, или то, что я его подписал? В первом случае, полагаю, решать Хенрику, а во втором — это мое дело.
— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Мне не нравится, когда кто-то копается в моей жизни.
— Хорошо, я не буду копаться конкретно в вашей жизни. Об остальном вам придется договариваться с Хенриком Вангером.
Изабелла Вангер внезапно подняла трость и ткнула наконечником в грудь Микаэля. Толчок был несильным, но от удивления он отступил на шаг.
— Держитесь от меня подальше.
Изабелла Вангер развернулась и проследовала к своему дому. Микаэль остался стоять с ощущением, будто только что встретил персонажа из комиксов. Подняв взгляд, он увидел в окне кабинета Хенрика Вангера. В руке у того была кофейная чашка, которую он тут же иронически приподнял, показывая, что пьет за здоровье Микаэля. Микаэль удрученно развел руками, покачал головой и направился в кафе.
За первый месяц в Хедебю Микаэль предпринял только одну поездку — в бухту озера Сильян. Он одолжил у Дирка Фруде «мерседес» и отправился через снежные завалы, чтобы навестить инспектора уголовной полиции Густава Морелля. Микаэль пытался составить себе представление о Морелле, основываясь на материалах полицейского расследования; встретил же его жилистый старик, который передвигался очень неторопливо, а говорил еще медленнее.
В блокноте, который Микаэль привез с собой, было записано около десятка вопросов, всплывших за время чтения полицейских материалов. Морелль подробно ответил на все. Под конец Микаэль отложил блокнот и признался, что вопросы были лишь предлогом для встречи с вышедшим на пенсию комиссаром. На самом деле ему хотелось поговорить с ним и задать единственный важный вопрос: было ли в полицейском расследовании что-нибудь, что не отразилось в материалах дела? Может быть, у Морелля тогда возникала какая-нибудь мысль или интуитивное ощущение, которыми ему хотелось бы поделиться?
Поскольку Морелль, как и Хенрик Вангер, все эти тридцать шесть лет размышлял над загадкой исчезновения Харриет, Микаэль ожидал, что его розыски будут приняты без восторга — вот еще, какой-то новый парень приехал и топчется в зарослях, в которых Морелль когда-то заблудился. Однако старый полицейский выслушал его без малейшего неудовольствия. Аккуратно набив трубку и чиркнув спичкой, Морелль спокойно кивнул:
— Да, мысли у меня, конечно, имеются. Но они такие неотчетливые и расплывчатые, что даже не знаю, как их лучше передать.
— Что, вы полагаете, произошло с Харриет?
— Думаю, ее убили. Тут мы с Хенриком сходимся. Это единственное возможное объяснение. Но мы так и не додумались до мотива. Я считаю, что ее убили по какой-то конкретной причине — убийцей не был сумасшедший, насильник или кто-то в этом роде. Знай мы мотив, мы бы поняли, кто ее убил.
Морелль ненадолго задумался.
— Убийство могли совершить спонтанно. Я имею в виду, кто-то мог воспользоваться случаем, когда посреди возникшего после аварии хаоса ему вдруг представилась такая возможность. Убийца спрятал тело и вывез его позже, пока мы прочесывали окрестности.
— Тогда мы имеем дело с очень хладнокровным человеком.
— Есть одна деталь. Харриет приходила к Хенрику в кабинет и хотела с ним поговорить. Уже задним числом ее поведение показалось мне странным — она прекрасно знала, что у Хенрика полно родственников, которые слоняются по дому. Я думаю, что Харриет представляла для кого-то угрозу — ведь она хотела Хенрику что-то рассказать, и убийца понял, что она… ну, насплетничает.
— Хенрик был занят с другими членами семьи…
— Помимо Хенрика в комнате находились четыре человека. Его брат Грегер, сын двоюродной сестры Магнус Шёгрен и двое детей Харальда Вангера — Биргер и Сесилия. Но это ничего не значит. Допустим, Харриет обнаружила, что кто-то похитил деньги компании — чисто гипотетически. Она знает об этом уже несколько месяцев и даже неоднократно обсуждает дело с виновником. Пытается, например, его шантажировать или жалеет его и сомневается, надо ли его выдавать. Внезапно она решается и сообщает об этом виновному, и тот в отчаянии ее убивает.
— Вы употребляете слово «его».
— По статистике, большинство убийц — мужчины. Правда, в клане Вангеров имеется несколько сущих ведьм.
— Я уже встречался с Изабеллой.
— Она одна из них. Но есть и еще. Сесилия Вангер может быть очень резкой. А Сару Шёгрен вы видели?
Микаэль помотал головой.
— Она дочь Софии Вангер, двоюродной сестры Хенрика. Вот уж действительно неприятная и безжалостная женщина. Но она жила в Мальме и, насколько я смог выяснить, не имела мотива убивать Харриет.
— Ну и что же?
— Проблема заключается в том, что с какой стороны мы на все это ни смотрим, нам никак не удается уловить мотив. А это самое главное. Если станет ясен мотив, мы будем знать, что произошло и кто за это в ответе.
— Вы очень тщательно поработали с этим случаем. Осталось ли что-нибудь недоведенным до конца?
Густав Морелль усмехнулся:
— Нет, Микаэль. Я посвятил этому делу бесконечное количество времени и не могу припомнить, чтобы не довел чего-нибудь до конца, насколько это было возможно. Даже после того, как меня повысили и я смог уехать из Хедестада.
— Смогли уехать?
— Да, я родом не из Хедестада. Я находился там на службе с шестьдесят третьего по шестьдесят восьмой год. Потом меня сделали комиссаром, я перебрался в Евле, где и прослужил в местной полиции до завершения карьеры. Но даже там я продолжал думать над исчезновением Харриет.
— Вероятно, вам не давал покоя Хенрик Вангер.
— Разумеется. Но не только поэтому. Загадка Харриет не отпускает меня и по сей день. Я хочу сказать… Знаете ли, у каждого полицейского имеется своя неразгаданная тайна. Когда я служил в Хедестаде, старшие коллеги рассказывали за кофе о случае с Ребеккой. Особенно один полицейский, которого звали Торстенссон — он уже много лет как умер, — год за годом возвращался к этому делу, посвящал ему свободное время и все отпуска. Когда у местных хулиганов наступал период затишья, он обычно вынимал те папки и думал.
— Еще одна исчезнувшая девушка?
Комиссар Морелль не сразу понял, а потом улыбнулся, сообразив, что Микаэль ищет какую-то взаимосвязь.
— Нет, я привел этот пример по другой причине. Я говорю о душе полицейского. Дело Ребекки возникло еще до рождения Харриет и много лет как закрыто за давностью. Где-то в сороковых годах в Хедестаде напали на женщину, изнасиловали и убили. В этом нет ничего необычного. Каждому полицейскому за его карьеру рано или поздно приходится расследовать такие дела, но я хочу сказать, что некоторые из них врезаются в память, проникают в душу следователей. Ту девушку убили самым зверским образом. Убийца связал ее и сунул головой в догорающие угли костра. Трудно представить себе, сколько времени бедняжка умирала и какие мучения ей пришлось испытать.
— Вот дьявол!
— Именно. Дикая жестокость. Бедняга Торстенссон первым оказался на месте преступления, когда ее обнаружили, и убийство осталось нераскрытым, хотя привлекались и эксперты из Стокгольма. Он так и не смог расстаться с этим делом.
— Понимаю.
— Моим «делом Ребекки» является дело Харриет. В ее случае мы не знаем даже, как она умерла. Технически мы, собственно, даже не можем доказать, что было совершено убийство. Но меня это дело не отпускает.
Он немного помолчал.
— Расследование убийств, возможно, самое одинокое занятие на свете. Друзья жертвы приходят в волнение и отчаяние, но рано или поздно — через несколько недель или месяцев — их жизнь возвращается в нормальное русло. Ближайшим родственникам требуется больше времени, но даже они преодолевают горе и тоску. Их жизнь продолжается. Но нераскрытые убийства гложут, и под конец только один человек думает о жертве и пытается восстановить справедливость — полицейский, остающийся один на один с расследованием.
Из семьи Вангер на острове проживали еще три человека. Сын третьего брата, Грегера, Александр Вангер, родившийся в 1946 году, жил в отремонтированном деревянном доме начала XX века. От Хенрика Микаэль узнал, что в настоящее время Александр Вангер находится в Вест-Индии, где предается своему любимому занятию — ходит на яхте и коротает время в полном безделье. Хенрик отзывался о племяннике столь резко, что Микаэль сделал вывод: Александр Вангер замешан в каких-то серьезных разногласиях. Он удовольствовался сведениями о том, что Александру было двадцать лет, когда пропала Харриет, и что он вместе с другими родственниками находился в тот день на острове.
Вместе с Александром проживала его восьмидесятилетняя мать Герда, вдова Грегера Вангера. Микаэль ее не видел; она болела и в основном лежала в постели.
Третьим членом семьи был, естественно, Харальд Вангер. За первый месяц Микаэлю не удалось даже мельком увидеть старого приверженца евгеники. Жилище Харальда, стоявшее поблизости от домика Микаэля, из-за своих плотно зашторенных окон производило мрачное и зловещее впечатление. Несколько раз Микаэль, проходя мимо, примечал, что занавески шевелятся, а однажды, очень поздно, собираясь идти спать, он заметил свет в комнате верхнего этажа — шторы были чуть-чуть раздвинуты. Микаэль минут двадцать стоял у кухонного окна как завороженный, наблюдая за светом, а потом плюнул на все и лег спать. Утром все было по-прежнему.
Харальд Вангер казался каким-то местным духом и своим невидимым присутствием накладывал определенный отпечаток на жизнь селения. В воображении Микаэля Харальд все больше походил на злобного Голлума, который шпионит за окружающими из-за занавесок и занимается в своем заколоченном логове каким-то черным колдовством.
Раз в день пожилая женщина из социальной службы приносила Харальду Вангеру еду. Расчищать дорогу к дому он отказывался, и к его двери она с трудом пробиралась через сугробы. Когда Микаэль попытался расспросить «дворника» Гуннара Нильссона, тот только покачал головой. По его словам, он пробовал предлагать свои услуги, но Харальд Вангер явно не хотел, чтобы кто-то заходил на его участок. В первую зиму, когда старик вернулся в Хедебю, Гуннар Нильссон единственный раз автоматически завернул к его дому на тракторе, чтобы расчистить двор, как он это всегда делал у других, но Харальд Вангер вылетел на улицу и скандалил до тех пор, пока Нильссон не убрался.
К сожалению, расчищать двор у Микаэля Гуннар Нильссон не мог, поскольку ворота были слишком узки для трактора, и приходилось браться за лопату.
В середине января Микаэль Блумквист поручил своему адвокату узнать, когда ему предстоит отбывать трехмесячное наказание в тюрьме. Ему хотелось покончить с этим делом как можно скорее. Попасть за решетку оказалось легче, чем он предполагал. После недельного разбирательства было решено, что 17 марта Микаэль сядет в тюрьму Рулльокер под Эстерсундом — в пенитенциарное учреждение общего режима для лиц, совершивших не особо тяжкие преступления. Адвокат также сообщил Микаэлю, что срок его пребывания в заключении, скорее всего, будет немного сокращен.
— Отлично, — ответил Микаэль без большого энтузиазма.
В это время он сидел за кухонным столом и ласкал пятнистую кошку, которая взяла за привычку раз в несколько дней появляться и ночевать у Микаэля. От живущей через дорогу Хелен Нильссон он узнал, что кошку зовут Чёрвен и она никому не принадлежит, а просто бродит от дома к дому.
Со своим работодателем Микаэль встречался почти ежедневно. Иногда разговор был кратким, а иногда они часами обсуждали исчезновение Харриет Вангер и всевозможные детали в частном расследовании Хенрика.
Порой беседа состояла в том, что Микаэль выдвигал какую-нибудь теорию, а Хенрик ее опровергал. Микаэль пытался оставаться беспристрастным, но вместе с тем чувствовал, что в какие-то моменты его страшно увлекала головоломка, в которую вылилось событие почти сорокалетней давности.
Перед приездом сюда Микаэль заверял Эрику, что будет параллельно вырабатывать стратегию борьбы с Хансом Эриком Веннерстрёмом, но за месяц пребывания в Хедестаде ни разу не открыл старые папки, содержимое которых привело его в суд. Напротив, обо всем этом он старался забыть. Начиная думать о Веннерстрёме и своем собственном положении, он каждый раз приходил в глубочайшее уныние и полностью утрачивал интерес к жизни. Между приступами увлечения он даже беспокоился, уж не становится ли и сам таким же чокнутым, как старик. Его профессиональная карьера рассыпалась, как карточный домик, а он засел в глуши и посвятил себя охоте за призраками. Кроме того, ему не хватало Эрики.
Хенрик Вангер присматривался к своему помощнику со сдержанным беспокойством. Он чувствовал, что временами Микаэль Блумквист бывает не в себе. В конце января старик принял решение, удивившее его самого. Он поднял трубку и позвонил в Стокгольм. Разговор затянулся на двадцать минут, и речь шла в основном о Микаэле Блумквисте.
Потребовался почти месяц, чтобы Эрика перестала злиться. Она позвонила в один из последних дней января, в десять часов вечера.
— Сколько еще ты собираешься там сидеть? — спросила она вместо приветствия.
Ее голос из телефонной трубки раздался так неожиданно, что Микаэль сразу не нашелся с ответом. Потом он улыбнулся и поплотнее закутался в одеяло.
— Привет, Рикки. Тебе стоило бы побывать здесь самой.
— Это еще зачем? Жизнь у черта на куличках обладает особым очарованием?
— Я только что почистил зубы ледяной водой. Все пломбы зудят.
— Сам виноват. Но в Стокгольме тоже собачий холод.
— Рассказывай.
— Мы лишились двух третей постоянных рекламодателей. Никто прямо ничего не говорит, но…
— Знаю. Составляй список тех, кто откалывается. Когда-нибудь мы расскажем о них в соответствующем репортаже.
— Микке… я все подсчитала, и если у нас не появятся новые рекламодатели, к осени мы обанкротимся. Только и всего.
— Скоро все изменится к лучшему.
Она устало усмехнулась на другом конце провода:
— Тебе хорошо это утверждать, сидя в лапландской дыре.
— Послушай, до ближайшей саамской деревни по меньшей мере километров пятьсот.
Эрика молчала.
— Эрика, я…
— Знаю, знаю. Мужчина должен делать то, что должен, и прочая лажа. Не надо ничего объяснять. Извини, что я вела себя как последняя дрянь и не отвечала на твои звонки. Может, начнем все сначала? Не отважиться ли мне тебя навестить?
— Приезжай в любой момент.
— Мне надо брать с собой ружье и патроны на волков?
— Пока не стоит. Мы наймем несколько лопарей с собачьей упряжкой. Когда ты приедешь?
— В пятницу вечером. Подойдет?
И жизнь сразу показалась Микаэлю значительно светлее.
Не считая узкой расчищенной тропинки, участок Микаэля был покрыт метровым слоем снега. Окинув лопату долгим критическим взглядом, Микаэль пошел к Гуннару Нильссону и спросил, нельзя ли Эрике на время своего визита поставить «БМВ» у них. Тот ничего не имел против — в гараже много места, и они даже могут предложить обогреватель для двигателя.
Эрика отправилась в путь в середине дня и прибыла в Хедебю около шести часов вечера. Встретившись наконец, они несколько секунд выжидающе рассматривали друг друга, а обнимались значительно дольше.
За исключением подсвеченного здания церкви, осматривать на улице в вечерней темноте было почти нечего, «Консум» и «Кафе Сусанны» как раз закрывались, поэтому они отправились прямо домой. Пока Микаэль готовил ужин, Эрика оглядывала его жилье, отпускала замечания по адресу журнала «Рекордмагазинет» 50-х годов и изучала лежавшие в кабинете папки. Потом они ели бараньи отбивные с тушеной картошкой — чересчур много калорий — и пили красное вино. Микаэль попытался вернуться к начатому по телефону разговору, но у Эрики не было настроения обсуждать дела «Миллениума». Вместо этого они два часа говорили о своих собственных делах и о том, как продвигается работа Микаэля, а потом пришла пора проверить, достаточно ли широка кровать для них двоих.
Третья встреча с адвокатом Нильсом Бьюрманом была отменена, перенесена и наконец назначена на ту же пятницу, но в пять часов. Во время предыдущих визитов Лисбет Саландер встречала женщина лет пятидесяти пяти, пахнущая мускусом и выполняющая в офисе роль секретаря. На этот раз рабочий день сотрудницы уже закончился, а от адвоката Бьюрмана попахивало спиртным. Он жестом велел Саландер сесть в кресло для посетителей, а сам продолжал с отсутствующим видом листать бумаги, пока, казалось, вдруг не вспомнил о ее присутствии.
Состоялся новый допрос. На этот раз он расспрашивал Лисбет Саландер о ее сексуальной жизни, которую она твердо считала своим личным делом и вообще ни с кем обсуждать не намеревалась.
По окончании визита Лисбет Саландер поняла, что повела себя неправильно. Сперва она молчала, уклоняясь от его вопросов; он истолковал это как застенчивость, отсталость или желание что-то скрыть и принялся вытягивать из нее ответы. Саландер убедилась, что он не отстанет, и начала выдавать немногословные и безобидные реплики, которые, как ей казалось, соответствовали ее психологической характеристике. Она упомянула Магнуса, которого изобразила как своего ровесника, увлеченного программиста по профессии: он вел себя с ней по-джентльменски, водил в кино и иногда ложился с ней в постель. Магнус был чистейшим вымыслом, который по мере ее рассказа обретал все новые краски, но Бьюрман использовал его как повод для того, чтобы в течение последующего часа подробно разбираться в сексуальной жизни подопечной.
— Как часто вы занимаетесь сексом?
— Время от времени.
— Кто бывает инициатором — ты или он?
— Я.
— Вы используете презервативы?
— Естественно. — Она слышала о СПИДе.
— Какое положение ты предпочитаешь?
— Ну, обычно на спине.
— Ты любишь оральный секс?
— Ой, подождите минутку…
— Ты когда-нибудь занималась анальным сексом?
— Нет, мне не доставляет особой радости, когда трахают в зад, — но, черт возьми, вам-то какое до этого дело?
Это был единственный раз, когда она вспылила в обществе Бьюрмана. Сознавая, что знать об этом ему не следует, она уставилась в пол, чтобы глаза не выдали ее чувств. Когда она вновь посмотрела на адвоката, сидевшего по другую сторону письменного стола, он ухмылялся. Лисбет Саландер тут же поняла, что в ее жизни грядут решительные и неприятные перемены.
Она покинула адвоката Бьюрмана с чувством отвращения. К такому повороту она оказалась не готова. Пальмгрену никогда бы в голову не пришло задавать подобные вопросы, зато он всегда охотно шел навстречу, если ей требовалось что-нибудь обсудить. Правда, такая потребность возникала у нее редко.
Бьюрман с самого начала был ее головной болью, но теперь она осознала, что он стал превращаться в серьезную проблему.
В субботу, пока не кончился короткий зимний день, Микаэль и Эрика отправились на прогулку мимо маленькой гавани по дороге, ведущей к хозяйству Эстергорд. Хоть Микаэль и прожил в Хедебю месяц, он прежде никогда не ходил в глубь острова: холод и частые метели не располагали к подобным вылазкам. Но суббота выдалась ясной и приятной, будто вместе с Эрикой в Норрланд явились первые предвестия подступающей весны. Было всего пять градусов мороза, но расчищенную дорогу обрамляли метровой высоты сугробы. Миновав рыбачьи домики, путники сразу оказались в густом еловом лесу. Микаэля поразило, насколько выше и неприступнее оказалась вблизи гора Сёдербергет, возвышавшаяся над домиками, чем это представлялось из селения. На миг он задумался о том, сколько раз Харриет Вангер играла здесь в детстве, но потом выбросил это из головы. Через несколько километров лес внезапно кончился и тропа уперлась в изгородь, за которой начиналась территория хозяйства Эстергорд. Микаэль и Эрика увидели белый деревянный дом и большое темно-красное здание скотного двора. Решив на хутор не заходить, они повернули и тем же путем двинулись обратно.
Когда они проходили мимо въезда в усадьбу Вангеров, Хенрик стал сильно стучать в окно на втором этаже и настойчиво махать рукой, приглашая их зайти. Микаэль и Эрика переглянулись.
— Хочешь познакомиться с легендой промышленности? — спросил Микаэль.
— А он кусается?
— По субботам нет.
Хенрик Вангер встретил их в дверях кабинета и пожал гостям руки.
— Я вас знаю. Вы, должно быть, фрёкен Бергер, — сказал он вместо приветствия. — Микаэль и словом не обмолвился о том, что вы собираетесь посетить Хедебю.
Одним из главных достоинств Эрики была ее удивительная способность с ходу завязывать дружеские отношения буквально с кем угодно. Микаэлю доводилось наблюдать, как она обращала свое обаяние на пятилетних мальчиков и те через пять минут уже были готовы бросить ради нее родную мать. Старички за восемьдесят, похоже, исключения не составляли. Через две минуты Эрика с Хенриком Вангером, полностью позабыв про Микаэля, болтали так, будто знали друг друга с детства — ну, учитывая разницу в возрасте, по крайней мере с детства Эрики.
Для начала Эрика принялась беззастенчиво ругать Хенрика Вангера за то, что тот заманил в глушь ее ответственного редактора. Старик ответил, что, насколько он понял из разных сообщений в прессе, она его уже уволила, а если нет, то, возможно, самое время освободить редакцию от балласта. Сделав театральную паузу, Эрика обдумывала это утверждение и критически разглядывала Микаэля. В любом случае, заявил Хенрик Вангер, временное приобщение к сельской жизни, вероятно, пойдет молодому Блумквисту на пользу. Против этого Эрика не возражала.
Минут пять они в самых язвительных выражениях обсуждали его недостатки. Микаэль откинулся в кресле, притворяясь обиженным, однако по-настоящему нахмурился, лишь когда Эрика отпустила несколько завуалированных двусмысленных замечаний, которые могли относиться к его минусам как журналиста, но с таким же успехом намекать на некоторую ущербность в сексуальном отношении. Хенрик Вангер хохотал, запрокинув голову.
Микаэль изумился; никогда прежде он не видел Хенрика Вангера таким непринужденным и расслабленным. Теперь легко было представить Хенрика на пятьдесят — пусть даже на тридцать — лет моложе, и Микаэль подумал, что тот был, вероятно, обаятельным мужчиной, который очаровывал и притягивал женщин. А между тем он ведь так и не женился снова. Женщины на его пути, несомненно, попадались, однако он вот уже почти полвека оставался холостяком.
Глотнув кофе, Микаэль снова навострил уши: разговор вдруг сделался серьезным и перешел на дела «Миллениума».
— Я узнал от Микаэля, что у вас возникли проблемы с журналом.
Эрика покосилась на Микаэля.
— Нет, он не обсуждал со мной служебных дел, но надо быть слепым и глухим, чтобы не понять, что ваш журнал, как и концерн «Вангер», движется к закату.
— Думаю, мы как-нибудь выправим положение, — осторожно сказала Эрика.
— Я в этом сомневаюсь, — возразил Хенрик Вангер.
— Почему?
— Давайте прикинем, сколько у вас сотрудников. Шесть? Издание тиражом двадцать одна тысяча экземпляров, которое выходит раз в месяц, печать, распространение, помещения… Ваш годовой оборот должен составлять где-то около десяти миллионов. Примерно половину суммы должны давать поступления от рекламы.
— И что из этого?
— Ханс Эрик Веннерстрём — злопамятный и мелочный дьявол, который оставит вас в покое не скоро. Сколько рекламодателей вы потеряли за последние месяцы?
Эрика выжидала, наблюдая за Хенриком Вангером. Микаэль поймал себя на том, что сидит, затаив дыхание. Ранее, когда они со стариком касались темы «Миллениума», тот либо отпускал язвительные замечания, либо прикидывал, насколько продуктивно Микаэль сможет работать для него в Хедестаде. И хотя Микаэль и Эрика оба являлись основателями и совладельцами журнала, сейчас старик обращался исключительно к Эрике, как руководитель к руководителю. Они посылали друг другу сигналы, которые Микаэль не мог ни уловить, ни истолковать. Возможно, всему виной его происхождение из бедной рабочей семьи Норрланда, в то время как она была девушкой из высших слоев, с самой разнообразной наследственностью.
— Можно мне еще кофе? — спросила Эрика.
Хенрик Вангер тут же взялся за термос.
— Ладно, вы хорошо подготовились, — признала она. — Мы истекаем кровью. Что дальше?
— Сколько вы можете протянуть?
— У нас есть полгода, чтобы переломить ситуацию. Максимум восемь-девять месяцев. На большее у нас просто-напросто не хватит капитала.
Старик смотрел в окно, сохраняя непроницаемое выражение лица. Церковь по-прежнему стояла на своем месте.
— Вы знали, что я когда-то был владельцем газет?
Микаэль с Эрикой замотали головами. Хенрик Вангер вдруг рассмеялся:
— В пятидесятых — шестидесятых годах мы владели шестью местными ежедневными газетами. Идея принадлежала моему отцу — он полагал, что наличие СМИ за спиной выгодно в политическом отношении. И нам по-прежнему принадлежит газета «Хедестадс-курирен», а Биргер Вангер является у нас председателем правления. Он сын Харальда, — уточнил старик для Микаэля.
— И кроме того, политик муниципального уровня, — добавил Микаэль.
— Мартин тоже входит в правление. Он присматривает за Биргером.
— Почему вы оставили себе только одну газету? — спросил Микаэль.
— В шестидесятые годы мы провели рационализацию структуры концерна. Издание газет было для нас скорее хобби, чем бизнесом. Когда в семидесятых годах пришлось урезать бюджет, мы среди первых активов продали газеты. Но я знаю, что значит владеть периодическим изданием… Можно задать личный вопрос?
Вопрос был обращен к Эрике. Она приподняла одну бровь и кивнула.
— Микаэля я об этом не спрашивал, и если не хотите, можете ничего не отвечать. Меня интересует, почему вы угодили в эту историю. Был у вас материал или нет?
Микаэль и Эрика переглянулись. Теперь настала очередь Микаэля сидеть с непроницаемым лицом. Секунду поколебавшись, Эрика заговорила:
— Материал у нас был. Но на деле он оказался вовсе не таким, как мы ожидали.
Хенрик Вангер кивнул, словно бы ему все стало ясно, хотя даже сам Микаэль ничего не понял.
— Я не хочу это обсуждать, — вмешался он. — Я изучил материал и написал текст. У меня имелись все необходимые источники. А потом все пошло к черту.
— Но у вас был изначальный источник информации?
Микаэль кивнул.
— Не стану притворяться и говорить, что понимаю, как вас угораздило налететь на такую мину. Я не могу припомнить подобной истории, разве что дело Лундаля в «Экспрессен» в шестидесятых годах, если вы, молодежь, о таком слыхали. Ваш источник тоже был законченным мифоманом?
Хенрик Вангер покачал головой и, понизив голос, обратился к Эрике:
— Я уже был издателем и могу сделаться им снова. Не нужен ли вам еще один партнер?
Для Микаэля этот вопрос прозвучал как гром с ясного неба, но Эрика, похоже, вовсе не удивилась.
— Что вы имеете в виду? — спросила она.
— Как долго вы пробудете в Хедестаде? — вопросом на вопрос ответил Хенрик Вангер.
— До завтра.
— Вы могли бы — конечно, вместе с Микаэлем — доставить удовольствие старику и прийти сегодня ко мне на ужин? В семь часов?
— Отлично. Мы с удовольствием придем. Но вы уклоняетесь от моего вопроса. Почему вам хочется стать совладельцем «Миллениума»?
— Я не уклоняюсь от вопроса. Но думаю, что лучше нам будет обсудить его за едой. Прежде чем принять решение, мне необходимо переговорить с моим адвокатом Дирком Фруде. Если в двух словах, то я могу сказать, что у меня имеются свободные деньги. Если журнал выживет и начнет снова приносить прибыль, я выгадаю. Если нет — ну, в свое время я терял куда большее.
Микаэль уже собирался открыть рот, когда Эрика опустила руку ему на колено.
— Мы с Микаэлем долго боролись за то, чтобы быть совершенно независимыми.
— Ерунда. Полностью независимых людей не бывает. Но я не стремлюсь отнять у вас журнал и плевать хотел на его содержание. Раз уж этот паразит Стенбек заработал очки, издавая «Модерна тидер», то я вполне могу стоять за «Миллениумом». Тем более что журнал хороший.
— Это как-то связано с Веннерстрёмом? — вдруг спросил Микаэль.
Хенрик Вангер улыбнулся:
— Микаэль, мне уже за восемьдесят. Я сожалею, что есть дела, которые остались несделанными, и люди, с которыми я не свел счеты по-крупному. Кстати, — снова обратился он к Эрике, — я вложу сюда капитал при одном по крайней мере непременном условии.
— Говорите, — предложила Эрика.
— Микаэль Блумквист должен вновь занять должность ответственного редактора.
— Нет, — тут же возразил Микаэль.
— Да, — сказал Хенрик Вангер столь же резко. — Веннерстрёма хватит удар, если мы выйдем с сообщением пресс-службы о том, что концерн «Вангер» начинает поддерживать «Миллениум» и одновременно ты снова становишься ответственным редактором. Этим мы яснее всего дадим понять: о смене власти речь не идет и редакционная политика остается прежней. И уже одно это даст рекламодателям, обдумывающим, уходить ли из журнала, повод взвесить все еще раз. Веннерстрём не всемогущ. Враги у него тоже имеются, и есть предприятия, которые захотят разместить свою рекламу у вас.
— О чем, черт побери, шла речь? — спросил Микаэль, как только они с Эрикой оказались на улице.
— Думаю, это называется зондированием почвы перед заключением сделки, — ответила она. — А ты не рассказывал мне, что Хенрик Вангер такая душка.
Микаэль преградил ей дорогу:
— Рикки, ты с самого начала прекрасно знала, во что выльется этот разговор.
— Привет, малыш. Сейчас только три часа, и я хочу, чтобы до ужина меня хорошенько развлекли.
Микаэль Блумквист кипел от злости. Но долго злиться на Эрику ему никогда не удавалось.
Эрика надела черное платье, короткий жакет и лодочки, которые на всякий случай привезла в дорожной сумке. Она настояла на том, чтобы Микаэль был в костюме и при галстуке, и он облачился в черные брюки, серую рубашку, темный галстук и серый пиджак. Когда они точно в назначенное время появились у Хенрика Вангера, оказалось, что в гости приглашены еще Дирк Фруде и Мартин Вангер. Все были в костюмах и при галстуках, кроме Хенрика, который щеголял в коричневой кофте и с галстуком-бабочкой.
— Преимущество девятого десятка в том, что никто не может придираться к твоей одежде, — заявил он.
На протяжении всего ужина Эрика была в превосходном настроении.
Только когда они позднее перешли в салон с камином и уселись с рюмками коньяка, началось серьезное обсуждение. Они проговорили почти два часа, прежде чем на стол лег проект соглашения.
Дирку Фруде поручалось создать компанию, полностью принадлежащую Хенрику Вангеру, с правлением, в которое входили он сам, Фруде и Мартин Вангер. Компания должна была в течение четырех лет вкладывать сумму, покрывавшую разницу между доходами и расходами «Миллениума». Деньги перечислялись из личных средств Хенрика Вангера. Взамен Хенрик получал заметный пост в руководстве журналом. Договор заключался на четыре года, но «Миллениум» получал право его расторгнуть через два года. Однако досрочное расторжение договора требовало значительных средств, поскольку выкупить долю Хенрика можно было, только выплатив ему всю вложенную им сумму.
В случае внезапной смерти Хенрика Вангера Мартин Вангер заменял его в правлении на остаток срока действия соглашения. По истечении срока Мартину предоставлялось право самому решать, продлевать ли ему участие в деятельности журнала. Мартина, казалось, радовала возможность свести счеты с Хансом Эриком Веннерстрёмом, и Микаэля очень интересовало, что же такое между ними произошло.
Когда предварительный вариант соглашения был готов, Мартин стал доливать всем коньяк. Хенрик, воспользовавшись случаем, склонился к Микаэлю и тихим голосом заявил, что этот договор никоим образом не влияет на уговор между ними двоими.
Было также решено объявить о грядущих переменах в тот день, когда Микаэль Блумквист сядет в тюрьму в середине марта, — тогда это произведет на СМИ наибольшее впечатление. Объединение этого печального факта с переменами в правлении являлось настолько неправильным с точки зрения пиара, что неизбежно должно было озадачить недоброжелателей Микаэля и привлечь к выходящему на сцену Хенрику Вангеру самое пристальное внимание. А на самом деле все было логично: эти шаги подчеркивали, что развевающийся над редакцией «Миллениума» флаг эпидемии чумы поехал вниз и что у журнала появляются новые покровители, готовые к решительным действиям. Предприятия Вангера, пусть даже переживая не лучшие времена, по-прежнему обладали большим весом в промышленности, и при необходимости он мог перейти в наступление.
В обсуждениях с одной стороны участвовала Эрика, а с другой Хенрик и Мартин. Мнения Микаэля никто не спрашивал.
Поздно ночью Микаэль лежал, склонив голову Эрике на грудь и глядя ей в глаза.
— Сколько времени вы с Хенриком Вангером обсуждали это соглашение? — спросил он.
— Примерно неделю, — ответила она с улыбкой.
— Кристер в курсе?
— Разумеется.
— Почему ничего не говорили мне?
— С какой стати мне было обсуждать это с тобой? Ты ушел с поста ответственного редактора, бросил редакцию и правление и поселился в лесу.
Микаэль немного подумал.
— Ты считаешь, что я заслужил, чтобы со мной обходились как с идиотом?
— О да, — многозначительно сказала она.
— Ты действительно на меня разозлилась.
— Микаэль, я никогда не чувствовала себя настолько взбешенной, обманутой и покинутой, как в тот день, когда ты ушел из редакции. Никогда прежде я на тебя так не злилась.
Она крепко ухватила его за волосы и сбросила с себя его голову.
В воскресенье Эрика уехала, а на Хенрика Вангера Микаэль был настолько зол, что встречаться с ним или с кем-нибудь другим из членов клана было бы рискованно. Он поехал в Хедестад и всю вторую половину дня гулял по городу, зайдя по пути в библиотеку и кондитерскую. Вечером он отправился в кино и посмотрел «Властелина колец», с которым так и не удосужился ознакомиться раньше, хотя премьера состоялась уже год назад. Ему вдруг подумалось, что орки — гораздо более простые и понятные существа, чем люди.
Завершил он этот вечер посещением «Макдоналдса» в Хедестаде и вернулся на остров только с последним автобусом, около полуночи. Дома он заварил кофе, уселся за кухонный стол и достал папку. И читал до четырех утра.
В деле Харриет Вангер имелось некоторое количество странностей, которые, по мере того как Микаэль углублялся в документацию, все более привлекали его внимание. Сам он никаких революционных открытий не сделал, и проблемы эти занимали комиссара Густава Морелля в течение долгого времени, особенно на досуге.
В последний год перед своим исчезновением Харриет Вангер изменилась. В какой-то степени это могло объясняться сложностями переходного периода, через который так или иначе проходят все. Харриет взрослела, и опрошенные одноклассники, учителя и члены семьи утверждали, что она постепенно становилась все более скрытной и замкнутой.
Девушка, которая двумя годами раньше была обычным веселым подростком, явно отдалилась от своего окружения. В школе она по-прежнему общалась с друзьями, но, по словам одной из ее подруг, как-то «безразлично». Выбранное подругой слово оказалось достаточно необычным, чтобы Морелль его записал и стал расспрашивать дальше. Ему объяснили, что Харриет прекратила говорить о себе, утратила интерес к сплетням и мелким житейским секретам.
В детстве религиозная жизнь Харриет Вангер, как у всех детей, сводилась к посещению воскресной школы, вечерней молитве и конфирмации. В последний же год она, похоже, сделалась верующей, читала Библию и регулярно ходила в церковь. Однако к местному пастору Отто Фальку — другу семьи Вангеров, она не обращалась, а ездила в Хедестад, в общину пятидесятников. Правда, интерес к пятидесятникам продолжался недолго. Уже через два месяца она покинула общину и стала читать книги о католицизме.
Было ли это религиозной одержимостью, свойственной некоторым подросткам? Возможно. Однако в семье Вангер никто особой набожностью не отличался, и осталось непонятным, что именно таким образом на нее повлияло. Конечно, направить мысли Харриет к Богу могла внезапная смерть ее отца, утонувшего за год перед этим. Во всяком случае, Густав Морелль сделал вывод, что некие события в жизни Харриет угнетали ее и влияли на ее поведение, но установить, какие именно, ему было трудно. Как и Хенрик Вангер, Морелль посвятил много времени разговорам с ее подругами, пытаясь найти кого-нибудь, кому Харриет доверяла.
Определенные надежды возлагались на Аниту Вангер, ту самую дочь Харальда Вангера, бывшую на два года старше Харриет, которая провела лето 1966 года в Хедебю и считала, что очень сблизилась с девушкой. Но Анита Вангер тоже не смогла ничего прояснить. Они общались все лето — купались, гуляли, болтали о фильмах, поп-группах и книгах. Харриет часто сопровождала Аниту на уроки вождения. Однажды они стащили из дома бутылку вина и здорово напились, а как-то они несколько недель прожили одни на краю острова, в хижине Готфрида — бревенчатом домишке, который отец Харриет построил в 50-х годах.
Вопросы о тайных мыслях и чувствах Харриет остались без ответа. Микаэль, однако, отметил одно несоответствие в этом описании: скрытной ее называли школьные друзья и некоторые родственники, в то время как Анита Вангер отнюдь не считала подругу замкнутой. Он взял это на заметку, чтобы при случае обсудить с Хенриком.
Более конкретную пищу для размышлений дала Мореллю страничка из ежедневника Харриет Вангер, тетради в красивом переплете, которую девушка получила в подарок на Рождество за год до исчезновения. В нем она записывала дела на каждый день, встречи, разные планы, даты контрольных работ в гимназии, домашние задания и прочее. В ежедневнике имелось много места для дневниковых записей, но Харриет вела дневник крайне нерегулярно. В январе она взялась было за дело основательно: отметила, с кем встречалась в рождественские каникулы и какие фильмы посмотрела. Потом она не писала ничего личного до окончания учебного года, а новые записи давали некоторые основания думать, что в этот период Харриет серьезно увлеклась каким-то мальчиком, чье имя не было названо.
Страницы с номерами телефонов тоже содержали некую загадку. Здесь аккуратно и в алфавитном порядке были переписаны члены семьи, одноклассники, некоторые учителя, несколько членов общины пятидесятников и другие, легко устанавливаемые лица из ее окружения. На последней страничке, чистой и уже, собственно, не относящейся к телефонной книжке, имелось пять имен и столько же номеров телефонов. Три женских имени и два инициала.
Пятизначные номера, начинавшиеся на «32», в 60-е годы принадлежали Хедестаду. Затесавшийся между ними номер на «30» указывал на селение Норрбю, за пределами Хедестада. Проблема заключалась в том, что, систематично опросив весь круг знакомых Харриет, инспектор Морелль так и не выяснил, кому эти номера телефонов принадлежат.
Первый, номер некой Магды, казался многообещающим. Он привел к магазину тканей и швейных принадлежностей на Паркгатан, 12, и принадлежал Маргот Лундмарк. Магдой звали ее мать, которая иногда подрабатывала в магазине. Однако этой Магде было шестьдесят девять лет, и она не имела представления о том, кто такая Харриет Вангер. Шитьем девушка не увлекалась, и не нашлось никаких доказательств того, что она когда-либо посещала этот магазин.
Второй номер, по которому должна была находиться Сара, привел в семью по фамилии Турессон, которая жила в западной части города, по другую сторону от железной дороги. Семья состояла из супругов Андерса и Моники, а также их сыновей Юнаса и Петера, в то время еще дошкольников. Никакой Сары в семье не было, и о Харриет Вангер они узнали только тогда, когда о ее исчезновении сообщили в средствах массовой информации. Единственная связь между Харриет и семьей Турессон, которую удалось нащупать, состояла в том, что Андерс, по профессии кровельщик, годом раньше в течение нескольких недель менял черепицу на здании школы, где Харриет тогда училась в девятом классе. Значит, все же существовала теоретическая возможность, что они встречались, правда, крайне небольшая.
Оставшиеся три номера также привели в тупики. Номер 32027, сопровождаемый инициалами «РЛ», действительно когда-то принадлежал Розмари Ларссон, но, к сожалению, она уже несколько лет как скончалась.
В течение зимы 1966–1967 года инспектор Морелль значительную часть своих усилий направил на попытки объяснить, почему Харриет записала эти имена и телефоны.
Первым ему пришло в голову вполне логичное соображение, что телефонные номера были записаны с использованием некоего личного кода. Морелль старался следовать ходу рассуждений шестнадцатилетней девушки. Поскольку число «32» явно указывало на Хедестад, он поэкспериментировал с перестановкой остальных цифр. Варианты «32601» и «32160» ни к какой Магде его не привели. Правда, по ходу изучения таинственных номеров Морелль обнаружил, что если менять достаточно много цифр, то какая-то связь с Харриет рано или поздно появляется. Например, когда он пытался увеличивать на единицу каждую из последних трех цифр в номере «32016», получался номер «32127», принадлежавший адвокатской конторе Дирка Фруде в Хедестаде. Проблема заключалась лишь в том, что выявленные связи такого рода абсолютно ничего не объясняли. Кроме того, ему так и не удалось найти код, подходивший ко всем пяти номерам одновременно.
Морелль пошел в своих рассуждениях дальше. А не могли ли цифры означать нечто другое? Ну например, автомобильные номера 60-х годов включали букву из названия лена и пять цифр — опять тупик.
Потом комиссар оставил цифры и сосредоточил внимание на именах. Он даже составил список всех жительниц Хедестада, носивших имена Мари, Магда и Сара, а также людей, имевших инициалы «РЛ» и «РЯ». В общей сложности получилось триста семь человек. Среди них двадцать девять человек были как-то связаны с Харриет; например, одного юношу, который вместе с ней учился в девятом классе, звали Роланд Якобсон, то есть инициалы «РЯ» ему подходили. Однако они были знакомы поверхностно и совсем не общались после того, как Харриет перешла в гимназию. И к тому же парень не имел никакого отношения к указанному номеру телефона.
Загадка телефонной книжки так и осталась неразгаданной.
Четвертая встреча с адвокатом Бьюрманом не относилась к плановым: Лисбет Саландер оказалась вынуждена с ним связаться.
На второй неделе февраля ее ноутбук погиб в результате несчастного случая, настолько нелепого, что ей от отчаяния хотелось кого-нибудь убить. Саландер приехала на встречу в «Милтон секьюрити» на велосипеде и в гараже закатила его за столб. Когда она поставила рюкзак на пол, чтобы добраться до велосипедного замка, какой-то темно-красный «сааб» сдал назад. Она стояла к нему спиной и не обнаружила опасности, пока не услышала хруст. Шофер автомобиля ничего не заметил и спокойно выехал из гаража.
В рюкзаке находился ее белый ноутбук «Эппл ай-бук-600» с жестким диском объемом в 25 гигабайт и с RAM-диском в 420 мегабайт, произведенный в январе 2002 года и снабженный четырнадцатидюймовым экраном. На момент покупки он представлял собой последнее слово техники фирмы «Эппл». Свои компьютеры Лисбет Саландер всегда оснащала последними, а иногда и самыми дорогими деталями — компьютерное обеспечение было у нее по большому счету самой крупной статьей расхода.
Открыв рюкзак, она увидела, что крышка компьютера сломана. Саландер воткнула сетевой шнур и попыталась запустить устройство, однако то не подавало ни малейших признаков жизни. Она отнесла останки в мастерскую Тимми на Бреннчюркагатан в надежде, что хоть какую-то часть жесткого диска удастся спасти. Немного повозившись, Тимми покачал головой.
— Извини. Безнадежно, — констатировал он. — Тебе остается только организовать пышные похороны.
Потеря компьютера удручала — в течение года они с ним отлично ладили, — но катастрофой еще не являлась. Дома у Лисбет имелись резервные копии всех документов, а также более старый стационарный «Мак Джи-3» и еще купленный пять лет назад ноутбук «Тошиба ПК», которыми вполне можно было пользоваться. Но ей, черт побери, требовался быстрый и современный комп.
Легко догадаться, что ее интересовал самый лучший вариант: только что появившийся «Эппл пауэрбук Джи-4/1.0» в алюминиевом корпусе, с процессором «Пауэр ПК-7451» и «Алтивек вилосити инджин» на 960 мегабайт и жестким диском в 60 гигабайт. К нему прилагались гарнитура «Блю тус» и встроенный CD- и DVD-плеер.
Этот ноутбук, первый в мире, имел семнадцатидюймовый экран с графикой NVIDIA и разрешение 1440 на 900 пикселей, которое потрясало сторонников «ПК» и превосходило все имеющееся на рынке.
В мире «компьютерного железа» он был все равно что новейшая модель «роллс-ройса» среди автомобилей. Но по-настоящему Лисбет Саландер поразило то, что клавиши подсвечивались изнутри и, следовательно, буквы были видны даже в полной темноте. Это же так просто, почему никто не додумался раньше?
Это была любовь с первого взгляда.
Ноутбук стоил тридцать восемь тысяч крон плюс НДС.
А вот это уже составляло проблему.
Она все-таки оставила заказ в фирме «Макджизас», где обычно покупала технику и поэтому имела приличную скидку. Через несколько дней Лисбет Саландер прикинула свои возможности. Страховка за ставший жертвой несчастного случая компьютер покрывала значительную часть стоимости нового, но ей все равно не хватало восемнадцати тысяч крон. В банке из-под кофе дома у Лисбет было припрятано десять тысяч крон, чтобы всегда иметь под рукой наличные, но этого не хватало. Она помянула адвоката Бьюрмана недобрым словом, но, как это было ни противно, позвонила своему опекуну и объяснила, что ей требуются деньги на непредвиденные расходы. Бьюрман ответил, что в течение дня у него нет на нее времени. Саландер сказала, что выписать чек на десять тысяч крон займет у него двадцать секунд. Он заявил, что не может выдавать деньги без достаточно веских оснований, но потом уступил и, немного поразмыслив, велел ей прийти после окончания рабочего дня, в половине восьмого вечера.
Насколько мог судить Микаэль, не будучи в этих делах профессионалом, инспектор Морелль при проведении расследования проявил исключительную добросовестность и сделал куда больше, чем требовал его служебный долг. Когда Микаэль уже отложил материалы дела, имя Морелля продолжало нередко встречаться в личных записях Хенрика. Между ними возникли дружеские отношения, и Микаэль задумался над тем, не заразился ли Морелль одержимостью от своего нового друга. Так или иначе, но Морелль едва ли что-нибудь упустил. Полиция провела расследование почти идеально, но ответа загадка Харриет Вангер так и не получила. Все мыслимые вопросы были заданы, все зацепки использованы, все предположения проверены, даже откровенно абсурдные.
Микаэль прочел еще не все материалы дела, но чем дальше он продвигался, изучая проверявшиеся следы и версии, тем большее сомнение ощущал. Он ожидал найти что-нибудь упущенное его предшественником и совершенно не представлял, как ему самому подступиться к этому делу. В конце концов решение созрело. Единственный путь для себя он видел в том, чтобы попытаться выяснить психологические мотивы замешанных в эту историю людей.
Наиболее очевидный вопрос касался самой Харриет. Что за человек она была на самом деле?
Из своего окна Микаэль видел, что около пяти часов на верхнем этаже дома Сесилии Вангер зажегся свет. Он позвонил в ее дверь примерно в половине восьмого, как раз когда по телевидению начиналась программа новостей. Открывшая дверь хозяйка была в халате, с желтым махровым полотенцем на мокрых волосах. Микаэль сразу же попросил прощения за то, что пришел не вовремя, и сделал попытку уйти, но она жестом пригласила его на кухню.
Поставив кофе, Сесилия на несколько минут скрылась на втором этаже. Когда она вновь спустилась, на ней были джинсы и клетчатая фланелевая рубашка.
— Я уже думала, что вы так и не зайдете ко мне в гости.
— Мне следовало сперва позвонить, но я увидел свет и поддался импульсу.
— Я вижу, что у вас по ночам горит свет. И вы частенько гуляете после полуночи. Вы «сова»?
Микаэль пожал плечами:
— Так вышло.
Он посмотрел на лежащую на кухонном столе стопку школьных учебников.
— Вы по-прежнему преподаете, директор?
— Нет, в качестве директора я не успеваю. Но я была учителем истории, Закона Божьего и обществоведения. И мне осталось еще несколько лет.
— Осталось до чего?
Она улыбнулась:
— Мне пятьдесят шесть. Скоро на пенсию.
— Никогда не скажешь, что вам за пятьдесят, скорее можно дать сорок с чем-то.
— Не льстите. А вам сколько лет?
— Сорок с хвостиком, — улыбнулся Микаэль.
— А ведь совсем недавно было двадцать. Как быстро жизнь проходит, правда?
Сесилия Вангер разлила кофе по чашкам и спросила, не голоден ли Микаэль. Слегка погрешив против истины, тот ответил, что недавно поел. Он ленился готовить и перебивался бутербродами, но настоящего голода не ощущал.
— Так зачем вы пришли? Настало время тех самых вопросов?
— Честно говоря… я пришел не для того, чтобы задавать вопросы. Просто захотелось заглянуть на огонек.
Сесилия Вангер вновь улыбнулась:
— Вас ожидает тюрьма, вы переезжаете в Хедебю, копаетесь в содержимом главного хобби Хенрика, не спите по ночам, совершаете долгие ночные прогулки в собачий холод… Я ничего не упустила?
— Моя жизнь разваливается, — улыбнулся в ответ Микаэль.
— Кто была эта женщина, что приезжала к вам на выходных?
— Эрика… она главный редактор «Миллениума».
— Герлфренд?
— Не совсем. Она замужем. Я ей больше друг и occasional lover. [39]
Сесилия Вангер захохотала.
— Что вас так рассмешило?
— То, как вы это сказали. «Occasional lover». Хорошее выражение.
Микаэль тоже засмеялся. Сесилия Вангер вдруг стала ему нравиться.
— Мне бы тоже не помещал occasional lover, — сказала она.
Она сбросила тапочки и положила ногу ему на колено. Микаэль автоматически опустил руку на ее ногу и коснулся кожи. Он на секунду заколебался, чувствуя, что попал в совершенно неожиданные и незнакомые воды, однако стал осторожно массировать большим пальцем ее ступню.
— Я тоже замужем, — сказала Сесилия Вангер.
— Знаю. В клане Вангеров не разводятся.
— Я не встречалась с мужем уже почти двадцать лет.
— Что у вас случилось?
— Это вас не касается. Я не занималась сексом… хмм, уже три года.
— Не может быть.
— Почему? Это вопрос спроса и предложения. Мне совершенно не нужен бойфренд, законный муж или сожитель. Я вполне самодостаточна. А с кем прикажете заниматься сексом? С кем-нибудь из школьных учителей? Едва ли. Ученики? Вот была бы сенсация для сплетниц. С людей по фамилии Вангер они глаз не спускают. А все жители острова либо мои родственники, либо женатые люди.
Она наклонилась и поцеловала его в шею.
— Я вас шокирую?
— Нет. Но я не уверен, что это хорошая идея. Я ведь работаю на вашего дядю.
— Уж я-то последняя, кто ему насплетничает. Но, честно говоря, Хенрик едва ли стал бы возражать.
Она уселась к нему на колени и поцеловала в губы. Ее волосы были по-прежнему влажными и пахли шампунем. Немного повозившись с пуговицами, Микаэль стянул фланелевую рубашку с ее плеч и убедился, что Сесилия не позаботилась надеть бюстгальтер. Когда он стал целовать ее грудь, она крепко прижалась к нему.
Адвокат Бьюрман обошел вокруг стола и показал балансовый отчет по ее счету, который она и так знала до последнего эре, но которым больше не могла распоряжаться сама. Он стоял у нее за спиной. Внезапно он начал массировать ей шею, его рука скользнула через левое плечо ей на грудь и там застыла. Предупреждая ее протест, он сдавил грудь. Лисбет Саландер сидела абсолютно неподвижно. Чувствуя у себя на затылке его дыхание, она изучала лежавший на письменном столе нож для разрезания конвертов; она легко могла дотянуться до него свободной рукой.
Однако она ничего не предпринимала. Хольгеру Пальмгрену удалось четко внушить ей одно: необдуманные действия приводят к осложнениям, а осложнения могут иметь неприятные последствия. Она никогда ничего не делала, предварительно не взвесив, к чему это может привести.
То, что он делал сейчас, называлось вступлением к половому принуждению, которое, в свою очередь, на юридическом языке определялось как развратные действия и использование зависимого положения человека. Теоретически одно это могло принести Бьюрману до двух лет тюрьмы, хотя и продолжалось всего лишь несколько секунд. Но этого было достаточно, чтобы граница оказалась безвозвратно пройденной. Для Лисбет Саландер это означало демонстрацию военных сил вражеской группировки. Помимо их четко определенных юридических отношений, она сейчас находилась в полной его власти, причем была безоружной. Когда через несколько секунд их глаза вновь встретились, его рот был приоткрыт, а на лице читалось вожделение. Лицо самой Саландер никаких чувств не выражало.
Бьюрман перешел обратно на свою сторону стола и опустился в удобное кожаное кресло.
— Я не могу просто так выписывать тебе деньги, — внезапно сказал он. — Зачем тебе такой дорогой компьютер? Есть значительно более дешевые машины, на которых можно играть в компьютерные игры.
— Я хочу распоряжаться своими деньгами, как раньше.
Адвокат Бьюрман смерил ее сочувствующим взглядом:
— Это еще надо посмотреть. Сначала ты должна научиться общаться и договариваться с людьми.
Ее глаза ничего не выражали, но если бы адвокат Бьюрман смог прочесть ее мысли, его улыбка, возможно, немного бы поблекла.
— Думаю, нам с тобой предстоит стать добрыми друзьями, — сказал он. — Мы должны доверять друг другу.
Не дождавшись ответа, он пояснил:
— Ты ведь уже взрослая женщина, Лисбет.
Она кивнула.
— Подойди сюда, — сказал он, протягивая руку.
Лисбет Саландер на несколько секунд задержала взгляд на ноже, а потом встала и подошла к нему.
Он схватил ее руку и прижал к своей промежности. Сквозь темные габардиновые брюки Саландер почувствовала его член.
— Если ты будешь добра ко мне, то и я буду добр к тебе, — произнес он.
Она словно окаменела, а он, обвив ее свободной рукой за шею, вынудил встать на колени, лицом к промежности.
— Тебе ведь это уже знакомо, — сказал он, расстегивая ширинку.
От него пахло так, словно он только что помылся с мылом.
Лисбет Саландер отвернула лицо и попыталась встать, но он крепко держал ее. В чисто физическом отношении она ему безнадежно уступала, поскольку весила около сорока килограммов против его девяноста пяти. Он обеими руками схватил ее за голову и повернул лицо так, что их глаза встретились.
— Если будешь добра ко мне, то и я буду добр к тебе, — повторил он. — А будешь брыкаться, я упрячу тебя в дурдом до конца жизни. Тебе бы этого хотелось?
Она не ответила.
Он выждал, пока она опустила взгляд, как ему показалось, покорившись. Потом подтащил ее поближе. Лисбет Саландер открыла рот и впустила его член. Бьюрман все время крепко держал ее за шею, с силой прижимая к себе. В течение десяти минут, пока он вихлял тазом, ее непрерывно подташнивало; наконец кончив, он притиснул ее с такой силой, что она едва не задохнулась.
Он позволил ей воспользоваться маленьким туалетом, находившимся прямо в офисе. Пока Лисбет Саландер умывалась и пыталась стереть пятна со свитера, ее всю трясло. Она пожевала его зубную пасту, чтобы избавиться от вкусовых ощущений. Когда она вернулась в комнату, он преспокойно сидел за письменным столом и перелистывал бумаги.
— Сядь, Лисбет, — пригласил он, не глядя на нее.
Она села. Наконец он поднял взгляд и улыбнулся:
— Ты ведь уже взрослая, правда, Лисбет?
Она кивнула.
— Тогда ты должна уметь играть во взрослые игры, — сказал он таким тоном, будто разговаривал с ребенком.
Она не ответила. У него на лбу появилась небольшая морщинка.
— Полагаю, будет лучше, если ты никому не станешь рассказывать о наших играх. Подумай сама — кто тебе поверит? Ведь по документам ты невменяемая.
Снова не дождавшись ответа, он продолжил:
— Будет твое слово против моего. Чье, как ты думаешь, окажется весомее?
Когда она опять ничего не ответила, Бьюрман вздохнул. Его внезапно разозлило то, что она сидит словно воды в рот набрала и просто смотрит на него, но он сдержался.
— Мы с тобой будем добрыми друзьями, — сказал он. — Ты правильно поступила, придя ко мне сегодня. Можешь обращаться ко мне когда угодно.
— Мне нужны десять тысяч крон на компьютер, — вдруг тихо произнесла она, словно продолжая начатый до перерыва разговор.
Адвокат Бьюрман поднял брови.
«Крепкий орешек, — подумал он. — Она же недоразвитая, черт возьми».
Он протянул ей чек, который выписал, пока она была в туалете.
«С ней лучше, чем со шлюхой, можно расплачиваться ее же деньгами».
Он улыбнулся снисходительной улыбкой. Лисбет Саландер взяла чек и ушла.
Будь Лисбет Саландер обычной гражданкой, она бы, едва покинув офис адвоката Бьюрмана, скорее всего, позвонила в полицию и заявила об изнасиловании. Синяки на затылке и шее, а также автограф насильника, оставленный в виде пятен спермы с его ДНК на ее теле и одежде, явились бы веским доказательством. Даже если бы адвокат Бьюрман стал увиливать, утверждая, что «она не протестовала», или «она меня спровоцировала», или «она сама рвалась сделать мне минет», или приводя другие обычные аргументы насильников, он все равно столько раз нарушил закон об опекунстве, что его немедленно лишили бы права вмешиваться в ее дела. Благодаря заявлению в полицию, вероятно, Лисбет Саландер предоставили бы настоящего адвоката, хорошо разбирающегося в вопросах посягательства на женщин, а это, в свою очередь, могло привести к обсуждению корня проблемы — то есть к тому, что она была признана недееспособной.
С 1989 года понятие «недееспособный» по отношению к взрослым больше не применяется.
Есть два вида попечительства — наставничество и опекунство.
Наставник выступает в качестве добровольного помощника тем людям, которые по разным причинам не могут справляться с проблемами повседневной жизни, оплатой счетов или собственной гигиеной. Таким наставником часто назначают кого-нибудь из родственников или близких знакомых. Если таких близких людей не имеется, наставника могут выделить органы социальной опеки. Наставничество является мягкой формой попечительства, при которой индивидуум, объявленный недееспособным, по-прежнему сам распоряжается своими доходами, а решения принимаются совместно.
Опекунство представляет собой значительно более жесткую форму контроля, при которой подопечный лишается права самостоятельно распоряжаться своими деньгами и принимать решения по разным вопросам. Точная формулировка гласит, что опекун берет на себя всю «правовую дееспособность» опекаемого. В Швеции опекунству подлежат около четырех тысяч человек. Наиболее обычной причиной опекунства является ярко выраженное психическое заболевание, порой в сочетании с сильной алкогольной или наркотической зависимостью. Незначительную часть составляют люди, страдающие старческим слабоумием, но поразительно большую группу людей, подлежащих опекунству, образует молодежь в возрасте до тридцати пяти лет. Лисбет Саландер была одной из этой группы.
Лишение человека контроля над собственной жизнью, то есть над банковским счетом, является одной из самых унизительных мер, какие только может применить демократия, особенно когда речь идет о молодежи. Это позорно, даже если цель такой меры считается благой и социально оправданной. Поэтому вопросы опекунства относятся к потенциально уязвимым политическим делам, которые регулируются строгими рамками постановлений и контролируются опекунским советом муниципалитета. Тот подчиняется правлению лена и, в свою очередь, отчитывается перед парламентским уполномоченным по делам юстиции.
Как правило, опекунский совет муниципалитета осуществляет свою деятельность в тяжелых условиях. Однако, принимая во внимание деликатность вопросов, которыми он занимается, в СМИ просачивается на удивление мало жалоб или скандалов.
Изредка появляются сообщения о том, что возбуждено дело против какого-нибудь наставника или опекуна, который похищал деньги или продал без разрешения жилье клиента, положив деньги себе в карман. Но такие случаи относительно редки, что, в свою очередь, может объясняться двумя причинами: либо тем, что совет делает свое дело исключительно хорошо, либо тем, что клиенты не имеют возможности жаловаться и убедить в своей правоте журналистов и власти.
Опекунский совет муниципалитета обязан ежегодно рассматривать наличие оснований для отмены опекунства. Поскольку Лисбет Саландер упорно отказывалась проходить психиатрические обследования — она не обменивалась даже вежливым «доброе утро» со своими врачами, — у совета никогда не появлялось повода изменить решение. Следовательно, сохранялся статус-кво, и она год за годом продолжала находиться под опекой.
Законом, однако, предписывается, что необходимость в опекунстве «должна в каждом отдельном случае рассматриваться индивидуально». Хольгер Пальмгрен толковал это таким образом, что позволял Лисбет Саландер самой распоряжаться своими деньгами и жизнью. Он скрупулезно выполнял требования совета, подавая ежемесячные докладные и ежегодные отчеты, но в остальном обходился с Лисбет Саландер как с любой другой молодой женщиной и не пытался определять ее стиль жизни и круг общения. Пальмгрен полагал, что ни его, ни общество не касается, если молодая дама хочет носить кольцо в носу и татуировку на шее. Такой несколько своеобразный подход к решению суда являлся одной из причин того, что они с подопечной так хорошо ладили.
Пока ее опекуном был Хольгер Пальмгрен, Лисбет Саландер не слишком задумывалась о своем юридическом статусе. Однако адвокат Нильс Бьюрман толковал закон об опекунстве совсем по-другому.
Лисбет Саландер решительно отличалась от нормальных людей. В юриспруденции она обладала самыми поверхностными знаниями — углубляться в эту область у нее просто не было повода — и не питала никакого доверия к полицейской власти. Полиция представлялась ей некой неопределенной враждебной силой, которая за все годы лишь задерживала и унижала ее. В последний раз она имела дело с полицией в мае прошлого года, когда, направляясь в «Милтон секьюрити», проходила по Гётгатан и вдруг оказалась лицом к лицу с полицейским, вооруженным для борьбы с уличными беспорядками, который, без всякого повода с ее стороны, нанес ей удар дубинкой по плечу. Первым побуждением Саландер было немедленно дать ему сдачи бутылкой кока-колы, которую она держала в руке. К счастью, прежде чем она успела что-либо предпринять, полицейский развернулся и помчался дальше. Потом она узнала, что неподалеку проходила демонстрация «За свободу улиц от автомобилей».
Мысль о посещении ставки вооруженных полицейских для подачи заявления о сексуальных домогательствах Нильса Бьюрмана даже не приходила ей в голову. И кстати — что ей заявлять? Бьюрман взял ее за грудь. Любой полицейский, бросив взгляд на ее миниатюрные бугорки, констатировал бы, что это маловероятно, а если уж такое произошло, то ей бы следовало скорее радоваться тому, что кто-то вообще стал затрудняться. А история с минетом — тут ее слову будет противостоять его слово, а слова других обычно оказывались весомее. Полиция — это не вариант.
Покинув офис Бьюрмана, она вместо этого поехала домой, приняла душ, съела два бутерброда с сыром и соленым огурцом и уселась на старый потрепанный диван в гостиной, чтобы подумать.
Обычный человек посчитал бы равнодушие, с которым она отнеслась к совершенному над ней насилию, еще одним доказательством отклонения от нормы.
Круг ее знакомых был небольшим и состоял не из представителей защищенного среднего класса с пригородных вилл. К восемнадцатилетнему возрасту Лисбет Саландер не знала ни одной девчонки, которую бы по крайней мере раз не принуждали к каким-либо сексуальным действиям. В большинстве случаев речь шла о чуть более старших бойфрендах, которые добивались своего с применением некоторой физической силы. Насколько Лисбет Саландер знала, подобные инциденты иногда приводили к слезам и возмущению, но не к заявлениям в полицию.
В ее мире это было в порядке вещей. Девушку считали доступной, особенно если она была в потертой кожаной куртке, с пирсингом на бровях, татуировкой и нулевым социальным статусом.
И реветь тут было не над чем.
Зато не могло быть и речи о том, чтобы адвокат Бьюрман мог безнаказанно заставлять ее делать ему минет. Обид Лисбет Саландер не забывала и прощать не умела в принципе.
Однако с юридическим статусом ситуация у нее была сложной. Сколько она себя помнила, ее считали трудной и немотивированно агрессивной. Первые записи в журнале появились из карточки медсестры начальной школы. Лисбет Саландер отправили домой, потому что она затолкала одноклассника в раздевалку и избила до крови. Свою тогдашнюю жертву она по-прежнему вспоминала с раздражением: раскормленный мальчик по имени Давид Густафссон вечно дразнился, кидал в нее разными предметами и явно обещал вырасти в большого любителя всех травить. Что означает слово «травля», она в то время даже не знала, но когда на следующий день вернулась в школу и Давид грозно пообещал ей отомстить, она уложила его на пол прямым ударом справа, утяжелив руку мячиком для гольфа, что привело к новой кровавой ране и новой записи в карточке.
Правила, по которым были устроены взаимоотношения в школе, всегда вызывали у нее недоумение. Она занималась своими делами и не вмешивалась в чужие. Тем не менее вечно находился кто-нибудь, кто никак не хотел оставлять ее в покое.
В средних классах ее неоднократно отправляли домой после бурных ссор с одноклассниками. Значительно более сильные мальчики из ее класса быстро поняли, что драка с этой тощей девчонкой может иметь неприятные последствия — в отличие от других девочек класса она никогда не отступала и, ни секунды не колеблясь, использовала для обороны кулаки или что попадется. Она пребывала в убеждении, что лучше оказаться избитой до смерти, чем терпеть это дерьмо.
А еще она мстила.
В шестом классе Лисбет Саландер подралась с парнем, бывшим значительно крупнее и сильнее ее. Она была ему не ровней чисто физически. Сперва он несколько раз играючи сбил ее с ног, потом, когда она попыталась перейти в наступление, отвесил оплеуху. Однако ничего не помогало: какой бы превосходящей силой он ни обладал, глупая девчонка все продолжала нападать, и через некоторое время даже одноклассникам стало казаться, что это уже чересчур. Она выглядела столь откровенно беззащитной, что делалось неловко. Под конец парень так врезал ей кулаком, что у нее треснула губа и потемнело в глазах. Одноклассники оставили ее лежать на земле за гимнастическим залом. Два дня она в школу не ходила, а на третье утро подстерегла своего мучителя и битой для игры в лапту съездила ему по уху. За эту выходку ее вызвали к директору, который решил заявить на нее в полицию, обвинив в причинении физического вреда, что и вылилось в создание особой социальной комиссии.
Одноклассники считали ее ненормальной и относились к ней соответственно. Не вызывала она симпатии и у учителей, которые временами воспринимали ее как наказание. Она была неразговорчивой и относилась к тем ученикам, которые никогда не поднимают руку и часто не отвечают на вопрос учителя. Это отражалось на ее оценках, хотя никто не мог бы сказать, молчит она по причине незнания урока или по какой-то другой. Ее неоднократно обсуждали на педсовете, и все сознавали, что у нее имеются проблемы, но почему-то никому не хотелось брать на себя ответственность за эту трудную девочку. Тем самым она оказалась в ситуации, когда даже учителя махнули на нее рукой, предоставив ей возможность просто сидеть и мрачно молчать.
Когда однажды новый учитель, не знавший особенностей ее поведения, заставил ее отвечать на вопрос по математике, у нее случился истерический припадок и она стала отбиваться руками и ногами. Потом она перешла в другую школу, не оставив в старой ни единого товарища, с которым бы ей захотелось попрощаться. Это была странная девочка, которую никто не любил.
Затем приключился «Весь Этот Кошмар», о котором ей думать не хотелось, — она как раз тогда вступала в подростковый возраст. Последняя вспышка, завершившая картину и приведшая к тому, что на свет извлекли записи карточки из начальной школы. После этого с юридической точки зрения она стала считаться… ненормальной. Выродком. Лисбет Саландер и без бумаг знала, что отличается от других. С другой стороны, пока ее опекуном был Хольгер Пальмгрен, которого она при необходимости могла обвести вокруг пальца, это ее ничуть не волновало.
С приходом Бьюрмана статус недееспособной начал чрезвычайно осложнять ей жизнь. К кому бы она ни обратилась, везде могла ждать западня, а что произойдет, если она проиграет борьбу? Поместят в интернат? Запрут в дурдоме? Это уж точно не вариант.
Позже, ночью, когда они уже спокойно лежали, переплетя ноги, и грудь Сесилии уютно устроилась под боком у Микаэля, женщина вдруг подняла на него глаза.
— Спасибо. Давненько со мной такого не бывало. А ты в постели молодцом.
Микаэль улыбнулся. Он всегда по-детски радовался, когда женщины восхищались его сексуальными способностями.
— Мне было хорошо, — сказал он. — Неожиданно, но приятно.
— Я не прочь повторить, — отозвалась Сесилия Вангер. — Если у тебя будет желание.
Микаэль посмотрел на нее:
— Не хочешь ли ты сказать, что тебе нужен любовник?
— Occasional lover, — уточнила Сесилия Вангер. — Но я хочу, чтобы ты шел домой, пока не заснул. Тебе незачем видеть меня рано утром, пока я не привела в порядок мышцы и лицо. И потом, будет лучше, если ты не станешь рассказывать всему селению о наших отношениях.
— Я, в общем-то, и не собирался, — ответил Микаэль.
— Особенно я не хочу, чтобы об этом узнала Изабелла. Она такая скотина.
— И твоя ближайшая соседка… я с ней уже познакомился.
— Да, но, к счастью, из ее дома моя входная дверь не видна. Микаэль, пожалуйста, проявляй осмотрительность.
— Я буду осмотрительным.
— Спасибо. Ты пьешь?
— Иногда.
— Мне хочется чего-нибудь фруктового с джином. Ты будешь?
— С удовольствием.
Она завернулась в простыню и спустилась на первый этаж. Микаэль воспользовался случаем, сходил в туалет и сполоснулся. Он стоял голым, разглядывая книжную полку, когда она вернулась с графином ледяной воды, двумя порциями джина и лаймом. Они выпили.
— Зачем ты сюда пришел? — спросила она.
— Без особой причины. Я просто…
— Ты сидишь дома и читаешь бумаги Хенрика, а потом приходишь ко мне. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, чем ты занялся.
— Ты читала эти бумаги?
— Только отчасти. Это дело продолжается почти всю мою сознательную жизнь. Если общаешься с Хенриком, невозможно уклониться от загадки Харриет.
— Эта история действительно увлекает. Я хочу сказать, что это загадка запертой комнаты в масштабе целого острова. И дело развивалось как-то нелогично. Каждый вопрос остается без ответа, каждая нить приводит в тупик.
— М-да, от такого можно сойти с ума.
— Ты была на острове в тот день.
— Да. Я была здесь и хлебнула всей этой суматохи. Вообще-то я жила в Стокгольме и училась в университете. Очень жалею, что не осталась в тот день дома.
— Какой она на самом деле была? Люди, похоже, воспринимали ее совершенно по-разному.
— Это не для печати или…
— Не для печати.
— Представления не имею, что творилось у Харриет в голове. Тебя, конечно, интересует последний год. Один день она была религиозной психопаткой. А на следующий день красилась, как шлюха, и отправлялась в школу в самом обтягивающем свитере. Не надо быть психологом, чтобы понять, что она была глубоко несчастна. Но я, как уже сказала, здесь не жила и слышала только сплетни.
— В чем был корень ее проблем?
— В Готфриде с Изабеллой, разумеется. Их брак был чистейшим сумасшествием. Они пили или воевали между собой. Не физически — Готфрид был не из тех, кто может ударить, он чуть ли не сам боялся Изабеллы. У нее жуткий характер. Где-то в начале шестидесятых он стал более или менее постоянно жить в домике на краю острова, а Изабелла никогда туда не показывалась. Бывали периоды, когда он ходил по селению натуральным оборванцем. А потом переставал пить, снова одевался аккуратно и даже пытался работать.
— Неужели никто не хотел помочь Харриет?
— Хенрик, разумеется, хотел. И в конце концов она переехала к нему. Но не забудь, что он был поглощен ролью великого промышленника. Частенько бывал в разъездах и не мог уделять Харриет и Мартину много времени. Я многое из этого пропустила, поскольку жила сначала в Уппсале, а потом в Стокгольме — могу заверить, что с таким отцом, как Харальд, у меня детство тоже было не из легких. Однако задним числом я поняла: главная проблема заключалась в том, что Харриет никогда никому не открывала душу. Она, напротив, старалась поддерживать видимость того, что у них счастливая семья.
— Вероятно, она пыталась обманывать саму себя.
— Естественно. Но когда утонул ее отец, она изменилась. Делать вид, что все отлично, стало невозможно. До этого она была… даже не знаю, как объяснить, — вполне обычной девочкой-подростком, хотя и невероятно талантливой и не по годам развитой. В последний же год она по-прежнему выделялась умственными способностями — пятерки по всем тестам и тому подобное, — но словно бы лишилась собственной души.
— Как утонул ее отец?
— Готфрид? Самым прозаическим образом. Он выпал из лодки прямо под домом. У него была расстегнута ширинка, а содержание алкоголя в крови превышало любые нормы, так что сам можешь догадаться, как все произошло. Обнаружил его Мартин.
— Я этого не знал.
— Забавно. Из Мартина получился по-настоящему хороший человек. А ведь если бы ты спросил меня лет тридцать пять назад, я бы сказала, что из этой семьи в психологе нуждается именно он.
— Что это значит?
— От всего этого страдала не только Харриет. На протяжении многих лет Мартин был настолько молчаливым и замкнутым, что его даже можно было назвать нелюдимым. Трудно приходилось обоим детям. Да, в общем-то, нам всем. У меня были проблемы с моим отцом — думаю, ты уже понял, что он абсолютно ненормальный. От таких же сложностей страдали и моя сестра Анита, и кузен Александр. Счастливого детства в семействе Вангер не досталось никому.
— А куда делась твоя сестра?
— Анита живет в Лондоне. Она поехала туда в семидесятых годах работать в шведской турфирме и осталась. Вышла замуж за какого-то типа, с которым разъехалась, так и не успев представить его семье. Сейчас занимает руководящую должность на одной из авиалиний «Бритиш эруэйз». Мы с ней хорошо ладим, но тесной связи не поддерживаем и встречаемся где-то раз в два года. Она никогда не приезжает домой в Хедестад.
— Почему?
— Наш отец — сумасшедший. Это достаточное объяснение?
— Но ты же осталась.
— Я и Биргер, мой брат.
— Это который политик?
— Издеваешься? Биргер старше нас с Анитой. Мы никогда не были особенно близки. В собственных глазах он чрезвычайно значительный политик, которому светит место в риксдаге или министерский пост, если правые придут к власти. На самом же деле он посредственный муниципальный советник в захолустье, и похоже, что дальше этого его карьера не пойдет.
— Что меня восхищает в семействе Вангер, так это то, что все друг друга не любят.
— Не совсем так. Я очень хорошо отношусь к Мартину и Хенрику. И всегда с удовольствием общаюсь с сестрой, хоть мы не слишком часто встречаемся. Я терпеть не могу Изабеллу и не слишком люблю Александра. А с отцом мы не разговариваем. Получается примерно пятьдесят на пятьдесят. Биргер… хм, скорее он напыщенный дурак, чем плохой человек. Но я понимаю, что ты имеешь в виду. Смотри на это так: члены клана Вангеров очень рано приобретают манеру говорить напрямую. Мы говорим то, что думаем.
— Да, я заметил, что вы действуете довольно решительно. — Микаэль протянул руку и коснулся ее груди. — Не успел я пробыть здесь и пятнадцати минут, как ты на меня напала.
— Честно говоря, я раздумывала над тем, каков ты в постели, с нашей первой встречи. И мне показалось, что стоило бы проверить это на деле.
Впервые в жизни Лисбет Саландер испытывала сильную потребность с кем-нибудь посоветоваться. Однако для того, чтобы попросить совета, надо было кому-то довериться, а это означало, что она должна раскрыть все карты и рассказать о своих тайнах. Но кому ей рассказывать? Она просто-напросто не умела общаться с другими людьми.
Ставя в уме галочки в адресной книжке, Лисбет Саландер насчитала десять человек, которых в каком-то смысле могла назвать своими знакомыми. Это если брать по максимуму.
Можно было поговорить с Чумой, занимавшим достаточно прочное место в ее жизни. Однако он точно не являлся другом и был самым последним человеком, кто мог бы помочь в решении ее проблемы. Это не вариант.
Сексуальный опыт Лисбет Саландер был не столь скромным, как она его представила адвокату Бьюрману. Правда, секс всегда (или, во всяком случае, довольно часто) происходил по ее инициативе и на ее условиях. Если подсчитать, то выйдет, что начиная с пятнадцатилетнего возраста у нее было порядка пятидесяти партнеров. В среднем по пять партнеров в год — вполне нормально для одинокой девушки, которая с годами стала рассматривать секс как способ приятно провести время.
Однако подавляющее большинство этих связей выпало на период около двух лет в самом конце подросткового возраста, в те бурные годы, когда ей как раз следовало бы обрести самостоятельность. Тогда Лисбет Саландер находилась на распутье, по сути дела пустив жизнь на самотек, и ее будущее вполне могло вылиться еще в одну серию журнальных записей о наркотиках, алкоголе и помещении в различные лечебницы. Но с тех пор, как ей исполнилось двадцать и она начала работать в «Милтон секьюрити», Лисбет Саландер значительно остепенилась и — как сама считала — разобралась в своей жизни.
Ей больше не приходилось угождать кому-нибудь, кто заказывал ей в кабаке три кружки пива, и появление дома пьяницы, едва знавшего ее по имени, ничуть не делало ее взрослее в собственных глазах. В последний год у нее был один-единственный постоянный сексуальный партнер, и она едва ли соответствовала записи в журнале о ней как о человеке, который с семнадцати лет ведет беспорядочную половую жизнь.
Помимо этого, нередко она занималась сексом с кем-нибудь из сборной компании друзей, к которой она вообще-то не принадлежала, но где ее признавали, поскольку она знала Силлу Нурен. Лисбет Саландер встретилась с Силлой в девятнадцать лет, когда по настоятельному требованию Хольгера Пальмгрена пыталась получить недостающие для аттестата оценки в школе для взрослых. У Силлы были сине-красные волосы с отдельными черными прядями, черные кожаные брюки, кольцо в носу и столько же заклепок на поясе, как у самой Лисбет. На первом уроке они с подозрением пялились друг на друга.
По какой-то не совсем понятной Лисбет причине они начали общаться. Дружить с Лисбет было далеко не просто, особенно в те годы, но Силла игнорировала ее молчание и таскала с собой по кабакам. Через нее Лисбет стала членом группы «Персты дьявола», которая первоначально объединяла четырех девчонок из пригорода, любивших хард-рок, а десятью годами позже превратилась в более крупную компанию, которая по вторникам встречалась в кафе «Мельница», чтобы позлословить о парнях, пообсуждать феминизм, пентаграммы, музыку и политиков и вволю оттянуться пивом средней крепости. Они полностью оправдывали свое название.
В костяк этой компании Саландер не входила и в разговорах участвовала редко, но ее принимали такой, какая она есть, — она могла появляться в любое время и целый вечер молча пить пиво. Они также приглашали ее в гости на дни рождения, рождественский глинтвейн и тому подобное; правда, она чаще всего не приходила.
За те пять лет, что она общалась с «Перстами дьявола», девушки изменились. Цвет их волос сделался менее вызывающим, а одежда чаще происходила из универмага «Н&М», чем из секонд-хенда. Они учились или работали, а одна девушка стала мамой. Лисбет казалось, что только она ни капельки не изменилась, и можно было подумать, что она топчется на одном месте.
Однако они по-прежнему получали удовольствие от встреч. Если Лисбет где-нибудь и ощущала принадлежность к коллективу, так это в компании «Перстов дьявола», а также среди парней, составлявших круг знакомых девичьей группы.
«Персты дьявола» ее бы выслушали и даже стали бы ей помогать. Но они понятия не имели о том, что Лисбет Саландер по решению суда является юридически неполноценной, а ей не хотелось, чтобы они тоже начали смотреть на нее косо.
А значит, пришлось сделать вывод, что и это не вариант.
В адресной книжке Лисбет не значилось никого из бывших одноклассников. У нее не было практически никакого круга знакомств, групп поддержки или контактов в сфере политики. Так к кому же ей было обращаться, чтобы рассказать о своих проблемах с адвокатом Нильсом Бьюрманом?
Один человек, пожалуй, имелся. Она долго и тщательно взвешивала возможность довериться Драгану Арманскому; зайти к нему и объяснить свою ситуацию. Он говорил, что если ей потребуется помощь, она должна, не раздумывая, обращаться к нему. Лисбет не сомневалась, что он говорил это всерьез.
Арманский тоже однажды ее лапал, но по-доброму, без злого умысла и не пытаясь ее подчинить. Однако просить его о помощи ей претило. Он был ее начальником, и она окажется у него в долгу. Лисбет Саландер поразмыслила о том, как преобразилась бы ее жизнь, будь Арманский ее опекуном вместо Бьюрмана. Внезапно она улыбнулась. Мысль была отнюдь не противной, правда, Арманский, вероятно, взялся бы за поручение с такой ответственностью, что задушил бы ее своей заботой.
«Хм… а это, возможно, и вариант…» — с некоторым колебанием отметила она.
Хотя Лисбет прекрасно знала, для чего существует женский кризисный центр, ей никогда и в голову не приходило обращаться туда самой. В ее глазах женские кризисные центры предназначались для жертв, а к таковым она себя никогда не относила. Следовательно, оставалось сделать то, чего ей прежде делать не приходилось, — взять решение в свои руки и разобраться со своими проблемами самой.
И это точно был вариант.
Адвокату Нильсу Бьюрману это ничего хорошего не предвещало.
В последнюю неделю февраля Лисбет Саландер сама себе дала первоочередное особое задание: адвокат Нильс Бьюрман, 1950 года рождения. Она работала примерно по шестнадцать часов в сутки, проводя изучение личных обстоятельств тщательнее, чем когда-либо. Она задействовала все доступные архивы и официальные документы, исследовала все его ближайшее окружение, ознакомилась с его финансовым положением и детально изучила карьеру и конкретные дела.
Результат оказался убийственным.
Он был юристом, членом Коллегии адвокатов и автором впечатляюще многословной и исключительно скучной диссертации по торговому праву. Он обладал безупречной репутацией. Адвокат Бьюрман ни разу не прокололся. Один-единственный раз на него заявляли в Коллегию адвокатов — около десяти лет назад его обвиняли в посредничестве при нелегальной покупке квартиры, но ему удалось доказать свою невиновность, и дело закрыли. С финансовым положением все было в порядке; адвокат Бьюрман был человеком со средствами, его состояние исчислялось как минимум десятью миллионами. Налогов он вносил больше, чем требовалось, являлся членом «Гринписа» и «Международной амнистии», а также жертвовал деньги в Фонд помощи страдающим сердечными и легочными заболеваниями. В СМИ он фигурировал редко, но несколько раз подписывал официальные воззвания в поддержку политических заключенных стран третьего мира. Он жил в пятикомнатной квартире на Уппландсгатан, неподалеку от площади Уденплан, и являлся секретарем своего жилищного кооператива. Был разведен и бездетен.
Лисбет Саландер уделила пристальное внимание его бывшей жене Елене. Та была родом из Польши, но всю жизнь прожила в Швеции. Работала в реабилитационном центре и, похоже, удачно повторно вышла замуж за коллегу Бьюрмана. Зацепиться не за что. Брак с Бьюрманом продолжался четырнадцать лет, и развод прошел бесконфликтно.
Адвокат Бьюрман регулярно работал с молодежью, не ладившей с правосудием. До того как стать опекуном Лисбет Саландер, он был наставником четырех молодых людей. Во всех этих случаях речь шла о малолетках, и по достижении ими совершеннолетия решение суда освобождало его от этой роли. Один из его бывших подопечных по-прежнему пользовался услугами Бьюрмана как адвоката, так что и здесь, похоже, никаких конфликтов не просматривалось. Если использование подзащитных и вошло у Бьюрмана в привычку, то он это хорошо скрывал, и сколько Лисбет ни копала, ей так и не удалось обнаружить никаких признаков чего-либо противозаконного. Все четверо благополучно устроили свою жизнь, имели бойфрендов или, соответственно, герлфрендов, работу, жилье и кредитные карточки.
Она позвонила каждому из четырех клиентов, представившись социальным работником, занимающимся изучением того, как дети, ранее имевшие наставника, организуют свою жизнь по сравнению с другими детьми. При этом она заверила, что гарантируется полная анонимность. Она составила анкету из десяти вопросов, которые и задавала по телефону. Несколько вопросов было сформулировано так, что клиентам приходилось рассказывать о пользе наставничества, — имей они что-то против Бьюрмана, это бы обязательно всплыло. Но никто не сказал о нем ничего плохого.
Закончив обследование, Лисбет Саландер собрала всю документацию в бумажный пакет из супермаркета и выставила его в прихожую к двадцати другим мешкам с газетами. Внешне адвокат Бьюрман оказался безупречен. В его прошлом не было вообще ничего такого, что Лисбет Саландер смогла бы использовать в качестве рычага. Она твердо знала, что он ничтожество и мерзавец, но не нашла ни одного факта, который помог бы ей это доказать.
Пришла пора искать другие варианты. Когда она проанализировала все, осталась одна возможность, казавшаяся все более и более привлекательной или, по крайней мере, вполне осуществимой. Проще всего было бы, если бы Бьюрман попросту исчез из ее жизни. Внезапный инфаркт положил бы конец этой проблеме. Загвоздка заключалась лишь в том, что у омерзительных пятидесятипятилетних мужиков инфаркты по заказу не делаются.
Но тут ведь можно принять меры.
Микаэль Блумквист продолжал свою связь с Сесилией Вангер с величайшей осмотрительностью. Сесилия поставила три условия: она не хотела, чтобы кто-нибудь знал об их встречах, ему следовало приходить только по ее звонку, когда она бывала в настроении, и ночевать он был должен у себя.
Ее страсть поражала и озадачивала Микаэля. Когда они сталкивались в «Кафе Сусанны», она держалась дружелюбно, но прохладно и соблюдала дистанцию. У себя же в спальне она просто безумствовала.
Микаэлю, в общем-то, не хотелось копаться в ее личной жизни, но его ведь наняли именно для того, чтобы копаться в личной жизни всего семейства Вангер. Ощущения у него были неоднозначные, но вместе с тем он испытывал любопытство. Однажды он спросил у Хенрика Вангера, за кем Сесилия была замужем и что у них произошло. Свой вопрос он задал, когда выяснял прошлое Александра, Биргера и других членов семьи, находившихся на острове в день исчезновения Харриет.
— Сесилия? Не думаю, чтобы она имела к Харриет какое-нибудь отношение.
— Расскажите о ее прошлом.
— Она вернулась сюда после учебы и стала работать учительницей. Познакомилась с мужчиной по имени Джерри Карлссон, который, к сожалению, работал в концерне «Вангер». Они поженились. Я думал, что брак был счастливым, по крайней мере, поначалу. Однако через пару лет я стал замечать, что все далеко не так безоблачно. Он ее избивал. Обычная история — он ее бил, а она терпела и защищала его. Под конец он переусердствовал, и она попала в больницу с тяжелыми травмами. Я поговорил с ней и предложил помощь. Она переехала сюда, на остров, и с тех пор отказывается встречаться с мужем. Я позаботился о том, чтобы его уволили.
— Но она ведь так и не развелась с ним.
— Не знаю, почему она не развелась официально. Но поскольку она так и не собралась снова выйти замуж, это, вероятно, не имело значения.
— А этот Джерри Карлссон, он имел какое-то отношение к…
— …к Харриет? Нет, в шестьдесят шестом году он в Хедестаде не жил и в концерне еще не работал.
— Понятно.
— Микаэль, Сесилию я люблю. С ней не всегда легко, но она одна из самых хороших людей в нашем семействе.
Целую неделю Лисбет Саландер с бюрократической скрупулезностью планировала устранение адвоката Нильса Бьюрмана. Она взвешивала — и отбрасывала — разные методы до тех пор, пока не отобрала несколько вполне реальных сценариев. Никаких необдуманных действий. Первой ее мыслью было попытаться организовать несчастный случай, но вскоре она додумалась до того, что это с таким же успехом может быть и откровенное убийство.
Требовалось выполнить лишь одно условие. Адвокат Бьюрман должен умереть таким образом, чтобы его смерть никак нельзя было связать с ней самой. То, что ей придется фигурировать в предстоящем полицейском расследовании, она считала более или менее неизбежным: когда будут изучать деятельность Бьюрмана, ее имя рано или поздно всплывет. Однако она была лишь одним из целого моря его нынешних и прежних клиентов и встречалась с ним всего несколько раз, и если только сам Бьюрман не записал у себя в ежедневнике, что принудил ее делать ему минет — а это казалось ей маловероятным, — то мотив убивать его у нее отсутствовал. Не должно быть ни малейших доказательств, что его смерть как-то связана с клиентами; имеются бывшие подруги, родственники, случайные знакомые, коллеги и прочие. Случается даже то, что принято называть хулиганским нападением, когда преступник и жертва друг друга вообще не знают.
Если о ней зайдет речь, то выяснится, что она всего лишь беспомощная недееспособная девушка с документами об умственной неполноценности. Значит, было бы очень хорошо, если бы Бьюрмана убили таким сложным способом, что умственно отсталую девушку никак нельзя было бы в этом заподозрить.
Стрелковое оружие она отвергла сразу. Раздобыть его не составило бы для нее большого труда, но полиция как раз очень хорошо умеет разбираться в делах, касающихся оружия, и таким образом сможет напасть на ее след.
Она подумала о ноже, который можно было бы купить в ближайшем хозяйственном магазине, но отвергла и его. Даже если она внезапно появится и вонзит нож ему в спину, нет никакой гарантии, что он умрет сразу и беззвучно или что умрет вообще. А значит, может подняться шум, который привлечет внимание, и на ее одежде может остаться кровь, грозящая стать веским доказательством ее участия.
Она даже подумывала о какой-нибудь бомбе, но это казалось чересчур сложным. Изготовить бомбу самой не проблема — в Интернете полно руководств по производству самых смертоносных орудий. Однако взрывное устройство трудно установить так, чтобы не подвергать риску невинных людей, случайно оказавшихся поблизости. Кроме того, опять-таки нет гарантии, что он действительно погибнет.
Зазвонил телефон.
— Здравствуй, Лисбет, это Драган. У меня есть для тебя работа.
— У меня нет времени.
— Это важно.
— Я занята, — сказала она и положила трубку.
В конце концов она остановилась на неожиданном варианте — яд. Эта идея поначалу удивила ее саму, но при ближайшем рассмотрении Лисбет посчитала ее наилучшей.
Несколько суток Лисбет Саландер провела, прочесывая Интернет в поисках подходящего яда. Выбор оказался большой. Например, можно взять один из самых смертельных ядов, известных науке, — цианистый водород, чаще именуемый синильной кислотой.
Цианистый водород используется в качестве компонента в ряде химических производств, например для изготовления красителей. Чтобы убить человека, достаточно нескольких миллиграммов; один литр в резервуаре воды вполне может уничтожить среднего размера город.
По понятным причинам такое смертоносное вещество держат под строжайшим контролем. Однако если политический фанатик, замысливший убийство, не может зайти в ближайшую аптеку и попросить десять миллилитров цианистого водорода, то произвести этот яд на обычной кухне можно почти в неограниченных количествах. Требуется лишь нехитрое лабораторное оборудование, что продается в составе детских химических наборов за пару сотен крон, и несколько ингредиентов, которые легко найти среди обычных хозяйственных товаров. Инструкция по изготовлению лежит в Интернете.
Другим вариантом был никотин. Из одного блока сигарет можно извлечь достаточное количество миллиграммов, а потом сварить сироп. Еще лучшим веществом, правда более сложным в производстве, является сульфат никотина, обладающий свойством впитываться через кожу; то есть достаточно надеть резиновые перчатки, наполнить водяной пистолет и выстрелить адвокату Бьюрману в лицо. В течение двадцати секунд он потеряет сознание, а через несколько минут умрет.
До этого момента Лисбет Саландер представления не имела о том, что так много самых обычных вещей из ближайшего магазина бытовой химии можно обратить в смертоносное оружие. Посвятив несколько дней изучению данной темы, она убедилась, что нет никаких особенных технических препятствий для того, чтобы разобраться с опекуном в кратчайшие сроки.
Оставалось только две проблемы: смерть Бьюрмана не принесет ей возможности распоряжаться своей жизнью самой и нет никаких гарантий, что преемник Бьюрмана не окажется в сто раз хуже.
Требовалось провести анализ последствий.
Ей нужно было найти способ
Особо привлекательным он, однако, не был и предполагал, что она вновь позволит Бьюрману на нее наброситься. Но если у нее все получится, она победит.
Так ей казалось.
К концу февраля жизнь Микаэля в Хедебю уже шла по сложившемуся распорядку. Каждое утро он вставал в девять часов, завтракал и работал до двенадцати, изучая новый материал. Потом, невзирая на погоду, совершал часовую прогулку. Во второй половине дня он продолжал работать дома или в «Кафе Сусанны», либо обрабатывая прочитанное утром, либо записывая фрагменты будущей биографии Хенрика. Между тремя и шестью у него всегда было свободное время. Он делал покупки, стирал, ездил в Хедестад и занимался другими хозяйственными делами. Около семи он ходил к Хенрику Вангеру и задавал накопившиеся за день вопросы. Часам к десяти он возвращался домой и читал до часу или двух ночи, систематично изучая собранные Хенриком документы.
К собственному удивлению, Микаэль обнаружил, что работа над биографией Хенрика идет как по маслу. У него уже набралось около ста двадцати страниц чернового варианта семейной хроники, охватывающей период от прибытия Жана Батиста Бернадота в Швецию и приблизительно до 1920 годов. После этого продвижение замедлилось, и теперь ему приходилось тщательно выбирать слова.
Через библиотеку в Хедестаде Микаэль заказал книги, описывающие эпоху возникновения шведского нацизма, в частности, докторскую диссертацию Хелены Лёв «Свастика и сноп Васы». Он написал еще около сорока страниц о Хенрике и его братьях, поставив своего работодателя в центр всего повествования. Микаэль составил обширный план будущих исследований с целью понять, как выглядело и работало в то время семейное предприятие, и обнаружил, что клан Вангеров был к тому же прочно связан с империей Ивара Крюгера. Это была еще одна побочная линия, которой требовалось уделить внимание. Он прикинул, что в общей сложности ему остается написать страниц триста. У него имелся график, согласно которому он намеревался к первому сентября представить на суд Хенрика Вангера полный черновой вариант, а осенью заняться доработкой текста.
Зато в деле Харриет Вангер Микаэль не продвинулся ни на миллиметр. Сколько он ни читал объемистый материал и ни размышлял над деталями, у него не появлялось ни единого повода заподозрить, что расследование следовало вести иными путями.
Как-то субботним вечером в конце февраля у него состоялся долгий разговор с Хенриком Вангером, в котором он отчитывался о полном отсутствии успехов. Старик терпеливо слушал, пока Микаэль перечислял все тупики, в какие заходил.
— Короче говоря, Хенрик, я не нахожу в расследовании никаких упущений.
— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Сам бился до потери сознания. И вместе с тем я уверен, что мы наверняка что-то упустили. Идеальных преступлений не бывает.
— Мы ведь даже не можем утверждать, что преступление действительно было совершено.
Хенрик Вангер вздохнул и огорченно развел руками.
— Продолжай, — попросил он. — Доведи работу до конца.
— Это бессмысленно.
— Возможно. Но не сдавайся.
Микаэль вздохнул.
— Номера телефонов, — произнес он наконец.
— Да.
— Они должны что-то означать.
— Да.
— Они записаны намеренно.
— Да.
— Но мы не можем их понять.
— Да.
— Или понимаем неправильно.
— Именно.
— Это не номера телефонов. Они означают нечто другое.
— Возможно.
Микаэль снова вздохнул и отправился домой, чтобы читать дальше.
Когда Лисбет Саландер вновь позвонила и заявила, что ей нужны деньги, адвокат Нильс Бьюрман вздохнул с облегчением. От последней плановой встречи она отговорилась, сославшись на то, что должна работать, и в его душу закралось смутное беспокойство. Неужели она превращается в неуправляемого проблемного ребенка? Но поскольку, не явившись на встречу, она не получила карманных денег, рано или поздно ей все равно придется к нему обратиться. Также адвоката беспокоила мысль о том, что она могла рассказать кому-нибудь о его выходке.
Ее звонок по поводу денег убедил опекуна, что ситуация находится под контролем. Но ее необходимо приструнить, решил Нильс Бьюрман. Она должна понять, кто тут главный, и только тогда у них смогут сложиться более конструктивные отношения. Поэтому на этот раз он назначил ей встречу не в офисе, а у себя дома. Услышав такое требование, Лисбет Саландер на другом конце провода надолго замолчала — проклятая тупоумная сука, — а потом все-таки согласилась.
Она планировала встретиться с ним так же, как и в прошлый раз, у него в офисе. Теперь же ей приходилось вступать на незнакомую территорию. Встреча была назначена на вечер пятницы. Код подъезда Лисбет Саландер получила по телефону, но позвонила в дверь квартиры только в половине девятого, на полчаса позже назначенного времени. Эти полчаса на темной лестнице потребовались ей для того, чтобы в последний раз проверить план, взвесить альтернативные варианты, окончательно решиться и собраться с духом.
Около восьми часов вечера Микаэль закрыл ноутбук и надел куртку. Свет в кабинете он выключать не стал. Небо было усыпано звездами, а температура держалась около нуля. Микаэль быстрым шагом направился в гору по дороге, ведущей в Эстергорд. Миновав дом Хенрика Вангера, он свернул налево и пошел по нерасчищенной, но протоптанной дорожке вдоль берега. На воде мигали бакены, и в темноте красиво светился огнями Хедестад. Микаэлю требовался свежий воздух, но главное, хотелось избежать бдительных глаз Изабеллы Вангер. Возле дома Мартина Вангера он опять вышел на дорогу и в самом начале десятого оказался у Сесилии Вангер. Они сразу направились в ее спальню.
Встречались они раз или два в неделю. В этом захолустье Сесилия стала для Микаэля не только любовницей, но и человеком, которому он начал доверять. Ему гораздо больше пользы приносило обсуждение проблемы Харриет Вангер с ней, чем с Хенриком.
План почти сразу пошел наперекосяк.
Адвокат Нильс Бьюрман открыл дверь квартиры, одетый в халат. Он уже успел разозлиться на ее опоздание и просто махнул рукой, чтобы она заходила. На ней были джинсы, черная футболка и непременная кожаная куртка. На ногах черные ботинки, а на груди, на перекинутом через плечо ремне, висел маленький рюкзачок.
— Ты что, даже на часы не научилась смотреть? — раздраженно поприветствовал ее Бьюрман.
Саландер не ответила. Она осматривалась. Квартира выглядела приблизительно так, как она и представляла себе после изучения ее планировки в архиве Управления жилищного строительства. Мебель у него была светлая, из березы и бука.
— Заходи, — сказал Бьюрман уже приветливее.
Приобняв Саландер за плечи, он повел ее через холл в глубь квартиры и без лишних разговоров открыл дверь в спальню. Не оставалось никаких сомнений в том, какие именно услуги от нее ожидаются.
Лисбет Саландер поспешно огляделась. Холостяцкая обстановка, двуспальная кровать с высокой спинкой из нержавеющей стали, комод, выполняющий одновременно роль ночного столика. Прикроватные лампы с неярким светом, платяной шкаф с зеркальной стенкой, ротанговый стул и маленький столик в углу, возле двери.
Бьюрман взял ее за руку и подвел к кровати.
— Расскажи, зачем тебе понадобились деньги на этот раз. Опять на компьютерные штучки?
— На еду.
— Конечно. Как же я не догадался, ты ведь пропустила нашу последнюю встречу.
Он взял ее за подбородок и поднял лицо так, что их взгляды встретились.
— Как ты себя чувствуешь?
Она пожала плечами.
— Ты обдумала то, что я сказал в прошлый раз?
— Что именно?
— Лисбет, не строй из себя бо́льшую дурочку, чем ты есть. Я хочу, чтобы мы с тобой были друзьями и помогали друг другу.
Она не ответила, и адвокат Бьюрман поборол желание дать ей пощечину, чтобы немного оживить.
— Тебе в прошлый раз понравилась наша игра для взрослых?
— Нет.
Он поднял брови:
— Лисбет, не глупи.
— Мне нужны деньги, чтобы купить еду.
— Именно об этом мы в прошлый раз и говорили. Если ты будешь добра ко мне, я буду добр к тебе. Но если ты начнешь со мной ссориться, то…
Его рука еще крепче сжала ее подбородок, но она высвободилась.
— Мне нужны мои деньги. Что вы хотите, чтобы я сделала?
— Ты прекрасно знаешь.
Он схватил ее за плечо и потащил к кровати.
— Подождите, — быстро сказала Лисбет.
Бросив на него покорный взгляд, она коротко кивнула. Потом сняла рюкзачок и кожаную куртку с заклепками и огляделась. Положила куртку на ротанговый стул, поставила рюкзак на круглый столик и сделала несколько нерешительных шагов в сторону кровати. И остановилась, словно призадумавшись.
Бьюрман подошел ближе.
— Подождите, — снова произнесла она таким тоном, будто пыталась его образумить. — Я не хочу, чтобы меня заставляли делать минет каждый раз, когда мне понадобятся деньги.
Бьюрман побагровел и внезапно ударил ее ладонью по лицу. Саландер вытаращила глаза, но прежде чем она успела хоть как-то отреагировать, он схватил ее за плечо и швырнул на кровать, лицом вниз. Такое неожиданное нападение застигло ее врасплох. Она попыталась перевернуться, но он придавил ее к кровати и сел на нее верхом.
Все шло в точности как и в прошлый раз: она безнадежно уступала ему в физической силе. Оказывать сопротивление она могла, только пытаясь ударить его в глаза ногтями или каким-нибудь предметом. Выработанный ею сценарий уже приказал долго жить.
«Дьявол!» — подумала Лисбет Саландер, когда он сорвал с нее футболку. Она с ужасом поняла, что переоценила свои возможности.
Потом услышала, как он открыл ящик стоявшего возле кровати комода. Раздалось звяканье металла. Сначала она не поняла, что происходит, но потом увидела, что на ее запястье защелкивается кольцо наручников. Он вытянул ей руки вверх, пропустил цепь второго кольца вокруг одного из столбиков спинки кровати и замкнул его на другом запястье. Ему не составило большого труда стянуть с нее обувь и джинсы. Наконец он сдернул с нее трусики и выпрямился, держа их в руке.
— Лисбет, ты должна научиться доверять мне, — сказал он. — Я научу тебя, как играть в эту игру для взрослых. Будешь вести себя плохо, я тебя накажу. А будешь паинькой, мы станем друзьями.
Он вновь уселся на нее верхом:
— Значит, анальный секс тебе не нравится.
Лисбет Саландер открыла рот, чтобы закричать. Бьюрман схватил ее за волосы и затолкал в рот трусы. Она почувствовала, как он чем-то обматывает ей щиколотки, раздвигает ноги и крепко привязывает — она оказалась в его полной власти. Лисбет слышала, как он перемещается по комнате, но видеть его не могла, поскольку лицо ей закрывала футболка. Несколько минут он медлил. Ей едва удавалось дышать. Потом она ощутила дикую боль, когда он яростно вонзил ей что-то в зад.
Сесилия Вангер по-прежнему придерживалась правила, что ночевать Микаэль должен у себя дома. В начале третьего ночи он стал одеваться, а она продолжала лежать голой на кровати, тихонько ему улыбаясь.
— Ты мне нравишься, Микаэль. Мне с тобой хорошо.
— Ты мне тоже нравишься.
Она притянула его обратно к кровати и стащила с него рубашку, которую он только что надел. Он задержался еще на час.
Проходя в конце концов мимо дома Харальда Вангера, Микаэль заметил, как ему показалось, шевеление одной из занавесок на втором этаже. Правда, было слишком темно, чтобы сказать наверняка.
Только около четырех утра субботы Лисбет Саландер получила возможность одеться. Она взяла кожаную куртку и рюкзак и поплелась к выходу, где ее уже поджидал только что принявший душ и аккуратно одетый Бьюрман. Он протянул ей чек на две с половиной тысячи крон.
— Я отвезу тебя домой, — сказал он, открывая дверь.
Переступив порог квартиры, она обернулась. Ее тело выглядело раздавленным, лицо опухло от слез, и, когда их взгляды встретились, он отпрянул. Ему никогда еще не приходилось сталкиваться с такой неприкрытой жгучей ненавистью. Лисбет Саландер производила впечатление именно такой сумасшедшей, как ее описывал журнал.
— Нет, — произнесла она так тихо, что он едва расслышал. — Я доберусь сама.
Он положил руку ей на плечо:
— Точно?
Она кивнула. Рука у нее на плече сжалась.
— Ты ведь помнишь, о чем мы договорились. Ты придешь сюда в следующую субботу.
Она снова кивнула. Покорно.
Он ее отпустил.
Неделю Лисбет Саландер провела в постели, страдая болями в низу живота, кровотечениями из прямой кишки и менее заметными повреждениями, которые предстояло долго залечивать. На этот раз она претерпела нечто совершенно иное по сравнению с первым изнасилованием в его офисе; теперь речь шла уже не о принуждении и унижении, а о систематической жестокости.
Слишком поздно она поняла, что совершенно неправильно оценивала Бьюрмана.
Она воспринимала его как представителя власти, любившего диктовать свою волю, а он оказался законченным садистом. Он продержал ее закованной в наручники целую ночь. Несколько раз ей казалось, что он собирается ее убить, а в один момент он прижимал к ее лицу подушку до тех пор, пока она не перестала ощущать хоть что-либо и чуть не потеряла сознание.
Она не плакала.
Помимо слез, вызванных чисто физической болью в процессе насилия, она не проронила не единой слезинки. Покинув квартиру Бьюрмана, она доплелась до стоянки такси у площади Уденплан, доехала до дома и с большим трудом поднялась к себе. Там она приняла душ, смыла с себя кровь, потом выпила пол-литра воды, приняла две таблетки снотворного, дотащилась до кровати и с головой накрылась одеялом.
В воскресенье Лисбет проснулась ближе к обеду, без каких-либо мыслей и с непрекращающейся болью в голове, мышцах и в низу живота. Она выбралась из постели, выпила два стакана молока и съела яблоко. Потом приняла еще две таблетки снотворного и снова легла.
Встать с постели она смогла только во вторник. Она вышла на улицу, купила большую упаковку пиццы, сунула две штуки в микроволновку и наполнила термос кофе. Ночь она провела за чтением в Интернете статей и диссертаций о психопатологии садизма.
Ее внимание привлекла статья, опубликованная женской группой из США, где автор утверждал, что садист точно угадывает подходящие жертвы и самой желанной для него является та, которая сама идет ему навстречу, полагая, будто у нее нет выбора. Садист предпочитает несамостоятельных людей, пребывающих в зависимом положении, и обладает интуитивной способностью вычислять подходящие кандидатуры.
Адвокат Бьюрман выбрал в качестве жертвы ее.
Это ее озадачило.
Она вдруг стала понимать, как ее воспринимает окружающий мир.
В пятницу, через неделю после второго изнасилования, Лисбет Саландер прогулялась от своего дома до лавочки татуировщика. Она заранее позвонила и записалась на определенное время, но других посетителей в магазинчике не было. Владелец ее узнал и приветственно кивнул.
Она выбрала простенькую татуировку в виде узкой цепочки и попросила нанести ее на голеностопный сустав.
— Тут тонкая кожа. Здесь будет очень больно, — сказал татуировщик.
— Ничего, — ответила Лисбет Саландер, сняла брюки и подняла ногу.
— Значит, цепочку. У тебя уже много татуировок. Ты уверена, что хочешь еще одну?
— Она мне будет кое о чем напоминать, — ответила Саландер.
По субботам «Кафе Сусанны» закрывалось в два часа дня, и Микаэлю Блумквисту пришлось уйти. До этого он занимался тем, что вносил свои заметки в компьютер, а потом прошелся до магазина, купил еду и сигареты и пошел домой. Он пристрастился к жареным потрохам с картошкой и свеклой — раньше это блюдо его совершенно не привлекало, но на деревенском воздухе почему-то шло на удивление хорошо.
Около семи вечера он стоял возле кухонного окна и размышлял. Сесилия Вангер не звонила. Микаэль мельком видел ее днем, когда она покупала в кафе хлеб, но она была погружена в собственные мысли. Похоже, сегодня она звонить не собирается. Он покосился на маленький телевизор, которым почти не пользовался, но потом передумал, уселся на кухонный диван и открыл детектив Сью Графтон.
В субботу вечером, в назначенное время, Лисбет Саландер вернулась в квартиру Нильса Бьюрмана. Он впустил ее с любезной приглашающей улыбкой.
— Ну, как ты себя чувствуешь сегодня, дорогая Лисбет? — спросил он вместо приветствия.
Она не ответила. Он приобнял ее за плечи.
— В прошлый раз я, возможно, немного переусердствовал, — сказал он. — У тебя был несколько пришибленный вид.
Она одарила его кривой улыбкой, и он вдруг на мгновение ощутил неуверенность.
«Эта телка ненормальная, — напомнил он себе. — Об этом нельзя забывать».
Он задумался, сумеет ли она привыкнуть.
— Пошли в спальню? — спросила Лисбет Саландер.
«С другой стороны, может, она и уловила…»
Он повел ее, обнимая за плечи, как и во время предыдущей встречи.
«Сегодня буду с ней поосторожнее. Надо укреплять доверие».
На комоде уже лежали приготовленные наручники. Только подойдя к кровати, адвокат Бьюрман понял: что-то не так.
К кровати его подвела она, а не наоборот. Он остановился, растерянно глядя, как она что-то вынимает из кармана куртки; сначала ему показалось, что это мобильный телефон. Потом он увидел ее глаза.
— Скажи: «Спокойной ночи», — велела она.
Лисбет Саландер приставила к его левой подмышке электрошокер и выпустила заряд в семьдесят пять тысяч вольт. Когда у него начали слабеть ноги, она уперлась в него плечом и, используя всю силу, толкнула его на кровать.
Сесилия Вангер ощущала легкое опьянение. Она решила не звонить Микаэлю Блумквисту. Их отношения развились в дурацкий фарс с постельными сценами: Микаэлю приходилось красться закоулками, чтобы проникнуть к ней незамеченным, а сама она выступала в роли влюбленной школьницы, которая не в силах побороть свою страсть. В последние недели ее поведение выходило за всякие рамки приличия.
«Проблема в том, что он мне слишком нравится, — подумала она. — Он причинит мне боль».
Она долго сидела, желая, чтобы Микаэль никогда не приезжал в Хедебю.
Потом Сесилия откупорила бутылку вина и выпила в одиночестве два бокала. Включила «Новости» и попыталась ознакомиться с положением в мире, но ей сразу наскучили убедительные доказательства того, что президенту Бушу совершенно необходимо разбомбить Ирак. Тогда она уселась на диван в гостиной и достала книгу Геллерта Тамаса «Человек-лазер», но, прочитав несколько страниц, отложила. Книга навела Сесилию на мысли об отце, и ей стало интересно, на какие темы фантазирует он.
В последний раз им случилось пообщаться в 1984 году, когда она отправилась вместе с ним и братом Биргером охотиться на зайцев к северу от Хедестада. Биргер хотел испытать новую собаку — гончую по кличке Гамильтон, которую только что приобрел. Харальду Вангеру было семьдесят три года, и она изо всех сил старалась смириться с его безумием, которое превратило в кошмар ее детство и наложило отпечаток на всю ее взрослую жизнь.
Никогда еще Сесилия не ощущала себя такой слабой, как в то время. Тремя месяцами ранее ее браку пришел конец. Жестокое обращение с женщинами — как это банально звучит. Ее избивали не так чтобы сильно, но постоянно: ей доставались пощечины, яростные пинки, периодические угрозы; время от времени ее валили на пол в кухне. Его приступы ярости всегда бывали необъяснимыми, однако он редко обходился с ней настолько жестоко, чтобы она получала физические увечья. Кулаками он старался не бить. Сесилия терпела.
Все изменилось в тот день, когда она вдруг дала ему сдачи и он полностью утратил над собой контроль. Окончательно выйдя из себя, он бросил ножницы, и те застряли у нее в лопатке.
Он тут же раскаялся, ударился в панику, отвез ее в больницу и сочинил историю о несчастном случае, в правдивость которой никто из персонала не верил уже во время его рассказа. Ей было стыдно. Наложив двенадцать швов, ее оставили в больнице на два дня. Потом Хенрик Вангер забрал ее и отвез к себе домой. С тех пор она ни разу с мужем не разговаривала.
В тот солнечный осенний день, через три месяца после крушения ее брака, Харальд Вангер пребывал в прекрасном настроении и держался почти дружелюбно. Но совершенно внезапно, прямо посреди леса, он обрушил на дочь град оскорблений и грубых замечаний по поводу ее сексуальных привычек и бросил ей в лицо, что такая шлюха, естественно, не могла удержать мужчину.
Брат даже не заметил, что каждое слово отца поражает ее, как удар кнута. Биргер Вангер вдруг засмеялся, обхватил отца рукой и высказался в таком духе, что «уж ему ли не знать, каковы бабы». Он беззаботно подмигнул Сесилии и предложил Харальду пойти посидеть в засаде на горке.
В оцепенении глядя на отца с братом, Сесилия в какую-то секунду вдруг осознала, что держит в руках заряженное охотничье ружье, и закрыла глаза. Ей хотелось вскинуть ружье и выстрелить из обоих стволов, чтобы убить этих двоих. Но вместо этого Сесилия положила ружье на землю, под ноги, развернулась и пошла обратно к машине. Она бросила их в лесу и уехала домой одна. С того дня она разговаривала с отцом лишь в отдельных случаях, по необходимости. К себе домой она его не пускала и сама никогда не ходила к нему.
«Ты испортил мне жизнь, — подумала Сесилия. — Ты испортил мне жизнь еще в детстве».
В половине девятого вечера Сесилия подняла трубку, позвонила Микаэлю Блумквисту и попросила его прийти.
Адвокат Нильс Бьюрман чувствовал боль. Мышцы не слушались. Тело казалось парализованным. Он не был уверен, что терял сознание, но ощущал растерянность и никак не мог вспомнить, что произошло. Когда он потихоньку вновь начал ощущать собственное тело, то обнаружил, что в голом виде лежит на спине в своей постели, с наручниками на запястьях и до предела растянутыми в разные стороны ногами. В тех местах, где электроды соприкоснулись с телом, болезненно ныли ожоги.
Лисбет Саландер сидела на придвинутом к кровати ротанговом стуле и терпеливо ждала, закинув ноги в ботинках на матрас и покуривая сигарету. Попытавшись заговорить, Бьюрман понял, что его рот заклеен широкой изоляционной лентой. Он завертел головой и увидел, что Лисбет успела повытаскивать и перевернуть ящики его комода.
— Я нашла твои игрушки, — сказала Саландер.
Она подняла хлыст и указала им на коллекцию пенисов, уздечек и резиновых масок на полу.
— Для чего это предназначено?
Она приподняла здоровенную анальную затычку.
— Нет, говорить и не пытайся — я все равно тебя не услышу. Это ее ты испробовал на мне на прошлой неделе? Тебе достаточно кивнуть.
Она склонилась над ним, выжидая.
Нильс Бьюрман вдруг ощутил разрывающий грудь холодный страх и, потеряв самообладание, заметался в кандалах.
«Она захватила власть! — пронзила его паническая мысль. — Это невозможно!»
Он ничего не мог поделать, когда Лисбет Саландер подалась вперед и поместила анальную затычку между его ягодиц.
— Значит, ты садист, — констатировала она. — Тебе нравится втыкать в людей разные штуки. — Она не сводила с него глаз, а ее лицо было неподвижно, как маска. — Без смазки.
Когда Лисбет Саландер грубо раздвинула ему ягодицы и применила затычку по назначению, Бьюрман дико заорал сквозь изоляционную ленту.
— Прекрати скулить, — сказала Лисбет Саландер, подражая ему. — Если будешь брыкаться, мне придется тебя наказать.
Она встала и обошла вокруг кровати.
«Какого черта?» — только и мог подумать он, провожая ее беспомощным взглядом.
Оказывается, Лисбет Саландер прикатила сюда из гостиной его тридцатидвухдюймовый телевизор, а на полу пристроила его DVD-проигрыватель. Она посмотрела на него, по-прежнему держа в руках хлыст:
— Ты внимательно меня слушаешь? Не пытайся говорить — тебе достаточно кивнуть. Слышишь, что я говорю?
Он кивнул.
— Отлично. — Она наклонилась и подняла рюкзачок. — Узнаешь?
Он вновь кивнул.
— Этот рюкзак был у меня с собой, когда я приходила к тебе в прошлый раз. Практичная штука. Я позаимствовала ее в «Милтон секьюрити». — Она расстегнула молнию в самом низу. — Это цифровая видеокамера. Ты смотришь «Инсайдер» по ТВ-три? Именно такие рюкзачки используют грязные репортеры, когда снимают что-нибудь скрытой камерой.
Она застегнула молнию.
— Тебе интересно, где объектив? В этом-то и заключается хитрость. Широкоугольный объектив с волоконной оптикой. Он выглядит как пуговица и спрятан в пряжке ремня. Ты, может, помнишь, что я поставила рюкзачок тут, на стол, прежде чем ты начал меня лапать. Я повернула его так, чтобы объектив был направлен на кровать.
Она взяла CD-диск и сунула в DVD-проигрыватель. Затем развернула ротанговый стул и уселась так, чтобы ей был виден экран телевизора. Закурила новую сигарету и нажала на пультик дистанционного управления. Адвокат Бьюрман увидел на экране себя, открывающего дверь перед Лисбет Саландер.
«Ты что, даже на часы не научилась смотреть?» — приветствовал он ее раздраженно.
Она прокрутила ему весь фильм. Запись закончилась через девяносто минут посреди сцены, когда голый адвокат Бьюрман сидит, откинувшись на спинку кровати, пьет вино и наблюдает за Лисбет Саландер, которая лежит скрючившись со сцепленными за спиной руками.
Она выключила телевизор и минут десять молча сидела на ротанговом стуле, не глядя на него. Бьюрман не смел даже шелохнуться. Потом она встала и вышла в ванную. Вернувшись, Лисбет Саландер вновь села на стул. Ее голос был сухим и жестким, как наждачная бумага.
— На прошлой неделе я совершила ошибку, — сказала она. — Я думала, что ты снова заставишь меня делать минет, что совершенно омерзительно в твоем случае, но не настолько омерзительно, чтобы я не могла это стерпеть. Я надеялась малой кровью добыть достаточно веское доказательство, что ты гнусный старый слизняк. Однако я тебя недооценила. Не поняла, какой ты чертов извращенец.
Я буду выражаться предельно ясно. На этой записи видно, как ты насилуешь умственно отсталую двадцатичетырехлетнюю девушку, к которой тебя приставили опекуном. Ты даже не представляешь, насколько умственно отсталой я могу оказаться, если будет нужно. Любой, кто посмотрит эту пленку, поймет, что ты не только подонок, но и чокнутый садист. Этот фильм я смотрела во второй и, надеюсь, в последний раз. Он требует принятия мер. Думаю, что в соответствующее учреждение посадят тебя, а не меня. Согласен?
Она подождала. Он не реагировал, но было видно, как он дрожит. Она схватила хлыст и стегнула его но половому члену.
— Ты согласен со мной? — повторила она значительно громче.
Он кивнул.
— Отлично. Тогда здесь у нас полная ясность.
Она подтащила ротанговый стул поближе и села так, чтобы видеть его глаза.
— И как ты думаешь, что нам с этим делать?
Отвечать он не мог.
— У тебя есть какие-нибудь хорошие идеи?
Не дождавшись ответа, она протянула руку, ухватилась за мошонку и стала тянуть, пока его лицо не перекосилось от боли.
— У тебя есть хорошие идеи? — повторила она.
Он замотал головой.
— Отлично. Я чертовски разозлюсь, если тебе вдруг что-нибудь придет в голову в будущем.
Она откинулась на стуле и зажгла новую сигарету.
— Наши действия будут выглядеть вот как. На следующей неделе, как только тебе удастся выковырять эту здоровую резиновую пробку из своей задницы, ты известишь мой банк о том, что я — и только я — буду иметь доступ к своему счету. Ты меня понимаешь?
Адвокат Бьюрман кивнул.
— Молодец. Ты больше никогда не будешь со мной связываться. Встречаться мы теперь будем, только если мне вдруг этого захочется. То есть тебе запрещается меня посещать.
Он несколько раз кивнул и вдруг выдохнул, поняв, что убивать его она не собирается.
— Если ты хоть раз попробуешь приставать ко мне, копии этого диска появятся в редакциях всех стокгольмских газет. Ты понял?
Он несколько раз кивнул, держа в уме: «Мне необходимо раздобыть эту пленку».
— Раз в год ты будешь подавать отчет о моем хорошем самочувствии в опекунский совет муниципалитета. Ты должен сообщать, что я веду вполне нормальный образ жизни, имею постоянную работу, со всем справляюсь и что ты не замечаешь абсолютно никаких отклонений в моем поведении. Понял?
Он кивнул.
— Каждый месяц ты будешь составлять фиктивный письменный отчет о наших встречах. Ты должен подробно рассказывать о том, какая я положительная и как у меня все хорошо идет. Копию будешь присылать мне по почте. Понятно?
Он снова кивнул. Лисбет Саландер отсутствующим взглядом отметила выступившие у него на лбу капли пота.
— Через несколько лет, скажем, через два года, ты начнешь переговоры в суде об отмене решения о моей недееспособности. Ты раздобудешь невропатолога, который поклянется в том, что я совершенно нормальная. Ты будешь очень стараться и сделаешь все, что в твоих силах, чтобы меня объявили дееспособной.
Он кивнул.
— Знаешь, почему ты станешь стараться изо всех сил? Потому что у тебя имеется на то серьезная причина. Если тебе не удастся, то я ведь обнародую пленку.
Он вслушивался буквально в каждый слог, произносимый Лисбет Саландер. Внезапно в его глазах вспыхнула ненависть. Он решил, что она совершила ошибку, оставив его в живых.
«Тебе это откликнется, проклятая сука. Рано или поздно. Я тебя изничтожу», — думал он, однако продолжал с энтузиазмом кивать в ответ на каждый вопрос.
— То же произойдет, если ты попробуешь опять меня лапать. — Она обхватила себя за горло ладонью. — Прощай эта квартирка, твой замечательный титул и твои миллионы на международном счете.
Когда она упомянула о деньгах, у него расширились глаза.
«Откуда, черт возьми, ей известно, что…»
Лисбет Саландер улыбнулась и сделала глубокую затяжку. Потом загасила сигарету, бросив ее на ковровое покрытие и раздавив каблуком.
— Мне нужны запасные ключи отсюда и от твоего офиса.
Он нахмурил брови.
Она склонилась над ним и благодушно улыбнулась:
— В дальнейшем я стану держать твою жизнь под контролем. Когда ты меньше всего этого ожидаешь, например когда мирно спишь, я вдруг буду возникать в спальне с этой штукой в руке. — Она подняла электрошокер. — Я буду за тобой приглядывать. Если я хоть раз обнаружу тебя с девушкой — независимо от того, добровольно она сюда придет или нет, — если я вообще хоть раз застану тебя с женщиной…
Лисбет Саландер опять обхватила шею пальцами.
— Если я умру… стану жертвой несчастного случая — попаду под машину и тому подобное… копии пленки отправят в газеты по почте. Вместе с текстом, где я подробно рассказываю, каково иметь тебя опекуном.
— И еще одно. — Она склонилась так низко, что ее лицо оказалось буквально в нескольких сантиметрах от его лица. — Если ты еще хоть раз ко мне прикоснешься, я тебя убью. Поверь мне на слово.
Адвокат Бьюрман вдруг действительно ей поверил. Ее взгляд не оставлял никакой надежды на то, что это блеф.
— Помни, что я сумасшедшая.
Он кивнул.
Она окинула его задумчивым взглядом и серьезным тоном сказала:
— Не думаю, чтобы мы с тобой стали добрыми друзьями. Сейчас ты лежишь и поздравляешь себя с тем, что я по тупости оставляю тебя в живых. Тебе кажется, что, даже будучи моим пленником, ты сохраняешь надо мной контроль, поскольку раз уж я тебя не убиваю, то мне остается только тебя отпустить. Следовательно, ты полон надежд, что сумеешь сразу снова захватить надо мной власть.
Он замотал головой, внезапно охваченный недобрыми предчувствиями.
— Ты получишь от меня подарок, который будет все время напоминать тебе о нашем соглашении.
С кривой усмешкой она залезла на кровать и встала на колени у него между ногами. Адвокат Бьюрман не понимал, что она собирается делать, но внезапно испугался.
Потом он увидел у нее в руке иголку.
Он затряс головой и извивался до тех пор, пока она не приставила колено к его промежности и предупреждающе не надавила.
— Лежи спокойно. Я никогда раньше этим инструментом не пользовалась.
Она сосредоточенно работала в течение двух часов. Когда она заканчивала, он уже больше не выл, пребывая в полуобморочном состоянии.
Лисбет Саландер слезла с кровати, склонила голову и критически осмотрела свое произведение. Ее художественные способности оставляли желать лучшего. Извивающийся шрифт напоминал стиль импрессионистов. Большими красно-синими буквами, в пять рядов, полностью покрывая его живот от сосков почти до самого полового члена, был вытатуирован текст: «Я САДИСТСКАЯ СВИНЬЯ, ПОДОНОК И НАСИЛЬНИК».
Она собрала иголки и положила тюбики с краской в рюкзак. Потом пошла в ванную и вымыла руки. Вернувшись обратно в спальню, она обнаружила, что чувствует себя значительно лучше.
— Спокойной ночи, — сказала она.
Перед уходом она отстегнула один наручник и положила ключ ему на живот. Свой фильм и его связку ключей она забрала с собой.
Чуть за полночь, когда они курили одну сигарету на двоих, Микаэль сообщил ей, что некоторое время они не смогут видеться. Сесилия удивленно повернулась к нему.
— Что ты хочешь сказать? — спросила она.
У него был пристыженный вид.
— В понедельник я на три месяца сажусь в тюрьму.
Больше ничего объяснять не требовалось. Сесилия надолго замолчала: она вдруг почувствовала, что вот-вот разрыдается.
Драган Арманский уже начал отчаиваться, но во второй половине дня в понедельник Лисбет Саландер вдруг постучалась в его дверь. О ней не было ни слуху ни духу с тех пор, как он в начале января отменил расследование дела Веннерстрёма, а каждый раз, когда он пытался ей позвонить, она либо не отвечала, либо говорила, что занята, и бросала трубку.
— У тебя есть для меня работа? — спросила она, не тратя слов на приветствие.
— Здравствуй. Рад тебя видеть. Я уже думал, что ты умерла или что-то в этом роде.
— Мне нужно было кое с чем разобраться.
— У тебя довольно часто возникают дела, с которыми надо разбираться.
— Это было срочно. Теперь я вернулась. У тебя есть для меня работа?
Арманский покачал головой;
— Прости. В данный момент нет.
Лисбет Саландер смотрела на него застывшим взглядом. Через некоторое время он собрался с духом и снова заговорил:
— Лисбет, ты знаешь, что я люблю тебя и с удовольствием даю тебе работу. Но ты отсутствовала два месяца, а у меня было полно дел. На тебя просто невозможно полагаться. Чтобы заменить тебя, мне пришлось перекладывать работу на других, а сейчас у меня ничего нет.
— Ты можешь сделать погромче?
— Что?
— Радио.
— …журнал «Миллениум». Сообщение о том, что промышленник-ветеран Хенрик Вангер становится совладельцем и членом правления «Миллениума», появилось в тот же день, когда бывший ответственный редактор Микаэль Блумквист начал отбывать трехмесячное тюремное наказание за клевету на бизнесмена Ханса Эрика Веннерстрёма. На пресс-конференции главный редактор «Миллениума» Эрика Бергер сообщила, что по окончании срока Микаэль Блумквист вновь займет пост ответственного редактора.
— Черт побери, — произнесла Лисбет Саландер, но так тихо, что Арманский заметил лишь, как у нее шевельнулись губы.
Она внезапно встала и направилась к двери.
— Подожди. Куда ты?
— Домой. Мне надо кое-что проверить. Позвони, когда у тебя что-нибудь появится.
Новость о том, что «Миллениум» получил подкрепление в лице Хенрика Вангера, стала куда более крупным событием, чем ожидала Лисбет Саландер. Интернетовский вариант газеты «Афтонбладет» уже предлагал развернутую телеграмму Телеграфного агентства, в которой описывалась карьера Хенрика Вангера и отмечалось, что это публичное выступление старого промышленного магната — первое за последние двадцать лет. Известие о том, что он становится совладельцем «Миллениума», выглядело столь же невероятным, как если бы Петер Валленберг или Эрик Пенсер [40] вдруг появились в качестве совладельцев газеты «ЭТС» или спонсоров журнала «Урдфронт магазин».
Событие приобрело такой масштаб, что телевизионная программа новостей, выходящая в эфир в 19.30, отвела ему третье место и посвятила целых три минуты. Эрика Бергер давала интервью, сидя за столом для пресс-конференций в редакции «Миллениума». Совершенно внезапно дело Веннерстрёма снова сделалось актуальным.
— В прошлом году мы совершили серьезную ошибку, которая привела к тому, что журнал осудили за клевету. Естественно, мы об этом сожалеем… и при удобном случае снова вернемся к этой истории.
— Что вы имеете в виду, говоря, что вернетесь к этой истории? — спросил репортер.
— Я хочу сказать, что мы изложим свою версию происшедшего, чего мы пока ведь не делали.
— Но вы могли выступить в суде.
— Мы предпочли этого не делать. Но мы, разумеется, продолжим заниматься журналистскими расследованиями.
— Означает ли это, что вы по-прежнему уверены в том материале, за который вас осудили?
— Сегодня я воздержусь от комментариев по этому вопросу.
— После решения суда вы уволили Микаэля Блумквиста.
— Вы ошибаетесь. Прочтите наше пресс-сообщение. Ему требовался тайм-аут и был совершенно необходим перерыв в работе. Он вновь займет должность ответственного редактора в этом году, только чуть позже.
Камера обводила помещение редакции, а репортер быстро пересказывал бурную историю «Миллениума» как необычного и дерзкого журнала. Микаэль Блумквист никаких комментариев давать не мог: его только что заключили в тюрьму Рулльокер, расположенную возле маленького озера, прямо посреди леса, километрах в десяти от Эстерсунда.
Зато Лисбет Саландер заметила, как в самом углу телевизионной картинки, в дверях редакции вдруг промелькнул Дирк Фруде. Она нахмурила брови и задумчиво прикусила нижнюю губу.
В этот понедельник произошло мало событий, и в девятичасовом выпуске «Новостей» Хенрику Вангеру отвели целых четыре минуты. Его пригласили дать интервью в студии местного телевидения в Хедестаде. Репортер начал с заявления о том, что «после двух десятилетий молчания легенда промышленности Хенрик Вангер вновь появился в лучах рампы». Репортаж предварялся рассказом о жизни Хенрика Вангера, сопровождавшимся кадрами черно-белой хроники, где тот выступал вместе с Таге Эрландером на открытии фабрик в 60-х годах. Потом в фокусе камеры оказался стоявший в студии диван, на котором, спокойно откинувшись на спинку и скрестив ноги, расположился Хенрик Вангер. На нем была желтая рубашка, узкий зеленый галстук и свободный темно-коричневый пиджак. Внешне он походил на худенькое престарелое огородное пугало, но говорил четким и твердым голосом. И к тому же искренне. Прежде всего репортер спросил о причинах, побудивших его стать совладельцем «Миллениума».
— «Миллениум» — хороший журнал, за которым я уже несколько лет слежу с большим интересом. В настоящий момент на журнал ведется целенаправленная атака. У него имеются могущественные враги, которые организуют бойкот со стороны рекламодателей с целью его окончательного разорения.
Репортер был явно не готов к такому ответу, но сразу сообразил, что и без того странная история приобретает совершенно неожиданный размах.
— Кто стоит за этим бойкотом?
— Это один из тех вопросов, в которых «Миллениуму» предстоит тщательно разобраться. Но разрешите мне воспользоваться случаем и заявить, что «Миллениум» не позволит так легко себя потопить.
— Поэтому вы и стали совладельцем журнала?
— Если заинтересованные круги получат возможность заставить умолкнуть неугодные голоса из средств массовой информации, это может крайне негативно сказаться на свободе слова.
Хенрик Вангер говорил так, словно всю жизнь был культурным радикалом и борцом за открытое общество. Микаэль Блумквист, впервые появившийся в этот вечер в телевизионной комнате тюрьмы, внезапно расхохотался. Остальные заключенные покосились на него с беспокойством.
Позже, лежа на кровати у себя в камере, напоминавшей тесный номер мотеля, с маленьким столиком, стулом и прикрепленной к стене полкой, он признал правоту Хенрика и Эрики в отношении того, как именно следовало представить эту новость. Даже не обсудив ее ни с единым человеком, он понимал, что в отношении к «Миллениуму» кое-что уже изменилось.
Выступление Хенрика Вангера означало объявление войны Хансу Эрику Веннерстрёму. Смысл выступления был кристально ясен — в дальнейшем ты будешь сражаться не против журнала с шестью сотрудниками и годовым бюджетом, равным представительскому обеду компании «Веннерстрём груп». Теперь тебе предстоит бороться с концерном Вангеров, который хоть и представляет собой лишь остатки былого величия, но все-таки является значительно более мощным противником. Веннерстрём очутился перед выбором: отступиться или взять на себя задачу уничтожить заодно и предприятия Вангеров.
Хенрик Вангер, по сути дела, заявил по телевидению, что готов драться. Возможно, шансов против Веннерстрёма у него и нет, но война обойдется тому недешево.
Эрика тщательно обдумала свое выступление. Она, в общем-то, не сказала ничего конкретного, но слова о том, что журнал «еще не изложил свою версию», создали впечатление: им есть что излагать. Несмотря на то что Микаэль был привлечен к ответственности, осужден и в настоящее время сидел в тюрьме, она взяла и заявила — не говоря этого прямо, — что на самом деле он невиновен и что существует другая правда.
Слово «невиновный» открыто не прозвучало, но именно благодаря этому невиновность Микаэля становилась еще более очевидной. То, что его возвращение на должность ответственного редактора считалось само собой разумеющимся, подчеркивало: «Миллениуму» нечего стыдиться. Убедить общественность труда не составляло — заговоры интересны всем, и вполне понятно, на чьей стороне окажутся симпатии публики, когда придется выбирать между страшно богатым бизнесменом и дерзким красивым главным редактором. Правда, СМИ столь же легко на эту историю не купятся, но Эрика, возможно, обезвредила часть критиков, которые теперь не осмелятся открыть рот.
По большому счету ни одно из событий дня ситуацию не изменило, но они выиграли время и чуть-чуть изменили соотношение сил. Микаэль догадывался, что для Веннерстрёма этот вечер стал не самым приятным. Их противник не мог знать, насколько много — или мало — им известно, и, прежде чем сделать следующий ход, ему придется это выяснить.
Посмотрев сначала собственное выступление, а затем запись интервью Хенрика Вангера, Эрика с мрачным выражением лица выключила телевизор и видео. Она взглянула на часы — без четверти три ночи — и подавила желание позвонить Микаэлю. Он сидит в тюрьме, и маловероятно, чтобы ему разрешили держать в камере мобильный телефон. К себе на пригородную виллу Эрика вернулась поздно, ее муж уже спал. Она встала, подошла к бару и, налив себе приличную порцию «Аберлюра» [41] — спиртное она пила примерно раз в год, — села у окна и стала смотреть на залив Сальтшён и маяк у выхода в пролив.
Составив договор с Хенриком Вангером, она осталась с Микаэлем наедине, и между ними произошла крупная ссора. За прошедшие годы они много раз бурно ругались и спорили из-за того, как следует подавать материал, каким должен быть лейаут, достоверны ли источники и из-за тысячи других вещей, касавшихся «кухни» создания журнала. Но ссора в гостевом домике Хенрика Вангера касалась принципиальных вопросов, и позиция Эрики, как она сама понимала, была уязвимой.
— Не знаю, что мне теперь делать, — сказал Микаэль. — Хенрик Вангер нанял меня, чтобы писать его биографию. До сих пор я мог все бросить, если бы он попытался заставить меня написать о том, чего не было, или склонить к тому, чтобы как-то исказить историю. А теперь он один из совладельцев нашего журнала и к тому же единственный, у кого достаточно денег, чтобы журнал спасти. И я вдруг оказался в западне, а эта позиция едва ли понравится комиссии по профессиональной этике.
— У тебя есть идея лучше? — спросила Эрика. — Тогда самое время ее выложить, пока мы не переписали договор набело и не поставили подписи.
— Рикки, Вангер использует нас для сведения каких-то личных счетов с Хансом Эриком Веннерстрёмом.
— Ну и что нам за дело до их вендетты?
Микаэль отвернулся от нее и сердито закурил сигарету. Перебранка продолжалась довольно долго, пока Эрика не пошла в его спальню, не разделась и не заползла в постель. Когда Микаэль двумя часами позже присоединился к ней, она притворилась спящей.
Этим вечером репортер из «Дагенс нюхетер» задал ей тот же вопрос:
— Как же теперь «Миллениум» сможет всерьез говорить о своей независимости?
— Что вы имеете в виду?
Репортер удивленно поднял брови. Он считал, что вопрос достаточно понятен, но все-таки пояснил:
— В задачи «Миллениума» входит, в частности, обследование предприятий. Как теперь журнал сможет убедить общественность в том, что он объективно подходит к предприятиям Вангеров?
Эрика посмотрела на него с таким удивлением, будто вопрос оказался совершенно неожиданным:
— Вы утверждаете, что объективность «Миллениума» пострадает оттого, что он обретает поддержку известного крупного финансиста?
— Да, ведь совершенно очевидно, что вы не сможете объективно оценивать деятельность предприятий Вангеров.
— В отношении «Миллениума» существуют особые правила?
— Простите?
— Я хочу сказать, что вы, например, работаете для газеты, которая в полном смысле этого слова принадлежит людям с крупным интересом в экономике. Означает ли это, что ни одна из газет, выпускаемых холдингом «Бонниер», не является объективной? «Афтонбладет» принадлежит крупному норвежскому предприятию, которое, в свою очередь, играет важную роль в сфере компьютерных коммуникаций, — означает ли это, что проводимый «Афтонбладет» мониторинг предприятий, занимающихся электроникой, необъективен? «Метро» принадлежит концерну Стенбека. Неужели вы хотите сказать, что все шведские газеты, за которыми стоят финансовые магнаты, не заслуживают доверия?
— Нет, конечно не хочу.
— В таком случае почему же вы полагаете, что объективность «Миллениума» пострадает оттого, что за нами тоже встанут финансисты?
Репортер поднял руки:
— Ладно, я снимаю этот вопрос.
— Нет, не надо. Я хочу, чтобы вы точно отразили мои слова. И можете добавить, что если «Дагенс нюхетер» пообещает уделять дополнительное внимание предприятиям Вангера, то мы будем тщательнее присматриваться к холдингу «Бонниер».
Однако этическая дилемма все-таки существовала.
Микаэль работает на Хенрика Вангера, который, в свою очередь, имеет возможность потопить «Миллениум» одним росчерком пера. А что произойдет, если Микаэль с Хенриком Вангером из-за чего-нибудь поссорятся?
И прежде всего — какова цена ее собственной объективности и в какой момент она из независимого главного редактора превратилась в редактора купленного? Ни сами эти вопросы, ни вероятные ответы на них Эрике не нравились.
Лисбет Саландер вышла из Интернета и закрыла ноутбук. У нее не было работы, зато проснулось чувство голода. Первое обстоятельство ее особенно не смущало, с тех пор как она вновь получила доступ к своему банковскому счету, а адвокат Бьюрман перешел в разряд небольших неприятностей, оставшихся в прошлом. С чувством голода она разобралась, пойдя на кухню и включив кофеварку. Перед этим она много часов ничего не ела и теперь сделала себе три больших бутерброда с сыром, икрой и яйцами вкрутую. Свои бутерброды она жевала на диване в гостиной, а тем временем обрабатывала добытую информацию.
Дирк Фруде из Хедестада нанял ее для изучения личных обстоятельств Микаэля Блумквиста, которого отправили в тюрьму за клевету на Ханса Эрика Веннерстрёма. Через несколько месяцев в правлении «Миллениума» возникает Хенрик Вангер, тоже из Хедестада, и утверждает, что существует некий заговор, направленный на уничтожение журнала. И это происходит в тот же день, когда за Микаэлем Блумквистом захлопывается дверь тюрьмы. Самым любопытным из всего была двухлетней давности статейка под названием «С пустыми руками», посвященная Хансу Эрику Веннерстрёму и найденная ею в интернетовской версии журнала «Финансмагазинет монополь». Там отмечалось, что Веннерстрём начинал свой aufmarsch [42] в финансовой сфере в 60-х годах именно на предприятиях Вангера.
Не требовалось особых талантов, чтобы сделать вывод, что эти события как-то между собой связаны. Тут явно была зарыта какая-то собака, а Лисбет Саландер любила раскапывать зарытых собак. К тому же у нее сейчас не было ничего поинтереснее.
Микаэля Блумквиста освободили из тюрьмы в пятницу 16 мая, через два месяца после заключения. Оказавшись в этом учреждении, он в тот же день подал прошение о сокращении срока наказания, правда не особо на него надеясь. Причины, по которым его прошение было удовлетворено, так и остались ему неизвестны, но, вероятно, сыграло роль, во-первых, то, что он ни разу не воспользовался правом покидать тюрьму на выходные, а во-вторых, то, что в камерах, рассчитанных на тридцать одно место, находились сорок два заключенных. Так или иначе, но директор тюрьмы — сорокалетний польский эмигрант Петер Саровский, с которым Микаэль отлично ладил, — написал письмо с рекомендацией сократить его срок.
Время в Рулльокер проходило спокойно и приятно. Эта тюрьма, как выражался Саровский, была предназначена для возмутителей спокойствия и севших за руль в нетрезвом виде, а не для настоящих преступников. Распорядком дня она напоминала турбазу. Среди прочих заключенных половину составляли иммигранты во втором поколении; Микаэля они воспринимали как чужеродный элемент, каковым он, собственно, и являлся. Он был единственной среди них важной птицей, о которой даже сообщали по телевидению, однако серьезным преступником его никто из заключенных не считал.
Не считал так и директор тюрьмы. В первый же день Микаэля пригласили на беседу и предложили ему помощь психотерапевта, образовательные курсы для взрослых или другие варианты обучения, а также содействие в профориентации. Микаэль ответил, что не нуждается в социальной адаптации, что он закончил учебу несколько десятилетий назад и уже имеет работу. Зато он попросил разрешения держать в камере ноутбук, чтобы продолжать работу над книгой, которую обязался написать. Его желание не вызвало никаких возражений, и Саровский даже предоставил ему запирающийся шкаф, чтобы он мог оставлять компьютер в камере без присмотра и не бояться, что его украдут или испортят. Едва ли кто-нибудь из заключенных стал бы такое делать — они относились к Микаэлю скорее покровительственно.
Таким образом, Микаэль провел два довольно приятных месяца, примерно по шесть часов в день работая над семейной хроникой Вангеров. Лишь на несколько часов ему приходилось делать перерыв для ежедневной уборки и отдыха. Вместе с двумя заключенными, один из которых оказался из шведского городка Шёвде, а второй родом из Чили, Микаэлю полагалось каждый день убирать гимнастический зал тюрьмы. Отдых состоял из просмотра телепередач, игры в карты или занятий на тренажерах. Микаэль обнаружил, что вполне прилично играет в покер, но стабильно проигрывает по несколько монеток в пятьдесят эре ежедневно. Тюремные правила разрешали игру на деньги только при общем банке менее пяти крон.
О том, что его выпускают досрочно, Микаэль узнал накануне освобождения, когда Саровский пригласил его к себе в кабинет и угостил рюмкой водки. Остаток вечера Микаэль посвятил упаковыванию вещей и рабочих блокнотов.
Вновь оказавшись на свободе, Микаэль поехал прямо к себе в Хедебю. Поднявшись на крыльцо домика, он услышал мяуканье и обнаружил рыже-коричневую кошку, которая приветственно потерлась о его ноги.
— Ладно, заходи, — сказал он. — Только я еще не успел купить молока.
Распаковывая багаж, Микаэль не мог отделаться от ощущения, будто он побывал в отпуске. Ему даже как-то не хватало Саровского и собратьев-заключенных. Каким бы нелепым это ни показалось, но в тюрьме ему было хорошо. Известие об освобождении пришло настолько неожиданно, что он даже не успел никого предупредить.
Было начало седьмого вечера. Микаэль быстро сходил в магазин, пока тот не успел закрыться, и купил основные продукты. Вернувшись домой, он включил мобильный телефон и позвонил Эрике, но услышал в ответ, что в данный момент абонент недоступен. Микаэль оставил сообщение, предложив созвониться на следующий день.
Потом он прогулялся до Хенрика Вангера, который обнаружился на первом этаже своего дома и при виде Микаэля с удивлением поднял брови.
— Ты сбежал? — первым делом спросил старик.
— Законно освобожден досрочно.
— Вот это сюрприз.
— Для меня тоже. Мне сообщили только вчера вечером.
Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом старик, к удивлению Микаэля, обхватил его руками и заключил в крепкие объятия.
— Я как раз собирался поесть. Составь мне компанию.
Анна подала запеканку со шкварками и брусникой. Они просидели в столовой за разговорами почти два часа. Микаэль доложил о том, как далеко он продвинулся с семейной хроникой и где остались пробелы. О Харриет Вангер они не говорили, зато подробно обсуждали дела «Миллениума».
— У нас прошло три заседания правления. Фрёкен Бергер и ваш партнер Кристер Мальм были столь любезны, что перенесли два заседания сюда, а на третьем, в Стокгольме, меня представлял Дирк. Хотел бы я быть на несколько лет помоложе, а то, по правде говоря, ездить в такую даль для меня слишком утомительно. Попробую выбраться в Стокгольм летом.
— Думаю, они вполне могут проводить заседания здесь, — ответил Микаэль. — А как вам роль совладельца журнала?
Хенрик Вангер криво усмехнулся:
— Это самое приятное из моих занятий за многие годы. Я проверил финансовую сторону, и она выглядит вполне прилично. Мне не придется добавлять столько денег, сколько я предполагал, — разрыв между доходами и расходами сокращается.
— Мы с Эрикой разговаривали пару раз в неделю. Насколько я понимаю, ситуация с рекламой улучшается.
Старик кивнул:
— Перелом наметился, но требуется время. Сначала предприятия концерна «Вангер» внесли свою лепту, закупив рекламные страницы. Но уже двое прежних рекламодателей — мобильные телефоны и одно турбюро — вернулись обратно. — Он широко улыбнулся. — Мы проводим также небольшую работу среди старых врагов Веннерстрёма, с каждым индивидуально. И поверь мне, их список велик.
— А от самого Веннерстрёма что-нибудь слышно?
— Ну, напрямую нет. Но мы обвинили Веннерстрёма в том, что он организует бойкот «Миллениума», и в результате он выглядит мелочным. Говорят, журналист из «Дагенс нюхетер» пытался его расспросить и получил в ответ колкости.
— Вам это доставляет удовольствие?
— Удовольствие — неподходящее слово. Мне следовало бы заняться этим много лет назад.
— Что же все-таки произошло между вами и Веннерстрёмом?
— И не пытайся. Об этом ты узнаешь ближе к Новому году.
В воздухе приятно пахло весной. Около девяти часов, когда Микаэль вышел от Хенрика, уже начинало темнеть. Он немного поколебался, а потом пошел и постучался к Сесилии Вангер.
Он и сам не знал, чего ожидал. Сесилия Вангер вытаращила глаза, тут же изобразила недоумение, однако впустила Микаэля в прихожую. Там они и остались стоять, обоим было как-то неловко. Она тоже спросила, не сбежал ли он, и Микаэль объяснил, как обстояло дело.
— Я хотел просто поздороваться. Я не вовремя?
Она старалась не встречаться с ним глазами, и Микаэль сразу заметил, что женщина ему не слишком рада.
— Нет… нет, заходи. Хочешь кофе?
— С удовольствием.
Приведя его на кухню, она повернулась спиной и стала наливать в кофеварку воду. Микаэль подошел к ней и положил руку ей на плечо; она застыла.
— Сесилия, по-моему, тебе не хочется поить меня кофе.
— Я ждала тебя только через месяц, — сказала она. — Ты застал меня врасплох.
В ее голосе слышалось недовольство, и он развернул ее так, чтобы видеть лицо. Они немного постояли молча. Она по-прежнему не смотрела ему в глаза.
— Сесилия, к черту кофе. Что случилось?
Она покачала головой и сделала глубокий вдох:
— Микаэль, я хочу, чтобы ты ушел. Ничего не спрашивай. Просто уходи.
Микаэль пошел было к себе домой, но у калитки в нерешительности остановился. Вместо того чтобы войти, он спустился к воде возле моста и присел на камень. Закурил, пытаясь разобраться в своих мыслях и понять, отчего же так резко изменилось отношение к нему Сесилии Вангер.
Вдруг он услышал звук мотора и увидел, как под мостом проскальзывает в пролив большое белое судно. Когда оно проплывало мимо, Микаэль заметил, что у штурвала стоит Мартин Вангер и сосредоточенно следит, чтобы не наскочить на мель. Двенадцатиметровая крейсерская яхта — это впечатляет. Микаэль встал и пошел по дорожке вдоль воды. Вдруг он обнаружил, что возле причалов уже качается довольно много разных корабликов — катеров и парусников. Среди них было несколько катеров фирмы «Петерссон», а около одной пристани подпрыгивала на волне от прошедшего судна яхта спортивного общества. Остальные суда были более крупными и дорогими. Он отметил одну круизную парусную яхту, фирмы «Халлберг Рэсси». Приближалось лето, и сразу стали видны классовые различия между мореходами Хедебю — у Мартина Вангера была, без сомнения, самая большая и самая дорогая яхта в округе.
Микаэль остановился возле дома Сесилии Вангер и покосился на светящееся окно второго этажа. Потом пошел домой и поставил кофе, а тем временем заглянул в свой кабинет.
Перед отъездом в тюрьму он бо́льшую часть документов, связанных с Харриет, перенес обратно к Хенрику. Ему показалось разумным не бросать надолго документацию в безлюдном доме, и теперь полки зияли пустотой. Из всех материалов расследования у него остались только пять блокнотов с собственноручными записями Хенрика Вангера, которые он брал с собой в тюрьму и к этому моменту уже знал наизусть. И, как выяснилось, один фотоальбом, забытый на верхней полке.
Микаэль достал его и взял с собой на кухню. Налив кофе, он сел и стал перелистывать альбом.
Там были фотографии, сделанные в день исчезновения Харриет. Начинался альбом с последнего снимка Харриет, где девушка была запечатлена во время праздничного шествия в Хедестаде. За ним следовало более ста восьмидесяти четких фотографий с изображением аварии на мосту. Микаэль уже многократно разглядывал альбом с лупой, снимок за снимком. Теперь же он просматривал его рассеянно, в полной уверенности, что ничего здесь уже не даст ему толчок для дальнейших размышлений. Внезапно он почувствовал, что устал от загадки Харриет Вангер, и с шумом захлопнул альбом.
Не находя себе места, Микаэль подошел к кухонному окну и уставился в темноту.
Потом вновь взглянул на альбом. У него было неясное ощущение, будто он только что видел нечто важное; какая-то догадка мелькала и ускользала. Даже волосы на затылке приподнялись от предчувствия, словно какое-то невидимое существо осторожно подуло ему в ухо.
Он сел и снова раскрыл альбом. Проглядел его, страницу за страницей, задерживаясь на каждом снимке моста. Взглянул на тогдашнего Хенрика Вангера, забрызганного мазутом и почти на сорок лет моложе нынешнего, потом на такого же Харальда Вангера — человека, которого пока лишь угадывал за едва заметным шевелением занавески и ни разу не видел даже его следов на снегу. На снимках были запечатлены сломанные перила моста, дома, окна и транспортные средства. В толпе зрителей Микаэль без труда различил двадцатилетнюю Сесилию Вангер, в светлом платье под темным жакетом; ее можно было найти фотографиях на двадцати.
Внезапно Микаэль разволновался. За многие годы он научился доверять своей интуиции. В этом альбоме что-то было, только он не мог сказать, что именно.
Он по-прежнему сидел за кухонным столом, уставившись на фотографии, когда около одиннадцати часов вдруг услышал, как открывается входная дверь.
— Можно мне войти? — спросила Сесилия Вангер.
Не дожидаясь ответа, она уселась напротив него, по другую сторону стола. У Микаэля возникло странное ощущение дежавю. Она была одета в широкое тонкое светлое платье и серо-синий жакет — почти так же, как на фотографиях 1966 года.
— Проблема в тебе, — сказала она.
Микаэль поднял брови.
— Извини, но ты застиг меня врасплох, когда появился сегодня вечером. Теперь я так несчастна, что просто не могу спать.
— Почему же ты несчастна?
— Ты разве не понимаешь?
Он помотал головой.
— Ты не будешь смеяться, если я расскажу?
— Обещаю не смеяться.
— Когда зимой я тебя совратила, это был безумный порыв с моей стороны. Мне хотелось развлечься. В тот первый вечер я воспринимала это как шутку и отнюдь не собиралась завязывать с тобой длительные отношения. Потом все пошло по-другому. Те недели, когда ты был моим occasional lover, стали одними из самых приятных в моей жизни. Я хочу, чтобы ты это знал.
— Мне тоже это казалось очень приятным.
— Микаэль, я все время лгала тебе и самой себе. Я никогда не отличалась сексуальной распущенностью. За всю жизнь у меня было пять партнеров. Я «дебютировала» в двадцать один год. Затем появился муж, мы познакомились, когда мне было двадцать пять, но он оказался подонком. А потом я несколько раз встречалась еще с тремя мужчинами, с перерывом в несколько лет. Но ты что-то во мне пробудил, я просто не могла насытиться. Возможно, это было связано с твоей непритязательностью.
— Сесилия, не надо…
— Шш, не перебивай меня. Иначе я не сумею все рассказать.
Микаэль решил помолчать.
— В тот день, когда ты отправился в тюрьму, я почувствовала себя такой несчастной. Ты вдруг исчез, как будто тебя никогда и не было. В моей постели стало холодно и пусто, и я внезапно вновь превратилась в пятидесятишестилетнюю тетку.
Она ненадолго замолчала и посмотрела Микаэлю в глаза.
— Зимой я в тебя влюбилась. Никак не думала, что так получится, но это факт. И я вдруг осознала, что ты здесь только на время и в один прекрасный день уедешь навсегда, а я останусь тут до конца своих дней. Мне стало так безумно больно, что я решила не подпускать тебя близко, когда ты вернешься из тюрьмы.
— Мне очень жаль.
— Я сама виновата.
Они немного посидели молча.
— Когда ты сегодня ушел, я разревелась. Как бы мне хотелось прожить жизнь заново. Потом я кое-что для себя решила.
— Что именно?
Она опустила глаза.
— Что надо быть полной идиоткой, чтобы прекратить с тобой встречаться только потому, что ты однажды отсюда уедешь. Микаэль, мы можем начать все сначала? Ты сможешь забыть то, что сегодня произошло?
— Уже забыто, — сказал Микаэль. — Спасибо, что рассказала.
Она по-прежнему не отрывала глаз от стола.
— Если ты хочешь меня, то я с большим удовольствием.
Внезапно она вновь посмотрела на него. Потом встала и направилась в спальню. Бросила на пол жакет, стягивая по пути платье через голову.
Микаэль с Сесилией проснулись одновременно, услышав, как открывается входная дверь и кто-то проходит в кухню. Хлопнула поставленная на пол сумка. Потом внезапно в дверях спальни возникла Эрика с улыбкой на лице, которая немедленно сменилась выражением ужаса.
— О господи. — Она отступила назад.
— Привет, Эрика, — сказал Микаэль.
— Привет. Простите. Тысяча извинений за то, что я ворвалась. Мне следовало постучать.
— Нам надо было запереть входную дверь. Эрика, это Сесилия Вангер. Сесилия — Эрика Бергер, главный редактор «Миллениума».
— Здравствуйте, — сказала Сесилия.
— Здравствуйте, — отозвалась Эрика. Похоже, она не могла решить, следует ей подойти и вежливо пожать руку или просто уйти. — Э-э, я… я могу пойти прогуляться…
— А может, ты лучше поставишь кофе? — Микаэль посмотрел на будильник на ночном столике: начало первого.
Эрика кивнула и закрыла дверь спальни. Микаэль с Сесилией посмотрели друг на друга. У Сесилии был встревоженный вид. Они занимались любовью и болтали до четырех часов утра, а потом Сесилия сказала, что останется у него до завтра и ей наплевать, если кто-то узнает, что она трахается с Микаэлем. Она спала, повернувшись к нему спиной, но все время чувствуя его руки у себя на груди.
— Послушай, все нормально, — сказал Микаэль. — Эрика замужняя женщина, а не моя подружка. Мы иногда встречаемся, но ее совершенно не волнуют мои отношения с кем-то другим. Вероятно, она просто смутилась от неожиданности.
Когда они чуть позже вышли на кухню, Эрика уже поставила на стол кофе, сок, апельсиновый джем, сыр и тосты. Витали вкусные запахи. Сесилия сразу направилась к Эрике и протянула руку:
— Мы там толком не поздоровались. Здравствуйте.
— Дорогая Сесилия, извините, что я вломилась как слон, — произнесла глубоко несчастная Эрика.
— Ради бога, забудьте об этом. Давайте пить кофе.
— Привет, — сказал Микаэль и обнял Эрику, перед тем как сесть. — Как ты тут оказалась?
— Разумеется, приехала сегодня утром на машине. Я около двух ночи получила твое сообщение и пыталась позвонить.
— Я отключил телефон, — объяснил Микаэль и улыбнулся Сесилии Вангер.
После завтрака Эрика оставила Микаэля с Сесилией вдвоем, сославшись на то, что должна повидать Хенрика Вангера. Сесилия убирала со стола, повернувшись к Микаэлю спиной. Он подошел и обнял ее.
— Что теперь будет? — спросила Сесилия.
— Ничего. Эрика ведь мой лучший друг. Мы с ней периодически спим уже двадцать лет и, надеюсь, будем вместе еще двадцать. Но мы никогда не были парой и не препятствуем романам друг друга.
— А у нас с тобой роман?
— Не знаю, что это, но нам явно хорошо вместе.
— Где она сегодня будет ночевать?
— Мы ее где-нибудь устроим. У Хенрика, например, есть комнаты для гостей. В моей постели она спать не будет.
Сесилия на минуту задумалась.
— Не знаю, переживу ли я это. Может, у вас с ней так заведено, но я не знаю… я никогда… — Она покачала головой. — Я пойду к себе домой. Мне надо над этим немного поразмыслить.
— Сесилия, ты ведь меня уже спрашивала, и я рассказывал тебе о наших с Эрикой отношениях. Ее существование не могло оказаться для тебя сюрпризом.
— Это правда. Но пока она пребывала на удобном расстоянии, в Стокгольме, я могла о ней не думать.
Сесилия надела жакет.
— Забавная ситуация, — усмехнулась она. — Приходи ко мне вечером ужинать и бери Эрику с собой. Думаю, она мне понравится.
Вопрос с ночевкой Эрика уже решила самостоятельно. Приезжая в Хедебю для встреч с Хенриком Вангером, она ночевала в одной из его гостевых комнат и теперь напрямую спросила, не сможет ли он вновь ее приютить. Не скрывая своей радости, Хенрик заверил, что она для него всегда желанная гостья.
Когда все устроилось, Микаэль и Эрика прогулялись через мост и уселись на террасе «Кафе Сусанны», хотя до закрытия оставалось всего ничего.
— Я очень расстроилась, — сказала Эрика. — Я ехала сюда, чтобы поздравить тебя с возвращением на свободу, а нашла тебя в постели с местной femme fatale. [43]
— Прости.
— Как долго вы с мисс Большие титьки… — Эрика покрутила указательным пальцем.
— Примерно с тех пор, как Хенрик стал совладельцем.
— Ага.
— Что «ага»?
— Просто любопытно.
— Сесилия хорошая женщина. Она мне нравится.
— Я вас не осуждаю. Просто расстроилась. Конфетка лежит перед носом, но мне придется сесть на диету. Как было в тюрьме?
— Все равно что в приличном рабочем отпуске. А как идут дела в журнале?
— Уже получше. Мы по-прежнему с трудом сводим концы с концами, но впервые за этот год объем рекламы стал увеличиваться. До прошлогоднего уровня еще далеко, но мы, во всяком случае, набираем силу. Это заслуга Хенрика. Самое удивительное, что стало увеличиваться количество подписчиков.
— Оно всегда колеблется туда-сюда.
— В пределах несколько сотен. Но за последние три месяца их стало больше на три тысячи. Рост идет довольно стабильно, примерно по двести пятьдесят человек в неделю. Сперва я думала, что это случайность, но новые подписчики продолжают появляться. Такого заметного увеличения тиража у нас никогда не было. Это важнее доходов от рекламы. И наши прежние читатели, похоже, повсюду довольно последовательно продлевают подписку.
— Чем это объясняется? — озадаченно спросил Микаэль.
— Не знаю. Никто из нас не понимает. Мы не проводили никакой рекламной кампании. Кристер целую неделю посвятил выборочному обследованию тех людей, которые у нас появляются. Во-первых, это совершенно новые подписчики. Во-вторых, семьдесят процентов из них женщины, хотя обычно семьдесят процентов подписчиков — мужчины. В-третьих, они почти все относятся к жителям пригородов, со средними доходами и квалифицированной работой: учителя, младшие руководители и чиновники.
— Бунт среднего класса против крупного капитала?
— Не знаю. Однако если так будет продолжаться дальше, состав подписчиков претерпит кардинальное изменение. Две недели назад мы проводили редакционное совещание и решили частично добавлять в журнал новый материал; я хочу больше статей, посвященных профсоюзным вопросам, с привязкой к Центральному объединению профсоюзов служащих, и тому подобных, а также больше исследовательских репортажей, например о женских проблемах.
— Только осторожно, не меняй слишком многое, — посоветовал Микаэль. — Если у нас появляются новые подписчики, значит, им, вероятно, нравится журнал в его нынешнем виде.
К себе на ужин Сесилия Вангер пригласила также Хенрика Вангера, возможно, чтобы его присутствие не давало разговору свернуть на неприятные темы. Она приготовила жаркое из дичи и подала красное вино. Эрика с Хенриком в основном обсуждали развитие «Миллениума» и приток новых подписчиков, но постепенно зашла речь и о других вещах. Эрика вдруг обратилась к Микаэлю и спросила, как продвигается его работа.
— Я рассчитываю закончить черновой вариант семейной хроники примерно через месяц и представить на суд Хенрика.
— Хроника в духе семейства Адамс, — усмехнулась Сесилия.
— Она включает некоторые исторические аспекты, — признался Микаэль.
Сесилия покосилась на Хенрика Вангера.
— Микаэль, на самом деле семейная хроника Хенрика не интересует. Он хочет, чтобы ты разгадал загадку исчезновения Харриет.
Микаэль ничего не ответил. С самого начата их отношений с Сесилией он говорил с ней о Харриет совершенно открыто. Сесилия уже догадалась, в чем заключалось его истинное задание, хотя он прямо в этом не признавался. Но и Хенрику он никогда не рассказывал о том, что обсуждает данную тему с Сесилией. Густые брови Хенрика немного сдвинулись. Эрика молчала.
— Послушай, — сказала Сесилия Хенрику. — Я ведь не совсем тупая. Я не знаю точно, какой у вас с Микаэлем договор, но в Хедебю он находится из-за Харриет.
Хенрик кивнул и покосился на Микаэля:
— Я же говорил, что она соображает.
Потом он обратился к Эрике:
— Думаю, Микаэль объяснил вам, чем он занимается в Хедебю?
Она кивнула.
— И думаю, вы считаете, что это бессмысленное занятие. Нет, не отвечайте. Это глупое и бессмысленное занятие. Но мне необходимо все узнать.
— Я не вникаю в эти дела, — дипломатично сказала Эрика.
— Разумеется, вникаете.
Он взглянул на Микаэля:
— Прошло уже почти полгода. Расскажи, тебе удалось найти что-нибудь, чего мы еще не проверили?
Микаэль избегал взгляда Хенрика. Ему сразу вспомнилось странное чувство, возникшее у него накануне, когда он рассматривал альбом. Это чувство не отпускало его весь день, но у него не было времени снова вернуться к фотографиям. Возможно, это все его фантазии, но какая-то зацепка там промелькнула. Еще немного — и он поймает ускользающую догадку. Наконец он поднял глаза на Хенрика Вангера и покачал головой:
— Я не продвинулся ни на йоту.
Внезапно старик устремил на него пристальный, внимательный взгляд. На слова Микаэля он ничего не ответил и в конце концов кивнул:
— Не знаю, как вы, молодежь, но мне пора. Спасибо за ужин, Сесилия. Спокойной ночи, Эрика. Зайдите ко мне утром перед отъездом.
Когда Хенрик Вангер закрыл за собой входную дверь, в комнате воцарилось молчание. Его нарушила Сесилия:
— Микаэль, что все это значит?
— Это значит, что Хенрик Вангер так же чутко улавливает чужие колебания, как сейсмограф — сейсмические волны. Вчера вечером, когда ты пришла, я рассматривал фотоальбом.
— И что?
— Я что-то увидел. Сам не знаю, что именно, и не могу толком объяснить. Оно почти обрело форму мысли, но мне не удалось ее поймать.
— Но о чем ты думал?
— Даже не знаю. А потом пришла ты, и у меня… хм… появились более приятные темы для размышления.
Сесилия покраснела. Стараясь не встретиться взглядом с Эрикой, она заспешила на кухню, чтобы поставить кофе.
Стоял теплый и солнечный майский день. Зелень стала набирать силу, и Микаэль поймал себя на том, что напевает «Цветенья время наступает».
Эрика провела ночь в гостевой комнате Хенрика Вангера. После ужина Микаэль спросил Сесилию, нужна ли ей компания, но та ответила, что занята подготовкой к обсуждению оценок, а кроме того, устала и хочет спать. Эрика поцеловала Микаэля в щеку и рано утром в понедельник покинула Хедебю.
Когда Микаэль в середине марта отправился в тюрьму, еще повсюду толстым слоем лежал снег. А теперь уже зазеленели березы, и вокруг его домика образовался пышный сочный газон.
Впервые у Микаэля появилась возможность осмотреть остров целиком. Около восьми утра он пошел в усадьбу, чтобы одолжить у Анны термос, а заодно перекинулся несколькими словами с только что вставшим Хенриком и взял у него карту острова. Особенно его интересовал домик Готфрида, который несколько раз упоминался в полицейских протоколах, поскольку Харриет там бывала много раз. Хенрик объяснил, что домик принадлежит Мартину Вангеру, но все эти годы в основном пустовал, и лишь несколько раз им пользовался кто-нибудь из родственников.
Мартина Вангера Микаэль успел перехватить, когда тот направлялся на работу в Хедестад. Изложив свое дело, он попросил разрешения взять ключи. Мартин посмотрел на него с веселой улыбкой:
— Полагаю, семейная хроника дошла до главы о Харриет.
— Я просто хочу поосмотреться…
Мартин Вангер попросил подождать и быстро вернулся с ключами.
— Значит, я могу туда заглянуть?
— Что до меня, так если захотите, можете хоть поселиться там. В общем-то, он приятнее места, где вы сейчас живете, разве что располагается на другом конце острова.
Микаэль сварил кофе и сделал несколько бутербродов, набрал в бутылку воды, засунул еду в рюкзак и перекинул его через плечо. Путь пролегал вдоль бухты, по узкой и наполовину заросшей дорожке, огибавшей остров с северной стороны. Домик Готфрида находился на мысе, примерно в двух километрах от селения, и Микаэль неспешным шагом преодолел это расстояние всего за полчаса.
Мартин Вангер оказался прав. Когда дорожка обогнула мыс, перед Микаэлем открылось утопавшее в зелени местечко возле самой воды. Вид был превосходным: налево — устье реки Хедеэльвен и гостевая гавань, направо — промышленная гавань.
Казалось странным, что в домике Готфрида так никто и не поселился. Это была сложенная из пропитанных темной морилкой бревен изба в деревенском стиле, с черепичной крышей, зелеными оконными рамами и маленькой солнечной террасой перед входом. Однако за домиком и участком явно никто давно не ухаживал; краска на дверных и оконных косяках отслоилась, а на месте бывшего газона выросли метровые кусты. Для его расчистки требовалось денек хорошенько поработать косой и кусторезной пилой.
Микаэль отпер дверь и отвинтил изнутри оконные ставни. Первоначальная постройка, похоже, представляла собой старый сарай площадью около тридцати пяти квадратных метров. Изнутри он был обшит досками и состоял из одной-единственной большой комнаты с широкими, выходящими на воду окнами по обе стороны от входной двери. В глубине имелась лестница, которая вела к открытой спальной антресоли под самой крышей, растянувшейся на половину дома. Под лестницей располагалась маленькая ниша с газовой плиткой, раковиной и душевой кабиной. Обстановка дома была простой; вдоль длинной стены слева от двери находились прикрученная к стене скамья, потертый письменный стол и металлический стеллаж с полками из тикового дерева. Чуть подальше у той же стены стояли три платяных шкафа. Справа от двери располагался круглый обеденный стол с пятью стульями, а посреди короткой стены — камин.
Электричества в доме не было, зато имелось несколько керосиновых ламп. На окне стоял старенький транзистор фирмы «Грюндиг» с отломанной антенной. Микаэль включил его, но батарейки не работали.
Поднявшись по узкой лестнице, Микаэль осмотрелся в «спальне»: здесь обнаружились двуспальная кровать, матрас без простыней, ночной столик и комод.
Некоторое время он посвятил обследованию дома. В комоде лежало лишь несколько полотенец и маек, чуть припахивающих плесенью. В шкафах обнаружились кое-какая рабочая одежда, комбинезон, пара резиновых сапог, стоптанные спортивные тапочки и керосиновый обогреватель. В ящиках письменного стола лежали карандаши, бумага, чистый блокнот для рисования, колода карт и несколько закладок для книг. Кухонный шкаф содержал посуду, кофейные чашки, стаканы, свечи, а также несколько пачек соли, пакетиков с чаем и тому подобное. В одном из ящиков кухонного стола имелись ножи, вилки и ложки.
Кое-что из сферы интеллектуальной деятельности обнаружилось лишь на стеллаже над письменным столом. Чтобы обследовать стеллаж, Микаэлю пришлось поставить на стол кухонный стул и залезть на него. На нижней полке лежали старые номера самых разных журналов конца 50-х годов и начала 60-х, а также сборники комиксов. Микаэль открыл номер мужского журнала «Лектюр» за 1964 год и нашел, что изображенная там красотка выглядит вполне невинно.
На полках было расставлено порядка пятидесяти книг. Примерно половину составляли детективы в мягких обложках из «Манхэттенской серии»: Микки Спиллейн с названиями типа «Не жди милости» и классическими обложками Бертиля Хегланда. Микаэль нашел также с полдюжины книжек из серии «Китти», несколько книг Энид Блайтон и детективы Сивара Альрюда. Он улыбнулся старым знакомым. Три книги Астрид Линдгрен: «Мы все из Бюллербю», «Калле Блумквист и Расмус» и «Пеппи Длинный чулок». На верхней полке стояли: книжка о коротковолновом радио, две книги по астрономии, справочник о птицах, книга под названием «Империя зла» о Советском Союзе, книга о финской зимней войне, катехизис Лютера, Псалтырь и Библия.
Микаэль открыл Библию и прочел на внутренней стороне обложки: «Харриет Вангер, 12/5 1963». Конфирмационная Библия Харриет. Он нахмурился и вернул книгу на место.
Прямо за домом находился дровяной сарай, в котором также хранился разный инвентарь: коса, грабли, молоток, коробка с кучей разных гвоздей, рубанки, пила и другие инструменты. Туалет располагался в лесу, метрах в двадцати к востоку. Микаэль немного походил вокруг и вернулся в дом. Вытащив стул на террасу, он уселся и налил из термоса кофе, потом закурил сигарету и стал сквозь пелену зеленых побегов смотреть на бухту Хедестада.
Домик Готфрида оказался значительно более скромным, чем он предполагал. Значит, сюда перебрался отец Харриет и Мартина, когда в конце 50-х годов их с Изабеллой брак стал разваливаться. Здесь он жил и спивался. А потом утонул где-то внизу, возле пристани, имея высокое содержание алкоголя в крови. Летом в домике, вероятно, жилось приятно, но когда температура начинала приближаться к нулю, наверняка становилось промозгло и паршиво. По словам Хенрика, Готфрид продолжал работать в концерне — с перерывами на периоды запоев — вплоть до 1964 года. То, что при более или менее постоянном проживании в домике ему удавалось тем не менее появляться на работе свежевыбритым, помытым, в пиджаке и при галстуке, все-таки свидетельствовало об определенной самодисциплине.
В то же время Харриет Вангер бывала здесь настолько часто, что это место осматривали среди первых. Хенрик рассказывал, что в последний год Харриет часто уходила сюда на выходных или во время каникул, чтобы никто ее не беспокоил. В последнее лето она прожила здесь несколько месяцев, хоть и появлялась в селении каждый день. Здесь у нее в течение шести недель гостила подруга Анита Вангер, сестра Сесилии Вангер.
Чем же она тут занималась в одиночестве? Сборники комиксов и романы из серии «Китти» говорили сами за себя. Возможно, ей принадлежал блокнот для рисования. Однако тут находилась и ее Библия.
Может, она хотела быть поближе к утонувшему отцу — ей требовалось пережить горе? Неужели все объясняется так просто? Или дело в ее религиозных наклонностях? Домик примитивен и аскетичен; может, она воображала, что живет в монастыре?
Микаэль хотел пройтись вдоль берега на юго-восток, но там было так много расщелин и кустов можжевельника, что местность оказалась непроходимой. Он вернулся к домику и прошел немного в сторону Хедебю. Судя по карте, через лес должна была вести тропинка к чему-то, что называлось Укреплением, и через двадцать минут он ее все-таки отыскал.
Укрепление оказалось остатками береговых оборонительных сооружений времен Второй мировой войны — здесь были бетонные бункеры с траншеями, разбросанные вокруг командного пункта, сплошь заросшие густым лесом.
На поляне возле моря виднелся лодочный сарай, и Микаэль прошел к нему по тропинке. Возле сарая обнаружились обломки катера фирмы «Петерссон». Вернувшись обратно к Укреплению, Микаэль двинулся но дорожке, которая привела его к изгороди, — он подошел к хозяйству Эстергорд с задней стороны.
Далее петляющая тропа через лес провела его вдоль поля, принадлежавшего тому же хозяйству. Она оказалась труднопроходимой и кое-где пролегала по таким топким местам, что ему приходилось пробираться стороной. В конце концов он добрался до торфяного болота с сараем. Похоже, тропинка тут заканчивалась, хотя Микаэль находился всего в ста метрах от дороги на Эстергорд.
По другую сторону дороги возвышалась гора Сёдербергет. Он поднялся по крутому склону, а последний кусок пути ему даже пришлось карабкаться. Гору венчала почти отвесная скала, обращенная к воде. Оттуда Микаэль пошел по горному хребту обратно в Хедебю. Над селением он остановился и полюбовался видом на старую рыбацкую гавань, церковь и собственный домик, потом уселся на скале и вылил в чашку остаток теплого кофе.
Микаэль понятия не имел, зачем находится в Хедебю, но этот вид ему нравился.
Сесилия Вангер держалась от него на расстоянии, и Микаэлю не хотелось ей навязываться, но через неделю он все-таки пошел и постучался к ней. Она впустила его и поставила кофе.
— Ты, вероятно, считаешь меня очень смешной пятидесятишестилетней почтенной учительницей, которая ведет себя как девчонка.
— Сесилия, ты взрослый человек и имеешь право поступать, как хочешь.
— Я знаю. Поэтому я решила прекратить с тобой встречаться. Мне не выдержать того, что…
— Ты не обязана мне ничего объяснять. Я надеюсь, мы по-прежнему друзья.
— Мне очень хочется, чтобы мы оставались друзьями. Но связи с тобой я не выдержу. Со связями у меня всегда получалось плохо. Мне надо, пожалуй, немного побыть одной.
После шести месяцев бесплодных размышлений в деле Харриет Вангер наметился сдвиг. В течение нескольких дней первой недели июня Микаэль нашел три совершенно новых кусочка мозаики. Обнаружение двух из них было его собственной заслугой, а с третьим ему помогли.
После отъезда Эрики он раскрыл альбом и несколько часов рассматривал фотографию за фотографией, пытаясь понять, что же тогда привлекло его внимание. Под конец он отложил альбом в сторону и продолжил работу над семейной хроникой.
В первых числах июня Микаэль поехал в Хедестад. Он сидел, размышляя о чем-то другом, когда автобус свернул на Йернвегсгатан, и вдруг понял, что именно в последнее время созревало у него в голове. Эта мысль поразила его как гром с ясного неба. Оцепенев от неожиданности, Микаэль проехал до конечной остановки у вокзала и, не выходя из автобуса, отправился обратно в Хедебю, чтобы проверить, не ошибается ли он.
Ему нужен был самый первый снимок в альбоме.
Последняя фотография Харриет Вангер, сделанная в тот роковой день в Хедестаде, на Йернвегсгатан, когда девушка смотрела на карнавальное шествие детского праздника.
Этот снимок был в альбоме единственным в своем роде. Он один примерно из ста восьмидесяти не был связан с аварией на мосту и попал в альбом просто потому, что относился к тому же дню. Внимание Микаэля и, вероятно, всех его предшественников, изучавших эти страницы, было обращено на людей и детали снимков с моста, а изображения праздничной толпы в Хедестаде, сделанные за несколько часов до решающих событий, ничего драматического не содержали.
Хенрик Вангер, очевидно, рассматривал эту фотографию тысячу раз, сокрушаясь, что больше никогда не увидит Харриет. Ему, вероятно, было досадно, что снимок был сделан с такого дальнего расстояния и что девушка оказалась на нем лишь одной из многих.
Однако Микаэля зацепило не это.
Фотограф снимал с другой стороны улицы, возможно, из окна второго этажа. Объектив выхватил кабину и часть кузова одного из грузовиков колонны. В кузове стояли девушки в блестящих купальниках и шелковых шароварах и бросали в публику конфеты. Кое-кто из них, похоже, танцевал. Перед грузовиком прыгали три клоуна.
Харриет стояла в первом ряду публики, на тротуаре. Рядом с ней находились три одноклассницы, а вокруг них толпилось не меньше сотни других жителей Хедестада.
Эта картинка и застряла у Микаэля в подсознании и внезапно всплыла, когда автобус проезжал то самое место, которое он видел на снимке.
Публика вела себя, как и подобает в таких случаях. Взгляды зрителей на матчах всегда следуют за теннисным мячиком или за хоккейной шайбой. Люди на левом краю фотографии смотрели на находившихся прямо перед ними клоунов. Взгляды стоявших ближе к грузовику сосредоточились на кузове с полуобнаженными девушками. На лицах в толпе читалось восхищение, дети показывали пальцами, кое-кто смеялся, все казались веселыми.
Все, кроме одного человека.
Харриет Вангер смотрела в сторону. Ее одноклассницы и все остальные вокруг глазели на клоунов, но Харриет повернула лицо градусов на тридцать или тридцать пять направо. Ее взгляд, казалось, был прикован к чему-то на другой стороне улицы, находившемуся уже за нижним левым углом фотографии.
Микаэль достал лупу и попробовал рассмотреть детали. Снимок был сделан со слишком далекого расстояния, чтобы утверждать с уверенностью, однако, в отличие от остальных лиц поблизости, лицо Харриет радости не выражало. Ее губы были сжаты в узкую полоску, глаза широко раскрыты, руки бессильно опущены.
У нее был испуганный вид. Испуганный или сердитый.
Микаэль вынул фотографию из альбома, сунул в пластиковый конверт и на следующем автобусе снова поехал в Хедестад. На Йернвегсгатан он вышел и встал примерно на том месте, откуда, вероятно, был сделан снимок. В те времена здесь заканчивался центр Хедестада. Тут находилось двухэтажное деревянное здание, вмещавшее магазин видео и «Бутик мужской модной одежды Сундстрёма», основанный, согласно табличке у входа, в 1932 году. Микаэль зашел в бутик и сразу отметил, что он размещается на двух уровнях — винтовая лестница вела на второй этаж.
На верхней площадке винтовой лестницы имелись два окна, выходившие на улицу. Здесь-то и стоял в тот день фотограф.
— Я могу вам чем-нибудь помочь? — спросил пожилой продавец, когда Микаэль достал конверт с фотографией.
Народу в магазине почти не было.
— Мне бы, собственно, хотелось только посмотреть, откуда сделан этот снимок. Можно, я на секунду открою окно?
Получив разрешение, Микаэль распахнул створку, держа перед собой фотографию. Отсюда ему было прекрасно видно место, где когда-то стояла Харриет Вангер. Одно из двух видневшихся за ней деревянных зданий к этому времени исчезло, его место занял четырехугольный кирпичный дом. В сохранившемся деревянном здании в 1966 году торговали канцелярскими принадлежностями; теперь же там разместились магазин продуктов здорового питания и солярий. Микаэль закрыл окно и извинился за причиненное беспокойство.
Выйдя на улицу, он встал на то место, где тогда стояла Харриет. Окно бутика и дверь солярия служили ему удобными ориентирами. Микаэль повернул голову так же, как Харриет на фотографии. Получалось, что она смотрела на угол здания, где помещался «Бутик Сундстрёма». Самый обычный угол дома, за который уходит поперечная улица.
«Что же ты там увидела, Харриет?» — мысленно спрашивал он.
Микаэль убрал фотографию в висевшую на плече сумку, дошел до привокзального парка, сел в открытом кафе и заказал кофе латте. Он вдруг почувствовал, что произошедшее его сильно потрясло.
По-английски это называется «new evidence», [44] что звучит несколько иначе, чем шведское выражение «новые вещественные доказательства». Он вдруг увидел нечто новое, на что не обратил внимания никто из тех, кто проводил расследование и топтался на одном месте в течение тридцати семи лет.
Проблема заключалась лишь в том, что он не был уверен в степени ценности своего открытия, но тем не менее ему оно казалось важным.
Тот сентябрьский день, когда пропала Харриет, был исключительным в нескольких отношениях. В Хедестаде проходил праздник, и на улицы наверняка высыпало несколько тысяч человек, от молодежи до стариков. В Хедебю, на острове, собрались на ежегодную встречу родственники. Уже эти два события для большинства жителей окрестностей нарушили привычный ритм жизни. В довершение всего на мосту произошла авария с автоцистерной и заслонила все остальное.
Инспектор Морелль, Хенрик Вангер и все другие, кто размышлял над исчезновением Харриет, сосредоточили внимание на событиях на острове. Морелль даже записал, что не мог отделаться от подозрения, будто авария и исчезновение Харриет имели какую-то взаимосвязь. Микаэль тут же преисполнился уверенности, что эти подозрения Морелль питал напрасно.
События начали развиваться не на острове, а в Хедестаде, за несколько часов до аварии. Харриет Вангер увидела на улице кого-то или что-то, о чем захотела немедленно поведать Хенрику Вангеру, у которого, к сожалению, не нашлось времени с ней поговорить. Потом произошло несчастье на мосту. И тогда убийца нанес свой удар.
Микаэль сделал паузу. Он впервые осознанно сформулировал предположение, что Харриет убили. Он заколебался, однако быстро понял, что наконец начал разделять убеждение Хенрика Вангера. Харриет мертва, и теперь он ищет убийцу.
Он вновь обратился к документам огромного дела. Среди информации, запечатленной на тысячах страниц, лишь мизерная часть касалась часов, проведенных Харриет в Хедестаде. Она была там вместе с тремя одноклассницами, каждую из которых подробно допросили об их наблюдениях. В тот день они встретились у привокзального парка в девять часов утра. Одной из девушек требовалось купить джинсы, и остальные составили ей компанию. Они выпили кофе в ресторане универмага «ЭПА», а потом отправились на стадион, где, бродя между павильонами луна-парка и прудами, столкнулись с другими одноклассниками. После двенадцати они двинулись обратно к центру города, чтобы посмотреть карнавальное шествие детского праздника. Незадолго до двух часов дня Харриет вдруг сказала, что ей надо ехать домой, и рассталась с компанией на автобусной остановке около Йернвегсгатан.
Никто из подруг ничего необычного не заметил. Одна из них, Ингер Стенберг, была той самой девушкой, которая отмечала «безразличие» Харриет в последний год. По словам Ингер, в течение того дня Харриет, как обычно, помалкивала и в основном просто следовала за остальными.
Инспектор Морелль опросил всех людей, встречавшихся с Харриет в роковой день, даже если они лишь поздоровались с ней на празднике. Когда она исчезла и начались поиски, ее фотографию напечатали в местной газете. Многие жители Хедестада связывались с полицией, сообщая, что вроде видели ее тем днем, но никто из них не заметил ничего необычного.
Микаэль целый вечер обдумывал, как лучше развивать только что возникшую идею. Следующим утром он отправился к Хенрику Вангеру и застал его за завтраком.
— Вы говорили, что семья Вангер по-прежнему имеет самое непосредственное отношение к «Хедестадс-курирен».
— Верно.
— Мне надо получить доступ к фотоархиву газеты за шестьдесят шестой год.
Хенрик Вангер поставил на стол стакан с молоком и вытер верхнюю губу.
— Микаэль, что ты обнаружил?
Микаэль посмотрел старику в глаза:
— Ничего конкретного. Но я подозреваю, что мы могли неверно истолковывать ход событий.
Он показал фотографию и рассказал о своих выводах. Хенрик Вангер надолго замолчал.
— Если я прав, то надо сосредоточить внимание на том, что произошло в тот день в Хедестаде, а не замыкаться на событиях, происходивших на острове, — сказал Микаэль. — Не знаю, как лучше за это взяться по прошествии стольких лет, но во время праздника наверняка было сделано много снимков, которые никогда не публиковались. На них-то я и хочу посмотреть.
С телефона, висевшего на стене кухни, Хенрик Вангер позвонил Мартину Вангеру, объяснил свое дело и спросил, кто теперь отвечает в газете за иллюстрации. В течение десяти минут нужные люди были выявлены и разрешение получено.
Руководителя фотоотдела «Хедестадс-курирен» звали Мадлен Блумберг или попросту Майя, и ей было лет шестьдесят. За многие годы работы в области, где фотосъемка по-прежнему считалась прерогативой мужчин, женщину на этой должности Микаэль повстречал впервые.
По случаю субботы редакция не работала, но оказалось, что Майя Блумберг живет всего в пяти минутах ходьбы и уже поджидает Микаэля у входа. Она посвятила газете «Хедестадс-курирен» бо́льшую часть жизни. Начинала в 1964 году корректором, потом перешла в копировщики и не один год провела в темной комнате. Параллельно с этим ее периодически направляли снимать, когда не хватало штатных фотографов. Впоследствии она получила должность редактора, а когда старый начальник ушел на пенсию, ее сделали главой всего фотоотдела. Особенно обширным руководимое ею хозяйство не было: несмотря на то что десять лет назад к ее отделу присоединили отдел рекламы, он и теперь состоял всего из шести человек, которые по очереди выполняли всю необходимую работу.
Микаэль поинтересовался, по какому принципу организован фотоархив.
— По правде говоря, он несколько беспорядочен. С того времени, как у нас появились компьютеры и цифровые снимки, архив хранится на CD-дисках. У нас был практикант, который сканировал наиболее важные старые фотографии, но успел обработать лишь небольшой процент от всех занесенных в каталог архива снимков. Старые фотографии рассортированы по датам в папках с негативами. Они находятся либо тут, в редакции, либо в хранилище на чердаке.
— Меня интересуют фотографии шествия с детского праздника шестьдесят шестого года, а также все снимки, сделанные в ту неделю.
Майя Блумберг посмотрела на Микаэля изучающим взглядом:
— Значит, нужна та неделя, когда пропала Харриет Вангер?
— Вам знакома эта история?
— Проработать всю жизнь в «Хедестадс-курирен» и не знать о ней невозможно, а когда Мартин Вангер звонит мне рано утром в выходной день, я, естественно, делаю выводы. Я в шестидесятых годах читала корректуру статей, которые были написаны об этом деле. Почему вы копаетесь в этой истории? Появилось что-то новое?
Майя Блумберг явно обладала чутьем на новости. Микаэль с улыбкой покачал головой и изложил свою «легенду»:
— Нет, и я сомневаюсь, что мы когда-нибудь получим ответ на вопрос, что с ней случилось. Мы не особенно это афишируем, но я просто пишу биографию Хенрика Вангера. История об исчезновении Харриет — отдельная тема, но обойти ее молчанием едва ли возможно. Я ищу снимки, иллюстрирующие тот день, где есть Харриет и ее подруги.
На лице Майи Блумберг читалось сомнение, но сказанное звучало убедительно, и она не нашла причин ему не верить.
Газетный фотограф в среднем снимает от двух до десяти пленок в день. Во время крупных мероприятий это количество легко может удваиваться. Каждая пленка содержит тридцать шесть негативов; следовательно, в газете нередко скапливается за день более трехсот снимков, из которых публикуются лишь единицы. В дисциплинированных редакциях пленки разрезают и укладывают негативы в специальные кармашки, по шесть штук в каждый. Одна пленка занимает примерно страницу папки для негативов, а в папку помещается около ста десяти пленок, итого за год получается от двадцати до тридцати папок. С течением лет их накапливается безумное множество; в большинстве случаев эти материалы не имеют никакой коммерческой ценности, но постепенно перестают умещаться на редакционных полках. Вместе с тем каждый фотограф и отдел фотографии твердо убеждены в том, что снимки являются историческими документами чрезвычайной важности, и поэтому ничего не выбрасывают.
Газета «Хедестадс-курирен» была основана в 1922 году, и фотоотдел существовал в ней с 1937 года. Чердачное хранилище газеты содержало около тысячи двухсот папок с негативами, рассортированных по датам. Снимки за сентябрь 1966 года помещались в четырех дешевых картонных папках.
— Как мы поступим? — спросил Микаэль. — Мне бы надо сидеть за столом с подсветкой и иметь возможность копировать то, что покажется интересным.
— Темной комнаты у нас больше нет. Теперь все сканируется. Вы умеете пользоваться сканером для негативов?
— Да, мне приходилось работать с фотографиями, и у меня самого есть сканер «Агфа» для негативов. Я часто пользуюсь «Фотошопом».
— Значит, вы используете то же оборудование, что и мы.
Майя Блумберг быстро провела для Микаэля экскурсию по их маленькой редакции, выделила ему место за столом с подсветкой и включила компьютер и сканер. Она также показала, где стоит кофейный автомат. Они договорились, что Микаэль будет работать самостоятельно, но обязательно позвонит Майе, когда соберется уходить, чтобы она пришла, заперла редакцию и включила сигнализацию. Затем она покинула Микаэля, весело пожелав «приятно провести время».
Чтобы просмотреть папки, Микаэлю потребовалось несколько часов. В интересующий его период в газете работали два фотографа. В нужный Микаэлю день съемку проводил Курт Нюлунд, с которым он вообще-то был знаком. В 1966 году Курту Нюлунду было около двадцати лет. Позднее он переехал в Стокгольм и стал признанным профессионалом, работавшим как в качестве независимого фотографа, так и в качестве сотрудника фотоагентства «Прессенс бильд» в Мариеберге. В 90-х годах их пути неоднократно пересекались, когда «Миллениум» покупал в «Прессенс бильд» фотографии. Микаэль запомнил его как худого, начинающего лысеть мужчину. Курт Нюлунд пользовался пленкой для дневного света, которая была достаточно мелкозернистой, и ее любили многие фоторепортеры.
Достав лист с работами юного Нюлунда и поместив его на стол с подсветкой, Микаэль стал при помощи лупы изучать негатив за негативом. Чтение негативов — это искусство, требующее известного навыка, а Микаэль таким навыком не обладал. Он понял, что для того, чтобы определить, содержат ли снимки какую-нибудь ценную информацию, ему придется сканировать каждую фотографию, а потом рассматривать их на экране компьютера. Это заняло бы уйму времени. Поэтому он решил сначала приблизительно прикинуть, какие снимки могут представлять интерес.
Микаэль начал выбирать все снимки, сделанные на месте аварии. Он убедился в том, что папка Хенрика Вангера со ста восемьюдесятью фотографиями включала не все: тот, кто делал Хенрику копии — возможно, это был сам Нюлунд, — отбраковал около тридцати снимков, бывших нерезкими или плохого качества и считавшихся непригодными для публикации. Отсоединив редакционный компьютер, Микаэль подключил сканер к своему ноутбуку. На сканирование оставшихся снимков у него ушло два часа.
Одна фотография его сразу заинтересовала. Где-то в промежутке между 15.10 и 15.15, в тот самый момент, когда исчезла Харриет, кто-то открыл окно в ее комнате, и Хенрик Вангер тщетно пытался выяснить, кто это был. И вот на экране компьютера внезапно возникла фотография, снятая, вероятно, именно в тот миг, когда окно открывали. На ней были видны фигура и лицо, правда, не в фокусе. Микаэль решил отложить анализ снимка до тех пор, пока не переместит в компьютер все фотографии.
В последующие часы Микаэль разглядывал снимки с детского праздника. Курт Нюлунд отснял шесть пленок, в общей сложности около двухсот кадров. На них была бесконечная череда снимков ребятни с шариками, взрослых, толп вокруг торговцев хот-догами, самого шествия, местного артиста на сцене и раздачи каких-то призов.
Под конец Микаэль решил сканировать все. Через шесть часов у него получилась папка с девятью десятками фотографий. Стало ясно, что в редакцию все равно придется наведаться еще раз. Около девяти вечера он позвонил Майе Блумберг, поблагодарил ее и поехал домой на остров.
Вернулся он в воскресенье, в девять утра. Когда Майя Блумберг впускала его, редакция была по-прежнему пуста. Микаэль совсем забыл о том, что сейчас Троица и газета должна выйти только во вторник. Ему вновь разрешили занять тот же рабочий стол, что и накануне, и он весь день посвятил сканированию. К шести часам вечера ему оставалось обработать около сорока снимков с Детского дня. Просмотрев негативы, Микаэль решил, что крупные планы милых ребячих лиц или снимки выступавшего на сцене артиста для его целей интереса не представляют. Зато он отсканировал происходившее на улице и скопление народа.
Во второй день Троицы Микаэль занимался изучением нового иллюстративного материала. Он сделал два открытия: первое его неприятно удивило, а второе заставило пульс биться чаще.
Первым открытием стало лицо в окне Харриет Вангер. Снимок отличался некоторой нечеткостью изображения, и поэтому его не включили в первоначальное собрание. Фотограф стоял на холме возле церкви и снимал мост. На заднем плане виднелись здания. Микаэль обрезал фотографию так, что осталось только интересующее его окно, и стал экспериментировать, меняя контрастность и увеличивая резкость до тех пор, пока не выбрал максимально качественный, по его мнению, вариант.
В результате получился зернистый снимок с минимальным затемнением, показывавший четырехугольное окно, занавеску, часть руки и нечеткий полумесяц видневшегося внутри комнаты лица.
Микаэль смог удостовериться, что это была не Харриет Вангер, имевшая иссиня-черные волосы, а некто светловолосый.
Он убедился также, что различает более темные фрагменты на месте глаз, носа и рта, но придать четкость чертам лица оказалось невозможным. Однако он не сомневался, что видит женщину; светлое пятно продолжалось от лица до уровня плеч, указывая на распущенные женские волосы. К тому же эта личность была одета во что-то светлое.
Микаэль прикинул рост загадочной фигуры в сравнении с окном; значит, это была женщина ростом примерно 170 сантиметров.
Просмотрев в компьютере остальные фотографии с места аварии, он смог сделать вывод, что один человек очень хорошо подходит под составленное им описание — двадцатилетняя Сесилия Вангер.
Курт Нюлунд сделал в общей сложности восемнадцать снимков из окна бутика Сундстрёма. Харриет Вангер была видна на семнадцати из них.
В компании одноклассниц она подошла к Йернвегсгатан как раз в тот момент, когда Курт Нюлунд начал снимать. Микаэль прикинул, что съемка продолжалась минут пять. На первой фотографии Харриет с подругами шла по улице по направлению к фотографу. На снимках со второго по седьмой девушки стояли неподвижно, глядя на шествие. Затем они переместились по улице метров на шесть. На самой последней фотографии, возможно снятой чуть позже, всей группы уже не было.
Микаэль сделал серию изображений, на которых он обрезал портрет Харриет по пояс, и обработал их так, чтобы получить наилучшую контрастность. Поместив снимки в отдельную папку, он открыл программу «График конвертер» и запустил слайд-шоу. Получился фрагментарный немой фильм, в котором каждый снимок демонстрировался две секунды.
Харриет появляется, снимок в профиль — останавливается и смотрит вдоль улицы — поворачивается лицом к улице — открывает рот, чтобы что-то сказать подруге, — смеется — касается уха левой рукой — улыбается… Внезапно у Харриет делается удивленный вид, лицо развернуто градусов на двадцать влево от фотоаппарата. Девушка распахивает глаза и перестает улыбаться, губы сжимаются в узкую черточку. Харриет всматривается. В ее лице читается… что? Печаль, потрясение, злость? Харриет опускает взгляд. Исчезает.
Микаэль раз за разом прокручивал свое слайд-шоу.
Снимки со всей очевидностью подтверждали выстроенную им теорию. На Йернвегсгатан в Хедестаде что-то произошло. Все получалось очень логично.
Она видит что-то — кого-то — на другой стороне улицы. Она потрясена. Потом направляется к Хенрику Вангеру для личной беседы, из которой ничего не получается. После этого она бесследно исчезает.
Что-то в тот день произошло. Но что именно, снимки не объясняли.
В два часа в ночь на вторник Микаэль, сварив кофе и сделав бутерброды, уселся на кухонный диван. Он был подавлен и вместе с тем возбужден. Вопреки собственным ожиданиям, он открыл новые обстоятельства. Правда, они лишь бросали неожиданный свет на развитие событий, но ни на миллиметр не приближали его к разгадке.
Он глубоко задумался о том, какую роль в этой драме сыграла Сесилия Вангер. Хенрик Вангер, невзирая на лица, тщательно исследовал, чем занимались в течение дня все замешанные в эту историю, и Сесилия не явилась исключением. В 1966 году она жила в Уппсале, но за два дня до злосчастной субботы приехала в Хедестад. Остановилась Сесилия в гостевой комнате у Изабеллы Вангер. Она утверждала, что, возможно, рано утром и видела Харриет, но не разговаривала с ней. В субботу она ездила в Хедестад по делам. Харриет там она не встречала и вернулась на остров около часа дня, приблизительно в то время, когда Курт Нюлунд вел съемку на Йернвегсгатан. Сесилия переоделась и около двух помогала накрывать столы для обеда.
В качестве алиби это было слабовато. Время каждый раз указывалось приблизительно, особенно в отношении ее возвращения на остров, однако Хенрик Вангер не обнаружил никакого повода заподозрить ее во лжи. Сесилия принадлежала к числу самых любимых родственников Хенрика. Кроме того, она была любовницей Микаэля. Поэтому ему было трудно сохранять объективность и почти невозможно представить себе ее в роли убийцы.
Теперь же забракованный ранее снимок уличал ее во лжи — вопреки собственным утверждениям, в комнату Харриет она заходила. Микаэль пытался определить, что это могло означать.
«Если ты солгала в этом, то в чем ты солгала еще?» — мысленно спрашивал он ее.
Микаэль обобщил в уме все, что было известно ему о Сесилии. Она производила впечатление глубоко замкнутого человека, несущего груз своего прошлого, вследствие чего она жила одна, не вела сексуальную жизнь и трудно сходилась с людьми. Она никого не подпускала к себе близко, а когда однажды, поддавшись порыву, дала волю чувствам и кинулась на шею мужчине, то выбрала Микаэля — чужака, оказавшегося тут на время. Потом Сесилия пожелала порвать с ним, поскольку не может жить с мыслью, что он столь же внезапно исчезнет из ее жизни. По предположениям Микаэля, его грядущий отъезд и предопределил ее выбор: раз он здесь ненадолго, она может не бояться, что он как-то круто изменит ее жизнь. Микаэль вздохнул и бросил заниматься психоанализом.
Второе открытие он сделал глубокой ночью. Ключом к разгадке — в этом он не сомневался — являлось то, что увидела Харриет в Хедестаде на Йернвегсгатан. Но чтобы узнать, что это было, ему пришлось бы изобрести машину времени, встать позади Харриет и посмотреть через ее плечо.
Дойдя до этой мысли, Микаэль хлопнул себя по лбу и кинулся обратно к ноутбуку. Он вывел на экран необрезанные снимки, относившиеся к Йернвегсгатан, посмотрел и… вот оно!
Позади Харриет Вангер, примерно на метр вправо от нее, стояла молодая пара: мужчина в полосатом свитере и женщина в светлой куртке. Она держала в руке фотоаппарат. Увеличив снимок, Микаэль увидел, что это, похоже, «Кодак»-автомат со встроенной вспышкой — дешевый аппарат для отпускников, не умеющих фотографировать.
Женщина держала аппарат на уровне подбородка. Потом подняла его и сфотографировала клоунов именно в тот момент, когда Харриет изменилась в лице.
Микаэль сравнил положение аппарата с направлением взгляда Харриет. Женщина снимала практически то, на что смотрела Харриет.
Внезапно Микаэль почувствовал, что у него сильно стучит в висках. Он откинулся на спинку стула и вытащил из нагрудного кармана пачку сигарет.
Кто-то заснял именно то, что он так хочет увидеть.
Но как узнать, кто эта женщина? Как раздобыть сделанные ею фотографии? Проявляли ли вообще эту пленку и сохранился ли в таком случае этот снимок?
Микаэль открыл папку со снимками толпы на празднике. В последующий час он увеличивал каждую фотографию и вглядывался в каждый квадратный сантиметр. Только на самом последнем снимке он вновь обнаружил ту пару. Курт Нюлунд сфотографировал другого клоуна, с шариками в руке, который со смехом позировал перед камерой. Съемка велась на стоянке у входа на стадион, где проходил праздник. Было, вероятно, начало второго — потом Нюлунда известили об аварии на мосту, и он прервал работу на празднике.
Женщина была почти совсем заслонена, но зато отчетливо виднелся профиль мужчины в полосатом свитере. Он держал в руке ключи и склонился, чтобы открыть дверцу машины. Фокус наводился на клоуна на переднем плане, и машина получилась слегка размытой. Номерной знак был частично скрыт, но начинался на «АСЗ» плюс что-то еще.
В 60-е годы номерные знаки начинались с буквы, обозначавшей лен, и в детстве Микаэль научился распознавать, откуда приехала машина. На «АСЗ» начинались номера Вестерботтена. [45]
Потом Микаэль заметил кое-что другое. На заднем стекле имелась какая-то наклейка. Он увеличил масштаб, но текст совершенно расплылся. Микаэль вырезал наклейку и долго бился над контрастностью и резкостью. Он по-прежнему не мог прочитать текст, но пытался в расплывчатых линиях угадать, какие буквы там могут быть. Многие буквы были обманчиво похожи. «О» легко путалось с «D», а «В» походило на «Е» и некоторые другие. Повозившись с бумагой и ручкой и исключив ряд букв, он получил непонятный текст.
Микаэль всматривался в картинку, пока глаза не начали слезиться. И вдруг ясно увидел текст:
Далее следовали мелкие значки, совершенно нечитаемые, но, вероятно, представлявшие собой номер телефона.
Третьим кусочком мозаики он был обязан помощи с совершенно неожиданной стороны.
Проработав всю ночь с фотографиями, Микаэль проспал тяжелым сном до середины дня. Проснулся он со смутной головной болью, принял душ и отправился завтракать в «Кафе Сусанны». Собраться с мыслями удавалось с трудом. Надо было бы сходить к Хенрику Вангеру и доложить о своих открытиях. Однако вместо этого он пошел и позвонил в дверь Сесилии Вангер. Ему хотелось спросить у нее, что она делала в комнате Харриет и почему солгала, будто туда не заходила.
Никто не открыл.
Микаэль уже собрался уходить, но тут услышал голос:
— Твоей шлюхи нет дома.
Голлум выбрался из своего логова. Он оказался высоким, почти два метра ростом, правда, его так согнуло от возраста, что глаза теперь были на уровне глаз Микаэля. Всю кожу покрывали темные пигментные пятна. Он стоял в коричневом халате, надетом поверх пижамы, и опирался на палку. Типичный голливудский злой старик.
— Что вы сказали?
— Я сказал, что твоей шлюхи нет дома.
Микаэль подошел так близко, что почти уткнулся носом в Харальда Вангера.
— Ты говоришь о своей собственной дочери, грязная свинья.
— Это не я шастаю сюда по ночам, — ответил Харальд Вангер, улыбаясь беззубым ртом.
От него дурно пахло. Микаэль обогнул его и, не оборачиваясь, двинулся дальше.
Хенрика Вангера он застал в кабинете.
— Я только что встретил вашего брата, — сказал Микаэль с плохо скрываемой злостью.
— Харальда? Вот как… Значит, он отважился высунуться. Он проделывает это разок-другой в году.
— Он возник, когда я звонил в дверь Сесилии. И сказал, цитирую: «Твоей шлюхи нет дома». Конец цитаты.
— Это вполне в духе Харальда, — спокойно ответил Хенрик Вангер.
— Он назвал собственную дочь шлюхой.
— Он так ее называет уже много лет. Поэтому они и не разговаривают.
— Почему?
— Сесилия утратила невинность, когда ей был двадцать один год. Это произошло здесь, в Хедестаде, после романа, который у нее приключился летом, через год после исчезновения Харриет.
— И что из этого?
— Мужчину, которого она любила, звали Петер Самуэльссон, и он работал младшим экономистом на нашем предприятии. Толковый парень. Сейчас служит в компании «АВВ». Будь она моей дочерью, я бы ухватился за возможность заполучить такого в зятья. Но у него имелся некий минус.
— Только не говорите, что это то, о чем я подумал.
— Харальд измерил его голову, или проверил его родословную, или что-то в этом роде и обнаружил, что он на четверть еврей.
— Господи боже.
— С тех пор он называет ее шлюхой.
— Он знал, что мы с Сесилией…
— Об этом, вероятно, знает все селение, кроме разве что Изабеллы, поскольку никто, будучи в здравом уме, не станет ей ничего рассказывать, а у нее, слава богу, есть одно приятное свойство — она засыпает около восьми вечера. Харальд, вероятно, следит за каждым твоим шагом.
Микаэль сел, вид у него был довольно глупый.
— Вы хотите сказать, что всем известно…
— Разумеется.
— А вы не против?
— Дорогой Микаэль, меня это совершенно не касается.
— Где Сесилия?
— Учебный год закончился. Она в субботу улетела в Лондон, чтобы навестить сестру, а потом поедет в отпуск в… хм, кажется, во Флориду. Вернется примерно через месяц.
Микаэль почувствовал себя еще глупее.
— Мы вроде как сделали перерыв в наших отношениях.
— Понимаю, но это по-прежнему не мое дело. Как продвигается работа?
Микаэль налил себе кофе из стоявшего на столе термоса и взглянул на старика:
— Я нашел новый материал и думаю, мне надо одолжить у кого-нибудь машину.
О своих выводах Микаэль рассказывал довольно долго. Достав из сумки ноутбук, он запустил слайд-шоу, дававшее возможность увидеть Харриет на Йернвегсгатан и ее реакцию. Он показал также, как обнаружил зрителей с туристским фотоаппаратом и их машину с наклейкой деревообделочной фабрики в Нуршё. Когда он закончил, Хенрик Вангер попросил запустить слайд-шоу еще раз, и Микаэль выполнил его просьбу.
Когда Хенрик Вангер оторвался от экрана компьютера, его лицо было серым. Микаэль вдруг испугался и придержал его за плечо, Хенрик Вангер жестом показал, что все в порядке, и некоторое время сидел молча.
— Черт возьми, ты сделал то, что считалось невозможным. Ты обнаружил нечто совершенно новое. Что ты собираешься делать дальше?
— Я должен найти этот снимок, если он еще существует.
О лице в окне и своих подозрениях относительно Сесилии Вангер Микаэль не упомянул. Вероятно, это свидетельствовало о том, что он был далеко не беспристрастным частным детективом.
Когда Микаэль снова вышел на улицу, Харальд Вангер уже убрался, вероятно, назад в свое логово. Завернув за угол, Микаэль обнаружил, что на крыльце его домика кто-то сидит спиной к нему и читает газету. На какую-то долю секунды ему померещилось, что это Сесилия Вангер; правда, он сразу же понял, что это не так.
На ступеньках пристроилась темноволосая девушка, и, подойдя ближе, он ее узнал.
— Привет, папа, — сказала Пернилла Абрахамссон.
Микаэль крепко обнял дочку.
— Откуда, скажи на милость, ты взялась?
— Естественно, из дома. По дороге в Шеллефтео. Я только переночую.
— А как ты меня нашла?
— Мама знала, куда ты уехал. Я спросила в кафе, где ты живешь, и меня направили сюда. Ты мне рад?
— Конечно. Заходи. Если бы ты предупредила, я бы купил чего-нибудь вкусного.
— Я чисто спонтанно решила сделать здесь остановку. Мне хотелось поздравить тебя с выходом из тюрьмы, но ты так и не позвонил.
— Прости.
— Ничего страшного. Мама говорит, что ты вечно занят только своими мыслями.
— Значит, она обо мне такого мнения?
— Более или менее. Но это не имеет значения. Я тебя все равно люблю.
— Я тоже тебя люблю, но, знаешь ли…
— Знаю. Я думаю, что уже достаточно взрослая.
Микаэль приготовил чай и достал печенье. Внезапно он понял, что дочь действительно права. Она уже не маленькая, ей почти семнадцать лет, еще немного — и она станет взрослой женщиной. Ему надо отвыкать обращаться с ней как с ребенком.
— Ну и как тебе?
— Что?
— Тюрьма.
Микаэль рассмеялся:
— Ты поверишь, если я скажу, что это было нечто вроде оплаченного отпуска, во время которого я имел возможность думать и писать?
— Безусловно. Я не думаю, что тюрьма сильно отличается от монастыря, а в монастырь люди всегда уходили, чтобы развиваться.
— Ну, можно, вероятно, и так сказать. Надеюсь, у тебя не возникло проблем из-за того, что твой папа сидел в тюрьме?
— Отнюдь нет. Я тобой горжусь и не упускаю случая похвастаться тем, что ты сидел за свои убеждения.
— Убеждения?
— Я видела по телевизору Эрику Бергер.
Микаэль побледнел. Он даже не подумал о дочери, когда Эрика излагала их стратегию, и Пернилла явно полагала, что он чист, как свежевыпавший снег.
— Пернилла, я не был невиновен. К сожалению, я не могу обсудить с тобой произошедшее, но меня осудили не ошибочно. Суд исходил из того, что услышал во время процесса.
— Но ты никогда не рассказывал своей версии.
— Нет, потому что не могу ее доказать. Я совершил колоссальную оплошность и поэтому был вынужден сесть в тюрьму.
— Ладно. Тогда ответь мне — мерзавец Веннерстрём или нет?
— Он один из самых грязных мерзавцев, с какими мне доводилось иметь дело.
— Отлично. Мне этого достаточно. У меня есть для тебя подарок.
Она достала из сумки пакет. Микаэль открыл его и обнаружил CD-диск с лучшими записями «Юритмикс». [46] Она знала, что он давно любит эту группу. Микаэль обнял дочку, немедленно подключил ноутбук, и они вместе послушали «Приятные сновидения».
— Что ты собираешься делать в Шеллефтео? — спросил Микаэль.
— Там в летнем лагере библейская школа общины «Свет жизни», — ответила Пернилла, будто ничего естественнее и быть не могло.
Микаэль вдруг почувствовал, как у него зашевелились волосы на голове.
Он осознал, насколько похожи его дочь и Харриет Вангер. Пернилле шестнадцать лет, столько же было и Харриет, когда та исчезла. Обе росли без отцов, обеих потянуло к религиозным сектам: Харриет — к местной общине пятидесятников, а Перниллу — к ответвлению чего-то, примерно столь же нелепого, как «Слово жизни».
Микаэль толком не знал, что ему делать с внезапно проснувшимся у дочери интересом к религии. Он боялся вмешиваться, чтобы не нарушить ее право самой выбирать себе путь. В то же время «Свет жизни», несомненно, принадлежал к такого рода общинам, о которых они с Эрикой, не задумываясь, с удовольствием опубликовали бы в «Миллениуме» уничижительный репортаж. Пожалуй, ему стоит при первом же удобном случае обсудить этот вопрос с матерью Перниллы.
Пернилла спала в постели Микаэля, а он сам устроился на ночь на кухонном диване, после чего проснулся с ноющей шеей и болью в мышцах. Пернилла рвалась продолжать свой путь, поэтому Микаэль накормил ее завтраком и проводил к поезду. У них образовалось немного времени, и, купив на вокзале кофе, они уселись на скамейке в конце перрона и стали болтать о самых разных вещах. Перед самым прибытием поезда Пернилла вдруг сменила тему.
— Тебе не нравится, что я еду в Шеллефтео, — отметила она.
Микаэль не знал, что отвечать.
— В этом нет ничего страшного. Но ты ведь не христианин?
— Нет, во всяком случае, добропорядочным христианином меня назвать нельзя.
— Ты не веришь в Бога?
— Да, в Бога я не верю, но уважаю твою веру. Все люди должны во что-то верить.
Когда подошел ее поезд, они обнимались до тех пор, пока Пернилле не настало время заходить в вагон. На полпути она обернулась:
— Папа, я не стану тебя агитировать. По мне, ты можешь верить, во что хочешь, я все равно буду тебя любить. Но я считаю, что тебе следует продолжать самостоятельно изучать Библию.
— Что ты имеешь в виду?
— Я видела цитаты у тебя на стенке, — сказала она. — Только почему ты выбрал такие мрачные и невротические? Целую. Пока.
Она помахала рукой и исчезла. Микаэль остался стоять в полной растерянности, глядя вслед удаляющемуся на север поезду. Только когда состав скрылся за поворотом, до него дошел смысл ее прощального замечания, и от этого похолодело в груди.
Микаэль выскочил с вокзала и посмотрел на часы. До автобуса в Хедебю оставалось сорок минут. Ждать так долго Микаэль просто не мог. Он побежал через площадь к стоянке такси и отыскал Хусейна, водителя с норрландским диалектом.
Десятью минутами позже Микаэль расплатился за проезд и прошел прямо в кабинет. Над письменным столом у него была скотчем прикреплена записка:
Он оглядел комнату и понял, что тут ему Библии не найти. Тогда он взял с собой записку, нашел ключи, которые оставил в мисочке на окне, и пробежал трусцой всю дорогу до домика Готфрида. Почти дрожащими руками он снял с полки Библию Харриет.
Девушка записала не номера телефонов. Цифры указывали на главы и стихи из Левита, Третьей книги Моисеевой. Законы о наказаниях.
Если женщина пойдет к какой-нибудь скотине, чтобы совокупиться с нею, то убей женщину и скотину: да будут они преданы смерти, кровь их на них.
Если дочь священника осквернит себя блудодеянием, то она бесчестит отца своего: огнем должно сжечь ее.
И рассекут ее на части, отделив голову ее и тук ее; и разложит их священник на дровах, которые на огне, на жертвеннике.
Мужчина ли или женщина, если будут они вызывать мертвых или волхвовать, да будут преданы смерти: камнями должно побить их, кровь их на них.
Если кто ляжет с женою во время болезни кровеочищения и откроет наготу ее, то он обнажил истечения ее, и она открыла течение кровей своих: оба они да будут истреблены из народа своего.
Микаэль вышел из дома и уселся на крыльце. Не приходилось сомневаться, что, записывая цифры в телефонную книжку, Харриет имела в виду именно это: каждая из указанных цитат была в ее Библии тщательно подчеркнута. Микаэль закурил сигарету и прислушался к пению птиц поблизости.
Значения цифр он разгадал, но имена по-прежнему оставались загадкой. При чем здесь Магда, Сара, Мари, РЯ и РЛ?
Мысль перескочила по ассоциации, и внезапно перед Микаэлем разверзлась преисподняя. Ему вспомнилась сожженная в Хедестаде жертва, о которой рассказывал Густав Морелль. Дело Ребекки — девушки, которую где-то в конце 40-х годов изнасиловали и убили, положив ее голову на раскаленные угли.
Господи, помилуй, во что же была втянута Харриет?
У Хенрика Вангера вдруг обнаружилось недомогание, и, придя к нему ближе к вечеру, Микаэль узнал, что тот уже в постели. Анна все-таки впустила Микаэля, позволив поговорить со стариком несколько минут.
— Летняя простуда, — шмыгая носом, заявил Хенрик. — Что тебе надо?
— У меня есть вопрос.
— Ну?
— Вы слышали об убийстве, которое вроде произошло в Хедестаде где-то в сороковых годах? Девушку по имени «Ребекка какая-то» убили, сунув головой в костер.
— Ребекка Якобссон, — ни секунды не колеблясь, сказал Хенрик Вангер. — Ее имя не из тех, что быстро забываются, правда, слышать о ней мне не доводилось уже много лет.
— Но об убийстве вам известно?
— Еще как известно. Ребекке Якобссон было двадцать три или двадцать четыре, когда ее убили. Это, должно быть, случилось… да, точно, в сорок девятом году. Проводилось очень обстоятельное расследование, в котором я даже сам немного участвовал.
— Вы? — удивленно воскликнул Микаэль.
— Да. Ребекка Якобссон работала в нашем концерне секретаршей. Она была очень красивой и пользовалась большим успехом. Но почему ты вдруг о ней спрашиваешь?
Микаэль не знал, что говорить. Он встал и подошел к окну.
— Сам толком не знаю. Хенрик, возможно, я кое-что обнаружил, но мне необходимо сперва все хорошенько обдумать.
— Ты намекаешь на то, что между Ребеккой и Харриет может иметься какая-то связь? Между их случаями прошло около семнадцати лет.
— Дайте мне подумать. Я загляну завтра, если вам станет получше.
Но на следующий день Микаэль с Хенриком Вангером не встретился. Около часа ночи он все еще сидел за кухонным столом, читая Библию Харриет, и вдруг услышал шум машины, спешащей через мост. Покосившись в кухонное окно, он увидел, как мелькнули голубые огни «скорой помощи».
Полный недобрых предчувствий, Микаэль выскочил на улицу и кинулся вслед за ней. Машина остановилась у дома Хенрика Вангера. На первом этаже повсюду горел свет, и Микаэль сразу понял: что-то случилось. Он в два прыжка преодолел ведущую в дом лестницу и столкнулся с взволнованной Анной Нюгрен.
— Сердце, — сказала она. — Он разбудил меня и пожаловался на боли в груди, а потом упал.
Микаэль обнял добрую домоправительницу, и тут из дома вынесли носилки, на которых лежал на вид уже бездыханный Хенрик Вангер. Следом появился сильно обеспокоенный Мартин Вангер. Он уже успел лечь спать, когда ему позвонила Анна, и теперь был в тапочках на босу ногу и с незастегнутой ширинкой. Мартин бегло поздоровался с Микаэлем и обратился к Анне:
— Я поеду в больницу. Позвоните Биргеру и Сесилии. И сообщите Дирку Фруде.
— Я могу сходить к Фруде, — предложил Микаэль.
Анна благодарно кивнула.
После полуночи обычно приходят не с добрыми вестями, думал Микаэль, приставляя палец к звонку. Прошло несколько минут, прежде чем в дверях появился заспанный адвокат.
— У меня плохие новости. Хенрика Вангера только что увезли в больницу. Похоже, инфаркт. Мартин просил сообщить вам.
— О господи, — произнес Дирк Фруде.
Он взглянул на наручные часы и растерянно добавил:
— Пятница, тринадцатое…
Когда Микаэль вернулся к себе домой, было половина третьего ночи. Он немного поколебался, но решил отложить разговор с Эрикой.
Только в десять утра, предварительно переговорив по мобильному телефону с Дирком Фруде и убедившись в том, что Хенрик Вангер по-прежнему жив, он позвонил Эрике и сообщил, что новый совладелец «Миллениума» отвезен в больницу с инфарктом. Как и следовало ожидать, эту новость она восприняла с большим огорчением и беспокойством.
А поздно вечером к Микаэлю пришел Дирк Фруде и подробно рассказал о состоянии Хенрика Вангера.
— Он жив, но дела его плохи. Он перенес серьезный инфаркт, а кроме того, подхватил какую-то инфекцию.
— Вы его видели?
— Нет. Он лежит в реанимации, при нем сидят Мартин и Биргер.
— Шанс есть?
Дирк Фруде неопределенно повел рукой:
— Инфаркт он пережил, а это всегда хороший признак. Хенрик, в общем-то, довольно крепкого здоровья. Но он стар. Посмотрим.
Они немного посидели молча, раздумывая над тем, как хрупка человеческая жизнь. Микаэль налил кофе. Дирк Фруде выглядел подавленным.
— Я вынужден спросить, что же теперь будет, — произнес Микаэль.
Фруде поднял на него глаза:
— Условия вашей работы не меняются. Они оговорены в контракте, который действует до конца года, независимо от того, будет ли жив Хенрик Вангер. Вам не о чем беспокоиться.
— Я не беспокоюсь об условиях и имел в виду совсем другое. Меня интересует, перед кем мне отчитываться в его отсутствие.
Дирк Фруде вздохнул:
— Микаэль, вы не хуже меня знаете, что вся эта история с Харриет для Хенрика была чем-то вроде хобби.
— Не скажите.
— Что вы имеете в виду?
— Я обнаружил новые обстоятельства, — сказал Микаэль. — Частично я вчера проинформировал о них Хенрика. Боюсь, что это могло спровоцировать инфаркт.
Дирк Фруде как-то странно посмотрел на Микаэля:
— Вы шутите.
Микаэль помотал головой.
— Дирк, за последние дни я раскопал больше данных об исчезновении Харриет, чем все официальное расследование лет за тридцать. Сейчас моя проблема заключается в том, что мы не обговорили, перед кем я должен отчитываться в отсутствие Хенрика.
— Вы можете рассказывать мне.
— Хорошо. Мне необходимо двигаться дальше. У вас есть немного времени?
Микаэль построил рассказ о своих открытиях как можно логичнее. Он продемонстрировал снимки с Йернвегсгатан и изложил свою теорию. Затем объяснил, как его дочка раскрыла тайну телефонной книжки, и под конец описал найденную связь с жестоким убийством Ребекки Якобссон в 1949 году.
Умолчал он лишь о том, что сумел разглядеть Сесилию Вангер в окне комнаты Харриет. Он предпочитал сам поговорить с ней, прежде чем бросить на женщину тень подозрения.
Лоб Дирка Фруде покрыли морщины озабоченности.
— Вы полагаете, что убийство Ребекки имеет отношение к исчезновению Харриет?
— Не знаю. На первый взгляд это выглядит невероятным. Вместе с тем нельзя закрывать глаза на тот факт, что Харриет записала в телефонной книжке инициалы «РЯ» рядом с указанием на закон о сожжении жертвы. Ребекку Якобссон сожгли. Связь с семьей Вангер несомненна — она работала в концерне «Вангер».
— А как вы все это объясните?
— Пока я не могу этого объяснить. Но я хочу двигаться дальше. Вы представитель интересов Хенрика, и вам придется принимать решения за него.
— Возможно, следует поставить в известность полицию.
— Нет. Во всяком случае, мы не станем этого делать без разрешения Хенрика. Дело об убийстве Ребекки давно закрыто за давностью, и полицейское расследование прекращено. Никто не начнет опять возиться с убийством, совершенным пятьдесят четыре года назад.
— Я понимаю. Что вы собираетесь делать?
Микаэль встал и прошелся по кухне.
— Во-первых, я хочу проверить зацепку с фотографией. Если мы узнаем, что увидела Харриет… думаю, это сможет стать ключом к дальнейшему развитию событий. Во-вторых, мне нужна машина, чтобы добраться до Нуршё и посмотреть, куда приведет этот след. И в-третьих, я хочу проверить цитаты из Библии. Мы уже привязали одну цитату к жуткому, отвратительному убийству. Остается еще четыре. Вот тут-то мне и понадобилась бы помощь.
— Помощь какого рода?
— Мне требуется помощник для расследования — человек, который сможет перерыть старые пресс-архивы и отыскать Магду, Сару и остальных, кого Харриет перечислила по именам. Если я прав, то Ребекка не единственная жертва.
— Вы хотите сказать, придется посвятить кого-то еще…
— Внезапно возникла необходимость провести разыскные работы колоссального объема. Будь я полицейским, проводящим расследование, я бы смог распределить людские ресурсы и отправить сотрудников рыться в бумагах. Мне нужен профессионал, который умеет работать в архивах и в то же время заслуживает доверия.
— Я понимаю… вообще-то я знаю одного компетентного исследователя, — сказал Дирк Фруде. — Она занималась изучением ваших личных обстоятельств, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать.
— Кто занимался и чем? — спросил Микаэль Блумквист с металлом в голосе.
Дирк Фруде внезапно понял, что сказал то, чего, вероятно, говорить не следовало.
«Я старею», — подумал он.
— Я просто размышлял вслух. Не обращайте внимания.
— Вы заказывали на меня досье?
— Ничего страшного, Микаэль. Мы хотели нанять вас и проверяли, что вы за человек.
— Значит, вот почему мне всегда казалось, что Хенрик Вангер видит меня насквозь. Насколько подробным оно было?
— Довольно подробным.
— Включая проблемы «Миллениума»?
Дирк Фруде пожал плечами:
— Это было актуальным в то время.
Микаэль зажег сигарету, пятую за этот день. Он понял, что курение снова начинает входить у него в привычку.
— Вы получили письменный отчет?
— Микаэль, там нет ничего особенного.
— Я хочу его прочитать, — сказал он.
— Мой дорогой, в этом нет ничего странного. Мы хотели проверить вас, прежде чем нанять на работу.
— Я хочу прочесть отчет, — повторил Микаэль.
— Дать на это разрешение может только Хенрик.
— В самом деле? Тогда я скажу так: отчет должен быть у меня в руках в течение часа. Если я его не получу, я незамедлительно отказываюсь от работы и уезжаю в Стокгольм ночным поездом. Где отчет?
Дирк Фруде и Микаэль Блумквист смерили друг друга взглядами. Потом старый адвокат вздохнул и опустил глаза.
— В кабинете, у меня дома.
Дело Харриет Вангер было, безусловно, самой странной историей из всех, в какие доводилось ввязываться Микаэлю Блумквисту. Вообще его жизнь за весь последний год, начиная с того момента, как он опубликовал материал о Хансе Эрике Веннерстрёме, напоминала сплошные американские горки, преимущественно состоящие из участков со свободным падением. И конца этому, похоже, пока не было видно.
Дирк Фруде копался очень долго, и произведение Лисбет Саландер оказалось в руках у Микаэля только в шесть часов вечера. Оно состояло примерно из восьмидесяти страниц собственно отчета и ста страниц копий статей, аттестатов и прочих документов, касавшихся жизни Микаэля.
Было очень странно читать о самом себе то, что при ближайшем рассмотрении оказывалось некой компиляцией из биографии и служебного донесения. Микаэль чувствовал, как все больше поражается подробности отчета. Лисбет Саландер отметила детали, которые, как он думал, были навсегда похоронены в компосте истории. Она раскопала его юношескую связь с женщиной, которая тогда была пламенной синдикалисткой, а теперь стала профессиональным политиком.
«С кем, скажите на милость, она разговаривала?» — недоумевал он.
Она разыскала его рок-группу «Бутстрэп», которую сегодня уже едва ли помнит хоть одна живая душа, и до тонкости изучила его финансовые дела.
Как, черт побери, ей это удалось?
Будучи журналистом, Микаэль много лет посвятил добыванию информации о разных людях и мог оценить качество ее работы с чисто профессиональной точки зрения. В его глазах Лисбет Саландер, безусловно, была первоклассным изыскателем. Он сомневался, что сам смог бы создать отчет такого качества о совершенно неизвестном ему человеке.
Микаэль отметил также, что им с Эрикой вовсе не было необходимости соблюдать конспирацию, общаясь с Хенриком Вангером; тот уже во всех подробностях знал об их многолетней связи и треугольнике с участием Грегера Бекмана. Лисбет Саландер сумела еще и поразительно точно оценить состояние «Миллениума»; связываясь с Эрикой и предлагая свое участие, Хенрик Вангер прекрасно знал, насколько плохо у них обстоят дела. И Микаэль не мог не задать себе вопроса: что же за игру тот на самом деле ведет?
Дело Веннерстрёма рассматривалось лишь поверхностно, но исследовательница, несомненно, сидела среди публики на одном из судебных заседаний. И у нее возникли вопросы по поводу странного поведения Микаэля, когда тот отказался выступать на процессе.
«Умная девица, кем бы она там ни была», — не мог не признать Микаэль.
А в следующую секунду он просто не поверил своим глазам. Лисбет Саландер коротко изложила свои предположения насчет того, как события будут, с ее точки зрения, развиваться после суда. Она почти дословно передала пресс-сообщение, которое они с Эрикой разослали, когда он оставил пост ответственного редактора «Миллениума». Лисбет Саландер использовала его собственный черновик.
Он посмотрел на обложку отчета. Тот был датирован тремя днями раньше, чем Микаэль получил на руки постановление суда.
Этого просто не могло быть.
На тот день пресс-сообщение существовало в одном-единственном месте на свете — в личном компьютере Микаэля. Не в рабочем компьютере в редакции, а в его ноутбуке. Этот текст никогда не распечатывался. Копии не имела даже Эрика Бергер, хоть они и обсуждали его в общих чертах.
Микаэль медленно опустил отчет Лисбет Саландер. Он решил больше не закуривать. Вместо этого надел куртку и вышел в светлую ночь — до дня летнего солнцестояния оставалась неделя. Он медленно шел вдоль берега пролива, мимо участка Сесилии Вангер и шикарной яхты рядом с виллой Мартина Вангера и все время размышлял. Под конец он присел на камень и стал смотреть на огни бакенов в бухте Хедестада. Напрашивался только один вывод.
— Вы побывали в моем компьютере, фрёкен Саландер, — сказал он вслух. — Вы гнусный хакер.
Лисбет Саландер резко очнулась от тяжелого сна. Ее слегка подташнивало. Не поворачивая головы, она поняла, что Мимми уже ушла на работу, но в спертом воздухе спальни еще висел ее запах. Накануне в кафе, на еженедельной встрече с «Перстами дьявола», Лисбет выпила слишком много пива. Перед самым закрытием появилась Мимми и отправилась вместе с ней домой и в постель.
В отличие от Мимми Лисбет Саландер никогда всерьез не считала себя лесбиянкой. Ей и в голову не приходило задуматься о том, относится она к гетеросексуалам, гомосексуалам или бисексуалам. Она просто плевала на этикет и считала, что никого не касается, с кем она проводит ночи. Если бы ей непременно пришлось расставлять сексуальные приоритеты, то она бы отдала предпочтение парням — они, во всяком случае, лидировали в статистике. Проблема заключалась лишь в том, чтобы найти парня, который не был бы недотепой и еще, желательно, годился бы на что-нибудь в постели, а Мимми удавалось ее зажечь, и связь с ней Лисбет рассматривала как приятный компромисс. Мимми она встретила год назад в пивной палатке на фестивале геев и лесбиянок «Европрайд», и та была единственным человеком, которого Лисбет сама привела к «Перстам дьявола». В прошлом году они время от времени встречались, но их отношения по-прежнему оставались для обеих лишь способом хорошо провести время. К теплому и мягкому телу Мимми было приятно прижиматься, а кроме того, Лисбет не претило вместе с ней просыпаться и завтракать.
Часы на ночном столике показывали половину десятого утра. Лисбет попыталась понять, что же ее разбудило, как вдруг в дверь снова позвонили. Лисбет озадаченно села. Никто никогда не звонил к ней в такое время суток. Да и вообще крайне редко хоть кто-то звонил в ее дверь. Еще до конца не проснувшись, она завернулась в простыню, вышла нетвердыми шагами в прихожую и открыла. И тут же встретилась взглядом с Микаэлем Блумквистом. Чувствуя, как внутри нарастает паника, Лисбет невольно отступила назад.
— Доброе утро, фрёкен Саландер, — весело поздоровался он. — Я понимаю, что вчерашний вечер затянулся. Можно войти?
Не дожидаясь приглашения, он переступил через порог и закрыл за собой дверь. Пока он с любопытством осматривал кучу одежды на полу прихожей и пакеты с газетами и косился на дверь спальни, весь мир Лисбет Саландер вращался в обратном направлении — как, что, кто? Микаэль Блумквист с улыбкой смотрел на ее широко открытый рот.
— Полагаю, ты еще не завтракала, поэтому я прихватил с собой бейглы. Один с ростбифом, один с индейкой с дижонской горчицей и один вегетарианский с авокадо. Я не знаю, что ты любишь. Ростбиф?
Он исчез на кухне и тут же нашел ее кофеварку.
— Где у тебя кофе? — прокричал он.
Саландер стояла в прихожей как парализованная, пока не услышала звук льющейся воды, и быстро сделала три огромных шага.
— Стой! — Она почувствовала, что кричит, и понизила голос. — Какое, черт побери, ты имеешь право тут разгуливать, будто здесь живешь. Мы ведь даже не знакомы.
Микаэль Блумквист остановился, держа кувшин над кофеваркой, и повернул к ней голову. И ответил серьезным голосом:
— Неправда! Ты знаешь меня лучше, чем большинство других людей.
Повернувшись к ней спиной, он долил воду, а затем принялся заглядывать в банки на столе.
— Кстати, я знаю, какими методами ты действуешь. Твои тайны мне известны.
Лисбет Саландер прикрыла глаза, мечтая о том, чтобы пол перестал раскачиваться у нее под ногами. Она пребывала в состоянии умственного паралича. Сказывалось похмелье, а к тому же никогда прежде она не сталкивалась ни с кем из своих объектов лицом к лицу. Ситуация была совершенно нереальной, а ее мозг отказывался работать.
«Он знает, где я живу!» — билась в голове паническая мысль.
Он стоит посреди ее кухни. Это невозможно. Такого просто не может быть.
«Ему известно, кто я!»
Вдруг она поняла, что простыня сползает, и обмотала ее потуже. Он что-то сказал, но она не сразу его поняла.
— Нам надо поговорить, — повторил он. — Но думаю, тебе сперва стоит встать под душ.
— Послушай, если ты собираешься устраивать скандал, то обратился не по адресу, — сказала она, пытаясь разобраться в ситуации. — Я только выполняла работу. Тебе надо разговаривать с моим шефом.
Он повернулся к ней и поднял руки ладонями вперед, показывая свой мирный настрой: дескать, я безоружен.
— С Драганом Арманским я уже разговаривал. Он, кстати, просил, чтобы ты ему позвонила, — вчера вечером твой мобильный не отвечал.
Он подошел к ней. Никакой угрозы она при этом не почувствовала, но все же отступила на несколько сантиметров, когда он, коснувшись ее руки, указал на дверь ванной. Ей не нравилось, когда ее трогают без разрешения, пусть даже с добрыми намерениями.
— Никаких скандалов, — сказал он спокойным голосом. — Но мне бы очень хотелось с тобой поговорить. Я имею в виду, когда ты проснешься. Пока ты что-нибудь наденешь, кофе как раз подоспеет. Прими душ. Марш!
Она безвольно подчинилась.
«Лисбет Саландер безвольной не бывает», — подумала она.
В ванной комнате она прислонилась к двери и попробовала собраться с мыслями. Лисбет даже не думала, что может испытать такое потрясение. Потом до нее постепенно дошло, что у нее прямо лопается мочевой пузырь и что после беспорядочно проведенной ночи душ не просто хорошая идея, а прямо-таки необходимость. Приведя себя в порядок, она проскользнула в спальню и натянула трусы, джинсы и футболку с текстом: «Armageddon was yesterday — today we have a serious problem». [47]
Секунду подумав, она отыскала брошенную на стул кожаную куртку, достала из кармана электрошокер, убедилась, что он заряжен, и сунула в задний карман джинсов. В квартире уже запахло кофе. Лисбет сделала глубокий вдох и снова вышла на кухню.
— Ты здесь вообще убираешь? — произнес он, снова увидев ее.
Он составил в раковину грязную посуду, вытряхнул пепельницы, выбросил старые пакеты из-под молока, очистил стол от скопившихся за пять недель газет, вытер и поставил на него кофейные чашки и разложил бейглы, которые действительно, как оказалось, принес. Все это выглядело заманчиво, а после ночи с Мимми она и впрямь здорово проголодалась.
«Хорошо, поглядим, во что это выльется», — подумала она, уселась напротив и выжидательно уставилась на него.
— Ты мне так и не ответила. Ростбиф, индейка или вегетарианский вариант?
— Ростбиф.
— Тогда я возьму индейку.
Они завтракали молча, рассматривая друг друга с обоюдным интересом. Съев свой бейгл, она добавила еще оставшуюся половину вегетарианского. Потом взяла с подоконника мятую пачку и вытащила сигарету.
— Ладно, кое-что мне теперь известно, — сказал он, нарушив молчание. — Я, возможно, не так хорошо умею изучать личные обстоятельства, как ты, но тем не менее теперь знаю, что ты не относишься к веганам [48] и не страдаешь анорексией, как полагал Дирк Фруде. Я занесу эти сведения в свой отчет о тебе.
Саландер изумленно раскрыла глаза, но, взглянув на его лицо, поняла, что он над ней подтрунивает. У него был настолько веселый вид, что она не удержалась и ответила ему кривой улыбкой. Ситуация выглядела на редкость дико. Саландер отодвинула тарелку. Взгляд его казался дружелюбным, и она решила, что он, вероятно, не злой человек, кем бы он там ни был. В проведенном ею исследовании его личности тоже ничто не указывало на то, что он злодей, способный жестоко обращаться со своими подружками, или что-нибудь подобное. Ведь это она знает о нем все, а не наоборот, вспомнила она. А знание — это власть.
— Чего ты ухмыляешься? — спросила она.
— Прости. Я, в общем-то, не планировал появиться здесь именно таким образом и не собирался тебя пугать. Но ты бы видела свое лицо, когда открыла мне дверь. Оно было бесподобным, и я не устоял перед искушением немного тебя подколоть.
Повисло молчание. К собственному удивлению Лисбет Саландер вдруг почувствовала, что общество незваного гостя кажется ей приемлемым — или, во всяком случае, не противным.
— Рассматривай это как жуткую месть за то, что ты копалась в моей личной жизни, — весело сказал он. — Ты меня боишься?
— Нет, — ответила Саландер.
— Отлично. Я здесь не для того, чтобы причинить тебе боль или устроить скандал.
— Если ты попытаешься причинить мне боль, я тебя покалечу. Серьезно.
Микаэль оглядел ее. Роста в ней было чуть более полутора метров, и едва ли она смогла бы что-то противопоставить ему, если бы он ворвался к ней в квартиру с целью учинить насилие. Однако в ее глазах читалось одно лишь спокойствие.
— Это неактуально, — сказал он наконец. — У меня нет никакого злого умысла. Мне надо с тобой поговорить. Если хочешь, чтобы я ушел, только скажи. — Он на секунду задумался. — Все это кажется забавным до… тьфу. — Он оборвал фразу.
— Что?
— Не знаю, насколько разумно это прозвучит, но еще четыре дня назад я даже не знал о твоем существовании. Потом я прочел то, что ты обо мне написала. — Он покопался в сумке и нашел отчет. — Это далеко не только развлекательное чтение.
Он замолчал и некоторое время смотрел в кухонное окно.
— Можно попросить у тебя сигарету?
Она кинула ему пачку.
— Ты сказала, что мы друг друга не знаем, а я ответил, что, конечно, знаем. — Он указал на отчет. — Я пока не смог за тобой угнаться — провел лишь маленькую рутинную проверку, чтобы добыть твой адрес, год рождения и тому подобное, — но ты обо мне определенно знаешь более чем достаточно. Причем много такого, что носит сугубо личный характер и известно только моим ближайшим друзьям. А теперь я сижу у тебя на кухне и ем с тобой бейглы. Мы познакомились только полчаса назад, а у меня вдруг возникло ощущение, что мы знакомы уже несколько лет. Ты понимаешь, что я хочу сказать?
Она кивнула.
— У тебя красивые глаза, — сказал он.
— А у тебя добрые глаза, — ответила она.
Он не мог понять, иронизирует она или нет.
Снова воцарилось молчание.
— Для чего ты здесь? — наконец спросила она.
Калле Блумквист — она вспомнила его прозвище и подавила в себе желание произнести его вслух — вдруг сделался серьезным. В его взгляде появилась усталость. Самоуверенность, с которой он к ней ворвался, исчезла, и Саландер сделала вывод, что дуракаваляние кончилось или, по крайней мере, отброшено в сторону. Теперь он внимательно рассматривал ее, серьезно и вдумчиво. Ей было неведомо, что делается у него в голове, но она сразу почувствовала, когда его визит приобрел более серьезный оттенок.
Лисбет Саландер сознавала, что спокойной только притворяется и не полностью владеет собой. Абсолютно неожиданный визит Блумквиста заставил ее пережить потрясение, какого она никогда прежде не испытывала в связи со своей работой. Она зарабатывала себе на хлеб, шпионя за людьми. То, что она делала для Драгана Арманского, она, собственно говоря, не считала настоящей работой, скорее неким достаточно трудоемким хобби.
Как она уже давно установила, все дело было в том, что ей нравилось копаться в жизни других людей и раскрывать тайны, которые те пытаются скрывать. В той или иной форме она занималась этим столько, сколько себя помнила. И продолжала этим заниматься по сей день, и не только по заданиям Арманского, но порой и просто для собственного удовольствия. Это приносило ей пьянящее чувство внутреннего удовлетворения — как в сложной компьютерной игре, лишь с той разницей, что тут речь шла о живых людях. А теперь вдруг ее хобби сидело на кухне и угощало ее бейглами. Ситуация казалась верхом абсурда.
— У меня есть интересная проблема, — сказал Микаэль. — Скажи, когда ты собирала обо мне материал для Дирка Фруде… ты знала, для чего его собираются использовать?
— Нет.
— Информация обо мне потребовалась потому, что Фруде, или, вернее, его клиент, хотел нанять меня на временную работу.
— Вот оно что.
Он ей слегка улыбнулся.
— Когда-нибудь мы с тобой поговорим о моральном аспекте копания в чужой личной жизни. Но сейчас у меня совершенно другая проблема… Работа, которую я получил и за которую по какой-то необъяснимой причине взялся, безусловно, является самой странной из всех, какие мне доводилось выполнять. Лисбет, я могу тебе доверять?
— Как это?
— Драган Арманский говорит, что на тебя можно полностью полагаться. Но я все-таки хочу спросить тебя саму. Могу я открывать тебе тайны и быть уверенным в том, что ты о них никому не расскажешь?
— Подожди. Значит, ты говорил с Драганом. Это он послал тебя сюда?
«Я убью тебя, безмозглый армянин», — мысленно пообещала она.
— Ну, не совсем. Ты не единственная, кто умеет добывать чужие адреса, и я проделал это совершенно самостоятельно. Я поискал тебя в разделе регистрации по месту жительства. Там имеются три женщины по имени Лисбет Саландер, и две другие мне явно не подходили. Но вчера я связался с Арманским, и мы имели долгую беседу. Он тоже поначалу подумал, что я собираюсь скандалить из-за того, что ты копалась в моей личной жизни, но в конце концов убедился, что у меня совершенно законное дело.
— Какое?
— Как я сказал, клиент Дирка Фруде нанял меня для работы. Я дошел до той стадии, когда мне потребовалась помощь компетентного изыскателя, быстрого, как дьявол. Фруде рассказал мне о тебе, утверждая, что ты именно такая. Он просто проговорился, и так я узнал о том, что ты изучала мои личные обстоятельства. Вчера я побеседовал с Арманским и объяснил, что мне надо. Он дал добро и попытался до тебя дозвониться, но ты так и не ответила, поэтому… я здесь. Если хочешь, можешь позвонить Арманскому и проверить.
Некоторое время ушло на то, чтобы разыскать мобильный телефон под кучей одежды, которую Мимми накануне помогла ей с себя стянуть. Микаэль Блумквист наблюдал за поисками смущенной Лисбет, разгуливая по квартире. Вся ее мебель производила такое впечатление, будто была принесена с помойки, зато на маленьком рабочем столике в гостиной он заметил впечатляющий ноутбук, последнее слово техники. На полке стоял CD-проигрыватель, но ее собрание дисков было скромным — жалкий десяток альбомов каких-то групп, о которых Микаэль даже не слышал, а музыканты на обложках напоминали вампиров из космического пространства. Он подумал, что музыкой она не слишком увлекается.
Найдя телефон, Лисбет убедилась, что Арманский звонил ей как минимум семь раз накануне вечером и два раза утром. Она вызвала его номер, а Микаэль прислонился к дверному косяку и стал прислушиваться к разговору.
— Это я… Извини, но он был отключен… Я знаю, что он хочет меня нанять… Нет, он стоит у меня в гостиной… — Она повысила голос. — Драган, у меня похмелье, и болит голова, кончай трепаться; ты дал добро на работу или нет?.. Спасибо.
Щелк.
Через дверь гостиной Лисбет Саландер покосилась на Микаэля Блумквиста. Тот перебирал ее пластинки, снимал с полки книги и как раз обнаружил коричневый медицинский пузырек без этикетки и с любопытством поднес его к свету. Когда Микаэль собрался открутить пробку, Лисбет отобрала у него пузырек. Она вернулась на кухню, села на стул и начала массировать себе лоб. И остановилась только тогда, когда Микаэль снова уселся напротив.
— Правила просты, — сказала она. — То, о чем ты будешь говорить со мной или с Драганом Арманским, не станет достоянием окружающих. Мы подпишем контракт, в котором «Милтон секьюрити» обяжется хранить молчание. Прежде чем решить, возьмусь я за работу или нет, я хочу знать, в чем она состоит. Я сохраню в тайне все, о чем ты мне расскажешь, независимо от того, возьмусь ли я за эту работу, при условии, что это не имеет отношения к криминалу. В этом случае я доложу Драгану, а он, в свою очередь, известит полицию.
— Отлично. — Он поколебался. — Арманский, возможно, не совсем понимает, для чего я хочу тебя нанять…
— Он сказал, что тебе надо, чтобы я помогла с историческим расследованием.
— Да, верно. Но я хочу, чтобы ты помогла мне вычислить убийцу.
Микаэлю потребовалось больше часа, чтобы изложить все детали запутанного дела Харриет Вангер. Он ничего не утаил. Фруде разрешил ему ее нанять, а чтобы сделать это, он должен был ей полностью довериться.
Микаэль рассказал даже о своей связи с Сесилией Вангер и о том, как обнаружил ее лицо в окне Харриет. Он передал Лисбет все, что знал об этой женщине. В глубине души он сам уже начал ощущать, что Сесилия переместилась к началу списка подозреваемых. Правда, он пока никак не мог понять, какая связь могла быть у Сесилии с тем первым убийством, совершенным в то время, когда она была еще маленьким ребенком.
Закончив, он дал Лисбет Саландер копию списка из телефонной книжки.
— Что ты хочешь, чтобы я сделала?
— Я вычислил Ребекку Якобссон и связал ее смерть с библейской цитатой, где говорится о сожженной жертве. Ее убили, сунув головой в догорающий огонь, что очень напоминает описанное в цитате. Если все обстоит так, как я думаю, то мы обнаружим еще четыре жертвы: Магду, Сару, Мари и РЛ.
— Ты думаешь, что они мертвы? Убиты?
— Да, и это случилось в пятидесятых и, возможно, в шестидесятых годах. И каким-то образом все это связанно с Харриет Вангер. Я просмотрел старые номера газеты «Хедестадс-курирен». Единственное жуткое преступление с привязкой к Хедестаду, которое мне удалось обнаружить, это убийство Ребекки. Я хочу, чтобы ты продолжила поиски в остальной части Швеции.
Лисбет Саландер так долго молчала, что Микаэль нетерпеливо заерзал на стуле. Он уже начал подозревать, что сделал неверный выбор, когда она наконец подняла взгляд.
— Хорошо. Я берусь за эту работу. Но ты должен подписать контракт с Арманским.
Драган Арманский распечатал контракт, который Микаэлю Блумквисту предстояло отвезти в Хедестад на подпись Дирку Фруде. Вернувшись к кабинету Лисбет Саландер, он через стекло увидел, что они с Микаэлем Блумквистом стоят, склонившись над ее ноутбуком. Микаэль положил руку ей на плечо —
Микаэль сказал что-то, похоже поразившее Саландер. Потом она громко засмеялась.
Арманский никогда прежде не слышал ее смеха, хотя пытался завоевать ее доверие несколько лет. Микаэль Блумквист знал ее всего пять минут, а она уже вместе с ним смеялась.
Внезапно Арманский почувствовал такую жгучую ненависть к Микаэлю Блумквисту, что сам удивился. Он предупредительно кашлянул, проходя в дверь, и положил перед ними пластиковую папку с контрактом.
Во второй половине дня Микаэль успел ненадолго заскочить в редакцию «Миллениума». Он шел туда впервые после того, как перед Рождеством забрал отсюда свои личные вещи, и столь хорошо знакомая лестница вдруг почему-то показалась ему чужой. Код замка не изменили, и Микаэль смог незамеченным проскользнуть в дверь редакции и немного постоять, озираясь.
Офис «Миллениума» имел форму буквы «L». Прямо при входе располагался просторный холл, для которого не находилось почти никакого применения, и они поставили в холле диван и два кресла, чтобы принимать в нем посетителей. Позади дивана находились столовая с мини-кухней, туалеты и два чулана с книжными полками и архивом. Там имелся также письменный стол для сменяющих друг друга практикантов. Справа от входа шла стеклянная стена, отделявшая мастерскую Кристера Мальма; у него была собственная фирма, занимавшая восемьдесят квадратных метров и имевшая отдельный вход с лестницы. Слева приблизительно на ста пятидесяти квадратных метрах располагалось помещение собственно редакции, со стеклянной стеной, выходившей на Гётгатан.
Интерьер спланировала Эрика, установив застекленные перегородки, которыми отделялись три персональных кабинета. Для остальных сотрудников, таким образом, осталось общее офисное помещение. Себе Эрика выбрала самый большой, в глубине редакции, а Микаэля поместила в другом конце офиса. Его логово оказалось единственным, куда можно было заглянуть прямо от входа. Микаэль отметил, что его рабочее пространство так никто и не занял.
Третий кабинет находился немного в стороне, и его занимал шестидесятилетний Сонни Магнуссон, несколько лет с успехом руководивший в «Миллениуме» распределением рекламных площадей. В компании, где он проработал бо́льшую часть жизни, произошло сокращение, и Сонни остался без работы; тогда-то Эрика его и нашла. К тому времени Сонни пребывал в таком возрасте, что уже не рассчитывал на получение постоянной должности. Эрика его подобрала, предложила небольшую ежемесячную зарплату и проценты с доходов от рекламы. Сонни согласился, и ни одна из сторон не раскаялась. Однако в последний год его опыт не помогал, и доходы от рекламы резко упали, а вместе с ними и зарплата Сонни. Но он не стал подыскивать себе другую работу, а потуже затянул пояс и благородно держался на тонущем корабле.
«В отличие от меня, вызвавшего эту катастрофу», — подумал Микаэль.
Наконец он собрался с духом и вошел в полупустую редакцию. Эрика сидела в своем кабинете, прижав к уху телефонную трубку. Кроме нее на рабочих местах находились еще двое. Моника Нильссон, тридцати семи лет, была журналистом общего профиля, специализировавшимся на освещении политических событий, и являлась, вероятно, самым искушенным циником из всех известных Микаэлю людей. Она проработала в «Миллениуме» девять лет, и ей тут очень нравилось. Хенри Кортез, двадцати четырех лет, был самым молодым в редакции; он два года назад появился у них в качестве практиканта, прямо после Высшей школы журналистики, и заявил, что хочет работать только в «Миллениуме». Взять его в штат Эрике не позволял бюджет, но она предложила ему стол в одном из углов и постоянно снабжала работой.
При виде Микаэля оба издали радостные возгласы. Его поцеловали в щеку и похлопали по спине. Они сразу спросили, не собирается ли он возвращаться на работу, и разочарованно вздохнули, когда он объяснил, что его командировка в Норрланд продлится еще полгода и что он зашел только повидаться и поговорить с Эрикой.
Эрика тоже была рада его видеть, налила кофе и закрыла дверь кабинета. Первым делом она спросила о состоянии Хенрика Вангера. Микаэль объяснил, что получает сведения исключительно от Дирка Фруде; по словам адвоката, состояние старика тяжелое, но пока он жив.
— Что ты делаешь в городе?
Микаэль вдруг смутился. Он был в «Милтон секьюрити», всего в нескольких кварталах от редакции, и зашел сюда, просто поддавшись порыву. Как он стал бы объяснять Эрике, что нанял частного консультанта, который не так давно взламывал его компьютер? Поэтому Микаэль пожал плечами и сказал, что ему пришлось приехать в Стокгольм по делу, связанному с Вангером, и что он должен сразу возвращаться обратно. Он спросил, как идут дела в редакции.
— Есть приятные новости — объем рекламы и число подписчиков продолжают возрастать. Но наряду с этим на небосклоне разрастается одно неприятное облачко.
— То есть?
— Я беспокоюсь по поводу Янне Дальмана.
— Ну, естественно.
— Мне пришлось провести с ним беседу в апреле, сразу после того, как мы сообщили, что Хенрик Вангер стал совладельцем. Не знаю, то ли он плохо ко всему относится просто в силу характера, то ли тут что-то более серьезное. Уж не ведет ли он какую-то игру?
— Что случилось?
— Я ему больше не доверяю. Когда мы подписали соглашение с Хенриком Вангером, нам с Кристером предстояло выбрать: либо тотчас информировать всю редакцию о том, что теперь мы уже точно не закроемся к осени, либо…
— Либо информировать сотрудников избирательно.
— Именно. Возможно, я ненормальная, но мне не захотелось рисковать тем, что Дальман может проболтаться. Поэтому мы решили информировать всю редакцию в тот же день, когда о соглашении будет объявлено официально. То есть мы молчали больше месяца.
— И что потом?
— Ну, это была первая хорошая новость за год. Все ликовали, кроме Дальмана. Понимаешь, мы ведь не самая крупная редакция в мире. В результате три человека радовались, плюс практикант, а один страшно разозлился на то, что мы не сообщили о соглашении раньше.
— Кое-какое основание у него имелось…
— Я знаю. Но дело в том, что он продолжал день за днем ныть на эту тему, и настроение в редакции резко упало. Через две недели я вызвала его к себе в кабинет и объяснила, что не доверяла ему и не хотела, чтобы он проболтался, и именно поэтому не информировала всю редакцию.
— Как он это воспринял?
— Конечно, очень обиделся и рассердился. Я не пошла на попятный и выдвинула ультиматум: либо он возьмет себя в руки, либо пусть начинает искать другую работу.
— И что он?
— Он взял себя в руки. Но держится особняком, между ним и остальной редакцией ощущается напряженность. Кристер его терпеть не может и не скрывает этого.
— В чем ты подозреваешь Дальмана?
Эрика вздохнула:
— Не знаю. Мы приняли его на работу год назад, когда уже начали склоку с Веннерстрёмом. Доказать я ничего не могу, но мне кажется, что он работает не на нас.
Микаэль кивнул:
— Возможно, ты и права.
— Возможно, он просто попавший не на свое место засранец, который воняет на всю редакцию.
— Может, и так. Но я согласен с тобой — мы напрасно взяли его на работу.
Двадцатью минутами позже Микаэль уже ехал к северу на машине, которую одолжил у супруги Дирка Фруде. Своим «вольво» двадцатилетней давности она все равно не пользовалась, и Микаэлю предложили брать его когда угодно.
Будь Микаэль не столь внимательным, он мог бы и не заметить этих мелких, едва уловимых деталей. Пачка бумаг чуть перекосилась с тех пор, как он ушел. Одна папка на полке слегка торчала из ряда. Ящик письменного стола был полностью задвинут, а Микаэль точно помнил, что тот оставался немного приоткрытым, когда он накануне покидал остров, чтобы ехать в Стокгольм.
Минуту он сидел неподвижно, прикидывая, может ли доверять собственной памяти, и все больше укреплялся в мысли, что кто-то побывал в его доме.
Микаэль вышел на крыльцо и осмотрелся. Дверь он запирал, но у нее был обычный старый замок, который, вероятно, легко вскрыть маленькой отверткой, да и неизвестно, сколько ключей от него где-то гуляет. Он вернулся в дом и систематично проверил кабинет, стараясь выяснить, не пропало ли что-нибудь, и в результате убедился, что все как будто на месте.
Однако факт оставался фактом — кто-то заходил в дом, сидел в его кабинете, просматривал бумаги и папки. Компьютер он возил с собой, так что до него они не добрались. Возникало два вопроса: кто это был и как много этому загадочному посетителю удалось узнать?
Стоявшие на полке папки были из собрания Хенрика Вангера — Микаэль перенес их обратно в домик, когда вернулся из тюрьмы. Ничего нового в них не содержалось. В записях из блокнотов, оставленных на письменном столе, непосвященный ничего бы не понял — но был ли рывшийся здесь человек непосвященным?
Из серьезного тут было только одно: посреди письменного стола лежала маленькая пластиковая папка, а в ней список «телефонов» и аккуратно переписанные, в соответствии с цифрами, цитаты из Библии. Человек, обыскивавший кабинет, теперь знал о том, что Микаэль раскрыл библейский код.
Кто это был?
Хенрик Вангер лежал в больнице. Домоправительницу Анну Микаэль не подозревал. Дирк Фруде? Но тому он уже и так рассказал все детали. Сесилия Вангер, которая отменила поездку во Флориду и вместе с сестрой вернулась из Лондона? После ее приезда Микаэль с ней не встречался, но видел, как она накануне ехала на машине через мост. Мартин Вангер? Харальд Вангер? Биргер Вангер? Он присутствовал на семейном совете, куда Микаэля не пригласили, через день после того, как у Хенрика случился инфаркт. Александр Вангер? Изабелла Вангер, вызывавшая любые чувства, кроме симпатии?
С кем из них разговаривал Фруде? Какую информацию выдал? Скольким из ближайших родственников теперь известно о том, что Микаэль совершил прорыв в расследовании?
Часы показывали начало девятого вечера. Микаэль позвонил в круглосуточную ремонтную мастерскую в Хедестаде и заказал новый замок для дома. Слесарь объяснил, что сможет приехать только на следующий день. Микаэль пообещал заплатить вдвойне, если тот приедет немедленно. Они договорились, что слесарь появится около половины одиннадцатого и вставит новый цилиндровый замок.
В ожидании слесаря Микаэль около половины девятого отправился к Дирку Фруде. Жена хозяина направила его в сад за домом и предложила холодного пива, которое Микаэль с благодарностью принял. Ему хотелось узнать, как дела у Хенрика Вангера.
Адвокат покачал головой:
— Его прооперировали. У него обызвествление коронарных сосудов. Врач говорит, что тот факт, что он вообще жив, вселяет надежду, но в ближайшее время он едва ли выйдет из критического состояния.
Некоторое время они молча пили пиво, обдумывая ситуацию.
— Вы с ним разговаривали?
— Нет. Он не может разговаривать. Как все прошло в Стокгольме?
— Лисбет Саландер согласилась. Вот контракт от Драгана Арманского. Подпишите и бросьте в почтовый ящик.
Фруде развернул бумагу.
— Ее услуги стоят недешево, — заметил он.
— Деньги у Хенрика есть.
Адвокат кивнул, достал из нагрудного кармана ручку и вывел свою подпись.
— Лучше подписать, пока Хенрик еще жив. Вы не сходите к почтовому ящику у «Консума»?
Микаэль лег спать уже около полуночи, но заснуть ему никак не удавалось. До сих пор его деятельность в Хедебю была посвящена исследованию странностей, оставшихся в далеком прошлом. Но если кто-то настолько заинтересовался его достижениями, что вторгся к нему в кабинет, то это прошлое, возможно, значительно ближе к настоящему, чем он предполагал.
Внезапно Микаэлю пришло в голову, что его работа на семью Вангер могла заинтересовать самых разных людей. Неожиданное появление Хенрика Вангера в правлений «Миллениума» едва ли ускользнуло от внимания Ханса Эрика Веннерстрёма. Или такие мысли означают лишь то, что у него начинает ехать крыша?
Микаэль вылез из постели, встал нагишом возле кухонного окна и задумчиво посмотрел на церковь на другой стороне моста. Вытащил сигарету и закурил.
Ему не давали покоя мысли о Лисбет Саландер. У нее был своеобразный стиль поведения и общения, с долгими паузами посреди разговора. В ее доме царил беспорядок, граничащий с хаосом: гора мешков с газетами в прихожей и грязь на кухне, которую уже год не убирали. Одежда кучами валялась на полу, и весь предыдущий вечер девушка явно просидела в кабаке, да и ночь провела не в одиночку, судя по засосам на шее. У нее имелись многочисленные татуировки, на лице присутствовал пирсинг, а вероятно, и в других местах, которых он не видел. Короче говоря, личность она явно неординарная.
С другой стороны, по заверениям Арманского, она самый лучший его исследователь, и ее подробнейший отчет о самом Микаэле, безусловно, свидетельствовал о том, что работать она умеет. Короче, интересная девица.
Лисбет Саландер сидела за компьютером и обдумывала впечатления, оставленные встречей с Микаэлем Блумквистом. За свою взрослую жизнь она никогда прежде никому не позволяла переступать порог своего дома без специального приглашения, а удостоенных такового можно было пересчитать по пальцам одной руки. Микаэль же беззастенчиво ворвался прямо в ее жизнь, а она ответила всего лишь очень слабым протестом.
И мало того — он над ней посмеялся.
Как правило, в таких случаях она снимала пистолет с предохранителя, хотя бы мысленно. Однако с его стороны не чувствовалось ни малейшей угрозы или враждебности. У него была причина выдать ей по первое число, даже заявить на нее в полицию, раз он догадался, что она взламывала его компьютер. А он даже это свел к шутке.
Это была самая щекотливая часть их разговора. Микаэль, казалось, сознательно не стал развивать эту тему, и она в конце концов не удержалась и начала сама:
— Ты сказал, что знаешь, как я действовала.
— Ты — хакер и побывала в моем компьютере.
— Откуда тебе это известно?
Лисбет даже не сомневалась в том, что не оставила никаких следов и что ее вторжение можно было обнаружить только в том случае, если бы серьезный эксперт службы безопасности сканировал жесткий диск в тот самый момент, когда она входила в компьютер.
— Ты совершила ошибку.
Он объяснил, что она процитировала вариант текста, имевшийся исключительно в его компьютере, и нигде больше.
Лисбет Саландер долго сидела молча. Наконец она подняла на него ничего не выражавшие глаза.
— Как ты действовала? — спросил он.
— Это тайна. Что ты намерен предпринять?
Микаэль пожал плечами:
— Что я могу сделать? Возможно, мне следовало бы побеседовать с тобой об этике и морали, а также опасности копания в чужой личной жизни.
— А разве все журналисты не этим занимаются?
Он кивнул:
— Да, конечно. Именно поэтому у журналистов имеется комиссия по этике, которая блюдет моральные аспекты их работы. Когда я пишу о мерзавце из банковской сферы, я не касаюсь, например, его сексуальной жизни. Даже если женщина, которая подделывает чеки, лесбиянка или ловит кайф от секса со своей собакой, я не пишу об этом. Даже негодяи имеют право на частную жизнь, и вообще, людям очень легко навредить нападками на их стиль жизни. Ты понимаешь, что я имею в виду?
— Да.
— Следовательно, ты посягаешь на неприкосновенность личности. Моему работодателю незачем знать, с кем я занимаюсь сексом. Это мое личное дело.
Лицо Лисбет Саландер рассекла кривая усмешка:
— Ты считаешь, мне не следовало об этом упоминать.
— В моем случае это не играло особой роли. Про наши с Эрикой отношения знает полгорода. Дело в принципе.
— В таком случае тебе, возможно, будет любопытно узнать, что у меня тоже имеются принципы, играющие роль моей собственной комиссии по этике. Я называю их «принципы Саландер». Для меня мерзавец всегда остается мерзавцем, и если я могу навредить ему, раскопав о нем всякое дерьмо, то он только того и заслуживает. Я просто осуществляю возмездие.
— Хорошо, — улыбнулся Микаэль Блумквист. — Я рассуждаю почти подобным же образом, но…
— Но когда я составляю отчет о личных обстоятельствах, я еще учитываю то, какое впечатление на меня производит человек. Я не беспристрастна. Если человек кажется хорошим, я могу кое на что прикрыть глаза.
— Правда?
— В твоем случае так и было. О твоей сексуальной жизни можно было написать целую книгу. Я, например, могла бы рассказать Фруде, что Эрика Бергер в прошлом входила в «Клаб экстрим» и в восьмидесятые годы баловалась БДСМ. [49] А учитывая вашу с ней сексуальную связь, это могло бы навести на кое-какие мысли.
Микаэль Блумквист встретился с Лисбет Саландер взглядом. Чуть погодя он посмотрел в окно и рассмеялся:
— Ты действительно работаешь обстоятельно. Почему же ты не включила это в отчет?
— Вы с Эрикой Бергер взрослые люди и явно хорошо друг к другу относитесь. То, что вы делаете в постели, никого не касается, а расскажи я такое о ней, это могло бы лишь навредить вам или снабдить кого-нибудь материалом для шантажа. Кто знает — с Дирком Фруде я не знакома, и материал вполне мог попасть в руки Веннерстрёма.
— А тебе не хотелось снабжать Веннерстрёма информацией?
— Если бы мне пришлось выбирать, за кого болеть в матче между ним и тобой, я бы, пожалуй, оказалась на твоей стороне.
— У нас с Эрикой… наши отношения…
— Мне наплевать на ваши отношения. Но ты не ответил мне, как собираешься поступить с информацией о том, что я взломала твой компьютер.
Он выдержал почти такую же долгую паузу, какую обычно выдерживала она, и лишь потом сказал:
— Лисбет, я здесь не для того, чтобы выяснять с тобой отношения. И не собираюсь тебя шантажировать. Я здесь для того, чтобы просить тебя помочь мне с расследованием. Ты можешь ответить «да» или «нет». Если ты откажешься, я найду кого-нибудь другого и ты больше никогда обо мне не услышишь.
Он немного подумал и улыбнулся ей:
— При условии, что я не поймаю тебя снова в моем компьютере.
— И это означает?
— Ты знаешь обо мне очень многое — кое-что из этого личное и частное. Но урон уже нанесен. Я только надеюсь, что ты не собираешься использовать свою осведомленность во вред мне или Эрике Бергер.
Она ответила ему ничего не выражающим взглядом.
Микаэль провел два дня, изучая свой материал и ожидая сообщения о том, выживет ли Хенрик Вангер. Он поддерживал постоянный контакт с Дирком Фруде. В четверг вечером адвокат пришел к нему домой и сообщил, что на данный момент кризис, похоже, миновал.
— Он слаб, но мне сегодня позволили с ним немного поговорить. Он хочет как можно скорее повидать вас.
В результате накануне праздника летнего солнцестояния, около часа дня, Микаэль поехал в больницу Хедестада и отыскал отделение, где лежал Хенрик Вангер. Тут путь ему преградил рассерженный Биргер Вангер и начальственным тоном заявил, что посетителей к Хенрику Вангеру не пускают. Микаэль спокойно остался стоять, разглядывая муниципального советника.
— Странно. Хенрик Вангер послал за мной и четко сообщил, что хочет со мной сегодня встретиться.
— Вы не являетесь членом семьи, и вам тут нечего делать.
— Вы правы, я действительно не являюсь членом семьи. Однако я действую по прямому указанию Хенрика Вангера и подчиняюсь исключительно его приказам.
Дело вполне могло дойти до бурной перепалки, но в этот момент из палаты Хенрика как раз вышел Дирк Фруде.
— О, вот и вы. Хенрик только что про вас спрашивал.
Фруде открыл дверь, и Микаэль мимо Биргера Вангера прошел в палату.
За эту неделю Хенрик Вангер, казалось, постарел лет на десять. Он лежал с полуприкрытыми глазами, из носа торчала кислородная трубка, волосы были в большем беспорядке, чем когда-либо. Медсестра придержала Микаэля за руку и предупредила:
— Две минуты. Не больше. И не волнуйте его.
Микаэль кивнул и сел на стул для посетителей так, чтобы видеть лицо Хенрика. Чувствуя странную нежность, он протянул руку и осторожно прикоснулся к бессильной кисти старика. Хенрик Вангер проговорил прерывисто, слабым голосом:
— Новости?
Микаэль кивнул:
— Я отчитаюсь, как только вам станет немного лучше. Загадку я пока не разгадал, но обнаружил новый материал и проверяю некоторые ниточки. Через неделю или две я смогу сказать, куда они ведут.
Хенрик попытался кивнуть, но скорее моргнул в знак того, что все понял.
— Мне надо на несколько дней уехать.
Брови Хенрика сдвинулись.
— Нет, я не покидаю корабль. Мне надо поехать, чтобы провести расследование. Я договорился с Дирком Фруде о том, что буду отчитываться ему. Вы не против?
— Дирк… мой поверенный… во всех отношениях.
Микаэль вновь кивнул.
— Микаэль… если я не… выберусь… я хочу, чтобы ты закончил… работу в любом случае.
— Я обещаю довести дело до конца.
— Дирк имеет все… полномочия.
— Хенрик, я очень хочу, чтобы вы поправились. Я на вас ужасно разозлюсь, если вы вздумаете умереть, когда я так далеко продвинулся в работе.
— Две минуты, — сказала медсестра.
— Я должен идти. Когда я зайду в следующий раз, мне бы хотелось поговорить с вами подольше.
В коридоре его поджидал Биргер Вангер. Когда Микаэль вышел, тот остановил его, положив руку ему на плечо:
— Я хочу, чтобы вы больше не беспокоили Хенрика. Он тяжело болен, и его нельзя тревожить и волновать.
— Я понимаю ваше беспокойство и разделяю его. Я не буду волновать Хенрика.
— Все понимают, что Хенрик нанял вас, чтобы посодействовать ему в его маленьком хобби… насчет Харриет. Дирк Фруде сказал, что перед тем, как у Хенрика случился инфаркт, он очень разволновался во время одного из разговоров с вами. Дирк сказал, будто вы думаете, что спровоцировали инфаркт.
— Больше я так не думаю. У Хенрика Вангера было сильное обызвествление сосудов. Он мог получить инфаркт, всего лишь посетив туалет. Вам ведь это сейчас тоже известно.
— Я хочу иметь полную информацию обо всех этих глупостях. Вы копаетесь в делах моего семейства.
— Как я уже говорил… я работаю на Хенрика. А не на семейство.
Биргер Вангер явно не привык к тому, чтобы ему показывали фигу. Он некоторое время смотрел на Микаэля взглядом, который должен был, вероятно, внушать трепет, но в основном делал его похожим на надутого лося. Потом Биргер Вангер развернулся и прошел в палату Хенрика.
Микаэлю стало смешно, но он сдержался. Было бы неуместным смеяться в коридоре больницы рядом с палатой, где Хенрик борется со смертью. Но Микаэлю вдруг вспомнилась книжка Леннарта Хюланда со стихами о каждой букве алфавита: в 60-х годах ее читали для детей по радио, и он, по какой-то непонятной причине, заучил ее наизусть, когда учился читать и писать. В памяти всплыла строфа о букве «Л»: «Лось один в лесу остался, он стоял и улыбался».
На выходе из больницы Микаэль столкнулся с Сесилией Вангер. Он многократно пытался звонить ей на мобильный телефон после ее возвращения из прерванного отпуска, но она не отвечала. Каждый раз, когда он пытался зайти к ней, ее не оказывалось дома.
— Привет, Сесилия, — сказал он. — Прими мое сочувствие по поводу Хенрика.
— Спасибо, — кивнув, ответила она.
Микаэль попытался понять, как она настроена, но не уловил с ее стороны ни тепла, ни холода.
— Нам надо поговорить, — сказал он.
— Извини, что я отсекла тебя таким образом. Я понимаю, что ты злишься, но сейчас я совершенно не в себе.
Микаэль удивленно заморгал, но потом понял, на что она намекает. Он поспешно взял ее за руку и улыбнулся:
— Подожди, ты меня неправильно поняла. Я вовсе не сержусь на тебя. Я надеюсь, что мы можем оставаться друзьями, но если ты не хочешь со мной общаться… если ты так решила, то я готов это принять.
— Я плохо умею сохранять отношения, — сказала она.
— Я тоже. Давай выпьем кофе? — Он кивнул в сторону больничного кафетерия.
Сесилия Вангер заколебалась:
— Нет, не сегодня. Я хочу навестить Хенрика.
— Ладно, но мне все-таки необходимо с тобой поговорить. Чисто по делу.
— Что ты имеешь в виду? — насторожилась она.
— Помнишь, когда мы впервые встретились, ну, когда ты пришла ко мне в январе? Я сказал, что тот наш разговор будет не для печати и что если мне придется задавать тебе настоящие вопросы, я предупрежу. Это касается Харриет.
Лицо Сесилии Вангер внезапно вспыхнуло злобой.
— Проклятый подонок!
— Сесилия, я обнаружил вещи, о которых мне просто необходимо с тобой поговорить.
Она отступила на шаг.
— Ты разве не понимаешь, что все эти идиотские поиски проклятой Харриет для Хенрика всего лишь трудотерапия? До тебя что, не доходит, что он там сейчас, может быть, умирает? И последнее, в чем он нуждается, так это чтобы его снова волновали и вдыхали в него ложные надежды…
Она умолкла.
— Возможно, для Хенрика это и хобби, но я сейчас обнаружил больше нового материала, чем кто-нибудь выкопал за последние тридцать пять лет. В расследовании существуют открытые вопросы, и я работаю над ними по заданию Хенрика.
— Если Хенрик умрет, всему этому проклятому расследованию моментально придет конец. Тогда тебя сразу же отсюда вышвырнут, — сказала Сесилия Вангер и прошла мимо него.
Все было закрыто. Хедестад практически полностью опустел, а население, похоже, разъехалось праздновать день летнего солнцестояния на свои дачи. Под конец Микаэль все же нашел работающее кафе при городской гостинице, где смог заказать кофе с бутербродом и почитать вечерние газеты. Ничего существенного в мире не произошло.
Он отложил газеты и задумался о Сесилии Вангер. Ни Хенрику, ни Дирку Фруде он не рассказывал о том, что окно в комнате Харриет открыла именно она. Он боялся навлечь на нее подозрение, и меньше всего ему хотелось навредить ей. Но рано или поздно этот вопрос нужно будет задать.
Просидев в кафе час, Микаэль решил отложить все проблемы в сторону и посвятить праздничный вечер чему-нибудь, не связанному с семейством Вангер. Его мобильный телефон молчал. Эрика куда-то уехала развлекаться со своим мужем, и поговорить ему было не с кем.
Он вернулся на остров около четырех часов и принял еще одно решение — бросить курить. Со времен службы в армии он регулярно тренировался как в спортзале, так и совершая пробежки по южному берегу озера Меларен, но забросил тренировки, когда начались проблемы с Хансом Эриком Веннерстрёмом. Только в тюрьме он снова начал качать мышцы, в основном чтобы отвлечься, но после освобождения опять расслабился. Пора было набирать форму. Он решительно надел тренировочный костюм и совершил медленную пробежку по дороге до домика Готфрида, свернул к Укреплению и усложнил себе задание бегом по пересеченной местности. Микаэль не занимался ориентированием со времен армии, но ему всегда больше нравилось бегать по лесу, чем по ровным дорожкам. От изгороди хозяйства Эстергорд он вернулся обратно в селение. На последних шагах к своему домику он уже тяжело дышал и чувствовал себя совершенно разбитым.
Где-то около шести он принял душ. Сварил картошку и вынес на шаткий столик возле дома селедку в горчичном соусе, зеленый лук и яйца. Он налил рюмку водки и за неимением компании выпил в одиночестве. Затем открыл детектив Вэл Макдермид «Поющие русалки».
В семь часов к нему пришел Дирк Фруде и тяжело опустился на садовый стул напротив. Микаэль налил ему водки.
— Кое-кто сегодня был вами возмущен, — сказал Фруде.
— Я это понял.
— Биргер Вангер — придурок.
— Я знаю.
— Но Сесилия Вангер далеко не глупа, а она вне себя.
Микаэль кивнул.
— Она требует от меня проследить за тем, чтобы вы прекратили копаться в семейных делах.
— Понятно. И ваш ответ?
Дирк Фруде посмотрел на рюмку с водкой и внезапно осушил ее.
— Мой ответ: Хенрик дал четкие инструкции относительно того, что он хочет, чтобы вы делали. Пока он их не изменил, вы работаете согласно составленному нами контракту. Я надеюсь, что вы будете изо всех сил стараться выполнить свою часть условий контракта.
Микаэль кивнул и взглянул на небо, которое начало затягиваться тучами.
— Надвигается гроза, — сказал Фруде. — Если будет штормить слишком сильно, я вас поддержу.
— Спасибо.
Они немного помолчали.
— Можно мне еще рюмку? — спросил адвокат.
Буквально через несколько минут после того, как Дирк Фруде отправился восвояси, перед домиком Микаэля затормозил автомобиль Мартина Вангера и припарковался у обочины. Мартин подошел и поздоровался, Микаэль пожелал ему приятного праздника и спросил, не хочет ли он рюмочку.
— Нет, мне лучше воздержаться. Я заехал только переодеться, а потом поеду обратно в город, чтобы провести вечер с Эвой.
Микаэль молча ждал продолжения.
— Я разговаривал с Сесилией. Она сейчас немного нервничает — они с Хенриком очень близки. Надеюсь, вы простите ее, если она наговорит чего-нибудь… неприятного.
— Я очень хорошо отношусь к Сесилии, — ответил Микаэль.
— Это понятно. Но с ней бывает трудно. Я только хочу, чтобы вы знали: она категорически против вашего копания в прошлом семьи.
Микаэль вздохнул. Похоже, все в Хедестаде уже поняли, для чего Хенрик его нанял.
— А вы?
Мартин Вангер развел руками:
— Хенрик одержим этой историей с Харриет уже не одно десятилетие. Я не знаю… Харриет была мне сестрой, но прошло столько лет, все это ушло уже так далеко. Дирк Фруде сказал, что у вас железный контракт, разорвать который может только сам Хенрик, но боюсь, что в его теперешнем состоянии это принесло бы больше вреда, чем пользы.
— Значит, вы хотите, чтобы я продолжал?
— Вам удалось что-нибудь сделать?
— Извините, Мартин, но если я что-нибудь расскажу вам без разрешения Хенрика, это будет нарушением контракта.
— Я понимаю. — Он вдруг улыбнулся. — В Хенрике есть что-то от заговорщика-теоретика. Но главное, я хочу, чтобы вы не вселяли в него ложных надежд.
— Это я обещаю. Я излагаю ему лишь факты, которые могу подтвердить документально.
— Отлично… Кстати, вот еще что — у нас ведь имеется другой контракт, о котором тоже надо подумать. Поскольку Хенрик заболел и не может выполнять свои обязанности в правлении «Миллениума», я должен его там заменить.
Микаэль ждал, что дальше.
— Нам, вероятно, надо созвать правление и обсудить ситуацию.
— Это хорошая мысль. Однако, насколько я понимаю, уже решено, что следующее заседание правления состоится только в августе.
— Я знаю, но, может быть, нам следует перенести его поближе.
Микаэль вежливо улыбнулся:
— Возможно, но вы обращаетесь не по адресу. В настоящий момент я в правление «Миллениума» не вхожу. Я покинул журнал в декабре и не имею никакого влияния на решения правления. По этому вопросу вам лучше обратиться к Эрике Бергер.
Такого ответа Мартин Вангер не ожидал. Немного подумав, он встал.
— Вы, конечно, правы. Я с ней поговорю.
На прощание он похлопал Микаэля по плечу и направился к машине.
Микаэль задумчиво смотрел ему вслед. Ничего конкретного сказано не было, но в воздухе явно нависла угроза. Мартин Вангер положил на чашу весов «Миллениум».
Через некоторое время Микаэль налил себе еще водки и взялся за книжку Вэл Макдермид.
Около девяти появилась пятнистая кошка и потерлась о его ноги. Он поднял ее к себе на колени и почесал за ушами.
— Значит, будем скучать в праздничный вечер вдвоем, — сказал он.
Когда начали падать первые капли дождя, он вошел в дом и лег спать. Кошка предпочла остаться на улице.
Лисбет Саландер извлекла из подвала свой мотоцикл и посвятила праздничный день его обстоятельной проверке. «Кавасаки» с двигателем в сто двадцать пять «кубов» был, возможно, не самым крутым мотоциклом на свете, но он принадлежал ей, и она умела с ним обращаться. Саландер собственноручно перебрала его гайку за гайкой, приведя в порядок до предела возможного и еще чуть-чуть сверх того.
После обеда она надела шлем и кожаный комбинезон и поехала в больницу «Эппельвикен», где провела вечер в парке вместе с матерью. Она ощущала некоторое беспокойство и угрызения совести. Мать казалась более рассеянной, чем когда-либо. За проведенные вместе три часа они обменялись лишь несколькими словами, и у нее осталось впечатление, что мать не понимает, с кем разговаривает.
Микаэль потратил несколько дней на то, чтобы вычислить машину, маркировка которой включала бы буквы «АС». Изрядно помучившись и в конце концов проконсультировавшись с бывшим автомехаником из Хедестада, он установил марку машины: «форд Англия» — посредственная модель, о которой он прежде и не слышал. Затем он связался со служащим из бюро регистрации автотранспорта и попробовал заказать список всех «фордов Англия», которые в 1966 году имели регистрационные номера «АСЗ» с чем-то. Но ему ответили, что подобные археологические раскопки в регистре, вероятно, возможны, однако потребовали бы слишком много времени и к тому же данная информация является в некотором роде закрытой.
Только через несколько дней после праздников Микаэль вновь одолжил «вольво» и двинулся на север по дороге Е-4. Он никогда не любил быстрой езды и вел машину спокойно. Перед самым хернёсандским мостом он остановился и выпил кофе в кондитерской Вестерлунда.
Следующую остановку он сделал в Умео, где заехал в мотель и съел комплексный обед. Купив автомобильный атлас, он добрался до Шеллефтео, откуда свернул налево, к Нуршё. К шести часам он был на месте и остановился в гостинице «Нуршё».
Поиски он начал прямо с раннего утра. В телефонном справочнике деревообделочной фабрики не оказалось, а девушка лет двадцати, сидевшая за стойкой администратора, о таком предприятии никогда не слышала.
— У кого бы мне спросить?
На секунду растерявшись, девушка просияла и сказала, что позвонит отцу. Через две минуты она вернулась с сообщением, что деревообделочную фабрику в Нуршё закрыли в 80-е годы. Если Микаэлю хочется поговорить с кем-нибудь, кто знает о предприятии больше, ему стоит обратиться к некоему Бурману, который работал там мастером, а теперь живет на улице Сульвендан.
Нуршё оказался маленьким городком, и главная улица, удачно названная Стургатан, то есть Большая улица, пронизывала его насквозь. Тут размещались магазины, а на параллельных улицах — жилые дома. На въезде в Нуршё с восточной стороны находились небольшой промышленный район и конюшня; на выезде на запад располагалась необыкновенно красивая церковь. Микаэль отметил, что свои храмы в городке имели миссионеры и пятидесятники. Афиша на доске объявлений автобусной остановки рекламировала музей охоты и лыжного спорта. Старая афиша сообщала о том, что на праздниках тут пела Вероника. Из конца в конец городок можно было пройти примерно за двадцать минут.
Улица Сульвендан находилась в пяти минутах ходьбы от гостиницы и состояла из частных домов. На звонок Микаэля Бурман не открыл. Была половина десятого, и Микаэль решил, что хозяин либо ушел на работу, либо — если он на пенсии — просто отправился по своим делам.
Следующим номером его программы стал хозяйственный магазин на Стургатан: Микаэль рассудил, что сюда время от времени приходят все живущие в Нуршё. В торговом зале было два продавца; Микаэль выбрал того, что постарше, лет пятидесяти на вид.
— Здравствуйте, я разыскиваю пару, которая, по всей видимости, жила в Нуршё в шестидесятых годах. Муж, возможно, работал на деревообделочной фабрике. Как их зовут, я не знаю, но у меня есть две фотографии, снятые в шестьдесят шестом году.
Продавец долго и внимательно изучал снимки, но в конце концов покачал головой, заявив, что не узнает ни мужчину, ни женщину.
Подошло время ланча, и Микаэль перекусил в киоске у автобусного вокзала. Он отбросил магазины и посетил муниципалитет, библиотеку и аптеку. В полицейском участке никого не оказалось, и он начал наудачу опрашивать пожилых людей. Часа в два ему встретились две молодые женщины, которые, разумеется, не знали пару на снимке, но высказали дельную мысль:
— Если снимок сделан в шестьдесят шестом году, этим людям должно быть около шестидесяти лет. Вы можете сходить в дом для престарелых возле Сульбакки и поспрашивать там пенсионеров.
В канцелярии дома престарелых Микаэль представился женщине лет тридцати и объяснил ей свое дело. Она с подозрением воззрилась на него, но под конец смилостивилась. Микаэль проследовал за ней в гостиную, где в течение получаса показывал фотографии множеству людей в возрасте от семидесяти и старше. Они изо всех сил пытались помочь, но никто из них не смог опознать пару, снятую в Хедестаде в 1966 году.
Около пяти он снова вернулся на улицу Сульвендан и позвонил к Бурману. На этот раз ему повезло больше. Супруги Бурман, оба пенсионеры, только что вернулись домой. Его пригласили на кухню, где жена тотчас поставила вариться кофе, а Микаэль тем временем изложил суть вопроса. Как и при всех предыдущих попытках, ему выпал невыигрышный билет. Бурман почесал в затылке, раскурил трубку и немного погодя признался, что пары на снимке не знает. Между собой супруги говорили на местном диалекте, и Микаэлю временами было трудно их понимать.
— Но вы совершенно правы, что эта наклейка с нашей фабрики, — сказал муж — Здорово вы ее опознали. Беда только в том, что мы раздавали их направо и налево — перевозчикам, покупателям и поставщикам древесины, ремонтникам, машинистам и многим другим.
— Найти эту пару оказалось сложнее, чем я думал.
— Зачем они вам нужны?
Микаэль заранее решил, что если его спросят, будет рассказывать правду. Любые придуманные истории о паре на снимке звучали бы фальшиво и могли только все запутать.
— Это долго рассказывать. Я изучаю преступление, совершенное в Хедестаде в шестьдесят шестом году, и есть вероятность, хоть и микроскопическая, что люди на снимке видели кое-что важное. Их ни в чем не обвиняют, и, скорее всего, они сами даже не подозревают, что обладают информацией, способной помочь раскрыть это преступление.
— Преступление? Что за преступление?
— Извините, но больше я ничего сказать не могу. Разумеется, выглядит очень странным, что кто-то почти через сорок лет приезжает и пытается разыскать этих людей, но преступление не раскрыто, и только в последнее время вдруг появились новые факты.
— Понимаю. Да, у вас действительно довольно необычное дело.
— Сколько людей работало на фабрике?
— Обычно в штате насчитывалось сорок человек. Я работал там с семнадцати лет, с середины пятидесятых, и до самого закрытия фабрики. Потом я стал перевозчиком.
Бурман немного подумал.
— Могу сказать лишь, что парень со снимка у нас на фабрике никогда не работал. Впрочем, он мог бы быть из перевозчиков, но, думаю, я бы его тогда узнал. Но есть и другая возможность. Например, на фабрике мог работать его отец или кто-то из родственников или это просто не его машина.
Микаэль кивнул:
— Я понимаю, что возможностей много. Нет ли у вас идеи, с кем бы еще мне стоило поговорить?
— Есть, — кивнув, сказал Бурман. — Приходите завтра с утра, и мы съездим пообщаться с несколькими стариками.
Лисбет Саландер оказалась перед довольно серьезной методологической проблемой. Она была экспертом по сбору информации о ком угодно, но ее отправной точкой всегда являлись имя и персональный идентификационный номер конкретного человека. Если человек присутствовал в компьютерном регистре, а там непременно присутствуют все, то объект быстро попадал в ее паутину. Если человек имел компьютер, подключенный к Интернету, адрес электронной почты и, возможно, даже собственную страницу — а почти все люди, становившиеся объектами ее специфического исследования, таковую имели, — ей не составляло большого труда выведать его самые сокровенные тайны.
Задание от Микаэля Блумквиста требовало действовать противоположным образом. Проще говоря, нужно было идентифицировать четырех человек, исходя из крайне скудных данных о них. Кроме того, эти люди жили несколько десятилетий назад, а следовательно, ни в каком компьютерном регистре их, скорее всего, не было.
Опираясь на дело Ребекки Якобссон, Микаэль выдвинул предположение, что эти люди стали жертвами убийцы. То есть они должны были значиться в разного рода неоконченных полицейских расследованиях. Сведения о том, когда и где эти убийства были совершены, отсутствовали, известно лишь, что трагедии произошли до 1966 года. Ситуация требовала от Лисбет применить какие-то совершенно новые методы поиска.
«И как же мне поступить?» — призадумалась она, а потом включила компьютер, зашла на «www.google.com» и сделала запрос на: (Магда) + (убийство).
Это был самый примитивный из доступных вариантов поиска, но, к своему изумлению, Лисбет сразу получила неплохой результат. Первая же ссылка указывала на программу передач «ТВ Вермланд» [50] из Карлстада, которая представляла отрывок из сериала «Вермландские убийства», демонстрировавшегося в 1999 году. Потом она обнаружила короткую аннотацию в газете «Вермландс фолькблад», в которой говорилось следующее:
В сериале «Вермландские убийства» очередь дошла до Магды Лувисы Шёберг из Ранмутреска — жертвы жуткого загадочного преступления, которое несколько десятилетий назад занимало умы полиции Карлстада. В апреле 1960 года сорокашестилетнюю жену фермера Лувису Шёберг обнаружили жестоко убитой в собственном хлеву. Журналист Клас Гуннарс описывает последние часы ее жизни и тщетные поиски убийцы. В свое время эта смерть наделала много шума, и высказывалось множество версий в отношении личности преступника. В программе выступит младший родственник жертвы с рассказом о том, как обвинение испортило его жизнь. В 20.00.
Более полезную информацию она нашла в статье «Дело Лувисы потрясло весь край», опубликованной в журнале «Вермландскультур», материалы которого позднее полностью выкладывались в Интернете. Здесь в интригующей манере с упоением описывалось, как муж Лувисы Шёберг, лесоруб Хольгер Шёберг, вернувшись около пяти часов вечера с работы, нашел свою жену мертвой. Ее подвергли грубому сексуальному насилию, нанесли ей несколько ножевых ранений, а потом убили, заколов вилами. Убийство произошло в хлеву, но особое внимание привлекло то, что убийца, завершив свое дело, поставил тело жертвы на колени в стойло и крепко привязал.
Позже обнаружилось, что одно из их животных, корова, было ранено ножом в шею.
Первым в убийстве заподозрили мужа, но тот смог представить железное алиби. Он с шести утра вместе с коллегами находился на вырубке в сорока километрах от дома. А Лувиса Шёберг была еще точно жива в десять часов, когда к ней заходила соседка. Никто ничего не видел и не слышал; их хутор располагался примерно в четырехстах метрах от ближайших соседей.
Перестав считать мужа главным подозреваемым, полицейские, проводившие расследование, сосредоточили внимание на племяннике убитой, юноше двадцати одного года от роду. Тот неоднократно вступал в конфликт с правосудием, очень нуждался в деньгах и несколько раз одалживал небольшие суммы у своей тети. Алиби племянника было значительно слабее, и он некоторое время просидел в тюрьме, пока его не выпустили, что называется, за отсутствием доказательств. В деревне, однако, многие считали виновником именно его.
Полиция проверила и ряд других версий. Много сил и внимания было отдано поискам таинственного бродячего торговца, замеченного в этих местах, а также слухам о компании «вороватых цыган», орудовавшей в окрестностях. Почему в таком случае они совершили жестокое убийство с сексуальным насилием, но так ничего и не украли, оставалось неясным.
Одно время под подозрением находился сосед из деревни, холостяк, в молодости обвинявшийся в преступлении гомосексуального характера — в то время гомосексуальность еще была уголовно наказуема — и, согласно многим высказываниям, имевший репутацию «странного». Зачем мужчине, который считался гомосексуалистом, было совершать половое насилие над женщиной, никто вопросом не задавался. Но ни одна из этих версий так и не способствовала задержанию кого-либо или вынесению обвинительного приговора.
Лисбет Саландер сочла связь со списком из телефонной книжки Харриет Вангер несомненной. Библейская цитата из Третьей книги Моисеевой, глава 20, стих 16 гласила:
Не могло быть случайностью, что хозяйку хутора по имени Магда обнаружили мертвой в хлеву, помещенной в стойло и там привязанной.
Возникал вопрос, почему Харриет Вангер записала имя Магда вместо Лувиса, ведь в быту жертва пользовалась только им. Не будь в аннотации к сериалу приведено ее полное имя, Лисбет едва ли вышла бы на этот случай.
Но естественно, самым главным оставался вопрос, имеется ли связь между убийством Ребекки в 1949 году, убийством Магды Лувисы в 1960-м и исчезновением Харриет Вангер в 1966-м. И откуда же в таком случае Харриет Вангер могла об этих делах узнать?
В компании Бурмана Микаэль совершил субботнюю прогулку по Нуршё, но результат оказался неутешительным. До обеда они посетили пятерых бывших работников фабрики, которые жили относительно неподалеку: трое в центре городка, а двое — на окраине, в Сёрбюн. Все угощали гостей кофе, изучали фотографии и мотали головами.
После легкого обеда дома у Бурманов они взяли машину, чтобы нанести визиты на более далеком расстоянии, и посетили четыре селения в окрестностях Нуршё, где жили бывшие работники деревообделочной фабрики. В каждом из домов хозяева тепло приветствовали Бурмана, но помочь ничем не могли. Микаэль уже начал отчаиваться и думать, что вся поездка в Нуршё оказалось напрасной и этот след ведет в тупик.
Около четырех часов Бурман привез Микаэля в окрестности селения Нуршёваллен, расположенного к северу от Нуршё. Здесь он остановил машину возле хутора с типичным для Вестерботтена темно-красным домом и представил гостя Хеннингу Форсману, бывшему мастеру столярного цеха.
— Да ведь это же сын Ассара Бреннлунда, — сказал Хеннинг Форсман, как только Микаэль показал ему фотографию.
Наконец-то удача!
— Вот как, сынок Ассара? — произнес Бурман.
И, обращаясь к Микаэлю, добавил:
— Он был закупщиком.
— Где я могу его увидеть?
— Парня? Ну, для этого вам придется заняться раскопками. Его звали Гуннаром, и он работал на фирму «Булиден». В середине семидесятых годов он погиб при взрыве.
Вот дьявол!
— Но жена его жива, вот эта, что на снимке. Ее зовут Милдред, и она живет в Бьюрселе.
— Что такое Бьюрселе?
— Надо проехать чуть больше десяти километров по дороге на Бастутреск. Она живет в продолговатой красной хибаре, по правую сторону, как въедешь в деревню. Третий дом. Я знаю эту семью довольно хорошо.
Здравствуйте!
Меня зовут Лисбет Саландер, и я пишу диссертацию по криминологии о насилии над женщинами в XX веке. Я бы хотела посетить полицейский округ Ландскруны и познакомиться с документами одного дела 1957 года. Речь идет об убийстве сорокапятилетней женщины по имени Ракель Лунде. Известно ли вам, где находятся данные документы в настоящее время?
Деревня Бьюрселе при ближайшем рассмотрении выглядела так, будто сошла с рекламной картинки сельской местности Вестерботтена. Она состояла примерно из двадцати домов, выстроившихся довольно компактным полукругом вдоль оконечности озера. В центре деревни находилась развилка с одним указателем на Хемминген, 11 км, и другим — на Бастутреск, 17 км. Возле развилки имелся маленький мост через речку — как предположил Микаэль, здесь находился тот самый плес — «сель» — на речке Бьюр, который и дал название деревне. Сейчас, в середине лета, тут было красиво, как на открытке.
Микаэль припарковался во дворе перед закрытым магазином «Консум», через дорогу от третьей хибары по правой стороне. Он позвонил в дверь, но дома никого не оказалось.
После этого он примерно час прогуливался по дороге на Хемминген, добрался до того места, где плес сменялся бурными порогами, встретил двух котов, понаблюдал за косулей и вернулся обратно, так и не увидев ни единого человека. Дверь Милдред Бреннлунд по-прежнему оставалась запертой.
На столбе возле моста Микаэль обнаружил потрепанную афишу за 2002 год, приглашавшую посетить ЧБУА, что расшифровывалось как Чемпионат Бьюрселе по укрощению автомобилей. «Укрощение» автомобиля, явно бывшее популярным зимним развлечением, заключалось в том, что транспортное средство портили, гоняя по скованному льдом озеру. Микаэль задумчиво оглядел афишу.
Прождав до десяти вечера, он отчаялся и поехал обратно в Нуршё, где съел поздний ужин и улегся в постель дочитывать детектив Вэл Макдермид.
Развязка книги оказалась жуткой.
Около десяти часов вечера Лисбет Саландер прибавила к списку Харриет Вангер еще одно имя. Сделала она это с большими сомнениями и после многочасового обдумывания.
Лисбет нашла кратчайший путь. Сведения о нераскрытых убийствах публиковались довольно регулярно, и в воскресном приложении к одной из вечерних газет она обнаружила статью 1999 года под заголовком «Многие убийцы женщин разгуливают на свободе». Статья носила обзорный характер, однако там имелись имена и фотографии нескольких жертв широко известных преступлений, в частности, Сольвейг из Норртелье, Аниты из Норрчёпинга, Маргареты из Хельсингборга и ряд других случаев.
Самыми старыми из включенных в обзор были убийства 60-х годов, и ни одно из них не сочеталось с данными перечня, полученного ею от Микаэля. Но один случай все-таки привлек внимание Лисбет.
В июне 1962 года тридцатидвухлетняя проститутка Леа Персон из Гётеборга поехала в Уддеваллу, чтобы навестить свою мать и проживавшего у той девятилетнего сына. Проведя с ними несколько дней, Леа воскресным вечером обняла маму, попрощалась и ушла на поезд, чтобы вернуться обратно в Гётеборг. Через два дня ее обнаружили за старым контейнером на заброшенном промышленном участке. Ее изнасиловали и с особой жестокостью надругались над телом.
Убийство Леа привлекло большое внимание, газета все лето, из номера в номер, давала о нем материалы, но убийцу так и не нашли. Имя Леа в списке Харриет Вангер не значилось. И убийство не соответствовало ни одной из выбранных ею библейских цитат.
Вместе с тем в нем присутствовало одно настолько странное обстоятельство, что чуткий приборчик в голове Лисбет немедленно на него отреагировал. Примерно в десяти метрах от тела Леа был обнаружен цветочный горшок, а внутри его голубь. Кто-то обвязал веревку вокруг шеи голубя и пропустил ее в дырочку на дне горшка. Затем горшок поместили на маленький костер, устроенный между двумя кирпичами. Не было никаких доказательств того, что издевательство над птицей как-то связано с убийством Леа; вполне возможно, что какие-то дети просто предавались жестоким и отвратительным летним забавам, однако в СМИ дело получило название «Убийство голубки».
Лисбет Саландер отнюдь не принадлежала к усердным читателям Библии и даже ее не имела, но этим вечером она сходила в ближайшую церковь и, приложив известные усилия, сумела одолжить нужный источник. Усевшись на скамейку в парке перед церковью, она стала читать Третью книгу Моисееву и, добравшись до главы 12, стиха 8, приподняла брови. Речь в 12-й главе шла об очищении рожениц.
Леа вполне могла значиться в телефонной книжке Харриет Вангер как «Леа — 31208».
Вдруг Лисбет Саландер осознала, что ни одно из проведенных ею ранее изысканий по масштабу не шло ни в какое сравнение с нынешним.
Около десяти утра в воскресенье Микаэль Блумквист вновь появился у дома Милдред Бреннлунд, по второму мужу Милдред Берггрен, и на этот раз она открыла. Женщина была теперь почти на сорок лет старше и примерно на столько же килограммов тяжелее, но Микаэль сразу узнал лицо с фотографии.
— Здравствуйте, меня зовут Микаэль Блумквист. Вы, вероятно, Милдред Берггрен?
— Да, верно.
— Прошу прощения, что явился без предупреждения, но я уже некоторое время разыскиваю вас по делу, которое довольно трудно объяснить. — Микаэль улыбнулся ей. — Можно мне войти и отнять у вас немного времени?
Муж и тридцатипятилетний сын Милдред были дома, и она без особых колебаний пригласила Микаэля на кухню. Он пожал всем руки. За последние несколько суток Микаэль выпил больше кофе, чем когда-либо, но к этому моменту он уже усвоил, что в Норрланде считается неприличным отказываться. Наполнив всем чашки, Милдред уселась и с любопытством спросила, чем она может быть полезна. Микаэль с трудом понимал местный диалект, и она перешла на государственный вариант шведского языка.
Микаэль набрал в грудь воздуха:
— Это долгая и странная история. В сентябре шестьдесят шестого года вы вместе с тогдашним мужем, Гуннаром Бреннлундом, приезжали в Хедестад.
Женщина явно пришла в изумление. Он подождал, пока она кивнула, и положил перед ней фотографию с Йернвегсгатан.
— Тогда был сделан этот снимок. Вы помните, что тогда происходило?
— О господи, — произнесла Милдред Берггрен. — Это же было сто лет назад.
Ее нынешний муж с сыном встали позади нее и посмотрели на фотографию.
— У нас было свадебное путешествие. Мы ездили на машине в Стокгольм и Сипуну, а на обратном пути просто где-то останавливались. Вы сказали, это Хедестад?
— Да, Хедестад. Снимок был сделан примерно в час дня. Я некоторое время пытался вас вычислить, и дело, доложу, оказалось не из легких.
— Вы обнаруживаете старую фотографию и находите меня по ней. Даже представить не могу, как вам это удалось.
Микаэль выложил фотографию с автостоянки.
— Я нашел вас благодаря этому снимку, сделанному чуть позже тем же днем.
Микаэль объяснил, как он через деревообделочную фабрику Нуршё нашел Бурмана, который, в свою очередь, вывел его на Хеннинга Форсмана из Нуршёваллен.
— Вероятно, для ваших странных поисков имеются веские причины.
— Да. Девушку, которая стоит на фотографии впереди вас, наискосок, звали Харриет. В тот день она исчезла, и все указывает на то, что она стала жертвой убийцы. Позвольте мне показать вам, что произошло.
Микаэль достал ноутбук и, пока компьютер запускался, объяснил ситуацию. Потом он прокрутил слайд-шоу и показал, как менялось выражение лица Харриет.
— Вас я обнаружил, когда просматривал эти старые снимки. Вы стоите с фотоаппаратом в руках позади Харриет и чуть сбоку и, похоже, фотографируете как раз то, на что она смотрит и что вызывает у нее такую реакцию. Я понимаю, что шансов у меня почти нет. Но я искал вас для того, чтобы спросить, не сохранились ли у вас фотографии с того дня.
Микаэль не удивился бы, если бы Милдред Берггрен отмахнулась и сказала, что те снимки давно пропали, что пленки так и не проявили или что она их давно выбросила. Однако она посмотрела на него своими ярко-голубыми глазами и ответила, словно ничего естественнее быть и не могло, что, разумеется, она хранит все свои старые отпускные фотографии.
Милдред ушла в комнату и буквально через минуту вернулась с коробкой, в которой у нее были собраны альбомы с множеством фотографий. Некоторое время она искала нужное. В Хедестаде она сделала всего три снимка. Один был нечетким и показывал главную улицу. На втором оказался ее тогдашний муж. Третий запечатлел клоунов в праздничном шествии.
Микаэль с нетерпением склонился над этой фотографией. Он увидел на другой стороне улицы какую-то фигуру, но снимок абсолютно ничего ему не сказал.
Вернувшись в Хедестад, Микаэль первым делом прямо с утра наведался к Дирку Фруде, чтобы справиться о состоянии Хенрика Вангера. Он узнал, что за прошедшую неделю старику стало значительно лучше. Хенрик был по-прежнему слаб и далек от лучшей формы, но мог уже сидеть в постели, и его состояние больше не считалось критическим.
— Слава богу, — сказал Микаэль. — Я понял, что действительно привязался к нему.
Дирк Фруде кивнул:
— Я это знаю. Хенрик вас тоже полюбил. Как прошла поездка в Норрланд?
— Успешно, но неудовлетворительно. Я расскажу об этом попозже. У меня к вам есть один вопрос.
— Пожалуйста.
— Что случится с «Миллениумом», если Хенрик вдруг умрет?
— Ничего. Его место в правлении займет Мартин.
— Существует ли риск, чисто теоретически, что Мартин сможет создать проблемы для «Миллениума», если я не прекращу расследовать обстоятельства исчезновения Харриет?
Дирк Фруде вдруг настороженно посмотрел на Микаэля:
— Что случилось?
— Собственно говоря, ничего.
Микаэль пересказал ему свой разговор с Мартином Вангером в праздничный вечер.
— Когда я ехал домой из Нуршё, мне позвонила Эрика и рассказала, что Мартин разговаривал с ней и просил подчеркнуть необходимость моего пребывания в редакции.
— Понимаю. Вероятно, на него надавила Сесилия. Но я не думаю, что Мартин начнет вас шантажировать. Он для этого слишком порядочен. И не забудьте, что я тоже вхожу в правление маленькой дочерней компании, которую мы образовали, когда покупали акции «Миллениума».
— А если ситуация осложнится, какую позицию займете вы?
— Условия контракта должны выполняться. Я работаю на Хенрика. Мы с Хенриком дружим сорок пять лет и в подобных ситуациях действуем одинаково. Если Хенрик умрет, то его долю в дочерней компании унаследую я, а не Мартин. У нас подписан жесткий контракт, согласно которому мы обязаны поддерживать «Миллениум» в течение четырех лет. Если Мартин захочет что-нибудь предпринять против вас — чего я не думаю, — он сможет, например, остановить небольшую часть новых рекламодателей.
— Рекламодатели являются основой существования «Миллениума».
— Да, но взгляните на это с другой стороны — такие мелочи требуют времени. Мартин сейчас борется за выживание своих предприятий и работает по четырнадцать часов в сутки. На другое у него просто нет времени.
Микаэль призадумался.
— Я знаю, что это не мое дело, но можно спросить — как обстоят дела концерна?
Дирк Фруде посерьезнел:
— У нас есть проблемы.
— Ну, это понятно даже такому простому смертному из числа экономических журналистов, как я. Я имею в виду, насколько они серьезны?
— Между нами?
— Сугубо между нами.
— За последние недели мы потеряли два крупных заказа в электронной промышленности, и нас пытаются вытеснить с российского рынка. В сентябре нам придется уволить тысячу шестьсот работников в Эребру и Тролльхеттане. Увольнение — не лучший подарок для людей, проработавших в концерне много лет. Каждый раз, когда мы закрываем какую-нибудь фабрику, доверие к концерну еще больше подрывается.
— Мартин Вангер в тяжелом положении.
— Он работает как вол и все время ходит по тонкому льду.
Микаэль пошел к себе домой и позвонил Эрике. Ее в редакции не оказалось, и он поговорил с Кристером Мальмом.
— Видишь ли, вчера, когда я возвращался из Нуршё, мне звонила Эрика. До нее добрался Мартин Вангер и, как бы это сказать, хотел с ее помощью заставить меня больше внимания уделять делам редакции.
— Я тоже думаю, что тебе следует ими заняться, — сказал Кристер.
— Понимаю. Но я подписал контракт с Хенриком Вангером и не могу его разорвать, а Мартин действует по поручению одного человека из местных, которому хочется, чтобы я прекратил тут копаться и уехал. То есть предложение Мартина — это просто попытка меня отсюда выпроводить.
— Ясно.
— Передай Эрике, что я вернусь в Стокгольм, когда все тут закончу. Не раньше.
— Понятно. Ты окончательно сошел с ума. Так я и передам.
— Кристер, послушай. Тут начинает происходить что-то важное, и я не намерен давать задний ход.
Кристер тяжело вздохнул.
Микаэль отправился к Мартину Вангеру. Дверь открыла Эва Хассель и приветливо поздоровалась.
— Здравствуйте. Мартин дома?
Ответ на его вопрос дал сам Мартин Вангер, появившись с портфелем в руке. Он поцеловал Эву в щеку и поприветствовал Микаэля.
— Я еду в офис. Вы хотите со мной поговорить?
— Если вы торопитесь, это может подождать.
— Выкладывайте.
— Я не уеду и не начну работать в «Миллениуме», пока не выполню задание, которое мне дал Хенрик. Я информирую вас об этом сейчас, чтобы вы не рассчитывали на мое участие в делах правления до конца года.
Мартин Вангер минуту покачался на каблуках.
— Ясно. Вы полагаете, что я хочу от вас отделаться? — Он сделал паузу. — Микаэль, мы поговорим об этом позже. У меня на самом деле нет времени на посторонние увлечения вроде «Миллениума», и я жалею, что согласился на предложение Хенрика войти в правление. Но верьте мне — я сделаю для выживания журнала все, что смогу.
— Я в этом никогда не сомневался, — вежливо ответил Микаэль.
— Если мы договоримся о времени на следующей неделе, то сможем рассмотреть финансовую сторону вопроса и я расскажу о своей позиции. Но главное заключается в следующем: я считаю, что «Миллениум» не может себе позволить, чтобы один из наиболее важных его сотрудников сидел в Хедебю и плевал в потолок. Я оказался перед моральным выбором: либо следовать пожеланиям Хенрика, либо всерьез выполнять обязанности в правлении «Миллениума».
Микаэль переоделся в спортивный костюм и пробежался по пересеченной местности до Укрепления и домика Готфрида, а потом, в более медленном темпе, вернулся обратно вдоль берега. За садовым столиком сидел Дирк Фруде. Он терпеливо подождал, пока Микаэль выпил бутылку воды и вытер пот со лба.
— Едва ли полезно бегать по такой жаре.
— Э-э, — отозвался Микаэль.
— Я ошибся. Больше всего на Мартина давит не Сесилия. Это Изабелла мобилизует весь клан, чтобы макнуть вас головой в смолу и перья, [51] а может, еще и сжечь на костре. Ее поддерживает Биргер.
— Изабелла?
— Она злобный и мелочный человек и по большому счету никого не любит. Сейчас ей, похоже, особенно ненавистны вы. Она распространяет слухи о том, что вы обманщик и сначала склонили Хенрика нанять вас на работу, а потом разволновали его настолько, что у него случился инфаркт.
— Кто-нибудь этому верит?
— Всегда находятся люди, охотно верящие злым языкам.
— Я пытаюсь разобраться в том, что произошло с ее дочерью, а она меня ненавидит. Касайся это моей дочери, я бы реагировал по-другому.
Около двух часов у Микаэля зазвонил мобильный телефон.
— Здравствуйте, меня зовут Конни Турссон, и я работаю в «Хедестадс-курирен». У вас найдется время ответить на мои вопросы? До нас дошли сведения, что вы живете в Хедебю.
— В таком случае сведения до вас доходят медленно. Я живу здесь уже с Нового года.
— Я не знал. Что вы делаете в Хедестаде?
— Пишу. Я взял что-то вроде творческого отпуска на год.
— Над чем вы работаете?
— Извините, но об этом вы узнаете, когда выйдет публикация.
— Вас только что выпустили из тюрьмы…
— Да?
— Как вы относитесь к журналистам, которые фальсифицируют материал?
— Журналисты, которые фальсифицируют материал, идиоты.
— Вы хотите сказать, что вы идиот?
— При чем здесь я? Я не занимаюсь фальсификацией материала.
— Но вас осудили за клевету.
— И что из этого?
Репортер Конни Турссон задумался так надолго, что Микаэлю пришлось прийти ему на помощь:
— Меня осудили за клевету, а не за фальсификацию материала.
— Но вы ведь опубликовали тот материал.
— Если вы звоните, чтобы обсуждать со мной приговор, то никаких комментариев не будет.
— Я хотел бы приехать и взять у вас интервью.
— Сожалею, но мне нечего сказать по этому поводу.
— Значит, вы не хотите обсуждать судебный процесс?
— Совершенно верно, — ответил Микаэль и прекратил разговор.
Он довольно долго сидел в раздумьях, а потом вернулся к компьютеру.
Следуя полученным инструкциям, Лисбет Саландер направила свой «кавасаки» через мост, к островной части Хедебю, и остановилась возле первого маленького домика на левой стороне. Здесь была настоящая глушь, но пока работодатель платит, она не отказалась бы поехать хоть на Северный полюс. Кроме того, было приятно с ветерком мчаться вдаль по дороге Е-4. Она припарковала мотоцикл и отстегнула с багажника сумку с вещами для ночевки. Микаэль Блумквист открыл дверь и помахал ей рукой. Потом он вышел и стал с откровенным изумлением изучать ее мотоцикл.
— Круто. Значит, водишь мотоцикл.
Лисбет Саландер ничего не ответила, но бдительно следила за тем, как он осматривает руль и пробует регулятор газа. Ей не нравилось, когда кто-нибудь прикасался к ее вещам. Потом она увидела его наивную, мальчишескую улыбку и сочла, что за эту улыбку ему можно простить все. Большинство байкеров обычно лишь фыркали при виде ее стодвадцатипятикубового «кавасаки».
— У меня был мотоцикл, когда мне было девятнадцать, — сказал он, оборачиваясь к ней. — Спасибо, что приехала. Заходи, и будем устраиваться.
У Нильссонов, живших через дорогу, Микаэль одолжил раскладушку и постелил Лисбет в кабинете. Она с подозрением прошлась по дому, но не обнаружила никаких явных признаков коварной ловушки и вроде бы расслабилась. Микаэль показал, где находится ванная комната.
— Если хочешь, можешь принять душ и освежиться.
— Мне надо переодеться. Я не собираюсь разгуливать в кожаном комбинезоне.
— Приводи себя в порядок, а я займусь ужином.
Микаэль приготовил бараньи отбивные в винном соусе и, пока Лисбет Саландер принимала душ и переодевалась, накрыл стол на улице, под лучами вечернего солнца. Она вышла босиком, в черной майке и короткой потертой джинсовой юбке. Еда пахла изумительно, и она проглотила две большие порции. Микаэль исподтишка косился на татуировки у нее на спине.
— Пять плюс три, — сказала Лисбет Саландер. — Пять случаев из списка твоей Харриет и три, которым, по-моему, следовало бы там находиться.
— Рассказывай.
— Я работала над этим только одиннадцать дней и просто не успела раскопать материалы всех дел. В нескольких случаях дела уже сданы в архив, а в нескольких — по-прежнему находятся в полицейском округе. Я три дня ездила по полицейским округам, но все объехать не успела. Однако пять нужных случаев идентифицированы.
Лисбет Саландер выложила на кухонный стол внушительную пачку бумаг, около пятисот листов формата А-4, и быстро рассортировала материал по разным кучкам.
— Давай пойдем в хронологическом порядке. — Она протянула Микаэлю список.
1949 — Ребекка (Ревекка) Якобссон, Хедестад (30112)
1954 — Мари (Мария) Хольмберг, Кальмар (32018)
1957 — Ракель (Рахиль) Лунде, Ландскруна (32027)
1960 — (Магда) Лувиса Шёберг, Карлстад (32016)
1960 — Лив Густавссон, Стокгольм (32016)
1962 — Леа (Лия) Персон, Уддевалла (31208)
1964 — Сара Витт, Роннебю (32109)
1966 — Лена Андерссон, Угатсала (30112)
— Первой в этой серии, похоже, идет Ребекка Якобссон, про которую тебе уже все подробно известно, сорок девятый год. Следующей я нашла Мари Хольмберг, тридцатидвухлетнюю проститутку из Кальмара, убитую у себя дома в октябре пятьдесят четвертого. Точная дата ее смерти неизвестна, поскольку она какое-то время пролежала, прежде чем ее нашли. Вероятно, дней девять-десять.
— А как ты ее привязываешь к списку Харриет?
— Она была связана и страшно избита, но причина смерти — удушение. Убийца засунул ей в горло женскую гигиеническую прокладку.
Немного помолчав, Микаэль открыл указанную под шифром страницу Библии — 20-ю главу, 18-й стих Третьей книги Моисеевой:
— «Если кто ляжет с женою во время болезни кровеочищения и откроет наготу ее, то он обнажил истечения ее, и она открыла течение кровей своих: оба они да будут истреблены из народа своего».
Лисбет кивнула.
— Харриет Вангер рассуждала так же, — сказал Микаэль. — Хорошо. Следующая.
— Май пятьдесят седьмого года, Ракель Лунде, сорок пять лет. Эта женщина работала уборщицей и была известна разными чудачествами. Она была гадалкой и увлекалась гаданием на картах, по руке и так далее. Ракель жила под Ландскруной, в доме на отшибе, где ее однажды ранним утром и убили. Ее нашли голой, привязанной к сушилке на заднем дворе, с заклеенным скотчем ртом. Смерть наступила в результате того, что ее забросали тяжелыми камнями. У нее было множество ссадин и переломов.
— Черт подери. Лисбет, какая мерзость.
— Дальше будет хуже. Инициалы «РЛ» соответствуют — видишь цитату?
— Более чем отчетливо. «Мужчина ли или женщина, если будут они вызывать мертвых или волхвовать, да будут преданы смерти: камнями должно побить их, кровь их на них».
— Дальше идет Лувиса Шёберг из Ранму, под Карлстадом. Ее Харриет записала Магдой. Ее полное имя Магда Лувиса, но звали ее просто Лувисой.
Микаэль внимательно слушал, пока Лисбет пересказывала странные детали убийства в Карлстаде. Когда она закурила, он вопросительно указал на пачку. Лисбет подтолкнула пачку к нему.
— Значит, убийца напал и на животное?
— В библейской цитате говорится, что если женщина занимается сексом с животным, то убить следует обоих.
— То, что эта женщина занималась сексом с коровой, звучит крайне малоправдоподобно.
— Цитату можно толковать и не буквально. Достаточно, чтобы она
— Ладно. Продолжай.
— Следующим в списке Харриет идет имя Сара. Я установила, что имеется в виду Сара Витт, тридцати семи лет, проживавшая в Роннебю. Ее убили в январе шестьдесят четвертого года. Она была найдена связанной в собственной постели. Ее подвергли грубому сексуальному насилию, но причина смерти — удушение. Ее задушили. Убийца также совершил поджог. Он, вероятно, хотел спалить весь дом дотла, но огонь отчасти потух сам, да и пожарные приехали очень быстро.
— А связь?
— А вот послушай. Сара Витт была дочерью пастора и женой пастора. В те выходные ее муж куда-то уехал.
— «Если дочь священника осквернит себя блудодеянием, то она бесчестит отца своего: огнем должно сжечь ее». Хорошо. Это отвечает нашему списку. Ты сказала, что нашла еще случаи.
— Я нашла еще трех женщин, убитых при столь странных обстоятельствах, что они должны бы были присутствовать в списке Харриет. Первый случай — это женщина по имени Лив Густавссон. Ей было тридцать два, и она жила в стокгольмском районе Фарста. Она увлекалась лошадьми — участвовала в соревнованиях и имела довольно хорошие перспективы. Они с сестрой держали также небольшой зоомагазин.
— Ясно.
— В магазине ее и нашли. Она задержалась там после работы с бухгалтерскими книгами и была одна. Убийцу она, вероятно, впустила добровольно. Ее изнасиловали и задушили.
— Звучит не совсем подходяще для списка Харриет?
— Не совсем, если бы не одна деталь. Убийца под конец засунул ей во влагалище попугая и выпустил всех имевшихся в магазине животных. Кошек, черепах, белых мышей, кроликов и птиц. Даже рыбок из аквариума выкинул. Так что ее сестра утром обнаружила довольно неприглядную картину.
Микаэль кивнул.
— Ее убили в августе шестидесятого года, через четыре месяца после убийства фермерши Магды Лувисы из Карлстада. В обоих случаях мы имеем дело с женщинами, работавшими с животными, и в обоих случаях жертвами также стали животные. Правда, корова из Карлстада выжила, но мне думается, что корову достаточно трудно убить колющим оружием. С попугаем будет проще. Кроме того, в качестве жертвы возникает еще одно животное.
— Какое?
Лисбет рассказала о странном «Убийстве голубки» — о деле Леа Персон из Уддеваллы. Микаэль задумался так надолго, что даже Лисбет начала терять терпение.
— Ладно, — сказал он наконец. — Я согласен с твоей теорией. Остается один случай.
— Один из тех, что я нашла. Не знаю, сколько случаев я могла упустить.
— Расскажи об этом.
— Февраль шестьдесят шестого года, Уппсала. Самой молодой жертвой оказалась семнадцатилетняя гимназистка Лена Андерссон. Она пропала после встречи класса и была обнаружена в канаве на Уппсальской равнине, довольно далеко от города. Ее убили где-то в другом месте, а потом перетащили туда.
Микаэль кивнул.
— Об этом убийстве очень много писали, но о точных обстоятельствах смерти нигде не сообщалось. Девушку чудовищно истязали. Я читала отчет патологоанатома. Ее истязали огнем. У нее были сильно обожжены руки и грудь, и все тело раз за разом прижигали в самых разных местах. На ней обнаружили пятна стеарина, показывавшие, что использовали свечу, но руки у нее были настолько обуглены, что их, несомненно, держали на более сильном огне. Под конец убийца отпилил ей голову и бросил рядом с телом.
Микаэль побледнел.
— О господи, — произнес он.
— Я не нашла точно подходящей цитаты, однако во многих главах говорится о всесожжении и о принесении жертвы за грех, а в нескольких местах предписывается расчленять жертвенное животное — чаще всего тельца, — отделяя голову от тука. Использование огня напоминает также о первом убийстве — смерти Ребекки в Хедестаде.
Когда ближе к вечеру начали роиться комары, Микаэль с Лисбет убрали все с садового столика и перебрались для продолжения беседы на кухню.
— Отсутствие точно подходящих цитат особого значения не имеет, цитаты тут не главное. Это чудовищная пародия на библейский текст — скорее попытка вызвать ассоциацию с отдельными цитатами.
— Я знаю. Там отсутствует даже логика; взять, например, цитату о том, что надо уничтожить обоих, если кто-то занимается сексом с девушкой, у которой месячные. Если толковать ее буквально, преступнику следовало бы совершить самоубийство.
— И к чему же все это, по-твоему, ведет? — поинтересовался Микаэль.
— Либо у твоей Харриет было довольно странное хобби — подбирать подходящие цитаты из Библии к убийствам, о которых ей доводилось слышать… Либо она должна была знать о связи этих убийств между собой.
— Убийства совершены между сорок девятым и шестьдесят шестым годами, а возможно, еще были случаи до и после. Получается, что более семнадцати лет по Швеции разгуливал совершенно безумный серийный убийца-садист с Библией под мышкой и истреблял женщин, а никто эти преступления между собой не связал. Такого просто не может быть.
Лисбет Саландер задвинула стул и принесла с плиты еще кофе для них обоих. Она закурила, распространяя вокруг себя дым, и Микаэль, мысленно выругавшись, стрельнул у нее еще одну сигарету.
— Нет, в принципе это не так уж невероятно, — сказала Лисбет и подняла палец. — За двадцатый век в Швеции не раскрыто несколько десятков убийств женщин. Профессор Перссон, который ведет по телевидению программу «Разыскивается», как-то раз сказал, что серийные убийцы в Швеции большая редкость, но что некоторые из них наверняка просто не выявлены.
Микаэль кивнул. Она подняла второй палец.
— Эти убийства совершались в течение очень долгого времени и в самых разных местах страны. Два убийства произошли одно за другим в шестидесятом году, но обстоятельства были достаточно разными — фермерша в Карлстаде и тридцатидвухлетняя женщина в Стокгольме.
Она подняла третий палец.
— Отсутствует ярко выраженная схема. Убийства совершались разными способами, и единый почерк не прослеживается, однако в разных случаях имеются повторяющиеся детали. Животные. Огонь. Грубое сексуальное насилие. И, как ты отметил, некие намеки на библейский текст. Но никто из полицейских следователей явно не пытался истолковывать смысл всего этого, опираясь на Библию.
Микаэль кивнул и покосился на свою напарницу. Лисбет Саландер, с ее хрупким телосложением, черной майкой, татуировками и кольцами на лице, смотрелась в гостевом домике Хедебю по меньшей мере странно. Когда за ужином он пытался завязать беседу на общие темы, она отвечала односложно и почти не поддерживала разговор. Но о рабочих делах она говорила как прожженный профессионал. Ее квартира в Стокгольме выглядела как после бомбежки, однако Микаэль пришел к выводу, что с мозгами у Лисбет Саландер, безусловно, все в порядке. Странно!
— Трудно увидеть связь между проституткой из Уддеваллы, — начал он, — убитой за контейнером в промзоне, и женой пастора из Роннебю, которую задушили и пытались сжечь. Если, конечно, не иметь ключа, который дала нам Харриет.
— А отсюда возникает следующий вопрос, — заметила Лисбет.
— Как, черт возьми, Харриет оказалась в это втянутой? Шестнадцатилетняя девушка, жившая в достаточно благополучной среде, вдали от подобных вещей.
— Есть только один ответ, — произнесла она.
Микаэль снова кивнул:
— Должна иметься какая-то привязка к семье Вангер.
К одиннадцати часам вечера они успели настолько подробно разобраться в серии убийств, обсудить связь между ними и разные отдельные детали, что мысли в голове у Микаэля начали путаться. Он потер глаза, потянулся и спросил, не хочет ли она пойти прогуляться. По виду Лисбет Саландер было ясно, что она считает подобные променады пустой тратой времени, но после недолгого размышления она согласилась. Поскольку вечером было много комаров, Микаэль предложил ей надеть брюки.
Они прошли под мостом, мимо лодочной гавани, и направились в сторону мыса Мартина Вангера. Микаэль показывал по пути дома, рассказывая, кто в них живет. Дойдя до дома Сесилии Вангер, он заговорил как-то сбивчиво, и Лисбет покосилась на него.
Миновав щегольскую яхту Мартина Вангера, они вышли на мыс, уселись на камень и выкурили одну сигарету на двоих.
— У всех этих женщин есть еще кое-что общее, — внезапно сказал Микаэль. — Возможно, ты уже об этом подумала.
— Какая?
— Имена.
Лисбет Саландер задумалась, потом замотала головой.
— Все имена — библейские, — подсказал Микаэль.
— Это не так, — быстро ответила Лисбет. — Лив и Лена в Библии отсутствуют.
Микаэль покачал головой:
— На самом деле они там есть. Лив означает «жить», и именно это значение имеет библейское имя Ева. А теперь напрягись-ка, Салли: сокращением от чего у нас является имя Лена?
Лисбет Саландер зажмурилась от злости и выругалась про себя. Микаэль соображал быстрее ее, а этого она не любила.
— Магдалена, — сказала она.
— Блудница, первая женщина, Дева Мария… в этом собрании присутствует вся библейская компания. От этих диких загадок может, вероятно, обалдеть и психолог. Вообще-то, говоря об именах, я сейчас подумал о другом.
Лисбет терпеливо ждала.
— Это еще и традиционные еврейские имена. В семье Вангер антисемиты, нацисты и заговорщики-теоретики имеются в количестве, значительно превышающем норму. Живущий здесь Харальд Вангер, которому сейчас за девяносто, находился в шестидесятых годах в расцвете сил. Единственный раз, когда я его видел, он прошипел, что его собственная дочь шлюха. У него, несомненно, имеются проблемы с женщинами.
Вернувшись домой, они сделали бутерброды, чтобы перекусить на ночь, и подогрели кофе. Микаэль покосился на пятьсот страниц, приготовленных для него любимой сотрудницей Драгана Арманского.
— Ты проделала невероятно большую работу за рекордное время, — сказал он. — Спасибо. И спасибо за то, что ты так любезно согласилась приехать сюда, чтобы отчитаться.
— Что будет дальше? — спросила Лисбет.
— Завтра я поговорю с Дирком Фруде, и мы с тобой расплатимся.
— Я имела в виду не это.
Микаэль посмотрел на нее.
— Ну… разыскная работа, для которой я тебя нанимал, выполнена, — осторожно сказал он.
— Я еще не закончила.
Микаэль откинулся на спинку кухонного дивана и посмотрел в глаза Лисбет. Прочесть что-либо в ее взгляде было невозможно. Полгода он проработал над исчезновением Харриет в одиночку, и совершенно внезапно появился другой человек — опытный исследователь, — хорошо разбирающийся в ситуации. Он принял решение, поддавшись порыву.
— Я знаю. Мне эта ситуация тоже не дает покоя. Я поговорю завтра с Дирком Фруде. Мы наймем тебя еще на неделю-другую в качестве… ассистента-исследователя. Не знаю, захочет ли он платить по тем же расценкам, что платит Арманскому, но приличную месячную зарплату мы, пожалуй, из него выдавим.
Лисбет Саландер внезапно одарила его улыбкой. Ей совершенно не хотелось, чтобы ее отстранили, и она была готова работать даже бесплатно.
— У меня начинают слипаться глаза, — заявила она и без лишних слов ушла к себе, закрыв за собой дверь.
Через две минуты она снова открыла дверь и высунула голову:
— Думаю, ты ошибаешься. Это не сумасшедший серийный убийца, начитавшийся Библии. Это самая обычная скотина, которая ненавидит женщин.
Лисбет Саландер поднялась раньше Микаэля, около шести утра. Она поставила воду для кофе и приняла душ. Когда в половине восьмого проснулся Микаэль, она сидела и читала с экрана ноутбука его соображения по делу Харриет Вангер. Он вышел на кухню, завернувшись в простыню и протирая сонные глаза.
— На плите есть кофе, — сказала Лисбет.
Микаэль заглянул через ее плечо:
— Этот документ защищен паролем.
Она повернула голову и подняла на него глаза:
— На то, чтобы загрузить из Интернета программу, которая взламывает пароли «Ворда», требуется тридцать секунд.
— Нам придется поговорить о том, где граница между твоим и моим, — произнес Микаэль и ушел в душ.
Когда он оттуда вышел, Лисбет уже закрыла его компьютер и вернула на место в кабинет. Ее ноутбук был включен. Микаэль почти не сомневался в том, что она уже перенесла содержимое его компьютера в свой собственный.
Лисбет Саландер была информационным наркоманом с предельно расплывчатым представлением о морали и этике.
Едва Микаэль уселся завтракать, как в наружную дверь постучали, и он пошел открывать. У стоявшего на пороге Мартина Вангера был мрачный вид, и Микаэль на секунду подумал, что тот пришел с известием о смерти Хенрика.
— Нет, Хенрик чувствует себя так же, как вчера, — заверил тот. — У меня совсем другое дело. Можно мне на минутку зайти?
Микаэль впустил его и представил своему «ассистенту-исследователю» Лисбет Саландер. Та взглянула на промышленника одним глазом, быстро кивнула и снова уткнулась в компьютер. Мартин Вангер автоматически поздоровался, но казался настолько рассеянным, что, похоже, вообще не обратил на нее внимания. Микаэль налил ему кофе и пригласил сесть.
— В чем дело?
— Вы выписываете «Хедестадс-курирен»?
— Нет. Я иногда читаю газету в «Кафе Сусанны».
— Значит, сегодняшний номер вы еще не читали.
— Судя по вашему тону, мне бы следовало его прочесть.
Мартин Вангер положил на стол перед Микаэлем свежий номер «Хедестадс-курирен». Микаэлю там, для затравки, уделили два столбца на первой странице, с продолжением на четвертой. Он посмотрел на заголовок.
К тексту прилагалась фотография, снятая телеобъективом с церковного холма по другую сторону моста, изображавшая Микаэля выходящим из дверей домика.
Репортер Конни Турссон неплохо поработал, составляя пасквиль на Микаэля. В статье кратко излагалось дело Веннерстрёма и подчеркивалось, что Микаэль с позором бежал из «Миллениума» и только что отбыл наказание в тюрьме. Текст завершался ожидаемым утверждением, что Микаэль отказался давать интервью «Хедестадс-курирен». Тон статьи явно давал понять жителям Хедестада: среди них разгуливает Стокгольмец с Чудовищно Темной Репутацией. Ни к одному слову нельзя было придраться, чтобы подать в суд за клевету; однако Микаэль был изображен как весьма подозрительная личность, и на образ его автор не пожалел черной краски. Статья по виду и содержанию напоминала те, в которых описываются политические террористы. «Миллениум» подавался как «агитационный журнал», мало заслуживающий доверия, а книгу Микаэля об экономической журналистике автор охарактеризовал как собрание противоречивых утверждений об уважаемых журналистах.
— Микаэль… мне не хватает слов, чтобы выразить мои чувства по поводу этой статьи. Она отвратительна.
— Это заказная работа, — спокойно сказал Микаэль, испытующе глядя на Мартина Вангера.
— Надеюсь, вы понимаете, что я не имею к этому ни малейшего отношения. Я чуть кофе не подавился, когда это увидел.
— Кто за этим стоит?
— Я сделал утром несколько звонков. Конни Турссон у них кого-то замещает на лето. Но статью он написал по заданию Биргера.
— Я не думал, что Биргер имеет влияние на редакцию — он ведь как-никак муниципальный советник и политик.
— Формально он никакого влияния не имеет. Но главным редактором газеты является Гуннар Карлман, сын Ингрид Вангер, — это ветвь Юхана Вангера. Биргера с Гуннаром связывает многолетняя дружба.
— Тогда понятно.
— Турссона незамедлительно уволят.
— Сколько ему лет?
— Честно говоря, не знаю. Я с ним никогда не встречался.
— Не увольняйте его. Он мне звонил, и, судя по голосу, это молодой и неопытный репортер.
— Такие вещи просто нельзя оставлять без последствий.
— Если хотите знать мое мнение, то ситуация, когда главный редактор газеты, принадлежащей семье Вангер, нападает на журнал, совладельцем и членом правления которого является Хенрик Вангер, представляется несколько абсурдной. Получается, что главный редактор Карлман нападает на вас с Хенриком.
Мартин Вангер подумал над словами Микаэля, но медленно покачал головой:
— Я понимаю, что вы хотите сказать. Однако я должен возлагать ответственность на действительного виновника. Карлман является совладельцем концерна и ведет против меня вечную войну, но этот случай гораздо больше похож на месть Биргера за то, что вы его осадили в коридоре больницы. Вы у него как бельмо на глазу.
— Я знаю. Поэтому-то и думаю, что Турссон особо не виноват. Молоденькому временному сотруднику чрезвычайно трудно сказать «нет», когда главный редактор велит ему писать определенным образом.
— Я могу потребовать, чтобы вам завтра принесли официальные извинения на первой странице.
— Не стоит. Это приведет к затяжной борьбе, которая только еще больше осложнит ситуацию.
— Значит, вы считаете, что мне не следует что-либо предпринимать?
— Это бессмысленно. Карлман будет оказывать сопротивление, и вас могут изобразить негодяем, который, будучи владельцем газеты, пытается незаконно влиять на свободу слова и формирование общественного мнения.
— Простите, Микаэль, но я с вами не согласен. У меня ведь тоже есть право формировать мнение. Я считаю, что от этой статьи дурно пахнет, и намерен открыто заявить о своей позиции. Я ведь как-никак замещаю Хенрика в правлении «Миллениума» и в этой роли не могу допустить, чтобы подобные нападки на наш журнал оставались без ответа.
— Хорошо.
— Я потребую опубликования моих комментариев и выставлю Карлмана идиотом. Пусть пеняет на себя.
— Что ж, вы имеете право поступать согласно собственным убеждениям.
— Для меня также важно убедить вас в том, что я не имею никакого отношения к этому позорному выпаду.
— Я вам верю, — сказал Микаэль.
— Кроме того, я не хочу сейчас касаться этой темы, но статья лишь подчеркивает актуальность того, что мы уже вскользь обсуждали. Вам необходимо вернуться в редакцию «Миллениума», чтобы мы могли выступать единым фронтом. Пока вас там нет, вся эта трепотня будет продолжаться. Я верю в «Миллениум» и убежден, что вместе мы в силах выиграть это сражение.
— Мне понятна ваша позиция, но теперь уже моя очередь не согласиться с вами. Я не могу разорвать контракт с Хенриком и на самом деле вовсе не хочу этого делать. Видите ли, я действительно привязался к Хенрику. А эта история с Харриет…
— Да?
— Я понимаю, что для вас это тяжело и что Хенрик возится с этой историей уже много лет…
— Между нами говоря, я очень люблю Хенрика, и он мой наставник, но в отношении Харриет он одержим настолько, что выходит за рамки здравого смысла.
— Начиная эту работу, я относился к ней как к пустой трате времени. Но дело в том, что вопреки ожиданиям мы обнаружили новые обстоятельства. Я думаю, что мы находимся на пороге прорыва и, возможно, сумеем-таки дать ответ на вопрос о том, что с ней произошло.
— Вы ведь не хотите рассказывать, что вы нашли?
— Согласно контракту, я не вправе с кем-либо обсуждать это без личного согласия Хенрика.
Мартин Вангер оперся подбородком о руку, и Микаэль видел в его глазах сомнение. В конце концов Мартин принял решение:
— Ладно, в таком случае наилучший выход — это как можно скорее разобраться с загадкой Харриет. Тогда договоримся так: я буду оказывать вам всяческую поддержку, чтобы вы в кратчайшие сроки смогли удовлетворительным образом завершить свою работу и затем вернуться в «Миллениум».
— Отлично. Мне бы не хотелось сражаться еще и с вами.
— Сражаться со мной вам не придется. Я буду вас целиком и полностью поддерживать. Если у вас возникнут проблемы, можете на меня рассчитывать. Я хорошенько прижму Биргера, чтобы он не чинил никаких препятствий. Попробую также поговорить с Сесилией и успокоить ее.
— Спасибо. Мне необходимо задать ей вопросы, а она уже месяц отвергает мои попытки с ней поговорить.
Мартин Вангер внезапно улыбнулся:
— Возможно, вам с ней надо выяснить кое-что другое. Но в это я вмешиваться не буду.
Они пожали друг другу руки.
Лисбет Саландер молча прислушивалась к разговору между Микаэлем и Мартином Вангером. Когда Мартин ушел, она подтянула к себе газету и пробежала глазами статью, но ее содержание комментировать не стала.
Микаэль сидел молча и размышлял. Гуннар Карлман родился в 1942 году, и, следовательно, в 1966-м ему было двадцать четыре. Он тоже находился на острове в тот день, когда исчезла Харриет.
После завтрака Микаэль посадил своего ассистента-исследователя читать документы: полицейские протоколы по поводу исчезновения Харриет, описание частного расследования Хенрика, а ко всему этому добавил все фотографии аварии на мосту.
Потом Микаэль сходил к Дирку Фруде и попросил его составить контракт, согласно которому они нанимали Лисбет сотрудником сроком на месяц.
Вернувшись обратно, он обнаружил, что девушка переместилась в сад и сидит, углубившись в полицейские протоколы. Микаэль зашел в дом и подогрел кофе, а тем временем немного понаблюдал за ней из окна кухни. Она, казалось, просто пролистывала дела, уделяя каждой странице не более десяти-пятнадцати секунд. Микаэля удивило, каким образом она при таком небрежном подходе к материалам умудряется давать такие подробные и точные заключения. Он взял с собой две чашки кофе и составил ей компанию за садовым столиком.
— То, что ты написал об исчезновении Харриет, писалось до того, как тебе пришло в голову, что мы ищем серийного убийцу? — спросила она.
— Верно. Я записывал то, что казалось существенным, вопросы, которые я хотел задать Хенрику Вангеру, и тому подобное. Ты наверняка заметила, что делалось это довольно бессистемно. Вплоть до настоящего времени я, по сути дела, просто двигался в потемках наугад, пытаясь написать некую историю — главу для биографии Хенрика Вангера.
— А теперь?
— Раньше все внимание исследователей было сосредоточено на острове и происходивших там событиях. Теперь же я убежден, что история началась в Хедестаде, несколькими часами раньше. Это позволяет взглянуть на все дело совершенно под другим углом.
Лисбет кивнула и немного поразмыслила.
— Это ты здорово сообразил насчет тех снимков, — сказала она.
Микаэль удивленно поднял брови. Лисбет Саландер производила впечатление человека, от которого не очень-то дождешься похвалы, и Микаэль почувствовал себя польщенным. С другой стороны, для журналиста он действительно достиг в этом деле небывалых успехов.
— Теперь твоя очередь добавлять детали, — продолжала она. — Чем кончилась история с тем снимком, за которым ты охотился в Нуршё?
— Ты хочешь сказать, что
— Я не успела. Мне больше хотелось прочесть, как ты рассуждал и к каким пришел выводам.
Микаэль вздохнул, запустил ноутбук и открыл папку с фотографиями.
— Любопытное дело. В отношении конкретной цели поисков посещение Нуршё оказалось успешным, но результат меня полностью разочаровал. Иными словами, ту фотографию я нашел, но толку от нее мало. Та женщина, Милдред Берггрен, аккуратно вклеивала в альбом и хранила все до единой отпускные фотографии. Среди них была и эта, снятая на дешевой цветной пленке. За тридцать семь лет фотография порядком выцвела и местами сильно пожелтела, но у Милдред в коробке из-под туфель сохранились негативы. Она отдала мне их, чтобы я отсканировал все негативы из Хедестада. Вот то, что увидела Харриет.
Он кликнул на фотографию с номером документа (Наrriet/bd-19.esp).
Лисбет поняла его разочарование. Она увидела снятую широким объективом немного нечеткую фотографию, на которой были изображены клоуны на детском празднике. На заднем плане просматривался угол магазина мужской модной одежды Сундстрёма. На тротуаре, тоже в отдалении, стояли человек десять, в просвете между клоунами и капотом следующего грузовика.
— Я считаю, что она смотрела вот на этого человека. Во-первых, потому, что пытался выяснить, на что она смотрит, при помощи триангуляции, руководствуясь углом поворота ее лица — я точно зарисовал этот перекресток, — а во-вторых, потому, что только этот человек, похоже, смотрит прямо в объектив, то есть на Харриет.
Лисбет увидела нечеткую фигуру человека, стоящего чуть позади зрителей, возле самого угла поперечной улицы. Одет он был в темную стеганую куртку с красными вставками на плечах и темные брюки, возможно, джинсы. Микаэль увеличил фотографию так, что верхняя часть фигуры заполнила весь экран. Изображение сразу расплылось еще больше.
— Это мужчина. Примерно метр восемьдесят ростом, обычного телосложения. У него средней длины русые волосы, бороды нет. Различить черты лица невозможно, равно как и прикинуть возраст — может быть от подросткового до среднего.
— С фотографией можно поработать…
— Я пробовал и даже посылал ее Кристеру Мальму из «Миллениума», а он в этом деле непревзойденный мастер.
Микаэль кликнул на другую фотографию.
— Это самый лучший вариант из тех, что удалось получить. Просто слишком плохой аппарат и слишком дальнее расстояние.
— Ты этот снимок кому-нибудь показывал? Народ может узнать осанку…
— Я показывал снимок Дирку Фруде. Он представления не имеет, кто это может быть.
— Дирк Фруде, наверное, не самый наблюдательный человек в Хедестаде.
— Да, но я работаю на него и Хенрика Вангера. Я хочу сперва показать снимок Хенрику, а потом уже идти дальше.
— Он может быть просто случайным человеком.
— Не исключено. Однако похоже, что именно он произвел на Харриет такое сильное впечатление.
В течение следующей недели Микаэль с Лисбет Саландер занимались делом Харриет практически все свободное от сна время. Лисбет продолжала читать материалы расследования и забрасывать Микаэля вопросами, на которые тот пытался отвечать. Требовалась одна правда, и любой уклончивый ответ или неясность приводили к продолжительному обсуждению. Целый день они убили на то, что изучали передвижения всех действующих лиц во время аварии на мосту.
Постепенно Микаэль открывал в натуре Лисбет все больше и больше удивительного. Всего лишь пролистывая материалы расследования, она в каждом эпизоде выхватывала самые сомнительные и не согласующиеся между собой детали.
Во второй половине дня, когда жара в саду становилась невыносимой, они делали перерыв. Несколько раз ходили купаться в канале или прогуливались до террасы «Кафе Сусанны». Сусанна вдруг стала обращаться с Микаэлем подчеркнуто холодно, вероятно, по причине того, что у него в доме поселилась Лисбет. Девушка выглядела намного моложе своих лет, и в глазах Сусанны он, похоже, превратился в типа, которого тянет к несовершеннолетним. Приятного в этом было мало.
Каждый вечер Микаэль совершал пробежки. Когда он, запыхавшись, возвращался домой, Лисбет воздерживалась от комментариев, но беготня по бездорожью явно не соответствовала ее представлениям о летних удовольствиях.
— Мне сорок с хвостиком, — объяснил ей Микаэль. — Чтобы моя талия не расползлась до жутких размеров, я должен двигаться.
— Угу.
— Ты никогда не тренируешься?
— Иногда боксирую.
— Боксируешь?
— Да, ну, знаешь, в перчатках.
Микаэль пошел в душ и попытался представить себе Лисбет на боксерском ринге. Она вполне могла над ним и подтрунивать, и это стоило уточнить.
— В каком весе ты боксируешь?
— Ни в каком. Просто иногда разминаюсь с парнями в боксерском клубе.
«Почему-то меня это не удивляет», — подумал Микаэль.
Однако он отметил, что она все-таки рассказала о себе хоть что-то. Ему по-прежнему оставались неизвестными основные факты ее биографии: как получилось, что она стала работать у Арманского, какое у нее образование или чем занимаются ее родители. Как только Микаэль пытался задавать ей вопросы о личной жизни, она сразу закрывалась, как ракушка, и отвечала односложно или попросту игнорировала его.
Однажды днем Лисбет Саландер вдруг отложила папку и взглянула на Микаэля, нахмурив брови:
— Что тебе известно об Отто Фальке? О пасторе?
— Почти ничего. Теперь здесь пастор — женщина. В начале года я несколько раз встречался с ней в церкви, и она рассказала, что Фальк еще жив, но живет в пансионате гериатрического центра, в Хедестаде. У него болезнь Альцгеймера.
— Откуда он взялся?
— Он сам родом из Хедестада, потом учился в Уппсале, а примерно в тридцатилетнем возрасте вернулся домой.
— Он не был женат. И Харриет с ним общалась.
— Почему ты спрашиваешь?
— Я просто отметила, что полицейский, этот Морелль, допрашивал его довольно мягко.
— В шестидесятые годы пасторы все еще занимали совершенно другое положение в обществе. То, что он жил на острове, так сказать, рядом с власть имущими, было вполне естественным.
— Меня интересует, насколько тщательно полиция обыскивала пасторскую усадьбу. На снимках видно, что там был большой деревянный дом, и наверняка имелось много мест, где можно было ненадолго спрятать тело.
— Верно. Однако ничто в материале не указывает на связь пастора с серийными убийствами или с исчезновением Харриет.
— Как раз напротив, — возразила Лисбет Саландер, подарив Микаэлю кривую улыбку. — Во-первых, он пастор, а у пасторов к Библии особое отношение. Во-вторых, он был последним человеком, который видел Харриет и разговаривал с ней.
— Но он ведь сразу же направился к месту аварии и оставался там в течение нескольких часов. Он виден на множестве снимков, особенно в то время, когда, вероятно, исчезла Харриет.
— А-а, я могу разрушить его алиби. Но вообще-то мне сейчас подумалось о другом. Тут речь идет о садисте, убивающем женщин.
— И что из этого?
— Я была… у меня весной образовалось немного свободного времени, и я кое-что почитала о садистах, в совершенно другой связи. Мне, в частности, попалось руководство, выпущенное ФБР, где утверждается, что подавляющее большинство пойманных серийных убийц происходят из проблемных семей и что они еще в детстве любили издеваться над животными. В Америке многие серийные убийцы были к тому же пойманы при поджогах.
— Ты имеешь в виду принесение в жертву животных и всесожжение?
— Да. Во всех отмеченных Харриет убийствах фигурируют издевательства над животными и огонь. Но я вообще-то имела в виду то, что пасторская усадьба в конце семидесятых годов сгорела.
Микаэль немного поразмыслил.
— Слабовато, — в конце концов сказал он.
Лисбет Саландер кивнула:
— Согласна. Но стоит взять на заметку. Я ничего не обнаружила в расследовании о причинах пожара, и было бы любопытно узнать, происходили ли в шестидесятых годах другие таинственные пожары. Кроме того, стоит проверить, не отмечались ли тогда в этих краях случаи издевательства над животными или нанесения им увечий.
Когда Лисбет на седьмой вечер своего пребывания в Хедебю отправилась спать, она была немного сердита на Микаэля Блумквиста. В течение недели она проводила с ним практически каждую свободную от сна минуту; в обычных случаях семи минут в обществе другого человека оказывалось достаточным, чтобы у нее возникала головная боль.
Лисбет давно установила, что общение с окружающими не является ее сильной стороной, и уже свыклась с жизнью отшельника. И она бы ее вполне удовлетворяла, если бы только люди оставляли ее в покое и не мешали заниматься своими делами. К сожалению, окружающие не проявляли достаточной мудрости и понимания. Ей приходилось отделываться от разных социальных структур, детских исправительных учреждений, опекунского совета муниципалитета, налоговых управлений, полиции, кураторов, психологов, психиатров, учителей и гардеробщиков, которые (за исключением уже знавших ее вахтеров кафе «Мельница») не хотели пускать ее в кабаки, хотя ей уже исполнилось двадцать пять лет. Существовала целая армия людей, которые, казалось, не могли найти себе других занятий, кроме как при малейшей возможности пытаться управлять ее жизнью и вносить свои коррективы в избранный ею способ существования.
Лисбет рано усвоила, что слезы ничему не помогают. Она также поняла, что каждая попытка привлечь чье-либо внимание к обстоятельствам ее жизни только усугубляет ситуацию. Следовательно, она должна была сама решать свои проблемы, пользуясь теми методами, которые сама считала необходимыми. Адвокату Нильсу Бьюрману довелось испробовать это на себе.
Микаэль Блумквист, как и остальные люди, обладал возмутительной склонностью копаться в ее личной жизни и задавать вопросы, на которые ей не хотелось отвечать. Зато реагировал он совершенно не так, как большинство знакомых ей людей.
Когда она игнорировала его вопросы, он только пожимал плечами, бросал эту тему и оставлял ее в покое. Поразительно!
Для начала, добравшись в первое утро пребывания у него дома до его ноутбука, Лисбет, разумеется, перекачала оттуда всю информацию в свой компьютер. Теперь стало не важно, отстранит он ее от дальнейшей работы или нет, — доступ к материалу у нее все равно имелся.
Потом она попыталась спровоцировать его, у него на глазах читая документы в его в компьютере. Она ожидала вспышки ярости. А он лишь посмотрел на нее с каким-то подавленным видом, пробормотал что-то ироническое, принял душ, а потом взялся обсуждать с ней то, что она прочла. Странный парень. Прямо-таки возникал соблазн поверить в то, что он ей доверяет.
Вместе с тем его осведомленность о ее талантах хакера представлялась делом серьезным. Лисбет Саландер знала, что на юридическом языке хакерство, которым она занималась по работе и ради собственного удовольствия, называлось незаконным проникновением в компьютер и могло привести к заключению в тюрьму сроком до двух лет. Это был уязвимый момент — сидеть взаперти ей не хотелось, а еще в тюрьме у нее, скорее всего, отнимут компьютер, лишив тем самым единственной работы, которая у нее действительно хорошо получалась. Ей даже в голову не приходило рассказывать Драгану Арманскому или кому-нибудь другому, каким образом она добывает информацию, за которую они платят.
За исключением Чумы и немногих людей в Сети, подобных ей профессиональных хакеров, — а большинство из них знали ее только как Осу и понятия не имело, кто она такая и где живет, — в ее тайну проник только Калле Блумквист. Он поймал ее, потому что она совершила ошибку, которой не сделает даже двенадцатилетний хакер-новичок, и это свидетельствовало лишь о том, что ее мозги расплавились и она заслуживает хорошей порки. Однако он не пришел в бешенство и не перевернул все вверх дном, а вместо этого нанял ее на работу.
По этой причине Лисбет на него уже немного злилась.
Когда они съели по бутерброду на ночь и собрались идти спать, он вдруг спросил ее, хороший ли она хакер. К собственному удивлению, она ему ответила, даже не подумав:
— Вероятно, лучший в Швеции. Возможно, есть еще два или три человека моего уровня.
В своей правоте она ничуть не сомневалась. Когда-то Чума был лучше ее, но она давно его обошла.
В то же время произносить эти слова вслух было странно, прежде ей этого делать не доводилось. Да собственно, и не с кем было вести подобные разговоры, и ей вдруг стало приятно, что он, похоже, восхищен ее возможностями. Но потом он все испортил, спросив, как она всему этому научилась.
Она не знала, что отвечать.
«Я всегда это умела», — могла бы она сказать.
Но вместо ответа она просто ушла и легла спать, даже не пожелав ему спокойной ночи.
Микаэль никак не отреагировал на ее внезапный уход, наверное, чтобы еще больше разозлить ее. Она лежала, прислушиваясь к тому, как он перемещается по кухне, убирает и моет посуду. Он всегда ложился позже ее, но сейчас явно тоже направлялся спать. Она услышала, как он прошел в ванную, а потом отправился к себе в спальню и закрыл дверь. Через некоторое время до нее донесся скрип его кровати, находившейся в полуметре от нее, за стеной.
За неделю, которую она прожила у него, он ни разу не попытался с ней флиртовать. Он с ней работал, интересовался ее мнением, поправлял ее, когда она заблуждалась, признавал ее правоту, когда она его отчитывала. Черт побери, он относился к ней как к человеку.
Лисбет внезапно осознала, что ей нравится общество Микаэля Блумквиста и что, пожалуй, она ему даже доверяет. Раньше она никому не доверяла, разве что Хольгеру Пальмгрену. Правда, совершенно по другой причине: Пальмгрен был предсказуемым добрым дядей.
Лисбет вдруг встала, подошла к окну и в смятении уставилась в темноту. Самым трудным для нее всегда было впервые показаться голой другому человеку. Она не сомневалась в том, что ее худощавое тело производит отталкивающее впечатление. Грудь — жалкая, о бедрах и говорить не приходится. На ее взгляд, предлагать ей было особенно нечего. Но тем не менее она оставалась самой обычной женщиной, с тем же половым влечением и желанием, что и у других. Она простояла в раздумьях почти двадцать минут, а потом решилась.
Микаэль улегся и открыл роман Сары Парецки, как вдруг услышал скрип открывающейся двери и встретился взглядом с Лисбет Саландер, замотанной в простыню. Некоторое время она молча стояла в дверях, словно о чем-то размышляя.
— Что-нибудь случилось? — спросил Микаэль.
Она помотала головой.
— Что тебе надо?
Она подошла к нему, взяла книгу и положила на ночной столик. Потом наклонилась и поцеловала его в губы. Яснее выразить свои намерения было просто невозможно. Она быстро забралась к нему на кровать, уселась и посмотрела на него изучающим взглядом. Потом опустила руку на простыню у него на животе. Поскольку никакого протеста с его стороны не последовало, она склонилась и укусила его за сосок.
Микаэль совершенно растерялся. Через несколько секунд он схватил ее за плечи и отодвинул настолько, чтобы видеть лицо. Ее действия явно не оставили его равнодушным.
— Лисбет… я не уверен, что это хорошая идея. Нам ведь предстоит вместе работать.
— Я хочу заняться с тобой сексом. От этого у меня не возникнет никаких проблем при работе с тобой, но мне будет с тобой чертовски трудно, если ты меня отсюда выставишь.
— Но мы ведь едва знаем друг друга.
Она вдруг усмехнулась, коротко, словно кашлянула:
— Когда я собирала о тебе информацию, то убедилась, что прежде это тебе не мешало. Напротив, ты из тех, кто не пропускает ни одной юбки. В чем же дело? Я для тебя недостаточно сексуальна?
Микаэль помотал головой, пытаясь подобрать какие-нибудь убедительные доводы. Не дождавшись ответа, она стянула с него простыню и уселась на него верхом.
— У меня нет презервативов, — сказал Микаэль.
— Наплевать.
Когда Микаэль проснулся, Лисбет уже встала. Он услышал, как она возится с кофейником на кухне. На часах было около семи. Поскольку поспать ему удалось всего два часа, он еще немного полежал с закрытыми глазами.
Он совершенно не понимал Лисбет Саландер. До этого она ни разу даже взглядом не намекнула, что проявляет к нему хоть малейший интерес как к мужчине.
— Доброе утро, — сказала Лисбет, заглядывая в дверь и даже немного улыбаясь.
— Привет, — отозвался Микаэль.
— У нас кончилось молоко. Я съезжу на бензоколонку. Они открываются в семь.
Она развернулась так быстро, что Микаэль не успел ответить. Он слышал, как она надела туфли, взяла сумку и мотоциклетный шлем и вышла на улицу. Он закрыл глаза. Потом услышал, как входная дверь снова открылась, и буквально через несколько секунд Лисбет опять возникла в дверях. На этот раз она не улыбалась.
— Тебе лучше выйти и посмотреть, — сказала она довольно странным голосом.
Микаэль тут же вскочил и натянул джинсы.
Ночью кто-то посетил гостевой домик и принес неприятный подарок. На крыльце лежал наполовину обугленный труп расчлененной кошки. Ей отрезали голову и ноги, после чего с тела содрали шкуру и вытащили кишки и желудок; их куски валялись возле трупика, который, похоже, жгли на огне. Голову кошки оставили нетронутой и прикрепили к седлу мотоцикла Лисбет Саландер. Рыже-коричневую шкурку Микаэль узнал.
Они завтракали в саду в полном молчании и пили кофе без молока. Лисбет достала маленький цифровой аппарат «Кэнон» и запечатлела жуткое зрелище, а потом Микаэль принес мешок для мусора и все убрал. Он поместил погибшую кошку в багажник одолженной машины, но толком не знал, что ему делать с останками. Вероятно, следовало заявить в полицию об издевательстве над животным и, возможно, об угрозе насилия, однако он плохо представлял себе, как сможет объяснить причину всего этого.
В половине девятого мимо них в сторону моста прошла Изабелла Вангер. Она их не увидела или сделала вид, что не заметила.
— Как ты себя чувствуешь? — наконец спросил Микаэль.
— Нормально. — Она посмотрела на него озадаченно.
«Ладно. Значит, ему хочется, чтобы я разволновалась», — отметила она.
— Когда я найду скотину, — продолжала она вслух, — которая замучила невинную кошку только для того, чтобы нас предостеречь, я ее как следует обработаю бейсбольной битой.
— Ты думаешь, это предостережение?
— У тебя есть объяснение получше? И это означает еще кое-что.
Микаэль кивнул:
— Что бы ни крылось за этой историей, мы явно растревожили кого-то настолько, что толкнули его на безумный поступок. Но тут есть и другая проблема.
— Знаю. Это принесение в жертву животного в духе пятьдесят четвертого и шестидесятого годов. Но кажется маловероятным, чтобы убийца, орудовавший пятьдесят лет назад, теперь бегал тут и раскладывал на твоем пороге трупы замученных животных.
Микаэль согласился.
— В таком случае речь может идти только о Харальде Вангере и Изабелле Вангер. Имеется еще несколько пожилых родственников по линии Юхана Вангера, но никто из них в здешних местах не живет.
— Изабелла — злобная чертовка, — вздохнул Микаэль. — Она вполне способна убить кошку, но сомневаюсь, чтобы она носилась повсюду и пачками убивала женщин в пятидесятых годах. Харальд Вангер… не знаю, он кажется таким слабым, что едва ходит, и мне трудно себе представить, чтобы он выскользнул ночью, поймал кошку и сотворил все это.
— Если тут не действовали два человека. Старый и помоложе.
Вдруг Микаэль услышал шум мотора, поднял взгляд и увидел, что в сторону моста удаляется машина Сесилии.
«Харальд и Сесилия?» — подумал он.
Однако поверить в совместные действия этой пары он не мог: отец с дочерью не общаются и едва разговаривают друг с другом. И несмотря на обещание Мартина Вангера поговорить с Сесилией, она по-прежнему не отвечала на звонки Микаэля.
— Это должен быть кто-то, кому известно, чем мы занимаемся и что у нас есть успехи, — сказала Лисбет Саландер, встала и пошла в дом.
Когда она вернулась, на ней был кожаный комбинезон.
— Я еду в Стокгольм. Вернусь вечером.
— Что ты собираешься делать?
— Кое-что привезти. Если кто-то обезумел настолько, что расправился с кошкой, он или она может с таким же успехом напасть в следующий раз на нас самих. Или поджечь дом, пока мы будем спать. Я хочу, чтобы ты сегодня съездил в Хедестад и купил два огнетушителя и два пожарных извещателя. Один из огнетушителей должен быть хладоновым.
Не прощаясь, она надела шлем, завела мотоцикл и укатила через мост.
Микаэль выбросил останки кошки в мусорный бак у бензоколонки, а потом поехал в Хедестад и купил огнетушители и пожарные извещатели. Положив их в багажник машины, он отправился в больницу. Микаэль заранее созвонился с Дирком Фруде и договорился о встрече в больничном кафетерии, где рассказал ему о том, что случилось утром. Дирк Фруде побледнел.
— Микаэль, я никак не рассчитывал на то, что эта история может оказаться опасной.
— Почему же? Ведь наша задача — поиск убийцы.
— Но кто мог… это просто безумие. Если жизнь ваша и фрёкен Саландер оказывается под угрозой, мы должны все это прекратить. Хотите, я поговорю с Хенриком?
— Нет. Ни в коем случае. Я не хочу, чтобы у него случился еще один инфаркт.
— Он все время спрашивает, как у вас идут дела.
— Передайте ему, что я продолжаю распутывать историю дальше.
— Что вы собираетесь делать?
— У меня есть несколько вопросов. Первый инцидент произошел сразу после того, как у Хенрика случился инфаркт, когда я уезжал на день в Стокгольм. Кто-то обыскивал мой кабинет. К тому времени я как раз раскрыл библейский код и обнаружил снимки с Йернвегсгатан. Я рассказал об этом вам и Хенрику. Мартин оказался в курсе, поскольку помогал мне попасть в «Хедестадс-курирен». Кто еще мог об этом знать?
— Ну, я точно не знаю, с кем Мартин мог разговаривать на эту тему. Однако Биргер с Сесилией знали. Они обсуждали вашу охоту за снимками. Александр тоже знал. А еще Гуннар и Хелен Нильссон. Они тогда как раз навещали Хенрика и присутствовали при разговоре. И Анита Вангер.
— Анита? Та, что живет в Лондоне?
— Сестра Сесилии. Когда у Хенрика случился инфаркт, она прилетела домой вместе с Сесилией, но жила в гостинице и, насколько мне известно, на остров не выезжала. Анита, как и Сесилия, не хочет встречаться с отцом. Но она улетела обратно неделю назад, когда Хенрика перевели из реанимации.
— Где живет Сесилия? Я видел, как она утром переезжала через мост, но у нее в доме темно и заперто.
— Вы ее подозреваете?
— Нет, просто интересуюсь, где она находится.
— Она живет у своего брата, у Биргера. Оттуда можно прийти навестить Хенрика пешком.
— Вы знаете, где она сейчас?
— Нет. Но она, во всяком случае, не в больнице.
— Спасибо, — сказал Микаэль и поднялся.
В больнице и ее окрестностях от семейства Вангер просто не было прохода. Через холл, в сторону лифтов, направлялся Биргер Вангер. Микаэль не имел желания с ним сталкиваться и подождал, пока тот скрылся, а затем вышел в холл. Зато в дверях, почти на том же месте, где встретился с Сесилией Вангер во время прошлого посещения больницы, он столкнулся с Мартином Вангером. Они поздоровались и пожали друг другу руки.
— Вы навещали Хенрика?
— Нет, просто повидался с Дирком Фруде.
У Мартина Вангера был усталый вид, глаза ввалились. Микаэлю пришло в голову, что за полгода их знакомства Мартин значительно постарел. Борьба за спасение империи Вангеров давалась не просто, и внезапное несчастье с Хенриком тоже подействовало не лучшим образом.
— Как ваши дела? — спросил Мартин Вангер.
Микаэль не замедлил подчеркнуть, что не собирается прекращать работу и уезжать в Стокгольм.
— Спасибо, неплохо. Ситуация с каждым днем становится все интереснее. Я надеюсь, что когда Хенрик немного окрепнет, смогу удовлетворить его любопытство.
Биргер Вангер жил в доме из белого кирпича по другую сторону дороги, всего в пяти минутах ходьбы от больницы. Его окна выходили на море и гостевую гавань. Микаэль позвонил в дверь, но никто не открыл. Позвонил Сесилии на мобильный, но тоже безрезультатно. Он немного посидел в машине, постукивая пальцами по рулю. Биргер Вангер был в этой компании темной лошадкой; поскольку он родился в 1939 году, к моменту убийства Ребекки Якобссон ему было десять лет. Однако когда исчезла Харриет, ему уже сравнялось двадцать семь.
По мнению Хенрика Вангера, Биргер и Харриет почти не общались. Он вырос в Уппсале, где тогда жила его семья, и переехал в Хедестад, чтобы работать в концерне, но через пару лет переключился на политику. Правда, когда убили Лену Андерссон, он был в Уппсале.
Разобраться в этой истории Микаэль не мог, но инцидент с кошкой ясно показал, что над ним нависла угроза и необходимо поторопиться.
Прежнему пастору Хедебю Отто Фальку на момент исчезновения Харриет было тридцать шесть лет. Сейчас ему сравнялось семьдесят два года, меньше, чем Хенрику Вангеру, но в ясности рассудка он значительно уступал старому промышленнику. Микаэль обнаружил его в больничном пансионате «Ласточка» — желтом кирпичном здании, расположенном поблизости от реки Хедеон, в другом конце города. В регистратуре Микаэль представился и попросил разрешения поговорить с пастором Фальком. Он объяснил, что ему известно о характере заболевания пастора, и осведомился, насколько тот коммуникабелен. Старшая сестра ответила, что диагноз пастору Фальку поставили три года назад и что болезнь быстро прогрессирует. Общаться с ним вполне возможно, но он плохо помнит недавние события, не узнает некоторых родственников и вообще его сознание все больше затуманивается. Микаэля также предупредили, что у старика может начаться приступ страха, если на него давить или задавать вопросы, на которые он не в силах ответить.
Старый пастор сидел на скамейке в парке, вместе с тремя другими пациентами и санитаром. Микаэль провел целый час, пытаясь добиться от него толку.
Пастор Фальк утверждал, что прекрасно помнит Харриет Вангер. Он просиял и отозвался о ней как об очаровательной девушке. Однако Микаэль быстро понял, что пастору удалось забыть о том, что она пропала почти тридцать семь лет назад; он говорил о ней так, словно недавно с ней виделся, и просил Микаэля передать ей привет и уговорить ее как-нибудь его навестить. Микаэль пообещал выполнить его просьбу.
Когда Микаэль спросил о том, что произошло в день исчезновения Харриет, пастор растерялся. Он явно не помнил аварии на мосту. Только к концу беседы он упомянул нечто заставившее Микаэля насторожиться.
Когда Микаэль завел разговор об интересе Харриет к религии, пастор вдруг призадумался. На его лицо словно бы упала тень. Он немного посидел, раскачиваясь взад и вперед, а потом внезапно взглянул на Микаэля и спросил, кто он такой. Микаэль снова представился, и старик подумал еще немного. Затем он сердито покачал головой:
— Она еще пребывает в поиске. Ей надо проявлять осторожность, и вы должны ее предостеречь.
— От чего я должен ее предостеречь?
Пастор Фальк вдруг рассердился и вновь покачал головой, насупив брови:
— Она должна прочесть sola scriptura [52] и понять sufficientia scripturae. [53] Только так она сможет сохранить sola fide, [54] Иосиф их решительно исключает. В каноне они всегда отсутствуют.
Микаэль абсолютно ничего не понял, но все аккуратно записал. Потом пастор Фальк склонился к нему и доверительно прошептал:
— Я думаю, она католичка. Она увлекается магией и еще не нашла своего Бога. Ее необходимо наставить на путь истинный.
Слово «католичка» пастор Фальк произнес с заметной неприязнью.
— Я думал, что ее интересовало движение пятидесятников.
— Нет-нет, не пятидесятники. Она ищет запретную истину. И не является доброй христианкой.
После этого пастор Фальк, казалось, забыл о Микаэле и теме их разговора и переключился на беседу с другим пациентом.
В начале третьего Микаэль вернулся на остров. Он сходил к дому Сесилии Вангер, но безрезультатно, потом опять позвонил ей на мобильный и вновь не услышал ответа.
Пожарные извещатели Микаэль установил на кухне и в сенях. Один огнетушитель он поставил возле железной печки, перед дверью в спальню, а второй — возле двери в туалет. Потом он приготовил себе обед, состоявший из кофе и бутербродов, уселся в саду и занес записанное во время разговора с пастором Фальком к себе в ноутбук. Он глубоко задумался, а потом посмотрел в сторону церкви.
Новой пасторской усадьбой Хедебю служила самая обычная современная вилла, стоявшая в нескольких минутах ходьбы от церкви. Около четырех часов Микаэль отправился к пастору Маргарете Странд и объяснил, что ему нужен совет по теологическому вопросу. Маргарета Странд была темноволосой женщиной его возраста, одетой в джинсы и фланелевую рубашку. Открывать она пришла босиком, и Микаэль отметил накрашенные ногти на ее ногах. Ранее он несколько раз сталкивался с ней в «Кафе Сусанны» и разговаривал о пасторе Фальке. Она приняла его любезно и пригласила пройти в сад.
Микаэль рассказал о своей беседе с пастором Фальком и передал им сказанное, признавшись, что не понял значения его слов. Маргарета Странд выслушала и попросила Микаэля повторить дословно. Потом она немного подумала.
— Я получила должность в Хедебю только три года назад и никогда не встречалась с пастором Фальком. Он вышел на пенсию несколькими годами раньше, но я поняла, что он был приверженцем старых церковных традиций. То, что он вам сказал, означает примерно следующее: надлежит придерживаться исключительно Священного Писания — sola scriptura — и что оно sufficientia scripturae. Последнее означает, что Писания достаточно для верующих, понимающих его буквально. Sola fide означает «одну лишь веру» или «чистую веру».
— Понятно.
— Все это, так сказать, основополагающие догмы. По большому счету это платформа церкви, и ничего необычного в этом нет. Иными словами, он хотел вам сказать лишь следующее: «Читайте Библию — она дает достаточное знание и гарантирует чистоту веры».
Микаэль испытал некоторое смущение.
— Теперь я должна спросить вас, в каком контексте возник этот разговор?
— Я беседовал с ним о человеке, с которым он встречался много лет назад и о котором я сейчас пишу.
— О человеке, искавшем путь к вере?
— Что-то в этом роде.
— Хорошо. Думаю, я понимаю контекст. Пастор Фальк сказал еще две вещи — что «Иосиф их решительно исключает» и что «в каноне они всегда отсутствуют». Может ли быть, что вы ослышались и он сказал Иосефус, а не Иосиф? Это, по сути дела, то же имя.
— Не исключено, — ответил Микаэль. — Я записал разговор на пленку, если хотите, можем послушать.
— Не нужно. Думаю, в этом нет необходимости. Эти две фразы довольно явно указывают на то, что он имел в виду. Иосефус, или Иосиф Флавий, был иудейским историком, и сентенция: «в каноне они всегда отсутствуют», вероятно, означает, что их никогда не включали в еврейский канон.
— И что это означает?
Она засмеялась:
— Пастор Фальк утверждает, что тот человек увлекался эзотерическими источниками, а точнее, апокрифами. Слово «апокрифос» означает «тайный, сокровенный», и апокрифы — это, следовательно, сокровенные книги, которые одни считают спорными, а другие полагают, что их следовало бы включить в Ветхий Завет. К ним относятся книги Товита, Юдифи, Эсфири, Варуха и Сираха, книги Маккавеев и некоторые другие.
— Простите мое невежество. Я слышал об апокрифах, но не читал их. Что в них такого особенного?
— В общем-то, ничего особенного в них нет, кроме того, что они возникли несколько позже остальной части Ветхого Завета. Поэтому апокрифы не включаются в еврейскую Библию — не из-за того, что иудейские книжники не доверяли их содержанию, а просто потому, что во время их написания Книга откровений Господа уже была закончена. Зато апокрифы присутствуют в старом греческом переводе Библии. Например, Римско-католическая церковь их признаёт.
— Понятно.
— Однако протестантская церковь считает их спорными. При Реформации теологи придерживались старой еврейской Библии. Мартин Лютер изъял апокрифы из реформационной Библии, а позднее Кальвин заявил, что апокрифы никак не могут быть положены в основу религиозных убеждений. То есть они содержат нечто противоречащее claritas scripturae — ясности Писания.
— Иными словами, подверг книги цензуре.
— Именно. В апокрифах, например, утверждается, что можно заниматься магией, что ложь в некоторых случаях допустима и тому подобное, а это, естественно, возмущает людей, толкующих Писание догматически.
— Ясно. Значит, если кто-то увлекается религией, то он вполне может читать апокрифы, а такого человека, как пастор Фальк, это должно возмущать.
— Точно. Если ты интересуешься Библией или католической верой, ты неизбежно сталкиваешься с апокрифами, и столь же вероятно, что их будет читать человек, просто интересующийся эзотерикой.
— А у вас, случайно, нет почитать чего-нибудь в этом роде?
Она снова засмеялась. Светло и по-дружески.
— Разумеется, есть. Апокрифы, кстати, были изданы в восьмидесятых годах в серии официальных государственных заключений как заключение Библейской комиссии.
Драгана Арманского очень заинтересовало, что происходит, когда Лисбет Саландер попросила его о личной беседе. Он закрыл дверь и указал ей на кресло для посетителей. Она объяснила, что работа на Микаэля Блумквиста окончена — Дирк Фруде заплатит до конца месяца, — но что она решила продолжать участвовать в расследовании, хотя Микаэль предложил ей существенно меньшую зарплату.
— У меня своя фирма, — сказала Лисбет Саландер. — До сих пор я не брала никакой работы, кроме той, что получала от тебя, согласно нашему договору. Мне хотелось бы знать, что произойдет, если я возьму работу без твоего участия.
Драган Арманский развел руками:
— Ты являешься индивидуальным предпринимателем и можешь сама выбирать себе задания и устанавливать оплату по своему усмотрению. Я только порадуюсь, если ты что-то заработаешь самостоятельно. Вместе с тем с твоей стороны будет неблаговидно переманивать к себе клиентов, которых ты получаешь через нас.
— Этого я делать не собираюсь. Я полностью выполнила задание в соответствии с контрактом, который мы заключили с Блумквистом. Эта работа закончена. Речь идет о том, что лично мне хочется продолжить расследование. Я согласилась бы работать даже бесплатно.
— Никогда ничего не делай бесплатно.
— Ты понимаешь, что я имею в виду. Мне хочется узнать, чем эта история закончится. Я уговорила Микаэля Блумквиста попросить Дирка Фруде нанять меня для дальнейшей работы в качестве ассистента-исследователя.
Она протянула Арманскому контракт, и он пробежал его глазами.
— При такой зарплате можно с таким же успехом работать бесплатно. Лисбет, у тебя есть талант. Тебе незачем работать за деньги на карманные расходы. Ты знаешь, что можешь зарабатывать у меня гораздо больше, если перейдешь на полный рабочий день.
— Я не хочу работать полный день. Но, Драган, мне важно, как ты на это смотришь. Ты хорошо отнесся ко мне с самого начала. Я хочу знать, не осложнит ли такой контракт наших отношений и не будет ли у нас потом каких-нибудь трений.
— Понятно. — Он немного подумал, — Все нормально. Спасибо, что спросила. Если в дальнейшем будут возникать подобные ситуации, я хотел бы, чтобы ты всегда меня спрашивала, тогда никаких недоразумений не возникнет.
Лисбет Саландер с минуту посидела молча, взвешивая, надо ли что-нибудь добавить. Она посмотрела на Драгана Арманского в упор, ничего не говоря. Потом только кивнула, встала и ушла, как всегда ничего не сказав на прощание. Получив ответ, который ей хотелось услышать, она полностью потеряла интерес к Арманскому.
Драган улыбнулся. То, что она вообще пришла к нему за одобрением, означало новую ступень на пути ее адаптации к жизни в обществе.
Он притянул к себе папку с отчетом об обеспечении безопасности в музее, где скоро должна была открыться большая выставка французских импрессионистов. Потом выпустил папку и взглянул на дверь, в которую только что вышла Саландер. Ему вспомнилось, как она смеялась вместе с Микаэлем Блумквистом у себя в кабинете, и он задумался: означает ли все это, что она начинает взрослеть, или тут дело в Блумквисте? Внезапно он забеспокоился. Ему никак не удавалось отделаться от ощущения, что Лисбет Саландер потенциально является идеальной жертвой, а теперь она еще уехала в глушь к какому-то психу.
По пути на север Лисбет Саландер спонтанно завернула в больницу «Эппельвикен» и навестила мать. Не считая визита в день летнего солнцестояния, она не виделась с матерью с Рождества и ощущала угрызения совести, потому что слишком редко выкраивала на нее время. Уже давно она не бывала здесь чаще чем один раз в несколько недель. Мать сидела в общей гостиной. Лисбет провела с ней примерно час, и они вместе прогулялись до пруда по парку, расположенному за пределами больницы. Мать продолжала путать Лисбет с сестрой. Ее разум, как обычно, в основном где-то витал, но, похоже, она была взволнована визитом.
Когда Лисбет стала прощаться, мать не хотела выпускать ее руку. Лисбет пообещала скоро приехать опять, но мать проводила ее обеспокоенным и несчастным взглядом.
Словно предчувствовала надвигающуюся катастрофу.
Микаэль провел два часа в саду за домом, просматривая апокрифы, но убедился лишь в том, что понапрасну тратит время.
Зато ему в голову пришла одна мысль. Насколько религиозной на самом деле была Харриет Вангер? Интерес к изучению Библии проснулся у нее в последний год перед исчезновением. Она подобрала несколько цитат к серии убийств, а потом внимательно прочла не только Библию, но и апокрифы и заинтересовалась католицизмом.
А что, если она провела то же исследование, что Микаэль Блумквист и Лисбет Саландер проделали на тридцать семь лет позже, — вдруг ее интерес к этим текстам был вызван больше поисками убийцы, чем религиозностью? Пастор Фальк дал понять, что она (в его глазах) скорее находилась в поиске, чем была истинной христианкой.
Его размышления прервал звонок Эрики.
— Я хочу только сказать, что мы с Грегером на следующей неделе уезжаем в отпуск. Меня не будет четыре недели.
— Куда вы едете?
— В Нью-Йорк. У Грегера там выставка, а потом мы собираемся поехать на Карибы. Один знакомый Грегера предоставляет нам свой дом на Антигуа, и мы пробудем там две недели.
— Звучит замечательно. Желаю вам хорошей поездки. И привет Грегеру.
— Я толком не отдыхала три года. Новый номер готов, и мы почти целиком собрали следующий. Мне бы, конечно, хотелось оставить на месте редактора тебя, но Кристер обещал, что все сделает сам.
— Если ему потребуется помощь, он всегда может мне позвонить. Как дела с Янне Дальманом?
Она немного поколебалась.
— Он тоже уходит в отпуск на следующей неделе. На должность ответственного секретаря я временно посадила Хенри. Они с Кристером останутся у руля.
— Хорошо.
— Я не доверяю Дальману. Но ведет он себя нормально. Я вернусь седьмого августа.
Около семи часов Микаэль предпринял пять попыток дозвониться до Сесилии Вангер. Потом послал ей сообщение с просьбой позвонить ему, но ответа не получил.
Решительно захлопнув книгу апокрифов, он надел тренировочный костюм, запер дверь дома и отправился на ежедневную пробежку.
Он пробежал сперва по узкой дорожке вдоль берега, а потом свернул в лес. С максимальной скоростью он преодолел заросли кустарника и бурелом и добрался до Укрепления, совершенно выбившись из сил и с невероятно учащенным пульсом. Он остановился возле одного из старых дотов и в течение нескольких минут делал растяжки.
Внезапно он услышал резкий хлопок, и в серую бетонную стену в нескольких сантиметрах от его головы вонзилась пуля. Потом он почувствовал боль у корней волос — осколки бетона глубоко вонзились в кожу.
Мгновение показалось вечностью. Микаэль стоял как парализованный, не в силах понять, что произошло. Потом он опрометью бросился на дно траншеи и ударился плечом о землю так сильно, что чуть не покалечился. Второй выстрел раздался в тот самый миг, когда он упал. Пуля попала в бетонный фундамент, в том месте, где он только что стоял.
Микаэль поднялся на ноги и огляделся. Он находился примерно в середине Укрепления. Вправо и влево расходились узкие, метровой глубины, заросшие проходы к траншеям, растянувшимся метров на двести пятьдесят. Пригнувшись, он побежал через лабиринт в южном направлении.
Внезапно ему вспомнились зимние учения стрелковой школы в Кируне, в памяти вновь зазвучал неподражаемый голос капитан Адольфссона:
«Черт подери, Блумквист, опусти башку, если не хочешь, чтобы тебе отстрелили задницу».
Двадцать лет спустя Микаэль по-прежнему помнил дополнительные учения, которыми командовал капитан Адольфссон.
Примерно через шестьдесят метров Микаэль, с колотящимся сердцем, остановился и перевел дух. Он не слышал ничего, кроме собственного дыхания.
«Человеческий глаз улавливает движение намного быстрее, чем формы и фигуры. Когда проводишь разведку, двигайся медленно».
Микаэль осторожно приподнялся, так что смог выглянуть поверх края траншеи. Солнце било в глаза и не давало разглядеть детали, но никакого движения он не заметил.
Снова опустив голову, Микаэль добежал до последней траншеи.
«Не важно, насколько хорошее у противника оружие. Если ему тебя не видно, он в тебя не попадет. Берегись! Следи за тем, чтобы не оказываться на виду».
Примерно метров триста отделяло его от границы хозяйства Эстергорд. В сорока метрах от него располагались труднопроходимые заросли разросшихся кустов. Однако чтобы добраться туда, ему надо было вылезти из траншеи и спуститься по отвесному склону, на котором он будет отлично виден. Но другого пути не было — за спиной у него находилось море. Присев на корточки, Микаэль задумался. Он вдруг ощутил боль в виске и заметил, что рана здорово кровоточит, так что футболка уже вся пропиталась кровью. Кусочки пули или осколки бетонного фундамента оставили глубокую резаную рану у самых корней волос.
«Раны в области скальпа кровоточат бесконечно», — подумал Микаэль и попытался вновь сосредоточиться на своем положении.
Один выстрел мог оказаться случайным. Два выстрела означали, что кто-то намеренно пытался его убить. Стрелявший вполне мог не уйти, а перезарядить оружие и ждать, пока он высунется.
Он попытался успокоиться и подумать трезво. Надо было либо выжидать, либо как-то отсюда выбираться. Если противник не ушел, второй вариант решительно не подходит. Однако если он станет сидеть и ждать, тот сможет спокойно дойти до Укрепления, найти его и расстрелять с близкого расстояния.
«Ему (или ей?) неизвестно, пошел я направо или налево», — прикинул Микаэль свои шансы.
Ружье, возможно, штуцер для охоты на лося. Вероятно, с оптическим прицелом. Если стрелявший следил за ним через линзу, значит, у него ограниченный обзор.
«Если ты в затруднительном положении — бери инициативу на себя».
Это лучше, чем ждать. Он высидел еще две минуты, прислушиваясь к звукам, затем вылез из траншеи и как мог быстро скатился с обрыва.
Третий выстрел раздался, когда он был уже на полпути к зарослям, но пуля прошла на большом расстоянии от него. В следующее мгновение Микаэль с размаху бросился сквозь занавес молодых побегов и прокатился через море крапивы. Потом сразу вскочил на ноги и, пригнувшись, побежал в сторону от стрелка. Метров через пятьдесят он остановился и прислушался. Где-то между ним и укреплениями хрустнула ветка. Он беззвучно прильнул к земле.
«Ползание посредством скольжения» было другим любимым выражением капитана Адольфссона. Микаэль преодолел следующие сто пятьдесят метров ползком, прячась в траве и кустах. Дважды он слышал в зарослях внезапное потрескивание. Первый раз оно вроде раздавалось в непосредственной близости, возможно, метров на двадцать правее того места, где он находился. Микаэль лежал совершенно неподвижно. Через минуту он осторожно поднял голову и огляделся, но никого не увидел. Он довольно долго пролежал не шевелясь, с напряженными до предела нервами, готовый к дальнейшему бегству или, возможно, к отчаянной схватке, если противник пойдет прямо на него. Но в следующий раз потрескивание донеслось с гораздо более дальнего расстояния. Потом наступила тишина.
«Он знает, что я здесь. Вопрос в том, устроился он где-нибудь здесь и ждет, когда я зашевелюсь, или же убрался восвояси».
Он продолжал двигаться ползком, пока не добрался до изгороди пастбища Эстергорда.
Это был следующий критический момент. Вдоль изгороди шла тропинка. Микаэль лежал плашмя и приглядывался. Впереди, метрах в сорока, на невысоком холме, виднелись дома, а справа от них паслась дюжина коров.
«Почему никто не услышал выстрелы и не заинтересовался? Сейчас лето, может быть, никого и нет дома».
О том, чтобы выйти на пастбище, не могло быть и речи — там он будет представлять собой отличную мишень. С другой стороны, соберись он сам пристрелить кого-нибудь, он бы расположился именно на прямой тропинке вдоль изгороди. Он осторожно продолжил путь сквозь кусты, пока они не закончились и не начался редкий сосновый лес.
Микаэль пошел домой в обход, вокруг хозяйства Эстергорд и горы Сёдербергет. Проходя мимо хутора, он отметил, что машины на месте нет. На вершине горы он остановился и взглянул на Хедебю. В старых рыбацких сараях возле лодочной гавани разместились дачники; на мостках сидели и беседовали несколько женщин в купальниках. В воздухе разносился запах гриля, в гавани возле мостков плескались ребятишки.
Он посмотрел на часы — было начало девятого. Стреляли пятьдесят минут назад. Гуннар Нильссон, обнаженный до пояса и в шортах, поливал у себя на участке газон.
«Сколько времени ты уже поливаешь?» — мысленно спросил Микаэль.
В доме Хенрика никого не было, кроме домоправительницы Анны Нюгрен. Дом Харальда, как всегда, казался необитаемым. Вдруг Микаэль увидел Изабеллу, сидевшую в саду, позади своего дома. Она, похоже, с кем-то разговаривала. Буквально через секунду Микаэль сообразил, что ее собеседница — болезненная Герда Вангер, 1922 года рождения, проживающая с сыном Александром Вангером в одном из домов, по другую сторону от Хенрика. Он никогда с ней не встречался, но несколько раз видел ее на участке возле дома. Дом Сесилии казался пустым, но вдруг Микаэль увидел, что у нее на кухне зажегся свет.
«Она дома, — отметил он. — Может, стреляла женщина?»
Он ни секунды не сомневался в том, что Сесилия умеет обращаться с ружьем. Вдали ему была видна машина Мартина Вангера, стоящая во дворе перед домом.
«Сколько времени ты уже дома?»
Или это кто-то, о ком он еще не подумал? Фруде? Александр? Слишком много возможностей.
Микаэль спустился с горы, прошел по ведущей в селение дороге и, никого не встретив, отправился прямо к себе домой. Первое, что он увидел, была приоткрытая входная дверь, и он невольно присел. Потом до него донесся запах кофе, а в окне кухни мелькнула Лисбет Саландер.
Лисбет услышала, как Микаэль вошел в прихожую, обернулась ему навстречу и застыла. Его лицо, перемазанное сохнущей кровью, выглядело жутко. Левая сторона белой футболки вся пропиталась красным. Он сразу взял и прижал к голове тряпку.
— Ничего страшного, это просто царапина, но под волосами они дьявольски кровоточат, — объяснил Микаэль, прежде чем она успела что-либо сказать.
Она повернулась и достала коробку с перевязочным материалом, но там нашлись лишь две упаковки пластыря, средство от комаров и маленький рулон хирургического пластыря. Микаэль стянул одежду, бросил ее на пол, а потом пошел в ванную и посмотрелся в зеркало.
Рана на виске оказалась приблизительно три сантиметра длиной и такой глубокой, что Микаэль мог приподнять большой кусок оторванной кожи. Рана продолжала кровоточить, и ее следовало бы зашить, но он подумал, что, если заклеить ее пластырем, она, вероятно, заживет. Он намочил полотенце и обтер лицо.
С полотенцем у виска он встал под душ и закрыл глаза. Потом ударил кулаком о кафель с такой силой, что поцарапал костяшки.
«Иди ты… — подумал он. — Я тебя поймаю».
Когда Лисбет коснулась его руки, он вздрогнул, как от удара током, и уставился на нее с такой злобой, что она невольно отступила. Она дала ему мыло и, ни слова не говоря, ушла обратно на кухню.
Закончив мыться, Микаэль наложил на рану три куска хирургического пластыря. Потом пошел в спальню, надел чистые голубые джинсы и новую футболку и прихватил папку с распечатанными фотографиями.
— Оставайся тут, — прорычал он Лисбет Саландер.
Он дошел до дома Сесилии Вангер и приставил руку к звонку. Звонил он минуты полторы, прежде чем она открыла.
— Я не желаю с тобой встречаться, — сказала она.
Потом взглянула на его голову, на которой сквозь пластырь снова выступила кровь.
— Что это у тебя?
— Впусти меня. Нам необходимо поговорить.
Она заколебалась:
— Нам не о чем разговаривать.
— Теперь нам есть о чем говорить, и тебе придется выбирать: либо беседовать со мной здесь, на ступеньках, либо на кухне.
В голосе Микаэля звучала такая решимость, что Сесилия отступила в сторону и впустила его. Он проследовал прямо к ее кухонному столу.
— Что это у тебя? — снова спросила она.
— Ты утверждаешь, что мои попытки докопаться до правды о Харриет Вангер являются для Хенрика бессмысленной трудотерапией. Возможно. Однако час назад кто-то попытался прострелить мне голову, а сегодня ночью кто-то подложил мне на крыльцо расчлененный кошачий трупик.
Сесилия открыла рот, но Микаэль опередил ее:
— Сесилия, мне наплевать на твои заморочки, и на то, что ты там выдумываешь, и что один мой вид приводит тебя в ярость. Я никогда больше близко не подойду к тебе, и тебе нечего бояться, что я стану тебя тревожить или преследовать. В данный момент я больше всего хотел бы никогда вообще не слышать ни о тебе, ни о ком другом из семейства Вангер. Но я хочу получить ответы на свои вопросы. Чем быстрее ты ответишь, тем скорее от меня избавишься.
— Что ты хочешь знать?
— Первое: где ты была час назад?
Лицо Сесилии потемнело.
— Час назад я была в Хедестаде. Я приехала сюда полчаса назад.
— Кто-нибудь может подтвердить, где ты находилась?
— Насколько мне известно, нет. Я не обязана перед тобой отчитываться.
— Второе: зачем ты открыла окно в комнате Харриет в день, когда она исчезла?
— Что?
— Ты слышала вопрос. Все эти годы Хенрик пытался узнать, кто открыл окно в комнате Харриет как раз в те критические минуты, когда она исчезла. Все говорят, что не прикасались к окну. Кто-то при этом лжет.
— И что, черт подери, наводит тебя на мысль, что это я?
— Эта фотография, — сказал Микаэль и бросил расплывчатый снимок на кухонный стол.
Сесилия подошла к столу и посмотрела на фотографию. На ее лице отразились удивление и испуг. Потом она подняла на него глаза. Микаэль вдруг почувствовал, как кровь маленьким ручейком потекла по его щеке и закапала на футболку.
— В тот день на острове было человек шестьдесят, — сказал он. — Из них двадцать восемь женщины. У пяти или шести были светлые волосы до плеч. И только одна была в светлом платье.
Она уставилась на фотографию.
— И ты думаешь, что это обязательно я?
— Если это не ты, то я бы очень хотел знать, кто же это, по твоему мнению. Этот снимок раньше никто не видел. Я держу его у себя уже несколько недель и пытаюсь с тобой поговорить. Вероятно, я идиот, но я не показывал его ни Хенрику, ни кому-либо другому, потому что безумно боялся бросить на тебя подозрение или навредить тебе. Но мне нужен ответ.
— Ты его получишь. — Она подняла фотографию и протянула ему. — В тот день в комнате Харриет меня не было. На снимке не я, я не имею ни малейшего отношения к ее исчезновению.
Она подошла к входной двери.
— Ты получил ответ. Теперь я хочу, чтобы ты ушел. Думаю, тебе следует показаться врачу.
Лисбет Саландер отвезла Микаэля в больницу. Рану зашили в два стежка и основательно залепили пластырем, а еще ему дали кортизоновую мазь, чтобы мазать ожоги от крапивы на шее и руках.
Выйдя из больницы, Микаэль долго сидел и размышлял, не следует ли сходить в полицию. Вдруг перед его глазами всплыли заголовки. «Осужденный за клевету журналист в драме со стрельбой». Он покачал головой.
— Езжай домой, — сказал он Лисбет.
Когда они вернулись на остров, уже стемнело, что очень устраивало Лисбет Саландер. Она поставила на кухонный стол спортивную сумку.
— Я одолжила в «Милтон секьюрити» кое-какое оборудование, и сейчас самое время его задействовать. Поставь пока кофе.
Она разместила вокруг дома четыре детектора движения, работающие на батарейках, и объяснила, что, если кто-нибудь подойдет ближе чем на шесть-семь метров, радиосигнал вызовет писк небольшого сигнального устройства, которое она установила у Микаэля в спальне. Одновременно две светочувствительные видеокамеры, которые она пристроила на деревьях спереди и сзади дома, начнут посылать данные на ноутбук, стоящий в шкафу, в прихожей. Она замаскировала камеры темной тканью так, что свободными остались только объективы.
Третью камеру она установила в скворечнике над дверью. Чтобы завести в дом кабель, она просверлила в стене дырку. Объектив был направлен на дорогу и на тропинку, ведущую от калитки к входной двери. Камера каждую секунду делала снимки низкого разрешения, которые сохранялись на жестком диске еще одного ноутбука в гардеробе.
Потом она положила в сенях чувствительный к нажатию коврик. Если кому-то удастся проскользнуть мимо IR-детекторов и зайти в дом, то включится сирена в 115 децибел. Лисбет продемонстрировала, как ему следует отключать детекторы ключом от коробочки, которую она поместила в гардеробе. Она также запаслась биноклем ночного видения, который положила на столе в кабинете.
— Ты мало что оставляешь на волю случая, — сказал Микаэль, наливая ей кофе.
— Еще одно. Больше никаких пробежек, пока мы не разберемся с этим делом.
— Уж поверь, интерес к моциону я утратил.
— Это не шутка. Все начиналось с исторической загадки, но сегодня утром на крыльце лежала мертвая кошка, а вечером кто-то пытался отстрелить тебе башку. Мы всерьез прищемили кому-то хвост.
Они поужинали холодными закусками с картофельным салатом. Микаэль вдруг почувствовал смертельную усталость и резкую головную боль. Он был не в силах разговаривать и отправился спать.
Лисбет Саландер до двух часов ночи сидела и читала документы. Работа в Хедебю выросла в нечто сложное и весьма опасное для жизни.
В шесть часов Микаэля разбудило солнце, бившее через щель в занавесках прямо ему в лицо. Голова гудела, касаться пластыря было больно. Лисбет Саландер лежала на животе, обхватив Микаэля рукой. Он посмотрел на дракона, растянувшегося у нее на спине от правой лопатки до ягодицы.
Микаэль посчитал ее татуировки. Помимо дракона на спине и осы на шее у нее имелись одна цепочка вокруг щиколотки, другая вокруг бицепса правой руки, какой-то китайский знак на бедре и розочка на голени. За исключением дракона, все татуировки были маленькими и неброскими.
Осторожно выбравшись из постели, Микаэль задернул занавески. Потом сходил в туалет, тихонько прокрался обратно и постарался залезть в постель, не разбудив Лисбет.
Часа через два они завтракали в саду. Лисбет Саландер посмотрела на Микаэля:
— Нам надо разгадать загадку. Как же к ней подступиться?
— Обобщить имеющиеся факты. Попытаться найти новые.
— Первый факт — кто-то совсем рядом с нами охотится за тобой.
— Вопрос только — почему? Потому что мы близки к разгадке дела Харриет или потому что мы нашли неизвестного серийного убийцу?
— Это должно быть взаимосвязано.
Микаэль кивнул:
— Если Харриет удалось узнать о существовании серийного убийцы, то им должен быть кто-то из ее окружения. Если взглянуть на весь список действующих лиц шестидесятых годов, то там имеется по меньшей мере два десятка кандидатов. Сегодня почти никого из них нет в живых, за исключением Харальда Вангера, но я просто не могу поверить в то, что он в свои почти девяносто два бегает по лесу с ружьем. У него едва ли хватит сил даже поднять штуцер. Эти люди либо слишком стары, чтобы представлять опасность сегодня, либо слишком молоды, чтобы они могли орудовать в пятидесятых годах. И мы возвращаемся к исходной точке.
— Если только тут не взаимодействуют два человека. Один старый, другой помоложе.
— Харальд и Сесилия. Не думаю. Я считаю, что она говорит правду, утверждая, что в окне стояла не она.
— Но тогда кто?
Они открыли ноутбук Микаэля и посвятили следующий час тому, что еще раз детально рассмотрели всех людей на фотографиях с места аварии.
— Я не могу себе представить, чтобы кто-то из жителей селения не пришел посмотреть на всеобщий переполох. Стоял сентябрь, большинство были одеты в куртки или свитера. Только у одного человека длинные светлые волосы и светлое платье.
— Сесилия Вангер присутствует на очень многих снимках. Похоже, она бегает туда-сюда между домами и людьми, наблюдающими за драмой. Вот она разговаривает с Изабеллой. Здесь она стоит с пастором Фальком. А тут — с Грегером Вангером, средним братом.
— Погоди, — вдруг сказал Микаэль. — А что у Грегера в руке?
— Что-то четырехугольное. Похоже на какую-то коробку.
— Это же камера «Хассельблад». У него тоже был фотоаппарат.
Они еще раз прокрутили снимки. Грегер был виден на нескольких фотографиях, но часто его кто-нибудь заслонял. На одном снимке было отчетливо видно, что у него в руках четырехугольная коробка.
— Думаю, ты прав. Это аппарат.
— А это означает, что нам надо вновь начинать погоню за снимками.
— Хорошо, но пока оставим это, — сказала Лисбет Саландер. — Я хочу выдвинуть гипотезу.
— Пожалуйста.
— А что, если кто-то из младшего поколения знает, что кто-то из старшего поколения был серийным убийцей, и не хочет, чтобы это вышло наружу. Честь семьи и тому подобное. В таком случае тут замешаны два человека, но они не сотрудничают. Убийца, возможно, давно умер, а наш мучитель хочет только того, чтобы мы все бросили и уехали домой.
— Я об этом думал, — ответил Микаэль. — Но зачем в таком случае класть расчлененную кошку нам на крыльцо? Это прямая отсылка к убийствам. — Микаэль постучал по Библии Харриет. — Вновь пародия на закон о всесожжении.
Лисбет Саландер откинулась на спинку стула и, обратив взгляд к церкви, стала цитировать Библию, словно разговаривая сама с собой.
— И заколет тельца перед Господом; сыны же Аароновы, священники, принесут кровь и покропят кровью со всех сторон на жертвенник, который у входа скинии собрания. И снимет кожу с жертвы всесожжения и рассечет ее на части.
Она умолкла и вдруг заметила, что Микаэль смотрит на нее напряженным взглядом. Он открыл Библию на книге «Левит».
— А двенадцатый стих ты тоже знаешь?
Лисбет молчала.
— И рассекут ее… — начал Микаэль и кивнул ей.
— И рассекут ее на части, отделивши голову ее и тук ее; и разложит их священник на дровах, которые на огне, на жертвеннике.
В ее голосе чувствовался лед.
— А следующий?
Она внезапно встала.
— Лисбет, у тебя фотографическая память! — удивленно воскликнул Микаэль. — Поэтому-то ты и читаешь страницы расследования за десять секунд.
Ее реакция была подобна взрыву. Она впилась в изумленного Микаэля яростным взглядом, потом в ее глазах появилось отчаяние, она внезапно развернулась и побежала к калитке.
— Лисбет! — закричал ей вслед Микаэль.
Но она уже исчезла.
Микаэль внес в дом компьютер Лисбет, включил сигнализацию, запер дверь и отправился ее искать. Двадцатью минутами позже он нашел ее на одном из причалов лодочной гавани: она сидела, свесив ноги в воду, и курила сигарету. Когда она услышала, как он ступил на причал, ее плечи немного напряглись. Он остановился в двух метрах от нее.
— Я не знаю, какую совершил ошибку, но я не хотел тебя рассердить.
Она не ответила.
Он подошел, сел рядом с ней и осторожно положил руку ей на плечо.
— Лисбет, пожалуйста, поговори со мной.
Она повернула голову и посмотрела на него:
— Тут не о чем разговаривать. Я просто выродок, только и всего.
— Я был бы рад иметь наполовину такую хорошую память, как у тебя.
Она выбросила окурок в воду.
Микаэль довольно долго сидел молча.
«Что я должен говорить? — думал он. — Ты совершенно нормальная девушка. Какая разница, что у тебя есть некоторые особенности. Что у тебя, в конце концов, творится с самооценкой?»
— С первого мгновения, как я тебя увидел, я понял, что в тебе есть нечто особенное, — наконец сказал он вслух. — И знаешь, что я тебе скажу? Мне уже очень давно никто так не нравился с первой же минуты.
Из домика на другой стороне гавани вышли несколько ребятишек и попрыгали в воду. Эушен Норман, художник, с которым Микаэль еще не успел перекинуться даже словом, сидел в кресле перед своим домом, покуривая трубку и наблюдая за Микаэлем и Лисбет.
— Я очень хочу быть твоим другом, если ты возьмешь меня в друзья, — сказал Микаэль. — Но это решать тебе. Приходи домой, когда будет настроение.
С этим он оставил ее в покое и ушел. Поднявшись до половины холма, он услышал позади ее шаги. Они пошли обратно вместе, не говоря ни слова.
Когда они подошли к дому, Лисбет его остановила:
— Я начала излагать мысль… Мы говорили о том, что все это пародия на Библию. Правда, он расчленил кошку, но где ему было взять быка? Однако он следует основному содержанию. Интересно…
Она посмотрела на церковь.
— И покропят кровью со всех сторон на жертвенник, который у входа скинии собрания…
Они перешли через мост, подошли к церкви и огляделись. Микаэль потрогал дверь, но она была заперта. Они побродили вокруг, посмотрели на разные могильные плиты и подошли к часовне, стоявшей чуть поодаль, ближе к воде. Микаэль вдруг вытаращил глаза. Оказалось, что это не часовня, а склеп. Над входом он смог прочесть высеченное имя Вангер и строфу на латыни, содержания которой ему было не понять.
— «Покоиться до скончания времен», — подсказала Лисбет.
Встретив его взгляд, она пожала плечами:
— Я где-то видела эту строчку.
Микаэль вдруг захохотал. Она застыла и сперва явно разозлилась, но затем поняла, что он смеется не над ней, а над самой ситуацией, и расслабилась.
Склеп был заперт — Микаэль убедился в этом, потрогав дверь. Подумав минуту, он велел Лисбет сидеть и ждать его, а сам пошел к Анне Нюгрен.
Объяснив, что хочет осмотреть семейный склеп Вангеров, он спросил, где у Хенрика хранится ключ. Анна посмотрела на него с сомнением, но, когда Микаэль напомнил ей, что работает непосредственно на Хенрика, уступила и принесла ключ, лежавший на письменном столе.
Открыв дверь склепа, Микаэль с Лисбет сразу поняли, что их предположения верны. В воздухе висел тяжелый запах паленой падали и обугленных останков. Однако терзавший кошку костра не разводил. В углу стояла паяльная лампа из тех, что используют лыжники для подогрева смазки. Лисбет достала из кармана джинсовой юбки цифровой аппарат и сделала несколько снимков. Паяльную лампу она забрала с собой.
— Это может стать уликой. Тут могут быть отпечатки пальцев, — сказала она.
— Конечно, мы сможем попросить всех членов семьи Вангер предоставить отпечатки пальцев, — саркастически произнес Микаэль. — Было бы забавно посмотреть, как ты будешь пытаться получить их у Изабеллы.
— Для этого есть много способов, — ответила Лисбет.
На полу было полно крови и лежали болторезные кусачки, которые, как они решили, использовали, чтобы отрезать голову кошке.
Микаэль огляделся. Самое крупное погребение на возвышении принадлежало Александру Вангеерсаду, а в четырех захоронениях в полу покоились самые первые члены семьи. Потом клан явно перешел на кремацию. Почти три десятка ниш в стене было снабжено табличками с именами покойных Вангеров. Но здесь явно присутствовали не все, кого он знал, и Микаэль задумался: а где они хоронят тех членов семьи, кто не заслужил места в семейном склепе?
— Теперь мы знаем, — сказал Микаэль, когда они шли через мост. — Мы охотимся за полным психом.
— Что ты имеешь в виду?
Микаэль остановился и прислонился к перилам.
— Если бы это был обычный идиот, пытавшийся напугать нас, он бы отправился жечь кошку в гараж или даже в лес. Он же выбрал семейный склеп, и это уже выдает навязчивую идею. Подумай, как сильно он рисковал. Сейчас лето, и народ гуляет по ночам. Дорога через кладбище — кратчайший путь между северной и южной частями Хедебю. Даже если он закрыл дверь, кошка наверняка вопила, да и должно было пахнуть паленым.
— Он?
— Я не думаю, что Сесилия Вангер орудовала прошлой ночью паяльной лампой.
Лисбет пожала плечами:
— Я не доверяю никому из них, включая Фруде и Хенрика. Этот клан наверняка надует тебя, если только ему представится шанс.
Они немного помолчали. Потом Микаэль не выдержал и спросил:
— Я уже разузнал довольно много твоих тайн. Сколько народу знает о том, что ты хакер?
— Никто.
— Ты хочешь сказать, никто, кроме меня.
— К чему ты клонишь?
— Я хочу знать, нормально ли ты ко мне относишься. Доверяешь ли ты мне?
Она долго смотрела на него, а потом вновь пожала плечами:
— Я ничего не могу с этим поделать.
— Ты мне доверяешь? — упорствовал Микаэль.
— Пока да, — ответила она.
— Отлично. Пошли прогуляемся к Дирку Фруде.
Жена адвоката Фруде, видевшая Лисбет Саландер впервые, рассматривала ее с большим удивлением, но тем не менее с любезной улыбкой проводила их в сад позади дома. При виде Лисбет Фруде просиял, встал и почтительно поздоровался.
— Хорошо, что мы встретились, — сказал он. — Я испытывал угрызения совести, потому что не имел возможности выразить вам благодарность за великолепную работу, которую вы для нас проделали. И зимой, и сейчас, летом.
Лисбет уставилась на него с подозрением.
— Мне заплатили, — сказала она.
— Дело не в этом. При нашей первой встрече у меня сложилось предвзятое мнение о вас. Прошу меня за это простить.
Микаэль был поражен. Дирк Фруде оказался способен просить прощения у двадцатипятилетней девушки с пирсингом и татуировками за то, за что ему отнюдь не требовалось извиняться. В глазах Микаэля адвокат вдруг значительно вырос. Лисбет Саландер смотрела прямо перед собой, словно ничего не замечая.
Фруде взглянул на Микаэля:
— Что случилось с вашим лбом?
Они сели, и Микаэль рассказал о событиях последних суток. Услышав, что кто-то трижды стрелял в него возле Укрепления, Фруде подскочил. Он, казалось, действительно разволновался.
— Это же полное безумие! — Он сделал паузу и уставился на Микаэля. — Мне жаль, но этому необходимо положить конец. Я не могу рисковать вашими жизнями. Я должен поговорить с Хенриком и разорвать контракт.
— Сядьте, — сказал Микаэль.
— Вы не понимаете…
— Я понимаю только одно: мы с Лисбет подошли так близко, что виновный во всем этом впал в панику, близкую к помрачению рассудка. У нас есть к вам несколько вопросов. Во-первых: сколько существует ключей от склепа семьи Вангер и у кого они?
Фруде ненадолго задумался.
— По правде говоря, я не знаю. Полагаю, что доступ к склепу имеют несколько членов семьи. У Хенрика точно есть ключ, и Изабелла тоже там иногда бывает. Правда, мне неизвестно, имеется ли у нее собственный ключ или она берет его у Хенрика.
— Ладно. Вы ведь по-прежнему входите в правление концерна. Существует ли какой-нибудь архив предприятия? Библиотека или что-то подобное, где собираются газетные статьи и информация о предприятии за все годы?
— Да, существует. Все это находится в головном офисе, в Хедестаде.
— Нам нужно получить туда доступ. А старые журналы для персонала и тому подобное там тоже хранятся?
— Я опять вынужден ответить, что не знаю. Я сам не был в архиве по меньшей мере тридцать лет. Но вы сможете поговорить с дамой по имени Будиль Линдгрен, которая отвечает за хранение всех бумаг концерна.
— Вы не могли бы позвонить ей и договориться, чтобы Лисбет дали возможность посетить архив уже сегодня во второй половине дня? Она хочет прочесть все старые статьи о концерне. Чрезвычайно важно, чтобы она получила доступ ко всему, что может представлять интерес.
— Это я, пожалуй, могу устроить. Что-нибудь еще?
— Да. У Грегера Вангера в день аварии на мосту был в руках фотоаппарат. Это означает, что он тоже мог фотографировать. Куда эти снимки могли попасть после его смерти?
— Трудно сказать, но самое логичное предположить, что к его вдове или сыну.
— Не могли бы вы…
— Я позвоню Александру и спрошу.
— Что я должна искать? — спросила Лисбет Саландер, когда они, покинув Фруде, шли через мост обратно на остров.
— Газетные вырезки и журналы для персонала. Я хочу, чтобы ты прочла все, что сможешь найти, касающееся тех дат, когда совершались убийства в пятидесятых и шестидесятых годах. Записывай все, что привлечет внимание или покажется хоть сколько-нибудь странным. Думаю, этим следует заняться тебе. Насколько я понял, память у тебя лучше, чем у меня.
Она ударила его кулаком в бок.
Пятью минутами позже ее мотоцикл с тарахтением проехал через мост.
Микаэль и Александр Вангер пожали друг другу руки. Бо́льшую часть времени, проведенного Микаэлем в Хедебю, Александр находился в отъезде, и Микаэль прежде встречался с ним только на бегу. Когда исчезла Харриет, ему было двадцать лет.
— Дирк Фруде сказал, что вы хотите посмотреть старые фотографии.
— У вашего отца была камера «Хассельблад».
— Верно. Она сохранилась, но никто ею не пользуется.
— Вы, вероятно, знаете, что я по заданию Хенрика изучаю то, что произошло с Харриет.
— Я уже это понял. И многие этому не слишком рады.
— Что ж поделаешь. Вы, естественно, не обязаны мне ничего показывать.
— А-а. Что вы хотите посмотреть?
— Не сделал ли ваш отец каких-нибудь снимков в тот день, когда исчезла Харриет.
Они поднялись на чердак, и Александр довольно быстро отыскал коробку с множеством кое-как сваленных фотографий.
— Можете взять все домой, — сказал он. — Если что-то и есть, то здесь.
Микаэль провел час, разбирая фотографии в оставшейся после Грегера Вангера коробке. Там оказались истинные находки для иллюстраций к семейной хронике, в частности, множество фотографий Грегера Вангера вместе с главным лидером шведских нацистов 40-х годов Свеном Улофом Линдхольмом. Микаэль отложил их в сторону.
Он обнаружил несколько конвертов с фотографиями, сделанными явно самим Грегером Вангером и запечатлевшими разных людей и семейные встречи, а также массу типичных отпускных снимков с рыбалки и семейной поездки в Италию. Они, например, посещали Пизанскую башню.
Одну за другой Микаэль нашел четыре фотографии аварии на мосту. Несмотря на наличие профессиональной камеры, Грегер оказался плохим фотографом. На снимках были видны либо крупные планы автоцистерны, либо люди со спины. На одной-единственной фотографии просматривалась Сесилия Вангер в полупрофиль.
Микаэль отсканировал эти снимки и внес в компьютер, хотя и понимал, что они ничего не дадут. Он снова запаковал коробку и съел бутерброд, между делом размышляя. Около трех он пошел к Анне Нюгрен.
— Мне хотелось бы знать, есть ли у Хенрика еще фотоальбомы, помимо тех, что относятся к делу Харриет?
— Да, Хенрик, насколько я понимаю, уже с молодости увлекался фотографией. У него в кабинете много альбомов.
— Вы можете мне их показать?
Анна Нюгрен засомневалась. Одно дело дать ключ от склепа — там, в любом случае, хозяйничает Господь. А впустить Микаэля в кабинет Хенрика Вангера — это уже нечто другое, ведь там хозяйничает стоящий выше Господа. Микаэль предложил Анне, если она сомневается, позвонить Дирку Фруде, и в конце концов она с неохотой все-таки согласилась впустить Микаэля в кабинет.
Нижняя полка, возле самого пола, примерно на метр была уставлена исключительно папками с фотографиями. Микаэль уселся за рабочий стол Хенрика и открыл первый альбом.
Хенрик Вангер хранил всевозможные семейные фото. Многие из них были явно сняты задолго до его рождения. Несколько самых старых фотографий были датированы 1870-ми годами и изображали суровых мужчин в компании строгих женщин. Тут имелись фотографии родителей Хенрика и других родственников. Один снимок показывал, как отец Хенрика в 1906 году праздновал с друзьями день летнего солнцестояния в Сандхамне. Другой запечатлел Фредрика Вангера и его жену Ульрику вместе с Андерсом Цорном [55] и Альбертом Энгстрёмом [56] за столом с открытыми бутылками. Микаэль нашел одетого в костюм совсем юного Хенрика Вангера на велосипеде. Другие фотографии показывали людей на производстве и в помещениях дирекции. Он обнаружил капитана Оскара Граната, который в разгар войны перевозил Хенрика с его возлюбленной Эдит Лобак в безопасную Карлскруну.
Анна принесла ему в кабинет кофе. Микаэль поблагодарил. К этому времени он уже добрался до современности и просматривал снимки, изображавшие Хенрика в расцвете сил, на открытии фабрики или пожимающего руку Таге Эрландеру. На одной из фотографий начала 60-х годов Хенрик стоял с Маркусом Валленбергом. Капиталисты смотрели друг на друга мрачно — большой любви между ними явно не было.
Перелистывая альбом дальше, Микаэль вдруг остановился на развороте, где Хенрик карандашом написал: «Семейный совет, 1966». Две цветные фотографии изображали мужчин, беседующих и курящих сигары. Микаэль узнал Хенрика, Харальда, Грегера и нескольких из многочисленных зятьев по линии Юхана Вангера. Два снимка запечатлели ужин — человек сорок мужчин и женщин сидели за столом и смотрели в объектив. Микаэль вдруг сообразил, что фотография была сделана после завершения драматических событий на мосту, еще до того, как кто-нибудь понял, что Харриет исчезла. Он стал изучать лица. На этом ужине она тоже должна была присутствовать. Знал ли уже кто-то из мужчин о ее исчезновении? Фотографии ответа не давали.
Потом Микаэль поперхнулся кофе. Он откашлялся и резко выпрямился.
В конце стола сидела Сесилия Вангер в светлом платье и улыбалась в объектив. Рядом с ней — другая блондинка с длинными волосами и в точно таком же светлом платье. Они были настолько похожи, что вполне могли сойти за двойняшек. Внезапно кусочек мозаики улегся на свое место. В окне Харриет стояла не Сесилия Вангер, а ее младшая сестра Анита, живущая теперь в Лондоне.
Что там Лисбет говорила? «Сесилия Вангер видна на многих фотографиях. Она, похоже, бегает туда-сюда». Вовсе нет. Это два разных человека, которые по чистой случайности ни разу не попали в кадр вместе. На снятых издали черно-белых фотографиях они выглядели совершенно одинаково. Для Хенрика, вероятно, разница между сестрами была очевидна, но в глазах Микаэля и Лисбет сестры настолько походили одна на другую, что они принимали их за одно и то же лицо. И никто не указал им на ошибку, поскольку им не приходило в голову задавать такой вопрос.
Микаэль перевернул страницу и вдруг почувствовал, как у него поднялись волосы на затылке, будто от дуновения холодного ветра.
Тут находились фотографии, снятые на следующий день — когда начались поиски Харриет. Молодой инспектор Густав Морелль инструктировал группу из двух полицейских и десятка мужчин, которые собирались идти прочесывать местность. На Хенрике Вангере был плащ до колен и английская шляпа с маленькими полями.
На левом краю фотографии был виден молодой, чуть полноватый мужчина с длинными светлыми волосами. На нем была темная стеганая куртка с красными вставками на плечах. Снимок был четким, и Микаэль сразу же узнал его, но на всякий случай вынул фотографию, спустился к Анне Нюгрен и спросил, знает ли она, кто это.
— Да, разумеется, это Мартин, — ответила она. — Здесь ему около восемнадцати лет.
Лисбет Саландер читала вырезки о концерне «Вангер» в хронологическом порядке, год за годом. Она начала с 1949 года и двигалась вперед. Проблема заключалась в том, что собрание вырезок оказалось гигантским. В интересующий ее период концерн упоминался в прессе почти ежедневно, и не только в центральных СМИ, но и в местных изданиях. Перед ней проходили экономические анализы, профсоюзные дела, переговоры и угрозы с предостережениями, открытия фабрик, закрытия фабрик, годовые финансовые отчеты, смена директоров, представление новой продукции… целый поток новостей. Щелк. Щелк. Щелк. Ее мозг работал на полную мощность — она сконцентрировалась и впитывала информацию из пожелтевших вырезок.
Примерно через час ей пришла в голову идея. Она обратилась к заведующей архивом Будиль Линдгрен и спросила, имеется ли у них перечень мест, где в пятидесятых и шестидесятых годах располагались фабрики или предприятия концерна.
Будиль Линдгрен посмотрела на Лисбет Саландер холодным подозрительным взглядом. Ей отнюдь не нравилось, что совершенно постороннему человеку разрешили вторгаться в святая святых архива концерна и смотреть любые бумаги, да к тому же девчонке, выглядевшей как ненормальная пятнадцатилетняя анархистка. Однако Дирк Фруде дал ей совершенно четкие указания: Лисбет Саландер разрешено смотреть все, что ей будет угодно. И без задержек. Она принесла опубликованные годовые отчеты за те годы, о которых говорила Лисбет; в каждом отчете имелась карта распространения форпостов концерна по Швеции.
Лисбет взглянула на карту и отметила, что у концерна было много фабрик, офисов и торговых точек. В каждом месте, где совершалось убийство, имелась красная точка, а иногда и несколько точек, отмечавших присутствие там концерна «Вангер».
Первую привязку она обнаружила в 1957 году. Ракель Лунде из Ландскруны нашли мертвой на следующий день после того, как предприятие «V&C Строй» получило в этих краях многомиллионный заказ на строительство нового центра. За инициалами «V&C» стояли фамилии «Vanger & Сarlen» — Вангер и Карлен, и предприятие входило в концерн «Вангер». Местная газета взяла интервью у Готфрида Вангера, приезжавшего подписывать контракт.
Лисбет припомнила кое-что, вычитанное ею в пожелтевшем полицейском протоколе государственного архива Ландскруны. Гадалка Ракель Лунде по основному роду занятий была уборщицей. Работала она на «V&C Строй».
Около семи часов вечера Микаэль раз десять пытался позвонить Лисбет и каждый раз убеждался, что ее мобильный телефон отключен. Ей не хотелось, чтобы ее отрывали от работы в архиве.
Он бродил по дому, не находя себе места. Достал записи Хенрика о том, чем занимался Мартин в момент исчезновения Харриет.
В 1966 году Мартин Вангер учился в последнем классе гимназии в Уппсале.
Уппсала. Лена Андерссон, семнадцатилетняя ученица гимназии. Голова отделена от тука.
Хенрик как-то упоминал об этом, но Микаэлю пришлось обратиться к своим записям, чтобы найти этот фрагмент. Мартин рос замкнутым мальчиком. Они за него беспокоились. Когда отец утонул, Изабелла решила послать Мартина для смены обстановки в Уппсалу, где он поселился у Харальда Вангера.
Харальд и Мартин?
Это казалось маловероятным.
Мартину Вангеру не хватило места в машине, ехавшей в Хедестад. Направляясь на семейную встречу, он опоздал на поезд, прибыл во второй половине дня и остался по другую сторону моста. На остров он приехал на катере только после шести вечера; его встречали несколько человек, и в том числе сам Хенрик Вангер. По этой причине Хенрик поместил Мартина в самый конец списка людей, которые могли иметь отношение к исчезновению Харриет.
Мартин Вангер утверждал, что не встречался с Харриет в тот день. Он лгал. В Хедестад он тогда приехал раньше и на Йернвегсгатан лицом к лицу столкнулся со своей сестрой. Микаэль мог документально подтвердить этот факт фотографиями, пролежавшими в забвении почти сорок лет.
Харриет Вангер увидела брата, и это потрясло ее. Она поехала на остров и попыталась поговорить с Хенриком, но пропала, так и не поговорив с ним.
«Что ты хотела рассказать? — мысленно спрашивал у нее Микаэль. — О случае в Уппсале? Но Лена Андерссон из Уппсалы в твоем списке не значилась. Ты об этом не знала».
У Микаэля по-прежнему что-то не складывалось. Харриет исчезла около трех часов дня. В это время Мартин точно находился по другую сторону моста. Его видно на фотографиях с церковного холма. Он в принципе не мог нанести удар Харриет на острове. Одного кусочка мозаики по-прежнему не хватало.
Соучастник? Анита Вангер?
Из архивных материалов Лисбет смогла заключить, что положение Готфрида Вангера в концерне с годами менялось. Он родился в 1927 году. В двадцатилетнем возрасте он встретился с Изабеллой, и та сразу забеременела; Мартин родился в 1948-м, и молодым, разумеется, пришлось пожениться.
Когда Годфриду исполнилось двадцать два, Хенрик забрал его в головной офис концерна. Парень был явно талантлив, и на него возлагались большие надежды. В двадцать пять он обеспечил себе место в правлении, став заместителем начальника отдела развития предприятия, и считался восходящей звездой.
Где-то в середине 50-х годов его карьера остановилась.
Он запил, брак с Изабеллой разваливался, дети, Харриет и Мартин, страдали, и тогда вмешался Хенрик.
Карьера Готфрида достигла своего предела. В 1956 году создали еще одну должность заместителя начальника отдела развития, чтобы второй заместитель делал всю работу в те периоды, когда Готфрид будет пить и где-то пропадать.
Однако Готфрид продолжал оставаться Вангером и к тому же обаятельным и красноречивым человеком. С 1957 года его деятельность, похоже, сводилась к тому, чтобы разъезжать по стране и открывать фабрики, разрешать местные конфликты и создавать впечатление, что руководство концерна не остается равнодушным к проблемам на местах. Этим оно как бы говорило: «Мы посылаем одного из наших сыновей, чтобы помочь вам. Мы относимся к этому серьезно».
Вторую привязку она нашла в половине седьмого. Готфрид Вангер участвовал в переговорах в Карлстаде, где концерн покупал местное деревообрабатывающее предприятие. На следующий день фермершу Магду Лувису Шёберг нашли убитой.
Буквально через пятнадцать минут она обнаружила третью привязку. Уддевалла, 1962 год. В тот же день, когда исчезла Леа Персон, местная газета брала интервью у Готфрида Вангера по поводу возможности расширения порта.
Тремя часами позже Лисбет Саландер убедилась в том, что Готфрид Вангер по меньшей мере в пяти из семи случаев находился там, где происходило убийство, за несколько дней до того или несколькими днями позже. Ей не хватало информации об убийствах 1949 и 1954 годов. Она присмотрелась к его фотографии в одной из статей. Красивый, стройный мужчина с русыми волосами; он походил на Кларка Гейбла из «Унесенных ветром».
«В 1949 году Готфриду было двадцать два года. Первое убийство произошло дома, в Хедестаде. Ребекка Якобссон, секретарша из концерна. Где вы встречались? Что ты ей обещал?»
Когда Будиль Линдгрен хотела в семь часов закрыть архив и идти домой, Лисбет Саландер прошипела, что она еще не закончила. Заведующая может спокойно уходить, пусть только оставит ключ, чтобы Лисбет смогла запереть. Будиль Линдгрен, к этому времени уже очень злая из-за того, что эта девчонка на нее рычит, позвонила Дирку Фруде домой и затребовала указаний. Фруде с ходу сказал, что Лисбет может, если захочет, оставаться на всю ночь. Не будет ли фру Линдгрен так любезна сообщить охраннику офиса, чтобы тот выпустил ее, когда она соберется уходить?
Лисбет Саландер прикусила нижнюю губу. Конечно, проблема заключалась в том, что Готфрид Вангер утонул по пьянке в 1965 году, тогда как последнее убийство произошло в Уппсале в феврале 1966-го. Лисбет задумалась, не совершила ли она ошибку, включив семнадцатилетнюю гимназистку Лену Андерссон в список.
Но потом решила, что нет. Почерк, правда, немного отличается, но присутствует та же отсылка к Библии. Тут должна быть взаимосвязь.
В девять часов начало темнеть. На улице похолодало, заморосил дождик. Микаэль сидел за кухонным столом, постукивая по нему пальцами, когда через мост, в сторону мыса проехала машина Мартина Вангера. Это в каком-то смысле обострило ситуацию до предела.
Микаэль не знал, что ему делать. В нем бурлило горячее желание задавать вопросы, бороться… Конечно, это не самый разумный образ действий, раз уж он подозревает, что Мартин Вангер и есть тот сумасшедший убийца, который прикончил собственную сестру и девушку из Уппсалы и к тому же пытался застрелить его самого. В то же время Мартин Вангер притягивал его как магнит. Он ведь не знает, что Микаэлю все известно, и можно пойти к нему под предлогом… ну, скажем, чтобы вернуть ключ от домика Готфрида.
Микаэль запер за собой дверь и неторопливо направился в сторону мыса.
В доме Харальда, как всегда, было абсолютно темно. У Хенрика светилось окно только в комнате, выходящей во двор. Анна уже легла спать. Дом Изабеллы был погружен в темноту, Сесилии тоже. У Александра Вангера на втором этаже горел свет, а в двух домах, где жили люди, не принадлежавшие к упомянутому клану, света не было. Он не встретил ни одной живой души.
Перед домом Мартина Вангера он остановился в нерешительности, достал мобильник и набрал номер Лисбет. По-прежнему безрезультатно. Тогда он отключил телефон, чтобы тот не зазвонил не вовремя.
На первом этаже горел свет. Микаэль пересек газон и остановился в двух метрах от кухонного окна, но не заметил никакого движения. Он обошел вокруг дома, однако Мартина Вангера так и не увидел. Зато обнаружил, что ворота гаража приоткрыты.
«Не будь идиотом», — мысленно призвал он себя к благоразумию, но не смог устоять перед искушением заглянуть туда.
Первым, что он увидел, была лежавшая на верстаке открытая коробка с патронами для штуцера. Затем ему на глаза попались стоявшие под скамейкой две канистры с бензином.
«Снова готовишься к ночному визиту, Мартин?» — мысленно спросил он.
— Заходите, Микаэль. Я видел, что вы сюда идете.
У Микаэля остановилось сердце. Он медленно повернул голову и в полумраке, возле двери, ведущей в дом, увидел Мартина Вангера.
— Вам было не удержаться, чтобы не прийти?
Голос у него был спокойный, почти дружелюбный.
— Здравствуйте, Мартин, — ответил Микаэль.
— Заходите, — повторил Мартин Вангер. — Сюда.
Шагнув вперед и в сторону, он сделал левой рукой приглашающий жест. Правую руку он держал перед собой согнутой, и Микаэль увидел матовый отблеск металла.
— У меня в руке «глок». Так что без глупостей. С такого расстояния я не промахнусь.
Микаэль медленно направился к нему. Приблизившись к Мартину Вангеру, он остановился и посмотрел тому в глаза.
— Мне пришлось прийти сюда. У меня имеется несколько вопросов.
— Понятно. Шагай в дверь.
Микаэль не спеша вошел в дом. Проход вел к холлу, в сторону кухни, но, прежде чем он успел дотуда дойти, Мартин Вангер остановил его легким прикосновением руки к плечу.
— Нет, не так далеко. Направо. Открывай боковую дверь.
Погреб. Когда Микаэль уже наполовину спустился по лестнице, хозяин повернул выключатель и зажглись лампы. Справа находилась котельная. Спереди доносился запах моющих средств. Мартин направил его налево, в кладовку со старой мебелью и коробками. В глубине имелась еще одна дверь. Стальная дверь с цилиндровым замком.
— Сюда, — сказал Мартин и бросил Микаэлю связку ключей. — Открывай.
Микаэль отпер дверь.
— Выключатель налево.
За дверью оказался ад.
Около девяти часов Лисбет вышла в коридор и купила в автомате кофе и завернутый в пленку бутерброд. Потом она продолжила перелистывать старые бумаги, стараясь найти какой-нибудь след Готфрида Вангера в Кальмаре в 1954 году. Но ей это так и не удалось.
Она подумала, не позвонить ли Микаэлю, но решила до ухода посмотреть еще журналы для персонала.
Комната была площадью пять на десять метров. Микаэль предположил, что в географическом отношении она располагается вдоль северной короткой стены дома.
Мартин Вангер обставил свою личную камеру пыток с большой тщательностью. Слева — цепи, металлические петли на потолке и полу, стол с кожаными ремнями, где он мог привязывать своих жертв. А еще видеооборудование. Студия записи. В глубине комнаты имелась стальная клетка, где он мог длительное время держать своих гостей взаперти. Справа от двери — кровать и телевизионный уголок. На полке Микаэль увидел множество видеофильмов.
Как только они вошли в комнату, Мартин Вангер направил на Микаэля пистолет и велел ему лечь животом на пол. Микаэль отказался.
— Ладно, — сказал Мартин Вангер. — Тогда я прострелю тебе коленную чашечку.
Он прицелился.
Микаэль сдался. Выбора у него не было.
Он надеялся, что Мартин хоть на десятую долю секунды утратит бдительность — в драке Микаэль имел бы все преимущества. У него был маленький шанс в проходе, наверху, когда Мартин положил руку ему на плечо, но он промедлил, а после этого Мартин к нему не приближался. С простреленной коленной чашечкой он шансов уже не получит, и Микаэль лег на пол.
Мартин подошел сзади, велел Микаэлю положить руки на спину и замкнул на них наручники. Затем пнул Микаэля в пах, потом еще и еще.
То, что происходило дальше, показалось Микаэлю кошмарным сном. Мартин Вангер то метался по погребу, словно зверь по клетке, то вроде бы успокаивался. Несколько раз он принимался бить Микаэля ногами; тот мог лишь пытаться защищать голову, принимая удары мягкими частями тела. Через несколько минут его тело уже болело от десятка ран.
За первые полчаса Мартин не произнес ни слова, и общаться с ним было невозможно. Потом он, похоже, успокоился. Принес цепь, обмотал ее вокруг шеи Микаэля и пристегнул висячим замком к петле в полу. Минут на пятнадцать он оставил Микаэля в одиночестве.
Вернувшись, Мартин принес с собой литровую бутылку питьевой воды. Он сел на стул и начал пить, глядя на Микаэля.
— Можно мне воды? — спросил Микаэль.
Мартин Вангер наклонился и щедро дал ему напиться из горлышка. Микаэль жадно глотал.
— Спасибо.
— Все столь же почтителен, Калле Блумквист.
— Зачем было так избивать? — спросил Микаэль.
— Ты меня слишком разозлил. И заслужил наказание. Почему ты не уехал домой? Ты ведь был нужен в «Миллениуме». Я говорил серьезно — мы могли бы превратить его в большой журнал и сотрудничать много лет.
Микаэль скорчил гримасу и попытался принять более удобное положение. Он был беззащитен и ничего не мог сделать — только говорить.
— Полагаю, ты считаешь, что этот шанс уже упущен, — сказал Микаэль.
Мартин Вангер захохотал.
— Мне жаль, Микаэль. Но ты, конечно, понимаешь, что тебе придется умереть тут.
Микаэль кивнул.
— Как, черт побери, вы на меня вышли, ты и эта анорексичка, которую ты вовлек в это дело?
— Ты солгал о том, что делал в день исчезновения Харриет. Я могу доказать, что ты был в Хедестаде во время карнавального шествия. Тебя сфотографировали, когда ты стоял и смотрел на Харриет.
— За этим ты и ездил в Нуршё?
— Да, чтобы забрать снимок. Его сделала пара, которая случайно оказалась в Хедестаде. Они там просто ненадолго останавливались.
Мартин Вангер покачал головой.
— Черт возьми, это вранье, — сказал он.
Микаэль задумался, что бы ему такое сказать, чтобы помешать казни или хотя бы отсрочить ее.
— Где этот снимок сейчас?
— Негатив? Лежит в моем сейфе в банке, здесь, в Хедестаде… ты ведь не знал, что я завел себе банковский сейф? — Микаэль беззастенчиво врал. — Копии имеются в разных местах. В наших с Лисбет компьютерах, на сервере «Миллениума» и на сервере «Милтон секьюрити», где работает Лисбет.
Мартин Вангер подождал, пытаясь понять, блефует Микаэль или нет.
— Как много знает Саландер?
Микаэль заколебался. Лисбет Саландер была в данный момент его единственной надеждой на спасение. Что она станет делать, когда вернется домой и обнаружит, что он исчез? Он положил роковой снимок Мартина Вангера на кухонный стол. Сообразит ли она? Поднимет ли тревогу? Она не из тех, кто звонит в полицию. Самое кошмарное — это если она отправится к Мартину, позвонит в дверь и потребует объяснений, где Микаэль.
— Отвечай, — произнес Мартин Вангер ледяным голосом.
— Я думаю. Лисбет знает примерно столько же, сколько и я, возможно, даже больше. Да, скорее всего, больше. Она сообразительная. Например, Лену Андерссон присоединила к этому делу она.
— Лену Андерссон? — Мартин Вангер был явно обескуражен.
— Семнадцатилетнюю девушку, которую ты замучил до смерти в Уппсале в феврале шестьдесят шестого года. Не говори, что ты ее забыл.
Взгляд Мартина Вангера прояснился, на лице отразилось потрясение, впервые за этот вечер. Он не предполагал, что кто-то раскопает тот случай, — Лена Андерссон не упоминалась в телефонной книжке Харриет.
— Мартин, — сказал Микаэль самым твердым голосом, на какой был способен. — Мартин, все кончено. Меня ты можешь убить, но для тебя все кончено. Слишком много людей уже в курсе, и на этот раз ты попался.
Мартин Вангер вскочил на ноги и снова принялся расхаживать по комнате. Вдруг он ударил кулаком о стену.
«Я должен помнить, что у него мозги набекрень, — напомнил себе Микаэль. — Кошка. Он мог принести кошку сюда, но отправился с ней в семейный склеп. Он действует не самым рациональным образом».
Мартин Вангер повернулся к нему:
— Я думаю, ты врешь. Что-нибудь знаете только вы с Саландер. Вы ни с кем не говорили, иначе полиция уже была бы здесь. Один хороший пожар в гостевом домике — и никаких доказательств не останется.
— А если ты ошибаешься?
Мартин вдруг улыбнулся:
— Если я ошибаюсь, тогда это действительно конец. Но я так не думаю. Я ставлю на то, что ты блефуешь. А какой у меня выбор? — Он задумался. — Слабым звеном является только эта чертова сучка. Мне необходимо ее найти.
— Она днем уехала в Стокгольм.
Мартин Вангер засмеялся:
— Вот как. Почему же она в таком случае просидела весь вечер в архиве концерна?
Сердце Микаэля забилось с удвоенной частотой.
«Он знал. Он все время знал».
— Верно. Она собиралась зайти в архив, а потом ехать в Стокгольм, — ответил Микаэль по возможности спокойно. — Я не думал, что она так надолго задержится.
— Кончай. Заведующая архивом сообщила мне, что Дирк Фруде разрешил Саландер сидеть там сколько угодно. Это значит, что ночью она вернется домой. Охранник должен позвонить мне, когда она выйдет из офиса.
Мартин Вангер склонился и обыскал карманы Микаэля, в одном из которых нашелся ключ от домика.
— Это вы ловко придумали, поменять замок, — заметил он. — Я займусь твоей подружкой, когда она придет домой.
Микаэль не ответил. Он припомнил, что Мартин Вангер в ходе конкурентной борьбы приобрел большой опыт ведения переговоров, а значит, с блефом ему доводилось сталкиваться и раньше.
— Зачем?
— Зачем что?
— Зачем все это? — Микаэль обвел взглядом комнату.
Мартин Вангер наклонился, сунул руку Микаэлю под подбородок и приподнял голову так, что их взгляды встретились.
— Потому что это так легко, — сказал он. — Женщины исчезают все время. Они никому не нужны. Иммигрантки. Шлюхи из России. Через Швецию ежегодно проходят тысячи людей.
Он отпустил голову Микаэля и встал, почти гордясь тем, что может продемонстрировать. Слова Мартина Вангера поразили Микаэля, как удар кулаком.
«Господи. Эта загадка не осталась в прошлом. Мартин Вангер убивает женщин и сегодня. И я, в полном неведении, угодил прямо…»
— В данный момент у меня в гостях никого нет. Но тебе, возможно, любопытно будет узнать, что, пока вы с Хенриком зимой и весной занимались болтовней, здесь сидела девушка. Ее звали Ирина, она приехала из Беларуси. Когда ты у меня ужинал, она сидела запертой в этой клетке. Приятный был вечерок.
Мартин Вангер уселся на стол и принялся болтать ногами. Микаэль закрыл глаза. Он вдруг почувствовал изжогу и начал быстро глотать.
— Что ты делаешь с телами?
— У меня тут, прямо внизу, у пристани стоит яхта. Я отвожу их далеко в море. В отличие от отца я не оставляю после себя никаких следов. Но он тоже был ловкач. Он находил свои жертвы по всей Швеции.
Кусочки мозаики начали вставать на свои места. Готфрид Вангер. С сорок девятого по шестьдесят пятый. В шестьдесят шестом эстафету принял Мартин Вангер, в Уппсале.
— Ты восхищаешься отцом.
— Это он меня научил. Он подключил меня, когда мне было четырнадцать.
— Уддевалла. Леа Персон.
— Именно. Я присутствовал. Только смотрел, но присутствовал.
— Шестьдесят четвертый, Сара Витт из Роннебю.
— Мне было шестнадцать. Я тогда впервые обладал женщиной. Готфрид меня учил. И задушил ее я.
«Он хвастается. Господи помилуй, ну и семейка», — подумал Микаэль.
— Ты же понимаешь, что это ненормально?
Мартин Вангер слегка пожал плечами:
— Думаю, тебе не понять божественности ощущения полной власти над жизнью и смертью человека.
— Мартин, ты получаешь наслаждение от того, что терзаешь и убиваешь женщин.
Руководитель концерна на минуту задумался, уставившись в одну точку на стене позади Микаэля, а потом улыбнулся своей очаровательной, сияющей улыбкой:
— Вообще-то я так не думаю. Если вдумчиво проанализировать мое состояние, то я скорее серийный насильник, чем серийный убийца. На самом деле я серийный похититель. Убийство становится, так сказать, неизбежным следствием, потому что мне же нужно замести следы. Ты меня понимаешь?
Микаэль не знал, что ему отвечать, и лишь кивнул.
— Разумеется, общество моих действий не одобряет, но мое преступление является в первую очередь преступлением против условностей общества. Мои гости умирают только в самом конце, когда они мне надоедают. Всегда увлекательно наблюдать их разочарование.
— Разочарование? — изумленно спросил Микаэль.
— Именно. Разочарование. Они думают, что выживут, если будут мне угождать. Они подстраиваются под мои правила. Начинают доверять мне, устанавливать со мной дружеские отношения и до последнего надеются, что дружба чего-то стоит. Разочарование возникает, когда они вдруг обнаруживают, что их обманули.
Мартин Вангер обошел вокруг стола и оперся о стальную клетку.
— Тебе, с твоими мещанскими условностями, никогда этого не понять, но главный интерес заключается в планировании похищения. Тут нельзя действовать импульсивно — кто так делает, всегда попадается. Это целая наука, в этом деле нужно учитывать тысячу деталей. Мне надо найти добычу и разузнать о ее жизни все. Кто она? Откуда? Как я могу до нее добраться? Как мне надо себя вести, чтобы оказаться с добычей наедине, не раскрыв своего имени, чтобы оно не всплыло потом в каком-нибудь полицейском расследовании?
«Прекрати», — подумал Микаэль.
Мартин Вангер обсуждал похищения и убийства почти в академическом стиле, словно излагал свою особую точку зрения по какому-то эзотерическому теологическому вопросу.
— Тебя это действительно интересует, Микаэль?
Он наклонился и потрепал Микаэля по щеке. Его прикосновение показалось осторожным, почти нежным.
— Ты ведь понимаешь, что закончиться это может только одним. Ты не против, если я закурю?
Микаэль помотал головой.
— Можешь даже угостить меня сигаретой, — ответил он.
Мартин Вангер удовлетворил его желание. Он зажег две сигареты и осторожно поместил одну из них между губами Микаэля, дал ему затянуться и вынул.
— Спасибо, — автоматически сказал Микаэль.
Мартин Вангер снова засмеялся:
— Вот видишь. Ты уже начал приспосабливаться к принципам покорности. Я держу твою жизнь в своих руках, Микаэль. Ты знаешь, что я могу убить тебя в любую секунду. Ты умолял меня немного улучшить качество твоей жизни и прибег для этого к рациональному аргументу, добавив немного лести. И получил вознаграждение.
Микаэль кивнул. Его сердце колотилось почти невыносимо.
В четверть двенадцатого Лисбет Саландер, перелистывая страницы, пила воду из своей пластиковой бутылки. В отличие от Микаэля она не поперхнулась, а лишь вытаращила глаза, обнаружив еще одну привязку.
Щелк!
В течение двух часов она перерывала журналы, предназначенные для персонала концерна «Вангер» во всех концах света. Главный журнал назывался просто-напросто «Информация о предприятии» и был украшен логотипом концерна — развевающимся на ветру шведским флагом на флагштоке в виде стрелы. Журнал был явно выпущен рекламным отделом штаба концерна и внушал сотрудникам убеждение, что все они являются членами одной большой семьи.
Во время спортивных каникул, в феврале 1967 года, Хенрик Вангер сделал широкий жест, пригласив пятьдесят служащих головного офиса поехать с семьями на неделю покататься на лыжах в Херьедален. [58] Это было знаком благодарности за проделанную работу, поскольку в предыдущем году концерн добился рекордного результата. Группу сопровождал сотрудник PR-отдела, который подготовил репортаж со снятой для сотрудников лыжной базы.
Многие снимки с забавными подписями были сделаны во время катания с горы. Несколько штук запечатлело вечеринку в баре, где смеющиеся, румяные от мороза сотрудники поднимали первую или уже вторую кружку пива. Две фотографии были сняты во время маленького собрания, где Хенрик Вангер объявил сорокаоднолетнюю служащую офиса Уллу-Бритт Мугрен «Лучшим сотрудником года». Ей вручили премию в пятьсот крон и стеклянную вазу.
Вручение премии состоялось на террасе гостиницы, явно непосредственно перед тем, как народ собирался вновь рвануть в горы. На фотографии можно было увидеть человек двадцать.
С правого края, прямо за Хенриком Вангером, стоял мужчина со светлыми волосами. На нем была темная стеганая куртка, отчетливо выделялись вставки на плечах. Поскольку журнал был черно-белым, цвета оставались тайной, но Лисбет Саландер готова была биться об заклад, что плечи красные.
Подпись под фотографией поясняла ситуацию:
«Крайний справа — девятнадцатилетний Мартин Вангер, который сейчас учится в Уппсале. О нем уже говорят как о надежде концерна».
— Ага, попался! — тихо сказала Лисбет Саландер.
Она погасила настольную лампу и оставила журналы разбросанными по столу — этой суке Будиль Линдгрен будет завтра чем заняться.
На стоянку Лисбет вышла через боковую дверь. На полпути к мотоциклу она вспомнила, что обещала сообщить охраннику, когда будет уходить. Она остановилась и оглядела стоянку. Охранник сидел с другой стороны здания, а значит, обратно ей придется идти вокруг дома.
«Наплевать», — решила она.
Подойдя к мотоциклу, она включила мобильный телефон и набрала номер Микаэля. Ей сообщили, что абонент находится вне пределов досягаемости. Зато она обнаружила, что Микаэль пытался звонить ей не меньше тринадцати раз между половиной четвертого и девятью. Последние два часа он не звонил.
Она набрала номер стационарного телефона гостевого домика, но никто не ответил. Она нахмурила брови, пристегнула сумку с компьютером, надела шлем и завела мотоцикл. Путь от головного офиса у въезда в промышленный район Хедестада до острова занял десять минут. На кухне горел свет, но в доме было пусто.
Лисбет Саландер вышла на улицу и осмотрелась. Первой ее мыслью было, что Микаэль отправился к Дирку Фруде, но уже с моста она смогла убедиться в том, что в доме Фруде, по другую сторону воды, свет погашен. Она посмотрела на часы: без двадцати двенадцать.
Вернувшись в дом, Лисбет открыла гардероб и достала компьютер, который сохранял данные с размещенных ею камер наружного наблюдения. Вскоре она уже знала, как развивались события.
В 15.32 Микаэль пришел домой.
В 16.03 он вышел в сад и пил кофе. С собой у него была папка, которую он изучал. За проведенный в саду час он сделал три коротких звонка. Все три до минуты соответствовали тем звонкам, на которые она не ответила.
В 17.21 Микаэль пошел пройтись и отсутствовал не более пятнадцати минут.
В 18.20 он подходил к калитке и смотрел на мост.
В 21.03 он вышел и больше не возвращался.
Лисбет быстро прокрутила снимки с другого компьютера, показывавшего калитку и дорогу перед входной дверью. Она увидела, кто проходил мимо в течение дня.
В 19.12 к своему дому прошел Гуннар Нильссон.
В 19.42 кто-то проехал в сторону Хедестада на «саабе», принадлежавшем хозяйству Эстергорд.
В 20.02 машина вернулась — она ездила в киоск или на бензоколонку?
Потом ничего не происходило вплоть до 21.00, когда проехал автомобиль Мартина Вангера. Тремя минутами позже Микаэль вышел из дома.
Чуть менее часа спустя, в 21.50, в поле зрения объектива вдруг оказался Мартин Вангер. Он с минуту постоял у калитки, осматривая дом и заглядывая в окно кухни. Потом поднялся на крыльцо, подергал дверь и достал ключ. Вероятно, обнаружив, что замок поменяли, он немного постоял на месте, а затем развернулся и покинул дом.
Лисбет Саландер вдруг почувствовала, как в груди распространяется холод.
Мартин Вангер вновь надолго оставил Микаэля одного. Тот неподвижно лежал в неудобном положении со сцепленными за спиной руками; шея его была тонкой цепью притянута к петле в полу. Он пощупал наручники, но понял, что расстегнуть их не сможет: они сидели настолько плотно, что его руки онемели.
Шансов не было. Микаэль закрыл глаза.
Он не знал, сколько прошло времени, как вдруг опять послышались шаги Мартина Вангера и перед его глазами появился руководитель предприятия. Вид у него был озабоченный.
— Неудобно? — спросил он.
— Да, — ответил Микаэль.
— Сам виноват. Надо было уезжать домой.
— Почему ты убиваешь?
— Это мой выбор. Мы с тобой могли бы обсуждать моральные и интеллектуальные аспекты моих действий целую ночь, но факт остается фактом. Попробуй взглянуть на это так: человек представляет собой оболочку из кожи, которая удерживает на местах клетки, кровь и химические компоненты. Единицы попадают в исторические книги. Большинство же погибают и бесследно исчезают.
— Ты убиваешь женщин.
— Мы, убивающие ради наслаждения, — такое хобби ведь имеется не только у меня — живем полной жизнью.
— Но зачем Харриет? Собственную сестру?
Лицо Мартина Вангера внезапно изменилось. Он одним махом оказался возле Микаэля и схватил его за волосы:
— Что с ней случилось?
— Что ты хочешь сказать? — с трудом произнес Микаэль.
Он попытался повернуть голову, чтобы уменьшить боль у корней волос. Цепь вокруг шеи тут же натянулась.
— Вы с Саландер. К чему вы пришли?
— Отпусти меня. Мы же разговариваем.
Мартин Вангер отпустил его волосы и уселся перед Микаэлем, скрестив ноги. Внезапно у него в руках возник нож. Он приставил кончик лезвия к коже прямо под глазом пленника. Микаэль заставил себя не опустить глаза под его взглядом.
— Что, черт подери, с ней случилось?
— Я не понимаю. Я думал, это ты ее убил.
Мартин Вангер долго смотрел на Микаэля, затем встал и принялся расхаживать по комнате, глубоко задумавшись. Потом бросил нож на пол, засмеялся и повернулся к Микаэлю:
— Харриет, Харриет, вечно эта Харриет. Мы пытались… разговаривать с ней. Готфрид пытался ее учить. Мы думали, что она одна из нас и смирится со своим долгом, но она оказалась всего лишь обычной… п…ой. Я полагал, что держу ее под контролем, но она собиралась рассказать Хенрику, и я понял, что не могу ей доверять. Рано или поздно она бы все обо мне рассказала.
— Ты убил ее.
— Я
Мозг Микаэля пытался усвоить эту информацию, но возникало такое ощущение, будто выскакивает табличка с текстом: «Information overload». [59] Мартин Вангер не знал, что случилось с его сестрой.
Внезапно Мартин Вангер вынул из пиджака мобильный телефон, посмотрел на дисплей и положил телефон рядом со стулом.
— Пора с этим заканчивать. Мне надо успеть еще заняться твоей стервой-анорексичкой.
Он открыл шкаф, достал узкий кожаный ремень и надел его, как удавку, на шею Микаэлю. Потом отстегнул цепь, которой Микаэль был привязан к полу, поднял его на ноги и толкнул к стене. Он продел ремень в петлю над головой Микаэля и затянул настолько, что тому пришлось встать на цыпочки.
— Не слишком туго? Дышать можешь? — Он ослабил ремень на какой-то сантиметр и пристегнул его конец к стене. — Я не хочу, чтобы ты сразу задохнулся.
Удавка так сильно врезалась Микаэлю в горло, что он был не в силах что-либо ответить. Мартин Вангер его внимательно осмотрел.
Внезапно он расстегнул на Микаэле брюки и стянул их вместе с трусами. Когда он стягивал брюки, Микаэль на секунду лишился точки опоры и повис на удавке, но потом его пальцы вновь коснулись пола. Мартин Вангер пошел к шкафу и принес ножницы. Он разрезал футболку пленника и бросил обрезки в кучу. Потом встал чуть поодаль и осмотрел свою жертву.
— Парней у меня тут еще не было, — сказал Мартин Вангер серьезным голосом. — Я никогда не прикасался к другому мужчине… за исключением отца. Это было моим долгом.
В висках у Микаэля стучало. Он не мог перенести тяжесть тела на ступни, не удавившись. Он попытался ухватиться пальцами за бетонную стену сзади, но зацепиться было не за что.
— Пора, — сказал Мартин Вангер.
Он положил руку на ремень и надавил. Микаэль почувствовал, как удавка тотчас же глубже впилась ему в горло.
— Меня всегда интересовало, каковы мужчины на вкус.
Он надавил на ремень сильнее и, внезапно нагнувшись, поцеловал Микаэля в губы. И в тот же самый миг в комнате раздался холодный голос:
— Эй ты, козел поганый, в вашей дыре у меня на эти дела монополия.
Микаэль слышал голос Лисбет сквозь красный туман. Ему удалось сфокусировать взгляд и разглядеть ее в дверях. Она смотрела на Мартина Вангера без всякого выражения.
— Нет… беги, — прохрипел Микаэль.
Лица Мартина Вангера Микаэлю видно не было, но он смог почти физически почувствовать его шок, когда тот обернулся. На секунду время остановилось. Потом Мартин Вангер потянулся за пистолетом, который оставил на табуретке.
Лисбет Саландер сделала три быстрых шага вперед и взмахнула клюшкой для гольфа, которую прятала сбоку. Описав большую дугу, та угодила Мартину Вангеру в ключицу, ближе к плечу. Удар был такой безумной силы, что Микаэль услышал хруст сломанной кости. Мартин Вангер взвыл.
— Тебе нравятся болевые ощущения? — спросила Лисбет Саландер.
Голос ее был жестким, как наждачная бумага. Микаэлю никогда в жизни не забыть ее лица, когда она перешла в наступление, оскалив зубы, будто дикий зверь. Глаза ее метали черные молнии, движения были стремительными, как у паука, нацеленного на добычу. Она вновь взмахнула клюшкой, и следующий удар пришелся Мартину Вангеру по ребрам.
Он наткнулся на стул и упал. Пистолет свалился на пол к ногам Лисбет, и она отпихнула его ногой подальше от Мартина.
Потом она ударила в третий раз, в тот момент, когда Мартин Вангер пытался подняться на ноги. С громким хлопком клюшка обрушилась на его бедро, и из горла Мартина Вангера вырвался жуткий вопль. Четвертый удар пришелся ему по лопатке.
— Лис…ет, — прохрипел Микаэль.
Он начинал терять сознание, и боль в висках становилась уже почти невыносимой.
Лисбет повернулась к нему и увидела, что у него лицо цвета помидора, глаза дико вытаращены, а язык начинает вываливаться изо рта.
Она быстро огляделась и увидела на полу нож. Потом бросила взгляд на Мартина Вангера — тот поднялся на колени и пытался отползти подальше от нее, рука его беспомощно болталась. В ближайшие секунды никаких проблем от него ждать не следовало. Она бросила клюшку и принесла нож. У него был острый конец, но тупое лезвие. Лисбет встала на цыпочки и принялась лихорадочно перепиливать ремень. Через несколько секунд Микаэль наконец рухнул на пол, однако удавка вокруг его шеи затянулась.
Лисбет Саландер бросила еще один взгляд на Мартина Вангера. Тот поднялся на ноги, но стоял, согнувшись пополам. Решив, что он пока неопасен, Лисбет повернулась к Микаэлю и попробовала засунуть пальцы под удавку. Резать она сперва не решалась, но потом всунула кончик ножа и, пытаясь ослабить петлю, поцарапала Микаэлю шею. В конце концов удавка поддалась, и Микаэль несколько раз хрипло вдохнул.
В течение короткого мгновения Микаэль испытывал неописуемое чувство: его тело воссоединялось с душой. Зрение необычайно обострилось, так что он мог различить в комнате каждую пылинку. Звук каждого вдоха в этой комнате или шуршание одежды доносились так ясно, словно раздавались из наушников, а еще он чувствовал запах кожаной куртки и пота Лисбет Саландер. Потом, когда кровь начала приливать к голове и его лицо вновь приобрело нормальный цвет, иллюзия рассеялась.
Лисбет Саландер повернула голову в тот миг, когда Мартин Вангер скрывался в дверях. Она быстро встала, взяла пистолет — проверила магазин и сняла с предохранителя. Микаэль отметил, что ей, похоже, уже приходилось обращаться с оружием. Оглядевшись, она выхватила взглядом ключи от наручников, лежавшие на столе, прямо на виду.
— Я возьму его на себя, — сказала она и бросилась к двери.
По пути она схватила ключи и, не оборачиваясь, кинула их на пол возле Микаэля.
Микаэль попытался крикнуть ей, чтобы она подождала, но из горла вырвался только какой-то скрип, а она уже скрылась за дверью.
Лисбет не забыла о том, что у Мартина Вангера где-то имеется ружье, и, выйдя в проход между кухней и гаражом, остановилась, вскинув готовый к стрельбе пистолет. Она прислушалась, но не смогла различить ни звука, который подсказал бы, где находится ее добыча. Она инстинктивно двинулась в сторону кухни и уже почти дошла до нее, когда услышала, что во дворе заводится автомобиль.
Она помчалась обратно и через потайную дверь выскочила к воротам гаража. Со двора она увидела задние огни машины, проезжавшей мимо дома Хенрика Вангера и выворачивающей на мост. Лисбет со всех ног бросилась следом. Она сунула пистолет в карман куртки и, наплевав на шлем, завела свой мотоцикл. Через несколько секунд она уже мчалась через мост.
Когда она подъехала к кольцевой развязке у выезда на шоссе Е-4, его преимущество составляло секунд девяносто и он уже скрылся из виду. Она затормозила, заглушила мотор и прислушалась.
Небо было затянуто тяжелыми тучами, но у горизонта уже виднелся первый проблеск рассвета. Потом она услышала звук мотора и увидела, как на шоссе Е-4 мелькнула машина Мартина Вангера, удаляющаяся в южном направлении. Лисбет снова завела мотоцикл, нажала на газ и проскочила под виадуком. Поворот при выезде на шоссе она преодолела на скорости восемьдесят километров в час. Перед ней лежал прямой участок дороги. Транспорта видно не было, она до предела нажала на газ и понеслась вперед. Когда дорога начала извиваться вдоль длинного горного хребта, Лисбет гнала на скорости в сто семьдесят — почти максимальной, которую можно было выжать из ее собственноручно отрегулированного легкого мотоцикла на спуске. Через две минуты она увидела машину Мартина Вангера примерно в четырехстах метрах впереди себя.
«Анализ последствий, — вспомнила она. — Что мне теперь делать?»
Лисбет сбавила газ до приемлемых ста двадцати в час и поехала с ним на одной скорости. На крутых поворотах она на несколько секунд теряла его из виду, но потом они выбрались на длинный прямой участок. Теперь она отставала от него метров на двести.
Он, должно быть, увидел фару ее мотоцикла и, когда они проходили длинный поворот, увеличил скорость. Она до отказа нажала на газ, но на поворотах все равно отставала.
Огни грузовика Лисбет увидела издали. Мартин Вангер тоже. Внезапно он еще увеличил скорость и, когда до грузовика оставалось метров сто пятьдесят, скользнул на встречную полосу. Лисбет видела, как грузовик тормозит и отчаянно мигает фарами, но Мартин Вангер преодолел оставшееся расстояние за несколько секунд, и столкновение стало неизбежностью. Его автомобиль влетел прямо в грузовик, раздался звук страшного удара.
Лисбет Саландер инстинктивно притормозила. Потом увидела, что прицеп грузовика начинает падать, перегораживая ее полосу. При той скорости, на какой она мчалась, она бы преодолела расстояние до места аварии за две секунды. Лисбет нажала на газ, съехала на обочину и проскользнула где-то в метре от задней части прицепа. Уголком глаза она заметила взвившиеся перед капотом грузовика языки пламени.
Проехав еще сто пятьдесят метров, Лисбет остановилась и оглянулась. Она увидела, как из кабины грузовика, с пассажирской стороны, выпрыгнул водитель. Тогда она снова нажала на газ. Около Окербю, двумя километрами южнее, она свернула налево и поехала обратно на север по старой дороге, параллельно Е-4. Проезжая место аварии чуть повыше, она видела, как там остановились две легковые машины. Разбитый автомобиль пылал и был полностью придавлен и расплющен грузовиком. Какой-то мужчина пытался погасить пламя маленьким огнетушителем.
Лисбет нажала на газ и вскоре добралась до Хедебю. Не торопясь, она переехала через мост, оставила мотоцикл перед гостевым домиком и вернулась в жилище Мартина Вангера.
Микаэль по-прежнему боролся с наручниками: его руки настолько онемели, что он не мог взять ключ. Лисбет расстегнула ему наручники и подержала за руки, пока кровь в кистях снова не начала циркулировать.
— Мартин? — хриплым голосом спросил Микаэль.
— Мертв. Он направил машину прямо в грузовик на скорости полторы сотни километров в час, в нескольких километрах к югу по Е-четыре.
Микаэль непонимающе уставился на нее: она отсутствовала всего несколько минут.
— Мы должны… позвонить в полицию, — прохрипел он и вдруг сильно закашлялся.
— Зачем? — поинтересовалась Лисбет Саландер.
В течение десяти минут Микаэль никак не мог подняться. Он нагишом сидел на полу, прислонившись к стене. Помассировав шею, он поднял неловкими пальцами бутылку с водой. Лисбет терпеливо ждала, пока он снова сможет двигаться, а тем временем размышляла.
— Одевайся.
Обрывками футболки Микаэля она стерла отпечатки пальцев с наручников, ножа и клюшки для гольфа. Пластиковую бутылку она забрала с собой.
— Что ты делаешь?
— Одевайся. Уже светает. Поторапливайся.
Микаэль встал на непослушные ноги и с трудом натянул трусы и джинсы, потом кое-как влез в кроссовки. Лисбет засунула его носки в карман куртки и остановила его:
— Вспомни, что ты трогал в этом подвале?
Микаэль огляделся, пытаясь припомнить, и наконец сказал, что не прикасался ни к чему, кроме двери и ключей. Лисбет нашла ключи в пиджаке Мартина Вангера, который тот повесил на стул. Она тщательно обтерла ручку двери и выключатель и погасила свет. Потом провела Микаэля вверх по лестнице и попросила подождать, пока она положит на место клюшку. Когда она вернулась, у нее в руках была темная футболка, принадлежащая Мартину Вангеру.
— Надень. Я не хочу, чтобы кто-нибудь видел, что ты разгуливаешь по ночам полуголый.
Микаэль осознал, что пребывает в шоковом состоянии. Лисбет командовала, а он безвольно выполнял ее распоряжения.
Она вывела его из дома Мартина Вангера и поддерживала всю дорогу. Как только они переступили порог своего домика, Лисбет предупредила Микаэля:
— Если кто-нибудь видел нас и спросит, чем это мы ночью занимались, то мы ходили гулять на мыс и занимались там сексом.
— Лисбет, я не могу…
— Иди в душ. Немедленно.
Она помогла ему раздеться и отправила в ванную. Потом поставила кофейник и быстро сделала с полдюжины толстых бутербродов с сыром, печеночным паштетом и соленым огурцом. Когда Микаэль, хромая, вернулся в комнату, Лисбет сидела и напряженно размышляла. Она осмотрела кровоподтеки и царапины у него на теле. От удавки вокруг всей шеи остался темно-красный след, а с левой стороны к тому же виднелась кровавая отметина от ножа.
— Давай, — сказала Лисбет. — Ложись в постель.
Она принесла пластырь и наложила на рану компресс. Потом налила ему кофе и протянула бутерброд.
— Я не голоден, — сказал Микаэль.
— Ешь, — скомандовала Лисбет Саландер и откусила большой кусок бутерброда с сыром.
Микаэль на секунду закрыл глаза. Потом сел и тоже откусил от бутерброда. Горло болело так сильно, что глотать было очень трудно.
Лисбет сняла кожаную куртку и принесла из несессера баночку бальзама.
— Пусть кофе пока постынет, а ты ложись на живот.
В течение пяти минут она массировала ему спину и натирала его линиментом. Потом перевернула его и проделала то же самое спереди.
— У тебя через некоторое время появятся основательные синяки.
— Лисбет, нам надо позвонить в полицию.
— Нет, — ответила она с такой горячностью в голосе, что Микаэль удивленно открыл глаза и посмотрел на нее. — Если ты позвонишь в полицию, я уеду. Я не желаю иметь к этому никакого отношения. Мартин Вангер мертв, погиб в автокатастрофе. В машине он был один. Есть свидетели. Пусть полиция или кто-то другой обнаруживает его проклятую пыточную нору. Мы с тобой точно так же ничего о ней не знаем, как и все остальные.
— Почему?
Она будто не заметила вопроса и помассировала ему ноющий пах.
— Лисбет, мы не можем просто…
— Если будешь ныть, я отволоку тебя обратно в логово Мартина и снова посажу на цепь.
Пока она говорила, Микаэль заснул, так внезапно, будто потерял сознание.
Около пяти часов утра Микаэль вздрогнул, проснулся и тут же начал скрести шею, чтобы стянуть удавку. Лисбет зашла в спальню и схватила его за руки, не давая шевелиться. Он открыл глаза и посмотрел на нее рассеянным взглядом.
— Я не знал, что ты играешь в гольф, — пробормотал он и снова закрыл глаза.
Она посидела возле него несколько минут, пока не убедилась, что он опять заснул. За время его сна Лисбет снова побывала в подвале Мартина Вангера и обследовала место преступления. Помимо орудий для пыток она нашла большое собрание порнографических журналов со сценами насилия и множество поляроидных снимков, вклеенных в альбомы.
Никакого дневника там не было, зато она обнаружила две папки формата А-4 с паспортными фотографиями и записанными от руки данными женщин. Лисбет унесла папки с собой, уложив их в нейлоновую сумку вместе с ноутбуком Мартина Вангера, который нашла на столе в холле, этажом выше. Когда Микаэль снова заснул, она продолжила изучать свою добычу. Часы показывали начало седьмого, когда она выключила ноутбук, закурила сигарету и задумчиво прикусила нижнюю губу.
Вместе с Микаэлем Блумквистом она включилась в поиски того, кого они считали серийным убийцей из далекого прошлого. Но нашли они нечто другое. Лисбет с трудом могла себе представить те ужасы, которые, должно быть, разыгрывались в подвале Мартина Вангера, прямо посреди хорошо организованной идиллии.
Она попыталась понять.
Мартин Вангер убивал женщин с 60-х годов, примерно по одной или две в год на протяжении последних пятнадцати лет. Убивал настолько тихо и так хорошо все продумав, что никто даже не подозревал о наличии серийного убийцы. Как же ему это удавалось?
Папки отчасти давали ответ на этот вопрос.
Его жертвами становились незаметные женщины, часто относительно недавно приехавшие иммигрантки, у которых не было друзей и знакомых в Швеции. Среди жертв имелись также проститутки и социально незащищенные женщины, злоупотреблявшие алкоголем и наркотиками или имевшие иные проблемы.
Изучая психологию сексуального садизма, Лисбет Саландер узнала, что убийцы такого рода охотно коллекционируют какие-то вещи своих жертв, используют их как сувениры, помогающие им вспомнить и вновь частично пережить испытанное наслаждение. Мартин Вангер с этой целью вел целую книгу смерти. Он аккуратно заносил своих жертв в каталог и выставлял им оценки, комментировал и описывал их страдания, фиксировал происходящее на видеофильмах и фотографиях.
Его целью являлись насилие и убийство, однако Лисбет пришла к выводу, что на самом деле главным интересом Мартина Вангера была охота. У себя в ноутбуке он создал базу данных, включавшую сотни женщин. Среди них встречались служащие концерна, официантки ресторанов, которые он часто посещал, администраторы отелей, персонал страховой кассы, секретарши знакомых по бизнесу и многие другие. Казалось, Мартин Вангер регистрировал и изучал буквально каждую встречавшуюся ему женщину.
Он убил только маленький процент этих женщин, но все женщины, оказывавшиеся поблизости от него, становились потенциальными жертвами — он заносил их в базу данных и изучал. Изучение носило характер страстного хобби, которому он, вероятно, уделял бесчисленное множество часов, задавая себе вопросы: она замужем или одиночка? У нее есть дети и семья? Где она работает? Где живет? На какой ездит машине? Какое у нее образование? Цвет волос? Цвет кожи? Формы тела?
Лисбет пришла к выводу, что сбор личных данных о кандидатках в будущие жертвы, несомненно, являлся важной составляющей сексуальных фантазий Мартина Вангера. Он был прежде всего охотником, а уж потом убийцей.
Закончив читать, Лисбет обнаружила в одной из папок маленький конверт и вытащила два выцветших поляроидных снимка. На первом снимке за столом сидела темноволосая девушка, одетая только в темные брюки; верхняя часть тела с маленькими торчащими грудями была обнажена. Девушка отвернула лицо от камеры и как раз собиралась поднять руку, чтобы защититься, будто фотограф вынул аппарат неожиданно для нее. На втором снимке она была уже полностью обнаженной и лежала на животе на кровати с голубым покрывалом, опять-таки отвернувшись от камеры.
Лисбет сунула конверт с фотографиями в карман куртки. Потом отнесла папки к железной печке и чиркнула спичкой. Когда все сгорело, она пошевелила золу. Потом она, невзирая на проливной дождь, совершила короткую прогулку и потихоньку утопила ноутбук Мартина Вангера под мостом.
Когда в половине восьмого утра Дирк Фруде распахнул дверь, Лисбет сидела за кухонным столом, курила сигарету и пила кофе. Лицо адвоката было пепельно-серым, и весь вид свидетельствовал о том, что разбудило его жуткое известие.
— Где Микаэль? — спросил он.
— Еще спит.
Дирк Фруде опустился на стул. Лисбет налила кофе и протянула ему чашку.
— Мартин… Мне сообщили, что Мартин ночью насмерть разбился на машине.
— Печально, — сказала Лисбет Саландер и отпила кофе.
Дирк Фруде поднял взгляд и поначалу смотрел на нее с явным непониманием, но потом его глаза расширились:
— Что?..
— Он попал в аварию. Так досадно.
— Вам известно, что произошло?
— Он направил машину прямо в лоб грузовика. Покончил с собой. Дела империи шли все хуже, и он не выдержал стресса. По крайней мере, я подозреваю, что так это будет подано в газетах.
У Дирка Фруде сделался такой вид, будто его сейчас хватит инсульт. Он быстро встал, прошел к спальне и открыл дверь.
— Дайте ему поспать, — сурово сказала Лисбет.
Фруде взглянул на спящего Микаэля. Он увидел синяки на лице и кровоподтеки на верхней половине туловища, потом заметил пылающую линию на горле, оставшуюся от удавки. Лисбет коснулась его руки и снова закрыла дверь. Адвокат попятился и медленно опустился на диван.
Лисбет Саландер кратко рассказала о том, что произошло ночью. Она подробно описала, как нашла Микаэля с удавкой на шее и директора концерна, стоявшего перед ним, и как выглядела камера ужасов Мартина Вангера. Потом она рассказала о том, что обнаружила накануне днем в архиве концерна, и о том, как установила связь отца Мартина с убийствами по крайней мере семи женщин.
Дирк Фруде ни разу не прервал ее. Когда она закончила, он несколько минут сидел онемев, потом тяжело выдохнул и медленно покачал головой.
— Что же нам делать?
— Это не моя проблема, — равнодушно сказала Лисбет.
— Но…
— Что до меня, то моей ноги тут никогда не было.
— Я не понимаю.
— Я не желаю ни при каких обстоятельствах фигурировать в полицейском протоколе. Я не имею к этому никакого отношения. Если мое имя упомянут в связи с этой историей, я стану отрицать, что была здесь, и не отвечу ни на один вопрос.
— Я не понимаю. — Старый адвокат испытующе посмотрел на нее.
— Вам незачем понимать.
— Что же мне тогда делать?
— Это решать вам, но мы с Микаэлем должны остаться в стороне.
Дирк Фруде мертвенно побледнел.
— Смотрите на это так: вам известно лишь, что Мартин Вангер погиб в автокатастрофе. Вы не имеете ни малейшего представления о том, что он был умалишенным убийцей, и никогда не слышали о комнате в его подвале.
Она положила ключ на стол между ними.
— У вас есть время до того, как кто-нибудь станет выносить вещи из погреба Мартина и обнаружит там камеру. Это, вероятно, произойдет не сразу.
— Мы должны пойти с этим в полицию.
— Не мы. Вы можете идти в полицию, если хотите. Это зависит от вас.
— Такое нельзя замалчивать.
— Я не предлагаю это замалчивать, а хочу, чтобы мы с Микаэлем остались в стороне. Когда вы обнаружите ту комнату, вы сделаете собственные выводы и решите, кому вам захочется об этом рассказать.
— Если то, что вы говорите, правда, значит, Мартин похищал и убивал женщин… наверняка есть семьи, пребывающие в отчаянии оттого, что не знают, где их дети. Мы не можем просто…
— Верно. Но есть одна проблема. Тела отсутствуют. Возможно, вы найдете в каком-нибудь ящике паспорта или удостоверения личности. Не исключено, что некоторые жертвы можно опознать по видеофильмам. Но вам незачем принимать решение сегодня. Сначала все обдумайте.
Адвокат пребывал в панике.
— О господи. Для концерна это будет смертельный удар. Сколько семей останется без хлеба, если выйдет наружу, что Мартин… — Он раскачивался взад и вперед, не в силах разобраться со вставшей перед ним моральной дилеммой.
— Это один аспект. Я предполагаю, что наследницей Мартина окажется Изабелла. Думаю, будет не самым удачным, если она узнает о хобби Мартина первой.
— Я должен пойти и посмотреть…
— Я считаю, что сегодня вам ходить туда не стоит, — строго сказала Лисбет. — У вас масса хлопот. Вам надо поехать сообщить Хенрику, и вы должны созвать экстренное заседание правления и сделать то, что вы сделали бы, погибни ваш генеральный директор при совершенно нормальных обстоятельствах.
Дирк Фруде обдумывал ее слова. Его сердце колотилось. Он был старым адвокатом и специалистом по решению разных проблем; от него ждали, что именно он всегда знает, как следует действовать при любых обстоятельствах. Но сейчас он был в полной растерянности и не мог принять никакого решения. Он вдруг осознал, что сидит и принимает указания от молоденькой девчонки. В каком-то смысле она владела ситуацией лучше его и предлагала пути решения, которые ему самому сейчас не приходили в голову.
— А Харриет?..
— Нам с Микаэлем еще не все ясно. Но вы можете передать Хенрику Вангеру, что мы в этом разберемся.
Когда в девять часов Микаэль проснулся, все программы новостей уже первым делом сообщали о неожиданной кончине Мартина Вангера. В них говорилось только то, что промышленник по неизвестным причинам выехал ночью на высокой скорости на встречную полосу шоссе.
В машине он был один. Местное радио выдало довольно пространную информацию, в которой сквозила тревога за будущее концерна «Вангер» и за экономические последствия для предприятия, которые повлечет за собой эта смерть.
Поспешно составленная днем телеграмма Телеграфного агентства Швеции вышла под заголовком «Край в шоке». В ней суммировались насущные проблемы концерна «Вангер»: ни для кого не было тайной, что только в Хедестаде три тысячи человек из двадцати одной тысячи населения города работали в концерне или каким-то иным образом находились в полной зависимости от его благополучия. Генеральный директор концерна «Вангер» мертв, а его предшественник — старик, с трудом оправляющийся от инфаркта. Естественный наследник отсутствует. И все это в период, когда предприятие переживает наиболее глубокий кризис за всю свою историю.
У Микаэля Блумквиста была возможность поехать в полицию Хедестада и изложить то, что произошло ночью, но Лисбет Саландер уже повернула развитие событий так, как ей хотелось. Поскольку он не позвонил в полицию немедленно, сделать это с каждым часом становилось все труднее. Первую половину дня он провел на кухонном диване в мрачном молчании, глядя на дождь и тяжелые тучи на улице. Около десяти прошла еще одна сильная гроза, но к обеду дождь прекратился и ветер немного стих. Микаэль вышел на улицу, обтер садовую мебель и уселся с кружкой кофе. Он был в рубашке с поднятым воротником.
Смерть Мартина, естественно, наложила отпечаток на дневной распорядок жизни Хедебю. По мере прибытия членов клана, к дому Изабеллы Вангер подъезжали машины, выражались соболезнования. Лисбет хладнокровно наблюдала за этой процессией, Микаэль сидел, не произнося ни слова.
— Как ты себя чувствуешь? — наконец спросила она.
Микаэль немного подумал над ответом.
— Думаю, я еще не оправился от шока, — решил он. — Я был беспомощен и в течение нескольких часов твердо верил, что мне предстоит умереть. Я с ужасом ждал смерти и совершенно ничего не мог предпринять.
Он протянул руку и положил ей на колено.
— Спасибо, — сказал он. — Если бы ты не появилась, он бы меня убил.
Лисбет одарила его кривой улыбкой.
— Правда… я не могу понять, как ты могла свалять такого дурака, что отправилась сражаться с ним в одиночку. Я лежал там на полу и молил Бога о том, чтобы ты увидела фотографию, сообразила и позвонила в полицию.
— Если бы я дожидалась полиции, ты бы, вероятно, не выжил. Я не могла позволить этой скотине тебя убить.
— Почему ты не хочешь общаться с полицией? — спросил Микаэль.
— Я не общаюсь с властями.
— Почему?
— Это мое дело. Но едва ли бы на твоей карьере как журналиста хорошо сказалось то, что тебя раздевал Мартин Вангер, известный серийный убийца. Если тебе не нравится кличка Калле Блумквист, то представь себе, какие к ней добавятся новые эпитеты.
Микаэль посмотрел на нее испытующе, но оставил эту тему.
— У нас есть задача, — сказала Лисбет.
Микаэль кивнул:
— Что случилось с Харриет?
Лисбет положила перед ним на стол два поляроидных снимка и объяснила, где нашла их. Микаэль некоторое время внимательно изучал фотографии, а потом поднял взгляд.
— Это может быть она, — сказал он. — Поручиться я не могу, но фигура и волосы похожи на то, что я видел на ее фотографиях.
Микаэль с Лисбет просидели в саду час, перебирая все детали. Приближаясь к разгадке с разных сторон, они оба вычислили, что Мартин Вангер является виновником всей истории.
Лисбет так и не заметила оставленную Микаэлем на столе фотографию. Изучив снимки камер наружного наблюдения, она поняла, что Микаэль совершил какую-то глупость. Подойдя к дому Мартина Вангера со стороны берега, она заглянула во все окна, но не увидела ни одной живой души. Потом осторожно потрогала все двери и окна на первом этаже. Под конец она залезла в дом через открытую балконную дверь второго этажа. У нее ушло много времени на то, чтобы с величайшей осторожностью осмотреть комнату за комнатой, но в конце концов она нашла лестницу в погреб. Мартин совершил оплошность: он оставил дверь в камеру пыток приоткрытой и она смогла получить полное представление о ситуации.
Микаэль спросил, много ли она слышала из того, что говорил Мартин.
— Не очень. Я пришла туда, когда он выспрашивал о том, что произошло с Харриет, перед тем как подвесить тебя на удавке. Я оставила вас на минутку, чтобы сходить наверх и поискать оружие. В гардеробе я нашла клюшки для гольфа.
— Мартин Вангер не имел ни малейшего представления о том, что случилось с Харриет, — сказал Микаэль.
— Ты ему веришь?
— Да, — твердо ответил Микаэль. — Мартин Вангер был безумнее глупого хорька… господи, откуда я беру такие сравнения… но он признал все совершенные им убийства. Он говорил свободно. Мне кажется, он хотел произвести на меня впечатление. Однако что касается Харриет, то он столь же отчаянно, как и Хенрик Вангер, хотел узнать, что же на самом деле с ней произошло.
— Ну… и к чему это нас приводит?
— Мы знаем, что за первую серию убийств, между сорок девятым и шестьдесят пятым годами, ответственен Готфрид Вангер.
— Так. И он научил Мартина Вангера.
— Тут речь идет о дисфункциональной семье, — сказал Микаэль. — У Мартина не было ни единого шанса стать нормальным человеком.
Лисбет Саландер бросила на Микаэля удивленный взгляд.
— Мартин рассказал мне — правда, по частям, — что отец учил его этому с тех пор, как он достиг половой зрелости. Он присутствовал при убийстве Леа в Уддевалле в шестьдесят втором году. Ему тогда было четырнадцать. Он участвовал в убийстве Сары в шестьдесят четвертом, на этот раз активно. Ему было шестнадцать.
— И?
— Он сказал, что не является гомосексуалистом и никогда не касался мужчины, за исключением своего отца. Это заставляет меня думать, что… ну, напрашивается вывод, что отец его изнасиловал. Половое принуждение, по всей видимости, продолжалось долгое время. Он был, так сказать, воспитан собственным отцом.
— Чушь, — сказала Лисбет Саландер.
Ее голос вдруг сделался твердым, как кремень. Микаэль смотрел на нее с изумлением. Ее взгляд был холодным, без капли сочувствия.
— У Мартина, как и у любого другого, был шанс дать сдачи. Он сделал свой выбор. Он убивал и насиловал, потому что ему это нравилось,
— Ладно, не буду возражать. Но Мартин был податливым мальчиком и подпал под влияние отца, так же как личность Готфрида в свое время сформировал его отец, нацист.
— Ага, значит, ты исходишь из того, что у Мартина не было собственной воли и что люди становятся такими, какими их воспитывают.
Микаэль осторожно улыбнулся:
— Это что, уязвимое место?
Глаза Лисбет Саландер вдруг вспыхнули отчаянной злобой. Микаэль поспешно продолжил:
— Я не утверждаю, что на людей влияет только воспитание, но думаю, что воспитание играет большую роль. Отец Готфрида избивал его на протяжении многих лет. Такое не может пройти бесследно.
— Чушь, — повторила Лисбет. — Готфрид не единственный ребенок, которого жестоко избивали. Это не дает ему права убивать женщин. Этот выбор он сделал сам. И то же относится к Мартину.
Микаэль поднял руку:
— Давай не будем ссориться.
— Я не ссорюсь. Мне просто кажется, что уж больно красиво получается — каждой сволочи всегда есть на кого все свалить.
— Хорошо. Они несут персональную ответственность. С этим мы разберемся потом. Суть в том, что Готфрид умер, когда Мартину было семнадцать лет, и руководить им стало некому. Он попытался идти по стопам отца и начал в феврале шестьдесят шестого года в Уппсале.
Микаэль потянулся к пачке Лисбет за сигаретой.
— Я даже не собираюсь вдумываться в то, какие потребности Готфрид пытался удовлетворять и как он сам оценивал то, что делал. Там замешана некая библейская тарабарщина, каким-то образом связанная с наказанием и очищением, в которой, вероятно, смог бы разобраться психиатр. На детали нам наплевать. Он был серийным убийцей.
Секунду подумав, он продолжил:
— Готфрид хотел убивать женщин и оправдывал свои действия некими псевдорелигиозными рассуждениями. Но Мартин даже не искал себе оправдания. Он действовал организованно и убивал систематично. К тому же он мог не жалеть на свое хобби денег и был сообразительнее отца. Каждый раз, когда Готфрид оставлял после себя труп, это приводило к полицейскому расследованию и возникал риск, что кто-нибудь нападет на его след или хотя бы свяжет совершенные им убийства между собой.
— Мартин Вангер построил свой дом в семидесятых годах, — задумчиво сказала Лисбет.
— Кажется, Хенрик упоминал, что это было в семьдесят восьмом. Вероятно, Мартин заказал надежный погреб для хранения важных архивов или чего-то подобного. Ему сделали комнату без окон, со звукоизоляцией и стальной дверью.
— И он пользовался ею в течение двадцати пяти лет.
Они ненадолго замолчали, и Микаэль задумался о том, какие ужасы, должно быть, происходили на острове, в атмосфере всеобщего благополучия, в течение четверти века. Лисбет размышлять об этом не требовалось — она видела собрание видеофильмов. Она отметила, как Микаэль непроизвольно потрогал шею.
— Готфрид ненавидел женщин и учил сына ненавидеть женщин, тем временем его насилуя. Но имелся еще и некий подтекст… Думаю, Готфрид мечтал о том, чтобы дети разделяли его, мягко говоря, извращенное представление о мире. Когда я спросил о Харриет, о его собственной сестре, Мартин сказал: «Мы пытались разговаривать с ней. Но она оказалась самой обычной п…ой. Она собиралась рассказать Хенрику».
Лисбет кивнула:
— Я слышала его слова. Примерно в это время я как раз спустилась в погреб. И следовательно, мы знаем, о чем должен был быть ее таинственный разговор с Хенриком.
Микаэль наморщил лоб.
— Не совсем. — Он немного помолчал. — Подумай о хронологии. Мы не знаем, когда Готфрид впервые изнасиловал сына, но он взял Мартина с собой, когда убивал Леа Персон в Уддевалле в шестьдесят втором году. Утонул он в шестьдесят пятом. До этого они с Мартином пытались разговаривать с Харриет. Что это нам подсказывает?
— Готфрид брался не только за Мартина. Он брался и за Харриет.
Микаэль кивнул:
— Готфрид был учителем. Мартин — учеником. Харриет была их… чем же, игрушкой?
— Готфрид учил Мартина трахать сестру. — Лисбет указала на поляроидные снимки. — По этим фото трудно определить ее отношение, поскольку не видно лица, но она пытается заслониться от камеры.
— Предположим, что все началось, когда ей было четырнадцать, в шестьдесят четвертом году. Она воспротивилась — «не смирилась со своим долгом», как выразился Мартин. Об этом-то она и угрожала рассказать. Мартину же в свое время явно возразить было нечего, и он подчинился отцу. Они с Готфридом заключили своего рода… пакт и пытались привлечь к нему Харриет.
Лисбет кивнула:
— В твоих заметках записано, что Хенрик позволил Харриет переехать к нему зимой шестьдесят четвертого года.
— Хенрик видел, что в ее семье что-то не так. Он полагал, что причиной всему ссоры и разборки между Готфридом и Изабеллой, и взял ее к себе, чтобы она могла спокойно сосредоточиться на учебе.
— Это расстроило планы Готфрида и Мартина. Они больше не могли с такой легкостью добираться до нее и контролировать ее жизнь. Но периодически… где же совершалось насилие?
— Очевидно, в домике Готфрида. Я почти уверен, что эти снимки сделаны там, — это легко проверить. Домик расположен идеально — изолированно и далеко от селения. Потом Готфрид в последний раз напился и тихо утонул.
Лисбет задумчиво кивнула:
— Отец Харриет занимался или пытался заниматься с ней сексом, но, скорее всего, не посвящал ее в убийства.
Микаэль посчитал это уязвимым местом в их рассуждениях. Харриет записала имена жертв Готфрида и соединила их с библейскими цитатами, однако интерес к изучению Библии проявился у нее только в последний год, когда Готфрид был уже мертв. Микаэль немного подумал и попытался найти логическое объяснение.
— Харриет в какой-то момент обнаружила, что Готфрид не только предавался инцесту, но был еще и безумным серийным убийцей, — сказал он.
— Нам неизвестно, когда она узнала про убийства. Возможно, непосредственно перед тем, как Готфрид утонул. А может быть, уже после этого, если он вел дневник или хранил газетные статьи об убийствах. Что-то навело ее на след.
— Но она грозилась рассказать Хенрику не об этом, — вставил Микаэль.
— А о Мартине, — сказала Лисбет. — Ее отец умер, но Мартин продолжал к ней приставать.
— Именно, — кивнул Микаэль.
— Однако ей потребовался год, чтобы решиться.
— Что бы ты сделала, если бы вдруг обнаружила, что твой отец — серийный убийца, трахающий твоего же брата?
— Убила бы этого дьявола, — сказала Лисбет таким рассудительным тоном, что Микаэль подумал, что она шутит.
Ему вдруг вспомнилось ее лицо, когда она напала на Мартина Вангера, и он грустно улыбнулся.
— Хорошо, но Харриет была не такой, как ты. Готфрид умер в шестьдесят пятом году, прежде чем она успела что-либо предпринять. Это тоже логично. После смерти Готфрида Изабелла отправила Мартина в Уппсалу. Он, вероятно, приезжал домой на Рождество и на какие-нибудь каникулы, но в течение последующего года встречался с Харриет не особенно часто. Они оказались на большом расстоянии друг от друга.
— И она начала изучать Библию.
— И совсем не обязательно по религиозным соображениям, если исходить из того, что нам теперь известно. Возможно, она просто хотела понять то, чем занимался ее отец. Она размышляла вплоть до карнавального шествия шестьдесят шестого года. Там она вдруг увидела брата и поняла, что он вернулся. Мы не знаем, состоялся ли у них разговор и сказал ли Мартин ей что-нибудь. Но что бы там ни произошло, у Харриет возникло побуждение незамедлительно отправиться домой, чтобы поговорить с Хенриком.
— А потом она исчезла.
Когда они проследили всю цепь событий, стало нетрудно понять, как должен был выглядеть остаток мозаики.
Микаэль и Лисбет собрали вещи. Потом Микаэль позвонил Дирку Фруде и объявил, что им с Лисбет придется на некоторое время уехать, но перед отъездом он непременно хотел бы повидаться с Хенриком.
Микаэлю хотелось знать, что Фруде рассказал Хенрику. Адвокат говорил таким измученным голосом, что Микаэль начал за него беспокоиться. Постепенно Фруде объяснил, что рассказал только о гибели Мартина в результате аварии.
Пока Микаэль парковался возле больницы, снова прогремел гром и небо опять затянули тяжелые дождевые тучи. Он поспешно пересек стоянку в тот момент, когда уже начинал накрапывать дождь.
Хенрик Вангер, одетый в халат, сидел возле окна своей палаты. Болезнь, несомненно, наложила свой отпечаток на старика, но цвет его лица значительно улучшился, и Хенрик явно шел на поправку. Они пожали друг другу руки. Микаэль попросил сиделку оставить их на несколько минут.
— Ты давненько не появлялся, — сказал Хенрик.
Микаэль кивнул:
— И не случайно. Ваши родственники не хотят, чтобы я тут показывался, но сегодня они все у Изабеллы.
— Бедняга Мартин, — сказал Хенрик.
— Хенрик, вы поручили мне докопаться до правды о том, что случилось с Харриет. Вы не думали, что правда может причинить вам боль?
Старик посмотрел на него, потом его глаза расширились:
— Мартин?
— Он — часть этой истории.
Хенрик Вангер закрыл глаза.
— Сейчас я хочу задать вам один вопрос.
— Какой?
— Вы по-прежнему хотите узнать, что произошло? Даже если правда причинит боль и окажется страшнее, чем вы предполагали?
Хенрик Вангер посмотрел на Микаэля долгим взглядом, потом кивнул:
— Да, хочу. В этом заключалась суть твоего задания.
— Хорошо. Думаю, я знаю, что произошло с Харриет. Однако мне не хватает последнего кусочка мозаики.
— Расскажи.
— Нет. Не сегодня. Я хочу, чтобы вы еще немного отдохнули. Доктор говорит, что кризис миновал и что вы идете на поправку.
— Не обращайся со мной, как с ребенком.
— Я еще не закончил. Пока у меня есть только догадка. Я уезжаю, чтобы попытаться найти ей подтверждение. Когда я появлюсь в следующий раз, я расскажу вам всю историю целиком. Мне может потребоваться некоторое время. Но вы должны знать: я вернусь и вы обязательно узнаете правду.
Поставив мотоцикл с теневой стороны дома, Лисбет накрыла его брезентом, а сама уселась вместе с Микаэлем в одолженную им машину.
Гроза вернулась с новой силой, и к югу от Евле на них обрушился такой ливень, что Микаэль почти не различал дороги. Он предпочел не рисковать и свернул к бензоколонке. В ожидании, пока дождь немного стихнет, они выпили кофе и прибыли в Стокгольм только часам к семи вечера. Микаэль высадил Лисбет возле Центрального вокзала, сообщив ей код входной двери своего дома.
Когда он вошел в квартиру, она показалась ему чужой.
Пока Лисбет ездила по делу к Чуме в район Сундбюберг, Микаэль прошелся по квартире с пылесосом и тряпкой.
Лисбет появилась у Микаэля ближе к полуночи и в течение десяти минут осматривала его квартиру, заглядывая во все уголки. Довольно долго она стояла у окна и любовалась видом на Шлюз.
Потом Лисбет с Микаэлем разделись и несколько часов поспали в спальном отсеке, отделенном шкафами и книжными полками из магазина «ИКЕА».
На следующий день, около двенадцати часов, они приземлились в лондонском аэропорту Гатвик. Лондон встретил их дождем. Микаэль заказал номер в отеле «Джеймс» возле Гайд-парка — отличной гостинице по сравнению с отелем «Бейсуотер», куда он обычно попадал во время своих прежних визитов в Лондон. Оплата осуществлялась с текущего расходного счета Дирка Фруде.
В пять часов дня, когда они стояли в баре, к ним подошел мужчина лет тридцати. Он был почти лысым, со светлой бородой, в слишком просторном для него пиджаке, джинсах и мокасинах.
— Оса? — спросил он.
— Троица? — поинтересовалась она.
Они кивнули друг другу. Как зовут Микаэля, лысый не спрашивал.
Напарника Троицы представили как Боба Собаку. Он ждал их за углом в старом автофургоне «фольксваген». Они залезли через раздвижные дверцы и уселись на прикрепленные к стенкам откидные сиденья. Пока Боб пробирался по лондонским улицам, Оса с Троицей вели деловой разговор.
— Чума сказал, что речь идет о crash-bang job. [60]
— О прослушивании телефона и проверке электронной почты в одном компьютере. Все может получиться очень быстро или занять пару дней, в зависимости от того, насколько сильно ему удастся надавить. — Лисбет показала большим пальцем на Микаэля. — Справитесь?
— У собак есть блохи? — произнес вместо ответа Троица.
Анита Вангер жила в маленьком таунхаусе в симпатичном пригороде Сент-Олбанс, примерно в часе езды к северу. Из автофургона они увидели, как около семи часов вечера она пришла домой и отперла замок. Они дождались, пока она примет душ, поест и сядет перед телевизором, после чего Микаэль позвонил в дверь.
Женщина, открывшая ему, оказалась почти точной копией Сесилии Вангер. На лице ее было выражение вежливого недоумения.
— Здравствуйте, Анита. Меня зовут Микаэль Блумквист. Хенрик Вангер просил меня передать вам привет. Полагаю, вы уже слышали новости о Мартине.
Удивление на ее лице сменилось настороженностью. Услышав имя гостя, она сразу поняла, кто такой Микаэль Блумквист. Анита общалась с Сесилией Вангер, которая, вероятно, не скрывала своего раздражения относительно Микаэля. Однако имя Хенрика Вангера заставило ее впустить гостя. Она пригласила Микаэля в гостиную и предложила сесть. Он огляделся. Дом Аниты Вангер явно обставлял человек со вкусом, не стесненный в деньгах и имеющий хорошую работу, но ведущий спокойный образ жизни. Над камином, переделанным в газовый обогреватель, Микаэль отметил гравюру Андерса Цорна с автографом.
— Извините, что я побеспокоил вас столь неожиданно, но я оказался в Лондоне и пытался днем вам дозвониться.
— Ясно. В чем суть вашего дела? — По голосу чувствовалось, что она приготовилась к обороне.
— Вы собираетесь ехать на похороны?
— Нет, мы с Мартином не были близки, да и сейчас мне отсюда не уехать.
Микаэль кивнул. Анита Вангер старалась по возможности держаться подальше от Хедестада в течение тридцати лет. С тех пор как ее отец переселился обратно в Хедебю, она там практически не показывалась.
— Я хочу знать, что произошло с Харриет Вангер. Настало время открыть правду.
— С Харриет? Я не понимаю, что вы имеете в виду.
Микаэль усмехнулся ее наигранному удивлению.
— Из всей семьи вы были ближайшей подругой Харриет. Именно вам она рассказывала обо всех тех ужасах.
— Вы просто ненормальный, — сказала Анита Вангер.
— В этом вы, возможно, правы, — бесстрастным голосом ответил Микаэль. — Анита, вы были в комнате Харриет в тот день. У меня есть доказательство, фотография, на которой вас видно. Через несколько дней я доложу об этом Хенрику, и тогда ему придется разбираться с этим оттуда. Почему бы вам не рассказать мне, что произошло?
Анита Вангер встала.
— Немедленно покиньте мой дом.
Микаэль тоже поднялся.
— Хорошо, но рано или поздно вам придется со мной поговорить.
— Мне не о чем с вами разговаривать.
— Мартин мертв, — многозначительно сказал Микаэль. — Вы никогда его не любили. Я думаю, что вы переехали в Лондон, чтобы избегать встреч не только с отцом, но и с Мартином. Это значит, что вы тоже были в курсе, а рассказать вам могла только Харриет. Вопрос лишь в том, как вы воспользовались своим знанием.
Анита Вангер с грохотом закрыла за ним дверь.
Освобождая Микаэля от микрофона, находившегося у него под рубашкой, Лисбет Саландер улыбнулась с довольным видом:
— Она подняла телефонную трубку через тридцать секунд после того, как закрыла дверь.
— Код страны — Австралия, — доложил Троица, опуская наушники на маленький рабочий столик в автофургоне. — Посмотрим, что это за район.
Он застучал клавишами своего ноутбука.
— Так, она звонила на номер в городе Теннант-Крик, к северу от Алис-Спрингс в Северной территории. Хотите послушать разговор?
Микаэль кивнул и спросил:
— Сколько сейчас в Австралии времени?
— Приблизительно пять утра.
Троица запустил цифровой проигрыватель и присоединил его к звукоусилителю. Микаэль услышал восемь сигналов, прежде чем на другом конце подняли трубку. Разговор шел по-английски.
— Привет. Это я.
— Мм, я, конечно, ранняя пташка, но…
— Я собиралась позвонить вчера… Мартин мертв. Позавчера погиб в автокатастрофе.
Молчание. Потом послышалось что-то вроде откашливания, которое можно было истолковать как одобрение этой новости.
— Но у нас проблемы. Омерзительный журналист, которого нанял Хенрик, только что приходил ко мне. Он задает вопросы о том, что произошло в шестьдесят шестом году. И явно что-то знает.
Снова молчание. Потом раздалась команда:
— Анита, клади трубку. Нам какое-то время нельзя общаться.
— Но…
— Пиши письма и расскажи, что случилось.
Разговор оборвался.
— Толковая девица, — сказала Лисбет Саландер с восхищением.
Они вернулись в гостиницу ближе к одиннадцати вечера. Администратор помог им заказать билеты на ближайший рейс в Австралию, и через несколько минут у них уже были места на самолет, отправлявшийся на следующий день в 19.45 в Канберру, Новый Южный Уэльс.
Уладив все дела, они разделись и рухнули в постель.
Лисбет Саландер оказалась в Лондоне впервые, и они использовали первую половину дня для прогулки от Тоттнем-Корт-роуд до Сохо. На Олд-Комптон-стрит они остановились и выпили кофе латте. Около трех часов они вернулись в гостиницу за багажом. Пока Микаэль оплачивал счет, Лисбет включила свой мобильный телефон и обнаружила, что ей пришло сообщение.
— Драган Арманский просит позвонить.
Она воспользовалась телефоном на ресепшен и позвонила своему начальнику. Микаэль стоял немного поодаль и вдруг увидел, как Лисбет повернулась к нему с застывшим лицом. Он тут же оказался рядом с ней:
— Что?
— Умерла моя мать. Мне надо ехать домой.
У Лисбет был такой расстроенный вид, что Микаэль заключил ее в объятия, но она оттолкнула его от себя.
Они взяли себе кофе в баре гостиницы. Когда Микаэль сказал, что аннулирует заказ билетов в Австралию и полетит с ней в Стокгольм, она замотала головой:
— Нет. Бросить работу сейчас мы не можем. Но ты отправишься в Австралию один.
Они расстались перед гостиницей, сев в автобусы, идущие в разные аэропорты.
Из Канберры Микаэль долетел до Алис-Спрингс на местном самолете, что оказалось для него единственной возможностью, поскольку он прибыл туда уже к вечеру. Дальше у него имелся выбор: либо зафрахтовать самолет, либо взять напрокат машину и на ней преодолеть остававшиеся четыреста километров пути на север. Микаэль предпочел последнее.
Незнакомая личность, подписавшаяся как Иисус Навин и входившая в таинственную международную сеть Чумы или, возможно, Троицы, оставила для Микаэля конверт на стойке информации в аэропорту Канберры.
Номер телефона, по которому звонила Анита, принадлежал какой-то ферме Кочран. В краткой записке имелось существенно больше информации. Речь шла о ферме по разведению овец.
Из собранных в Интернете сведений было составлено резюме об овцеводстве Австралии. Общее население континента — 18 миллионов человек. 53 тысячи из них являются фермерами-овцеводами и держат приблизительно 120 миллионов овец. Только экспорт шерсти имеет оборот около 3,5 миллиарда долларов в год. К этому добавляется экспорт 700 миллионов тонн баранины, а также кожи для швейной промышленности. Производство мяса и шерсти является одной из важнейших отраслей хозяйства страны.
Ферма Кочран, основанная в 1891 году Джереми Кочраном, — пятое по величине хозяйство, насчитывающее около 60 тысяч овец-мериносов, шерсть которых считается особо качественной. Помимо овец на ферме разводят также коров, свиней и кур.
Микаэль отметил, что ферма Кочран — крупное предприятие с впечатляющим годовым оборотом и вывозит свою продукцию, в частности, в США, Японию, Китай и Европу.
Приложенные биографии владельцев производили еще более сильное впечатление.
В 1972 году ферма Кочран перешла по наследству от Реймонда Кочрана к Спенсеру Кочрану, получившему образование в Оксфорде, в Англии. Спенсер скончался в 1994 году, и с тех пор фермой руководит его вдова. Она фигурировала на нечетком снимке с низким разрешением, который был взят с домашней странички фермы Кочран: коротко стриженная светловолосая женщина, чье лицо было видно только наполовину, гладила овцу. По сведениям Иисуса Навина, супруги поженились в Италии в 1971 году.
Звали ее Анита Кочран.
Микаэль переночевал в какой-то глухой дыре с многообещающим названием Воннаду. [61] В местном пабе он съел баранье жаркое и пропустил три пинты со здешними самородками, называвшими его mate [62] и говорившими с забавным акцентом. Ему казалось, что он попал на съемки фильма «Крокодил Данди».
Перед сном, поздно ночью, Микаэль позвонил Эрике Бергер в Нью-Йорк.
— Извини, Рикки, но я так закрутился, что просто не было времени связаться.
— Что за чертовщина происходит в Хедестаде? — взорвалась она. — Кристер позвонил и сообщил, что Мартин Вангер погиб в автокатастрофе.
— Это долгая история.
— И почему ты не отвечаешь по телефону? Я все последние дни названивала как ненормальная.
— Он тут не работает.
— Где ты находишься?
— В данный момент — километров на двести севернее Алис-Спрингс. То есть в Австралии.
Микаэлю редко удавалось чем-нибудь удивить Эрику, но на этот раз она замолчала почти на десять секунд.
— Позволь спросить, а что ты делаешь в Австралии?
— Я завершаю работу. Вернусь в Швецию через несколько дней. Я звоню только сообщить, что задание Хенрика Вангера скоро будет выполнено.
— Ты хочешь сказать, что разобрался в том, что произошло с Харриет?
— Похоже, что так.
На следующий день, около двенадцати часов, он прибыл на ферму Кочран, но выяснилось, что Анита Кочран находится в производственном районе, возле местечка Макавака, расположенного на сто двадцать километров западнее.
По бесчисленным проселочным дорогам Микаэль добрался до места, когда на часах было уже четыре. Он остановился у ворот, где стоял джип, а вокруг его капота собралась компания овцеводов, пьющих кофе. Микаэль вышел из машины, представился и объяснил, что ищет Аниту Кочран. Взгляды всей компании обратились к мускулистому мужчине лет тридцати, который явно принимал у них все решения. Он был голым до пояса, с красивым загаром, за исключением тех мест, которые обычно закрывала футболка. На голове у него красовалась ковбойская шляпа.
— Well mate, шеф километрах в десяти в ту сторону, — сказал он, указывая направление большим пальцем.
Он скептически посмотрел на машину Микаэля и добавил, что едва ли разумно ехать дальше на этой японской игрушке. Под конец загорелый атлет сказал, что ему все равно надо туда и он может отвезти Микаэля на своем джипе, который куда больше подходит для этих непроходимых мест. Микаэль поблагодарил и взял с собой сумку с компьютером.
Мужчина представился Джеффом и рассказал, что он «studs manager at the station». Микаэль попросил перевести. Покосившись на него, Джефф понял, что Микаэль не здешний, и объяснил: «studs manager» примерно соответствует главному кассиру в банке, хотя он командует овцами, a «station» — это австралийское слово для обозначения ранчо.
Они продолжали разговаривать, пока Джефф беспечно спускал джип в ущелье, по дороге с уклоном в двадцать градусов, на скорости двадцать километров в час. Микаэль возблагодарил свою счастливую звезду за то, что не попытался здесь проехать на взятой напрокат машине. Он спросил о том, что находится в ущелье, — оказалось, там пастбище для семисот овец.
— Как я понял, ферма Кочран — одна из крупных, — заметил он.
— Мы одна из самых крупных ферм Австралии, — подтвердил Джефф с некоторой гордостью в голосе. — У нас около девяти тысяч овец здесь, в районе Макавака, а еще stations в Новом Южном Уэльсе и в Западной Австралии. В общей сложности у нас около шестидесяти трех тысяч овец.
Они выехали из ущелья на холмистую, но более проходимую местность. Вдруг Микаэль услышал выстрел. В глаза ему бросились трупы овец, большие костры и дюжина работников фермы, каждый из которых, похоже, держал в руках ружье. Тут явно происходил забой овец.
У Микаэля непроизвольно возникла ассоциация с библейскими жертвенными агнцами.
Потом он увидел женщину с короткими светлыми волосами, в джинсах и рубашке в красно-белую клетку. Джефф остановился в нескольких метрах от нее.
— Привет, босс. К нам турист, — сказал он.
Микаэль вылез из джипа и посмотрел на нее. Она обратила к нему вопросительный взгляд.
— Здравствуйте, Харриет. Давненько мы не виделись, — сказал Микаэль по-шведски.
Никто из работавших на Аниту Кочран мужчин не понял его слов, но они смогли прочесть ее реакцию. Она в испуге отступила на шаг назад. Работники Аниты Кочран считали своим долгом защищать босса. Заметив ее испуг, они прекратили усмехаться и расправили плечи, готовые напасть на странного чужака, явно вызывавшего у их шефа беспокойство.
Дружелюбие Джеффа вдруг улетучилось, и он с угрожающим видом шагнул поближе.
Микаэль вдруг осознал, что находится в неприступном месте по другую сторону земного шара, в окружении потных работников фермы с ружьями в руках. Достаточно одного слова Аниты Кочран, и они разорвут его на части.
Потом это мгновение миновало. Харриет Вангер успокаивающе помахала рукой, и мужчины отступили на несколько шагов. Она подошла к Микаэлю и посмотрела ему в глаза. Ее лицо было потным и грязным, а светлые волосы темнели у корней, как заметил Микаэль. Она стала старше и немного осунулась, но выросла именно в такую красивую женщину, как обещала ее конфирмационная фотография.
— Разве мы раньше встречались? — спросила Харриет Вангер.
— Да. Меня зовут Микаэль Блумквист. Однажды летом вы присматривали за мной, когда мне было три года. А вам двенадцать или тринадцать.
Прошло несколько секунд, потом ее взгляд вдруг прояснился, и Микаэль увидел, что она его вспомнила. У нее сделался изумленный вид.
— Что вам надо?
— Харриет, я вам не враг. Я здесь не для того, чтобы навредить вам. Но нам необходимо поговорить.
Она повернулась к Джеффу, велела ему взять бразды правления в свои руки и знаком предложила Микаэлю следовать за ней. Пройдя метров двести, они оказались возле стоящих в маленькой роще белых парусиновых палаток. Она указала на складной стул возле шаткого столика, налила в таз воды, сполоснула лицо и ушла в палатку сменить рубашку. Потом принесла из сумки-холодильника две бутылки пива и села напротив Микаэля.
— Так. Говорите.
— Почему вы убиваете овец?
— У нас эпидемия заразной болезни. Большинство из этих овец, вероятно, здоровы, но мы не можем рисковать, нужно подавить очаг заражения и не дать эпидемии распространиться. На ближайшей неделе нам придется забить более шестисот овец. Поэтому я не в лучшем настроении.
Микаэль кивнул.
— Ваш брат разбился на машине несколько дней назад.
— Я об этом слышала.
— От Аниты, когда она вам звонила.
Она окинула его долгим испытующим взглядом, потом кивнула, видимо сочтя бессмысленным отрицать очевидное.
— Как вы меня нашли?
— Мы прослушивали телефон Аниты. — Микаэль тоже решил, что лгать не стоит. — Я виделся с вашим братом за несколько минут до его смерти.
Харриет Вангер нахмурила брови. Он посмотрел ей в глаза, потом стащил нелепый шарфик, который все время носил, отогнул ворот и показал след от удавки. След был воспаленно-красным, так что у Микаэля, вероятно, на память о Мартине Вангере останется шрам.
— Ваш брат подвесил меня на удавке, но потом появилась моя коллега и избила его до полусмерти.
В глазах Харриет что-то вспыхнуло.
— Думаю, будет лучше, если вы расскажете все с самого начала.
На это ушло больше часа. Микаэль начал с того, что объяснил, кто он и чем занимается, потом описал, как получил задание от Хенрика Вангера и почему его устроило переселение в Хедебю. Он в общих чертах обрисовал, как полицейское расследование зашло в тупик, и рассказал о том, что Хенрик все эти годы вел собственное расследование, пребывая в убеждении, будто Харриет убил кто-то из членов семьи. Микаэль включил свой компьютер и пояснил, как нашел снимки с Йернвегсгатан, как они с Лисбет начали искать серийного убийцу и обнаружили, что их было двое.
Пока он рассказывал, стало темнеть. Мужчины закончили работать, разожгли лагерные костры, и вскоре в котлах уже забулькало. Микаэль отметил, что Джефф держится поблизости от своего босса и подозрительно поглядывает на визитера. Повар подал Харриет и Микаэлю еду, и они открыли еще по бутылке пива.
Когда Микаэль закончил свой рассказ, Харриет немного посидела молча.
— О господи, — произнесла она.
— Вы пропустили убийство в Уппсале.
— Я его даже не искала. Я была так рада, что отец мертв и с насилием покончено. Мне и в голову не приходило, что Мартин… — Она умолкла. — Я рада, что он умер.
— Я вас понимаю.
— Но ваш рассказ не объясняет, как вы догадались, что я жива.
— Когда мы разобрались в том, что произошло, вычислить остальное было не так уж трудно. Чтобы исчезнуть, вам непременно требовалась помощь. Анита Вангер была вашей закадычной подругой, и обратиться вы явно могли только к ней. Вы подружились, когда она проводила с вами лето и вы жили в домике Готфрида. Если вы кому-то и доверились, то только ей, а она как раз получила водительские права.
Харриет Вангер посмотрела на него с непроницаемым лицом:
— А теперь, когда вам известно, что я жива, что вы намерены делать?
— Я расскажу Хенрику. Он заслуживает того, чтобы все узнать.
— А потом? Вы ведь журналист.
— Харриет, я не собираюсь выставлять вас напоказ. Во всей этой каше я совершил столько должностных преступлений, что, узнай о них Союз журналистов, меня, вероятно, попросту из него исключат. Одним больше, одним меньше — это уже не играет никакой роли, а мне бы не хотелось злить мою старую няню, — попытался пошутить он.
Она даже не улыбнулась в ответ и спросила:
— Сколько людей знает правду?
— Что вы живы? В настоящий момент только вы, я, Анита и моя коллега Лисбет. Дирк Фруде знает примерно две трети истории, правда, он по-прежнему верит, что вы умерли в шестидесятых годах.
Харриет Вангер, казалось, о чем-то размышляла, сидя молча и уставившись в темноту. У Микаэля вновь возникло неприятное ощущение близкой опасности, и он вспомнил о том, что в полуметре от Харриет Вангер, возле палатки, стоит дробовик. Потом он встряхнулся и прекратил фантазировать. И сменил тему разговора:
— А как же вам удалось стать овцеводом в Австралии? Я уже понял, что Анита Вангер вывезла вас из Хедебю, вероятно, в багажнике своей машины, когда на следующий день после аварии открыли мост.
— Я просто лежала на полу, перед задним сиденьем, накрывшись одеялом. Но никто даже не проверял машины. Когда Анита приехала на остров, я подошла к ней и сказала, что мне необходимо бежать. Вы правильно догадались, что я ей доверилась. Она помогла мне и все эти годы оставалась надежным другом.
— Как вы оказались в Австралии?
— Перед тем как покинуть Швецию, я несколько недель прожила в комнате Аниты, в студенческом общежитии, в Стокгольме. У Аниты имелись собственные деньги, которые она мне щедро одолжила. Я воспользовалась также ее паспортом. Мы были очень похожи, и мне требовалось лишь перекраситься в блондинку. Четыре года я прожила в монастыре, в Италии. Монахиней я не была — там есть такие монастыри, где можно дешево снимать комнату, чтобы остаться в одиночестве и думать. Потом я случайно встретилась со Спенсером Кочраном. Он был на несколько лет старше меня и как раз закончил учебу в Англии и бродяжничал по Европе. Я влюбилась. Он тоже. Только и всего.
— А как же паспорт — кто-нибудь ведь должен был обнаружить, что существуют две Аниты Вангер?
— Нет, отчего же? Шведка по имени Анита Вангер замужем за Спенсером Кочраном. Какая разница, живет она в Лондоне или в Австралии? В Лондоне она — жена Спенсера Кочрана, живущая отдельно от мужа, а в Австралии — живущая вместе с мужем. Системы компьютерного учета Канберры и Лондона не пересекаются. Кроме того, я вскоре получила австралийский паспорт на фамилию Кочран. Все работает отлично. Проблемы могли бы возникнуть, только если бы Анита сама собралась замуж: мой брак зарегистрирован в шведском реестре записи актов гражданского состояния.
— Но она так и не собралась.
— Она утверждает, что никого не встретила. Но я знаю, что она отказалась от замужества ради меня. Она настоящий друг.
— Что она делала в вашей комнате?
— Я действовала в тот день не слишком рационально. Я боялась Мартина, но пока он находился в Уппсале, я могла закрыть глаза на эту проблему. Потом он внезапно оказался на улице в Хедестаде, и я поняла, что мне никогда не будет покоя. Я колебалась, не зная, как мне лучше поступить: рассказать все Хенрику или бежать. Когда у Хенрика не нашлось для меня времени, я принялась просто слоняться по селению. Я, разумеется, понимаю, что катастрофа на мосту для остальных заслонила все прочее, но только не для меня. У меня были свои проблемы, и на аварию я почти не обратила внимания. Все казалось каким-то нереальным. Потом я столкнулась с Анитой, жившей в маленьком домике во дворе у Герды и Александра. Вот тут-то я и решилась и попросила ее мне помочь. Я осталась у нее, не смея выйти на улицу. Но мне было необходимо взять с собой одну вещь — я записывала все, что происходило, в дневник, да и требовалось кое-что из одежды. Анита все мне принесла.
— Полагаю, она не смогла устоять перед искушением открыть окно и посмотреть на место аварии.
Микаэль ненадолго задумался.
— Я все-таки не понимаю, почему вы не пошли к Хенрику, как собирались.
— А как вы думаете?
— Толком не знаю. Я убежден, что Хенрик бы вам помог. Мартин был бы немедленно обезврежен, и Хенрик бы вас не выдал. Он организовал бы все тактично, при помощи какой-нибудь формы терапии или лечения.
— Вы не поняли, что произошло.
До этого момента Микаэль обсуждал только сексуальное насилие Готфрида над Мартином, оставляя вопрос о роли Харриет открытым.
— Готфрид посягал на Мартина, — осторожно сказал Микаэль. — Я подозреваю, что он посягал и на вас тоже.
Ни один мускул на лице Харриет Вангер не дрогнул. Потом она глубоко вздохнула и уткнулась лицом в ладони. Буквально через три секунды Джефф оказался рядом с ней и спросил, все ли в порядке. Харриет Вангер взглянула на него и слабо улыбнулась. Потом она удивила Микаэля: она встала, обняла своего studs manager и поцеловала его в щеку. По-прежнему держа руку на плече Джеффа, Харриет повернулась к Микаэлю:
— Джефф, это Микаэль, старый… друг из прошлого. Он приехал с проблемами и плохими новостями, но мы не станем расстреливать посыльного. Микаэль, это Джефф Кочран, мой старший сын. У меня есть еще один сын и дочка.
Микаэль кивнул. Джеффу было около тридцати; Харриет Вангер, вероятно, забеременела довольно скоро после замужества. Он встал и протянул Джеффу руку, сказав, что сожалеет о том, что разволновал его маму, но это было, увы, необходимо. Харриет обменялась с Джеффом несколькими словами, а потом услала его прочь. Она снова подсела к Микаэлю и, похоже, приняла решение.
— Хватит лжи. Я полагаю, с этим покончено. Я в каком-то смысле ждала этого дня с шестьдесят шестого года. В течение многих лет меня мучил страх, что однажды появится кто-то вроде вас и назовет меня по имени. И знаете, мне вдруг стало все равно. Срок давности по моему преступлению давно прошел. И мне наплевать на то, что подумают обо мне люди.
— Вашему преступлению? — переспросил Микаэль.
— Мне было шестнадцать лет. Я боялась, стыдилась, приходила в отчаяние. Я была одна. Правду знали только Анита и Мартин. Я рассказала Аните о сексуальном насилии, но была не в силах рассказать о том, что мой отец был еще и чокнутым убийцей женщин. Этого Анита так и не узнала. Зато я рассказала ей о своем собственном преступлении, которое было столь ужасным, что, когда дошло до дела, я не смогла признаться Хенрику. Я молилась, чтобы Господь простил меня, и на несколько лет скрылась в монастырь.
— Харриет, ваш отец был насильником и убийцей. Вашей вины в этом не было.
— Я знаю. Отец принуждал меня к сексу в течение года. Я делала все, чтобы уклониться от… но он был моим отцом, и я не могла вдруг отказаться общаться с ним, ничего не объясняя. Поэтому я улыбалась, играла комедию, пыталась делать вид, что все нормально, и старалась, чтобы кто-нибудь всегда был поблизости, когда я с ним встречалась. Мать, конечно, знала, чем он занимается, но ее это не волновало.
— Изабелла знала? — ошеломленно воскликнул Микаэль.
Голос Харриет стал еще жестче:
— Разумеется, знала. Изабелла знала обо всем, что происходило в нашей семье. Но она никогда не обращала внимания на то, что казалось неприятным или представляло ее в невыгодном свете. Отец мог насиловать меня в гостиной, прямо у нее под носом, а она ничего не замечала. Она была не в силах признать, что в моей или ее жизни что-то не так.
— Я встречался с ней. Она сука.
— И всегда ею была. Я часто размышляла над их с отцом отношениями. Я поняла, что они редко занимались сексом после моего рождения или даже вообще не занимались. Женщины у отца были, но Изабеллы он почему-то боялся. Он сторонился ее, но развестись не мог.
— В семействе Вангер не разводятся.
Она впервые засмеялась:
— Да, не разводятся. Но дело в том, что я была не в силах обо всем рассказать. Об этом узнал бы весь мир. Мои одноклассники, все родственники…
Микаэль накрыл рукой ее руку:
— Харриет, мне ужасно жаль.
— Мне было четырнадцать, когда он впервые меня изнасиловал. И в течение следующего года он водил меня к себе в домик. Несколько раз при этом присутствовал Мартин. Он заставлял нас с Мартином проделывать с ним разные вещи. Он крепко держал меня за руки, пока Мартин… получал от меня удовлетворение. А когда отец умер, Мартин был готов взять себе его роль. Он ожидал, что я стану его любовницей, и считал, что я, естественно, должна подчиниться. К тому моменту у меня не оставалось выбора. Мне приходилось выполнять требования Мартина. Я избавилась от одного мучителя и сразу попала в когти к следующему, и единственное, что я могла делать, это следить за тем, чтобы никогда не оставаться с ним наедине.
— Хенрик бы…
— Вы по-прежнему не понимаете, — повысила она голос.
Микаэль увидел, что несколько мужчин возле соседней палатки покосились на него.
Она снова понизила голос и склонилась к нему:
— Все карты открыты. Остальное додумывайте сами.
Она встала и принесла еще две бутылки пива. Когда она вернулась, Микаэль сказал ей одно-единственное слово:
— Готфрид?
Она кивнула.
— Седьмого августа шестьдесят пятого года отец заставил меня пойти с ним в домик. Хенрик был в отъезде. Отец пил и пытался наброситься на меня. У него даже не вставал член, и уже начиналась белая горячка. Он всегда бывал… груб и жесток со мной, когда мы оказывались одни, но в тот раз он перешел все границы. Он помочился на меня. Потом сообщил о том, что ему хочется со мной сделать, и стал рассказывать о женщинах, которых убивал. Он хвастался этим. Цитировал Библию. Так продолжалось несколько часов. Я не понимала половины того, что он говорил, но осознала, что он совершенно сумасшедший.
Она глотнула пива и продолжила:
— Ближе к полуночи у него начался приступ ярости. Он сделался совершенно безумным. Мы находились на спальной антресоли. Он обвязал мне шею футболкой и принялся ее изо всех сил затягивать. У меня потемнело в глазах. Я ничуть не сомневаюсь, что он действительно пытался меня убить, и впервые за ту ночь ему удалось-таки осуществить насилие.
Харриет Вангер посмотрела на Микаэля. В ее глазах читалась мольба.
— Но он был настолько пьян, что мне каким-то образом удалось вырваться. Я спрыгнула с антресоли на пол и в панике бросилась бежать. Голая, я мчалась, не помня себя, и угодила на мостки у воды. Он, шатаясь, меня преследовал.
Микаэлю вдруг захотелось, чтобы она прекратила рассказ.
— Я была достаточно сильной, чтобы столкнуть пьяного мужчину в воду. Я схватила весло и удерживала его под водой, пока он не перестал трепыхаться. Потребовалось всего несколько секунд.
Когда она сделала паузу, тишина вдруг показалась оглушающей.
— А когда я подняла глаза, на мостках стоял Мартин. Он был напуган и в то же время ухмылялся. Не знаю, как долго он находился возле домика и шпионил за нами. С этого мгновения я оказалась у него в руках. Он подошел ко мне, схватил за волосы и отвел в дом, обратно в постель Готфрида. Он привязал меня и насиловал, пока наш отец все еще плавал в воде, возле мостков, и я не могла даже сопротивляться.
Микаэль закрыл глаза. Он вдруг устыдился и пожалел, что не оставил Харриет Вангер в покое. Однако ее голос обрел новую силу:
— С того дня я оказалась в его власти. Я выполняла все его требования. Меня словно парализовало, и мой рассудок спасло только решение Изабеллы отправить Мартина в Уппсалу — поменять обстановку после трагической смерти отца. Она знала, что он со мной вытворяет, и для нее это был способ избавиться от проблемы. Можете не сомневаться, что Мартин был огорчен.
Микаэль кивнул.
— За весь следующий год он приезжал домой только на рождественские каникулы, и мне удавалось держаться от него подальше. Между Рождеством и Новым годом я поехала с Хенриком в Копенгаген. А во время летних каникул у нас была Анита. Я доверилась ей, она все время оставалась со мной и следила за тем, чтобы Мартин ко мне не приближался.
— А потом вы встретились на Йернвегсгатан.
Она кивнула:
— Мне сказали, что он не приедет на семейную встречу, а останется в Уппсале. Однако он, очевидно, передумал, внезапно возник на другой стороне улицы и уставился на меня. Он мне улыбнулся. У меня появилось ощущение кошмарного сна. Я убила отца, а теперь осознала, что мне никогда не избавиться от брата. До этого момента я подумывала покончить с собой. Но тут предпочла бежать.
Она обратила к Микаэлю почти веселый взгляд:
— Даже приятно наконец рассказать правду. Теперь вам известно все. Как же вы намерены воспользоваться своими знаниями?
В десять часов утра Микаэль подобрал Лисбет Саландер возле ее подъезда на Лундагатан и отвез в крематорий Северного кладбища. Он сопровождал ее и на церемонии прощания. Долгое время, кроме Лисбет с Микаэлем и женщины-пастора, там никого не было, но когда отпевание уже началось, в дверь вдруг проскользнул Драган Арманский. Он коротко кивнул Микаэлю и встал позади Лисбет, осторожно положив ей руку на плечо. Она кивнула, не глядя на него, словно знала, кто подошел к ней сзади, и после этого словно перестала замечать присутствие его и Микаэля.
Лисбет ничего не рассказывала о своей матери, но пастор, очевидно, побеседовала с кем-то из больницы, где та скончалась, и Микаэль понял, что причиной смерти стало кровоизлияние в мозг. За время всей церемонии Лисбет не произнесла ни слова. Пастор дважды сбивалась, когда, обращаясь непосредственно к смотревшей ей прямо в глаза Лисбет, не получала ответа. Когда все закончилось, Лисбет развернулась и пошла прочь, не поблагодарив и не попрощавшись. Микаэль с Драганом глубоко вздохнули и покосились друг на друга. Они представления не имели о том, что творится у нее в голове.
— Ей очень плохо, — сказал Драган.
— Это я уже понял, — ответил Микаэль. — Хорошо, что вы пришли.
— Я в этом далеко не уверен.
Арманский пристально посмотрел на Микаэля:
— Вы отправляетесь на север? Приглядывайте за ней.
Микаэль пообещал. Выйдя из церкви, они расстались. Лисбет уже сидела в машине и ждала.
Ей пришлось поехать с Микаэлем в Хедестад, чтобы забрать мотоцикл и оборудование, которое она одолжила в «Милтон секьюрити». Только когда они миновали Уппсалу, Лисбет нарушила молчание и спросила, как прошла поездка в Австралию. Микаэль вышел из самолета в стокгольмском аэропорту Арланда накануне поздно вечером и спал всего несколько часов. По пути он изложил ей рассказ Харриет Вангер. Лисбет Саландер сидела молча и открыла рот только через полчаса.
— Сука, — сказала она.
— Кто?
— Чертова Харриет Вангер. Если бы она что-нибудь предприняла в шестьдесят шестом году, Мартин Вангер не смог бы продолжать убивать и насиловать еще тридцать семь лет.
— Харриет знала об убийствах, совершенных отцом, но представления не имела о том, что Мартин принимал в них участие. Она бежала от брата, который ее насиловал и грозился, если она не будет подчиняться, рассказать о том, что она утопила отца.
— Бред собачий.
После этого они молчали до самого Хедестада. Лисбет пребывала в особенно мрачном настроении. Микаэль опаздывал на условленную встречу и высадил ее у поворота на остров, спросив, дождется ли она его возвращения.
— Ты собираешься тут ночевать? — спросила она.
— Думаю, да.
— Ты хочешь, чтобы я была дома, когда ты вернешься?
Он вылез из машины, подошел к Лисбет и обнял ее. Она оттолкнула его почти с яростью. Микаэль отпрянул.
— Лисбет, ты мой друг.
Она посмотрела на него без всякого выражения:
— Ты хочешь, чтобы я осталась, чтоб тебе было кого вечером трахать?
Микаэль окинул ее долгим взглядом. Потом развернулся, сел в машину и завел мотор. Он опустил стекло: она враждебно смотрела на него.
— Я хотел быть тебе другом, — сказал он. — Если ты думаешь иначе, тебе незачем дожидаться моего возвращения.
Когда Дирк Фруде ввел Микаэля в палату, Хенрик Вангер сидел полностью одетый. Микаэль сразу справился о его здоровье.
— Меня собираются завтра отпустить на похороны Мартина.
— Насколько много рассказал вам Дирк Фруде?
Хенрик опустил глаза:
— Он рассказал о том, чем занимались Мартин и Готфрид. Как я понял, все гораздо хуже, чем я мог себе представить.
— Я знаю, что произошло с Харриет.
— Как она умерла?
— Харриет не умерла. Она жива. И мечтает с вами повидаться, если вы этого захотите.
Хенрик Вангер и Дирк Фруде уставились на Микаэля так, словно весь их мир в эту минуту перевернулся.
— Пришлось потратить некоторое время, чтобы уговорить ее приехать сюда, но она жива, хорошо себя чувствует и находится здесь, в Хедестаде. Она приехала сегодня утром и может прийти сюда через час. Конечно, если вы захотите с ней встретиться.
Микаэлю пришлось вновь рассказать всю историю от начала до конца. Хенрик Вангер слушал так жадно, будто внимал новому варианту Нагорной проповеди. Лишь иногда он вставлял какой-нибудь вопрос или просил Микаэля что-нибудь повторить. Дирк Фруде не произнес ни слова.
Когда история подошла к концу, старик долго сидел молча. Хотя врачи и заверяли, что Хенрик Вангер оправился от инфаркта, Микаэль боялся рассказывать ему историю Харриет — он опасался, что для старика это будет слишком тяжелым испытанием. Однако Хенрик не обнаруживал никаких признаков душевного волнения, разве что его голос прозвучал несколько невнятно, когда он нарушил молчание.
— Бедная Харриет. Ей все-таки надо было прийти ко мне.
Микаэль посмотрел на часы. Они показывали без пяти четыре.
— Вы хотите с ней встретиться? Она по-прежнему боится, что вы отвернетесь от нее, когда узнаете всю правду до конца.
— А цветы? — спросил Хенрик.
— Я задал ей этот вопрос в самолете по пути домой. Из всей семьи она любила только одного человека — вас. Цветы, разумеется, посылала она. Харриет надеялась таким образом дать вам понять, что она жива и с ней все в порядке, не выходя из тени. Но о положении дел в Хедестаде она могла узнать только от Аниты, которая ни разу не показывалась здесь и, закончив учебу, сразу переехала за границу. Поэтому Харриет ничего не знала о том, что здесь происходило, и не имела понятия, как ужасно вы страдали, думая, будто над вами просто издевается ее убийца.
— Думаю, что цветы она отправляла при помощи Аниты.
— Та работала в авиакомпании и летала по всему миру — она посылала цветы из тех мест, куда попадала.
— Но как ты узнал о том, что помогла ей именно Анита?
— По фотографии, на которой она виднеется в окне комнаты Харриет.
— Но она ведь могла быть замешана в… она ведь могла оказаться убийцей. Как ты догадался, что Харриет жива?
Микаэль посмотрел на Хенрика Вангера долгим взглядом, а потом улыбнулся, впервые со времени возвращения в Хедестад:
— Анита была замешана в исчезновении Харриет, но убийцей она быть не могла.
— Почему ты был в этом так уверен?
— Потому что это не какой-нибудь дурацкий детектив. Если бы Анита убила Харриет, вы давным-давно нашли бы ее тело. Следовательно, единственное логическое объяснение заключалось в том, что Анита помогла ей бежать и скрываться. Так вы хотите встретиться с Харриет?
— Естественно, хочу.
Микаэль нашел Харриет в холле больницы, возле лифтов. Сначала он ее даже не узнал; с тех пор как они расстались накануне в аэропорту, она успела вернуть себе темный цвет волос. На ней были черные брюки, белая блузка и элегантный серый жакет. Выглядела она великолепно, и Микаэль, решив ее подбодрить, наклонился и поцеловал ее в щеку.
Когда Микаэль открыл перед Харриет Вангер дверь, Хенрик встал со своего кресла. Она сделала глубокий вдох:
— Здравствуй, Хенрик.
Старик оглядел ее с головы до ног. Харриет подошла и поцеловала его. Микаэль кивнул Дирку Фруде и закрыл дверь, оставив их наедине.
Когда Микаэль приехал на остров Хедебю, Лисбет Саландер в домике не было. Видеоаппаратура и ее мотоцикл исчезли, равно как и сумка с ее вещами и туалетные принадлежности из ванной комнаты. И домик сразу показался ему пустым.
Микаэль мрачно прошелся по дому, который вдруг сделался чужим и каким-то ненастоящим. Он взглянул на груды бумаг в кабинете, которые ему предстояло уложить в коробки и отнести обратно к Хенрику, но был не в силах начинать уборку. Сходив в магазин, он купил хлеба, молока, сыра и еще чего-то на ужин, а потом поставил кофейник, уселся в саду и принялся читать вечерние газеты, вообще ни о чем не думая. Около половины шестого через мост проехало такси. Через три минуты оно проследовало в обратном направлении. На заднем сиденье Микаэль различил Изабеллу Вангер.
Около семи он задремал в саду, но тут появился Дирк Фруде и разбудил его.
— Как идут дела у Хенрика с Харриет? — спросил Микаэль.
— У этой печальной истории есть свои забавные моменты, — ответил адвокат со сдержанной улыбкой. — В палату Хенрика внезапно ворвалась Изабелла. Она заметила, что вы вернулись обратно, и совершенно обезумела. Она кричала, что надо положить конец этой идиотской трепотне о Харриет и что вы своим копанием довели ее сына до смерти.
— Пожалуй, в этом она нрава.
— Она потребовала от Хенрика, чтобы он вас уволил и проследил за тем, чтобы вы отсюда исчезли, а также чтобы он прекратил поиски призраков.
— Опля.
— Она даже не удостоила взглядом женщину, с которой Хенрик разговаривал. Вероятно, подумала, что это кто-то из персонала. Я никогда не забуду мгновения, когда Харриет встала, посмотрела на Изабеллу и сказала: «Здравствуй, мама».
— И что дальше?
— Нам пришлось позвать врача, чтобы привести Изабеллу в чувство. В данный момент она отказывается узнавать Харриет и утверждает, что вы раздобыли где-то самозванку.
Теперь Дирк Фруде направлялся к Сесилии и Александру, чтобы сообщить им новость о воскрешении Харриет. Он поспешил дальше, снова оставив Микаэля в одиночестве.
Лисбет Саландер остановилась заправиться на бензоколонке на въезде в Уппсалу с северной стороны. Всю дорогу она мчалась, решительно глядя только вперед. Быстро расплатившись, она села на мотоцикл, завела мотор и подъехала к выезду на дорогу, а там снова остановилась в замешательстве.
Ей по-прежнему было не по себе. Покидая Хедебю, она пребывала в ярости, но за время пути злость постепенно утихла. Лисбет сама толком не знала, почему так разозлилась на Микаэля Блумквиста, да и вообще, он ли вызвал у нее такую злобу.
Она подумала о Мартине Вангере, чертовой Харриет, Дирке Фруде и всем этом проклятом клане Вангеров, который угнездился в Хедестаде и управлял оттуда своей империей, попутно все глубже увязая во внутренних интригах. Этим людям понадобилась ее помощь. Иначе они бы даже не стали с ней здороваться, не говоря уже о том, чтобы доверять ей свои тайны.
Чертов сброд.
Лисбет глубоко вздохнула и подумала о матери, которую утром похоронила. Ничего хорошего ждать не приходилось. Смерть матери означала, что ее рана никогда не затянется, поскольку Лисбет уже не удастся получить ответы на те вопросы, которые ей хотелось задать.
Она подумала о Драгане Арманском, стоявшем позади нее во время похорон. Ей следовало бы ему что-нибудь сказать. По крайней мере, подтвердить, что она знала о его присутствии. Но если она это сделает, он сразу решит, что отныне получает право вмешиваться в ее жизнь. А протяни она ему палец, он отхватит всю руку. Понять ее он все равно бы не смог.
Лисбет подумала о проклятом адвокате Нильсе Бьюрмане — ее опекуне, который хотя бы на данный момент был обезврежен и выполнял то, что ему было велено.
Она ощутила непримиримую ненависть и стиснула зубы.
Потом она подумала о Микаэле Блумквисте, и ей стало интересно: что бы он сказал, узнав о том, что у нее имеется опекун и что вообще-то жизнь у нее собачья. Она поняла, что на самом деле на него вовсе не злится. Он просто попался под руку и оказался человеком, на которого она выплеснула свою злобу, когда ей больше всего хотелось кого-нибудь убить. Злиться на него было бессмысленно.
Отношение к нему Лисбет было двойственным.
Он сунул нос не в свое дело, начал копаться в ее личной жизни и… Но в то же время ей нравилось работать вместе с ним. Уже само это чувство казалось странным — работать с кем-то
В постель затянула его она, а не наоборот.
И к тому же все получилось вполне приятно.
Тогда почему же у нее возникло ощущение, будто ей хочется ударить его ногой в лицо?
Она вздохнула, подняла несчастные глаза и посмотрела на проезжавший мимо нее по шоссе Е-4 трейлер.
Часов в восемь вечера Микаэль по-прежнему сидел в саду, когда до него донесся треск мотоцикла и он увидел, что через мост едет Лисбет Саландер. Она припарковалась и сняла шлем. Потом подошла к садовому столику и потрогала кофейник, но тот оказался пустым и холодным. Микаэль смотрел на нее с изумлением. Она взяла кофейник и пошла на кухню. Когда она вернулась, вместо кожаного комбинезона на ней были джинсы и футболка с надписью: «I can be a regular bitch. Just try me». [63]
— Я думал, ты уехала, — сказал Микаэль.
— Я повернула обратно от Уппсалы.
— Неплохо прогулялась.
— У меня болит задница.
— Почему ты вернулась?
Она не ответила. Микаэль не настаивал, выжидая, пока она заговорит сама. Они в молчании выпили кофе, и только через десять минут она подала голос.
— Мне нравится твоя компания, — неохотно призналась она.
Прежде ей таких слов произносить не доводилось.
— Было… интересно работать вместе с тобой над этим делом.
— Мне тоже понравилось с тобой работать, — сказал Микаэль.
— Хм.
— Честно говоря, мне никогда не приходилось сотрудничать с таким классным поисковиком. Я, конечно, понимаю, что ты гнусный хакер и общаешься с сомнительной компанией. Но ты можешь просто поднять трубку и за двадцать четыре часа организовать нелегальное прослушивание телефона в Лондоне и поэтому действительно добиваешься результатов.
Она впервые взглянула на него с тех пор, как села за стол. Как же это получилось, что ему известно так много ее секретов?
— Все очень просто. Я разбираюсь в компьютерах. У меня никогда не возникает проблем с тем, чтобы прочесть текст и четко уловить его смысл.
— У тебя фотографическая память, — спокойно сказал он.
— Думаю, да. Я просто улавливаю механизм действия. И не только компьютеров и телефонной сети, но и мотора моего мотоцикла, телевизоров, пылесосов, химических процессов и астрофизических формул. Я чокнутая. Выродок.
Микаэль нахмурил брови и довольно долго сидел молча.
«Синдром Аспбергера, — подумал он. — Или что-то подобное. Талант видеть рисунок и понимать абстрактные рассуждения там, где остальные видят только помехи».
Лисбет уставилась в стол.
— Большинство людей много бы дали, чтобы обладать таким даром.
— Я не хочу об этом говорить.
— Ладно, оставим это. Почему ты вернулась?
— Не знаю. Возможно, это ошибка.
Он посмотрел на нее испытующе.
— Лисбет, ты можешь объяснить мне, как ты понимаешь слово «дружба»?
— Когда хорошо к кому-то относишься.
— Да, а в силу чего человек к кому-то хорошо относится?
Она пожала плечами.
— Дружба — в моем понимании — строится на двух вещах, — сказал он. — На уважении и доверии. Оба фактора обязательно должны присутствовать. И еще необходима взаимность. Можно уважать кого-то, но при отсутствии доверия дружба распадается.
Она продолжала молчать.
— Я понял, что ты не хочешь обсуждать со мной свою жизнь, но когда-нибудь тебе все-таки придется решить, доверяешь ты мне или нет. Я хочу, чтобы мы были друзьями, но это желание должно быть обоюдным.
— Мне нравится заниматься с тобой сексом.
— Секс не имеет к дружбе никакого отношения. Друзья, конечно, могут заниматься сексом, но, Лисбет, если мне придется выбирать между сексом и дружбой в отношениях с тобой, нет никакого сомнения в том, что я выберу.
— Я не понимаю. Ты хочешь заниматься со мной сексом или нет?
Микаэль прикусил губу. В конце концов он вздохнул.
— Не следует заниматься сексом с людьми, с которыми вместе работаешь, — пробормотал он. — Это создает проблемы.
— Я что-то не так поняла, и, может быть, ты не трахаешься с Эрикой Бергер при каждом удобном случае? А она к тому же замужем.
Микаэль немного помолчал.
— У нас с Эрикой… история началась задолго до того, как мы стали вместе работать. А то, что она замужем, тебя не касается.
— Вот как, теперь вдруг уже ты не хочешь говорить о себе. Разве дружба — это не вопрос доверия?
— Да, но дело в том, что я не обсуждаю друга за спиной. Тогда бы я обманул ее доверие. Я бы точно так же не стал обсуждать тебя с Эрикой за твоей спиной.
Лисбет Саландер задумалась над его словами. Разговор осложнился, а сложных разговоров она не любила.
— Мне нравится заниматься с тобой сексом, — снова сказала она.
— А мне с тобой… но я по-прежнему гожусь тебе в отцы.
— Мне наплевать на твой возраст.
— Ты не можешь плевать на нашу разницу в возрасте. Из-за нее у нас едва ли смогут возникнуть длительные отношения.
— А кто говорит о длительных отношениях? — сказала Лисбет. — Мы только что закончили дело, в котором главную роль играли мужчины с дьявольски извращенной сексуальностью. Что до меня, так я бы уничтожила их всех подряд.
— Да уж, понятие компромисса тебе неведомо.
— Да, — сказала она, улыбнувшись своей кривой невеселой улыбкой. — Но ведь ты-то не такой.
Она встала.
— Я иду в душ, а потом собираюсь голой улечься в твою постель. Если ты считаешь себя слишком старым, можешь отправляться спать на раскладушку.
Микаэль посмотрел ей вслед. Какие бы заморочки у Лисбет Саландер ни присутствовали, стыдливость к ним, во всяком случае, не относилась. Он постоянно проигрывал ей в спорах. Через некоторое время он поднялся, забрал в дом кофейные чашки и пошел в спальню.
Они встали около десяти, приняли вместе душ и сели завтракать в саду.
Около одиннадцати позвонил Дирк Фруде. Он сообщил, что похороны состоятся в два часа, и спросил, собираются ли они присутствовать.
— Не думаю, — ответил Микаэль.
Потом адвокат попросил разрешения зайти к ним часов в шесть, чтобы поговорить, и Микаэль охотно согласился.
Несколько часов у него ушло на то, чтобы разложить бумаги по коробкам и перенести их в кабинет Хенрика. Под конец остались только его собственные блокноты с записями и две папки с делом Ханса Эрика Веннерстрёма, которые он уже полгода не открывал. Микаэль вздохнул и сунул их в сумку.
Дирк Фруде опоздал и появился только ближе к восьми часам. Он был по-прежнему в траурном костюме и казался совершенно изможденным, когда опустился на кухонный диван и с благодарностью принял из рук Лисбет чашку кофе. Лисбет обосновалась за приставным столом и уткнулась в свой ноутбук, а Микаэль стал расспрашивать Фруде о том, как восприняли родственники воскрешение Харриет.
— Можно сказать, что оно затмило кончину Мартина. Сейчас уже о Харриет пронюхали и СМИ.
— И как вы объясняете ситуацию?
— Харриет побеседовала с журналистом из «Курирен». Она рассказала, что сбежала из дома, потому что не ладила с родственниками, но что у нее все сложилось удачно, поскольку теперь она возглавляет компанию с таким же оборотом, как у концерна «Вангер».
Микаэль присвистнул.
— Я понимал, что австралийские овцы приносят доход, но не знал, что ранчо настолько процветает.
— На ранчо все идет замечательно, но это не единственный источник ее доходов. Семья Кочран занимается разработкой месторождений, опалами, транспортировкой, электроникой, владеет предприятиями обрабатывающей промышленности и много чем еще.
— Опля. И что же теперь будет?
— Честно говоря, не знаю. Народ прибывал в течение всего дня — впервые за много лет семейство собирается вместе. Появились представители клана по линии Фредрика Вангера и Юхана Вангера, а также молодежь — те, кому от двадцати лет и больше. Сегодня вечером в Хедестаде находится около сорока Вангеров. Половина из них сидят в больнице и утомляют Хенрика, а другие беседуют в гостинице с Харриет.
— Харриет стала огромной сенсацией. А сколько народу знает правду про Мартина?
— Пока что только я, Хенрик и Харриет. Мы долго беседовали втроем. Вся эта история с Мартином и… его извращениями в данный момент многое отодвигает для нас на задний план. Концерн оказался в колоссальном кризисе.
— Это понятно.
— Естественный наследник отсутствует, но Харриет на некоторое время задержится в Хедестаде. Нам необходимо, в частности, выяснить, кому что принадлежит, как будет распределяться наследство и тому подобное. Харриет ведь имеет право на долю в наследстве, которая, находись она здесь все время, была бы достаточно большой. Это просто кошмар.
Микаэль засмеялся. Дирку Фруде было не до смеха.
— Изабелла окончательно сломалась. Ее положили в больницу, и Харриет отказывается ее навещать.
— Я ее понимаю.
— Зато из Лондона приезжает Анита. На следующей неделе мы созываем семейный совет, и впервые за двадцать пять лет она будет в нем участвовать.
— Кто станет новым генеральным директором?
— Пост стремится занять Биргер, но об этой кандидатуре не может быть и речи. Хенрик будет временно исполнять обязанности генерального директора, прямо из больницы, пока мы не назначим кого-нибудь либо со стороны, либо из членов семьи…
Он не закончил предложение. Микаэль вдруг поднял брови:
— Харриет? Вы шутите.
— Почему? Несомненно, она компетентная и уважаемая деловая женщина.
— Ей ведь надо заниматься предприятиями в Австралии.
— Да, но в ее отсутствие там прекрасно справляется ее сын Джефф Кочран.
— Он же studs manager на овечьей ферме. Если я правильно понял, он следит за тем, чтобы овцы правильно спаривались друг с другом.
— Он получил экономическое образование в Оксфорде и юридическое в Мельбурне.
Микаэль вспомнил потного, мускулистого, обнаженного до пояса мужчину, который вез его в ущелье, и попытался представить его в костюме в узкую белую полоску. Почему бы и нет?
— В мгновение ока всего этого не решить, — сказал Дирк Фруде. — Но из нее получился бы идеальный генеральный директор. При хорошей поддержке ее приход мог бы означать для концерна совершенно новую экономическую политику.
— У нее нет знаний…
— Это правда. Харриет, разумеется, не может сразу полностью взять на себя управление концерном, будто с неба свалившись после нескольких десятилетий отсутствия. Однако наш концерн международный, и мы могли бы пригласить сюда американского исполнительного директора, который ни слова не знает по-шведски… Это бизнес.
— Рано или поздно вам придется разбираться с проблемой, связанной с тем, что находится у Мартина в подвальной комнате.
— Я знаю. Но мы не сможем что-нибудь о ней сказать, полностью не уничтожив Харриет… Я рад, что принимать решение по этому вопросу придется не мне.
— Черт побери, Дирк, вы не можете просто взять и скрыть то, что Мартин был серийным убийцей.
Дирк Фруде молча заерзал на диване. Микаэль вдруг ощутил во рту неприятный привкус.
— Микаэль, я нахожусь в… очень неловком положении.
— В чем дело?
— У меня есть сообщение от Хенрика. Оно очень простое. Он благодарит за проделанную вами работу и считает условия контракта выполненными. Это означает, что он освобождает вас от остальных обязательств, вам больше нет необходимости жить и работать в Хедестаде и так далее. То есть вы можете незамедлительно переезжать в Стокгольм и заниматься другими делами.
— Он хочет, чтобы я исчез со сцены?
— Отнюдь нет. Хенрик хочет, чтобы вы пришли поговорить с ним о будущем. Он говорит, что надеется быть в силах по-прежнему выполнять свои обязанности в правлении «Миллениума» в полном объеме. Но…
На лице Дирка Фруде отразилась еще большая неловкость, хотя казалось бы, что больше уже некуда.
— Но он уже не хочет, чтобы я писал хронику семьи Вангер.
Дирк Фруде кивнул. Он достал блокнот, открыл его и протянул Микаэлю.
— Он написал вам письмо.
Дорогой Микаэль!
Я глубоко уважаю твою независимость и не собираюсь оскорблять тебя, пытаясь указывать тебе, что писать. Ты вправе писать и публиковать все, что захочешь, и я не намерен оказывать на тебя какое-либо давление.
Если ты будешь настаивать, наш контракт останется в силе. У тебя достаточно материала, чтобы завершить хронику семьи Вангер. Микаэль, за всю свою жизнь я никогда никого ни о чем не умолял. Я всегда полагал, что человек должен следовать своей морали и собственным убеждениям. В настоящий момент у меня нет выбора.
Я прошу тебя как друга и совладельца «Миллениума» воздержаться от раскрытия правды о Готфриде и Мартине. Я знаю, что это неправильно, но не вижу никакого выхода из этого мрака. Я вынужден выбирать между двумя отвратительными вещами, и в проигрыше при этом оказываются все.
Я прошу тебя не писать ничего такого, что причинило бы еще больший вред Харриет. Ты на себе испытал, что значит стать предметом кампании в СМИ. Кампания против тебя носила довольно умеренный характер, но ты, вероятно, можешь себе представить, чем это обернется для Харриет, если правда выйдет наружу. Она промучилась сорок лет, и ей незачем еще больше страдать из-за действий ее отца и брата. Я прошу тебя также подумать о том, какие последствия эта история будет иметь для тысяч работников концерна. Это добьет ее и уничтожит нас.
— Хенрик говорит также, что если вы потребуете компенсации за финансовые потери, которые понесете, отказавшись от публикации этого материала, он готов это обсуждать. Вы можете выдвигать любые финансовые требования.
— Хенрик Вангер пытается меня подкупить. Передайте ему, что я предпочел бы, чтобы он не делал мне такого предложения.
— Для Хенрика эта ситуация мучительна точно так же, как и для вас. Он очень любит вас и относится к вам как к своему другу.
— Хенрик Вангер просто ловкий мерзавец, — сказал Микаэль. Он вдруг рассвирепел. — Он хочет замолчать эту историю. И играет на моих чувствах, зная, что я его тоже люблю. А то, что он говорит, на практике означает, что у меня развязаны руки. Правда, если я это опубликую, ему придется пересмотреть свое отношение к «Миллениуму».
— Все изменилось с появлением на сцене Харриет.
— И теперь Хенрик выясняет, сколько я стою. Я не собираюсь выставлять Харриет напоказ, но кто-то должен рассказать о тех женщинах, которые попадали в подвал Мартина. Дирк, мы ведь даже не знаем, сколько женщин он загубил. Кто собирается говорить от их имени?
Лисбет Саландер вдруг оторвала взгляд от компьютера и нежным до приторности голосом обратилась к Дирку Фруде:
— Неужели никто в вашем концерне не собирается предложить взятку мне?
Фруде растерялся: его снова угораздило не принять ее во внимание.
— Будь Мартин Вангер сейчас жив, я бы рассказала о нем все, — продолжала она. — Какое бы соглашение у вас с Микаэлем там ни было, я бы проинформировала о нем во всех подробностях первую попавшуюся вечернюю газету. А имей я такую возможность, я затащила бы Мартина в его собственную пыточную нору, привязала к столу и проткнула бы ему мошонку иголками. Но он мертв.
Она обратилась к Микаэлю:
— Я довольна таким исходом дела. Ничто уже не возместит ущерба, причиненного Мартином Вангером своим жертвам. Зато сложилась интересная ситуация. Ты пребываешь в таком положении, что можешь продолжать вредить невинным женщинам — прежде всего Харриет, которую ты так горячо защищал по пути сюда. Я спрашиваю тебя, что хуже — то, что Мартин Вангер насиловал ее, или если ты проделаешь с ней то же самое на страницах газет? Перед тобой симпатичная дилемма. Возможно, тебе сумеет помочь советом комиссия по этике Союза журналистов.
Она сделала паузу. Микаэль вдруг почувствовал, что не может взглянуть ей в глаза, и уставился в стол.
— Но я не журналистка, — наконец сказала она.
— Чего вы хотите? — спросил Дирк Фруде.
— Мартин снимал своих жертв на видео. Я хочу, чтобы вы попытались опознать всех, кого удастся, и проследили за тем, чтобы их семьи получили приличную компенсацию. И кроме того, я хочу, чтобы концерн «Вангер» впредь ежегодно выплачивал пожертвование в два миллиона крон государственной организации, объединяющей в Швеции кризисные центры для женщин и девушек.
Дирк Фруде с минуту обдумывал цену. Потом кивнул.
— Микаэль, ты сможешь с этим жить? — спросила Лисбет.
Микаэль вдруг ощутил приступ отчаяния. Всю свою профессиональную жизнь он посвятил разоблачениям того, что пытались скрыть другие, и его моральные принципы запрещали ему способствовать сокрытию кошмарных преступлений, совершенных Мартином Вангером. Его должностные обязанности заключались как раз в том, чтобы делать известное ему достоянием гласности, и он еще ведь критиковал своих коллег за то, что они не рассказывали правды. Тем не менее теперь он сидит и обсуждает самую чудовищную «легенду» из всех, что ему доводилось слышать.
Он долго сидел молча. Потом тоже кивнул.
— Хорошо. — Дирк Фруде обратился к Микаэлю: — Что касается предложения Хенрика насчет финансовой компенсации…
— Он может засунуть ее себе в задницу, — сказал Микаэль. — Дирк, теперь вам лучше уйти. Я понимаю ваше положение, но в данный момент я так зол на вас, Хенрика и Харриет, что если вы не уйдете, мы с вами поссоримся.
Но адвокат продолжая сидеть за кухонным столом и вставать, похоже, не собирался.
— Я пока не могу уйти, — сказал он. — Я выполнил еще не все порученное. У меня есть для вас еще одно сообщение, которое вам не понравится. Хенрик настаивает, чтобы я все рассказал сегодня вечером. Вы сможете, если захотите, завтра поехать в больницу и высказать ему все, что о нем думаете.
Микаэль медленно поднял взгляд и посмотрел ему в глаза.
— Пожалуй, это самое трудное задание из всех, что мне приходилось выполнять, — продолжал Дирк Фруде. — Но я думаю, что спасти ситуацию можно, только раскрыв карты и соблюдая полную откровенность.
— Что еще?
— Когда Хенрик уговаривал вас в Рождество взяться за эту работу, ни он, ни я не думали, что вы чего-нибудь добьетесь. Хенрик действительно просто хотел предпринять последнюю попытку. Он тщательно проанализировал положение ваших дел, во многом опираясь на отчет, составленный фрёкен Саландер. Он воспользовался ситуацией, в которую вы попали, предложил хорошее вознаграждение и правильно подобрал наживку.
— Веннерстрёма, — сказал Микаэль.
Фруде кивнул.
— Вы блефовали?
— Нет.
Лисбет Саландер заинтересованно подняла одну бровь.
— Хенрик выполнит свое обещание, — сказал Дирк Фруде. — Он даст интервью и публично пойдет в лобовую атаку на Веннерстрёма. Вы можете потом получить все детали, но в общих чертах дело заключается в следующем: когда Ханс Эрик Веннерстрём работал в финансовом отделе концерна «Вангер», он пустил несколько миллионов на валютные спекуляции. Это было задолго до того, как махинации с валютой приобрели настоящий размах. Он сделал это, не имея полномочий и не получив разрешения у руководства концерна. Дела у него пошли плохо, и внезапно образовалась растрата в семь миллионов крон, которую он пытался покрыть частично за счет манипуляций с бухгалтерским учетом, а частично путем продолжения спекуляций. Его на этом поймали и уволили.
— Ему удалось что-то присвоить?
— Да, около полумиллиона крон, которые по иронии судьбы стали основой для создания компании «Веннерстрём груп». Все это у нас задокументировано. Вы сможете использовать эту информацию по своему усмотрению, и Хенрик публично поддержит ваши утверждения. Но…
— Но информация уже обесценилась, — произнес Микаэль, ударив ладонью по столу.
Дирк Фруде кивнул.
— Дело было тридцать лет назад, и эта страница уже закрыта, — сказал Микаэль.
— Вы получите доказательство того, что Веннерстрём жулик.
— Если это выйдет наружу, то разозлит Веннерстрёма, но нанесет ему не больший вред, чем плевок горохом из трубочки. Он пожмет плечами и разошлет сообщение пресс-службы о том, что Хенрик Вангер — старикашка, который пытается перехватить у него какой-то бизнес, или будет утверждать, что сам Хенрик и приказывал ему тогда это проделывать. Даже если он не сможет доказать свою невиновность, он сумеет напустить достаточно тумана, чтобы никто не отнесся к этой истории всерьез.
У Дирка Фруде был очень несчастный вид.
— Вы меня надули, — подвел итог Микаэль.
— Микаэль… мы этого не планировали.
— Я сам виноват. Ухватился за соломинку, хотя должен был предвидеть нечто подобное. — Он вдруг усмехнулся. — Хенрик — старая акула. Он продавал товар и говорил то, что мне хотелось услышать.
Микаэль встал и подошел к раковине. Свои чувства он выразил одним словом:
— Исчезните.
— Микаэль… Я сожалею, что…
— Дирк, уходите.
Лисбет Саландер не знала, подойти ли ей к Микаэлю или оставить его в покое. Он сам решил эту проблему: не говоря ни слова, схватил куртку и захлопнул за собой входную дверь.
Более часа Лисбет слонялась взад и вперед по кухне. Она чувствовала себя настолько неуютно, что собрала и помыла посуду, хотя обычно предоставляла это делать Микаэлю. Периодически она подходила к окну и высматривала его. Под конец она так заволновалась, что надела кожаную куртку и отправилась его искать.
Сначала она спустилась к лодочной гавани, где в домах по-прежнему горел свет, но Микаэля там видно не было, Лисбет пошла вдоль воды, по тропинке, по которой они обычно прогуливались по вечерам. Дом Мартина Вангера стоял темным и уже казался нежилым. Она вышла к камням на мысе, на которых они с Микаэлем когда-то сидели, а потом вернулась домой. Он еще не приходил.
Лисбет поднялась к церкви. Никого. Она немного постояла в нерешительности, не зная, что ей делать. Потом вернулась назад, к мотоциклу, вынула из-под седла фонарик и снова двинулась вдоль воды. Некоторое время она пробиралась по извилистой, наполовину заросшей дороге, а потом довольно долго искала тропинку к домику Готфрида. Домик позади редких деревьев внезапно возник из темноты, когда Лисбет уже подошла к нему почти вплотную. На террасе Микаэля не оказалось, дверь была заперта.
Лисбет уже было повернула обратно к селению, но остановилась и прошла обратно до самого мыса. Внезапно она увидела в темноте силуэт Микаэля, на мостках, где Харриет Вангер утопила своего отца, и впервые перевела дух.
Он услышал, как она вышла на мостки, и обернулся. Она села рядом с ним, ничего не говоря. В конце концов он нарушил молчание:
— Извини. Мне просто надо было немного побыть одному.
— Я знаю.
Она зажгла две сигареты и протянула одну Микаэлю. Он посмотрел на нее. Лисбет Саландер была самым асоциальным человеком из всех, кого ему доводилось встречать. Она обычно игнорировала любые его попытки поговорить на личные темы и никогда не принимала ни малейших проявлений симпатии. Но она же спасла ему жизнь, а теперь отправилась посреди ночи разыскивать его неизвестно где. Он обнял ее одной рукой.
— Теперь я знаю, какова мне цена. Мы предали тех девушек, — сказал он. — Обо всей этой истории никто не узнает. Содержимое погреба Мартина просто исчезнет.
Лисбет не ответила.
— Эрика была права, — продолжал он. — Мне было бы полезнее съездить в Испанию и позаниматься в течение месяца сексом с испанками, а потом вернуться домой и взяться за Веннерстрёма. А так я без толку потерял много месяцев.
— Если бы ты уехал в Испанию, Мартин Вангер по-прежнему продолжал бы пытки в погребе.
Он промолчал в ответ.
Они долго еще сидели вместе, потом Микаэль встал и предложил идти домой.
Заснул он раньше Лисбет, а она лежала без сна, прислушиваясь к его дыханию. Через некоторое время она отправилась на кухню, сварила кофе, уселась в темноте на кухонном диване и стала напряженно думать, куря одну сигарету за другой. То, что Вангер с Фруде должны были надуть Микаэля, она считала само собой разумеющимся. Это вполне в их духе. Но это проблема Микаэля, а не ее. Или нет?
В конце концов Лисбет приняла решение. Она потушила окурок, вошла к Микаэлю, зажгла прикроватную лампу и стала тормошить его, пока он не проснулся. Было половина третьего.
— Что?
— У меня есть вопрос. Сядь.
Микаэль сел и сонно уставился на нее.
— Когда тебя привлекли за клевету, почему ты не защищался?
Микаэль замотал головой и встретился с ней взглядом. Потом покосился на часы.
— Лисбет, это долгая история.
— Рассказывай. У меня есть время.
Он долго сидел молча, обдумывая, что ему говорить, и решил придерживаться правды.
— Мне было нечем защищаться. Содержание статьи оказалось ошибочным.
— Когда я влезла в твой компьютер и прочла твою переписку с Эрикой Бергер, там много говорилось о деле Веннерстрёма, но вы все время обсуждали практические детали суда и ни словом не обмолвились о том, что на самом деле произошло. Расскажи, где вышел прокол.
— Лисбет, я не могу открыть правду. Меня здорово надули. Мы с Эрикой сошлись на том, что попытайся я рассказать, как все было на самом деле, это бы еще больше подорвало к нам доверие.
— Послушай, Калле Блумквист, вчера днем ты тут что-то проповедовал о дружбе, доверии и прочих высоких материях. Я не собираюсь выкладывать твою историю в Сети.
Микаэль всячески пытался протестовать. Он напомнил Лисбет, что уже середина ночи, и заявил, что не в силах сейчас об этом думать. Однако она упорно продолжала сидеть, пока он не сдался. Он сходил в туалет, сполоснул лицо и снова поставил кофейник. Потом вернулся на кровать и рассказал, как два года назад старый школьный приятель Роберт Линдберг, сидя на яхте в гостевой гавани Архольма, пробудил у него любопытство.
— Ты думаешь, что твой приятель наврал?
— Нет, отнюдь. Он правдиво рассказал то, что знал, — я смог проверить каждое слово в документах ревизии УПП. Я даже съездил в Польшу и сфотографировал железный ангар, где когда-то помещалось крупное предприятие «Минос», потом взял интервью у нескольких бывших работников предприятия, и все сказали одно и то же.
— Я не понимаю.
Микаэль вздохнул. Немного помедлив, он продолжил:
— У меня получился чертовски хороший материал. С самим Веннерстрёмом я к тому времени еще не сталкивался, но история получилась железной, и опубликуй я ее тогда, мне бы действительно удалось его встряхнуть. До предъявления обвинения в мошенничестве дело, вероятно, не дошло бы — у него уже имелось одобрение ревизии, — но я бы испортил ему репутацию.
— Где случился прокол?
— Где-то по пути кто-то разузнал, в чем я копаюсь, и Веннерстрёму стало известно о моем существовании. Совершенно внезапно начало происходить множество странных вещей. Сперва мне стали угрожать. Пошли анонимные звонки с карточных таксофонов, которые не удавалось отследить. В адрес Эрики тоже посыпались угрозы — обычная чушь, типа: завязывай, иначе мы вывесим твои сиськи на дверях хлева, и тому подобное. Она, естественно, безумно злилась.
Он взял у Лисбет сигарету.
— Потом произошло нечто крайне неприятное. Однажды ночью, когда я выходил из редакции, на меня напали двое мужчин — просто подошли и пару раз врезали. Я был совершенно не подготовлен, мне дали в зубы, и я рухнул на землю. Вычислить их мне не удалось, но один походил на старого байкера.
— Так.
— Все эти действия вызвали, разумеется, лишь тот эффект, что Эрика рассвирепела, а я уперся рогом. Мы усилили охрану в «Миллениуме». Однако масштаб преследований был несоизмерим с содержанием моего материала. Мы никак не могли понять смысл происходящего.
— Но ведь опубликовал-то ты нечто совсем другое.
— Правильно. Мы внезапно сделали сенсационное открытие. У нас появился источник, deep throat [64] в окружении Веннерстрёма. Он буквально до смерти боялся, и нам приходилось встречаться с ним в анонимных гостиничных номерах. От него мы узнали, что деньги от аферы с «Миносом» использовались для торговли оружием во время войны в Югославии. Веннерстрём проворачивал дела с усташами. И мало того, в качестве доказательства источник предоставил нам копии письменных документов.
— Вы ему поверили?
— Он действовал ловко. Он предоставил нам достаточно информации, чтобы вывести нас еще на один источник, способный подтвердить его рассказ. Мы получили даже фотографию, на которой один из ближайших соратников Веннерстрёма пожимает руку покупателю. У нас получился великолепный детальный материал, в котором все казалось доказуемым. Мы его опубликовали.
— А он оказался сфабрикованным.
— От начала до конца, — подтвердил Микаэль. — Документы были ловко сфальсифицированы. Адвокат Веннерстрёма смог доказать даже, что фотография подручного Веннерстрёма с лидером усташей была смонтирована из двух разных снимков при помощи «Фотошопа».
— Потрясающе, — деловым тоном сказала Лисбет Саландер, взяв что-то на заметку.
— Что правда, то правда. Задним числом стало совершенно очевидно, как нас подставили. Наш исходный материал навредил бы Веннерстрёму. А так эти истинные факты потонули в потоке фальсификаций — получилась самая жуткая подстава из всех, о каких мне доводилось слышать. Мы опубликовали статью, из которой Веннерстрём мог выдергивать факт за фактом и доказывать свою невиновность. Сработано было чертовски ловко.
— Вы не могли пойти на попятный и рассказать правду. У вас не было никаких доказательств того, что фальшивка является делом рук самого же Веннерстрёма.
— Хуже того. Если бы мы попытались рассказать правду и оказались такими идиотами, что обвинили бы Веннерстрёма в создании фальшивки, нам бы просто никто не поверил. Это выглядело бы как отчаянная попытка переложить вину на самого пострадавшего. Мы предстали бы как законченные заговорщики-теоретики и полные кретины.
— Я понимаю.
— Веннерстрём был неуязвим с любой стороны. Если бы фальсификация раскрылась, он смог бы утверждать, что его пытался опорочить кто-нибудь из его врагов. А мы, в «Миллениуме», все равно потеряли бы всякое доверие, поскольку клюнули на сведения, оказавшиеся ошибочными.
— И ты предпочел не защищаться, а согласиться на тюремное наказание.
— Я заслужил наказание, — с горечью сказал Микаэль. — Я совершил преступление против чести и достоинства личности. Теперь тебе все известно. Можно, я наконец посплю?
Микаэль погасил свет и закрыл глаза. Лисбет устроилась рядом и некоторое время лежала молча.
— Веннерстрём — бандит, — сказала она.
— Я это знаю.
— Нет, я имею в виду, мне точно известно, что он бандит. Он сотрудничает со всеми, от русской мафии до колумбийских картелей, занимающихся наркотиками.
— О чем ты говоришь?
— Когда я отдавала Фруде свой отчет, он дал мне дополнительное задание. Попросил попытаться выяснить, что на самом деле происходило на процессе. Я только начала над этим работать, как он позвонил Арманскому и отменил заказ.
— Вот как.
— Думаю, они отказались от исследования, как только ты принял предложение Хенрика Вангера. Им это больше не было нужно.
— И что же?
— Ну, я не люблю оставлять дела незаконченными. У меня весной выдалось… несколько свободных недель, когда у Арманского не было для меня работы, и я для развлечения начала копать вокруг Веннерстрёма.
— Ты что-нибудь нашла?
— У меня в компьютере имеется весь его жесткий диск. Если захочешь, ты сможешь получить сколько угодно доказательств того, что он настоящий бандит.
На чтение распечаток из компьютера Лисбет — получились целые коробки бумаг — у Микаэля Блумквиста ушло три дня. Дело осложнялось тем, что картина складывалась очень неоднородная: то опционная сделка в Лондоне, то валютная сделка в Париже, через представителя, то офшорная компания в Гибралтаре, то внезапное удвоение счета в «Чейз Манхэттен банке» в Нью-Йорке.
К тому же всплывали многие странности, сбивающие с толку. Например, пять лет назад в Сантьяго, в Чили, было зарегистрировано торговое товарищество с нетронутым счетом на двести тысяч крон, одно из почти тридцати аналогичных предприятий в двенадцати разных странах, — и никакого намека на род его деятельности. Что это — замороженные компании? Замороженные в ожидании чего? Подставные компании для прикрытия какой-то другой деятельности? Вероятно, ответы на эти вопросы Веннерстрём держал не в компьютере, а в голове, и потому такая информация никогда не попадала в электронные документы.
Лисбет Саландер считала, что ответов на подобные вопросы им получить не удастся. Перед их глазами проходили факты, но они не могли проникнуть в их суть. Империя Веннерстрёма напоминала луковицу: снимешь один слой оболочки, а под ним уже другой, и разворачивается целый лабиринт компаний с чрезвычайно сложными взаимными связями. Компании, счета, фонды, ценные бумага — едва ли хоть кто-нибудь, даже сам Веннерстрём, имел полное представление о состоянии дел. Эта империя жила собственной жизнью.
Существовала разве что некая схема или, по крайней мере, намек на нее: путаница компаний, принадлежавших одна другой. При попытке сделать оценку стоимости империи Веннерстрёма получались результаты с абсурдно большим разбросом: от ста до четырехсот миллиардов крон. Все зависело от того, кого спрашивали и как подсчитывали. Но если компании владеют доходами друг друга, какова же тогда их общая стоимость?
Когда Саландер задала этот вопрос, Микаэль Блумквист обратил к ней измученное лицо.
— Это эзотерика, — ответил он и продолжил сортировать банковские кредиты.
После того как Лисбет Саландер выпустила джинна, борьбе с которым Микаэль Блумквист теперь посвящал все свободное от сна время, они ранним утром поспешно покинули Хедебю. Они поехали прямо к Лисбет и провели перед ее компьютером двое суток, в течение которых она демонстрировала Микаэлю владения Веннерстрёма. У него возникло много вопросов, но один из них был вызван чистым любопытством.
— Лисбет, как тебе удается практически управлять его компьютером?
— Благодаря маленькому изобретению моего коллеги Чумы. У Веннерстрёма имеется лэптоп Ай-Би-Эм, на котором он работает и дома, и в офисе. Следовательно, вся информация собирается на одном-единственном жестком диске. У него в доме широкополосный Интернет. Чума изобрел своего рода манжетку, которая застегивается вокруг самого кабеля, и я ему сейчас ее тестирую; манжетка регистрирует все, что видит Веннерстрём, и пересылает информацию дальше, на какой-нибудь сервер.
— Разве у него нет персонального файрвола?
Лисбет улыбнулась:
— Разумеется, есть. Но вся соль в том, что манжетка работает и как своего рода файрвол. В результате его компьютер взламывается очень быстро. Скажем, если Веннерстрём получает мейл, то сообщение сначала попадает на манжетку Чумы и мы можем его прочесть еще до того, как оно проходит его файрвол. Хитрость заключается в том, что мейл переписывается и к нему добавляется исходный код в несколько байт. История повторяется каждый раз, когда Веннерстрём что-нибудь скачивает в свой компьютер. С фотографиями получается еще лучше. Он очень много ползает по Сети. Каждый раз, когда он открывает порноснимок или заводит новую домашнюю страницу, мы добавляем несколько строчек исходного кода. Через некоторое время — несколько часов или дней, в зависимости от того, как много он пользуется компьютером, Веннерстрём скачивает себе целую программу, примерно в три мегабайта, где каждый фрагмент присоединяется к следующему.
— И что из этого?
— Когда последние фрагменты встают на место, программа интегрируется с его интернетовской программой. Он воспринимает это как зависание своего компьютера и вынужден его перезагрузить. Во время перезагрузки инсталлируется совершенно новое программное обеспечение. Он использует «Майкрософт эксплорер». В следующий раз, когда он запускает «Эксплорер», он на самом деле запускает совершенно другую программу, которая незаметна на его рабочем столе, работает и выглядит как «Эксплорер», но делает еще много разных вещей. Первым делом она контролирует его файрвол и следит за тем, чтобы все работало. Потом она начинает сканировать компьютер и посылает фрагменты информации каждый раз, когда он, находясь в Сети, кликает мышкой. Через некоторое время, опять-таки в зависимости от того, как много он сидит в Сети, полная зеркальная копия содержимого его жесткого диска собирается на некоем сервере. И настает время для Эйч-ти.
— Эйч-ти?
— Сорри. Чума называет это Эйч-ти. Hostile Takeover.
— А-а.
— Главная хитрость заключается в том, что происходит дальше. Когда структура сформировалась, у Веннерстрёма получилось два полных жестких диска — один на собственном компе, а второй на нашем сервере. В дальнейшем, когда он запускает свой компьютер, он на самом деле запускает отраженный компьютер. Он работает уже не на собственном компьютере, а на нашем сервере. Его компьютер начинает слегка тормозить, но это почти незаметно. И когда я подключаюсь к серверу, я могу подсоединяться к его компьютеру в реальном времени. Каждый раз, когда Веннерстрём нажимает на клавишу своего компьютера, я вижу это у себя.
— Твой приятель, вероятно, тоже хакер.
— Это он организовал нам прослушку в Лондоне. Он немного странный и никогда не общается с людьми, но в Сети он легенда.
— Хорошо, — сказал Микаэль с покорной улыбкой. — Вопрос номер два: почему ты не рассказала о Веннерстрёме раньше?
— Ты меня не спрашивал.
— А если бы я так и не спросил — допустим, мы с тобой никогда бы не встретились, — ты бы так и молчала о том, что Веннерстрём бандит, а «Миллениум» бы тем временем обанкротился?
— Меня никто не просил разоблачать Веннерстрёма, — нравоучительным тоном ответила Лисбет.
— Но если бы?
— Я ведь рассказала, — отрезала она.
Микаэль оставил эту тему.
Содержимое компьютера Веннерстрёма полностью поглотило Микаэля. Лисбет переписала жесткий диск Веннерстрёма — около пяти гигабайт — на десятки CD, и ей уже начинало казаться, что она более или менее переехала в квартиру Микаэля. Она терпеливо ждала, пока он во всем разберется, и отвечала на постоянно возникающие у него вопросы.
— Я просто не понимаю, как он может быть таким кретином, что собирает весь материал о своем грязном белье на одном жестком диске, — сказал Микаэль. — Если это попадет в полицию…
— Люди вообще часто делают глупости. Вероятно, он попросту не думает, что полиции когда-нибудь придет в голову конфисковать его компьютер.
— Чувствует себя выше любых подозрений. Я согласен, что он высокомерный засранец, но должны же у него быть консультанты по безопасности, которые могут ему объяснить, как обращаться с компьютером. У него там хранится материал аж с девяносто третьего года.
— Компьютер довольно новый. Он произведен год назад, но Веннерстрём, похоже, перенес туда всю старую корреспонденцию и тому подобное, вместо того чтобы сохранить на CD-дисках. Однако он все же использует шифрующие программы.
— Что совершенно бессмысленно, если ты находишься прямо в его компьютере и читаешь пароли каждый раз, как он их вставляет.
Когда они пробыли в Стокгольме четыре дня, в три часа ночи Микаэлю на мобильный телефон вдруг позвонил Кристер Мальм.
— Хенри Кортез сегодня вечером ходил с подружкой в кабак.
— Вот как, — сонно произнес Микаэль.
— По пути домой они оказались в кафе на Центральном вокзале.
— Не лучшее место, чтобы кого-то соблазнять.
— Послушай. Янне Дальман у нас в отпуске. Хенри вдруг заметил его за столиком в компании другого мужчины.
— И что?
— Хенри узнал его спутника по фотографии под его статьями. Это Кристер Сёдер.
— Мне кажется, я знаю это имя, но…
— Он работает в журнале «Финансмагазинет монополь», которым владеет «Веннерстрём груп», — продолжил Мальм.
Микаэль сел в постели.
— Ты слушаешь?
— Слушаю. Это ведь не обязательно что-то значит. Сёдер обычный журналист и может оказаться просто старым приятелем Дальмана.
— Хорошо, пусть у меня паранойя. Но три месяца назад «Миллениум» купил репортаж у независимого журналиста, а за неделю до нашей публикации Сёдер выпустил почти идентичное разоблачение. Это был тот же материал о производителе мобильных телефонов, который скрыл докладную о том, что они используют неправильный компонент, способный вызывать короткое замыкание.
— Я слышу, что ты говоришь. Но такое бывает. Ты говорил с Эрикой?
— Нет, она все еще в отъезде и вернется только на следующей неделе.
— Ничего не предпринимай. Я перезвоню позже, — сказал Микаэль и отключил телефон.
— Проблемы? — спросила Лисбет Саландер.
— Это связано с «Миллениумом», — сказал Микаэль. — Мне надо туда ненадолго заскочить. Хочешь со мной?
В четыре часа утра редакция была пуста. Лисбет Саландер потребовалось примерно три минуты, чтобы взломать пароли в компьютере Янне Дальмана, и еще две минуты, чтобы перекачать его содержимое в ноутбук Микаэля.
Бо́льшая часть электронной почты, правда, находилась в личном компьютере Янне Дальмана, доступа к которому у них не было. Однако Лисбет Саландер смогла через его стационарный компьютер в редакции узнать, что помимо служебного адреса «millennium.se» Дальман имел личный hotmail-адрес в Интернете. Ей понадобилось шесть минут, чтобы взломать этот адрес и скачать его корреспонденцию за последний год. Через пять минут Микаэль располагал доказательствами того, что Янне Дальман выдавал информацию о ситуации в «Миллениуме» и держал редактора «Финансмагазинет монополь» в курсе того, какие репортажи Эрика Бергер планирует поместить в какие номера. Шпионская деятельность велась по крайней мере с прошлой осени.
Они выключили компьютеры, вернулись в квартиру Микаэля и несколько часов поспали. Около десяти часов утра Микаэль позвонил Кристеру Мальму.
— У меня есть доказательства того, что Дальман работает на Веннерстрёма.
— Я так и знал. Ладно, я сегодня же уволю эту гнусную скотину.
— Не надо. Ничего не предпринимай.
— Ничего?
— Кристер, положись на меня. До какого числа у Дальмана отпуск?
— Он выходит на работу в понедельник.
— Сколько сегодня в редакции народу?
— Ну, примерно половина.
— Ты можешь созвать совещание в два часа? О чем пойдет речь, не говори. Я на него приду.
За конференц-столом перед Микаэлем уселись шесть человек. Кристер Мальм выглядел усталым. Хенри Кортез был влюблен, что явно читалось по его лицу, как это бывает только с двадцатичетырехлетними. Моника Нильссон смотрела полными ожидания глазами; Кристер Мальм ни словом не обмолвился о цели собрания, но она проработала в редакции достаточно долго, чтобы уловить необычность ситуации, и сердилась на то, что ее не ввели в курс дела. Совершенно обычно выглядела лишь Ингела Оскарссон, которая работала только два дня в неделю, занимаясь организационными вопросами, регистрацией подписчиков и тому подобным и всегда казалась довольно задерганной с тех пор, как два года назад родила ребенка. Вторым человеком, работавшим неполную неделю, была независимая журналистка Лотта Карим, имевшая с журналом такой же контракт, как Хенри Кортез, и только что вышедшая из отпуска. Сонни Магнуссон еще отдыхал, но Кристеру удалось его вызвать.
Микаэль начал с того, что всех поприветствовал и попросил прощения за то, что отсутствовал в течение этого года.
— То, о чем сегодня пойдет речь, ни я, ни Кристер, не успели обсудить с Эрикой, но могу заверить вас, что в данном случае я говорю от ее имени. Сегодня нам предстоит решить судьбу «Миллениума».
Он сделал паузу, ожидая, пока все осознают его слова. Вопросов никто не задал.
— Последний год был тяжелым. Меня удивляет, что никто из вас не передумал и не занялся поисками другой работы. Приходится исходить из того, что вы либо совершенно сумасшедшие, либо исключительно преданны и вам почему-то нравится работать именно в нашем журнале. Поэтому я собираюсь раскрыть карты и попросить вас внести последний вклад.
— Последний вклад? — поинтересовалась Моника Нильссон. — Это звучит так, будто ты намерен закрыть журнал.
— Именно, — ответил Микаэль. — После отпуска Эрика соберет всех нас на мрачное редакционное собрание и объявит, что к Рождеству «Миллениум» закроется и вы все будете уволены.
Тут собравшихся охватило известное беспокойство. Даже Кристер Мальм на секунду поверил, что Микаэль говорит всерьез, но потом все заметили его довольную улыбку.
— В течение осени вам предстоит вести двойную игру. Дело в том, что наш дорогой ответственный секретарь Янне Дальман подрабатывает информатором у Ханса Эрика Веннерстрёма. В результате враг все время пребывает в курсе происходящего в редакции, и это объясняет многие из тех неудач, которые мы потерпели в последний год. Особенно насчет тебя, Сонни, когда часть рекламодателей, казавшихся положительно настроенными, вдруг нас покинули.
— Я все время это подозревала, — сказала Моника Нильссон.
Янне Дальман не пользовался в редакции особой популярностью, и разоблачение явно ни для кого не стало шоком. Микаэль прервал возникшее бормотание:
— Я вам рассказываю обо всем этом, потому что я вам полностью доверяю. Мы проработали вместе несколько лет, и я знаю, что головы у вас на плечах есть. Я также могу смело рассчитывать на вашу поддержку в том, что будет происходить осенью. Исключительно важно заставить Веннерстрёма поверить в то, что «Миллениум» находится на грани банкротства. В этом и будет заключаться ваша задача.
— Какая у нас ситуация на самом деле? — спросил Хенри Кортез.
— Дело обстоит следующим образом. Я знаю, что всем пришлось трудно и мы еще не выплыли. Исходя из здравого смысла, «Миллениум» должен был бы находиться на пути к могиле. Даю вам слово, что до похорон дело не дойдет. Сейчас «Миллениум» сильнее, чем год назад. Когда наша встреча закончится, я снова исчезну примерно на два месяца. К концу октября я вернусь. И тогда мы подрежем Хансу Эрику Веннерстрёму крылья.
— Каким образом? — поинтересовался Кортез.
— Извини, но эту информацию я вам выдавать не собираюсь. Я напишу новую статью о Веннерстрёме, и на этот раз мы все сделаем правильно. А потом начнем готовиться к празднованию Рождества. Я намерен на закуску предложить зажаренного целиком Веннерстрёма, а на десерт — разных мелких критиков.
Внезапно все развеселились. Микаэль задумался над тем, как бы ко всему этому отнесся он сам, если бы сидел за конференц-столом среди других и выслушивал подобную речь. С подозрением? Вероятно, да. Однако было очевидно, что горстка сотрудников «Миллениума» по-прежнему ему доверяют. Он опять поднял руку:
— Для успеха предприятия важно, чтобы Веннерстрём думал, будто «Миллениум» гибнет. Я не хочу, чтобы он изобрел какую-нибудь контрмеру или в последнюю минуту припрятал доказательства. Поэтому для начала мы составим сценарий, по которому вы будете осенью работать. Во-первых, важно, чтобы ничего из того, что мы сегодня обсуждаем, не фиксировалось на бумаге и не обсуждалось по электронной почте или с кем-либо, помимо сидящих в этой комнате. Нам неизвестно, насколько глубоко Дальман внедрился в наши компьютеры, а я установил, что читать личную почту сотрудников совсем не трудно. Следовательно, все обсуждения ведутся только устно. Если в ближайшие недели вам понадобится обсудить это, надо будет обращаться к Кристеру и встречаться у него дома, при соблюдении полной секретности.
Микаэль написал на доске: «Никакой электронной почты».
— Во-вторых, вам надо ссориться. Для начала я хочу, чтобы вы поносили меня каждый раз, когда Янне Дальман окажется поблизости. Не переигрывайте, пускайте в ход только свою естественную стервозность. Кристер, мне надо, чтобы у вас с Эрикой произошел раскол. Используйте фантазию и темните по поводу причины, но нужно создать видимость, будто журнал разваливается и все между собой перессорились.
Он написал на доске: «Склоки».
— В-третьих: Кристер, когда Эрика вернется, ты должен сообщить ей, что происходит. От нее потребуется внушить Янне Дальману, будто наш договор с концерном «Вангер», который сейчас поддерживает нас на плаву, пошел прахом из-за того, что Хенрик Вангер тяжело болен, а Мартин Вангер погиб.
Он написал на доске: «Дезинформация».
— Но договор остается в силе? — поинтересовалась Моника Нильссон.
— Можете мне поверить, — мрачно сказал Микаэль. — Ради выживания «Миллениума» концерн пойдет на многое. Через несколько недель, скажем, в конце августа, Эрика должна созвать собрание и оповестить о предстоящих увольнениях. Важно, чтобы вы все понимали, что это блеф и что исчезнет отсюда только Янне Дальман. Но не забывайте подыгрывать. Начните разговоры о поисках новой работы и обсуждайте, как невыгодно иметь в своем резюме «Миллениум». И так далее.
— И ты полагаешь, что эта игра спасет «Миллениум»? — спросил Сонни Магнуссон.
— Я знаю, что спасет. Тебя, Сонни, я попрошу составить фальшивый месячный отчет, показывающий падение рынка рекламы в последние месяцы, а также сокращение количества подписчиков.
— Звучит забавно, — сказала Моника. — Нам следует держать это внутри редакции или надо выдать информацию другим СМИ?
— Держите это внутри редакции. Если материал появится где-то в другом месте, мы будем знать, кто его поместил. Если кто-нибудь спросит нас через несколько месяцев, мы спокойно ответим: о чем речь, до вас просто дошли беспочвенные слухи, «Миллениуму» никогда не угрожало закрытие. Лучше всего будет, если Дальман действительно выдаст информацию другим СМИ, тогда он потом будет выглядеть перед ними полным идиотом. Если вы сможете подсказать Дальману какую-нибудь правдоподобную, но совершенно нелепую историю, пожалуйста.
На составление сценария и распределение ролей у них ушло два часа.
После собрания Микаэль с Кристером Мальмом пили кофе в кафе «Ява» на Хурнсгатан.
— Кристер, невероятно важно, чтобы ты встретил Эрику прямо в аэропорту и ввел ее в курс дела. Ты должен убедить ее включиться в эту игру. Насколько я ее знаю, она захочет разобраться с Дальманом немедленно, — этого допускать нельзя. Я не хочу, чтобы Веннерстрём что-то почуял и успел провести какие-нибудь манипуляции с доказательной базой.
— Хорошо.
— И проследи за тем, чтобы Эрика не прикасалась к электронной почте, пока не установит шифрующую программу Пи-джи-пи и не научится ею пользоваться. Через Дальмана Веннерстрём с большой долей вероятности имеет возможность читать все, что мы друг другу пишем. Я хочу, чтобы ты и все остальные сотрудники установили себе Пи-джи-пи. Это должно быть сделано незаметно: я дам тебе координаты консультанта, ты свяжешься с ним, он придет проверить Сеть и компьютеры всех сотрудников редакции и незаметно установит программу.
— Я сделаю все, что смогу. Но, Микаэль, что у тебя на уме?
— Я собираюсь пригвоздить Веннерстрёма к двери хлева.
— Как?
— Извини, пока это секрет. Могу сказать лишь, что у меня имеется материал, на фоне которого наше предыдущее разоблачение покажется развлекательной историей для семейного чтения.
Кристер Мальм был явно встревожен.
— Я всегда доверял тебе, Микаэль. Означает ли все это, что ты не доверяешь мне?
Микаэль засмеялся.
— Нет. Но в данный момент я занимаюсь злостной криминальной деятельностью, за которую могу схлопотать два года тюрьмы. Методы исследования, так сказать, немного сомнительны… Я прибегаю почти к таким же классным методам, как Веннерстрём. И не хочу, чтобы ты, или Эрика, или кто-нибудь другой из «Миллениума» оказался в этом как-то замешан.
— Ты умеешь заставлять меня волноваться.
— Не волнуйся. И можешь передать Эрике, что материал будет большим. Очень большим.
— Эрика захочет знать, что у тебя на уме…
Микаэль немного подумал. Потом улыбнулся:
— Передай ей — весной, подписав за моей спиной контракт с Хенриком Вангером, она ясно дала мне понять, что я теперь лишь простой независимый журналист, не входящий в правление и не имеющий никакого влияния на политику «Миллениума». Это должно означать, что я тоже больше не обязан ее информировать. Но я обещаю, что если она будет себя хорошо вести, то получит право первой опубликовать материал.
Кристер Мальм внезапно захохотал.
— Она рассвирепеет, — весело отметил он.
Микаэль понимал, что был не до конца откровенен с Кристером Мальмом. Эрику он избегал сознательно. Самым естественным было бы незамедлительно связаться с ней и посвятить ее в свои замыслы. Но ему не хотелось с ней разговаривать. Он не меньше десятка раз брался за мобильный телефон и набирал ее номер, но в последний момент передумывал.
В чем заключалась проблема, Микаэль знал. Он не смог бы сейчас посмотреть ей в глаза.
Там, в Хедестаде, согласившись скрывать известное ему, он совершил проступок, непростительный для журналиста. Он просто не представлял себе, как ей это объяснить, не солгав, а если существовало такое, чего он не собирался делать ни при каких условиях, так это лгать Эрике Бергер.
А главное, две эти проблемы — Эрика и Веннерстрём — одновременно были ему не по силам. В результате он отложил встречу, отключил мобильный телефон и отказался от разговора с Эрикой, хотя и понимал, что это лишь отсрочка.
Сразу после собрания в редакции Микаэль переехал в свой домик в Сандхамне, где не был больше года. Из багажа он прихватил с собой две коробки с распечатками материала и те CD-диски, которыми его снабдила Лисбет Саландер. Он запасся едой, заперся, открыл свой ноутбук и начал писать. Ежедневно он совершал короткую прогулку, покупал газеты и самое необходимое. В гостевой гавани было по-прежнему полно яхт, и молодежь, одолжившая «папину лодку», как всегда, безудержно пьянствовала в баре «Ныряльщик». Микаэль почти не замечал окружающих. Он сидел за компьютером практически с того момента, как открывал глаза, и до тех пор, пока вечером не валился с ног от усталости.
Зашифрованная электронная почта от главного редактора erika.berger@raillenium.se пребывающему в длительном отпуске ответственному редактору mikael.blomkvist@millenium.se
Микаэль. Мне необходимо знать, что происходит, — господи, я возвращаюсь из отпуска и обнаруживаю полный хаос. Новость о Янне Дальмане и придуманная тобой двойная игра. Мартин Вангер мертв. Харриет Вангер жива. Что происходит в Хедебю? Где ты? Есть ли у тебя материал? Почему ты не отвечаешь по мобильному? Э.
P. S. Я поняла намек, который мне не без удовольствия передал Кристер. Ты мне за это еще ответишь. Неужели ты на меня всерьез разозлился?
Привет, Рикки. Нет, ради бога, не думай, я не сержусь. Прости, что я не успел ввести тебя в курс дела, но в последние месяцы моя жизнь напоминала американские горки. Расскажу при встрече, но не по электронной почте. В данный момент я в Сандхамне. Материал есть, но не о Харриет Вангер. В ближайшее время я буду сидеть здесь как приклеенный. Потом все закончится. Положись на меня. Целую. М.
В Сандхамне? Я немедленно к тебе приеду.
Сейчас не надо. Подожди пару недель, хотя бы пока я разберусь с текстом. Кроме того, я жду другого визита.
Тогда я, конечно, воздержусь. Но я должна знать, что происходит. Хенрик Вангер снова стал генеральным директором и не отвечает на мои звонки. Если договор с Вангером лопнул, мне необходимо это знать. В данный момент я просто не понимаю, что мне делать. Я должна знать, выживет журнал или нет. Рикки.
P. S. Кто она?
Во-первых: ты можешь быть совершенно уверена, что Хенрик не выйдет из игры. Но у него был тяжелый инфаркт, он каждый день работает понемногу, и думаю, что хаос, возникший после смерти Мартина и воскрешения Харриет, отнимает все его силы.
Во-вторых: «Миллениум» выживет. Я работаю над главным репортажем нашей жизни, и когда мы его опубликуем, мы навсегда потопим Веннерстрёма.
В третьих: моя жизнь сейчас перевернулась вверх тормашками, но в отношении тебя, меня и «Миллениума» ничего не изменилось. Верь мне. Целую. Микаэль.
P. S. Как только подвернется случай, я вас познакомлю. Она тебя здорово озадачит.
По приезде в Сандхамн Лисбет Саландер ее встретил небритый Микаэль Блумквист с ввалившимися глазами. Наскоро ее обняв, он попросив поставить кофе и подождать, пока он закончит какой-то текст.
Лисбет оглядела его дом и почти сразу сказала себе, что ей тут нравится. Дом стоял прямо на мостках, в двух метрах от воды. Размером он был всего шесть на пять метров, но оказался настолько высоким, что наверху помещалась спальня-антресоль, куда вела винтовая лестница. Лисбет могла стоять на антресоли во весь рост, а Микаэлю приходилось слегка пригибаться. Она проинспектировала кровать и убедилась, что места в ней хватит для них обоих.
Возле двери имелось большое окно, выходившее на воду. Около него находился кухонный стол Микаэля, служивший ему также письменным столом. На стене у стола висела полка с CD-проигрывателем и большим собранием Элвиса Пресли вперемешку с хард-роком — не самая любимая музыка Лисбет.
В углу стояла печка из стеатита, застекленная спереди. В остальном меблировка состояла только из прикрученного к стене шкафа для одежды и постельного белья и раковины для мытья посуды: ее отделяла занавеска для ванны, что позволяло также мыться в ней самому. Около раковины имелось маленькое окошко. Под винтовой лестницей Микаэль выгородил закуток для биотуалета. В целом дом напоминал большую каюту, где меблировкой служат в основном рундуки.
В своем отчете о личных обстоятельствах Микаэля Блумквиста Лисбет утверждала, что он отремонтировал дом и смастерил мебель самостоятельно — этот вывод она сделала, прочитав электронное письмо к Микаэлю одного приятеля, который когда-то посетил Сандхамн и потом восхищался его способностями. Дом выглядел прибранным, непритязательным, почти по-спартански простым, и ей стало понятно, почему Микаэль так любит свой домик у воды.
Через два часа Лисбет удалось настолько отвлечь Микаэля от работы, что он с неохотой выключил компьютер, побрился и повел ее на экскурсию. Погода была дождливой и ветреной, и они быстро завернули в местную гостиницу. Микаэль рассказал о том, что уже написал, а Лисбет дала ему диск с новостями из компьютера Веннерстрёма.
Когда они вернулись домой, она затащила его на антресоль, умудрилась раздеть и отвлекла еще больше.
Проснувшись поздно ночью, Лисбет почувствовала, что лежит в постели одна. Посмотрев с антресоли вниз, она увидела, что он сидит, склонившись над компьютером. Она долго лежала, подперев рукой голову, и наблюдала за ним. Он казался счастливым, и она сама вдруг осознала, что на удивление довольна жизнью.
Лисбет Саландер пробыла у Микаэля только пять дней и вернулась в Стокгольм, поскольку Драган Арманский отчаянно названивал ей по поводу работы. Она посвятила заданию одиннадцать дней, отчиталась и поехала обратно в Сандхамн. Гора распечатанных страниц возле ноутбука Микаэля успела вырасти.
На этот раз Лисбет осталась на четыре недели. За это время у них установился определенный распорядок дня. Они вставали в восемь часов, завтракали и около часа общались. Потом Микаэль интенсивно работал до вечера, когда они шли на прогулку и разговаривали.
Лисбет бо́льшую часть дня проводила в постели, читая книги или сидя в Интернете при помощи ADSL-модема. Днем она старалась Микаэля не беспокоить.
Ужинали они поздно, и только после ужина Лисбет брала инициативу в свои руки, заставляя Микаэля подниматься на спальную антресоль, где уже следила за тем, чтобы он уделял ей максимум внимания.
Лисбет казалось, что она впервые в жизни находится в отпуске.
Привет, М. Посылаю тебе официальное сообщение. Янне Дальман увольняется и через три недели начинает работать в «Финансмагазинет монополь». Я пошла тебе навстречу и ничего не сказала, все остальные тоже разыгрывают дурацкий спектакль. Э.
P. S. По крайней мере, всем, похоже, весело. Пару дней назад Хенри с Лоттой, поссорившись, кидали друг в друга разными предметами. Народ разыгрывает для Дальмана настолько грубый фарс, что я не понимаю, как он может принимать это за чистую монету.
Пожелай ему удачи и отпусти. Но запри столовое серебро. Целую. М.
Я осталась без ответственного секретаря за две недели до выпуска, а мой журналист-исследователь сидит в Сандхамне и отказывается со мной разговаривать. Микке, я на коленях прошу тебя. Ты не можешь подключиться? Эрика.
Продержись пару недель, и мы у цели. И начинай планировать, потому что декабрьский номер будет отличаться от всего, что мы делали раньше. Мой текст займет в журнале около 40 страниц. М.
4 °CТРАНИЦ!!! Ты в своем уме?
Это будет тематический номер. Мне необходимо еще три недели. Пожалуйста, сделай следующее: (1) зарегистрируй книжное издательство с названием «Миллениум», (2) раздобудь номер ISBN, (3) попроси Кристера соорудить красивый логотип для нашего нового издательства, (4) найди хорошую типографию, которая может быстро и дешево напечатать тираж в мягкой обложке. И кстати, нам потребуется капитал, чтобы выпустить нашу первую книгу. Целую. Микаэль.
Тематический номер. Книжное издательство. Деньги. Слушаюсь, хозяин. Может, ты хочешь, чтобы я сделала что-нибудь еще? Сплясала нагишом на площади у Шлюза? Э.
P. S. Полагаю, ты знаешь, что делаешь. Но что мне делать с Дальманом?
Ничего с Дальманом не делай. Просто отпусти. «Монополь» долго не протянет. Подбери для этого номера побольше финансового материала. И, черт побери, найми нового секретаря. М.
P. S. Я очень хочу посмотреть на тебя голой у Шлюза. М.
Площадь у Шлюза — в твоих грезах. Но мы ведь всегда принимали на работу вместе. Рикки.
И всегда сходились в том, кого брать. На этот раз будет так же, кого бы ты ни выбрала. Мы прикончим Веннерстрёма. Это главное. Дай мне только спокойно все завершить. М.
В начале октября Лисбет Саландер прочла заметку, которую обнаружила в интернетовской версии газеты «Хедестадс-курирен», и показала ее Микаэлю. После непродолжительной болезни скончалась Изабелла Вангер. О ней скорбит ее недавно воскресшая дочь Харриет Вангер.
Привет, Микаэль.
Сегодня ко мне в редакцию приходила Харриет Вангер. Она позвонила за пять минут до того, как прийти, и я оказалась совершенно неподготовленной. Красивая женщина, элегантно одетая и с холодным взглядом.
Она приходила сообщить, что заменила Мартина Вангера в качестве представителя Хенрика в правлении. Была любезна и дружелюбна, заверила меня, что концерн «Вангер» не собирается выходить из соглашения и что семья, напротив, полностью поддерживает обязательства Хенрика перед журналом. Она попросила провести ее по редакции и спрашивала о том, как я расцениваю сложившуюся ситуацию.
Я сказала все как есть: что не чувствую твердой почвы под ногами, что ты запретил мне приезжать в Сандхамн и что я не знаю, над чем ты работаешь, но что ты собираешься прикончить Веннерстрёма. (Я решила, что могу это рассказать. Она все-таки член правления.) Она подняла одну бровь, улыбнулась и спросила, сомневаюсь ли я в том, что у тебя это получится. Что мне было отвечать? Я сказала, что мне было бы куда спокойнее, если бы я лучше понимала происходящее. Эх, конечно, я на тебя полагаюсь. Но ты сводишь меня с ума.
Я спросила, знает ли она, чем ты занимаешься. Она ответила отрицательно, но сказала, что, по ее впечатлению, ты удивительно решительный человек с инновационным мышлением. (Это ее слова.)
Я сказала также, что понимаю, что в Хедестаде произошло нечто драматическое, и схожу с ума от любопытства по поводу истории Харриет Вангер. Короче говоря, я чувствовала себя идиоткой. Она ответила вопросом на вопрос, поинтересовавшись, неужели ты действительно мне ничего не рассказал. По ее словам, она поняла, что у нас с тобой особые отношения и что ты наверняка расскажешь мне, когда у тебя появится немного свободного времени. Потом она спросила, может ли она на меня полагаться. Что мне было отвечать? Она сидит в правлении «Миллениума», а ты бросил меня вести переговоры совершенно безоружной.
Потом она сказала нечто странное — попросила меня не судить ни ее, ни тебя слишком строго. Утверждала, что в долгу перед тобой и очень хотела бы, чтобы мы с ней тоже стали друзьями. Затем она пообещала рассказать свою историю, если ты не сможешь. Она ушла полчаса назад и оставила меня в полной растерянности. Думаю, она мне понравилась, но пока не знаю, могу ли я на нее полагаться. Эрика.
P. S. Я скучаю по тебе. Мне кажется, что в Хедестаде произошло нечто жуткое. Кристер говорит, что у тебя появилась странная отметина на шее, похожая на след от удавки. Это правда?
Привет, Рикки. История Харриет настолько ужасна, что тебе даже не представить. Будет здорово, если она все расскажет тебе сама. Мне даже страшно об этом подумать.
А пока я ручаюсь, что ты можешь полагаться на Харриет Вангер. Она сказала правду, утверждая, что в долгу передо мной, и можешь мне поверить — она никогда не сделает ничего во вред «Миллениуму». Будь ей другом, если она тебе нравится. А если не нравится, не надо. Но она заслуживает уважения. Она — женщина с тяжелым прошлым, и я питаю к ней большую симпатию. М.
На следующий день Микаэль получил еще одно письмо.
Здравствуйте, Микаэль. Я уже несколько недель пытаюсь выкроить время, чтобы написать Вам, но, похоже, в сутках слишком мало часов. Вы так поспешно исчезли из Хедебю, что мне так и не удалось встретиться с Вами и попрощаться.
После моего возвращения в Швецию время оказалось заполненным душераздирающими впечатлениями и тяжелой работой. В концерне царит хаос, и мы с Хенриком усиленно работаем над тем, чтобы привести дела в порядок. Вчера я посетила «Миллениум»; зашла как представитель Хенрика в правлении. Хенрик мне подробно рассказал о ситуации Вашего журнала.
Я надеюсь, что Вы не возражаете против того, чтобы я появилась там в таком качестве. Если Вы не хотите, чтобы я (или вообще кто-либо из нашей семьи) был в правлении, я Вас пойму, но заверяю Вас, что сделаю все для поддержки «Миллениума». Я пребываю в неоплатном долгу перед Вами и уверяю Вас, что мои намерения в этом отношении всегда будут самыми лучшими. Я встретилась с Вашим другом Эрикой Бергер. Не знаю, понравилась ли я ей, и меня удивило, что Вы не рассказали ей о происшедшем.
Я очень хочу быть Вам другом, если Вы, конечно, в силах продолжать общаться с кем-нибудь из семьи Вангер. С наилучшими пожеланиями, Харриет.
P. S. Я узнала от Эрики, что Вы снова собираетесь бороться с Веннерстрёмом. Дирк Фруде рассказал мне, как Вас обманул Хенрик. Что же я могу сказать? Мне жаль. Если я могу что-нибудь сделать, сообщите мне.
Здравствуйте, Харриет. Я очень поспешно покинул Хедебю и работаю сейчас над тем, чем, собственно говоря, должен был заниматься этот год. Вы получите информацию заблаговременно, до того, как текст пойдет в печать, но думаю, я смею утверждать, что с тягостными проблемами этого года вскоре будет покончено.
Я надеюсь, что Вы с Эрикой подружитесь, и, разумеется, ничего не имею против Вашего появления в правлении «Миллениума». Я расскажу Эрике о том, что произошло. Но в настоящий момент у меня нет ни сил, ни времени, надо, чтобы все немного улеглось.
Давайте будем поддерживать контакт. Всего доброго. Микаэль.
Лисбет не проявляла к работе Микаэля большого интереса. Когда однажды он вдруг сказал что-то, чего она поначалу не поняла, она оторвалась от книги.
— Прости. Я думал вслух. Я сказал, что это грубо.
— Что грубо?
— Веннерстрём спутался с двадцатидвухлетней официанткой, и она от него забеременела. Ты не читала его переписку с адвокатом?
— Микаэль, дорогой, у тебя на этом жестком диске имеется корреспонденция, электронная почта, договоры, документы из поездок и бог знает чего еще за десять лет. Я не настолько очарована Веннерстрёмом, чтобы глотать шесть гигабайт всякой ерунды. Я прочла кое-что, в основном для удовлетворения собственного любопытства, и убедилась, что он бандит.
— Хорошо. Он сделал ей ребенка в девяносто седьмом году. Когда она стала требовать компенсации, его адвокат отрядил кого-то уговаривать ее сделать аборт. Думаю, он намеревался предложить ей некоторую сумму денег, но она не захотела ее взять. Тогда наемник прибегнул к более сильным аргументам и держал ее под водой в ванне, пока она не согласилась оставить Веннерстрёма в покое. И это идиот адвокат сообщает в письме — пусть и зашифрованном, но все же… Я не слишком высокого мнения об умственных способностях этой компании.
— А что стало с девушкой?
— Она сделала аборт. Веннерстрём остался доволен.
Лисбет Саландер замолчала на десять минут. Ее глаза внезапно потемнели.
— Еще один мужчина, который ненавидит женщин, — наконец пробормотала она.
Микаэль ее не услышал.
Она одолжила у него диски и посвятила ближайшие дни подробному чтению электронной почты Веннерстрёма и других документов. Пока Микаэль продолжал работу, Лисбет лежала на чердаке с компьютером на коленях, размышляя над удивительной империей Веннерстрёма.
Ей пришла в голову странная мысль, которая никак ее не отпускала. Больше всего ее удивляло, что она не додумалась до этого раньше.
В конце октября Микаэль распечатал последнюю страницу и выключил компьютер уже в одиннадцать часов утра. Не говоря ни слова, он взобрался на антресоль и протянул Лисбет солидную кипу бумаг, после чего сразу заснул.
Лисбет разбудила его вечером и высказала свои соображения по поводу текста.
В начале третьего ночи Микаэль внес в свое произведение последние поправки.
На следующий день он закрыл ставни и запер дом. Отпуск Лисбет закончился, и они вместе поехали в Стокгольм.
До прибытия в город Микаэлю надо было обсудить с Лисбет один деликатный вопрос. Он поднял эту тему, когда они пили кофе из бумажных стаканчиков на борту перевозившего их из шхер теплоходика.
— Нам необходимо договориться о том, что я буду рассказывать Эрике. Она откажется публиковать статью, если я не смогу объяснить, откуда взял материал.
Эрика Бергер. Главный редактор и любовница Микаэля с многолетним стажем. Лисбет никогда с ней не встречалась и не была уверена в том, что ей этого хочется. Эрика мешала ее существованию, хотя она пока не знала, каким образом.
— Что она обо мне знает?
— Ничего. — Он вздохнул. — Я ведь с лета избегал Эрику. У меня не хватало сил рассказать ей о произошедшем в Хедестаде, поскольку мне было безумно стыдно. Она очень нервничает из-за того, что я ее почти ни о чем не информировал. Ей, разумеется, известно, что я сидел в Сандхамне и писал этот текст, но о его содержании она ничего не знает.
— Хм.
— Через пару часов она получит рукопись. И учинит допрос по высшему разряду. Вопрос в том, что мне ей отвечать?
— А что ты хочешь сказать?
— Я хочу рассказать правду.
Между бровями Лисбет появилась морщина.
— Лисбет, мы с Эрикой почти постоянно ругаемся. Это у нас такая своеобразная манера общения. Но мы безоговорочно доверяем друг другу. Она абсолютно надежна. Ты — источник, и она скорее умрет, чем выдаст тебя.
— Скольким еще людям тебе потребуется рассказывать?
— Больше никому. Это уйдет в могилу вместе со мной и Эрикой. Но если ты откажешься, я не раскрою ей твою тайну. Однако я не собираюсь лгать Эрике и выдумывать какой-то несуществующий источник.
Лисбет раздумывала до тех пор, пока они не причалили у «Гранд-Отеля».
«Анализ последствий».
Наконец она с неохотой разрешила Микаэлю представить ее Эрике. Он включил мобильный телефон и набрал номер.
Звонок Микаэля застал Эрику Бергер посреди обеда с Малин Эрикссон, которую она подумывала взять на должность ответственного секретаря редакции. Малин было двадцать девять, и она в течение пяти лет перебивалась на разной временной работе. Постоянной должности у нее никогда не было, и она уже почти потеряла надежду таковую получить. Объявление о вакансии еще не давалось; Малин Эрикссон рекомендовал Эрике старый приятель из одного еженедельника. Эрика позвонила ей в тот день, когда у Малин заканчивалась последняя временная работа, и спросила, интересует ли ее сотрудничество в «Миллениуме».
— Это временная должность на три месяца, — сказала за обедом Эрика. — Но если все пойдет хорошо, то она может стать постоянной.
— Я слышала о том, что «Миллениум» скоро закроется.
Эрика улыбнулась:
— Не надо верить слухам.
— Этот Дальман, которого мне предстоит заменить… — Малин Эрикссон колебалась. — Он переходит в журнал, принадлежащий Хансу Эрику Веннерстрёму…
Эрика кивнула:
— Наш конфликт с Веннерстрёмом едва ли является издательской тайной. Он не любит людей, работающих в «Миллениуме».
— Значит, если я соглашусь на работу в «Миллениуме», то тоже попаду в эту категорию.
— Да, вероятность велика.
— Но Дальман же получил работу в «Финансмагазинет»?
— Можно сказать, что Веннерстрём таким способом расплатился с ним за некоторые мелкие услуги, которые ему оказывал Дальман. Вас мое предложение по-прежнему интересует?
Малин Эрикссон немного подумала и кивнула.
— Когда вы хотите, чтобы я приступила?
В этот момент позвонил Микаэль и прервал собеседование.
Дверь в квартиру Микаэля Эрика открыла собственными ключами. Они впервые встретились лицом к лицу после его краткого визита в редакцию в июне. Войдя в гостиную, она обнаружила там анорексически худую девушку в потертой кожаной куртке, которая сидела на диване, забросив ноги на журнальный столик. Поначалу ей казалось, что девушке лет пятнадцать, но только до того момента, пока они не встретились взглядом. Когда Микаэль вошел с кофейником и печеньем, Эрика все еще продолжала разглядывать это явление.
Микаэль и Эрика посмотрели друг на друга.
— Прости, что я был совершенно невыносим, — сказал Микаэль.
Эрика склонила голову набок. Что-то в Микаэле изменилось. Он выглядел изможденным и сильно исхудал, в его глазах читался стыд, и какое-то мгновение он уклонялся от ее взгляда. Она покосилась на его шею. Там виднелась побледневшая, но отчетливо различимая полоса.
— Я избегал тебя. Это очень долгая история, и я отнюдь не горжусь той ролью, которую в ней сыграл. Но об этом позже… Сейчас я хочу представить тебе эту юную даму. Эрика, это Лисбет Саландер. Лисбет, Эрика Бергер — главный редактор «Миллениума» и мой лучший друг.
Через десять секунд созерцания ее элегантной одежды и уверенной манеры держаться Лисбет уже знала, что Эрика Бергер едва ли станет ее лучшим другом.
Совещание продолжалось пять часов. Эрика дважды звонила и отменяла другие встречи. Она посвятила час чтению фрагментов рукописи, которую вручил ей Микаэль, но в конце концов ее отложила. У нее возникала тысяча вопросов, но она понимала, что потребуются недели, чтобы получить на них ответы. Главным была рукопись. Если даже маленькая частица этих утверждений соответствует действительности, это кардинально меняет ситуацию.
Эрика посмотрела на Микаэля. Она никогда не сомневалась в его порядочности, но на какой-то миг ощутила головокружение и подумала, уж не сломило ли его дело Веннерстрёма и не является ли рукопись плодом его фантазии. В эту минуту Микаэль поставил перед ней две коробки с распечатками исходного материала. Эрика побледнела. Ей, естественно, захотелось узнать, как он все это раздобыл.
Потребовалось много времени, чтобы убедить ее, что странная девушка, не сказавшая пока ни единого слова, имеет неограниченный доступ к компьютеру Ханса Эрика Веннерстрёма. И не только его — она проникла также в компьютеры его адвокатов и ближайших сотрудников.
Эрика сразу заявила, что этот материал нельзя использовать, поскольку он получен незаконным путем.
Ну разумеется, можно. Микаэль указал на то, что они вовсе не обязаны отчитываться о том, как раздобыли материал. У них с таким же успехом мог появиться источник, имеющий доступ к компьютеру Веннерстрёма и переписавший его жесткий диск на несколько CD-дисков.
Под конец Эрика поняла, какое оружие оказалось у нее в руках. Она чувствовала себя совершенно обессиленной, у нее по-прежнему имелись вопросы, но она не знала, с чего начать. В конце концов она откинулась на спинку стула.
— Микаэль, что произошло в Хедестаде?
Лисбет Саландер быстро подняла глаза.
Микаэль долго сидел молча. Потом ответил встречным вопросом:
— Как у тебя складываются отношения с Харриет Вангер?
— Хорошо. На мой взгляд. Я встречалась с ней дважды. На прошлой неделе мы с Кристером ездили в Хедестад на собрание правления. И здорово упились вином.
— Как прошло собрание?
— Она держит свое слово.
— Рикки, я знаю, тебя беспокоит то, что я всячески уклоняюсь от объяснений и изобретаю разные препятствия для разговора. У нас с тобой никогда не было тайн друг от друга, и вдруг так получается, что о нескольких месяцах своей жизни я… не в силах тебе рассказать.
Эрика поймала его взгляд. Она знала Микаэля вдоль и поперек, но в его глазах сейчас прочитала нечто такое, чего прежде не видела, — мольбу. Он умолял ее ни о чем не спрашивать. Она открыла рот и беспомощно посмотрела на него. Лисбет Саландер с безучастным видом наблюдала за их немым диалогом и в разговор не вступала.
— Было так ужасно?
— Хуже, чем ты можешь представить. Я боялся этого разговора. Обещаю рассказать тебе, но я несколько месяцев пытался отвлечься от этих ужасов, полностью погрузившись в дела Веннерстрёма… Я пока еще не совсем готов. Я бы предпочел, чтобы вместо меня все рассказала Харриет.
— Что у тебя за след вокруг шеи?
— Лисбет спасла мне жизнь. Если бы не она, я бы уже был мертв.
Глаза Эрики расширились. Она перевела взгляд на девушку в кожаной куртке. Все время, пока она сидела за столом гостиной Микаэля, она ощущала взгляд Лисбет Саландер, молчаливой девушки, от которой исходило ощущение враждебности.
— И сейчас ты должна заключить с ней договор. Она — наш источник.
Эрика Бергер долго сидела, размышляя. Потом сделала то, что поразило Микаэля, шокировало Лисбет и удивило ее саму..
Она встала, обошла вокруг стола и заключила Лисбет Саландер в объятия. Лисбет стала вырываться, как червяк, которого насаживают на крючок.
Лисбет Саландер бродила по просторам киберимперии Ханса Эрика Веннерстрёма. Она просидела, не отрываясь от экрана компьютера, около одиннадцати часов. Причудливая мысль, родившаяся в какой-то неизученной извилине ее мозга в последнюю неделю пребывания в Сандхамне, подчинила ее полностью. На четыре недели Лисбет отгородилась от окружающего мира стенами своей квартиры и не отвечала на все звонки Драгана Арманского. Она проводила перед монитором по двенадцать-пятнадцать часов в сутки, а остальное свободное от сна время размышляла над одной и той же проблемой.
За прошедший месяц она лишь иногда общалась с Микаэлем Блумквистом, который был столь же поглощен работой в редакции «Миллениума». Они перезванивались пару раз в неделю, и она постоянно держала его в курсе корреспонденции и других дел Веннерстрёма.
Лисбет в сотый раз рассматривала каждую деталь. Она не боялась, что упустила что-нибудь, но сомневалась, правильно ли поняла запутанные взаимодействия всех этих частей.
Империя Веннерстрёма была подобна некоему бесформенному пульсирующему организму, постоянно меняющему облик. Она включала в себя опционы, облигации, акции, партнерства, ссудные проценты, ренты, обеспечения кредитов, счета, трансферта и тысячи других составляющих. Огромная часть доходов была размещена в офшорных компаниях, владевших друг другом.
В наиболее фантастических анализах экспертов-экономистов концерн «Веннерстрём груп» оценивался в сумму более девятисот миллиардов крон. Это был блеф или, по крайней мере, сильно преувеличенный результат. Но бедняком Веннерстрём точно не был. Лисбет Саландер оценивала его истинные доходы в сумму примерно от девяноста до сотни миллиардов крон, что тоже было не так уж плохо. Для серьезной ревизии всего концерна потребовались бы годы. Саландер вычленила в общей сложности почти три тысячи отдельных счетов и банковских активов по всему миру. Веннерстрём занимался мошенничеством в таких масштабах, что это уже не считалось преступным — это был бизнес.
Изучая недра созданного Веннерстрёмом организма, можно было вычленить три основных принципа его деятельности. Все его доходы делились на три основных вида, располагавшихся в определенном порядке. Постоянные доходы в Швеции были без утайки выставлены на всеобщее обозрение, имели безупречно законное происхождение, по ним ежегодно проводились ревизии и подавались отчеты. В Америке велась весьма основательная деятельность, и базой для оборотных средств являлся один из банков Нью-Йорка. Интерес же представляла деятельность, связанная с офшорными компаниями в таких местах, как Гибралтар, Кипр и Макао. Концерн Веннерстрёма напоминал лавку, торгующую всякой всячиной: он занимался нелегальной торговлей оружием, отмывал деньги подозрительных компаний в Колумбии и вел явно нехристианские дела в России.
Особо выделялся счет на Каймановых островах; он контролировался лично Веннерстрёмом, но стоял особняком от остального бизнеса. Какая-нибудь десятая промилле от каждой сделки Веннерстрёма постоянно оседала на Каймановых островах через офшорные компании.
Саландер работала будто под гипнозом. Счет — щелк — электронная почта — щелк — балансовые отчеты — щелк. Она выделила последние переводы. Проследила маленькую трансакцию из Японии в Сингапур и далее через Люксембург на Каймановы острова. Поняла принцип действия и превратилась в часть импульсов киберпространства. Маленькие изменения. Вот последняя почта. Один жалкий мейл, не представляющий особого интереса, был отправлен в десять часов вечера. Шифрующая программа PGP смешна для того, кто уже находится в его компьютере и может свободно читать сообщение:
Бергер перестала биться за рекламу. Она сдалась или занята чем-то другим? Твой источник уверял, что они висят на волоске, но, похоже, они на днях взяли на работу нового человека. Узнай, что происходит. Блумквист в последние недели сидит в Сандхамне и пишет как чокнутый, но никто не знает о чем. В последние дни он заходил в редакцию. Организуй мне предварительный экземпляр следующего номера. ХЭВ.
Ничего страшного. Пускай немного подумает. С тобой, старик, уже покончено.
В половине шестого утра Лисбет вышла из Сети, выключила компьютер и нашла новую пачку сигарет. За ночь она выпила четыре, нет, пять бутылок кока-колы, а теперь принесла шестую и опустилась на диван. Она была в одних трусах и застиранной камуфляжной футболке, рекламирующей магазин «Солдат удачи», с текстом: «Кill them all and let God sort them out». [65] Обнаружив, что замерзает, Лисбет потянулась за одеялом и завернулась в него.
Она чувствовала себя под кайфом, словно наглоталась какой-то дряни явно нелегального происхождения. Бессмысленным взглядом упираясь в уличный фонарь за окном, она сидела не шевелясь, а ее мозг тем временем работал на полную мощность. Мама — щелк — сестра — щелк — Мимми — щелк — Хольгер Пальмгрен. «Персты дьявола». Арманский. Работа. Харриет Вангер. Щелк. Мартин Вангер. Щелк. Клюшка для гольфа. Щелк. Адвокат Нильс Бьюрман. Щелк. Ни одну из этих проклятых деталей ей не удавалось забыть, как она ни старалась.
Лисбет задумалась о том, сможет ли Бьюрман еще хоть раз раздеться перед женщиной и как он в таком случае объяснит ей татуировку у себя на животе. И удастся ли ему избежать раздевания при следующем визите к врачу.
Микаэль Блумквист. Щелк.
Его она считала хорошим человеком, возможно временами слишком входящим в роль практичного поросенка. И к сожалению, он отличался невыносимой наивностью в некоторых элементарных вопросах морали. Он был натурой снисходительной и всепрощающей, пытавшейся искать объяснения и оправдания человеческим поступкам, ему не дано усвоить, что хищники всего мира понимают только один язык. Думая о нем, Лисбет ощущала в душе некое неудобство, будто была обязана защищать его.
Она не помнила, когда заснула, но проснулась на следующее утро в девять часов с болью в шее, упираясь головой в стену позади дивана. Тогда Лисбет перебралась в спальню и снова заснула.
Это был, безусловно, главный репортаж их жизни. Эрика Бергер впервые за полгода была счастлива, как может быть счастлив только редактор, готовящий горячую публикацию. Они с Микаэлем в последний раз шлифовали текст, когда ему на мобильный позвонила Лисбет Саландер.
— Я забыла сказать, что Веннерстрём начал беспокоиться по поводу того, что ты в последнее время пишешь, и заказал предварительный экземпляр следующего номера.
— Откуда ты знаешь… эх, забудь. Есть что-нибудь о том, как он намерен действовать?
— Ничего нет, но есть одно вполне логичное предположение.
Микаэль несколько секунд подумал.
— Типография! — воскликнул он.
Эрика удивленно подняла брови.
— Если редакция хранит молчание, то остается не так уж много возможностей. Или кто-нибудь из его наемников собирается нанести вам ночной визит.
Микаэль обратился к Эрике:
— Зарезервируй для этого номера новую типографию. Немедленно. И позвони Драгану Арманскому — я хочу, чтобы в ближайшую неделю у нас здесь сидела ночная охрана.
И вновь заговорил с Лисбет:
— Спасибо, Салли.
— Сколько это стоит?
— Что ты имеешь в виду?
— Сколько стоит моя информация?
— А что ты хочешь?
— Это мы с тобой обсудим за кофе. И немедленно.
Они встретились в кафе-баре на Хурнсгатан. У Саландер был такой серьезный вид, что, усаживаясь рядом с ней на барный табурет, Микаэль почувствовал беспокойство. Она, как обычно, перешла прямо к делу:
— Мне нужны деньги в долг.
Микаэль улыбнулся одной из своих самых наивных улыбок и полез за бумажником.
— Конечно. Сколько?
— Сто двадцать тысяч крон.
— Опля. — Он засунул бумажник обратно. — У меня нет с собой такой суммы.
— Я не шучу. Мне нужно сто двадцать тысяч крон на… скажем, на шесть недель. У меня есть шанс вложить капитал, но мне не к кому обратиться. У тебя сейчас на счете около ста сорока тысяч. Я тебе их верну.
Микаэль оставил без комментариев тот факт, что Лисбет Саландер проникла в тайну банковского вклада и выяснила, сколько у него денег на счете. Он пользовался интернет-банком, и источник ее знаний был очевиден.
— Тебе нет необходимости занимать у меня деньги, — ответил он. — Мы еще не обсудили твою долю, но она с лихвой покроет то, что ты пытаешься занять.
— Какую долю?
— Салли, мне предстоит получить от Хенрика Вангера безумно большой гонорар, и к концу года мы рассчитаемся. Без тебя я был бы мертв, а «Миллениум» бы погиб. Я собираюсь разделить гонорар с тобой. Пятьдесят на пятьдесят.
Лисбет Саландер посмотрела на него испытующе. У нее на лбу появилась морщинка. Микаэль уже стал привыкать к ее долгим паузам в разговоре. Наконец она помотала головой:
— Мне не нужны твои деньги.
— Но…
— Я не возьму от тебя ни единой кроны. — Она вдруг улыбнулась своей кривой улыбкой. — Если только они не поступят в форме подарков на мой день рождения.
— А я ведь так и не узнал, когда у тебя день рождения.
— Ты ведь журналист. Узнай.
— Саландер, я ведь серьезно говорю насчет того, что намерен поделиться с тобой деньгами.
— Я тоже говорю серьезно. Твои деньги мне не нужны. Я хочу одолжить сто двадцать тысяч, и они потребуются мне завтра.
Микаэль Блумквист сидел молча.
«Она даже не спрашивает о размере ее доли».
— Салли, я с удовольствием схожу с тобой в банк и одолжу тебе ту сумму, о которой ты просишь. Но в конце года мы вернемся к разговору о твоей доле. — Он поднял руку — Когда у тебя, кстати, день рождения?
— В Вальпургиеву ночь, — ответила она. — Подходит? Тогда я разгуливаю повсюду с метлой между ног.
Лисбет приземлилась в Цюрихе в половине восьмого вечера и поехала на такси в гостиницу «Маттерхорн». Она забронировала номер для некой Ирене Нессер и преобразила свою внешность в соответствии с фотографией из норвежского паспорта на это имя. На десять тысяч из занятых у Микаэля Блумквиста денег она через сомнительные контакты из международной сети Чумы приобрела два паспорта. У Ирене Нессер были светлые волосы до плеч, и Лисбет купила в Стокгольме парик.
По прибытии в гостиницу Лисбет сразу прошла к себе в номер, заперла дверь и разделась. Она легла на кровать и уставилась в потолок комнаты, стоившей тысячу шестьсот крон за ночь. Лисбет чувствовала себя опустошенной. Она уже истратила половину одолженной у Микаэля Блумквиста суммы, и, несмотря на прибавленные все до последней кроны собственные сбережения, ее бюджет был более чем скуден. Она прекратила думать и почти сразу заснула.
Проснулась она утром, в самом начале шестого. Первым делом приняла душ и много времени посвятила тому, чтобы при помощи толстого слоя тонального крема и пудры замаскировать татуировки на шее. Следующим пунктом в ее контрольном списке значилось: записаться на половину седьмого утра в салон красоты, помещавшийся в фойе гораздо более дорогой гостиницы. Она купила еще один светлый парик, на этот раз с полудлинными волосами и прической «паж», потом ей сделали маникюр, приклеили накладные красные ногти поверх ее собственных обкусанных огрызков, добавили накладные ресницы и пудру, наложили румяна, нанесли губную помаду и прочую липкую гадость. Обошлось все это примерно в восемь тысяч крон.
Она расплатилась кредитной карточкой на имя Моники Шоулс, представив для удостоверения своей личности английский паспорт на это имя.
Следующей остановкой был Дом моды Камиль, располагавшийся на той же улице в ста пятидесяти метрах ходьбы. Через час она вышла оттуда в черных сапогах, черных колготках, песочного цвета юбке с подходящей по тону блузкой, в короткой куртке и берете. Все вещи были фирменными и дорогими. Их выбор она доверила продавцу. Еще она подобрала себе эксклюзивный кожаный портфель и маленькую дорожную сумку фирмы «Самсонайт». Венцом всех приобретений стали скромные сережки и простая золотая цепочка вокруг шеи. С кредитной карточки списали еще сорок четыре тысячи крон.
Впервые в жизни у Лисбет Саландер появился также бюст, который — когда она посмотрела на себя в зеркальную дверь — заставил ее затаить дыхание. Бюст был таким же фальшивым, как и личность Моники Шоулс. Она купила его в Копенгагене, в магазине, где отовариваются трансвеститы.
Теперь она была готова к войне.
В начале десятого Лисбет прошла два квартала до славного своими традициями отеля «Циммерталь», где у нее был заказан номер на имя Моники Шоулс. Она дала подобающие сто крон чаевых мальчику, доставившему наверх новую сумку, внутри которой находилась ее старая спортивная сумка. Номер был небольшим и стоил всего двадцать две тысячи крон в сутки. Лисбет сняла его на одну ночь. Оставшись одна, она огляделась. Из окна открывался прекрасный вид на Цюрихское озеро, который ее ничуть не заинтересовал. Зато себя в зеркале она разглядывала целых пять минут. Из рамы на нее смотрел совершенно чужой человек. Светловолосая Моника Шоулс, особа с крупным бюстом и прической типа «паж», одномоментно имела на лице больше косметики, чем Лисбет Саландер использовала за месяц. Выглядела она… совершенно иначе.
В половине десятого она наконец позавтракала в баре гостиницы, выпив две чашки кофе и съев бейгл с вареньем. Завтрак обошелся в двести десять крон.
«Они тут что, все чокнутые?» — подумала она.
Около десяти часов Моника Шоулс поставила кофейную чашку, открыла свой мобильный телефон и набрала номер модемного соединения на Гавайях. Через три гудка раздался сигнал: модем подключился. Моника Шоулс ответила — набрала код из шести цифр и отправила сообщение, содержавшее указание запустить программу, которую Лисбет Саландер написала специально для этой цели.
В Гонолулу, на анонимной домашней странице сервера, формально приписанного к университету, запустилась простая программа. Ее единственная функция состояла в том, чтобы послать указание для запуска другой программы, на другом сервере, который в этом случае являлся обычным коммерческим сайтом, предлагавшим интернет-услуги в Голландии. В задачу этой третьей программы, в свою очередь, входило найти жесткий диск, являвшийся зеркальным отражением диска Ханса Эрика Веннерстрёма, и взять на себя управление уже четвертой программой, сообщавшей о содержимом его почти трех тысяч банковских счетов по всему миру.
Интерес представлял только один счет. Лисбет Саландер отметила, что Веннерстрём просматривал его раза два в неделю. Если бы он включил компьютер и вошел именно в этот файл, все выглядело бы нормально. Программа сообщала о мелких изменениях, которые можно было ожидать, исходя из того, как обычно менялся счет в течение предыдущих шести месяцев. Если бы Веннерстрём в течение ближайших сорока восьми часов подключился и распорядился о выплате или перемещении денег со счета, программа услужливо ответила бы, что все выполнено. На самом же деле изменение произошло бы только на отраженном жестком диске в Голландии.
Моника Шоулс отключила мобильный телефон в тот миг, когда услышала четыре коротких сигнала, подтверждавших, что программа запустилась.
Она покинула «Циммерталь» и прогулялась через улицу до банка «Хаузер генерал», где на 10.00 была записана на прием к директору Вагнеру. На месте она оказалась за три минуты до назначенного времени и использовала их для позирования перед камерой наблюдения, заснявшей ее, когда она проходила в отделение с офисами для негласных личных консультаций.
— Мне требуется помощь с несколькими трансакциями, — сказала Моника Шоулс на безукоризненном оксфордском английском.
Открывая портфель, она выронила ручку с логотипом отеля «Циммерталь», и директор Вагнер любезно ее поднял. Бросив ему игривую улыбку, она написала в лежавшем перед ней на столе блокноте номер счета.
Директор Вагнер окинул ее взглядом и решил, что она балованная дочка какого-нибудь босса.
— Речь о нескольких счетах в банке «Кроненфельд» на Каймановых островах. Автоматический трансферт по повторяющимся клиринговым кодам.
— Фройлен Шоулс, у вас, разумеется, есть все клиринговые коды? — спросил он.
— Aber naturlich, [66] — ответила она с сильным акцентом, продемонстрировав при этом, что немецким овладела не более чем на школьном уровне.
Она принялась называть шестнадцатизначные цифровые коды, не сверяясь ни с одной бумагой. Директор Вагнер понял, что в первой половине дня ему предстоит тяжелая работа, но ради четырех процентов от трансакций он был готов отказаться от ланча.
Это заняло больше времени, чем она предполагала. Только в начале первого, с некоторым отставанием от графика, Моника Шоулс вышла из банка и вернулась в отель «Циммерталь». Она показалась у стойки администратора, а потом поднялась к себе в номер и сняла обновки. Латексный бюст она оставила, но прическу «паж» заменила на светлые волосы до плеч, как у Ирене Нессер. Она надела более привычную одежду: ботинки на особо высоком каблуке, черные брюки, простой свитер и красивую кожаную куртку из стокгольмского магазина кожаной одежды. Потом осмотрела себя в зеркале. У нее был вполне опрятный вид, но она уже больше не походила на богатую наследницу. Перед тем как покинуть номер, Ирене Нессер отобрала часть полученных облигаций и положила их в тонкую папку.
В пять минут второго, с опозданием на несколько минут, она вошла в банк «Дорфман», расположенный метрах в семидесяти от банка «Хаузер генерал». Ирене Нессер заранее договорилась о встрече с директором Хассельманом. Она попросила прощения за опоздание на безупречном немецком с норвежским акцентом.
— Никаких проблем, фройлен, — ответил директор Хассельман. — Чем я могу быть вам полезен?
— Я хотела бы открыть счет. У меня есть некоторое количество личных облигаций, которые я хочу обратить в деньги.
Ирене Нессер положила перед ним папку.
Директор Хассельман просмотрел ее содержимое, сначала бегло, потом подробнее. Он поднял одну бровь и почтительно улыбнулся.
Она открыла пять номерных счетов, которыми могла пользоваться через Интернет и которые принадлежали анонимной офшорной компании в Гибралтаре, — эту компанию за пятьдесят тысяч крон из денег, одолженных у Микаэля Блумквиста, основал там для нее местный маклер. Она обратила пятьдесят облигаций в деньги, которые разместила на счетах. Стоимость каждой облигации соответствовала одному миллиону крон.
Ее дело в банке «Дорфман» затянулось, и она еще больше выбилась из графика. Завершить все дела до закрытия банков ей уже было не успеть. Поэтому Ирене Нессер вернулась в гостиницу «Маттерхорн», где в течение часа старалась попасться на глаза как можно большему числу людей. Однако у нее разболелась голова, и ей пришлось рано отправиться спать. Она купила у стойки администратора таблетки от головной боли, попросила, чтобы ее разбудили в восемь утра, и поднялась к себе в номер.
Время приближалось к пяти часам, и все банки в Европе закрылись. Зато банки на американском континенте как раз открылись. Она включила свой компьютер и через мобильный телефон подсоединилась к Сети. Целый час ушел у нее на то, чтобы снять деньги со счетов, которые она чуть раньше в этот день открыла в банке «Дорфман».
Деньги делились на маленькие порции и использовались для оплаты счетов большого количество фиктивных предприятий, разбросанных по всему миру. Когда она все закончила, деньги забавным образом вернулись в банк «Кроненфельд» на Каймановых островах, но теперь уже не на те счета, с которых ушли этим же днем, а совершенно на другой счет.
Ирене Нессер сочла, что эта первая порция теперь в безопасности и ее почти невозможно отследить. Она сделала лишь одну-единственную выплату — примерно миллион крон переместился на счет, привязанный к кредитной карточке, лежавшей у нее в бумажнике. Этим счетом владела анонимная компания под названием «Уосп энтерпрайзис», [67] зарегистрированная в Гибралтаре.
Несколько минут спустя через боковую дверь бара гостиницы «Маттерхорн» вышла блондинка с прической типа «паж». Моника Шоулс дошла до отеля «Циммерталь», вежливо кивнула портье и поднялась на лифте к себе в номер.
Затем она, не торопясь, надела боевую униформу Моники Шоулс, подправила макияж, покрыла татуировки дополнительным слоем тонального крема и спустилась в ресторан отеля, где поужинала невероятно вкусной рыбой. Она заказала бутылку марочного вина, о котором раньше даже не слышала, но которое стоило тысячу двести крон, выпила где-то около бокала, беззаботно оставив остальное, и переместилась в бар отеля. Она оставила около пятисот крон чаевых, что заставило персонал обратить на нее внимание.
В течение трех часов она усиленно добивалась того, чтобы ее подцепил пьяный молодой итальянец с каким-то аристократическим именем, которое она даже не думала запоминать. Они распили две бутылки шампанского, из которых на ее долю пришелся примерно бокал.
Около одиннадцати ее пьяный кавалер склонился и беззастенчиво сдавил ей грудь. Она удовлетворенно опустила его руку под стол. Похоже, он не заметил, что сжимал мягкий латекс. Временами они слишком шумели, вызывая известное недовольство остальных посетителей. Когда почти в полночь Моника Шоулс заметила, что один из охранников начинает на них мрачно посматривать, она помогла своему итальянскому другу добраться до его номера.
Когда он отправился в ванную, она налила последний бокал красного вина и, развернув сложенный пакетик, приправила вино раскрошенной таблеткой рогипнола. Через минуту после того, как они подняли бокалы, итальянец жалкой кучей рухнул на кровать. Она развязала ему галстук, стянула с него ботинки и прикрыла его одеялом. Потом вымыла в ванной бокалы, вытерла их и покинула номер.
На следующее утро Моника Шоулс позавтракала у себя в номере в шесть часов, оставила кругленькую сумму на чай и выписалась из отеля «Циммерталь» еще до семи. Перед тем как покинуть номер, она уделила пять минут тому, чтобы стереть свои отпечатки пальцев с ручек дверей, гардеробов, стульчака, телефонной трубки и других предметов, к которым прикасалась.
Ирене Нессер выписалась из гостиницы «Маттерхорн» в половине девятого, сразу после того, как ее разбудили. Она взяла такси и перевезла свои вещи в камеру хранения на железнодорожном вокзале. Последующие часы она уделила визитам в девять частных банков, между которыми распределила часть облигаций с Каймановых островов. К трем часам дня примерно десять процентов облигаций было обращено в деньги, которые она разместила на тридцати с лишним номерных счетах. Остаток облигаций она связала в пачку и положила до лучших времен в банковский сейф.
Ей предстояло нанести еще несколько визитов в Цюрих, но никакой спешки с этим не было.
В половине пятого дня Ирене Нессер приехала на такси в аэропорт, где посетила дамскую комнату, разрезала на мелкие кусочки паспорт и кредитную карточку Моники Шоулс и спустила их в унитаз. Ножницы она выбросила в урну. После 11 сентября 2001 года не стоило привлекать к себе внимание наличием острых предметов в багаже.
Рейсом «GD-890» компании «Люфтганза» Ирене Нессер прилетела в Осло, где доехала на автобусе до центрального вокзала, посетила там дамскую комнату и разобрала свою одежду. Поместила все предметы, составлявшие образ Моники Шоулс — парик с прической «паж» и фирменную одежду, — в три пластиковых пакета и рассовала их по разным мусорным бакам и урнам возле вокзала. Золотая цепочка и сережки были авторскими изделиями и могли навести на след — они исчезли в канализационном люке.
Накладной латексный бюст Ирене Нессер после некоторых отчаянных колебаний решила сохранить.
Под угрозой опоздания она, торопясь, буквально проглотила гамбургер в «Макдоналдсе», попутно перекладывая содержимое эксклюзивного кожаного портфеля в свою спортивную сумку. Уходя, она оставила портфель под столом. Купив в киоске кофе латте в стаканчике с крышкой, она побежала к ночному поезду на Стокгольм и успела как раз в тот момент, когда закрывались двери. У нее было забронировано отдельное купе.
Заперев дверь купе, она почувствовала, что впервые за двое суток содержание адреналина у нее в крови снизилось до нормального уровня. Она опустила окно, вопреки запрету на курение зажгла сигарету и стала маленькими глотками пить кофе. Поезд тем временем выезжал из Осло.
Она прокрутила в голове свой контрольный список, чтобы убедиться, что не упустила ни единой детали. Через минуту она нахмурила брови и ощупала карман куртки. Извлекла оттуда ручку из отеля «Циммерталь», задумчиво ее рассмотрела, а затем выбросила в окно.
Через пятнадцать минут она залезла в постель и почти мгновенно заснула.
Тематический номер «Миллениума» включал целых сорок шесть страниц материала о Хансе Эрике Веннерстрёме и, выйдя в последнюю неделю ноября, произвел эффект разорвавшейся бомбы. Авторами основного текста номера значились Микаэль Блумквист и Эрика Бергер. В первые часы СМИ не знали, как им отнестись к этой горячей новости; год назад публикация подобного текста привела к тому, что Микаэля Блумквиста приговорили за клевету к тюремному наказанию и, судя по всему, уволили из «Миллениума». Тем самым он сильно подорвал к себе доверие. И вот теперь то же издание вновь печатает материал того же журналиста, содержащий значительно более тяжкие обвинения, чем статья, за которую он был осужден. Местами содержание текста казалось настолько абсурдным, что просто противоречило здравому смыслу. Шведские СМИ недоверчиво выжидали.
Однако вечером «Та, с канала ТВ-4» начала программу новостей с одиннадцатиминутного обзора главных обвинений Блумквиста. Несколькими днями раньше Эрика Бергер встретилась с ней за ланчем и в эксклюзивном порядке сообщила предварительную информацию.
Канал ТВ-4 опередил государственные программы новостей, которые дали свою информацию только в девятичасовых выпусках. Тогда и Шведское телеграфное агентство разослало первую телеграмму с осторожно озаглавленным текстом «Осужденный журналист обвиняет финансиста в тяжких преступлениях». Телеграмма содержала телевизионную информацию в сокращенном варианте, но уже сам факт, что Телеграфное агентство затронуло эту тему, вызвал лихорадочную деятельность в консервативной утренней газете и дюжине провинциальных газет, которые изо всех сил стремились успеть перенабрать первую страницу, до того как начнут работать печатные станки. До этого момента газеты предполагали проигнорировать утверждения «Миллениума».
Либеральная утренняя газета прокомментировала горячие новости мятежного журнала в передовице, написанной лично главным редактором несколько раньше. Вечером, когда в эфир вышли новости канала ТВ-4, главный редактор находился в гостях и опроверг мнение секретаря редакции, лихорадочно пытавшегося сообщить ему по телефону, что в утверждениях Блумквиста «возможно, что-то есть». При этом он произнес фразу, ставшую впоследствии классической: «Ерунда — наши экономические журналисты уже давно бы это обнаружили». В результате передовица либерального главного редактора оказалась единственным медийным голосом в стране, буквально разгромившим утверждения «Миллениума». В ней имелись такие слова, как «преследование личности, грязная криминальная журналистика», и требования «принять меры против уголовно наказуемых высказываний в адрес достойных граждан». Правда, на этом участие главного редактора в дебатах и закончилось.
Ночью редакция «Миллениума» оказалась заполненной до отказа. Планировалось, что там останутся только Эрика Бергер и новый ответственный секретарь Малин Эрикссон, чтобы отвечать на возможные звонки. Однако в десять часов вечера на месте по-прежнему находились все сотрудники, к которым еще добавились как минимум четверо прежних сослуживцев и человек шесть журналистов, постоянно публикующихся здесь. В полночь старый приятель из вечерней газеты прислал Кристеру Мальму предварительный экземпляр номера, где делу Веннерстрёма было посвящено шестнадцать страниц с общей рубрикой «Финансовая мафия», — и Кристер откупорил бутылку игристого вина. Когда на следующий день вышли вечерние газеты, в СМИ начался бум невиданного масштаба.
Ответственный секретарь редакции Малин Эрикссон сделала вывод, что в «Миллениуме» ей будет хорошо.
В течение следующей недели шведские биржи лихорадило — дело начала расследовать финансовая полиция, подключились прокуроры, и развернулась паническая деятельность по продаже. Через два дня после разоблачения дело Веннерстрёма вышло на правительственный уровень, что вынудило высказываться министра экономики.
Этот бум не означал, что СМИ проглотили утверждения «Миллениума» без критических вопросов — для этого разоблачения носили слишком серьезный характер. Но в отличие от первого дела Веннерстрёма, на этот раз «Миллениум» смог представить обескураживающе убедительные доказательства: электронную почту самого Веннерстрёма, копии содержимого его компьютера, включая балансовые отчеты по тайным банковским счетам на Каймановых островах и в двух дюжинах других стран, секретные соглашения и другие вещи, держать которые на своем жестком диске такая большая глупость, что более осторожный бандит никогда в жизни этого не сделал бы. Вскоре стало ясно, что если материалы «Миллениума» дойдут до апелляционного суда — а все сходились на том, что дело рано или поздно должно там оказаться, — то в шведском финансовом мире лопнет наикрупнейший мыльный пузырь со времен краха Крёгера в 1932 году. На фоне дела Веннерстрёма совершенно поблекли скандальное банкротство «Готабанкен» и аферы инвестиционной компании «Трустор». [68] Это было мошенничество таких масштабов, что никто даже не решался высказывать предположения по поводу того, сколько отдельных нарушений закона было совершено.
Впервые в шведской экономической журналистике употреблялись такие слова, как «систематическая преступная деятельность, мафия и господство гангстеров». Веннерстрём и его ближайшее окружение, состоящее из молодых биржевых маклеров, совладельцы и одетые в костюмы от Армани адвокаты описывались как самая обычная банда грабителей банков или наркодельцов.
В первые дни этой бури в средствах массовой информации Микаэль Блумквист оставался в тени. Он не отвечал на письма и был недоступен по телефону. Все редакционные комментарии давались Эрикой Бергер, которая мурлыкала, как кошка, когда ее интервьюировали центральные шведские СМИ и влиятельные местные газеты, а также постепенно возрастающее количество зарубежных. Каждый раз, получая вопрос о том, как «Миллениуму» удалось завладеть всей этой, в высшей степени личной документацией для внутреннего употребления, она с загадочной улыбкой, которая на самом деле служила дымовой завесой, отвечала: «Мы, разумеется, не можем раскрывать свой источник».
Когда ее спрашивали, почему прошлогоднее разоблачение Веннерстрёма обернулось таким фиаско, она напускала еще большую таинственность. Эрика никогда не лгала, но, возможно, не всегда говорила всю правду. Не для печати, когда у нее не держали перед носом микрофон, она отпустила несколько загадочных реплик, которые, если сложить их воедино, приводили к слишком поспешным выводам. В результате родился слух, быстро разросшийся до колоссальных масштабов, согласно которому Микаэль Блумквист не стал защищаться в суде и добровольно пошел на тюремное наказание и крупный штраф, поскольку иначе его документы неизбежно привели бы к раскрытию источника. Его сравнивали с известными американскими коллегами, предпочитавшими попасть в тюрьму, но не раскрыть источник информации, и описывали как героя, в настолько лестных выражениях, что он смущался. Однако опровергать это недоразумение в данный момент не стоило.
Все сходились в одном: человек, выдавший эту документацию, должен был принадлежать к кругу наиболее доверенных лиц Веннерстрёма. В результате развернулась длинная побочная дискуссия о том, кто же является анонимным источником информации — имевший причины для недовольства сотрудник или адвокаты; к возможным кандидатам причислялись даже злоупотребляющая кокаином дочь Веннерстрёма и другие члены семьи. Ни Микаэль Блумквист, ни Эрика Бергер ничего не говорили и неизменно воздерживались от комментариев на эту тему.
Эрика довольно улыбнулась, поняв, что они победили, когда одна из вечерних газет на третий день бума напечатала статью под заголовком «Реванш „Миллениума“». В тексте статьи был нарисован лестный портрет журнала и его сотрудников, и к тому же проиллюстрированный весьма удачной фотографией Эрики Бергер. Ее называли королевой журналистских расследований. Это означало добавочные очки в иерархии развлекательных колонок, и уже пошли разговоры о Большой журналистской премии.
Через пять дней после того, как «Миллениум» выпустил первый залп, в книжные магазины поступила книга Микаэля Блумквиста под названием «Банкир мафии». Книга писалась сутками напролет во время пребывания в Сандхамне в сентябре-октябре и была спешно и в строжайшей тайне напечатана в типографии компании «Халлвингс реклам», в местечке Моргонгова, неподалеку от Уппсалы. Она стала первой продукцией совершенно нового издательства с собственным логотипом «Миллениума». Тексту было предпослано загадочное посвящение: «Салли, показавшей мне преимущества игры в гольф».
Это был кирпич карманного формата в шестьсот пятнадцать страниц. Маленький тираж книги — две тысячи экземпляров — практически гарантировал убыточность издания, но уже через пару дней тираж был распродан, и Эрика Бергер быстро заказала еще десять тысяч экземпляров.
Рецензенты отмечали, что на этот раз Микаэль Блумквист, во всяком случае, не поскупился на публикацию развернутых источников материала. Их наблюдение было совершенно справедливым. Две трети книги составляли приложения, представлявшие собой копии документов из компьютера Веннерстрёма. Одновременно с выходом книги «Миллениум» выложил на своей домашней странице в Интернете тексты из компьютера Веннерстрёма в PDF-файлах. Любой желающий мог скачать себе этот материал для подробного изучения.
Странная необщительность Микаэля Блумквиста была частью выработанной им и Эрикой стратегии. Его разыскивали все газеты страны. Только после выхода книги Микаэль выступил с эксклюзивным интервью, которое дал «Той, с канала ТВ-4», и ей тем самым еще раз удалось обставить государственное телевидение. Однако интервью отнюдь не носило характер дружеских посиделок, и вопросы задавались далеко не подобострастные.
Просматривая потом видеозапись своего выступления, Микаэль остался особенно доволен одним обменом репликами. Интервью шло в прямом эфире в тот момент, когда Стокгольмская биржа пребывала в состоянии свободного падения и успешные молодые маклеры грозили повыбрасываться из окон. Ему задали вопрос об ответственности «Миллениума» за то, что экономика Швеции оказалась на грани катастрофы.
— Утверждение, что экономика Швеции пребывает на грани катастрофы, нонсенс, — молниеносно ответил Микаэль.
У «Той, с канала ТВ-4» сделался растерянный вид. Ответ не соответствовал ее ожиданиям, и ей внезапно пришлось импровизировать, вследствие чего Микаэль получил тот самый вопрос в развитие темы, к которому ее подталкивал:
— Мы сейчас переживаем крупнейший обвал в истории шведской биржи — вы считаете это нонсенсом?
— Необходимо различать две вещи: шведскую экономику и шведский биржевой рынок. Шведская экономика — это сумма всех товаров и услуг, которые ежедневно производятся в этой стране. Это телефоны компании «Эрикссон», машины компании «Вольво», цыплята фирмы «Скан» и транспортировка от Кируны до Шёвде. Вот шведская экономика, и она так же сильна или слаба, как неделю назад.
Он сделал театральную паузу и отпил глоток воды.
— Биржа — это нечто совершенно другое. Там нет никакой экономики и производства товаров и услуг. Там существуют одни фантазии, там час за часом решают, что теперь то или иное предприятие стоит на столько-то миллиардов больше или меньше. Это не имеет ни малейшего отношения к реальности или к шведской экономике.
— Значит, вы считаете, что резкое падение биржи не играет никакой роли?
— Да, абсолютно никакой роли, — ответил Микаэль таким усталым и подавленным голосом, что предстал прямо неким оракулом. Эту реплику в течение ближайшего года потом будут многократно цитировать.
Он продолжил:
— Это означает лишь, что множество крупных спекулянтов сейчас перебрасывают свои пакеты акций из шведских предприятий в немецкие. Следовательно, задачей какого-нибудь журналиста посмелее является установить личности этих финансовых клерков и объявить их государственными изменниками. Они систематически и, возможно, сознательно наносят вред шведской экономике во имя удовлетворения корыстных интересов своих клиентов.
Затем «Та, с канала ТВ-4» совершила ошибку, задав именно тот вопрос, на который рассчитывал Микаэль.
— Значит, вы полагаете, что СМИ не несут никакой ответственности?
— Нет, СМИ несут ответственность в самой высшей степени. В течение как минимум двадцати лет огромное количество экономических журналистов оставляли деятельность Ханса Эрика Веннерстрёма без внимания. Они, напротив, способствовали повышению его престижа, бездумно создавая из него идола. Если бы они в течение последних двадцати лет честно занимались своим делом, мы бы сегодня не оказались в такой ситуации.
Выступление Микаэля явилось переломным моментом всей цепи событий. Потом Эрика Бергер не сомневалась: именно в тот миг, когда Микаэль так уверенно защищал свои утверждения по телевидению, шведские СМИ осознали, что его материал действительно непробиваем и что потрясающие утверждения журнала правдивы, хотя до этого «Миллениум» уже неделю удерживал первенство во всех рейтингах прессы. Его позиция дала истории ход.
После интервью дело Веннерстрёма незаметно переместилось из экономических редакций на столы криминальных журналистов, что подчеркивало новый подход редакций газет и журналов. Раньше репортеры-криминалисты крайне редко писали об экономических преступлениях, за исключением тех случаев, когда речь шла о русской мафии или контрабанде югославских сигарет. От них не ждали расследования запутанных событий на бирже. Одна из вечерних газет даже прислушалась к словам Микаэля Блумквиста и заполнила два разворота портретами нескольких крупнейших биржевых маклеров, которые как раз вовсю занимались покупкой немецких ценных бумаг. Газета дала общий заголовок: «Они продают свою страну». Всем названным было предложено прокомментировать высказанные утверждения, и все отказались. Однако торговля акциями в тот день значительно сократилась, а несколько маклеров, пожелавших предстать прогрессивными патриотами, даже пошли против течения. Микаэль Блумквист хохотал.
Давление было настолько сильным, что серьезные мужчины в темных костюмах озабоченно наморщили лбы и, нарушив важнейшее правило такого обособленного общества, как узкий круг финансистов Швеции, начали высказываться о своем коллеге. Внезапно на экране телевизора стали появляться вышедшие на пенсию директора «Вольво», руководители предприятий и банков, которые отвечали на вопросы, стараясь сократить вредные последствия. Все понимали серьезность ситуации, необходимость быстро дистанцироваться от «Веннерстрём груп» и в случае надобности избавиться от их акций. Веннерстрём (утверждали они почти в один голос) все-таки был не настоящим промышленником и не до конца признавался членом их «клуба». Кто-то припомнил, что он, в сущности, являлся простым рабочим парнем из Норрланда, которому, возможно, просто вскружили голову успехи. Кто-то описывал его действия как «личную трагедию». Другие обнаружили, что уже много лет относились к Веннерстрёму с недоверием — он был излишне хвастлив и вообще задавался.
В течение следующих недель, по мере того как документы «Миллениума» рассматривались и собирались воедино, состоящую из сомнительных компаний империю Веннерстрёма стали связывать с центром международной мафии, который занимался всем — от нелегальной торговли оружием и отмывания денег от южноамериканской торговли наркотиками до проституции в Нью-Йорке, и, косвенно, даже с сексуальной эксплуатацией детей в Мексике. Одна из компаний Веннерстрёма, зарегистрированная на Кипре, наделала много шума, когда обнаружилось, что она пыталась закупать на черном рынке Украины обогащенный уран. Казалось, повсюду стали всплывать разные сомнительные офшорные компании из неисчерпаемого запаса Веннерстрёма, причем в крайне неприглядном свете.
Эрика Бергер считала, что книга о Веннерстрёме стала лучшей из всего написанного Микаэлем. Она была стилистически неровной, а язык временами даже скверным — на правку просто не хватило времени, — но Микаэль расплачивался за старые обиды, и вся книга дышала яростью, которую не мог не почувствовать каждый читатель.
Совершенно случайно Микаэль Блумквист столкнулся со своим антагонистом — бывшим экономическим репортером Уильямом Боргом. Встреча произошла перед входом в бар «Мельница», куда Микаэль, Эрика Бергер и Кристер Мальм, освободив себе вечер в День святой Люсии, направлялись, чтобы вместе с остальными сотрудниками «Миллениума» вдрызг напиться за счет журнала. Борг был в компании безумно пьяной девушки возраста Лисбет Саландер.
Микаэль резко остановился. Уильям Борг всегда вызывал у него самые недобрые чувства, и ему пришлось сдерживаться, чтобы не сказать или не сделать что-нибудь неподобающее. Поэтому они с Боргом стояли, молча уставившись друг на друга.
Ненависть Микаэля к Боргу была видна невооруженным глазом. Вернувшаяся Эрика прервала эти разборки настоящих мачо, взяв Микаэля под руку и уведя в бар.
Микаэль решил при случае попросить Лисбет Саландер заняться изучением личных обстоятельств Борга в свойственной ей деликатной манере. Просто проформа.
Во время бури в средствах массовой информации главный герой драмы, финансист Ханс Эрик Веннерстрём, почти никак себя не проявлял. В тот день, когда «Миллениум» опубликовал свой материал, финансист прокомментировал его на заранее объявленной пресс-конференции, посвященной совершенно другому вопросу. Веннерстрём заявил, что обвинения беспочвенны, а указанные документы являются фальсификацией. Он напомнил о том, что тот же журналист годом раньше уже был осужден за клевету.
Потом на вопросы СМИ отвечали уже только адвокаты Веннерстрёма. Через два дня после выхода книги Микаэля Блумквиста стали ходить упорные слухи о том, что Веннерстрём покинул Швецию. Вечерние газеты употребляли в заголовках слово «бегство». Когда на второй неделе финансовая полиция официально попыталась вступить в контакт с Веннерстрёмом, выяснилось, что в пределах страны его нет. В середине декабря полиция подтвердила, что она разыскивает Веннерстрёма, а за день до Нового года он был формально объявлен в розыск через международные полицейские организации. В тот же день в аэропорту схватили ближайшего советника Веннерстрёма, когда тот пытался сесть на самолет, улетающий в Лондон.
Через несколько недель один шведский турист сообщил, что видел, как Ханс Эрик Веннерстрём садился в машину в Бриджтауне, столице Барбадоса, в Вест-Индии. В качестве доказательства турист приложил фотографию, снятую с довольно большого расстояния, на которой был виден белый мужчина в темных очках, расстегнутой белой рубашке и светлых брюках. Точно опознать мужчину не представлялось возможным, однако вечерние газеты направили репортеров, которые безуспешно пытались разыскать Веннерстрёма среди Карибских островов. Это была первая в длинном ряду наводок на беглого миллиардера.
Через шесть месяцев полиция прекратила поиски. И тут Ханса Эрика Веннерстрёма обнаружили мертвым в квартире в Марбелле, в Испании, где он проживал под именем Виктора Флеминга. Его убили тремя выстрелами в голову с близкого расстояния. Испанская полиция прорабатывала версию о том, что он застал у себя в квартире вора.
Для Лисбет Саландер смерть Веннерстрёма неожиданностью не стала. Она имела веские причины подозревать, что его кончина связана с лишением доступа к деньгам в определенном банке на Каймановых островах, а деньги ему требовались для уплаты некоторых колумбийских долгов.
Если бы кто-нибудь озаботился тем, чтобы обратиться к Лисбет Саландер за помощью в поисках Веннерстрёма, то она почти по дням смогла бы сказать, где он находится. Она через Интернет следила за его отчаянным бегством через дюжину стран и видела нарастающую панику в его электронной почте, как только он где-нибудь подключал к Сети свой ноутбук. Но даже Микаэль Блумквист не думал, что у беглого экс-миллиардера хватит ума таскать за собой тот же компьютер, в который так обстоятельно внедрились.
Через полгода Лисбет надоело следить за Веннерстрёмом. Оставалось только определить, насколько она сама заинтересована в этом деле. Веннерстрём, безусловно, был крупномасштабной скотиной, но не являлся ее личным врагом, и ей незачем было с ним разбираться. Она могла навести на его след Микаэля Блумквиста, но тот, вероятно, просто опубликовал бы какую-нибудь статью. Она могла помочь полиции в ее поисках, но вероятность того, что Веннерстрёма предупредят и он успеет скрыться, была достаточно велика. Кроме того, с полицией она не общалась из принципа.
Однако у Веннерстрёма имелись еще кое-какие неуплаченные долги. Она подумала о беременной двадцатидвухлетней официантке, которую держали под водой в собственной ванне.
За четыре дня до того, как беглеца нашли мертвым, Лисбет решилась. Открыла мобильный телефон и позвонила в Майями, во Флориду, адвокату, который, похоже, принадлежал к тем людям, от кого Веннерстрём наиболее старательно скрывался. Она поговорила с секретаршей и попросила ее передать загадочное сообщение: имя Веннерстрём и его адрес в Марбелле. Все.
Посреди сообщения о трагической смерти Веннерстрёма она выключила телевизионные новости, поставила кофе и сделала бутерброд с печеночным паштетом и кусочками огурца.
Эрика Бергер и Кристер Мальм были погружены в ежегодные рождественские хлопоты. Микаэль сидел в кресле Эрики, пил глинтвейн и наблюдал за ними. Все сотрудники и большинство постоянно пишущих для них журналистов всегда получали по подарку — в этом году им предназначалось по сумке на ремне с логотипом «Миллениума». Запаковав подарки, они уселись писать и штамповать около двухсот рождественских поздравлений: работникам типографии, фотографам и коллегам из СМИ.
Микаэль долго пытался противостоять соблазну, но под конец уступил. Он взял самую последнюю открытку и написал: «Светлого Рождества и счастливого Нового года! Спасибо за огромную помощь в прошедшем году».
Он подписался своим именем и адресовал открытку Янне Дальману, в редакцию «Финансмагазинет монополь».
Придя вечером домой, Микаэль сам обнаружил извещение о пришедшей бандероли. На следующий день утром он получил этот рождественский подарок и вскрыл его, когда пришел в редакцию. В пакете оказалось средство от комаров и маленькая бутылка тминной водки «реймерсхольм». Микаэль развернул открытку и прочел текст: «Если у тебя нет других планов, то я собираюсь в день летнего солнцестояния причалить к Архольму». Внизу стояла подпись его бывшего школьного приятеля Роберта Линдберга.
Обычно редакция «Миллениума» закрывалась за неделю до Рождества и приступала к работе только после Нового года. В этом же году получилось несколько иначе; к их маленькой редакции проявлялся колоссальный интерес, и им все еще продолжали ежедневно звонить журналисты со всех концов мира. Накануне сочельника Микаэль Блумквист наткнулся на статью в «Файнэншл таймс», в которой суммировались последние сведения о работе поспешно созданной международной банковской комиссии по изучению империи Веннерстрёма. По сообщению авторов статьи, комиссия прорабатывала версию о том, что Веннерстрёма, вероятно, в последний момент каким-то образом предупредили о предстоящем разоблачении.
Дело в том, что деньги с его счетов в банке «Кроненфельд» на Каймановых островах общей суммой двести шестьдесят миллионов американских долларов — или около двух миллиардов шведских крон — исчезли за день до публикации «Миллениума».
Деньги находились на разных счетах, и распоряжаться ими мог только сам Веннерстрём. Для того чтобы перевести их в любой другой банк мира, ему не требовалось лично являться в банк, а достаточно было указать серию клиринговых кодов. Деньги были переведены в Швейцарию, где некая сотрудница обратила всю сумму в анонимные личные облигации. Все клиринговые коды оказались в порядке.
Европол объявил международный розыск этой неизвестной женщины, которая использовала украденный английский паспорт на имя Моники Шоулс и, как сообщалось, с большим размахом жила в одной из самых дорогих гостиниц Цюриха. Снимок, относительно четкий для сделанного камерой наблюдения, запечатлел блондинку небольшого роста с прической «паж», широким ртом, выдающимся бюстом, в эксклюзивной фирменной одежде и с золотыми украшениями.
Микаэль Блумквист стал рассматривать снимок, сначала бегло, а потом все с большим подозрением. Через несколько секунд он потянулся за лежавшей в ящике письменного стола лупой и попытался различить в газетном растре черты лица.
В конце концов он отложил газету и несколько минут сидел, утратив дар речи. Потом он так истерически захохотал, что Кристер Мальм сунул в его кабинет голову и поинтересовался, не случилось ли чего. Микаэль замахал рукой, показывая, что все в порядке.
В сочельник Микаэль в первой половине дня поехал в Ошту навестить бывшую жену и дочь Перниллу и обменяться с ними подарками. Пернилле он, как она и хотела, вручил компьютер, который купил вместе с Моникой. Моника подарила ему галстук, а дочка — детектив Оке Эдвардсона. [69] В отличие от прошлого Рождества все пребывали в приподнятом настроении по поводу захватывающей интриги, разыгравшейся в СМИ вокруг «Миллениума».
Когда они все вместе сели обедать, Микаэль покосился на Перниллу. Они с дочерью не встречались со времени ее внезапного визита в Хедестад, и он вдруг сообразил, что так и не обсудил с ее матерью пристрастие девушки к приверженной Библии секте из Шеллефтео. Рассказать о том, что библейские познания дочери очень помогли ему в расследовании истории с исчезновением Харриет Вангер, он тоже не мог. Микаэль даже ни разу не разговаривал с дочерью с тех пор и почувствовал угрызения совести.
Он плохой отец.
После обеда он поцеловал дочку и, встретившись с Лисбет Саландер у Шлюза, отправился вместе с ней в Сандхамн. Они почти не виделись с того момента, как взорвалась брошенная «Миллениумом» бомба. На место они прибыли уже поздним вечером и остались в Сандхамне на все рождественские праздники.
В обществе Микаэля Лисбет Саландер, как всегда, было весело. Правда, ей показалось, что он как-то по-особенному взглянул на нее, когда она возвращала ему чек на сто двадцать тысяч крон. Это было неприятно, однако он ничего не сказал.
Они прогулялись до курорта Трувилль и обратно (что Лисбет сочла пустой тратой времени), съели рождественский ужин в местной гостинице и удалились в домик Микаэля, где разожгли огонь в стеатитовой печке, поставили диск с Элвисом и предались непритязательному сексу. Периодически выныривая на поверхность, Лисбет пыталась разобраться в своих чувствах.
Как любовник, Микаэль ее вполне устраивал. В постели у них все получалось прекрасно. Это было откровенно физическое общение, и дрессировать ее он никогда не пытался.
Ее проблема заключалась в том, что она не могла объяснить Микаэлю свои чувства. Начиная с раннего подросткового возраста она никогда не ослабляла обороны и никого не подпускала к себе так близко, как подпустила Микаэля Блумквиста. Он обладал, называя вещи своими именами, угнетающей способностью прорываться сквозь ее защитные механизмы и раз за разом заставлять ее говорить о личных делах и личных чувствах. Несмотря на то что ей хватало ума игнорировать большинство его вопросов, она все равно рассказывала ему о себе столько, сколько даже под угрозой смерти не стала бы рассказывать никому другому. Это ее пугало и заставляло чувствовать себя обнаженной и полностью находящейся в его власти.
В то же время, глядя на спящего Микаэля и прислушиваясь к его храпу, она осознавала, что никогда прежде так безоговорочно никому не доверяла. Она была совершенно убеждена в том, что Микаэль Блумквист никогда не использует своих знаний о ней ей же во вред. Это было не в его характере.
Единственное, чего они никогда не обсуждали, так это своих отношений. Она не решалась, а Микаэль просто не затрагивал эту тему.
Как-то утром на второй день Рождества Лисбет сделала для себя ужасное открытие. Она совершенно не понимала, как это произошло и как ей теперь с этим быть. Впервые за свою двадцатипятилетнюю жизнь она влюбилась.
То, что он был почти вдвое старше, ее не волновало. Равно как и то, что в данный момент о нем столько писали, как мало о ком в Швеции, и его портрет красовался даже на обложке журнала «Ньюсуик» — это все лишь мыльная опера. Но Микаэль Блумквист не какая-нибудь эротическая фантазия или мечта. Этому неизбежно придет конец, иначе просто и быть не может. Зачем она ему? Возможно, он просто проводит с ней время в ожидании кого-нибудь получше, живущего не такой собачьей жизнью.
Она сразу же поняла, что любовь — это миг, когда сердце прямо готово разорваться.
Когда ближе к полудню Микаэль проснулся, она уже сварила кофе и накрыла на стол. Он присоединился к ней и сразу заметил: что-то в ее отношении изменилось — она держалась чуть более скованно. Когда он спросил, не случилось ли чего-нибудь, она посмотрела на него отстраненным непонимающим взглядом.
Сразу после рождественских праздников Микаэль Блумквист отправился на поезде в Хедестад. Когда он вышел к встречавшему его Дирку Фруде, на нем была теплая одежда и настоящие зимние ботинки. Поверенный тихо поздравил его с успехами. Микаэль впервые приехал в Хедестад с августа и оказался там почти в тот же срок, что и год назад, во время своего первого визита. Они пожали друг другу руки и завели вежливую беседу, но между ними оставалось много невысказанного, и Микаэль испытывал известную неловкость.
Все уже было подготовлено, и деловая часть, проходившая дома у Дирка Фруде, заняла всего несколько минут. Адвокат предложил перевести деньги на удобный Микаэлю счет за границей, но тот настоял на том, чтобы гонорар был выплачен «белыми» деньгами на счет его предприятия.
— Я не могу себе позволить никакой другой формы оплаты, — коротко объяснил он.
Визит носил, однако, не только финансово-деловой характер. Когда Микаэль с Лисбет поспешно покидали Хедебю, он оставил в гостевом домике одежду, книги и кое-что из личных вещей.
Хенрик Вангер так еще до конца и не оправился после инфаркта, однако перебрался из больницы обратно домой. При нем по-прежнему оставалась нанятая персональная сиделка, которая запрещала ему совершать длительные прогулки, ходить по лестницам и обсуждать вопросы, которые могли бы его разволновать. Как раз в эти дни он немного простудился, и ему тут же был предписан постельный режим.
— Она к тому же дорого обходится, — пожаловался Хенрик Вангер.
Микаэля Блумквиста это сообщение не слишком встревожило — он считал, что старик вполне может себе позволить такой расход, учитывая то, сколько он за свою жизнь сэкономил денег на неуплате налогов. Хенрик Вангер мрачно оглядел его, а потом засмеялся:
— Черт побери, ты стоил своих денег до последней кроны. Так я и знал.
— Честно говоря, я не верил, что смогу разгадать эту загадку.
— Благодарить тебя я не собираюсь, — сказал Хенрик Вангер.
— Я этого и не ждал, — ответил Микаэль.
— Тебе хорошо заплатили.
— Я не жалуюсь.
— Ты выполнял для меня работу, и ее оплата является уже вполне достаточной благодарностью.
— Я здесь только для того, чтобы сказать, что считаю работу законченной.
Хенрик Вангер скривил губы.
— Ты еще не завершил работу, — сказал он.
— Я знаю.
— Ты еще не написал хронику семьи Вангер, как мы договаривались.
— Я знаю. Но писать ее не буду.
Они немного помолчали, обдумывая нарушение контракта. Потом Микаэль продолжил:
— Я не могу написать эту историю. Я не могу рассказать о семье Вангер, намеренно опустив главный сюжет последних десятилетий: о Харриет, ее отце и брате и об убийствах. Как бы я мог написать главу о том времени, когда Мартин занимал пост генерального директора, делая при этом вид, что не знаю о содержимом его подвала? К тому же я не могу написать историю, еще раз не испортив жизнь Харриет.
— Я понимаю твою дилемму и благодарен за тот выбор, который ты сделал.
— Значит, я освобождаюсь от обязанности писать эту хронику?
Хенрик Вангер кивнул.
— Поздравляю. Вам удалось меня подкупить. Я уничтожу все заметки и магнитофонные записи наших бесед.
— Вообще-то я не считаю, что ты продался, — сказал Хенрик Вангер.
— Я воспринимаю это именно так. А значит, вероятно, оно так и есть.
— Тебе пришлось выбирать между долгом журналиста и долгом близкого человека. Я практически уверен в том, что не смог бы купить твое молчание и ты предпочел бы исполнить долг журналиста и выставил нас напоказ, если бы не хотел поберечь Харриет или считал меня мерзавцем.
Микаэль промолчал. Хенрик посмотрел на него:
— Мы все рассказали Сесилии. Нас с Дирком Фруде скоро не станет, и Харриет потребуется поддержка кого-нибудь из членов семьи. Сесилия подключится и будет активно участвовать в работе правления. В перспективе они с Харриет возьмут на себя руководство концерном.
— Как она это восприняла?
— Для нее это, естественно, стало шоком. Она сразу уехала за границу. Одно время я боялся, что она не вернется.
— Но она вернулась.
— Мартин был одним из немногих членов семьи, с кем Сесилия всегда ладила. Ей было очень тяжело узнать о нем правду. Теперь Сесилии также известно о том, что сделал для семьи ты.
Микаэль пожал плечами.
— Спасибо, Микаэль, — сказал Хенрик Вангер.
Микаэль снова пожал плечами.
— Помимо всего прочего, я был бы не в силах написать эту историю, — сказал он. — Семейство Вангер стоит у меня поперек горла.
Они немного помолчали, а потом Микаэль сменил тему:
— Как вы чувствуете себя, через двадцать пять лет вновь оказавшись генеральным директором?
— Это лишь временно, но… я бы предпочел быть помоложе. Сейчас я работаю только по три часа в день. Все заседания проходят в этой комнате, и Дирк Фруде опять стал моей ударной силой, если кто-нибудь начинает артачиться.
— Да трепещут юниоры. Я далеко не сразу понял, что Фруде не просто скромный экономический советник, но еще и человек, который решает за вас проблемы.
— Именно. Правда, все решения принимаются совместно с Харриет, и в офисе крутится она.
— Как у нее дела? — спросил Микаэль.
— Она унаследовала доли брата и матери. Вместе мы контролируем около тридцати трех процентов концерна.
— Этого достаточно?
— Не знаю. Биргер сопротивляется и пробует ставить ей подножки. Александр вдруг осознал, что у него появилась возможность обрести вес, и объединился с Биргером. У моего брата Харальда рак, и он долго не проживет. У него у единственного остался крупный пакет акций — семь процентов, — который унаследуют его дети. Сесилия и Анита объединятся с Харриет.
— Тогда у вас под контролем окажется более сорока процентов.
— Такого блока голосов в семье еще никогда не было. На нашей стороне окажется достаточное количество держателей одного-двух процентов. В феврале Харриет сменит меня на посту генерального директора.
— Счастья это ей не принесет.
— Нет, но такова необходимость. Нам нужны новые партнеры и свежая кровь. Мы также вполне можем сотрудничать с ее собственным концерном в Австралии. Существуют разные возможности.
— Где Харриет сейчас?
— Тебе не повезло. Она в Лондоне. Но она очень хочет с тобой повидаться.
— Я встречусь с ней на заседании правления в январе, если она приедет вместо вас.
— Я знаю.
— Передайте ей, что я никогда не буду обсуждать события шестидесятых годов ни с кем, кроме Эрики Бергер.
— Я это знаю, и Харриет тоже. Ты человек с правилами.
— Однако передайте ей, что вся ее деятельность начиная с этого момента уже сможет попасть в журнал, если она не будет вести себя достойно. Щадить концерн «Вангер» никто не собирается.
— Я ее предупрежу.
Микаэль покинул Хенрика Вангера, когда старика постепенно начало клонить в сон. Он упаковал свои вещи в две сумки. Закрывая в последний раз дверь гостевого домика, он немного поколебался, а потом все-таки пошел к Сесилии Вангер.
Ее не оказалось дома. Он достал фонарик, вырвал страничку из блокнота и написал несколько слов:
Прости меня. Я желаю тебе всего хорошего.
Записку он вместе со своей визитной карточкой опустил в почтовый ящик.
Дом Мартина Вангера стоял пустым, только в окне кухни горела лампочка в виде свечи.
Вечерним поездом Микаэль уехал обратно в Стокгольм.
В дни между Рождеством и Новым годом Лисбет Саландер полностью отключилась от внешнего мира. Она не отвечала на телефонные звонки и не подходила к компьютеру. Два дня она посвятила стирке одежды и приведению в порядок квартиры. Связала и выбросила накопившиеся за год упаковки от пиццы и газеты. В общей сложности она вынесла шесть черных мешков с мусором и около двадцати бумажных пакетов с газетами. Казалось, что она решила начать новую жизнь. Собралась купить новую квартиру — когда найдет что-нибудь подходящее, — а до тех пор заставить свой старый дом сверкать чистотой так, как на ее памяти он никогда не сверкал.
После этого она долго сидела словно парализованная, погрузившись в размышления. За всю жизнь ей ни разу не доводилось испытывать такой тоски. Ей хотелось, чтобы Микаэль Блумквист позвонил в дверь и… что дальше? Поднял бы ее на руки? Охваченный страстью, затащил бы ее в спальню и содрал с нее одежду? Нет, на самом деле ей хотелось только его общества. Услышать от него, что она нравится ему такой, какая она есть. Что она занимает в его мире и его жизни особое место. Ей хотелось, чтобы он как-то продемонстрировал ей свою любовь, а не только дружбу и товарищеское отношение.
«Я схожу с ума», — подумала она.
Лисбет усомнилась в самой себе. Микаэль Блумквист жил в мире, населенном людьми с уважаемыми профессиями, хорошо организованной жизнью и множеством солидных плюсов. Его знакомые занимались важными делами, выступали по телевидению и давали пищу для рубрик.
«Для чего тебе я?»
Больше всего на свете — с такой силой, что это приобретало характер фобии, — Лисбет Саландер боялась того, что люди посмеются над ее чувствами. С таким трудом сконструированное ею чувство собственного достоинства, казалось, внезапно сошло на нет.
И тут она решилась. Потребовалось несколько часов, чтобы мобилизовать все мужество, но ей было просто необходимо встретиться с ним и рассказать о своих чувствах.
Любые другие варианты казались невыносимыми.
Чтобы позвонить ему в дверь, ей требовался предлог. Она не подарила ему рождественского подарка, но знала, что именно ей следовало купить. В лавке старьевщика она видела серию металлических рекламных вывесок 50-х годов с рельефными фигурами. Одна из них изображала Элвиса Пресли с гитарой на бедре и текстом песни «Heartbreak Ноtel» [70] в словесном «пузыре». Лисбет ничего не понимала в интерьерах, но даже ей было ясно, что эта вывеска прекрасно подойдет для домика в Сандхамне. Вывеска стоила семьсот восемьдесят крон, но Лисбет из принципа доторговалась до семисот крон. Она попросила завернуть покупку, взяла ее под мышку и направилась к знакомому дому на Беллмансгатан.
На Хурнсгатан она случайно бросила взгляд в сторону кафе-бара и вдруг увидела, как из него вышел Микаэль, таща за собой Эрику Бергер. Он что-то сказал, Эрика обвила рукой его талию и поцеловала в щеку. Они удалились по Бреннчюркгатан, в направлении Беллмансгатан. Вся манера их поведения не оставляла места сомнениям — было совершенно очевидно, что у них на уме.
Боль была настолько резкой и отвратительной, что Лисбет резко остановилась, не в силах пошевелиться. Ей хотелось рвануться в погоню, взять железную вывеску и острым краем рассечь голову Эрики Бергер. Лисбет застыла на месте, а в ее мозгу стремительно проносились мысли.
«Анализ последствий».
В конце концов она успокоилась.
— Саландер, ты жалкая идиотка, — сказала она вслух самой себе.
Она развернулась и пошла домой, в свою только что убранную квартиру. Когда она проходила мимо квартала Цинкенесдамм, повалил снег. Элвиса она швырнула в мусорный контейнер.
Она лежала на спине, крепко пристегнутая ремнями к узкой койке со стальной рамой. Один ремень протянулся поперек груди, запястья были пристегнуты к боковым рейкам на уровне бедер.
Все попытки освободиться она давно уже оставила. Она не спала, но открывать глаза не имело смысла: вокруг была темнота, и лишь над дверью едва мерцала тусклая полоска света. Во рту стоял противный привкус, и ужасно хотелось почистить зубы.
Подсознательно она все время прислушивалась, не раздадутся ли за дверью шаги, предвещающие его появление. Она не знала, наступил ли вечер, но догадывалась, что время, когда можно ожидать его прихода, уже прошло. Вдруг под ней завибрировала кровать; ощутив это, она открыла глаза. Похоже, в здании заработала какая-то машина. Через несколько секунд она уже сомневалась, не почудилось ли ей это.
Мысленно она отметила, что прошел еще один день. Сорок третий день ее плена.
У нее зачесался нос, и она вывернула шею, чтобы потереться о подушку. В комнате было душно и жарко, она лежала вся потная, в ночной сорочке, сбившейся под поясницей в складки. Приподняв ногу, она кое-как ухватила указательным и средним пальцами кончик подола и понемногу, сантиметр за сантиметром, вытянула его из-под спины. Затем повторила ту же процедуру с другой стороны, однако комок под поясницей расправить не удалось. К тому же бугристый матрас был очень неудобным. В заточении мелочи, которых она при других обстоятельствах и не заметила бы, приковывали к себе все ее внимание. Не слишком туго затянутый ремень позволял поменять позу и повернуться на бок, но и это было неудобно, потому что в таком положении одна рука оставалась за спиной и постоянно немела.
Страха она не испытывала. Напротив, ее переполняла злость, которая, не получая выхода, становилась все сильнее.
Вдобавок ко всему ей не давали покоя неприятные мысли. Воображение снова и снова рисовало ей картины того, что должно случиться. Беспомощное положение, в которое она была поставлена, вызывало у нее ярость, и как она ни старалась убить время, сосредоточившись на чем-то другом, отчаяние все время напоминало о себе, не давая отвлечься от ситуации, в которую она попала. Тоска обволакивала ее со всех сторон, как облако ядовитого газа, проникающего сквозь поры под кожу и грозящего отравить все ее существование. Она обнаружила, что лучшее средство от тоски – это мысленно представлять себе что-то такое, что дает тебе ощущение собственной силы. Закрывая глаза, она старалась вызвать в памяти запах бензина.
Он сидел в автомобиле с опущенным боковым стеклом. Она подбежала к машине, плеснула в окно бензином и чиркнула спичкой. Это было делом одной секунды, пламя вспыхнуло мгновенно. Он корчился в огне, а она слушала, как он кричит от страха и боли, чуяла запах горелого мяса, тяжелый смрад горящего пластика и тлеющей обивки сиденья.
По-видимому, она задремала и не услышала приближающихся шагов, но мгновенно проснулась, когда отворилась дверь. Свет, хлынувший из дверного проема, ослепил ее.
Он все же пришел.
Он был долговяз. Она не знала, сколько ему лет, но это был взрослый мужчина с шапкой густых каштановых волос, в очках в черной оправе и с жидкой бородкой, пахнущий туалетной водой.
Она ненавидела его запах.
Он остановился у изножия койки и молча разглядывал ее.
Она ненавидела его молчание.
На фоне льющегося из дверного проема света его лицо казалось темным пятном, так что она видела только силуэт. Внезапно он заговорил – низким голосом, очень внятно, педантично подчеркивая каждое слово.
Она ненавидела его голос.
Невозмутимо, без признаков насмешки или неприязни он сообщил, что пришел поздравить ее, потому что сегодня у нее день рождения. Она догадывалась, что он лжет.
Она ненавидела его.
Он подошел ближе и остановился у изголовья, опустил ей на лоб влажную ладонь, провел пальцами по ее волосам, что должно было выражать дружелюбие. Вероятно, в качестве подарка к ее дню рождения.
Она ненавидела его прикосновения.
Он говорил ей что-то еще – она видела, как шевелятся его губы, но отключилась и не слушала. Она не желала слушать, не желала отвечать. Поняв, что она никак не реагирует на сказанное, он повысил голос, в котором послышалось раздражение. А ведь он вел речь об обоюдном доверии. Через несколько минут он замолк. Она словно не замечала его взгляда. В конце концов он пожал плечами и стал проверять ремни, которыми она была связана. Подтянув ремень у нее на груди, он наклонился, чтобы застегнуть пряжку на следующее отверстие.
Она резко перевернулась на левый бок, насколько позволяли путы, и, лежа к нему спиной, поджала колени, а затем изо всех сил пнула его в голову. Она метила в кадык и попала кончиками пальцев куда-то в шею, но он был настороже и вовремя отпрянул, так что она едва сумела его коснуться. Она попыталась снова достать его, но он уже отошел, и у нее ничего не вышло.
Она опустила ноги и вытянула их на кровати.
Простыня свесилась с койки на пол, ночная сорочка задралась еще выше, оголив бедра.
Он молча постоял над нею, затем обошел койку с другой стороны и начал прилаживать ножные ремни. Она попыталась поджать ноги, но он схватил ее за лодыжку, другой рукой прижал коленку и привязал ногу. Снова обойдя кровать, он так же привязал другую ногу.
Теперь она оказалась совершенно беспомощной.
Подняв с пола простыню, он накрыл ее и минуты две молча смотрел на пленницу. Во тьме она ощущала его возбуждение, хотя сам он его не замечал или старался не обращать внимания. Она была уверена, что у него эрекция, что ему так и хочется протянуть руку и дотронуться до нее.
Затем он повернулся, вышел и запер за собой дверь. Она слышала, как щелкнула задвижка, хотя не было никакой необходимости держать ее взаперти, ведь она все равно не могла освободиться.
Несколько минут она лежала, глядя на узкую полоску света над дверью. Затем пошевелилась, чтобы проверить, насколько крепко затянуты ремни. Стоило ей чуть-чуть согнуть ноги в коленях, как ремень сразу же натягивался как струна. Прекратив попытки, она замерла и лежала неподвижно, глядя в пустоту перед собой.
Она ждала. И рисовала в своем воображении, как плеснет бензином и как загорится спичка.
Она видела его, облитого бензином, и ощущала в руке коробок спичек. Вот она встряхнула коробок, он загремел. Она открыла его и достала спичку. Он что-то сказал, но она заткнула уши и не стала прислушиваться к словам. Поднося спичку к коробку, она наблюдала за выражением его лица. Она слышала шуршание черной головки, чиркнувшей о боковую сторону коробка. Это было похоже на протяжный раскат грома. Вспыхнуло пламя...
Она негромко засмеялась и решила не поддаваться.
В эту ночь ей исполнилось тринадцать лет.
Уравнение обозначают по высшему показателю степени неизвестной величины. Если она равна единице, то это уравнение первой степени, если степень равна двум, то это уравнение второй степени, и так далее. Уравнение любой степени выше единицы имеет несколько значений неизвестных величин, которые ему удовлетворяют. Эти значения называются корнями уравнения. Уравнение первой степени (линейное уравнение):
Лисбет Саландер опустила солнечные очки на кончик носа и, прищурясь, внимательно посмотрела из-под полей шляпы. Она увидела, как из бокового входа гостиницы вышла обитательница тридцать второго номера и не спеша направилась к расставленным вокруг бассейна бело-зеленым шезлонгам.
Раньше Лисбет уже встречала ее и решила, что женщине должно быть около тридцати пяти лет, хотя по внешнему виду не удавалось определить ее возраст – ей можно было с одинаковым успехом дать как двадцать пять, так и пятьдесят. У нее были каштановые волосы до плеч, продолговатое лицо и фигура с округлыми формами, точно у моделей из каталога дамского белья. Женщина носила сандалии, черное бикини и солнечные очки с фиолетовыми стеклами, а свою желтую соломенную шляпу она бросила наземь рядом с шезлонгом, собираясь подозвать бармена из бара Эллы Кармайкл. Она была американкой и говорила с южным акцентом.
Положив книжку на колени, Лисбет отпила кофе из стоявшего под рукой стакана и потянулась за сигаретами. Не поворачивая головы, она перевела взгляд на горизонт. С террасы возле бассейна ей был виден кусочек Карибского моря за стеной гостиничной территории, проглядывавший в просвет между пальмами и рододендронами. В открытом море плыла парусная яхта, держа курс на север, в сторону Санта-Лючии или Доминики. Еще дальше видно было серое грузовое судно, идущее на юг, в Гайану или одну из соседних с ней стран. Слабый бриз пытался развеять утренний зной, но Лисбет почувствовала, как у нее по лбу медленно стекает на бровь капля пота. Она не любила жариться на солнце и старалась по возможности проводить время в тени, под тентом, но, несмотря на это, загорела до цвета ореха. Сейчас на ней были шорты цвета хаки и черная рубашка.
Из громкоговорителя, расположенного у барной стойки, раздавались странные звуки в стиле стилпан.[71] Она совершенно не интересовалась музыкой и не смогла бы отличить Свена Ингвара от Ника Кейва, но стилпан привлек ее внимание, и она невольно прислушалась. Трудно было представить себе, что кто-то сумеет настроить сковородку, и уж тем более казалось сомнительным, что какая-то кастрюля может издавать звуки музыки, которые не спутаешь ни с чем другим. Лисбет слушала как завороженная.
Внезапно что-то ее отвлекло, и она снова перевела взгляд на женщину, которой только что принесли бокал с напитком апельсинового цвета.
Конечно, Лисбет это не касалось. Просто она не могла понять, почему эта женщина остается в гостинице. Прошлой ночью в соседнем номере происходило нечто кошмарное. Оттуда доносился плач, сдавленные взволнованные голоса и временами что-то похожее на звук пощечины. Раздавал пощечины мужчина лет сорока с лишним, с темными, гладко зачесанными волосами с невиданным в нынешнее время пробором посередине, – как полагала Лисбет, муж постоялицы. Судя по всему, в Гренаду он приехал по делам. Что это были за дела, Лисбет не имела ни малейшего представления, но каждое утро постоялец приходил в бар пить кофе в пиджаке и при галстуке, после чего, взяв портфель, садился в ожидавшее у двери такси.
В гостиницу он возвращался под вечер, когда его жена купалась в бассейне, и усаживался с ней на террасе. Обычно они обедали вдвоем, проводя время в тихой и, казалось бы, задушевной беседе. Женщина часто выпивала лишнего, однако не переходила границ приличия и не доставляла неприятностей окружающим.
Скандалы в соседнем номере случались регулярно и начинались между десятью и одиннадцатью часами вечера, как раз когда Лисбет укладывалась в кровать с книгой о тайнах математики. О злостном рукоприкладстве речи не шло. Насколько Лисбет могла оценить, за стеной происходила привычная и занудная перебранка. Прошлой ночью Лисбет не сдержала любопытства и вышла на балкон, чтобы через приотворенную дверь послушать, о чем идет спор между супругами. Битый час муж ходил из угла в угол, называя себя жалким типом, который не заслуживает ее любви, и на все лады твердил, что она, конечно же, должна считать его обманщиком. И жена каждый раз говорила ему, что вовсе так не считает, и как могла старалась его успокоить, но он настаивал на своем, пока она не сдалась под его натиском и не подтвердила, как он требовал: «Да, ты обманщик». Достигнув цели, он тотчас же воспользовался ее вынужденным признанием, чтобы перейти в наступление, и обрушился на нее с упреками в безнравственности и дурном поведении, в том числе обозвал жену шлюхой. В отношении себя Лисбет такого бы не спустила, однако она тут была ни при чем и потому не могла решить, как ей отнестись к случившемуся и следует ли что-либо предпринимать.
Пока Лисбет удивлялась тому, как постоялец пилит свою жену, разговор вдруг оборвался и послышалось что-то похожее на звук пощечины. Она подумала, что нужно выйти в коридор и высадить дверь соседнего номера, но неожиданно там воцарилась тишина.
Нынешним утром, разглядывая женщину, сидящую возле бассейна, Лисбет увидела синяк у нее на плече и ссадину на бедре, но больше ничего особенно страшного не заметила.
За девять месяцев до этого Лисбет наткнулась в римском аэропорту да Винчи на брошенный кем-то номер «Попьюлар сайенс» и прочитала в нем одну статью, вызвавшую у нее смутный интерес к такой темной для нее области, как сферическая астрономия.[72] Поддавшись порыву, она там же, в Риме, зашла в университетскую книжную лавку и приобрела основные пособия по этой теме. Но для того чтобы понять сферическую астрономию, требовалось разобраться в некоторых математических сложностях. Путешествуя, она в последние месяцы не раз наведывалась в университетские книжные лавки, чтобы обзавестись еще какой-нибудь книгой на нужную ей тему.
Ее ученые занятия носили несистематический и случайный характер, и по большей части книги лежали в ее сумке нераспакованными. Так продолжалось, пока она не побывала в университетской книжной лавке Майами, откуда вышла с книгой Л. Парно «Измерения в математике» (Гарвардский университет, 1999). На эту книжку она напала, перед тем как отправиться на Флорида-Кейс, откуда начался ее тур по островам Карибского моря.
Она побывала на Гваделупе, где провела двое суток в немыслимой дыре, на Доминике, где очень хорошо и спокойно прожила пять суток, на Барбадосе, где в течение суток в американском отеле чувствовала себя лишней и нежеланной, и, наконец, на Санта-Лючии, где задержалась на целых девять дней. На Санта-Лючии она с удовольствием осталась бы и подольше, если бы не тупоголовый молодчик из уличной банды, который считал себя хозяином в баре ее отеля. В конце концов он вывел ее из терпения, она шарахнула его кирпичом по башке, выписалась из гостиницы и взяла билет на паром, перевозивший пассажиров в столицу Гренады Сент-Джорджес. До того как подняться на борт парома, она никогда даже не слыхала, что есть такая страна. На Гренаду она высадилась в десять часов утра; на дворе был ноябрь, и шел тропический ливень. Из путеводителя «Карибиэн тревелер»[73] она узнала, что Гренаду называют Spice Island, «остров пряностей» и что она является одним из крупнейших в мире поставщиков муската. Население острова составляет 120 000 человек, а кроме того, приблизительно 200 000 гренадцев проживают в США, Канаде и Англии, что дает представление о неудовлетворительном состоянии местного рынка труда. Ландшафт острова образован взгорьями вокруг потухшего вулкана Гранд-Этан.
В историческом плане Гренада представляла собой одну из многочисленных мелких английских колоний. В 1795 году о Гренаде заговорили, после того как бывший раб Джулиан Федон, воодушевившись идеями французской революции, поднял на острове восстание, вынудив королевскую власть двинуть против него войска, которые перестреляли, порубили, перевешали и изувечили большое число повстанцев. Колониальные власти были особенно потрясены тем, что к повстанцам присоединилась даже некоторая часть белых бедняков, пренебрегших этикетом и расовыми границами. Восстание было подавлено, но Федона так и не удалось захватить, он скрылся в горном массиве Гранд-Этана и со временем превратился в легендарную личность наподобие местного Робин Гуда.
Двести лет спустя, в 1979 году, адвокат Морис Бишоп поднял новую революцию, вдохновителями которой, согласно путеводителю, были коммунистические диктаторские режимы Кубы и Никарагуа. Однако у Лисбет после знакомства с Филиппом Кемпбеллом – учителем, библиотекарем и баптистским проповедником, в доме которого она снимала комнату, – сложилось совершенно другое впечатление. Суть сводилась к тому, что Бишоп в действительности был популярным народным лидером, свергшим безумного диктатора, а кроме того, мечтателем, увлеченным поисками НЛО, который тратил часть тощего национального бюджета на охоту за летающими тарелками. Бишоп отстаивал принципы экономической демократии, впервые ввел закон о равноправии полов и был убит в 1983 году.
После убийства Бишопа и сопутствующей резни, во время которой погибли сто двадцать человек, включая министра иностранных дел, министра по делам женщин и нескольких выдающихся профсоюзных деятелей, США ввели на остров войска и установили демократию. В Гренаде это вызвало рост безработицы с шести до пятидесяти процентов, а также привело к тому, что торговля кокаином снова приобрела первостепенное значение и стала главным источником дохода. Филипп Кемпбелл только покачал головой, заглянув в путеводитель, которым пользовалась Лисбет, и дал ей несколько полезных советов на тему, каких людей и кварталов следует избегать после наступления темноты.
Давать такие советы Лисбет Саландер было напрасным трудом. Знакомства с криминальным миром Гренады она избежала в основном благодаря тому, что с первого взгляда влюбилась в пляж Гранд Анс Бич, расположенный с юга от Сент-Джорджеса, – малолюдную песчаную полосу длиной в милю, где можно было часами бродить, ни с кем не разговаривая и не встречая на своем пути ни души. Она переехала в «Кейс» – один из немногих американских отелей на берегу – и прожила там семь недель, предаваясь безделью, гуляя по пляжу и объедаясь ужасно понравившимися ей местными плодами чинапами, по вкусу напоминавшими шведский крыжовник.
Пляжный сезон еще не начался, и гостиница «Кейс» была заполнена только на треть. И здесь-то ее покой и занятия математикой на досуге внезапно были нарушены негромкими скандалами в соседнем номере.
Микаэль Блумквист ткнул указательным пальцем в кнопку звонка у двери квартиры Лисбет Саландер на улице Лундагатан. Он не надеялся, что она выйдет на звонок, но у него вошло в привычку заглядывать к ней несколько раз в месяц, чтобы убедиться, что все остается без изменений. Проверив на ощупь почту, он обнаружил кучу скопившихся рекламных листков. Было десять часов вечера, и в потемках не удавалось разобрать, насколько выросла куча со времени его последнего посещения. Постояв некоторое время в нерешительности на лестничной площадке, он разочарованно повернулся к двери спиной и вышел из подъезда. Неторопливым шагом он прогулялся пешком до своего дома на Белльмансгатан, включил кофеварку и в ожидании программы вечерних новостей развернул газету. На душе было тоскливо, и он задавался вопросом, куда подевалась Лисбет Саландер. Его томило смутное беспокойство и в который раз приходил на ум вопрос, что же такое могло случиться.
Год назад Лисбет Саландер приезжала на Рождество к нему в загородный дом. Во время долгих прогулок они обсуждали последствия бурных событий, в которых принимали участие в прошлом году. Пережитое тогда Микаэль воспринимал как переломный момент в своей жизни. Он был признан виновным в клевете на известного промышленника Веннерстрёма и несколько месяцев провел в тюрьме, его журналистская карьера потерпела фиаско, и ему пришлось, поджав хвост, уйти с поста ответственного редактора журнала «Миллениум». Но потом все внезапно переменилось. Получив от промышленного магната Хенрика Вангера заказ на написание его биографии, он поначалу отнесся к этому как к дурацкой, но хорошо оплачиваемой синекуре, однако архивные исследования неожиданно привели к столкновению с неизвестным серийным убийцей, хитрым и изворотливым.
В процессе этой охоты он повстречал Лисбет Саландер. Микаэль рассеянно потрогал легкий шрам под левым ухом, оставленный удавкой. Лисбет не только помогла ему настичь убийцу, но в прямом смысле слова спасла ему жизнь.
Не раз она поражала его своими удивительными талантами: фотографической памятью и феноменальным знанием компьютера. Микаэль Блумквист всегда считал, что неплохо умеет обращаться с компьютером, но Лисбет Саландер управлялась с ним так, словно ей помогал сам дьявол. Постепенно до него дошло, что она хакер мирового уровня и что в виртуальном интернациональном клубе величайших мастеров по взламыванию компьютерных кодов она слыла легендарной личностью, хотя там ее знали только под псевдонимом Wasp.[74]
Только благодаря ее умению свободно путешествовать по чужим компьютерам он получил тот материал, который позволил ему превратить свое журналистское поражение в победу. Его расследование дела Веннерстрёма привело к сенсационной публикации, которая еще год спустя продолжала оставаться в центре внимания отдела Интерпола, занимающегося экономическими преступлениями, а Микаэлю давала повод регулярно появляться на телевизионном экране.
Год назад он, глядя на эту публикацию, испытывал огромное удовлетворение – с ее помощью он отомстил за себя и восстановил свою репутацию как журналиста. Однако скоро радость прошла. Через несколько недель он почувствовал, что уже устал отвечать на одни и те же вопросы журналистов и финансовой полиции и твердить как заведенный: «Мне очень жаль, но я не могу говорить о моих источниках». Когда вдруг явился журналист от англоязычной газеты «Азербайджан таймс», специально приехавший для того, чтобы задать ему те же дурацкие вопросы, чаша терпения Микаэля переполнилась. Он свел количество интервью к минимуму и за последние несколько месяцев дал согласие только один раз – когда ему позвонила «Та, с канала ТВ-4» и уговорила его выступать, если расследование будет переходить в совершенно новую фазу.
Его сотрудничество с «Той, с канала ТВ-4» строилось на совершенно особых основаниях. Она была первой журналисткой, ухватившейся за опубликованные им разоблачения, и если бы не ее поддержка в тот знаменательный вечер, когда в «Миллениуме» появилась сенсационная публикация, эта история, возможно, не получила бы такого резонанса. Микаэль только потом узнал, что она дралась когтями и клыками, убеждая редакцию выделить место этому сюжету. Ее предложение встретило мощное сопротивление, так как многие были против того, чтобы поддерживать «этого дурачка из «Миллениума», и до самой последней минуты перед выпуском передачи никто не знал, пройдет ли она через мощный заслон редакционных адвокатов. Старшие коллеги были против и предупреждали, что, в случае если она ошиблась, на ее карьере будет поставлен крест. Она настояла на своем, и эта история стала сенсацией года.
Всю первую неделю она выступала в качестве ведущей, ведь из всех репортеров только она была в курсе дела. Но ближе к Рождеству Микаэль заметил, что комментировать ход событий и сообщать о новых поворотах дела стали журналисты-мужчины. Перед Новым годом Микаэль окольными путями узнал, что ее выпихнули из программы, поскольку такую важную тему должны комментировать серьезные репортеры, специалисты по экономическим проблемам, а не какая-то там девчонка с Готланда, или Бергслагена,[75] или откуда там она явилась! В следующий раз, когда Микаэлю позвонили с канала ТВ-4 с просьбой дать свой комментарий происходящего, он прямо заявил, что согласится, только если вопросы будет задавать она. Несколько дней продлилось недовольное молчание, прежде чем ребята с ТВ-4 капитулировали.
Некоторое падение интереса к делу Веннерстрёма совпало с исчезновением из жизни Микаэля Лисбет Саландер. Он так и не понял, что произошло.
Они расстались на второй день Рождества и после этого несколько дней не встречались. Накануне Нового года он ей позвонил поздно вечером, но она не взяла трубку.
В новогодний вечер он дважды ходил к ее дому и звонил в дверь. В первый раз в ее окнах виден был свет, но она ему не открыла. Во второй раз в квартире было темно. В первый день нового года он снова попробовал позвонить, но ответа не дождался. При дальнейших попытках получал сообщение, что абонент недоступен.
В следующие несколько дней он виделся с ней два раза. Не отыскав ее по телефону, он в начале января пошел к ней домой и встал под дверью ее квартиры. Он захватил с собой книгу и терпеливо прождал четыре часа, и наконец около одиннадцати вечера она вошла в подъезд с коричневой картонной коробкой в руках. Увидев его, она застыла на месте.
– Привет, Лисбет, – поздоровался он, закрыв книгу.
Она глядела на него без выражения, взгляд не потеплел, в нем не отразилось радости. Она просто прошла мимо и сунула ключ в замок.
– Не пригласишь меня на чашечку кофе? – спросил Микаэль.
Она обернулась к нему и тихо сказала:
– Уходи! Я не хочу тебя видеть.
Затем она захлопнула дверь перед носом безмерно удивленного Микаэля Блумквиста, и он услышал, как в замке повернулся ключ.
Второй раз он увидел ее три дня спустя. Он ехал в метро от Шлюза[76] к «Т-Сентрален»[77] и на станции «Гамла стан»,[78] выглянув в окно, увидел ее на платформе в каких-то двух метрах от себя. Двери как раз закрывались. Битых пять секунд она смотрела прямо на него, как на пустое место, а затем, когда поезд тронулся, повернулась и скрылась из вида.
Нетрудно было понять, что все это означает. Лисбет Саландер не хотела иметь никакого дела с Микаэлем Блумквистом. Она вычеркнула его из своей жизни так же эффективно, как если бы стерла файл из своего компьютера, не вдаваясь ни в какие объяснения. Она сменила номер своего мобильного телефона и не отвечала на письма по электронной почте.
Микаэль вздохнул, выключил телевизор и, отойдя к окну, стал смотреть на ратушу.
Он спрашивал себя, не совершает ли ошибку, регулярно заглядывая к ней в дом. У него было неизменное правило: если женщина ясно дает понять, что не хочет его знать, остается только уйти с ее дороги. Не принять к сведению такое пожелание означало в его глазах выказать неуважение.
Когда-то Микаэль и Лисбет спали вместе, но это случалось всегда по ее инициативе, и их отношения продлились полгода. Если она решила покончить с этой связью так же внезапно, как ее начала, то Микаэль был готов принять это без возражений. Право решать оставалось за ней. Коли на то пошло, Микаэль без особых переживаний мог примириться с ролью бывшего бойфренда, но то, что Лисбет вела себя так, словно вообще не желала его знать, стало для него неприятной неожиданностью.
Он не был в нее влюблен – они с ней были такими разными, какими только могут быть два человека, – но относился к ней с искренней симпатией и очень скучал по этой чертовски непростой девушке. Он-то думал, что их дружеские чувства обоюдны. Одним словом, он оказался в дурацком положении.
Микаэль долго простоял у окна и наконец принял окончательное решение.
Если он стал так неприятен Лисбет, что при случайной встрече в метро она даже не пожелала ему кивнуть, то, по-видимому, их дружбе пришел конец. Здесь уже ничего не поправишь, и в дальнейшем ему не стоит искать с ней свиданий.
Лисбет Саландер посмотрела на свои наручные часы и отметила про себя, что, даже сидя в тени, вспотела с ног до головы. Было половина одиннадцатого, время шло к полудню. Она мысленно повторила математическую формулу длиною в три строки и захлопнула книгу «Измерения в математике». Затем она забрала со стола ключ от своего номера и пачку сигарет.
Ее номер находился на втором этаже двухэтажной гостиницы. Вернувшись туда, она разделась и отправилась под душ.
Со стены под самым потолком на нее таращилась двадцатисантиметровая зеленая ящерица. Лисбет Саландер тоже поглядела на нее, но не прогнала. Ящерицы водились по всему острову и проникали в помещения через раскрытые окна, сквозь щели в жалюзи, под дверью или через вентиляцию в ванной. Лисбет хорошо уживалась с этой компанией, которая обыкновенно ничем ей не мешала. Вода была прохладной, но не ледяной, так что она простояла под душем пять минут, отдыхая от жары.
Вернувшись в комнату, она раздетая постояла перед зеркалом, с удивлением разглядывая свое тело. При росте в сто пятьдесят сантиметров она по-прежнему весила около сорока килограммов, и с этим, к сожалению, ничего нельзя было поделать. Так же как с тонкими кукольными конечностями и узкими бедрами, не заслуживающими особого внимания.
Зато теперь у нее появилась грудь!
Всю жизнь она была плоскогрудой, как девочка, не достигшая переходного возраста. Фигура была просто курам на смех, поэтому она всегда стеснялась появляться неодетой.
А тут вдруг, откуда ни возьмись, грудь появилась! Не такая, как у секс-бомбы, – такой она бы и не хотела иметь, потому что при ее тощеньком тельце это было бы просто смешно, – но все-таки это была пара крепких округлых грудей средней величины. Тщательно продуманная операция не нарушила пропорций фигуры, однако произвела разительные перемены как во внешности Лисбет, так и в ее внутреннем самоощущении.
Для того чтобы приобрести новую грудь, она выбрала клинику в окрестностях Генуи, где работали лучшие специалисты Европы, и провела там пять недель. Ее лечащий врач, обаятельная и твердая как сталь женщина по имени Алессандра Перрини, согласилась с тем, что грудь у пациентки недоразвита, так что медицинские показания не препятствовали операции по ее увеличению.
Хирургическое вмешательство оказалось небезболезненным, но новый бюст и по виду, и по ощущению был как настоящий, а шрам теперь уже почти сгладился. Лисбет осталась очень довольна и ни на секунду не пожалела о своем решении. Первые полгода после операции она не могла с оголенной грудью спокойно пройти мимо зеркала, чтобы не посмотреть на себя и не порадоваться тому, насколько лучше стала жизнь.
Находясь в генуэзской клинике, она удалила одну из своих девяти татуировок – двухсантиметровую осу, украшавшую ее шею с правой стороны. Лисбет любила все свои татуировки, в особенности большого дракона, занимавшего пространство от плеча до ягодицы, но от осы решила все-таки избавиться: та находилась на видном месте и могла стать отличной особой приметой. Татуировка была удалена с помощью лазера, и, проводя пальцем по шее, Лисбет ощущала маленький шрамик. Загар на этом месте был чуть светлее, однако если не вглядываться, то и не заметишь. Всего пребывание в генуэзской клинике обошлось ей в сто девяносто тысяч крон.
И она могла позволить себе такую трату.
Помечтав, она оторвалась от зеркала и надела трусики и бюстгальтер. Через три дня после выписки из генуэзской клиники она впервые за свою двадцатипятилетнюю жизнь пошла в магазин дамского белья и накупила себе тех вещей, которыми раньше ей никогда не доводилось пользоваться. Теперь она носила бюстгальтер, испытывая от этого чувство удовлетворения.
Она надела джинсы и черную майку с надписью «Consider this as a fair warnings,[79] затем обулась в сандалии, прихватила соломенную шляпку и повесила через плечо черную нейлоновую сумку.
Возле стойки администратора собралась кучка постояльцев, занятых разговором. Приближаясь к выходу из отеля, Лисбет прислушалась, потом замедлила шаг и навострила уши.
– Just how dangerous is she?[80] – спрашивала чернокожая женщина с громким голосом и европейским акцентом.
Лисбет узнала в ней пассажирку из группы, прилетевшей чартерным рейсом из Лондона десять дней назад.
Администратор с седыми висками по имени Фредди Мак-Бейн, всегда встречавший Лисбет приветливой улыбкой, сейчас выглядел озабоченным. Он объяснил, что всех постояльцев проинструктируют и им не о чем беспокоиться, главное – точно следовать полученным инструкциям. В ответ на него обрушился целый поток восклицаний.
Лисбет Саландер нахмурилась и направилась к стойке бара, за которой находилась Элла Кармайкл.
– О чем это они? – спросила Лисбет, показывая большим пальцем через плечо на сгрудившихся перед администратором постояльцев.
– Есть угроза, что нас навестит «Матильда».
– Кто такая Матильда?
– Это ураган, образовавшийся недели две назад у берегов Бразилии. Вчера утром он налетел на Парамарибо – столицу Суринама. Пока еще не ясно, в каком направлении он двинется дальше. Предположительно он пойдет на север в сторону США, но если он не сменит направление и продолжит свой путь на запад, то Тринидад и Гренада окажутся как раз на его пути. Так что будет, пожалуй, ветрено.
– Я думала, что сезон ураганов уже прошел.
– Сезон-то прошел. Обычно штормовые предупреждения у нас бывают в сентябре и октябре. Но теперь пошла такая путаница из-за изменения климата и парникового эффекта, что никогда не знаешь, что может случиться.
– О'кей. И когда же ожидается прибытие «Матильды»?
– Скоро.
– Я должна что-нибудь предпринять?
– С ураганом шутки плохи, Лисбет. В семидесятые годы у нас тут прошел ураган, который вызвал в Гренаде большие разрушения. Мне было тогда одиннадцать лет, и я жила в деревне в горах Гранд-Этана неподалеку от Гренвилла. Я никогда не забуду эту ночь.
– Вот как.
– Но ты можешь не волноваться. Просто в субботу не отходи далеко от гостиницы. Сложи в сумку ценные вещи, например этот компьютер, с которым ты все время возишься, и будь готова спрятаться в убежище в подвале, когда придет распоряжение. Вот и все.
– Хорошо.
– Налить тебе чего-нибудь?
– Нет, не надо.
Лисбет Саландер повернулась и ушла не прощаясь. Элла Кармайкл проводила ее усталой улыбкой. Ей потребовалось несколько недель, чтобы привыкнуть к странному поведению приезжей чудачки и понять, что Лисбет Саландер ведет себя так не от зазнайства, а просто потому, что она не такая, как все. Впрочем, она без пререканий платила за выпивку, сильно не напивалась, никогда не устраивала скандалов и лишь держалась особняком.
Транспортные средства на дорогах Гренады были в основном представлены изобретательно украшенными мини-автобусами, которые курсировали по своим маршрутам, не слишком стремясь соблюдать такие формальности, как, например, указанное на табличке расписание. Они сновали туда-сюда на протяжении всего светлого времени суток, а после наступления темноты те, у кого не было собственного автомобиля, оставались без каких-либо средств передвижения.
Лисбет остановилась у дороги, ведущей к центру Сент-Джорджеса, и уже через несколько минут перед ней затормозил один из автобусов. Шофер относился к растаманам, и из кабины гремели звуки включенного на всю мощь магнитофона, исполнявшего «No Woman No Сrу». Постаравшись отключиться и этого не слышать, Лисбет заплатила положенный доллар и втиснулась между мощной седовласой женщиной и двумя мальчиками в школьной форме.
Сент-Джорджес располагался по берегам U-образной бухты, где находилась внутренняя гавань под названием Каренаж. Вокруг гавани по уступам крутых склонов были разбросаны жилые дома, старинные колониальные здания, и на самом краю обрывистого утеса высилась крепость.
Городок отличался очень плотной застройкой, дома жались друг к другу, между ними протянулись узкие улочки с множеством тесных переулков. Здания словно карабкались в гору, и во всем городе, пожалуй, нигде нельзя было найти участка с горизонтальной поверхностью. Единственное исключение составляла находившаяся на северной окраине площадка для крикета, совмещенная с беговыми дорожками.
Лисбет миновала гавань и пешком направилась к магазину «Мак-Интайрс электроникс», стоявшему поблизости на вершине небольшого крутого холма. Почти все товары, какие продавались в Гренаде, были импортными, привезенными из США или из Англии, и соответственно стоили вдвое дороже, чем где-либо еще. Зато, на радость посетителям, в магазине были установлены кондиционеры.
В Майами она купила себе портативный палмтоп со складной клавиатурой, чтобы возить его с собой в нейлоновой сумке и читать электронную почту, но это была убогая замена ее компьютеру Apple PowerBook G-4 titanium с семнадцатидюймовым монитором. Однако старые батарейки уже выдохлись, и после получаса работы их приходилось перезаряжать, а это очень мешало, когда ей хотелось посидеть на террасе у бассейна. Кроме того, электроснабжение на Гренаде оставляло желать лучшего, и за то время, что Лисбет здесь прожила, электричество отключали уже дважды, и на довольно продолжительное время. И вот заказанные Лисбет запасные батарейки наконец-то прибыли. Она расплатилась кредиткой, выписанной на фирму «Уосп энтерпрайзис»,[81] сложила батарейки в нейлоновую сумку и снова вышла на залитую зноем полуденную улицу. Заглянув по дороге в банк «Барклайз», она сняла триста долларов и пошла на рынок, где купила связку морковки, полдюжины плодов манго и полуторалитровую бутылку минеральной воды. Нейлоновая сумка заметно потяжелела, и, спустившись в гавань, Лисбет почувствовала, что сильно проголодалась и хочет пить. Сперва она намеревалась пойти в «Натмег», но там было не протолкнуться. Тогда она отправилась дальше в гавань в тихий «Черепаший панцирь», устроилась там на веранде и заказала порцию кальмаров с жареной картошкой и бутылку местного пива «Кариб». Подобрав оставленный кем-то номер местной газеты «Гренадиан войс», она просмотрела его за две минуты. Ничего интересного там не нашлось, кроме предостережения об угрожающем приближении «Матильды». Иллюстрировалось оно фотографией разрушенного дома и сопровождалось воспоминаниями о значительных ураганах прошлого.
Лисбет свернула газету, глотнула пива прямо из горлышка, откинулась на спинку стула и тут вдруг увидела знакомого ей постояльца тридцать второго номера, выходящего на веранду из бара. В одной руке он держал неизменный коричневый портфель, в другой – большой бокал с кока-колой. Скользнув по девушке равнодушным взглядом и не узнав, он сел в другом конце веранды лицом к морю и минут семь просидел неподвижно с отсутствующим видом. Потом он вдруг взял бокал, сделал три больших глотка, поставил его снова на стол и снова устремил взгляд в пространство. Через некоторое время Лисбет открыла сумку и достала из нее «Измерения в математике».
Сколько Лисбет себя помнила, она всегда любила ребусы и загадки. Когда ей было девять лет, мама подарила ей кубик Рубика. Это было испытанием для ее логических способностей, и ей потребовалось почти сорок минут, чтобы понять, как он устроен. Зато в дальнейшем ей уже ничего не стоило собрать его. Газетные тесты на уровень интеллекта не представляли для нее сложности; при виде пяти причудливых фигур она всегда легко догадывалась, какой должна быть шестая.
Еще в дошкольном возрасте она сама сообразила, что такое плюс и минус, а понятие об умножении, делении и геометрия пришли как естественное продолжение этого. Она могла проверить сумму счета в ресторане, составить накладную и рассчитать траекторию артиллерийского снаряда, выпущенного с заданной скоростью под тем или иным углом. Все это было для нее чем-то самоочевидным. До того как ей попалась статья в «Попьюлар сайенс», она не только никогда не увлекалась математикой, но даже не задумывалась над тем, что таблица умножения – это часть математики. Таблицу умножения она когда-то запомнила на уроке с одного раза и не понимала, почему учитель возится с ней целый год.
И вот однажды ее озарила догадка, что за доказательствами и формулами, которым учат в школе, стоит какая-то несокрушимая логика. Эта догадка привела ее к стеллажу с пособиями по математике в университетском книжном магазине. Но лишь когда она добралась до «Измерений в математике», перед ней открылся новый мир. Оказалось, что математика – это логическая головоломка с бесчисленными вариантами решений, множество загадок, которые можно разгадать. Арифметические примеры здесь далеко не главное. Пятью пять всегда будет двадцать пять. Вся соль в том, чтобы понять, как построены различные правила, позволяющие решить любую математическую задачу.
Книга «Измерения в математике» не была собственно учебником математики. Этот огромный, в тысячу двести страниц толщиной, кирпич повествовал об истории данной отрасли знания, начиная от древних греков и кончая современными попытками освоить сферическую астрономию. Данный труд был своего рода математической библией, по значению для серьезных математиков равным «Арифметике» Диофанта.[82] Впервые раскрыв на террасе гостиницы с видом на Гранд Анс Бич «Измерения в математике», Лисбет окунулась в волшебный мир чисел, описанный прекрасным педагогом, который умел заинтересовать читателя то занимательным анекдотом, то неожиданной проблемой. По этой книге Лисбет могла проследить развитие математики от трудов Архимеда до достижений современной калифорнийской лаборатории ракетных двигателей «Джет пропалшн». Она поняла методы, какими они решали свои проблемы.
Теорема Пифагора (х2 + у2 = z2 ), сформулированная примерно за пятьсот лет до начала нашей эры, стала для нее целым открытием. Лисбет вдруг поняла смысл того, что когда-то просто запомнила в старших классах на одном из немногих занятий, на которых присутствовала. В прямоугольном треугольнике квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов. Ее восхитило открытое Евклидом примерно в трехсотом году до нашей эры правило, что совершенное число всегда является произведением двух чисел, из которых одно служит какой-либо степенью числа 2, а другое представляет собой разность между следующей степенью числа 2 и единицей. Это было уточнением формулы Пифагора, и она поняла, что тут возможно огромное количество комбинаций.
6 = 21 × (22 – 1)
28 = 22 × (23 – 1)
496 = 24 × (25 – 1)
8128 = 26 × (27 – 1)
Данный ряд Лисбет могла продолжать до бесконечности, не встретив ни одного числа, которое не соответствовало бы приведенному правилу. Эта логика отвечала ее принципам понимания мира. Она бодро проработала Архимеда, Ньютона, Мартина Гарднера и еще дюжину математических классиков.
Затем она добралась до главы о Пьере Ферма. Над его загадкой, теоремой Ферма, она ломала голову целую неделю, что, можно сказать, было не так уж и долго, принимая во внимание то, что теорема Ферма доводила математиков до помешательства на протяжении почти четырехсот лет, пока наконец в 1993 году англичанин Эндрю Уайлс не умудрился ее решить.
Теорема Ферма производила обманчивое впечатление простой задачки.
Пьер де Ферма родился в 1601 году в юго-западной части Франции в Бомон-де-Ломань. Удивительно, что он был даже не математиком, а государственным чиновником, математикой же занимался в свободное время, ради собственного удовольствия. Правда, он считается одним из самых талантливых математиков-самоучек всех времен. Точно так же, как Лисбет Саландер, он обожал решать ребусы и загадки. Особенно ему нравилось подшучивать над другими математиками, предлагая им задачки и намекая, будто бы в них уже скрыто решение. Философ Рене Декарт наделил его весьма уничижительным эпитетом, английский же коллега Джон Уоллис называл его «этот проклятый француз».
В 1630 году вышел перевод «Арифметики» Диофанта, где давался полный свод всех теорий чисел, сформулированных Пифагором, Евклидом и другими античными математиками. Изучая теорему Пифагора, Ферма придумал свою бессмертную, совершенно гениальную задачу. Он создал особый вариант теоремы Пифагора – в формуле (х2 + у2 = z2 ) он заменил квадрат кубом: (х3 + у3 = z3 ).
Суть в том, что это уравнение, очевидно, не имело решения в виде целых чисел. Таким образом, Ферма, внеся небольшое изменение академического характера, превратил формулу, имеющую бесконечное множество решений, в тупиковую задачу, не имеющую никакого решения. Тем самым Ферма утверждал, что в бесконечном мире чисел нельзя найти ни одного целого числа, куб которого был бы равен сумме двух кубов, и что это правило справедливо для чисел всех степеней, кроме второй, то есть для всех, за исключением теоремы Пифагора.
Очень скоро все математики согласились с тем, что дело обстоит именно так. Путем проб и ошибок они убедились в том, что невозможно найти ни одного числа, опровергающего утверждение Ферма. Проблему составляло то, что они не смогли бы проверить все существующие числа (ведь их количество бесконечно), продолжай они считать хоть до скончания века, а следовательно, нельзя со стопроцентной уверенностью утверждать, что уже следующее число не опровергнет теорему Ферма. Требовалось найти способ строго доказать это положение и выразить его общезначимой и математически корректной формулой. Математикам нужно было отыскать решение, с которым можно выйти на трибуну и сказать: «Дело обстоит так, потому что...»
По своему обыкновению, Ферма дал коллегам небольшую подсказку. На полях своего экземпляра «Арифметики» этот гений нацарапал условия задачи и приписал в конце несколько строчек, обретших в математике бессмертие: «Cuius rei demonstrationem mirabilem sane detexi hanc marginis exiquitas non caperet».[83]
Если он хотел привести своих коллег в ярость, то не нашел бы ни одного способа сделать это успешнее. Начиная с 1637 года каждый уважающий себя математик посвящал какую-то, иногда весьма значительную, часть своего времени попытке отыскать доказательство теоремы Ферма. Несколько поколений мыслителей потерпели неудачу, пока наконец Эндрю Уайлс не добился успеха, представив в 1993 году доказательство. Он думал над этой загадкой двадцать пять лет, из которых последние десять посвящал ей почти все свое время.
Лисбет Саландер была в полном недоумении.
Ответ как таковой ее, в сущности, не интересовал. Главным для нее был поиск решения. Если ей задали головоломную загадку, она ее решит. У нее ушло много времени на то, чтобы понять логический принцип и разгадать тайну чисел, однако она всегда находила правильный ответ, не подсматривая его в конце учебника.
Поэтому, прочитав теорему Ферма, она взяла лист бумаги и принялась покрывать его рядами цифр. Однако найти доказательство ей не удавалось.
Она не желала видеть готовое решение и потому пролистнула ту часть книги, где приводилось доказательство Эндрю Уайлса. Вместо этого она дочитала «Измерения» до конца и убедилась, что никакие другие проблемы, описанные в этой книге, не представляют для нее непреодолимых трудностей. Тогда она день за днем, все более раздражаясь, посвящала теореме Ферма, размышляя над тем, какое «замечательное доказательство» хитрый француз имел в виду. И раз за разом заходила в тупик.
Постоялец из тридцать второго номера неожиданно встал и направился к выходу. Лисбет подняла взгляд, потом посмотрела на наручные часы и увидела, что просидела тут уже целых два часа и десять минут.
Элла Кармайкл поставила перед Лисбет Саландер рюмку. Она уже знала, что та не признает разных глупостей вроде подкрашенных розовых напитков или декоративных бумажных зонтиков в бокале. Лисбет Саландер заказывала всегда одно и то же – ром с колой, за исключением единственного вечера, когда пришла в каком-то странном настроении и до того напилась, что Элле пришлось звать на помощь кого-то из персонала, чтобы ее отнесли наверх в номер. Обычно она пила кофе с молоком, какой-нибудь простенький коктейль или местное пиво «Кариб». Как всегда, она пристроилась справа в конце стойки и раскрыла книгу с заумными математическими формулами, что, на взгляд Эллы Кармайкл, было очень странно для девушки ее возраста.
Она также заметила, что Лисбет Саландер не выказывает совершенно никакого интереса к заигрывающим с ней кавалерам. Немногочисленные одинокие мужчины, пытавшиеся к ней подъехать, наталкивались на учтивый, но решительный отпор, а с одним она обошлась и вовсе невежливо. С другой стороны, Крис Мак-Ален, которого она отшила, был местный лоботряс и давно напрашивался на хорошую взбучку. Целый вечер он приставал к Лисбет со всякими глупостями, поэтому Элла не особенно заволновалась, когда он вдруг странно зашатался и свалился в бассейн. К чести Мак-Алена, он оказался незлопамятным и на следующий вечер снова пришел в бар уже в трезвом состоянии, чтобы пригласить Лисбет Саландер выпить с ним по бутылке пива. Немного поколебавшись, девушка приняла приглашение, и с тех пор они, встречаясь в баре, обменивались вежливыми приветствиями.
– Все в порядке? – спросила Элла.
Лисбет Саландер кивнула и взяла рюмку.
– Как «Матильда»? Есть новости?
– Продолжает двигаться в нашем направлении. В выходные, может быть, задаст нам жару.
– Когда мы точно узнаем?
– Вообще-то только тогда, когда она оставит нас позади. Она может двигаться прямиком на Гренаду, а потом передумать и свернуть в самый последний момент.
– И часто у вас бывают ураганы?
– Время от времени. Чаще всего проходят мимо, иначе от острова давно бы уже ничего не осталось. Но тебе не о чем беспокоиться.
– Я и не беспокоюсь.
Внезапно поблизости раздался слишком громкий взрыв смеха. Обернувшись, они увидели, что это хохочет женщина из тридцать второго номера. По-видимому, муж рассказал ей что-то забавное.
– Кто они такие?
– Доктор Форбс с женой? Они американцы, из Остина, что в штате Техас.
Слово «американцы» Элла произнесла с некоторым неодобрением.
– Я знаю, что американцы. Что они тут делают? Он кто – врач?
– Нет, не врач. Он приехал сюда по делам фонда Девы Марии.
– Что это за фонд?
– Они оплачивают обучение способных детей. Он порядочный человек. Ведет переговоры с департаментом по народному образованию о постройке нового учебного заведения в Сент-Джорджесе.
– Порядочный человек, который лупит свою жену, – пробормотала Лисбет Саландер.
Элла Кармайкл ничего не ответила, а лишь бросила на Лисбет выразительный взгляд и ушла к другому концу стойки – подавать «Кариб» только что подошедшим клиентам из местных жителей.
После того Лисбет посидела в баре минут десять, уткнув нос в «Измерения». Еще в детстве она поняла, что обладает фотографической памятью и тем самым сильно отличается от одноклассников, но никогда никому не рассказывала об этой своей особенности, за исключением Микаэля Блумквиста, которому в минуту слабости позволила проникнуть в ее тайну. «Измерения» она знала уже наизусть и таскала с собой книгу как напоминание о мучившей ее загадке, словно это было чем-то вроде талисмана.
Но в этот вечер она никак не могла сосредоточиться на Ферма и его теореме. Ей мешал маячивший перед глазами образ доктора Форбса, который сидел неподвижно, устремив невидящий взгляд куда-то в сторону залива.
Она сама не могла объяснить, откуда у нее возникло это чувство, но тут было что-то не так.
В конце концов она захлопнула книгу, вернулась к себе в номер и включила свой ноутбук. О том, чтобы заняться поисками в Интернете, не могло быть и речи – в отеле не было широкополосного Интернета, но у Лисбет имелся встроенный модем, который подключался к мобильному телефону, и таким образом она могла отправлять и принимать корреспонденцию по электронной почте. Она быстро набрала сообщение на адрес <plague_xyz_666@hotmail.com>:[84]
Сижу без широкополосного Интернета. Требуется информация о некоем докторе Форбсе из фонда Девы Марии и его жене, проживающих в Остине, штат Техас. Заплачу 500 долларов тому, кто выполнит расследование.
Лисбет добавила свой PGP-ключ,[85] зашифровала послание PGP-ключом Чумы и нажала на кнопку «отправить». Затем взглянула на часы – оказалось, что уже почти половина восьмого вечера.
Выключив компьютер, Лисбет заперла за собой дверь, вышла на берег и, пройдя четыреста метров, пересекла дорогу на Сент-Джорджесе и постучалась в дверь сарайчика на задах «Кокосового ореха». Там обитал шестнадцатилетний Джордж Бленд, студент. Он собирался стать врачом, или адвокатом, или, может быть, астронавтом, а пока отличался таким же, как сама Лисбет Саландер, щуплым сложением и невысоким ростом.
Лисбет повстречала Джорджа Бленда на пляже в первую неделю пребывания на Гренаде, на следующий день после своего переезда в район Гранд Анс. Прогулявшись по берегу, она села под пальмами. Перед ней у моря группа детей играла в футбол. Она раскрыла «Измерения» и погрузилась в чтение. В это время он пришел и расположился в нескольких метрах впереди – худенький чернокожий парнишка в сандалиях, черных брюках и белой майке. Казалось, он не обращал на нее внимания, а она молча наблюдала за ним.
Как и Лисбет, он открыл книгу и погрузился в чтение, и это тоже было пособие по математике – «Основной курс». Он читал очень сосредоточенно, потом начал что-то писать в задачнике. Понаблюдав за ним минут пять, Лисбет кашлянула. Тут мальчик ее заметил и, в панике вскочив, стал извиняться, что помешал, и собрался уже уходить, но она успела спросить его, очень ли трудные у него примеры.
Это оказалась алгебра, и через две минуты Лисбет нашла главную ошибку в его вычислениях. Через тридцать минут совместными усилиями домашнее задание было выполнено. Через час они уже разобрали всю следующую главу задачника, и Лисбет, как настоящий педагог, объяснила Джорджу, как нужно подходить к решению таких примеров. Он посмотрел на нее с уважением, и через два часа она уже знала, что его мама живет в Канаде в Торонто, папа на другом конце острова в Гренвилле, а сам он обитает неподалеку отсюда в сарае. В семье он самый младший, и у него есть три сестры.
К своему удивлению, Лисбет Саландер почувствовала, что общество мальчика действует на нее успокоительно. Она почти никогда не вступала в разговоры с другими людьми просто ради того, чтобы поболтать, но не потому, что страдала застенчивостью. В понимании Лисбет, беседа всегда имела конкретную цель: выяснить, например, как пройти в аптеку или сколько стоит снять номер в гостинице. Разговоры также помогали решать служебные задачи: когда она проводила расследования для Драгана Арманского в «Милтон секьюрити», то ей не составляло труда вести долгие беседы ради получения информации.
Зато она терпеть не могла частные разговоры, которые всегда сводились к вопросам о том, что она считала личным делом каждого человека. Зато ответы она ухитрялась давать самые неопределенные, и попытки вовлечь Лисбет Саландер в подобные беседы сводились примерно к следующему:
– Сколько тебе лет?
– А как тебе кажется?
– Как тебе нравится Бритни Спирс?
– А кто это?
– Как ты относишься к картинам Карла Ларссона?
– Никогда над этим не задумывалась.
– Ты лесбиянка?
– Не твое дело.
Джордж Бленд был неловок и застенчив, но он держался вежливо и старался поддерживать беседу о серьезных вещах, не пытаясь соперничать с Лисбет и не вторгаясь в ее частную жизнь. Подобно ей самой, он производил впечатление одинокого человека, и она с удивлением поняла, что ее, Лисбет, парень воспринимает как некую богиню математики, спустившуюся с небес на Гранд Анс Бич, чтобы осчастливить его своим обществом. Они провели на пляже несколько часов, а потом, когда солнце стало клониться к горизонту, встали и направились восвояси. Вместе они дошли до ее отеля, Джордж показал ей лачугу, которая служила его студенческой кельей, и в смущении спросил, не согласится ли она зайти к нему на чашку чаю. Она согласилась, и он, кажется, удивился.
Жилище его представляло собой обычный сарайчик и отличалось крайней простотой: вся обстановка состояла из видавшего виды стола, двух стульев, кровати и шкафа для белья и одежды. Единственным светильником была маленькая настольная лампа, провод от которой тянулся в «Кокосовый орех», а для приготовления пищи служила походная керосинка. Джордж угостил Лисбет обедом из риса и зелени, поданным на пластиковых тарелках, даже дерзнул предложить ей местного запрещенного курева, и она согласилась это попробовать.
Лисбет без труда заметила, что произвела впечатление на нового знакомого, и он смущается, не зная, как ему себя с ней вести. Она тут же решила, что позволит ему себя соблазнить, но процесс развивался мучительно и трудно. Он, без сомнения, понял ее намеки, но не имел ни малейшего представления, как ему нужно действовать в этих обстоятельствах. Он ходил вокруг да около, никак не решаясь к ней подступиться, пока у нее не лопнуло терпение. Она усадила его на кровать, а сама принялась раздеваться.
Впервые после возвращения из генуэзской клиники Лисбет решилась показаться кому-то на глаза обнаженной. Сразу после выписки она чувствовала себя не вполне уверенно, и прошло довольно много времени, прежде чем она убедилась, что никто на нее не глазеет. Раньше Лисбет Саландер нисколько не волновало, как к ней относятся окружающие, поэтому она никак не могла понять, отчего же теперь стала беспокоиться.
В лице Джорджа Бленда она нашла прекрасный объект, на котором могла проверить воздействие своего нового «я». Справившись наконец – не без некоторой поддержки с ее стороны – с застежкой ее лифчика, он, прежде чем самому начать раздеваться, первым долгом погасил свет. Лисбет поняла, что он стесняется, снова включила лампу и внимательно следила за его реакцией, когда он неуклюже начал до нее дотрагиваться. И лишь спустя некоторое время она расслабилась, убедившись, что ее грудь вовсе не кажется ему ненатуральной. Впрочем, Джорджу, судя по всему, было особенно не с чем сравнивать.
Заранее Лисбет не предполагала обзавестись на Гренаде любовником-тинейджером. Она просто поддалась порыву и, уходя от Джорджа поздно вечером, вовсе не думала о возвращении сюда. Но уже на следующий день она снова встретила его на пляже и призналась себе, что ей приятно проводить время с этим неловким мальчиком. За семь недель, что она прожила на Гренаде, Джордж Бленд прочно занял место в ее жизни. Днем они не встречались, но вечерние часы перед заходом солнца он проводил на пляже, прежде чем уйти в свою хижину.
Лисбет знала, что, прогуливаясь вместе по пляжу, они выглядели как парочка подростков.
Вероятно, его жизнь стала гораздо интереснее. У него появилась женщина, которая обучала его математике и эротике.
Открыв дверь, Джордж радостно улыбнулся ей с порога.
– Тебе не помешает гостья? – спросила она.
Лисбет Саландер вышла от Джорджа Бленда в самом начале третьего часа ночи. Ощущая внутреннее тепло, она решила не возвращаться сразу в отель, а сначала пройтись вдоль моря. Идя в темноте по безлюдному пляжу, она знала, что Джордж Бленд провожает ее, держась позади метрах в ста.
Он поступал так каждый раз. Она никогда не оставалась у него до утра, а он горячо спорил с ней, доказывая, что женщина не должна возвращаться в отель совершенно одна поздней ночью, и настаивал на том, что просто обязан проводить ее. Лисбет Саландер обыкновенно давала ему высказать свои доводы, но затем прекращала дискуссию решительным «нет»:
– Я буду ходить, когда хочу и куда хочу. Все! Спор окончен! И не надо мне никаких провожатых.
В первый раз она ужасно рассердилась, когда увидела, что он ее провожает. Но потом ей даже понравилось то, что он стремится ее оберегать, и потому она делала вид, будто не замечает, как он идет за ней следом и возвращается к себе не раньше, чем она у него на глазах войдет в отель.
Она задавалась вопросом, что он сделает, если на нее кто-нибудь нападет.
Сама она на этот случай купила в магазине Мак-Интайра молоток и носила в сумке, висевшей у нее через плечо. Как считала Лисбет Саландер, в реальном мире не много найдется страшилищ, с которыми нельзя управиться при помощи увесистого молотка.
В этот вечер небо было усеяно сверкающими звездами, светила полная луна. Лисбет подняла взгляд и увидела, что Регул в созвездии Льва стоит низко над горизонтом. Она уже почти дошла до отеля, как вдруг замерла на месте – впереди на пляже, у самой воды, она заметила смутные очертания человеческой фигуры. Это был первый случай, раньше она не встречала здесь в темноте ни души. Между ними оставалось метров сто, но благодаря лунному свету Лисбет без труда узнала ночного гуляку.
Это был почтенный доктор Форбс из тридцать второго номера.
Она свернула в сторону, несколькими широкими шагами быстро пересекла пляж и затаилась в тени деревьев. Она оглянулась, но Джорджа Бленда нигде не увидела. Человек у кромки воды медленно прохаживался взад и вперед, покуривая сигарету, а через каждые несколько шагов останавливался и наклонялся, словно искал что-то у себя под ногами. Эта пантомима продолжалась двадцать минут, затем он внезапно развернулся, быстрым шагом направился к выходящему на пляж подъезду отеля и скрылся.
Немного выждав, Лисбет подошла к тому месту, где расхаживал доктор Форбс, и неспешно описала полукруг, внимательно глядя себе под ноги, но ничего, кроме песка, нескольких камешков и раковин, не увидела. Потратив на это две минуты, она бросила осматривать пляж и вернулась в гостиницу.
У себя в номере она вышла на балкон, перегнулась через перила и осторожно перелезла на соседний. Все было тихо и спокойно. Вечерние посетители бара давно отгуляли. Подождав немного, она сходила за сумкой, взяла лист бумаги и свернула себе косяк из запаса, которым снабдил ее Джордж Бленд. Устроившись на балконе в шезлонге и устремив взгляд на темные воды Карибского моря, Лисбет задумчиво закурила.
В ее голове заработал чуткий приборчик, готовый, будто радар, уловить малейший сигнал тревоги.
Нильс Эрик Бьюрман, адвокат пятидесяти пяти лет, отставил чашку и стал глядеть на людской поток, текущий за окном кафе «Хедон» на Стуреплан. Он видел всех, кто двигался мимо в этом нескончаемом потоке, но ни на ком не останавливал взгляда.
Он думал о Лисбет Саландер. О Лисбет Саландер он думал часто.
Эти мысли доводили его до белого каления.
Лисбет Саландер изничтожила его. Он никогда не забудет тех минут. Она захватила над ним власть и унизила его. Это унижение в буквальном смысле оставило неизгладимый след на его теле, а если точнее, на участке величиной в два квадратных дециметра внизу живота как раз над его половым членом. Она приковала его к его собственной кровати, учинила над ним физическую расправу и вытатуировала совершенно недвусмысленную надпись, которую нельзя было вывести никакими способами: Я – САДИСТСКАЯ СВИНЬЯ, ПОДОНОК И НАСИЛЬНИК.
Когда-то стокгольмский суд признал Лисбет Саландер юридически недееспособной. Бьюрман был назначен ее опекуном и управляющим ее делами, что ставило ее в прямую зависимость от него. С первой же встречи Лисбет Саландер внушила ему эротические фантазии, каким-то образом она его спровоцировала, хотя он сам не понимал, как это произошло.
Если подумать, адвокат Нильс Бьюрман понимал, что сделал нечто недозволенное и что общественность никак не одобрила бы его действия. Он также отдавал себе отчет, что с юридической точки зрения его поступку не было оправданий.
Но для его чувств голос разума не играл никакой роли. Лисбет Саландер точно приворожила его с той минуты, как он в декабре позапрошлого года впервые ее встретил. Тут уж никакие законы и правила, никакая мораль и ответственность не имели значения.
Она была необычная девушка – вполне взрослая по сути, но совершенный подросток по виду. Ее жизнь оказалась в его руках, он мог распоряжаться ею по своему усмотрению. Против такого соблазна невозможно было устоять.
Официально Лисбет Саландер считалась недееспособной, а при ее биографии никто не стал бы ее слушать, вздумай она жаловаться. Это даже нельзя было назвать изнасилованием невинного ребенка: из ее дела явствовало, что она вела беспорядочную половую жизнь и имела немалый сексуальный опыт. В одном из отчетов социальных работников было даже сказано, что в возрасте семнадцати лет Лисбет Саландер, возможно, занималась какой-то формой проституции. Это донесение основывалось на том, что полицейский патруль однажды застал молодую девушку на скамейке в парке Тантолунд в обществе неизвестного пьяного старика. Полицейские припарковались и попытались установить личность парочки; девушка отказалась отвечать на вопросы, а мужчина был слишком пьян, чтобы сказать что-то вразумительное.
Адвокат Бьюрман делал из этого совершенно ясный вывод: Лисбет Саландер была шлюхой самого низкого пошиба и находилась в его руках, так что он ничем не рисковал. Даже если она заявится с протестами в управление опекунского совета, он благодаря своей незапятнанной репутации и заслугам сможет представить ее лгуньей.
Лисбет Саландер выглядела идеальной игрушкой – взрослая, неразборчивая в связях, юридически недееспособная и полностью отданная в его власть.
В его практике это был первый случай, когда он использовал одного из своих клиентов. До этого он даже в мыслях не пытался найти подходящую жертву среди тех, с кем имел дело как юрист. Чтобы удовлетворять свои потребности в нетрадиционных сексуальных играх, он обычно обращался к проституткам. Он делал это скрытно, соблюдал осторожность и хорошо платил, и только одно его не устраивало – с проститутками все было не всерьез, а понарошку. Это была купленная услуга, женщина стонала и охала, играла перед ним роль, но все это было такой же фальшивкой, как поддельная мазня по сравнению с настоящей живописью.
Пока длился его брак, он пробовал доминировать над женой, и она соглашалась подчиняться, но и тут была только игра.
Лисбет Саландер стала идеальным объектом. Она была беззащитна, не имела ни родных, ни друзей – настоящая жертва, совершенно безответная. Одним словом, ему подвернулся подходящий случай, и соблазн оказался слишком велик.
И вдруг нежданно-негаданно она захватила над ним власть.
Он никогда не думал, что она способна нанести такой мощный и решительный ответный удар. Она унизила его и причинила боль. Она едва его не погубила.
За два года, прошедших с тех пор, жизнь Нильса Бьюрмана решительно изменилась. После ночного вторжения Лисбет Саландер в его квартиру он некоторое время находился словно в параличе, не мог ни думать, ни действовать. Он заперся дома, не отвечал на телефонные звонки и даже не поддерживал контакт со своими постоянными клиентами. Лишь через две недели он взял больничный лист. Текущую переписку в конторе вела за него секретарша, отменяя назначенные встречи и пытаясь отвечать на вопросы раздраженных клиентов.
Каждый день он, словно его заставляли насильно, разглядывал свое отражение в зеркале в ванной. Кончилось тем, что зеркало он убрал.
Только к началу лета Нильс Бьюрман вернулся в контору. Рассортировав клиентов, он большинство передал коллегам, себе же оставил лишь те дела, которые можно было вести путем переписки, без личных встреч. Единственной оставшейся у него клиенткой была Лисбет Саландер. Каждый год он подавал за нее годовой баланс и каждый месяц посылал отчет в опекунский совет. Он делал все в точности так, как она приказала: из содержания его сплошь вымышленных отчетов следовало, что она совершенно не нуждается ни в какой опеке.
Каждый отчет, напоминая о ее существовании, был для него словно острый нож, однако у него не оставалось выбора.
Осень и начало зимы Бьюрман провел в бессильной тоске, обдумывая произошедшее. В декабре он наконец собрался с силами, взял отпуск и отправился во Францию. Он заранее заказал себе место в клинике косметической хирургии под Марселем, где проконсультировался о том, каким образом лучше удалить татуировку.
Доктор с удивлением осмотрел его изуродованный живот и в конце концов предложил план лечения. Самым действенным средством представлялась многократная обработка с помощью лазера, но размер татуировки был так велик, а игла так глубоко проникала под кожу, что он предложил вместо этого серию пересадок кожи – способ дорогой и требующий много времени.
За два года Бьюрман виделся с Лисбет Саландер только один раз.
В ту ночь, когда она захватила его врасплох и перевернула его жизнь, она, уходя, забрала с собой запасные ключи от его конторы и квартиры. При этом она пообещала следить за ним и навещать его, когда он меньше всего будет этого ждать. После десяти месяцев ожидания он уже стал думать, что это была пустая угроза, но все не решался поменять замки. Ведь она недвусмысленно предупредила: если она когда-нибудь застанет его в постели с женщиной, то сделает достоянием общественности девяностоминутную пленку, на которой было заснято, как он ее насиловал.
И вот однажды, по прошествии почти целого года, он внезапно проснулся в три часа ночи, не понимая, что его разбудило. Он зажег лампочку на ночном столике и чуть не закричал от ужаса, увидев у изножья своей кровати Лисбет Саландер. Она стояла там, как привидение, внезапно возникшее у него в спальне. Бледное лицо смотрело на него без всякого выражения, а в руке она держала этот чертов электрошокер.
– Доброе утро, адвокат Бьюрман, – произнесла она наконец. – Прости уж, что на этот раз я тебя разбудила.
«Господи боже! Неужели она и раньше уже приходила, пока я спал?» – в панике подумал Бьюрман.
Он так и не смог решить, блефует она или говорит правду. Нильс Бьюрман откашлялся и открыл рот для ответа, но она жестом остановила его.
– Я разбудила тебя, только чтобы сказать одну вещь. Скоро я уезжаю и довольно долго буду отсутствовать. Ты будешь по-прежнему писать каждый месяц отчеты о том, что у меня все идет хорошо, но вместо того, чтобы посылать один экземпляр на мой адрес, ты будешь отправлять его на адрес в хот-мейле.
Она достала из кармана куртки сложенный вдвое листок и кинула его на кровать.
– Если опекунский совет захочет связаться со мной или мое присутствие потребуется еще по какой-нибудь причине, ты пошлешь сообщение по этому адресу. Понятно?
Он кивнул:
– Понятно...
– Молчи. Я не желаю слышать твой голос.
Он стиснул зубы. Он ни разу не посмел связаться с нею, потому что она запрещала ему искать встреч и грозила в противном случае отправить фильм куда следует. Зато он уже несколько месяцев обдумывал, что скажет ей, когда она сама с ним свяжется. Он понимал, что ему, в общем-то, нечего сказать в свое оправдание, и мог лишь взывать к ее великодушию. Только бы она дала ему шанс – тогда он постарается убедить ее, что совершил свой поступок в состоянии временного помешательства, что он раскаивается в содеянном и хочет загладить свою вину. Он был готов ползать у нее в ногах, лишь бы тронуть ее сердце и тем самым отвести от себя опасность, исходящую от Лисбет Саландер.
– Мне нужно сказать тебе, – начал он жалобным голосом. – Я хочу попросить у тебя прощения.
Она настороженно выслушала его неожиданную мольбу, а когда он закончил, наклонилась над спинкой кровати и вперила в него ненавидящий взгляд:
– Слушай же меня! Ты – скотина. Я никогда не отстану от тебя. Но если ты будешь вести себя хорошо, я отпущу тебя в тот день, когда будет отменено решение о моей недееспособности.
Она дождалась, пока он опустит взгляд, осознавая, что она заставляет его ползать перед ней на коленях.
– Все, что я сказала год назад, остается в силе. Если ты не сумеешь выполнить условия, я обнародую этот фильм. Если ты попробуешь связаться со мной каким-либо иным способом, кроме выбранного мною, я обнародую фильм. Если я погибну от несчастного случая, случится то же самое. Если ты меня тронешь, я тебя убью.
Он поверил ей. Здесь не было места для сомнений или переговоров.
– И еще одно. Когда я решу тебя отпустить, можешь делать все, что хочешь. Но до этого дня чтобы ноги твоей не было в той марсельской клинике! Если поедешь туда и начнешь лечение, я сделаю тебе новую татуировку. Но в следующий раз она появится у тебя на лбу.
«Черт! – мелькнуло у него в мыслях. – И откуда она только узнала, что...»
В следующую секунду она исчезла. Он услышал лишь слабый щелчок, когда она повернула ключ в замке входной двери. Это было действительно словно встреча с привидением.
С этого момента он так яростно возненавидел Лисбет Саландер, что ощущал эту ненависть, будто раскаленную иглу, впивающуюся в его мозг. Все его существование свелось к страстному желанию уничтожить ее. Мысленно он рисовал себе картины ее смерти, мечтал, как заставит ее ползать на коленях и молить о пощаде, но он будет беспощаден. Он мечтал, как стиснет руками ее горло и будет душить, пока она не задохнется, как выдавит ей глаза из глазниц и вырвет сердце из груди, он сотрет ее с лица земли.
И странно – в тот же самый момент он почувствовал, что обрел способность действовать и что к нему вернулось превосходное душевное равновесие. Он по-прежнему был одержим этой Лисбет Саландер и все его помыслы непрестанно были сосредоточены на ней, однако он обнаружил, что вновь обрел способность мыслить здраво. Чтобы разделаться с ней, он должен взять себя в руки. В его жизни появилась новая цель.
И в этот день он перестал рисовать себе воображаемые картины ее смерти, а начал строить планы, как добиться этой цели.
Протискиваясь с двумя стаканами горячего, как кипяток, кофе с молоком к столику Эрики Бергер, Микаэль Блумквист прошел в каких-то двух метрах за спиной адвоката Нильса Бьюрмана. Ни он, ни Эрика никогда даже не слышали его имени и здесь, в кафе «Хедон», не обратили на него никакого внимания.
Наморщив нос, Эрика отодвинула от себя пепельницу, чтобы освободить место для стакана. Микаэль снял пиджак и повесил его на спинку стула, подтянул пепельницу к себе и закурил сигарету, вежливо выпустив дым в сторону.
– Я думала, что ты бросил, – заметила Эрика.
– Это я так, нечаянно.
– Я скоро откажусь от секса с мужчинами, пропахшими табаком, – улыбнулась она.
– No problem! – улыбнулся ей Микаэль. – Всегда найдутся женщины, которые не так привередливы.
Эрика Бергер возвела глаза к потолку.
– Так что ты хотел? Через двадцать минут я встречаюсь с Чарли. Мы с ней идем в театр.
Чарли – это была Шарлотта Росенберг, школьная подружка Эрики.
– Меня беспокоит наша практикантка, дочка одной из твоих подруг. Она работает у нас уже две недели и будет работать еще восемь. Я так долго не выдержу.
– Я уже заметила, что она на тебя поглядывает со значением. Я, конечно, уверена, что ты будешь вести себя по-джентльменски.
– Эрика, девчонке семнадцать лет, а ума у нее не больше, чем у десятилетней, да и то с натяжкой.
– Просто она польщена возможностью работать рядом с тобой и испытывает что-то вроде восторженного обожания.
– Вчера она позвонила мне в домофон в половине одиннадцатого вечера и хотела зайти ко мне с бутылкой вина.
– Ого! – воскликнула Эрика Бергер.
– Вот тебе и «ого»! Будь я на двадцать лет моложе, я, наверное, не раздумывал бы ни секунды. Но ты вспомни – ведь ей семнадцать, а мне скоро сорок пять.
– И напоминать незачем. Мы же с тобой ровесники.
Микаэль Блумквист откинулся на спинку стула и стряхнул пепел с сигареты.
Разумеется, Микаэль Блумквист понимал, что дело Веннерстрёма превратило его в звезду. Весь прошедший год он получал приглашения на всевозможные торжественные мероприятия с самых неожиданных сторон.
Ему было ясно, что его приглашали ради возможности потом хвастаться этим знакомством: люди, которые раньше редко обменивались с ним рукопожатием, теперь чуть ли не лезли с поцелуями и стремились выступать в роли его закадычных друзей. В основном это были даже не коллеги журналисты – с ними он и без того был знаком, и в этой среде у него давно установились либо хорошие, либо плохие отношения, – а главным образом так называемые деятели культуры: актеры, завсегдатаи различных ток-шоу и прочие полузнаменитости. Заручиться присутствием Микаэля на презентации или на частном обеде стало престижно, поэтому в прошлом году на него так и сыпались приглашения. У него уже вошло в привычку отвечать на эти предложения: «Я бы с величайшим удовольствием, но, к сожалению, уже обещал быть в это время в другом месте».
Оборотной стороной славы было и то, что теперь о нем с необыкновенной быстротой распространялись всяческие слухи. Однажды Микаэлю позвонил один из знакомых, встревоженный новостью, будто бы Микаэль лежит в клинике, где лечат от наркотической зависимости. В действительности все знакомство Микаэля с наркотиками сводилось к тому, что он подростком выкурил несколько сигарет с марихуаной и добрых пятнадцать лет тому назад как-то раз попробовал кокаин в обществе молодой голландской рок-певицы. Употреблением алкогольных напитков он грешил несколько больше, но сильно напивался редко, в основном на званых обедах и по прочим торжественным случаям. При посещении же бара или ресторана он обыкновенно ограничивался одной порцией чего-либо крепкого, а часто вообще пил простое пиво. В домашнем баре у него стояла водка и несколько сувенирных бутылок односолодового виски, но открывал их он до смешного редко.
В кругу знакомых Микаэля и за его пределами было хорошо известно, что он ведет холостяцкую жизнь, имея множество случайных связей, и это породило о нем слухи другого рода. Его многолетние отношения с Эрикой Бергер уже давно служили источником различных домыслов. В последний же год сложилось мнение, будто бы он отчаянный бабник, который без зазрения совести пользуется своей известностью для того, чтобы перетрахаться со всеми посетительницами стокгольмских ресторанов. Некий малоизвестный журналист как-то даже поднял вопрос, не пора ли Микаэлю обратиться за медицинской помощью по поводу своей половой распущенности. На эту мысль его навел пример одного популярного американского актера, который лечился в клинике от соответствующего недуга.
У Микаэля действительно было на счету много мимолетных связей, и порой случалось, что они совпадали по времени. Он и сам толком не знал, почему так получалось. Он считал, что у него недурная внешность, но никогда не воображал себя таким уж неотразимым. Однако ему часто приходилось слышать, что в нем есть нечто привлекательное для женщин. Эрика Бергер объяснила ему, что он производит впечатление уверенности и одновременно надежности и ему дан особый дар вызывать у женщин чувство спокойствия, заставляющего их забывать о самолюбии. Лечь с ним в постель было именно таким делом, не трудным, не опасным и не сложным, а напротив, легким и приятным в эротическом отношении, как, по мнению Микаэля, тому и следовало быть.
В противоположность тому, что думали о Микаэле большинство его знакомых, он никогда не был волокитой. В крайнем случае он давал понять, что он вовсе даже не прочь, но всегда предоставлял женщине право проявить инициативу. В результате дело зачастую само собой кончалось сексом. Женщины, которые побывали в его постели, редко относились к числу анонимных one night stands.[86] Такие, конечно, тоже попадались на его пути, но с ними дело кончалось механическими упражнениями, не приносившими никакого удовлетворения. Самые лучшие впечатления оставляли у Микаэля связи с хорошо знакомыми женщинами, которые ему по-человечески нравились. Поэтому неудивительно, что его отношения с Эрикой Бергер продолжались двадцать лет: их связывали дружба и одновременно взаимное влечение.
С тех пор как он прославился, женщины стали проявлять к нему повышенный интерес, который ему самому казался странным и необъяснимым. Особенно его удивляли молоденькие девушки, которые совершенно неожиданно вдруг принялись делать ему авансы.
Обаяние Микаэля обыкновенно действовало совсем на других женщин, не похожих на этих восторженных, не достигших еще двадцатилетнего возраста стройных девиц в коротеньких юбчонках. Когда он был моложе, то часто общался с дамами старше его, а иной раз даже намного старше и опытнее. Но по мере того, как он сам взрослел, разница в возрасте постепенно сокращалась. Появление в его жизни двадцатипятилетней Лисбет Саландер знаменовало собой в этом смысле заметный перелом.
Вот по этой причине он так срочно назначил встречу с Эрикой.
По просьбе одной из подруг Эрики в «Миллениум» недавно взяли практиканткой девушку из гимназии, специализирующуюся в области средств массовой информации. Каждый год в редакции проходили практику несколько человек, так что в этом не было ничего необычного. При знакомстве с семнадцатилетней практиканткой Микаэль вежливо с ней поздоровался, потом как-то в разговоре отметил, что в ней как будто проглядывает живой интерес к журналистике, а не просто мечта выступать по телевизору. Впрочем, как подозревал Микаэль, работа в «Миллениуме» стала теперь престижной сама по себе.
Вскоре он заметил, что девушка не упускает случая пообщаться с ним более тесно. Он делал вид, будто не понимает ее довольно-таки недвусмысленных намеков, однако в результате она лишь удвоила свои старания, и он чувствовал себя довольно неловко.
Эрика Бергер неожиданно расхохоталась:
– Дорогой мой, похоже, ты стал жертвой сексуальных домогательств на работе.
– Рикки! Дело-то щекотливое! Я ни в коем случае не хочу обидеть ее или поставить в глупое положение. Но она ведет себя так же откровенно, как кобылка во время течки. Я нервничаю, потому что никто не знает, что еще она выкинет в следующую минуту.
– Она влюблена в тебя, Микаэль, и по молодости лет еще не умеет выразить свои чувства.
– Прости, но ты ошибаешься! Она чертовски хорошо умеет их выражать. Она все время что-то такое изображает и сердится, что я никак не клюю на приманку. А мне только того и не хватало, чтобы обо мне пустили слухи, будто бы я стареющий ловелас, этакий Мик Джаггер, гоняющийся за молоденькими.
– О'кей, твоя проблема понятна. Значит, вчера вечером она явилась к тебе под дверь.
– С бутылкой вина. Сказала, что была по соседству на вечеринке у знакомых, и представила дело так, будто бы завернула ко мне случайно.
– И что же ты ей сказал?
– Я ее не впустил. Соврал, что она пришла некстати, я, дескать, не один, у меня дама.
– И как она это приняла?
– Она страшно обозлилась и отвалила.
– И что, по-твоему, я должна предпринять?
– Get her off my back.[87] В понедельник я собираюсь с ней серьезно поговорить. Либо она от меня отвяжется, либо я выкину ее из редакции.
Эрика Бергер немного подумала.
– Нет, – сказала она наконец. – Не говори ничего. Я сама с ней побеседую.
– У меня нет выбора.
– Она ищет друга, а не любовника.
– Не знаю я, чего она ищет, но...
– Микаэль, я прошла через то же самое, через что проходит она. Я с ней побеседую.
Как и все, кто смотрит телевизор и читает вечерние газеты, Нильс Бьюрман за последний год заочно познакомился с Микаэлем Блумквистом. В лицо он его не знал, но даже если бы и знал, то не обратил бы внимания на его появление, поскольку ему не было известно о существовании какой-либо связи между редакцией «Миллениума» и Лисбет Саландер.
Кроме того, он был слишком занят собственными мыслями, чтобы замечать происходящее вокруг.
После того как его отпустил интеллектуальный паралич, он понемногу начал анализировать свое положение и размышлять над тем, каким образом он может переиграть Лисбет.
Все упиралось в одно обстоятельство. В распоряжении Лисбет Саландер имелся девяностоминутный фильм, заснятый ею при помощи скрытой камеры, в котором было подробно показано, как он ее изнасиловал. Бьюрман видел этот фильм. Его невозможно было истолковать в каком-либо благоприятном смысле. Если пленка попадет в прокуратуру или (что еще хуже) в распоряжение средств массовой информации, его жизнь будет кончена: это будет конец его карьеры и свободы. Зная уголовный кодекс, он сам подсчитал, что за насилие в особо жестокой форме, использование лица, находящегося в зависимом положении, причинение телесных повреждений он в общей сложности должен получить лет шесть лишения свободы. Один из эпизодов фильма дотошный защитник может даже представить как попытку убийства.
В ту ночь он чуть не придушил ее от возбуждения, когда прижал к ее лицу подушку. Сейчас он жалел, что не задушил ее до конца.
Они же ни за что не поймут, что она все время играла срежиссированный спектакль и заранее все спланировала. Она его спровоцировала, стреляла в него детскими глазками и соблазняла своим телом двенадцатилетней девчонки. Она нарочно дала ему изнасиловать себя. Это случилось по ее вине...
Однако как бы он ни решил действовать, он должен сначала заполучить этот фильм и убедиться, что у нее не осталось копий. Тогда проблема будет решена.
Можно не сомневаться, что такая ведьма, как Лисбет Саландер, на протяжении лет нажила себе немало врагов.
Бьюрман обладал одним большим преимуществом. В отличие от всех остальных, кто по той или иной причине мог затаить зло на Саландер, у него имелся неограниченный доступ к ее медицинской карточке, отчетам в опекунский совет и психиатрическим заключениям. Он был одним из немногих людей в Швеции, кому известны ее самые сокровенные тайны.
Ее личное дело, переданное ему опекунским советом, когда он был назначен ее опекуном, являлось кратким и содержательным – всего пятнадцать страниц, рисующих картину всей ее взрослой жизни. Оно включало краткую выписку из заключения психиатрической экспертизы, где излагался ее диагноз, решение стокгольмского суда о признании ее недееспособной и финансовый отчет за прошлый год.
Он снова и снова вчитывался в ее личное дело. Затем начал систематический сбор сведений о прошлом Лисбет Саландер.
Как адвокату, ему было прекрасно известно, каким образом искать информацию в государственных учреждениях. Будучи ее официальным представителем, он без труда мог получить доступ к засекреченным папкам, где хранились медицинские данные. Нильс Бьюрман принадлежал к числу тех немногих людей, которые имели право на получение любой справки, касающейся Лисбет Саландер.
И все же ему потребовалось несколько месяцев на то, чтобы деталь за деталью, через отчеты социальных служб, полицейские расследования и судебное решение восстановить всю историю ее жизни, начиная с самых ранних записей школьных лет. Он лично встретился и обсудил состояние ее психического здоровья с доктором Йеснером X. Лёдерманом, психиатром, который в связи с наступлением ее восемнадцатилетия рекомендовал для нее содержание в закрытом лечебном заведении. Он тщательно изучил все соображения, на которых основывалось принятое решение. Все оказывали ему в этом помощь. Одна женщина из социальной службы даже похвалила его за необыкновенное внимание, которое он проявил, не поленившись ознакомиться со всеми аспектами жизни своей подопечной Лисбет Саландер.
Но настоящим кладезем информации оказались две записные книжки в твердых переплетах, хранившиеся в картонке у одного из служащих социального ведомства. Книжки эти содержали записи, сделанные предшественником Бьюрмана, адвокатом Хольгером Пальмгреном, который, судя по всему, узнал Лисбет лучше, чем кто-либо другой. Пальмгрен добросовестно каждый год представлял в социальную службу положенный краткий отчет, но, кроме того, он тщательно записывал свои собственные соображения в форме дневника, и об этом, как полагал Бьюрман, Лисбет Саландер ничего не знала. Очевидно, это были личные рабочие записи Пальмгрена, которые, после того как его поразил инсульт, попали в социальное управление и остались там лежать, никем не прочитанные.
Это были оригиналы. Копий не существовало.
Прекрасно!
Из записей Пальмгрена вставал совсем другой образ Лисбет Саландер, совершенно не похожий на тот, какой рисовали отчеты социального ведомства. Он смог проследить нелегкий путь, который прошла Лисбет Саландер, превращаясь из неуправляемого подростка в молодую женщину, поступившую на работу в частное охранное агентство «Милтон секьюрити» – туда она устроилась благодаря личным связям Пальмгрена. Со все возрастающим удивлением Бьюрман убеждался в том, что Лисбет Саландер вовсе не была умственно отсталой помощницей в офисе, которая сторожила копировальный аппарат и заваривала кофе: напротив, она выполняла высококвалифицированную работу, состоявшую в проведении расследований для «Милтон секьюрити» по заданиям вице-директора Драгана Арманского. Бьюрман также убедился в том, что Арманский и Пальмгрен были знакомы и обменивались между собой информацией о своей общей подопечной.
Драган Арманский – это имя Нильс Бьюрман взял себе на заметку. Из всех людей, упоминавшихся в биографии Лисбет Саландер, только эти два человека могли считаться ее друзьями, и оба, судя по всему, смотрели на нее как на свою подопечную. Пальмгрен исчез со сцены. Из тех, кто мог представлять собой потенциальную опасность, оставался только Арманский. Бьюрман решил держаться подальше от Арманского и не искать с ним встреч.
Записные книжки многое ему объяснили. Бьюрман теперь понял, почему Лисбет так много о нем знает. Он по-прежнему не мог взять в толк, каким образом ей удалось узнать о его пребывании в марсельской клинике пластической хирургии, которое он держал в секрете. Однако многие из ее тайн он уже разгадал. Ее работой было раскапывание подробностей чужой личной жизни, и он тотчас же удвоил осторожность, с которой вел собственное расследование. При том, с какой легкостью Лисбет Саландер проникала в его квартиру, здесь было самое неподходящее место для хранения документов, содержащих сведения о ее жизни, и он, собрав всю документацию, перевез ее в картонной коробке на дачу в районе Сталлархольма, где все чаще проводил время в одиноких размышлениях.
Чем больше он читал о Лисбет Саландер, тем больше приходил к убеждению, что она патологически ненормальная, психически больная, асоциальная личность. Его охватывала дрожь при одном воспоминании, как он лежал, целиком находясь в ее власти, прикованный наручниками к собственной кровати. Бьюрман не сомневался, что она исполнит свою угрозу и убьет его, если он даст ей для этого хоть малейший повод.
У нее не было никаких сдерживающих понятий о поведении в обществе, никаких тормозов. Она – дрянь, больная и опасная для окружающих сумасшедшая. Граната с сорванной чекой. Шлюха.
Дневник Хольгера Пальмгрена дал ему ключ и к последней загадке. Пальмгрен неоднократно делал в своем дневнике записи очень личного характера о своих беседах с Лисбет Саландер. Малахольный старикашка! В двух таких записях он приводил ее выражение: «Когда приключился Весь Этот Кошмар» – было очевидно, что так говорила сама Лисбет Саландер, однако Бьюрман так и не выяснил, что именно это означает.
Озадаченный Бьюрман отметил для себя выражение «Весь Этот Кошмар». Что это было? Год, проведенный в приемной семье? Какое-то одно непозволительное действие? Где-то среди огромного количества уже собранной им информации должно было содержаться объяснение.
Он раскрыл отчет о психиатрической экспертизе, проведенной, когда Лисбет Саландер исполнилось восемнадцать лет, и внимательно перечитал его в пятый или шестой раз. И тут он понял, что в уже имеющихся у него сведениях о Лисбет Саландер есть один пробел.
У него были выписки из школьной характеристики, где содержалась запись о том, что ее мать была не в состоянии ее воспитывать, имелись отчеты из нескольких приемных семей, относящиеся к годам перед ее совершеннолетием, и данные психиатрического освидетельствования, проведенного в связи с ее восемнадцатилетием.
Когда ей было двенадцать лет, произошло какое-то событие, давшее толчок к ее помешательству.
В биографии Лисбет Саландер обнаружились и другие пробелы.
Впервые он, к своему удивлению, узнал, что у Лисбет была сестра-близняшка, о которой ни словом не упоминалось в имевшихся у него материалах. Господи! Оказывается, их таких две! Однако он так и не смог найти никаких сведений о том, что случилось с этой сестрой.
Ее отец был неизвестен, отсутствовали также какие бы то ни было объяснения, почему мать была не в состоянии ее воспитывать. До сих пор Бьюрман предполагал, что Лисбет заболела и в связи с этим была направлена в детскую психиатрическую клинику и так далее. Теперь же у него возникло убеждение, что в возрасте двенадцати-тринадцати лет с Лисбет Саландер что-то случилось, она перенесла какое-то потрясение, иначе говоря, Весь Этот Кошмар. Но нигде не было указания на то, в чем именно этот кошмар заключался.
В отчете судебно-психиатрической экспертизы он наконец обнаружил ссылку на прилагаемый документ, которого в деле не оказалось: это был номер записи дежурного в полицейском журнале от 3 февраля 1991 года. Номер записи был проставлен от руки на полях копии, найденной им в хранилище Управления по социальному обеспечению. Но, сделав запрос на этот документ, он столкнулся с препятствием – но королевскому указу документ был засекречен. Ему ответили, что он может обратиться в правительство и обжаловать это постановление.
Нильс Бьюрман пришел в недоумение. В том, что материалы полицейского расследования по делу, в котором фигурировала двенадцатилетняя девочка, оказались засекречены, не было ничего странного – этого требовала забота о неприкосновенности личности. Но он как официальный опекун Лисбет Саландер имел право затребовать любой документ, относящийся к его подопечной. Почему отчету о расследовании был присвоен такой уровень секретности, что разрешение на доступ нужно было запрашивать в правительстве?
Он автоматически подал заявку. На ее рассмотрение ушло два месяца, и, к своему крайнему удивлению, Бьюрман получил отказ. Он никак не мог понять, что же такого драматического могло содержать в себе полицейское расследование пятнадцатилетней давности по делу двенадцатилетней девочки, чтобы его понадобилось охранять с такой же тщательностью, как ключи от Росенбада.[88]
Он снова вернулся к дневникам Пальмгрена и перечитал их, не пропуская ни строчки, пытаясь разгадать, что же скрывается за словами «Весь Этот Кошмар». Но текст не давал никакой подсказки. Очевидно, что Пальмгрен и Лисбет Саландер обсуждали между собой эту тему, но это никак не отражалось в записях. Кстати, упоминания обо «Всем Этом Кошмаре» появлялись в самом конце длинного дневника. Возможно, Пальмгрен просто не успел сделать соответствующую запись, прежде чем умереть от кровоизлияния в мозг.
Все это навело Бьюрмана на новые мысли. Хольгер Пальмгрен был наставником Лисбет Саландер начиная с тринадцатилетнего возраста и стал ее опекуном, когда ей исполнилось восемнадцать лет. Иначе говоря, Пальмгрен оказался с ней рядом вскоре после того, как приключился «Весь Этот Кошмар» и когда Саландер поступила в детскую психиатрическую больницу. Поэтому, по всей вероятности, он знал, что с ней случилось.
Бьюрман снова отправился в Главный архив социального ведомства. На этот раз он не стал запрашивать документы из дела Лисбет Саландер, а заказал только воспитательский отчет, который составлялся социальной службой, и получил на руки материал, на первый взгляд показавшийся сплошным разочарованием. Всего две странички краткой информации: мать Лисбет Саландер не в состоянии воспитывать своих дочерей, по причине особых обстоятельств девочек пришлось разделить, Камилла Саландер была направлена в приемную семью, Лисбет Саландер помещена в детскую психиатрическую клинику Святого Стефана. Возможность альтернативных решений не обсуждалась.
Почему? Ничего, кроме загадочной формулировки: «По причине событий, случившихся 3.12.91, Управление по социальному обеспечению приняло решение...» Далее опять упоминался номер дежурной записи засекреченного полицейского расследования. Однако на этот раз приводилась еще одна деталь – имя полицейского, составлявшего отчет.
Увидев это имя, адвокат Бьюрман долго не мог оправиться от неожиданности. Оно было ему знакомо. Хорошо знакомо.
Теперь все предстало перед ним в совершенно новом свете.
Еще два месяца ушло у него на то, чтобы уже другими путями заполучить в свои руки искомый документ. Это был краткий и четкий полицейский отчет, насчитывавший сорок семь страниц формата А4, плюс шестьдесят страниц приложений и дополнений, присоединенных к делу за последующие шесть лет.
Сперва он не понял, что к чему.
Затем взял снимки судебно-медицинского исследования и еще раз проверил имя.
Господи боже! Не может быть!
Тут он вдруг понял, почему дело было засекречено. Адвокату Нильсу Бьюрману выпал джекпот!
Еще раз внимательно перечитав документы строчка за строчкой, он осознал, что на свете есть еще один человек, у которого имеется причина ненавидеть Лисбет Саландер так же страстно, как он.
Бьюрман был не одинок.
У него нашелся союзник. Самый неожиданный союзник, какого только можно себе представить!
И он принялся без спешки составлять свой план.
На столик в кафе «Хедон» легла чья-то тень, и Нильс Бьюрман очнулся от задумчивости. Подняв голову, он увидел светловолосого... великана. На этом слове он в конце концов остановился. От неожиданности он даже отпрянул на долю секунды, прежде чем пришел в себя.
Человек, глядевший на него сверху, был ростом выше двух метров и очень могучего сложения. Определенно культурист. Бьюрман заметил, что в нем нет ни жиринки, ни малейшего признака слабости. Напротив, от него исходило ощущение страшной силы.
У пришельца была по-военному короткая стрижка и овальное лицо с неожиданно мягкими, почти детскими чертами, зато глаза ледяной голубизны смотрели жестко. На нем была короткая черная кожаная куртка, голубая рубашка, черный галстук и черные брюки. В последнюю очередь адвокат Бьюрман обратил внимание на его руки – несмотря на высокий рост, огромные ручищи этого человека даже для него казались слишком велики.
– Адвокат Бьюрман?
Он говорил с выраженным акцентом, но голос оказался неожиданно тонким, и адвокат Бьюрман едва удержался от невольной усмешки.
– Мы получили ваше письмо, – продолжал незнакомец.
– Кто вы такой? Я хотел увидеться с...
Человек с огромными ручищами не стал слушать, о чем его хочет спросить Бьюрман. Усевшись напротив, он оборвал собеседника на полуслове.
– Повидаетесь вместо него со мной. Говорите, чего надо!
Адвокат Нильс Эрик Бьюрман немного поколебался. Ему была ужасно неприятна мысль о том, чтобы выдать себя с головой совершенно незнакомому человеку. Однако этого требовала необходимость. Он еще раз напомнил себе, что он не единственный человек, кому ненавистна Лисбет Саландер. Ему нужны союзники. Понизив голос, он начал объяснять, по какому делу пришел.
Лисбет Саландер проснулась в семь утра, приняла душ, спустилась в холл к Фредди Мак-Бейну и спросила, найдется ли для нее свободный багги,[89] она хочет взять его на весь день. Через десять минут залог был заплачен, сиденье и зеркало заднего вида подогнаны, сделана пробная поездка и проверено наличие бензина в баке. Она пошла в бар, взяла на завтрак кофе с молоком и бутерброд с сыром, а также бутылку минеральной воды про запас. Время за едой она посвятила тому, чтобы исписать цифрами бумажную салфетку и подумать над задачкой Пьера Ферма:
(х3 + y3 = z3 ).
Едва пробило восемь, как в баре появился доктор Форбс – свежевыбритый, одетый в темный костюм и белую рубашку с голубым галстуком. Он заказал яйцо, тост, апельсиновый сок и черный кофе. В половине девятого он встал и вышел к ожидавшему его такси.
Лисбет последовала за ним, держась на некотором расстоянии. Доктор Форбс вышел из такси напротив Морской панорамы в начале бухты Каренаж и прогулочным шагом двинулся по берегу. Она проехала мимо него, припарковалась в середине приморского бульвара и стала терпеливо ждать, когда он пройдет, чтобы тронуться следом.
К часу дня Лисбет уже вся вспотела и ноги у нее опухли. Битых четыре часа она провела, прохаживаясь по улицам Сент-Джорджеса. Темп прогулки был неспешным, но за все время они ни разу не остановились, и бесконечные крутые подъемы и спуски уже сказывались на ее мышцах. Допивая последний глоток минеральной воды, она только удивлялась энергии Форбса. Лисбет уже стала подумывать о том, не бросить ли эту затею, как вдруг дорога свернула в сторону «Черепашьего панциря». Выждав десять минут, она зашла в ресторан и устроилась на веранде. Они оказались в точности на тех же местах, что и в прошлый раз, и он точно так же пил кока-колу и смотрел вдаль на воду.
Форбс был одним из очень немногих людей на Гренаде, носивших пиджак и галстук. Лисбет отметила, что он словно бы и не замечает жары.
В три часа он расплатился и вышел из ресторана, и Лисбет пришлось прервать свои размышления. Доктор Форбс медленно брел вдоль бухты Каренаж, затем вскочил в один из мини-автобусов, идущих в сторону Гранд Анс. Лисбет подъехала к отелю «Кейс» за пять минут до того, как он вышел из автобуса. В своем номере она налила ванну и окунулась в холодную воду. Ноги ныли, а на лбу у нее пролегли глубокие морщины.
Но эту долгую прогулку Лисбет проделала ненапрасно и кое-что узнала. Каждое утро доктор Форбс выходил из отеля свежевыбритый, с портфелем под мышкой, будто на службу, – и вот он провел целый день, не делая ровно ничего, а только убивая время! Какие бы причины ни привели его на Гренаду, это явно были не переговоры о постройке новой школы, но почему-то он притворялся, будто приехал сюда с деловыми целями.
Для чего весь этот театр?
Единственным человеком, от которого он по каким-то соображениям хотел скрыть что-то связанное с этой поездкой, могла быть только его жена. Он хотел создать у нее впечатление, будто весь день занят важными делами. Но почему? Может быть, сделка провалилась, а он из гордости не хотел в этом признаться? Или он приехал на Гренаду с какой-то другой целью? Уж не дожидается ли он здесь кого-то или чего-то?
Проверяя электронную почту, Лисбет Саландер обнаружила четыре послания. Первое пришло от Чумы и было отправлено уже через час после того, как она ему написала. Зашифрованное сообщение содержало один вопрос из двух слов: «Ты жива?» Чума никогда не отличался склонностью к длинным и прочувствованным посланиям. Впрочем, как и сама Лисбет.
Два следующих были отправлены в два часа ночи. В одном тот же Чума написал, не поленившись его зашифровать, что один знакомый по Интернету, известный там под именем Бильбо и живущий в Техасе, клюнул на ее запрос. Чума приложил адрес Бильбо и PGP-ключ. Через несколько минут после письма Чумы прибыло послание от самого Бильбо. Краткое сообщение содержало только обещание в течение следующих суток прислать ей сведения о докторе Форбсе.
Четвертое послание, также от Бильбо, было отправлено уже вечером. В нем содержался зашифрованный адрес банковского счета и ftp-адрес с приложением в виде zip-файла[90] на 390 kВ. В нем Лисбет обнаружила папку, включавшую четыре jpg-изображения низкого разрешения и пять текстовых документов.
Две фотографии представляли собой портреты доктора Форбса, на одной он был заснят с женой на премьере в театре, еще на одной – в одиночку на церковной кафедре.
Первый документ представлял собой отчет Бильбо на одиннадцати страницах, второй состоял из восьмидесяти четырех страниц, скачанных из Интернета. Два оставшихся документа содержали отсканированные и обработанные при помощи программы OCR[91] газетные вырезки из местной газеты «Остин америкэн стейтсмен», а последний являлся очерком, посвященным религиозной общине доктора Форбса под названием пресвитерианская церковь Остина.
Хотя Лисбет Саландер наизусть знала Третью Книгу Моисея (в прошлом году у нее были причины изучить библейский свод уголовных законов), по истории религии в целом она обладала весьма скромными познаниями. Она смутно представляла себе разницу между иудейской, пресвитерианской и католической церковью – она знала только то, что еврейская церковь называется синагогой. В первый момент она испугалась, что придется детально вникать в теологические вопросы, но тут же подумала, что ей совершенно без разницы, к какой там церкви принадлежит доктор Форбс.
Доктору Ричарду Форбсу, иногда именуемому преподобным Ричардом Форбсом, было сорок два года. На домашней страничке церкви Остин Саут сообщалось, что у нее имеется семь постоянных служителей. Первым в списке шел преподобный Дункан Клегг, являвшийся, надо думать, ведущим богословом этой церкви. На фотографии можно было видеть крепкого мужчину с седой шевелюрой и ухоженной седой бородой.
Ричард Форбс шел в списке третьим, он отвечал за вопросы образования. После его имени стояло в кавычках название «Фонд Холи Уотер».
Лисбет прочитала вступительную часть послания этой церкви. Оно гласило:
«Своими молитвами и благодарениями мы будем служить приходу Остин Саут, предлагая ему ту стабильность, богословие и идеологию надежды, которую проповедует пресвитерианская церковь Америки. Будучи служителями Христовыми, мы предлагаем приют страждущим и надежду на прощение через молитву и благодатное баптистское учение. Возрадуемся же любви Господней! Наш долг – устранять преграды между людьми и убирать препятствия, стоящие на пути понимания заповеданного Богом Евангелия любви».
Сразу же после вступительной части шел номер банковского церковного счета и призыв претворить свою любовь в деяние.
Бильбо прислал Лисбет превосходную краткую биографию Ричарда Форбса. Отсюда она узнала, что Форбс родился в Неваде, в городке Седарс-Блафф. Он занимался земледелием, коммерцией, работал корреспондентом в газете, выходящей в Нью-Мексико, и менеджером христианского рок-бенда и затем в возрасте тридцати одного года примкнул к церкви Остин Саут. Он получил специальность ревизора и, кроме того, изучал археологию. Однако Лисбет так и не нашла нигде упоминания о том, когда он получил официальное звание доктора.
На религиозных собраниях Форбс познакомился с Джеральдиной Найт, дочерью владельца ранчо Уильяма Е. Найта, как и он – одного из ведущих деятелей церкви Остин Саут. Ричард и Джеральдина поженились в 1997 году, после чего церковная карьера Ричарда Форбса быстро пошла в гору. Он стал главой фонда Девы Марии, задачей которого было «вкладывать божьи деньги в образовательные проекты для нуждающихся».
Форбса дважды арестовывали. В 1997 году, когда ему было двадцать пять лет, он был обвинен в причинении тяжких телесных повреждений в связи с автомобильной аварией. Суд его оправдал. Насколько Лисбет могла судить по газетным вырезкам, он тогда действительно был не виноват. В 1995 году он обвинялся в хищении денег христианского рок-бенда, в котором работал менеджером, но и в этот раз его оправдали.
В Остине он стал заметной фигурой и членом правительства штата в департаменте образования. Он был членом демократической партии, усердно участвовал в благотворительных мероприятиях и собирал средства для оплаты школьного обучения детей из малоимущих семей. Церковь Остин Саут в своей деятельности уделяла большое внимание испаноговорящим семьям.
В 2001 году на Форбса пали подозрения в экономических нарушениях, связанных с деятельностью фонда Девы Марии. Так, в одной из газетных статей высказывалось мнение, что Форбс вложил в доходные предприятия большую часть поступлений, чем это позволял делать устав. Церковь выступила с опровержением этих обвинений, и в последовавших затем дебатах пастор Клегг открыто стал на сторону Форбса. Против него не было выдвинуто официального обвинения, и проведенная ревизия не выявила никаких нарушений.
С особым вниманием Лисбет изучила отчет о денежных делах Форбса. Он получал неплохое жалованье – шестьдесят тысяч долларов в год, каких-либо доходов сверх того не имел. Финансовое благополучие семье обеспечивала Джеральдина Форбс – в 2002 году скончался ее отец, и дочь стала единственной наследницей примерно сорокамиллионного состояния. Детей супружеская пара не имела.
Итак, Ричард Форбс целиком зависел от своей жены. Лисбет нахмурила брови. Обстоятельства мало способствовали тому, чтобы муж имел право избивать Джеральдину.
Войдя в Интернет, Лисбет отправила на адрес Бильбо краткое зашифрованное сообщение с благодарностью за присланные им материалы, а заодно перевела пятьсот долларов на указанный им банковский счет.
Потом она вышла на балкон и прислонилась к перилам. Солнце садилось. Усиливающийся ветер шумел в кронах пальм, окружавших каменную ограду, которая отделяла отель от пляжа. Лисбет вспомнила совет Эллы Кармайкл и, уложив компьютер, «Измерения в математике» и смену одежды в нейлоновую сумку, поставила ее на полу возле кровати. Затем она спустилась в бар и заказала себе на обед рыбу и бутылку «Кариба».
В баре Лисбет не заметила ничего интересного, кроме того, что у барной стойки Форбс, одетый на этот раз в теннисную рубашку, шорты и спортивные башмаки, увлеченно расспрашивал Эллу Кармайкл о «Матильде». Судя по выражению его лица, он ни о чем не тревожился. На шее у него висела золотая цепочка, и он выглядел веселым и привлекательным.
Целый день унылого хождения по Сент-Джорджесу вымотал Лисбет. После обеда она вышла немного прогуляться, но сильно дуло, и температура заметно понизилась, поэтому она ушла к себе в комнату и улеглась в постель уже в девять часов вечера. За окном шумел ветер. Она хотела немного почитать, но почти сразу же заснула.
Разбудил ее какой-то неожиданный грохот. Лисбет бросила взгляд на наручные часы – четверть одиннадцатого вечера. Пошатываясь, она поднялась на ноги и открыла балконную дверь – порыв ветра толкнул ее с такой силой, что она невольно отступила на шаг. Придерживаясь за дверной косяк, она осторожно высунула голову на балкон и огляделась.
Развешанные над бассейном лампы раскачивались на ветру, и по саду метались беспокойные тени. В проеме ворот столпилась кучка разбуженных постояльцев – все смотрели в сторону пляжа. Другие жались поближе к бару. На севере виднелись огни Сент-Джорджеса. Небо было затянуто тучами, но дождь не шел. В темноте Лисбет не могла разглядеть море, но волны шумели гораздо громче обычного. Еще сильнее похолодало, и впервые за все время пребывания на Карибах она почувствовала, что замерзла до дрожи.
Стоя на балконе, Лисбет услышала громкий стук в свою дверь; завернувшись в одеяло, она отворила и увидела встревоженного Фредди Мак-Бейна.
– Прости, что потревожил, но, похоже, надвигается шторм.
– «Матильда».
– «Матильда», – кивнул Мак-Бейн. – Вечером она налетела на Тобаго, и получены сообщения, что там были большие разрушения.
Лисбет порылась в памяти, припоминая свои познания по географии и метеорологии. Тринидад и Тобаго находились примерно в двухстах километрах к юго-востоку от Гренады. Тропический ураган мог запросто захватить площадь радиусом в сто километров, а его центр способен перемещаться со скоростью тридцать – сорок километров в час.
А это означало, что «Матильда» могла заявиться в гости в Гренаду и сию минуту уже быть на пороге. Все зависело от того, в какую сторону она направилась.
– Сейчас непосредственной опасности нет, – продолжал Мак-Бейн. – Но мы решили на всякий случай принять меры. Я хочу, чтобы ты собрала самые ценные вещи и спустилась в холл. Мы угощаем бутербродами и кофе за счет отеля.
Лисбет последовала его совету. Она ополоснула лицо, чтобы прогнать сон, надела джинсы, ботинки и фланелевую рубашку и повесила через плечо нейлоновую сумку. Перед тем как выйти из номера, она вернулась, открыла дверь ванной комнаты и зажгла свет. Зеленой ящерицы нигде не было видно: должно быть, спряталась в какой-нибудь щелке. Умница!
В баре она направилась к своему обычному месту и оттуда стала наблюдать, как Элла Кармайкл раздает указания своему персоналу. Сейчас все наполняли термосы горячим питьем. Вскоре Элла присоединилась к Лисбет в ее уголке.
– Привет. Ты, похоже, только что проснулась.
– Я спала. И что теперь?
– Пока посмотрим, что будет происходить дальше. На море сейчас шторм, и мы уже получили из Тринидада предупреждение о надвигающемся урагане. Если станет хуже и «Матильда» направится в нашу сторону, мы спустимся в подвал. Ты не могла бы помочь?
– Что нужно делать?
– У нас тут в вестибюле лежит сто шестьдесят одеял, их надо отнести в подвал. И кроме того, нужно убрать много всяких вещей.
Следующий час Лисбет помогала носить в подвал одеяла и собирать расставленные вокруг бассейна цветочные горшки, столики, шезлонги и прочие предметы. Когда Элла сказала, что хватит, и отпустила ее, она прошлась по дорожке, ведущей на пляж, и даже выглянула за ворота. Во тьме яростно гремел прибой, и гневные порывы ветра грозили свалить с ног, так что приходилось напрягать силы, чтобы устоять. Пальмы у ограды тревожно раскачивались.
Она вернулась в бар, заказала кофе с молоком и села у стойки. Уже перевалило за полночь. Постояльцев и служащих отеля наполняло тревожное ожидание. Сидящие за столиками разговаривали приглушенными голосами, время от времени посматривая на небо. Всего в зале собрались тридцать два постояльца и человек десять обслуживающего персонала. Лисбет неожиданно обратила внимание на Джеральдину Форбс – та сидела за самым дальним столиком в углу с бокалом в руке и напряженным выражением на лице. Ее мужа нигде не было видно.
Попивая кофе, Лисбет уже углубилась было в теорему Ферма, как вдруг Фредди Мак-Бейн вышел из-за конторки на середину зала.
– Прошу внимания! Я только что получил сообщение, что шторм ураганной силы достиг Пти-Мартиники. Попрошу всех присутствующих немедленно спуститься в подвал.
Пти-Мартиникой назывался маленький островок, относящийся к Гренаде и расположенный в нескольких морских милях к северу от главного острова. Не вступая ни в какие разговоры, пресекая все попытки задавать вопросы, Фредди Мак-Бейн решительно направил своих гостей к лестнице в подвал, расположенной за стойкой администратора. Лисбет покосилась на Эллу Кармайкл и навострила уши, увидев, что та подошла к Фредди.
– Как дела? Очень плохи? – спросила Элла.
– Не знаю. Телефонная связь прервалась, – ответил Фредди, понизив голос.
Лисбет спустилась в подвал и поставила свою сумку на постеленное в углу одеяло. Немного подумав, она опять встала и пошла наверх, навстречу спускающемуся по лестнице потоку. Поднявшись в вестибюль, она приблизилась к Элле Кармайкл и спросила, не надо ли еще чем-нибудь помочь. Элла посмотрела озабоченно и покачала головой:
– Посмотрим, что будет дальше. Эта «Матильда» – та еще стерва.
Лисбет увидела, как с улицы торопливо вошли пятеро взрослых с десятком ребятишек. Их встретил Фредди Мак-Бейн и направил в сторону подвала.
Внезапно Лисбет вздрогнула от тревожной мысли.
– Я правильно думаю, что сейчас все на Гренаде прячутся в какой-нибудь подвал? – спросила она приглушенным голосом.
Элла Кармайкл проводила взглядом спускающееся по лестнице семейство.
– К сожалению, у нас тут один из немногих подвалов, какие есть на Гранд Анс. Придут еще люди, чтобы спрятаться здесь.
Лисбет тревожно заглянула Элле в глаза:
– А как же остальные?
– Те, у кого нет подвала? – Элла горько усмехнулась. – Засядут у себя в домах или в каком-нибудь другом убежище. Большинство надеется только на Бога.
Джордж Бленд!
Лисбет стремительно повернула к выходу и бегом бросилась на улицу.
Она слышала, как Элла ее звала, но даже не обернулась.
Он живет в жалкой лачуге, которая развалится от первого же порыва урагана!
Выскочив на дорогу, ведущую в Сент-Джорджес, она тотчас же зашаталась от налетевшего ветра, но продолжала упрямо продвигаться вперед. Порывы встречного ветра чуть не сбивали ее с ног. Ей потребовалось почти десять минут, чтобы преодолеть четыреста метров до жилища Джорджа Бленда. На всем пути она не встретила ни души.
Свернув в сторону лачуги Джорджа Бленда, она увидела сквозь щель в окне свет его керосиновой лампочки. И в тот самый миг хлынул дождь, словно холодный душ из шланга. За несколько секунд она промокла до нитки, а видимость сократилась до нескольких метров. Лисбет забарабанила в дверь, и появившийся на пороге Джордж Бленд вытаращил на нее глаза.
– Что ты здесь делаешь? – закричал он, стараясь перекрыть шум ветра.
– Пошли! Надо идти в отель. Там есть подвал.
Джордж Бленд смотрел на нее с изумлением. Внезапно буря захлопнула дверь, и ему пришлось несколько секунд бороться с ветром, прежде чем снова удалось ее отворить. Лисбет отерла воду с лица, ухватила его за руку и бегом припустила обратно.
Они выбрали путь через пляж, так было метров на сто ближе, чем по дороге, которая делала в этом месте крутой поворот в сторону от воды. На полпути Лисбет поняла, что совершила ошибку – на пляже было негде укрыться от непогоды. Дождь и ветер так резко били им навстречу, что несколько раз пришлось остановиться. В воздухе носились песок и обломанные ветки, грохотал прибой. Казалось, целая вечность миновала, когда Лисбет наконец увидела проступившую во мраке каменную ограду и прибавила шагу. Когда они добежали до двери, она оглянулась в сторону пляжа. И застыла на пороге.
Сквозь завесу дождя она внезапно разглядела на пляже, метров за пятьдесят отсюда, две человеческие фигуры. Джордж Бленд тянул ее за руку, чтобы поскорее втащить в вестибюль, но она высвободила свою руку и, прижавшись к стене, стала вглядываться в даль. На несколько секунд пара исчезла из вида, затем все небо ярко озарилось молнией.
Она уже поняла, что это были Ричард и Джеральдина Форбс. Они находились приблизительно на том же месте, где она вчера вечером видела прохаживающегося взад и вперед Ричарда Форбса.
При следующей вспышке молнии ей показалось, что Ричард насильно тащит за собой упирающуюся жену.
И тут отдельные кусочки головоломки вдруг сложились в цельную картину. Финансовая зависимость. Обвинения в мошенничестве в Остине. Его беспокойное хождение по городу и неподвижное сидение в ресторане «Черепаший панцирь», когда он, казалось, был погружен в тяжкие раздумья.
Он задумал убийство, чтобы заполучить сорок миллионов. Ураган для него прикрытие. Сейчас он дождался своего шанса.
Лисбет Саландер впихнула Джорджа Бленда в вестибюль и огляделась по сторонам. На глаза ей попался забытый под дождем расшатанный стул ночного сторожа. Она схватила его, с размаху ударила о стену дома и вооружилась отломанной ножкой. Джордж Бленд, ничего не понимая, кричал ей вслед, чтобы она вернулась, но она уже во весь дух мчалась к пляжу.
Шквалистый ветер так и валил с ног, но Лисбет, стиснув зубы, пробивалась шаг за шагом все дальше. Она уже почти поравнялась с Форбсами, когда следующая молния осветила пляж и она увидела Джеральдину Форбс, стоящую на коленях у самой кромки воды. Склонясь над ней, Ричард Форбс уже замахнулся, чтобы нанести удар, в руках у него было что-то похожее на железную трубу. Лисбет увидела, как его рука, описав дугу, опустилась над головой жены. Женщина перестала биться.
Ричард Форбс не заметил Лисбет Саландер.
Лисбет ударила его по затылку, ножка стула разлетелась пополам, а он ничком рухнул на песок.
Нагнувшись, Лисбет взяла Джеральдину Форбс за плечи и под хлещущим дождем перевернула на спину. Руки ее внезапно окрасились кровью. На виске у Джеральдины Форбс темнела открытая рана. Тело женщины показалось тяжелым, словно налитое свинцом, и Лисбет в отчаянии стала оглядываться, гадая, как дотащить это бесчувственное тело до ограды отеля. Но в следующий момент на помощь подоспел Джордж Бленд. Он крикнул ей что-то, чего Лисбет не могла разобрать сквозь завывание ветра.
Лисбет кинула взгляд на Ричарда Форбса. Тот уже встал на четвереньки, но она видела только его спину. Обвив левую руку Джеральдины вокруг своей шеи, она сделала знак Джорджу Бленду, чтобы тот подхватил женщину с другой стороны, и они с трудом поволокли тело по пляжу.
Не пройдя и половины пути, остававшегося до ограды, Лисбет почувствовала, что совершенно выбилась из сил.
И тут она вдруг почувствовала на своем плече чью-то руку. Отпустив Джеральдину, она пнула Ричарда Форбса в пах, и он упал на колени. Разбежавшись, она ударила его ногой в лицо и тут поймала испуганный взгляд Джорджа Бленда. Но времени уделять ему внимание у нее не было, и Лисбет, вновь подхватив Джеральдину, потащила ее дальше.
Через несколько секунд она оглянулась через плечо. Ричард Форбс, спотыкаясь, тащился сзади, отстав на десять шагов, шатаясь под порывами ветра, как пьяный.
Еще одна молния расколола небо, и у Лисбет глаза полезли на лоб.
Впервые она окоченела от страха.
За спиной Ричарда Форбса, в открытом море, на расстоянии ста метров от берега, она увидела Божий перст.
Словно моментальный снимок, в свете молнии перед ней мелькнул гигантский угольно-черный столп и тут же исчез из ее поля зрения, растворившись в пространстве.
«Матильда»!
Этого не может быть!
Ураган – да.
Но не торнадо!
В Гренаде никогда не бывало торнадо.
Причуда урагана на острове, где не бывает торнадо.
Торнадо не образуются над водой.
Это против всех законов природы.
Это нечто небывалое.
«Он пришел по мою душу», – мелькнуло в мыслях.
Джордж Бленд тоже увидел вихрь. В один голос они закричал и друг другу: «Скорей, скорей!» – но оба не услышали, что кричит другой.
До ограды еще двадцать метров. Десять. Лисбет споткнулась, и у нее подломились колени. Пять. Уже в воротах она в последний раз посмотрела через плечо. На миг перед ней мелькнула фигура Ричарда Форбса, и в тот же момент он, словно схваченный невидимой рукой, исчез, увлеченный под воду. На пару с Джорджем Блендом они кое-как втащили свой груз в ворота. Пока они, шатаясь, брели через двор, Лисбет слышала звон бьющихся оконных стекол и жалобный скрип отдираемых ставней. Одна оторванная доска пролетела у нее перед самым носом. В следующий миг она ощутила болезненный удар – что-то стукнуло ее по спине. Возле дома напор ветра сделался слабее.
Лисбет остановила Джорджа Бленда и схватила его за ворот. Притянув к себе его голову, она крикнула ему в самое ухо:
– Мы нашли ее на пляже. Мужа мы не видели. Ты понял?
Он кивнул в ответ.
Они подтащили Джеральдину Форбс к лестнице, и Лисбет ногой забарабанила в дверь. На пороге показался Мак-Бейн. От неожиданности он вытаращил глаза, затем подхватил бесчувственную женщину, впустил их в подвал и закрыл за ними дверь.
В тот же миг невыносимый грохочущий шум урагана стих, превратившись в далекое ворчание и постукивание. Лисбет перевела дух.
Элла Кармайкл налила в кружку кофе и протянула Лисбет. От усталости та чувствовала себя такой обессиленной, что, казалось, не могла даже двинуть рукой. Она как села, прислонившись к стене, так и сидела на полу без движения. Кто-то укутал ее и Джорджа Бленда в одеяла. Она промокла до костей, и под коленкой у нее была рана, из которой обильно сочилась кровь. Одна штанина на джинсах была порвана, но она не могла вспомнить, откуда взялась эта десятисантиметровая дыра. Фредди Мак-Бейн и несколько постояльцев хлопотали над Джеральдиной Форбс, перевязывали ей голову, и Лисбет равнодушно наблюдала за этим. Какие-то обрывки фраз дошли до ее сознания, и она поняла, что среди собравшихся нашелся врач. В подвале народу было битком; кроме постояльцев отеля здесь спасались и посторонние люди.
Наконец к Лисбет подошел Фредди Мак-Бейн и присел перед ней на корточки.
– Она жива.
Лисбет ничего не ответила.
– Что там случилось?
– Мы нашли ее на пляже за оградой.
– Впуская в подвал гостей, я не досчитался троих. Не хватало тебя и супругов Форбс. Элла сказала, что ты выбежала на улицу как сумасшедшая как раз тогда, когда начинался шторм.
– Я побежала за моим другом Джорджем, – сказала Лисбет, кивая в сторону парня. – Он жил неподалеку в лачуге, которую, наверное, уже унесло ветром.
– Глупый, но очень смелый поступок, – сказал Фредди Мак-Бейн, взглянув на Джорджа Бленда. – Вы не видали там ее мужа, Ричарда Форбса?
– Нет, – равнодушно ответила Лисбет.
Джордж Бленд покосился на нее и тоже покачал головой.
Элла Кармайкл посмотрела на Лисбет с сомнением и пристально взглянула ей в глаза. Лисбет бесстрастно выдержала ее взгляд.
Джеральдина Форбс очнулась в три часа ночи. Лисбет в это время уже спала, прислонившись к плечу Джорджа Бленда.
Каким-то чудом Гренада пережила эту ночь. К рассвету ураган улегся и сменился самым отвратительным моросящим дождем, какой когда-либо видела Лисбет. Фредди Мак-Бейн выпустил постояльцев из подвала.
Гостинице «Кейс» требовался серьезный ремонт – как и все побережье, она претерпела страшные разрушения. От бара Эллы Кармайкл, стоявшего возле открытого бассейна, не осталось вообще ничего, одна веранда была полностью разрушена. Оконные проемы по всему фасаду зияли пустотой, и крыша над выступающей вперед частью здания была наполовину содрана. В вестибюле царили разгром и хаос.
Лисбет забрала Джорджа Бленда и поковыляла с ним в свою комнату. В качестве временной меры от дождя она занавесила открытый оконный проем одеялом. Джордж Бленд поймал ее взгляд.
Не дожидаясь его вопроса, она пояснила:
– Если мы скажем, что не видели ее мужа, то придется давать меньше объяснений.
Он кивнул. Она стянула с себя одежду, оставила ее кучей на полу и похлопала по кровати, приглашая его к себе. Он снова кивнул, разделся и тоже забрался под одеяло. Они уснули почти мгновенно.
Когда она проснулась, был уже день и в разрывы туч светило солнце. Все мышцы у нее болели, а колено так распухло, что еле сгибалось. Она вылезла из постели, встала под душ и на стене увидела вернувшуюся ящерку.
Элла Кармайкл все еще оставалась на ногах. Выглядела она уставшей, но бар уже заработал, переехав в вестибюль. Лисбет села за столик рядом со стойкой, заказала пиво и попросила к нему бутерброд. Незаметно взглянув в сторону разбитых окон возле входной двери, она увидела стоящий у подъезда полицейский автомобиль. Ей выдали заказанное, и в это время из служебного помещения, расположенного за стойкой администратора, вышел Фредди Мак-Бейн, а следом за ним полицейский. Заметив ее, Мак-Бейн что-то сказал полицейскому, и она оба направились к Лисбет.
– Это констебль Фергюсон. Он хочет задать несколько вопросов.
Лисбет вежливо кивнула. У констебля Фергюсона был усталый вид. Достав блокнот и ручку, он записал фамилию Лисбет.
– Мисс Саландер, мне сказали, что вы и ваш знакомый нашли миссис Форбс во время ночного урагана.
Лисбет кивнула.
– Где вы ее нашли?
– На пляже напротив ворот. Мы, можно сказать, наткнулись на нее по дороге.
Фергюсон записал ответ.
– Она что-нибудь сказала?
Лисбет отрицательно помотала головой.
– Она была без сознания?
Лисбет покивала в знак согласия.
– На голове у нее была свежая рана?
Лисбет снова кивнула.
– Вы не знаете, как она получила это ранение?
Лисбет потрясла головой. Фергюсон, казалось, был недоволен ее молчанием.
– В воздухе летало множество всяких обломков, – подсказала она любезно. – Я сама чуть было не получила по голове летящей доской.
Фергюсон понимающе кивнул.
– У вас ранена нога? – Он указал на ее повязку. – Как это случилось?
– Не помню. Я заметила рану, только когда спустилась в подвал.
– Вы были с молодым человеком?
– С Джорджем Блендом.
– Где он проживает?
– В лачуге позади «Кокосового ореха». Это недалеко, по дороге в сторону аэропорта. Если, конечно, лачугу не унесло ветром.
Лисбет не стала уточнять, что в настоящий момент Джордж Бленд спит на втором этаже в ее постели.
– Видели ли вы ее супруга, Ричарда Форбса?
Лисбет потрясла головой.
Очевидно, констебль Фергюсон больше не мог придумать, о чем еще спросить. Он захлопнул блокнот.
– Спасибо вам, мисс Саландер! Мне придется писать рапорт о смертельном случае.
– Разве она умерла?
– Миссис Форбс? Нет, миссис Форбс находится в больнице в Сент-Джорджесе. Вероятно, вам и вашему другу она обязана тем, что осталась жива. Погиб ее муж. Его нашли на автопарковке возле аэропорта два часа тому назад.
Примерно за шестьсот метров отсюда к югу от отеля.
– Судя по его виду, ему очень крепко досталось, – добавил Фергюсон.
– Очень печально, – сказала Лисбет без малейших признаков душевного волнения.
Когда Мак-Бейн и констебль Фергюсон удалились, Элла Кармайкл вышла из-за стойки и подсела к Лисбет. Она поставила на стол две рюмки с ромом, и Лисбет взглянула на нее вопросительно.
– После такой ночки необходимо чем-нибудь подкрепиться. Я угощаю. Весь завтрак – за мой счет.
Женщины переглянулись. Затем подняли рюмки и чокнулись.
В дальнейшем урагану под названием «Матильда» суждено было надолго стать предметом изучения и ученых дискуссий метеорологов стран Карибского моря и США. Таких мощных торнадо в этом регионе раньше никогда не отмечалось. Образование торнадо над водной поверхностью прежде считалось чем-то теоретически невозможным. В конце концов эксперты пришли к единому мнению, что к возникновению подобного «псевдоторнадо» привело особое сочетание погодных фронтов, то есть здесь наблюдался не настоящий торнадо, а лишь что-то внешне на него похожее. Инакомыслящие выступали с теориями, винящими в произошедшем парниковый эффект и нарушения природного баланса.
Лисбет Саландер не интересовалась теоретической дискуссией. Ей было достаточно того, что она видела, и она решила впредь по возможности не попадаться на пути братцев или сестричек «Матильды».
В ту ночь пострадали несколько человек. И можно было считать чудом, что погиб только один.
Никто не понимал, что заставило Ричарда Форбса отправиться куда-то в самый разгар урагана. Скорее всего, решили люди, это было проявлением бестолковости, свойственной всем американским туристам. Джеральдина Форбс тоже не могла сказать ничего в объяснение случившегося. Она перенесла тяжелое сотрясение мозга, и у нее сохранились только отдельные бессвязные воспоминания о событиях той ночи.
Зато она безутешно оплакивала гибель своего мужа.
Обыкновенно уравнение содержит одно или несколько так называемых неизвестных, обозначаемых, как правило, буквами х, y, z и так далее. Про такие величины, при которых обе части уравнения действительно равны друг другу, говорят, что они удовлетворяют условиям уравнения или представляют собой решение уравнения.
Пример:
Самолет Лисбет Саландер приземлился в аэропорту Арланда в половине седьмого утра. Путешествие заняло двадцать шесть часов, девять из которых она провела в барбадосском аэропорту Грантли Адамс. «Бритиш эруэйз» не разрешали вылета, пока не будет обезврежен предполагаемый террорист, и один пассажир с арабской внешностью был препровожден для допроса. По прибытии в Лондон она опоздала на вылетавший из Гэтвика последний рейс в Швецию и прождала несколько часов, прежде чем ей поменяли билет на завтрашний день.
Лисбет чувствовала себя как мешок бананов, слишком долго пролежавший на солнце. При ней не было ничего, кроме ручного багажа с ноутбуком, «Измерениями» и плотно утрамбованной сменой одежды. Через «зеленый коридор» она беспрепятственно прошла к эскалатору, а на площади, где останавливались автобусы, ее встретила нулевая температура и снежная каша под ногами.
Она немного поколебалась в нерешительности. Всю жизнь ей поневоле приходилось выбирать более дешевую альтернативу, и она с трудом привыкала к мысли, что теперь является обладательницей трех миллиардов крон, которые она собственноручно похитила путем хакерской интернет-комбинации, а попросту говоря, тем способом, который издавна называется мошенничеством. Через пару минут она махнула рукой на свои привычные правила и подозвала стоящее такси. Назвав таксисту адрес на Лундагатан, она почти тут же и заснула на заднем сиденье.
Только когда такси остановилось на Лундагатан и шофер ее растолкал, она поняла, что сказала ему не тот адрес. Она исправила свою ошибку и велела шоферу ехать дальше до Гётгатсбаккен. Выдав ему хорошие чаевые в американских долларах, она, чертыхнувшись, высадилась прямо в глубокую лужу у тротуара. Лисбет приехала одетая в джинсы, майку и тонкую ветровку, с сандалиями и тонкими гольфами на ногах. Доковыляв через дорогу к магазину, она купила шампунь, зубную пасту, мыло, кислого молока, сыру, яиц, хлеба, замороженные фрикадельки, кофе, чай в пакетиках, консервированные огурцы, яблоки, большую упаковку пиццы и пачку сигарет «Мальборо лайт», за каковые приобретения расплатилась карточкой «Виза».
Выйдя снова на улицу, она не сразу решила, куда свернуть. Можно было пойти по Свартенсгатан в одну сторону или по Хёкенсгата в другую, в направлении Шлюза. Выбери она Хёкенсгата, ей пришлось бы пройти мимо редакции «Миллениума», где был риск встретиться нос к носу с Микаэлем Блумквистом. В конце концов Лисбет решила не делать крюк только ради того, чтобы избежать с ним встречи. Поэтому она направилась в сторону Шлюза, хотя этот путь был немного длиннее, и затем свернула на площадь Мосебакке. Она прошла наискосок мимо статуи Сестер у «Сёдра театерн» и поднялась по ступенькам, ведущим к Фискаргатан. Наверху Лисбет остановилась и задумчиво посмотрела на дом. Здесь она не чувствовала себя «дома».
Она огляделась по сторонам. Переулок был расположен изолированно в центре Сёдермальма,[92] здесь не было транзитных магистралей, и это ей как раз нравилось. Тут удобно было наблюдать за тем, что делается на улице. Летом эта улица, возможно, и становилась популярным местом прогулок, но зимой по ней ходили только те, у кого имелись дела по соседству. Нигде не видно было ни души и, самое главное, не было никого, кого бы она знала и кто, соответственно, мог бы узнать ее. Лисбет поставила покупки прямо на снежную кашу и стала искать ключ. Поднявшись на верхний этаж, она отперла дверь с табличкой, на которой было написано «В. Кюлла».
Став владелицей большой суммы денег и тем самым обеспечив себе финансовую независимость до конца своих дней (или до тех пор, пока не кончатся почти три миллиарда крон), Лисбет первым делом занялась поисками нового жилья. Заботы, связанные с приобретением квартиры, были для нее чем-то совершенно новым. Никогда в жизни ей еще не доводилось тратить деньги на что-то большее, чем простые потребительские товары, которые можно купить за наличные или в рассрочку под небольшие проценты. Самые крупные ее расходы были связаны с покупкой компьютеров и легкого мотоцикла «кавасаки». Последний она приобрела за семь тысяч крон – огромную сумму, по ее меркам. Приблизительно на такую же сумму она накупила к нему запчастей и затем несколько месяцев посвятила тому, чтобы собственноручно перебрать мотоцикл по деталям и привести его в порядок. Она мечтала об автомобиле, но не решилась его купить, не зная, как собрать такие деньги.
Покупка жилья была, как она догадывалась, делом значительно более сложным. Она начала с того, что стала читать объявления о продаже квартир в вечерних выпусках газеты «Дагенс нюхетер», и вскоре обнаружила, что это само по себе целая наука.
Ничего не поняв в таинственных аббревиатурах, которыми полны были объявления, она, почесав в затылке, на пробу позвонила по нескольким телефонам, не зная заранее, о чем нужно спрашивать. Скоро она почувствовала себя такой дурочкой, что прекратила эти попытки, а вместо этого решила пойти и посмотреть на то, как это выглядит, своими глазами. В первое же воскресенье Лисбет побывала по двум адресам, где продавались квартиры. Первая находилась на Виндрагарвеген на острове Реймерсхольм – это оказалась светлая четырехкомнатная квартира в доме с видом на Лонгхольмен и Эссинген, и здесь ей бы понравилось жить. Другая, расположенная на Хеленеборгсгатан в районе Хорстюлла, представляла собой убогую дыру с видом на дом напротив.
Трудность заключалась в том, что Лисбет, в сущности, сама не знала, где она хочет жить, как должно выглядеть ее жилье и какие она обязана выставлять требования при покупке. До сих пор она еще никогда не задумывалась над тем, какова должна быть альтернатива тем сорока семи квадратным метрам, на которых она провела свое детство и которые стараниями Хольгера Пальмгрена перешли в ее собственность, когда ей исполнилось восемнадцать лет. Усевшись на продавленный диван в комнате, служившей одновременно гостиной и кабинетом, Лисбет стала думать. Квартира на Лундагатан выходила окнами в узкий двор и была тесной и неуютной. Окно спальни смотрело на брандмауэр щипцовой стены. Из кухни видна была стена дома, выходящего фасадом на улицу, и дверь, ведущая в подвал, где располагался какой-то склад. Из окна гостиной можно было видеть уличный фонарь и несколько веток березы.
Итак, первым требованием будет, чтобы из ее новой квартиры открывался хороший вид.
Она всегда мечтала о балконе и завидовала более удачливым соседям с верхнего этажа, которые могли в жаркие летние дни посидеть с бутылочкой пива под маркизой на своем балконе. Поэтому вторым требованием будет, чтобы в квартире имелся балкон.
Как должно выглядеть ее жилье? Она вспомнила квартиру Микаэля Блумквиста на улице Белльмансгатан. Это была мансарда, переоборудованная из чердачного помещения, вся квартира представляла собой единое пространство в шестьдесят пять квадратных метров без перегородок. Из окон открывался вид на ратушу и Шлюз. Лисбет там очень нравилось. Ей хотелось жить в уютной, не заставленной мебелью квартире, в которой не нужно подолгу возиться с уборкой. Это будет ее третьим требованием.
На протяжении многих лет она все время жила в тесноте. Площадь ее кухни составляла около десяти квадратных метров, в ней помещались небольшой кухонный столик и два стула. Гостиная была размером в двадцать метров, спальня – двенадцать. Четвертым требованием будет, чтобы квартира была просторной, с несколькими гардеробами. Ей хотелось иметь настоящий кабинет и большую спальню, чтобы было где повернуться.
Ее нынешняя ванная комната была тесной каморкой без окон, с четырехугольными цементными плитами на полу, с неудобной сидячей ванной и моющимися обоями на стенах, которые никакими усилиями не удавалось по-настоящему отчистить. Она хочет, чтобы сама ванна была большая, а в ванной комнате была плитка на стенах, чтобы там пахло свежестью и чтобы ее можно было проветривать. И стиральная машина должна быть прямо в квартире, а не где-то там в затхлом подвале.
Обдумав все хорошенько, Лисбет вышла в Интернет и ознакомилась со списком посреднических контор. На следующий день она встала пораньше и отправилась в агентство «Нобель», которое показалось ей самым лучшим в Стокгольме. Она пришла одетая в поношенные черные джинсы, свою старую черную кожаную куртку и в простых ботинках. Остановившись возле одного окошечка, она рассеянно посмотрела, как за ним блондинка лет тридцати пяти, открыв домашнюю страничку агентства «Нобель», начала размещать на ней снимки домов. Наконец к Лисбет подошел сорокалетний толстячок с поредевшими рыжими волосами. Она спросила его, какие здесь предлагаются квартиры. Сначала он воззрился на нее с изумлением, потом заговорил тоном доброго дядюшки:
– А скажите-ка, милая барышня, ваши родители знают, что вы собираетесь переезжать в отдельную квартиру?
Лисбет Саландер молча посмотрела на него пристальным взглядом и, подождав, пока он перестанет смеяться, выразилась более ясно:
– Мне нужна квартира.
Он кашлянул и переглянулся со своей сослуживицей.
– Понятно. И какую же квартиру вы ищете?
– Мне нужна квартира в районе Сёдера. Квартира должна быть с балконом и с видом на воду. В ней должно быть не менее четырех комнат и ванная с окном, такая, чтобы в ней было место для стиральной машины. Необходимо также запирающееся помещение, где можно держать мотоцикл.
Женщина, сидевшая за компьютером, оторвалась от работы и с любопытством уставилась на Лисбет.
– Мотоцикл? – повторил толстячок.
Лисбет Саландер кивнула.
– Простите... как вас зовут?
Лисбет Саландер представилась и в свою очередь спросила, как зовут его. Он назвался Йоакимом Перссоном.
– Тут ведь, понимаешь, такое дело: купить квартиру в Стокгольме стоит некоторую сумму денег...
Лисбет не стала отвечать на эту реплику. Она уже спросила, какие квартиры предлагаются на продажу, так что замечание о необходимости платить деньги было излишним.
– Кем ты работаешь?
Лисбет немного подумала. Формально она считалась индивидуальным предпринимателем, в действительности же работала только на Драгана Арманского и «Милтон секьюрити», однако весь последний год она выполняла задания только от случая к случаю, а вот уже три месяца вообще не брала никаких поручений.
– Сейчас я не выполняю никакой определенной работы, – ответила Лисбет чистую правду.
– Так-так... Я полагаю, ты учишься в школе.
– Нет, я не учусь в школе.
Йоаким Перссон вышел из-за перегородки, дружелюбно приобнял Лисбет за плечики и повел к выходу.
– Так вот что я скажу вам, юная особа. Через несколько лет мы с удовольствием поговорим с тобой, но для этого нужно, чтобы ты имела при себе немножечко больше денег, чем помещается в свинье-копилке. Понимаешь ли, в карманные деньги тут не уложишься. – Толстячок добродушно потрепал ее по щечке. – Так что добро пожаловать, барышня, через несколько лет, тогда мы и для вас как-нибудь подыщем небольшую квартирку.
Лисбет Саландер остановилась на улице перед агентством «Нобель», раздумывая над тем, как понравится Йоакиму Перссону, если запустить ему в витрину бутылку с коктейлем Молотова. Постояв немного, она вернулась домой и включила компьютер.
Ей хватило двадцати минут, чтобы войти во внутреннюю сеть агентства «Нобель» с помощью паролей, которые она нечаянно подглядела, рассеянно наблюдая за тем, как их набирала женщина за перегородкой. Еще через три минуты Лисбет поняла, что компьютер, на котором работала дама, одновременно служил сервером всего предприятия. Это же надо быть такими тупыми! А еще через три минуты она получила доступ ко всем четырнадцати компьютерам, входившим в локальную сеть. Часа за два Лисбет просмотрела бухгалтерию Йоакима Перссона и сделала вывод, что за последние два года он скрыл от налоговой службы около семисот пятидесяти тысяч крон черного нала.
Она скачала все нужные файлы и переслала их в налоговую службу через анонимный электронный адрес на сервере, находившемся в США. Сделав это, она выбросила из головы все мысли о Йоакиме Перссоне.
Остаток дня она посвятила тому, чтобы изучить перечень наиболее дорогостоящих объектов, предлагаемых к продаже агентством «Нобель». Самым дорогим оказался небольшой замок близ Мариефреда, но у нее не было желания там поселиться. Тогда она назло врагам выбрала из списка предложений второй по стоимости объект – это была квартира возле площади Мосебаккеторг.
Неторопливо рассмотрев фотографии и изучив планы, она наконец решила, что квартира в районе Мосебакке[93] более чем отвечает всем ее требованиям. Раньше эта квартира принадлежала одному из директоров компании ABB,[94] который ушел в тень, успев обеспечить себе «золотой парашют»[95] на сумму в миллиард, что привлекло большое внимание прессы и вызвало резкую критику.
Вечером она сняла телефонную трубку и позвонила Джереми Мак-Миллану, совладельцу адвокатского бюро «Мак-Миллан & Маркс» в Гибралтаре. Ей уже приходилось вести дела с этой конторой. Некогда он за щедрое вознаграждение согласился открыть ряд фиктивных юридических адресов, на которые затем были зарегистрированы счета, обслуживавшие состояние, которое она украла у финансового воротилы Ханса Эрика Веннерстрёма.
И вот она снова обратилась к услугам Мак-Миллана. На этот раз она дала ему поручение вести от имени ее предприятия «Уосп энтерпрайзис» переговоры с агентством «Нобель» и купить у них понравившуюся ей квартиру на улице Фискаргатан близ площади Мосебакке. Переговоры заняли четыре дня, и когда договор был заключен, проставленная в нем сумма заставила ее поднять брови. Плюс пять процентов как вознаграждение Мак-Миллану. Не прошло и недели, как она, прихватив с собой две картонные коробки с одеждой, постельным бельем, матрасом и кухонными принадлежностями, уже въехала в новое жилище. Три недели она так и спала на матрасе, посвящая все время изучению клиник пластической хирургии, завершению работы над рядом рутинных дел (включая ночную беседу с неким адвокатом Нильсом Бьюрманом) и счетам за жилье, за электричество и все в этом роде, за что она заплатила авансом.
Покончив со всем этим, она заказала билет и отправилась в итальянскую клинику. После завершения лечения и выписки Лисбет, оставшись одна в номере римской гостиницы, задумалась о том, что же ей делать дальше. Следовало бы вернуться в Швецию и начать устраивать свою жизнь, но по ряду причин ей даже думать не хотелось о Стокгольме.
У нее не было настоящей профессии. Работа в «Милтон секьюрити» не сулила ей в будущем ничего интересного. Драган Арманский в этом не виноват: он-то хотел, чтобы она поступила к нему на постоянной основе и стала эффективным винтиком рабочего механизма, но она, дожив до двадцати пяти лет, не имела никакого образования, и ей не хотелось до пятидесяти лет раскапывать персональные сведения о разных жуликах. Это было для нее забавным хобби, но не годилось для того, чтобы стать главным делом ее жизни.
Второй причиной, почему ей претила мысль о возвращении в Стокгольм, был Микаэль Блумквист, иначе «этот чертов Калле Блумквист». В Стокгольме она наверняка рискует столкнуться с ним, а в данный момент ей этого совершенно не хотелось. Он обидел ее. Если по совести, то она признавала, что он сделал это без злого умысла. Он был человек что надо. Она сама виновата, что влюбилась в него. Само слово это казалось какой-то дикой нелепостью, когда речь шла о бестолковой курице Лисбет Саландер.
Микаэль Блумквист славился как дамский угодник. Она оказалась для него в лучшем случае временной забавой, однажды он снизошел до нее из жалости, когда она была ему нужна и когда под рукой не нашлось ничего лучшего, но быстро забыл о ней, как только вернулся в более интересное общество. Она проклинала себя за то, что ослабила защиту и впустила его в свою жизнь.
Когда наваждение прошло, она оборвала с ним всякие контакты. Это далось ей не очень легко, но она держалась твердо. В последний раз она видела его с платформы метро на станции «Гамла стан», когда он проехал мимо нее по направлению к центру. Она глядела на него целую минуту и решила для себя, что не хочет больше сохнуть по нему. Иди ты к черту! Он заметил ее, как раз когда закрывались двери, и смотрел пристальным взглядом, пока не тронулся поезд, а она повернулась к нему спиной и пошла прочь.
Лисбет не могла понять, почему он по-прежнему старается возобновить отношения с таким упорством, словно речь с его стороны шла о каком-то социальном проекте. Она сердилась на его недогадливость и каждый раз, как он писал ей по электронной почте, она, стиснув зубы, удаляла его послание, не читая.
Короче, в Стокгольм ее совершенно не тянуло. Кроме работы по заданиям «Милтон секьюрити», нескольких прежних сексуальных партнеров и девчонок из бывшей группы «Персты дьявола», ничто не связывало ее с родным городом.
Единственным человеком, к которому она питала известное уважение, был Драган Арманский, хотя она с трудом могла бы определить свои чувства к нему. Она сама немного удивлялась, осознавая, что испытывает некоторое влечение к своему начальнику. Не будь он женатым, семейным человеком и в придачу таким консерватором, она, пожалуй, могла бы сделать шаг ему навстречу.
В конце концов она достала свой календарь и открыла раздел, в котором находились географические карты. Она никогда еще не бывала в Австралии или в Африке. Она читала про пирамиды и Ангкор-Ват,[96] но никогда их не видела. Она никогда не каталась на пароме «Стар ферри», который ходит между Коулуном[97] и Викторией[98] в Гонконге, никогда не занималась подводным плаванием на Карибах и не загорала на пляжах Таиланда. Если не считать нескольких коротких командировок по работе, во время которых ей довелось побывать в Прибалтике и соседних скандинавских странах, да еще, разумеется, в Цюрихе и Лондоне, она за всю свою жизнь почти никуда не выезжала за пределы Швеции. А если подумать, то почти нигде не бывала за пределами Стокгольма.
Раньше это было ей не по карману.
Лисбет подошла к окну своего гостиничного номера и стала глядеть на протянувшуюся внизу улицу виа Гарибальди. Рим походил на гору развалин. Приняв решение, она надела куртку, спустилась в вестибюль и спросила, есть ли поблизости какое-нибудь туристическое бюро. Она заказала один билет до Тель-Авива и провела несколько дней, гуляя в Иерусалиме по Старому городу, осматривая мечеть Аль-Акса[99] и Стену Плача. На вооруженных солдат по углам улиц она поглядывала с опаской. После этой поездки она полетела в Бангкок и затем весь остаток года продолжала путешествовать.
У нее было только одно неотложное дело, по которому она дважды съездила на Гибралтар. В первый раз для того, чтобы углубленно изучить человека, которому она собиралась поручить управление своими деньгами, а второй раз для острастки, чтобы прибавить ему усердия.
Странное чувство испытываешь, впервые за такое долгое время поворачивая ключ в замке собственной квартиры!
Войдя в прихожую, Лисбет поставила сумку и пакет с продуктами, а потом набрала четырехзначный код, отключавший электронную сигнализацию. Затем сняла с себя всю одежду и, бросив ее на пол в холле, раздетая пошла на кухню, включила холодильник, убрала в него все продукты и сразу же отправилась в ванную, чтобы следующие десять минут провести под душем. Подкрепившись яблочными дольками и разогретой в микроволновке пиццей, она открыла коробку с вещами, достала подушку, простыню и одеяло – после целого года хранения от них подозрительно попахивало. В комнате, смежной с кухней, она расстелила на полу матрас.
Через десять секунд, едва положив голову на подушку, она заснула и проспала почти двенадцать часов, почти до полуночи. Поднявшись, Лисбет включила кофеварку, завернулась в одеяло и, подложив подушку, удобно устроилась с сигаретой у окна, из которого открывался вид на Юргорден[100] и на море. Как зачарованная, она глядела вдаль, размышляя в темноте над своей жизнью.
Весь следующий день после возвращения в Стокгольм у Лисбет Саландер был расписан по минутам. В семь утра она уже закрыла за собой дверь квартиры. На площадке она немного задержалась и, отворив лестничное окно, прикрепила между стеной и водосточной трубой подвешенный на медной проволочке запасной ключ. Наученная опытом, она оценила пользу запасного ключа, хранящегося в легкодоступном месте.
На улице ее встретил пронизывающий холод. Лисбет была одета в старые, поношенные джинсы, продранные пониже ягодицы, сквозь дырку просвечивало голубое трико. Для тепла она натянула поверх майки джемпер-поло, воротник которого растянулся и не хотел прилегать к шее, и достала из запасов старую меховую куртку с заклепками на плечах. Надевая куртку, она подумала, что надо бы отнести ее в починку, чтобы заменить изодравшуюся в клочья подкладку внутри карманов. На ногах у нее были теплые чулки и ботинки – в общем, оделась она довольно-таки подходяще для Стокгольма.
По Санкт-Паульсгатан она дошла пешком до Цинкенсдамма, а оттуда до своего прежнего дома на Лундагатан. Там она начала с того, что зашла в подвал и проверила в чулане свой старенький «кавасаки». Похлопав его по седлу, она поднялась по лестнице и, переступив через громадную кучу рекламных листовок, вошла в старую квартиру.
Перед тем как уехать из Швеции, она, не придумав еще, как поступить со старой квартирой, оставила распоряжение по перечислению денег на коммунальные платежи. В квартире по-прежнему оставалась вся обстановка, старательно собранная по мусорным контейнерам: надбитые чашки, два старых компьютера и куча всякой бумаги – ничего ценного.
На кухне она нашла черный мусорный мешок и потратила пять минут на то, чтобы выбрать рекламные буклеты и побросать их в него. Почты как таковой оказалось не много: главным образом банковские выписки, бланки налоговых квитанций от «Милтон секьюрити» и разного рода замаскированная реклама. Одним из преимуществ официальной недееспособности было то, что Лисбет никогда не приходилось заниматься налоговыми расчетами: такого рода официальные бумаги блистали своим отсутствием. В остальном же за год лично ей пришло только три письма.
Первое письмо прислала адвокат Грета Моландер, которая была официальным куратором матери Лисбет. В кратком послании Грета Моландер информировала Лисбет о том, что была произведена опись оставшегося после ее матери имущества и обеим дочерям, Лисбет и Камилле Саландер, причитается получить в наследство по девять тысяч триста двенадцать крон каждой. Соответствующая сумма переведена госпоже Лисбет Саландер на ее банковский счет. Просьба подтвердить получение. Лисбет засунула это письмо во внутренний карман меховой куртки.
Второе письмо пришло от дамы по фамилии Микаэльссон, заведующей эппельвикенским приютом для престарелых, и содержало любезное напоминание о том, что в приюте для Лисбет лежит коробка с оставшимися после ее матушки вещами. «Просим вас по возможности связаться с эппельвикенским приютом и сообщить, как вы намерены поступить с наследством», – говорилось там. В конце письма заведующая сообщала, что, если в течение года от Лисбет или ее сестры (адресом которой она не располагает) не поступит никаких известий, личные вещи покойной будут выброшены. Лисбет посмотрела на дату вверху письма, увидела, что оно было написано в июне, и взялась за мобильный телефон. Через две минуты она узнала, что коробка до сих пор цела и никуда не делась. Попросив извинения за то, что долго не давала о себе знать, Лисбет пообещала завтра же приехать за вещами.
Последнее письмо было от Микаэля Блумквиста. Подумав немного, она решила бросить его в мешок, не открывая.
Набрав целый ящик нужных и ненужных вещей, которые она хотела сохранить, Лисбет на такси вернулась на Мосебакке. Там она сделала макияж, надела очки и светлый парик с волосами до плеч и положила в сумочку норвежский паспорт на имя Ирене Нессер. Посмотрев на себя в зеркало, Лисбет отметила, что Ирене Нессер очень похожа на Лисбет Саландер, но в то же время это совершенно другой человек.
Наскоро закусив багетом с сыром бри и чашкой кофе с молоком в кафе «Эдем» на Гётгатан, она пошла на Рингвеген в агентство по аренде автомобилей. Там Ирене Нессер арендовала машину марки «ниссан микра». Она поехала в торговый комплекс «ИКЕА» возле гостиницы «Кунгенскурв» и провела там три часа, знакомясь с ассортиментом и помечая номера нужных товаров. Без долгих раздумий она навыбирала много всего.
Она купила два дивана с обивкой песочного цвета, пять мягких кресел, два круглых кофейных стола натуральной лакированной березы, диванный столик и несколько непарных столиков. В отделе книжных полок и шкафов она заказала два гарнитура разных шкафов и две книжные полки, тумбочку для телевизора и закрытые полки. В завершение она выбрала трехстворчатый гардероб и два маленьких комода.
Выбору кровати она уделила много времени и в конце концов остановилась на кровати «Хемнес» с матрасом и прочими принадлежностями. На всякий случай она купила еще одну кровать для гостевой комнаты. Лисбет не рассчитывала, что ей когда-нибудь придется принимать в доме гостей, но раз уж в квартире имелась гостевая комната, то отчего было не обставить и ее заодно.
Ее ванная была уже полностью оборудована, в ней имелся подвесной шкафчик, шкафчик для хранения полотенец и оставшаяся от прежнего владельца стиральная машина, поэтому для ванной она прикупила только корзину для белья.
Зато кухня еще требовала вложений. Немного поколебавшись, Лисбет выбрала кухонный стол из массивного бука со столешницей из особо прочного стекла и четыре стула веселенькой расцветки.
Ей нужна была мебель для кабинета, и она удивлялась, разглядывая разные «рабочие уголки» с хитроумными подставками для компьютеров и боковыми столиками. Наглядевшись, она покачала головой и заказала обыкновенный письменный стол, облицованный буком, с закругленными краями и входящим в комплект большим шкафом для бумаг. Стул к нему она выбирала долго и тщательно: ведь на этом стуле ей, скорее всего, придется просиживать часами, и выбрала одну из самых дорогих моделей.
В заключение она прошлась по разным отделам и набрала солидный запас простыней, наволочек, полотенец, покрывал, одеял, подушек, столовых приборов, кухонной посуды и кастрюлек, а еще разделочные доски, три больших ковра, несколько настольных ламп и большое количество канцелярских принадлежностей – папок, корзинок для бумаг, разных ящичков и тому подобного.
Закончив обход, она направилась со списком к кассе, где расплатилась карточкой, выданной компанией «Уосп энтерпрайзис», и предъявила паспорт на имя Ирене Нессер. Общая сумма чека – за сами покупки, доставку и сборку мебели – составила девяносто с лишним тысяч крон.
К себе в Сёдер Лисбет вернулась к пяти часам вечера и успела по пути заскочить в «Электронику» Аксельссона, где приобрела восемнадцатидюймовый телевизор и радиоприемник. Уже перед самым закрытием она попала в хозяйственный магазин на Хорнсгатан и раздобыла там пылесос. В «Мариахалле» она обзавелась половой тряпкой, мылом, ведром, моющими средствами, жидким мылом, зубными щетками и большим рулоном туалетной бумаги.
После этой шопинг-оргии она устала до изнеможения, но осталась очень довольной. Запихав все покупки в арендованный «ниссан микра», Лисбет без сил рухнула на стул в кафе «Ява» на Хорнсгатан. Из взятой с соседнего столика вечерней газеты она узнала, что социал-демократы по-прежнему остаются правящей партией и что за время ее отсутствия в стране вроде бы не произошло никаких крупных перемен.
Домой она пришла вечером, около восьми, под покровом тьмы выгрузила из машины все свои приобретения и перетаскала их в квартиру с табличкой «В. Кюлла». Свалив все в одну высокую кучу в прихожей, Лисбет полчаса потратила на поиски места для парковки в соседних переулках, а затем пустила воду в джакузи, в которой могли свободно поместиться по крайней мере три человека. Сперва она стала думать о Микаэле Блумквисте. До того как ей сегодня утром попалось на глаза его письмо, она не вспоминала о нем несколько месяцев. Она подумала, что сейчас он, наверное, дома, а с ним, может быть, Эрика Бергер.
Наконец она набрала побольше воздуха, перевернулась лицом вниз и погрузилась с головой в воду. Она положила руки себе на грудь, крепко защемила пальцами соски и задержала дыхание на три минуты, до тех пор, пока ей не показалось, что легкие сейчас разорвутся.
Редактор Эрика Бергер мельком взглянула на часы: Микаэль Блумквист опоздал на редакционный совет, посвященный планированию следующего номера, почти на пятнадцать минут. Редакционный совет неизменно собирался в десять часов утра во второй вторник каждого месяца. На нем принимался в общих чертах план следующего номера и предварительно намечалось, что попадет на страницы журнала «Миллениум» в ближайшие несколько месяцев.
Микаэль Блумквист извинился за свое опоздание, которое было неслыханным нарушением свято соблюдаемого распорядка, буркнул что-то невнятное в свое оправдание, но этих слов никто не расслышал и не обратил на них внимания. В заседании совета кроме Эрики принимали участие секретарь редакции Малин Эрикссон, совладелец и художественный редактор Кристер Мальм, репортер Моника Нильссон и работающие неполный день Лотта Карим и Хенри Кортес. Микаэль Блумквист сразу заметил, что семнадцатилетняя практикантка отсутствует, зато за столом для совещаний в кабинете Эрики появился совершенно незнакомый мужчина. Это было очень необычно; как правило, Эрика не пускала посторонних на заседания, где решались вопросы, касающиеся состава будущих номеров «Миллениума».
– Это Даг Свенссон, – представила незнакомца Эрика. – Независимый журналист. Мы собираемся купить один его текст.
Микаэль Блумквист кивнул и пожал протянутую руку. У Дага Свенссона были голубые глаза, коротко подстриженные белокурые волосы и трехдневная щетина на щеках. Выглядел он лет на тридцать, и его отличная физическая форма могла внушить зависть.
– Обычно мы выпускаем в год один или два тематических номера, – продолжала Эрика. – Этот материал я хочу поставить в майский номер. В типографии у нас забронировано время до двадцать седьмого апреля. Это дает нам три месяца на подготовку текстов.
– Какая там тема? – спросил Микаэль, наливая себе кофе из термоса на столе.
– Даг Свенссон принес мне на прошлой неделе свою тематическую заявку. Я пригласила его на наше заседание. Представишь сам свою тему?
– Трафик[101] секс-услуг, – сказал Даг Свенссон. – То есть торговля секс-рабынями. В данном случае главным образом девушками из Прибалтики и Восточной Европы. Если рассказать все по порядку, то я пишу книгу на эту тему и поэтому обратился к Эрике. Ведь вы открыли собственное небольшое издательство.
На всех лицах появилось довольное выражение. На счету издательства «Миллениум» имелась пока что только одна выпущенная книга, а именно – прошлогодний «кирпич» Микаэля Блумквиста о финансовой империи миллиардера Веннерстрёма. В Швеции тираж допечатывался пять раз, а кроме того, книга вышла на норвежском, немецком и английском языках, сейчас готовился французский перевод. Рост продаж казался необъяснимым, поскольку рассказанная в книге история была уже известна по бесчисленным газетным публикациям.
– В области книгоиздания наши достижения, пожалуй, не так уж и велики, – осторожно заметил Микаэль.
Даг Свенссон улыбнулся:
– Я знаю. Но у вас все же есть издательство.
– Есть другие издательства, побольше нашего, – продолжал Микаэль.
– Несомненно! – вступила Эрика Бергер. – Но мы уже целый год обсуждали вопрос о том, чтобы наряду с основной деятельностью начать издавать книги, заняв определенную нишу. Мы говорили об этом на двух заседаниях, и все эту мысль одобрили. Мы представляем это себе как очень ограниченную по объему деятельность – три-четыре книжки в год, в которых в основном будут представлены очерки на различные темы. Иными словами, типично журналистская продукция. А это станет отличным началом.
– Трафик секс-услуг, – задумчиво повторил Микаэль и кивнул, обращаясь к Дагу: – Рассказывай!
– Темой торговли секс-рабынями я занимался четыре года. Я натолкнулся на нее благодаря моей подруге Миа Бергман. Ее специальность – криминология и гендерные[102] исследования. Раньше она работала в Совете по профилактике преступности и занималась законом о запрете сексуальной эксплуатации.
– Я ее знаю, – обрадовалась Эрика. – Я брала у нее интервью два года назад по поводу ее доклада об отношении судебных инстанций к мужчинам и женщинам.
Даг Свенссон с улыбкой кивнул.
– Это вызвало много возмущенных откликов, – сказал он. – Но вот уже пять или шесть лет она занимается темой трафика секс-услуг. Это и свело нас. Я писал очерк о торговле сексуальными услугами через Интернет, и мне кто-то подсказал, что она об этом кое-что знает. Она действительно знала! Короче говоря, мы начали работать совместно, я – как журналист, она – как исследователь, понемногу мы сблизились, а через год съехались и стали жить вместе. Она работает над докторской диссертацией, весной у нее защита.
– Так значит, она пишет докторскую, а ты?
– А я популярную версию плюс мои собственные расследования. А также краткий вариант в виде статьи, которую я передал Эрике.
– О'кей. Значит, вы работаете одной командой. И о чем же вы пишете?
– Наше правительство ввело суровый закон против торговли сексуальными услугами, у нас есть полиция, которая следит за тем, чтобы этот закон проводился в жизнь, и суды, которые должны судить преступников. Мы объявляем преступниками клиентов, покупающих секс-услуги, и у нас есть средства массовой информации, которые пишут на эту тему и всячески выражают возмущение по этому поводу и так далее. В то же время Швеция входит в число стран, в которые покупается самое большое число шлюх на душу населения из России и Прибалтики.
– И ты можешь доказать это фактами?
– Это отнюдь не секрет. Это даже не новость для газеты. Ново здесь то, что мы встретились и поговорили с десятком девушек типа «Лилия навсегда».[103] Большинству из них от пятнадцати до двадцати лет, и происходят они из неблагополучных социальных слоев восточных стран. Их заманили в Швецию, пообещав им здесь ту или иную работу, но тут они попали в лапы ни перед чем не останавливающейся секс-мафии. По сравнению с некоторыми вещами, которые пришлось пережить этим девушкам, «Лилия навсегда» может показаться невинным фильмом для семейного просмотра. То есть я хочу сказать, что эти девушки пережили такое, что невозможно изобразить даже в кино.
– О'кей.
– Это является главной темой диссертации Миа. Но моя книга не об этом.
Все посмотрели на него с новым интересом.
– Миа брала интервью у девушек. Я же изучал поставщиков товара и клиентуру, которую они обслуживают.
На лице Микаэля появилась улыбка. Он никогда раньше не встречался с Дагом Свенссоном, но внезапно понял, что Даг такой журналист, какие ему нравятся: журналист, который смотрит в самый корень проблемы. Для Микаэля главное правило репортера гласило, что в любом деле есть тот, на ком лежит за это ответственность. The bad guys.[104]
– И ты раскопал интересные факты?
– Я могу, например, документально подтвердить, что один чиновник департамента юстиции, имеющий отношение к разработке закона о секс-торговле, сам использовал по крайней мере двух девушек, попавших сюда через каналы секс-мафии. Одной из них было пятнадцать лет.
– Ого!
– Я работал над этой темой в общей сложности три года. В книге содержится ряд примеров конкретных судеб отдельных девушек. В ней фигурируют три полицейских, один из которых работает в службе безопасности, а другой в полиции нравов. Пять адвокатов, один прокурор и один судья. Есть также три журналиста, один из которых является автором нескольких публикаций о секс-торговле. В частной жизни он воплощает в реальность свои фантазии насильника с несовершеннолетней проституткой из Таллинна... И в этом случае речь идет отнюдь не о сексуальных играх по обоюдному согласию. Я намерен предать их имена гласности. Все полностью подтверждено документальными свидетельствами.
Микаэль Блумквист присвистнул.
– Поскольку я опять стал ответственным редактором, я еще раз просмотрю весь документальный материал под увеличительным стеклом, – сказал он. – Однажды я допустил небрежность, не проверил со всей тщательностью источник информации и заработал три месяца тюрьмы.
– Если вы возьметесь напечатать очерк, ты получишь всю документацию, какую только пожелаешь. Но у меня тоже есть свое условие, на котором я соглашусь продать материал «Миллениуму».
– Даг требует, чтобы мы напечатали и его книгу, – пояснила Эрика Бергер.
– Вот именно. Я хочу, чтобы ее публикация произвела впечатление разорвавшейся бомбы, а в данный момент «Миллениум» – это самый честный и смелый журнал в Швеции. Не думаю, чтобы у нас нашлось много издательств, которые решились бы сейчас выпустить книгу такого рода.
– Итак, не будет книги – не будет и статьи, – подвел итог Микаэль.
– По-моему, то, что мы слышали, звучит очень здорово, – сказала Малин Эрикссон.
Хенри Кортес поддержал ее одобрительным бурчанием.
– Статья и книга – это две разные вещи, – заметила Эрика Бергер. – В первом случае ответственность за публикацию ложится на Микаэля, во втором – на автора книги.
– Знаю. – Даг Свенссон кивнул. – Меня это не беспокоит. Как только выйдет книга, Миа тотчас же подаст в полицию заявление на всех лиц, которых я там называю.
– Это все равно что разворошить осиное гнездо, – сказал Хенри Кортес.
– Это еще не все, – подхватил Даг Свенссон. – Кроме того, я раскопал часть той сети, которая зарабатывает деньги на секс-торговле. Таким образом, речь идет об организованной преступности.
– И кого же ты там обнаружил?
– В этом-то и трагедия! Секс-мафия – это жалкое сборище шестерок. Сам не знаю, что я ожидал увидеть, начиная расследование, но в каком-то смысле мы все – или, по крайней мере, я – почему-то представляли себе, что мафия – это такая гламурная компания, обретающаяся в верхах общества и лихо раскатывающая в шикарных лимузинах. Наверное, такому представлению поспособствовали американские фильмы. Твоя история о Веннерстрёме, – Даг Свенссон бросил взгляд на Микаэля, – доказывает, что иногда это действительно так. Но Веннерстрём в известном смысле представлял собой исключение. Я же обнаружил шайку грубых негодяев с садистскими наклонностями, не умеющих толком читать и писать, полных идиотов в том, что касается организационных и стратегических вопросов. Отчасти они как-то связаны с байкерами и другими, более организованными кружками, но в общем и целом секс-торговлей занимается всякий грязный сброд.
– Это очень хорошо видно из твоей статьи, – согласилась Эрика Бергер. – У нас есть законодательные органы, полицейский корпус и органы правосудия, которые мы из года в год финансируем миллионными отчислениями из наших налогов ради того, чтобы они положили конец этой секс-торговле, а они не могут найти управы даже на кучку каких-то идиотов.
– Происходит вопиющее нарушение прав человека, но девчонки, которых это касается, занимают в обществе такое низкое положение, что находятся как бы вне правовой системы. Они не голосуют, они почти не говорят по-шведски, их словарного запаса только-только хватает на то, чтобы договариваться о цене. Девяносто девять целых и девяносто девять сотых процента всех преступлений, связанных с секс-торговлей, не становятся предметом разбирательства, так как о них не поступает заявлений в полицию, по ним не предъявляется обвинений. В криминальном мире Швеции это, по-видимому, самый огромный айсберг. Если бы речь шла об ограблении банка, то такого безразличного отношения к делу невозможно даже представить себе. К сожалению, я пришел к выводу, что такого положения дел никто не потерпел бы ни дня, если бы у наших правоохранительных органов действительно было желание с ним покончить. Преступления против несовершеннолетних девчонок из Таллинна или Риги никого не интересуют. Шлюха есть шлюха – это часть системы.
– И ни для кого это не секрет, – добавила Моника Нильссон.
– Ну и что же вы скажете? – спросила Эрика Бергер.
– Мне нравится эта идея, – отозвался Микаэль Блумквист. – Этой публикацией мы потревожим тихое болото, а ради этого мы и затеяли когда-то издавать «Миллениум».
– А я ради этого и работаю до сих пор в этом журнале. Ответственный редактор должен иногда выкидывать неожиданный кульбит, – заявила Моника Нильссон.
Все, кроме Микаэля, засмеялись.
– Он был единственный, у кого хватило глупости стать ответственным редактором, – сказала Эрика Бергер. – Мы пустим это в майский номер. Одновременно выйдет и твоя книга.
– А книга готова? – поинтересовался Микаэль.
– Нет, – сказал Даг Свенссон. – У меня есть готовый синопсис, однако книга написана только наполовину. Если вы дадите согласие выпустить ее и заплатите мне аванс, я смогу полностью посвятить себя этой работе. Расследование в целом уже закончено. Остались лишь отдельные мелочи, чтобы дополнить картину. В сущности, весь материал уже у меня в руках. И еще нужно провести встречи с клиентами этого бизнеса, имена которых я собираюсь раскрыть.
– Мы сделаем все в точности так же, как с книжкой о Веннерстрёме, – кивнул Кристер Мальм. – Макет можно сделать за неделю, и две недели потребуется, чтобы напечатать тираж. Встречи мы проведем в марте и апреле, это даст нам последние пятнадцать страниц текста. Таким образом, рукопись будет готова в окончательном виде пятнадцатого апреля, и тогда мы успеем пройтись по всем источникам.
– Как насчет договора и всего прочего?
– Я еще никогда не составляла контракта на книгу, так что мне придется сперва переговорить с адвокатом. – Эрика озабоченно наморщила лоб. – Но я предлагаю оформить его как договор на работу по данному проекту в течение четырех месяцев, с февраля по май. Мы не платим завышенных ставок.
– Я согласен. Мне нужна финансовая база, чтобы я мог, не отвлекаясь на что-то другое, сосредоточиться на работе над книгой.
– В остальном наше обычное правило – это прибыль пополам, после вычета расходов на издание книги. Как ты на это смотришь?
– По мне, это чертовски хорошее предложение, – одобрил Даг Свенссон.
– Теперь конкретные рабочие поручения, – сказала Эрика Бергер. – Тебя, Малин, я хочу назначить редактором по планированию тематического номера. Это будет твоим главным заданием начиная с первого числа следующего месяца; ты будешь работать непосредственно с Дагом Свенссоном и редактировать статью. И это значит, Лотта, что временно, на период с марта и по май включительно, тебе достанутся обязанности секретаря редакции. Ты получаешь полную ставку, Малин или Микаэль в случае необходимости тебе помогут.
Малин Эрикссон кивнула.
– Тебя, Микаэль, я хочу видеть редактором книги. – Тут Эрика взглянула на Дага Свенссона. – Микаэль этого не афиширует, а между тем он редактор каких поискать, а кроме того, собаку съел на работе с документами. Он прошерстит твой текст и под микроскопом проверит каждый слог. Он как ястреб схватит каждую деталь. Я очень польщена тем, что ты решил издавать книгу у нас, но у «Миллениума» есть свои проблемы. У нас немало врагов, которые только и мечтают сжить нас со света. Уж коли мы потревожим тихое болото, то наша публикация должна быть такой, чтобы в ней ни к чему нельзя было придраться. Все должно быть выверенным на сто процентов, иного мы не можем себе позволить.
– Я и сам не хочу ничего другого.
– Отлично. Но ты-то выдержишь, если всю весну кто-то будет стоять у тебя над душой и критиковать все подряд?
Даг Свенссон усмехнулся и переглянулся с Микаэлем:
– Валяй, критикуй!
Микаэль кивнул.
– Если мы выпускаем тематический номер, то нам нужны еще статьи. Микаэль, я поручаю тебе написать об экономической стороне секс-торговли. Каков ее годичный денежный оборот? Кто зарабатывает на торговле сексуальными услугами и куда уходят деньги? Можно ли найти доказательства, что часть дохода идет в государственную казну? От тебя, Моника, я надеюсь получить статью, в которой ты сделаешь обзор по преступлениям, связанным с сексом в целом. Побеседуй с дежурными женских кризисных центров, с учеными, врачами и представителями власти. Вы обе и Даг пишете главные тексты. Хенри потребуется взять интервью у подруги Дага Миа Бергман, сам Даг этого не может сделать. Нам нужен ее портрет: кто она такая, чем занимается как исследователь и каковы ее выводы. Затем тебе надо будет ознакомиться и дать примеры отдельных случаев полицейских расследований. Кристер – с тебя фотографии. Я не знаю, какие тут должны быть иллюстрации. Подумай над этим сам.
– Наверное, это единственная тема, где иллюстрации воспринимаются как художественные работы. Так что никаких проблем.
– Позвольте мне сделать одно замечание, – вмешался Даг Свенссон. – Среди полицейских встречаются такие, которые действительно на совесть выполняют свою работу. Может быть, стоило бы взять интервью у кого-нибудь из них.
– Ты можешь дать их фамилии? – спросил Хенри Кортес.
– И номера телефонов, – кивнул Даг Свенссон.
– Прекрасно. Итак, тема майского номера – торговля сексуальными услугами. Главная идея, которую должны выразить все материалы: трафик секс-услуг – это преступление против прав человека, виновников преступления нужно назвать по именам и обращаться с ними как с военными преступниками, или эскадронами смерти, или с теми, кто применял пытки. А теперь за дело!
Когда впервые за восемнадцать месяцев Лисбет подъезжала на арендованной машине «ниссан микра» к Эппельвикену, все вокруг показалось ей чужим и незнакомым. С пятнадцати лет она регулярно, несколько раз в год, посещала приют, в котором жила ее мать с тех пор, как приключился «Весь Этот Кошмар». Несмотря на то что она бывала там редко, посещение Эппельвикена стало неотъемлемой частью ее существования. Здесь ее мать провела последние десять лет своей жизни и вот наконец скончалась от кровоизлияния в мозг в возрасте всего лишь сорока трех лет.
Ее мать звали Агнета София Саландер. Последние четырнадцать лет ее жизни были отмечены повторяющимися небольшими мозговыми кровоизлияниями, которые сделали ее неспособной самой заботиться о себе и справляться с обычными повседневными делами. Временами больная выпадала из реальности и не всегда узнавала дочь.
При мысли о матери у Лисбет всегда возникало ощущение беспомощности и непроглядного мрака. В ранней юности она часто мечтала, как мама вдруг выздоровеет и между ними возникнет взаимное доверие. Но разумом она всегда понимала, что этого никогда не случится.
Мама была маленькой и худенькой, но далеко не таким дистрофиком с виду, как Лисбет Саландер. Напротив, она могла считаться по-настоящему красивой и хорошо сложенной женщиной. Точь-в-точь как сестра Камилла. Камилла...
О сестре Лисбет вспоминать не любила.
Их разительное несходство между собой самой Лисбет всегда казалось какой-то иронией судьбы. Они родились двойняшками, с разницей в каких-то двадцать минут.
Лисбет была старшей. Камилла была красавицей.
Они совершенно не походили друг на друга и с трудом верилось, что они вышли из одной матки. Если бы не какой-то неведомый сбой в генетическом коде, Лисбет могла бы стать такой же писаной красавицей, как ее сестра.
И наверное, такой же дурой.
С самого раннего детства Камилла отличалась общительностью, пользовалась популярностью и хорошо успевала в школе. Лисбет была молчалива, замкнута и редко отвечала на вопросы учителей, что самым плачевным образом отражалось на ее отметках. Еще в начальной школе Камилла начала отдаляться от Лисбет. Сначала это проявлялось лишь в незначительной степени – девочки стали ходить в школу разными маршрутами. Учителя и одноклассники замечали, что сестры никогда не общаются друг с другом и никогда не садятся рядом. Начиная с третьего года обучения они разошлись по параллельным классам. С двенадцати лет, когда случился «Весь Этот Кошмар», они росли врозь, в разных приемных семьях. До семнадцати лет они не встречались, и первое же свидание кончилось тем, что Лисбет заработала фонарь под глазом, а Камилла осталась с разбитой губой. Лисбет не знала, где сейчас находится Камилла, и даже не пыталась что-нибудь о ней узнать.
Сестры Саландер не любили друг друга.
В глазах Лисбет Камилла была лживой, испорченной девчонкой, которая стремилась манипулировать людьми. Однако судебное решение об умственной неполноценности было вынесено в отношении Лисбет.
Оставив машину на парковке для посетителей и наглухо застегнув кожаную куртку, Лисбет под дождем направилась к парадному входу. Возле садовой скамейки она остановилась и огляделась по сторонам. Как раз на этом месте восемнадцать месяцев назад она в последний раз видела свою мать живой. Тогда она под влиянием какого-то наития наведалась в эппельвикенский приют по пути на север, куда направлялась, чтобы помочь Микаэлю Блумквисту в охоте за предусмотрительным, но безумным серийным убийцей. Маму она застала в тревожном настроении. Агнета София, казалось, не узнала дочку, но все равно не хотела ее отпускать, она держала ее за руку и со смятением заглядывала ей в лицо. Лисбет почувствовала, что с нее хватит. Она вырвала руку, поцеловала мамочку и умчалась на своем мотоцикле.
Как показалось Лисбет, директриса Агнесс Микаэльссон была искренне рада ее приходу. Она приветливо встретила ее, проводила в камеру хранения и достала там большую картонную коробку. Лисбет приняла из ее рук свое наследство. Коробка весила два-три килограмма, и если учесть, что здесь находились все приобретения человека за целую жизнь, то итог выходил довольно жалкий.
– Я не знала, что мне делать с вещами твоей мамы, – сказала госпожа Микаэльссон. – Но я всегда чувствовала, что ты когда-нибудь вернешься за ними.
– Я уезжала, меня не было в Швеции, – ответила Лисбет.
Она поблагодарила, что эту картонку сберегли до ее приезда, отнесла ее в машину и навсегда уехала из Эппельвикена.
На Мосебакке Лисбет вернулась в начале первого и отнесла картонку с мамиными вещами к себе в квартиру. Она оставила ее в холле, не распечатывая, и снова вышла на улицу.
Когда она выходила из парадного, мимо неспешно проехала полицейская машина. Лисбет остановилась и настороженным взглядом проводила представителей власти, оказавшихся по соседству с домом, в котором теперь жила она.
Однако полицейские не проявляли ничего похожего на враждебность, и она решила: пускай себе катятся, куда хотят.
В течение дня Лисбет прошлась по магазинам и оделась с головы до ног, приобретя полный набор каждодневной одежды – брюк, джинсов, кофточек и чулок. Она не стремилась покупать вещи дорогих марок, но испытала некоторое удовольствие от того, что могла не моргнув глазом купить сразу шесть пар джинсов. Самую экстравагантную покупку она совершила в «Твильфит», где набрала множество комплектов нижнего белья. В основном она и тут отдала предпочтение каждодневным моделям, но потом, после получасовых поисков, со смущением выбрала один комплект, который можно было назвать словом «секси». Возможно, он даже относился к категории эротического белья, короче, такую вещь она раньше ни за что не решилась бы купить. Примерив вечером этот комплект, Лисбет почувствовала себя в нем страшно глупо. В зеркале она увидела загорелую девушку с татуировками, нарядившуюся в какой-то дурацкий костюм. Она стащила с себя белье и бросила его в мусорное ведро.
В магазине «Дин ско»[105] она купила хорошие зимние сапожки и две пары туфель, чтобы носить в помещении. Затем под влиянием внезапного порыва она приобрела выходные сапожки на высоком каблуке, которые прибавляли ей несколько сантиметров роста. Кроме того, она присмотрела еще хорошую зимнюю куртку из коричневой замши.
Привезя покупки домой, Лисбет сварила себе кофе и приготовила бутерброды и только потом отправилась сдавать арендованную машину в агентство на Рингене. Домой она пришла пешком и весь остаток вечера просидела у окна, любуясь на море.
Миа Бергман, докторантка, пишущая диссертацию по криминологии, нарезала творожный торт и украсила его сверху малиновым мороженым. Сначала она подала тарелочки с десертом Эрике Бергер и Микаэлю Блумквисту и уж только потом поставила угощение Дагу Свенссону и себе. Малин Эрикссон наотрез отказалась от сладкого, ограничившись черным кофе, который был подан в необычных старомодных чашечках с цветочками.
– Это сервиз моей бабушки, – пояснила Миа Бергман, заметив, как Малин разглядывает чашку.
– Она ужасно боится за эти чашки, – добавил Даг Свенссон. – Их ставят на стол только в исключительных случаях для особенно важных гостей.
Миа Бергман улыбнулась:
– Несколько лет я воспитывалась у бабушки, а этот сервиз, в общем-то, единственная вещь, которая у меня сохранилась после нее.
– Просто прелесть, – сказала Малин. – Моя кухня на сто процентов вся из магазинов «ИКЕА».
Микаэлю Блумквисту кофейные чашечки с цветочками были совершенно неинтересны, его гораздо больше привлекал торт. Он уже подумывал, не распустить ли пошире ремень. Эрика Бергер, судя по всему, разделяла его чувства.
– Ой, господи! Надо бы и мне воздержаться от сладкого! – сказала она и, бросив виноватый взгляд на Малин, вооружилась ложечкой.
Первоначально эта встреча задумывалась как простой рабочий обед, имевший целью отметить начало сотрудничества и продолжить обсуждение тематического номера журнала «Миллениум». Даг Свенссон предложил устроить скромное застолье у него дома, и цыпленок в кисло-сладком соусе, приготовленный Миа Бергман, оказался вкуснее всего, что Микаэль когда-либо пробовал. За обедом они выпили две бутылки испанского крепкого красного вина, а к десерту Даг Свенссон предложил гостям «Тулламор Дью» и достал из буфета бокалы. Только Эрика Бергер, как дурочка, отказалась.
Даг Свенссон и Миа Бергман жили в квартире-двушке в стокгольмском пригороде Энскед. Они были вместе уже несколько лет и вот наконец год назад решили съехаться.
Застолье началось в шесть часов вечера, но до половины девятого, когда был подан десерт, о главном поводе для встречи никто еще не сказал ни слова. Зато Микаэль понял, что Даг Свенссон и Миа Бергман ему симпатичны и их общество ему приятно.
В конце концов Эрика Бергер взяла инициативу на себя и завела речь о том, что они собирались обсудить. Миа Бергман достала отпечатанную копию своего труда и положила ее на стол перед Эрикой. У этой научной работы оказалось неожиданно ироничное название – «From Russia with love»,[106] – которое, конечно же, возникло по ассоциации с классической серией Яна Флеминга об агенте 007. Подзаголовок гласил: «Нелегальные каналы поставки секс-услуг, организованная преступность и ответные действия общества».
– Вам нужно учитывать, что моя диссертация и книга Дага – это разные вещи, – сказала она. – Книга Дага – скорее пропаганда, направленная против тех, кто извлекает выгоду из трафика секс-услуг. Мой труд включает статистику, полевые исследования, цитаты из текста законов и анализ того, как общество и суды ведут себя по отношению к жертвам.
– То есть по отношению к девушкам.
– Молоденьким девчонкам, как правило, от пятнадцати до двадцати лет, малообразованным, по своему происхождению принадлежащим к низшим классам. Зачастую эти девушки вышли из неблагополучных семей и подвергались той или иной форме насилия еще в детстве. В Швецию они устремились, потому что кто-то их сюда заманил, наврал с три короба и наплел всяких небылиц.
– Вероятно, это и были торговцы секс-услугами.
– В проблеме присутствует своего рода гендерный аспект, и моя работа это учитывает. Редко бывает, чтобы роли участников так точно распределялись в соответствии с их полом. Девушки – жертвы, мужчины – преступники. За исключением отдельных женщин, извлекающих выгоду из секс-торговли, невозможно найти больше ни одной формы криминальной деятельности, где половая принадлежность служила бы предпосылкой преступления. Нельзя также указать больше ни одной формы криминальной деятельности, к которой общество проявляло бы такую терпимость и так мало делало бы для того, чтобы покончить с ней.
– Если я не ошибаюсь, то в Швеции все же существуют довольно суровые законы, направленные против торговли секс-услугами, – сказала Эрика.
– Не смешите меня! Ежегодно в Швецию привозят несколько сотен девушек (здесь отсутствуют точные статистические данные) для того, чтобы они занимались проституцией, и в данном случае это означает, что они за плату предоставляют свое тело для изнасилования. Со времени введения закона он всего несколько раз давал основания для судебного процесса. Впервые это случилось в мае две тысячи третьего года, когда рассматривалось дело по обвинению одной сумасшедшей бандерши, сделавшей себе операцию по изменению пола. И конечно же, она была оправдана.
– Постой, мне казалось, что ее признали виновной?
– Осудили за содержание борделя. Но оправдали по обвинению в поставке секс-рабынь. Дело в том, что девушки, ставшие ее жертвами, одновременно были свидетелями обвинения. А они исчезли, вернувшись к себе в Прибалтику. Власти пытались вернуть их для выступления в суде, их даже разыскивали через Интерпол. Розыски продолжались несколько месяцев, но результатов не дали.
– Что же с ними случилось?
– Ничего. Телевизионная программа «Инсайдер» провела собственное расследование, послав своих представителей в Таллинн. Им потребовалось всего несколько часов для того, чтобы выяснить, что две из этих девушек живут на родине в своих семьях, а третья уехала в Италию.
– Иными словами, таллиннская полиция действовала не очень эффективно.
– С тех пор у нас было вынесено еще несколько обвинительных приговоров, но во всех случаях речь шла о лицах, задержанных за другие преступления, или исключительно бестолковых преступниках, которые не сумели избежать задержания. Этот закон – чистая формальность. На деле он не применяется.
– О'кей.
– Проблема в том, что преступление в данном случае представляет собой грубое насилие, часто в сочетании с нанесением телесных повреждений, тяжких телесных повреждений, с убийством посредством огнестрельного оружия, в некоторых случаях в сочетании с разного рода лишением свободы, – вставил Даг Свенссон. – Для таких девушек это самое привычное дело, когда их, накрашенных и одетых в короткие юбчонки, отвозят на какую-нибудь виллу в пригороде. У девушек нет выбора, ехать им или не ехать: либо они едут и трахаются с пьяным мужиком, либо сутенер подвергает их побоям и пыткам. Сбежать они не могут – не зная языка, не имея понятия о законах и порядках, они даже не представляют, куда нужно обращаться. Они не могут уехать домой – здесь у них первым долгом отбирают паспорта, а в деле бандерши их вдобавок держали взаперти в квартире.
– Похоже на невольничий лагерь. А девушки что-нибудь получают за свои услуги?
– Кое-что получают, – сказала Миа Бергман, – в утешение за страдания им перепадает некоторое вознаграждение. Как правило, им приходится отработать несколько месяцев, прежде чем их отпускают на родину. Иногда они увозят с собой приличную пачку денег: две, а то и три тысячи крон, что в пересчете на российскую валюту представляет собой целое состояние. Но в придачу они часто успевают нажить тяжелую алкогольную или наркотическую зависимость и привычку к такому образу жизни, при котором деньги очень быстро заканчиваются. Благодаря этому система становится самовоспроизводящейся: спустя некоторое время они возвращаются сюда на заработки, так сказать добровольно отдаваясь в руки своих мучителей.
– Сколько денег оборачивается в этой сфере за год? – спросил Микаэль.
Миа Бергман посмотрела на Дага Свенссона и немного подумала, прежде чем ответить:
– Трудно сказать точно. Мы много раз пытались делать расчеты, но в большинстве случаев наши цифры достаточно приблизительны.
– Ну хотя бы примерно!
– Хорошо. Мы знаем, например, что у бандерши, которую приговорили за сводничество, но оправдали по обвинению в поставках секс-рабынь, за два года были использованы тридцать пять женщин из Восточной Европы. Их срок пребывания составлял от нескольких недель до нескольких месяцев. В ходе судебного разбирательства выяснилось, что за эти два года они заработали в общей сложности около двух миллионов крон. Исходя из этого, я вычислила, что одна девушка приносит приблизительно пятьдесят тысяч крон в месяц. Из этой суммы следует вычесть примерно пятнадцать тысяч крон на расходы – поездки, одежду, жилье и тому подобное. Условия, в которых они живут, далеки от роскоши, часто банда держит их по углам в какой-нибудь квартире. Из оставшихся тридцати пяти тысяч крон бандиты берут себе от двадцати до тридцати тысяч. Половину – тысяч пятнадцать – главарь банды забирает себе, остальное раздает своим подручным: шоферу, бойцам и другим. Девушке остается десять – двенадцать тысяч крон.
– Тогда в месяц...
– Если, скажем, у одной шайки есть две или три девушки, которые на нее вкалывают, то в месяц они зарабатывают около пятидесяти тысяч. В среднем каждая банда состоит из двух-трех человек, которые за счет этого кормятся. Вот так приблизительно выглядит экономика секс-бизнеса.
– И сколько же примерно человек этим охвачено, если взять в целом?
– Можно исходить из того, что в каждом конкретном случае так или иначе жертвами сексуального рабства являются около сотни девушек. Отсюда следует, что общий оборот, если взять всю Швецию в целом, составляет приблизительно полтора миллиона крон, то есть в год около ста миллионов крон. Речь идет только о девушках, вовлеченных в поставки секс-услуг.
– Сущая мелочь!
– Действительно мелочь. Но для того, чтобы получить эту сравнительно скромную прибыль, сотню девушек подвергают насилию. Меня это просто бесит.
– Что-то ты не похожа на беспристрастного исследователя. Но если на одну девушку приходится три бандита, это значит, что на эти деньги живут пятьсот человек.
– На деле их, вероятно, меньше. Я бы сказала, что их человек триста.
– Не такая уж, казалось бы, неразрешимая проблема, – заметила Эрика.
– Мы принимаем законы, бьем тревогу в средствах массовой информации, но почти никто ни разу не поговорил с проституткой из стран Восточного блока и не имеет представления о том, как она живет.
– И как же все происходит? Я имею в виду, на практике. Ведь, наверное, очень трудно вывезти из Таллинна шестнадцатилетнюю девушку так, чтобы никто этого не заметил. И что происходит, когда она приезжает сюда? – спросил Микаэль.
– Когда я начинала исследование, я думала, что речь идет о какой-то строго организованной деятельности, что этим занята какая-то мафиозная структура, которая более или менее продуманным способом провозит девушку через кордон.
– А на самом деле это не так?
– Процесс в целом действительно происходит организованно, но постепенно я разобралась, что участвуют в нем в основном множество мелких, никак не организованных банд. Забудьте о костюмах от Армани и спортивных автомобилях! Средняя банда состоит из двух-трех человек, половина из них русские или прибалты, половина – шведы. Портрет главаря: ему сорок лет, он сидит в майке, пьет пиво и ковыряет пупок. Он не получил никакого образования и в некоторых отношениях может считаться социально неполноценной личностью, всю жизнь у него были какие-то проблемы.
– Весьма романтично!
– На женщину он смотрит с позиций каменного века. Он часто дерется и напивается и даст в морду тому, кто скажет слово ему поперек. Порядок в банде держится на кулаках, и подчиненные часто его боятся.
Через десять дней в квартиру Лисбет привезли купленную ею мебель. Два крепких парня из фирмы «ИКЕА» пожали руку белокурой Ирене Нессер, та, не смущаясь, шпарила по-норвежски. Поздоровавшись, они по частям переправили мебель наверх с помощью маловместительного лифта и провели весь день за сборкой столов, шкафов и кроватей. Они работали очень ловко и, судя по всему, проделывали все это не в первый раз. Ирене Нессер сходила в супермаркет «Сёдерхалларна», купила там греческой готовой еды и позвала работников за стол.
Ребята из «ИКЕА» управились к пяти часам. Закрыв за ними дверь, Лисбет Саландер сняла парик и принялась неторопливо расхаживать по квартире, гадая, приживется ли она в новой обстановке. Кухонный стол выглядел так элегантно, что казался каким-то чужим. Комната рядом с кухней, с двумя входами – одним из холла и другим из кухни, – теперь стала ее новой гостиной с современным диваном и мягкими креслами вокруг кофейного стола, который находился ближе к окну. Спальня ей понравилась: она осторожно присела на краешек кровати и попробовала рукой матрас.
Заглянув в кабинет с видом на море, она сказала себе: «Йес! Это эффективно. Здесь мне хорошо поработается».
Над чем она будет работать, Лисбет еще точно не знала. Критически осмотрев мебель, она почувствовала некоторое сомнение, но в конце концов решила: «Ладно, поживем – увидим, что из этого получится».
Остаток вечера Лисбет провела, распаковывая и разбирая свое имущество. Она разложила в шифоньере полотенца, простыни, скатерти и салфетки, вынула из мешков и развесила в платяном шкафу новую одежду. Хотя покупок была целая куча, шкаф не заполнился и наполовину. Лампы и кухонные принадлежности – кастрюльки, сервизы и столовые приборы – Лисбет тоже расставила по местам.
Окинув критическим взглядом голые стены, она подумала, что надо было купить постеры, или картины, или еще что-нибудь в этом роде. У нормальных людей положено, чтобы на стенах висели такие штучки. Не помешал бы и горшок с цветами.
Затем она открыла картонки со своими вещами, привезенными из старой квартиры на Лундагатан, и разместила в шкафах книги, журналы, клипы и записи старых расследований, которые, наверное, лучше было выбросить. Заодно она широким жестом выкинула изношенные майки и продырявленные чулки. Внезапно ей попался под руку фаллоимитатор, вызывающий подарок на день рождения от Мимми, так и лежавший нераспакованным в магазинной коробке, и она скривила губы в усмешке. Лисбет начисто забыла о его существовании и ни разу так и не испробовала. Решив, что исправит эту ошибку, она поставила фаллоимитатор на комод возле кровати.
Затем она снова посерьезнела. При мысли о Мимми Лисбет почувствовала укол совести. Целый год они были не разлей вода, а затем она совершенно забросила Мимми ради Микаэля Блумквиста, даже без всяких объяснений. Она не попрощалась, не предупредила, что уезжает из Швеции. С Драганом Арманским и девушками из «Перстов дьявола» она тоже не попрощалась и не сообщила о своем отъезде. Наверное, они думают, что она умерла, а может быть, забыли ее: она никогда не играла заметной роли в этой компании. Она словно отвернулась от всех. Вдруг Лисбет вспомнила, что и с Джорджем Блендом не попрощалась, уезжая с Гренады, и подумала – вдруг он там ищет ее на пляже? Ей пришли на память слова Микаэля Блумквиста: дружба строится на уважении и доверии. «Я разбрасываюсь друзьями», – подумала Лисбет. Интересно, где сейчас Мимми и даст ли она о себе знать?
Она засиделась за полночь, занимаясь разборкой бумаг в кабинете, установкой компьютера, а затем бродя по Интернету. Проверив, в каком состоянии находятся ее вклады, она увидела, что за год ее богатства еще выросли.
Произведя рутинную проверку компьютера, принадлежащего адвокату Бьюрману, она не обнаружила ничего интересного в его корреспонденции и решила, что он ведет себя смирно и не высовывается.
Ей не попалось на глаза никаких признаков того, что он возобновил связь с марсельской клиникой. Судя по всему, Бьюрман свел свою профессиональную и частную деятельность почти к нулю. Он редко пользовался электронной почтой, а выходя в Интернет, в основном посещал порносайты.
Только в два часа ночи она отключилась. Сначала Лисбет прошла в спальню, разделась и повесила одежду на стул, затем направилась мыться в ванную. В углу около прихожей были два больших зеркала от пола до потолка, расположенные под углом друг к другу. Она остановилась и долго себя разглядывала, внимательно изучила свое угловатое ироничное лицо, свою новую грудь и татуировку на спине. Это был красивый рисунок – длинный дракон, выполненный красной, зеленой и черной тушью, начинающийся от плеча и протянувшийся через всю спину. Его узкий хвост, спустившись по ягодице, заканчивался на правом бедре. За год путешествий она отпустила волосы до плеч, но под конец в один прекрасный день перед отъездом с Гренады взяла ножницы и остригла их. Короткие пряди опять топорщились в разные стороны.
Вдруг Лисбет осознала, что в ее жизни произошла или начала происходить какая-то основополагающая перемена. Возможно, виновато было внезапное приобретение миллиардного состояния, благодаря которому она перестала считать каждый грош. Возможно, она наконец утвердилась в мире взрослых, а может быть, смерть матери подвела окончательную черту под ее детством.
За год, проведенный за границей, она избавилась от целого ряда татуировок. В генуэзской клинике по медицинским соображениям в связи с операцией пришлось ликвидировать черное кольцо вокруг соска на груди. Затем она убрала пирсинг из нижней губы, а на Гренаде – и пирсинг на левой части половых губ – он ей мешал, и она сама не понимала, зачем когда-то его вставила.
Широко открыв рот, она вывинтила клинышек, который проносила там семь лет, и положила в мыльницу на полочке над умывальником. Во рту стало как-то пусто. Теперь, если не считать нескольких сережек в ушах, у нее осталось только два пирсинга: одно колечко на правой брови и второе в пупке.
Наконец она ушла в спальню и улеглась под новенькое, только что купленное одеяло. Приобретенная ею кровать казалась огромной, Лисбет занимала в ней лишь маленькую часть пространства – будто лежишь на краю футбольного поля. Лисбет плотнее завернулась в одеяло и долго еще не спала, а все думала.
Агентство «Милтон секьюрити» занимало три этажа офисного здания неподалеку от Шлюза. При помощи лифта Лисбет Саландер поднялась из гаража сразу на пятый – самый верхний из них. Для этого она воспользовалась пиратской копией универсального ключа, которой предусмотрительно обзавелась на всякий случай еще несколько лет назад. Выходя в темный коридор, она автоматически посмотрела на свои наручные часы. Было 03.10 ночи, воскресенье. Ночной дежурный сидел у пульта охранной сигнализации на третьем этаже, и она знала, что, вероятнее всего, кроме нее, на всем этаже нет больше никого.
Она, как всегда, удивилась про себя, что профессиональное охранное агентство допускает такие просчеты в защите собственной безопасности.
В коридоре пятого этажа за прошедший год мало что изменилось. Она начала с посещения собственного кабинета – маленького закутка, отделенного от коридора стеклянной стеной, который отвел в ее пользование Драган. Дверь была не заперта. Лисбет хватило нескольких секунд, чтобы убедиться, что в ее кабинетике ничего не изменилось, только у двери появилась картонная коробка с разным бумажным мусором. В комнатушке стояли стол, канцелярский стул, корзинка для бумаг и открытый книжный стеллаж.
Техническое оснащение состояло из простенького компьютера «Тошиба» 1997 года с малюсеньким жестким диском.
Лисбет не заметила никаких признаков того, что Драган отдал это помещение другому служащему. Она приняла это как добрый знак, сознавая, однако, что он не много весит сам по себе. Для каморки площадью около шести квадратных метров, служившей ей кабинетом, трудновато было придумать другое применение.
Затворив дверь, Лисбет неслышными шагами прошлась по всему коридору, чтобы убедиться, что ни в одной из комнат никто не засиделся за работой. Она действительно была здесь одна. Прежде чем проследовать дальше, она остановилась перед кофейным автоматом, нажала на кнопку и запаслась стаканчиком капуччино. Затем она отправилась в кабинет Драгана Арманского и вошла туда, отперев дверь пиратским ключом.
В кабинете Арманского, как всегда, царил раздражающе идеальный порядок. Она быстро обошла всю комнату, по пути заглянула на полку, затем уселась за его письменный стол и включила компьютер.
Достав из внутреннего кармана новой замшевой куртки CD-диск, она вставила его в дисковод и начала вводить программу, которая называлась «Асфиксия 1.3». Программу она создала сама, и ее единственным предназначением было произвести апгрейд Интернет-Эксплорера жесткого диска в компьютере Арманского, чтобы тот принял более современный вид. Вся процедура заняла около пяти минут.
Закончив, Лисбет вынула диск и начала работу с новой версией Интернет-Эксплорера. Внешний вид программы остался прежним, и она вела себя совершенно так же, как это было при старой версии, но чуть-чуть увеличилась и работала теперь на одну микросекунду медленнее. Все установочные данные были идентичны оригинальным, включая дату инсталляции. По новому файлу не заметно было никаких изменений.
Она вписала ftp-адрес сервера, находящегося в Голландии, и получила kommandorute. Открыла окно со словом «копировать», вписала имя Armanskij/MiltSec и кликнула ОК. Компьютер тотчас же начал делать копию жесткого диска Арманского на сервер в Голландии. Часы на экране показывали, что процесс займет тридцать семь минут.
Пока шло копирование, Лисбет достала запасной ключ от письменного стола своего начальника, хранившийся в декоративной вазе на книжной полке. Следующие полчаса она посвятила изучению папок, лежавших в верхнем правом ящике письменного стола, в которых шеф держал текущие и срочные дела. Когда компьютер пискнул в знак окончания копирования, она положила папки на место в том же порядке, в каком они лежали раньше.
Затем она выключила компьютер, погасила настольную лампу и, забрав с собой пустой стаканчик из-под капуччино, покинула офис «Милтон секьюрити» тем же путем, каким и явилась сюда. Когда она входила в лифт, часы показывали 04.12.
Пешком вернувшись на Мосебакке, Лисбет включила свой компьютер и, соединившись с находящимся в Голландии сервером, ввела туда копию программы «Асфиксия 1.3». Когда программа была запущена, открылось окно с предложением выбрать жесткий диск. Имелось четыре десятка вариантов на выбор, и Лисбет начала просматривать список. Среди них ей попался жесткий диск «Нильс Бьюрман», который она проверяла примерно раз в два месяца. Секунду она помедлила, дойдя до «МикБлум/лэптоп» и «Мик-Блум/офис». Она не открывала эти иконки уже больше года и даже подумывала о том, чтобы их стереть. Однако из принципиальных соображений решила все-таки оставить: поскольку она брала из них информацию, то было бы глупо эту информацию стирать, а потом, если понадобится, заново повторять всю процедуру. То же самое относилось и к иконке под названием «Веннерстрём», которую она также давно уже не открывала, поскольку носитель этого имени умер. Иконка «Арманский/МилтСек» появилась последней по времени и находилась в самом конце списка.
Она давно уже могла бы клонировать его жесткий диск, но так и не сделала этого, поскольку сама работала в «Милтоне» и в любой момент имела доступ к информации, которую Арманский попытался бы скрыть от остального мира. Ее налет на его компьютер не имел никаких враждебных целей: она просто хотела знать, над чем работает предприятие и как обстоят дела в настоящий момент. Лисбет щелкнула мышкой, и тотчас же открылась новая папка с новой иконкой, на которой было написано «Armanskij HD». Она проверила, открывается ли жесткий диск, и убедилась, что все файлы в нем на месте.
Читая докладные Арманского, его финансовые отчеты и электронную почту, она просидела за компьютером до семи утра. Наконец Лисбет задумчиво кивнула и выключила компьютер. Она пошла в ванную, почистила зубы, а затем отправилась в спальню, разделась, бросив одежду на полу, легла в кровать и проспала до половины первого.
В последнюю пятницу января правление «Миллениума» проводило свое ежегодное отчетное собрание. Присутствовали кассир предприятия, внешний ревизор, а также четверо совладельцев – Эрика Бергер (тридцать процентов), Микаэль Блумквист (двадцать процентов), Кристер Мальм (двадцать процентов) и Харриет Вангер (тридцать процентов). На собрание была приглашена также секретарь редакции Малин Эрикссон в качестве представителя сотрудников и председателя профсоюза издательства. Членами профсоюза были, кроме нее, Лотта Карим, Хенри Кортес, Моника Нильссон и начальник отдела маркетинга Сонни Магнуссон. Раньше Малин еще никогда не приходилось принимать участие в подобных мероприятиях.
Собрание правления открылось в 16.00 и завершилось через час с небольшим. Значительная часть времени ушла на доклады, посвященные экономическим вопросам, и на ревизионный отчет. Собрание постановило, что экономическая база «Миллениума» упрочилась по сравнению с периодом кризиса, который предприятие пережило два года тому назад. Ревизионный отчет показал, что предприятие получило прибыль в размере 2,1 миллиона крон, из которых примерно миллион принесла книга Микаэля Блумквиста о Веннерстрёме.
По предложению Эрики Бергер было решено один миллион отложить в специальный фонд на случай будущих кризисов, двести пятьдесят тысяч крон выделить на необходимые расходы по ремонту редакционного помещения, приобретению новых компьютеров и другого технического оборудования, а триста тысяч крон использовать для увеличения фонда зарплат и на то, чтобы принять сотрудника редакции Хенри Кортеса в штат на полный рабочий день. Из оставшейся суммы предлагалось перечислить по пятьдесят тысяч крон каждому из совладельцев «Миллениума», а также распределить сто тысяч крон поровну в виде бонуса между четырьмя постоянными служащими редакции, независимо от того, работают они на полной или на половинной ставке. Начальник отдела маркетинга бонуса не получал. Он работал по контракту, по которому ему причитались проценты доходов от рекламы, благодаря чему он время от времени становился самым высокооплачиваемым сотрудником «Миллениума». Предложение было единогласно принято.
Короткую дискуссию вызвала выдвинутая Микаэлем Блумквистом идея сократить оплату материалов от независимых журналистов, с тем чтобы в дальнейшем можно было взять еще одного репортера на половинный оклад. Микаэль имел в виду Дага Свенссона, который мог найти в «Миллениуме» базу для своей журналистской деятельности, а впоследствии и стать полноправным сотрудником журнала. Эрика Бергер возражала, поскольку считала, что журналу требуется много текстов, поступающих от внештатных репортеров. Эрику поддержала Харриет Вангер, а Кристер Мальм отказался принять участие в голосовании. Кончилось тем, что решили не трогать деньги, отведенные на оплату независимых журналистов, но посмотреть, нельзя ли выйти из положения за счет других расходов. Всем очень хотелось принять Дага Свенссона хотя бы на половинный оклад.
После короткого обсуждения будущей стратегии и планов развития журнала Эрика Бергер была переизбрана председателем правления на следующий год. После этого собрание было закрыто.
Малин Эрикссон за все время не сказала ни слова. Произведя в уме расчеты, она поняла, что сотрудники получат от прибыли бонус в размере двадцати пяти тысяч крон, то есть сумму, превышающую месячную зарплату, и не видела причин возражать против этого решения.
Сразу после отчетного собрания правления Эрика объявила внеочередное совещание совладельцев журнала. Поэтому Эрика, Микаэль, Кристер и Харриет задержались в конференц-зале после ухода остальных сотрудников. Как только закрылась дверь, Эрика начала совещание:
– На повестке дня стоит только один вопрос. Согласно договору, заключенному с Хенриком Вангером, Харриет становилась совладелицей журнала на двухлетний срок. Сейчас срок нашего контракта истекает. Поэтому мы должны решить, останется ли за тобой, а вернее, за Хенриком право на статус совладельца.
Харриет кивнула:
– Мы все знаем, что решение Хенрика стать совладельцем журнала было принято импульсивно под влиянием совершенно особенной ситуации. Ныне этой ситуации больше не существует. Что вы предлагаете?
Кристер Мальм раздраженно мотнул головой. Он единственный в этой комнате не знал, в чем именно заключалась эта особенная ситуация. Он понимал, что Микаэль и Эрика что-то от него скрывают, но Эрика объяснила ему, что речь идет об очень личном деле, касающемся Микаэля, которое она ни при каких обстоятельствах не согласится обсуждать. Кристер был не дурак и догадывался, что молчание Микаэля как-то связано с Хедестадом и Харриет Вангер. Он знал также, что для принятия принципиальных решений ему нет необходимости знать правду, и слишком уважал Микаэля, чтобы поднимать из-за этого шум.
– Мы втроем обсудили этот вопрос и пришли к общему мнению, – сказала Эрика. Она сделала паузу и посмотрела в глаза Харриет. – Прежде чем объявить наши соображения, мы хотим знать, что ты думаешь по этому вопросу.
Харриет Вангер поочередно перевела взгляд с Эрики на Микаэля и Кристера. Затем ее взгляд остановился на Микаэле, но она так ничего и не прочитала по выражению их лиц.
– Если вы хотите выкупить мою долю, то это будет стоить вам около трех миллионов крон плюс проценты, ибо столько семейство Вангер вложило в «Миллениум». Хватит у вас средств на это? – приветливо спросила Харриет.
– Хватит, – ответил Микаэль с улыбкой.
За работу, выполненную по поручению Хенрика Вангера, старый промышленный магнат заплатил ему пять миллионов. По иронии судьбы часть этой работы заключалась в розысках Харриет Вангер.
– В таком случае окончательное решение за вами, – сказала Харриет. – В контракте сказано, что с этого дня вы вправе выкупить долю Вангеров, если пожелаете. Я бы на месте Хенрика никогда не составила контракт с такими непродуманными формулировками.
– Если нужно, мы могли бы выкупить свою долю, – сказала Эрика. – Так что вопрос в том, что ты собираешься делать. Ты управляешь индустриальным концерном, по сути дела, двумя концернами. Какой интерес для тебя связываться с таким маргинальным предприятием, как «Миллениум»? Мы проводим совещания правления ежеквартально, и ты честно отсиживала их и каждый раз приходила вовремя с того дня, как заменила на этом посту Хенрика.
Харриет Вангер дружелюбно посмотрела на председательницу совета. Она молчала довольно долго. Наконец посмотрела на Микаэля и ответила:
– С самого своего рождения я всегда была владелицей чего-то. И я провожу свои дни, руководя концерном, в котором закручено столько интриг, сколько не встретишь в любовном романе на четыреста страниц. Когда я начала участвовать в собраниях, я делала это по обязанности, от которой не могла отказаться. Но за истекшие восемнадцать месяцев я поняла, что мне интереснее состоять в этом правлении, чем во всех остальных правлениях, вместе взятых!
Микаэль задумчиво кивнул. Харриет перевела взгляд на Кристера:
– «Миллениум» – словно игрушечное предприятие. Все проблемы здесь маленькие, понятные и легко обозримые. Оно, конечно же, хочет получать прибыль и приносить деньги – это обязательное условие. Но цель вашей деятельности состоит не в этом – вы хотите что-то создать.
Она сделала глоток минеральной воды и перевела взгляд на Эрику.
– Что именно является вашей целью, как раз не совсем ясно. Постановка задачи расплывчата до неряшливости. Вы не политическая партия и не организация, объединенная на основе общих интересов. У вас нет ни перед кем обязательств, на которые нужно было бы ориентироваться в первую очередь. Но вы критикуете недостатки общества и любите вступать в споры с видными деятелями, которые вам не нравятся. Вы часто стремитесь что-то изменить или на что-то воздействовать. Хотя все вы прикидываетесь циниками и нигилистами, у вашего журнала есть правила, и я не раз уже на конкретных примерах убеждалась, что мораль у вас своя собственная. Не знаю, как это назвать, но у «Миллениума» есть душа. И это единственное правление, работой в котором я горжусь.
Она замолчала и молчала так долго, что Эрика вдруг рассмеялась.
– То, что ты сказала, было приятно слышать. Но ты так и не ответила на наш вопрос.
– Мне хорошо в вашей компании и ужасно понравилось быть членом вашего правления. Это приключение заметно украсило мою жизнь. И если вы согласны оставить меня здесь, я с удовольствием останусь.
– О'кей, – сказал Кристер. – Мы долго судили и рядили и пришли к единому мнению. Мы разрываем с тобой контракт и выкупаем твою долю.
Глаза Харриет чуть заметно расширились.
– Вы хотите расстаться со мной?
– Когда мы подписывали контракт, мы лежали головой на плахе и ждали удара топора. У нас не было другого выбора. Мы с самого начала считали дни, когда наступит срок, чтобы выкупить долю Хенрика Вангера.
Эрика открыла лежащую перед ней папку, достала из нее документ и передала Харриет Вангер вместе с чеком, на котором была проставлена в точности та сумма, которую назвала Харриет в качестве выкупа ее доли. Харриет пробежала бумагу глазами, потом, не говоря ни слова, взяла со стола ручку и поставила свою подпись.
– Ну вот, – сказала Эрика. – Все прошло безболезненно. Я хочу поблагодарить Хенрика Вангера за то время, когда действовал этот контракт, и за ту помощь, которую он оказал «Миллениуму». Надеюсь, что ты ему это передашь.
– Обязательно передам, – ответила Харриет Вангер спокойно.
Она ничем не выдала своих чувств, но в душе переживала горькую обиду и разочарование. Ведь они вынудили ее сказать, что она хотела бы остаться у них в правлении, а затем так легко выгнали ее вон. Могли бы, черт возьми, и обойтись без этого!
– И одновременно я хочу предложить тебе совершенно другой контракт, который, может быть, будет тебе интересен, – сказала Эрика Бергер.
Она достала новую пачку бумаг и пододвинула их через стол к Харриет.
– Мы хотим спросить тебя, не желаешь ли ты лично стать членом правления «Миллениума». Сумма по контракту такая же, какую ты сейчас получила. Разница состоит в том, что в этом договоре не прописано никаких временных ограничений и дополнительных условий. Ты входишь в предприятие в качестве равноправного совладельца с такой же ответственностью и обязанностями, как и все остальные.
Харриет приподняла брови:
– Зачем было обставлять это такими сложностями?
– Потому что рано или поздно это нужно было сделать, – сказал Кристер Мальм. – Мы могли бы возобновить старый контракт, продлив его на год до следующего заседания совета или до первого случая крупных разногласий в совете, и тогда вышвырнуть тебя вон. Однако у нас был подписанный контракт, и нужно было сначала исполнить его условия.
Харриет откинулась на спинку кресла и устремила на Кристера изучающий взгляд. Затем она посмотрела по очереди на Микаэля и Эрику.
– Дело в том, что контракт с Хенриком мы подписали под давлением экономических трудностей, – сказала Эрика. – Контракт с тобой мы подписываем потому, что мы этого хотим. И в отличие от старого контракта, теперь тебя будет не так-то легко вышвырнуть из правления.
– Для нас это очень большая разница, – тихо добавил Микаэль.
Это были единственные слова, произнесенные им за всю дискуссию.
– Видишь ли, мы просто считаем, что ты даешь «Миллениуму» нечто большее, чем экономические гарантии, которые приносит фамилия Вангер, – пояснила Эрика Бергер. – Ты человек умный и рассудительный и часто подсказываешь конструктивные решения. До сих пор ты держалась все время в тени, как сторонний наблюдатель. Но с тобой это правление обрело небывалую прежде прочность и устойчивый курс. Ты разбираешься в деловых вопросах. Ты однажды спросила, доверяю ли я тебе, тот же вопрос и я хотела тебе задать. Теперь мы обе знаем ответ на него. Я отношусь к тебе с симпатией и доверием: и я, и все остальные. Мы не хотим, чтобы ты присутствовала на особо оговоренных условиях, в рамках дурацких искусственных правил. Мы хотим, чтобы ты была нашим партнером и полноправным членом правления.
Харриет пододвинула к себе контракт и на пять минут углубилась в чтение. Внимательно прочитав его, она подняла голову.
– Так это ваше единогласное общее решение? – спросила она.
Все трое дружно кивнули. Харриет взяла ручку и поставила свою подпись. Затем послала чек через стол к Микаэлю, и тот его разорвал.
Потом совладельцы «Миллениума» отправились обедать в «Горшок Самира» на Тавастгатан. Образование правления в новом составе они отпраздновали тихим застольем с хорошим вином и кускусом с ягнятиной, сопровождаемым мирной беседой. Харриет казалась взволнованной, и все это напоминало первое свидание, смущенные участники которого знают, что что-то должно случиться, но что именно, еще не понимают.
Уже в половине восьмого Харриет Вангер собралась уходить. Она извинилась, сказав, что хочет вернуться в гостиницу и лечь в постель. Эрике Бергер нужно было возвращаться домой к мужу, и она сказала, что пойдет с Харриет, так как им по пути. Они расстались у Шлюза. Микаэль и Кристер остались одни и посидели еще немного, потом Кристер тоже сказал, что ему пора домой.
На такси доехав до «Шератона», Харриет Вангер поднялась в свой номер на седьмом этаже. Она разделась, приняла ванну и, облачившись в гостиничный халат, села у окна, за которым виден был Риддархольм. Открыв пачку «Данхилла», Харриет закурила. В день она выкуривала всего три-четыре сигареты и считала себя практически некурящей, так что могла потихоньку насладиться несколькими затяжками, не мучаясь угрызениями совести.
В девять часов в дверь постучали. Она отворила и впустила Микаэля Блумквиста.
– Ах ты плут! – сказала она.
Микаэль улыбнулся и поцеловал ее в щечку.
– На секунду я и впрямь поверила, что ты хочешь меня выгнать.
– Мы никогда не сделали бы этого в такой форме. Ты понимаешь, почему мы решили переписать контракт?
– Да. Это нетрудно понять.
Микаэль просунул руку под ее халат, положил ладонь на грудь Харриет и осторожно сжал.
– Ах ты, плут! – повторила Харриет.
Лисбет Саландер остановилась перед дверью, на которой была написана фамилия By. С улицы она видела, что в окне горит свет, а сейчас до нее из-за двери долетали звуки музыки. Фамилия осталась прежняя. Поэтому Лисбет Саландер сделала вывод, что Мириам By по-прежнему живет в той же однокомнатной квартире на Томтебугатан возле площади Санкт-Эриксплан. Дело было вечером в пятницу, и Лисбет с надеждой думала, что Мимми, наверное, не окажется дома, что она отправилась куда-нибудь искать развлечений и, когда она придет, в квартире будет темно и пусто. Теперь оставалось выяснить, не обиделась ли Мимми на нее окончательно, одна ли она сейчас и захочет ли вообще разговаривать.
Лисбет позвонила в дверь.
Мимми открыла и удивленно вскинула брови. Затем она прислонилась к дверному косяку и уперла руки в боки.
– Ты, Саландер! А я-то уж думала, что ты, может, умерла или как там еще!
– Или как там еще, – ответила Лисбет.
– Зачем пришла?
– На этот вопрос одним словом не ответить.
Мириам By обвела взглядом лестничную площадку и снова посмотрела на Лисбет:
– Попробуй на первый случай сказать хоть одно слово.
– Ну, например, чтобы узнать, одна ли ты по-прежнему живешь и не нужна ли тебе компания на ночь.
Мимми изумленно воззрилась на нее и через несколько секунд разразилась громким хохотом.
– Ну, ты действительно единственный человек среди тех, кого я знаю, кто может сначала пропадать полтора года, а потом вдруг позвонить в мою дверь и спросить, не хочу ли я потрахаться!
– Ты хочешь, чтобы я ушла?
Мимми перестала хохотать. Несколько секунд длилось молчание.
– Лисбет! Господи боже мой, да ты, кажется, это всерьез!
Лисбет ждала.
Наконец Мимми вздохнула и распахнула перед ней дверь.
– Заходи! Чашку кофе, по крайней мере, я могу тебе предложить!
Лисбет вошла за ней в квартиру и села на одну из табуреток возле обеденного стола, который Мимми поставила в прихожей, почти вплотную к входной двери. Квартирка была площадью в двадцать четыре квадратных метра и состояла из тесной комнатушки и кое-как обставленной прихожей. Кухней служил закуток в углу прихожей, куда Мимми провела воду, протянув туда шланг из туалета.
Пока Мимми наливала воду в кофейник, Лисбет разглядывала ее. Мать Мимми была родом из Гонконга, отец – из Будена.[107] Лисбет знала, что родители Мимми по-прежнему состоят в браке и живут в Париже. Мимми изучала социологию в Стокгольме, и у нее имелась старшая сестра, изучавшая антропологию в США. Материнские гены одарили Мимми черными как вороново крыло прямыми волосами, которые она коротко стригла, и несколько восточными чертами лица, а отцовские – голубыми глазами, благодаря чему внешность Мимми была весьма своеобразной. Большой рот и ямочки на щеках достались ей не от мамы и не от папы.
Мимми был тридцать один год. Она любила, вырядившись в лаковую одежду, тусоваться по клубам, в которых давались перформансы, она и сама иногда выступала в таких шоу. Лисбет перестала ходить в клубы, с тех пор как ей исполнилось шестнадцать лет.
Наряду с занятиями в университете Мимми один день в неделю работала продавщицей в «Домино фэшн» на одной из боковых улиц в районе Свеавеген. В «Домино фэшн» придумывали и шили наряды для оригинальной публики, жаждавшей облачиться в форму санитарки, выполненную из резины, или в наряд ведьмы из черной кожи. Вместе с несколькими подружками Мимми была совладелицей этого магазина, что давало ей скромную ежемесячную добавку в виде нескольких тысяч крон. Лисбет Саландер впервые увидела Мимми несколько лет назад на фестивале геев и лесбиянок, где та выступала в необычном шоу, после чего они уже поздним вечером встретились в пивной палатке. Мимми появилась в ярком лимонно-желтом костюме из пластика, в котором она казалась скорее раздетой, чем одетой. У Лисбет были кое-какие проблемы с восприятием эротических нюансов этого наряда, но она была достаточно пьяна, чтобы внезапно ощутить желание пощупать девушку, нарядившуюся фруктом из рода цитрусовых. К несказанному удивлению Лисбет, цитрус стрельнул в нее глазами, захохотал, без всякого стеснения расцеловал ее и заявил: «Хочу тебя!» Они пошли к Лисбет домой и всю ночь занимались сексом.
– Я такая, какая есть, – сказала Лисбет. – Я уехала, чтобы убежать от всего и от всех. Но надо было сперва попрощаться.
– Я думала, с тобой что-то случилось. Но в последнее время мы с тобой нечасто виделись и тогда, пока ты еще не уехала.
– У меня было много дел.
– Ты такая таинственная. Ты никогда не рассказываешь о себе, и я даже не знаю, где ты работаешь и кому мне звонить, если твой мобильник не отвечает.
– В данный момент я нигде не работаю, а кроме того, ты точно такая же. Ты хотела шестерых, хотя была совсем не заинтересована в постоянной связи. Ведь правда?
Мимми искоса посмотрела на Лисбет:
– Да, правда, – ответила она наконец.
– Вот то же самое было и со мной. Я тебе никогда ничего не обещала.
– Ты изменилась, – сказала Мимми.
– Не очень.
– Ты стала старше. Взрослее. Ты иначе одеваешься. И ты чего-то напихала в свой бюстгальтер.
Лисбет не ответила, но поерзала на стуле. Мимми затронула болезненную для нее тему, и она не знала, как объяснить ей, в чем дело. Мимми уже видела ее голой и теперь непременно заметит разницу. В конце концов Лисбет опустила глаза и буркнула:
– Я сделала себе грудь.
– Как ты сказала?
Лисбет подняла глаза и заговорила громче, не сознавая, что в ее тоне появилась упрямая нотка:
– Я съездила в итальянскую клинику и сделала там операцию, чтобы у меня была настоящая грудь. Вот почему я пропала. А потом я стала путешествовать. И вот я вернулась.
– Ты шутишь?
Лисбет посмотрела на Мимми без всякого выражения.
– Какая же я дура! Ведь ты никогда не шутишь!
– Я не собираюсь ни перед кем извиняться. И я говорю правду. Если ты хочешь, чтобы я ушла, так и скажи.
– Ты действительно сделала себе новую грудь?
Лисбет кивнула. Мимми By вдруг громко расхохоталась, и Лисбет помрачнела.
– Во всяком случае, я не хочу отпускать тебя, не посмотрев, как это выглядит. Ну пожалуйста! Please!
– Мимми! Я всегда была рада заняться сексом с тобой. И тебе не было никакого дела до того, как я живу, а если у меня не было времени, ты находила кого-то другого. И тебе совершенно наплевать, что о тебе подумают люди.
Мимми кивнула. Еще в старших классах школы она поняла, что родилась лесбиянкой, и после долгих робких поисков в семнадцать лет наконец была посвящена в таинства эротики, когда случайно пошла с одной приятельницей на праздник, проводившийся в Гётеборге РСФЛ.[108] С тех пор она никогда не думала о том, чтобы как-то поменять свой стиль жизни. Только один раз, когда ей было двадцать три года, она попробовала заняться сексом с мужчиной. Она механически проделала все, что требовалось и чего от нее ожидал ее партнер, но не получила никакого удовольствия. Кроме того, она вдобавок относилась к тому меньшинству среди меньшинства, которое нисколько не стремилось к прочным отношениям, взаимной верности и уютному домашнему сюсюканью по вечерам.
– Я вернулась в Швецию несколько недель тому назад. Я хотела узнать, надо ли мне отправляться на поиски кого-нибудь другого или ты еще меня не забыла.
– Сегодня я собиралась грызть гранит науки.
Мимми расстегнула на Лисбет верхнюю пуговицу блузки.
– Тогда какого черта...
Она поцеловала Лисбет и расстегнула еще одну пуговицу.
– Это я непременно должна увидеть.
Мимми вновь поцеловала ее.
– Добро пожаловать домой!
Харриет Вангер уснула около двух часов ночи. Микаэль Блумквист не спал и лежал рядом, прислушиваясь к ее дыханию. В конце концов он поднялся, вытащил из ее сумочки пачку «Данхилла» и взял сигарету. Не одеваясь, он сел на стул рядом с кроватью и смотрел на спящую.
Микаэль не намеревался становиться любовником Харриет. Напротив, после всего пережитого в Хедестаде он ощущал желание держаться от семейства Вангер подальше. Прошлой весной он несколько раз встречался с Харриет на заседаниях правления и старательно соблюдал дистанцию; оба знали секреты друг друга и могли бы держать друг друга на крючке, но, за исключением обязательств Харриет по отношению к «Миллениуму», их, казалось, ничего теперь не связывало.
На Троицу в прошлом году Микаэль впервые за много месяцев отправился на выходные на свою дачу в Сандхамне, где никто не будет к нему приставать и он спокойно сможет посидеть в одиночестве на причале с каким-нибудь детективчиком. Во вторую половину дня в пятницу, через пару часов после приезда, он отправился в ларек за сигаретами и неожиданно нос к носу столкнулся с Харриет. Ей тоже захотелось отдохнуть от Хедестада, и она заказала себе на уик-энд номер в гостинице Сандхамна, где она ни разу не бывала с самого детства. Из Швеции она сбежала в шестнадцать лет, а вернулась в пятьдесят три. Нашел ее Микаэль.
Они поздоровались, и после нескольких дежурных фраз Харриет смущенно умолкла. Микаэль знал ее историю, а она знала, что, согласившись не разглашать страшные тайны семейства Вангер, он вынужден был поступиться своими принципами. Отчасти он сделал это ради нее.
Спустя некоторое время Микаэль позвал ее посмотреть его дом. Он сварил кофе, и они несколько часов проговорили, сидя на мостках. Это был их первый серьезный разговор после ее возвращения в Швецию. Микаэль не выдержал и спросил:
– Как вы поступили с тем, что нашли в подвале Мартина Вангера?
– Ты действительно хочешь это знать?
Он кивнул.
– Я сама убрала все, что там было. Сожгла все, что можно было сжечь. Затем я позаботилась о том, чтобы дом снесли. Жить в нем я бы не могла и не могла его продать, я была бы не в силах смотреть, как там кто-то живет. Для меня с этим домом было связано только зло. Я собираюсь построить на этом месте что-нибудь другое, какой-нибудь летний домик.
– И никто не удивился тому, что ты сносишь дом? Ведь это была хорошая современная вилла.
Она усмехнулась:
– Дирк Фруде пустил слух, будто дом весь поражен грибком, так что привести его в порядок обойдется дороже, чем построить новый.
Дирк Фруде был семейный адвокат Вангеров.
– Как поживает Фруде?
– Ему скоро будет семьдесят. Я слежу за тем, чтобы он не скучал без дела.
Они пообедали вместе, и как-то незаметно для Микаэля получилось так, что Харриет стала делиться с ним самыми интимными подробностями своей жизни. Когда он прервал ее рассказ и спросил, почему она это делает, она, подумав немного, сказала, что в ее жизни он, кажется, единственный человек, от которого ей нет смысла что-либо скрывать. К тому же как не растаять перед мальчонкой, которого она нянчила сорок лет тому назад.
В ее жизни было трое мужчин, с которыми она занималась сексом. Первым был ее папенька, вторым – братец. Папашу она убила, а от брата сбежала. Ей как-то удалось все это пережить, встретить своего будущего мужа и начать жизнь заново.
– Он был нежный, любил меня, был надежным и честным. Я была с ним счастлива. Мы прожили с ним двадцать лет, потом он заболел.
– И ты больше так и не вышла замуж? Почему?
Она пожала плечами:
– Я осталась одна с тремя детьми и огромным фермерским хозяйством на руках. Мне просто некогда было пускаться на поиски романтических приключений. И отсутствие секса никогда меня не беспокоило.
Они помолчали.
– Уже поздно. Пора бы мне возвращаться в отель.
Микаэль кивнул.
– Ты хочешь меня соблазнить?
– Да, – ответил он.
Микаэль встал и за руку повел ее в дом и наверх по лестнице в спальню. Внезапно она его остановила.
– Я даже не знаю, как себя вести, – сказала она. – Я уже отвыкла от этого.
Выходные они провели вместе и с тех пор встречались раз в три месяца, после собраний правления «Миллениума». Прочных отношений у них не сложилось: Харриет Вангер была круглосуточно занята работой и часто уезжала из Швеции, поскольку каждый второй месяц проводила в Австралии. Но, судя по всему, своими нерегулярными и необязательными встречами с Микаэлем она дорожила.
Через два часа Мимми уже варила кофе, а Лисбет, обнаженная и потная, лежала поверх простыни на кровати. Она курила сигарету, разглядывая Мимми через приоткрытую дверь, и завидовала ее телу. Мимми обладала внушительными мускулами, поскольку три раза в неделю по вечерам тренировалась в спортзале. Один вечер она посвящала занятиям то ли тайским боксом, то ли чем-то вроде карате, благодаря чему находилась в прекрасной физической форме.
Выглядела она просто как конфетка. Это была не красота фотомодели, а настоящая привлекательность. Она любила провоцировать и дразнить окружающих, а в праздничном наряде могла заинтересовать кого угодно. Лисбет не понимала, почему Мимми обращает внимание на такую мокрую курицу, как она.
Но она была рада этому вниманию. Секс с Мимми приносил ей чувство полной свободы, Лисбет забывала обо всем и только наслаждалась тем, что давала ей Мимми.
Мимми вернулась к кровати с двумя кружками и поставила их на скамейку, потом легла и потрогала сосок Лисбет.
– Они у тебя о'кей, – сказала Мимми, – очень недурны.
Лисбет ничего не ответила, разглядывая грудь Мимми, которая оказалась у нее перед глазами. У Мимми тоже были совсем маленькие груди, но они отлично подходили к пропорциям ее тела.
– Если честно, Лисбет, ты выглядишь чертовски хорошо.
– Все это глупости. Подумаешь, грудь! Такая или сякая – не все ли равно. Хотя я рада, что у меня она теперь, по крайней мере, есть.
– Ты слишком много думаешь о своем теле.
– Кто бы говорил! Сама вон тренируешься как сумасшедшая!
– Я тренируюсь как сумасшедшая, потому что мне нравится тренироваться. Я от этого получаю кайф, почти такой же, как от секса. Попробовала бы тоже!
– Я занимаюсь боксом, – сказала Лисбет.
– Какой там у тебя бокс! Ты иногда целый месяц не занимаешься, а когда приходишь, так только потому, что тебе нравится отделывать под орех этих сопливых мальчишек. Это совсем не то, что тренироваться ради хорошего самочувствия.
Лисбет пожала плечами. Мимми уселась на нее и теперь смотрела сверху:
– Лисбет! Ты вечно грызешь сама себя и слишком комплексуешь из-за своего тела, но пойми, в постели ты мне нравишься не из-за внешности, а за то, как ты себя ведешь. По-моему, ты ужасно сексапильна.
– А по-моему – ты. Потому я к тебе и вернулась.
– Из-за этого? А не из-за любви? – спросила Мимми нарочито обиженным тоном.
Лисбет помотала головой:
– У тебя-то сейчас кто-нибудь есть?
Мимми подумала и кивнула:
– Может быть. Что-то вроде. Возможно. Словом, тут все непросто.
– Я не лезу в твои дела.
– Я знаю. Но я не против рассказать. Это женщина из университета, немного постарше меня. Она замужем уже двадцать лет, и мы встречаемся тайком от ее мужа. Там пригородная вилла и все такое прочее. Она скрытая лесбиянка.
Лисбет кивнула.
– Ее муж часто бывает в разъездах, так что время от времени у нас бывают свидания. Это тянется с нынешней осени и понемногу начинает мне надоедать. Но она действительно прелесть. Кроме того, я, конечно, общаюсь с прежними знакомыми.
– Вообще-то я как раз хотела тебя спросить, будем ли мы с тобой встречаться еще?
Мимми кивнула:
– Я буду очень рада, если ты будешь о себе напоминать.
– Даже если я опять исчезну на полгода?
– А ты давай о себе знать! Мне ведь не все равно, жива ты там еще или нет. Я-то, по крайней мере, не забываю твоего дня рождения!
– И никаких претензий?
Мимми улыбнулась и вздохнула:
– Знаешь, ты как раз такая девушка, с какой я бы согласилась вместе жить. Ты бы не приставала ко мне, когда мне не хочется, чтобы ко мне приставали.
Лисбет промолчала.
– Все бы хорошо, но дело-то в том, что на самом деле ты никакая не лесбиянка. Быть может, бисексуалка. Но главное, что ты очень сексуальна: ты любишь секс, а на пол партнера тебе, в общем-то, наплевать. Ты – фактор энтропии и хаоса.
– Я сама не знаю, кто я такая, – сказала Лисбет. – Но я вернулась в Стокгольм, и у меня тут совсем нет знакомых. По правде сказать, я вообще никого тут не знаю. Ты первый человек, с кем я поговорила после приезда.
Мимми пристально посмотрела на нее:
– Тебе действительно нужны здесь знакомые? Ты ведь самая замкнутая и неприступная личность из всех, кого я знаю!
Они немного помолчали.
– Но твоя новая грудь – это действительно прелесть!
Она дотронулась до соска Лисбет и оттянула немного кожу.
– Они тебе в самый раз. Не малы и не велики.
Лисбет облегченно вздохнула, услышав одобрительную оценку.
– И на ощупь они совсем как настоящие.
Она так сильно стиснула ей груди, что у Лисбет сперло дыхание и она даже открыла рот. Они взглянули друг на друга. Затем Мимми наклонилась и поцеловала Лисбет. Лисбет ответила на ее поцелуй и обняла Мимми. Кофе в кружках так и остыл нетронутый.
Белокурый гигант въехал в городок Свавельшё, расположенный между Ерна и Вагнхерадом, в субботу в одиннадцать часов утра. Городок состоял примерно из пятнадцати домов. Прибывший остановился возле последнего здания, стоящего на отшибе, метрах в ста пятидесяти от остальных. Это была старая и запущенная постройка промышленного типа, в которой раньше помещалась типография, а сейчас на ней красовалась вывеска, гласившая, что здесь располагается «Свавельшё МК». На улице было безлюдно, но все же великан внимательно огляделся, прежде чем открыть дверь и выйти из машины. Холодало. Он надел коричневые кожаные перчатки и вынул из багажника черную спортивную сумку.
Приезжий не особенно беспокоился, что его могут увидеть. Любой автомобиль, поставленный вблизи старой типографии, сразу бросался в глаза, и если бы какая-то государственная служба решила установить наблюдение за этим зданием, ей пришлось бы одеть своих сотрудников в камуфляж, дать им подзорную трубу и устроить наблюдательный пункт в какой-нибудь канаве по ту сторону поля. А это было бы очень скоро замечено кем-нибудь из местных жителей, и новость тотчас же разнеслась бы по всему городу. А поскольку к тому же три дома в городе принадлежали членам «Свавельшё МК», то об этом сразу стало бы известно и в клубе.
Однако входить в здание он не хотел. Полиция по разным поводам уже несколько раз делала обыск в помещении клуба, и нельзя было знать наверняка, не установлено ли там подслушивающее устройство. По этой причине в клубе обыкновенно велись разговоры только о машинах, женщинах и выпивке, иногда обсуждался вопрос о том, в какие акции стоит вкладывать деньги, но очень редко там говорили о важных вещах, не предназначенных для чужих ушей.
Поэтому белокурый великан терпеливо дожидался, когда Карл Магнус Лундин выйдет во двор. Тридцатишестилетний Магге Лундин был председателем клуба. Вообще он отличался самым тщедушным сложением, но с годами набрал вес и теперь мог похвастаться солидным пивным брюшком. Белокурые волосы он носил завязанными на затылке в хвостик, одет он был в черные джинсы, основательную зимнюю куртку и тяжелые ботинки. На его счету имелось пять судимостей: две за незначительные нарушения законов о наркотиках, одна за укрывательство краденого с отягчающими обстоятельствами и одна за кражу автомобиля и управление машиной в нетрезвом состоянии. Пятая судимость, самая серьезная, несколько лет назад принесла ему год тюремного заключения за нанесение телесных повреждений, когда он в пьяном виде стал хулиганить в одной из стокгольмских пивных.
Магге Лундин и великан поздоровались за руку и стали прогуливаться вдоль изгороди, окружавшей двор.
– С последнего раза прошло уже несколько месяцев, – сказал Магге.
Белокурый гигант кивнул.
– Есть хорошее дельце. Три тысячи шестьдесят граммов амфетамина.
– Условия как в прошлый раз.
– Пополам.
Магге Лундин вытащил из нагрудного кармана пачку сигарет и кивнул. Он любил вести дела с белокурым гигантом.
Амфетамин в розничной продаже шел по сто шестьдесят-двести тридцать крон за грамм, в зависимости от спроса. Соответственно, три тысячи шестьдесят граммов должны были принести около шестисот тысяч крон. «Свавельшё МК» мог распродать три килограмма, разделив их на порции по двести пятьдесят граммов и раздав мелким распространителям из числа своих постоянных членов. В этом случае цена понижалась до ста двадцати-ста тридцати крон за грамм, и доход несколько уменьшался.
Эти сделки были чрезвычайно выгодны для «Свавельшё МК». В отличие от всех других поставщиков, белокурый гигант никогда не требовал предоплаты и не оговаривал заранее твердую цену. Он привозил товар и брал себе пятьдесят процентов от прибыли, то есть вполне приемлемую долю. Они приблизительно прикидывали, сколько даст килограмм амфетамина, но точная сумма дохода зависела от того, насколько выгодно Магге Лундин сумеет продать товар. Разница по сравнению с ожидаемой выручкой могла составить несколько тысчонок, но по завершении сделки белокурый гигант должен будет получить приблизительно сто девяносто тысяч крон и столько же достанется на долю «Свавельшё».
За годы знакомства они провернули множество таких сделок, все время придерживаясь одной и той же системы. Магге Лундин знал, что его поставщик мог бы удвоить свой доход, если бы сам занимался распространением товара. Знал он также и то, почему белокурый гигант к этому не стремился: он предпочитал оставаться в тени, в то время как весь риск брал на себя «Свавельшё». Партнер Магге Лундина получал меньший, но сравнительно верный доход, и их отношения строились на деловой основе, на кредите и доверии. Никаких дрязг, придирок или угроз.
Один раз белокурый гигант даже понес убыток почти в сто тысяч крон в связи с сорвавшейся поставкой оружия. Магге Лундин не знал в этой сфере никого другого, кто мог бы спокойно пережить такую неудачу. Сам он не помнил себя от страха, будучи вынужден объяснять, каким образом так получилось. Он изложил ему в подробностях все причины срыва поставки и каким образом один полицейский из Центра профилактики преступлений сумел найти большую партию товара у одного члена «Арийского братства» в Вермланде. Но гигант даже бровью не повел. Более того, он чуть ли не выразил сочувствие. Всякое, мол, случается. Магге Лундин тогда не получил никакой прибыли, а пятьдесят процентов от нуля равны нулю. Их оставалось только списать.
Но Магге Лундин и сам был не дурак. Он понимал, что это очень здравая идея – строить свой бизнес на принципах получения пусть не самой большой, зато не связанной с риском прибыли.
Надуть партнера ему даже не приходило в голову. Это был бы дохлый номер. Белокурый гигант и его компаньоны соглашались на умеренную прибыль, пока расчеты велись честно. Если бы Лундин вздумал хитрить, то после очередной встречи с великаном едва ли остался бы в живых. Следовательно, об этом не стоило и думать.
– Когда ты доставишь товар?
Белокурый гигант опустил на землю спортивную сумку.
– Уже доставил.
Магге Лундин и не подумал открывать сумку и проверять ее содержимое. Он только протянул руку в знак того, что договор состоялся и что он готов принять условия, не торгуясь.
– Есть еще одно дельце, – сказал гигант.
– Какое?
– Мы хотели договориться с тобой об особом поручении.
– Рассказывай.
Белокурый гигант достал из внутреннего кармана куртки конверт. Открыв его, Магге Лундин нашел там паспортную фотографию и листок с данными лица, о котором шла речь. Он вопросительно поднял брови.
– Ее зовут Лисбет Саландер. Она живет в Стокгольме на улице Лундагатан в районе Сёдермальм.
– О'кей.
– Возможно, сейчас она за границей, но рано или поздно она там снова появится.
– О'кей.
– Мой заказчик хочет поговорить с ней спокойно и без свидетелей. Так что ее нужно доставить живой. Предлагается сделать это через помещение склада близ Ингерна. Затем нужен будет человек, который приберет там после разговора. Она должна исчезнуть бесследно.
– Это мы можем выполнить. Как мы узнаем, когда она вернется?
– Когда придет время, я приеду и сообщу.
– Цена?
– Ну, скажем, десять кусков за все? Работа несложная. Съездить в Стокгольм, забрать ее, доставить ко мне.
Они снова пожали друг другу руки.
При втором посещении квартиры на Лундагатан Лисбет расположилась на продавленном диване и стала думать. Ей нужно было принять ряд стратегических решений, одно из которых касалось того, оставлять за собой эту квартиру или нет.
Она закурила, пуская дым в потолок и сбрасывая пепел в пустую банку из-под кока-колы.
У нее не было причин любить эту квартиру. Они въехали сюда с мамой и сестрой, когда ей было четыре года. Мама жила в большой комнате, а они с сестрой в маленькой спальне. Когда ей было двенадцать лет и случился «Весь Этот Кошмар», ее отправили в детскую клинику, а потом, после того как ей исполнилось пятнадцать, она несколько раз переходила из одной приемной семьи в другую. Ее опекун Хольгер Пальмгрен сдавал квартиру и позаботился о том, чтобы в восемнадцать лет, когда ей снова понадобилась крыша над головой, она получила свое жилье обратно.
Эти комнаты всегда оставались в ее жизни чем-то неизменным. И хотя теперь они ей были уже не нужны, Лисбет не хотелось просто так их отдать. Ведь это означало, что какие-то чужие люди будут хозяйничать в ее жилище.
Оставалась также и логистическая задача, потому что ее почта (если таковая появится) будет приходить по ее старому адресу на Лундагатан. Если расстаться с этой квартирой, то придется заводить новый почтовый адрес. А Лисбет Саландер хотела как можно меньше светиться и мелькать в каких-то там базах данных. Публичности она избегала с маниакальным упорством, тем более что у нее не имелось оснований особенно доверять официальным учреждениям, да и вообще кому бы то ни было.
Она посмотрела в окно и увидела тот же брандмауэр заднего двора, который торчал у нее перед глазами всю жизнь. И тут она почувствовала облегчение при одной мысли, что ей больше не придется жить в этой квартире. Она никогда не чувствовала себя здесь в безопасности. Каждый раз, поворачивая на Лундагатан к своему подъезду, она и в трезвом и даже в нетрезвом состоянии внимательно присматривалась к окружающей обстановке – к припаркованным машинам и прохожим на улице. Она сильно подозревала, что есть некие люди, желающие причинить ей зло, и удобнее всего им осуществить свои намерения в окрестностях ее дома, когда она возвращается к себе или выходит на улицу.
До сих пор, как ни странно, на нее ни разу не напали. Но это не значило, что она могла расслабиться. Ее адрес на Лундагатан указывался в любой базе данных, а за все прошедшие годы у нее не имелось возможности обеспечить свою безопасность никакими иными средствами, кроме собственной бдительности. Свой новый адрес на Мосебакке она предпочитала по возможности скрыть, поскольку инстинктивно чувствовала, что ей следует держаться подальше от всех, кто захочет ее отыскать.
Однако эти соображения не помогали решить вопрос о том, что делать с этой квартирой дальше. Подумав еще немного, она взяла мобильник и позвонила Мимми.
– Привет, это я.
– Привет, Лисбет. Неужели ты решила позвонить мне всего через неделю после нашей встречи?
– Я сейчас на Лундагатан.
– О'кей.
– Я подумала, не хочешь ли ты переехать в эту квартиру?
– Переехать?
– В твоей коробчонке ведь негде повернуться.
– Мне тут нравится. А ты что – переезжаешь в другую?
– Я уже переехала. Эта квартира пустует.
На другом конце провода помолчали.
– И ты еще спрашиваешь, хочу ли я в нее переехать! Но, Лисбет, у меня нет таких денег.
– Права на эту квартиру выкуплены. Плата в кондоминиум[109] составляет чуть меньше полутора тысяч крон в месяц, то есть, по-видимому, это даже дешевле, чем ты платишь за свою коробчонку. Деньги заплачены за год вперед.
– И что же, ты хочешь ее продать? Я думаю, она должна стоить по меньшей мере миллион, а то и больше.
– Полтора миллиона, если судить по газетным объявлениям.
– У меня нет таких денег.
– Я не собираюсь ее продавать. Можешь переезжать сюда хоть сегодня вечером, живи сколько захочешь, и целый год тебе не надо будет платить за квартиру. Я не собираюсь отдавать ее внаем, но могу вписать тебя в свой контракт как второго жильца, тогда у тебя не будет лишних хлопот с товариществом.
– Лисбет, ты шутишь?
Лисбет осталась невозмутимо-серьезной:
– Мне эта квартира не нужна, и я не хочу ее продавать.
– То есть ты хочешь сказать, что я могу жить в ней бесплатно. Ты это всерьез?
– Да.
– На какой срок?
– На сколько захочешь. Ты согласна?
– Конечно согласна. Не каждый день мне предлагают бесплатную квартиру в районе Сёдер.
– Есть одно условие.
– Я так и думала.
– Мне по-прежнему будет приходить почта на этот адрес, и я буду здесь ее забирать. Все, что от тебя требуется, это просматривать почту и позвонить мне, если там окажется что-то важное.
– Лисбет, ты самая прикольная девчонка из всех, кого я знаю. Что ты вообще сейчас делаешь? Где ты сама будешь жить?
– Об этом лучше в другой раз, – ушла от ответа Лисбет.
Они договорились встретиться немного попозже, чтобы Мимми могла как следует посмотреть квартиру. Закончив разговор, Лисбет почувствовала, что настроение у нее стало гораздо лучше. Она взглянула на часы и поняла, что до прихода Мимми остается еще довольно много времени. Выйдя из дома, она дошла до Торгового банка на Хорнсгатан, получила талончик с номером и стала терпеливо ждать своей очереди.
Предъявив документ, она объяснила, что жила некоторое время за границей и теперь хочет ознакомиться с состоянием своего сберегательного счета. Капитал, который она декларировала, составлял восемьдесят две тысячи шестьсот семьдесят крон. Со счетом не производилось никаких действий, за исключением одного поступления в размере девяти тысяч трехсот двенадцати крон – это было пришедшее осенью наследство от матери.
Лисбет сняла со счета сумму наследства и задумалась. Ей хотелось употребить эти деньги на что-то такое, что понравилось бы матери. Раздумывая и пытаясь подобрать что-нибудь подходящее, она дошла до почты на Росенлундсгатан и послала деньги анонимным переводом на счет одного из женских кризисных центров Стокгольма, сама не зная почему.
В восемь часов вечера в пятницу Эрика выключила компьютер и потянулась. Почти весь день она работала над окончательным вариантом мартовского номера «Миллениума», а поскольку Малин Эрикссон была плотно занята редактированием тематического номера Дага Свенссона, то большую часть редактуры ей пришлось сделать самой. Ей помогали Хенри Кортес и Лотта Карим, но они в основном привыкли сами добывать материал и писать статьи, а редактура была для них делом не слишком знакомым.
После такого дня Эрика Бергер очень устала, у нее болела спина, но в основном она осталась довольна и этим днем, и жизнью вообще. С финансами все обстояло благополучно, все кривые шли вверх, тексты поступали к назначенному сроку, в крайнем случае с небольшим запозданием, среди сотрудников царили бодрость и дух удовлетворенности, не покидавший их после дела Веннерстрёма.
Попробовав сама помассировать затекшую шею, Эрика вскоре поняла, что лучше бы принять душ. Она могла бы воспользоваться душевой кабиной за буфетной, но идти было лень, и она просто положила ноги на письменный стол. Через три месяца ей должно исполниться уже сорок пять лет, и так называемое будущее в значительной степени для нее уже позади. Несмотря на тонкую сеточку морщин и глубокие линии вокруг глаз и рта, она по-прежнему выглядела хорошо. Два раза в неделю она неизменно посещала гимнастический зал, но стала замечать, что ей все труднее становится взбираться на мачту, когда они с мужем ходят в плавание под парусом. А карабкаться на мачту было ее обязанностью: Грегер страдал ужасными приступами головокружения.
Эрика сказала себе, что ее сорок пять лет, несмотря на черные и белые полосы, в основном прошли счастливо. У нее имелись деньги, хорошее положение в обществе, прекрасный дом и любимая работа. У нее был муж, нежно любивший ее и после пятнадцати лет супружества, а сверх того еще и неутомимый любовник, который хоть и не согревал ей душу, зато вполне удовлетворял ее физические потребности.
Вспомнив Микаэля Блумквиста, она улыбнулась. Интересно, когда он наконец решится посвятить ее в тайну своих отношений с Харриет Вангер. Ни Микаэль, ни Харриет ни словом никому не обмолвились о своей связи, но Эрика не была слепа. То, что между ними что-то происходит, она заметила на одном заседании правления в августе, перехватив взгляд, которым обменялись Микаэль и Харриет. Из вредности она попробовала вечером позвонить на мобильники им обоим и не очень удивилась, убедившись, что они отключены. Разумеется, это нельзя было считать убедительным доказательством, однако и после следующего заседания правления Микаэль снова оказался недоступен. Эрике было даже забавно наблюдать, как поспешно Харриет покинула обед после собрания, посвященного подведению итогов за год, объяснив, что ей надо вернуться в отель и лечь в кровать. Эрика не была ревнива и не стала шпионить, но решила про себя, что при случае надо будет их подразнить.
Она никогда не вмешивалась в отношения Микаэля с другими женщинами и надеялась, что роман с Харриет не приведет в дальнейшем к осложнениям в правлении. Однако она не сильно беспокоилась по этому поводу. Микаэль, как правило, сохранял дружеские отношения с бывшими любовницами, и лишь очень редко дело кончалось неприятностями.
Сама Эрика Бергер была очень рада иметь такого друга и надежного товарища, как Микаэль. В каких-то отношениях он был совершенным простаком, зато в других случаях выказывал проницательность оракула. Например, Микаэль никогда не понимал, за что она любит мужа. Он просто не мог понять, что она ценит Грегера как замечательного человека, теплого, обаятельного, великодушного, а главное, свободного от тех недостатков, которые ее так раздражали во многих других. Грегер был для нее тем мужчиной, рядом с которым она хотела встретить старость. Когда-то она намеревалась родить от него ребенка, но тогда не имелось возможности, а потом оказалось слишком поздно. Но в качестве спутника жизни она не представляла себе никого лучше и надежнее, на него она могла положиться без всяких оговорок, и он всегда был рядом, когда она в нем нуждалась.
Микаэль был совсем другим. Имея очень переменчивый характер, он производил впечатление человека, в котором уживаются несколько личностей. В работе он порой проявлял маниакальное упорство: взявшись за какое-нибудь дело, он работал над ним, пока не достигал совершенства, собрав в один узел все разрозненные нити. В лучших случаях он давал блестящие результаты, в худших – по крайней мере, выше среднего уровня. У него был талант угадывать, в какой истории кроется что-то интересное, а какие относятся к заурядному, второсортному товару. Эрика Бергер ни разу не пожалела о том, что когда-то решила сотрудничать с Микаэлем.
Она также ни разу не пожалела о том, что стала его любовницей.
Свои потребности она обсуждала с мужем, и он с пониманием относился к ее сексуальной увлеченности Микаэлем Блумквистом. Речь здесь шла не об измене, а о желании. Секс с Микаэлем Блумквистом давал ей такое наслаждение, какого не мог дать никто другой, даже Грегер.
Секс играл важную роль в жизни Эрики Бергер. Она потеряла невинность в четырнадцать лет и большую часть своей юности провела в поисках удовлетворения. Девчонкой она испробовала все – от примитивного флирта с одноклассниками и тайной связи с пожилым учителем до «секса по телефону» и «бархатного секса» с невротиком. В области эротики она перепробовала все, что только могло ее заинтересовать. Она не признавала никаких предрассудков и побывала членом клуба «Экстрим», который устраивал праздники такого рода, какие широкая общественность едва ли одобрила бы. В сексуальные связи с женщинами она вступала не раз, но вынесла из них лишь разочарование, убедившись, что это не для нее: женщины не вызывали у нее и десятой доли того возбуждения, которое она испытывала с мужчиной. Или с двумя. Вместе с Грегером она попробовала секс с двумя мужчинами – вторым был именитый владелец художественной галереи. Тогда им открылось, что у ее мужа имелась сильная предрасположенность к бисексуальности, а сама она едва не теряла сознание от блаженства, когда сразу двое мужчин наслаждались ею и удовлетворяли ее. В то же время она испытала трудноописуемое удовольствие при виде того, как другой мужчина наслаждается ее мужем. Для повторения этого опыта они с Грегером затем обзавелись двумя постоянными приходящими партнерами.
Так что их с Грегером сексуальная жизнь отнюдь не была скучной или безрадостной. Просто Микаэль Блумквист давал нечто особенное.
Он был талантлив. Он давал ей настоящий ЧХС – Чертовски Хороший Секс.
Эти двое – Грегер как муж и Микаэль как любовник – делали ее сексуальную жизнь полной и гармоничной. Она не могла жить без них обоих и не собиралась делать между ними окончательный выбор.
Ее муж сумел понять главное: у нее есть и другие потребности, кроме тех, которые он может удовлетворить, предлагая ей хитроумнейшие акробатические комбинации в джакузи.
В Микаэле Эрика больше всего ценила то, что он почти не пытался ее контролировать. Он не был ревнив, и хотя у нее самой двадцать лет назад, когда их отношения только начинались, несколько раз случались приступы ревности, она скоро поняла, что это ни к чему. Их отношения были построены на дружбе, и как друг он оказался исключительно верным. Такие отношения могли пережить самые тяжелые испытания.
Эрика Бергер отдавала себе отчет в том, что ее образ жизни вряд ли мог быть одобрен христианской организацией домохозяек из Шёвде, но это ее не волновало. Еще в далекой юности она решила: все, что она делает в постели, и то, как она живет, никого, кроме нее, не касается. Но ее все же раздражало, что многие из ее знакомых перешептывались и сплетничали за ее спиной о ее отношениях с Микаэлем.
Микаэль – мужчина. Он мог сколько угодно переходить из одной постели в другую, никто даже бровью не поведет! А она – женщина, и потому, имея одного любовника с согласия своего мужа и будучи верна ему на протяжении вот уже двадцати лет, она становится излюбленным предметом застольных светских разговоров.
А ну вас всех к черту!
Подумав немного, она сняла трубку и позвонила мужу.
– Привет, любимый! Что ты делаешь?
– Пишу.
Грегер Бекман был не только художником; в первую очередь он преподавал, читал лекции по истории искусства, а также написал целый ряд книг на эту тему. Он часто принимал участие в публичных дебатах, и к его помощи обращались известные архитектурные бюро. Весь нынешний год он работал над книгой о значении художественного декора зданий и о причинах того, что люди хорошо себя чувствуют в одних зданиях, а в других нет. Книга постепенно превращалась в яростный памфлет против функционализма и, как подозревала Эрика, должна была вызвать некоторый шум среди эстетов.
– Как тебе пишется?
– Отлично. Без заминок. А как твои дела?
– Только что закончила следующий номер. В четверг мы сдаем его в типографию.
– Поздравляю.
– Я совсем выдохлась.
– Сдается мне, ты что-то задумала.
– У тебя уже были какие-нибудь планы на сегодняшний вечер или ты будешь очень недоволен, если я не приду сегодня ночевать?
– Передай Блумквисту, что он дразнит судьбу, – сказал Грегер.
– Думаю, его это не испугает.
– О'кей. Тогда передай, что ты колдунья и тебя невозможно удовлетворить, так что он состарится раньше времени.
– Это он и без того уже знает.
– В таком случае мне остается только покончить с собой. Буду писать, пока меня не сморит сон. Желаю весело провести время.
Они попрощались, и Эрика позвонила Микаэлю. Он был в гостях у Дага Свенссона и Миа Бергман в Энскеде и в эту минуту как раз подводил итог обсуждения некоторых сложных деталей в книге Дага. Она спросила, занят ли он сегодня ночью или у него найдется время, чтобы помассировать чью-то усталую спинку.
– Ключи у тебя есть, – ответил Микаэль. – Так что будь как дома.
– Ладно, тогда через пару часов увидимся.
Пешком до Белльмансгатан было всего десять минут. Она приняла душ и приготовила кофе эспрессо, а затем, раздетая, улеглась в постель Микаэля и стала нетерпеливо дожидаться его прихода.
Оптимальное удовлетворение она, вероятно, получила бы от секса втроем – с мужем и Микаэлем сразу, но можно было со стопроцентной уверенностью сказать, что этого никогда не будет. Для этого Микаэль был слишком правильный. Она даже сердилась на него и обвиняла в гомофобии, но мужчинами он абсолютно не интересовался. Однако нельзя же иметь все.
Белокурый гигант сердито хмурил брови. Он осторожно вел автомобиль со скоростью пятьдесят километров в час по такой отвратительной лесной дороге, что на минуту даже подумал, уж не сбился ли с пути. Как раз когда начало темнеть, дорога вдруг сделалась шире и впереди показался дом. За пятьдесят метров он остановил машину, выключил мотор и огляделся.
Он находился вблизи Сталлархольма, неподалеку от Мариефреда. Перед ним стоял одинокий домик, выстроенный в пятидесятых годах посреди леса. Сквозь деревья виднелась светлая полоска покрытого льдом озера Меларен.
Ему было совершенно непонятно, как можно получать удовольствие от жизни в безлюдной лесной глуши. Когда он захлопнул за собой дверцу автомобиля, ему вдруг стало почему-то не по себе. Со всех сторон его обступил враждебный лес, и казалось, будто кто-то за ним наблюдает. Он медленно направился к усадьбе, но вдруг услышал какой-то треск и замер.
Приезжий пристально всматривался в лесную чащу. Вечерело. Вокруг было тихо, ни ветерка. Минуты две он простоял в напряжении, как вдруг заметил краем глаза какое-то существо, кравшееся между деревьев. Когда он взглянул туда, существо застыло метрах в тридцати, не сводя глаз с пришельца.
Белокурый гигант запаниковал в душе. Он пытался получше разглядеть существо и увидел карлика примерно метрового роста с темным, угрюмым лицом. Одеждой ему служил маскировочный костюм, напоминавший собой наряд из еловых веток и мха. Кто это – баварский лесной карлик? Ирландский лепрекон?[110] Может быть, он опасен?
Чувствуя, как у него дыбом встают волосы на затылке, гость лесного домика затаил дыхание.
Затем он энергично поморгал и потряс головой. Когда он снова посмотрел в том же направлении, видение успело переместиться примерно на десять метров правее. Ничего там нет, подумалось ему. Это всего лишь игра воображения. Однако существо совершенно отчетливо виднелось среди деревьев. Внезапно оно сдвинулось с места и стало приближаться. Казалось, оно передвигается быстрыми рывками и описывает полукруг, готовясь напасть.
Приезжий бегом преодолел остаток пути до дома. В дверь он постучал чуть сильнее и чуть требовательнее, чем следовало, но, как только изнутри раздались звуки, обозначавшие присутствие людей, панический страх отступил. Он пожал плечами. Ничего там не было!
Но лишь когда дверь открылась, он смог перевести дыхание. Адвокат Нильс Бьюрман вежливо встретил пришедшего и впустил его в дом.
Перетаскав в чулан для крупного хлама последние мешки с вещами Лисбет, они наконец поднялись из подвала, и Мириам By вздохнула с облегчением. В комнатах царила больничная чистота, витали запахи мыла, краски и свежесваренного кофе. Последнее было делом рук Лисбет. Сидя на табуретке, она задумчиво оглядывала опустошенную квартиру, из которой, как по волшебству, исчезли гардины, коврики, купоны на скидку при покупке холодильника и привычный беспорядок в передней. Она сама удивилась, какой большой после этого стала квартира.
У Мириам By и Лисбет Саландер были разные вкусы насчет одежды, обстановки квартиры и интеллектуальных предпочтений. Причем у Мириам By был хороший вкус и свое мнение о том, как должно выглядеть ее жилище, какую мебель нужно купить и какие следует выбирать платья, а у Лисбет Саландер, как считала Мимми, вкуса не было вообще.
Побывав на Лундагатан и придирчиво осмотрев квартиру, они все обсудили, и Мимми заявила, что почти всю обстановку нужно выбросить вон. В первую очередь жалкий темно-коричневый диван, который стоит в гостиной.
– Ты, Лисбет, собираешься что-то сохранить?
– Нет.
После этого Мимми несколько рабочих дней, а затем еще в течение двух недель и все будние вечера посвятила обновлению жилья, выбросила старую мебель, собранную когда-то по мусорным контейнерам, перемыла внутренность шкафов и ящиков, отскребла ванну и покрасила стены в кухне, гостиной, спальне и прихожей, а также покрыла лаком паркет в гостиной.
Лисбет такие упражнения нисколько не интересовали. Лишь иногда она заглядывала, проходя мимо, и с изумлением наблюдала за действиями подруги. Когда все было сделано, квартира опустела: в ней не осталось ничего, кроме старенького кухонного столика из массива дерева, который Мимми решила ошкурить и заново покрыть лаком, двух прочных табуреток, которыми Лисбет разжилась как-то, когда с чердака выбрасывали лишний хлам, и солидного книжного стеллажа в гостиной, который Мимми хотела в дальнейшем как-то использовать.
– На выходных я сюда перееду. Ты точно не жалеешь о своем решении?
– Мне эта квартира не нужна.
– Но это же роскошная квартира! То есть, конечно, бывают побольше и получше, но зато она находится в самом центре Сёдера, а плата – сущие пустяки. Лисбет, если ты ее не продашь, ты потеряешь огромные деньги!
– Деньги у меня есть, мне хватает.
Мимми умолкла, не зная, что кроется за лаконичными ответами Лисбет.
– Где ты будешь жить?
Лисбет не ответила.
– Можно как-нибудь тебя навестить?
– Не сейчас.
Открыв сумку, которую носила через плечо, Лисбет достала из нее какую-то бумагу и протянула Мимми.
– Я уладила с кондоминиумом все, что касается контракта. Самое простое было вписать тебя как долевого собственника, я написала, что продаю тебе полквартиры по цене в одну крону. Тебе осталось подписать.
Мимми взяла протянутую ей ручку, поставила свою подпись и добавила дату рождения.
– Это все?
– Все.
– Лисбет, вообще-то я всегда считала, что ты немного чудачка, но ты хоть понимаешь, что отдаешь мне даром полквартиры? Я рада получить это жилье, но боюсь, что когда-нибудь ты вдруг пожалеешь о сделанном и между нами начнутся дрязги.
– Не будет никаких дрязг. Я хочу, чтобы ты здесь жила. Я всем довольна.
– Но так, чтобы даром? Бесплатно? Ты сумасшедшая!
– Ты будешь следить за моей почтой. Это было мое условие.
– На это у меня будет уходить четыре секунды в неделю. А ты будешь иногда приходить ради секса?
Лисбет пристально посмотрела на Мимми и через некоторое время сказала:
– Да, буду, с удовольствием. Но это не входит в контракт. Можешь жить, как тебе угодно.
Мимми вздохнула:
– А я-то было обрадовалась, что узнаю, как живется содержанке: когда кто-то тебя содержит, платит за твою квартиру и время от времени наведывается к тебе тайком, чтобы покувыркаться в постели!
Они немного помолчали. Потом Мимми решительно встала, пошла в гостиную и выключила голую лампочку, горевшую под потолком.
– Иди сюда.
Лисбет последовала за ней.
– Я никогда еще не занималась сексом на полу в только что отремонтированной квартире, где пахнет краской и нет никакой мебели. Такое я видела в фильме с Марлоном Брандо про одну парочку, там дело было в Париже.
Лисбет покосилась на пол.
– Мне охота поиграть. Ты хочешь?
– Я почти всегда хочу.
– Пожалуй, я буду доминирующей стервой. Сегодня я командую. Раздевайся!
Лисбет усмехнулась и разделась – это заняло десять секунд.
– Ложись на пол. На живот.
Лисбет исполнила приказание. Паркет был прохладный, и кожа у нее сразу же пошла пупырышками. Мимми связала Лисбет руки ее же собственной майкой с надписью «You have a right to remain silent».[111]
Лисбет подумала, что это было очень похоже на то, что два года назад делал с ней адвокат Нильс Чертов Хрыч Бьюрман.
На этом сходство кончалось. С Мимми Лисбет испытывала приятное чувство ожидания. Она послушно дала перевернуть себя на спину и раздвинуть ноги. Стянув с себя майку, Мимми, как зачарованная, разглядывала ее в темноте, восхищаясь ее нежной грудью, а затем своей майкой завязала Лисбет глаза. Лисбет слышала шорох одежды, а через несколько секунд ощутила прикосновение ее языка к своему животу и пальцев к внутренней стороне бедер. Такого сильного возбуждения она не испытывала уже давно; крепко зажмурившись под повязкой, она предоставила Мимми делать что хочет.
В дверной косяк легонько постучали. Драган Арманский поднял голову и увидел в открытых дверях Лисбет Саландер, держащую в руках две чашки кофе из автомата. Он неторопливо отложил ручку и отодвинул от себя листок с донесением.
– Привет, – произнесла Лисбет.
– Привет, – отозвался Арманский.
– Вот пришла вас проведать, – сказала Лисбет. – Можно войти?
Драган Арманский на секунду закрыл глаза, затем указал ей на кресло для посетителей. Она взглянула на часы – половина седьмого вечера. Лисбет Саландер подала ему чашку и села в кресло. Они молча смотрели друг на друга.
– Больше года прошло, – заговорил Драган.
Лисбет кивнула:
– Ты сердишься?
– А мне есть за что сердиться?
– Я не попрощалась.
Драган Арманский пошевелил губами. Он еще не оправился от неожиданности, но в то же время почувствовал облегчение, узнав, что Лисбет Саландер, по крайней мере, жива. Внезапно он ощутил прилив сильного раздражения и одновременно усталости.
– Не знаю, что и сказать, – ответил он. – Ты не обязана докладывать мне, чем ты занимаешься. Зачем ты пришла?
Голос его прозвучал холоднее, чем он хотел.
– Сама толком не знаю. Главное, хотела просто повидаться.
– Тебе нужна работа? Я не собираюсь больше давать тебе задания.
Она потрясла головой.
– Ты работаешь в другом месте?
Она снова потрясла головой. Очевидно, она собиралась с мыслями. Драган ждал.
– Я путешествовала, – сказала она наконец. – В Швецию я вернулась совсем недавно.
Арманский задумчиво покивал и посмотрел на нее внимательно. Лисбет Саландер изменилась. Она как-то непривычно... повзрослела, что ли, это сказывалось и в ее одежде, и в манере поведения. И она чего-то напихала в свой лифчик.
– Ты изменилась. Где же ты была?
– В разных местах, – ответила она уклончиво, но, заметив его сердитый взгляд, продолжила: – Я съездила в Италию, потом на Средний Восток, а оттуда в Гонконг и Бангкок. Побывала в Австралии и Новой Зеландии, посетила разные острова Тихого океана. Месяц жила на Таити. Потом проехалась по США, а последние месяцы провела на Карибах.
Он кивнул.
– Сама не знаю, почему я не попрощалась.
– Потому что, по правде говоря, тебе ни до кого нет дела, – спокойно констатировал Арманский.
Лисбет Саландер закусила губу. Его слова заставили ее задуматься. Он сказал правду, но в то же время его упрек показался ей несправедливым.
– На самом деле никому нет дела до меня.
– Чепуха! – возразил Арманский. – У тебя неправильный подход к людям. Люди, которые к тебе хорошо относятся, для тебя просто сор под ногами. Вот и все.
Повисло молчание.
– Ты хочешь, чтобы я ушла?
– Поступай как знаешь. Ты всегда так и делала. Но если ты сейчас уйдешь, то можешь больше не возвращаться.
Лисбет Саландер вдруг испугалась. Человек, которого она действительно уважала, собирался от нее отказаться. Она не знала, что ему ответить.
– Два года прошло с тех пор, как у Хольгера Пальмгрена случился удар. И за все время ты ни разу его не навестила, – безжалостно продолжал Арманский.
– Так Пальмгрен жив?
– Ты даже не знаешь, жив он или мертв!
– Врачи говорили, что он...
– Врачи много чего говорили, – перебил ее Арманский. – Он был тогда очень плох и не мог общаться, но за последний год ему стало гораздо лучше. Говорить ему пока тяжело, так что понять его очень трудно. Он многого не может делать сам, но все-таки способен без посторонней помощи дойти до туалета. Люди, для которых он что-то значит, навещают его.
Лисбет онемела от неожиданности. Два года назад, когда с ним случился удар, она первая обнаружила его и вызвала «скорую помощь». Врачи тогда качали головами и не обещали ничего хорошего. Целую неделю она не выходила из больницы, пока кто-то из медиков не сообщил ей, что больной лежит в коме и, судя по всему, вряд ли когда-нибудь придет в себя. С этого момента она перестала волноваться и вычеркнула его из своей жизни. Она встала и ушла из больницы, ни разу не оглянувшись. Но, как это видно теперь, сначала следовало проверить факты.
Вспоминая то время, Лисбет насупилась. Тогда на ее голову свалились новые заботы из-за адвоката Нильса Бьюрмана и поглотили все ее внимание. Но ведь никто, включая даже Арманского, не сообщил ей тогда, что Пальмгрен жив, и уж тем более она не знала, что его здоровье пошло на поправку! Ей же такая возможность вообще не приходила в голову.
Внезапно она ощутила, что на глаза набегают слезы. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой подлой эгоисткой! И никогда в жизни никто так жестко не отчитывал ее таким тихим и сдержанным голосом. Она опустила голову. Воцарилось молчание. Первым его прервал Арманский:
– Как твои дела?
Лисбет пожала плечами.
– На что ты живешь? У тебя есть работа?
– Нет, работы у меня нет, и я не знаю, кем бы я хотела работать. Но деньги у меня есть, так что на жизнь хватает.
Арманский смотрел на нее изучающим взглядом.
– Я только зашла на минутку, чтобы повидаться. Работу я не ищу. Не знаю... для тебя я бы в любом случае согласилась поработать, если бы тебе это понадобилось, но только если это будет что-то интересное...
– Полагаю, ты не собираешься мне рассказывать, что там произошло в Хедестаде в прошлом году.
Лисбет не ответила.
– Ведь что-то же произошло. Мартин Вангер чуть с ума не сошел после того, как ты явилась сюда и взяла приборы для наблюдения. Кто-то же пытался вас убить. И сестра его вдруг воскресла из мертвых. Мягко говоря, это была сенсация.
– Я пообещала ничего не рассказывать.
Арманский кивнул.
– И полагаю, ты ничего не расскажешь мне и о том, какую роль ты сыграла в деле Веннерстрёма.
– Я помогла Калле Блумквисту в проведении расследования, – сказала Лисбет довольно холодно. – Вот и все. Я не хочу быть в это замешанной.
– Микаэль Блумквист так и рыскал, пытаясь найти тебя. Ко мне он наведывался по меньшей мере раз в месяц и спрашивал, не слышал ли я чего-нибудь новенького о тебе. Он тоже о тебе беспокоится.
Лисбет ничего на это не сказала, но Арманский заметил, как она сжала губы.
– Не уверен, что он мне нравится, – продолжал Драган, – но ему ты тоже небезразлична. Я встретил его как-то осенью, и он тоже не захотел говорить о Хедестаде.
Лисбет Саландер, в свою очередь, не хотела говорить о Микаэле Блумквисте.
– Я только зашла повидаться с тобой и сказать, что я вернулась в Стокгольм. Не знаю, надолго ли я тут задержусь. Вот номер моего мобильника и мой новый почтовый адрес на всякий случай, если тебе понадобится.
Она протянула Арманскому бумагу и встала с кресла. Он взял листок. Когда она была уже в дверях, он ее окликнул:
– Постой-ка! Что ты собираешься делать?
– Поеду навестить Хольгера Пальмгрена.
– О'кей. Я имел в виду, где ты будешь работать?
Она посмотрела на него задумчиво:
– Не знаю.
– Тебе же надо зарабатывать на жизнь.
– Я же сказала, с этим у меня все в порядке, на жизнь хватает.
Арманский откинулся в кресле и задумался. Имея дело с Лисбет Саландер, он никогда не мог быть уверен, что правильно ее понимает.
– Я был так сердит на тебя за твое исчезновение, что почти решил никогда больше к тебе не обращаться. – Лицо его недовольно скривилось. – На тебя нельзя положиться. Но ты замечательно собираешь сведения. Пожалуй, у меня как раз нашлась бы подходящая для тебя работа.
Она покачала головой, но вернулась и подошла к его письменному столу:
– Я не хочу брать у тебя работу. В смысле, что мне не нужны деньги. Я серьезно говорю: в плане финансов я вполне обеспечена.
Драган Арманский нахмурил брови, лицо его выражало сомнение. Наконец он кивнул:
– Ладно! Финансово ты обеспечена, что бы это ни значило. Я готов поверить тебе на слово. Но если тебе понадобится заработок...
– Драган, ты второй человек, которого я навестила после того, как вернулась. Деньги твои мне не нужны. Но ты несколько лет был одним из немногих людей, которых я уважаю.
– О'кей. Но ведь всем людям нужно как-то зарабатывать.
– Мне очень жаль, но я больше не заинтересована в расследованиях ради заработка. Позвони мне, когда у тебя действительно будут проблемы.
– Какие такие проблемы?
– Такие, в которых тебе будет не разобраться. Когда ты уткнешься в тупик и не будешь знать, что делать дальше. Если хочешь, чтобы я на тебя поработала, надо чтобы это было что-то по-настоящему интересное. Может быть, из оперативной работы.
– Из оперативной работы? Для тебя? Ты же можешь исчезнуть, когда тебе вздумается.
– Не говори ерунды! Разве я когда-нибудь подводила тебя, если уж бралась за работу?
Драган Арманский смотрел на нее в полной растерянности. Выражение «оперативная работа» на их жаргоне обозначало что угодно, начиная от обязанностей телохранителя до охраны выставок, на которых демонстрировались произведения искусства. Его оперативники были людьми положительными, надежными ветеранами, зачастую бывшими полицейскими. Вдобавок девяносто процентов из них принадлежали к мужскому полу. Лисбет Саландер по всем статьям представляла собой полную противоположность тому, каким должен быть оперативный состав агентства «Милтон секьюрити».
– М-да... – начал он с сомнением.
– Не мучайся зря! Я возьмусь только за такую работу, которая будет мне интересна, так что очень велик шанс, что я откажусь. Дай мне знать, когда появится по-настоящему сложная проблема. Я умею разгадывать загадки.
Она решительно повернулась к нему спиной и вышла. Драган Арманский покачал головой. Странный она человек! Действительно очень странный!
В следующий миг она вновь возникла в дверях:
– Кстати! У тебя два человека целый месяц были заняты тем, что защищали эту актрису Кристину Ратерфорд от тех дураков, которые посылают анонимные письма с угрозами. Вы считаете, что это кто-то из близких к ней кругов, потому что писавшему известно много подробностей ее жизни...
Драган Арманский в изумлении уставился на Лисбет Саландер. Его словно током ударило. Она опять взялась за старое. Ее реплика относилась к делу, о котором она ровно ничего не могла знать, ей просто неоткуда было это знать.
– Да?
– Забудь об этом. Это фальшивка. Эти письма писала она сама на пару со своим дружком, чтобы привлечь к себе внимание. В ближайшие дни она получит еще одно письмо, а на той неделе они сольют часть информации в прессу. Вычеркни ее из числа своих клиентов.
Не дав Драгану опомниться, Лисбет исчезла, прежде чем он успел открыть рот. А он так и остался сидеть, уставясь в пустой дверной проем. Она никоим образом не могла ничего знать об этом деле. Должно быть, в «Милтон секьюрити» есть человек, который делится с ней информацией. Но здесь об угрозах актрисе знали лишь четыре или пять человек: сам Арманский, начальник оперативного отдела и несколько работников, непосредственно занятых этим делом, а это были проверенные и надежные профессионалы. Арманский только потер подбородок.
Он перевел взгляд на письменный стол. Папка с делом Ратерфорд лежала в запертом на ключ ящике, весь офис был поставлен на сигнализацию. Взглянув на часы, Арманский понял, что начальник технического отдела Харри Франссон уже ушел домой. Тогда он включил почтовую программу и отправил Франссону сообщение с просьбой прийти завтра в контору и установить скрытую камеру наблюдения.
Лисбет Саландер пешком направилась домой на Мосебакке. По лестнице она взбежала бегом – у нее было такое чувство, что нужно спешить.
Она позвонила в больницу Сёдера и после нескольких переключений с одного коммутатора на другой узнала в конце концов, где находится Хольгер Пальмгрен. Вот уже четырнадцать месяцев он лежал в Эрставикенском реабилитационном центре в Эльте. Перед глазами у нее сразу же встал Эппельвикен. Она позвонила, и ей ответили, что сейчас больной уже спит, но завтра его можно навестить.
Весь вечер Лисбет с тяжестью на душе мерила шагами свою квартиру. В постель она легла рано и почти тотчас же уснула. Проснувшись в семь, она приняла душ и позавтракала в супермаркете, а около восьми уже была в агентстве по аренде автомобилей на Рингвеген и взяла тот же «ниссан микро», что и в прошлый раз. «Надо будет обзавестись своей машиной», – подумала она. Подъехав к реабилитационному центру, Лисбет занервничала, но, собравшись с духом, вошла в вестибюль и сказала, что хотела бы повидать Хольгера Пальмгрена.
Сидевшая за столиком администратора женщина с бейджем на груди, на котором значилось имя Маргит, заглянула в свои бумаги и сообщила, что сейчас пациент на занятии по лечебной физкультуре и его можно будет видеть не раньше одиннадцати. Посетительнице она предложила посидеть в комнате ожидания или зайти еще раз попозже. Лисбет вернулась на парковку и, пока ждала, выкурила в машине три сигареты. В одиннадцать она вновь вошла в вестибюль. Ее направили в столовую – по коридору направо, затем налево.
Она остановилась на пороге и в полупустом зале сразу увидала Хольгера. Он сидел лицом к двери, но все его внимание было сосредоточено на тарелке. Вилку он неуклюже сжимал в кулаке и сосредоточенно трудился над тем, чтобы донести ее до рта. Примерно треть этих попыток заканчивалась неудачно, и еда падала на стол.
Вид у него был безнадежно поникший, лицо какое-то неподвижное – он казался столетним старцем. И только сейчас, видя его в кресле-каталке, Лисбет по-настоящему осознала, что он действительно жив и Арманский ее не обманул.
Хольгер Пальмгрен выругался про себя, в третий раз безуспешно попытавшись подобрать на вилку очередную порцию макарон. Он смирился с тем, что не может как следует ходить, что очень многое он не в состоянии делать сам. Но то, что он не может даже нормально есть и что порой у него, как у младенца, текут слюни, было для него невыносимо.
Умом он прекрасно понимал, как это делается. Нужно наклонить вилку под прямым углом, подцепить еду, поднять ее и поднести ко рту. Однако что-то разладилось в координации движений. Рука жила словно своей отдельной жизнью. Когда он приказывал ей подниматься вверх, она медленно уплывала куда-то в сторону. Когда он направлял вилку ко рту, рука в последний момент меняла направление и он попадал себе в щеку или в подбородок.
Однако он знал, что реабилитация уже принесла некоторые успехи. Всего лишь шесть месяцев тому назад руки у него так тряслись, что он вообще не мог донести еду до рта. Теперь же, хотя принятие пищи занимает много времени, все же он справляется без посторонней помощи. И он не собирался сдаваться, пока вновь не научится владеть своим телом.
Он только что опустил вилку, чтобы взять следующую порцию макарон, как вдруг из-за плеча к нему протянулась чья-то рука и мягко забрала вилку. Он увидел, как эта рука подцепила и подняла с тарелки кусок макаронной запеканки, и тотчас же узнал эту тонкую кукольную ручку. Обернувшись, он встретился глазами с Лисбет Саландер, стоявшей к нему вплотную. Она смотрела на него выжидающе, с выражением робости на лице.
Пальмгрен долго без движения смотрел на нее. Сердце, непонятно почему, отчаянно забилось. Наконец он открыл рот и принял предложенную еду.
Кусочек за кусочком, она его покормила. Вообще-то Пальмгрен терпеть не мог, чтобы его кормили за столом, но он понял, что у Лисбет это было движение души. Она делала это не потому, что он стал неуклюж, как тюфяк. Своим поступком она выражала сочувствие, которое вообще было ей не свойственно. Она подавала еду довольно крупными кусочками и терпеливо дожидалась, пока он прожует. Когда он показал ей на стакан с молоком и торчащей соломинкой, она спокойно поднесла его ко рту больного и держала так, чтобы ему было удобно пить.
За все время завтрака они не обменялись ни словом. Когда он проглотил последний кусок, она положила вилку и вопросительно посмотрела на него. Он покачал головой: нет, хватит, добавки не нужно.
Хольгер Пальмгрен откинулся на спинку кресла-каталки и глубоко вздохнул. Лисбет взяла салфетку и отерла ему рот. Он вдруг почувствовал себя кем-то вроде главы мафиозного клана из американского фильма, этаким capo di tutti capi,[112] которому какой-нибудь подручный оказывает мелкие услуги в знак уважения. Мысленно он уже видел, как она целует ему руку, и невольно улыбнулся такой игре фантазии.
– Как ты думаешь, можно ли тут где-нибудь раздобыть чашку кофе? – спросила Лисбет.
Он пробормотал что-то невнятное. Язык и губы не слушались его, звуки не складывались в слова.
– Быффт зыглом. – «Буфет за углом», как она поняла.
– Тебе принести? С молоком и без сахара, как раньше?
Он кивнул. Она забрала поднос и через несколько минут вернулась с двумя чашками кофе. Он отметил, что она пьет черный кофе, что было не в ее привычках, а потом улыбнулся – она сберегла соломинку, через которую он пил молоко, и поставила ее в кофейную чашку. Они молчали. Хольгер Пальмгрен хотел задать ей тысячу вопросов, но не мог выговорить ни одного слога. Зато они то и дело встречались глазами. У Лисбет был жутко виноватый вид. Наконец она прервала молчание.
– Я думала, что ты умер, – сказала она. – Я не знала, что ты жив. Если бы знала, я бы ни за что... Я бы давно уже навестила тебя.
Он кивнул.
– Прости меня!
Он снова кивнул и улыбнулся. Улыбка получилась кособокая, как будто он скривил губы.
– Ты был в коме, и доктора сказали, что ты умрешь. Они думали, что ты умрешь в ближайшие дни, а я взяла и ушла. Мне очень стыдно. Прости!
Он приподнял руку и положил на ее стиснутый кулачок. Она крепко сжала ее и с облегчением вздохнула.
– Тяя дыга неыо. – «Тебя долго не было».
– Ты говорил с Драганом Арманским?
Он кивнул.
– Я путешествовала. Я была вынуждена уехать. Уехала, ни с кем не попрощавшись. Ты беспокоился?
Он покачал головой.
– Никогда не надо из-за меня беспокоиться.
– Я ныннда за тяя неспооися. Ты ффега спависся. Ааски спокоисся. – «Я никогда за тебя не беспокоился. Ты всегда справляешься. Арманский беспокоился».
Тут она в первый раз улыбнулась. У Хольгера Пальмгрена отлегло от сердца – это была обычная ее кривоватая улыбка. Он пристально рассматривал ее, сравнивая образ, хранившийся в его памяти, с девушкой, которая сейчас стояла перед ним. Она изменилась. Она была живой и здоровой, хорошо и аккуратно одетой. Исчезло кольцо из губы и... гм... татуировка в виде осы, которая раньше была у нее на шее, теперь тоже исчезла. Лисбет выглядела повзрослевшей. Впервые за много недель он захохотал, и его смех был похож на кашель.
Лисбет еще больше скривила рот в улыбке и вдруг почувствовала, как сердце ее переполнилось давно забытым теплом.
– Ты ршшо спавиась. – «Ты хорошо справилась», – сказал он, показывая на ее одежду.
Она кивнула:
– Я отлично справляюсь!
– Как тее новы пекун? – «Как тебе новый опекун?»
Хольгер Пальмгрен заметил, как помрачнела Лисбет. Губы ее чуть-чуть сжались, но она ответила с невозмутимым видом:
– Он ничего... Я знаю, как с ним обращаться.
Брови Пальмгрена вопросительно поднялись. Лисбет обвела взглядом столовую и переменила тему:
– Как давно ты здесь?
Пальмгрен был не дурак. Он перенес удар, он с трудом говорил и утратил координацию движений, но интеллект его не пострадал, и внутренним чутьем он тотчас же уловил в тоне Лисбет Саландер фальшь. За те годы, что они были знакомы, он понял, что она никогда не врет ему напрямую, но в то же время не всегда бывает вполне откровенна. Ее способ утаивания правды заключался в том, чтобы отвлечь его внимание. С новым опекуном определенно что-то было не так, и Хольгера Пальмгрена это совершенно не удивило.
Внезапно он ощутил прилив раскаяния. Сколько раз он говорил себе, что надо бы как-то связаться с коллегой Нильсом Бьюрманом и поинтересоваться, как обстоят дела Лисбет Саландер, но всякий раз откладывал! И почему он не занялся вопросом о ее недееспособности, пока еще был ее опекуном? Да потому что эгоистично желал сохранить с нею контакт. Он полюбил эту чертову трудную девчонку, как родную дочь, которой у него никогда не было, и хотел сохранить эти отношения. Кроме того, ему, старому тюфяку из приюта для инвалидов, который еле-еле справляется с тем, чтобы расстегнуть в туалете штаны, было слишком сложно и трудно начать такое дело. А теперь он чувствовал себя так, словно подвел Лисбет Саландер. «Но она выживет в любых условиях, – подумал бывший адвокат. – Она самая непотопляемая личность из всех, кого я когда-либо встречал».
– Сет.
– Не поняла.
– Суд.
– Суд? О чем это ты?
– Ндо отмнить ршение о твоей недееспссп...
Хольгер Пальмгрен весь покраснел, лицо его перекосилось от напрасного усилия произнести нужное слово. Лисбет положила ладонь на его руку и осторожно ее пожала:
– Не... беспокойся за меня, Хольгер! У меня уже есть план, как в ближайшее время избавиться от статуса недееспособной. Это сейчас не твоя забота. Но вполне может быть, что мне еще понадобится твоя помощь. Хорошо? Ты согласишься быть моим адвокатом, если мне это понадобится?
Он покачал головой:
– Сишк стар! – Он постучал костяшками пальцев по столу. – Стары драк.
– Конечно, ты чертов старый дурак, если так говоришь! Мне нужен адвокат. И я хочу, чтобы это был ты. Хоть ты и не сможешь выступать в суде как защитник и произносить длинные речи, но ты всегда сумеешь дать мне умный совет. О'кей?
Он снова покачал головой. Затем кивнул.
– Рыбтш?
– Не поняла.
– Деты рыбтш? Не Рмнски. – «Где ты работаешь? Не у Арманского?»
Лисбет минутку помолчала, не зная, как сказать и как объяснить ему свое нынешнее положение. Вопрос был сложный.
– Я больше не работаю у Арманского, Хольгер. Мне не нужно у него работать, чтобы зарабатывать себе на жизнь. У меня есть деньги, и дела мои обстоят хорошо.
Пальмгрен снова приподнял брови.
– Теперь я буду часто тебя навещать. Я все тебе расскажу, но давай не будем пока волноваться. Сейчас я хочу заняться другим.
Она нагнулась, подняла с пола сумку и, поставив ее на стол, вынула оттуда шахматную доску.
– Мы с тобой уже два года не резались в шахматишки!
Он смирился с неизбежностью. Как видно, она затеяла какие-то интриги и не хочет об этом рассказывать. Наверняка он бы их не одобрил, но Хольгер достаточно верил в нее и знал: если она что-то затеяла, значит, это возможно. Сомнительно с юридической точки зрения, но не противоречит божеским законам. В отличие от большинства Хольгер Пальмгрен был убежден, что Лисбет Саландер – человек по природе порядочный. Проблема была лишь в том, что ее личная мораль не всегда совпадала с установлениями закона.
Лисбет расставила перед ним шахматные фигуры, и потрясенный Пальмгрен узнал свою собственную доску. Очевидно, она стащила ее из квартиры, когда его положили в больницу. Лисбет предоставила ему играть белыми, и он вдруг обрадовался этому, как ребенок.
Лисбет Саландер провела у Хольгера Пальмгрена два часа. Три раза она его обыграла, но тут в самый разгар схватки вошла сиделка и сказала, что ему пора на послеобеденное занятие лечебной физкультурой. Лисбет собрала фигуры и спрятала доску в сумку.
– Не могли бы вы рассказать мне, как идут дела с лечебной физкультурой? – спросила она сиделку.
– Мы делаем упражнения для развития силы и координации и уже достигли успехов, правда?
Вопрос был обращен к Хольгеру Пальмгрену. Тот кивнул.
– Ты уже можешь пройти несколько метров, а к лету начнешь самостоятельно гулять в парке. Она твоя дочь?
Лисбет и Хольгер Пальмгрен переглянулись.
– Прмм дочь. – «Приемная дочь».
– Как хорошо, что ты пришла его навестить!
Иными словами: «Где ты, черт возьми, до сих пор пропадала?» Лисбет сделала вид, что не заметила скрытого упрека. Она нагнулась к нему и поцеловала в щеку:
– В пятницу я снова приду тебя навестить.
Хольгер Пальмгрен с трудом встал с инвалидного кресла, она проводила его до лифта, и там они расстались. Как только двери лифта закрылись, Лисбет направилась к администратору и спросила, можно ли видеть лечащего врача.
Ее направили к доктору А. Сиварнандану, которого она нашла в кабинете в конце коридора. Она представилась и сказала, что является приемной дочерью Пальмгрена.
Доктор А. Сиварнандан, обладатель рябого лица и тоненьких усиков, открыл карточку Хольгера Пальмгрена и стал читать первые страницы. Лисбет ждала, все больше раздражаясь. Наконец он поднял голову и заговорил, к ее удивлению, с заметным финским акцентом:
– В бумагах ничего не сказано о дочери или приемной дочери. Согласно записям, из ближайших родственников у него есть только восьмидесятишестилетняя двоюродная сестра, проживающая в Емтланде.[113]
– Он заботился обо мне с тех пор, как мне исполнилось тринадцать лет, и до того дня, как у него случился удар. Тогда мне было двадцать четыре.
Она порылась во внутреннем кармане куртки и бросила на письменный стол доктора А. Сиварнандана ручку.
– Меня зовут Лисбет Саландер. Запишите мое имя в его карточку. Я его самая близкая родственница на всем белом свете.
– Возможно, – строго ответил А. Сиварнандан. – Но если вы его самая близкая родственница, то что-то уж очень долго вы собирались его посетить. До сих пор его лишь изредка навещал один человек, не являющийся его родственником, но записанный в качестве того лица, с которым следует связаться в случае ухудшения состояния больного или его смерти.
– Должно быть, это Драган Арманский.
Доктор А. Сиварнандан удивленно поднял брови и задумчиво покивал:
– Правильно. Вижу, вы знаете его.
– Вы можете позвонить ему и убедиться, что он тоже меня знает.
– В этом нет надобности. Я верю вам. Мне сообщили, что вы два часа просидели с Хольгером Пальмгреном за шахматами. Однако я не могу обсуждать с вами его здоровье без его разрешения.
– А такого разрешения этот упрямый черт ни за что не даст, потому что он вбил себе в голову бредовую идею, будто не должен обременять окружающих своими несчастьями, а еще будто по-прежнему он несет ответственность за меня, а не я за него. Вот как было дело: два года я была в уверенности, что Пальмгрен умер. Только вчера я узнала, что он жив. Если бы я знала, что он... Это трудно объяснить, но я хочу знать, каков прогноз и может ли он поправиться.
Доктор А. Сиварнандан взял ручку и аккуратно вписал имя Лисбет Саландер в карточку Хольгера Пальмгрена, выяснив к тому же ее идентификационный номер и телефон.
– О'кей. Теперь вы официально его приемная дочь. Возможно, я поступаю не совсем по правилам, но, принимая во внимание, что вы первый человек, навестивший его после Рождества, когда к нему приезжал господин Арманский... Вы видели его сегодня и сами наблюдали, что у него проблемы с координацией движений и неважно с речью. Он перенес удар.
– Я знаю. Это я его тогда нашла и вызвала «скорую».
– Вот как! В таком случае вы знаете, что он три месяца пролежал в больнице и долгое время был без сознания. Часто пациенты в таких случаях не выходят из комы, но иногда все-таки приходят в себя. Очевидно, его время еще не пришло. Сначала его перевели в отделение для хронических больных с нарушенной умственной деятельностью, совершенно не способных обходиться без посторонней помощи. Против ожидания у него вдруг стали появляться признаки улучшения, и тогда его девять месяцев тому назад перевели в реабилитационный центр.
– Что ждет его в будущем?
Доктор А. Сиварнандан развел руками:
– Может быть, у вас есть магический кристалл посильнее моего? Я действительно не имею об этом никакого представления. Он может умереть от кровоизлияния в мозг хоть сегодня ночью. А может прожить еще двадцать лет в сравнительно хорошем состоянии. Не знаю. Тут, можно сказать, все от Бога зависит.
– А если он проживет еще двадцать лет?
– Реабилитация проходила у него трудно, и только в самые последние месяцы мы действительно смогли отметить заметные улучшения. Шесть месяцев назад он еще не мог есть без посторонней помощи. Всего лишь месяц назад он еле-еле мог встать с инвалидного кресла – отчасти из-за того, что его мышцы атрофировались от долгого лежания. Но теперь он, во всяком случае, немного может ходить.
– Ему станет лучше?
– Да. Причем даже намного лучше. Трудно было самое начало, а сейчас мы каждый день отмечаем новые успехи. Из его жизни выпало два года. Я надеюсь, через несколько месяцев, к началу лета, он сможет гулять у нас в парке.
– А речь?
– Его проблема состоит в том, что у него были поражены речевой и двигательные центры. Долгое время он был как мешок. С тех пор мы добились, что он опять научился управлять своим телом и разговаривать. Ему бывает трудно вспомнить нужное слово, и пришлось заново учиться говорить. Но в то же время он учился не как ребенок – он понимает значение слов и только не может их произнести. Подождите несколько месяцев, и вы увидите, что его речь по сравнению с сегодняшним днем стала лучше. То же относится и к способности ориентироваться. Девять месяцев назад он путал, где право, где лево, где верх и где низ.
Лисбет задумчиво кивнула и две минуты размышляла. К ее удивлению, ей понравился доктор А. Сиварнандан с его индийской внешностью и финским произношением.
– Что значит «А.»? – спросила она неожиданно.
Он посмотрел на нее с подозрением, но ответил:
– Андерс.
– Андерс?
– Я родился в Шри-Ланке, но меня усыновили и увезли в Турку, когда мне не было еще и года.
– О'кей, Андерс! Чем я могу вам помочь?
– Навещайте его. Ему нужны интеллектуальные стимулы.
– Я могу приходить каждый день.
– Мне не нужно, чтобы вы приходили каждый день. Раз он вас любит, то я хочу, чтобы он ждал ваших посещений и заранее радовался. Мне не надо, чтобы они ему надоели.
– Нужна ли ему помощь каких-нибудь специалистов, чтобы он поскорее выздоровел? Я оплачу их, если это понадобится.
Он быстро улыбнулся, но тотчас же снова стал серьезным:
– Боюсь, что мы и есть эти специалисты. Конечно, мне хотелось бы иметь больше средств в своем распоряжении и чтобы нам не урезали обеспечение, но могу вас заверить, что он получает самое лучшее лечение.
– А если бы вы не боялись сокращения средств, что бы вы тогда могли ему предложить?
– Идеальным вариантом для таких пациентов, как Хольгер Пальмгрен, был бы, конечно, личный тренер на полный рабочий день. Однако такие возможности в Швеции давно уже никому не предоставляются.
– Наймите ему тренера.
– Что вы сказали?
– Наймите персонального тренера для Хольгера Пальмгрена. И выберите самого лучшего из всех. Завтра же! И проследите за тем, чтобы у него было все необходимое оборудование и прочее, что там нужно. Я устрою так, чтобы уже к концу нынешней недели были выделены деньги на оплату тренера и покупку оборудования.
– Вы шутите?
Лисбет прямо и жестко посмотрела в глаза доктору Сиварнандану.
Миа Бергман нажала на педаль тормоза и направила свой «фиат» к тротуару перед станцией метро «Гамла стан». Даг Свенссон открыл дверцу и на ходу сел в машину. Наклонившись, он поцеловал Миа в щеку – она в это время крепко держала руль, объезжая автобус.
– Привет! – сказала она, не сводя глаз с идущего впереди транспорта. – У тебя был такой серьезный вид. Что-нибудь случилось?
Даг Свенссон вздохнул и застегнул ремень безопасности.
– Нет, ничего серьезного. Небольшая задержка с текстом.
– А что такое?
– Остался месяц до сдачи. Я провел девять из двадцати двух запланированных нами бесед. И тут вдруг проблемы с Бьёрком из Службы безопасности! Как назло, он взял больничный, засел дома и не подходит к телефону.
– Может, он в больнице?
– Не знаю. Ты пробовала когда-нибудь получить какую-нибудь информацию в Службе безопасности? Они даже не говорят, работает ли он у них.
– Ты не пробовал звонить его родителям?
– Они оба умерли. И жены у него нет. Есть брат, но тот живет в Испании. Просто не знаю, как мне до него добраться.
Миа Бергман покосилась на своего друга. Она вела машину по Шлюзу, стараясь выбраться к туннелю, ведущему к Нюнесвеген.
– В крайнем случае придется выкинуть кусок о Бьёрке. Блумквист требует, чтобы все, кого мы в чем-то обвиняем, получили шанс высказать свою точку зрения, прежде чем мы опубликуем их имена.
– Было бы жалко пропустить представителя тайной полиции, который бегает по проституткам. Как ты поступишь?
– Постараюсь его разыскать, конечно. Ты-то сама как? Не нервничаешь?
– В общем, нет. Через месяц у меня защита докторской, а я спокойна, как простокваша.
– Ты владеешь своей темой. Что же тебе нервничать?
– Взгляни на заднее сиденье!
Даг Свенссон обернулся и увидел там коробку.
– Миа! Она напечатана! – воскликнул он.
В его руках оказалась напечатанная диссертация под заголовком:
From Russia with love.
Нелегальные каналы, поставки секс-рабынь, организованная преступность и ответные действия общества.
Миа Бергман.
– Я думал, она будет готова не раньше следующей недели. Ой, черт! Надо будет дома открыть бутылку вина. Поздравляю вас, доктор!
Он потянулся к ней и снова поцеловал в щечку.
– Тише! Доктором я буду еще только через три недели. И пожалуйста, убери руки, пока я веду машину.
Даг Свенссон захохотал, но тут же опять стал серьезным:
– Кстати, насчет ложки дегтя в бочке меда и так далее... Несколько лет назад ты ведь брала интервью у девушки, которую звали Ирина П.
– Ирина П., двадцать два года, из Санкт-Петербурга. В первый раз приезжала сюда в девяносто девятом году, затем побывала еще несколько раз. А что?
– Я сегодня встретил Гюльбрансена. Полицейского, который ликвидировал бордель в Сёдертелье.[114] Ты читала на прошлой неделе, что в канале Сёдертелье выловили утопленницу? Об этом писали в вечерних газетах. Она оказалась Ириной П.
– Господи, какой ужас!
Оба помолчали. В это время они проезжали Сканстулль.
– Она упоминается в моей работе, – сказала наконец Миа Бергман. – Под псевдонимом Тамара.
Даг Свенссон открыл «From Russia with love» на той части, в которой содержались различные интервью, отыскал там Тамару и углубился в чтение. Машина тем временем проехала площадь Гюллмарсплан и Глобен.[115]
– Ее привез в Швецию человек, которого ты называешь Антоном.
– Я не могу называть настоящие имена. Меня уже предупредили, что на защите это может вызвать критические замечания, но я не могу выдавать девушек. Их могут за это убить. И поэтому я не могу называть имена клиентов, пользовавшихся их услугами, иначе можно будет вычислить, с кем из девушек я беседовала. Поэтому во всех конкретных примерах я привожу псевдонимы и убираю все детали, на основе которых можно было бы идентифицировать отдельных персонажей.
– Кто такой Антон?
– Предположительно его зовут Зала. Мне так и не удалось установить его личность, но думаю, что он поляк или югослав и на самом деле его зовут как-то иначе. Я беседовала с Ириной П. четыре или пять раз, и только при нашей последней встрече она его назвала. Она собиралась изменить жизнь и бросить свое занятие, но страшно его боялась.
– Гмм, – отозвался Даг Свенссон.
– Что ты хочешь сказать?
– Да так... Недавно мне приходилось слышать это имя.
– Каким образом?
– У меня была встреча с Сандстрёмом, одним из тех самых клиентов. Он журналист. Редкостная дрянь, надо сказать!
– Почему?
– Вообще-то он и не журналист даже. Он делает рекламные брошюры для разных предприятий. Но он сдвинулся на фантазиях о насилии и осуществлял их с этой девушкой...
– Знаю. Я же сама брала у нее интервью.
– А ты отметила, что он сделал для Института здравоохранения макет информационного буклета о заразных болезнях, передаваемых половым путем?
– Этого я не знала.
– Я встречался с ним на прошлой неделе. Когда я выложил перед ним всю документацию и спросил, почему он пользуется несовершеннолетними проститутками из стран Восточного блока для осуществления своих сексуальных фантазий о насилии, он сначала был совершенно раздавлен.
– И что же оказалось?
– Сандстрём попал в такую ситуацию, когда ему пришлось быть не только клиентом, но и выполнять поручения мафии сексуальных услуг. Он назвал мне имена, которые были ему известны, в частности Зала. Никаких подробностей о нем он мне не рассказывал, но имя достаточно необычное.
Миа покосилась на Дага.
– И ты больше ничего о нем не знаешь? – спросил Даг.
– Нет, мне так и не удалось выяснить ничего конкретного. Но его имя временами всплывает то тут, то там. Девушки, похоже, ужасно его боятся, и ни одна не согласилась хоть что-то о нем рассказать.
Войдя в столовую, доктор А. Сиварнандан с порога увидел Хольгера Пальмгрена и Лисбет Саландер, сидевших над шахматной доской. Лисбет взяла себе за правило навещать больного раз в неделю, чаще всего в воскресенье. Она приезжала к трем часам и проводила с ним несколько часов за шахматами, а уходила около восьми вечера, когда ему нужно было ложиться спать. Доктор А. Сиварнандан заметил, что в общении с Пальмгреном она не проявляет заботливости, обычной в отношении тяжелого больного, да и вообще вроде как не считает Хольгера за больного. Напротив, они, казалось, постоянно подкалывали друг дружку, а она еще и позволяла ему ухаживать за собой, например приносить ей кофе.
Доктор А. Сиварнандан нахмурил брови. Он никак не мог разобраться в этой странной девушке, которая называла себя приемной дочерью Хольгера Пальмгрена. У нее была очень необычная внешность, а на всех вокруг она смотрела с нескрываемой подозрительностью и не понимала шуток. Вести с ней обычный разговор было невозможно: однажды он спросил ее, кем она работает, но она уклонилась от ответа.
Спустя несколько дней после своего первого посещения она вернулась с пачкой бумаг по поводу создания специального фонда содействия центру в реабилитации Хольгера Пальмгрена. Председателем фонда был некий адвокат из Гибралтара, правление состояло из председателя, тоже адвоката из Гибралтара, и ревизора Хуго Свенссона из Стокгольма. Фонд располагал двумя с половиной миллионами крон, к которым доктор А. Сиварнандан получал доступ в целях предоставления Хольгеру Пальмгрену наилучших возможностей для лечения. В случае необходимости доктор А. Сиварнандан должен был обратиться к ревизору, который и производил выплаты.
Условия были необычными, если не сказать уникальными.
Сиварнандан несколько дней размышлял о том, насколько этично с его стороны пойти на такую сделку. Не найдя каких-либо конкретных возражений, он решил приставить к Хольгеру Пальмгрену в качестве персонального ассистента и тренера тридцатидевятилетнюю Юханну Каролину Оскарссон – дипломированную специалистку по лечебной гимнастике, обладающую нужной подготовкой в области психологии, а также имеющую большой опыт работы в реабилитационном центре. Она была официально принята на должность новообразованным фондом и, к великому удивлению Сиварнандана, сразу же после подписания контракта ей было выплачено авансом месячное жалованье. До этого момента его мучило смутное подозрение, не окажется ли все это каким-нибудь жульничеством.
Судя по всему, принятые меры дали хороший результат. За месяц занятий с личным тренером координация движений и общее состояние Хольгера Пальмгрена заметно улучшились, что подтверждалось еженедельно проводимыми обследованиями. Сиварнандан не мог с уверенностью сказать, насколько это улучшение было связано с тренировками, а в какой мере являлось заслугой Лисбет Саландер. Хольгер Пальмгрен, несомненно, старался изо всех сил и с детским нетерпением ждал ее посещений. Казалось, его ужасно радовали его регулярные проигрыши в шахматы.
Однажды доктор Сиварнандан составил им компанию во время игры и получил случай наблюдать чрезвычайно интересную партию. Хольгер Пальмгрен играл белыми, он начал с сицилианской защиты и все делал совершенно правильно.
Он долго и тщательно обдумывал каждый ход. Невзирая на физический ущерб, причиненный ударом, его интеллект нисколько не пострадал.
Лисбет Саландер в это время читала книжку, посвященную такой редкой теме, как частотная калибровка радиотелескопов в условиях невесомости. На слишком низкий для нее стул ей пришлось подложить подушку. После того как Пальмгрен делал свой ход, она поднимала голову от книги и не задумываясь передвигала какую-нибудь фигуру, после чего снова погружалась в чтение. После двадцать седьмого хода Пальмгрен объявил, что сдается. Саландер подняла глаза и, сдвинув брови, несколько секунд смотрела на доску.
– Нет, – сказала она. – У тебя есть шанс свести к ничьей.
Пальмгрен вздохнул и пять минут разглядывал доску. Наконец он впился глазами в Лисбет Саландер и потребовал:
– Давай докажи!
Она перевернула доску и стала играть его фигурами, в результате чего добилась ничьей на тридцать девятом ходу.
– Боже мой! – воскликнул Сиварнандан.
– Такая уж она есть! – сказал Пальмгрен. – Никогда не играй с ней на деньги.
Сиварнандан и сам с детства любил шахматы, подростком он принимал участие в школьном чемпионате в Турку и даже занял в нем второе место. Для любителя он был, как ему казалось, неплохим шахматистом. По его наблюдениям, Саландер была шахматистом-самоучкой – она явно никогда не играла в клубных командах, а когда по поводу одной из партий он заметил, что это вариант классической партии Ласкера, по выражению лица Лисбет было видно, что ей это ничего не говорит. По-видимому, она никогда не слыхала про Эммануила Ласкера. В душе доктор невольно задавался вопросом, врожденный ли это талант, а если врожденный, то какие еще скрыты в ней способности, интересные для психолога.
Но он ни о чем не спросил. Он только видел, что со времени поступления в реабилитационный центр Пальмгрен никогда еще не чувствовал себя так хорошо.
Адвокат Нильс Бьюрман вернулся домой поздно вечером, после того как четыре недели безвыездно прожил на даче близ Сталлархольма. Чувствовал он себя подавленно: еще не было сделано ничего конкретного для изменения того ужасного положения, в котором он очутился, и единственным сдвигом стал полученный через белокурого гиганта ответ, что его предложением заинтересовались нужные люди и исполнение обойдется в сто тысяч крон.
На полу под почтовой щелью двери скопилась целая куча корреспонденции; Бьюрман поднял ее и положил на кухонный стол. С некоторых пор он стал равнодушен ко всему, что касалось работы и окружающего мира, и лишь спустя какое-то время обратил внимание на горку бумаг и принялся рассеянно их перебирать.
Один конверт был от Торгового банка. Вскрыв его, Бьюрман испытал что-то похожее на потрясение: это была копия документа о снятии девяти тысяч трехсот двенадцати крон со счета Лисбет Саландер.
Она вернулась!
Он направился в кабинет, положил документ на письменный стол и целую минуту простоял, собираясь с мыслями и не сводя с бумажки ненавидящего взгляда. Номер телефона пришлось долго искать, но затем он снял трубку и позвонил на мобильный. Белокурый гигант ответил после небольшой паузы:
– Алло!
– Говорит Нильс Бьюрман.
– Зачем вы звоните?
– Она вернулась в Швецию.
На другом конце помолчали.
– Хорошо. Больше не звоните по этому номеру.
– Но...
– С вами скоро свяжутся.
К большому неудовольствию Нильса Бьюрмана, разговор на этом закончился. Мысленно выругавшись, он подошел к бару, налил себе сто грамм бурбона «Кентукки» и в два глотка опорожнил стакан. «Надо поменьше пить», – подумал он и тут же налил себе еще двести грамм. Со стаканом в руке он вернулся в кабинет к письменному столу и уставился на квитанцию Торгового банка.
Мириам By массировала спину и шею Лисбет Саландер. Двадцать минут она трудилась, с силой разминая мышцы, в то время как Лисбет главным образом довольствовалась тем, что время от времени постанывала от блаженства. Массаж в исполнении Мимми был необыкновенно приятен, и она чувствовала себя словно котенок, который только мурлычет и машет лапками.
Когда Мимми наконец шлепнула ее по ягодице, так что та затряслась, Лисбет подавила невольный вздох разочарования. Она еще немного полежала в надежде, что Мимми продолжит массаж, но та потянулась за бокалом вина, и Лисбет, поняв, что ее надежды напрасны, перевернулась и легла на спину.
– Спасибо, – сказала Лисбет.
– Наверное, ты целыми днями неподвижно просиживаешь за компьютером. Вот у тебя спина и болит.
– Я просто потянула мышцу.
Обе лежали голые на кровати Мимми в квартире на Лундагатан, пили красное вино и много хихикали. С тех пор как Лисбет возобновила знакомство с Мимми, она словно не могла насытиться общением с нею. У нее появилась дурная привычка звонить чуть ли не каждый день, определенно слишком часто. Глядя на Мимми, она мысленно напомнила себе, что решила никогда больше ни к кому слишком сильно не привязываться, иначе для кого-то дело может кончиться большой обидой.
Мириам By вдруг перегнулась через край кровати и открыла ящичек ночного столика. Вынув оттуда маленький плоский сверток, обернутый в подарочную бумагу с цветочками и перевязанный золотым шнурком с розеткой наверху, она кинула его Лисбет.
– Что это?
– Подарок тебе ко дню рождения.
– Он будет еще только через месяц.
– Это тебе за прошлый год. Тогда мне было тебя не найти. Он попался мне под руку, когда я паковала вещи к переезду.
Лисбет немного помолчала.
– Можно развернуть?
– Пожалуйста, если хочешь.
Она поставила бокал на столик, потрясла сверток и осторожно развернула. Под оберткой оказался хорошенький портсигар, украшенный красно-синей эмалью и китайскими иероглифами на крышке.
– Лучше бы ты бросила курить, – сказала Мириам By. – Но раз уж ты куришь, то, по крайней мере, будешь держать сигареты в эстетичной упаковке.
– Спасибо, – сказала Лисбет. – Ты единственный человек, который дарит мне подарки на день рождения. А что значат иероглифы?
– Почем мне знать? Я не знаю китайского. Это просто безделушка, я нашла его на блошином рынке.
– Очень красивый портсигар.
– Дешевенький пустячок. Но мне показалось, он прямо создан для тебя. Кстати, у нас закончилось вино. Выбраться, что ли, на улицу за пивом?
– Это значит, что надо вставать с постели и одеваться?
– Боюсь, что так. Но какая радость жить в Сёдере, если никогда не ходить по кабакам?
Лисбет вздохнула.
– Ладно тебе! – сказала Мириам By, дотрагиваясь до украшения в пупке Лисбет. – Потом можно снова вернуться сюда.
Лисбет еще раз вздохнула, спустила на пол одну ногу и потянулась за брюками.
Даг Свенссон сидел за письменным столом, временно отведенным ему в уголке редакции «Миллениума», когда от входной двери до него вдруг донесся скрип поворачиваемого в замке ключа. Взглянув на часы, он обнаружил, что уже девять вечера. Микаэль Блумквист, казалось, удивился не меньше его, застав кого-то в редакции.
– Пламя усердия и все там такое!
– Здорово, Микке! Просматривал книжку и засиделся. А ты что тут делаешь?
– Забыл одну книжку и вот зашел. Ну как, все в порядке?
– Да, то есть как сказать, не совсем. Я потратил три недели на розыски этого проклятого Бьёрка из Службы безопасности. Такое впечатление, что его похитила иностранная разведка – он точно сквозь землю провалился.
Даг поведал Микаэлю о своих незадавшихся поисках. Микаэль подвинул к себе стул, сел и задумался.
– А ты не пробовал применить трюк с лотереей?
– Это как?
– Выбираешь себе наугад какую-нибудь фамилию, пишешь письмо, в котором сообщаешь, что он выиграл мобильный телефон с GPS-навигатором или еще что-нибудь эдакое. Распечатываешь письмо так, чтобы оно выглядело прилично и убедительно, и посылаешь на его адрес, в данном случае на его почтовый ящик. Как бы он уже выиграл мобильный телефон, а кроме того, вошел в число двух десятков игроков, среди которых разыгрывается приз в сто тысяч крон. Все, что от него требуется, это принять участие в маркетинговом исследовании нескольких продуктов. Исследование займет один час, опрос будет проводить профессионально подготовленный специалист. Ну и вот...
Даг Свенссон только рот открыл от удивления:
– Ты это всерьез?
– А что? Ты же испробовал все остальные способы, а тут даже спец из Службы безопасности сообразит, что обещанный выигрыш в сто тысяч не такой уж верняк, раз там участвуют двадцать человек.
Даг Свенссон расхохотался:
– Ты спятил! А это вообще-то законно?
– Не вижу ничего незаконного в том, чтобы подарить человеку мобильник.
– Нет, ты просто сумасшедший!
Даг Свенссон все хохотал и никак не мог остановиться. Микаэль немного подумал. Вообще-то он собирался домой и редко ходил в пивную, но общество Дага ему нравилось.
– Хочешь, пойдем и выпьем пива? – предложил он, повинуясь неожиданному порыву.
Даг Свенссон взглянул на часы.
– Ладно, – сказал он. – Я с удовольствием. Пропустим по кружке. Только сначала я позвоню Миа. Она отправилась поговорить с девушками и на обратном пути должна заехать за мной.
Они выбрали «Мельницу» – главным образом потому, что она находилась ближе всего. Даг Свенссон посмеивался, мысленно уже составляя письмо к Бьёрку. Микаэль с сомнением посматривал на товарища, которого так легко сумел утешить. Им повезло найти свободный столик у самого входа, оба заказали по кружке крепкого и, склонившись друг к другу, принялись обмывать тему, которой сейчас был занят Даг Свенссон.
Микаэль не заметил, что в баре находилась также Лисбет Саландер на пару с Мириам By. Отступив назад и прячась за спиной Мимми, Лисбет из-за плеча подруги следила за ним.
Впервые после своего возвращения она зашла в пивную и, конечно, сразу наткнулась на него, на этого чертова Калле Блумквиста.
С тех пор как она видела его в последний раз, прошло уже больше года.
– Что случилось? – спросила Мимми.
– Ничего, – ответила Лисбет Саландер.
Они продолжили беседу. Вернее, Мимми продолжила рассказ о том, как несколько лет назад в Лондоне встретила одну лесбиянку и в каком дурацком положении оказалась, пытаясь клеиться к той девчонке. Лисбет время от времени кивала и, как всегда, пропустила самое главное.
Микаэль Блумквист почти не изменился и, как отметила про себя Лисбет, выглядел просто бессовестно хорошо: беззаботный, непринужденный, но лицо серьезное. Слушая, что говорит ему собеседник, он все время кивал: похоже, разговор шел о важных вещах.
Лисбет перевела взгляд на его товарища. Светловолосый, коротко стриженный парень на несколько лет моложе Микаэля; он говорил с сосредоточенным видом, как будто объясняя что-то собеседнику. Лисбет никогда раньше его не видела и не имела никакого представления, кто это может быть.
Неожиданно к столику Микаэля подошла целая компания, все стали здороваться с ним за руку. Одна женщина сказала что-то такое, от чего все рассмеялись, а она шутливо похлопала его по щеке. Микаэль явно смутился, но хохотал вместе со всеми.
Лисбет Саландер нахмурилась.
– Ты меня совсем не слушаешь, – сказала Мимми.
– Да нет, я слушаю.
– Ходить с тобой в кабак никакого удовольствия. Все, с меня хватит! Может, пойдем лучше домой и потискаемся?
– Погоди минутку, – ответила Лисбет.
Она придвинулась к Мимми чуть ближе и приобняла ее за талию. Мимми сверху кинула взгляд на свою спутницу:
– Так бы и поцеловала тебя.
– Не надо.
– Ты боишься, что люди примут тебя за лесбиянку?
– Сейчас я не хочу привлекать к себе внимание.
– Ну так пойдем домой!
– Не сейчас. Немного погодя.
Им не пришлось долго ждать. Уже через двадцать минут товарищу Микаэля позвонили по мобильнику; они допили пиво и одновременно встали из-за стола.
– Слушай, – вдруг сообразила Мимми. – Да это же Микаэль Блумквист! После дела Веннерстрёма он стал знаменитостью получше какой-нибудь рок-звезды.
– Надо же! – сказала Лисбет.
– Ты что, ничего об этом не знала? Это было как раз тогда, когда ты отправилась путешествовать.
– Кажется, я что-то об этом слышала.
Выждав еще пять минут, Лисбет посмотрела на Мимми:
– Ты хотела меня поцеловать.
Мимми воззрилась на нее с изумлением:
– Да я же пошутила!
Лисбет приподнялась на цыпочки, притянула к себя голову Мимми и поцеловала ее взасос. Когда они оторвались друг от друга, вокруг раздались аплодисменты.
– Ну ты даешь!
Лисбет Саландер вернулась в свою квартиру только в семь часов утра. Оттянув ворот майки, она принюхалась и подумала, что надо бы принять душ, но махнула рукой на это дело, разделась и, побросав одежду на пол, легла спать. Спала она до четырех часов дня, после чего встала, пошла в «Сёдерхалларна»[116] и там позавтракала.
Тем временем она обдумывала свое впечатление от встречи с Микаэлем Блумквистом в пивной. Его присутствие ее растревожило, но, как она отметила, уже не причинило ей душевной боли. Он превратился для нее в маленькую точку на горизонте, немного раздражающую деталь окружающего мира.
В жизни были и другие вещи, которые волновали ее гораздо сильнее.
Но она вдруг подумала, как хорошо было бы подойти к нему и заговорить.
А может быть, переломать ему кости. Чего ей хотелось больше, она и сама не знала.
Как бы то ни было, ей вдруг стало любопытно, чем он теперь занимается.
Остаток дня она ходила по делам, но, вернувшись около семи вечера домой, включила компьютер и запустила программу «Асфиксия 1.3». Иконка «МикБлум/лэптоп» по-прежнему находилась на голландском сервере. Дважды щелкнув мышью, она открыла копию жесткого диска Микаэля Блумквиста. Впервые за год, со времен своего отъезда из Швеции, она снова зашла в его компьютер. К своему удовольствию, она обнаружила, что Микаэль до сих пор не произвел апгрейдинга своего компьютера на новейший вариант MacOS. Если бы он это сделал, «Асфиксия» была бы удалена и она потеряла бы свой жучок. Мысленно Лисбет взяла себе на заметку, что нужно будет переписать программное обеспечение, чтобы возможный апгрейдинг не нанес ей вреда.
Объем жесткого диска увеличился примерно на 6.9 гигабайт по сравнению с тем, что она застала во время последнего посещения. Значительная часть увеличения произошла за счет pdf-файлов и документа под названием «Quark». Документ оказался невелик по размеру, зато много места заняли папки с фотографиями, несмотря на то что фотографии хранились в сжатом виде. Вернувшись на должность ответственного редактора, Микаэль, очевидно, стал сохранять в архиве копии всех номеров «Миллениума».
Она упорядочила жесткий диск по датам, начиная с самых старых документов, и заметила, что в последние месяцы Микаэль уделял много внимания папке под названием «Даг Свенссон», очевидно содержащей проект книги. Затем она открыла почту Микаэля и тщательно изучила список его корреспондентов.
Один адрес заставил ее вздрогнуть. Двадцать шестого января Микаэль получил сообщение от Харриет Вангер, черт бы ее побрал! Лисбет открыла сообщение и прочитала несколько лаконичных строк насчет предстоящего ежегодного отчетного собрания в редакции «Миллениума». В конце стояла фраза, что Харриет остановится в том же номере, что и в прошлый раз.
Некоторое время Лисбет переваривала эту информацию. Затем пожала плечами и скачала почту Микаэля Блумквиста, рукопись книги Дага Свенссона под рабочим названием «Пиявки» с подзаголовком «Столпы общества и индустрия проституции». Попалась ей также копия ученого исследования под заголовком «From Russia with love», написанного женщиной по имени Миа Бергман.
Она отсоединилась, пошла на кухню и поставила кофейник. Затем устроилась со своим ноутбуком на новом диване в гостиной, закурила сигарету из портсигара, подаренного Мимми, и провела остаток вечера за чтением.
В девять часов работа Миа Бергман была прочитана. Лисбет задумчиво закусила нижнюю губу.
В половине одиннадцатого она дочитала книгу Дага Свенссона и поняла, что в скором времени «Миллениум» опять произведет большую сенсацию.
В половине двенадцатого, заканчивая чтение электронной почты Микаэля, Лисбет внезапно вздрогнула и широко раскрыла глаза.
По спине побежали мурашки.
Перед ней было письмо Дага Свенссона к Микаэлю Блумквисту.
Между делом Свенссон упоминал, что у него есть особые соображения по поводу одного гангстера из Восточной Европы по имени Зала, который должен занять выдающееся место в его расследовании. Однако Даг жаловался, что не уверен, хватит ли ему времени, чтобы успеть разобраться с этим к назначенному сроку. На это сообщение Микаэль не ответил.
Зала!
Лисбет Саландер погрузилась в задумчивость и сидела не шевелясь, пока экран не погас.
Даг Свенссон отложил записную книжку и почесал в затылке. На самом верху той страницы, на которой книжка была раскрыта, одиноко красовалось слово из четырех букв.
Зала.
В течение трех минут он занимался тем, что рассеянно обводил это имя кружками, пока линии не переплелись между собой, образовав лабиринт. Затем он встал и принес себе из буфетной кружку кофе. Судя по стрелкам наручных часов, пора было идти домой и ложиться спать, но он полюбил засиживаться до поздней ночи в редакции «Миллениума» – здесь в тишине и спокойствии ему очень хорошо работалось. Окончательный срок сдачи рукописи неумолимо приближался. Книга была готова, но сейчас он в первый раз с начала проекта ощутил в душе сомнение. Не упустил ли он очень важную деталь?
Зала.
До сих пор ему не терпелось поскорее закончить работу и опубликовать книгу, но сейчас он вдруг начал жалеть, что остается слишком мало времени и он чего-то не успеет.
Ему вспомнился протокол вскрытия, который дал ему почитать инспектор полиции Гюльбрансен. Тело Ирины П. нашли в канале Сёдертелье со следами жестоких побоев, в области лица и грудной клетки имелись множественные переломы. Причиной смерти послужил перелом шеи, но, кроме того, еще две травмы расценивались как несовместимые с жизнью. У нее было сломано шесть ребер и проколото левое легкое. Также в результате побоев произошел разрыв селезенки. Патологоанатом выдвинул гипотезу, что для избиения применялась дубинка, обернутая в материю. Зачем убийце понадобилось оборачивать орудие убийства, осталось невыясненным, но переломы не походили на те, которые обычно образуются при таких ударах.
Убийство оставалось нераскрытым, и, по словам Гюльбрансена, шанс на его раскрытие был очень мал.
В материалах, собранных Миа Бергман за последние годы, имя Залы всплывало в четырех случаях, но каждый раз мельком, где-то на заднем плане. Никто не знал, кто этот человек и существует ли он вообще. Некоторые девушки упоминали о нем как о смутной угрозе, о некой силе, которая может покарать в случае непослушания. Даг посвятил целую неделю поискам сведений о Зале, расспрашивал полицейских, журналистов, обращался к ряду источников, связанных с секс-мафией, которые ему удалось обнаружить.
Он еще раз встретился с журналистом Пером-Оке Сандстрёмом, причастность которого к делу собирался раскрыть в своей книге. В это время Сандстрём успел осознать всю серьезность нависшей над ним угрозы и слезно умолял Дага Свенссона сжалиться над ним, даже предлагал деньги. Даг вовсе не собирался отказываться от своего намерения разоблачить Сандстрёма, но воспользовался своей властью над ним, чтобы вытрясти информацию о Зале.
Результат оказался удручающим. Сандстрём, продажный негодяй на побегушках у секс-мафии, никогда лично не встречался с Залой, но говорил с ним по телефону и знал, что этот человек действительно существует. Нет, номер телефона ему неизвестен. Нет, он не может сказать, через кого был установлен контакт.
Даг Свенссон даже слегка растерялся, поняв, что Пер-Оке Сандстрём сильно напуган. И это был не просто страх перед грозящим разоблачением. Это был страх за свою жизнь.
Поездки к Хольгеру Пальмгрену в реабилитационный центр под Эрставикеном на общественном транспорте отнимали много времени, а каждый раз брать автомобиль напрокат было почти так же хлопотно. В середине марта Лисбет Саландер решила купить машину, но сперва требовалось добыть место для парковки.
Ей принадлежало место в гараже под домом на Мосебакке, но ей не хотелось, чтобы машину можно было связать с квартирой на Фискаргатан. Между тем несколько лет тому назад она записалась в очередь для получения места в гараже при своем старом жилищном товариществе на Лундагатан. Позвонив и спросив, до какого номера в очереди она продвинулась за это время, Лисбет выяснила, что уже стоит в списке первой и, более того, одно свободное место должно появиться уже в следующем месяце! Вот повезло! Она позвонила Мимми и попросила ее подписать с товариществом соответствующий контракт, а на следующий день отправилась подыскивать себе автомобиль.
У нее хватило бы денег даже для того, чтобы купить хоть самый эксклюзивный «роллс-ройс» или «феррари» цвета мандарина, но Лисбет совершенно не жаждала обзаводиться предметом, привлекающим к себе внимание. Поэтому она посетила двух автомобильных дилеров в Накке и остановила свой выбор на четырехлетней винно-красной «хонде» с автоматической коробкой передач. Целый час ушел на то, чтобы убедить доведенного до отчаяния заведующего магазином проверить вместе с ней все детали мотора. Из принципа сбив цену на несколько тысяч, Лисбет расплатилась наличными.
Затем она отогнала «хонду» на Лундагатан, заглянула к Мимми и оставила у нее запасные ключи. Она разрешила Мимми, когда понадобится, пользоваться машиной, но только заранее об этом предупреждать. Поскольку место в гараже должно было освободиться лишь в начале следующего месяца, они временно оставили машину на улице.
Мимми как раз собиралась на свидание с подругой, с которой они договорились пойти в кино. Лисбет никогда раньше не слышала о ней, но, глядя на яркий макияж Мимми и ее специфический наряд с воротом, напоминающим собачий ошейник, решила, что речь, должно быть, идет об очередном увлечении Мимми. Поэтому на вопрос, не хочет ли она присоединиться, Лисбет ответила «нет» – у нее не было ни малейшего желания очутиться в роли третьей лишней рядом с одной из длинноногих подружек Мимми, наверняка очень сексуальной, но по сравнению с которой она будет чувствовать себя безнадежной дурочкой. Отговорившись делами в городе, она дошла вместе с Мимми до станции метро «Хёторгет» и там с ней рассталась.
Лисбет направилась по Свеавеген к «Он-офф» и успела проскочить в дверь магазина за две минуты до закрытия. Там она купила тонер для своего лазерного принтера и попросила выдать ей покупку без картонной упаковки, чтобы кассета поместилась у нее в рюкзачке.
Выйдя из магазина, она почувствовала, что проголодалась. Дойдя до Стуреплана, Лисбет наудачу выбрала кафе «Хедон», в котором еще никогда не бывала и даже не слышала о нем. Еще с порога она тотчас же узнала со спины адвоката Нильса Бьюрмана и повернула назад. Устроившись у витрины на тротуаре, она вытянула шею и принялась наблюдать.
Вид Бьюрмана не пробудил в Лисбет Саландер каких-либо бурных эмоций: она не чувствовала ни злости, ни страха. На ее взгляд, мир без него был бы лучше, но она позволила ему остаться в живых, здраво рассудив, что живой он ей более полезен. Напротив Бьюрмана сидел мужчина; Лисбет взглянула на него. В это время он поднялся, и Лисбет широко раскрыла глаза. В голове что-то щелкнуло.
Он бросался в глаза своим высоким ростом – не менее двух метров – и при этом был очень хорошо сложен. У него было невыразительное лицо, коротко стриженные белокурые волосы, и в целом он выглядел очень мужественно.
Лисбет увидела, как белокурый гигант наклонился к Бьюрману и сказал ему несколько слов. Бьюрман кивнул, они попрощались за руку, и Лисбет заметила, как быстро Бьюрман убрал протянутую руку.
«Что ты за птица и какие у тебя дела с Бьюрманом?» – мысленно спросила она незнакомца.
Быстрым шагом отойдя от витрины, Лисбет остановилась перед дверью табачной лавки. Когда блондин вышел из кафе «Хедон», она внимательно читала первую страницу какой-то газеты. Очутившись на улице, он, не оглядываясь, свернул налево и прошел мимо нее почти вплотную. Она позволила ему отойти метров на пятнадцать и только тогда двинулась следом.
Идти пришлось недалеко. Белокурый гигант спустился в метро на Биргер-Ярлсгатан и купил билет, а потом спустился к платформе, у которой останавливались поезда южного направлении (куда, кстати, надо было и ей) и сел в поезд, идущий в Норсборг. У Шлюза он вышел и пересел на зеленую линию в направлении Фарста, но доехал только до остановки «Сканстулль», откуда пешком отправился в кафе «Блумберг» на Гётгатан.
Лисбет Саландер осталась ждать на улице. Она внимательно рассмотрела человека, к которому подсел белокурый гигант. Щелк! Лисбет сразу догадалась, что тут затевается какое-то темное дело. Этот мужчина имел худое лицо, зато широкое пивное брюхо. Волосы его были собраны в конский хвост, под носом красовались светлые усы. На нем были черные джинсы и джинсовая куртка, на ногах ботинки с высокими каблуками. На кисти правой руки виднелась татуировка, но Лисбет не удалось ее разглядеть. На запястье он носил золотую цепочку и курил «Лаки страйк». Взгляд его казался остекленевшим, как у человека, часто бывающего под кайфом. Лисбет также заметила у него под курткой жилетку и сделала вывод, что, скорее всего, он байкер.
Белокурый гигант ничего не заказывал. Казалось, он что-то объясняет. Человек в джинсовой куртке усердно кивал, но сам ничего не говорил. Лисбет напомнила себе, что пора наконец экипироваться как следует и купить дистанционное подслушивающее устройство.
Не прошло и пяти минут, как белокурый гигант уже встал и вышел из кафе. Лисбет заранее отодвинулась от входа, но он даже не посмотрел в ее сторону. Метров через сорок он свернул на ступени, которые вели к Алльхельгансгатан, там он подошел к белому «вольво» и открыл дверцу. Заведя машину, он осторожно выехал на улицу, но Лисбет все-таки успела разглядеть номер, прежде чем автомобиль скрылся за углом.
Потом она повернула назад в кафе «Блумберг». Она отсутствовала менее трех минут, но столик уже опустел. Лисбет огляделась, но человека с конским хвостом нигде не было видно. Затем она посмотрела на другую сторону и успела заметить, как он мелькнул, скрывшись за дверью ресторана «Макдоналдс».
Ей пришлось войти следом за ним. Он сидел в дальнем углу в обществе другого мужчины, одетого в том же стиле – у этого жилет был надет поверх джинсовой куртки, и Лисбет прочитала на нем слова «Свавельшё МК». На рисунке было изображено стилизованное мотоциклетное колесо, напоминающее по виду кельтский крест с топором.
Выйдя из ресторана, Лисбет с минуту постояла в нерешительности на Гётгатан, а затем двинулась в северном направлении. Внутри ее словно бы заработала тревожная сирена – ее интуиция сигнализировала о крайней опасности.
Лисбет Саландер остановилась возле супермаркета и закупила продуктов на неделю: большую упаковку пиццы, три порции замороженной рыбной запеканки, три сэндвича с беконом, килограмм яблок, два каравая хлеба, полкило сыру, молоко, кофе, блок сигарет «Мальборо лайт» и вечерние газеты. По Свартенсгатан она дошла до Мосебакке и, прежде чем набирать код квартиры на Фискаргатан, огляделась по сторонам.
Один сэндвич с беконом она сунула в микроволновку и прямо из упаковки выпила молока. Включив кофеварку, она села за компьютер, активизировала программу «Асфиксия 1.3» и скачала зеркальную копию жесткого диска адвоката Бьюрмана. Следующие полчаса она провела, внимательно изучая содержимое его компьютера.
Ничего интересного она там не нашла. Судя по всему, Бьюрман редко пользовался электронной почтой, так что она обнаружила лишь десяток сообщений от знакомых и его ответы. Ни одно письмо не имело отношения к Лисбет Саландер.
Зато нашлась новая папка с фотографиями в стиле жесткого порно, которая говорила о том, что он по-прежнему интересуется темой садистского унижения женщин. Но формально он не нарушил ее запрет на сексуальные контакты.
Открыв папку с документами, относящимися к его опеке над Лисбет Саландер, она прочитала несколько ежемесячных отчетов. Они соответствовали тем копиям, которые он по ее требованию продолжал ей посылать на различные электронные адреса.
Все, казалось бы, было в норме.
Кроме, пожалуй, одного небольшого отклонения... Обычно он создавал документ с ежемесячным отчетом в первых числах каждого месяца, в среднем четыре часа затрачивал на редактирование и отсылал в Опекунский совет точно в назначенный срок – двадцатого числа каждого месяца. Сейчас уже шла середина марта, но к составлению отчета за текущий месяц он еще не приступал. Что это – халатность? Адвокат пустился в загул? Был занят другими делами? Или затеял какую-то игру? На лбу Лисбет пролегла морщина.
Она выключила компьютер, села в кресло возле окна и открыла подаренный Мимми портсигар. Закурив сигарету, она сидела и смотрела в темноту. Она ослабила контроль над Бьюрманом, а ведь он скользкий, как угорь.
Лисбет забеспокоилась. Сперва чертов Калле Блумквист, потом имя Зала, а теперь еще чертов подлец Нильс Бьюрман, а в придачу к нему еще и напичканный анаболиками альфа-самец с контактами в клубе маргиналов. Буквально за считаные дни покой того упорядоченного мира, который старалась создать вокруг себя Лисбет, был нарушен сразу несколькими сигналами тревоги.
Той же ночью, в половине третьего, Лисбет вставила ключ в дверь дома на Уппландсгатан близ Уденплана, где проживал адвокат Нильс Бьюрман. Осторожно приоткрыв почтовую щель, она просунула внутрь чрезвычайно чувствительный микрофон, купленный в лондонском магазине шпионской техники. Она никогда не слышала об Эббе Карлссоне[117] и не знала, что в этом же магазине он купил прослушивающую технику, использование которой в конце 1980-х годов привело к поспешному уходу министра юстиции со своего поста. Лисбет вставила в ухо наушник и отрегулировала громкость.
Она услышала глухое урчание холодильника и звонкое тиканье по крайней мере двух часов, одни из которых висели на стене в гостиной слева от входной двери. Она еще раз отрегулировала звук и, затаив дыхание, стала слушать. Из квартиры доносились разные потрескивания и скрипы, но ничего, что свидетельствовало бы о человеческой деятельности. Прошла минута, прежде чем она уловила слабый звук тяжелого равномерного дыхания. Нильс Бьюрман спал.
Она вытащила из щели микрофон и убрала его во внутренний карман кожаной куртки. На Лисбет были темные джинсы, на ногах – спортивные башмаки на резиновой подошве. Она бесшумно вставила в замок ключ и осторожно приотворила дверь. Прежде чем открыть дверь пошире, она достала из наружного кармана куртки электрошокер. Другого оружия она с собой не брала, считая, что этого ей хватит, чтобы справиться с Бьюрманом.
В прихожей она затворила за собой входную дверь и, бесшумно ступая, прошла в переднюю, из которой вела дверь в его спальню. Увидев слабый свет, она замерла, но тут же услышала храп. Она прошла дальше и очутилась в его спальне. Зажженная лампа стояла на окне. Что это ты, Бьюрман? Никак побаиваешься темноты?
Остановившись перед кроватью, Лисбет несколько минут наблюдала за спящим. Бьюрман выглядел постаревшим и опустившимся. Запах в спальне говорил о том, что он перестал следить за собой.
Это не вызвало у Лисбет ни малейшей жалости. На секунду в ее глазах вспыхнула искра беспощадной ненависти. На ночном столике стоял стакан – нагнувшись и понюхав, она уловила запах алкоголя.
Наконец она вышла из спальни. Быстро обойдя кухню и не обнаружив там ничего примечательного, Лисбет зашла в гостиную и остановилась на пороге кабинета. Из кармана она достала щепотку крошек хрустящего хлебца и, не зажигая света, рассыпала их на полу. Если кто-нибудь крадучись пойдет через гостиную, она услышит, как захрустят крошки.
Расположившись за письменным столом адвоката Нильса Бьюрмана и положив перед собой электрошокер, чтобы все время был под рукой, она принялась методично просматривать ящики и корреспонденцию, связанную с банковскими кредитами и финансовой документацией. Она отметила, что он стал неряшливее и менее педантичен в ведении своих дел, но ничего интересного не нашла.
Нижний ящик стола был заперт на ключ. Лисбет Саландер нахмурилась. Год назад, во время ее предыдущего посещения, ящики стояли открытые. Неподвижно уставясь в пустоту невидящим взглядом, она мысленно представила себе содержимое этого ящика. Там лежали тогда фотоаппарат, телеобъектив, маленький кассетный плеер, альбом фотографий в кожаном переплете, коробочка с ожерельем, драгоценными украшениями и золотым кольцом с надписью «Тильда и Якоб Бьюрман. 23 апреля 1951 г.». Лисбет знала, что так звали родителей адвоката, уже покойных. Она решила, что кольцо, должно быть, обручальное и хранится как память.
Значит, он держит под замком вещи, которые считает ценными.
Она перешла к просмотру шкафчика позади письменного стола и достала оттуда две папки с документами по поводу ее собственных дел, которыми он ведал в качестве опекуна. За пятнадцать минут она внимательно просмотрела там каждую бумажку. Отчеты были безупречны и говорили о том, что Лисбет Саландер – добропорядочная и трудолюбивая девушка. Четыре месяца назад он подал заключение о том, что, по его мнению, она является разумным и полезным членом общества и это дает основание в следующем году пересмотреть вопрос о необходимости дальнейшего попечительства. Заключение было элегантно сформулировано и должно было послужить первым шагом на пути к отмене судебного решения о ее недееспособности.
В папке содержалась написанная от руки памятка о встрече Бьюрмана с некой Ульрикой фон Либенсталь из управления по опеке для предварительной беседы об общем состоянии Лисбет. Слова «требуется заключение психиатра» были подчеркнуты.
Лисбет поджала губы, убрала папки на место и огляделась.
На первый взгляд она не обнаружила ничего примечательного. Бьюрман, казалось, вел себя в соответствии с ее инструкциями. Она покусала нижнюю губу. Почему-то у нее было такое чувство, что назревают какие-то события.
Она уже встала со стула и собиралась погасить лампу, как вдруг передумала и снова достала папки. Что-то не давало ей покоя.
В папках чего-то не хватало. Год назад там лежало краткое описание ее развития, начиная с детских лет и до назначения опеки. Теперь эта бумага отсутствовала. Почему Бьюрман убрал документ из текущего дела? Лисбет нахмурила брови, не в силах подыскать этому объяснения – если только он не держит еще какие-то документы в другом месте. Она обвела взглядом шкафчик и нижний ящик стола.
Так как у нее не было с собой отмычки, она осторожно зашла в его спальню и вытащила из висевшего на вешалке пиджака связку ключей. В ящике обнаружились те же вещи, которые были в нем в прошлом году. Но теперь к ним добавилась плоская коробка с изображенным на крышке револьвером «Кольт-45 Магнум».
Мысленно она перебрала данные о Бьюрмане, которые собрала о нем два года тому назад. Он занимался стрельбой и был членом стрелкового клуба. Согласно опубликованному списку владельцев оружия, у него имелась лицензия на владение револьвером «Кольт-45 Магнум».
Она нехотя признала, что запереть этот ящик было вполне естественно.
Ей не понравилось то, что она нашла, однако она так и не придумала никакого предлога разбудить Бьюрмана и поговорить с ним по-свойски.
Миа Бергман проснулась в половине седьмого. Из гостиной доносилось негромкое бормотание телевизора – шла утренняя передача – и просачивался запах свежесваренного кофе. Слышно было также пощелкивание клавиатуры ноутбука: Даг Свенссон уже сидел за работой. Она улыбнулась.
Еще ни над одним из своих очерков Даг не трудился так усердно. Повезло им с «Миллениумом». Вообще Даг отличался излишним упрямством и несговорчивостью, но общение с Микаэлем Блумквистом и Эрикой Бергер, кажется, пошло ему на пользу. Блумквист указывал ему на слабые места рукописи, и после разговора с ним Даг часто приходил домой расстроенный. Но зато, убедившись в его правоте, он принимался за работу с удвоенной энергией.
Миа подумала, что сейчас, наверное, неподходящий момент, чтобы отрывать его от работы. Ее месячные запаздывали на три недели. Но у нее еще не было полной уверенности, и тест на беременность она тоже еще не проводила.
Она спрашивала себя, не пора ли это сделать.
Скоро ей исполнится тридцать лет. До защиты осталось меньше месяца. Доктор Бергман! Она снова улыбнулась и решила ничего не говорить Дагу, пока сама не будет знать наверняка, а может быть, стоит подождать, пока он не закончит книгу, и отложить разговор до банкета по поводу защиты докторской.
Она полежала еще десять минут, потом встала и, завернувшись в простыню, вышла в гостиную. Он поднял голову.
– Еще нет и семи, – сказала она.
– Блумквист опять придирался!
– Ругал тебя? Так тебе и надо! Тебе он симпатичен, да?
Даг Свенссон развалился на диване и посмотрел ей в глаза. Помолчав немного, он кивнул:
– Работать в «Миллениуме» хорошо. Вчера в «Мельнице» я поговорил с Микаэлем, перед тем как ты за мной заехала. Он спросил меня, что я собираюсь делать дальше, когда закончится работа над этим проектом.
– Ага! И что же ты сказал?
– Что не знаю. Я уже столько лет болтаюсь в независимых журналистах! Хотелось бы найти постоянное место.
– И этим местом может стать «Миллениум».
Он кивнул:
– Микке прощупывал почву. Он спросил, не хочу ли я поступить на половинный рабочий день, на тех же условиях, что Хенри Кортес и Лотта Карим. Я получу рабочий стол в редакции и базовую зарплату, а к этому могу прирабатывать, как сумею сам.
– Тебя это устроит?
– Если они придут с конкретным предложением, я скажу «да».
– О'кей. А пока что еще нет семи часов, и сегодня суббота.
– Да ну! Я хотел еще немножко поковыряться в тексте.
– А мне кажется, тебе лучше вернуться в кровать и заняться кое-чем другим!
Она улыбнулась ему и откинула край простыни. Он переключил компьютер в режим ожидания.
Значительную часть следующих суток Лисбет Саландер не отходила от ноутбука, посвятив все время сбору материала. Она вела поиски фактов в разных областях, иногда сама не зная, что, в сущности, она ищет.
Часть работы не представляла сложностей. По архивам средств массовой информации она собрала сведения по истории клуба «Свавельшё МК». Впервые этот клуб, тогда называвшийся «Телье Хог Райдерс», упоминался в газетных заметках в 1991 году в связи с полицейским рейдом. В то время он занимал заброшенное школьное здание в окрестностях Сёдертелье, и поводом к рейду послужили жалобы соседей, которые были встревожены звуками выстрелов в районе старой школы. Полиция задействовала большие силы и своим появлением прервала сборище, начатое как пивная пирушка, однако вскоре перешедшее в соревнование по стрельбе. При этом использовался автомат АК-4, похищенный, как выяснилось потом, в начале восьмидесятых годов из арсенала распущенного стрелкового полка, дислоцировавшегося в Вестерботтене.
Согласно данным одной вечерней газеты, в клубе «Свавельшё МК» числилось шесть или семь постоянных членов и десяток сочувствующих. Все постоянные члены имели в прошлом судимости за различные незначительные преступления, в некоторых случаях связанные с применением насилия. Из общей массы особенно выделялись двое. Возглавлял клуб «Свавельшё МК» некий Карл Магнус, иначе Магге, Лундин, портрет которого был представлен в вечернем выпуске газеты «Афтонбладет» в связи с полицейской проверкой клуба в 2001 году. В конце 1980-х – начале 1990-х годов Лундин уже имел пять судимостей. В трех случаях речь шла о кражах, укрывательстве краденого имущества и преступлениях, связанных с наркотиками. Одна из судимостей была им заработана за тяжкие преступления, среди прочего – нанесение тяжких телесных повреждений, за что он получил восемнадцать месяцев тюрьмы. Лундин вышел на свободу в 1995 году и с этого времени стал председателем клуба «Телье Хог Райдерс», тогда же переименованного в «Свавельшё МК».
Вторым лицом в клубе был, по данным полиции, некий Сонни Ниеминен, тридцати семи лет, имя которого целых двадцать три раза встречалось в регистре уголовных наказаний. Свою карьеру он начал в шестнадцати лет, когда суд за нанесение телесных повреждений и кражу, согласно закону, постановил учредить за ним надзор. В течение последующих десяти лет Сонни Ниеминен пять раз попадал под суд за воровство, один раз за воровство в крупном размере, дважды за угрозы, дважды за преступления, связанные с наркотиками, и вымогательство, один раз за применение насилия в отношении полицейских, дважды за незаконное владение оружием и один раз за незаконное владение оружием при отягчающих обстоятельствах, за вождение в пьяном виде и целых шесть раз за причинение телесных повреждений. По каким-то непонятным для Лисбет соображениям наказание ограничивалось передачей его под наблюдение, штрафами или двумя-тремя месяцами тюрьмы, пока наконец в 1989 году его вдруг не посадили на десять месяцев за причинение тяжких телесных повреждений и грабеж. Несколько месяцев спустя он уже снова был на свободе и как-то продержался до октября 1990 года, когда при посещении пивной в Телье стал участником драки, закончившейся убийством, после чего он был приговорен к шести годам заключения. На свободу Ниеминен вышел в 1993 году, уже в качестве лучшего друга Магге Лундина.
В 1996 году он был арестован за причастность к вооруженному грабежу с нападением на транспорт, перевозивший ценности. Сам он в нападении не участвовал, но обеспечил трех молодых людей оружием, необходимым для этой цели. Это было второе крупное преступление в его жизни, и его приговорили к четырем годам заключения. Выйдя из тюрьмы в 1999 году, Ниеминен с тех пор чудесным образом избегал ареста. А между тем его подозревали в соучастии по меньшей мере в одном убийстве, жертвой которого стал один из членов конкурирующего маргинального клуба – Лисбет прочитала об этом в газетной статье 2001 года. Имя Ниеминена не упоминалось, но все обстоятельства были описаны так детально, что можно было без труда догадаться, о ком идет речь.
Лисбет нашла также паспортные фотографии Ниеминена и Лундина. Ниеминен был писаный красавчик с черными кудрями и огненными глазами, Магге Лундин выглядел как законченный идиот. В Лундине она без труда узнала человека, который встречался с белокурым гигантом в кондитерской «Блумберг», а в Ниеминене того, кто ждал его в «Макдоналдсе».
По базе зарегистрированных автомобилей она установила владельца белого «вольво», на котором уехал белокурый гигант. Оказалось, что машина принадлежит фирме «Автоэксперт» в Эскильстуне, занимающейся сдачей авто в аренду. Она сняла телефонную трубку и поговорила с неким Рефиком Альбой, работающим в данном предприятии.
– Моя имя – Гунилла Ханссон. Вчера мою собаку задавила машина, водитель скрылся с места происшествия. Этот мерзавец ехал на машине, которая, судя по номерам, была арендована у вас. Это был белый «вольво».
Она продиктовала номер машины.
– Очень сожалею.
– Этого мне мало. Я хочу знать имя мерзавца, чтобы потребовать от него возмещение.
– Вы заявили о происшествии в полицию?
– Нет, я хочу договориться по-хорошему.
– Очень сожалею, но без заявления в полицию я не могу сообщать имена наших клиентов.
Голос Лисбет Саландер стал жестче. Она поинтересовалась, действительно ли с точки зрения деловой репутации для них будет лучше, если они вынудят ее заявить на своего клиента в полицию, вместо того чтобы уладить дело мирно. Рефик Альба снова выразил свои сожаления, но повторил, что ничем не может помочь. Она потратила на уговоры еще несколько минут, но так и не добилась, чтобы он назвал ей имя белокурого гиганта.
С именем Зала она также зашла в тупик. В обществе полуторалитровой бутылки кока-колы, сделав два перерыва на поедание пиццы, Лисбет Саландер провела за компьютером почти целые сутки.
Она нашла сотни людей по имени Зала. Кого там только не оказалось, начиная с итальянского спортсмена высшего класса и кончая аргентинским композитором! Но ничего похожего на то, что она искала, обнаружить так и не удалось.
Она попробовала поискать на фамилию Залаченко, но не нашла ничего стоящего.
Разочарованная, Лисбет, шатаясь, добрела до спальни и проспала двенадцать часов. Проснулась она в одиннадцать утра, включила кофеварку и наполнила джакузи. Добавив в воду пену для ванны, она взяла с собой кофе и бутерброды и позавтракала, лежа в ванне. Ей вдруг ужасно захотелось, чтобы рядом была Мимми, но та ведь даже не знала, где Лисбет теперь живет.
Около двенадцати она вылезла из ванны, растерлась махровым полотенцем и надела купальный халат. И снова включила компьютер.
Поиски по именам Дага Свенссона и Миа Бергман дали лучшие результаты. Через поисковую систему «Google» она без труда смогла собрать сведения об их деятельности в предшествующие годы. Она скачала копии нескольких статей Дага, отыскала его фотографии и не слишком удивилась, узнав в нем человека, которого недавно видела в обществе Микаэля Блумквиста в «Мельнице». Имя обрело лицо, а лицо получило имя.
Отыскала она и несколько текстов, в которых говорилось о Миа Бергман, а также текстов, написанных ею самой. Несколько лет назад всеобщее внимание привлекло ее исследование о различном отношении к мужчинам и женщинам в суде. В связи с этим появился ряд язвительных высказываний в передовицах газет и дискуссионных откликов со стороны различных женских организаций. Сама Миа тоже опубликовала несколько статей на эту тему, и Лисбет Саландер внимательно все прочитала. Феминистки считали, что выводы, сделанные Миа Бергман, имеют очень важное значение; другие критиковали ее за «распространение буржуазных иллюзий». Однако в чем именно состояли эти буржуазные иллюзии, понять было нельзя.
В два часа дня Лисбет включила программу «Асфиксия 1.3», но вместо адреса «МикБлум/лэптоп» выбрала «МикБлум/офис» – настольный компьютер Микаэля, который стоял в его кабинете в редакции «Миллениума». Она по опыту знала, что все важное Микаэль хранит почти исключительно в ноутбуке, а редакционным компьютером пользуется разве что для поиска в Интернете, но зато там было сосредоточено все, что касалось административного управления редакции. Она быстро отыскала необходимую информацию, включая пароль внутренней компьютерной сети «Миллениума».
Для того чтобы забраться в другие компьютеры редакции, одного лишь зеркального жесткого диска, находящегося на сервере в Голландии, было недостаточно, для этого требовалось, чтобы был включен и присоединен к внутренней сети офисный компьютер Микаэля. Но ей повезло. Очевидно, Блумквист находился на своем рабочем месте и его компьютер был включен. Выждав десять минут, она не обнаружила там никаких следов активности и решила, что Микаэль, видимо, включил компьютер, придя на работу, поискал что-то Интернете, а потом занялся чем-то другим, но компьютер оставил включенным.
Тут нужно было действовать осторожно. В течение часа Лисбет Саландер побывала поочередно во всех компьютерах и скачала электронную почту Эрики Бергер, Кристера Мальма и незнакомой ей сотрудницы Малин Эрикссон. Наконец она добралась до настольного компьютера Дага Свенссона – согласно системной информации, это был довольно старый «Макинтош Пауэр ПК» с жестким диском всего на 750 мегабайт, по всей вероятности используемый от случая к случаю сотрудниками журнала только для работы с текстами. Компьютер был включен, а это значило, что в настоящий момент Даг Свенссон находился в редакции. Она скачала его электронную почту и просмотрела жесткий диск, на котором нашла папку под названием «Зала».
Белокурый гигант находился не в духе. Ему было не по себе. Он только что получил ровно двести три тысячи крон наличными, что было неожиданно много за три килограмма амфетамина, которые он передал Магге Лундину в конце января. Хороший заработок за несколько часов реальной работы: забрать амфетамин у курьера, подержать его у себя некоторое время и переправить к Магге Лундину, а затем получить у него пятьдесят процентов прибыли. У белокурого не оставалось сомнений в том, что «Свавельшё МК» в состоянии делать оборот на такую сумму каждый месяц. А ведь банда Магге Лундина была лишь одной из трех, привлекаемых к таким операциям: в районе Гётеборга и Мальме имелись еще две. Таким образом, шайка могла рассчитывать более чем на полмиллиона чистого дохода каждый месяц.
И тем не менее у него было до того нехорошо на душе, что на краю поля неподалеку от Ерны он съехал на обочину, остановил машину и выключил мотор. Он не спал уже тридцать часов подряд, и голова была мутная. Открыв дверцу, он вышел, чтобы размять ноги, и помочился в канаву. Ночь выдалась звездная и прохладная.
Конфликт носил почти что идеологический характер. Менее чем в сорока милях от Стокгольма находился источник амфетамина, который на шведском рынке пользовался большим спросом. Остальное было вопросом логистики: каким образом можно доставлять пользующийся большим спросом продукт из пункта А в пункт Б, а точнее говоря, из таллиннского подвального склада в стокгольмский Фрихамн.[118]
Налаживание регулярных перевозок из Эстонии в Швецию представляло основную трудность, и, несмотря на многолетние усилия, эту задачу каждый раз приходилось заново решать путем все новых импровизаций, находя неожиданный выход.
Проблема заключалась в том, что в последнее время все чаще возникали какие-нибудь нестыковки. Белокурый гигант гордился своим организаторским талантом. За несколько лет он создал хорошо отлаженный механизм контактов, которые поддерживались посредством взвешенного использования кнута и пряника. Это стоило ему изрядных хлопот: он самолично подбирал партнеров, проводил переговоры об условиях сделки и следил за тем, чтобы поставки вовремя доходили до места назначения.
Пряником были условия, предлагаемые среднему звену распространителей, таким людям, как Магге Лундин: они получали приличную прибыль при сравнительно небольшом риске. Система действовала безупречно. Магге Лундину не надо было предпринимать никаких усилий для того, чтобы получить необходимый товар: на его долю не доставались ни хлопотные разъезды, ни вынужденные переговоры с полицейскими из отдела по борьбе с наркотиками или представителями русской мафии, каждый из которых мог вздуть цену, как ему вздумается. Лундин знал только, что белокурый гигант поставит ему товар, а затем возьмет свои пятьдесят процентов.
Кнут применялся в случае разных осложнений, и в последнее время это происходило все чаще. Один болтливый уличный распространитель, чересчур много узнавший о задействованной цепочке, чуть не выдал «Свавельшё МК». Белокурому пришлось вмешаться и наказать виновного.
Белокурый гигант был мастер наказывать.
Он вздохнул.
Предприятие слишком разрослось, так что уже трудно было за всем уследить. Слишком разносторонней стала его деятельность.
Он закурил сигарету и прошелся по обочине, чтобы размяться.
Амфетамин был превосходным, незаметным и легко продаваемым товаром – при небольшом риске он давал большую прибыль. Торговля оружием в каком-то смысле тоже оправдывала себя при условии, если соблюдать осторожность и не хвататься за неразумные случайные дела. Учитывая риск, продажа двух единиц ручного огнестрельного оружия двум безмозглым соплякам, задумавшим ограбление соседнего ларька, с прибылью в пару тысчонок была делом совершенно невыгодным.
Отдельные случаи промышленного шпионажа или контрабанды продукции высоких технологий на Восток также представлялись в известной мере экономически оправданными, хотя этот рынок в последнее время значительно уменьшился.
А вот завоз проституток из Прибалтики в экономическом отношении приводил к совершенно неоправданному риску. Прибыль они приносили ничтожную, зато ненужных осложнений на этом деле можно было получить целую кучу. В любую минуту это могло дать толчок к появлению ханжеских статеек в средствах массовой информации и вызвать дебаты в странном политическом учреждении, называемом шведский риксдаг; с точки зрения белокурого гиганта, правила игры в нем в лучшем случае можно было назвать нечеткими. Проституток все любят: прокуроры и судьи, полицейские ищейки и кое-кто из депутатов риксдага. Так что лучше бы уж им не докапываться, а то, чего доброго, сами и прикроют лавочку.
Даже мертвая проститутка не обязательно должна вызвать политические осложнения. Если полиция поймает явного подозреваемого спустя несколько часов и с пятнами крови на одежде, это, конечно, не может не привести к обвинительному приговору и нескольким годам заключения в каком-нибудь соответствующем учреждении. Но если подозреваемого не удастся задержать в течение сорока часов, то, как по опыту знал белокурый, полиция вскоре займется другими, более важными делами.
Однако белокурый гигант не любил наживаться на проституции, его раздражали проститутки с их наштукатуренными лицами и дурацким пьяным хохотом. Они были нечисты. Прибыль с этого капитала едва покрывала затраты. А к тому же этот капитал обладал даром речи, и всегда оставался риск, что какой-нибудь девахе вдруг взбредет в голову идиотская мысль бросить это дело или разболтать все полиции, или журналистам, или еще кому-нибудь из непосвященных. А в таком случае он будет вынужден вмешаться и наказать виновную. Если разоблачающие сведения окажутся достаточно убедительными, это вынудит к действию прокурорскую и полицейскую братию, ведь иначе в чертовом риксдаге подымется такая кутерьма, что всем тошно станет. Так что в деловом отношении проститутки были чем-то вроде балласта.
Типичным примером такого балласта также служили братья Атхо и Харри Ранта. Так вышло, что эти два бесполезных паразита слишком много знают о деле. Он бы с удовольствием связал их одной цепью и утопил в порту, но вместо этого пришлось отвезти их на эстонский паром и терпеливо дождаться, пока они окажутся на борту. То есть отправить их в отпуск, потому что какой-то негодяй журналист начал совать нос в их делишки, и тогда было решено, что они на время должны исчезнуть, пока не уляжется буря. Он снова вздохнул.
Больше всего белокурому гиганту не нравилось попутное дело, связанное с Лисбет Саландер. Со своей стороны он был в нем совершенно не заинтересован – ему оно не принесет никакой выгоды.
Ему не нравился адвокат Нильс Бьюрман, и он не мог понять, почему было решено выполнить его поручение. Но жалеть поздно, мяч уже покатился. Распоряжение отдано, и поручение принято к исполнению подрядчиком, в качестве которого выступает «Свавельшё МК».
Но ему все это совершенно не нравилось. Его мучили дурные предчувствия.
Он поднял взгляд, посмотрел вдаль на тянувшееся перед ним поле и выбросил сигарету в канаву. Внезапно он краем глаза заметил какое-то движение, и у него по коже пробежал холодок. Он напряг зрение. Здесь не было фонарей, но в слабом свете луны он метрах в тридцати от себя отчетливо увидел очертания какого-то черного существа, которое ползло в его сторону. Существо двигалось медленно, с короткими остановками.
У белокурого гиганта внезапно выступила на лбу холодная испарина.
Он ненавидел ползущее через поле создание.
Больше минуты он простоял и как парализованный зачарованно наблюдал за медленным, но целеустремленным продвижением неизвестного существа. Когда оно приблизилось настолько, что уже стал виден блеск его глаз в темноте, белокурый повернулся и бросился к машине. Он рывком открыл дверцу и дрожащими руками нащупал ключи. Паника не покидала его, пока наконец ему не удалось завести мотор и зажечь фары. Существо уже выбралось на дорогу, и в свете фар белокурый гигант наконец разглядел его. Оно походило на огромного ската, ползущего по земле, и у него было жало как у скорпиона.
Одно было ясно: это чудовище, выползшее из-под земли, явилось сюда из иного мира.
Он включил передачу и рывком тронулся с места. Проезжая мимо, он увидел, как адское создание прыгнуло, но не достало машину. Лишь когда он проехал несколько километров, его перестала бить дрожь.
Лисбет провела всю ночь, изучая материалы по трафику секс-услуг, собранные Дагом Свенссоном и «Миллениумом». Постепенно из тех фрагментов, которые она нашла в электронной почте, у нее сложилась довольно полная картина.
Эрика Бергер спрашивала Микаэля Блумквиста, как проходят встречи, он коротко отвечал, что возникли трудности с поисками человека из «Чека». Она расшифровала это в том смысле, что один из будущих героев репортажа работает в Службе безопасности. Малин Эрикссон переправила Дагу Свенссону краткий отчет о проведенном ею дополнительном исследовании, одновременно направив копии Микаэлю Блумквисту и Эрике Бергер. В ответных посланиях Свенссон и Блумквист высказали свои комментарии и предложили от себя ряд дополнений. Микаэль и Даг обменивались электронными посланиями по нескольку раз в день. Даг Свенссон послал отчет о своей встрече с неким журналистом по имени Пер-Оке Сандстрём.
Из электронной почты Дага Свенссона она также узнала, что тот переписывался с человеком по фамилии Гульбрансен через почтовый ящик на Yahoo. Лишь некоторое время спустя она сообразила, что Гульбрансен, по-видимому, служит в полиции и этот обмен информацией происходит неофициально, так сказать off the record,[119] для чего вместо служебного полицейского адреса Гульбрансен использует личный почтовый ящик.
Папка под названием «Зала» оказалась до обидного тощей и содержала только три документа. Самый большой из них, объемом в 128 килобайт, носил название «Ирина П.» и содержал фрагментарную биографию проститутки. Из записей явствовало, что она умерла. Лисбет внимательно прочитала краткие выводы, сделанные Дагом Свенссоном после изучения протокола вскрытия.
Насколько могла понять Лисбет, Ирина П. стала жертвой избиения настолько жестокого, что среди полученных ею травм целых три были смертельными.
В тексте Лисбет заметила одну формулировку, которая дословно совпадала с цитатой из работы Миа Бергман. Там речь шла о женщине по имени Тамара, и Лисбет решила, что Ирина П. и Тамара – это одно и то же лицо, из-за чего прочитала отрывок из интервью с особенным вниманием.
Второй документ носил название «Сандстрём» и был значительно короче. Как и в кратком отчете, который Даг Свенссон послал Микаэлю Блумквисту, в нем говорилось, что некий журналист по имени Пер-Оке Сандстрём был одним из двух клиентов, пользовавшихся услугами девушки из Прибалтики, но, кроме того, выполнял поручения секс-мафии, получая за это вознаграждение в виде наркотиков или сексуальных услуг. Лисбет особенно поразило, что Сандстрём, выступая в качестве независимого журналиста, написал ряд статей для одной из газет, в которых с негодованием отзывался о торговле секс-услугами и с разоблачительным пафосом сообщал о том, что один шведский предприниматель, чье имя он не называет, будучи в Таллинне, посещал бордель.
Имя Залы ни в том ни в другом документе не упоминалось, но, поскольку оба находились в папке под названием «Зала», Лисбет сделала вывод, что здесь должна присутствовать какая-то связь с ним. Третий, и последний, документ этой папки назывался непосредственно «Зала». Он был очень кратким, и его содержание было расписано по пунктам.
Согласно сведениям Дага Свенссона, начиная с 1990 года имя Залы девять раз всплывало в связи с наркотиками, оружием или проституцией. Судя по всему, никто не знал точно, кто такой этот Зала, и разные источники указывали, что он югослав, поляк или, возможно, чех. Все данные были получены из вторых рук; никто из тех, с кем доводилось беседовать Дагу Свенссону, лично якобы никогда не встречался с Залой.
Даг Свенссон имел подробную беседу о Зале с источником Г. (Гюльбрансен?), в основном о том, мог ли Зала быть убийцей Ирины П. В записи ничего не говорилось о том, какого мнения придерживается на этот счет Г., зато там упоминалось, что вопрос о Зале стоял на повестке дня «специальной группы по расследованию деятельности организованной преступности». Это имя столько раз всплывало по разным поводам, что полиция заинтересовалась им и пыталась установить, существует ли вообще этот Зала или нет.
Насколько удалось узнать Дагу, имя Залы впервые возникло в связи с совершенным в 1996 году ограблением транспорта, перевозившего ценности в Эркельюнге. Грабители завладели суммой в три и три десятых миллиона крон, но так жестоко между собой перессорились, что уже на следующие сутки полиции удалось установить и захватить участников шайки. Сутки спустя был арестован еще один человек – преступник-рецидивист Сонни Ниеминен, член клуба «Свавельшё МК», который, согласно показаниям свидетелей, снабдил преступников оружием для грабежа, за что был приговорен к четырем годам тюремного заключения.
Через неделю после ограбления транспорта еще три человека были арестованы за соучастие. Таким образом, всего было привлечено к ответственности восемь человек, семеро из которых упорно отказывались отвечать на вопросы полиции. Восьмой, девятнадцатилетний мальчишка по имени Биргер Нордман, сломался и заговорил на допросе. Благодаря этому обвинение играючи провело процесс, а два года спустя Биргер Нордман, не вернувшийся к положенному сроку из отпуска, был найден мертвым под слоем песка в песчаном карьере в Вермланде.
Как сообщал источник Г., полиция подозревала, что главарем шайки являлся Сонни Ниеминен, по приказу которого Нордман был убит, но доказать это не удалось. Ниеминена считали особо опасным и безжалостным преступником. В годы заключения его имя упоминалось также в связи с «Арийским братством» – организацией заключенных нацистского толка, которая, в свой черед, была связана с «Братством Волчьей Стаи», а оттуда нити вели уже к антиобщественным объединениям байкеров и таким нацистским организациям, проповедующим насилие, как, например, «Движение сопротивления» и тому подобное.
Однако Лисбет Саландер интересовало совсем другое. На одном из допросов покойный участник ограбления Биргер Нордман показал, что применявшееся при нападении оружие они получили от Ниеминена, тому же, в свою очередь, передал его югослав по имени Зала, с которым Нордман не был знаком.
Даг Свенссон пришел к заключению, что это было прозвищем, имеющим хождение в криминальных кругах. Поскольку в регистре населения нельзя было найти лица по имени Зала, Даг решил, что это кличка, однако могло быть и так, что под ним скрывается особенно хитрый мошенник, который сознательно пользуется фальшивым именем.
В последнем пункте сообщались сведения о Зале, полученные от журналиста Сандстрёма. Сведений этих было не много. По словам Дага Свенссона, Сандстрём один раз говорил по телефону с человеком, носящим это имя. В записях не сообщалось, о чем шел разговор.
Около четырех часов утра Лисбет Саландер выключила ноутбук, села перед окном и стала смотреть на море. Она просидела так два часа, задумчиво куря сигареты одну за другой. Ей нужно было принять несколько стратегических решений, проанализировать факты и сделать соответствующие выводы.
Она пришла к заключению, что ей следует отыскать Залу, чтобы раз и навсегда покончить со всеми недоразумениями.
В субботу вечером, за неделю до Пасхи, Микаэль Блумквист находился в гостях у одной старой приятельницы на улице Слипгатан близ Хористулла. На этот раз он против обыкновения принял приглашение на вечеринку. Приятельница давно уже вышла замуж и не выказывала никакого желания возобновить с ним интимное знакомство, но она тоже работала в средствах массовой информации, и при случайных встречах они всегда здоровались. Она только что закончила писать книгу, над которой работала десять лет и которая была посвящена такому занимательному вопросу, как женский взгляд в журналистике. Микаэль отчасти помог ей в сборе материала, что и послужило причиной нынешнего приглашения.
Роль Микаэля ограничилась подбором данных по одному конкретному вопросу. Он вытащил на свет божий те планы по развитию равноправия, которыми так хвастались «ТТ», «Дагенс нюхетер», «Заппорт» и ряд других изданий, а затем отметил галочками, сколько мужчин и женщин насчитывается на должностях выше секретаря редакции. Результат оказался удручающим. Вице-директор – мужчина, председатель правления – мужчина, главный редактор – мужчина, заграничная редакция – мужчина, шеф редакции – мужчина и так далее, и только в конце длинной цепочки наконец в виде исключения возникала какая-нибудь женщина.
Вечеринка была устроена для узкого круга, и собрались на ней в основном люди, которые так или иначе помогли хозяйке в написании книги.
Настроение царило веселое, угощение получилось на славу, за столом шли непринужденные разговоры. Микаэль собирался уйти домой пораньше, но большинство гостей были его старыми знакомыми, с которыми он редко встречался. Кроме того, в этом обществе никто не приставал с разговорами о деле Веннерстрёма. Вечеринка затянулась допоздна, и лишь в два часа ночи большинство гостей стали собираться домой. Все вместе они дошли до Лонгхольмсгатан и только там разошлись каждый в свою сторону.
Ночной автобус уехал у Микаэля из-под носа, однако ночь была теплая, и он решил, не дожидаясь следующего автобуса, дойти до дома пешком. По Хёгалидсгатан он добрался до церкви и свернул на Лундагатан, и тут же в нем проснулись воспоминания.
Микаэль сдержал данное в декабре обещание не ходить больше на Лундагатан, льстя себя надеждой, что Лисбет Саландер сама снова появится на его горизонте. На этот раз он остановился на другой стороне улицы напротив ее дома. Его так и подмывало перейти через дорогу и позвонить к ней в дверь, но он понимал, что едва ли застанет ее, и еще менее вероятно, чтобы она согласилась с ним разговаривать.
В конце концов он пожал плечами и продолжил свой путь в направлении Цинкенсдамма. Пройдя около шестидесяти метров, он обернулся на какой-то звук, и сердце так и замерло у него в груди. Трудно было не узнать эту маленькую фигурку. Лисбет Саландер только что вышла на улицу и направлялась в противоположную сторону. Возле припаркованной машины она остановилась.
Микаэль уже открыл было рот, чтобы окликнуть ее, но крик замер у него в горле. Он вдруг увидел, как от одной из машин, стоявших у тротуара, отделилась какая-то тень. Это был мужчина высокого роста с заметно выдающимся вперед животом и с волосами, завязанными в конский хвост. Он бесшумно приближался к Лисбет Саландер сзади.
Собираясь отпереть дверцу винно-красной «хонды», Лисбет Саландер услышала какой-то звук и краем глаза уловила движение. Он подкрался к ней сбоку, из-за спины, и она обернулась за секунду до того, как он успел приблизиться вплотную. Она тотчас же узнала в нападавшем Карла Магнуса, иначе Магге Лундина, тридцати шести лет, из клуба «Свавельшё МК», который за несколько дней до этого встречался с белокурым гигантом в кафе «Блумберг».
Она мысленно определила, что вес Магге Лундина составляет приблизительно сто двадцать килограмм и что настроен он агрессивно. Используя связку ключей на манер кастета, она не раздумывая, со змеиной быстротой сделала выпад и нанесла ему глубокую резаную рану от переносицы до уха. Пока он хватал ртом воздух, Лисбет Саландер словно провалилась сквозь землю.
Микаэль Блумквист видел, как Лисбет Саландер размахнулась для удара. Поразив противника, она в тот же миг бросилась наземь и закатилась под днище автомобиля.
Через секунду Лисбет уже стояла на ногах с другой стороны автомобиля, готовая сражаться или спасаться бегством. Встретясь над капотом взглядом со своим противником, она выбрала второе. По лицу у него текла кровь. Не дожидаясь, пока он сосредоточится, она бросилась бегом по Лундагатан в направлении Хёгалидской церкви.
Микаэль, как парализованный, остался стоять с раскрытым ртом. Он даже не успел опомниться, как нападавший уже со всех ног бросился за Лисбет Саландер – словно танк, пустившийся в погоню за игрушечной машинкой.
Лисбет мчалась по лестнице вверх, перепрыгивая через ступеньки. Очутившись наверху, она оглянулась через плечо и увидела, что ее преследователь достиг подножия лестницы. Быстро бегает! Она немного споткнулась, но в последнюю секунду увидела выставленные на дороге треножники и кучи песка на месте, где велись дорожные работы и мостовая была раскопана.
Магге Лундин уже почти добрался до верха, когда в его поле зрения вновь появилась Лисбет Саландер. Он успел заметить, как она что-то бросила, но не успел среагировать на бросок, и летящий сбоку четырехугольный булыжник задел его по лбу. Бросок оказался не очень метким, но камень был увесистый и оставил на его лице еще одну рану. Ноги у него подломились, все закружилось перед глазами, и он задом наперед полетел вниз по лестнице. Ухватившись за железные перила, он сумел удержаться, однако несколько секунд были на этом потеряны.
Когда неизвестный мужчина скрылся возле лестницы, Микаэль опомнился и заорал ему вслед, чтобы тот, черт возьми, прекратил дурить.
Перебегая площадку, Лисбет на полпути услышала голос Микаэля. Это еще откуда? Она вернулась и выглянула через перила. Стоя на высоте трех метров над улицей, она увидела на некотором расстоянии от лестницы Микаэля. Помедлив долю секунды, она снова бросилась бежать.
Помчавшийся к лестнице Микаэль на бегу заметил, как напротив подъезда, где находилась квартира Лисбет Саландер, тронулся с места «додж»-фургон – до того он стоял рядом с машиной, которую она пыталась открыть. Отъехав от тротуара, фургон обогнал Микаэля и направился в сторону Цинкенсдамма. Когда «додж» проезжал мимо, перед Микаэлем промелькнуло лицо водителя. Номера машины Микаэль в темноте не разглядел.
Нерешительно покосившись на фургон, Микаэль, однако, не остановился, преследуя нападавшего на Лисбет мужчину, и нагнал его наверху лестницы. Незнакомец стоял к Микаэлю спиной, оглядываясь по сторонам.
Как только Микаэль с ним поравнялся, он обернулся и нанес ему удар слева по лицу. Микаэль был к этому не готов и полетел с лестницы головой вперед.
Лисбет услышала приглушенный крик Микаэля и замедлила шаг. Что там еще происходит? Обернувшись через плечо, она увидела метрах в сорока от себя Магге Лундина и отметила:
Бросив раздумывать, она свернула налево и во весь дух припустила вверх по лестнице к расположенному террасой дворику между домами. Она очутилась среди двора, на котором не было никаких закоулков, где можно было бы спрятаться, и добежала до следующего угла, показав такое время, которому позавидовала бы сама Каролина Клюфт.[120] Свернув направо, она поняла, что ее занесло в тупик, и снова повернула на сто восемьдесят градусов. Едва добежав до следующего дома, она увидела появившегося вверху лестницы, выходящей на двор, Магге Лундина. Она помчалась дальше, пробежала, не оглядываясь, несколько метров и припала к земле, спрятавшись за протянувшейся вдоль фронтона живой изгородью из рододендронов.
Она слышала тяжелую поступь Магге Лундина, но не могла его видеть. Прижавшись к стене, Лисбет замерла за кустом.
Лундин пробежал мимо ее укрытия и остановился в каких-то пяти метрах от нее. Подождав секунд десять, он трусцой обежал весь двор. Через несколько минут он вернулся и остановился на том же самом месте. На этот раз он простоял на нем тридцать секунд. Лисбет вся напряглась, готовая мгновенно спасаться бегством, если он ее обнаружит. Наконец он сдвинулся с места и прошел мимо нее в каких-нибудь двух метрах. Она слушала, как его шаги постепенно затихали в другом конце двора.
Когда Микаэль, пошатываясь от головокружения, с трудом поднялся на ноги, у него болел затылок и ныла челюсть. Во рту чувствовался привкус крови, которая сочилась из разбитой губы. Он попробовал сделать несколько шагов, но тут же споткнулся.
С трудом поднявшись на самый верх лестницы, он огляделся. Метрах в ста по улице трусцой удалялся нападавший. Вот человек с конским хвостом остановился, всматриваясь в проходы между домами, потом снова побежал дальше. Микаэль подошел к краю террасы и оттуда проводил его взглядом. Незнакомец перебежал через Лундагатан на другую сторону и сел в «додж», который раньше стоял перед домом, где жила Лисбет. Машина тотчас же скрылась за углом, направляясь в сторону Цинкенсдамма.
Микаэль медленно двинулся по верхней части Лундагатан, высматривая Лисбет Саландер. Ее нигде не было видно. Вокруг вообще не было ни души, и Микаэль удивился, какой пустынной, оказывается, может быть стокгольмская улица в три часа воскресной ночи в марте. Немного погодя он спустился вниз, к подъезду Лисбет. Поравнявшись с машиной, возле которой произошло нападение, он наступил на какой-то предмет. Это оказались ее ключи. Наклонившись за ними, он увидел под машиной ее сумку.
Не зная, что делать дальше, Микаэль надолго остановился в ожидании. Наконец он приблизился к входной двери и попробовал ключи. Ни один не подошел.
Лисбет Саландер, не шевелясь и только изредка посматривая на часы, переждала за кустами пятнадцать минут. В три часа с небольшим она услышала, как отворилась и снова закрылась входная дверь и кто-то прошел к стоянке велосипедов.
Когда шаги смолкли, она медленно поднялась на колени и высунула голову из-за кустарника. Она внимательно оглядела каждый уголок двора, но нигде не увидела Магге Лундина. Ступая как можно тише, она пошла в сторону улицы, каждую минуту готовая повернуть назад и пуститься бежать. Дойдя до угла дома, она остановилась, чтобы осмотреть улицу. Там она увидела стоящего перед ее подъездом Микаэля Блумквиста с ее собственной сумкой в руках. Увидев, что Микаэль обводит взглядом улицу, она замерла в неподвижности, спрятавшись за фонарем. Микаэль ее не заметил.
Он простоял перед ее подъездом минут тридцать. Она внимательно наблюдала за ним, стараясь не шелохнуться, пока он, потеряв надежду, не ушел в сторону Цинкенсдамма. Когда он скрылся из ее поля зрения, она подождала еще немного и только потом задумалась, как случилось такое совпадение.
Микаэль Блумквист.
Она никак не могла понять, каким образом он вдруг очутился здесь. Само нападение казалось ничуть не более понятным.
Чертов Карл Магнус Лундин!
Магге Лундин встречался с белокурым гигантом, которого она видела однажды в обществе адвоката Нильса Бьюрмана.
Чертов Поганец Нильс Бьюрман!
Этот подонок нанял какого-то проклятого альфа-самца, чтобы тот расправился с ней. А ведь она ему ясно объяснила, что с ним будет в случае чего-то подобного.
Лисбет Саландер вдруг закипела от ярости. Она так разозлилась, что даже почувствовала во рту вкус крови. Теперь она будет вынуждена его наказать.
Бессмысленные уравнения, не являющиеся верными ни для каких величин, называются абсурдными.
Микаэль Блумквист поставил красной ручкой восклицательный знак на полях рукописи Дага Свенссона, обвел его кружком и приписал слово «сноска». Это утверждение требует ссылки на источник.
Дело было в среду вечером, в канун Великого четверга, и в «Миллениуме» почти всю неделю были выходные. Моника Нильссон уехала за границу, Лотта Карим отправилась с мужем отдыхать в горы, Хенри Кортес дежурил в издательстве на телефоне, чтобы отвечать на звонки, но Микаэль отпустил его домой, поскольку никто не звонил, а сам он так и так собирался задержаться. Сияя от радости, Хенри убежал к своей нынешней подружке.
Даг Свенссон куда-то пропал и не показывался. Микаэль в одиночестве возился с его рукописью, вылавливая блох. Как выяснилось в последнее время, объем книги составлял двести девяносто страниц и она делилась на двенадцать глав, из которых Даг сдал в окончательном варианте девять. Микаэль Блумквист проверил в них каждое слово и вернул текст автору со своими замечаниями там, где требовалось внести уточнения или иначе сформулировать мысль.
На взгляд Микаэля, Даг Свенссон очень хорошо владел пером, так что в своей редакторской работе он в основном ограничивался замечаниями на полях. Микаэлю приходилось потрудиться, чтобы обнаружить что-то действительно требующее правки. За те недели, что на столе Микаэля появлялись новые части рукописи, они не смогли прийти к согласию только в единственном случае. Речь шла об одной странице, которую Микаэль хотел вычеркнуть, Даг же ожесточенно боролся за то, чтобы оставить ее нетронутой. Но это была сущая мелочь.
Короче говоря, «Миллениум» получил отличную книгу, которая скоро должна была пойти в типографию. Микаэль не сомневался, что эта книга вызовет в газетах поток взволнованных откликов. Даг Свенссон так беспощадно разоблачал людей, пользовавшихся услугами проституток, и так убедительно выстраивал доказательства, что всякий должен был ясно понять: тут что-то не так в самой системе. Здесь сыграло роль и его писательское мастерство, и представленные факты, на которых строилась вся книга, полученные в результате выдающегося журналистского расследования.
За прошедшие месяцы Микаэль узнал о Даге три вещи. Даг был дотошный журналист, не оставлявший никаких пробелов в своем расследовании. У него отсутствовала глубокомысленная риторика, граничащая со словоблудием, которой так часто грешат репортажи на темы общественной жизни. Это был не просто репортаж, а объявление войны. Микаэль довольно усмехнулся. Даг Свенссон был моложе его лет на пятнадцать, но Микаэль узнавал в нем ту страсть, которая некогда воодушевляла его самого, когда он бросил вызов негодным журналистам, занимающимся вопросами экономики, и выпустил скандальную книгу, которую ему до сих пор не простили в некоторых редакциях.
Но книга Дага Свенссона должна быть такой, чтобы в ней ни к чему нельзя было придраться. Если репортер пишет на такую горячую тему, у него все должно быть на сто процентов подкреплено фактами, иначе за подобную задачу вообще лучше не браться. У Дага Свенссона прочность доказательств достигала девяноста восьми процентов, но оставались слабые места, требовавшие тщательной доработки, и встречались некоторые утверждения, которые, с точки зрения Микаэля, были недостаточно подкреплены документами.
В половине шестого он открыл ящик своего письменного стола и вынул сигарету. Эрика Бергер запретила курение в редакции, но сейчас он был тут один, и все праздники никто сюда не придет. Поработав еще сорок минут, он собрал все листы и положил просмотренную главу на стол к Эрике для прочтения. Даг Свенссон обещал прислать завтра по электронной почте окончательный вариант трех последних глав, чтобы Микаэль успел проработать этот материал за выходные. На первый вторник после пасхальных праздников было запланировано совещание, на котором Даг, Эрика, Микаэль и секретарь редакции Малин Эрикссон собирались утвердить окончательный вариант текста книги и статей, предназначенных для «Миллениума». После этого оставалась только разработка макета, что в основном составляло задачу Кристера Мальма, и после этого можно будет отдавать рукопись в печать. Микаэль решил снова положиться на то предприятие, где была напечатана его книга о деле Веннерстрёма и с которым в отношении как цены, так и качества не могла состязаться никакая другая типография.
Взглянув на часы, Микаэль позволил себе выкурить тайком еще одну сигарету, а потом сел у окна и стал смотреть на Гётгатан. В задумчивости он потрогал языком больное место на губе. Оно понемножку заживало. В сотый раз он задавался вопросом, что же такое произошло тогда на Лундагатан у дверей дома, где обитала Лисбет.
Единственное, что он теперь знал наверняка, это то, что Лисбет Саландер жива и вернулась в Стокгольм.
После этого происшествия он ежедневно пробовал связаться с ней: посылал электронные письма на адрес, которым она пользовалась год назад, но не получил никакого ответа, несколько раз ходил на Лундагатан. Микаэль уже начал отчаиваться.
Надпись на дверной табличке изменилась, теперь там значилось «Саландер – Ву». В регистре народонаселения оказалось двести пятьдесят человек с фамилией By, и примерно сто сорок из них проживали в Стокгольме, однако ни у одного не был указан адрес на Лундагатан. Микаэль не имел ни малейшего представления, кто из этих By мог поселиться у Лисбет Саландер – завела она бойфренда или сдала кому-то свою квартиру. На его стук никто не открыл.
В конце концов он сел и написал ей обыкновенное старомодное письмо:
Здравствуй, Салли!
Не знаю, что случилось год назад, но теперь уж и до такого тугодума, как я, дошло наконец, что ты порвала со мной все отношения. Ты имеешь полное и неоспоримое право сама решать, с кем ты хочешь общаться, и я не собираюсь тебе навязываться. Я только хочу сказать, что по-прежнему считаю тебя своим другом, что я соскучился по тебе и хотел бы встретиться с тобой за чашечкой кофе, если бы ты согласилась.
Не знаю, во что ты там вляпалась, но переполох на Лундагатан внушает мне беспокойство. Если тебе понадобится помощь, ты можешь позвонить мне в любое время. Как известно, я сильно перед тобой в долгу.
Кроме того, у меня осталась твоя сумка. Если она тебе нужна, ты только дай знать. Если ты не хочешь со мной встречаться, то тебе достаточно сообщить мне адрес, по которому я мог бы ее тебе переслать. Я сам не приду к тебе, после того как ты так ясно дала мне понять, что не желаешь иметь со мной никакого дела.
Разумеется, в ответ не пришло ни слова.
Вернувшись домой наутро после происшествия на Лундагатан, он открыл ее сумку и выложил содержимое на кухонный стол. Оно состояло из бумажника, в котором лежала почтовая квитанция за денежный перевод, приблизительно шестьсот шведских крон наличными и двести американских долларов, а также месячный билет Транспортных линий Большого Стокгольма. Еще там лежала начатая пачка «Мальборо лайт», три зажигалки «Bic», коробочка таблеток от горла, начатая пачка одноразовых носовых платков, зубная щетка, зубная паста и в отдельном карманчике три тампона, начатый пакет презервативов с этикеткой, из которой было видно, что он куплен в лондонском аэропорту Гетвик, блокнот в черном прочном переплете формата А5, четыре шариковые ручки, баллончик со слезоточивым газом, небольшая сумочка с губной помадой и косметикой, радио-FM с наушником, но без батареек и вчерашний номер газеты «Афтонбладет».
Самым интригующим предметом в сумке оказался молоток, который лежал в легкодоступном наружном отделении. Однако нападение произошло так неожиданно, что Лисбет не успела достать ни молоток, ни баллончик со слезоточивым газом. По-видимому, она воспользовалась только связкой ключей, которая послужила ей вместо кастета: на ней остались следы крови и содранной кожи.
На ее связке висело шесть ключей. Три из них были типичными ключами от квартиры – от парадной двери, от квартиры и от французского замка. Однако к замкам на Лундагатан они не подошли.
Блокнот Микаэль раскрыл и просмотрел страницу за страницей. Он сразу узнал ее красивый аккуратный почерк и с первого взгляда понял, что это совсем не похоже на обычный девичий дневник. Приблизительно на три четверти блокнот был заполнен математическими значками. В левом верхнем углу первой страницы было написано уравнение, знакомое даже Микаэлю:
Микаэль никогда не испытывал трудностей с математикой. Гимназию он окончил с отличными оценками; хорошим математиком он не был, но оказался способен усвоить школьную программу. Однако на страницах записной книжки Лисбет Саландер встречались значки, которых Микаэль не понимал и даже не пытался понять. Одно длинное уравнение заняло целый разворот, в нем попадалось много зачеркиваний и исправлений. Микаэль не мог даже определить, были ли это серьезные математические формулы и расчеты, но, хорошо зная Лисбет, он решил, что уравнения эти настоящие и в них содержится какой-то эзотерический смысл.
Он долго листал этот блокнот. Уравнения были не более понятными, чем вереницы китайских иероглифов. Но он догадывался, ради чего она записала уравнение (х3 + y3 = z3 ). Она увлеклась загадкой Ферма, о такой классике Микаэль Блумквист все-таки слышал. Он глубоко вздохнул.
На самой последней странице блокнота обнаружилось несколько совсем кратких и загадочных записей, не имевших никакого отношения к математике и совершенно не похожих на формулы:
(Блондин + Магге) = НЭБ
Это было подчеркнуто и обведено кружком, что ничуть не проясняло смысл. В самом низу страницы был записан телефон фирмы «Автоэксперт», расположенной в Эскильстуне и занимающейся сдачей в аренду автомобилей.
Микаэль даже не стал пытаться расшифровать эти записи. Он решил, что это просто каракули, которые она начертила, задумавшись о чем-то другом.
Эрика Бергер начала праздничные выходные с невеселой и очень напряженной трехкилометровой пробежки, закончившейся возле пароходного причала в Сальтшёбадене. В последние месяцы она запустила занятия в гимнастическом зале и чувствовала, что тело ее стало вялым и непослушным. Возвращалась она шагом. Грегер читал лекции на выставке в Музее современного искусства и должен был вернуться не раньше восьми вечера; Эрика собиралась открыть бутылку хорошего вина, приготовить ванну и соблазнить своего мужа. Это, по крайней мере, поможет ей отвлечься от одолевавших ее проблем.
Четыре дня назад она была приглашена на ланч вице-директором одного из крупнейших шведских медиапредприятий. За салатом он совершенно серьезно сообщил, что хочет предложить ей должность главного редактора их самой большой ежедневной газеты. «На правлении обсуждалось несколько имен, и мы пришли к выводу, что вы принесете газете большую пользу. Мы хотим привлечь вас к работе», – сказал он. По сравнению с жалованьем на предложенной ей должности ее доход в «Миллениуме» выглядел до смешного жалким.
Новое предложение оказалось неожиданным, как гром средь ясного неба, и она растерялась. «Почему именно я?» – спрашивала она.
Он долго упирался, уходил от ответа, но в конце концов все-таки сказал, что она известный, уважаемый человек и хорошо зарекомендовала себя на руководящей должности. То, как она сумела вытащить «Миллениум» из болота, в котором он находился в течение двух лет, внушает уважение. Кроме того, Большой Дракон нуждался в притоке свежей крови. Благородный налет старины, который украшал газету, привел к тому, что число подписчиков из молодежи стало постоянно снижаться. Эрика известна как смелый и зубастый журналист. Поставить во главе самого консервативного органа печати Мужественной Швеции женщину и феминистку будет вызывающим и дерзким жестом. Ее выбрали единогласно. То есть почти единогласно. Во всяком случае, за нее единогласно высказались все, от кого зависит решение.
– Но я не разделяю основных политических взглядов газеты!
– Какое это имеет значение! Вы также не являетесь завзятой противницей. Вы будете главным редактором, принятие политических решений – не ваше дело, а передовица уж как-нибудь сама о себе позаботится.
Решающее значение для выбора имело также, хоть этого он и не сказал вслух, происхождение Эрики из высших слоев общества, что дало ей соответствующее воспитание и связи.
Она ответила, что предложение показалось ей заманчивым, но она не может немедленно дать ответ, сначала ей нужно хорошенько все обдумать. Они договорились, что в ближайшее время она сообщит о своем решении. Вице-директор добавил, что если ее сомнения вызваны размером оплаты, то можно продолжить обсуждение этого вопроса. Кроме всего прочего, здесь предполагается чрезвычайно мощный «золотой парашют» – а ей ведь пора уже позаботиться о своей будущей пенсии.
Скоро ей сорок пять. К этому возрасту она благодаря собственным заслугам поставила на ноги «Миллениум» и стала главным редактором, и вот теперь ей предлагают начать все сначала на новом месте и сделаться заместителем у кого-то другого. Момент, когда она будет вынуждена снять трубку и сказать «да» или «нет», неумолимо приближался, а она все еще не знала, что ей ответить. Всю прошедшую неделю она несколько раз собиралась обсудить этот вопрос с Микаэлем Блумквистом, но так и не собралась. И вот сейчас она чувствовала, что темнила в отношениях с ним, и из-за этого ее мучила совесть.
Несомненно, это предложение заключало в себе не одни только светлые стороны. Положительный ответ означал, что придется прекратить сотрудничество с Микаэлем. Он никогда не пойдет следом за ней к Большому Дракону, как бы она его ни соблазняла. Деньги ему не требовались, ему и без них было хорошо – только бы никто не мешал спокойно заниматься своими текстами.
Эрика превосходно чувствовала себя в качестве главного редактора «Миллениума». Благодаря этой работе она завоевала в журналистике определенный статус, который в душе воспринимала скорее как удачу, доставшуюся ей не по заслугам. Она была редактором, а не автором новостей. Это была не ее область, свой уровень как пишущей журналистки она считала средним. Зато у нее хорошо получалось вести беседы на радио или на телевидении, но в первую очередь она была блестящим редактором. Кроме того, ей вообще нравилась текущая редакторская работа, которая входила в ее обязанности на посту главного редактора «Миллениума».
Однако предложение все же прельщало Эрику не столько из-за высокой оплаты, сколько потому, что эта должность сделает ее одной из самых сильных фигур на медийном поле в этой стране. «Такое предложение можно получить только один раз в жизни», – сказал ей вице-директор.
Где-то возле «Гранд-отеля» в Сальтшёбадене она, к своему огорчению, поняла, что не сможет сказать «нет», и заранее затрепетала при мысли о том, как сообщит эту новость Микаэлю Блумквисту.
Как обычно, обед в семействе Джаннини проходил в обстановке некоторого хаоса. У Анники, сестры Микаэля, было двое детей: тринадцатилетняя Моника и десятилетняя Йенни. На попечении ее мужа, Энрико Джаннини, начальника скандинавского отделения компании, занимавшейся биотехнологиями, находился шестнадцатилетний Антонио, его сын от предыдущего брака. Остальные гости состояли из его мамы Антонии и брата Пьетро, жены последнего Эвы-Лотты и их детей Петера и Никола. Кроме того, в том же квартале жила сестра Энрико, Марчелла. К обеду была также приглашена тетушка Энрико, Анджелина, которую родня считала совершенно сумасшедшей или, во всяком случае, необыкновенной чудачкой, вместе с ее новым бойфрендом.
Поэтому уровень хаоса, царящего за весьма вместительным обеденным столом, был довольно высок. Диалог велся на гремучей смеси шведского и итальянского языков, временами всеми одновременно. Ситуация отнюдь не становилась легче оттого, что Анджелина посвятила этот вечер обсуждению вопроса о том, почему Микаэль до сих пор еще холостяк, сопровождая дискуссию предложением подходящих кандидатур из числа дочерей своих многочисленных знакомых. В конце концов Микаэль заявил, что он бы и рад жениться, но, к сожалению, его любовница уже замужем. От таких слов даже Анджелина на некоторое время умолкла.
В половине восьмого вечера запищал мобильный телефон Микаэля. Он думал, что отключил телефон, и, покинув собеседников, надолго застрял в прихожей, откапывая аппарат во внутреннем кармане куртки, которую кто-то закинул на шляпную полку. Звонил Даг Свенссон.
– Я не помешал?
– Да нет, ничего. Я обедаю у сестры, и ее родственники пытаются меня прижучить. А что случилось?
– Случились две вещи. Я пытался дозвониться до Кристера Мальма, но он не отвечает.
– Сегодня он в театре со своим бойфрендом.
– Вот черт! Мы с ним договаривались встретиться завтра утром в редакции, чтобы посмотреть фотографии и иллюстрации для книги. Кристер обещал заняться ими на праздниках. Но Миа вдруг решила съездить на Пасху к родителям в Даларну, чтобы показать им свою работу. Поэтому завтра мы рано утром уезжаем.
– Ну и поезжайте.
– Мои фотографии все на бумаге, и я не могу послать их по электронной почте. Нельзя ли сегодня вечером передать эти фотографии тебе?
– Ладно... Но только слушай, я сейчас в Леннерсте. Я побуду тут еще некоторое время, а потом вернусь в город. Чтобы попасть в Энскеде, мне надо будет сделать совсем небольшой крюк. Мне нетрудно заехать к тебе за фотографиями. Ничего, если я буду часов в одиннадцать?
Даг Свенссон ответил, что это подойдет.
– Есть еще одна вещь, которую я хотел сказать. Боюсь, это тебе не понравится.
– Валяй, рассказывай!
– У меня тут выплыла одна закавыка, которую я хотел бы проверить, прежде чем книга пойдет в печать.
– О'кей. И о чем речь?
– Это – Зала. Пишется через «зет».
– И что это за Зала?
– Это гангстер, по-видимому из Восточной Европы, возможно, из Польши. Я упоминал о нем в нашей переписке несколько недель тому назад.
– Извини, не помню.
– В материалах это имя возникает то здесь, то там. Похоже, что все его страшно боятся и никто не хочет о нем ничего говорить.
– Вот оно что...
– Несколько дней назад я опять наткнулся на него. Мне кажется, он сейчас в Швеции, и его нужно будет включить в список клиентов в пятой главе.
– Слушай, Даг! Нельзя же добавлять новый материал за три недели до отправки книги в типографию.
– Понимаю! Но это особый случай. Я тут разговаривал с одним полицейским, который тоже слышал про Залу, и... Я думаю, стоит посвятить несколько дней на следующей неделе тому, чтобы до него докопаться.
– Зачем? У тебя и так, кажется, достаточно в тексте мерзавцев.
– Но этот, похоже, особенно выдающийся мерзавец. Никто толком не знает, кто он такой. Я чую, что в этом стоило бы разобраться.
– К чутью всегда стоит прислушаться, – сказал Микаэль. – Но, честно говоря, мы уже не можем отодвигать срок сдачи. С типографией заключен договор, и книжка должна выйти одновременно с номером «Миллениума».
– Понимаю, – упавшим голосом ответил Даг Свенссон.
Миа Бергман только что сварила свежего кофе и налила его в термос, когда в дверь позвонили. Было без нескольких минут девять. Даг Свенссон находился как раз около двери и, думая, что это Микаэль пришел раньше обещанного времени, открыл, даже не посмотрев в глазок. Но вместо Микаэля он увидел перед собой миниатюрную девицу, которая на первый взгляд показалась ему совсем девчонкой.
– Мне нужно видеть Дага Свенссона и Миа Бергман, – сказала девушка.
– Я – Даг Свенссон.
– Мне нужно с вами поговорить.
Даг автоматически взглянул на часы. Миа Бергман тоже вышла в прихожую и с любопытством смотрела на гостью из-за плеча Дага.
– Не поздновато ли для визита? – спросил Даг.
Девушка терпеливо смотрела на него и молчала.
– О чем ты хотела поговорить?
– Я хочу поговорить о книжке, которую ты собираешься издать в «Миллениуме».
Даг и Миа переглянулись.
– Кто ты такая?
– Меня тоже интересует ваша тема. Вы меня впустите или мы будем разговаривать прямо на площадке?
Даг Свенссон секунду поколебался. Конечно, девушка была ему совершенно незнакома, и время для посещения она выбрала странное, но она показалась ему достаточно безобидным существом, которое можно впустить в квартиру. Поэтому он пригласил ее в гостиную и усадил за стол.
– Хочешь кофе? – спросила Миа.
Даг недовольно посмотрел на свою подругу.
– Как насчет того, чтобы объяснить, кто ты такая? – обратился он к девушке.
– Спасибо, да. Это насчет кофе. Зовут меня Лисбет Саландер.
Миа пожала плечами и открыла термос. В ожидании Микаэля Блумквиста она заранее расставила на столе чашки.
– А откуда ты знаешь, что я собираюсь публиковать книгу в издательстве «Миллениум»? – спросил Даг Свенссон.
Его вдруг стали одолевать сомнения, но девушка словно не слышала его. Она смотрела на Миа Бергман, и на лице ее появилась гримаса, которую можно было истолковать как кривую усмешку.
– Интересная работа, – сказала она.
Миа Бергман страшно удивилась:
– Откуда тебе известно о моей работе?
– Попался как-то экземпляр, – загадочно ответила девушка.
Даг Свенссон раздражался все больше.
– А теперь давай-ка все-таки объясни, зачем ты пришла! – потребовал он.
Девушка посмотрела ему в глаза. Он вдруг заметил, какая темная у нее радужка: на свету ее глаза казались черными, как уголь. Он подумал, что, вероятно, ошибся насчет ее возраста и она старше, чем ему показалось сначала.
– Я хочу знать, почему ты повсюду расспрашиваешь людей о Зале, об Александре Зале, – сказала Лисбет Саландер. – И в первую очередь я хочу знать, что именно тебе о нем известно.
«Александр Зала», – растерянно отметил Даг Свенссон. Он никогда еще не слышал, что Зала – это фамилия и что ее владельца зовут Александром.
Даг пристально посмотрел на сидевшую напротив него девушку. Она взяла чашку и отпила глоток, не сводя с него взгляда, в котором совершенно не было человеческого тепла. Внезапно ему стало не по себе.
В отличие от Микаэля и остальных взрослых гостей – несмотря на то что праздничный обед был устроен по случаю ее дня рождения – Анника Джаннини пила только легкое пиво, не прикасаясь к вину и хорошо закусывая выпивку. Поэтому к половине одиннадцатого она оставалась совершенно трезвой, а поскольку старшего брата она считала в каких-то отношениях законченным балбесом, о котором следует заботиться, то благородно предложила отвезти его в Энскеде. Первоначально она собиралась подкинуть его только до остановки автобуса на Вермдовеген, на это ушло бы гораздо меньше времени, чем на поездку в город.
– Ну почему ты не обзаведешься собственным автомобилем? – жалобно спросила она, когда он застегивал ремень безопасности.
– Потому что в отличие от тебя я живу рядом с работой и хожу туда пешком, а машина мне бывает нужна примерно раз в год. Кроме того, я все равно не мог бы вести машину, потому что твой муженек угощал меня сконской водкой.
– Значит, понемногу он становится шведом. Десять лет назад он угощал бы итальянской.
Эта поездка дала им возможность поговорить по-родственному, как брат с сестрой. Если не считать ревностную тетушку с отцовской стороны и двух менее ревностных тетушек с материнской, да нескольких кузин и кузенов, и каких-то еще троюродных братьев и сестер, у них совсем не осталось близких родственников. Пока они росли, из-за трехлетней разницы в возрасте у них было мало общего, зато, став взрослыми, они очень сблизились.
Анника окончила юридический факультет, и Микаэль считал, что из них двоих она, несомненно, самая талантливая. Закончив университет, она несколько лет проработала в гражданском суде, потом состояла в помощниках у одного из наиболее знаменитых адвокатов Швеции и уж после этого открыла собственную адвокатскую контору. Анника специализировалась на семейном праве, а со временем занялась новым проектом по защите равноправия. Она отстаивала права женщин, подвергшихся насилию, написала книгу на эту тему и приобрела большую известность. Вдобавок к этому она еще активно занималась политикой на стороне социал-демократов, за что Микаэль дразнил ее, дав ей прозвище Политрук. Для себя Микаэль еще в начале своей деятельности решил, что невозможно сочетать партийность с журналистской честностью. Поэтому он старался не принимать участия в выборах, а в тех случаях, когда все же голосовал, то даже Эрике Бергер отказывался сообщать, за кого отдал свой голос.
– Как твои дела? – спросила Анника, когда они переезжали через мост Скурубро.
– Спасибо, все хорошо.
– Так что же тогда не так?
– Не так?
– Я же знаю тебя, Микке. Ты весь вечер был какой-то задумчивый.
Микаэль помолчал.
– Это сложная история. В данный момент у меня две проблемы. Одна связана с девушкой, с которой я познакомился два года тому назад, она помогала мне в связи с делом Веннерстрёма, а затем вдруг взяла и исчезла из моей жизни без всяких объяснений. Она точно испарилась, и до прошлой недели я ее ни разу даже не видел.
Микаэль рассказал сестре о нападении на улице Лундагатан.
– Ты подал заявление в полицию? – поинтересовалась Анника.
– Нет.
– Почему?
– Эта девушка живет очень скрытно. Нападению подверглась она. Так что ей и писать заявление.
Последнее, как полагал Микаэль, было крайне маловероятно и вряд ли входило в ближайшие планы Лисбет Саландер.
– Упрямая твоя голова! – сказала Анника и погладила Микаэля по щеке. – Всегда хочешь сам управляться со всеми делами. А в чем вторая проблема?
– Мы готовимся напечатать в «Миллениуме» один сюжет, который вызовет бурный отклик. Я сегодня весь вечер думал, не посоветоваться ли с тобой. В смысле, попросить о консультации как адвоката.
Анника с удивлением покосилась на брата.
– Ты хочешь проконсультироваться со мной! – воскликнула она. – Это что-то новенькое!
– Наш сюжет будет на тему канала поставки секс-рабынь и применения насилия к женщинам. Ты работаешь над этой темой и ты – адвокат. Конечно, ты не занимаешься вопросом свободы печати, но мне бы очень хотелось, чтобы ты прочла тексты до того, как мы их выпустим. Там и журнальные статьи, и книга, так что читать придется много.
Анника молча свернула на Хаммарбю-фабриксвег и, миновав Сикла-слюсс, добиралась до поворота на Энскедевеген узкими улочками, тянущимися параллельно Нюнесвеген.
– Знаешь, Микаэль, я только один раз в жизни была на тебя по-настоящему сердита.
– Не знал.
– Это было, когда против тебя подал иск Веннерстрём и тебя приговорили к трем месяцам заключения за клевету. Я так злилась на тебя, что чуть не лопнула от злости.
– Почему же? Я же сам справился.
– Ты и раньше не раз справлялся сам. Но на этот раз тебе нужен был адвокат, а ты нет чтобы обратиться ко мне! Ты предпочел отсидеть в тюрьме, и все тебя поливали грязью в печати и в суде. Ты даже не защищался! Я чуть с ума не сошла.
– Тут были особые обстоятельства. Ты бы ничего не могла поделать.
– Верно. Но я-то это поняла только год спустя, когда «Миллениум» снова поднялся на ноги и размазал Веннерстрёма по стенке! А до тех пор я была на тебя страшно обижена.
– Ты бы все равно не могла выиграть в суде это дело.
– Не в этом суть, мой умный старший брат! Я тоже понимаю, что это было безнадежное дело. Я читала приговор. Суть в том, что ты не обратился ко мне за помощью. Слушай, мол, сестренка, мне нужен адвокат. Поэтому я даже на суд не пришла.
Микаэль задумался над услышанным:
– Прости! Наверное, мне следовало это сделать.
– Конечно следовало!
– Я тот год прожил как в отключке. Вообще ни с кем не хотел разговаривать. Единственное, чего мне хотелось, это лечь и тихо умереть.
– Но ведь не умер!
– Прости меня!
Анника Джаннини вдруг рассмеялась:
– Здорово! Извинение спустя два года! О'кей. Я с удовольствием прочитаю тексты. Это срочно?
– Да. Мы скоро сдаем их в печать. Здесь поверни налево.
Анника Джаннини припарковала машину на улице Бьёрнеборгсвеген через дорогу от парадного, в котором находилась квартира Дага Свенссона и Миа Бергман.
– Я всего на минутку, – сказал Микаэль и, перебежав через дорогу, нажал кнопки кодового замка.
Едва войдя в подъезд, он сразу же понял, что творится что-то неладное. По лестничной клетке гулко разносились громкие голоса. Пешком поднявшись на третий этаж, где находилась квартира Дага Свенссона и Миа Бергман, он понял, что главная кутерьма происходит здесь. Дверь в обиталище Дага и Миа стояла открытая, перед ней суетились человек пять жильцов соседних квартир.
– Что случилось? – спросил Микаэль скорее удивленно, чем обеспокоенно.
Голоса смолкли. Пять пар глаз уставились на него: три женщины и двое мужчин, все пенсионного возраста. Одна из женщин была в ночной сорочке.
– Тут, кажется, стреляли, – ответил мужчина лет семидесяти, одетый в коричневый халат.
– Стреляли? – переспросил Микаэль, глядя на старичка с глупейшим выражением.
– Только что. Стреляли в квартире минуту назад. Дверь была открыта.
Микаэль протиснулся вперед, нажал кнопку звонка и одновременно переступил порог.
– Даг? Миа? – позвал он.
Никто не ответил.
Внезапно у него мороз пробежал по коже. Он почувствовал запах серы. Шагнув в гостиную, он сразу увидел – господи прости и помилуй! – тело Дага Свенссона. Тот лежал лицом в метровой луже крови возле стола, за которым они с Эрикой несколько месяцев назад обедали.
Микаэль бросился к Дагу, одновременно выхватывая мобильник и набирая номер 112, чтобы вызвать на помощь спасателей. Там сразу взяли трубку.
– Меня зовут Микаэль Блумквист, требуется «скорая помощь» и полиция.
Он назвал адрес.
– Что случилось?
– Здесь мужчина. По-видимому, ему выстрелили в голову, и он не подает признаков жизни.
Микаэль нагнулся и попытался нащупать пульс на шее. Тут он увидел огромную дыру в затылке Дага и обнаружил, что сам стоит ногами в чем-то, что, вероятно, было мозговым веществом. Он медленно убрал руку.
Никакая «скорая помощь» на свете не сможет уже спасти Дага.
Вдруг он увидел черепки одной из чашек, которые Миа Бергман получила в наследство от бабушки и которые так берегла. Он торопливо встал и огляделся по сторонам.
– Миа, – позвал он громко.
Сосед в коричневом халате вошел вслед, за ним в прихожую. Микаэль обернулся к нему с порога гостиной и повелительно ткнул пальцем в его сторону.
– Не заходите! – крикнул он. – Возвращайтесь на лестницу!
Сосед сначала посмотрел на него с таким выражением, словно хотел что-то возразить, но послушался. Постояв пятнадцать секунд, Микаэль обошел лужу крови и, осторожно пробравшись мимо тела Дага, направился в спальню.
Миа Бергман лежала на спине на полу около изножья кровати. Нет, нет, нет, нет! Господи, и Миа тоже! Ей пуля попала в лицо, вошла снизу под челюсть возле левого уха. Выходное отверстие на виске было размером с апельсин, правая глазница зияла пустотой. Крови вытекло, кажется, еще больше, чем у ее сожителя. Пуля вылетела с такой силой, что стена над изголовьем кровати, в нескольких метрах от лежащего тела, была забрызгана кровью.
Тут Микаэль заметил, что по-прежнему судорожно сжимает в руке включенный мобильник, не прервав соединения со спасательным центром, и что у него сперло дыхание. Он выдохнул и поднес к уху телефон:
– Нам нужна полиция. Здесь двое застреленных. Похоже, они мертвы. Поторопитесь!
Он слышал, что ему из службы спасения что-то говорят, но не мог разобрать слов. Ему показалось, что у него что-то случилось со слухом. Вокруг стояла мертвая тишина. Попытавшись что-то сказать, он не услышал звука собственного голоса. Опустив мобильник, Микаэль попятился из квартиры. Очутившись за порогом, он почувствовал, что его трясет как в ознобе, а сердце колотится как ненормальное. Не говоря ни слова, он протиснулся мимо оцепеневших соседей и сел на ступеньку. Словно откуда-то издалека до него доносились голоса соседей. Они что-то спрашивали. Что случилось? Как они? Что это было? Ему казалось, что голоса раздаются из какого-то длинного туннеля.
Микаэль был точно оглушенный. Он понял, что у него шоковое состояние. Он нагнул голову как можно ниже. Затем начал думать. Боже мой! Их же убили. Их только что застрелили. Убийца, может быть, еще прячется в квартире... Нет... Я бы его увидел. В квартире всего-то пятьдесят пять квадратных метров. Он никак не мог справиться с дрожью. Даг лежал лицом вниз, так что он не видел его выражения. Зато изуродованное лицо Миа так и стояло у него перед глазами.
Внезапно слух вернулся к нему, точно кто-то вдруг повернул выключатель. Он торопливо встал на ноги и увидел перед собой соседа в коричневом халате.
– Вы стойте здесь, – сказал Микаэль. – Стойте и никого не впускайте в квартиру. Полиция и «скорая помощь» уже едут. Я спущусь и открою им входную дверь.
Микаэль сбежал вниз, прыгая через две ступеньки. Очутившись на первом этаже, он мельком бросил взгляд на лестницу, ведущую в подвал, и замер на месте. Потом сделал шаг в сторону подвала. На середине пролета на самом виду лежал револьвер. Микаэль разглядел, что это, кажется, «Кольт-45 Магнум» – такое же точно оружие, из какого был убит Улоф Пальме.[121]
По первому побуждению он чуть было не поднял револьвер, но вовремя спохватился. Вернувшись к выходу, он открыл дверь и стал ждать на свежем воздухе. Только тут он услышал короткий сигнал клаксона и вспомнил о том, что в машине его ждет сестра. Он перешел к ней через дорогу.
Анника Джаннини уже открыла рот, чтобы сказать что-то колкое по поводу его долгого отсутствия, но тут увидела его лицо.
– Ты кого-нибудь заметила, пока ждала меня здесь? – спросил Микаэль.
Голос его звучал сипло и неестественно.
– Нет. О ком ты спрашиваешь? Что стряслось?
Микаэль несколько секунд помолчал, оглядывая окрестности. На улице все было спокойно и тихо. Он порылся в кармане куртки и вытащил мятую пачку с оставшейся сигаретой. Закуривая, он услышал издалека звук приближающихся сирен и взглянул на часы. Стрелки показывали 23.15.
– Анника, похоже, мы задержимся здесь надолго, – сказал он, не глядя на нее.
В ту же минуту из-за поворота показалась полицейская машина.
Первыми на месте оказались полицейские Магнуссон и Ольссон – перед этим они были на Нюнесвеген, куда ездили по ложному вызову. За этими двумя приехало руководство – комиссар наружной службы Освальд Мортенссон, который в то время, когда пришел вызов из центральной диспетчерской, находился в районе Сканстулля. Они прибыли с разных сторон почти одновременно и увидели посреди улицы человека в джинсах и темной куртке, который жестом призывал их остановиться. В то же время из припаркованного в нескольких метрах от мужчины автомобиля вышла женщина.
Все трое полицейских застыли на несколько секунд. Диспетчерский центр передал сообщение о двух убитых, а человек в куртке держал в левой руке какой-то темный предмет. Но вскоре они убедились, что это всего лишь мобильный телефон, одновременно вышли из машин, поправили ремни и присмотрелись к мужчине поближе. Мортенссон сразу же взял командование на себя:
– Это вы сообщили в службу спасения о выстрелах?
Мужчина кивнул. Видно было, что он испытал большое потрясение. Он курил, и рука с сигаретой дрожала, когда он подносил ее ко рту.
– Как ваше имя?
– Меня зовут Микаэль Блумквист. Здесь в одной квартире только что кто-то застрелил двоих. Их зовут Даг Свенссон и Миа Бергман. Они находятся на третьем этаже. У двери собрались несколько жильцов из соседних квартир.
– Боже мой! – вырвалось у женщины.
– А вы кто? – спросил Мортенссон.
– Меня зовут Анника Джаннини.
– Вы живете здесь?
– Нет, – ответил Микаэль Блумквист. – Я договорился с убитыми, что заеду к ним. Это моя сестра, я обедал у нее в гостях, и она хотела отвезти меня домой.
– Так вы утверждаете, что двоих застрелили. Вы видели, как это случилось?
– Нет, я нашел их убитыми.
– Надо подняться наверх и взглянуть, – сказал Мортенссон.
– Погодите, – остановил его Микаэль. – По словам соседей, они услышали выстрелы перед самым моим приходом. Я позвонил в службу спасения через минуту после того, как вошел. С тех пор прошло меньше пяти минут. Это значит, что убийца еще находится где-то поблизости.
– Но вы не знаете его примет?
– Мы никого не видели. Возможно, что кто-нибудь из соседей кого-то заметил.
Мортенссон сделал знак Магнуссону, тот взял свое переговорное устройство и начал негромко докладывать в центральную службу. Комиссар обернулся к Микаэлю:
– Отведите нас, куда нужно.
Войдя в парадное, Микаэль остановился и молча указал на подвальную лестницу. Мортенссон наклонился и увидел там револьвер. Спустившись до самой нижней площадки, он проверил подвальную дверь и убедился, что она заперта.
– Ольссон, останься и присмотри тут, – велел Мортенссон.
Кучка соседей перед квартирой Дага и Миа поредела. Двое ушли к себе домой, но старик в коричневом халате по-прежнему был на своем посту. При виде полицейских он явно почувствовал облегчение.
– Я туда никого не впускал, – отчитался он.
– Это очень хорошо, – в один голос похвалили его Микаэль и Мортенссон.
– На лестнице, кажется, есть кровавые следы, – заметил полицейский Магнуссон.
Все посмотрели на отпечатки башмаков. Микаэль взглянул на свои итальянские мокасины.
– Очевидно, это мои следы, – сказал он. – Я заходил в квартиру. Там было очень много крови.
Мортенссон испытующе посмотрел на Микаэля. Приоткрыв дверь с помощью авторучки, он отметил, что в прихожей также остались следы.
– Направо! Даг Свенссон находится в гостиной, а Миа Бергман в спальне.
Мортенссон быстро осмотрел квартиру и уже через несколько минут вышел. С помощью переговорного устройства он попросил прислать ему в помощь криминалистов; тем временем прибыла «скорая помощь». Закончив разговор, Мортенссон обратился к медикам:
– Там два человека. Насколько могу судить, им уже не поможешь. Пусть кто-нибудь из вас туда заглянет, но по возможности постарается не затоптать следы.
Чтобы убедиться в том, что медикам здесь нечего делать, не потребовалось много времени. Дежурный врач «скорой помощи» вынес заключение, что тела не нужно доставлять в больницу для реанимационных мероприятий, так как здесь даже чудо не помогло бы. Микаэль вдруг почувствовал ужасный приступ дурноты и обратился к Мортенссону:
– Я выйду. Мне нужно на воздух.
– К сожалению, я пока не могу вас отпустить.
– Не беспокойся, – сказал Микаэль. – Я только посижу на улице.
– Покажите, пожалуйста, ваши документы.
Микаэль достал бумажник и отдал его Мортенссону, а затем, не говоря ни слова, повернулся, спустился вниз и сел на тротуаре перед домом, где его все еще дожидалась Анника в обществе полицейского Ольссона. Анника присела перед ним на корточки:
– Микке, что случилось?
– Два человека, которые мне очень нравились, убиты. Даг Свенссон и Миа Бергман. Это его рукопись я хотел тебе показать.
Анника Джаннини поняла, что сейчас не время приставать к Микаэлю с расспросами. Она обняла его за плечи и осталась сидеть с ним, глядя, как прибывают новые полицейские машины. На противоположной стороне улицы уже собралась кучка любопытствующих ночных прохожих. Микаэль молча смотрел на них, а полиция тем временем устанавливала ограждение. Началось расследование убийства.
Только под утро, в начале четвертого, Микаэль и Анника наконец-то покинули уголовный розыск. Час они просидели в машине Анники перед домом в Энскеде в ожидании дежурного прокурора, который должен был начать предварительное следствие. Затем обоих, поскольку Микаэль был другом убитых и именно он обнаружил трупы и вызвал полицию, попросили проехать с полицейскими в Кунгсхольм,[122] чтобы, как они выразились, оказать помощь следствию.
Там они долго прождали, прежде чем их наконец допросила инспектор Анита Нюберг – особа с волосами цвета спелой ржи лет двадцати по виду.
«Похоже, я начинаю стареть!» – подумал Микаэль.
К трем часам ночи он успел выпить столько чашек черного кофе, что чувствовал себя уже совершенно трезвым и больным. Ему даже пришлось внезапно прервать допрос и бежать в туалет, где его стошнило. Перед глазами у него все время так и стояло изуродованное лицо Миа Бергман. Прежде чем вернуться в кабинет, он выпил несколько кружек воды и долго умывался, пытаясь собраться с мыслями, чтобы подробно ответить на вопросы, которые задавала ему Анита Нюберг.
– Были ли у Дага Свенссона и Миа Бергман враги?
– Насколько мне известно, нет.
– Приходили ли им какие-нибудь угрозы?
– Нет, насколько я знаю.
– Какие у них были отношения?
– По-видимому, они любили друг друга. Как-то Даг обмолвился о том, что они собираются завести ребенка, когда Миа защитит докторскую.
– Употребляли ли они наркотики?
– Не имею никакого представления, однако не думаю. Разве что в виде исключения могли выкурить косяк по какому-нибудь особенному случаю.
– Почему вы так поздно приехали к ним домой?
Микаэль подробно объяснил.
– Не кажется ли вам это очень необычным – являться в гости в такой поздний час?
– Да, конечно. Это был первый такой случай.
– Как вы с ними познакомились?
– По работе, – сказал Микаэль и снова пустился в пространные объяснения.
Снова и снова ему приходилось отвечать на вопросы, связанные с тем, что он выбрал такое странное время для своего посещения.
Выстрелы слышал весь дом. Они прозвучали один за другим с промежутком менее пяти секунд. Семидесятилетний сосед в коричневом халате жил ближе всех к этой квартире. Сейчас он был на пенсии, а раньше служил в береговой артиллерии в чине майора. Он встал с дивана, на котором смотрел телевизор, сразу после второго выстрела и тотчас же вышел на лестничную площадку. Если учесть, что у него плохо работали тазобедренные суставы и встать с дивана ему стоило некоторого труда, выходило, что дойти до двери и выбраться из квартиры старик сумел секунд за тридцать. Ни он и никто другой из соседей не видели преступника.
Согласно приблизительной оценке всех свидетелей, Микаэль появился перед дверью квартиры через пару минут после выстрелов или даже чуть меньше.
Микаэль и Анника могли видеть все, что делается на улице, приблизительно в течение тридцати секунд – пока Анника искала нужный подъезд, припарковывала машину и Микаэль, обменявшись с ней несколькими словами, переходил через дорогу и поднимался по лестнице. Это означало, что перед остановкой машины Анники напротив подъезда у преступника было тридцать или сорок секунд для того, чтобы выйти из квартиры, спуститься вниз, бросить оружие на лестницу в подвал, покинуть дом и скрыться. И все это ему удалось сделать, оставшись незамеченным.
Все говорило о том, что Микаэль и Анника разминулись с убийцей за считаные секунды.
В какой-то момент Микаэль понял, что криминальный инспектор Анита Нюберг склоняется к мысли, что убийцей вполне мог быть он сам: что он просто спустился на следующую площадку, а потом, когда собрались соседи, сделал вид, будто только что вошел в дом. Но у Микаэля было алиби – свидетельство его сестры и убедительный расчет времени событий. Все его действия, включая телефонный разговор с Дагом Свенссоном, могли подтвердить многочисленные члены семейства Джаннини.
Наконец Анника не выдержала и вмешалась. Она сказала, что Микаэль оказал всю возможную помощь и содействие, но теперь он устал и плохо себя чувствует. Пора заканчивать допрос и отпустить его домой. Она напомнила о том, что выступает в качестве адвоката своего брата и что у него, как у всякого человека, есть права, установленные если не Богом, то, по крайней мере, риксдагом.
Выйдя на улицу, они постояли возле машины.
– Иди домой и поспи, – посоветовала Анника.
Микаэль покачал головой:
– Мне надо съездить к Эрике. Она их тоже знала. Не могу я просто сообщить ей это по телефону и не хочу, чтобы утром она услышала об этом в программе новостей.
Анника хоть и не сразу, но согласилась, что он прав.
– Ну что ж, раз надо, значит, поехали в Сальтшёбаден, – сказала она.
– А ты сможешь?
– А иначе зачем нужны младшие сестры!
– Если ты подвезешь меня до Накка-центра, я могу поймать там такси или дождусь автобуса.
– Не говори ерунды! Давай садись, я тебя отвезу.
По виду Анники было заметно, что она тоже устала, и Микаэлю удалось уговорить ее не ехать ради него вокруг Леннерстасунда, на что понадобился бы лишний час, а просто высадить его в Накка-центре. Чмокнув сестру в щечку, он поблагодарил за все, что она сделала для него в эту ночь; когда она развернулась и скрылась из вида, он вызвал по телефону такси.
В районе Сальтшёбаден Микаэль бывал всего несколько раз, когда навещал Эрику и ее мужа, да и то уже более двух лет назад. Микаэль не знал подробностей того, как протекает их семейная жизнь. С Эрикой он познакомился в начале восьмидесятых годов и собирался продолжать эту связь, пока не состарится настолько, что уже не сможет даже забраться в кресло-каталку. Их отношения прерывались только однажды в конце восьмидесятых, когда он женился, а Эрика вышла замуж. Перерыв продлился больше года, но потом оба изменили своим супругам.
После этого Микаэль развелся. Муж Эрики, Грегер Бекман, сделал вывод, что раз уж их взаимная страсть настолько сильна и способна продержаться долгие годы вопреки всем условностям и общепринятым моральным нормам, то уж ничто не в силах оторвать их друг от друга. Он заявил также, что не хочет потерять Эрику подобно тому, как Микаэль потерял свою жену.
Когда Эрика призналась мужу, что изменила ему, Грегер Бекман решил встретиться с Микаэлем Блумквистом. Тот уже ждал его прихода и заранее боялся: он чувствовал себя подлецом. Но вместо того чтобы набить Микаэлю морду, Грегер Бекман пригласил его пройтись вместе по кабакам. После третьей пивной в Сёдермальме они наконец почувствовали, что достаточно набрались для того, чтобы перейти к серьезному разговору, который произошел уже на рассвете на парковой скамейке поблизости от площади Мариаторгет.
Микаэль сначала не поверил своим ушам. Грегер Бекман напрямик заявил ему, что, если Микаэль попробует разрушить его брак с Эрикой, он явится к нему на трезвую голову и с дубинкой. Если же речь идет всего лишь о влечениях плоти и неспособности духа смирить ее желания, тогда, дескать, он готов отнестись к этому снисходительно.
С тех пор Микаэль и Эрика больше не пытались скрывать свои отношения от Грегера Бекмана, и их связь продолжалась уже с его ведома. Насколько Микаэлю было известно, Грегер и Эрика по-прежнему были счастливы в браке. Грегер смирился с их связью настолько, что Эрика могла когда угодно позвонить ему и сказать, что решила провести эту ночь с Микаэлем, причем такое случалось нередко.
Грегер Бекман ни разу не сказал о Микаэле ни одного дурного слова. Напротив, он, кажется, даже считал, что связь того с Эрикой имеет свою хорошую сторону: это обстоятельство поддерживает их брак в тонусе, не дает ему превратиться в рутину, а ему самому заскучать рядом с женой, которая якобы никуда от него не денется.
В отличие от Грегера Микаэль всегда чувствовал себя в его обществе неловко и считал это неизбежной платой за свободные от предрассудков взгляды на жизнь. Поэтому-то он редко бывал в Сальтшёбадене, посещая лишь большие званые вечера, его отсутствие на которых было бы слишком заметно и произвело бы неприятное впечатление.
И вот он стоит перед их просторной виллой площадью в двести пятьдесят квадратных метров. Ему очень не хотелось являться сюда с дурными вестями, но он решительно нажал кнопку звонка и не отпускал около сорока секунд, пока не услышал шаги. На пороге показался сонный и злой Грегер Бекман с обмотанным вокруг пояса полотенцем, но, увидев перед дверью любовника своей жены, он тут же постарался стряхнуть сон.
– Здравствуй, Грегер, – сказал Микаэль.
– Доброе утро, Блумквист. Который, черт возьми, час?
Грегер Бекман был белокур и худ, с густой растительностью на груди и почти лысой головой. На щеках у него красовалась недельная щетина, а над правой бровью протянулся заметный шрам – след серьезной аварии во время путешествия на парусной яхте, произошедшей несколько лет назад.
– Начало шестого, – ответил Микаэль. – Ты не мог бы разбудить Эрику? Мне нужно с ней поговорить.
Грегер Бекман решил, что раз уж Микаэль, преодолев себя, явился против обыкновения в Сальтшёбаден, значит, случилось нечто экстраординарное. Вдобавок весь вид Микаэля говорил о том, что ему срочно требуется кружка грога или, по крайней мере, кровать, в которой он мог бы выспаться. Поэтому Грегер открыл дверь и впустил нежданного гостя.
– Что случилось? – спросил он.
Прежде чем Микаэль успел ответить, на лестнице появилась Эрика, на ходу завязывая пояс белого махрового халата. Увидев, что внизу стоит Микаэль, она остановилась на полпути.
– Что такое?
– Даг Свенссон и Миа Бергман, – сказал Микаэль.
На его лице было ясно написано, с какой он пришел новостью.
– Нет! – воскликнула она и тотчас же закрыла ладонью рот.
– Я к вам прямиком из полиции. Даг и Миа сегодня ночью были убиты.
– Убиты! – одновременно воскликнули Эрика и Грегер.
Эрика недоверчиво взглянула на Микаэля:
– Ты серьезно?
Микаэль удрученно кивнул:
– Кто-то вошел к ним в квартиру и застрелил обоих. Я обнаружил тела.
Эрика села на ступеньку.
– Я не хотел, чтобы тебе пришлось узнать об этом из утренних новостей, – сказал Микаэль.
Утром Великого четверга Микаэль и Эрика вошли в помещение редакции «Миллениума», когда на часах было без одной минуты семь. Эрика уже успела позвонить Кристеру Мальму и секретарю редакции Малин Эрикссон и, подняв их с постели, сообщить о том, что Даг и Миа были этой ночью убиты. Кристер и Малин жили гораздо ближе к редакции, поэтому они прибыли туда первыми и приготовили кофе.
– Что, черт возьми, случилось? – спросил Кристер Мальм.
Малин Эрикссон шикнула на него и включила семичасовой выпуск новостей.
Два человека, мужчина и женщина, застрелены вчера в квартире одного из домов в районе Энскеде. Полиция сообщает, что произошло двойное убийство. Ни один из погибших до сих пор не был известен полиции. Никому не известно, что кроется за этим убийством. Наш репортер Хана Улофссен сообщает с места события:
«Незадолго до полуночи в полицию позвонили и сообщили, что в одном из домов на Бьёрневеген в районе Энскеде из квартиры слышны были выстрелы. По словам соседей, в квартире было произведено несколько выстрелов. О мотивах ничего не известно, и пока что преступник не арестован. Полиция никого не впускает в квартиру, и там работают криминалисты».
– Очень краткое сообщение, – сказала Малин и уменьшила звук. Затем она расплакалась.
Эрика подошла к ней и обняла за плечи.
– Вот черт! – выругался Кристер Мальм в пространство.
– Садитесь! – твердо распорядилась Эрика Бергер. – Микаэль...
Микаэль еще раз рассказал о событиях этой ночи, монотонно, сухим языком газетной статьи описал, как он нашел Дага и Миа.
– Вот черт! – повторил Кристер Мальм. – Это же какое-то безумие!
Малин опять не справилась с волнением, но она и не пыталась сдержать слезы.
– Простите меня! – только и сказала она.
– Я чувствую то же самое, – сказал Кристер.
Микаэль удивился, что сам не может плакать. Он только чувствовал в душе огромную пустоту и был точно оглушенный.
– Итак, на этот час нам известно очень немного, – начала Эрика Бергер – Нужно обсудить две вещи. Первое: осталось три недели до сдачи материалов Дага Свенссона. Собираемся ли мы по-прежнему делать эту публикацию? Второе мы с Микаэлем обговаривали по дороге сюда.
– Мы не знаем, почему произошло убийство, – сказал Микаэль. – Возможно, причиной стало что-то из частной жизни Дага и Миа, или это мог быть какой-нибудь безумец. Однако нельзя исключать, что это как-то связано с их работой.
За столом воцарилось молчание. Наконец Микаэль откашлялся:
– Как уже сказано, мы готовимся опубликовать чертовски непростой сюжет, где будут названы имена людей, которые меньше всего хотят подобной славы. Две недели назад Даг начал встречи с упоминаемыми лицами. Поэтому я подумал, не мог ли кто-то из них...
– Погоди, – сказала Малин Эрикссон. – Мы готовим разоблачение трех полицейских, двое из которых работают в тайной полиции и один в отделе нравов, нескольких адвокатов, одного прокурора и одного судьи, а также парочку нечистоплотных по части порнографии журналистов. Неужели же кто-то из них совершил двойное убийство ради того, чтобы не допустить публикацию?
– Н-да, не знаю, что и сказать, – задумчиво протянул Микаэль. – Конечно, им есть что терять. Но, признаться, на мой взгляд, с их стороны было бы страшно глупо думать, будто можно предотвратить разоблачение, просто убив журналиста. Но кроме них в материале фигурирует целый ряд сутенеров и их клиентов, и даже если мы будем описывать их под вымышленными именами, нетрудно вычислить, о ком идет речь на самом деле. Некоторые из них уже имеют судимости за преступления, связанные с насилием.
– О'кей, – вмешался Кристер. – Судя по твоим описаниям, это убийство больше всего похоже на расправу. И если я правильно понял, то герои очерка Дага Свенссона как раз не отличаются высоким интеллектуальным уровнем. Так способны ли они совершить двойное убийство и при этом не попасться?
– Много ли надо ума, чтобы сделать два выстрела? – спросила Малин.
– Сейчас мы с вами толкуем о таких вещах, о которых нам ничего не известно, – заметила Эрика Бергер. – А мы должны рассмотреть другой вопрос: если статьи Дага или, может быть, исследование Миа явились поводом для убийства, то нам нужно усилить меры безопасности в нашей редакции.
– И еще третий вопрос, – добавила Малин. – Идти ли нам в полицию с этими именами? Что ты сегодня ночью сказал полицейским?
– Я ответил на все заданные ими вопросы. Я рассказал, над каким сюжетом работал Даг. Но меня не расспрашивали о деталях, и я не называл никаких имен.
– Очевидно, нам следовало бы это сделать, – сказала Эрика Бергер.
– Не так уж это очевидно, – возразил Микаэль. – Предположим, мы дадим им список имен. Но что мы будем делать, если полиция начнет задавать вопросы о наших источниках? Мы ведь не можем выдавать их, раз уж они пожелали остаться анонимными. А это касается целого ряда девушек, с которыми беседовала Миа.
– Ну и каша у нас заварилась! – воскликнула Эрика. – Это возвращает нас к первому вопросу: будем мы это публиковать?
– Погоди! Мы можем поставить это на голосование, но я как-никак ответственный редактор и собираюсь впервые за всю свою практику принять решение совершенно самостоятельно. Мой ответ будет «нет». Мы не можем опубликовать этот материал в следующем номере. Было бы совершенно неразумно делать все по-старому, будто ничего не произошло.
Над столом повисло молчание.
– Я очень хочу опубликовать этот материал, но нам, вероятно, нужно будет довольно многое в нем изменить. Вся документация была у Дага и Миа, и Миа собиралась подать в полицию заявление на лиц, чьи имена будут названы в публикации. Она опиралась на свои профессиональные знания. А у нас они есть?
В этот момент хлопнула входная дверь и на пороге показался Хенри Кортес.
– Это были Даг и Миа? – проговорил он, еле переводя дух.
Все кивнули.
– Вот черт! С ума можно сойти!
– Откуда ты об этом услышал? – поинтересовался Микаэль.
– Мы с моей девушкой возвращались домой после праздников и в такси услышали разговор по радиосвязи. Полицейские расспрашивали о рейсах на эту улицу. Я узнал знакомый адрес и не мог не прийти.
У Хенри Кортеса был такой потрясенный вид, что Эрика подошла и обняла его, прежде чем пригласить за стол. После этого она снова вернулась к обсуждению.
– Мне кажется, Даг хотел бы, чтобы мы опубликовали этот материал.
– Я так и считаю, что мы это сделаем. Книгу – обязательно. Однако с опубликованием статей при нынешней ситуации нам торопиться не следует.
– Так что же мы будем делать? – спросила Малин. – Ведь проблема не в том, чтобы заменить одну статью. Это тематический номер, и тогда придется менять все содержание журнала.
Эрика немного помолчала и вдруг слабо улыбнулась – это была первая человеческая улыбка за все время.
– Ты надеялась, что на Пасху будешь свободна от дел, Малин? – спросила она. – Забудь об этом! Вот как мы поступим: ты, Малин, вместе со мной и Кристером засядешь за составление совершенно нового номера без материала Дага Свенссона. Посмотрим, нельзя ли будет подготовить для него несколько текстов из тех, которые должны были войти в июньский номер. Скажи, Микаэль, сколько материала ты успел получить от Дага?
– В окончательном варианте у меня лежит девять глав из двенадцати; кроме того, Даг собирался прислать мне десятую и одиннадцатую – надо посмотреть мою электронную почту. Но от двенадцатой, заключительной, главы я получил только часть. Там он собирался подвести итоги расследования и сделать выводы.
– Но ведь вы с Дагом обсуждали вместе все главы?
– Если ты имеешь в виду, знаю ли я, что он собирался там написать, то да, я это знаю.
– О'кей, ты засядешь за тексты. Возьмешь и книжку, и статьи. Я хочу знать, сколько осталось недоработанного и сможем ли мы воспроизвести то, чего не успел доделать Даг. Можешь ли ты дать приблизительное заключение еще сегодня?
Микаэль кивнул.
– Я хочу также, чтобы ты продумал, как нам себя вести с полицией. Что можно сказать, а чего нельзя, не нарушив права тех, кто сообщил нам соответствующую информацию. Никто из сотрудников журнала не будет ничего говорить, не посоветовавшись с тобой.
– По-моему, это будет правильно, – одобрил ее решение Микаэль.
– Ты серьезно думаешь, что работа Дага могла послужить поводом к его убийству?
– Она или исследование Миа... Не знаю. Однако такую возможность нельзя исключать.
Эрика Бергер немного подумала.
– Нет, этого мы не можем сделать. Придется тебе взять это на себя.
– Что взять на себя?
– Расследование.
– Какое расследование?
– Наше расследование, черт возьми! – Тут Эрика вдруг повысила голос. – Даг Свенссон был журналистом и работал на «Миллениум». Если его убили из-за работы, то я хочу это знать. Придется нам самим докапываться до того, как было дело. Эта часть работы ложится на тебя. Начни с проверки всего материала, который Даг представил в издательство, и подумай, мог ли он послужить поводом для убийства.
Затем она обратилась к Малин Эрикссон:
– Малин, если ты поможешь мне сегодня составить приблизительный план совершенно нового номера, то мы с Кристером возьмем на себя черную работу. Но ты очень много работала с материалом Дага Свенссона и остальными текстами для текущего номера. Поэтому я хочу, чтобы ты вместе с Микаэлем проследила за ходом расследования.
Малин кивнула.
– Хенри, ты можешь сегодня поработать?
– Конечно могу.
– Обзвони всех остальных сотрудников «Миллениума» и сообщи о случившемся. Затем дозвонишься до кого надо в полиции и узнаешь, что сделано за это время. Разузнай, не намечается ли какой-нибудь пресс-конференции или чего-то в этом роде. Нам нужно быть в курсе событий.
– О'кей. Сперва я обзвоню сотрудников, а затем заскочу ненадолго домой, чтобы принять душ и позавтракать. Вернусь через сорок пять минут, если только не отправлюсь прямиком из дома в Кунгсхольм.
– Поддерживай с нами постоянный контакт!
В комнате воцарилось молчание.
– О'кей, – сказал наконец Микаэль. – Обсуждение закончено?
– По-моему, да, – ответила Эрика. – Ты куда-то спешишь?
– Да. Надо позвонить одному человеку.
Харриет Вангер сидела на стеклянной веранде в доме Хенрика Вангера в Хедебю за завтраком, состоявшим из кофе и тостов с сыром и апельсиновым джемом. Вдруг зазвонил мобильный телефон. Она ответила, не посмотрев на дисплей, и услышала голос Микаэля Блумквиста:
– Доброе утро, Харриет.
– Спасибо на добром слове! Я-то думала, что ты никогда не встаешь раньше восьми.
– Так и есть, кроме тех случаев, когда я до утра не ложился. Сегодня была как раз такая ночь.
– Что-нибудь случилось?
– Ты слушала новости?
Микаэль вкратце рассказал ей о произошедшем.
– Какой ужас! – сказала Харриет Вангер. – Как ты себя чувствуешь?
– Спасибо, ничего. Хотя бывало и лучше. А позвонил я тебе потому, что ты член правления «Миллениума» и тебе нужно быть в курсе. Думаю, что скоро какой-нибудь журналист разузнает, что это я обнаружил Дага и Миа, а это вызовет всякие предположения. А когда станет известно, что Даг работал за наш счет над расследованием, связанным с большими разоблачениями, то неизбежно возникнут вопросы.
– И ты считаешь, что я должна быть к этому подготовлена. О'кей. Что же мне следует отвечать?
– Скажи все как есть. Ты знаешь о случившемся. Ты, разумеется, потрясена ужасным убийством, но ты не знакома с содержанием его работы и потому не можешь давать комментарии. Расследование убийства – это дело полиции, а не «Миллениума».
– Спасибо, что ты меня предупредил. Я могу что-то сделать?
– Сейчас ничего. Но если я узнаю что-то новое, то дам знать.
– Хорошо. И пожалуйста, Микаэль, держи меня в курсе!
В семь часов утра Великого четверга прокурор Рихард Экстрём получил официальное распоряжение, согласно которому ему поручалось ведение предварительного следствия по делу о двойном убийстве в Энскеде. Его коллега, дежуривший этой ночью, довольно молодой и неопытный юрист, все же понял, что убийство в Энскеде представляет собой нечто из ряда вон выходящее, и позвонил помощнику прокурора своего лена, а тот, в свой черед, ночным звонком поднял с постели начальника полиции лена. Посовещавшись, они решили поручить эту работу добросовестному и опытному прокурору. Их выбор пал на Рихарда Экстрёма сорока двух лет.
Экстрём был худощавым и щуплым человеком ростом сто шестьдесят семь сантиметров, с жидкими светлыми волосами и небольшой бородкой. Всегда безупречно одетый, из-за малого роста он носил башмаки на высоких каблуках. Свою карьеру он начинал помощником прокурора Уппсалы; оттуда его перевели на должность ревизора в департамент юстиции, где он занимался согласованием шведского законодательства и законодательства ЕС и так хорошо справился со своей задачей, что некоторое время служил в качестве начальника отдела. На этой должности он обратил на себя внимание расследованием организационных недостатков в сфере правообеспечения и высказался за усиление эффективности, вместо того чтобы по примеру коллег потребовать увеличения ресурсов. Проработав четыре года в департаменте юстиции, он перешел в прокуратуру Стокгольма, где занимался различными делами, связанными с нашумевшими ограблениями и другими уголовными преступлениями насильственного характера.
В государственной администрации его считали социал-демократом, на самом же деле Экстрём был совершенно равнодушен к партийной политике. Он уже пользовался определенной известностью в СМИ, а в коридорах власти его уважали как лицо, с которым считается высшее начальство. Он, безусловно, был кандидатом на высокие должности, и в силу приписываемых ему политических убеждений у него образовались обширные связи в политических кругах и силовых структурах. Среди полицейских сложились разные мнения о его способностях. Его работа в департаменте юстиции вызвала к нему неблагоприятное отношение в среде тех, которые считали увеличение численности личного состава наилучшим способом укрепления правопорядка. Но с другой стороны, Экстрём показал себя человеком, который не привык церемониться, когда нужно было довести дело до суда.
Получив от дежурных криминалистов краткий отчет о событиях этой ночи в Энскеде, Экстрём сразу понял, что дело это непростое и наверняка вызовет целую бурю в СМИ. Это не было обычным убийством. Убитыми оказались ученый-криминолог и журналист – последних он порой ненавидел, порой любил, в зависимости от ситуации.
В самом начале восьмого Экстрём в спешке пообщался по телефону с начальником уголовной полиции лена. В четверть восьмого он снова снял трубку и поднял с постели инспектора уголовного розыска Яна Бублански, более известного среди сослуживцев под прозвищем Констебль Бубла, то есть Пузырь. Вообще-то у Бублански был выходной, его отпустили на все праздники в счет накопившихся за год переработанных часов, но теперь его попросили прервать свой отдых и немедленно явиться в полицейское управление, чтобы возглавить группу по расследованию убийства в Энскеде.
Инспектору Бублански было пятьдесят два года, и более половины своей жизни, с двадцатитрехлетнего возраста, он проработал в полиции. Шесть лет он отъездил патрульным, поработал с торговцами оружием и ворами и лишь после этого, пройдя переподготовку, был с повышением переведен в отдел по борьбе с насильственными преступлениями уголовной полиции лена. За последние десять лет он принимал участие в расследовании тридцати трех убийств. По семнадцати из них он сам возглавлял следствие, в результате четырнадцать дел были раскрыты, а еще по двум полиция выяснила, кто был убийцей, однако для передачи дела в суд не хватило доказательств. И только в одном-единственном случае шестилетней давности Бублански и его сотрудники потерпели неудачу. Речь шла об убийстве заядлого алкоголика и скандалиста, зарезанного у себя дома в Бергсхамре. На месте преступления было найдено бессчетное множество отпечатков и следов ДНК, оставленных там десятком лиц, которые в течение года перебывали в этом доме и поучаствовали там в различных пьянках и драках. Бублански и его сотрудники не сомневались, что виновника надо искать среди пьяниц и хулиганов, которые составляли обширный круг знакомств убитого, однако, невзирая на все усилия, преступнику удалось остаться неизвестным.
В общем и целом у инспектора Бублански были очень хорошие показатели раскрываемости, и среди сослуживцев он пользовался репутацией заслуженного работника.
Но в то же время коллеги посмеивались над его чудачествами – отчасти они объяснялись тем, что он был евреем и по большим праздникам своего народа появлялся в коридорах полицейского управления в ермолке. Некогда один из тогдашних крупных полицейских начальников высказался в том смысле, что, дескать, по его мнению, полицейскому точно так же не пристало появляться на службе в ермолке, как, например, в тюрбане. Однако обсуждение этого вопроса на том и закончилось. Один из журналистов прицепился к этому высказыванию и начал задавать вопросы, после чего начальник быстро ретировался в служебное помещение.
Бублански принадлежал к сёдерской общине и, когда не находилось кошерной еды, заказывал вегетарианские блюда, однако не был настолько ортодоксален, чтобы не работать по субботам. Бублански тоже быстро сообразил, что двойное убийство в Энскеде не обещает простого расследования. Как только он в начале девятого явился на службу, Рихард Экстрём тотчас же отвел его в сторонку.
– Похоже, что это скверная история, – сказал вместо приветствия Экстрём. – Убитая пара – это журналист и женщина-криминолог. И мало того: обнаружил их тоже журналист.
Бублански кивнул. Сказанное означало, что расследование будет проходить под пристальным наблюдением СМИ, которые не оставят без внимания ни одной мелочи.
– И вот тебе еще соль на рану: тот журналист, что первым их нашел, – это Микаэль Блумквист из «Миллениума».
– Ого! – отозвался Бублански.
– Тот, который прославился шумихой вокруг дела Веннерстрёма.
– Нам что-нибудь известно о мотиве преступления?
– В настоящее время ровно ничего. Личности обоих убитых нам не знакомы. Девушка через пару недель должна была защищать докторскую. Расследование по этому делу будет для нас задачей первоочередной важности.
Бублански опять кивнул. Для него любое убийство представляло задачу первоочередной важности.
– Мы сформируем группу. Ты должен приступить к работе как можно скорее, а я прослежу за тем, чтобы ты был обеспечен всеми необходимыми ресурсами. В помощь тебе будут приданы Ханс Фасте и Курт Свенссон, а также к тебе будет прикомандирован Йеркер Хольмберг, блестящий специалист по обследованию места преступления. Он работает над убийством в Ринкебю, но там преступник, похоже, сбежал за границу. Можешь привлекать на помощь следователей из Главного управления уголовной полиции.
– Мне нужна Соня Мудиг.
– Не слишком ли молода?
Бублански приподнял брови и бросил на Экстрёма удивленный взгляд:
– Ей тридцать девять лет, так что она не намного моложе тебя. К тому же она очень проницательна.
– О'кей. Тебе решать, кого ты хочешь включить в группу, а там как получится. Руководство уже интересовалось нашими делами.
Последнее заявление Бублански воспринял как некоторое преувеличение. Руководство в этот ранний час, вероятно, еще только садилось завтракать.
Настоящее полицейское расследование стартовало в начале девятого, когда инспектор Бублански собрал свою группу в конференц-зале уголовной полиции лена. Оглядев собрание, он остался не совсем доволен составом группы.
Из присутствующих в помещении больше всего он надеялся на Соню Мудиг. Она работала в полиции уже двенадцать лет, из них четыре года в отделе насильственных преступлений и уже не раз принимала участие в расследованиях под руководством инспектора Бублански. Она работала тщательно и методично и к тому же обладала некими качествами, которые Бублански считал самыми важными при расследовании запутанных дел, – развитым воображением и ассоциативным мышлением. По крайней мере в ходе двух сложных расследований Соне Мудиг удалось найти связь отдаленных друг от друга фактов, которой другие не заметили, и в результате этого вывести расследование на правильный путь. Кроме того, она отличалась холодноватым интеллектуальным юмором, который Бублански умел оценить по достоинству.
Радовало руководителя также то, что он заполучил в свою группу пятидесятипятилетнего Йеркера Хольмберга родом из Онгерманланда. Угловатый и педантичный, он был совершенно лишен того воображения, которое составляло неоценимое достоинство Сони, зато являлся, может быть, лучшим во всей шведской полиции, как считал Бублански, специалистом по исследованию места преступления. За прошедшие годы им не раз доводилось работать в одной следственной группе, и Бублански не сомневался, что если на месте преступления остались какие-то следы, то Хольмберг непременно их найдет, поэтому его главной задачей стало руководство всей работой в квартире жертв.
Курта Свенссона недавно перевели из полиции Хюддинге, где он много лет занимался бандами, и его Бублански еще не знал как сотрудника. Это был молчаливый, крепко сбитый тридцативосьмилетний блондин с таким коротким ежиком на голове, что казалось, будто он лысый, по слухам отличавшийся вспыльчивым характером и тяжелой рукой. Иносказательно это могло означать, что он, вероятно, применял в отношении подследственных методы, не вполне отвечающие полицейскому уставу. Однажды, десять лет тому назад, поступило заявление, в котором Курт Свенссон обвинялся в применении физических методов воздействия, но в результате проведенного расследования Свенссон был признан невиновным по всем пунктам.
Однако репутацию ему создал другой случай. В октябре 1999 года Курт Свенссон с одним сослуживцем ездил за хулиганом, которого нужно было доставить на допрос. Полиции этот хулиган был уже знаком, несколько лет он держал в страхе своих соседей, которые жаловались на его грубое и вызывающее поведение. На этот раз полиция получила информацию о том, что он подозревается в ограблении видеомагазина в Норсборге. Это на первый взгляд совершенно рутинное полицейское мероприятие привело к большим неприятностям, так как хулиган, вместо того чтобы покорно дать себя увести, пустил в ход нож. В завязавшейся борьбе напарник Курта Свенссона получил многочисленные раны на ладонях и лишился большого пальца на левой руке, а затем преступник занялся Куртом Свенссоном, и впервые за всю свою полицейскую практику тот вынужден был пустить в ход служебное оружие. Курт Свенссон выпустил три пули. Сначала он сделал предупредительный выстрел, затем выстрелил на поражение, но, как это ни удивительно, умудрился не попасть в преступника, хотя расстояние между ними составляло менее трех метров. Третья пуля попала несчастному в корпус и разорвала крупную артерию, отчего тот за несколько минут истек кровью. Последующее расследование сняло вину с Курта Свенссона, что вызвало в СМИ громкие дебаты, в ходе которых обсуждалось монопольное право государства на применение насилия, а имя Курта Свенссона упоминалось в одном ряду с двумя полицейскими, забившими до смерти Осмо Валло.[123]
У инспектора Бублански сначала имелись по поводу Курта Свенссона некоторые сомнения, однако за полгода он так и не обнаружил прямого повода для упрека. Напротив, со временем Бублански даже начал испытывать известное уважение к этому молчаливому и знающему сотруднику.
Последним членом следственной группы под началом инспектора Бублански стал сорокасемилетний Ханс Фасте – ветеран отдела по борьбе с насильственными преступлениями, проработавший в нем пятнадцать лет. Однако именно он послужил главной причиной, из-за которой Бублански был недоволен ее составом. У Фасте имелись свои положительные и отрицательные стороны. К первым относились его опытность и навыки, выработанные в ходе сложных расследований, а ко вторым, на взгляд инспектора, его эгоцентризм и дурацкий юмор, способный вывести из себя любого здравомыслящего человека – по крайней мере, самого Бублански он чрезвычайно раздражал. Некоторые черточки и особенности этого Фасте Бублански просто терпеть не мог. Но впрочем, если не давать ему распускаться, он показывал себя вполне компетентным следователем. Кроме того, для Курта Свенссона, совсем не отличавшегося дурацкой смешливостью, Фасте стал чем-то вроде ментора. В ходе расследований они часто работали как напарники.
На собрание группы была приглашена криминальный инспектор дежурной части Анита Нюгрен – она проинформировала присутствующих о проведенном ночью допросе Микаэля Блумквиста, а также комиссар Освальд Мортенссон с отчетом о том, что они застали на месте преступления, когда прибыли туда по вызову. Оба выглядели измотанными и мечтали поскорее попасть домой и поспать, но Анита Нюгрен уже вынула фотографии с места происшествия и пустила их по кругу среди собравшихся.
После получасовой беседы все получили ясное представление о ходе событий. Бублански подвел итог:
– Принимая во внимание, что техническое обследование места преступления еще не закончено, дело, очевидно, происходило следующим образом: неизвестное лицо, не замеченное соседями или другими свидетелями, проникло в квартиру в Энскеде и убило обоих сожителей, Свенссона и Бергман.
– Мы еще не знаем, является ли найденный там револьвер орудием убийства, но он уже отправлен в криминалистическую лабораторию, – вмешалась в разговор Анита Нюгрен. – Это первоочередное дело. Мы также нашли пулю – ту, что попала в Дага Свенссона – в стене между гостиной и спальней в сравнительно целом состоянии. А вот от пули, которая поразила Миа Бергман, остались одни фрагменты, так что я сомневаюсь, что эта находка нам что-нибудь даст.
– Спасибо и на том. Вообще этот чертов ковбойский револьвер «кольт магнум» следовало бы полностью запретить. Серийный номер у нас имеется?
– Пока еще нет, – сказал Освальд Мортенссон. – Я отправил револьвер и фрагмент пули с посыльным в криминалистическую лабораторию прямо с места преступления, не трогая его. Я решил, что так будет лучше.
– Это хорошо. Я еще не смог съездить туда и сам осмотреть место происшествия, но вы двое там были. Каковы ваши выводы?
Анита Нюгрен и Освальд Мортенссон переглянулись, и Нюгрен предоставила старшему товарищу отвечать на заданный им обоим вопрос.
– Во-первых, мы полагаем, что это был убийца-одиночка. Это выглядело как жестокая расправа. У меня создалось впечатление, что это сделал человек, у которого имелись веские причины убить Свенссона и Бергман, и он выполнил намеченное очень решительно.
– И на чем основано твое впечатление? – поинтересовался Ханс Фасте.
– В квартире царил порядок, все вещи на своих местах, нет признаков грабежа, избиения или чего-то подобного. Во-первых, стреляли только два раза и обе пули были пущены точно в голову. Следовательно, речь идет о человеке, который хорошо владеет оружием.
– О'кей.
– Посмотрим на схему... Согласно нашей реконструкции событий, Даг Свенссон был застрелен с очень близкого расстояния, возможно, ствол револьвера касался его лба. Вокруг входного отверстия заметен ожог. Предположительно он погиб первым. Выстрел отбросил Свенссона к стоявшей в комнате мебели. Вероятно, убийца находился на пороге холла или в дверях гостиной.
– О'кей.
– По словам соседей, выстрелы раздались один за другим с промежутком в несколько секунд. В Миа Бергман выстрелили из холла. Предположительно она стояла на пороге спальни и пыталась убежать. Пуля вошла пониже левого уха и вышла над правым глазом. Сила выстрела отбросила ее в спальню, где она и была найдена. Она ударилась о спинку кровати и упала на пол.
– Это был опытный стрелок, – подтвердил Фасте.
– Более того. После него не осталось следов, ведущих в спальню, он не пошел проверять, мертва ли она. Он знал, что убил ее, и сразу повернул назад и ушел из квартиры. Итак, два выстрела, двое убитых и уход из квартиры. Кроме того...
– Да?
– Не хочу предварять заключение технической экспертизы, но подозреваю, что убийца пользовался охотничьими боеприпасами. Смерть, по-видимому, последовала мгновенно. У обеих жертв наблюдаются ужасные повреждения.
За столом ненадолго воцарилось молчание. Никому не хотелось углубляться в дискуссию по этому поводу. Обычные охотничьи пули состоят из свинцового сердечника, заключенного в оболочку из более твердого материала, – они проходят сквозь тело насквозь, причиняя сравнительно небольшие повреждения. Но существуют так называемые экспансивные, иначе разворачивающиеся пули, которые при попадании в цель раскрываются, очень быстро отдавая энергию жертве, при этом наносят тяжелые повреждения, разрывая мышцы и разрушая кости. Есть очень большая разница между поражением от пули диаметром в девять миллиметров и поражением от пули, которая разворачивается до двух и даже трех сантиметров. Боеприпасы последнего типа имеют задачу вызвать обширное внутреннее кровотечение – для лосиной охоты это считается гуманным, поскольку убивает добычу довольно быстро и безболезненно. Использование охотничьих боеприпасов в военных действиях запрещено международными соглашениями, поскольку человек, раненный экспансивной пулей, почти всегда погибает, независимо от того, куда он был ранен.
Однако шведская полиция два года назад приняла мудрое решение ввести эти пули в свой арсенал. Зачем это было сделано, так и осталось неясным, зато было совершенно очевидно, что если бы знаменитый участник демонстрации в Гётеборге Ханнес Вестберг был ранен в живот пулей такого типа, выжить ему бы не удалось.
– Таким образом, выстрелы были сделаны с целью убить обоих, – сказал Курт Свенссон.
Его слова относились к происшествию в Энскеде, но в то же время выражали его мнение в той дискуссии, которая безмолвно велась за столом.
Анита Нюгрен и Освальд Мортенссон дружно кивнули.
– Отсюда и эта невероятная временная схема, – добавил Бублански.
– Именно. Произведя выстрелы, убийца немедленно покинул квартиру, спустился по лестнице, бросил оружие и скрылся в ночи. Сразу после этого – очевидно, речь идет о нескольких секундах – на машине прибыли Микаэль Блумквист и его сестра.
– Хмм... – промычал Бублански.
– Возможен такой вариант, что убийца ушел через подвал. Там есть боковая дверь, которой он мог воспользоваться; вышел на задний двор, а оттуда через лужайку на параллельную улицу. Но в этом случае он должен был иметь ключи от подвала.
– Есть ли признаки того, что убийца скрылся этим путем?
– Нет.
– Таким образом, у нас нет даже приблизительной схемы, на которую можно было бы опереться, – сказала Соня Мудиг. – Но зачем ему было бросать здесь оружие? Если бы он унес его с собой или избавился от него где-нибудь подальше от дома, потребовалось бы больше времени, чтобы его отыскать.
Все пожали плечами – на этот вопрос ни у кого не было ответа.
– Как относиться к Блумквисту? – спросил Ханс Фасте.
– Он был явно потрясен случившимся, – сказал Мортенссон. – Но действовал правильно и адекватно и произвел впечатление честного человека. Его сестра подтвердила факт телефонного разговора и поездки на машине. Не думаю, что он тут замешан.
– Он – знаменитость среди журналистов, – заметила Соня Мудиг.
– СМИ еще устроят нам цирк, – согласился с ней Бублански. – Тем больше причин для нас разобраться с этим делом как можно скорее. О'кей... Ты Йеркер, займешься, конечно, исследованием места преступления и соседями. Ты, Фасте, вместе с Куртом соберешь информацию о жертвах: кто они такие, чем занимались, какой у них круг знакомых, у кого мог быть мотив для убийства? Мы с тобой, Соня, просмотрим полученные ночью показания. Затем ты составишь повременный график того, чем занимались Даг Свенссон и Миа Бергман в последние сутки перед смертью. Следующую нашу встречу назначим на четырнадцать тридцать.
Приступая к работе, Микаэль первым делом уселся за стол, который редакция предоставила этой весной в распоряжение Дага Свенссона. Некоторое время он просто сидел, собираясь с мыслями, потом наконец включил компьютер.
У Дага Свенссона был собственный лэптоп, и по большей части он работал у себя дома, но иногда он бывал и в редакции: как правило, два раза в неделю, а в последнее время и чаще. В «Миллениуме» он пользовался стареньким компьютером PowerMac G3, который стоял на столе и предназначался для временных сотрудников. Микаэль включил его. В компьютере осталась всякая всячина, с которой работал Даг Свенссон, в основном данные, собранные в Интернете, но нашлось и несколько разрозненных папок, куда он скопировал содержание своего лэптопа. Кроме этого у Дага Свенссона имелся полный архив в виде двух zip-дисков, хранившихся в запертом ящике письменного стола. Он ежедневно делал копию нового и обновленного материала, однако, поскольку в последние дни он не заходил в редакцию, последняя запасная копия была сделана в воскресенье вечером. Не хватало материалов за три дня.
Микаэль скопировал zip-диск и запер его в сейф в своем кабинете. После этого он за следующие сорок пять минут быстро просмотрел содержание оригинального диска, на котором имелось тридцать папок и бесчисленное множество подпапок. Это было полное собрание данных, накопленных за четыре года изучения каналов поставки секс-рабынь. Микаэль стал читать названия документов, стараясь отыскать те, в которых содержались засекреченные Дагом материалы с именами источников информации. К источникам, как отметил Микаэль, Даг подходил очень аккуратно: все материалы такого рода содержались в папке под названием «Источники/секретно». Сто тридцать четыре документа различного объема, содержащиеся в этой папке, зачастую очень короткие, Микаэль отметил и стер, причем не отправил в корзину, а перетащил на иконку программы «сжечь», которая тщательно уничтожала данные, байт за байтом. Затем он принялся за электронную почту. У Дага имелся собственный почтовый адрес в millenium.se, которым он пользовался как в редакции, так и на своем лэптопе, с собственным паролем, но с этим у Микаэля не возникло трудностей, так как по праву администратора он имел доступ ко всему почтовому серверу. Он скачал копию электронной почты Дага Свенссона и стер CD-диск.
Под конец он занялся той кипой бумаг, в которой лежали цитаты для ссылок, различные записи, газетные вырезки, судебные решения и корреспонденция, короче, все, что скопилось у Дага Свенссона за время его работы. Решив действовать наверняка, Микаэль пошел к копировальному аппарату и скопировал все, что казалось ему важным, общим счетом около двух тысяч страниц, на что ушло три часа.
Он отобрал все материалы, которые могли иметь какое-то отношение к источнику. Набралась пачка страниц в сорок, в основном там были записи из блокнота формата А4, который Даг хранил в запертом ящике письменного стола. Все это Микаэль сложил в конверт и отнес в свой кабинет, а все остальные материалы, относящиеся к проекту Дага Свенссона, вернул на прежнее место на его письменном столе.
Лишь закончив эти дела, он перевел дух и спустился в супермаркет напротив, чтобы выпить чашечку кофе и закусить пиццей. Он руководствовался ошибочным предположением, что полиция может явиться в любой момент, дабы ознакомиться с содержимым рабочего стола Дага Свенссона.
Первый успех в ходе следствия появился уже в начале одиннадцатого утра, когда позвонил доцент Леннарт Гранлунд из Государственной криминально-технической лаборатории в Линчёпинге.
– Я по поводу двойного убийства в Энскеде.
– Уже?
– Револьвер поступил к нам сегодня рано утром, и хотя я еще не закончил анализ, но уже могу сообщить кое-что для вас интересное.
– Прекрасно. Расскажи, что ты выяснил, – терпеливо попросил констебль Бубла.
– Револьвер марки «Кольт-сорок пять Магнум», изготовленный в США в восемьдесят первом году.
– Дальше.
– Мы нашли отпечатки пальцев и, возможно, образец ДНК, однако этот анализ потребует времени. Мы обследовали также пули, которыми были застрелены убитые. Выстрелы действительно производились из этого револьвера, как это обычно и бывает, если оружие найдено рядом с местом убийства. Пули разорвались на мелкие кусочки, но есть фрагмент, пригодный для сравнения.
– Я полагаю, револьвер нелегальный. Серийный номер есть?
– Револьвер совершенно легальный. Он принадлежит адвокату Нильсу Эрику Бьюрману, куплен в восемьдесят третьем году. Бьюрман состоит членом полицейского стрелкового клуба и проживает на улице Уппландсгатан близ Уденплана.
– Слушай, это же черт-те что!
– На револьвере мы также нашли несколько отпечатков пальцев. Отпечатки оставлены по крайней мере двумя разными лицами.
– И что еще?
– Можно предположить, что часть из них принадлежит Бьюрману, если только револьвер не был украден или продан, но такой информации у меня, во всяком случае, нет.
– Ага! Таким образом, у нас появилась, что называется, ниточка.
– Другое лицо нашлось в полицейском регистре по отпечатку большого и указательного пальцев.
– Кто это?
– Женщина, дата рождения тридцатое апреля семьдесят восьмого. Она была задержана по поводу драки в Старом городе в девяносто пятом году, тогда же у нее были сняты отпечатки пальцев.
– А имя у нее есть?
– Разумеется! Лисбет Саландер.
Констебль Бубла вздернул брови и записал имя и идентификационный номер в блокнот, лежащий у него на столе.
Вернувшись в редакцию после позднего ланча, Микаэль Блумквист пошел в свой кабинет и заперся там на ключ в знак того, что ему нельзя мешать. Он еще не успел разобраться со всей информацией, которая нашлась в электронной почте и записях Дага Свенссона. Теперь он читал книгу и статьи Дага совершенно другими глазами, помня, что автор уже мертв и ничего не ответит на возникающие вопросы.
Еще предстояло решить, возможно ли вообще когда-нибудь издать эту книгу, а кроме того, установить, есть ли в книге материал, который мог послужить поводом для убийства. Включив свой компьютер, Микаэль приступил к работе.
Ян Бублански быстро переговорил с начальником следственного отдела и поделился с ним данными, полученными криминалистической лабораторией. Было решено, что Бублански и Соня Мудиг наведаются к адвокату Бьюрману для беседы, которая может обернуться допросом или, если того потребуют обстоятельства, арестом, между тем как сотрудники Ханс Фасте и Курт Свенссон обратятся к Лисбет Саландер за объяснением, каким образом ее отпечатки пальцев оказались на орудии убийства.
Обнаружение адвоката Бьюрмана на первый взгляд казалось делом нетрудным. Его адрес можно было найти в реестрах налогоплательщиков, владельцев оружия и автовладельцев; кроме того, он просто значился в телефонной книге. Бублански и Мудиг подъехали к Уденплану, и им повезло проскочить в подъезд дома на Уппландсгатан следом за каким-то молодым человеком.
Дальше дело пошло хуже. Они позвонили в дверь, но никто не открыл. Они поехали в контору Бьюрмана на площади Святого Эрика и тут потерпели точно такую же неудачу.
– Может быть, он в суде, – предположила инспектор Соня Мудиг.
– А может быть, он пристрелил этих двоих и улетел в Бразилию, – ответил Бублански.
Соня Мудиг кивнула и покосилась на своего коллегу. Ей нравилось его общество, и она была бы не прочь даже пофлиртовать с ним, если бы оба они не состояли в счастливых брачных союзах, причем она сама являлась матерью двоих детей. Прочитав таблички на соседних дверях этой площадки, она выяснила, что соседями Бьюрмана были зубной врач Нурман, контора под названием «Н-Консалтинг» и адвокат Руне Хоканссон.
Они постучались в дверь Руне Хоканссона.
– Здравствуйте, моя фамилия Мудиг, а это инспектор уголовного розыска Бублански. Мы из полиции и пришли по делу к адвокату Бьюрману. Не знаете ли вы, где его можно видеть?
Хоканссон покачал головой:
– Он теперь редко показывается. Два года назад он серьезно заболел и почти совсем прекратил свою профессиональную деятельность. Табличка по-прежнему висит на двери, но он появляется здесь не чаще чем раз в месяц.
– А чем он болен? – спросил Бублански.
– Я точно не знаю. Всегда крутился как заведенный, а тут вдруг исчез. Наверное, рак или что-то в этом роде. У меня с ним только шапочное знакомство.
– Вы только думаете или точно знаете, что рак? – спросила Соня Мудиг.
– Ну... не знаю. У него была секретарша, Бритт Карлссон или Нильссон, в общем, в этом роде. Пожилая женщина. Он ее уволил. Она и рассказала, что он заболел, но чем именно, я не знаю. Это было весной две тысячи третьего года. Я встретил его потом уже в конце года, за это время он постарел на десять лет, весь был такой изможденный и разом поседел... Ну вот я и сделал вывод. А что? Он что-нибудь натворил?
– Нет, ничего такого, – ответил Бублански. – Однако мы разыскиваем его по срочному делу.
Они еще раз съездили на Уденплан и снова позвонили в квартиру Бьюрмана, и опять им никто не ответил. Напоследок Бублански со своего мобильника попробовал позвонить на мобильник Бьюрмана и услышал в ответ: «Абонент, которого вы ищете, сейчас недоступен, пожалуйста, перезвоните попозже».
Он набрал номер домашнего телефона. За дверью были слышны слабые звонки, затем включился автоответчик, предлагающий оставить сообщение. Бублански и Соня Мудиг переглянулись и пожали плечами.
Был уже час дня.
– Кофе?
– Лучше уж гамбургер.
Они прошлись пешком до «Бургер Кинга» на Уденплане, где Соня Мудиг заказала «хоппер», а Бублански – вегетарианский бургер; закусив, они вернулись в управление.
Прокурор Экстрём назначил совещание в своем кабинете на два часа дня. Бублански и Мудиг сели рядом у стены возле окна. Курт Свенссон появился на две минуты позже и расположился напротив. Йеркер Хольмберг вошел с подносом, уставленным бумажными стаканчиками с кофе. Он побывал в Энскеде и собирался еще раз вернуться туда ближе к вечеру, когда техники закончат там свою работу.
– Где Фасте? – спросил Экстрём.
– Он в социальном ведомстве. Пять минут назад он звонил и сказал, что немного задержится, – ответил Курт Свенссон.
– О'кей. Как бы там ни было, мы начинаем. Что у нас есть? – без лишних слов приступил в делу Экстрём и сначала кивнул инспектору Бублански.
– Мы пытались разыскать адвоката Нильса Бьюрмана. Его нет ни дома, ни на работе. По словам его коллеги-адвоката, он заболел два года тому назад и с тех пор почти прекратил всякую деятельность.
Соня Мудиг продолжила:
– Бьюрману пятьдесят шесть лет, он не числится в списках уголовной полиции. По роду своей деятельности в основном занимается экономическими вопросами. Больше мне ничего не удалось о нем узнать.
– Но он является владельцем револьвера, из которого было совершено убийство в Энскеде.
– Тут все чисто. У него есть лицензия на оружие, и он член полицейского стрелкового клуба, – ответил Бублански. – Я поговорил с Гуннарссоном из оружейного отдела, он ведь председатель клуба и очень хорошо знает Бьюрмана. Он вступил в клуб в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году и состоял в правлении на должности казначея в период с восемьдесят четвертого по девяносто второй год. Гуннарссон характеризует Бьюрмана как отличного стрелка, спокойного и рассудительного человека, без каких-либо отклонений.
– Интересуется оружием?
– Гуннарссон сказал, что, на его взгляд, Бьюрмана интересовала не столько стрельба как таковая, сколько общение. Ему нравилось стрелять по мишени, но он не делал из оружия культ. В восемьдесят третьем году он участвовал в стрелковом чемпионате и занял тринадцатое место. Последние десять лет он совсем забросил стрельбу и появлялся только на ежегодных собраниях и тому подобных мероприятиях.
– У него несколько единиц огнестрельного оружия?
– С тех пор как он поступил в стрелковый клуб, у него имелось четыре лицензии. Кроме «кольта» это была «беретта», «смит-и-вессон» и спортивный пистолет марки «Рапид». Все три других пистолета десять лет назад были проданы в клубе, и лицензии перешли к другим его членам. Никаких неясностей.
– Но ведь нам неизвестно, где он сейчас находится.
– Это так. Но мы начали поиски только сегодня в десять часов утра, так что он, может быть, просто вышел погулять в Юргорден, или попал в больницу, или что-нибудь в этом роде.
В этот момент вошел запыхавшийся Ханс Фасте.
– Простите за опоздание! Разрешите войти?
Экстрём сделал приглашающий жест.
– Оказывается, с именем Лисбет Саландер связано много интересного. Я провел день в социальном ведомстве и в опекунском совете.
Ханс Фасте снял кожаную куртку и повесил ее на спинку стула, затем сел и раскрыл блокнот.
– В опекунском совете? – нахмурился Экстрём.
– Эта девица больна на всю голову, – сказал Ханс Фасте. – Она объявлена недееспособной, и над ней установлено опекунство. Угадайте, кто ее опекун? – Он сделал театральную паузу. – Адвокат Нильс Бьюрман, владелец оружия, которое было использовано в Энскеде.
У всех присутствующих брови полезли вверх. В течение пятнадцати минут Ханс Фасте излагал сведения, собранные им о Лисбет Саландер.
– Итак, если вкратце, – подвел итог Экстрём, – на орудии убийства мы имеем отпечатки пальцев женщины, которая до совершеннолетия неоднократно находилась под наблюдением в психиатрической лечебнице, которая, по имеющимся сведениям, зарабатывает на жизнь проституцией, по суду признана недееспособной и склонна к применению насилия, чему имеются документальные подтверждения. Так какого черта она до сих пор свободно расхаживает по улицам?
– Склонность к насилию была отмечена у нее еще в начальной школе, – сказал Фасте. – Похоже, что здесь мы имеем делом с настоящей психиатрической больной.
– Но пока что у нас нет ничего, что связывало бы ее с убитой парой. – Экстрём постучал по столу пальцами. – О'кей, возможно, это убийство окажется не таким уж труднораскрываемым. Имеется у нас адрес Саландер?
– Она зарегистрирована на Лундагатан в Сёдермальме. Налоговое ведомство сообщает, что периодически она подрабатывала в «Милтон секьюрити». Это охранное агентство.
– И какую же она для них выполняла работу?
– Не знаю. Однако в течение нескольких лет она имела от них скромненький годовой доход. Возможно, работала уборщицей или кем-то в этом роде.
– Хм, – буркнул Экстрём. – Это нужно выяснить. Но сейчас у меня такое ощущение, что следует срочно разыскать эту Саландер.
– Согласен, – сказал Бублански. – Деталями займемся после. Теперь мы уже имеем подозреваемого. Фасте, вы с Куртом поедете на Лундагатан и попробуете задержать Саландер. Будьте осторожны! Мы ведь не знаем, вдруг у нее есть еще и другое оружие, и неизвестно, насколько она вменяема.
– О'кей.
– Бубла, – вмешался Экстрём. – «Милтон секьюрити» возглавляет Драган Арманский. Я познакомился с ним несколько лет тому назад в связи с другим расследованием. На него можно положиться. Съезди к нему и лично поговори с ним о Саландер. Ты еще успеешь застать его до конца рабочего дня.
У инспектора Бублански сделалось недовольное лицо – отчасти потому, что Экстрём, обращаясь к нему, употребил его прозвище, отчасти потому, что его предложение прозвучало как приказ.
– Мудиг, ты продолжишь поиски адвоката Бьюрмана. Загляни к его соседям. Мне кажется, что его тоже нужно поскорее найти.
– Хорошо.
– Надо поискать, есть ли какая-то связь между Саландер и парой из Энскеде. Также нужно найти следы Саландер в Энскеде в то время, когда произошло убийство. Ты, Йеркер, возьмешь ее фотографии и расспросишь соседей. Зайди к ним вечерком. Прихвати с собой ребят в форме.
Бублански умолк и почесал в затылке.
– Черт возьми! Еще бы немножко везения, и, глядишь, мы разберемся с этим делом за сегодняшний вечер. Я ведь думал, что оно затянется надолго.
– И еще одно! – добавил Экстрём. – Предстоит встреча с представителями СМИ. Я назначил пресс-конференцию на три часа. Я с ней управлюсь, если получу в помощь кого-нибудь из представителей пресс-службы. Думаю, кто-то из журналистов позвонит и вам. Так вот: насчет Саландер и Бьюрмана постарайтесь как можно дольше ничего не говорить!
Все закивали в знак согласия.
Драган Арманский собирался уйти с работы пораньше. Сегодня был уже Великий четверг, а они с женой хотели на все праздники уехать в загородный дом на Блиде. Он как раз застегнул портфель и надел пальто, как вдруг ему позвонили снизу из вестибюля и сказали, что к нему пришел инспектор уголовного розыска Ян Бублански. Арманский не был знаком с инспектором Бублански, однако уже того, что к нему явился представитель полиции, было достаточно, чтобы со вздохом вернуть пальто на вешалку. Ему не хотелось никого принимать, но фирма «Милтон секьюрити» не могла позволить себе быть невежливой с полицией. Гостя он встретил в коридоре у лифта.
– Спасибо, что согласились уделить мне время, – начал Бублански. – Мой шеф, прокурор Рихард Экстрём, велел вам кланяться.
Они пожали друг другу руки.
– Экстрём... Да, мне приходилось иметь с ним дело пару лет назад. Хотите кофе?
Взяв в кофейном автомате два стаканчика, Арманский открыл дверь своего кабинета и усадил Бублански за столик перед окном, возле которого стояли удобные кресла для посетителей.
– Арманский – это русская фамилия? – поинтересовался Бублански. – У меня тоже фамилия на «-ски».
– Мои предки родом из Армении. А ваши?
– Из Польши.
– Чем могу быть полезен?
Бублански достал блокнот и раскрыл на нужной странице.
– Я работаю над расследованием убийства в Энскеде. Думаю, вы слышали об этом в утренних новостях.
Арманский кивнул.
– Экстрём говорил, что вы не станете болтать.
– При моей работе ссориться с полицией ни к чему. Могу вас заверить, что я умею молчать.
– Хорошо. В данный момент мы разыскиваем человека, который раньше у вас работал. Это женщина, ее зовут Лисбет Саландер. Вы знаете ее?
Арманский почувствовал, как в животе у него словно заворочался тяжелый камень, но он и бровью не повел.
– По какой причине вы разыскиваете фрекен Саландер?
– Скажем так: у нас есть причины считать ее причастной к этому делу.
Камень в животе Арманского вырос в размере и причинял почти физическую боль, но выражение его лица оставалось непроницаемым. С первого дня знакомства с Лисбет его не покидало тревожное ощущение, что некоторые особенности ее личности неминуемо приведут эту девушку к какой-нибудь катастрофе, но он всегда мысленно видел ее в роли жертвы, а не преступницы.
– То есть вы подозреваете Лисбет Саландер в совершении двойного убийства в Энскеде. Я правильно понял?
Помедлив секунду, Бублански утвердительно кивнул.
– Что вы можете рассказать о Саландер?
– А что вы хотели бы знать?
– Во-первых, как нам ее найти?
– Она живет на Лундагатан. Чтобы сказать точный адрес, мне нужно посмотреть записи. У меня есть номер ее мобильного телефона.
– Адрес мы знаем. Номер мобильника – это интересно.
Арманский отошел к письменному столу, нашел номер и продиктовал его. Бублански записал.
– Она у вас работает?
– Она работает как индивидуальный предприниматель. Иногда я поручал ей какие-то дела, начиная с девяносто восьмого года, в последний раз это было года полтора тому назад.
– Какого рода работу она выполняла?
– Сбор сведений.
Бублански поднял голову от блокнота и от неожиданности вздернул брови:
– Сбор сведений, – повторил он удивленно.
– Если быть точнее – изучение личных обстоятельств.
– Минуточку... О ком мы говорим? – продолжал удивленный Бублански. – Та Лисбет Саландер, которую мы разыскиваем, не смогла даже получить свидетельство об окончании школы и была признана недееспособной.
– Теперь это уже не называется признанием недееспособной, – терпеливо поправил собеседника Арманский.
– Да наплевать на то, как это называется! Девушка, которую мы разыскиваем, согласно документам, страдает тяжелым психическим расстройством и склонна к насилию. Кроме того, у нас есть документ от социального ведомства, в котором сказано, что в конце девяностых годов она занималась проституцией. В ее бумагах ничто не указывает на то, что она способна выполнять квалифицированную работу.
– Одно дело бумаги, другое – человек.
– Вы хотите сказать, что она способна выполнять сбор сведений о личных обстоятельствах для агентства «Милтон секьюрити»?
– Не только способна. Она в этой области кого угодно за пояс заткнет.
Бублански медленно опустил ручку и нахмурил брови.
– Из ваших слов создается впечатление, что вы питаете к ней уважение.
Арманский опустил глаза, чувствуя, что оказался на распутье. Он всегда знал, что когда-нибудь Лисбет Саландер непременно во что-нибудь вляпается. Он совершенно не мог представить себе, каким образом она могла оказаться замешанной в двойном убийстве в Энскеде (будь то в качестве основного виновника или в какой-то иной роли), однако он не мог не признать, что довольно мало знает о ее частной жизни. С чем же таким она связалась? Арманский припомнил ее неожиданный визит и загадочное заявление, что у нее есть деньги на жизнь и работа ей не нужна.
Единственным разумным решением в этот момент было отмежеваться от Лисбет Саландер, а главное, показать, что она не имеет никакого отношения к «Милтон секьюрити». Арманский невольно подумал, что не знает более одинокого человека, чем Лисбет Саландер.
– Я уважаю ее профессиональные способности. О них ничего не сказано в характеристиках и свидетельствах.
– Так значит, вам известно ее прошлое.
– Я знаю, что у нее есть опекун и что у нее было тяжелое детство.
– И вы все равно приняли ее на работу.
– Именно поэтому и принял.
– Объясните!
– Прежний ее опекун, Хольгер Пальмгрен, был адвокатом старика Ю. Ф. Милтона. Он заботился о ней еще с тех пор, когда она была подростком, и уговорил меня взять ее на службу. Сначала я поручил ей сортировку почты, обслуживание копировального аппарата и тому подобное. Потом выяснилось, что в ней, оказывается, скрыты необыкновенные таланты. А записи в отчетах социального ведомства, что она будто бы занималась проституцией, можете просто забыть. Это полная ерунда. В подростковый период у Лисбет Саландер были трудные годы, и она действительно была несколько бесшабашной, но это ведь еще не преступление. А уж в проститутки она совсем не годится.
– Ее нового опекуна зовут Нильс Бьюрман.
– С ним я ни разу не встречался. У Пальмгрена года два назад случилось кровоизлияние в мозг. Вскоре после этого Лисбет Саландер прекратила на меня работать. Последний раз она выполняла мое задание полтора года назад.
– Почему вы перестали давать ей работу?
– Это было не мое решение. Она сама прервала со мной отношения и, ни слова не сказав, уехала за границу.
– Уехала за границу?
– Да, на целый год.
– Этого не может быть. Адвокат Бьюрман весь прошлый год регулярно посылал отчеты о встречах с ней. У нас в Кунгсхольме лежат отчеты.
Арманский пожал плечами и негромко хохотнул.
– Когда вы видели ее в последний раз?
– Приблизительно два месяца тому назад, в начале февраля. Она вдруг появилась откуда ни возьмись с визитом вежливости. К тому времени я уже год ничего о ней не слышал. Весь прошлый год она провела за границей, путешествуя по Азии и на Карибы.
– Простите, но я что-то не понимаю! Отправляясь сюда, я считал, что Лисбет Саландер психически больная девушка, не окончившая даже среднюю школу и признанная недееспособной. И вдруг слышу от вас, что вы нанимали ее в качестве высококвалифицированного специалиста по изучению личных обстоятельств, что она работает как индивидуальный предприниматель и заработала столько денег, что смогла целый год ничего не делать, а путешествовать вокруг света, и при всем при том ее опекун даже не поднял тревоги. Что-то тут не сходится!
– Много чего не сходится, когда речь идет о Лисбет Саландер.
– Позвольте спросить: а что думаете о ней вы сами?
Арманский немного помолчал.
– Она один из самых независимых людей, каких я когда-либо встречал в своей жизни, – произнес он наконец.
– Независимых?
– Она никогда не делает ничего такого, чего ей не хочется делать. Ей совершенно безразлично, что о ней подумают другие. Она обладает высокоразвитым интеллектом и совершенно ни на кого не похожа.
– Эта сумасшедшая?
– Что вы понимаете под словом «сумасшедшая»?
– Способна ли она со спокойной душой убить двух человек?
Арманский долго молчал и наконец сказал:
– Мне очень жаль, но я не могу ответить на этот вопрос. Я – циник. Я считаю, что в каждом человеке таятся силы, способные побудить его к убийству другого человека. От отчаяния, из ненависти или хотя бы ради самозащиты.
– То есть вы не считаете, что это можно полностью исключить.
– Лисбет Саландер ничего не делает без причины. Если она убила кого-то, это значит, что, по ее мнению, у нее были для этого серьезные основания. Разрешите спросить: почему вы думаете, что она замешана в убийстве в Энскеде?
Бублански в нерешительности помолчал, затем посмотрел в глаза Арманскому:
– Совершенно конфиденциально.
– Абсолютно.
– Орудие убийства принадлежало ее опекуну. На нем нашли отпечатки ее пальцев.
Арманский стиснул зубы. Это было очень тяжкой уликой.
– Я только слышал об убийстве в программе новостей. Из-за чего оно произошло? Наркотики?
– Она как-то связана с наркотиками?
– Я ничего такого не знаю. Но, как я уже говорил, у нее был сложный подростковый период и ее несколько раз видели сильно пьяной. Я думаю, что в ее медицинской карте отмечено, баловалась ли она наркотиками.
– Сложность в том, что нам неизвестен мотив убийства. Эти двое были оба работающими людьми. Она – криминолог, вот-вот должна была защитить докторскую. Он – журналист. Их звали Даг Свенссон и Миа Бергман. Вам эти имена ничего не говорят?
Арманский покачал головой.
– Мы пытаемся понять, какая связь существовала между ними и Лисбет Саландер.
– Я никогда ничего о них не слышал.
Бублански поднялся с кресла:
– Спасибо, что уделили мне столько времени, было очень интересно с вами побеседовать. Не знаю, много ли полезного я вынес из этой беседы, но надеюсь, что все сказанное останется между нами.
– Можете не беспокоиться.
– Я еще зайду к вам, если понадобится. И если вдруг Лисбет Саландер даст о себе знать, то...
– Само собой, – ответил Драган Арманский.
Они пожали друг другу руки. В дверях Бублански остановился и снова обернулся:
– Может быть, вы знаете кого-нибудь, с кем общается Лисбет Саландер? Друзья, знакомые...
Арманский покачал головой:
– Я ровно ничего не знаю о ее частной жизни. Один из немногих людей, которые имеют для нее значение, – Хольгер Пальмгрен. Наверное, они видятся. Он находится в реабилитационном центре для инвалидов в Эрставикене.
– К ней никто не ходил в гости, когда она здесь работала?
– Нет. Она работала по собственному графику, а сюда приходила только доложить о результатах. С клиентами она, за немногими исключениями, тоже не встречалась. Возможно...
Арманскому вдруг пришла в голову неожиданная мысль.
– Что?
– Возможно, есть еще один человек, поддерживающий с ней отношения. Это журналист, с которым она общалась два года назад и который спрашивал о ней, когда она была за границей.
– Журналист?
– Его зовут Микаэль Блумквист. Помните дело Веннерстрёма?
Бублански снял руку с дверной ручки и медленно направился обратно к Драгану Арманскому:
– Убитых в Энскеде обнаружил Микаэль Блумквист. Вы только что установили связь между Саландер и жертвами преступления.
И Арманский снова ощутил, как в животе заворочался тяжеленный камень.
На протяжении получаса Соня Мудиг трижды пыталась дозвониться до Нильса Бьюрмана и каждый раз слышала в ответ, что абонент сейчас недоступен.
В половине четвертого она села в машину, поехала на Уденплан и позвонила в уже знакомую дверь. Результат был тот же, что и утром. Следующие двадцать минут она посвятила обходу других квартир этого дома, расспрашивая соседей, не известно ли им что-нибудь о нынешнем местонахождении Бьюрмана.
В одиннадцати из девятнадцати квартир, которые она обошла, никого не оказалось дома. Взглянув на часы, она сообразила, что выбрала неудачное время, да и вообще в пасхальные праздники рассчитывать не на что. В восьми квартирах жильцы откликнулись на ее звонок и проявили готовность оказать помощь. Обитатели пяти квартир знали, кто такой Бьюрман – это любезный и обходительный господин с четвертого этажа, но никто не мог сказать, где он находится сейчас. После долгих расспросов выяснилось, что Бьюрман, кажется, общался со своим соседом, бизнесменом по фамилии Шёман. Однако на ее звонок и там никто не открыл дверь.
Огорченная Соня Мудиг наконец еще раз позвонила Бьюрману, дождалась, пока включился автоответчик, а потом представилась, оставила номер своего мобильника и попросила при первой возможности с ней связаться.
Вернувшись к его квартире, она написала на листке из блокнота записку с просьбой позвонить, присовокупила к записке свою визитку и опустила в его почтовый ящик. В тот момент, когда она собиралась закрыть щель почтового ящика, в квартире раздался телефонный звонок. Она наклонилась и прислушалась: сигнал прозвучал четыре раза, затем включился автоответчик, но сообщения не последовало.
Закрыв ящик, она постояла, глядя на дверь. Она и сама не могла бы сказать, что заставило ее нажать на ручку, и тут она, к своему удивлению, обнаружила, что замок не заперт. Открыв дверь, Соня заглянула в холл.
– Есть кто-нибудь? – осторожно спросила она и прислушалась.
В ответ не раздалось ни звука.
Она шагнула в холл и остановилась в нерешительности. Ее поступок можно было истолковать как нарушение права на неприкосновенность жилища – без ордера на обыск ей не следовало входить в квартиру Бьюрмана даже при открытой двери. Глянув налево, из холла она увидела часть гостиной. Соня уже решила было уйти, как вдруг ее взгляд упал на стоявшую в холле тумбочку, на которой красовалась картонная коробка от револьвера марки «Кольт Магнум».
Внезапно Соне Мудиг стало не по себе. Распахнув куртку, она достала свое служебное оружие, чего раньше почти никогда не делала.
Сняв револьвер с предохранителя и держа его дулом вниз, она прошла к гостиной и заглянула в дверь. В комнате она не заметила ничего примечательного, но неприятное чувство, которое ее охватило, только усилилось. Вернувшись в холл, она заглянула в кухню. Пусто. Она прошла в коридор и отыскала дверь в спальню.
Адвокат Нильс Бьюрман, голый, стоял на коленях перед кроватью, уронив на нее голову, будто собирался прочесть на ночь молитву.
Соня увидела его сбоку и уже с порога поняла, что он мертв. Выстрел в затылок снес ему половину лба.
Соня Мудиг попятилась к выходу из квартиры. Очутившись на площадке, она, не выпуская из руки револьвера, вынула мобильник и позвонила криминальному инспектору Бублански. Он не отвечал. Тогда она позвонила прокурору Экстрёму и заметила время. Было восемнадцать минут пятого.
Ханс Фасте разглядывал подъезд дома, где, согласно переписи населения, была зарегистрирована, а потому, вероятно, и жила Лисбет Саландер. Он посмотрел на Курта Свенссона, затем перевел взгляд на часы. Десять минут пятого.
Узнав от консьержки код подъезда, они уже побывали в доме и послушали под дверью, что происходит в квартире с табличкой «Саландер – Ву». Изнутри не доносилось ни звука, и на звонок никто не вышел. Тогда они вернулись в машину и стали наблюдать за подъездом.
Из машины они позвонили в справочный отдел и узнали, что недавно в контракт на владение квартирой на Лундагатан была включена некая Мириам By, тысяча девятьсот семьдесят четвертого года рождения, ранее проживавшая на площади Святого Эрика.
Над радиоприемником у них была прикреплена паспортная фотография Лисбет Саландер. Фасте высказал пришедшую ему в голову мысль, что она похожа на сороку.
– Черт возьми! Что-то проститутки становятся все страхолюднее. Такую без особой нужды вряд ли кто захочет снять.
Курт Свенссон ничего не ответил.
В четыре двадцать им позвонил Бублански и сообщил, что он вышел от Арманского и направляется в «Миллениум». Фасте и Свенссона он просил подождать его на Лундагатан. Лисбет Саландер надо будет отвести на допрос, но прокурор еще не считает, что ее можно связывать с убийством в Энскеде.
– Ага, – сказал Фасте. – Бубла говорит, что прокурор не любит арестовывать подозреваемых, пока они не дали признательных показаний.
Курт Свенссон молчал. Они лениво посматривали на появлявшихся на улице прохожих.
В двадцать минут пятого на мобильник Ханса Фасте позвонил прокурор Экстрём.
– События развиваются. Адвокат Бьюрман обнаружен, он лежит в своей квартире застреленный. С момента смерти прошло не менее суток.
Ханс Фасте так и подскочил на сиденье:
– Понял вас. Что мы должны делать?
– Я решил объявить Лисбет Саландер в розыск. Ее отсутствие дает веское основание заподозрить ее в тройном убийстве. Мы объявляем срочный розыск по всему лену. Ее нужно задержать. Она опасна и, возможно, вооружена.
– Понял.
– Я высылаю на Лундагатан пикет. У них будет разрешение войти и осмотреть квартиру.
– Понял.
– Бублански с вами связывался?
– Он в «Миллениуме».
– И очевидно, отключил свой мобильный. Попытайтесь дозвониться до него и проинформировать о развитии событий.
Фасте и Свенссон переглянулись.
– Вопрос, что нам делать, когда она появится, – сказал Курт Свенссон.
– Если она будет одна и обстановка это позволит, мы сами ее возьмем. Если она успеет вернуться в квартиру, действовать будет пикет. Эта девица – сумасшедшая и только смотрит, кого бы убить. В квартире у нее может быть припрятано другое оружие.
Положив тяжелую кипу рукописей на стол Эрики Бергер, Микаэль Блумквист вдруг почувствовал смертельную усталость и тяжело опустился в кресло для посетителей у окна, выходившего на Гётгатан. Всю вторую половину дня он пытался решить, как поступить с незаконченной книгой Дага Свенссона.
Это была щекотливая тема. Прошло всего несколько часов после гибели Дага, а его работодатель уже вовсю раздумывал, как распорядиться его журналистским наследием. Микаэль сознавал, что на взгляд со стороны его поведение могло показаться циничным и бесчувственным. Сам он воспринимал это иначе. Он чувствовал себя словно подвешенным в пустоте – всякому действующему журналисту известен этот «синдром невесомости», придающий сил в кризисной ситуации.
Когда другие люди предаются горю, журналисты, работающие с новостями, трудятся особенно усердно. И несмотря на ошеломляющий удар, который испытали все нынешние члены редакции «Миллениума» в утро Великого четверга, профессионализм победил личные чувства и они с головой погрузились в работу.
Микаэлю это казалось чем-то само собой разумеющимся. Даг Свенссон был слеплен из того же теста и на его месте поступил бы точно так же. Даг Свенссон оставил в наследство рукописи, в которых излагался взрывоопасный сюжет. Он потратил несколько лет на сбор материала, сортировку фактов; в эту работу он вложил всю душу, но ему не удалось довести ее до конца.
Главное, что он работал в «Миллениуме».
Убийство Дага Свенссона и Миа Бергман не являлось событием особого масштаба, как, например, потрясшее всю страну убийство Улофа Пальме, по ним не будет объявлен национальный траур. Но для сотрудников «Миллениума» этот удар был, пожалуй, даже более сильным, поскольку затронул их лично. У Дага Свенссона имелись обширные связи в журналистских кругах, и эти люди будут задавать вопросы.
Теперь перед Микаэлем и Эрикой встала задача закончить работу над книгой Дага Свенссона и выяснить, кто совершил это убийство и почему.
– Я могу восстановить текст, – сказал Микаэль. – Нам с Малин нужно будет пройтись по книжке, не пропуская ни строчки, и восполнить недостающие ссылки, чтобы ничего не осталось недосказанным. Главным образом требуется просто следовать по пути, намеченному в записях Дага, но в главах пятой и шестой, которые основаны по большей части на интервью, взятых Миа, у нас остаются нерешенные проблемы, так как тут мы иногда просто не знаем, из каких это взято источников. Но я полагаю, что в качестве первоисточника мы можем пользоваться ее диссертацией.
– У нас нет последней главы.
– Верно. Но у меня есть наброски Дага, и мы с ним столько раз их обсуждали, что я точно знаю ход его мыслей. Я предлагаю просто сделать общее резюме и поставить его в качестве послесловия, в котором я опишу его взгляды.
– О'кей. Но как бы не вышло так, что мы припишем ему собственные мысли.
– Этого не случится. Я напишу главу от своего имени и поставлю под ней подпись. Будет совершенно ясно, что это пишу я, а не он. Я расскажу, почему он начал работу над этой книгой и что он был за человек, а в заключение приведу то, что он говорил во время наших собеседований – за последние месяцы их было не меньше десяти. Многое я могу процитировать из его собственных набросков. По-моему, это будет хороший материал.
– Черт возьми! Сейчас мне больше, чем когда-либо прежде, хочется опубликовать эту книгу, – сказала Эрика.
Микаэль кивнул. Он прекрасно понимал, о чем она думает.
Эрика Бергер положила на стол очки для чтения и покачала головой. Она встала, налила две чашки кофе из термоса и села напротив Микаэля.
– У нас с Кристером есть приблизительный план следующего номера. Мы возьмем две статьи, предназначенные для дальнейших номеров, и добавим тексты наших независимых журналистов. Но это все равно будет бестолковый номер без определенной темы.
Они помолчали.
– Ты слушал новости?
Микаэль отрицательно помотал головой.
– Нет. Я и так заранее знаю, что они скажут.
– Во всех новостях это убийство – главная тема. На втором месте – подборка из центра.
– То есть больше ничего в стране не происходило.
– Полиция еще не назвала имена Дага и Миа. Их называют работающей парой. И пока не говорят, что это ты их нашел.
– Думаю, полиция сделает все, чтобы скрыть этот факт. Во всяком случае, для нас это выгодно.
– Зачем полиции это скрывать?
– Затем, что полиция вообще не любит связываться со СМИ. Для нее это цирк. У меня есть определенная известность, и потому полиция только рада, что никто не знает, что это я их нашел. Думаю, что скоро – сегодня ночью или завтра утром – об этом станет известно.
– В такие-то молодые годы и столько цинизма!
– Не так уж мы с тобой молоды, Рикки. Я это почувствовал, когда меня допрашивала та женщина из полиции. Она показалась мне похожей на студентку.
Эрика невесело засмеялась. Ей удалось поспать ночью несколько часов, но сейчас она уже чувствовала усталость. А скоро ей придется появиться перед публикой в качестве главного редактора одной из крупнейших в стране газет. Нет, хватит откладывать, пора уже поделиться этой новостью с Микаэлем.
– Недавно звонил Хенри Кортес. Он сообщил, что следователь по фамилии Экстрём собирал в три часа нечто вроде пресс-конференции.
– Рихард Экстрём?
– Да. Ты его знаешь?
– Он поступил вполне политично. СМИ гарантированно устроят цирк. Ведь убиты не какие-нибудь там рыночные торговцы из захолустья. Это дело не может не вызвать большого шума.
– По его словам, полиция уже напала на след и надеется в скором времени раскрыть дело. Но в общем и целом он не сказал ничего. Зато журналистов на пресс-конференции собрался полный зал.
Микаэль только пожал плечами и провел рукой по глазам.
– Я никак не могу отделаться от образа мертвой Миа, он так и стоит у меня перед глазами. Черт знает что! Я же только недавно с ними познакомился.
Эрика мрачно кивнула:
– Поживем – увидим. Я уверена, это какой-нибудь чертов псих...
– Не знаю, не знаю. Я тут думал об этом весь день.
– Что ты имеешь в виду?
– В Миа стреляли сбоку. Я видел у нее входное отверстие пули сбоку на шее и выходное во лбу. Дагу выстрелили прямо в лоб, и пуля вышла через затылок. Насколько я понял, было сделано всего два выстрела. Не похоже на работу сумасшедшего.
Эрика задумчиво посмотрела на Микаэля:
– Что ты этим хочешь сказать?
– А если это был не сумасшедший, значит, должен быть какой-то мотив. И чем больше я над этим думаю, тем больше мне кажется, что этот манускрипт очень хорошо подходит в качестве мотива.
Микаэль указал на пачку бумаг, лежащую на столе перед Эрикой. Эрика перевела взгляд туда, затем они посмотрели друг на друга.
– Это не обязательно должно иметь отношение к самой книге. Возможно, они слишком далеко зашли в своих расследованиях и им удалось... Не знаю... Но кто-то мог почувствовать, что ему грозит опасность.
– И нанять киллера. В американских фильмах так и бывает, Микке. В книге говорится о тех, кто пользуется услугами проституток, перечисляются имена полицейских, политиков, журналистов... Что же, это значит, кто-то из них убил Дага и Миа?
– Не знаю, Рикки. Но мы планировали через три недели напечатать самый убойный материал о поставках секс-рабынь, какой когда-либо публиковался в Швеции.
Тут в дверь заглянула Малин Эрикссон и объявила, что пришел криминальный инспектор Ян Бублански и хочет поговорить с Микаэлем Блумквистом.
Поздоровавшись за руку с Эрикой Бергер и Микаэлем Блумквистом, Бублански уселся в третье кресло у стола, расположенного перед окном. Внимательно посмотрев на Микаэля Блумквиста, он отметил его запавшие глаза и отросшую за сутки щетину.
– Обнаружилось что-нибудь новое? – спросил Микаэль Блумквист.
– Возможно. Насколько мне известно, это вы нашли в Энскеде убитых и вызвали полицию.
Микаэль устало кивнул.
– Я знаю, что вы еще ночью отвечали на вопросы дежурного следователя, но хотелось бы уточнить некоторые детали.
– Что вас интересует?
– Почему вы в такое позднее время приехали к Свенссону и Бергман?
– Это уже не деталь, а целый роман, – устало усмехнулся Микаэль. – Я был в гостях у сестры на званом обеде, она живет в районе новостроек. Даг Свенссон позвонил мне на мобильник и сказал, что не сможет, как мы с ним договаривались, зайти в редакцию в Великий четверг, то есть сегодня. Он собирался занести туда фотографии для Кристера Мальма. Дело в том, что они с Миа решили съездить на пасхальные выходные к родителям Миа, для этого им нужно было выехать очень рано. Он спросил, нельзя ли ему вместо редакции заглянуть завтра утром ко мне домой. Я ответил, что нахожусь сейчас не так далеко и на обратном пути от сестры могу сам заехать к нему.
– Значит, вы поехали в Энскеде за фотографиями?
Микаэль кивнул.
– Вы не представляете себе, какой мог быть мотив убийства Свенссона и Бергман?
Микаэль и Эрика переглянулись, но промолчали.
– Ну так как же?
– Мы, конечно, обсуждали сегодня этот вопрос, но не пришли к единому мнению. Точнее, у нас нет уверенности. Поэтому нам не хотелось бы говорить о предположениях.
– Рассказывайте!
Микаэль объяснил, о чем идет речь в будущей книге Дага Свенссона и что они с Эрикой подозревают возможную связь убийства с ее содержанием. Бублански помолчал, переваривая полученную информацию.
– Значит, Свенссон собирался разоблачить полицейских.
Разговор принимал весьма неприятный оборот. Бублански живо представил себе, в каком контексте по средствам массовой информации пойдет гулять информация о «полицейском следе».
– Нет, – возразил Микаэль. – Он собирался разоблачить преступников, среди которых, возможно, есть полицейские. Кстати, он также собирался упомянуть о нескольких представителях той профессиональной группы, к которой принадлежу я, то есть о журналистах.
– И вы намерены сейчас предать гласности эту информацию?
Микаэль взглянул на Эрику.
– Нет, – ответила она. – Сегодня мы как раз занимались весь день тем, чтобы заменить содержание очередного номера. По всей вероятности, мы опубликуем книгу Дага Свенссона, но только если узнаем, что произошло. И при сложившихся обстоятельствах книгу придется значительно переработать. Могу вас успокоить: мы не намерены усложнять работу следствия по делу об убийстве двух наших друзей.
– Мне нужно посмотреть рабочее место Дага Свенссона, а поскольку это редакция журнала, то, возможно, понадобится также произвести обыск в помещении.
– Весь материал находится в настольном компьютере Дага Свенссона.
– Понятно, – кивнул Бублански.
– Я уже разбирал его письменный стол, – сказал Микаэль. – Я убрал из его материалов некоторые записи, в которых были указаны имена источников, пожелавших остаться анонимными. Все остальное в вашем распоряжении. Я положил на стол записку, чтобы там ничего не трогали и не перекладывали. Но проблема в том, что до выхода из печати содержание книги Дага Свенссона должно храниться в секрете. Поэтому нам бы очень не хотелось, чтобы рукопись распространялась в полиции, тем более что мы собираемся разоблачить нескольких полицейских.
«Вот черт! – подумал Бублански. – И как же я раньше не сообразил послать сюда кого-нибудь еще утром». Однако он только кивнул и не стал развивать эту тему.
– О'кей. Есть одно лицо, которое мы хотим допросить в связи с убийством. У меня есть основания полагать, что это лицо вам знакомо. Я хочу знать, что вам известно о женщине по имени Лисбет Саландер.
В первый миг Микаэль Блумквист от неожиданности стал похож на живой вопросительный знак. Бублански отметил, что Эрика Бергер метнула на него пронзительный взгляд.
– Я что-то не понимаю!
– Вы знакомы с Лисбет Саландер?
– Да, я знаком с Лисбет Саландер.
– Какого рода это знакомство?
– А почему вы спрашиваете?
Бублански в досаде махнул рукой:
– Я уже сказал, что мы хотим задать ей некоторые вопросы в связи с убийством. Так какого рода ваше знакомство?
– Но это же... это же полная ерунда! Лисбет Саландер никак не связана с Дагом Свенссоном и Миа Бергман.
– Вот мы и займемся тем, чтобы спокойно и не торопясь установить этот факт, – терпеливо ответил Бублански. – Но мой вопрос не отменяется: каким образом вы познакомились с Лисбет Саландер?
Микаэль почесал щетину на подбородке, протер глаза, стараясь собраться с мыслями, и наконец встретился взглядом с Бублански.
– Два года тому назад я нанимал Лисбет Саландер для сбора материала по совершенно другому делу.
– Что это было за дело?
– Очень сожалею, но этот вопрос нарушает конституционные гарантии, защиту частной жизни и тому подобное. Поверьте мне на слово, это не имело ни малейшего отношения к Дагу Свенссону и Миа Бергман. Это было совершенно другое расследование, которое давно закончено.
Бублански взвесил услышанное. Ему не нравилось, когда ему заявляли, что есть секреты, которые нельзя раскрывать даже в связи с расследованием убийства, однако решил до поры до времени не настаивать.
– Когда вы в последний раз видели Лисбет Саландер?
Микаэль помолчал, обдумывая ответ:
– Так вот: в последний раз я общался с Лисбет Саландер осенью позапрошлого года. В тот год к Рождеству все наши дела были закончены, и после этого она исчезла из города. Больше года я ее нигде не видел, и так было до прошлой недели.
Эрика Бергер подняла брови, и Бублански сделал вывод, что для нее это новость.
– Расскажите, как вы встретились.
Набрав в грудь побольше воздуха, Микаэль вкратце описал то, что произошло возле ее дома на Лундагатан. Бублански слушал его со все возрастающим удивлением, пытаясь понять, правда ли это или Микаэль все сочинил.
– Так вы с ней не разговаривали?
– Нет, она скрылась за домами в верхнем конце Лундагатан. Я прождал довольно долго, но она больше не появлялась. Я написал ей письмо и попросил, чтобы она дала о себе знать.
– И вам ничего не известно ни о каких связях между ней и парой из Энскеде?
– Нет.
– О'кей. Вы можете описать человека, который, по вашим словам, напал на нее?
– Вряд ли. Он сразу набросился на нее, она защищалась, потом спаслась бегством. Я видел его примерно на расстоянии сорока или сорока пяти метров. Дело было ночью, на улице было темно.
– Вы были пьяны?
– Я был немного под хмельком, но не пьян в стельку. Это был блондин с волосами, собранными в конский хвост, с толстым пивным животом, одетый в короткую, по пояс, куртку. Поднимаясь по лестнице на Лундагатан, я видел его только со спины, но потом он обернулся, чтобы ударить меня. Мне кажется, у него было худое лицо и светлые, близко посаженные глаза.
– Почему ты не рассказывал об этом раньше? – вмешалась Эрика Бергер.
Микаэль Блумквист пожал плечами:
– Сначала помешали праздники, и ты уехала в Гётеборг участвовать в этих проклятых дебатах. В понедельник тебя не было, а во вторник мы только мельком виделись. И это событие как-то отошло на задний план.
– Но после того, что случилось в Энскеде... Вы ничего не сказали об этом в полиции, – уточнил Бублански.
– А с какой стати мне было говорить об этом в полиции? С таким же успехом я мог бы рассказать о том, что поймал на месте преступления воришку, который месяц тому назад попробовал обворовать меня в метро на станции «Т-Сентрален». Между происшествием на Лундагатан и тем, что случилось в Энскеде, нет никакой связи.
– Но вы не заявили в полицию о нападении?
– Нет.
Микаэль немного помолчал, не зная, на что решиться:
– Лисбет Саландер очень дорожит неприкосновенностью своей частной жизни. У меня была мысль пойти в полицию, но затем я подумал, что она вправе сама решать, подавать ли ей заявление. В любом случае я хотел сперва поговорить с ней.
– Но вы этого так и не сделали?
– Я не разговаривал с Лисбет Саландер со второго дня Рождества прошлого года.
– Почему ваши, если можно так сказать, отношения были прерваны?
Микаэль помрачнел и ответил, тщательно выбирая слова:
– Я этого не знаю. Она неожиданно прервала со мной все контакты.
– Что-нибудь случилось?
– Нет. То есть никаких ссор или скандалов, если вы это имеете в виду. Только что у нас были дружеские отношения, как вдруг она перестала отвечать на телефонные звонки. Так она ушла из моей жизни.
Взвесив ответ Микаэля, Бублански решил, что, по-видимому, он говорит правду, тем более что это подкреплял и почти идентичный рассказ Драгана Арманского о том, как она вдруг перестала появляться в «Милтон секьюрити». Очевидно, прошлой зимой у Лисбет Саландер что-то случилось. Бублански обратился к Эрике Бергер:
– Вы тоже знакомы с Лисбет Саландер?
– Я видела ее только однажды. Вы не могли бы объяснить, почему в связи с тем, что произошло в Энскеде, вы задаете вопросы о Лисбет Саландер?
Бублански отрицательно покачал головой.
– Она имеет некоторое отношение к делу. Вот все, что я могу сказать. Но должен признаться, что чем больше я слышу о Лисбет Саландер, тем больше она меня удивляет. Что она представляет собой как личность?
– В каком плане? – спросил Микаэль.
– Ну, как бы вы, например, ее описали?
– В профессиональном плане она один из лучших исследователей, каких я когда-либо встречал.
Эрика Бергер покосилась на Микаэля Блумквиста и закусила губу. Бублански был убежден, что для целостной картины не хватает какой-то детали и что им, кажется, известно что-то такое, чего они не хотят ему говорить.
– Ну а в личном плане?
Молчание Микаэля продлилось довольно долго, прежде чем он ответил:
– Она очень одинокий и необычный человек. Она очень необщительна и не любит рассказывать о себе. В то же время у нее очень сильная воля и твердые моральные принципы.
– Моральные принципы?
– Да. Свои собственные убеждения. Невозможно заставить ее поступить против своих убеждений. В ее мире все вещи делятся, так сказать, на правильные и неправильные.
Бублански мысленно отметил, что, описывая Лисбет Саландер, Микаэль Блумквист опять употребил те же самые слова, что и Драган Арманский. Два знавших ее человека высказали о ней совершенно совпадающее мнение.
– Вы знаете Драгана Арманского? – спросил Бублански.
– Мы несколько раз встречались. В прошлом году, когда я пытался выяснить, куда подевалась Лисбет, мы с ним посидели вместе в пивной.
– И вы говорите, что она прекрасный исследователь, – напомнил Бублански.
– Лучше ее я никого не встречал, – повторил Микаэль.
Некоторое время Бублански барабанил пальцами по столу, повернувшись к окну, из которого виден был движущийся по Гётгатан непрерывный людской поток. Его впечатления были слишком противоречивы. Из документов психиатрической экспертизы, добытых Хансом Фасте в опекунском совете, явствовало, что Лисбет Саландер страдает глубокими нарушениями психики, что она склонна к насилию и чуть ли не умственно отсталая. Из отзывов же Арманского и Блумквиста вырастал совершенно иной портрет, резко отличавшийся от заключения психиатров, основанного на многолетних наблюдениях. И Блумквист, и Арманский описывали ее как очень необычного человека, но в голосе обоих при этом звучало восхищение.
Блумквист вдобавок сказал, что у них с Саландер «были отношения», что, по-видимому, указывало на связь сексуального характера. Бублански подумал, что интересно было бы узнать, какие правила действуют в отношении лиц, объявленных недееспособными. Может быть, Блумквист виновен в каких-то нарушениях, например безответственно воспользовался доверием недееспособного лица, находящегося в зависимом положении.
– А как вы относились к ее ограниченным социальным возможностям? – спросил Бублански.
– Ограниченные возможности? Что это значит?
– К тому, что она находится под опекой, и к ее психиатрическим проблемам?
– Под опекой? – изумленно повторил Микаэль.
– Психиатрические проблемы? – спросила Эрика Бергер.
Бублански в удивлении переводил взгляд с Микаэля Блумквиста на Эрику Бергер и обратно. Они ничего не знали. Они действительно ничего не знали! Внезапно Бублански почувствовал сильную досаду на Блумквиста и Арманского, а больше всего на Эрику Бергер с ее элегантным нарядом и роскошным кабинетом с видом на Гётгатан. Ишь ты! Сидит тут и поучает людей, что они должны думать о том или о другом! Однако свое раздражение он направил против Микаэля.
– Не знаю, что случилось с вами и с Арманским! – заговорил он.
– Извините?
– Лисбет Саландер почти не выходила из психушки, когда была подростком. Опираясь на результаты психиатрического обследования, гражданский суд принял решение, что она не может сама управлять своими делами. Она была объявлена недееспособной. Документально подтверждено, что она страдает склонностью к насилию и у нее всю жизнь были недоразумения с властями. И сейчас она подозревается в... причастности к двойному убийству. А вы с Арманским говорите о ней так, словно она какая-то принцесса!
Микаэль Блумквист сидел не шелохнувшись и не сводил глаз с Бублански.
– С вашего позволения, я бы выразил это так, – продолжал инспектор. – Мы искали связь между Лисбет Саландер и убитой в Энскеде парой. Связующим звеном оказались вы – человек, который нашел обе жертвы. Вы хотите это как-то прокомментировать?
Микаэль откинулся на спинку кресла. Закрыв глаза, он пытался разобраться в ситуации. Лисбет Саландер подозревается в убийстве Дага и Миа. Это неправильно. Этого не может быть. Разве она способна на убийство? Внезапно перед внутренним взором Микаэля встало ее лицо и то выражение, с каким она бросилась на Мартина Вангера с клюшкой для гольфа. Она, без сомнения, убила бы его. Она не сделала этого только потому, что ей надо было торопиться спасать его, Микаэля, жизнь. Он машинально потрогал шею в том месте, где ее сжимала удавка Мартина Вангера. Но Даг и Миа? Нет, в этом нет никакого смысла.
Микаэль сознавал, что Бублански пристально наблюдает за ним. Так же как Драгану Арманскому, ему пришлось выбирать. Рано или поздно ему все равно предстоит решить, на чьей ему быть стороне, если Лисбет Саландер будет привлечена к суду по обвинению в убийстве. Так виновна она или невиновна?
Прежде чем он успел открыть рот для ответа, на столе Эрики зазвонил телефон. Она сняла трубку, затем протянула ее инспектору Бублански.
– Вас спрашивает человек, который представился как Ханс Фасте.
Бублански взял трубку и внимательно выслушал, что ему говорили. Микаэль и Эрика заметили, как постепенно менялось выражение его лица.
Они молча ждали.
– Так какой ты говорил адрес? Лундагатан... О'кей. Я нахожусь поблизости и сейчас подъеду.
Бублански торопливо поднялся с кресла:
– Извините, я вынужден прервать нашу беседу. Нынешний опекун Лисбет Саландер только что найден застреленным. Теперь она объявлена в розыск как подозреваемая в трех убийствах.
Взятие квартиры на Лундагатан в тактическом отношении большой трудности не представляло. Ханс Фасте и Курт Свенссон остались ждать, спрятавшись за капотом автомобиля, между тем как вооруженный до зубов полицейский пикет занял лестничную клетку и ворвался в дворовый флигель.
Через две минуты вооруженные полицейские убедились в том, что Фасте и Свенссон и без того уже знали. В квартире никто не отзывался на звонки.
От Цинкенсдамма до Хёгалидской церкви было установлено заграждение, к досаде пассажиров автобуса номер 66. Ханс Фасте оглядел улицу: один автобус застрял за линией заграждения на склоне и не мог двинуться ни взад ни вперед. В конце концов Фасте сам подошел и велел стоявшему там полицейскому отойти в сторону и пропустить автобус. Множество любопытных собрались на холме в верхней части Лундагатан и наблюдали оттуда за царившей внизу суматохой.
– Наверное, можно было сделать это как-то попроще, – сказал Фасте.
– Попроще, чем что? – спросил Свенссон.
– Попроще, чем посылать штурмовой отряд, когда всего-то и надо, что арестовать какую-то девчонку.
Курт Свенссон воздержался от комментариев.
– Во всяком случае, насколько мне известно, речь идет о девчонке ростом в полтора метра и весом в сорок килограммов, – добавил Фасте.
Решено было, что молотом выбивать дверь в квартиру нет необходимости. Бублански подоспел на место, когда слесарь высверливал замок, чтобы впустить в квартиру штурмовой отряд. Потребовалось всего лишь восемь секунд, чтобы невооруженным глазом осмотреть сорок пять метров жилой площади и убедиться, что Лисбет Саландер не прячется ни под кроватью, ни в ванной комнате, ни в одном из шкафов. После этого Бублански дал знак своим помощникам, что можно войти.
Трое полицейских с любопытством огляделись в идеально прибранной и со вкусом обставленной квартирке. Вся мебель простая, кухонные табуретки покрашены в различные светлые пастельные цвета. На стенах комнаты висели вставленные в рамки черно-белые художественные фотографии. В углу прихожей располагалась полка с CD-проигрывателем и большой коллекцией дисков. Бублански убедился, что среди них имелось все, начиная от хард-рока и кончая оперой. Все выглядело весьма изысканно, стильно и со вкусом.
Курт Свенссон обыскал кухню и не нашел там ничего примечательного. Он пролистал сложенные в кипу газеты и проверил содержимое посудного шкафа, духовки и морозильной камеры холодильника.
Фасте осматривал шкафы и ящики письменного стола в спальне. Наткнувшись на наручники и разные игрушки из секс-шопа, он присвистнул. В одном из шкафов он обнаружил набор одежды из латекса, один вид которой уже смутил бы его матушку.
– Тут весело проводили время, – произнес он, выставив перед собой лаковый наряд, созданный, если верить этикетке, дизайнерами какого-то неведомого ему «Домино фэшн».
Бублански взглянул на столик в прихожей, где лежала целая кучка невскрытых писем, адресованных не кому иному, как Лисбет Саландер. Просмотрев всю пачку, он понял, что она состоит из счетов и банковских выписок, среди которых попалось только одно личное письмо – от Микаэля Блумквиста. Пока получалось, что последний говорил правду. Затем инспектор нагнулся и поднял с пола свежую почту, на которой отпечатались следы полицейских сапог. Корреспонденция состояла из журнала «Тай-про-боксинг», бесплатного журнала о новостях Сёдермальма и трех конвертов, на которых в качестве адресата значилась Мириам By.
У Бублански возникло неприятное подозрение. Он зашел в ванную и открыл шкафчик. В нем он нашел картонку с альведоном и полупустой тюбик с цитодоном. При цитодоне находился соответствующий рецепт. Лекарство было выписано на имя Мириам By. В шкафчике имелась только одна зубная щетка.
– Фасте, почему на двери написано «Саландер – Ву»? – спросил Бублански.
– Не имею представления, – ответил Фасте.
– О'кей. Еще я хотел бы спросить, почему на полу лежит почта, адресованная некоей Мириам By, а в ванной в шкафчике лежит тюбик цитодона с рецептом на имя Мириам By? И почему там только одна зубная щетка? И еще почему, если, согласно имеющимся данным, рост Лисбет Саландер от горшка два вершка, те кожаные брюки, которые ты как раз держишь в руках, подходят особе, рост которой должен быть не менее ста семидесяти пяти сантиметров?
Ненадолго в квартире воцарилось смущенное молчание. Первым его прервал Курт Свенссон.
– Тьфу ты! – только и сказал он.
Вернувшись наконец домой после целого дня сверхурочной работы, Кристер Мальм почувствовал, что страшно устал и измучился. Из кухни доносились пряные запахи. Он вошел туда и обнял своего бойфренда.
– Ну, как ты себя чувствуешь? – спросил Арнольд Магнуссон.
– Как мешок дерьма, – ответил Кристер.
– В новостях об этом убийстве говорили весь день. Имени они не назвали. Но впечатление кошмарное.
– Это действительно кошмар. Даг работал у нас. Это был хороший человек, и мне он очень нравился. Я не знал его подругу Миа, но Микке и Эрика были знакомы и с ней.
Кристер оглядел кухню. Квартира на Алльхельгансгатан была куплена недавно, и они переехали сюда всего несколько месяцев назад. Сейчас вдруг она показалась ему какой-то чужой и незнакомой.
Зазвонил телефон. Кристер и Арнольд посмотрели друг на друга и решили не брать трубку. Включился автоответчик, и раздался хорошо знакомый голос:
– Кристер, ты здесь? Сними трубку!
Это была Эрика Бергер. Она позвонила, чтобы сообщить новость: по подозрению в убийстве Дага и Миа полиция теперь разыскивает бывшую помощницу Микаэля Блумквиста.
Это известие лишь добавило Кристеру ощущения нереальности всего происходящего.
Хенри Кортес пропустил бурные события на Лундагатан только потому, что все это время провел в полицейском пресс-центре на Кунгсхольмене, так что практически находился в зоне информационного вакуума. После того как в первой половине дня прошла торопливая пресс-конференция, никаких новостей больше не сообщалось. Он устал, проголодался и сильно злился, потому что те люди, к которым он обращался с вопросами, все время его отфутболивали. Только около шести часов вечера, когда рейд в квартиру Лисбет Саландер закончился, до него дошли слухи о том, что у полиции появился подозреваемый, который объявлен в розыск. Самое обидное было то, что эту информацию он получил от коллеги из одной вечерней газеты, который поддерживал со своей редакцией тесную связь. Вскоре после этого Хенри посчастливилось раздобыть номер личного мобильного телефона прокурора Рихарда Экстрёма. Хенри представился и задал ему главные вопросы: кто, как и почему?
– Как, вы сказали, называется ваш журнал? – переспросил Рихард Экстрём.
– Журнал «Миллениум». Я был знаком с одним из убитых. Как сообщил источник, полиция разыскивает определенное лицо. Что именно происходит?
– В данный момент я ничего не могу сообщить.
– А когда сможете?
– Сегодня вечером мы, возможно, проведем еще одну пресс-конференцию.
В голосе Рихарда Экстрёма проскальзывала неуверенность. Хенри Кортес подергал себя за золотую сережку.
– Пресс-конференции проводятся для журналистов новостных изданий, чьи материалы сразу идут в печать. Я же работаю в ежемесячном журнале, и мы чисто по-человечески хотим знать, какие предпринимаются действия.
– Ничем не могу помочь. Придется вам, как всем остальным, набраться терпения и ждать.
– Из моих источников мне стало известно, что разыскивается женщина. Кто это?
– Сейчас я не могу высказываться по этому поводу.
– Вы можете опровергнуть сведения о том, что это женщина?
– Нет, я говорю, что не могу высказываться по этому поводу...
Инспектор криминальной полиции Йеркер Хольмберг стоял на пороге спальни и задумчиво глядел на огромную лужу крови, оставшуюся на том месте, где лежала Миа Бергман. Повернув голову, он оттуда же мог видеть другую лужу крови на том месте, где нашли тело Дага Свенссона. Обилие пролитой крови наводило его на размышления. Ее было гораздо больше, чем ему обыкновенно приходилось видеть после пулевых ранений, а это свидетельствовало о том, что примененные в данном случае боеприпасы нанесли огромные повреждения. Это, в свою очередь, подтверждало правоту комиссара Мортенссона, который предположил, что убийца пользовался охотничьими экспансивными пулями. Свернувшаяся черно-бурая кровь покрывала почти весь пол, так что работники «скорой помощи» и криминалисты из технического отдела вынуждены были в нее наступать, разнося следы по всей квартире. Хольмберг был обут в гимнастические ботинки с голубыми бахилами поверх них.
Настоящее обследование места преступления сейчас, по его мнению, только начиналось. Тела убитых были вынесены из квартиры, последние два техника распрощались и ушли вслед за всеми, Йеркер Хольмберг остался один. Были сделаны фотографии трупов, измерены следы крови на стенах и проведено обсуждение области распространения выплеска и скорости разлетания. Хольмберг знал, что значат эти слова, но следил за ходом технического обследования довольно рассеянно. В результате работы криминалистов из технической лаборатории будет представлен подробный письменный отчет, из которого будет ясно видно, с какой стороны от своих жертв и на каком расстоянии находился убийца, в каком порядке следовали выстрелы и какие отпечатки пальцев могут представлять интерес. Но для Йеркера Хольмберга это было не важно. В техническом отчете не будет ни слова о том, кто убийца и какими мотивами он (а поскольку теперь главной подозреваемой была женщина, то уже скорее – она) руководствовался, решившись на это. Дать ответы на эти вопросы и составляло его задачу.
Йеркер Хольмберг вошел в спальню. Поставив на стул потертый портфель, он достал из него карманный магнитофон, цифровую камеру и блокнот для записей.
Он начал с того, что стал открывать ящики комода, стоявшего в углу за дверью. В двух верхних ящиках лежало нижнее белье, джемперы и ларчик с украшениями, очевидно принадлежавшими Миа Бергман. Разложив все предметы на кровати, он тщательно осмотрел ларчик, но не обнаружил там ничего особенно ценного. В нижнем ящике он нашел два альбома с фотографиями и две папки со счетами по части расходов на хозяйство. Он включил магнитофон и продиктовал:
– Опись предметов, изъятых на Бьёрнеборгсвеген, восемь-б. Спальня, нижний ящик комода. Два переплетенных фотоальбома формата А-четыре. Папка с черным корешком, озаглавленная «хозяйственные расходы», и папка с синим корешком, озаглавленная «покупка квартиры», содержащая сведения о кредите и выплатах по содержанию квартиры. Небольшая картонка с рукописными письмами, открытками и личными вещами.
Он отнес все вещи в холл и сложил их в баул. Затем занялся ящичками ночных столиков справа и слева от двуспальной кровати, но не нашел там ничего интересного. Он раскрыл платяные шкафы, перебрал всю одежду, прощупав все карманы и осмотрев изнутри обувь, чтобы узнать, нет ли там спрятанных или забытых предметов, а после этого перешел к осмотру верхних полок гардеробов. Он заглядывал во все коробки, большие и маленькие. Время от времени он находил там какие-то бумажки или предметы, которые по тем или иным соображениям включал в список изъятых вещей.
В спальне стоял задвинутый в угол письменный стол – тесное рабочее место, оснащенное стационарным компьютером марки «Compaq» со стареньким монитором. Под столом оказалась выдвижная тумба, а сбоку от письменного стола маленький стеллажик. Йеркер Хольмберг знал, что самые важные находки (если только вообще ему суждено что-то найти) он сделает где-нибудь в районе рабочего места, и потому оставил обследование письменного стола напоследок. А сначала он отправился в гостиную, чтобы там продолжить осмотр места преступления. Открыв стеклянный шкаф, он изучил каждую вазочку, каждый ящичек и полочку. Затем перевел взгляд на вместительные книжные полки, занимавшие угол между наружной стеной и стеной ванной комнаты. Взяв стул, он начал осмотр сверху, проверяя, не спрятано ли что-нибудь над книжной полкой. Затем он прошелся по всем полкам, вынимая книги пачками, просматривая каждую из них и тщательно осматривая на предмет того, не спрятано ли что-нибудь сзади за книгами. Спустя сорок пять минут он вернул на место последнюю вынутую пачку. На обеденном столе собралась после осмотра небольшая стопка книг, которые по той или иной причине привлекли его внимание. Он включил магнитофон и надиктовал на него следующий перечень:
– С книжных полок в гостиной: книга Микаэля Блумквиста «Банкир мафии», книга на немецком языке «Государство и автономность», книга на шведском языке «Революционный терроризм» и книга на английском языке «Исламский джихад».
Книга Микаэля Блумквиста попала в этот перечень автоматически, поскольку ее автор уже фигурировал в материалах предварительного следствия. Три другие книжки были выбраны по менее очевидным причинам. Йеркер Хольмберг не имел ни малейшего представления о том, могло ли это убийство быть как-то связано с той или иной политической деятельностью, и никакие данные не свидетельствовали об активных занятиях Дага Свенссона и Миа Бергман политикой. Возможно, эти книги просто отражали обычный интерес к событиям в мире или вообще попали на полку как побочный продукт журналистской деятельности. Но в то же время Йеркер Хольмберг отдавал себе отчет, что если в квартире рядом с двумя убитыми присутствует литература по вопросам политического терроризма, одно это уже само по себе заслуживает внимания. Поэтому эти книги очутились в бауле вместе с другими изъятыми предметами.
Затем он посвятил несколько минут осмотру ящиков обшарпанного ветхого комода. Сверху на нем стоял CD-проигрыватель, а в ящиках хранилось большое собрание дисков. Йеркер Хольмберг потратил тридцать минут на то, чтобы проверить, соответствует ли содержание дисков названию, обозначенному на обложке. Среди дисков он нашел десяток ненадписанных, из чего явствовало, что они были домашнего изготовления или пиратскими копиями. Он по очереди ставил их на проигрыватель и убедился, что на них нет ничего, кроме музыки. Много времени он уделил расположенной около двери в спальню полке, на которой располагалось большое собрание видеокассет. Проверка нескольких кассет показала, что тут были только фильмы в жанре экшн и случайные подборки записанных новостных передач и репортажей из программ «Голые факты», «Инсайдер» и «Задание: расследовать». В результате тридцать шесть видеокассет прибавилось к перечню изъятых вещей. Затем он отправился на кухню, где налил себе кофе из термоса и сделал небольшую передышку, перед тем как продолжить осмотр.
С одной полки на кухне он собрал несколько пузырьков и баночек, которые, очевидно, представляли собой запас лекарств, имевшихся в этой квартире, и сложил в пластиковый пакет, который поместил в одно из отделений своего баула. Из кладовки и холодильника он вынул хранившиеся там продукты, причем раскрыл и проверил содержимое каждой банки, каждого пакета и каждой из уже открытых бутылок. В банке на подоконнике он обнаружил тысячу двести крон и квитанции. Он решил, что это своего рода общая касса на продукты питания и прочие текущие хозяйственные расходы. Ничего особенно интересного он не нашел. В ванной он не изъял ничего, зато заметил, что корзинка для белья полна до краев, и тщательно разобрал все ее содержимое. В передней он вынул из шкафа всю верхнюю одежду и просмотрел все карманы. Во внутреннем кармане одной из курток он нашел бумажник Дага Свенссона и добавил его к изъятым вещам. Там оказалась годичная карточка «Фрискис и Светтис», расчетная карточка Торгового банка и около четырехсот крон наличных денег. Он отыскал сумочку Миа Бергман и посвятил несколько минут сортировке ее содержимого. У нее также была годичная карточка «Фрискис и Светтис», банкоматная карточка, членская карточка «Консума» и какой-то организации под названием «Клуб «Горизонт»» с логотипом в виде глобуса. Кроме того, у нее оказалось около двух тысяч пятисот крон наличных денег – сравнительно большая, но вполне объяснимая сумма, принимая во внимание то, что они собирались уехать на праздники. Поскольку деньги остались в бумажниках, вероятность того, что убийство было совершено в целях ограбления, уменьшалась.
– Из сумочки Миа Бергман, лежавшей на вешалке в холле: карманный календарь типа ежедневник, отдельная от него адресная книжка и записная книжка в черном переплете.
Хольмберг еще раз сделал перерыв и за чашкой кофе мысленно отметил, что против обыкновения пока что не нашел в доме Свенссона и Бергман ничего сугубо личного и постыдно интимного. Не было там ни припрятанных где-нибудь приспособлений для секса, ни неприличного нижнего белья или чего-нибудь в этом роде. Ему не попались ни сигареты с марихуаной, ни какие-либо признаки незаконной деятельности. Создавалось впечатление, что это была совершенно обычная супружеская пара из пригорода, возможно, если говорить о ней с полицейской точки зрения, даже более занудная, чем большинство.
Наконец он вернулся в спальню и уселся за письменный стол. Открыв верхний ящик стола, он на час погрузился в разбор бумаг. В основном здесь хранились разнообразные материалы, относящиеся к докторской диссертации Миа Бергман под названием «From Russia with love». Источники и специальная литература были аккуратно разложены по полочкам, как в хорошем полицейском отчете, и Хольмберг на какое-то время погрузился в чтение некоторых отрывков текстов. «Миа Бергман хорошо подошла бы для нашего отдела», – подумал он. Одна секция книжной полки была полупустой и служила, по-видимому, для хранения материалов Дага Свенссона. В основном это были газетные вырезки из его собственных статей и вырезки на интересующие его темы.
Некоторое время заняло изучение компьютера. Память его составляла примерно пять гигабайт, в которые входило все, от программного обеспечения до писем и скачанных статей в виде pdf-файлов. Иными словами, за один вечер с этим явно невозможно было управиться. Хольмберг включил в число изъятых предметов весь компьютер и разбросанные CD-диски, а также тридцать zip-дисков.
Покончив с этим, он некоторое время сидел, погруженный в недовольное молчание. Насколько он мог судить, материалы в компьютере принадлежали Миа Бергман. Даг Свенссон был журналистом и не мог обходиться без компьютера, который являлся для него важнейшим рабочим инструментом, но в настольном компьютере у него не имелось даже своей электронной почты. Следовательно, где-то у Дага Свенссона должен быть другой, отдельный компьютер. Йеркер Хольмберг встал и в задумчивости прошелся по квартире. В холле лежала специальная сумка для ноутбука – пустая, в ней обнаружилось лишь несколько блокнотов, принадлежавших Дагу Свенссону. Самого ноутбука нигде в квартире не оказалось. Хольмберг достал ключи и спустился во двор, где обследовал машину Миа Бергман, а затем кладовку в подвале, но искомого нигде не нашел.
«Самое странное в этой собаке, дорогой Ватсон, что она не лаяла», – вспомнилось ему.
Хольмберг мысленно сказал себе, что в перечне изъятых предметов недостает ноутбука.
Бублански и Фасте встретились с прокурором Экстрёмом в его служебном кабинете в половине седьмого, сразу же как только вернулись с Лундагатан. Курт Свенссон получил по телефону указание отправиться в Стокгольмский университет и переговорить там с научным руководителем Миа Бергман. Йеркер Хольмберг остался в Энскеде, а Соня Мудиг отвечала за осмотр места преступления на площади Уденплан. Прошло десять часов с того момента, как Бублански был назначен руководителем следствия, и семь часов с тех пор, как Лисбет Саландер была объявлена в розыск. Бублански кратко доложил то, что удалось выяснить на Лундагатан.
– И кто же такая эта Мириам By? – спросил Экстрём.
– Пока что мы знаем о ней очень немного. В полицейских списках правонарушителей она не числится. Хансу Фасте поручено начать ее поиски завтра с самого утра.
– Но Саландер не было на Лундагатан?
– Насколько нам удалось выяснить, там ничто не указывает на ее проживание в этой квартире. По крайней мере, вся одежда в шкафу была не ее размера.
– Да еще какая одежда-то! – добавил Ханс Фасте.
– И какая же? – поинтересовался Экстрём.
– Во всяком случае, не такая, какую дарят на День матери.
– В настоящее время мы ничего не знаем о Мириам Ву, – сказал Бублански.
– Да что тут еще, черт возьми, знать! У нее же полный гардероб нарядов для проститутки.
– Для проститутки?
– Ну да! Кожа там, лак, корсеты и фетишистская дребедень, а в комоде набор игрушек для секса. Кстати, похоже, что все недешево стоит.
– Ты хочешь сказать, что Мириам By проститутка?
– В настоящий момент мы ничего не знаем о Мириам Ву, – повторил Бублански более настойчивым тоном.
– Расследование, проведенное несколько лет назад социальной службой, показало, что Лисбет Саландер занималась проституцией, – сказал Экстрём.
– Социальные службы обычно ничего не говорят просто так, – вставил Фасте.
– Отчет социальной службы не основан ни на задержании, ни на расследовании, – заметил Бублански. – Когда Саландер было шестнадцать-семнадцать лет, ее однажды застали в парке Тантолунден в обществе мужчины, который был гораздо старше ее. В тот же год ее задержали за появление в пьяном виде. И тоже в обществе мужчины, который был значительно старше ее.
– Ты хочешь сказать, чтобы мы не спешили с выводами, – понял Экстрём. – О'кей. Но я сразу вспоминаю, что исследовательская работа Миа Бергман была посвящена теме трафика секс-услуг и проституции. Таким образом, существует возможность, что в ходе своей работы она контактировала с Саландер и этой Мириам By и чем-то их спровоцировала, а это могло стать мотивом для убийства.
– Возможно, Бергман контактировала с опекуном Саландер и это привело к тому, что завертелась какая-то карусель, – предположил Фасте.
– Возможно, – согласился Бублански. – Следствие как раз и должно это выяснить. Сейчас важно найти Лисбет Саландер. Совершенно очевидно, что на Лундагатан она не живет. А это значит, что нам нужно отыскать Мириам By и расспросить ее, как она очутилась в этой квартире и какое отношение имеет к Лисбет Саландер.
– И как же мы найдем Лисбет Саландер?
– Она где-то здесь. Вся трудность в том, что нам известен только один адрес, по которому она проживала, а именно квартира на Лундагатан. Перемена адреса официально нигде не зафиксирована.
– Ты забываешь, что она лежала в клинике Святого Стефана и какое-то время жила у разных приемных родителей.
– Я ничего не забыл, – сказал Бублански и сверился с бумагами. – К тому времени, как ей исполнилось пятнадцать лет, она уже сменила три приемные семьи. С ними у нее что-то не складывалось. С шестнадцати до восемнадцати лет она жила в Хегерстене у супружеской пары, их звали Фредрик и Моника Гулльберг. Сегодня вечером к ним сходит Курт Свенссон, когда закончит беседу с научным руководителем в университете.
– А как будет насчет пресс-конференции? – поинтересовался Фасте.
В семь часов вечера в кабинете Эрики Бергер царило мрачное настроение. После ухода инспектора Бублански Микаэль Блумквист застыл в молчаливом оцепенении. Малин Эрикссон отправилась на велосипеде на Лундагатан и наблюдала там за действиями штурмового отряда. Затем она вернулась с отчетом, что там, по-видимому, никого не задержали и движение транспорта по улице уже восстановлено. В редакцию позвонил Хенри Кортес и взволнованно сообщил, что, по слухам, полиция сейчас разыскивает еще одну женщину, имя которой не разглашается. Эрика объяснила ему, о какой женщине идет речь.
Эрика и Малин посовещались, но толком так ничего и не придумали. Ситуацию осложняло то, что Микаэль и Эрика знали о том, какую роль Лисбет Саландер сыграла в деле Веннерстрёма: будучи хакером высочайшего класса, она добывала для Микаэля секретную информацию и тем сильно помогла в его расследовании. Малин Эрикссон ничего об этом не знала, до этого дня она даже не слышала имени Лисбет Саландер. По этой причине в разговоре иногда возникали недоговоренности и паузы.
– Я пошел домой, – объявил неожиданно Микаэль, вставая с кресла. – Я так устал, что голова не работает. Мне надо поспать.
Он взглянул на Малин.
– Впереди у нас много дел. Завтра Страстная пятница, и я весь день буду только спать и разбирать бумаги. Ты можешь поработать в выходные, Малин?
– А разве у меня есть выбор?
– Да, правда. В субботу начнем в двенадцать часов. Что, если я предложу встретиться не в редакции, а у меня дома?
– О'кей.
– Я думаю, что нужно изменить постановку задачи, которую мы сформулировали сегодня утром. Теперь уже речь пойдет не просто о том, чтобы разобраться, не имеют ли разоблачения Дага Свенссона отношения к убийству. Нам предстоит выяснить, кто убил Дага и Миа.
Малин с сомнением подумала о том, каким образом им это удастся сделать, но ничего не сказала. Микаэль кивнул женщинам на прощание и исчез, не вдаваясь в объяснения.
Пресс-конференция была назначена ровно на семь часов, но ее начало задержалось на пятнадцать минут. В четверть восьмого руководитель следственной группы Бублански неохотно поднялся вслед за начальником предварительного следствия Экстрёмом на подмостки полицейского пресс-центра. В отличие от Экстрёма Бублански вовсе не стремился покрасоваться в свете прожекторов перед дюжиной телекамер. Оказываясь в центре внимания, он почти терял голову от волнения, да и видеть самого себя на экране телевизора он не только не любил, но даже не смог привыкнуть к этому.
Между тем Экстрём, исполненный серьезности, поправил очки и уселся за стол с приличествующим моменту значительным видом. Он подождал немного, давая фотокорреспондентам пощелкать камерами, потом наконец поднял руки, прося тишины в зале, и заговорил словно по писаному:
– Рад приветствовать всех пожелавших присутствовать на нашей несколько поспешно созванной конференции, посвященной вчерашнему ночному убийству в Энскеде, на которой я хочу поделиться с вами информацией, имеющейся у нас на данный момент. Позвольте представиться: я – прокурор Рихард Экстрём, рядом со мной находится инспектор криминальной полиции Ян Бублански из отдела насильственных преступлений, он возглавляет следственную группу. Сначала я хочу зачитать вам свое сообщение, а затем у вас будет возможность задать нам вопросы.
Экстрём молча оглядел ту часть журналистов, которые успели собраться на пресс-конференцию, объявленную полчаса назад. Убийство в Энскеде уже сейчас было большой сенсацией, а обещало стать сенсацией еще большей. Он с удовольствием отметил, что присутствовали представители программы «Актуэльт» и «Раппорт», а также канала ТВ-4, нашел знакомые лица репортеров из ТТ, вечерних и утренних газет. Кроме них он увидел большое число незнакомых журналистов. Всего в зале собралось не меньше двадцати пяти представителей различных средств массовой информации.
– Как вам уже известно, вчера вечером, за несколько минут до полуночи, в Энскеде были обнаружены тела двух жестоко убитых людей. При осмотре места преступления было найдено также оружие – «Кольт-сорок пять Магнум». Государственная криминалистическая лаборатория сегодня подтвердила, что это и есть орудие убийства. Личность владельца револьвера была установлена, и были приняты меры к его отысканию.
Тут Экстрём сделал выразительную паузу.
– В семнадцать часов текущего дня владелец пистолета был найден убитым в своей квартире в районе площади Уденплан. Он был застрелен и предположительно уже мертв к тому времени, когда произошло убийство в Энскеде. Полиция, – тут Экстрём повел рукой в сторону Бублански, – имеет основания полагать, что убийцей в обоих случаях является одно и то же лицо, которое сейчас находится в розыске по подозрению в убийстве трех человек.
В зале поднялся гул, многие из присутствующих репортеров одновременно принялись говорить по мобильным телефонам. Экстрём слегка повысил голос.
– Имеется ли подозреваемый? – громко спросил один репортер с радио.
– Если вы не будете меня прерывать, то скоро мы к этому подойдем. В настоящее время есть одно определенное лицо, которое полиция хочет допросить в связи с этими тремя убийствами.
– Как его зовут?
– Это не он, а она. Полиция разыскивает двадцатишестилетнюю женщину, которая была связана с владельцем револьвера и которая, как уже установлено нами, присутствовала на месте убийства в Энскеде.
Бублански нахмурил брови, и выражение его лица сделалось напряженным. Они подошли к тому пункту, по которому у них с Экстрёмом имелись разногласия, а именно к вопросу о том, нужно ли открывать публике имя подозреваемого. Бублански считал, что с этим лучше бы подождать. Экстрём считал, что это нужно сделать безотлагательно.
Аргументы Экстрёма казались бесспорными. Полиция разыскивает психически больную женщину, которая обоснованно подозревается в трех убийствах. Сегодня она уже была объявлена в розыск сначала по лену, в котором проживает, затем по всей стране. Экстрём подчеркивал, что Лисбет Саландер следует считать опасной, поэтому в интересах общества ее следует задержать как можно скорее.
Аргументы Бублански были менее убедительны. Он считал, что нужно, по крайней мере, подождать результатов обследования квартиры адвоката Бьюрмана, прежде чем делать такие серьезные заявления.
Экстрём утверждал, что, согласно всем официально документированным фактам, Лисбет Саландер – психически больной человек, склонный к насилию, которого что-то вывело из душевного равновесия и наделило маниакальной жаждой убийства. Никто не может гарантировать, что на этом она остановится.
– Что мы будем делать, если завтра она ворвется еще в одну квартиру и поубивает еще несколько человек? – риторически вопрошал Экстрём.
На это Бублански не мог ничего ответить, а прокурор тут же напомнил о том, что уже имеются прецеденты. Объявив по всей Швеции в розыск Юху Вальякалла из Умселе, убившего трех человек, полиция исходила из того, что он представляет опасность для всего общества. То же можно сказать и в отношении Лисбет Саландер, и потому Экстрём решил публично огласить ее имя.
Экстрём поднял руку, чтобы прекратить поднявшийся среди журналистов гомон. Весть о том, что в убийстве трех человек подозревается женщина, должна была произвести впечатление разорвавшейся бомбы. Экстрём кивнул инспектору Бублански, предоставляя слово ему. Тот дважды кашлянул, поправил очки и принялся читать, не отрываясь от бумажки, на которой было написано сформулированное на совещании заявление.
– Полиция разыскивает двадцатишестилетнюю женщину по имени Лисбет Саландер. Будет опубликован фотографический снимок из паспортного регистра. Нам неизвестно ее точное местонахождение на настоящий момент, но предположительно она находится на территории Стокгольма. Полиция обращается за помощью к гражданам, чтобы как можно скорее найти эту женщину. Рост Лисбет Саландер сто пятьдесят сантиметров, сложение худощавое.
Бублански нервно перевел дыхание. Он вспотел и почувствовал, что рубаха под мышками взмокла.
– Ранее Лисбет Саландер проходила лечение в психиатрической клинике, где считают, что она может представлять опасность для самой себя и для окружающих. Мы хотим заранее подчеркнуть, что не можем с уверенностью утверждать, что она является убийцей, но в связи с некоторыми обстоятельствами нам представляется необходимым выяснить в личной беседе, что ей известно об убийствах в Энскеде и в районе Уденплана.
– Так не годится! – крикнул с места репортер из вечерней газеты. – Либо она у вас подозреваемая по делу об убийстве, либо нет – одно из двух!
Бублански беспомощно взглянул на прокурора Экстрёма.
– Полиция проводит широкое расследование по всем направлениям, мы, конечно, прорабатываем несколько сценариев. Но в настоящий момент появились подозрения в отношении поименованной женщины, и полиция считает первоочередной задачей найти ее. Подозрения основаны на технических данных, полученных в результате осмотра места происшествия.
– И какого рода эти данные? – тотчас же спросили из зала.
– В настоящий момент мы не можем вдаваться в подробности технического характера.
В ответ на это, перебивая друг друга, заговорили сразу несколько журналистов. Экстрём поднял руку и указал на репортера из «Дагенс эко», с которым ему уже приходилось встречаться и которого он считал достаточно уравновешенным.
– Инспектор уголовной полиции Бублански сказал, что она проходила лечение в психиатрической клинике. По какому поводу?
– У этой женщины было... трудное детство и довольно часто возникали разные проблемы. Она находится под опекой, и владельцем оружия был ее опекун.
– Кто он?
– Это лицо, застреленное в собственной квартире в районе Уденплана. В настоящее время мы не хотим сообщать его имя по той причине, что его родственники еще не были извещены о происшествии.
– Какой у нее был мотив для убийства?
Бублански взял микрофон.
– В настоящий момент мы не можем высказываться по поводу мотивов.
– Привлекала ли она ранее внимание полиции?
– Да.
Следующий вопрос задал репортер с характерным звучным голосом, который прорезал общий гул:
– Она представляет опасность для общества?
Подумав секунду, Экстрём утвердительно кивнул.
– Мы обладаем информацией, которая характеризует ее как человека, склонного в затруднительном положении прибегать к насилию. Мы решили публично заявить о ее розыске, потому что хотим как можно скорее войти с ней в контакт.
Бублански кусал губы.
В девять часов вечера инспектор уголовной полиции Соня Мудиг все еще находилась в квартире адвоката Бьюрмана. Позвонив домой, она объяснила мужу, почему задерживается – после одиннадцати лет супружеской жизни муж смирился с тем, что у нее никогда не будет нормального рабочего дня с девяти до пяти. Устроившись за письменным столом в кабинете Бьюрмана, она занималась разбором вынутых из ящиков бумаг, как вдруг в открытую дверь постучали и на пороге появился констебль Бубла с двумя чашками кофе и синим пакетиком, в котором лежали булочки с корицей, купленные в «Прессбюро». Она устало махнула рукой, приглашая его войти.
– Чего нельзя трогать? – по привычке спросил Бубла.
– Здесь в кабинете техники уже закончили. Сейчас они работают в спальне и в кухне. Остается еще тело.
Бублански подвинул себе стул и сел напротив Сони. Она открыла пакет и достала булочку:
– Спасибо! Я так хочу кофе, просто умираю!
Оба молча принялись за еду.
– Я слышала, что на Лундагатан все вышло не очень удачно, – сказала Соня, покончив с булочкой и облизав пальцы.
– Там никого не застали. Нашлась непрочитанная почта на имя Саландер, но живет там некая Мириам By. Пока что мы ее не нашли.
– Кто она такая?
– Я толком не знаю. Фасте собирает о ней сведения. Она была вписана в контракт примерно месяц назад, но в квартире, похоже, живет только один человек. Мне кажется, Саландер съехала, не сообщив своего нового адреса.
– Может быть, у нее это было заранее спланировано.
– Что? Тройное убийство? – Бублански безнадежно покачал головой. – Эту кашу нам еще расхлебывать и расхлебывать. Экстрём добился своего и провел пресс-конференцию, так что в ближайшее время средства массовой информации устроят нам такую веселую жизнь, что только держись. Ты что-нибудь нашла?
– Кроме Бьюрмана в спальне... нашла пустую коробку из-под «магнума». Револьвер сейчас в лаборатории на предмет отпечатков. У Бьюрмана тут лежала целая папка копий ежемесячных отчетов о делах Саландер, которые он отправлял в Опекунский совет. Если верить отчетам, то Саландер – ангел с крылышками.
– Надо же – и он туда же! – воскликнул Бублански.
– Куда –туда?
– Еще один восторженный поклонник Лисбет Саландер!
Бублански вкратце сообщил, что он услышал о ней от Драгана Арманского и Микаэля Блумквиста. Соня Мудиг молча выслушала его рассказ. Когда он закончил, она взъерошила себе волосы и протерла глаза.
– Странно как-то! – сказала она.
Бублански задумчиво кивнул, кусая губы. Соня Мудиг покосилась на него и с трудом удержалась от улыбки. У него было грубое, словно топором вырубленное, лицо, но когда он приходил в недоумение или чувствовал неуверенность, оно принимало обиженное выражение. Именно в такие минуты она мысленно называла его Констеблем Бублой. Она никогда не употребляла этого прозвища в разговоре с ним и не знала, откуда оно взялось, однако ему это необычайно шло.
– О'кей! – сказала Соня. – Насколько надежна у нас почва под ногами?
– Прокурор, похоже, уверен в себе. Сегодня вечером Саландер объявлена в розыск по всей стране. Последний год она провела за границей и, возможно, попытается выбраться за пределы страны.
– Оснований для ареста достаточно?
Он пожал плечами:
– Нам случалось арестовывать людей даже с меньшими основаниями.
– Ее отпечатки найдены на орудии убийства в Энскеде. Ее опекун также убит. Не предваряя событий, я все же смею предположить, что здесь у нас был использован тот же револьвер. Завтра узнаем: техники нашли под кроватью довольно хорошо сохранившийся фрагмент гильзы.
– Это хорошо.
– В нижнем ящике письменного стола осталось несколько револьверных патронов. Пули с урановым сердечником и золотистой никелевой оболочкой.
– О'кей.
– У нас есть целая пачка документов, подтверждающих, что Саландер сумасшедшая. Бьюрман был ее попечителем и хозяином оружия.
– Ммм, – недовольно пробурчал Бубла.
– В лице Микаэля Блумквиста мы имеем связующее звено между Саландер и парой в Энскеде.
– Ммм, – снова пробурчал Бублански.
– Ты, кажется, сомневаешься.
– Я никак не могу составить себе портрет этой Саландер. Документы утверждают одно, а Арманский и Блумквист дружно говорят совсем другое. Согласно имеющейся документации, она чуть ли не отставшая в развитии психопатка. Эти же двое утверждают, что она способнейший исследователь. Больно уж велико расхождение между разными версиями. У нас нет мотива в отношении Бьюрмана и ни одного подтверждения, что она была знакома с парой из Энскеде.
– А много ли надо мотивов умственно отсталой психопатке?
– Я еще не осматривал спальню в этой квартире. Что мы здесь имеем?
– Я нашла Бьюрмана, уткнувшегося головой в кровать, перед которой он стоял на коленях, словно собирался прочесть на ночь молитву. Он был голый. Выстрел произведен в затылок.
– Убит одним выстрелом? В точности как в Энскеде.
– Насколько я поняла, выстрел был один. Однако создается впечатление, что Саландер, если это сделала она, заставила его встать на колени перед кроватью, а потом уже выстрелила. Пуля вошла сверху в затылок и вышла через лицо.
– Выстрел в затылок. То есть похоже на казнь.
– Точно.
– Знаешь, я подумал, что кто-то же должен был слышать выстрел.
– Его спальня выходит на задний двор, а верхние и нижние соседи уехали на праздники из города. Окно было закрыто. Вдобавок она использовала подушку вместо глушителя.
– Все продумано.
В этот момент в дверь просунулась голова Гуннара Самуэльссона из технического отдела.
– Привет, Бубла! – поздоровался он, а затем обратился к Соне. – Слушай, мы собирались вывозить тело и перевернули его. Там есть кое-что, на что тебе надо бы взглянуть.
Они пошли в спальню. Тело Нильса Бьюрмана уже находилось на носилках и лежало лицом кверху, дожидаясь отправки к патологоанатому. Причина смерти была несомненна. Весь лоб представлял собой сплошную кровавую рану сантиметров десять шириной, с одной стороны свисал кусок черепной кости, удерживаемый лоскутом кожи. Пятна крови на кровати и на стене складывались в весьма выразительный рисунок.
Бублански обиженно выпятил губы.
– На что мы должны поглядеть? – спросила Соня.
Гуннар Самуэльссон приподнял покрывало и обнажил живот Бьюрмана. Надев очки, Бублански вместе с Соней подошел поближе, и они, склонившись, прочитали надпись, вытатуированную на животе покойного. Неуклюжие и неровные буквы, очевидно, не были плодом работы профессионального татуировщика, но складывались в легко читаемую надпись: Я – САДИСТСКАЯ СВИНЬЯ, ПОДОНОК И НАСИЛЬНИК.
Соня и Бублански с изумлением воззрились друг на друга.
– Может быть, это и есть намек на какой-то мотив? – наконец проговорила она.
По пути домой Микаэль Блумквист купил четырехсотграммовую упаковку макарон с соусом и поставил в микроволновку; пока еда готовилась, он разделся и за три минуты принял душ, а потом, вооружившись вилкой, стоя поел прямо из коробки. Все казалось невкусным, ему только хотелось по-быстрому приглушить чувство голода. Покончив с едой, он открыл бутылку пива «Вестфюнское народное» и выпил из горлышка.
Не зажигая света, он подошел к окну, за которым открывался вид на Старый город, и простоял так двадцать минут, стараясь ни о чем не думать.
Ровно двадцать четыре часа тому назад он находился в гостях у сестры и Даг Свенссон только что позвонил ему по мобильнику. Тогда Даг и Миа еще были живы.
Он не спал уже тридцать шесть часов, а те годы, когда ему ничего не стоило провести бессонную ночь, уже остались позади. Однако он хорошо знал, что не сможет уснуть, потому что его мысли будут все время возвращаться к увиденному. У него было такое чувство, что картины, представшие перед ним в Энскеде, навсегда отпечатались у него на сетчатке глаз.
Наконец он выключил мобильник и лег в постель, но к одиннадцати часам так и не смог заснуть. Тогда Микаэль встал, сварил себе кофе, включил CD-проигрыватель и стал слушать, как Дебби Харри поет про Марию. Завернувшись в плед, он сидел на диване в гостиной, пил кофе и размышлял о Лисбет Саландер.
Что ему вообще-то про нее известно? Почти что ничего.
Он знал, что у нее фотографическая память и что она потрясающий хакер. Он знал, что она – не похожая на других, замкнутая женщина, которая не любит рассказывать о себе и не питает доверия к властям.
Он знал, что она способна применять грубое насилие. Благодаря этому он остался жив.
Но он даже не подозревал о том, что она признана недееспособной и находится под опекой и что в юности она лежала в психушке.
Надо было выбирать, на чьей он стороне.
Просидев за полночь, он в конце концов решил, что вопреки мнению полиции отказывается верить в то, что Лисбет убила Дага и Миа. По крайней мере, он обязан выслушать ее, прежде чем осудить.
Он и сам не знал, во сколько наконец ему удалось заснуть, но в половине пятого утра проснулся на диване. Перебравшись в спальню, он тотчас же заснул опять.
Малин Эрикссон поудобнее откинулась на спинку дивана и положила ноги на столик, но тут же спохватилась, что находится не у себя дома, а в гостиной Микаэля Блумквиста, и опустила их на пол. Микаэль добродушно улыбнулся:
– Не стесняйся. Расслабься и будь как дома.
Она тоже улыбнулась ему и снова положила ноги на столик.
В пятницу Микаэль перевез все копии оставшихся после Дага бумаг из редакции «Миллениума» в свою квартиру и разложил материалы кучками на полу. В субботу они с Малин посвятили восемь часов тому, чтобы тщательно проверить всю электронную почту, все записи, короткие заметки в блокноте, а главное, весь текст будущей книги.
Утром Микаэлю нанесла визит его сестра Анника Джаннини. Она захватила с собой вечерние газеты с последними сводками и крупной паспортной фотографией Лисбет Саландер на первой странице. Одна газета делала упор на фактической стороне дела:
РАЗЫСКИВАЕТСЯ ПО ПОДОЗРЕНИЮ
В ТРЕХ УБИЙСТВАХ
Другая газета добавила остроты:
ПОЛИЦИЯ ЛОВИТ ПСИХИЧЕСКИ БОЛЬНУЮ
УБИЙЦУ-МАНЬЯКА
Они проговорили час, в течение которого Микаэль объяснял, какое отношение он имеет к Лисбет Саландер и почему не верит ее в виновность. Под конец он спросил сестру, не согласится ли она представлять интересы Лисбет Саландер, если ту поймает полиция.
– Мне уже приходилось защищать женщин в делах о насилии и избиении, но защита подозреваемых в убийстве – не моя специальность, – ответила Анника.
– Ты самый сообразительный адвокат из всех, кого я знаю, а Лисбет очень понадобится защитник, на которого она могла бы положиться. Думаю, что она примет твою кандидатуру.
Анника Джаннини немного подумала, но согласилась в случае необходимости обговорить этот вопрос с Лисбет Саландер, хотя и без особой уверенности.
В час дня в субботу позвонила инспектор уголовной полиции Соня Мудиг и попросила разрешения зайти за сумкой, принадлежащей Лисбет Саландер. По-видимому, полиция открыла и прочла его письмо к Лисбет, отправленное им на ее адрес на Лундагатан.
Уже через двадцать минут Соня прибыла, и Микаэль предложил ей и Малин устраиваться за обеденным столом в гостиной, а сам пошел в кухню за сумкой, которая стояла на полке возле микроволновки. После короткого раздумья он открыл сумку и вынул из нее молоток и газовый баллончик. Конечно, это называется сокрытием вещественных доказательств, ведь баллончик со слезоточивым газом считался оружием, и его незаконное хранение могло повлечь за собой наказание. Молоток же, без сомнения, должен был послужить подкреплением того мнения, что Лисбет склонна к применению насилия. А это нам незачем, решил Микаэль.
Он предложил Соне Мудиг выпить кофе.
– Можно мне задать вам несколько вопросов? – спросила она.
– Пожалуйста.
– В письме к Саландер, которое мы обнаружили на Лундагатан, вы пишете, что вы перед ней в долгу. Что вы имели в виду?
– Лисбет Саландер оказала мне большую услугу.
– О чем идет речь?
– Это была услуга совершенно частного характера, так что я не собираюсь о ней рассказывать.
Соня Мудиг внимательно посмотрела на него:
– Сейчас мы расследуем убийство.
– И я надеюсь, что вы как можно скорее поймаете того мерзавца, который убил Дага и Миа.
– Вы не верите в виновность Саландер?
– Нет.
– Кто, по-вашему, мог убить этих людей?
– Я не знаю. Но Даг Свенссон собирался разоблачить и назвать поименно целый ряд людей, которым было что терять. Кто-то из них, возможно, и совершил эти убийства.
– А зачем было этому человеку убивать адвоката Нильса Бьюрмана?
– Этого я не знаю. Пока что не знаю.
Он смотрел на нее прямо, не отводя глаз. Соня Мудиг улыбнулась. Она знала, что его в шутку называли Калле Блумквистом,[124] и сейчас поняла почему.
– Но вы намерены в этом разобраться?
– Если сумею. Можете передать это Бублански.
– Передам. А если Лисбет Саландер даст о себе знать, то надеюсь, вы нам об этом сообщите?
– Я не рассчитываю, что она даст о себе знать и признается в убийстве, но если это случится, то обещаю, что постараюсь со своей стороны уговорить ее добровольно явиться в полицию. В этом случае я помогу ей всем, чем смогу, ведь ей очень понадобится друг.
– А если она скажет, что невиновна?
– Тогда надеюсь, что она сможет пролить свет на случившееся.
– Господин Блумквист, между нами и не в обиду будь сказано: я надеюсь, вы понимаете, что Лисбет Саландер будет арестована, и не наделаете никаких глупостей, если она свяжется с вами. Если вы ошибаетесь и она все-таки виновна, к этой ситуации нужно относиться со всей серьезностью, иначе это грозит смертельной опасностью.
Микаэль кивнул.
– Надеюсь, что нам не придется устанавливать за вами слежку. Вы отдаете себе отчет в том, что содействие лицу, объявленному в розыск, является нарушением закона? В этом случае предусмотрено наказание за укрывательство преступника.
– А я надеюсь, что вы найдете несколько минут, чтобы подумать над тем, нет ли какой-нибудь другой кандидатуры в виновники преступления.
– Мы над этим подумаем. Следующий вопрос: не знаете ли вы, каким компьютером пользовался для работы Даг Свенссон?
– У него был старый Mac iBook-пятьсот, белый, с экраном в четырнадцать дюймов. На вид такой же, как мой ноутбук, но с экраном большего размера.
– Вы не имеете представления, где хранился его ноутбук?
– Даг носил его в черной сумке. Думаю, что он должен быть у него дома.
– Там его нет. Не мог ли он оставить его на работе?
– Нет. Я просматривал письменный стол Дага, и там его не было.
Они помолчали.
– Могу я из этого сделать вывод, что компьютер Дага Свенссона пропал? – спросил наконец Микаэль.
К восьми часам вечера Микаэль и Малин составили довольно значительный список лиц, у которых теоретически мог иметься мотив для убийства Дага Свенссона, – их набралось тридцать семь. Каждое имя они записали на отдельном большом листе бумаги, а эти листы Микаэль развесил на стене гостиной. Список состоял из мужчин, которые были либо сутенерами, либо клиентами проституток и упоминались в книге Дага Свенссона. Двадцать девять из них можно было идентифицировать, а восемь человек проходили только под псевдонимами. Двадцать известных поименно мужчин являлись клиентами, которые когда-либо пользовались услугами той или иной девушки.
Микаэль и Малин обсуждали также вопрос о том, можно ли сейчас печатать книгу Дага. Трудность состояла в том, что многие доказательства своих утверждений Даг и Миа унесли с собой в могилу, а менее осведомленному человеку придется глубже ознакомиться с соответствующим материалом и еще многое уточнять.
Они пришли к выводу, что примерно восемьдесят процентов рукописи не вызовут никаких проблем, но оставшиеся двадцать процентов требуют доработки, прежде чем «Миллениум» сможет их опубликовать. Они не сомневались в верности материала, но сами недостаточно им владели, чтобы давать ответы на возражения и критику с той же уверенностью, как сам Даг, будь он жив.
Микаэль выглянул в окно. На улице стемнело и начался дождь. Он спросил Малин, не хочет ли она еще кофе, но она отказалась.
– О'кей, – сказала Малин. – С манускриптом все ясно, но мы так и не нашли следов убийцы Дага и Миа.
– Это может быть одно из имен на стене, – сказал Микаэль.
– Это мог быть кто-то, не имевший никакого отношения к книге. Или твоя приятельница.
– Лисбет, – подсказал Микаэль.
Малин исподтишка посмотрела на него. Она проработала в «Миллениуме» восемнадцать месяцев, причем пришла туда в тот момент, когда там царил полный хаос в связи с делом Веннерстрёма. После нескольких лет на временных должностях и случайных заработков «Миллениум» стал для нее первым постоянным местом работы, и ей там очень нравилось. Работа в «Миллениуме» укрепила ее позиции, с Эрикой Бергер и остальными служащими у нее сложились дружеские отношения, и только в обществе Микаэля Блумквиста она всегда чувствовала некоторую скованность. Видимых причин для этого она и сама не находила, но почему-то воспринимала Микаэля как самого замкнутого и неприступного человека в своем окружении.
Весь прошедший год он приходил на работу поздно и часто проводил время один у себя в кабинете или у Эрики Бергер. Нередко он вообще отсутствовал, и в первые месяцы работы Малин казалось, что она чаще видит его на телеэкране, чем живьем в помещении редакции. Он постоянно находился в разъездах или занимался делами где-то еще. Почему-то с ним нельзя было вести себя запросто, а из случайно услышанных замечаний других сотрудников Малин узнала, что Микаэль очень изменился – стал молчалив и труден в общении.
– Для того чтобы докопаться до причин, почему были убиты Даг и Миа, мне нужно бы побольше знать о Лисбет Саландер. А так я даже не знаю, с какого конца подступиться к этому делу, и если...
Она остановилась, не договаривая до конца свою мысль. Микаэль искоса посмотрел на нее, потом сел в кресло, стоявшее под углом в девяносто градусов к дивану, и тоже положил ноги на столик.
– Тебе нравится в «Миллениуме»? – неожиданно спросил он. – Я к тому, что ты проработала у нас уже полтора года, а я мотался туда и сюда, так что мы до сих пор не успели с тобой как следует познакомиться.
– Мне все ужасно нравится, – сказала Малин. – А вы мной довольны?
Микаэль улыбнулся.
– Мы с Эрикой уже не раз отмечали, что у нас еще никогда не было такого толкового секретаря редакции. Мы считаем, что ты просто находка! И прости меня, что я не сказал этого раньше.
Малин ответила довольной улыбкой. Похвала знаменитого Микаэля Блумквиста была ей чрезвычайно приятна.
– Но я спрашивала, в общем-то, не об этом, – заметила она.
– Ты хочешь знать, какое отношение Лисбет Саландер имеет к «Миллениуму»?
– Вы с Эрикой не слишком охотно говорите на эту тему.
Микаэль кивнул и посмотрел ей в глаза. И он, и Эрика полностью доверяли Малин Эрикссон, однако были вещи, которые он не мог с ней обсуждать.
– Я согласен с тобой, – сказал он. – Если уж заниматься убийством Дага и Миа, тебе нужно знать больше. Я непосредственный участник тех событий и, кроме того, – связующее звено между ней и Дагом и Миа. Давай задавай мне вопросы, и я отвечу тебе, насколько смогу. А когда дойду до того, о чем должен молчать, я тебе об этом скажу.
– Почему такая секретность? Кто такая Лисбет Саландер и какое отношение она имеет к «Миллениуму»?
– Вот слушай. Два года назад я нанял Лисбет Саландер для сбора материалов в связи с очень сложным расследованием. В этом и заключается главная трудность. Я не могу сказать тебе, над чем работала для меня Лисбет. Эрика знает, в чем там было дело, и связана обещанием хранить это в тайне.
– Два года тому назад... Это было до того, как ты разоблачил Веннерстрёма. Я могу исходить из того, что она выполняла работу в связи с этим расследованием?
– Нет, не можешь. От меня ты не услышишь ни подтверждения, ни отрицания. Я могу только сказать, что нанял Лисбет для выполнения совершенно другого поручения и что она выполнила его безупречно.
– О'кей. Ты находился тогда в Хедестаде и жил там, насколько я знаю, отшельником. А Хедестад в то лето не был забыт средствами массовой информации. Восстала из мертвых Харриет Вангер, и все такое прочее. Забавно, что у нас в «Миллениуме» о воскрешении Харриет Вангер не написали ни одного слова.
– Как уже сказано, я об этом ни гу-гу! Можешь гадать, сколько тебе угодно, и вероятность того, что ты угадаешь правильно, я считаю практически равной нулю. – Микаэль усмехнулся. – Если мы не писали о Харриет, то причина в том, что она член нашего правления. Пускай ею занимаются другие средства массовой информации. Что же касается Лисбет, то поверь уж мне на слово: то, что она сделала для меня, не имело никакого отношения к тому, что случилось в Энскеде. Одно с другим тут никак не свяжешь.
– О'кей.
– Позволь мне дать тебе один совет. Не гадай. Не строй предположений. Знай только, что она работала на меня и что я не могу обсуждать вопрос о том, в чем заключалась эта работа. Скажу тебе также, что она сделала для меня и еще кое-что. Попутно она спасла мне жизнь, в самом буквальном смысле. Так что я перед ней в большом долгу.
Малин удивленно приподняла брови. Об этом она в «Миллениуме» ничего не слышала.
– А это, если я не ошибаюсь, значит, что ты знаешь ее очень хорошо.
– Полагаю, что да – настолько, насколько вообще кто-нибудь знает Лисбет Саландер. Она, наверное, самый скрытный человек из всех, с кем я знаком.
Вдруг он встал и отвернулся к потемневшему окну.
– Не знаю, как ты, а я хочу выпить водки с лаймом, – произнес он наконец.
Малин улыбнулась.
– О'кей! Лучше уж водка, чем еще одна чашка кофе.
Драган Арманский провел выходные в летнем доме на Блиде и все это время размышлял о Лисбет Саландер. Его взрослые дети решили провести выходные отдельно от родителей. Его жена Ритва, прожившая с мужем двадцать пять лет, без труда поняла, что мысли его находятся где-то далеко. Он все время был погружен в мрачное молчание и невпопад отвечал, когда к нему обращались. Каждый день он садился в машину, ехал в магазин и покупал там дневные газеты, а потом, засев у окна на веранде, читал статьи об охоте за Лисбет Саландер.
Его мнение о себе заметно ухудшилось. Драган Арманский испытывал жгучую обиду из-за того, что мог так жестоко ошибаться в Лисбет Саландер. О том, что у нее есть проблемы с психикой, он знал уже давно. Его не удивила бы мысль о том, что она может применить насилие и причинить вред кому-нибудь, кто стал бы ей угрожать. То, что она обозлилась на своего опекуна, который, по ее мнению, без спроса вмешивается в ее личные дела, тоже можно было как-то понять, если взглянуть на дело ее глазами. Все попытки распоряжаться ею она всегда воспринимала в штыки, возможно считая их проявлениями враждебности.
Но у него просто в голове не укладывалось, с какой стати она вдруг вздумала отправиться в Энскеде и застрелить там двух человек, с которыми она, судя по данным всех доступных источников, была совершенно незнакома!
Драган Арманский все время ожидал, не откроется ли какая-нибудь связь между Саландер и парой из Энскеде и не выяснится ли, что кто-то из них имел с ней дело или совершил какое-то действие, способное привести ее в ярость. Однако ни о каких подобных связях газеты не сообщали, зато было много рассуждений о том, что у психически больной Лисбет Саландер, вероятно, случился какой-то кризис.
Два раза он сам звонил инспектору криминальной полиции Бублански, чтобы узнать, как идут дела, но даже руководитель следствия не мог установить никакой связи между Саландер и парой из Энскеде, кроме того, что все они были знакомы с Микаэлем Блумквистом. Но здесь следствие тоже зашло в тупик. Не нашлось никаких подтверждений того, что Лисбет Саландер знала или хотя бы слышала что-то о существовании Дага Свенссона и Миа Бергман. Поэтому следствию было трудно установить истинный ход событий. И если бы не отпечатки пальцев на орудии убийства и несомненная связь Саландер с первой по времени жертвой, адвокатом Бьюрманом, полиция до сих пор блуждала бы в потемках.
В квартире Микаэля Малин Эрикссон наведалась в ванную комнату и снова вернулась на диван.
– Давай подведем итог, – сказала она. – Наша задача выяснить, действительно ли Дага и Миа убила Лисбет Саландер, как думает полиция. У меня нет ни малейшего представления, с чего нам начинать.
– Отнесись к этому как к обычному журналистскому расследованию. Мы не ведем следствие за полицию. Вместо этого мы будем следить за ходом полицейского расследования и докапываться до того, что им известно. Все как при обычном журналистском расследовании, с той разницей, что мы не обязательно опубликуем все, что при этом выплывет.
– Но если убийцей была Саландер, между ней и Дагом и Миа должна была какая-то связь. И эта связь – ты.
– Я в этом случае никакая не связь. Я больше года уже не виделся с Лисбет. Я даже не знаю, откуда она могла бы узнать об их существовании.
И тут вдруг Микаэль умолк. В отличие от всех других он знал, что Лисбет Саландер была хакером высочайшего класса. Его внезапно осенило, что его ноутбук битком набит перепиской с Дагом Свенссоном и различными вариантами текста его книги, а кроме того, там еще есть и копия научного труда Миа Бергман. Он не знал, посещала ли Саландер его компьютер, но таким образом она могла быть полностью в курсе его отношений с Дагом Свенссоном.
Но и это не помогало Микаэлю понять, какая причина могла побудить Лисбет поехать в Энскеде и убить Дага и Миа. Ведь оба они работали над темой насилия в отношении женщин, а такое начинание Лисбет могла только одобрить и всячески поддержать.
– У тебя такое лицо, словно ты сообразил о чем-то важном, – сказала Малин.
Микаэль совершенно не собирался рассказывать кому бы то ни было о хакерских талантах Лисбет.
– Нет, я просто так устал, что у меня в голове гудит, – ответил он.
– Ведь теперь она подозревается не только в убийстве Дага и Миа, но и в убийстве своего опекуна, и в этом случае связь видна невооруженным глазом. Что ты знаешь о нем?
– Ровно ничего. Я никогда не слышал об адвокате Бьюрмане и даже не знал, что у нее есть опекун.
– Однако очень мала вероятность, чтобы кто-то еще мог убить всех троих. Даже если с Дагом и Миа кто-то расправился из-за их расследования, то у него не может быть никаких причин убивать опекуна Лисбет Саландер.
– Сам знаю, и я себе прямо голову сломал, пытаясь найти объяснение. Впрочем, по крайней мере один сценарий, по которому кто-то посторонний мог убить Дага и Миа и опекуна Лисбет, я могу себе представить.
– Это какой же?
– Допустим, что Дага и Миа убили за то, что они ввязались в деятельность секс-мафии и что Лисбет оказалась третьим человеком, каким-то образом замешанным в этом деле. Поскольку Бьюрман был адвокатом Лисбет, то, может быть, она рассказала ему что-то такое, что сделало его свидетелем или просто знающим лишнее, из-за чего он и был убит.
Малин немного подумала.
– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – произнесла она с сомнением. – Но у тебя нет никаких фактов в подтверждение этой теории.
– Да, фактов нет никаких.
– А как ты сам думаешь – виновна она или нет?
Микаэль задумался и ответил не сразу:
– Предположим, меня спросят, способна ли она на убийство? Мой ответ будет – да. У Лисбет Саландер есть склонность к насилию. Я сам видел ее в действии, когда...
– Когда она спасала твою жизнь?
Микаэль кивнул.
– Я не могу рассказать тебе, как было дело. Но один человек собирался убить меня, и ему это почти что удалось. Она появилась вовремя и безжалостно избила его клюшкой для гольфа.
– И ты даже не упомянул об этом в полиции?
– Нет. Так что это должно остаться между нами.
– О'кей.
Он пристально взглянул ей в глаза.
– Малин, я надеюсь, что смогу на тебя в этом положиться.
– Я никому не скажу ничего из того, что мы с тобой сегодня обсуждали. Даже Антону. Ты не просто мой шеф – я тебя уважаю и не хочу подвести.
Микаэль кивнул.
– Прости, пожалуйста!
– Хватит извиняться!
Он рассмеялся, но тотчас же стал серьезным:
– Я убежден, что в случае надобности она убила бы его, чтобы меня защитить.
– О'кей.
– Но в то же время я считаю ее психически нормальным человеком. Пускай необычным, но совершенно нормальным. Просто она руководствуется какими-то своими побуждениями. Она взялась за клюшку по необходимости, а не ради собственного удовольствия. Для того чтобы убить, ей требуется серьезная причина – грозящая опасность, словом, что-то должно ее спровоцировать.
Он снова погрузился в задумчивость. Малин смотрела на него и терпеливо ждала.
– Я ничего не могу сказать о ее опекуне. Я ровно ничего о нем не знаю. Но я даже представить себе не могу, чтобы она убила Дага и Миа. Мне в это не верится.
Наступило долгое молчание. Взглянув на часы, Малин увидела, что уже половина десятого.
– Поздно, мне пора домой, – сказала она.
Микаэль кивнул:
– Мы с тобой потратили целый день. Завтра с утра опять начнем думать. Нет, оставь посуду, я сам ее вымою.
В ночь на Пасхальное воскресенье Арманскому не спалось, он лежал и слушал сонное посапывание Ритвы. Он тоже никак не мог разобраться в этой драме. В конце концов он поднялся, надел тапки и халат и вышел в гостиную. Там было прохладно, и он положил несколько полешек в камин, откупорил бутылку легкого пива и сел перед окном, за которым открывался вид на воды Фурусунда.
Итак, что же ему известно?
Драган Арманский с уверенностью мог утверждать, что Лисбет Саландер – человек странный и непредсказуемый. В этом не было никаких сомнений.
Он знал, что зимой 2003 года что-то случилось – тогда она вдруг бросила работу у него и исчезла, устроив себе отпуск на целый год. Он тогда думал, что ее отсутствие имеет какое-то отношение к Микаэлю Блумквисту, однако Микаэль тоже не знал, что случилось.
Затем она вернулась и навестила его. Она твердила, что «финансово вполне обеспечена». Арманский понял эти слова в том смысле, что у нее было достаточно денег, чтобы продержаться некоторое время, не работая.
Всю весну она постоянно навещала Хольгера Пальмгрена, но с Блумквистом отношения не возобновила.
Она убила трех человек, двое из которых были, по-видимому, совершенно ей не знакомы.
Тут что-то не так. В этом нет никакой логики.
Арманский хлебнул пива прямо из горлышка и закурил сигариллу. Ко всему прочему, у него была нечистая совесть, и это еще больше усиливало дурное настроение, с которым он встречал нынешние праздники.
Когда к нему пришел Бублански, он без колебаний помог ему, снабдив всей возможной информацией, которая должна была пригодиться в деле поимки Лисбет Саландер. Поймать ее было необходимо, в этом он нисколько не сомневался, причем чем скорее, тем лучше. А совесть мучила его из-за того, что он оказался о ней такого невысокого мнения и сразу и без малейших сомнений принял известие о ее виновности. Арманский был реалистом. Когда к тебе является полиция и заявляет, что такой-то человек подозревается в убийстве, то очень велика вероятность того, что эти подозрения не напрасны. Итак, Лисбет Саландер виновна.
Однако полиция при этом не учитывала того, что она могла считать себя вправе так поступить. У нее могли иметься какие-то смягчающие обстоятельства или хотя бы разумное объяснение внезапного приступа слепой ярости. Дело полиции – поймать ее и доказать, что она произвела эти выстрелы. В задачи полиции совсем не входит копаться в ее душе и объяснять, почему она это сделала. Им достаточно найти какой-то более или менее убедительный мотив преступления, а в случае отсутствия такового все спишут на приступ безумия. Лисбет Саландер в роли Маттиаса Флинка.[125] Он покачал головой.
Такое объяснение Драгана Арманского не устраивало.
Лисбет Саландер никогда не делала ничего без серьезной причины и не подумав заранее о последствиях.
Девушка со странностями – да! Сумасшедшая – нет!
Значит, должно быть какое-то объяснение, каким бы непонятным и неприемлемым оно ни казалось другим людям.
Примерно к двум часам ночи Драган Арманский наконец принял решение.
После ночи, проведенной в раздумьях, в воскресенье Драган Арманский встал рано. Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить жену, он осторожно спустился по лестнице, сварил кофе и приготовил бутерброды. Затем достал свой лэптоп и начал писать.
Он пользовался теми же бланками, которые применялись в «Милтон секьюрити» при изучении личных обстоятельств. Он включил в отчет все факты, относящиеся к базовым данным о личности Лисбет Саландер, какие имелись в его распоряжении.
В девять часов к нему спустилась Ритва и налила себе кофе из кофеварки. Она поинтересовалась, чем это он занимается. Он ответил уклончиво и продолжал сосредоточенно писать. Достаточно хорошо зная своего мужа, она поняла, что сегодня ей на него не придется рассчитывать.
Оказалось, что Микаэль Блумквист ошибся в своих предположениях. Очевидно, это объяснялось тем, что в пасхальные каникулы в помещении полиции было сравнительно мало народа. Только в воскресенье утром средства массовой информации узнали, что это он обнаружил Дага и Миа. Первым дал о себе знать один из репортеров газеты «Афтонбладет» – старый знакомый Микаэля.
– Привет, Блумквист! Это Никлассон.
– Привет, Никлассон! – ответил Микаэль.
– Оказывается, это ты обнаружил в Энскеде убитую пару.
Микаэль подтвердил, что это был именно он.
– Один источник утверждает, что они работали в «Миллениуме».
– Твой источник частично прав, а частично ошибается. Даг Свенссон писал для «Миллениума» репортаж, но выступал как независимый журналист. Миа Бергман напрямую с нами не была связана.
– Вот черт! Это же информационная бомба!
– Видимо, так, – устало согласился Микаэль.
– Почему вы сами не выступили с какой-нибудь публикацией?
– Даг Свенссон был для нас добрым другом и товарищем по работе. Мы решили, что приличнее будет подождать, по крайней мере, пока о случившемся не узнают родственники, а потом уж можно думать о публикации.
Микаэль знал, что это высказывание не попадет в прессу.
– О'кей. А над чем работал Даг Свенссон?
– Писал очерк для «Миллениума».
– На какую тему?
– А что вы у себя в «Афтонбладет» собираетесь напечатать завтра в качестве главной сенсации?
– Так это все-таки была сенсация?
– Да ну тебя, Никлассон, отстань от меня!
– Ладно, Блумман, не злись! Как ты думаешь: убийство как-то связано с сюжетом, над которым работал Даг Свенссон?
– Если ты еще раз назовешь меня Блумман,[126] я положу трубку и до конца года не буду с тобой разговаривать.
– Ну прости! Как ты думаешь: Дага Свенссона убили из-за его журналистского расследования?
– Не имею никакого представления, почему убили Дага.
– А тема, над которой он работал, не имела отношения к Лисбет Саландер?
– Нет, ни малейшего.
– Ты не знаешь, Даг был знаком с этой сумасшедшей?
– Нет.
– До этого у Дага вышло много текстов о преступлениях в сфере информации. Для «Миллениума» он тоже писал на эту тему?
«Когда же ты отстанешь!» – подумал Микаэль. Он уже приготовился послать Никлассона куда подальше, как вдруг его осенило, и он так и подскочил на кровати. Он внезапно сопоставил две мысли. Никлассон тем временем продолжал что-то говорить.
– Погоди минуточку, Никлассон! Не бросай трубку! Я сейчас вернусь.
Микаэль встал, прикрыв микрофон ладонью. Он словно очнулся на другой планете.
С тех пор как произошло убийство, Микаэль все время ломал себе голову над тем, как ему связаться с Лисбет Саландер. Вероятнее всего, она прочтет все, что он скажет, где бы она в это время ни была. Если он будет отрицать знакомство с ней, она может подумать, что он ее предал и продал. Если он будет ее защищать, люди решат, что Микаэль знает об убийстве гораздо больше, чем говорит. Но если он поведет себя правильно, это может подтолкнуть Лисбет к тому, чтобы выйти с ним на связь. Подвернувшийся случай был слишком хорош, чтобы его упускать. Он должен что-то сказать. Но что?
– Извини, пожалуйста. Я снова здесь. Так что ты сказал?
– Я спросил, не писал ли Даг о преступлениях в информационной сфере.
– Если хочешь, чтобы я выступил с заявлением, то я готов.
– Валяй, говори!
– Но только ты должен процитировать меня точно.
– А как еще я мог бы тебя процитировать?
– На этот вопрос я бы не хотел отвечать.
– Так что же ты собираешься сказать?
– Текст заявления ты получишь от меня по электронной почте через пятнадцать минут.
– Что-что?
– Проверь почту через пятнадцать минут, – сказал Микаэль и отсоединился.
Он направился к своему письменному столу, включил ноутбук и после двух минут сосредоточенного обдумывания начал писать:
Главный редактор журнала «Миллениум» Эрика Бергер глубоко потрясена убийством независимого журналиста и нашего коллеги Дага Свенссона. Она надеется, что убийство скоро будет раскрыто.
Первым в ночь на Великий четверг обнаружил тела обоих убитых – своего коллегу и его подругу – ответственный редактор «Миллениума» Микаэль Блумквист.
«Даг Свенссон был замечательный журналист и человек, которого я очень ценил. У него были новые замыслы. Среди прочего он работал над большим репортажем о правонарушениях в информационной сфере», – сообщил газете «Афтонбладет» Микаэль Блумквист.
Ни Микаэль Блумквист, ни Эрика Бергер не хотят строить никаких предположений по поводу того, кто и по каким мотивам совершил это преступление.
Кончив писать, Микаэль взял трубку и позвонил Эрике.
– Привет, Рикки! Ты только что дала интервью газете «Афтонбладет».
– Вот как?
Он быстро прочитал ей свое короткое сообщение.
– И почему?
– Потому что тут каждое слово – правда. Он десять лет работал как независимый журналист, и одной из его ведущих тем как раз была тема информационной безопасности. Я не раз беседовал с ним об этом, и мы даже собирались опубликовать его текст на эту тему, после того как закончим с историей о трафике секс-услуг.
Он помолчал секунд пять.
– Ты знаешь еще кого-нибудь, кто занимался бы вопросами проникновения в чужие компьютеры? – спросил он затем.
Эрика Бергер подумала немного. Наконец она поняла, что задумал Микаэль.
– Ай да Микке! Молодец! О'кей. С богом!
Никлассон перезвонил через минуту после того, как получил сообщение Микаэля по электронной почте.
– Не больно жирно то, что ты мне прислал.
– Больше все равно не получишь, другим газетам и того не досталось. Либо ты печатаешь всю цитату целиком, либо вообще ничего.
Как только Микаэль отослал электронное письмо Никлассону, он снова сел за стол и, немного подумав, быстро написал короткое сообщение:
Я пишу тебе это письмо и оставляю его на своем жестком диске, так как уверен, что рано или поздно ты его прочитаешь. Вспомнив, как ты хозяйничала на жестком диске Веннерстрёма два года тому назад, я подозреваю, что ты хакнула и мой компьютер. В настоящее время ты, как я понимаю, не хочешь иметь со мной дела. Я еще не знаю, почему ты решила порвать наше знакомство вот такими образом, но не буду ни о чем спрашивать, и ты не обязана мне отвечать.
К сожалению, хочешь ты или не хочешь, но события последних дней снова свели нас вместе. Полиция утверждает, что ты хладнокровно убила двух человек, которые были мне очень дороги. Мне не приходится гадать о том, насколько жестоким было убийство, я и без того это знаю, так как я сам обнаружил Дага и Миа спустя несколько минут после того, как они были застрелены. Но дело в том, что я-то не верю, что это ты их убила. По крайней мере, надеюсь, что это не так. Если ты, как это утверждает полиция, психопатка и совершила это убийство, то это значит, что я с самого начала совершенно неправильно судил о тебе или что ты полностью переменилась за прошедший год. А если убийца не ты, это значит, что полиция ловит совсем не того, кого надо.
При сложившихся обстоятельствах мне, вероятно, следовало бы убеждать тебя добровольно сдаться полиции. Но подозреваю, что ты даже не станешь это слушать. Однако на самом деле нынешняя ситуация не может продолжаться бесконечно, и рано или поздно тебя арестуют. Когда тебя арестуют, тебе нужен будет друг. Если ты не желаешь иметь дела со мной, то знай, что у меня есть сестра. Ее зовут Анника Джаннини, она адвокат. Я уже поговорил с ней, и она готова тебя защищать, если ты вступишь с нею в контакт. На нее ты можешь положиться.
Что касается «Миллениума», то мы со своей стороны ведем собственное расследование, чтобы узнать, почему были убиты Даг и Миа. В настоящее время я составляю список людей, у которых были причины заставить Дага Свенссона молчать. Не знаю, на правильном ли я пути, но я проверю по списку всех, одного за другим.
Мне непонятно, какое отношение ко всему случившемуся имеет адвокат Бьюрман. В материалах Дага его имя нигде не встречается, и я не вижу никакой связи между ним и Дагом и Миа.
Помоги мне! Please! Какая тут есть связь?
Микаэль.
P. S. Тебе следует поменять фотографию в паспорте. Она не передает того, какая ты на самом деле.
Подумав немного, он обозначил документ как «Для Салли». Затем создал папку под названием «Лисбет Саландер» и оставил ее на виду, поместив на рабочем столе своего ноутбука.
Во вторник Драган Арманский назначил на утро совещание за круглым столом конференц-зала в офисе «Милтон секьюрити». Он пригласил на него трех человек.
Юхан Фрэклунд, шестидесяти двух лет, бывший инспектор уголовной полиции Сульны,[127] занимал должность начальника оперативного отдела «Милтон секьюрити». Он отвечал за планирование и анализ. Арманский переманил его к себе с государственной службы десять лет назад и считал это своим самым удачным кадровым приобретением. Кроме него Арманский пригласил на совещание Сонни Бомана, сорока восьми лет, и Никласа Эрикссона, двадцати девяти лет. Боман также служил раньше в полиции, начав в районном отделении Нурмальма[128] в 1980-м, оттуда был переведен в уголовный отдел и там провел десятки ярких расследований. В начале 1990-х годов он был одним из ключевых игроков, а в 1997-м после долгих уговоров он, получив обещание значительно более высокого жалованья, перешел в «Милтон секьюрити».
Никлас Эрикссон считался новобранцем. Он учился в Высшей школе полиции, но в последний момент перед выпускными экзаменами узнал, что у него врожденный порок сердца, который не только требовал серьезной операции, но означал, что его полицейская карьера рухнула, не начавшись.
Фрэклунд, служивший вместе с отцом Эрикссона, пошел к Арманскому и предложил тому дать парню шанс. Поскольку в аналитическом отделе как раз было вакантное место, Арманский согласился принять новенького. Ему не пришлось в этом раскаяться. Эрикссон проработал в «Милтон секьюрити» пять лет. В отличие от большинства других сотрудников оперативного отдела он не имел соответствующего опыта работы, зато выделялся интеллектуальным подходом.
– Доброе утро всем! Садитесь и читайте! – сказал Арманский.
Он раздал присутствующим три папки, в которых было собрано пятьдесят страниц газетных вырезок об охоте за Лисбет Саландер и посвященное ей трехстраничное резюме. Весь второй день Пасхи Арманский усердно трудился над созданием ее персонального дела. Эрикссон первый закончил чтение и отложил папку в сторону. Арманский дождался, пока Боман и Фрэклунд тоже все дочитают.
– Полагаю, что в дни Пасхи все присутствующие не преминули прочитать соответствующую рубрику в вечерних газетах, – сказал Драган Арманский.
– Лисбет Саландер, – мрачным тоном произнес Фрэклунд.
Сонни Боман покачал головой.
Никлас Эрикссон смотрел перед собой с непроницаемым выражением и только печально улыбался.
Драган Арманский испытующе посмотрел на сидевшую перед ним троицу.
– Одна из наших коллег, – заметил он. – Насколько вы узнали ее за те годы, что она здесь работала?
– Я как-то пробовал с ней пошутить, – вспомнил Никлас Эрикссон, чуть-чуть улыбнувшись. – Не получилось. Я думал, она мне голову оторвет. Она была такая бука, что я и десятком слов с ней не обменялся.
– Очень странный она была человек, – согласился Фрэклунд.
Боман пожал плечами:
– Да она была просто сумасшедшая, и иметь с ней дело было сущее наказание. Я знал, что у нее не все дома, но не думал, что до такой степени.
Драган Арманский кивнул.
– Она всегда была сама по себе, – сказал он. – И договориться с ней было нелегко. Но я нанял ее потому, что никогда не встречал человека, который умел бы так хорошо собирать материал. Она всегда показывала результаты выше обычной нормы.
– Вот этого я никогда не мог понять, – отозвался Фрэклунд. – У меня в голове не укладывалось, как можно быть такой талантливой в работе и при этом совершенно неспособной к нормальному общению с людьми.
Все трое кивнули.
– Объяснение, конечно, нужно искать в состоянии ее психики, – ответил Арманский, похлопав по папке. – Она была признана недееспособной.
– А я и не знал, – удивился Эрикссон. – Я хочу сказать, что у нее же на лбу не было написано, что она признана недееспособной, а ты об этом не говорил.
– Не говорил, – подтвердил Арманский. – Я не хотел заранее ставить ее в невыгодное положение. Каждому человеку нужно дать шанс.
– И результат этого эксперимента мы имеем в Энскеде, – заметил Боман.
– Может, ты и прав, – согласился Арманский.
Арманский немного помолчал в нерешительности. Перед тремя профессионалами, которые сейчас смотрели на него, ожидая, что он им скажет, ему не хотелось признаваться в том, что он питал слабость к Лисбет Саландер. Во время предшествующей беседы все трое не выказывали никаких эмоций, но Арманский знал, что они, как и все прочие служащие «Милтон секьюрити», не выносили Лисбет. Он не хотел выглядеть перед ними слабым или растерянным. Поэтому нужно было изложить дело так, чтобы создать впечатление профессиональной заинтересованности и энергичного подхода к делу.
– Впервые за все время существования «Милтон секьюрити» я решил бросить часть его сил на решение чисто внутренней задачи, – сказал он. – Затраты на нее не должны стать непомерно большими, однако я собираюсь освободить двоих, Бомана и Эрикссона, от текущих дел. Задача в общих чертах состоит в том, чтобы выяснить правду насчет Лисбет Саландер.
Боман и Эрикссон вопросительно посмотрели на Арманского.
– Я поручаю расследование тебе, Фрэклунд, ты будешь его возглавлять. Я хочу знать, что произошло и что заставило Лисбет Саландер убить своего опекуна и семью в Энскеде. Должно же быть какое-то разумное объяснение!
– Прошу прощения, но это скорее в компетенции полиции, – заметил Фрэклунд.
– Разумеется, – тотчас же согласился Арманский. – Но у нас есть одно преимущество перед полицией. Мы знали Лисбет Саландер и представляем себе, чего от нее можно ожидать.
– Мда, – с сомнением ответил Боман. – По-моему, никто в нашей конторе не знал Лисбет Саландер и не имел ни малейшего представления о том, что творится в ее головке.
– Это не имеет значения, – возразил Арманский. – Саландер работала на «Милтон секьюрити». Я считаю, что наш долг установить истину.
– Саландер не работает на нас, дайте сообразить, уже почти два года, – вспомнил Фрэклунд. – С какой стати мы должны за нее отвечать! Мало ли что она там вздумает! И мне кажется, нам совсем ни к чему, чтобы полиция решила, будто мы вмешиваемся в полицейское расследование.
– А вот тут ты не прав, – сказал Арманский.
Это был его козырь, который надо было как следует разыграть.
– Как так? – удивился Боман.
– Вчера я имел долгую беседу с начальником предварительного следствия прокурором Экстрёмом и инспектором уголовного розыска Бублански, который возглавляет следствие. Для Экстрёма складывается трудная ситуация. Тут речь не о какой-то там гангстерской разборке, в этом деле жертвами расправы стали адвокат, криминолог и журналист. Это вызвало огромный резонанс в средствах массовой информации. Я заявил, что поскольку главной подозреваемой является бывшая служащая «Милтон секьюрити», то мы решили подключиться к расследованию этого дела.
Сделав паузу, Арманский затем продолжил:
– Мы с Экстрёмом оба считаем, что главное сейчас – это как можно скорее задержать Лисбет Саландер, пока она не успела натворить еще что-нибудь, причинив вред себе или другим людям. Поскольку мы знаем ее лучше, чем полиция, поскольку лично были знакомы, мы можем оказать помощь следствию. Поэтому мы с Экстрёмом договорились, что вы двое, – тут Арманский указал на Бомана и Эрикссона, – направляетесь в Кунгсхольмен и присоединяетесь к группе, которой руководит Бублански.
Все трое в изумлении уставились на Арманского.
– Прошу прощения за дурацкий вопрос, но ведь мы теперь гражданские лица, – сказал Боман. – Неужели полиция вот так запросто допустит нас к расследованию убийства?
– Вы будете работать под началом Бублански, но отчитываться также и передо мной. Вы получите полный доступ к материалам следствия. Все данные, какие у нас имеются, и все, что вам удастся выяснить, мы будем передавать инспектору Бублански. Для полиции это значит, что она просто получает бесплатное подкрепление. Да и вы трое не такие уж насквозь штатские люди. Вы, Фрэклунд и Боман, много лет проработали в полиции, прежде чем поступили сюда, а ты, Эрикссон, учился в полицейской школе.
– Но это же противоречит принципам...
– Ничуть не противоречит! Полиция часто привлекает в своей работе консультантов из самых разных областей. В преступлениях сексуального характера это могут быть психологи, при расследовании дел, в которых замешаны иностранцы, используются переводчики. Так что вы просто привлекаетесь в качестве гражданских консультантов, имеющих специальные знания о личности главной подозреваемой...
Фрэклунд задумчиво кивнул.
– О'кей. «Милтон» присоединяется к полицейскому расследованию и старается оказать помощь в деле поимки Саландер. Еще что-нибудь?
– Только одно: со стороны «Милтон» ваша задача в том, чтобы установить истину. Ничего более. Я хочу знать, застрелила ли Саландер этих троих, а если да, то почему.
– А разве есть какие-то сомнения в ее виновности? – спросил Эрикссон.
– Те косвенные улики, которыми располагает полиция, указывают на нее. Но я хочу знать, нет ли в этой истории каких-то других аспектов: нет ли здесь неизвестного нам соучастника, который, может быть, и держал в руках оружие, или еще каких-нибудь особых обстоятельств.
– Думаю, что нелегко будет отыскать смягчающие обстоятельства, когда дело идет об убийстве трех человек, – заметил Фрэклунд. – В таком случае мы должны исходить из предположения, что она, возможно, вообще невиновна. А в это я не верю.
– И я тоже, – согласился Арманский. – Но ваше дело всеми возможными способами помогать полиции и способствовать тому, чтобы она была задержана как можно скорее.
– А бюджет? – поинтересовался Фрэклунд.
– По текущим расходам. Будете держать меня в курсе того, что во сколько обходится, и если траты окажутся слишком большими, мы это дело бросаем. Но можете считать, что вы работаете полный рабочий день в течение по крайней мере одной недели начиная с этого дня.
Немного поколебавшись, Арманский добавил:
– Я здесь лучше всех знаю Саландер. Это значит, что вы можете считать меня причастным к этому делу и в случае надобности допросить.
Пройдя по коридорам, Соня Мудиг вошла в комнату для допросов в тот самый момент, когда перестали скрипеть стулья. Она села рядом с Бублански, который собрал на совещание всю следовательскую группу, включая начальника предварительного следствия. Ханс Фасте, председательствовавший на совещании, бросил на нее раздраженный взгляд и начал вступительное слово.
Он по-прежнему занимался тем, что разбирался в многолетних столкновениях социальных служб с Лисбет Саландер. Этот след он называл психопатическим, и ему удалось собрать действительно впечатляющий по объему материал. Ханс Фасте откашлялся:
– Здесь с нами доктор Петер Телеборьян – главный врач психиатрической клиники Святого Стефана в Уппсале. Он любезно согласился приехать в Стокгольм, чтобы помочь расследованию своим знанием личности Лисбет Саландер.
Соня Мудиг перевела взгляд на Петера Телеборьяна. Это был курчавый человек небольшого роста с очками в стальной оправе и маленькой бородкой-эспаньолкой, одетый в свободном стиле: в бежевую вельветовую куртку, джинсы и рубашку в полосочку с застегнутым воротом. У него были резкие черты лица, во всем облике угадывалось что-то мальчишеское. Соня знала Петера Телеборьяна в лицо, так как они уже встречались по другим деловым поводам, но ни разу не разговаривали. На последнем семестре в Высшей школе полиции он вел у них курс о психических нарушениях, затем она сталкивалась с ним на курсах по повышению квалификации, где он читал лекции о психопатии и психопатическом поведении у подростков. В другой раз она присутствовала как слушательница на судебном процессе одного серийного убийцы, на котором Петер Телеборьян выступал в качестве эксперта. На протяжении нескольких лет принимая участие в публичных дебатах, он стал одним из самых известных психиатров страны. Он славился тем, что непримиримо боролся со стремлением правительства урезать средства на закрытые психиатрические учреждения, в результате чего часть из них была ликвидирована и люди, страдающие явными психическими расстройствами, оказались выброшены на улицу с перспективой стать бездомными, создающими проблемы для общества. После убийства министра иностранных дел Анны Линд[129] Телеборьян стал членом государственной комиссии, занятой повышением уровня психиатрической помощи в стране.
Петер Телеборьян кивком поприветствовал присутствующих и налил себе минеральной воды в пластиковый стаканчик.
– Посмотрим, чем я могу быть полезен, – начал он осторожно. – Я страшно не люблю выступать в качестве ясновидящего в связи с подобными делами.
– В качестве ясновидящего? – переспросил Бублански.
– Ну да! В ироническом смысле. В тот самый вечер, когда произошло убийство в Энскеде, я как раз выступал на телевизионных дебатах в одной из программ и говорил там о бомбе замедленного действия, которая сейчас где-то тихонько тикает в нашем обществе. Это ужасно. В тот момент я, конечно, не имел в виду именно Лисбет Саландер, но привел ряд примеров (разумеется, анонимных) из числа пациентов, которые, несомненно, должны бы находиться в стенах закрытого лечебного заведения, а не расхаживать на свободе по улицам. Я бы сказал навскидку, что вам, полицейским, только в этом году придется расследовать по крайней мере полдюжины случаев преднамеренных или непреднамеренных убийств, совершенных кандидатами в пациенты этих учреждений.
– И вы думаете, что Лисбет Саландер входит в число этих безумных? – спросил Ханс Фасте.
– «Безумные» – не то слово, которое следовало бы в этом случае применять. А так – да! Она относится к числу тех несчастных, от кого отвернулось общество. Она, без сомнения, принадлежит к индивидам с теми расстройствами, при которых я, будь моя воля, не позволял бы им смешиваться с остальным обществом.
– Вы считаете, что ее надо было посадить за решетку, прежде чем она совершит преступление? – спросила Соня Мудиг. – Это как-то не очень согласуется с принципами правового общества.
Ханс Фасте нахмурился и метнул на нее недовольный взгляд. Соня Мудиг не понимала, почему Ханс Фасте всегда против нее ощетинивается.
– Вы совершенно правы, – согласился с ней Телеборьян. – Это не согласуется с нормами правового общества, по крайней мере, в той форме, в какой оно существует сейчас. Здесь приходится балансировать между уважением к человеческой личности и заботой о тех, кто может стать потенциальными жертвами психически больного человека. Тут не бывает двух одинаковых случаев, и, принимая решение, нужно к каждому пациенту подходить сугубо индивидуально. Разумеется, психиатры тоже иногда могут ошибиться и выпустить на волю человека, которому совершенно не место на улицах города.
– Сейчас в связи с нашим делом нам, наверное, не стоит углубляться в вопросы социальной политики, – осторожно вмешался Бублански.
– Верно, – кивнул Телеборьян. – Сейчас мы обсуждаем отдельный частный случай. Но позвольте мне сразу сказать: важно учитывать, что Лисбет Саландер – больной человек, которому так же необходима медицинская помощь, как при зубной боли или пороке сердца. Ее можно вылечить, и она бы вылечилась, если бы получала необходимую помощь, пока ее болезнь не вошла в необратимую фазу.
– Итак, вы были ее лечащим врачом, – сказал Ханс Фасте.
– Я только один из многих, кому приходилось иметь дело с Лисбет Саландер. Она была моей пациенткой в раннем подростковом возрасте, и я входил в группу специалистов, которые давали о ней медицинское заключение, перед тем как в возрасте восемнадцати лет она была признана недееспособной.
– Вы могли бы рассказать нам, что она собой представляет? – попросил Бублански. – Что могло побудить ее отправиться в Энскеде и убить там двух совершенно ей незнакомых людей и что толкнуло ее на убийство своего опекуна?
Петер Телеборьян громко рассмеялся:
– Нет, этого я не могу сказать. Я уже несколько лет не мог следить за ходом ее болезни и не знаю, до какой степени развился психоз. Зато я могу сказать другое: я сомневаюсь, что пара из Энскеде была ей незнакома.
– Почему вы так думаете? – поинтересовался Ханс Фасте.
– Одно из слабых мест в деле Лисбет Саландер заключается в том, что ее диагноз так и не был окончательно установлен. А это, в свою очередь, произошло потому, что она не шла навстречу тем, кто ее лечил. Она все время отказывалась отвечать на вопросы и участвовать в том или ином лечебном мероприятии.
– Так значит, вы даже не знаете, больна она или нет? – уточнила Соня Мудиг. – Раз ей так и не поставили диагноза.
– Понимаете, дело было так, – начал Петер Телеборьян. – Я получил Лисбет Саландер, когда ей вот-вот должно было исполниться тринадцать лет. Она была подвержена психотическим состояниям, страдала навязчивыми представлениями и ярко выраженной манией преследования. Она оставалась моей пациенткой на протяжении двух лет, после того как ее принудительно поместили в больницу Святого Стефана. Причиной принудительной госпитализации стали проявления грубого насилия по отношению к одноклассникам, эти проявления наблюдались у нее с самого детства. В отчетах о ней неоднократно отмечены случаи нанесения побоев окружающим. Но это насилие всегда было направлено против лиц из ее близкого окружения, то есть против тех, кто, в ее представлении, чем-то ее обидел. Притом ни разу не наблюдалось, чтобы она нападала на совершенно незнакомых людей. Поэтому я думаю, что между ней и парой из Энскеде должна существовать какая-то связь.
– За исключением нападения в подземке, когда ей было семнадцать лет, – вставил Ханс Фасте.
– Относительно этого случая совершенно точно установлено, что напали, наоборот, на нее, а она только защищалась, – сказал Телеборьян. – Человек, о котором шла речь в этом случае, был известный сексуальный преступник. Но в то же время это может служить показательным примером ее обычного поведения. Она могла бы просто уйти или позвать на помощь других пассажиров вагона. Но она избрала путь жестокого рукоприкладства. В случае опасности она реагирует, применяет силу.
– А в чем, в сущности, проявляется ее болезнь? – спросил Бублански.
– Как я уже сказал, точный диагноз ей так и не был поставлен. Я бы сказал, что она страдает шизофренией и постоянно балансирует на грани психоза. У нее отсутствует способность к эмпатии, и во многих отношениях ее можно назвать социопатом. Я вообще считаю удивительным, что она более или менее продержалась так долго. Она прожила в обществе восемь лет, правда, в положении опекаемой, не совершив за это время ничего такого, что могло бы привести к ее аресту или вызвать жалобы со стороны окружающих. Однако ее прогноз...
– Ее прогноз?
– Все это время она не получала никакого лечения. Я предполагаю, что болезнь, которую можно было бы излечить или держать под контролем десять лет назад, теперь стала неотделимой частью ее личности. Я предвижу, что после ареста ей не грозит тюремное заключение – ее место в больнице.
– Так как же тогда, черт возьми, суд мог оставить ее на воле? – буркнул Ханс Фасте.
– Вероятно, это объясняется стечением обстоятельств: должно быть, ей попался адвокат с хорошо подвешенным языком, а с другой стороны, виновата постоянная либерализация и экономия средств. Во всяком случае, что касается меня, я решительно возражал, когда меня привлекли в качестве судебного эксперта. Однако решение от меня не зависело.
– Но ведь тот прогноз, о котором вы говорили, строится, вероятно, только на догадках? – вмешалась Соня Мудиг. – Я хочу сказать, что вы ведь ничего не знаете о том, что происходило с ней с момента совершеннолетия?
– Он опирается не только на догадки, а на весь мой опыт!
– Она опасна для самой себя? – поинтересовалась Соня Мудиг.
– Вы спрашиваете, может ли она совершить самоубийство? Нет, в этом я сомневаюсь. Она скорее психопатка, страдающая эгоманией. Кроме себя самой, она ни с кем не считается. Окружающие для нее ничего не значат.
– Вы сказали, что она реагирует применением силы, – заметил Ханс Фасте. – Иными словами, это значит, что она опасна?
Петер Телеборьян посмотрел на него долгим взглядом. Затем, прежде чем заговорить, опустил голову и потер лоб:
– Вы не представляете себе, как трудно точно предсказать поведение человека. Я не хочу, чтобы Лисбет Саландер пострадала, когда вы будете ее арестовывать... И все же: да! В ее случае я бы постарался, чтобы при аресте были соблюдены все возможные меры предосторожности. Если окажется, что у нее есть оружие, то существует большой риск того, что она пустит его в ход.
Все три параллельных расследования убийства в Энскеде продолжали идти своей чередой. Констебль Бубла пользовался теми преимуществами, которые дает государственная система. На первый взгляд казалось, что дело не представляет трудностей: у следствия имеется подозреваемый, связь между подозреваемым и орудием убийства установлена. Также была отслежена несомненная связь с первой по времени жертвой и возможная связь с двумя другими жертвами – через Микаэля Блумквиста. Для инспектора Бублански задача практически сводилась к тому, чтобы арестовать Лисбет Саландер и доставить ее в Круноберг, в камеру предварительного заключения.
Расследование «Милтон секьюрити» формально подчинялось следственной группе полиции, но были у него и свои собственные задачи. Лично Драган Арманский намеревался как-то защитить интересы Лисбет Саландер: найти истину, причем желательно в виде смягчающих обстоятельств.
«Миллениума» по сравнению с теми двумя находился в самом трудном положении. Журнал совершенно не располагал теми ресурсами, которыми могли пользоваться полиция и Арманский. Но в отличие от полиции Микаэль Блумквист не особенно задумывался о мотивах, которые якобы заставили Лисбет Саландер отправиться в Энскеде и убить двух его друзей. В пасхальные выходные он в какой-то момент окончательно решил для себя, что не верит в ее виновность. Если Лисбет Саландер каким-то образом замешана в этом убийстве, то картина должна быть совершенно не такой, какой она представлялась официальному следствию: либо оружием воспользовался кто-то другой, либо там случилось что-то независимо от Лисбет Саландер.
Всю дорогу от Шлюза до Кунгсхольма Никлас Эрикссон ехал молча. Он еще не оправился от потрясения, поняв, что нежданно-негаданно попал в число участников настоящего полицейского расследования. Покосившись на Сонни Бомана, он увидел, что тот снова перечитывает резюме Арманского. И тут он вдруг улыбнулся.
Полученное задание неожиданно дало ему возможность осуществить давнюю мечту, о которой даже не догадывались ни Сонни Боман, ни Арманский. Внезапно у него появилась возможность прищучить эту Лисбет Саландер. Он надеялся, что сумеет поспособствовать ее поимке и что она получит пожизненный срок.
Все знали, что среди сотрудников «Милтон секьюрити» Лисбет Саландер не пользовалась симпатией. Большинство тех, кому когда-либо приходилось иметь с ней дело, бежали от нее потом как от чумы. Однако ни Боман, ни Арманский даже не догадывались о том, как глубоко возненавидел ее Никлас Эрикссон.
Жизнь обошлась с ним несправедливо. Он обладал приятной внешностью и развитым интеллектом, к тому же находился в самом расцвете сил, но, несмотря на все это, был навсегда лишен возможности добиться того, о чем он всегда мечтал, а именно стать полицейским. Причиной всех его бед послужила микроскопическая дырочка в сердечной сумке, которая посвистывала и ослабляла один из желудочков сердца. Ему сделали операцию и привели сердце в порядок, однако из-за врожденного порока он раз и навсегда был выведен из игры и признан человеком второго сорта.
Когда ему предложили работу в «Милтон секьюрити», он вздохнул с облегчением и согласился, однако без малейшего энтузиазма. Для него «Милтон секьюрити» был чем-то вроде свалки, куда выбрасывают неудачников, в частности состарившихся полицейских, уже не способных справляться со своей работой. И вот он тоже оказался среди этих отбросов, причем не по своей вине.
Его первым поручением в «Милтон секьюрити» стала аналитическая разработка необходимых условий для обеспечения безопасности охраняемого лица. Этим лицом являлась всемирно известная пожилая певица, страдавшая от угроз своих чересчур страстных поклонников, среди которых значился и один пациент психиатрической клиники. Это поручение было частью его обучения на новой работе. Певица жила одна на вилле в Сёдертёрне, и сотрудники «Милтон секьюрити» установили на ее вилле систему наблюдения, сигнальное оборудование, а одно время обеспечивали также и телохранителя. Как-то ночью страстный поклонник сделал попытку вломиться в дом. Телохранитель быстро скрутил нарушителя, который затем был осужден за неоднократные угрозы и вторжение в жилище и направлен в психиатрическую лечебницу.
Никлас Эрикссон в течение двух недель неоднократно бывал на вилле вместе с другими служащими «Милтон секьюрити». Увядающая певица показалась ему надменной и нелюбезной старухой, которая только удивленно взглянула на него, когда он попробовал ее обаять. Радовалась бы лучше, что кто-то вообще обратил на нее внимание!
Ему было противно смотреть, как лебезит перед ней персонал «Милтон секьюрити», но, разумеется, он ни словом не обмолвился о своих чувствах.
И вот однажды, накануне того дня, когда был пойман поклонник, он делал в доме снимки окон и дверей, которые нужно было укрепить, а двое других сотрудников работали в это время возле небольшого бассейна во дворе дома. Он переходил из комнаты в комнату и, зайдя в спальню, не смог удержаться, чтобы не заглянуть в комод. Там обнаружился десяток альбомов с фотографиями 1970-1980-х годов, когда она была на вершине славы и колесила со своим оркестром по всему миру. Попалась ему и коробка с чрезвычайно интимными фотографиями артистки. Фотографии были сравнительно невинными, но, включив фантазию, можно было увидеть в них «снимки эротического характера». Надо же быть такой глупой коровой! Он выкрал из коробки пять самых рискованных снимков, сделанных, вероятно, каким-нибудь любовником и сохраненных ею по личным причинам.
Сделав копии, он вернул оригиналы на место, а затем, выждав несколько месяцев, продал снимки английскому таблоиду. Сделка принесла ему девять тысяч фунтов, и публикация наделала много шума.
Он так и не узнал, какие изыскания тогда произвела Лисбет Саландер, но вскоре после публикации фотографий она явилась к нему домой. Она знала, что это он продал снимки, и пригрозила, что разоблачит его перед Арманским, если он еще когда-нибудь позволит себе нечто подобное. Она бы, конечно, выдала его, если бы у нее были доказательства, но их, по-видимому, не имелось. Однако с этого дня он чувствовал, что она за ним следит. Стоило ему обернуться, как он ловил на себе взгляд ее поросячьих глазок.
Он чувствовал себя загнанным в угол и беспомощным, но не имел другого способа ей отомстить, кроме как подрывать доверие к ней, сплетничая в кофейне. Однако даже этот метод оказался не слишком действенным. Он боялся слишком высовываться, потому что Арманский по каким-то непонятным причинам покровительствовал ей. Никлас Эрикссон ломал себе голову, какая такая зацепка у нее может быть в «Милтон секьюрити» – разве что старый черт Арманский потихоньку ее трахает. Но хотя никто в «Милтон секьюрити» не испытывал теплых чувств к Лисбет Саландер, все побаивались Арманского и потому терпели ее присутствие. Когда она наконец исчезла с глаз, а потом и вовсе перестала работать в фирме, он испытал огромное облегчение.
И вот вдруг открылась возможность отплатить ей за старую обиду, причем без всякого риска. Какие бы обвинения она против него ни выдвинула, ей уже никто не поверит. Даже Арманский подумает, что это говорит патологически больная убийца.
Инспектор криминальной полиции Бублански увидел Ханса Фасте, когда тот выходил из лифта с Боманом и Эрикссоном, присланными из «Милтон секьюрити». Фасте ходил на пропускной пункт, чтобы встретить новых сотрудников. Бублански был не в восторге оттого, что ему придется допустить посторонних к расследованию убийства, но решение было принято через его голову и... Да ладно! Во всяком случае, Боман – настоящий полицейский с большим опытом, а Эрикссон окончил Школу полиции и вряд ли мог оказаться полным идиотом. Бублански жестом позвал всех в конференц-зал.
Охота за Лисбет Саландер шла уже шестые сутки, и пора было подвести первые итоги. Прокурор Экстрём не участвовал в совещании. Группа состояла из инспекторов криминальной полиции Сони Мудиг, Ханса Фасте, Курта Свенссона и Йеркера Хольмберга и была усилена четырьмя сотрудниками сыскного отдела уголовной полиции Швеции. Бублански начал с того, что представил собравшимся работников «Милтон секьюрити» и спросил, не хотят ли они что-нибудь сказать. Боман откашлялся:
– Я давно уже не бывал в этом здании, но некоторые тут знают меня и помнят, что, до того как уйти в частную фирму, я много лет проработал полицейским. Причина, почему мы находимся здесь, состоит в том, что Саландер несколько лет работала у нас и на нас ложится определенная ответственность. В полученном нами задании говорится, что мы должны способствовать скорейшей поимке Саландер. Мы можем оказать в этом помощь благодаря тому, что кое-что знаем о ней как о личности. Так что мы пришли не для того, чтобы путаться у вас под ногами и мешать следствию.
– Как складывались ее отношения с другими сотрудниками? – спросил Фасте.
– Нельзя сказать, чтобы она вызывала к себе большую симпатию, – ответил Никлас Эрикссон и сразу умолк, остановленный поднятой рукой инспектора Бублански:
– Нам предстоит еще много раз подробно обсуждать разные вопросы на наших встречах. Но давайте делать это по порядку, чтобы все было ясно и понятно. После этого совещания вы двое пойдете к прокурору Экстрёму и дадите подписку о неразглашении. А сейчас мы начнем с доклада Сони.
– Результаты пока весьма неутешительные. Начало было очень успешным: уже спустя несколько часов после убийства нам удалось установить личность Саландер. Мы нашли адрес квартиры, где она живет, по крайней мере, мы так считали. Но дальше – никаких следов. Мы получили тринадцать сообщений о том, что ее будто бы где-то видели, но все они оказались ложными. Она словно испарилась.
– Это довольно странно, – заметил Курт Свенссон. – Внешность у нее приметная, есть татуировки. Казалось бы, ее не так уж и трудно найти.
– Вчера полиция Уппсалы получила сигнал и тотчас же выступила по тревоге. Они окружили и до смерти перепугали четырнадцатилетнего мальчика, похожего на Саландер. Родители были очень возмущены.
– Думаю, дело осложняется тем, что нам приходится искать человека, похожего на четырнадцатилетнего подростка. Она может раствориться в толпе молодежи.
– Все-таки при том внимании, которое привлекли к этому делу средства массовой информации, кто-то же наверняка должен был что-то заметить, – возразил Свенссон. – На этой неделе ее фотография появится в рубрике «Разыскивается», так что, глядишь, и всплывет что-то новенькое.
– Как-то не верится, если вспомнить, что ее портрет и так уже появлялся на первой странице всех шведских газет, – сказал Ханс Фасте.
– Из чего следует, что нам надо хорошенько подумать, – заметил Бублански. – Может быть, ей удалось выехать за границу, но, вероятнее всего, она где-то затаилась и выжидает.
Боман поднял руку. Бублански кивнул, приглашая его говорить.
– Согласно нашим сведениям о ней, она не склонна к саморазрушительным поступкам. У нее стратегический ум, так что она планирует свои шаги и не делает ничего, не проанализировав заранее возможные последствия. По крайней мере, так считает Драган Арманский.
– Такого же мнения психиатр, который ее лечил. Не будем торопиться с характеристикой, – сказал Бублански. – Рано или поздно ей придется предпринять какие-то действия. Скажи, Йеркер, какими она располагает средствами?
– Тут как раз есть для вас кое-что интересное, – ответил Хольмберг. – Вот уже несколько лет у нее существует счет в Торговом банке. За эти деньги она отчитывается в налоговой декларации. Вернее сказать, за них отчитывался адвокат Бьюрман. Год тому назад на этом счету было около ста тысяч крон. Осенью две тысячи третьего года она сняла всю сумму целиком.
– Осенью две тысячи третьего года ей понадобились наличные деньги. Именно тогда она, по словам Арманского, бросила работу в «Милтон секьюрити», – пояснил Боман.
– Возможно. Счет оставался на нуле на протяжении двух недель. Но через две недели она положила на счет ту же сумму.
– Она думала, что ей понадобятся на что-то деньги, но не использовала их и вернула снятую со счета сумму в банк?
– Похоже, что так и было. В декабре две тысячи третьего года она воспользовалась этим счетом для целого ряда платежей. В частности, расплатилась за квартиру за год вперед. Сумма на счете уменьшилась до семидесяти тысяч крон. После этого счет оставался нетронутым целый год, за исключением одного поступления в размере девяти тысяч крон с небольшим. Я проверил – это было наследство от матери.
– О'кей.
– В марте этого года она сняла сумму наследства, а именно девять тысяч триста двенадцать крон, и больше не трогала счета.
– Так на что же она живет?
– Слушайте дальше. В январе этого года она открыла новый счет, на этот раз в Стокгольмском частном банке,[130] и положила на него два миллиона крон.
– Что-что?
– Откуда взялись эти деньги? – поинтересовалась Мудиг.
– Деньги были переведены на ее счет из английского банка, зарегистрированного на одном из островов в Ла-Манше.
В конференц-зале воцарилось молчание.
– Ничего не понимаю! – произнесла наконец Соня Мудиг.
– То есть эти деньги она не декларирует? – спросил Бублански.
– Нет. Но формально она и не обязана это делать до будущего года. Самое примечательное, что эти деньги не указаны в отчете адвоката Бьюрмана о ее финансовом положении. А этот отчет подается ежемесячно.
– Значит, он либо не знал о них, либо они там что-то темнили. А что у нас есть по части технических данных?
– Вчера я был на докладе у начальника следственного управления. Вот что нам известно: во-первых, мы можем связать Саландер с обоими местами преступлений. Ее отпечатки найдены на орудии убийства и на осколках разбитой кофейной чашки в Энскеде. Сейчас мы ждем ответа на анализ взятых проб ДНК... Однако нет сомнения в том, что она побывала в квартире.
– О'кей.
– Второе. У нас есть ее отпечатки пальцев на коробке из квартиры адвоката Бьюрмана, в которой он хранил револьвер.
– О'кей.
– Третье: у нас, наконец, появился свидетель, который видел ее на месте преступления в Энскеде. Это владелец табачного магазина. Он обратился к нам и сообщил, что Лисбет Саландер заходила в его лавку и купила там пачку «Мальборо лайт» в тот вечер, когда произошло убийство.
– И он собрался рассказать об этом только через несколько дней после того, как мы просили сообщать нам информацию!
– В праздничные дни он, как и все, не был дома. Табачная лавка находится на углу, в ста девяноста метрах от места преступления, – продолжал Йеркер, показывая это на карте. – Она зашла ровно в двадцать два часа, когда он закрывал магазин. Он очень точно ее описал.
– Татуировку на шее упомянул? – задал вопрос Курт Свенссон.
– Насчет этого он не мог сказать ничего определенного. Ему показалось, что он видел татуировку. Но очень уверенно описал пирсинг на брови.
– Что еще?
– Чисто технических доказательств не слишком много. Зато очень весомые.
– Фасте! Что насчет квартиры на Лундагатан?
– Мы нашли ее отпечатки, но, по-моему, она там не живет. Мы перевернули все, что там было, но, похоже, это вещи Мириам By. Она была вписана в контракт совсем недавно – только в феврале этого года.
– Что мы знаем о ней?
– У нее нет судимостей, но она лесбиянка и выступает в различных шоу на гей-парадах. Как бы учится в университете на социолога, является совладелицей порнобутика на Тегнергатан. Называется «Домино фэшн».
– Порнобутик? – переспросила Соня Мудиг, подняв брови.
Как-то она, к удивлению своего мужа, приобрела в «Домино фэшн» сексуальный наряд, но ни при каких обстоятельствах не собиралась сообщать это собравшимся в комнате мужчинам.
– Ну да. У них продаются наручники, секс-одежда и всякая всячина в этом роде. Тебе не нужна плетка?
– Так вот, это не порнобутик, а модный бутик для людей, которым нравится попсовое белье, – поправила она.
– Та же дрянь.
– Продолжай, – раздраженно вмешался Бублански. – Следов Мириам By мы не нашли.
– Ни намека.
– Может быть, она уехала куда-то на выходные, – предположила Соня Мудиг.
– А может, Саландер и ее укокошила, – вставил Фасте – Может, она решила окончательно разделаться со своими знакомыми.
– Так значит, Мириам By – лесбиянка. Можно ли из этого сделать вывод, что они с Саландер пара?
– Думаю, мы с уверенностью можем предположить, что между ними имеются сексуальные отношения, – сказал Курт Свенссон. – Об этом говорит несколько признаков. Во-первых, отпечатки Саландер в этой квартире были обнаружены на кровати и вокруг нее. Также мы нашли ее отпечатки пальцев на наручниках, которые, по всей видимости, используются как сексуальная игрушка.
– Глядишь, ей даже понравятся наручники, которые я приготовил для нее, – сказал Ханс Фасте.
Соня Мудиг тяжело вздохнула.
– Продолжай, – велел Бублански.
– Нас информировали о том, что Мириам By откровенно флиртовала в «Мельнице» с какой-то девицей, по приметам очень похожей на Саландер. Это было две недели назад. Источник информации утверждает, что знает, кто такая Саландер, и уже встречал ее в «Мельнице» еще до этого случая, хотя в последний год она там не показывалась. К сожалению, я пока не успел поговорить с персоналом. Займусь этим сегодня.
– В ее карточке в социальной службе не отмечено, что она лесбиянка. В юности она часто убегала от приемных родителей и приставала к мужчинам по переулкам. Ее несколько раз заставали в обществе пожилых мужчин.
– Но это еще вовсе не означает, что она проститутка, – сказал Бублански. – Что мы знаем о круге ее знакомых, Курт?
– Почти ничего. Начиная с восемнадцати лет она ни разу не попадала в полицию. Она знакома с Драганом Арманским и Микаэлем Блумквистом – вот и все, что нам известно. Разумеется, она знакома и с Мириам By. Тот же источник, от которого мы получили информацию о том, что ее и By видели в «Мельнице», говорит, что раньше она тусовалась с группой, в которую входят одни девушки. Это группа под названием «Персты дьявола».
– «Персты дьявола»? И что же это за группа?
– Похоже, что-то оккультистское. Они собирались, чтобы вместе дурить и безобразничать.
– Не хватает еще, чтобы Саландер вдобавок оказалась сатанисткой! – сказал Бублански. – Все СМИ очумеют от радости.
– Сатанистская секта, состоящая из лесбиянок, – подсказал Фасте.
– Хассе, у тебя совершенно средневековый взгляд на женщин, – возмутилась Соня Мудиг. – Кстати, я слышала о «Перстах дьявола».
– Да что ты! – удивился Бублански.
– Это была женская рок-группа конца девяностых годов. Не суперзвезды, но какая-то известность у них тогда была.
– Значит, сатанинская секта лесбиянок, играющих хард-рок, – сделал вывод Ханс Фасте.
– Ладно, хватит болтать чепуху! – оборвал их Бублански. – Хассе, вы с Куртом выясните, кто состоял в группе «Персты дьявола», и поговорите с ними. Есть у Саландер еще другие знакомые?
– Не много, за исключением ее прежнего опекуна Хольгера Пальмгрена. Но он лежит в больнице для хроников после удара и действительно очень болен. Если уж быть честным, то я не могу сказать, что обнаружил у нее круг знакомых. В общем, не нашли мы ни места, где живет Саландер, ни записной книжки с адресами, но близких знакомых у нее, по-видимому, нет совсем.
– Не может ведь человек бродить в человеческом обществе как привидение, не оставляя никаких следов! Что мы думаем о Микаэле Блумквисте?
– Мы не устанавливали за ним настоящей слежки, однако наведывались к нему на выходных, – сказал Фасте. – На тот случай, если вдруг там объявится Саландер. После работы он отправился домой, а в выходные, по всей видимости, не покидал квартиру.
– Мне трудно представить себе, чтобы он имел какое-то отношение к убийству, – сказала Соня Мудиг. – Все, что он говорил, получило подтверждение, и он может доказать свое алиби на тот вечер.
– Но он знаком с Саландер. Он связующее звено между нею и убитыми в Энскеде. Кроме того, мы имеем его показания о том, что двое мужчин совершили нападение на Саландер за две недели до убийства. Что нам об этом думать? – спросил Бублански.
– Кроме Блумквиста, нет ни одного свидетеля, который видел бы то нападение, если только оно действительно имело место, – сказал Фасте.
– Ты считаешь, что Блумквист все выдумал или соврал?
– Не знаю. Но вся эта история похожа на вымысел. Чтобы здоровый мужик не смог справиться с девчонкой, которая весит сорок килограмм!
– Зачем Блумквисту лгать?
– Возможно, чтобы отвлечь внимание от Саландер.
– Но все это не складывается в общую картину. Ведь Блумквист выдвигает версию, согласно которой пара в Энскеде была убита из-за книжки, написанной Дагом Свенссоном.
– Чушь! – бросил Фасте. – Это сделала Саландер. Зачем кому-то убивать ее опекуна, если он хочет заставить молчать Дага Свенссона? И кто это... полицейский, что ли?
– Если Блумквист открыто выступит со своей версией, у нас начнется свистопляска вокруг «полицейского следа», его начнут находить где угодно, – сказал Курт Свенссон.
Все закивали.
– О'кей, – произнесла Соня Мудиг. – Так почему же она застрелила Бьюрмана?
– И что означает татуировка? – добавил Бублански, показывая на фотографию живота Бьюрмана, где ясно виднелась надпись: Я – САДИСТСКАЯ СВИНЬЯ, ПОДОНОК И НАСИЛЬНИК.
Вся группа погрузилась в молчание.
– Что говорят доктора? – спросил Боман.
– Татуировка сделана два-три года назад. Это устанавливают в связи с состоянием кровоснабжения кожи, – пояснила Соня Мудиг.
– Вероятно, можно предположить, что Бьюрман не сам себе это наколол.
– Тату-салонов, конечно, достаточно, но вряд ли любители татуировок часто делают себе подобные надписи.
Соня Мудиг подняла руку:
– Патологоанатом говорит, что татуировка выполнена ужасно, что, кстати, я и сама вижу невооруженным взглядом. Это значит, что к ней приложил руку полный дилетант. Игла проникала в кожу на разную глубину, и это очень крупная татуировка на очень чувствительном участке тела. В общем, это была, вероятно, очень болезненная процедура, которую можно приравнять к причинению тяжких телесных повреждений.
– А между тем Бьюрман не заявлял об этом в полицию, – сказал Фасте.
– Я бы тоже не побежал с заявлением в полицию, если бы на моем животе вытатуировали такую этикетку, – добавил Курт Свенссон.
– У меня есть кое-что еще в связи с этим, – снова заговорила Соня Мудиг. – Между прочим, это может служить подкреплением того, что говорит надпись, – что Бьюрман был свиньей и садистом.
Она раскрыла папку с отпечатанными фотографиями и передала ее по кругу.
– Я распечатала только один образчик. А выловила я это у Бьюрмана в одной из папок его жесткого диска. Это картинки, скаченные из Интернета. В компьютере у него таких шедевров еще около двух тысяч.
Фасте присвистнул и показал всем фотографию женщины, жестоко связанной в очень неудобной позе.
– Это скорее уж что-то во вкусе «Домино фэшн» или «Перстов дьявола», – прокомментировал он.
Бублански раздраженно отмахнулся и велел ему заткнуться.
– И как же это надо понимать? – спросил Боман.
– Возраст татуировки примерно два года, – сказал Бублански. – Именно тогда Бьюрман внезапно заболел. Ни патологоанатом, ни медицинская карточка Бьюрмана не отметили у него никаких серьезных болезней, кроме высокого давления. Так что можно предположить, что между этими событиями есть какая-то связь.
– Саландер в тот год изменилась, – напомнил Боман. – Она неожиданно бросила работу в «Милтон секьюрити» и уехала за границу.
– Должны ли мы и здесь предположить какую-то связь? Если надпись говорит правду, то Бьюрман кого-то изнасиловал. Само собой напрашивается мысль о Саландер. Во всяком случае, это был бы подходящий мотив для убийства.
– Однако можно объяснить это и по-другому, – возразил Ханс Фасте. – По-моему, возможен и такой сценарий: Саландер и китаянка занимаются своего рода эскортными услугами с садомазохистским оттенком. Может быть, Бьюрман один из тех сумасшедших, которые любят, чтобы их избивали девочки. Возможно, он оказался в зависимом положении от Саландер, а потом что-то там у них не заладилось.
– Но это не объясняет того, почему она отправилась в Энскеде.
– Если Даг Свенссон и Миа Бергман собирались вскрыть дела, связанные с секс-услугами, они могли нечаянно наткнуться на Саландер и By. Возможно, тут-то у Саландер и появился мотив для убийства.
– Но это всего лишь умозрительные рассуждения, – заметила Соня Мудиг.
Совещание продолжалось еще час, в течение которого обсуждался и вопрос об исчезновении лэптопа Дага Свенссона. Ко времени перерыва на ланч все чувствовали себя разочарованными. В ходе обсуждения возникали все новые и новые вопросы.
Эрика Бергер позвонила Магнусу Бергшё, председателю правления «Свенска моргонпостен», как только он во вторник вошел в редакцию.
– Меня заинтересовало ваше предложение.
– В этом я не сомневался.
– Я хотела сообщить о своем решении сразу же после пасхальных праздников. Но как вы понимаете, тут в редакции разразился хаос.
– Убийство Дага Свенссона. Сочувствую. Неприятная история.
– В таком случае вы сами понимаете, мне неудобно объявить своим, что я бегу с корабля именно в эту минуту.
Он некоторое время помолчал.
– У нас появилась проблема, – сказал Бергшё.
– Какая?
– Когда мы разговаривали в прошлый раз, было сказано, что приступать к работе нужно первого августа. Но дело в том, что у главного редактора Хокана Морандера, которого вы должны заменить, очень слабое здоровье. У него проблемы с сердцем, и ему нужно сбавить обороты. Несколько дней назад он поговорил со своим врачом, и в выходные я узнал, что он собирается уходить первого июля. Первоначально мы предполагали, что он останется у нас до осени и вы с ним будете работать параллельно в августе и сентябре. Но сейчас складывается критическое положение. Эрика, вы нужны нам уже с первого мая, и никак не позднее пятнадцатого.
– Господи! До этого остались считаные недели!
– Вы по-прежнему заинтересованы в нашем предложении?
– Да, конечно. Но это значит, что у меня есть только месяц на то, чтобы перед уходом привести «Миллениум» в полный порядок.
– Знаю. Мне очень жаль, Эрика, но вам придется поднапрячься. Да и одного месяца должно хватить на то, чтобы привести в порядок дела редакции, где всего-то полдюжины служащих.
– Но мне придется уйти в самый разгар хаоса!
– Вам пришлось бы уйти в любом случае. Мы всего лишь передвинули сроки на несколько недель вперед.
– У меня есть несколько условий.
– Говорите какие.
– Я должна остаться в правлении «Миллениума».
– Пожалуй, это будет не очень удобно. Конечно, «Миллениум» гораздо меньше, вдобавок он выходит только раз в месяц, но с чисто технической точки зрения мы с ним – конкуренты.
– Ничего не поделаешь! Я не буду участвовать в работе редакции «Миллениума», но не стану продавать свою долю. Таким образом я остаюсь в правлении.
Они договорились встретиться с правлением в первую неделю апреля, с тем чтобы обговорить детали и подписать контракт.
Внимательно перечитав список подозреваемых, который они с Малин составили в выходные, Микаэль Блумквист испытал чувство дежавю. Список состоял из тридцати семи человек, которых Даг Свенссон жестко изобличал в своей книге, двадцать один из них были поименно названными клиентами проституток.
Микаэль неожиданно вспомнил, как два года тому назад он начинал поиск убийцы в Хедестаде и оказался перед целой галереей подозреваемых, число которых приближалось к пятидесяти. Понять, кто же из них виновен, тогда казалось совершенно безнадежным делом.
Во вторник он в десять часов утра позвал в свой редакционный кабинет Малин Эрикссон. Закрыв дверь, он предложил ей сесть.
Сначала они молча пили кофе. Затем он передал ей список из тридцати семи имен, составленный ими в выходные.
– Что будем делать?
– Сначала просмотрим список с Эрикой. Затем постараемся проверить каждого по отдельности. Возможно, что кто-то из этого списка имеет отношение к убийствам.
– И как мы их будем проверять?
– Я думаю сосредоточить внимание на двадцати одном клиенте, которые выведены в книге под своими именами. Им есть что терять, причем больше, чем всем остальным. Я собираюсь пройтись по следам Дага и навестить каждого из них.
– О'кей.
– Для тебя у меня намечено два дела. Во-первых, тут есть три имени, которые мне не удалось идентифицировать, два клиента и пять торговцев. Твоя задача постараться в ближайшие дни определить, кто это такие. Некоторые из имен встречаются в работе Миа; у нее есть справочные материалы; возможно, среди них найдутся такие, которые позволят установить их личности.
– О'кей.
– Во-вторых, мы страшно мало знаем о Нильсе Бьюрмане, опекуне Лисбет. В газетах была напечатана его краткая биография, но я догадываюсь, что она и наполовину не соответствует истине.
– То есть я должна узнать о нем побольше.
– Правильно. Все, что удастся раскопать.
В пять часов вечера Микаэлю Блумквисту позвонила Харриет Вангер.
– Ты можешь говорить?
– Могу, если недолго.
– Девушка, которая объявлена в розыск... Ведь это та самая, которая помогла тебе отыскать меня, не так ли?
Харриет Вангер и Лисбет Саландер ни разу не встречались.
– Да, – ответил Микаэль. – Прости, но я не мог выбрать время, чтобы позвонить тебе и сообщить новости. Но это действительно она.
– Какие могут быть последствия?
– Для тебя... никаких, как я надеюсь.
– Но она знает все обо мне и о том, что произошло два года тому назад.
– Да, она действительно знает все.
Харриет Вангер молчала на другом конце провода.
– Харриет... Я не верю, что это сделала она. Я должен исходить из того, что она ни в чем не виновата. Лисбет Саландер мне симпатична.
– Если поверить в то, о чем пишут газеты...
– Не надо верить в то, что пишут газеты. Все очень просто. Она дала слово не выдавать тебя. И я верю, что она будет верна своему слову до конца жизни. Я считаю, что она человек твердых принципов.
– А если нет?
– Не знаю. Харриет, я сделаю все, чтобы узнать, что произошло на самом деле.
– О'кей.
– Не волнуйся!
– Я не волнуюсь. Но хочу быть готова, если случится самое худшее. Как ты себя чувствуешь, Микаэль?
– Неважно. У нас не было ни минуты отдыха, с тех пор как произошло убийство.
Харриет Вангер еще немного помолчала.
– Микаэль, в настоящий момент я нахожусь в Стокгольме. Завтра я улетаю в Австралию на месяц.
– Понятно.
– Я остановилась в том же самом отеле.
– Я не знаю. Не могу решить, что мне делать. Ночью мне нужно будет работать, и я сейчас совсем не способен быть душой компании.
– Никто не требует, чтобы ты был душой компании. Приезжай и отвлекись ненадолго.
Микаэль вернулся домой в час ночи. Он чувствовал себя усталым и готов был уже плюнуть на все и поспать, но вместо этого включил ноутбук и проверил электронную почту. Ничего интересного в ней не появилось.
Он открыл папку «Лисбет Саландер» и обнаружил там совсем новый документ. Документ был назван «МикуБлуму» и лежал рядом с документом «Для Салли».
Неожиданное появление этого файла в компьютере подействовало на Микаэля ошеломляюще. Она здесь! Лисбет Саландер побывала в его компьютере. Может быть, она даже сейчас находится на связи. Он дважды щелкнул мышкой.
Он сам не мог бы сказать, что ожидал увидеть – письмо, ответ, заверения в невиновности, объяснение? Ответное сообщение Лисбет Саландер оказалось до обидного коротким и состояло из одного слова из четырех букв:
Зала.
Микаэль как зачарованный глядел на это имя.
Даг Свенссон упоминал его в их последнем телефонном разговоре за два часа до убийства.
Что она хотела этим сказать? Что Зала является связующим звеном между Бьюрманом и Дагом и Миа? Каким образом? Почему? Кто он такой? И откуда это известно Лисбет Саландер? Каким образом она в этом замешана?
Он посмотрел информацию о документе и увидел, что текст был создан менее пятнадцати минут назад. Затем он рассмеялся. В качестве автора документа был указан Микаэль Блумквист. Она создала документ в его компьютере при помощи его собственной лицензионной программы! Это было лучше электронной почты и не оставляло после себя ip-адреса, по которому можно было бы выйти на ее след. Впрочем, Микаэль был совершенно уверен, что Лисбет Саландер и без того никто не мог бы выследить в Сети. И это, несомненно, доказывало, что Лисбет Саландер проделала с его компьютером то, что она сама называла термином hostile takeover.[131]
Он повернулся к окну, из которого открывался вид на ратушу. Он не мог отделаться от ощущения, что Лисбет Саландер наблюдает за ним в этот момент, как если бы она была в комнате и видела его через экран компьютера. Сейчас она могла находиться практически в какой угодно точке света, но он подозревал, что на самом деле она где-то совсем неподалеку. Где-то в Сёдермальме. Примерно в радиусе одного километра от того места, где находится он.
Немного подумав, он сел за компьютер и создал новый документ, который назвал «Для Салли-2», и разместил на рабочем столе. Это было весьма выразительное послание:
Лисбет, ты наказание на мою голову! Кто, черт возьми, такой Зала? Связующее звено, что ли? Если знаешь, кто убил Дага и Миа, так расскажи мне хотя бы, чтобы мы могли распутать этот проклятый клубок и не мучиться.
Она таки действительно находилась в это время в ноутбуке Микаэля Блумквиста. Ответ пришел через минуту – в папке на его рабочем столе появился новый документ, на этот раз под названием «Калле Блумквист». В нем содержалось следующее:
Ты журналист. Вот и раскапывай.
Микаэль насупил брови. Она показала ему палец и употребила прозвище, которое, как она хорошо знала, было ему ненавистно. И не дала ему ни малейшей подсказки. Он быстро отщелкал документ «Для Салли-3» и поместил его на рабочий стол:
Лисбет, журналисты раскапывают разные вещи, задавая вопросы людям, которые что-то знают. Вот я и спрашиваю тебя: ты знаешь, почему были убиты Даг и Миа и кто их убил? Если да, то расскажи мне. Дай мне хоть какую-то зацепку, с чего мне начать.
Следующего ответа он безнадежно прождал несколько часов, но в четыре часа утра сдался и пошел спать.
В среду ничего особенно интересного не произошло. Микаэль потратил этот день на то, чтобы отыскать в материалах Дага Свенссона все упоминания имени Зала. Точно так же, как в свое время Лисбет Саландер, он обнаружил в компьютере Дага папку под названием «Зала» и прочитал, соответственно, три содержавшихся в ней документа: «Ирина П.», «Сандстрём» и «Зала» и, так же как Лисбет, обнаружил, что у Дага имелся источник в полиции по фамилии Гульбрансен. Микаэлю удалось найти его след в криминальной полиции Сёдертелье, но, позвонив туда, он услышал, что Гульбрансен находится в служебной командировке и вернется только в следующий понедельник.
Он убедился, что Даг Свенссон уделил Ирине П. много времени. Из протокола вскрытия он узнал, что в феврале эта женщина была жестоко убита после долгих пыток. Полиция не выявила убийцу, но, поскольку жертва была проституткой, предполагалось, что виновного следует искать среди ее клиентов.
Микаэль задумался над тем, почему Даг Свенссон вложил документ об Ирине П. в папку «Зала». Это указывало на то, что он связывал Залу с Ириной П., но в его текстах по этому поводу ничего не нашлось. Иными словами, Даг Свенссон держал эту связь в голове.
Документ, озаглавленный собственно «Зала», был так лаконичен, что его можно было принять за случайную рабочую заметку. Микаэль отметил, что Зала (если он существовал в действительности) представляется каким-то призраком криминального мира. Указания на источники в тексте также отсутствовали, и все вместе производило впечатление чего-то нереального.
Он закрыл документ и почесал в затылке. Расследование убийства Дага и Миа оказалось гораздо более сложной задачей, чем он себе представлял. Кроме того, его все время одолевали сомнения. У него отсутствовали реальные доказательства того, что Лисбет непричастна к убийству, он мог опираться только на свое внутреннее чувство, которое говорило ему, что у нее не было причин отправиться в Энскеде и убить двух его друзей.
Ему было известно, что недостатка в средствах она не испытывала; воспользовавшись своими хакерскими талантами, она украла фантастическую сумму в несколько миллиардов крон. Даже сама Лисбет не знала, что ему это известно. За исключением одного случая, когда он (с согласия Лисбет) рассказал о ее способностях Эрике Бергер, он не открывал ее тайну никому.
Микаэль не хотел верить, что Лисбет Саландер виновна в убийстве. Он был перед ней в неоплатном долгу: она не только спасла ему жизнь, когда на нее покушался Мартин Вангер, но спасла и его профессиональную карьеру, а также, вероятно, и журнал «Миллениум», когда принесла ему на блюде голову финансиста Ханса Веннерстрёма.
Такое ко многому обязывает. К Лисбет Саландер он испытывал большую преданность. Пускай она даже окажется виновной, он все равно будет делать все от него зависящее, чтобы помочь ей, когда ее рано или поздно поймает полиция.
Но, с другой стороны, он понимал, что не знает о ней ничего. Пространные психиатрические заключения, тот факт, что она принудительно госпитализировалась и лежала в одной из самых солидных психиатрических клиник Швеции и затем была признана недееспособной, серьезно свидетельствовал о том, что с ней не все обстоит благополучно. Телевидение уделило много внимания выступлению главного врача уппсальской психиатрической клиники Петера Телеборьяна – из этических соображений он не высказывался непосредственно о Лисбет Саландер, но зато много говорил о кризисе в психиатрии. Он пользовался большим авторитетом не только в Швеции, но и в международном масштабе и был признанным экспертом в области психических болезней. Он говорил очень убедительно и сумел выразить свое сочувствие жертвам и их родным, но в то же время показал, что не менее озабочен благополучием Лисбет Саландер.
У Микаэля возникала мысль о том, чтобы связаться с Петером Телеборьяном и заручиться его помощью, но, подумав, он отказался от этой идеи: известный психиатр еще успеет помочь Лисбет, когда ее арестуют.
Он отправился в буфетную, налил себе кофе в чашку с лозунгом умеренной коалиционной партии и отправился в кабинет Эрики Бергер.
– У меня набрался длиннейший список сутенеров и клиентов, с которыми необходимо побеседовать, – сказал он.
Она озабоченно кивнула.
– На то, чтобы перебрать их всех, уйдет около двух недель. Они рассеяны по всей стране от Стренгнеса до Норрчёпинга. Мне понадобится машина.
Она открыла сумочку и достала ключи от своего «БМВ».
– Тебя это не затруднит?
– Можешь не беспокоиться. Я постоянно езжу на работу на метро, а в случае чего могу взять машину Грегера.
– Спасибо тебе.
– Но только с одним условием.
– С каким?
– Некоторые из этих типов совершенные отморозки. Если ты собираешься обвинять сутенеров в убийстве Дага и Миа, то я хочу, чтобы ты взял вот это с собой и всегда держал при себе в кармане куртки.
С этими словами она выложила на стол баллончик со слезоточивым газом.
– Откуда это у тебя?
– Купила как-то в прошлом году в США. Неужели я, одинокая женщина, должна шататься по ночам совсем безоружная!
– Представляешь себе, что начнется, если я воспользуюсь этой штукой и загремлю за незаконное владение оружием!
– Уж лучше так, чем если мне придется писать твой некролог. Не знаю, Микаэль, понимаешь ты это или нет, но иногда я очень за тебя беспокоюсь.
– Понимаю.
– Ты часто рискуешь и уж если забрал что-нибудь в голову, то ни за что не откажешься от своих глупостей.
Микаэль улыбнулся и положил баллончик Эрике на стол.
– Спасибо тебе за заботу, но эта вещь мне не понадобится.
– Микке, я требую!
– Все в порядке. Я уже подготовился.
Он сунул руку в карман и вытащил баллончик со слезоточивым газом – тот самый, который он нашел в сумке Лисбет Саландер и с тех пор носил при себе.
Бублански постучал в дверь служебного кабинета Сони Мудиг и уселся в кресло для посетителей перед ее столом.
– Ноутбук Дага Свенссона, – произнес он.
– Я тоже об этом думала, – откликнулась она. – Я же составляла расписание занятий Свенссона и Бергман в последний день их жизни. В нем по-прежнему остаются пробелы. Даг Свенссон не заходил в этот день в редакцию «Миллениума», но он много разъезжал по городу, а в четыре часа встретился со старым приятелем по университету. Это была нечаянная встреча в кафе на Дроттнингсгатан. Его приятель уверенно утверждает, что у Дага Свенссона при себе был ноутбук в сумке. Он сам видел его и даже что-то сказал по этому поводу.
– А в одиннадцать часов вечера, когда его застрелили, ноутбука в квартире не оказалось.
– Вот именно.
– Какие мы из этого должны сделать выводы?
– Он мог побывать где-то еще и по какой-то причине оставить там компьютер.
– Насколько это вероятно?
– Очень маловероятно. Но он мог оставить его в сервисе для починки. Кроме того, существует и такая возможность, что у него было еще какое-то место для работы, о котором мы не знаем. Например, раньше он арендовал письменный стол в бюро независимых журналистов в районе площади Санкт-Эриксплан.
– О'кей.
– Ну и затем существует, конечно, возможность, что ноутбук унес убийца.
– По словам Арманского, Саландер великолепно владеет компьютером.
– Да, действительно, – кивнула Соня Мудиг.
– Гм... Согласно теории Блумквиста, Даг Свенссон и Миа Бергман были убиты из-за расследования, над которым работал Свенссон. И значит, материалы должны были находиться в компьютере.
– Мы немного отстаем по времени. При трех убитых приходится прослеживать слишком много ниточек, поэтому мы не успеваем все сделать. Ведь мы фактически еще не провели настоящего обыска на рабочем месте Дага Свенссона в «Миллениуме».
– Сегодня утром я говорил с Эрикой Бергер. Она выразила удивление, что мы до сих пор не побывали у них и не осмотрели оставшиеся после него бумаги.
– Мы слишком увлеклись тем, чтобы поскорее поймать Саландер, но по-прежнему ничего толком не прояснили в отношении мотива преступления. Ты бы не мог...
– Я договорился с Бергер, что с утра буду в «Миллениуме».
– Спасибо!
В четверг, когда Микаэль сидел за своим письменным столом и разговаривал с Малин Эрикссон, он вдруг услышал, что в редакции зазвонил телефон. Увидев сквозь дверной проем, что там есть Хенри Кортес, он было перестал обращать внимание на звонки, однако где-то в подсознании у него отложилось, что телефон звонит на столе Дага Свенссона. Прервав разговор на полуслове, он так и вскочил на ноги.
– Стой! Не трогай телефон! – заорал он.
Хенри Кортес уже положил руку на трубку. Микаэль бросился к нему со всех ног. Вот черт, какое там было название? – лихорадочно пытался вспомнить он.
– Исследования рынка «Индиго». Говорит Микаэль. Чем могу помочь?
– Э-э... Здрасьте! Меня зовут Гуннар Бьёрк. Я получил письмо, где говорится, что я выиграл мобильный телефон.
– Поздравляю! – ответил Микаэль Блумквист. – Телефон марки «Сони Эрикссон», последняя модель.
– И это мне ничего не будет стоить?
– Ничего. Но для того чтобы получить подарок, вы должны ответить на ряд вопросов. Мы проводим исследование рынка и глубинный анализ различных предприятий. Участие в опросе займет примерно один час. Если вы дадите согласие, то выйдете на следующий уровень и получите возможность выиграть сто тысяч крон.
– Понимаю. А можно сделать это по телефону?
– К сожалению, нет. В процессе исследования будет показана разная символика предприятий, которую требуется узнать. Мы спросим также, какой тип рекламных изображений кажется вам привлекательным, и покажем несколько вариантов. Вам придется встретиться с одним из наших сотрудников.
– А-а... А каким образом меня выбрали?
– Подобные исследования мы проводим несколько раз в год. В данном случае нас интересуют солидные люди вашей возрастной группы. Идентификационные номера выбирались наугад.
В конце концов Гуннар Бьёрк согласился принять у себя сотрудника исследовательского бюро «Индиго». Он сообщил, что сидит на больничном и находится в летнем домике в Смодаларё, и продиктовал, как туда добраться. Они договорились встретиться утром в пятницу.
– Йес! – радостно закричал Микаэль, положив трубку, и победно тряхнул сжатым кулаком.
Малин Эрикссон и Хенри Кортес озадаченно переглянулись.
Самолет, на котором летел Паоло Роберто, приземлился в аэропорту Арланда в четверг в двенадцать часов дня. Большую часть пути из Нью-Йорка он проспал, так что на этот раз, в виде исключения, не почувствовал смену часовых поясов.
В США он провел месяц, обсуждая проблемы бокса, посещая показательные матчи и обдумывая проект шоу, которое собирался продать в «Стрикс телевижн». Из профессионального бокса он ушел под влиянием ненавязчивых уговоров семьи, а также потому, что начинал поджимать возраст, но думал об этом с сожалением. С этим уже ничего нельзя было поделать, оставалось только поддерживать себя в спортивной форме, занимаясь интенсивными тренировками хотя бы один раз в неделю. Его имя по-прежнему пользовалось большим авторитетом в мире бокса, и он собирался до конца своей жизни заниматься работой, так или иначе связанной со спортом.
Он снял с транспортера свою сумку. На таможенном контроле его остановили и чуть было не отправили на досмотр, но один из таможенников узнал его.
– Здорово, Паоло! У тебя, я полагаю, нет с собой ничего, кроме боксерских перчаток.
Паоло Роберто заверил, что не везет никакой контрабанды, и был пропущен в Швецию.
Он вышел в зал для прибывающих пассажиров и направился к спуску, ведущему к арландскому экспрессу, но вдруг остановился и ошеломленно застыл, увидев перед собой лицо Лисбет Саландер, которое красовалось на первых страницах вечерних газет. Сначала он ничего не понял и подумал, что все-таки это сказывается разница часовых поясов. Затем прочитал текст:
ПОГОНЯ ЗА ЛИСБЕТ САЛАНДЕР
Он перевел взгляд на другой заголовок:
ИЗ РЯДА ВОН ВЫДАЮЩАЯСЯ ПСИХОПАТКА
ОБЪЯВЛЕНА В РОЗЫСК ЗА ТРОЙНОЕ УБИЙСТВО.
В полном недоумении он направился в Пресс-бюро, купил вечерние и утренние газеты и пошел с ними в кафетерий, где со все возрастающим удивлением принялся читать.
В свою квартиру на Белльмансгатан Микаэль Блумквист вернулся в четверг в одиннадцать вечера, чувствуя себя усталым и подавленным. Он собирался пораньше закончить работу и хоть немного отоспаться за все эти дни, но не удержался и включил ноутбук, чтобы проверить электронную почту.
Ничего особенно интересного там не оказалось, но на всякий случай он открыл папку «Лисбет Саландер» и почувствовал, что пульс его забился чаще: там обнаружился новый документ под названием «МБ2». Он дважды щелкнул мышкой и увидел следующее:
Прокурор Э. снабжает СМИ информацией. Спроси у него, почему он молчит о старом полицейском расследовании.
Ошарашенный, Микаэль пытался понять смысл загадочного послания. Что она имеет в виду? Какое старое полицейское расследование? Он никак не мог взять в толк, о чем идет речь. Что за наказание с ней! Ну зачем она каждое послание формулирует в виде ребуса? Немного погодя он создал новый документ, назвав его «Криптограмма».
Здравствуй, Салли! Я чертовски устал, работал без передышки, с тех пор как произошло убийство. Мне совсем неохота разгадывать ребусы. Возможно, тебя это не интересует или ты не принимаешь создавшееся положение всерьез, но я хочу знать, кто убил моих друзей.
Он стал ждать, не отходя от экрана. Ответ «Криптограмма 2» пришел через две минуты и гласил:
Как ты поступишь, если окажется, что это я?
В ответ он послал «Криптограмму 3»:
Лисбет, если ты совсем слетела с катушек, то помочь тебе, наверное, сможет только Петер Телеборьян. Но я не верю, что ты убила Дага и Миа. Надеюсь и молюсь, чтобы я оказался прав.
Даг и Миа хотели разоблачить мафию секс-услуг. Я предполагаю, что именно это каким-то образом послужило мотивом к убийству. Но у меня нет никаких улик.
Я не знаю, какая кошка пробежала между нами, но однажды мы как-то говорили с тобой о дружбе. Я сказал, что дружба основывается на двух вещах: уважении и доверии. Даже если ты из-за чего-то мной недовольна, ты все равно можешь на меня положиться и доверять мне. Я никогда не выдавал твоих секретов. Даже того, что случилось с миллиардами Веннерстрёма. Верь мне. Я тебе не враг.
Ответ не приходил так долго, что Микаэль уже перестал надеяться. Но когда прошло уже почти пятьдесят минут, на экране вдруг материализовалась «Криптограмма 4»:
Мне надо над этим подумать.
Микаэль перевел дух. Неожиданно впереди появился проблеск надежды. Ответ означал именно то, что в нем было написано. Она собиралась подумать над его словами. Впервые с тех пор, как она внезапно исчезла из его жизни, Лисбет согласилась с ним общаться. И раз она сказала, что подумает, это значило, что она, во всяком случае, поразмыслит над тем, стоит ли ей с ним говорить. Он написал «Криптограмму 5»:
О'кей. Я буду ждать. Но не тяни слишком долго.
Инспектор криминальной полиции Ханс Фасте принял звонок по мобильному телефону в пятницу утром, когда он, направляясь на работу, ехал по Лонгхольмсгатан вблизи моста Вестербру. Полиция не имела возможности поставить квартиру на Лундагатан под круглосуточное наблюдение и потому договорилась с одним из соседей, бывшим полицейским, что тот будет приглядывать.
– Китаянка только что вошла в подъезд, – доложил сосед.
Трудно было подобрать более удачное место, чем то, где находился сейчас Ханс Фасте. Сделав запрещенный поворот через разделительную линию, он свернул на Хеленеборгсгатан напротив Вестербру и поехал по Хёгалидсгатан в сторону Лундагатан. Не прошло и двух минут после телефонного разговора, как он уже припарковался перед нужным домом и, трусцой перебежав через дорогу, вошел в подъезд, а оттуда проник на задний двор.
Мириам By еще стояла перед своей дверью, удивленно разглядывая просверленный замок и полоски клейкой ленты, пересекавшие косяк. На лестнице послышались шаги. Она обернулась и увидела спортивного, крепко сбитого мужчину с настойчивым и пристальным взглядом. Решив, что он представляет угрозу, она бросила на пол сумку и приготовилась, если понадобится, продемонстрировать приемы тайского бокса.
– Мириам By? – спросил незнакомец.
К ее удивлению, он показал ей полицейское удостоверение.
– Да, – ответила Мириам. – А в чем дело?
– Где вы были всю неделю?
– Уезжала. А что случилось? Меня ограбили?
Фасте не сводил с нее пристального взгляда.
– Я вынужден попросить вас проехать со мной в Кунгсхольмен, – сказал он и ухватил ее за плечо.
В комнату для допросов, где ждали инспекторы Бублански и Мудиг, в сопровождении Фасте вошла довольно сердитая Мириам By.
– Садитесь, пожалуйста. Я – инспектор криминальной полиции Ян Бублански, а это моя коллега Соня Мудиг. Сожалею, что пришлось вызывать вас таким способом, но у нас возник ряд вопросов, на которые мы хотели бы получить ответ.
– Вот как! И почему же? А то он не отличается разговорчивостью, – сказала Мимми, большим пальцем указывая на Фасте у себя за спиной.
– Мы искали вас больше недели. Вы можете объяснить, где вы были?
– Могу, конечно! Но не хочу, и, насколько я понимаю, вас это не касается.
Бублански удивленно поднял брови.
– Я прихожу домой и вижу, что моя дверь взломана, вход заклеен полицейской лентой, а потом накачанный анаболиками мужик тащит меня сюда. Могу я получить объяснения?
– Тебе не нравятся мужики? – спросил Ханс Фасте.
Мириам By от неожиданности так и уставилась на него.
Бублански и Мудиг одновременно строго на него посмотрели.
– Значит ли это, что всю эту неделю вы не читали газет? Что же, вы были за границей?
Мириам By растерялась и заговорила уже менее уверенно:
– Нет, газет я не читала. Я на две недели ездила в Париж повидаться с родителями. Я только что с Центрального вокзала.
– Вы ездили поездом?
– Я не люблю летать самолетом.
– И вы не видели крупных заголовков сегодняшних шведских газет?
– Я только что прибыла ночным поездом и приехала домой на метро.
Констебль Бубла задумался. Сегодня на первых страницах не было упоминаний о Саландер. Он встал, вышел из комнаты и через минуту вернулся с воскресным выпуском «Афтонбладет», в котором на первой странице красовалась увеличенная во весь лист паспортная фотография Лисбет Саландер.
Мириам By чуть не грохнулась со стула.
Следуя указаниям Гуннара Бьёрка, шестидесяти двух лет, Микаэль Блумквист добрался до летнего домика в Смодаларё. Домик представлял собой современную виллу для круглогодичного проживания с видом на кусочек Юнгфруфьерда. По песчаной дорожке он подошел к дому и позвонил в дверь. Гуннар Бьёрк оказался довольно похож на паспортную фотографию, найденную Дагом Свенссоном.
– Здравствуйте! – сказал Микаэль.
– Нашли дорогу! Ну хорошо.
– Без труда.
– Заходите! Устроимся на кухне.
– Отлично!
Гуннар Бьёрк производил впечатление здорового человека, он только немного прихрамывал.
– Вот, сижу на больничном, – сказал он.
– Надеюсь, что ничего серьезного, – отозвался Микаэль.
– Мне предстоит операция по поводу перелома мениска. Кофе пить будете?
– Нет, спасибо, – отказался Микаэль, усаживаясь на кухонный стул, и, расстегнув сумку, достал из нее папку. Бьёрк расположился напротив.
– Ваше лицо мне показалось знакомым. Мы не встречались раньше?
– Нет.
– Но у вас что-то очень знакомое лицо.
– Может быть, вы видели меня в газетах?
– Как, вы сказали, вас зовут?
– Микаэль Блумквист. Я – журналист и работаю в журнале «Миллениум».
На лице Гуннара Бьёрка появилось растерянное выражение. Затем его озарило. Калле Блумквист. Дело Веннерстрёма. Однако он еще не догадался, что из этого следует.
– «Миллениум». Я не знал, что вы занимаетесь исследованием рынка.
– Только иногда в виде исключения. Я хочу, чтобы вы взглянули на три снимка и решили, какая из трех моделей вам нравится больше всех.
Микаэль разложил на столе три распечатанные фотографии девушек. Одна из них была скачана с порносайта в Интернете, две другие представляли собой увеличенные цветные фотографии из паспорта.
Гуннар Бьёрк внезапно побледнел:
– Я не понимаю...
– Не понимаете? Вот это – Лидия Комарова, шестнадцатилетняя девушка из Минска. А это Мьянг Со Чин, известная как Йо-Йо из Таиланда. Ей двадцать пять лет. И наконец, перед вами Елена Барасова девятнадцати лет из Таллинна. Вы покупали секс-услуги всех трех женщин, и я хочу знать, какая из них вам больше всего понравилась. Считайте это исследованием рынка.
Бублански с сомнением смотрел на Мириам By, которая отвечала ему сердитым взглядом.
– Итак, подведем итог: вы утверждаете, что знакомы с Саландер около трех лет. Этой весной она безвозмездно переписала на вас свою квартиру, а сама куда-то переехала. Время от времени вы с ней занимаетесь сексом, когда она у вас появляется, но вы не знаете, где она живет, чем занимается и на какие средства существует. И вы хотите, чтобы я поверил?
– Плевать мне, верите вы или нет! Я не совершила ничего противозаконного, а как я живу и с кем занимаюсь сексом, это не ваше дело и вообще никого не касается.
Бублански вздохнул. Узнав утром, что Мириам By внезапно появилась у себя дома, он вздохнул с облегчением. Наконец-то хоть какой-то шаг вперед! Но то, что он от нее услышал, ничего не проясняло. Все это звучало очень странно. Однако проблема была в том, что он верил Мириам By. Она отвечала на вопросы ясно и четко, без колебаний, могла назвать место и время своих встреч с Саландер и так детально рассказала о том, как происходил ее переезд на Лундагатан, что и Бублански, и Мудиг сразу поверили, что вся эта странная история совершенно правдива.
Ханс Фасте присутствовал при допросе и слушал Мириам By со все возрастающим раздражением, но кое-как удержался от того, чтобы вмешаться. На его взгляд, Бублански вел себя с китайской девчонкой как размазня, она же ему дерзила и говорила много лишнего, увиливая от прямого ответа на единственный важный вопрос, а именно вопрос о том, где, черт побери, прячется эта проклятая шлюха Лисбет Саландер!
Но Мириам By не знала, где пребывает Лисбет Саландер. Она не знала, где Саландер работает, и никогда ничего не слышала про «Милтон секьюрити», про Дага Свенссона или про Миа Бергман и, следовательно, не могла ответить ни на один действительно важный вопрос. Она не подозревала о том, что Саландер находится под опекой, что в юности она неоднократно поступала на принудительное лечение и что в ее характеристике присутствуют длинные абзацы рассуждений на темы психиатрии.
Зато она подтвердила, что они с Лисбет Саландер посещали «Мельницу» и там целовались, оттуда вернулись на Лундагатан и расстались рано утром следующего дня. Через несколько дней после этого Мириам By уехала на поезде в Париж и пропустила все события, описанные в шведских газетах. Не считая короткой встречи, когда та передала ей ключи от автомобиля, они с Лисбет больше не виделись.
– Ключи от автомобиля? – удивился Бублански. – У Саландер нет машины.
Мириам By объяснила, что Лисбет купила винно-красную «хонду» и оставила ее на улице перед домом. Бублански встал и переглянулся с Соней Мудиг.
– Можешь подменить меня на допросе? – спросил он и вышел из комнаты.
Ему пришлось пойти к Йеркеру Хольмбергу и попросить его провести технический анализ винно-красной «хонды». И вообще ему нужно было побыть одному, чтобы подумать.
Сотрудник тайной полиции Гуннар Бьёрк, занимающий должность заместителя начальника отдела по делам иностранцев и в данное время пребывающий на больничном, сидел на своей кухне с прекрасным видом на Юнгфруфьерд весь бледный, как привидение. Микаэль смотрел на него терпеливо и бесстрастно. Сейчас он был уже совершенно убежден в том, что Бьёрк не имеет ни малейшего отношения к убийству в Энскеде. Поскольку Даг Свенссон не успел с ним встретиться, Бьёрк ни сном ни духом не догадывался, что вскоре его имя и фотография должны появиться в разоблачительном репортаже о клиентах секс-мафии.
От Бьёрка Микаэль узнал только одну новую деталь, представляющую интерес. Выяснилось, что он был лично знаком с адвокатом Нильсом Бьюрманом. Они встречались в стрелковом клубе полиции, активным членом которого Бьёрк состоял уже двадцать лет. Одно время он даже входил в состав правления вместе с Бьюрманом. Это было поверхностное знакомство, но несколько раз они встречались в свободное от работы время и как-то вместе обедали.
Нет, за последнее время он не видел Бьюрмана уже несколько месяцев. Насколько он помнит, в последний раз они встречались прошлым летом, когда зашли выпить пива в кафе на открытом воздухе. Ему очень жаль Бьюрмана, которого убила эта психопатка, но на похороны он идти не собирается.
Такое совпадение заставило Микаэля задуматься, но его вопросы скоро иссякли. У Бьюрмана могли быть сотни таких знакомств, связанных с его профессиональной и клубной деятельностью. В том, что один из его знакомых упоминался в материалах Дага Свенссона, не было ничего такого уж невероятного – ведь даже у самого Микаэля обнаружился один знакомый журналист, о котором также писал Даг Свенссон.
Пора было заканчивать. Бьёрк прошел через все ожидаемые фазы: сначала все отрицал, потом, когда Микаэль показал ему часть документального материала, сердился, угрожал, пытался откупиться и наконец перешел к мольбам. Все это Микаэль пропустил мимо ушей.
– Вы понимаете, что разрушите всю мою жизнь, если опубликуете это? – спросил его наконец Бьёрк.
– Да, – ответил Микаэль.
– И вы все равно это сделаете.
– Непременно.
– Почему? Неужели нельзя пожалеть человека? Я же болен.
– Забавно, что вы вспомнили про жалость.
– Вам же ничего не стоит проявить гуманность!
– В этом вы правы. Сейчас вы плачетесь, что я хочу разрушить вашу жизнь, а между тем сами не побоялись разрушить жизнь нескольких молоденьких девушек, совершая против них преступление. Мы можем документально подтвердить три таких случая. А сколько их было еще, одному богу известно. Где же тогда был ваш гуманизм?
Он встал, собрал свои документы и спрятал их в сумку для ноутбука.
– Можете не провожать, я сам найду дорогу.
Уже направляясь к двери, он вдруг остановился и снова повернулся к Бьёрку:
– Скажите, вы слышали когда-нибудь о человеке по имени Зала?
Бьёрк посмотрел на него. Он все еще не оправился от испуга и не сразу понял слова Микаэля. Имя Зала ему ничего не говорило. И вдруг его глаза расширились.
Зала!
Не может быть! Бьюрман! Неужели это он?
Микаэль заметил, как изменилось его лицо, и сделал шаг в сторону кухонного стола.
– Почему вы спросили про Залу? – выдавил из себя Бьёрк.
У него был потрясенный вид.
– Потому что он меня интересует, – ответил Микаэль.
В кухне повисло глухое молчание. Микаэль буквально мог видеть, как крутятся колесики в голове Бьёрка. Наконец хозяин протянул руку и взял с подоконника пачку сигарет. Это была первая сигарета, которую он закурил за время беседы.
– И если я что-то знаю о Зале... Какую цену вы готовы за это заплатить?
– Это зависит от того, что именно вам известно.
Бьёрк думал. В нем боролось множество мыслей и чувств.
Откуда, черт побери, Микаэль Блумквист мог что-то знать о Залаченко?
– Давненько мне не приходилось слышать это имя, – выговорил наконец Бьёрк.
– Так значит, вам известно, кто он такой? – спросил Микаэль.
– Я этого не говорил. Зачем вам это надо?
Подумав секунду, Микаэль сказал:
– Это одно из имен из моего списка лиц, которых откопал Даг Свенссон.
– Какую цену вы готовы заплатить?
– Цену за что?
– Если я выведу вас на Залу... Согласились бы вы тогда забыть меня в вашем репортаже?
Микаэль медленно опустился на стул. После Хедестада он решил, что никогда в жизни больше не будет вступать ни в какие торги, и теперь не собирался торговаться с Бьёрком. Как бы ни обернулось дело, он в любом случае решил его разоблачить. Однако Микаэль понял, что не остановится перед тем, чтобы вести двойную игру и заключить сделку с Бьёрком. Совесть его не мучила. Бьёрк был полицейским, совершившим преступление. Если этот тип знает имя возможного убийцы, то он обязан вмешаться, так что пускай льстит себя надеждой, что может откупиться, выдав информацию о другом преступнике. Микаэль сунул руку в карман куртки и включил магнитофон, который выключил, собираясь уходить.
– Рассказывайте, – приказал он.
Первый допрос, проведенный после ухода инспектора Бублански, пошел вкривь и вкось. Соня Мудиг страшно злилась на Ханса Фасте, но ничем не выдавала своих чувств, а Фасте, словно нарочно, не замечал ее сердитых взглядов.
Соня Мудиг искренне удивлялась. Ханс Фасте с его мачизмом ей никогда не нравился, но она считала его грамотным полицейским. Сегодня его поведение отличалось крайним непрофессионализмом: его явно выводило из себя присутствие красивой, умной женщины, ничуть не скрывавшей своих лесбийских наклонностей. Также очевидно было, что Мириам By почувствовала его раздражение и все время старалась побольнее поддеть взбешенного Фасте.
– Так значит, ты нашел в моем комоде искусственный член. И какие же у тебя пробудились фантазии? – спросила она с любопытством. Мириам By хихикнула.
Фасте сидел с таким видом, точно он сейчас лопнет от злости.
– Заткнись и отвечай на вопрос! – сказал он.
– Ты спрашивал, играла ли я с его помощью с Лисбет Саландер. И я отвечаю тебе: не твое это дело.
Соня Мудиг подняла руку:
– Допрос Мириам By прерван в одиннадцать часов двенадцать минут.
И выключила магнитофон.
– Пожалуйста, подождите нас здесь, Мириам! Фасте, можно тебя на несколько слов?
Фасте встал и, кинув на Мириам By яростный взгляд, вышел вслед за коллегой в коридор. Мириам By проводила его нежной улыбкой. В коридоре Соня резко повернулась к Фасте и приблизила к нему лицо:
– Бублански поручил мне заменить его во время допроса. От тебя пользы ни черта!
– Ну да! Эта чертова шлюха скользкая, как уж.
– Ты вкладываешь в это сравнение какое-то фрейдистское содержание?
– Чего?
– Забудь! Пойди отыщи Курта Свенссона и подбей его сыграть с тобой в шахматы или спустись вниз и постреляй в клубном помещении, вообще займись, чем тебе вздумается. Но только не суйся в этот допрос!
– Да что это с тобой, Соня, чего ты на меня накинулась?
– Ты портишь мне весь допрос!
– Ты что, так возбудилась от нее, что хочешь допрашивать ее наедине?
Прежде чем Соня Мудиг успела подумать, ее рука сама взметнулась и влепила Хансу Фасте пощечину. В ту же секунду она об этом пожалела, но было уже поздно. Оглядевшись, она с облегчением убедилась, что в коридоре, слава богу, никого не было и никто этого не видел.
Ханс Фасте сначала очень удивился. Затем недобро ухмыльнулся ей в лицо, перекинул через плечо куртку и пошел прочь. Соня Мудиг уже готова была окликнуть его, чтобы извиниться, но передумала и решила промолчать. Она постояла минуту, пытаясь успокоиться, затем пошла к автомату, взяла два стаканчика кофе и вернулась к Мириам By.
Некоторое время обе молчали. Наконец Соня взглянула на Мириам By:
– Простите меня. Это был один из самых скверно проведенных допросов за всю историю полицейского управления.
– Похоже, что с таким лихим парнем не просто работать вместе. Я бы сказала, что он гетеросексуал, разведен и имеет проблемы с женщинами.
– Он пережиток темного прошлого. Вот все, что я могу сказать.
– А вы – нет?
– Во всяком случае, я не гомофобка.
– О'кей.
– Мириам, я... и вообще, все мы вот уже десять дней работаем почти круглосуточно. Мы устали и раздражены. Мы пытаемся расследовать двойное убийство в Энскеде и такое же ужасное убийство в районе Уденплана. Ваша подружка как-то связана с обоими местами преступления. У нас есть технические доказательства, и она объявлена в розыск по всей стране. Вы же понимаете, что мы должны любой ценой найти ее, пока она не причинила вред другим людям, а может быть, и себе.
– Я знаю Лисбет Саландер... Не могу поверить, что она кого-то убила.
– Не можете или не хотите поверить? Мириам, мы никого не объявляем в розыск по всей стране, если нет серьезных причин. Могу сказать вам, что мой начальник, инспектор криминальной полиции Бублански, тоже не совсем убежден, что она виновна в этих убийствах. У нас обсуждается такой вариант, что, возможно, у нее был соучастник или что она еще как-то была втянута в это преступление. Но мы должны ее отыскать. Вы, Мириам, думаете, что она невиновна, но вдруг вы ошибаетесь? Вы ведь сами говорите, что мало что знаете о Лисбет Саландер.
– Не знаю, что и думать.
– Тогда помогите нам выяснить правду.
– Я за что-то арестована?
– Нет.
– Я могу уйти, когда захочу?
– С формальной точки зрения – да.
– А не с формальной?
– Для нас вы останетесь под вопросом.
Мириам By поразмыслила над услышанным:
– О'кей. Задавайте вопросы. Если они мне не понравятся, я не стану отвечать.
Соня Мудиг снова включила магнитофон.
Мириам By провела час в беседе с Соней Мудиг. Под конец допроса в кабинет вошел инспектор Бублански, молча сел рядом и слушал, не произнося ни слова. Мириам By вежливо с ним поздоровалась, но продолжала говорить, обращаясь к Соне.
Под конец Мудиг посмотрела на инспектора Бублански и спросила, нет ли у него еще вопросов. Бублански покачал головой.
– В таком случае я объявляю допрос Мириам By законченным. Сейчас тринадцать часов девять минут.
Она выключила магнитофон.
– Я слышал, что были какие-то недоразумения с инспектором Фасте, – заметил Бублански.
– Он не мог собраться, – спокойно ответила Соня Мудиг.
– Он дурак, – пояснила Мириам By.
– У инспектора Фасте много достоинств, но он не самый подходящий человек для того, чтобы вести допрос молодой женщины, – признал Бублански, глядя прямо в глаза Мириам By. – Мне не следовало поручать ему это. Я прошу меня извинить.
Мириам By посмотрела на него удивленно:
– Извинение принимается. Я и с вами поначалу вела себя не очень дружелюбно.
Бублански только махнул рукой и, посмотрев на Мириам By, сказал:
– Можно, я задам в завершение еще несколько вопросом? При выключенном магнитофоне.
– Пожалуйста!
– Чем больше я слышу о Лисбет Саландер, тем больше удивляюсь. Впечатления знающих ее людей совершенно не сочетаются с тем образом, который рисуют бумаги социального ведомства и судебно-медицинские документы.
– Вот как?
– Не могли бы вы просто ответить мне не задумываясь?
– О'кей.
– Психиатрическая экспертиза, проведенная, когда Лисбет Саландер было восемнадцать лет, описывает ее как умственно отсталую.
– Чушь! Лисбет, пожалуй, поумнее нас обоих!
– Она не закончила школу и не имеет даже свидетельства о том, что умеет читать и писать.
– Лисбет Саландер читает и пишет значительно лучше, чем я. Иногда она занимается тем, что как орешки щелкает математические формулы. Из области алгебры. Я о такой математике вообще не имею представления.
– Математика?
– Это ее новое хобби.
Бублански и Мудиг помолчали.
– Хобби? – вопросительно повторил Бублански через несколько минут.
– Какие-то там уравнения. Я даже значков таких не знаю.
Бублански вздохнул.
– В семнадцатилетнем возрасте она была задержана в Тантолундене в обществе пожилого человека, и в связи с этим социальная служба написала в отчете, что она якобы зарабатывала на жизнь проституцией.
– Лисбет – и проституция?! Чушь собачья. Я не знаю, какая у нее работа, но меня нисколько не удивило, что она выполняла какие-то задания для «Милтон секьюрити».
– А на что она живет?
– Не знаю.
– Она лесбиянка?
– Нет. У Лисбет бывал секс со мной, но это вовсе не значит, что она лесбиянка. Думаю, что она и сама не знает толком, какая у нее сексуальная ориентация. Можно предположить, что она бисексуалка.
– По поводу ваших там наручников и прочего такого... Нет ли у Лисбет Саландер садистских наклонностей, на ваш взгляд?
– Мне кажется, что вы чего-то не поняли. Использование наручников – это ролевая игра, которой мы иногда занимаемся, она не имеет ничего общего с садизмом или насилием и какими-то там извращениями. Это просто игра.
– Она когда-нибудь позволяла себе насилие по отношению к вам?
– Да ну! Это уж скорее я играю доминирующую роль в нашей паре.
Мириам By очаровательно улыбнулась.
Второе совещание, проведенное в три часа дня, привело к появлению первых серьезных разногласий среди участников следственной группы. Бублански подытожил достигнутые результаты и затем объявил, что считает необходимым расширить масштаб действий.
– Мы с первого дня сосредоточили всю энергию на поисках Лисбет Саландер. Она у нас главная подозреваемая, и тому есть объективные причины, но наше представление о ней единодушно опровергают все знавшие ее лица. Ни Арманский, ни Блумквист, ни Мириам By не воспринимают ее как психически больную убийцу. Поэтому я хочу, чтобы мы немного расширили свои горизонты и подумали об альтернативе Лисбет Саландер в качестве подозреваемой и о том, не мог ли у нее быть какой-то сообщник и не мог ли там в момент выстрела хотя бы присутствовать еще один человек.
Намеченная инспектором Бублански линия расследования вызвала бурные дебаты, в которых против него жестко выступили Ханс Фасте и Сонни Боман из «Милтон секьюрити». Оба утверждали, что самое простое объяснение чаще всего оказывается правильным и что сама мысль об альтернативном подозреваемом отдает конспирологией.[132]
– Возможно, Саландер и не одна тут действовала, но у нас нет даже намека на улики, которые говорили бы о наличии соучастника преступления.
– Можно, конечно, притянуть за уши «полицейский след», о котором говорит Блумквист, – кисло заметил Ханс Фасте.
В этих дебатах инспектора Бублански поддерживала только Соня Мудиг. Курт Свенссон и Йеркер Хольмберг ограничились короткими замечаниями, а Никлас Эрикссон ни разу не раскрыл рта. Под конец руку поднял прокурор Экстрём:
– Бублански! Как я понимаю, ты вовсе не собираешься выводить Лисбет Саландер из круга подозреваемых.
– Разумеется нет! У нас есть отпечатки ее пальцев. Но до сих пор мы все время ломали себе голову над мотивом, которого так и не нашли. Я хочу, чтобы мы начали думать и о других возможностях. Могло ли в этом деле быть замешано несколько лиц? Может ли это все-таки иметь отношение к книжке о секс-мафии, которую писал Даг Свенссон? Блумквист прав в том, что целый ряд лиц, упомянутых в книге, имели мотив для убийства.
– И что ты хочешь сделать?
– Я хочу, чтобы два человека занялись поиском других кандидатур в подозреваемые. Этим могут заняться вместе Соня и Никлас.
– Я? – удивился Никлас Эрикссон.
Бублански выбрал его как самого молодого в группе и потому, скорее всего, наиболее способного мыслить нестандартно.
– Ты будешь работать с Мудиг. Пройдись по всему, что мы уже узнали, и попробуй отыскать то, чего мы не заметили. Фасте, ты, Курт Свенссон и Боман продолжаете работать над поисками Саландер. Это приоритетная задача.
– А я что должен делать? – спросил Йеркер Хольмберг.
– Сосредоточься на адвокате Бьюрмане. Еще раз обследуй его квартиру. Поищи, не пропустили ли мы чего. Есть вопросы?
Вопросов ни у кого не было.
– О'кей. Мы придержим информацию о том, что нашли Мириам By. Возможно, у нее есть еще что рассказать, и я не хочу, чтобы на нее сразу накинулись СМИ.
Прокурор Экстрём принял решение, что группа будет работать по плану, предложенному инспектором Бублански.
– Ну, – сказал Никлас Эрикссон, глядя на Соню Мудиг, – полиция – это ты, так что тебе решать, что мы будем делать.
Они остановились в коридоре перед конференц-залом.
– Я думаю, что нам нужно еще раз встретиться с Микаэлем Блумквистом. Но сперва мне надо кое о чем поговорить с инспектором Бублански. Сегодня среда и уже середина дня, в субботу и в воскресенье я не работаю. Это значит, что мы приступим не раньше понедельника. Используй выходные для того, чтобы подумать над материалом.
Они распрощались, Соня Мудиг вошла в кабинет инспектора Бублански, который как раз прощался с прокурором Экстрёмом.
– Я зайду на минутку?
– Садись.
– Я так разозлилась на Фасте, что уже не помнила себя.
– Он сказал, что ты на него набросилась. Я понял, что у вас что-то случилось. Поэтому я и пришел извиняться.
– Он заявил, что я хочу остаться наедине с Мириам By, потому что она меня возбуждает.
– Думаю, что я этого не слышал. Но это квалифицируется как сексуальные домогательства. Ты будешь подавать заявление?
– Он уже получил от меня по носу, этого достаточно.
– О'кей. Я считаю, что он тебя спровоцировал.
– Еще как!
– У Ханса Фасте проблемы с сильными женщинами.
– Я это заметила.
– А ты сильная женщина и очень хороший полицейский.
– Спасибо!
– Но я буду благодарен тебе, если ты не будешь драться с сотрудниками.
– Этого больше не повторится. Сегодня я не успела сходить в «Миллениум» осмотреть письменный стол Дага Свенссона.
– С этим мы и так уже опоздали. Иди домой и отдохни немножко, мы займемся этим в понедельник со свежими силами.
Никлас Эрикссон остановился у Центрального вокзала и зашел в «Джордж» выпить кофе. На него напала тоска. Всю неделю он надеялся, что эту Саландер вот-вот поймают. А если она станет сопротивляться при задержании, то, глядишь, повезет еще больше и какой-нибудь добросовестный полицейский ее застрелит.
Воображать себе эту картину было приятно.
Но Саландер по-прежнему находилась на свободе. А тут еще в довершение несчастья Бублански начал подумывать об альтернативном подозреваемом. Такое развитие событий никак нельзя было назвать успешным.
Мало того что Никласу не повезло оказаться под началом Сонни Бомана, самого узколобого зануды во всем «Милтоне», а тут еще его начальницей стала Соня Мудиг!
Она больше всех сомневалась в виновности Саландер, и, скорее всего, из-за нее начал сомневаться Бублански. Никлас даже подумал: «Никак Констебль Бубла крутит роман с этой поганой шлюхой. Я бы не удивился. Он же у нее просто под башмаком. Из всех полицейских, входящих в следственную группу, только у Фасте хватает духу высказывать собственное мнение».
Никлас Эрикссон задумался.
Утром они с Боманом ездили в «Милтон» на короткое совещание с Арманским и Фрэклундом. Целая неделя поисков не дала никаких результатов, и Арманский был очень огорчен тем, что никто, по-видимому, не выяснил причин, почему произошли эти убийства. Фрэклунд предлагал хорошенько подумать над тем, нужно ли «Милтону» и дальше заниматься этим расследованием: у агентства полно другой работы, и Боману с Эрикссоном есть чем заняться и кроме того, чтобы бесплатно трудиться на полицию.
Подумав немного, Арманский решил продлить задание Бомана и Эрикссона еще на неделю. Если и тогда не появится никаких результатов, это поручение будет отменено.
Иными словами, у Никласа Эрикссона оставалась одна неделя, после чего доступа к расследованию у него больше не будет. Он не знал, что ему теперь делать.
Через некоторое время он взял мобильник и позвонил одному случайному знакомому – независимому журналисту Тони Скале, который писал всякую чепуху для одного мужского журнала. Поздоровавшись, Эрикссон сказал, что у него есть информация в связи с расследованием убийства в Энскеде. Он объяснил Тони, каким образом нечаянно оказался в самом центре наиболее сенсационного расследования последних лет. Скала тотчас же клюнул на приманку, в чем не было ничего неожиданного, поскольку это могло дать ему взрывной материал, который можно предложить какой-нибудь крупной газете, и они договорились встретиться через час за чашкой кофе в «Авеню» на Кунгсгатан.
Главной отличительной особенностью Тони Скалы была его уникальная тучность.
– Если хочешь получить от меня информацию, ты должен обещать мне две вещи, – сказал ему Эрикссон.
– Валяй, говори!
– Во-первых, в тексте не должен упоминаться «Милтон секьюрити». Мы приданы следствию только в качестве консультантов, и если «Милтон» будет упомянут, меня могут заподозрить в сливе информации.
– Вообще то, что Саландер работала в «Милтоне», это уже само по себе новость.
– Подумаешь, работала уборщицей, – остудил его пыл Эрикссон. – Какая же это новость!
– О'кей.
– Во-вторых, при подаче текста ты должен создать впечатление, что информацию сливает женщина.
– Это зачем же?
– Чтобы отвести подозрения от меня.
– О'кей. И что же ты можешь рассказать?
– Обнаружилась подружка-лесбиянка нашей Саландер.
– Вот это да! Та девица, которая была зарегистрирована на Лундагатан и которой там не оказалось?
– Ее зовут Мириам By. Ну как, стоящая информация?
– Еще бы! И где же она пропадала?
– За границей. Она утверждает, что ничего не слышала об убийстве.
– Ее в чем-нибудь подозревают?
– В настоящий момент – нет. Ее вызывали сегодня на допрос и выпустили три часа назад.
– Ага! Как ты думаешь, ей можно верить?
– Думаю, что она врет напропалую. Она что-то знает.
– О'кей.
– Покопайся в ее прошлом. Эта девица занимается садомазохистским сексом с той самой Саландер.
– Ты это точно знаешь?
– Она сама призналась на допросе. При обыске мы нашли в ее квартире наручники, кожаную сбрую, плетку и все, что в таких делах полагается.
Насчет плетки он немного преувеличил. Ладно, пускай он соврал, но ведь наверняка эта китайская шлюшка забавлялась и плетками тоже.
– Ты шутишь? – воскликнул Тони Скала.
Паоло Роберто вышел из библиотеки в числе последних посетителей. Он просидел там всю вторую половину дня, до самого закрытия, и прочел до последней строчки все, что было написано об охоте за Лисбет Саландер.
Он вышел на Свеавеген растерянный, на душе у него было тоскливо. Кроме того, он проголодался. Он зашел в «Макдоналдс», взял гамбургер и сел в уголок.
Лисбет Саландер – убийца трех человек! В это никак не верилось. Только не эта маленькая, худенькая, скрытная девчонка! А теперь возникает вопрос, должен ли он что-то предпринимать по этому поводу. А если да, то что.
Мириам By уехала из полицейского управления на такси и теперь осматривала разгром, который учинили полицейские в ее только что отремонтированной квартирке. Из посудных и платяных шкафов, ящиков комода, коробок все вещи были вынуты и разложены кучками. По всей квартире виднелись пятна порошка, используемого для снятия отпечатков пальцев. Ее интимные принадлежности для сексуальных развлечений грудой были сложены на кровати. Насколько она могла судить, ничего не исчезло.
Первым долгом она позвонила в дежурную слесарную мастерскую, чтобы поставить новый дверной замок. Слесаря обещали прислать в течение часа.
Она включила кофеварку и покачала головой.
Лисбет, Лисбет, во что ты влипла?
Она достала мобильник и позвонила Лисбет, но в ответ услышала, что абонент недоступен. Усевшись за кухонный стол, Мириам долго думала, стараясь разобраться в происходящем. Та Лисбет Саландер, которую она знала, не была убийцей и психопаткой, но, с другой стороны, Мириам знала о ней не так уж много. Лисбет часто бывала очень страстной в постели, но иногда делалась холодна как рыба, смотря по настроению.
Мириам решила подождать с окончательным заключением до тех пор, пока не встретится с Лисбет и не услышит ее объяснения. Она вдруг почувствовала, что готова заплакать, и на несколько часов отвлеклась, занявшись уборкой.
В семь часов вечера у нее уже был новый замок, и квартира приобрела более или менее жилой вид. Мириам приняла душ и только что расположилась на кухне в черном с золотом восточном халате, как в дверь позвонили. Открыв, она увидела перед собой очень толстого и небритого мужчину.
– Здравствуйте, Мириам! Меня зовут Тони Скала, я журналист. Можете ответить мне на несколько вопросов?
Пришедший с ним фотограф тут же щелкнул перед ее носом вспышкой.
Мириам By уже было приготовилась поддать ему ногой и одновременно заехать локтем в переносицу, но успела сообразить, что это только даст им возможность сделать еще более броские снимки.
– Вы были за границей вместе с Лисбет Саландер? Вы знаете, где она находится?
Мириам By захлопнула дверь и заперла ее на новый замок. Тони Скала просунул палец в щель для почты и приоткрыл крышку:
– Мириам! Рано или поздно вам придется поговорить с прессой. Я хочу вам помочь.
Она сжала кулак и стукнула по двери. Тони Скала, которому она прищемила пальцы, взвыл от боли. Затем она заперла внутреннюю дверь, пошла в спальню, легла на кровать и зажмурилась. «Лисбет! Когда я доберусь до тебя, я тебя задушу!» – думала она.
После поездки в Смодаларё Микаэль Блумквист в тот же день навестил еще одного из тех людей, которых Даг Свенссон собирался разоблачить в своей книге. Таким образом он за неделю проверил шестерых из тридцати семи человек в своем списке. Последний был судьей. Сейчас он уже вышел на пенсию и жил в Тумбе, но в свое время провел несколько процессов, в которых дело касалось проституции. В отличие от других этот чертов судья ничего не отрицал, не пытался угрожать и не умолял о пощаде. Он, напротив, без обиняков признал, что, дескать, да, трахался с девчонками из Восточной Европы. Никакого раскаяния не испытывает. Проституция – это, мол, вполне почтенная профессия, и он только оказал девчонкам услугу, став их клиентом.
В десять часов вечера, когда Микаэль проезжал Лильехольм, ему позвонила Малин Эрикссон.
– Привет, – сказала Малин. – Ты видел утренние газеты?
– Нет. А что там такое?
– Только что вернулась домой подруга Лисбет Саландер.
– Кто-кто?
– Лесбиянка по имени Мириам By, которая живет в ее квартире на Лундагатан.
«Ву, – вспомнил Микаэль. – На двери было написано «Саландер – Ву»».
– Спасибо за звонок. Я еду.
Новость о возвращении Мириам Ву появилась в одном из вечерних выпусков утренних газет в половине восьмого вечера. Вскоре к ней обратились за комментариями из «Афтонбладет», а через три минуты после этого звонка – из «Экспрессен». «Актуэльт» опубликовала эту новость, не называя ее имени, но к девяти часам к ней успели уже обратиться за комментариями не менее шестнадцати репортеров различных средств массовой информации. После этого Мириам Ву выдернула телефонный шнур из розетки и выключила мобильник.
Двое из них позвонили ей в дверь. Мириам Ву не вышла на звонок и погасила в квартире все лампы. Следующему журналисту, который будет к ней приставать, она готова была разбить нос. В конце концов она включила мобильник и позвонила приятельнице, жившей поблизости в районе Хорнстулла, с просьбой пустить ее к себе переночевать.
Она незаметно вышла из подъезда своего дома буквально за пять минут до того, как к нему подъехал Микаэль Блумквист и позвонил в пустую квартиру.
В субботу Бублански позвонил Соне Мудиг в десять утра. Она проспала в этот день до девяти, потом возилась с детьми, пока муж не увел их на прогулку, чтобы заодно купить что-нибудь вкусненькое.
– Ты читала сегодняшние газеты?
– Вообще-то нет. Я проснулась только час назад и была занята с детьми. Что-нибудь случилось?
– Кто-то в группе сливает информацию прессе.
– Это мы давно уже знаем. Кто-то несколько дней назад передал им данные медицинской карточки Лисбет Саландер.
– Это сделал прокурор Экстрём.
– Да что ты?
– Конечно он. Это же ясно. Хотя он, разумеется, никогда в этом не признается. Он старается подогреть интерес, когда ему это выгодно. Но это другое дело. Некий журналист по имени Тони Скала беседовал с кем-то из полицейских, который слил ему кучу информации о Мириам Ву. Между прочим, там были детали, всплывшие вчера на допросе. Как раз это мы собирались придержать, и теперь Экстрём в ярости.
– Вот черт!
– Журналист не называет имен. Он описывает свой источник как «человека, занимающего ведущее место в процессе расследования».
– Скверно, – сказала Соня Мудиг.
– Один раз в статье источник упомянут как «она».
Соня промолчала двадцать секунд, переваривая услышанное. В следовательской группе она была единственной женщиной.
– Бублански, я не говорила ни слова ни одному журналисту. Я не обсуждала ход следствия ни с одним человеком извне. Даже со своим мужем.
– Я верю тебе и ни секунды не думал, что информацию сливаешь ты. Но к сожалению, так думает прокурор Экстрём. Сейчас в выходные на дежурстве сидит Ханс Фасте и не скупится на всякие намеки.
Соня Мудиг почувствовала вдруг, что ей стало нехорошо.
– И что же теперь?
– Экстрём требует, чтобы тебя отстранили от следствия до тех пор, как этот вопрос не прояснится.
– Но это же какое-то безумие! Как я докажу...
– Ты не должна ничего доказывать. Доказывать будет тот, кому поручено расследование.
– Я знаю, но ведь... Черт знает что! Сколько времени займет расследование?
– Расследование уже проведено.
– Что?
– Я спросил. Ты сказала, что не сливала информацию. Таким образом, дело расследовано, и мне осталось только написать соответствующий рапорт. Встретимся в понедельник в кабинете Экстрёма и зададим вопросы.
– Спасибо тебе, Бублански!
– Не стоит благодарности.
– Однако проблема осталась.
– Я знаю.
– Если я не сливала информацию, то, значит, это сделал кто-то другой из нашей группы.
– У тебя есть предположения?
– Сгоряча я бы сказала, что это Фасте... Но на самом деле я так не думаю.
– Тут я склонен с тобой согласиться. Но от него можно ждать всякой подлости, а вчера он по-настоящему разозлился.
Бублански любил прогуляться пешком, когда позволяли время и погода, – таким образом он поддерживал себя в форме. Он жил в Сёдермальме на улице Катарина-Бангата, неподалеку от редакции «Миллениума», как, впрочем, и от «Милтон секьюрити», где раньше работала Лисбет Саландер, и ее квартиры на Лундагатан. Кроме того, от его дома можно было дойти пешком до синагоги на Санкт-Паульсгатан. И в субботу он обошел все эти места.
В начале прогулки его сопровождала его жена фру Агнесс. Они были женаты уже двадцать три года, и все эти годы он был ей верен и ни разу не изменял.
Они немного побыли в синагоге и побеседовали с раввином. Бублански был из польских евреев, а семья его жены – вернее, та ее часть, которая пережила Освенцим, – происходила из Венгрии.
После синагоги они разошлись в разные стороны: Агнесс собиралась пойти в магазин, а ее супруг хотел продолжить прогулку. Он чувствовал потребность побыть в одиночестве, чтобы хорошенько поразмыслить над сложным расследованием. Тщательно обдумав все действия, произведенные начиная с Великого четверга, когда дело легло на его стол, он нигде не нашел значительных упущений.
Ошибкой было, что он не послал кого-нибудь сразу по свежим следам осмотреть рабочий стол Дага Свенссона в редакции «Миллениума». Кто знает, что успел забрать оттуда Микаэль Блумквист до того, как у него дошли до этого руки и он самолично проверил стол.
Второй промашкой было то, что следствие не узнало о приобретении Лисбет Саландер автомобиля. Однако Йеркер Хольмберг доложил, что в машине не обнаружено ничего интересного. Кроме оплошности с автомобилем, вся работа следствия была произведена как нельзя более тщательно.
На Цинкенсдамме он остановился перед одним из киосков и задумался, глядя на заголовки на первой странице какой-то газеты. Паспортная фотография Лисбет Саландер была помещена там в верхнем углу, основное внимание теперь уделялось уже другим новостям. Заголовок гласил:
ПОЛИЦИЯ ОБНАРУЖИЛА
ЛИГУ САТАНИСТОВ, СОСТОЯЩУЮ ИЗ ЛЕСБИЯНОК
Он купил эту газету и пролистал до той страницы, где помещалась крупная фотография пяти девушек восемнадцати-девятнадцати лет, одетых во все черное, в кожаных куртках с заклепками, драных джинсах и майках в обтяжку. Одна из девушек махала флажком с пентаграммой, другая подняла кулак, выставив вверх указательный палец и мизинец. Он прочел подпись под снимком:
«Лисбет Саландер водила знакомство с группой death-metal, выступавшей в небольших клубах. В 1996 году эта группа воспевала Церковь Сатаны и выпустила хит на мелодию «Etiquette of Evil».[133]
Название «Персты дьявола» в газете не упоминалось, а лица были закрыты. Однако люди, знакомые с членами этой рок-группы, наверняка без труда могли узнать девушек.
Следующий разворот был посвящен Мириам By, и в качестве иллюстрации на нем имелась фотография, сделанная на одном шоу на Бернсе, в котором она участвовала. На снимке, вид снизу, она была показана обнаженной по пояс с русской офицерской фуражкой на голове. Так же как на фотографии девушек, ее глаза были закрыты черным прямоугольником. Подпись говорила, что ей тридцать один год.
Подружка Лисбет Саландер писала о лесбиянском БДСМ-сексе.[134]
«Эта женщина тридцати одного года от роду хорошо известна в стокгольмских кабаках. Она не делала тайны из того, что ее интересуют женщины и что она предпочитает доминирующую роль в паре».
Репортер даже разыскал девушку по имени Сара, за которой, по ее словам, пыталась ухаживать эта женщина. Девушка сказала, что ее бойфренд был возмущен этими попытками. В статье утверждалось, что в данном случае речь шла о тайной и элитарной феминистской разновидности маргинальной части гей-движения, которая также проводит свой «bondage workshop»[135] в гей-параде. В остальном содержание статьи сводилось к обыгрыванию цитаты из принадлежащего Мириам By текста шестилетней давности, носившего, по всей видимости, провоцирующий характер, который репортер откопал в каком-то феминистском журнале. Бублански просмотрел текст и затем выбросил газету в урну.
Потом он стал думать о Хансе Фасте и Соне Мудиг. Это два компетентных следователя, но из-за Фасте все время возникали проблемы. Он действовал людям на нервы. Бублански понимал, что с ним нужно поговорить, но ему не верилось, что утечки информации происходили по вине Ханса.
Подняв взгляд, Бублански обнаружил, что стоит на Лундагатан перед домом Лисбет Саландер. У него не было заранее обдуманного плана наведаться в это место. Но он просто никак не мог разобраться, что она собой представляет.
Дойдя до лестницы, ведущей в верхнюю часть Лундагатан, он остановился и надолго задумался, вспоминая рассказанную Микаэлем Блумквистом историю про нападение на Саландер. Этот рассказ тоже ничего не дал для следствия. После нападения не появилось заявления в полицию, нападающие не были известны по именам. Блумквист не мог дать даже мало-мальски толкового описания их внешности и утверждал, что не разглядел номера фургона, который затем скрылся с места действия.
Это в том случае, если нападение действительно имело место!
Иными словами, еще один тупик.
Бублански взглянул вниз, на винно-красную «хонду», которая все это время спокойно простояла на месте. И вдруг, откуда ни возьмись, появился идущий к подъезду Микаэль Блумквист.
Мириам By проснулась в чужой комнате. Было поздно, уже наступил день. Она выпуталась из простыни, села на кровати и огляделась.
Неожиданным вниманием СМИ она воспользовалась как поводом для того, чтобы позвонить подруге и попроситься к ней переночевать. Но она признавалась себе, что этот поступок в то же время был бегством: она испугалась, как бы к ней неожиданно не явилась Лисбет Саландер.
Допрос в полиции и писанина, появившаяся о ней в газетах, подействовали на нее сильнее, чем она думала. Несмотря на принятое решение подождать с окончательными выводами, пока Лисбет не объяснит ей произошедшее, Мириам начинала подозревать, что ее подруга виновна.
Она перевела взгляд на кровать, где лежала Виктория Викторссон тридцати семи лет, носившая прозвище Дубль-Вэ, – она лежала на спине и что-то бормотала во сне. Виктория была стопроцентной лесбиянкой. Мириам Ву тихонько прошла в ванную и встала под душ. Затем выбралась на улицу и купила хлеба на завтрак. Здесь, в лавочке при кафе «Корица» на Веркстадсгатан, она нечаянно взглянула на выставленные газеты, а после того бегом бросилась назад в квартиру Дубль-Вэ.
Микаэль Блумквист спокойно прошел мимо винно-красной «хонды» к подъезду, в котором жила Лисбет Саландер, набрал код и скрылся за дверью. Пробыв там две минуты, он снова вышел на улицу. Никого не застал? С нерешительным выражением Блумквист окинул взглядом улицу. Бублански задумчиво наблюдал за его действиями.
Инспектора Бублански беспокоила мысль о том, что если Блумквист солгал про нападение на улице Лундагатан, он, скорее всего, ведет какую-то игру. А это в худшем случае могло означать, что он каким-то образом был причастен к убийству. Но если он сказал правду – а пока что у инспектора не было причин в этом сомневаться, – то в этой драме присутствует некое скрытое уравнение. Из чего следовало, что в ней участвует больше действующих лиц, чем это кажется на первый взгляд, и что тут может скрываться гораздо более сложное преступление, чем простое убийство, совершенное психически больной девушкой в припадке безумия.
Когда Блумквист стал удаляться в сторону Цинкенсдамма, Бублански его окликнул. Микаэль остановился, увидел полицейского и двинулся ему навстречу. Они сошлись внизу лестницы.
– Привет, Блумквист! Вы ищете Лисбет Саландер?
– Отнюдь нет. Я искал Мириам Ву.
– Ее нет дома. Кто-то слил средствам массовой информации, что она появилась в городе.
– Ей было что рассказать?
Бублански изучающе посмотрел на Микаэля Блумквиста и вспомнил его прозвище – Калле Блумквист!
– Пойдемте прогуляемся! – предложил Бублански. – Мне хочется выпить чашечку кофе.
В молчании миновав Хёгалидскую церковь, Бублански привел Микаэля в кафе «Лилласюстер» возле моста Лильехольмсбру, заказал двойной эспрессо с ложечкой холодного молока, а Микаэль взял порцию кофе с молоком. Они устроились в зале для курящих.
– Давно мне не попадалось такого муторного дела, – сказал Бублански. – До какой степени я могу обсуждать его с вами, не боясь завтра прочесть свои слова в «Эспрессен»?
– Я не работаю на «Эспрессен».
– Вы понимаете, что я хочу сказать.
– Бублански, я не верю, что Лисбет виновна.
– И теперь решил заняться частным расследованием на собственный страх и риск? Так вот за что вас прозвали Калле Блумквистом!
Микаэль неожиданно усмехнулся:
– А вас, я слышал, называют Констебль Бубла.
Бублански натянуто улыбнулся:
– Почему же вы думаете, что Саландер невиновна?
– Я ровно ничего не знаю о ее опекуне, но убивать Дага и Миа ей было совершенно незачем. Особенно Миа. Лисбет терпеть не может мужчин, которые ненавидят женщин, а Миа как раз собиралась прищучить целый ряд мужчин, которые пользовались услугами проституток. Лисбет должна была целиком и полностью одобрить действия Миа. У нее есть моральные правила.
– Я никак не могу составить себе о ней четкое представление. Умственно отсталая психопатка или компетентный работник, способный вести расследования?
– Лисбет не такая, как все. Она страшно асоциальна, но ум у нее в полном порядке. И более того, она, по-видимому, способнее нас с вами.
Бублански вздохнул. Микаэль Блумквист высказал то же мнение, что и Мириам Ву.
– В таком случае ее нужно отыскать. Я не могу вдаваться в детали, но у нас есть технические доказательства того, что она была на месте преступления, и она связана с орудием убийства.
Микаэль кивнул:
– Очевидно, это значит, что вы нашли на нем отпечатки ее пальцев. Но это еще не значит, что она стреляла.
Бублански кивнул:
– Драган Арманский тоже сомневается. Он слишком осторожен, чтобы высказать это вслух, но он тоже ищет доказательства ее невиновности.
– Ну а вы? Что вы думаете?
– Я полицейский. Я разыскиваю людей и потом допрашиваю. В данный момент перспективы Лисбет Саландер выглядят мрачно. Нам случалось приговаривать убийц при гораздо меньшем числе улик.
– Вы не ответили на мой вопрос.
– Я не знаю. Если она невиновна... Кто тогда, по-вашему, мог быть заинтересован в том, чтобы убить ее опекуна и двух ваших друзей?
Микаэль достал пачку сигарет и протянул ее инспектору, тот отрицательно мотнул головой. Микаэль не хотел лгать полиции, и он решил, что нужно поделиться некоторыми соображениями о человеке по имени Зала. Нужно было рассказать и о комиссаре Гуннаре Бьёрке из тайной полиции.
Но Бублански и его коллеги сами имели доступ к материалам Дага Свенссона, в которых имелась и та самая папка под названием «Зала». Все, что от них требовалось, это прочитать ее содержимое. Вместо этого они действовали точно паровой каток и передали средствам массовой информации все интимные детали частной жизни Лисбет Саландер.
У него был план действий, но он не знал еще, куда это его приведет. Он не хотел называть имя Бьёрка, пока у него не будет полной уверенности. А еще Залаченко. Его можно было связать как с Бьюрманом, так и с Дагом и Миа. Беда была в том, что Бьёрк ничего не рассказал.
– Подождите, пока я еще покопаю, а потом предложу альтернативную теорию.
– Надеюсь, что не «полицейский след».
Микаэль усмехнулся:
– Нет. Пока еще нет. А что сказала Мириам Ву?
– Примерно то же самое, что и вы. У них была любовная связь.
Бублански покосился на своего собеседника.
– Это не мое дело, – сказал Микаэль.
– Мириам Ву и Саландер были знакомы три года. Она не знала ничего о Саландер, даже о том, где та работает. В это трудно поверить. Но я думаю, что она сказала правду.
– Лисбет очень закрытый человек.
Они помолчали.
– У вас есть номер телефона Мириам Ву?
– Есть.
– Можете мне дать?
– Нет.
– Почему?
– Микаэль, это забота полиции. Незачем нам впутывать частных сыщиков с безумными теориями.
– У меня пока еще нет никаких теорий. Но я думаю, что разгадка скрыта в материалах Дага Свенссона.
– Мне кажется, вы сами можете найти Мириам Ву, если приложите некоторые усилия.
– Возможно. Но самый простой способ – это спросить у того, кто знает номер.
Бублански вздохнул. Микаэль вдруг почувствовал ужасное раздражение.
– Что же, вы считаете, что полицейские обладают особыми способностями по сравнению с теми, кого вы называете частными сыщиками? – спросил он.
– Нет, я так не считаю. Но у полицейских есть профессиональная выучка, и их работа – расследовать убийства.
– У частных лиц тоже есть выучка, – медленно произнес Микаэль. – И порой частный сыщик гораздо лучше может расследовать дело, чем настоящий полицейский.
– Это вы так думаете.
– Я это знаю. Дело Джоя Рахмана.[136] Целая куча полицейских пять лет проспали, лежа на боку, пока Рахман, ни в чем не виноватый, сидел в тюрьме за убийство престарелой тетушки. Он так бы и оставался в тюрьме и поныне, если бы одна учительница не посвятила несколько лет жизни проведению серьезного расследования. Она не располагала теми ресурсами, которые есть у вас, но не только доказала его невиновность, но и указала на того, кто, с большой долей вероятности, мог совершить это убийство.
– В деле Рахмана речь шла о престиже. Прокурор не желал слышать о фактах.
Микаэль Блумквист пристально посмотрел на инспектора Бублански:
– Бублански... Я скажу вам одну вещь. В этот самый момент в деле Саландер тоже идет речь о престиже. Я утверждаю, что она не убивала Дага и Миа. И я это докажу. Я отыщу вам альтернативного подозреваемого, и когда я это сделаю, я напишу статью, которую вам и вашим коллегам будет очень неприятно читать.
По пути домой Бублански почувствовал потребность побеседовать об этом деле с Богом, но вместо синагоги зашел в католическую церковь на Фолькунгагатан. Он сел на скамейку в задних рядах и неподвижно просидел там час. Как еврею, ему, в сущности, нечего было делать в католической церкви, но там царил такой покой, что он регулярно туда захаживал, когда ему требовалось привести в порядок собственные мысли. Ян Бублански считал, что католическая церковь – самое подходящее место для размышлений, и верил, что Бог на него за это не обидится. Кроме того, между католичеством и иудаизмом имеется одна важная разница. В синагогу он шел, когда ему хотелось человеческого общения и участия. Католики же ходили в церковь для того, чтобы спокойно побыть наедине с Богом. Все в церкви располагало к тому, чтобы вести себя тихо и не мешать другим посетителям.
Он думал о Лисбет Саландер и Мириам By. И о том, что же такое скрывали от него Эрика Бергер и Микаэль Блумквист – несомненно, они знают о Саландер что-то такое, чего не сказали ему. Он размышлял над тем, какие «изыскания» проводила для Микаэля Блумквиста Лисбет Саландер. В какой-то момент ему пришла мысль, не работала ли Саландер на Блумквиста как раз перед тем, как он разоблачил афериста Веннерстрёма, но вскоре он отбросил это предположение. Лисбет Саландер просто не имела отношения к такого рода драматическим событиям и едва ли могла обнаружить в этом деле что-то ценное, каким бы мастером по изучению личных обстоятельств она ни была.
Бублански был озабочен. Не нравилась ему упорная уверенность Микаэля Блумквиста в невиновности Лисбет Саландер. Одно дело, если его самого одолевают сомнения, но он – полицейский, так что сомневаться – это часть его профессии. И совсем другое дело, когда ему бросает вызов сыщик-любитель!
Он не любил частных сыщиков – они чаще всего ухватывались за теории разнообразных заговоров; газеты, конечно, охотно откликались на это аршинными заголовками, но полиции от них только прибавлялась масса лишней работы.
Нынешнее дело грозило стать самым муторным из всех, какие ему когда-либо приходилось распутывать. В каждом убийстве должна быть своя внутренняя логика, но здесь он никак не мог нащупать главный узел.
Если на Мариаторгет найден зарезанным семнадцатилетний парнишка, то нужно искать группу бритоголовых или молодежную шайку, которая за час до события шаталась возле станции Сёдра. Ты разыскиваешь друзей, знакомых, свидетелей и очень скоро выходишь на подозреваемых.
Если речь идет о застреленном в пивной в Шерхольме сорокадвухлетнем мужчине и выясняется, что он был бойцом югославской мафии, то надо вычислить, кто затеял передел сфер влияния в области контрабанды сигарет.
Если обнаруживается тело задушенной в своей квартире приличной двадцатишестилетней женщины, которая вела добропорядочный образ жизни, ты ищешь ее бойфренда или того, с кем она накануне вечером познакомилась в пивной.
Бублански провел уже столько следствий, что теперь, кажется, мог с любым справиться не задумываясь.
А ведь как хорошо начиналось нынешнее расследование! Прошла всего пара часов, а у них уже был выявлен главный подозреваемый. Лисбет Саландер была прямо создана для этой роли: несомненный психиатрический случай, склонность к насилию и отсутствие сдерживающих влияний, проявлявшиеся у нее на протяжении всей жизни. Практически это означало, что остается только поймать ее и получить признание или, смотря по обстоятельствам, отправить в психушку. Но затем все пошло наперекосяк.
Живет Саландер не там, где числится. В друзьях у нее, оказывается, такие люди, как Драган Арманский и Микаэль Блумквист. Поддерживает связь с какой-то лесбиянкой, которая занимается сексом с использованием наручников и из-за которой в средствах массовой информации поднялась кутерьма, в то время как ситуация и без того усложнилась. Оказалось, что в банке у нее лежит два с половиной миллиона крон, хотя неизвестно, где она работает. А тут вдруг является Блумквист со своими версиями, в которых речь идет о нелегальных поставках секс-рабынь и теории заговоров, а ведь при его журналистской известности он, пожалуй, и впрямь обладает достаточным общественным весом, чтобы с помощью одной вовремя напечатанной статьи повергнуть следствие в полный хаос.
И самое плохое, что главную подозреваемую оказалось невозможно найти, несмотря на то что и росточек у нее от горшка два вершка, и бросающаяся в глаза внешность, да еще и татуировки по всему телу. Со дня убийства прошло уже почти две недели, а никто даже не догадывается, где она может быть.
Гуннар Бьёрк, заместитель начальника отдела по делам иностранцев в Службе безопасности, пребывающий на больничном в связи с переломом мениска, пережил после ухода Микаэля Блумквиста тяжелые сутки. Тупая боль в спине не отпускала его весь день. Он все время ходил взад и вперед по чужой вилле, не в силах взять себя в руки и предпринять какие-то действия. Он пытался обдумать случившееся, но ему никак не удавалось сложить отдельные детали в целостную картину.
Он никак не мог разобраться в том, как одно связано с другим.
Впервые услышав новость об убийстве Нильса Бьюрмана на следующий день после того, как было обнаружено тело, он не испытал ничего, кроме удивления, однако не удивился, когда в качестве главной подозреваемой была названа Лисбет Саландер и за ней началась охота. Он внимательно следил за всем, что говорили но телевизору, покупал все газеты, какие только можно было достать, и прочитывал все, не пропуская ни строчки.
Он ни секунды не сомневался в том, что Лисбет Саландер психически нездорова и способна на убийство. У него не было причин сомневаться в ее виновности или ставить под сомнение выводы полиции. Напротив, все, что он знал о Лисбет Саландер, подтверждало, что она настоящая сумасшедшая. Он уже готов был сам позвонить и предложить следствию свою помощь в качестве консультанта или хотя бы проконтролировать, все ли они делают как нужно, но потом решил, что это дело его уже не касается. Им занимался чужой отдел, и там хватает компетентных специалистов, которые сами во всем разберутся. Кроме того, своим вмешательством он мог привлечь к себе нежелательное внимание, а этого следовало по возможности избежать. Поэтому он постарался успокоиться и только рассеянно следил за развитием событий.
Приход Микаэля Блумквиста нарушил его покой. Бьёрку никогда и в дурном сне не снилось, что кровавая оргия, устроенная этой Саландер, может как-то затронуть его лично: что одной из ее жертв окажется сволочной журналист, который собирался ославить его на всю Швецию. Тем более он уж никак не думал, что в этой истории, словно граната с выдернутой чекой, всплывет имя Залы, и уж полной неожиданностью оказалось то, что это имя известно Микаэлю Блумквисту. Все это было настолько невероятно, что противоречило здравому смыслу.
На следующий день после посещения Микаэля Блумквиста Бьёрк позвонил своему бывшему начальнику семидесяти восьми лет, проживающему в Лахольме. Надо было выяснить, что к чему, не выдавая, однако, что он позвонил не только из чистого любопытства и профессионального интереса. Разговор вышел довольно коротким.
– Это Бьёрк. Думаю, ты читал газеты.
– Читал. Она снова появилась.
– И похоже, мало изменилась.
– Теперь это уже нас не касается.
– А ты не думаешь, что...
– Нет, не думаю. Все это было давно и уже позабыто. Нет никаких связей.
– Но подумать только, что именно Бьюрман! Не было ли ошибкой назначить его ее опекуном?
Несколько секунд трубка молчала.
– Нет, это не было ошибкой. Это очень хорошо сработало три года назад. А то, что случилось сейчас, – кто же это мог предвидеть!
– Сколько было известно Бьюрману?
Бывший шеф вдруг захихикал в трубку:
– Ты сам отлично знаешь, что за человек был Бьюрман. Звезд он с неба не хватал.
– Я имею в виду... Знал он, с кем это связано? Может ли оказаться в его архиве какая-нибудь ниточка?
– Нет. Конечно же нет. Я понимаю, о чем ты спрашиваешь, но не беспокойся. Саландер очень некстати затесалась в эту историю. Мы устроили так, чтобы Бьюрману досталось это поручение, но только для того, чтобы сохранить за собой возможность выбирать ей опекуна. Лучше уж он, чем какая-нибудь темная лошадка. Если бы она начала что-то болтать, он бы прибежал к нам. А теперь все разрешилось наилучшим образом.
– В каком смысле?
– А в таком, что после всего случившегося Саландер надолго окажется в психушке.
– О'кей.
– Так что не беспокойся. Спокойно наслаждайся своим больничным.
Но этого пожелания Гуннар Бьёрк как раз и не мог выполнить. Об этом позаботился Микаэль Блумквист. Бьёрк уселся за кухонный стол и, устремив взгляд в даль Юнгфруфьерда, попытался разобраться в своем положении. Опасность грозила ему с двух сторон.
Микаэль Блумквист хотел опубликовать его имя в связи с сюжетом о проституции. Ему грозил серьезный риск завершить свою полицейскую карьеру на скамье подсудимых по обвинению в уголовном преступлении сексуального характера.
Но наибольшую опасность представляла охота Микаэля Блумквиста на Залаченко. Каким-то образом тот был замешан в этой истории, а это могло прямиком привести к Гуннару Бьёрку.
Бывший шеф заверил его, что в архиве Бьюрмана нет ничего, что могло бы навести на этот след. На самом деле там кое-что было. Расследование 1991 года. А эти материалы Бьюрман получил от Бьёрка.
Он попытался подробно вспомнить встречу с Бьюрманом, которая состоялась девять месяцев тому назад в Старом городе. В один прекрасный день Бьюрман позвонил ему на работу и предложил выпить пива. Они говорили о пистолетной стрельбе и всяких пустяках, но Бьюрман захотел увидеться с ним ради особой цели. Он просил об услуге. Он спрашивал про Залаченко...
Бьёрк встал и подошел к кухонному окну. Он тогда малость захмелел. Даже порядком захмелел. О чем там спрашивал Бьюрман:
– Кстати сказать... Я занят делом, в котором возник старый знакомый...
– Да? И кто же это?
– Александр Залаченко. Помнишь его?
– Как же! Такого не очень-то забудешь!
– Куда он с тех пор делся?
Собственно говоря, это не касалось Бьюрмана. И в общем-то, надо было хорошенько разобраться, почему он об этом спрашивает: не потому ли, что он теперь опекун Лисбет Саландер? Он сказал, что ему нужно то старое следственное дело. И Бьёрк его дал.
Бьёрк допустил ужасную ошибку. Он исходил из того, что Бьюрман в курсе. А что еще ему было думать? А Бьюрман представил дело так, будто он просто хочет найти быстрый путь в обход бюрократических рогаток, ведь если идти официальным путем, то везде секреты и ограничения, так что все тянется месяцами. Тем более в таком деле, которое касается Залаченко.
«Я дал ему следственное дело, – думал Бьёрк. – Оно по-прежнему было под грифом «секретно», но причина выглядела уважительной, а Бьюрман был не тот человек, который станет болтать лишнее. Он был дурак, но не болтун. Ну подумаешь, кому это могло повредить... Ведь прошло уже столько лет...»
Бьюрман надул его. Он сделал вид, будто все дело в бюрократических формальностях. Чем больше Бьёрк об этом думал, тем больше убеждался в том, что Бьюрман очень тщательно спланировал беседу с ним.
Но какая у Бьюрмана была цель? И почему Саландер его убила?
В субботу Микаэль Блумквист еще четыре раза наведывался на Лундагатан в надежде застать дома Мириам Ву, но без успеха.
Значительную часть дня он провел в кофейном баре на Хорнсгатан, где сидел со своим ноутбуком, заново перечитывая электронную почту Дага Свенссона, которая приходила ему на адрес «Миллениума», а также материалы из папки под названием «Зала». Последние недели перед тем, как произошло убийство, Даг посвящал разысканиям, связанным с Залой, все больше своего рабочего времени.
Микаэль очень жалел, что не может позвонить Дагу Свенссону и спросить у него, почему документ об Ирине П. находился в папке «Зала». Единственное разумное объяснение, до которого додумался Микаэль, состояло в том, что Даг подозревал Залу в ее убийстве.
В пять часов дня ему неожиданно позвонил Бублански и сообщил номер телефона Мириам Ву. Микаэль не понял, что заставило полицейского переменить свое решение, но, получив номер, начал названивать Мириам примерно каждые полчаса. Только в одиннадцать вечера Мириам снова включила свой мобильник и ответила на его звонок. Разговор вышел коротким.
– Здравствуй, Мириам. Меня зовут Микаэль Блумквист.
– Кто ты, черт возьми?
– Я журналист и работаю в журнале, который называется «Миллениум».
Мириам By очень выразительно высказала ему по этому поводу свои чувства.
– Ага! Тот самый журналист. Поди ты к черту, несчастный журналюга!
На этом она оборвала разговор, не дожидаясь, пока Микаэль объяснит ей цель своего звонка. Мысленно выругав Тони Скалу, он попытался дозвониться еще раз. Она не ответила. В конце концов он послал ей сообщение:
«Пожалуйста, позвони мне. Это очень важно».
Уже за полночь Микаэль выключил компьютер, разделся и лег в кровать. На душе было тоскливо, и он пожалел, что рядом нет Эрики Бергер.
Корень уравнения – это число, подставив которое мы превращаем уравнение в равенство. Говорится, что корень отвечает уравнению. Для того чтобы решить уравнение, нужно найти все корни. Уравнение, которое справедливо при всех возможных величинах неизвестных, называется равенством.
Первую неделю полицейской охоты Лисбет Саландер провела вдали от драматических событий. Она спокойно сидела в своей квартире на Фискаргатан в районе Мосебакке. Ее мобильник был выключен, сим-карта из него вынута. Этим мобильником она больше не собиралась пользоваться. Все более удивляясь, она при помощи интернет-версий следила за газетными заголовками и слушала новости по телевизору. Собственная паспортная фотография, сначала появившаяся в Интернете, а затем сопровождавшая все заставки телевизионных новостей, вызывала у нее раздражение. На ней у нее был дурацкий вид.
Несмотря на многолетние старания избегать внимания общества, она прославилась на всю страну как самая одиозная личность. С легким удивлением она убеждалась, что объявленный по всей стране розыск низкорослой девушки, подозреваемой в тройном убийстве, стал сенсацией года, сравнимой с той, какую вызвало дело сектантов из Кнутбю.[137] Она следила за комментариями и пояснениями в средствах массовой информации, задумчиво приподняв брови и удивляясь тому, что секретные сведения о ее душевном здоровье оказались доступны для любой редакции. Один заголовок пробудил в ней давно погребенные воспоминания:
ЗАДЕРЖАНА В СТАРОМ ГОРОДЕ ЗА ИЗБИЕНИЕ
Один судебный репортер из ТТ переплюнул своих конкурентов, раздобыв копию судебно-медицинского заключения, сделанного, когда Лисбет была задержана за то, что двинула ногой по физиономии одному из пассажиров на станции метро «Гамла стан».
Лисбет хорошо помнила происшествие в метро. Она возвращалась с Уденплан в свой временный дом у приемных родителей, который находился в Хегерстене. На станции «Родмансгатан» в вагон зашел незнакомый и с виду трезвый пассажир и тотчас же устремился к ней. Впоследствии она узнала, что это был Карл Эверт Блумгрен, пятидесятидвухлетний безработный из Ёвле, бывший спортсмен, игравший в хоккей с мячом. Хотя вагон был полупустой, он подсел к ней поближе и начал приставать – положил руку ей на колено и пытался завести разговор на тему «давай поехали со мной, не пожалеешь». Видя, что она не обращает на него внимания, он вошел в раж и обозвал ее шлюхой. Его не остановило ни ее молчание, ни то, что она на следующей остановке пересела от него подальше.
Когда они подъезжали к Старому городу, он обхватил ее сзади руками, засунул руки ей под джемпер и стал шептать ей на ухо, что она шлюха. Лисбет Саландер не нравилось, когда какой-то совершенно незнакомый человек обзывал ее в метро шлюхой. В ответ она двинула ему локтем в глаз, а затем, ухватившись за поручни, повисла на них и вдарила каблуками ему в переносицу, что привело к некоторому пролитию крови.
На следующей станции ей удалось выскочить из вагона на перрон, но поскольку она была одета по последней панковской моде и волосы у нее были покрашены в синий цвет, то какой-то ревнитель порядка набросился на нее и продержал прижатой к полу до прихода полиции.
Она проклинала тогда свой пол и свое хрупкое сложение. Будь она здоровым мужиком, на нее никто не посмел бы наброситься.
Она даже не пыталась объяснить, за что ударила Карла Эверта Блумгрена по лицу, поскольку считала, что не стоит даже пытаться объяснять что-то одетым в форму представителями власти. Из принципиальных соображений она вообще отказалась разговаривать с психологами, которые должны были определить ее душевное состояние. По счастью, за ходом событий наблюдали несколько человек из числа пассажиров, среди них была одна настойчивая женщина из Хернёсанда, оказавшаяся членом парламента от центристской партии. Эта женщина дала свидетельские показания, согласно которым Блумгрен перед избиением приставал к девушке. После того как выяснилось, что Блумгрен был дважды судим за нарушения общественной нравственности, прокурор решил отозвать обвинение. Однако это не значило, что социальные службы должны прекратить свое расследование. В результате Лисбет Саландер была признана судом недееспособной, вследствие чего попала в подопечные Хольгера Пальмгрена, которого затем сменил Нильс Бьюрман.
И вот все эти секретные и сугубо личные подробности были выложены в Интернете на всеобщее обозрение. Дополнялась ее характеристика красочными описаниями того, как она еще в начальной школе постоянно вступала в конфликты с окружающими, а затем лежала в детской психиатрической клинике.
Диагнозы, поставленные Лисбет Саландер в различных журналах и газетах, не всегда совпадали. Где-то ее называли психопаткой, а где-то шизофреничкой с сильно выраженной манией преследования. Во всех газетах она описывалась как человек умственно отсталый, ведь она не справилась даже с программой начальной школы, а после девятого класса не получила аттестата. В ее неуравновешенности и склонности к насилию общественность могла не сомневаться.
После того как средства массовой информации обнаружили, что Лисбет Сатандер была знакома с известной лесбиянкой Мириам Ву, газеты разразились целым потоком информации. Мириам Ву когда-то выступала на гей-параде в перформансе Бениты Костас, носившем весьма провокационный характер, одетая лишь в кожаные брюки на подтяжках и лаковые сапоги. Кроме того, она печатала статьи в гей-журнале, которые средства массовой информации теперь прилежно цитировали, и несколько раз давала интервью в связи со своими выступлениями в различных шоу. Сочетание серийной убийцы-лесбиянки и БДСМ-секса, дразнящее любопытство читателей, прекрасно способствовало увеличению тиражей.
Поскольку в первую драматическую неделю Мириам Ву никак не могли найти, стали высказываться предположения о том, что и она тоже пала жертвой Саландер или, возможно, сама была соучастницей преступления. Однако эти соображения высказывались в основном в глуповатом интернет-чате «Эксилен» и не получили распространения в крупных средствах массовой информации. Зато некоторые газеты высказывали мнение, что если Миа Бергман писала работу о секс-мафии, то именно из-за этого Лисбет Саландер, проститутка, по данным социальной службы, могла совершить убийство.
В конце недели стало известно о связях Лисбет Саландер с группой молодых женщин, заигрывавших с сатанизмом. Группа носила название «Персты дьявола», что дало повод одному немолодому журналисту, занимавшемуся вопросами культуры, написать статью об утрате молодежью традиционных ценностей и об опасностях, которыми чревато все, начиная от культуры скинхедов до хип-хопа.
К этому времени публика уже была сыта информацией о Лисбет Саландер. Если сложить все опубликованное различными средствами массовой информации, получалось, что полиция занята ловлей психопатической лесбиянки, входившей в группу увлеченных садомазохизмом сатанисток, пропагандирующих БДСМ-секс и ненавидящих все общество в целом и особенно мужчин. Поскольку же Лисбет Саландер весь прошлый год пробыла за границей, то возможны также какие-то международные связи.
Только одно сообщение из этого потока взволновало Лисбет Саландер. Ее внимание привлек заголовок:
«МЫ БОЯЛИСЬ ЕЕ»
«Она угрожала убить нас», –
рассказывают учителя и одноклассники.
Это высказывание принадлежало бывшей учительнице, а ныне художнице по ткани Биргитте Миоос, которая сообщала, что Лисбет Саландер угрожала своим одноклассникам и даже учителя боялись ее.
Лисбет действительно встречалась с Миоос на своем жизненном пути. Однако это была не очень приятная встреча.
Кусая губы, она вспоминала этот случай. Тогда ей было одиннадцать лет. Миоос запомнилась ей как малосимпатичная женщина, заменявшая учительницу математики. Лисбет уже дала правильный ответ, но он не совпадал с тем, что был в учебнике, и Миоос требовала другого ответа, думая, что Лисбет ошиблась. На самом деле ошибался учебник, и Лисбет казалось, что это понятно каждому. Но Миоос продолжала приставать, а Лисбет все упорнее не желала разговаривать с ней на эту тему. Дошло до того, что Лисбет уже застыла, плотно сжав рот и выпятив нижнюю губу, а доведенная до отчаяния Миоос, чувствуя свою беспомощность, схватила ее за плечо и стала трясти, чтобы привлечь к себе внимание девочки. Лисбет в ответ швырнула ей в голову учебник, после чего в классе поднялся содом. Одноклассники старались ее скрутить, а Лисбет, отбиваясь, плевалась, шипела и брыкалась.
Статья занимала разворот в одной из вечерних газет. Рядом, в другой колонке, приводилось несколько высказываний ее бывших одноклассников, сфотографированных перед входом в их старую школу. Один из них, Давид Густафссон, который представился как ассистент по экономике, утверждал, что одноклассники боялись Лисбет Саландер, потому что она «однажды грозилась их убить». Лисбет помнила Давида Густафссона, в школе он был одним из ее главных мучителей – крепко сбитый негодяйчик с IQ щучьего уровня, который никогда не упускал случая обидеть ее или пихнуть в школьном коридоре. Как-то раз он напал на нее за гимнастическим залом во время обеденного перерыва, и она, как обычно, дала ему сдачи. Именно этот случай определил ее дальнейшую судьбу. Чисто физически у нее не было против него никаких шансов, но она держалась, предпочитая умереть, но не сдаться. Толпившиеся вокруг одноклассники смотрели, как Давид Густафссон снова и снова сбивает с ног Лисбет Саландер. Сначала все у него получалось прекрасно, но дура девчонка никак не желала уступать, причем даже не плакала и не просила пощады.
Вскоре даже одноклассники не выдержали этого зрелища. Преимущество Давида настолько бросалось в глаза, а Лисбет перед ним была такой беззащитной, что Давид начал терять очки. Он затеял дело, которое не знал, как закончить. Под конец он два раза так сильно ударил Лисбет кулаком, что даже разбил ей губу и чуть не вышиб из нее дух. Одноклассники оставили ее, жалко скорчившуюся, лежать на полу, и со смехом скрылись за углом гимнастического зала.
Лисбет Саландер ушла домой зализывать раны. А через два дня вернулась с битой для игры в лапту и посреди школьного двора вдарила своему мучителю по уху. Когда он упал на землю, она прижала ему горло битой и, наклонившись к уху, прошептала, что, если он когда-нибудь посмеет встать, она его убьет. Когда школьный персонал узнал о случившемся, Давида отвели к медсестре, а Лисбет – к директору. По причине этого поступка в журнале была сделана запись, а ее саму взяла на заметку социальная служба.
Раньше Лисбет не задумывалась над тем, что эти пятнадцать лет делали Миоос и Густафссон, но теперь отметила в уме: когда найдется время, нужно будет проверить, чем они занимаются сейчас.
В целом вся эта писанина привела к тому, что дурная репутация Лисбет Саландер стала известна всей Швеции. Вся ее жизнь была изучена, исследована до мелочей и детально описана в прессе, от ее выходок в начальной школе до пребывания в детской психиатрической клинике Святого Стефана в Уппсале, где она провела более двух лет.
Навострив уши, она прослушала телевизионное интервью главного врача Петера Телеборьяна. С тех пор как Лисбет видела его в последний раз на судебном заседании по поводу установления ее недееспособности, он постарел на восемь лет. На лбу у него появились глубокие морщины, и он с озабоченным видом почесывал жиденькую бороденку, объясняя телерепортеру, что обязан хранить врачебную тайну, а потому не может обсуждать с ним личность конкретного пациента. Сказать он может только то, что Лисбет очень сложная пациентка, которой требуется квалифицированное лечение, но гражданский суд вопреки его рекомендациям принял решение назначить ей опеку и оставить на воле, вместо того чтобы поместить в закрытое лечебное заведение. По мнению Телеборьяна, это было вопиющее безобразие. Он выразил сожаление о том, что три человека поплатились жизнью за такое ошибочное решение, и, воспользовавшись поводом, выступил против навязанных правительством в последние десятилетия сокращений бюджета на нужды психиатрии.
Лисбет отметила, что ни одна из газет не говорила о том, что наиболее популярной формой лечения в закрытой детской психиатрической клинике под началом доктора Телеборьяна было помещение «беспокойных и неуправляемых» пациентов в палату, «свободную от раздражителей». Обстановка этой палаты состояла из койки с ремнями для привязывания. Это оправдывали ученым рассуждением о том, что беспокойные дети должны ограждаться от «раздражителей», могущих вызвать очередной приступ.
Став взрослой, она узнала, что для обозначения этого явления существует и другой термин – «sensory deprivation» или «лишение ощущений». Лишение арестантов чувственных ощущений, согласно Женевской конвенции, классифицировалось как негуманное обращение, но диктаторские режимы охотно использовали этот метод в экспериментах по промыванию мозгов. Имелись документальные подтверждения того, что политические заключенные, признававшиеся в самых невероятных преступлениях в ходе московских процессов 1930-х годов, подвергались такому воздействию.
Глядя на лицо Петера Телеборьяна на телеэкране, Лисбет чувствовала, как ее сердце сжимается, превращаясь в ледяной комок. Интересно, он по-прежнему пользуется после бритья той же туалетной водой? Она очутилась в закрытом лечебном заведении после того, как он подвел под особенности ее поведения теоретическую базу. Она так и не смогла взять в толк, чего от нее ожидали еще, кроме того, чтобы она полечилась и осознала свои поступки. Очень скоро Лисбет поняла, что под «беспокойными и неуправляемыми» пациентами подразумевались те, которые отказывались безоговорочно признать правоту и профессиональное мастерство доктора Телеборьяна.
Поэтому Лисбет Саландер пришлось убедиться на собственном опыте, что в больнице Святого Стефана в области психиатрии на пороге двадцать первого века практиковались те же методы лечения, которые использовались в шестнадцатом веке.
Приблизительно половину своего пребывания в больнице Святого Стефана она провела привязанная к койке в «свободной от раздражителей» палате, поставив таким образом своеобразный рекорд.
Со стороны Телеборьяна она ни разу не испытала сексуальных домогательств. Он даже никогда не прикасался к ней иначе, как по самым невинным поводам. Однажды он успокаивающе дотронулся рукой до ее плеча, когда она лежала привязанная в изоляторе.
Интересно, сохранились ли у него до сих пор следы ее зубов возле мизинца?
Их отношения превратились во что-то вроде дуэли, причем у Телеборьяна были в руках все карты. Ее ответный ход состоял в том, чтобы абсолютно отгородиться от него, игнорируя его присутствие в палате.
Ей было двенадцать лет, когда ее под конвоем двух женщин-полицейских доставили в больницу Святого Стефана. Это было через несколько недель после того, как приключился Весь Этот Кошмар. Она запомнила это во всех подробностях. Сперва она думала, что все как-то уладится, пыталась изложить свою версию полицейским, социальным работникам, больничному персоналу, сиделкам, врачам, психологам и даже священнику, который хотел, чтобы она с ним вместе помолилась. На заднем сиденье полицейской машины, проезжая Веннер-Грен-Центр по дороге, ведущей на север, к Уппсале, она все еще не знала, куда ее везут. Ей никто ничего не объяснял. Но тут она уже начала догадываться, что ничего не уладится.
Она пыталась объяснить все Петеру Телеборьяну.
В результате всех этих усилий она в свой тринадцатый день рождения провела ночь, привязанная к койке.
Петер Телеборьян, несомненно, мог считаться самым мерзким и отвратительным садистом из всех, кого ей приходилось встречать в жизни. Бьюрмана он обогнал на несколько корпусов. Бьюрман был грубым мерзавцем, с которым она могла управиться. Но Петер Телеборьян забаррикадировался папками, экспертными заключениями, учеными званиями и психиатрическими вывертами. Ни одно его действие нельзя было обжаловать или опротестовать.
Связывая непослушных девочек ремнями, он действовал от имени и по поручению государства.
И каждый раз, когда он подтягивал ремни, которыми была связана распластанная на спине Лисбет, она, встречая его взгляд, видела в нем возбуждение. Она это знала. И он знал, что она знает. Послание достигло цели.
В ночь своего тринадцатилетия она решила, что никогда больше не обменяется ни единым словом ни с Петером Телеборьяном, ни с кем-то другим из психиатров и прочих мозгоправов. Такой она сделала себе подарок на день рождения. Она сдержала данное себе слово. И она знала, что Петера Телеборьяна ее молчание выводит из себя и, возможно, служит главной причиной того, что ее каждую ночь привязывают к койке ремнями. Но она готова была заплатить эту цену.
Она научилась владеть собой, больше не впадала в ярость и не швырялась вещами в те дни, когда ее выпускали из изолятора.
Но с докторами она не разговаривала.
Зато она охотно вела вежливые беседы с сиделками, персоналом столовой и уборщицами. Это не осталось незамеченным. Одна доброжелательная сиделка, которую звали Каролина и к которой Лисбет даже немного привязалась, спросила ее однажды, почему она так себя ведет. Лисбет посмотрела на нее вопросительно.
– Почему ты не разговариваешь с докторами?
– Потому что они не слушают, что я им говорю.
Такой ответ не вырвался у нее случайно – это было ее сообщение для врачей. Зная, что все ее высказывания записываются в медицинскую карточку, она таким образом документально засвидетельствовала свое обдуманное решение.
В последний год ее пребывания в больнице Святого Стефана Лисбет все реже стали отправлять в изолятор и главным образом в тех случаях, когда ей так или иначе удавалось вывести из себя Петера Телеборьяна. Он вновь и вновь пытался пробить брешь в ее упорном молчании, заставив ее обратить на него внимание, а она каждый раз нарочно старалась довести его до белого каления.
Одно время Телеборьян пытался заставить Лисбет принимать психотропное средство, от которого ей становилось трудно дышать и думать и возникали приступы страха. С этого момента она стала отказываться принимать лекарства и ей принудительно давали ежедневно по три таблетки.
Она так энергично сопротивлялась, что персоналу приходилось удерживать ее силой, насильно открывать ей рот и буквально впихивать таблетки в горло. В первый же раз Лисбет сразу засунула себе пальцы в рот и выплюнула весь обед на санитарку, которая была ближе. После этого кормить ее таблетками стали в то время, когда она лежала связанная. В ответ Лисбет научилась вызывать у себя рвоту без помощи пальцев. Она сопротивлялась так упорно, а борьба с ней отнимала у персонала так много сил, что в конце концов ее оставили в покое.
Сразу после того, как ей исполнилось пятнадцать лет, ее вдруг перевели обратно в Стокгольм и передали в приемную семью. Этот поворот в судьбе стал для нее полной неожиданностью. В это время Телеборьян уже не занимал должность главного врача, и Лисбет считала, что только поэтому ее так внезапно выписали. Если бы это зависело от Телеборьяна, она по-прежнему лежала бы в изоляторе, привязанная к койке.
И вот она увидела его по телевизору. Она не знала, мечтает ли он вернуть ее назад к себе в больницу или теперь она уже недостаточно молода, чтобы вызывать у него фантазии. Но его выпад против решения гражданского суда, отказавшегося ее госпитализировать, произвел должное впечатление. Беседовавшая с ним женщина-репортер разделила его возмущение, но она явно не знала, какие вопросы следовало бы задать по этому поводу. Там не нашлось никого, кто мог бы возразить Телеборьяну: прежнего главного врача больницы Святого Стефана уже не было в живых, а председатель гражданского суда, который выносил решение по делу Саландер, а теперь поневоле оказался в роли козла отпущения, с тех пор давно вышел на пенсию и отказался дать интервью прессе.
На текст, наиболее ее поразивший, Лисбет наткнулась в вечернем выпуске одной из местных газет Центральной Швеции. Она перечитала его трижды, а потом выключила компьютер и закурила. Сидя на подушке в уголке у окна, она смотрела на улицу и любовалась ночным освещением.
«ОНА БИСЕКСУАЛКА», –
СКАЗАЛА О НЕЙ ПОДРУГА ДЕТСТВА
Двадцатишестилетнюю женщину, которую разыскивают по подозрению в трех убийствах, знакомые описывают как человека с большими странностями, у которого еще в школьные годы были трудности с общением. Несмотря на многие попытки вовлечь ее в коллектив, она все время держалась особняком.
«У нее были явные проблемы с определением своей сексуальной ориентации, – вспоминает Юханна, одна из ее немногих подружек по школе. – Уже очень рано стало понятно, что она не такая, как все, и что она бисексуалка. Мы очень беспокоились за нее».
Далее в тексте приводилось несколько эпизодов из воспоминаний Юханны. Лисбет нахмурила брови. Сама она не помнила ни этих эпизодов, ни женщины, которую она могла бы назвать своей близкой школьной подругой, пытавшейся вовлечь ее в коллектив.
Из текста не было ясно, когда именно произошли приведенные случаи, но она практически перестала ходить в школу с двенадцатилетнего возраста. А значит, ее обеспокоенная школьная подружка сумела обнаружить ее бисексуальность еще в очень юные годы. Несмотря на огромный поток дурацких текстов, который обрушился на нее за прошедшую неделю, интервью Юханны поразило ее больше всего – настолько это была явная ложь. Либо репортер наткнулся на законченную мифоманку, либо он сам сочинил эту историю; Лисбет запомнила фамилию репортера и включила его в список объектов, подлежащих более пристальному изучению.
Даже самые снисходительные репортажи, нацеленные на критику современного общества и выходившие под заголовками вроде «Общество оказалось несостоятельным» или «Она не получила необходимой помощи» не могли смягчить ее образ врага народа номер один: серийной убийцы, которая в припадке безумия прикончила трех уважаемых сограждан.
С интересом читая различные описания своей жизни, Лисбет отметила, что в опубликованной информации есть один заметный пробел. Несмотря на неограниченный, по-видимому, доступ ко всем самым засекреченным и интимным деталям ее жизни, средства массовой информации ничего не знали про Весь Этот Кошмар, приключившийся с ней незадолго до ее тринадцатилетия. Все их сведения о ее жизни относились к двум периодам: от поступления в начальную школу до одиннадцатилетия и потом начиная с выписки из детской психиатрической больницы и перехода в приемную семью – в возрасте пятнадцати лет.
Создавалось впечатление, что некто, имевший доступ к полицейским архивам, делился сведениями со средствами массовой информации, но по какой-то неведомой причине решил оставить Весь Этот Кошмар во мраке неизвестности. Это очень удивило Лисбет. Ведь если полиция хотела подчеркнуть ее склонность к применению грубой силы, то факты того расследования могли бы прекрасно этому способствовать: ведь именно они послужили непосредственным поводом для ее отправки в Уппсалу, в больницу Святого Стефана, и далеко превосходили те пустяки, которые случились на школьном дворе.
В Пасхальное воскресенье Лисбет занялась изучением хода следствия. Средства массовой информации помогли ей составить довольно отчетливое представление об участниках следственной группы. Она отметила, что прокурор Экстрём является начальником предварительного следствия и что именно он, как правило, выступает на пресс-конференциях, практически же руководит расследованием инспектор криминальной полиции Ян Бублански – полноватый мужчина в плохо сидящем костюме, который во время пресс-конференций иногда устраивается сбоку от Экстрёма.
Через несколько дней она уже знала про Соню Мудиг, единственную женщину в группе полицейских, которая первой обнаружила тело адвоката Бьюрмана. Она отметила имена Ханса Фасте и Курта Свенссона, но не узнала про Йеркера Хольмберга, имя которого не упоминалось ни в одном из репортажей. Для каждого из этих людей она завела отдельный файл в своем компьютере и начала заполнять их информацией.
Ход полицейского расследования, конечно же, описывался в материалах, которые члены следственной группы хранили в своих компьютерах, а их базы данных содержались на полицейском сервере. Проникновение во внутреннюю Сеть полиции было связано с исключительными трудностями, однако не являлось невозможным, и Лисбет уже случалось это делать.
В связи с одним заданием, которое она четыре года тому назад выполняла для Драгана Арманского, она ознакомилась со структурой полицейской Сети и придумала, каким образом можно для своих нужд войти в полицейский регистр. При попытке проникнуть в Сеть извне она потерпела полную неудачу: та была слишком хорошо защищена и снабжена неожиданными ловушками, которые могли привлечь к взломщику нежелательное внимание.
Внутренняя полицейская Сеть была выстроена по всем правилам искусства: там имелась отдельная система кабелей, защита от внешних подключений и Интернета. Таким образом, здесь требовалось либо содействие настоящего полицейского, имеющего право доступа в Сеть, либо способ притвориться «своим человеком» для внутренней полицейской Сети. В этом отношении ей повезло, так как именно тут в системах защиты зияла огромная брешь. По всей стране имелось множество полицейских участков, подсоединенных к Сети. Некоторые из них представляли собой крошечные отделения без ночных дежурных, они не были оборудованы сигнализацией и на ночь оставались без охраны. Ближайший полицейский участок в Лонгвике неподалеку от Вестероса был как раз одним из таких отделений. Оно занимало помещение примерно в сто тридцать квадратных метров в одном здании с местной библиотекой и страховой кассой, в дневное время там находились трое полицейских.
В тот раз, четыре года назад, Лисбет Саландер не удалось проникнуть в Сеть, но она решила, что было бы неплохо потратить немного времени и сил на то, чтобы обеспечить себе доступ на всякий случай на будущее. Прикинув свои возможности, она нанялась на лето уборщицей в библиотеку Лонгвика. Обрабатывая полы с помощью тряпки и щетки, она попутно за десять минут успела изучить в строительной конторе города план помещений. У нее были ключи от здания, но не было ключей от полицейского участка. Зато она обнаружила, что может без особого труда забраться туда через окно расположенной на втором этаже ванной комнаты, которое из-за летней жары оставляли на ночь приоткрытым. Полицейский участок охранялся только одним сторожем, делавшим обход несколько раз за ночь. Это было просто смехотворно!
Ей потребовалось всего около пяти минут, чтобы найти на столе у начальника имя пользователя и пароль. Затем одна ночь ушла на то, чтобы путем нескольких экспериментов установить структуру Сети и выяснить, каким он обладал доступом и какие еще существовали степени секретности, недоступные для представителей местной полиции. В качестве бонуса она нашла еще и имена двух пользователей из числа служащих местной полиции и их пароли. В компьютере одного из них, тридцатидвухлетней женщины-полицейского Марии Оттоссон, Лисбет нашла информацию о том, что эта женщина подала заявление на вакантное место в стокгольмской полиции и была принята туда в качестве следователя в отдел борьбы с мошенничеством. Об Оттоссон Лисбет узнала все, что только можно, так как та оставила свой лэптоп в незапертом ящике стола. Итак, сотрудница полиции Мария Оттоссон имела персональный компьютер, которым пользовалась на работе. Великолепно! Лисбет ввела в него свой CD-диск с программой «Асфиксия 1.0» – самой первой версией своей шпионской программы. Она разместила программное обеспечение в двух местах: в качестве активной интегрированной части «Майкрософт Эксплорера» и как бэкап[138] в адресной книге Марии Оттоссон. Лисбет рассчитывала на то, что если даже Оттоссон купит совершенно новый компьютер, она перенесет на него свою адресную книгу, причем был очень велик шанс того, что она сделает это на своем новом рабочем месте – в стокгольмском отделении по борьбе с мошенничеством, где ей предстояло обосноваться уже через несколько недель.
Лисбет разместила также программное обеспечение в настольных компьютерах полицейских, которое позволяло бы ей получать из них информацию, а позаимствовав их идентификацию, она могла сама входить в полицейский регистр. Однако тут требовалось соблюдать величайшую осторожность, чтобы ее вторжение оставалось незамеченным. Так, например, отдел безопасности полиции имел особую тревожную сигнализацию, которая реагировала на вход в систему в нерабочее время или на резкий рост числа запросов. Эта же сигнализация сработала бы при попытке добыть информацию о расследованиях, к которым местная полиция не имела касательства.
Весь следующий год Лисбет в паре с коллегой-хакером Чумой работала над тем, чтобы добиться контроля над полицейской Сетью. Столкнувшись со слишком большими трудностями, через некоторое время они забросили этот проект, но в ходе работы успели собрать около ста идентификаций, которыми теперь могли при необходимости воспользоваться.
Наконец Чума совершил прорыв, хакнув домашний компьютер начальника полицейского отдела по обеспечению информационной безопасности. Это был вольнонаемный экономист, не обладавший глубокими познаниями в области компьютерной техники, хотя в его лэптопе хранилось огромное количество информации. Таким образом Лисбет и Чума избавлялись от необходимости запускать в Сеть вредоносные вирусы, которые могли полностью нарушить работу полицейских компьютеров, что совсем не отвечало их собственным интересам. Они были хакерами, а не диверсантами и хотели получить доступ к функционирующей Сети, а вовсе не разрушить ее.
Теперь Лисбет Саландер проверила свой список и установила, что никто из тех, чью идентификацию она когда-то украла, не был причастен к расследованию тройного убийства. Впрочем, на такую удачу она и не рассчитывала. Зато она имела возможность без особенного труда заходить в полицейскую Сеть и знакомиться с подробностями всешведского розыска, включая новейшие данные, добытые следствием о ней самой. Она узнала, что ее видели и пытались искать в Уппсале, Норчёпинге, Гётеборге, Мальме, Хаслехольме и Кальмаре и что было разослано улучшенное секретное графическое изображение ее внешности.
В условиях повышенного внимания средств массовой информации на руку Лисбет играло то, что ее портретов имелось очень мало. Кроме паспортной фотографии четырехлетней давности, использованной также на ее водительских правах, и фотографии в полицейском регистре, изображавшей восемнадцатилетнюю Лисбет (совершенно не похожей на себя), нашлось только несколько случайных снимков из старых школьных альбомов, в частности фотография, сделанная одной из учительниц во время школьной экскурсии в заповедник Накка. На этом снимке можно было разглядеть неясную фигурку двенадцатилетней Лисбет Саландер, сидящей в стороне.
Плохо было то, что паспортная фотография – лицо с застывшим взглядом исподлобья и сжатыми в ниточку губами – подкрепляла представление о ней как об умственно отсталой, асоциальной личности и убийце, и средства массовой информации растиражировали этот образ. Зато этот снимок обладал одним важным достоинством – он имел разительное несходство с настоящей Лисбет и не давал никакой возможности узнать ее при встрече.
Она с интересом следила за поступающими данными о личности убитых. Во вторник средства массовой информации уже начали топтаться на месте и, за отсутствием драматических новостей об охоте на Лисбет Саландер, стали уделять больше внимания жертвам преступления. В одной из вечерних газет появилась большая статья, рисующая портреты убитых: Дага Свенссона, Миа Бергман и Нильса Бьюрмана. Смысл ее сводился к тому, что три достойных человека были зверски убиты по непонятной причине.
Нильс Бьюрман представал как уважаемый адвокат, активный участник общественной жизни, член Гринписа и «деятельный защитник прав молодежи». Целая полоса была посвящена близкому другу и коллеге Бьюрмана Яну Хоконссону, чья адвокатская контора находилась в одном здании с конторой Бьюрмана и который отзывался о Бьюрмане как о защитнике прав простого человека. По словам одного из служащих Опекунского совета, Бьюрман был искренне предан интересам своей подопечной Лисбет Саландер.
Впервые за этот день Лисбет усмехнулась кривой усмешкой.
Большой интерес вызывала фигура Миа Бергман, также ставшей жертвой убийцы. Ее описывали как очаровательную женщину, обладавшую блестящим умом, которая уже имела за плечами внушительный список достижений и которую впереди ожидала великолепная карьера. Цитировались высказывания ее потрясенных друзей, однокурсников и научного руководителя. Главным вопросом было: «За что?» Печатались фотографии лежащих перед домом в Энскеде цветов и зажженных свечей.
По сравнению с ней Дагу Свенссону было посвящено совсем немного места. Его описывали как проницательного и бесстрашного репортера, но главное внимание уделялось его сожительнице.
К удивлению Лисбет, только в Пасхальное воскресенье всплыло, что Даг Свенссон работал над большим репортажем для журнала «Миллениум». Еще больше она удивилась тому, что в публикациях не было ни слова о теме его работы.
Ей так и не попалось на глаза заявление Микаэля Блумквиста для газеты «Афтонбладет». Только во вторник упоминание об этом высказывании появилось в телевизионных новостях, и тут она поняла, что Микаэль Блумквист дал неверную информацию. Он заявил, что Даг Свенссон работал над репортажем на тему «Безопасность информации и защита компьютеров от незаконного проникновения».
Лисбет Саландер сдвинула брови. Она знала, что это утверждение не соответствует истине, и задумалась над тем, какую же игру ведет «Миллениум». Затем она поняла, что значило это сообщение, и во второй раз за этот день усмехнулась кривой улыбкой. Соединившись с сервером в Голландии, она дважды щелкнула мышкой по иконке с надписью «МикБлум/лэптоп». Папка под названием «Лисбет Саландер» и документ «Для Салли» лежали на самом видном месте в середине рабочего стола, и она стала читать.
Раздираемая противоречивыми чувствами, она долго сидела перед раскрытым письмом Микаэля. До сих пор она была одна против всей Швеции, и это уравнение благодаря своей простоте было доходчивым и красивым. И тут вдруг у нее появился союзник, по крайней мере – потенциальный союзник, утверждающий, что он верит в ее невиновность. И разумеется, им оказался единственный человек в Швеции, с которым она не хотела больше встречаться ни при каких условиях. Она вздохнула. Микаэль Блумквист был все тот же, он, как всегда, повел себя до чертиков наивно и добропорядочно. Лисбет Саландер утратила наивность уже в десять лет.
Не бывает совсем невиновных. Есть только различные степени ответственности.
Нильс Бьюрман умер, потому что не пожелал играть по ее правилам. Она предоставила ему надежный шанс, но он все равно нанял альфа-самца, пытаясь расправиться с ней. Так что тут уже была не ее вина.
Однако если на арену вышел Калле Блумквист, его участие не стоит недооценивать. Он может ей пригодиться.
Он был мастер разгадывать загадки и обладал феноменальным упорством, это она знала по опыту Хедестада. Вцепившись во что-нибудь, он держал это мертвой хваткой. Он был по-настоящему наивен, но мог действовать там, куда она не могла соваться, чтобы не выдать своего присутствия. Его можно было использовать, когда ей самой придется тихо и незаметно скрыться за границей – а все шло к тому.
Но к сожалению, Микаэлем Блумквистом нельзя было управлять. Требовалось, чтобы он сам хотел что-то сделать и имел для этого моральное оправдание.
Иначе говоря, он был весьма предсказуем. Немного подумав, она создала новый документ, назвав его «МикуБлуму», и написала одно-единственное слово:
Зала.
Это даст ему пищу для размышлений.
Она все еще сидела за компьютером, погруженная в размышления, как вдруг заметила, что компьютер Микаэля Блумквиста заработал. Его ответ пришел вскоре после того, как он прочел ее послание.
Лисбет, ты наказание на мою голову! Кто, черт возьми, такой Зала? Связующее звено, что ли? Если знаешь, кто убил Дага и Миа, так расскажи мне хотя бы, чтобы мы могли распутать этот проклятый клубок и не мучиться.
О'кей. Пора подцепить его на крючок.
Она создала еще один документ и назвала его «Калле Блумквисту». Она знала, что он рассердится. Затем написала короткое сообщение:
Ты журналист. Вот и раскапывай!
Как она и ожидала, его ответ пришел немедленно и содержал призыв рассуждать разумно, даже взывал к ее чувству. Она усмехнулась и отключила его жесткий диск.
Но свои шпионские розыски она на этом не закончила, а переключилась на жесткий диск Арманского. Она внимательно прочитала его отчет о ней, написанный на второй день Пасхи. Из содержания отчета нельзя было понять, кому он адресован, но она решила, что Драган сотрудничает с полицией, содействуя ее поискам.
Проверка электронной почты Арманского не принесла ничего интересного. Уже собираясь отключить жесткий диск, она вдруг наткнулась на послание, адресованное начальнику технического отдела «Милтон секьюрити» – Арманский поручал ему установить камеру скрытого наблюдения в своем кабинете.
Ого!
Посмотрев дату, она увидела, что поручение было послано в конце января, спустя несколько часов после ее посещения.
Это значило, что, прежде чем нанести Арманскому следующий визит, ей придется подправить кое-что в системе автоматического наблюдения.
Во вторник утром Лисбет Саландер зашла в картотеку Главного управления криминальной полиции и сделала запрос на имя Александра Залаченко. Там он не значился, что и неудивительно: насколько ей было известно, он ни разу не представал в Швеции перед судом и даже не числился в переписи населения.
В регистр криминальной полиции она заходила под видом комиссара Дугласа Шёльда пятидесяти пяти лет, работающего в полицейском округе Мальме. И тут она испытала небольшое потрясение: ее компьютер вдруг запищал и в меню замигала иконка, подавая сигнал о том, что кто-то разыскивает ее в чате ICQ.
Первым ее побуждением было вырвать из гнезда вилку и отсоединиться, но она быстро одумалась. В компьютере Шёльда не было программы ICQ, она вообще редко имеется у пожилых людей, а чаще используется для общения молодежью и опытными пользователями.
А это означало, что кто-то ищет именно ее. Выбор в этом случае был небогатый.
Она включила ICQ и написала:
Что тебе надо, Чума?
Тебя, Оса, нелегко застать. Ты когда-нибудь заглядываешь в свою почту?
Как ты меня нашел?
По Шёльду. У меня тот же список. Я подумал, что ты выбрала пользователя с наибольшим доступом.
Что тебе надо?
Кто такой Залаченко, которого ты запрашивала?
Не суйся не в свое дело!
Что такое происходит?
Чума, иди к черту!
Я-то думал, что это у меня, как ты выражаешься, проблемы по части социальной адаптации. Но если верить газетам, то по сравнению с тобой я совершенно нормальный.
ι.
Сама себе покажи палец! Тебе нужна помощь?
Лисбет немного подумала. Сначала Блумквист, теперь – Чума! Народ наперебой рвется ей помогать. С Чумой была одна проблема – он был нелюдимый отшельник, весил сто шестьдесят килограммов и общался с окружающим миром исключительно по Интернету. Если сравнивать с ним, то Лисбет Саландер была активным участником общественной жизни и чуть ли не душой любой компании. Не дождавшись ответа, Чума отщелкал следующую строчку:
Ты здесь? Тебе нужно помочь выбраться за границу?
Нет.
Почему ты стреляла?
Заткнись!
Ты собираешься застрелить еще кого-нибудь, и должен ли я бояться за себя? Ведь я единственный человек, кто может тебя выследить.
Не суйся в чужие дела, тогда нечего будет бояться.
Я и не боюсь. Если тебе что-нибудь понадобится, найдешь меня в хот-мейле. Может, тебе оружие нужно? Новый паспорт?
Ты социопат.
Это по сравнению с тобой-то?
Лисбет отключила ICQ, села на диван и стала думать. Через десять минут она снова открыла компьютер и послала Чуме по хот-мейлу следующее сообщение:
Прокурор Экстрём, начальник следственного отдела, живет в Тэбю. Женат, у него двое детей и есть скоростной Интернет, проведенный на виллу. Мне может понадобиться доступ к его лэптопу или домашнему компьютеру. Я хочу читать его в реальном времени. Hostile takeover с зеркальным жестким диском.
Она знала, что Чума редко выходит из своей квартиры в Сундбюберге, и потому надеялась, что у него найдется под рукой какой-нибудь расторопный подросток для поручений во внешнем мире. Письмо она отправила без подписи. Это было излишне. Ответ пришел, когда она спустя пятнадцать минут включила программу ICQ.
Сколько заплатишь?
10 000 на твой счет + расходы и 5000 твоему помощнику.
Я дам о себе знать.
Электронная почта от Чумы пришла утром в четверг, и все послание состояло из ftp-адреса. Лисбет удивилась: результата она ожидала не раньше чем через две недели. Произвести «враждебное поглощение» даже при помощи гениальной программы Чумы и специально разработанного оборудования было делом сложным и кропотливым. В ходе этого процесса информация постепенно закачивалась в чужой компьютер килобайт за килобайтом, пока не возникала новая программа. Скорость процесса зависела от того, как часто Экстрём пользуется своим компьютером, а после его завершения требовалось еще несколько дней на то, чтобы перевести всю информацию на зеркальный жесткий диск. Сорок восемь часов – это был не просто рекорд, а нечто теоретически невозможное. Лисбет преисполнилась восхищения и вызвала его ICQ:
Как тебе это удалось?
У четырех членов семьи есть компьютеры. И представляешь себе – у них нет брандмауэра! Безопасность на нуле. Достаточно было подсоединиться к кабелю и загружать. Мои расходы составили 6000 крон. У тебя столько найдется?
Yes. Плюс бонус за срочность.
Подумав немного, она через Интернет перевела на счет Чумы тридцать тысяч крон. Она не хотела пугать его слишком уж большой суммой. Затем она удобно устроилась на купленном в «ИКЕА» кресле и открыла лэптоп начальника следственного отдела Экстрёма.
За час она прочитала все отчеты, которые посылал тому Ян Бублански. Лисбет подозревала, что, согласно уставу, такие рапорты не должны были выходить за стены полицейского управления, но Экстрём не обращал внимания на требования устава, раз он забрал эти дела с собой и разместил их в частном компьютере, не обеспеченном даже брандмауэром.
Это было лишним доказательством того, что ни одна система безопасности не устоит против тупости собственных сотрудников. Из компьютера Экстрёма она извлекла множество полезной информации.
Сначала она узнала, что Драган Арманский придал двух своих сотрудников в качестве добровольных помощников следственной группе инспектора Бублански. Практически это означало, что «Милтон секьюрити» спонсирует охоту, которую за ней ведет полиция. Их задачей было всеми путями способствовать поимке Лисбет Саландер. «Ну, спасибо, Арманский! Это я тебе еще припомню», – подумала Лисбет. Узнав, кто эти сотрудники, она помрачнела. Бомана она запомнила как человека неприветливого, но вежливого. Никлас Эрикссон же был нечистым на руку ничтожеством, который мошенничал с клиентами, используя свое служебное положение в «Милтон секьюрити».
Лисбет Саландер обладала довольно гибкой моралью. При случае она и сама не погнушалась бы обмануть хозяйских клиентов, но только если они того заслужили, и никогда не нарушила бы обязательства по неразглашению сведений.
Очень скоро Лисбет обнаружила, что утечка информации в прессу происходит через самого начальника следственного отдела Экстрёма. При посредстве электронной почты он отвечал на ряд вопросов, касающихся заключения медицинской экспертизы о Лисбет Саландер и о связях между ней и Мириам Ву.
Третий сделанный ею важный вывод гласил, что группа инспектора Бублански не имела ни малейшего представления о том, где им нужно искать Лисбет Саландер. Она с интересом прочитала отчет о принятых мерах и взятых под наблюдение адресах. Список оказался коротким. Разумеется, в нем числился дом на Лундагатан, а кроме него адрес Микаэля Блумквиста, старый адрес Мириам Ву на площади Святого Эрика и «Мельница», в которой она иногда бывала.
«Вот черт! – подумала Лисбет. – И как меня только угораздило засветиться рядом с Мимми? Надо же было додуматься до такой глупости!»
В пятницу сыщики Экстрёма вышли даже на след группы «Персты дьявола». Лисбет сделала вывод, что теперь они нанесут визиты еще по нескольким адресам, и нахмурилась. М-да, после этого девчонки из «Перстов дьявола», вероятно, навсегда исчезнут из круга ее знакомств, хотя она даже ни разу не встречалась с ними после своего возвращения в Швецию.
Чем дольше она над всем этим думала, тем в большее недоумение приходила. Прокурор Экстрём усердно поставлял прессе информацию, перетряхивая всякое грязное белье. Цель его понять было нетрудно: он зарабатывал себе популярность и готовил почву на будущее, когда ему придется выдвигать против нее обвинение.
Но почему же он смолчал о полицейском расследовании 1991 года? Ведь это стало непосредственным поводом ее направления в больницу Святого Стефана. Почему он держит в тайне эту историю?
Лисбет вошла в компьютер Экстрёма и целый час занималась просмотром его документов. Закончив эту работу, она закурила сигарету. Она не нашла ни одной ссылки на события 1991 года, и приходилось сделать неожиданный вывод: он просто ничего об этом не знал!
Сначала Лисбет застыла в растерянности, но потом взгляд ее остановился на ноутбуке. Чем не задача для старины Калле Блумквиста! Уж он в нее вцепится так, что не оторвешь. Она снова включила компьютер, зашла на его жесткий диск и создала документ «МВ2»:
Прокурор Э. снабжает СМИ информацией. Спроси у него, почему он молчит о старом полицейском расследовании.
Этого будет достаточно, чтобы подтолкнуть его к действию. Она терпеливо прождала два часа, прежде чем Микаэль вошел в Сеть и занялся своей электронной почтой. Через пятнадцать минут он обнаружил ее документ, а затем еще через пять ответил ей своим документом под названием «Криптограмма». Он не клюнул на приманку, а вместо этого завел старую песню о том, что хочет узнать, кто убил его друзей.
Это стремление было Лисбет понятно. Она немного смягчилась и ответила документом под заголовком «Криптограмма 2»:
Как ты поступишь, если окажется, что это я?
В сущности, она задавала ему очень личный вопрос. Он ответил ей документом «Криптограмма 3». Его ответ произвел на нее сильное впечатление:
Лисбет, если ты совсем слетела с катушек, то помочь тебе, наверное, сможет только Петер Телеборьян. Но я не верю, что ты убила Дага и Миа. Надеюсь и молюсь, чтобы я оказался прав.
Даг и Миа хотели разоблачить мафию секс-услуг. Я предполагаю, что именно это каким-то образом послужило мотивом к убийству. Но у меня нет никаких улик.
Я не знаю, какая кошка пробежала между нами, но однажды мы как-то говорили с тобой о дружбе. Я сказал, что дружба основывается на двух вещах: уважении и доверии. Даже если ты из-за чего-то мной недовольна, ты все равно можешь на меня положиться и доверять мне. Я никогда не выдавал твоих секретов. Даже того, что случилось с миллиардами Веннерстрёма. Верь мне. Я тебе не враг.
Имя Телеборьяна привело ее сначала в ярость. Потом она сообразила, что Микаэль вовсе не собирался ее дразнить. Он не имел представления о том, кто такой Петер Телеборьян, и, скорее всего, видел его только по телевизору, где тот выступал в качестве уважаемого специалиста и всемирно признанного эксперта в области детской психиатрии.
Но больше всего ее поразило упоминание о миллиардах Веннерстрёма. Откуда он об этом узнал? Она была уверена, что не сделала никаких ошибок и что ни одна живая душа на свете не знает о ее тогдашних действиях.
Она несколько раз перечитала его письмо.
При напоминании о дружбе ей сделалось не по себе. Она не знала, что на это ответить.
Наконец она создала документ «Криптограмма 4»:
Мне надо над этим подумать.
Она отключилась и села у окна.
Лисбет Саландер вышла из квартиры в районе Мосебакке только в одиннадцать часов вечера в пятницу. Вот уже несколько дней, как у нее закончился запас пиццы и прочих продуктов: не осталось ни кусочка хлеба, ни корочки сыра. Последние три дня она питалась овсяными хлопьями, купленными однажды под настроение, когда она подумала, что пора перейти на здоровое питание. Теперь она сделала открытие, что стакан овсяных хлопьев с горсточкой изюма и двумя стаканами воды в микроволновке за одну минуту превращается во вполне съедобную овсяную кашу.
Пошевелиться заставил ее не только недостаток еды. Ей надо было срочно разыскать одного человека, каковую задачу, к сожалению, невозможно было выполнить, сидя в квартире в районе площади Мосебакке. Она направилась к гардеробу, достала из него белокурый парик и вооружилась норвежским паспортом на имя Ирене Нессер.
Ирене Нессер была реально существующей женщиной. Внешне она походила на Лисбет Саландер и три года тому назад потеряла свой паспорт, который заботами Чумы попал в руки Лисбет и вот уже восемнадцать месяцев при необходимости помогал ей выступать в чужом обличье.
Лисбет вынула колечки из бровей и ноздрей и перед зеркалом в ванной сделала макияж. Она оделась в темные джинсы, простую, но теплую коричневую куртку, расшитую золотом, и уличные сапожки на высоких каблуках. В картонной коробке у нее лежал запас баллончиков со слезоточивым газом, она взяла оттуда один. Она даже достала электрошокер, к которому не прикасалась уже год, и поставила его на зарядку. Сложив в нейлоновую сумку смену одежды, поздно вечером она вышла из квартиры.
Для начала Лисбет прошлась до ресторана «Макдоналдс» на улице Хорнсгатан – там она меньше рисковала столкнуться нос к носу с кем-нибудь из прежних сослуживцев из «Милтон секьюрити», чем в «Макдоналдсах» в районе Шлюза или площади Медборгарплатс. Она съела бигмак и выпила большой стакан колы.
Поев, она села на четвертый номер и доехала до площади Эриксплан, а оттуда пешком дошла до Уденплан и вскоре после полуночи очутилась перед домом на Уппландсгатан, где находилась квартира покойного адвоката Бьюрмана. Она не думала, что за квартирой ведется наблюдение, но отметила, что на его этаже светится окно соседней квартиры, поэтому предпочла на всякий случай прогуляться до Ванадисплан. Вернувшись через час, она увидела, что свет в соседней квартире потух.
Бесшумно, едва касаясь ногами ступеней, Лисбет поднялась по лестнице к квартире Бьюрмана. Столовым ножом она осторожно срезала липкую ленту, которой полиция опечатала квартиру, и неслышно открыла дверь.
Она зажгла свет в передней, зная, что его не видно снаружи, и только затем включила фонарик и направилась в спальню. Жалюзи были закрыты. Она провела лучом фонарика по постели, на которой еще темнели пятна крови, вспомнила, что сама чуть было не умерла на этой кровати, и неожиданно ощутила чувство глубокого удовлетворения оттого, что Бьюрман наконец-то ушел из ее жизни.
Цель ее визита на место преступления заключалась в том, чтобы раздобыть ответы на два вопроса. Во-первых, она не понимала, какая связь существует между Бьюрманом и Залой. В том, что она существует, Лисбет была убеждена, но, изучив содержимое компьютера Бьюрмана, не смогла установить, в чём она заключается.
Во-вторых, был еще один вопрос, над которым она все время ломала голову. Во время ночного визита несколько недель назад Лисбет заметила, что Бьюрман вынул часть относящихся к ней документов из папки, в которой у него лежали все материалы о Лисбет Саландер. Недостающие страницы представляли собой ту часть поручения социального ведомства, в которой в самой краткой форме давалось общее описание психического состояния его подопечной. Бьюрману эти страницы были не нужны, и вполне возможно, что он просто выбросил из папки лишнее. Однако против этого говорило то, что адвокаты никогда не выбрасывают документы, относящиеся к делу. Какой бы ненужной ни была та или иная бумажка, избавляться от нее было совершенно нелогично. Тем не менее эти страницы исчезли из ее папки и не нашлись ни в каком другом месте его рабочего стола.
Она убедилась, что полиция забрала с собой папки, имевшие отношение к Лисбет Саландер, и кое-что из других документов, а потом потратила два часа на то, чтобы тщательно, метр за метром, обыскать квартиру на предмет чего-то, что осталось незамеченным полицией. В результате, к своему огорчению, она вынуждена была признать, что, судя по всему, полиция ничего не упустила.
На кухне она обнаружила ящик, в котором лежали разные ключи: ключи от машины, от дверного замка и от навесного. Бесшумно поднявшись на чердак, она перепробовала несколько навесных замков и наконец отыскала чулан, в котором Бьюрман хранил ненужные вещи. Там оказалось кое-что из старой мебели, гардероб с лишней одеждой, лыжи, автомобильный аккумулятор, картонные коробки с книгами и еще всякий хлам. Не найдя ничего интересного, она спустилась вниз и с помощью дверного ключа отыскала его гараж. Там она обнаружила «мерседес» покойного, но в нем тоже не нашлось ничего интересного.
В его контору она наносить визит не стала: в ней она была несколько недель назад, тогда же, когда последний раз навещала квартиру, и знала, что на службе Бьюрман уже два года не бывает и там нет ничего, кроме пыли.
Поднявшись снова в квартиру, Лисбет села в гостиной на диван и стала думать. Через несколько минут она встала, вернулась на кухню к ящику с ключами и внимательно пересмотрела их все. Одна из связок состояла из ключа от английского замка, ключа от французского замка и покрытого ржавчиной старинного ключа. Она нахмурила брови, потом перевела взгляд выше на тумбочку рядом с посудной мойкой, в которой у Бьюрмана были сложены десятка два пакетиков с семенами. Вынув их, Лисбет убедилась, что это семена огородной зелени.
У него где-то есть летний домик. Или дачка в садовом товариществе. Вот чего она раньше не заметила!
Ей потребовалось всего три минуты для того, чтобы найти среди квитанций Бьюрмана одну шестилетней давности, по которой он расплатился со строительной фирмой за земляные работы по оборудованию подъездной площадки перед домом, а еще через минуту она нашла страховое свидетельство на жилой дом в районе Сталлархольма под Мариефредом.
В пять часов утра Лисбет зашла в работающий всю ночь супермаркет в начале Хантверкаргатан возле Фридхемсплана, где запаслась достаточным количеством пиццы, молока, хлеба и других продуктов. Кроме того, она купила утреннюю газету, в которой ее внимание привлек заголовок:
НАХОДЯЩАЯСЯ В РОЗЫСКЕ ЖЕНЩИНА
ВЫЕХАЛА ЗА ГРАНИЦУ?
По какой-то неизвестной причине эта газета написала о ней, не называя фамилии. Там она упоминалась как «двадцатишестилетняя женщина». В тексте говорилось, что, по утверждению одного полицейского источника, ей, вероятно, удалось незаметно выехать за границу и сейчас она, возможно, находится в Берлине. Оттуда было получено сообщение, будто ее видели в одном «анархо-феминистском клубе», расположенном в Крейцберге, а следовательно, делала вывод газета, она улетела в Берлин. Этот клуб описывался в статье как место собраний молодежи, увлекающейся всем – начиная от политического терроризма и кончая антиглобализмом и сатанизмом.
Она вернулась в Сёдермальм на автобусе номер четыре и, выйдя на Росенлундсгатан, пешком дошла до Мосебакке. Дома она сварила себе кофе, приготовила бутерброды и только затем легла спать.
Лисбет проспала долго и проснулась, когда было уже далеко за полдень. Задумчиво принюхавшись к простыне, она решила, что пора поменять постельное белье, и субботний вечер посвятила уборке квартиры. Она вынесла мусор и, собрав старые газеты в два пластиковых мешка, поставила их в чуланчик в прихожей. В два приема она перестирала в машине целую гору нижнего белья, маек и джинсов, разобрала посуду, включила посудомоечную машину, а в заключение пропылесосила мебель и вымыла пол.
К девяти вечера она была мокрой от пота. Налив ванну, Лисбет щедро добавила в воду пены, улеглась в нее, закрыла глаза и стала думать. Когда она проснулась, было уже двенадцать ночи и вода в ванне совсем остыла. Рассерженная Лисбет вылезла, вытерлась насухо, легла в постель и почти сразу опять заснула.
В воскресенье утром, включив ноутбук, Лисбет пришла в ярость от тех глупостей, которых там понаписали о Мириам By. Ей стало скверно на душе, и ее начала мучить совесть. Она и не думала, что бедной Мимми так достанется, а ведь единственная вина Мимми состояла в том, что она была знакомой Лисбет. Знакомой? Или подругой? Или любовницей?
Лисбет сама не знала, какое слово лучше подходит для обозначения их отношений, но понимала, что какими бы ни были эти отношения раньше, теперь им наверняка пришел конец. Ей придется вычеркнуть имя Мимми из короткого списка своих знакомых. После всего того, что было понаписано в газетах, Мимми вряд ли захочет еще когда-нибудь иметь дело с безумной психопаткой Лисбет Саландер.
Эта мысль приводила ее в бешенство.
Она заметила себе на будущее имя Тони Скалы, журналиста, который начал эту травлю. Кроме того, она решила отыскать того борзописца в полосатом пиджаке, который в своей разухабистой статейке постоянно употреблял выражение «лесбиянка садомазохистского толка».
У Лисбет набрался уже немалый список людей, которыми она собиралась при случае заняться вплотную.
Но сначала нужно было разыскать Залу.
Что она будет делать дальше, после того как его найдет, она еще не знала.
В восемь часов утра в воскресенье Микаэля разбудил телефонный звонок. Еще не совсем проснувшись, он протянул руку и взял трубку.
– С добрым утром, – раздался оттуда голос Эрики Бергер.
– Ммм... – промычал Микаэль.
– Ты один?
– Да, к сожалению.
– В таком случае предлагаю тебе встать, принять душ и поставить кофе. Через пятнадцать минут к тебе придет гость.
– Какой гость?
– Паоло Роберто.
– Это боксер? Король ринга?
– Он самый. Он позвонил мне, и мы проговорили полчаса.
– Это почему же?
– Почему он мне позвонил? Ну, мы немного знакомы. Во всяком случае, здороваемся при встрече. Я как-то брала у него длинное интервью, когда он снимался в фильме Хильдебранда, в последующие годы мы еще несколько раз случайно встречались.
– Я не знал. Но вопрос в том, зачем ему понадобилось приходить ко мне?
– Затем, что... Ну да лучше уж пускай он сам тебе объяснит.
Микаэль едва успел принять душ и натянуть брюки, как Паоло Роберто уже звонил ему в дверь. Он впустил гостя, усадил за обеденный стол и попросил подождать. Достав себе чистую рубашку, Микаэль приготовил две порции двойного эспрессо и разлил по чашкам, добавив по ложечке молока. Паоло Роберто с уважением посмотрел на это кулинарное произведение.
– Вы хотели поговорить со мной?
– Мне посоветовала Эрика Бергер.
– О'кей. Слушаю вас!
– Я знаю Лисбет Саландер.
Микаэль поднял брови:
– Вот как?
– Я немного удивился, услышав от Эрики Бергер, что вы тоже с нею знакомы.
– Лучше расскажите все с начала.
– О'кей. Так вот: позавчера я вернулся домой, проведя месяц в Нью-Йорке, и вдруг вижу в каждой чертовой газетенке на первой странице физиономию Лисбет. В газетах о ней пишут черт знает какие мерзости. И ни один черт не нашел для нее ни одного доброго слова!
– Вы уже три раза помянули черта на одном дыхании.
– Извините! Но очень уж у меня погано на душе. Вообще-то я позвонил Эрике, потому что мне надо было выговориться, а к кому обращаться, я и сам не знал. А поскольку тот журналист из Энскеда работал на «Миллениум» и, значит, должен был знать Эрику, то я ей и позвонил.
– О'кей.
– Даже если Саландер свихнулась и сделала все то, что ей приписывает полиция, она все-таки заслуживает, чтобы с ней поступили по справедливости. Как-никак у нас правовое государство, и прежде чем судить человека, надо его сначала выслушать.
– Я точно такого же мнения, – сказал Микаэль.
– Я это понял из разговора с Эрикой. Когда я звонил в «Миллениум», я думал, что вы там тоже против нее ополчились, тем более что этот журналист Даг Свенссон работал на вас. Но Эрика сказала, что вы считаете ее невиновной.
– Я знаю Лисбет Саландер. И мне трудно представить себе ее в роли сумасшедшей убийцы.
Неожиданно Паоло расхохотался.
– Скрытная она, конечно, девица. Но она хороший человек. Мне она понравилась.
– А откуда вы ее знаете?
– Я боксировал с Саландер еще тогда, когда ей было семнадцать лет.
Микаэль Блумквист крепко зажмурился и только через десять секунд открыл глаза, чтобы снова посмотреть на Паоло Роберто. Как всегда, Лисбет Саландер не переставала преподносить сюрпризы.
– Ну разумеется! Лисбет Саландер боксирует с Паоло Роберто! Вы же с ней спортсмены одной весовой категории!
– Я не шучу.
– Верю, верю. Как-то раз Лисбет говорила мне, что она иногда боксирует с парнями в каком-то клубе.
– Сейчас я все расскажу. Десять лет тому назад я поступил в Цинкенсдаммский клуб помощником тренера для работы с юниорами, которые хотели там заниматься. Я тогда уже был профессиональным боксером, а председатель юниорской секции этого клуба решил, что я буду хорошей приманкой, и я стал ходить туда по вечерам и работать с ребятами спарринг-партнером.
– Понятно.
– Получилось так, что я проработал там все лето и часть осени. Они как раз затеяли рекламную кампанию и старались привлечь к боксу больше молодежи. Действительно, тогда к ним пришло довольно много ребят пятнадцати-шестнадцати лет и постарше. Среди них было немало из иммигрантских семей. Уж лучше им было заниматься боксом, чем шататься по городу и хулиганить.
– О'кей.
– И вот однажды в разгар лета, откуда ни возьмись, является в клуб эта щупленькая пигалица. Ты же знаешь, как она выглядит? Пришла и заявила, что хочет учиться боксу.
– Представляю себе эту сцену!
– Там собралось полдюжины мужиков – все гораздо крупнее ее и раза в два больше весом, и тут, надо же, такая потеха! Я тоже потешался. Ничего особенно серьезного, так, немного поддразнивали ее. У нас там есть и девичья группа, и я еще глупо пошутил, что, мол, девчонкам разрешается боксировать только по четвергам или что-то вроде.
– Она-то, поди, не смеялась.
– Нет. Не смеялась. Только посмотрела на меня черными глазищами. И сразу взялась за оставленные кем-то боксерские перчатки. Они были не завязаны и явно для нее велики. Тут мы, мужики, еще громче захохотали. Понимаешь?
– Не очень-то красиво получилось.
Паоло Роберто снова засмеялся.
– Я выступил вперед и вроде как понарошку слегка ткнул в нее кулаком.
– Ого!
– Да уж! И тут она вдруг раз! – и заехала мне по морде!
Он опять захохотал.
– Я-то нарочно дурака валял и не ждал ничего такого. Не успел я опомниться, как пропустил уже два-три удара, и только тогда пришел в себя и начал парировать. Одним словом, мышечной силы у нее было ноль, и удар не удар, а точно тебя перышком мазнет. Но когда я начал парировать, она сменила тактику. Она действовала инстинктивно, и я пропустил еще несколько ударов. Тут уж я начал защищаться всерьез и обнаружил, что быстрота у нее прямо змеиная. Будь она покрупнее и посильнее, это был бы, если ты понимаешь, настоящий матч.
– Понимаю.
– И тут она снова сменила тактику и влепила мне зверский удар в пах. Очень даже чувствительный.
Микаэль кивнул.
– Ну, я в ответ тоже ударил и угодил ей в лицо. То есть не то чтобы по-настоящему двинул, а так, легонько ткнул. А она меня в ответ в коленку ногой. То есть дала мне прикурить! Я был втрое выше и плотнее ее, и у нее вообще не было никаких шансов, но дралась она со мной не на жизнь, а на смерть.
– Ты ее раздразнил.
– Потом-то я понял. И мне было стыдно. Я хочу сказать, что мы ведь развесили афиши, старались привлечь в клуб молодежь, и тут приходит она и просится совершенно серьезно, чтобы ее научили боксу, а ее встречает шайка мужиков и начинает над ней потешаться. Я сам бы с ума сошел, если бы кто-то так повел себя со мной.
Микаэль снова кивнул.
– И все это произошло за несколько минут. Под конец я схватил ее в охапку, уложил на лопатки и держал на полу, пока она не перестала брыкаться. У нее, черт возьми, на глазах были слезы, и она глядела на меня с такой злостью... Да уж!
– И ты начал заниматься с ней боксом.
– Когда она утихомирилась, я дал ей подняться и спросил: что, мол, как ты – всерьез хочешь учиться боксу? Она швырнула в меня перчатки и направилась к выходу. Я кинулся за ней и загородил ей дорогу. Я попросил прощения и сказал, что, если она это решила всерьез, я согласен ее учить, так что приходи, мол, завтра в пять часов.
Он немного помолчал, глядя перед собой.
– Назавтра у нас занималась девичья секция, и она действительно пришла. Я поставил ее на ринг с девушкой, которую звали Йенни Карлссон. Той было восемнадцать, и она уже два года занималась боксом. Нам было сложно найти для Лисбет партнершу, потому что в ее весовой категории были разве что двенадцатилетние пичуги. Поэтому я велел Йенни действовать осторожно и не бить по-настоящему, потому что Саландер еще совсем зеленая.
– И как же пошло дело?
– Честно сказать... Уже через десять секунд Йенни оказалась с разбитой губой. На протяжении целого раунда Саландер колотила ее, а сама уклонялась от всех ударов Йенни. Кто бы сказал, что эта девушка до того ни разу не выходила на ринг! Во втором раунде Йенни дошла до того, что стала уже драться всерьез, но ей ни разу не удалось попасть в Лисбет. Я прямо онемел. Никогда мне еще не приходилось видеть, чтобы настоящий боксер двигался с такой быстротой. Я сам бы хотел иметь хотя бы половину такой быстроты, как у Лисбет Саландер.
Микаэль кивнул.
– Проблема Саландер была в том, что удар у нее был никудышный по силе. Я начал ее тренировать. Пару недель она ходила у меня в девичью секцию и проиграла несколько матчей, потому что рано или поздно чей-то удар достигал цели и тогда приходилось прерывать бой и на руках утаскивать ее в раздевалку – она начинала беситься, пинаться, колотить куда попало и кусаться.
– Узнаю Лисбет!
– Она никогда не признавала своего поражения. И в конце концов она озлобила против себя почти всех девчонок, так что их тренер выгнал ее из секции.
– Вот так вот?
– Да. Вот так. С ней было совершенно невозможно боксировать. У нее был только один стиль, который мы называли стилем Терминатора. Она стремилась уничтожить противника, причем не имело значения, что это: тренировочный бой или дружеский спарринг. И девушки очень часто уходили домой со ссадинами от ударов ногами. И тут мне пришла в голову мысль. У меня были проблемы с одним пареньком, которого звали Самир. Ему было семнадцать лет, и он был выходцем из Сирии. Самир был хороший боксер, физически крепкий, и удар что надо. Но он не умел двигаться. Он все время стоял как вкопанный.
– О'кей.
– Ну вот я и попросил однажды Саландер прийти в тот вечер, когда у меня была назначена его тренировка. Я велел ей переодеться и выставил ее на ринг против него, в шлеме, с каппой – все как полагается. Сначала Самир отказывался с ней боксировать, потому что она, мол, «всего лишь какая-то там девчонка», ну и прочие отговорки в духе настоящего мачо. Тогда я громко и отчетливо сказал ему при всех, что это не спарринг, и предложил пари, что она его побьет. Ей я тоже сказал, что это не тренировка и Самир будет драться с ней на полном серьезе. Она посмотрела на меня с этим своим недоверчивым выражением. Когда прозвучал гонг, Самир все еще стоял разинув рот. А Лисбет двинулась в атаку за короля и отечество и вдарила ему по роже, да так, что он прямо и сел на задницу. К тому времени у нее было позади целое лето тренировок, появились мускулы и удар стал немного весомее.
– Представляю себе, как обрадовался Самир!
– Ну, об этом деле вспоминали потом не один месяц! Самира она отлупила, как мальчишку. Она выиграла по очкам, а будь она физически посильнее, то просто бы его изувечила. Через некоторое время Самир пришел в такое отчаяние, что начал драться по-настоящему. Я жутко боялся, что он сумеет ее достать, тогда пришлось бы вызывать «скорую». Она защищалась, подставляя плечо, и летела на веревки, потому что удары такой силы ее отбрасывали. Плечи у нее были все в синяках, но Самир ни разу не сумел провести настоящий удар.
– Вот черт! Жаль, я этого не видел!
– После того вечера мужики в клубе зауважали Саландер, особенно Самир. И я стал ставить ее на спарринг с парнями, которые были гораздо крупнее и тяжелее ее. Она была моим секретным оружием, и это были чертовски хорошие тренировки! Мы установили план, по которому задачей Лисбет было провести пять ударов с попаданием в разные точки тела: в челюсть, лоб, живот и так далее. А ее партнеры должны были обороняться и защищать эти точки. Провести бой с Саландер стало вопросом престижа. Это было все равно что сражаться с шершнем. Мы так и звали ее – Оса, и она стала для клуба чем-то вроде талисмана. По-моему, ей это нравилось, так как однажды она пришла в клуб с вытатуированной на шее осой.
– И как долго это все продолжалось?
– Раз в неделю в течение трех лет. На условиях полного рабочего дня я проработал там только одно лето, а потом уже бывал урывками. Тренировать Саландер продолжала Путте Карлссон – наш тренер юниорской группы. Потом Саландер поступила на работу, и у нее уже не было времени приходить так часто, как раньше, но вплоть до прошлого года она являлась на тренировки через пару недель. Я встречался с ней несколько раз в год, и мы проводили спарринг. Это были хорошие тренировки, такие, что заставляют попотеть. Она почти никогда ни с кем не разговаривала. Если не было спарринга, она могла два часа подряд интенсивно работать с грушей и колотила ее так, словно перед ней смертельный враг.
Микаэль приготовил еще два эспрессо. Попросив извинения, он закурил сигарету. Паоло Роберто только пожал плечами. Микаэль задумчиво смотрел на него.
Паоло Роберто выглядел как человек прямой, любитель резать правду-матку. Микаэль сразу понял, что и в частной жизни он такой же непокладистый, но что в то же время он умен и скромен. Еще он помнил, что Паоло Роберто стремится также сделать политическую карьеру в качестве кандидата в риксдаг от социал-демократической партии. Микаэль все больше убеждался, что у этого парня есть голова на плечах, и поймал себя на невольной симпатии к этому человеку.
– И почему же ты пришел с этим ко мне?
– Саландер влипла в очень неприятную историю. Ей нужен друг, который был бы на ее стороне.
Микаэль кивнул.
– А почему ты думаешь, что она невиновна? – спросил Паоло.
– Это трудно объяснить. Лисбет никогда ничего не прощает, но я просто не могу поверить, когда мне говорят, будто она застрелила Дага и Миа. Особенно Миа. У нее не было никакого мотива...
– Известного нам мотива...
– О'кей. Лисбет не раздумывая могла бы применить силу против кого-то, кто это заслужил. И все же не знаю... Я расспрашивал инспектора полиции Бублански, который ведет это следствие. Мне кажется, что для убийства Дага и Миа была какая-то причина, и думаю, что кроется она в том репортаже, над которым работал Даг.
– Если ты прав, то ей нужен не просто друг, который поддержит ее морально, когда ее поймает полиция. Ей нужна поддержка совсем другого рода.
– Я знаю.
У Паоло Роберто сверкнул в глазах злой огонек.
– Если она ни в чем не виновата, то, значит, она очутилась в центре ужаснейшего юридического скандала, равного которому не было в истории. Полиция и СМИ обвиняют ее в убийстве, и вся та грязь, которую о ней пишут...
– Я знаю.
– Так что же мы может сделать? Могу я хоть чем-то помочь?
Микаэль немного подумал.
– Самая лучшая помощь, какую мы могли бы ей оказать, это найти другого подозреваемого. Над этим я сейчас и работаю. Не самая лучшая, но все-таки помощь состоит в том, чтобы найти ее саму, пока ее не успела пристрелить полиция. Ведь Лисбет не тот человек, который может добровольно сдаться.
Паоло Роберто кивнул.
– И как нам ее найти?
– Не знаю. Есть, правда, одно дело, которое ты мог бы сделать. Чисто практически, если у тебя будет такое желание.
– Моя девушка уехала на всю неделю. У меня есть и время и желание.
– Так вот, я подумал, раз уж ты боксер...
– Да?
– У Лисбет есть подруга – Мириам By, ты наверняка про нее читал.
– Она более известна как лесбиянка и садомазохистка со склонностью к играм в духе БДСМ. Да, я читал о ней.
– У меня есть номер ее мобильника, и я пытался до нее дозвониться. Она дает отбой, как только услышит, что с ней говорит журналист.
– Ее можно понять.
– Мне самому некогда охотиться за Мириам By. Но я читал, что она занимается кикбоксингом. И я подумал, если с ней захочет поговорить известный боксер...
– Понял. И ты надеешься, что через нее мы выйдем на Саландер.
– Полиции она сказала, что понятия не имеет, где живет Лисбет Саландер. Но я думаю, стоит попробовать.
– Дай мне ее номер. Я попытаюсь ее найти.
Микаэль передал ему номер мобильника и адрес на Лундагатан.
Гуннар Бьёрк провел выходные, пытаясь проанализировать положение своих дел. Его будущее висело на волоске, и ему нужно было хорошо разыграть те плохие карты, которые ему достались.
Микаэль Блумквист – мерзкая скотина. Вопрос только в том, стоит ли попробовать уговорить его молчать о связях Бьёрка с теми проклятыми девчонками. Совершенное им было непозволительно, и он нисколько не сомневался, что вылетит с треском, если это откроется. Газеты его просто порвут. Полицейский из Службы безопасности, пользующийся услугами несовершеннолетней проститутки... Хотя бы эта несчастная шлюха была чуть постарше!
Но бездействовать означало самому подписать себе приговор. У Бьёрка хватило ума ничего не говорить Микаэлю Блумквисту. Он все прочел по его лицу и заметил его реакцию: Блумквист сам мучился, он искал информацию, но ему придется за нее заплатить. Ценой будет его молчание. Это был единственный выход.
Вопрос о Зале означал, что в расследовании убийства появилось совершенно новое уравнение.
Даг Свенссон разыскивал Залу.
Бьюрман тоже разыскивал Залу.
А комиссар Бьёрк был единственным человеком, который знал, что между Залой и Бьюрманом существовала связь, а из этого следовало, что от Залы вела ниточка и к Энскеде, и к площади Уденплан.
А это уже создавало для дальнейшего благополучного существования Бьёрка еще одну драматическую проблему. Ведь это он передал Бьюрману информацию о Залаченко, сделав это просто по дружбе и не подумав о том, что эти сведения по-прежнему оставались секретными. Такая, казалось бы, мелочь, однако из-за нее сделанное стало непростительной ошибкой.
К тому же, с тех пор как в пятницу у него побывал Микаэль Блумквист, он совершил еще одно преступление. Как полицейский, он был обязан, получив информацию, имеющую отношение к расследованию убийства, немедленно сообщить об этом. Но, передав эту информацию инспектору Бублански или прокурору Экстрёму, он тем самым автоматически разоблачил бы себя самого. Это стало бы достоянием общественности – не то, что касалось шлюх, а история с Залаченко.
В субботу он поспешил наведаться на свое рабочее место в отдел безопасности в Кунгсхольме, извлек все старые бумаги, относящиеся к Залаченко, и перечитал собранный материал. Он сам писал эти донесения, но с тех пор прошло уже много лет. Последний документ был десятилетней давности.
Залаченко.
Этот скользкий черт!
Зала.
Гуннар Бьёрк сам записал в своем расследовании это прозвище, но, сколько он помнил, никогда им не пользовался.
Однако связь была совершенно очевидна – связь с Энскеде, с Бьюрманом и с Саландер.
Гуннар Бьёрк задумался. Ему еще не было ясно, как все части головоломки связаны между собой, но он, кажется, догадывался, почему Лисбет Саландер отправилась в Энскеде. Он легко мог себе представить, что Лисбет Саландер в припадке ярости убила Дага Свенссона и Миа Бергман либо потому, что они отказались ей помогать, либо потому, что чем-то ее спровоцировали. У нее был мотив, о котором знал только Гуннар Бьёрк и, может быть, еще два-три человека.
Она же совершенно сумасшедшая. Бог даст, ее при аресте застрелит какой-нибудь полицейский. Она знает, и если она заговорит, то все может раскрыться.
Но как тут ни рассуждай, факт оставался фактом: лично для него молчание Микаэля Блумквиста было единственным шансом, а ничто другое его сейчас не волновало. Он чувствовал, как в нем нарастает отчаяние. Надо добиться от Блумквиста, чтобы тот согласился признать его своим анонимным источником и молчать о его... пикантных похождениях с этими чертовыми шлюхами. Эх, если бы, черт возьми, Саландер прострелила башку этому Блумквисту!
Он бросил взгляд на телефонный номер Залаченко и взвесил за и против того, чтобы ему позвонить. Но так ни на что и не решился.
Микаэль взял себе за правило регулярно подводить итог своих розысков. После ухода Паоло Роберто он посвятил час этой задаче. Получались записки, по форме напоминающие дневник, в котором он излагал свои мысли и в то же время точно фиксировал все разговоры, встречи и прочие части проделанной работы. Документы он хранил в зашифрованном виде, а копии пересылал Эрике Бергер и Малин Эрикссон, чтобы постоянно держать в курсе своих коллег.
Даг Свенссон пристально занимался Залой в последние недели перед своей гибелью. Это имя впервые прозвучало в последнем их с Микаэлем телефонном разговоре, за два часа до убийства. Гуннар Бьёрк утверждал, что ему о Зале кое-что известно.
Когда Микаэль подытожил то, что ему удалось узнать о Бьёрке, сведений набралось совсем немного.
Гуннару Бьёрку было шестьдесят два года, родился в Фалуне, не женат, в полиции работал с двадцати одного года. Начал как патрульный, но окончил юридический факультет и попал в тайную полицию уже в двадцать шесть или двадцать семь лет. Это случилось в 1969-м или 1970 году, как раз под конец того периода, когда начальником службы безопасности был Пер-Гуннар Винге.
Винге был уволен после того, как в одном разговоре с губернатором Норрботтена Рагнаром Лассинанти он назвал Улофа Пальме русским шпионом. После этого один за другим посыпались скандалы, в том числе убийство Пальме. Микаэль не имел ни малейшего представления, какую роль играл (и играл ли вообще) Гуннар Бьёрк в драматических событиях, происходивших в тайной полиции на протяжении последних тридцати лет.
Развитие карьеры Бьёрка в период 1970-1985 годов оставалось неизвестным, что и неудивительно, поскольку деятельность отдела безопасности всегда была засекреченной. Может быть, он точил карандаши в каком-нибудь архиве, а может быть, находился в Китае в качестве тайного агента. Но последнее было все же маловероятно.
В октябре 1985 года Бьёрк был переведен в Вашингтон, где два года прослужил в шведском посольстве. С 1988 года он вновь вернулся в Стокгольм на службу в тайной полиции. В 1996 году он стал публичной фигурой, так как был назначен заместителем начальника отдела по делам иностранных граждан. Чем именно он там занимался, Микаэль не мог в точности узнать. После 1996 года Бьёрк неоднократно выступал в средствах массовой информации в связи с высылкой того или иного неблагонадежного араба, в 1998 году он привлек всеобщее внимание, когда из страны выслали целую группу иракских дипломатов.
Какое это имеет отношение к Лисбет Саландер и убийству Дага и Миа? Вероятно, никакого.
Но Гуннар Бьёрк что-то знает о Зале.
Поэтому тут, вероятно, имеется какая-то связь.
Эрика Бергер никому, даже своему мужу, от которого у нее обычно не было тайн, не рассказывала, что собирается переходить под крыло Большого Дракона – в «Свенскамор-гонпостен». В «Миллениуме» ей оставалось работать еще месяц. Ей было страшно. Она знала, что оставшиеся дни пролетят очень быстро и неожиданно наступит последний день ее работы главным редактором.
Вдобавок ее грызла тревога за Микаэля. Прочитав его последние сообщения по электронной почте, она почувствовала, что у нее защемило сердце. Все признаки были налицо. В нем проснулось упорство, которое два года тому назад заставило его вцепиться в Хедестад, та же настырность, которой он был одержим, когда воевал против Веннерстрёма. Начиная с Великого четверга для него перестало существовать все, кроме желания выяснить, кто убил Дага и Миа, и стремления так или иначе снять подозрения с Лисбет Саландер.
Несмотря на то что она полностью сочувствовала его целям (Даг и Миа были и ее друзьями тоже), одна черта Микаэля ее всегда несколько смущала: стоило ему напасть на след добычи, как все остальное для него утрачивало значение.
С того момента, как он позвонил ей вчера и сообщил, что бросил вызов инспектору Бублански и вступил с ним в соревнование, словно какой-нибудь несчастный мачо или ковбой, она сразу поняла, что теперь с ним невозможно будет иметь дело, пока он не добьется решения поставленной задачи. Теперь он будет попеременно то восхищаться собой, то впадать в депрессию. И где-то в его уравнении будет присутствовать риск, скорее всего, совершенно неоправданный.
И потом – Лисбет Саландер! Эрика видела ее всего один раз и слишком мало знала об этой странной девушке, чтобы полностью разделять убеждение Микаэля в ее невиновности. А вдруг прав был Бублански? Вдруг она преступница? Только представить себе, что Микаэль сумеет ее разыскать и окажется лицом к лицу с психопаткой, вооруженной огнестрельным оружием!
Неожиданный разговор с Паоло Роберто сегодня утром отнюдь ее не успокоил. Конечно, хорошо, что Микаэль будет не одинок в своем стремлении поддержать Саландер, но только ему не хватало связываться с таким мачо, как Паоло Роберто!
Вдобавок ко всему ей нужно было подыскать себе замену, кого-нибудь, кто вместо нее встанет у руля «Миллениума». Причем теперь с этим уже приходилось спешить. Она хотела было позвонить Кристеру Мальму и обсудить это дело, но поняла, что не может поделиться своим решением с ним, не сказав о нем сначала Микаэлю.
Микаэль был блестящий репортер, но для должности главного редактора совершенно не годился. В этом случае Кристер был гораздо более подходящей кандидатурой, но она сомневалась, что он примет подобное предложение. Малин еще чересчур молода и нерешительна, Моника Нильссон – слишком занята собой. Хенри Кортес – хороший репортер, но тоже слишком молод и неопытен для такой должности. Лотта Карим была слишком мягкой. И в то же время у Эрики не имелось уверенности, что Кристер и Микаэль согласятся принять вместо нее нового человека со стороны.
Она попала в ужасный переплет!
Не так бы она хотела завершить годы, отданные работе в «Миллениуме».
В воскресенье вечером Лисбет Саландер вновь открыла «Асфиксию 1.3.» и вошла в зеркальный жесткий диск «Мик-Блум/лэптоп». Убедившись, что он в настоящий момент не находится в Сети, она целый час читала то, что у него появилось нового за последние два дня.
Во время чтения журнала расследования, который вел Микаэль, у нее мелькнула мысль, не ради ли нее он пишет все так подробно, а если так, то что бы это могло означать. Он, конечно, сознавал, что она заходит в его компьютер, а значит, хотел, чтобы она прочитывала все им написанное. Но вопрос был в том, чего он не пишет. Зная, что она просматривает материал, он мог манипулировать потоком информации. Между делом она отметила, что он, по всей видимости, не продвинулся особенно далеко, а только бросил вызов инспектору Бублански, пообещав доказать, что она невиновна. Это почему-то вызвало у нее раздражение. Микаэль Блумквист делал выводы на основе не фактов, а эмоций. Наивный простофиля!
Однако он все-таки тоже вышел на Залу. «Правильно мыслишь, Калле Блумквист!» – одобрила его Лисбет. Она спрашивала себя, стал ли бы он интересоваться Залой, если бы она не подбросила ему это имя.
Затем с легким удивлением она обнаружила, что на сцене внезапно появился Паоло Роберто. Это была отличная новость, и Лисбет вдруг улыбнулась. Ей нравился этот задавака – настоящий мачо до кончиков ногтей. Когда они встречались на ринге, он здорово задавал ей жару. То есть в тех случаях, когда ему удавалось ее достать.
Внезапно она так и подскочила на стуле, расшифровав и прочитав последнее сообщение, посланное Микаэлем Блумквистом Эрике Бергер.
Гуннар Бьёрк. Полицейский из Службы безопасности, имеет информацию о Зале.
Гуннар Бьёрк знаком с Бьюрманом.
Лисбет смотрела перед собой невидящим взглядом, мысленно выстраивая треугольник: Зала – Бьюрман – Бьёрк. Yes, that makes sense.[139] До сих пор она никогда не рассматривала эту проблему в таком аспекте. Пожалуй что Микаэль Блумквист не такой уж дурачок. Но он, конечно, не понимает, какая между ними связь. Она и сама этого не понимала, хотя знала о происшедшем гораздо больше, чем он. Она мысленно оценила значение Бьюрмана и поняла, что раз он знаком с Бьёрком, это делает его гораздо более важной фигурой, чем ей казалось до сих пор.
Лисбет подумала, что, пожалуй, придется самой наведаться в Смодаларё.
Затем она вошла в жесткий диск Микаэля и создала новый документ в папке «Лисбет Саландер», назвав его «Угол ринга». Надо, чтобы он увидел его, когда в следующий раз откроет ноутбук. В нем она написала следующее:
1. Держись подальше от Телеборьяна. Он злой человек.
2. Мириам By не имеет к этому делу никакого отношения.
3. Ты правильно сделал, обратив внимание на Залу. Он – ключевая фигура. Но ты не найдешь его ни в каких регистрах.
4. Между Бьюрманом и Залой есть какая-то связь. Я не знаю какая, но работаю над этим вопросом. Бьёрк?
5. Важно: существует полицейское расследование, касающееся меня, от 1991 года. Я не знаю номера, под которым оно числится, и не могу его найти. Почему Экстрём не передал его СМИ? Ответ: его нет у него в компьютере. Вывод: он не знает о его существовании. Как это могло случиться?
Немного подумав, она добавила к написанному следующее:
PS. Микаэль, я не совсем невиновна. Но я не стреляла в Дага и в Миа и не имею никакого отношения к их убийству. Я виделась с ними вечером перед самым убийством, но ушла от них раньше, чем это случилось. Спасибо, что ты веришь в меня! Передай привет Паоло и скажи ему, что у него превосходный левый хук.
Поразмыслив еще немного, она поняла, что у такой, как она, информационной наркоманки нет сил терпеть неизвестность. И написала еще одну строчку:
PS2/ Откуда тебе известно насчет Веннерстрёма?
Микаэль Блумквист обнаружил созданный Лисбет документ через три часа. Он перечитал ее послание строчку за строчкой не менее пяти раз. Впервые она сделала прямое заявление о том, что не убивала Дага и Миа. Он верил ей и почувствовал огромное облегчение. И наконец-то она согласилась с ним общаться, хотя, как всегда, говорила одними загадками.
Мысленно он также отметил, что, отрицая свою причастность к убийству Дага и Миа, она ничего не говорит о Бьюрмане. Микаэль объяснил это себе тем, что в своем послании упоминал только Дага и Миа. Немного подумав, он создал «Угол ринга 2».
Привет, Салли!
Спасибо, что наконец-то сказала, что ты невиновна. Я верил в тебя, но даже на меня подействовала шумиха в прессе и заставила сомневаться. Прости меня! Приятно было услышать это прямо с твоей клавиатуры. Осталось только обнаружить настоящего убийцу. Нам с тобой уже приходилось это делать. Если бы ты не говорила такими загадками, это очень облегчило бы дело. Полагаю, что ты читаешь мой дневник расследований. Так что ты более или менее в курсе моих дел и соображений. Думаю, что Бьёрк что-то знает, на днях я поговорю с ним еще раз. Не иду ли я по неверному следу, разыскивая клиентов проституток?
То, что ты сказала про полицейское расследование, страшно меня удивило. Я поручу заняться этим моей сослуживице Малин. Тебе ведь тогда было лет двенадцать-тринадцать? О чем шла речь в расследовании?
Твое мнение о Телеборьяне я для себя отметил. М.
PS. Что касается Веннерстрёма, ты допустила одну ошибку. Я знал, что ты сделала, еще в Сандхамне во время рождественских праздников, но не стал расспрашивать, раз ты сама об этом не говорила. И я не собираюсь рассказывать тебе, в чем заключалась ошибка, пока мы не встретимся за чашкой кофе.
Ответ пришел через три часа.
Забудь про клиентов. Интерес представляет Зала. И один белокурый великан. Но полицейское расследование должно иметь большое значение, раз кто-то хочет его утаить. Вряд ли это объясняется случайной недоработкой.
Назначив на понедельник утреннее совещание с группой инспектора Бублански, прокурор Экстрём явился на него в дурном расположении духа. Более недели уже велись поиски подозреваемой, но до сих пор не дали результатов, несмотря на то что полиции было известно ее имя и у нее была приметная внешность. Настроение Экстрёма не улучшилось, когда Курт Свенссон, дежуривший в выходные, доложил о последних событиях.
– Вторжение в квартиру?
– В воскресенье вечером позвонил сосед, который заметил, что с опечатанной квартиры Бьюрмана сорвана лента. Я съездил туда с проверкой.
– И что же оказалось?
– Лента была разрезана в трех местах. Очевидно, бритвой или хозяйственным ножом. Разрезано очень аккуратно, так что не сразу заметишь.
– Ограбление? Некоторые хулиганы специализируются на покойниках...
– Нет, ограбления не было. Я обошел всю квартиру. Все ценные предметы – видео и тому подобные вещи – стоят на месте. Зато ключ от машины Бьюрмана лежал на кухонном столе на видном месте.
– Ключ от машины? – переспросил Экстрём.
– Йеркер Хольмберг в четверг побывал в квартире, беспокоился, не пропустили ли мы чего-нибудь. Среди прочего он проверял машину. Он клянется, что не оставлял на кухонном столе никакого ключа, и перед уходом он сам снова опечатал квартиру лентой.
– Но может быть, он все-таки оставил ключ на виду? Всякий может иногда допустить ошибку.
– Хольмберг этим ключом вообще не пользовался. Он пользовался дубликатом из связки Бьюрмана, которая была нами изъята.
Бублански потер подбородок:
– Так значит, это было не обычное ограбление?
– Это значит, что кто-то побывал там и рыскал по квартире. По-видимому, это произошло в промежутке между четвергом и воскресным вечером, когда сосед заметил, что лента разрезана.
– Иначе говоря, кто-то что-то искал... Йеркер?
– Там не осталось ничего, мы все уже изъяли.
– По крайней мере, насколько нам известно. Мотив убийства по-прежнему остается совершенно неясным. Мы исходили из того, что Саландер – психопатка, но даже психопату нужен какой-то мотив.
– И что же ты предлагаешь?
– Не знаю. Кто-то потратил время на то, чтобы обыскать квартиру Бьюрмана. Здесь требуется ответить на два вопроса. Первый: кто? И второй: зачем? Так что же мы упустили?
Ненадолго воцарилось молчание.
– Йеркер...
Йеркер Хольмберг безнадежно вздохнул:
– О'кей. Я отправляюсь на квартиру Бьюрмана и еще раз по ней пройдусь. С пинцетом.
В понедельник Лисбет Саландер проснулась в одиннадцать. Она еще с полчасика понежилась в постели, прежде чем встать, поставить кофе и принять душ. Покончив с утренним туалетом, она приготовила себе два больших бутерброда с сыром и уселась за компьютер, чтобы проверить, что новенького появилось у прокурора Экстрёма, и почитать интернет-издания различных дневных газет. Уже было заметно, что интерес к убийству в Энскеде падает. Затем она открыла папку с расследованиями Дага Свенссона и принялась внимательно читать записи его бесед с журналистом Пером-Оке Сандстрёмом, который пользовался услугами проституток, состоял на побегушках у секс-мафии и что-то знал о Зале. Кончив читать, она налила себе еще кофе, села к окну и стала обдумывать прочитанное.
К четырем часам план был готов.
Ей потребуются деньги. У нее имелись три кредитные карточки. Одна из них была выписана на Лисбет Саландер и потому практически бесполезна, вторая – на Ирене Нессер, но Лисбет старалась ею не пользоваться, так как предъявлять паспорт Ирене Нессер было рискованно, третья – на фирму «Уосп энтерпрайзис» и обслуживалась со счета, на котором лежало десять миллионов крон. По этой карточке можно было переводить деньги через Интернет, и ею мог воспользоваться любой человек, но при этом ему все же пришлось бы предъявлять удостоверение личности.
Она пошла на кухню, открыла жестянку из-под печенья и вынула из нее пачку бумажек. Наличными у нее нашлось по меньшей мере 950 крон. Кроме того, имелось еще 1800 американских долларов, залежавшихся с тех пор, как она вернулась в Швецию. Доллары можно было разменять в любом магазине «Форекс», не обнаруживая себя, и это несколько улучшало дело.
Она надела парик Ирене Нессер, оделась соответствующим образом и положила в рюкзак смену одежды и коробочку с театральным гримом. Теперь можно было покинуть Мосебакке и отправиться во вторую экспедицию. Она дошла пешком до Фолькунгагатан, оттуда до Эрстагатан и за несколько минут до закрытия зашла в магазин «Ватски». Там она купила изоляционную ленту, блок, тали и восьмиметровую хлопчатобумажную якорную веревку.
Обратно она поехала на шестьдесят шестом автобусе. На площади Медборгарплатс она увидела стоящую на остановке женщину и сперва ее не узнала, но где-то в мозгу прозвучал тревожный сигнал, и, взглянув на женщину еще раз повнимательнее, Лисбет сообразила: это была Ирена Флемстрём, кассирша из «Милтон секьюрити». Сейчас она поменяла прическу на более броскую. Когда девушка садилась в автобус, Лисбет тихонько из него вышла. Она напомнила себе, что надо быть осторожной, и непрестанно высматривала, не покажется ли еще где-то знакомое лицо. Дойдя к станции метро «Сёдра», она села на поезд, идущий в северном направлении.
Инспектор криминальной полиции Соня Мудиг пожала протянутую руку Эрики Бергер, которая тут же предложила ей чашечку кофе. В буфетной, куда они направились за кофе, обнаружились только рекламные кружки с символикой разных политических партий, профсоюзных организаций и предприятий.
– Сплошь посуда, полученная на различных предвыборных мероприятиях и в связи со взятыми интервью, – прокомментировала Эрика Бергер, протягивая ей кружку с логотипом LUF.[140]
Соня Мудиг только что провела три часа за письменным столом Дага Свенссона. Секретарь редакции Малин Эрикссон помогала ей разобраться в содержании книги и статей Дага и в порядке расположения материалов. Большой объем документов ее удивил: следствие считало непоправимым несчастьем пропажу компьютера Дага Свенссона, а между тем почти все копии спокойно лежали все это время в редакции «Миллениума».
Микаэля Блумквиста не было на месте, но Эрика Бергер дала Соне список материалов Дага Свенссона, которые тот убрал из его стола. Все это были сведения о личности источников информации. Под конец Соня Мудиг позвонила инспектору Бублански и обрисовала ему положение дел. В результате было принято решение изъять все материалы с рабочего места Дага Свенссона, включая принадлежащий «Миллениуму» компьютер, а если в интересах следствия потребуется также отобранный Блумквистом материал, то переговорами о его изъятии займется начальник следственного отдела. После разговора с Бублански Соня Мудиг составила протокол изъятия, а затем Хенри Кортес помог ей отнести материалы в машину.
В понедельник вечером Микаэль дошел до полного отчаяния. Начиная с предыдущей недели он проверил всего десять человек из списка имен, которые Даг Свенссон собирался привести в своей книге. При очередной встрече он видел перед собой озабоченного, взволнованного и напуганного человека; каждый из них имел в среднем годовой доход около четырехсот тысяч крон в год, а теперь дрожал, как последний трус.
Однако ни в одном случае он не заподозрил, что его собеседник скрывает нечто имеющее отношение к убийству Дага Свенссона и Миа Бергман. Напротив, несколько человек из тех, с кем ему довелось поговорить, просто боялись, что шумиха сделает еще тяжелее их собственное положение, если их имена будут названы в связи с этим убийством.
Микаэль открыл ноутбук и проверил, нет ли там нового сообщения от Лисбет. От нее ничего не было. Между тем в предыдущей почте она утверждала, что клиенты проституток не представляют интереса и он только напрасно тратит на них свое время. Он выругался словами, которые Эрика Бергер назвала бы «инновативным выражением с сексистским оттенком». Микаэль проголодался, но ему не хотелось заниматься приготовлением еды. К тому же он уже две недели не пополнял запасы продуктов, ограничиваясь разве что покупкой литра молока в соседней лавке. Он надел куртку и отправился в греческую таверну на Хорнсгатан, где заказал баранину, приготовленную на гриле.
Для начала Лисбет зашла на лестничную клетку, из предосторожности сделав круг мимо соседних зданий. Это были невысокие панельные дома с очень плохой звукоизоляцией, что было весьма некстати. Журналист Пер-Оке Сандстрём занимал угловую квартиру на третьем, и последнем, этаже. Дальше лестница вела на чердак, и вот это было очень удачно.
Проблема заключалась в том, что во всех окнах его квартиры не горел свет, то есть, по всей видимости, хозяин отсутствовал дома.
Она дошла до пиццерии, расположенной через несколько кварталов, заказала себе порцию «Гавайской» и устроилась в уголке с газетой. Без нескольких минут девять она купила в Пресс-бюро кофе с молоком и вернулась к панельному зданию. В квартире по-прежнему было темно. Она вошла в подъезд и села на чердачной площадке, откуда видна была расположенная одним лестничным пролетом ниже дверь, ведущая в квартиру Пера-Оке Сандстрёма. Она принялась за кофе, приготовившись ждать.
Инспектору криминальной полиции Хансу Фасте наконец удалось напасть на след Силлы Нурен, двадцативосьмилетней предводительницы сатанистской группы «Персты дьявола». Посетив ее в студии звукозаписи «Рисент трэш рекордс», располагавшейся в промышленном здании в Эльвшё, он испытал культурный шок, сравнимый с тем, который произошел при первой встрече португальцев с индейцами Карибского бассейна.
После нескольких неудачных попыток разведать что-то у ее родителей инспектору Фасте повезло узнать от сестры Силлы про студию звукозаписи, где она, по словам сестры, «участвовала» в записи CD-диска бэнда «Cold Wax»[141] из Борленге. Фасте ничего не слышал про этот бэнд и предполагал, что тот, по-видимому, состоит из парней двадцатилетнего возраста. Едва войдя в коридор, ведущий в студию, он окунулся в такой шквал оглушительных звуков, что у него даже перехватило дыхание. Он полюбовался на «Wax» через стеклянное окошко и подождал, пока в звуковой стене не образовалась щель.
У Силлы Нурен были длинные, черные как смоль волосы с красными и зелеными прядками и макияж в темных тонах. Она была пышно сложена и одета в короткую кофточку, из-под которой виднелся открытый живот с пирсингом на пупке. На бедрах у нее был пояс с заклепками, и в целом она выглядела как персонаж из французского фильма ужасов.
Фасте показал свое удостоверение и попросил разрешения побеседовать с ней. Она жевала резинку и смотрела на него со скептическим выражением, но в конце концов махнула рукой в сторону какой-то двери и отвела его в подобие гримерной. Войдя сюда, он тотчас же споткнулся о мешок с мусором, оставленный кем-то на самом пороге. Силла Нурен налила воды в пустую пластиковую бутылку, выпила ее до половины, села за стол и, закурив сигарету, обратила на Ханса Фасте пристальный взгляд ясных голубых глаз. Фасте вдруг растерялся, не зная, с чего начать.
– Что такое «Рисент трэш рекордс»? – спросил он.
На лице у нее появилось недовольное выражение:
– Компания, выпускающая диски новых молодых бэндов.
– И какую роль в ней играешь ты?
– Я – техник звукозаписи.
Фасте посмотрел на нее:
– Ты получила соответствующее образование?
– Не-а. Сама научилась.
– На это можно прожить?
– А почему ты спрашиваешь?
– Просто спросил. Я думаю, ты уже читала, что сейчас пишут о Лисбет Саландер.
Она кивнула.
– У нас есть сведения, что ты с ней знакома. Это так?
– Возможно.
– Так это или не так?
– Это зависит от того, что тебе надо.
– Я занимаюсь розыском сумасшедшей, совершившей тройное убийство. Мне требуется информация о Лисбет Саландер.
– Я ни разу не видела ее с прошлого года.
– Когда ты в последний раз с ней встречалась?
– Это было осенью позапрошлого года. В «Мельнице». Она туда одно время ходила, а потом вдруг перестала появляться.
– Ты пробовала с ней как-то связаться?
– Несколько раз пыталась позвонить ей по мобильнику. Номер не отвечает.
– И ты не знаешь, как ее найти?
– Нет.
– Что такое «Персты дьявола»?
Силла Нурен посмотрела на него насмешливо:
– Ты что же, газет не читал?
– Почему – не читал?
– Так там же написано, что мы – группа сатанистов.
– А это так?
– Похожа я на сатанистку?
– А как должна выглядеть сатанистка?
– Ну знаешь ли, мне даже трудно сказать, кто тут тупее: полиция или газеты!
– Послушайте, дамочка, речь идет о серьезных вещах!
– Это насчет того, сатанистки мы или нет?
– Перестань дурить и отвечай на мои вопросы!
– И о чем же ты спрашивал?
На секунду Ханс Фасте зажмурился и вспомнил, как он несколько лет тому назад ездил для обмена опытом в Грецию и знакомился с работой тамошней полиции. Несмотря на множество проблем, греческим полицейским жилось легче, чем шведским. Если бы Силла Нурен повела себя в Греции так, как сейчас, он мог бы нагнуть ее и три раза стукнуть дубинкой. Он снова взглянул на нее:
– Лисбет Саландер состояла в «Перстах дьявола»?
– Вряд ли.
– Что это значит?
– У Лисбет, по-моему, было очень плохо со слухом.
– Со слухом?
– С музыкальным. Она еще могла отличить трубы от барабанов, но это все, на что она была способна.
– Я спросил, участвовала ли она в группе «Персты дьявола».
– Это и был ответ на твой вопрос. Чем, по-твоему, вообще занимались «Персты дьявола»?
– Расскажи чем.
– Ты ведешь полицейское расследование по газетным статьям!
– Отвечай на вопрос!
– «Персты дьявола» были рок-группой. В середине девяностых годов собралась группа девушек – любительниц хард-рока, которые играли ради своего удовольствия. Знак пентаграммы мы использовали для сцены и подавали себя так, как будто мы немного симпатизируем дьяволу. С тех пор наша группа прекратила свое существование, и я единственная из всех, кто продолжает работать в области музыки.
– А Лисбет Саландер не была членом группы?
– Как я тебе и сказала.
– Так почему же источники утверждают, что Саландер была членом группы?
– Потому что твои источники – такие же дураки, как и газеты.
– Объясни!
– В группе нас было пять девчонок, и мы потом еще продолжали время от времени встречаться. Раньше мы собирались раз в неделю в «Мельнице», теперь мы это делаем примерно раз в месяц, но все-таки поддерживаем отношения между собой.
– И что же вы делаете, когда собираетесь вместе?
– А что, по-твоему, вообще делают в «Мельнице»?
Ханс Фасте вздохнул:
– Итак, вы встречаетесь, чтобы выпить спиртных напитков.
– Мы обычно пьем пиво. И болтаем о всякой всячине. Ты-то что делаешь, когда встречаешься с приятелями?
– И при чем же тут Лисбет Саландер?
– Я познакомилась с ней в школе для взрослых, когда мне было восемнадцать лет. Она иногда появлялась в «Мельнице» и составляла нам компанию за кружкой пива.
– Итак, «Персты дьявола» нельзя считать организацией?
Силла Нурен посмотрела на него так, как будто он свалился с луны.
– Вы – лесбиянки?
– Хочешь заработать но морде?
– Отвечай на вопрос!
– Не твое дело, кто мы такие.
– Сбавь тон и не провоцируй меня!
– Еще чего! Полиция утверждает, что Лисбет Саландер убила трех человек, а ко мне является с вопросами о моей сексуальной ориентации! Да катись ты к черту!
– Слушай! Я ведь могу тебя арестовать!
– Это за что же? Кстати, я забыла тебя предупредить, что я уже три года учусь на юридическом, а мой папа – это Ульф Нурен из адвокатской конторы «Нурен и Кнапе». See you in court.[142]
– Я думал, что ты работаешь в области музыки.
– Это я делаю ради собственного удовольствия. Неужели ты думаешь, что на это можно прожить?
– Не имею никакого представления, на что ты живешь.
– Да уж не за счет лесбиянства и сатанизма, как ты, может быть, думаешь! И если полиция на этом строит свое расследование, то меня нисколько не удивляет, что вы до сих пор никак не поймаете Лисбет Саландер.
– Ты знаешь, где она находится?
Силла Нурен начала раскачиваться перед ним из стороны в сторону и водить в воздухе руками:
– Я чувствую, что она где-то близко... Погоди немного, и я включу свои телепатические способности.
– Прекрати сейчас же!
– Слушай, я же тебе уже сказала, что ничего не слышала о ней вот уже почти два года. Я не имею ни малейшего представления о том, где она находится. Еще что-нибудь угодно?
Соня Мудиг включила компьютер Дага и потратила вечер на то, чтобы составить каталог информации, содержащейся на жестком диске и на приложенных к компьютеру дискетах. За чтением книги Дага она засиделась до одиннадцати вечера.
Отсюда она узнала две вещи. Во-первых, она поняла, что Даг Свенссон блестяще владел пером и его объективное описание деятельности секс-мафии читалось с неослабевающим интересом. Она подумала о том, что хорошо бы было прочитать эту книгу слушателям Высшей школы полиции, так как его знания пошли бы на пользу учащимся. Так, например, Хансу Фасте было бы очень полезно узнать то, о чем рассказывал Свенссон.
Во-вторых, теперь она знала, почему Микаэль Блумквист считает изыскания Дага Свенссона возможным мотивом к его убийству. Намеченное Дагом разоблачение повредило бы не только отдельным лицам. Несколько известных деятелей, заседавших в судах на процессах по сексуальным преступлениям и участвовавших в публичных дебатах, были бы просто уничтожены. Микаэль Блумквист был прав: книга содержала в себе мотив для убийства.
Но если даже кто-то из любителей платного секса и решился под угрозой разоблачения убить Дага Свенссона, этот мотив не работал в отношении адвоката Бьюрмана. В материалах Дага адвокат Нильс Бьюрман даже не упоминался, и этот факт не только сильно подрывал аргументацию Микаэля Блумквиста, но значительно подкреплял предположение, что единственной возможной подозреваемой в этих убийствах является Лисбет Саландер.
Несмотря на отсутствие полной ясности в вопросе о мотивах убийства Дага Свенссона и Миа Бергман, связь Лисбет Саландер с местом преступления и орудием убийства была очевидна. Такие четкие технические доказательства трудно было истолковать как-то иначе, а они указывали на то, что именно Саландер произвела роковые выстрелы в квартире в Энскеде.
Вдобавок орудие убийства непосредственно связывалось с адвокатом Бьюрманом. Между этими лицами существовала несомненная связь, кроме того, налицо был и вероятный мотив. Судя по художественному украшению, найденному на животе Бьюрмана, речь могла идти или о злоупотреблении сексуального характера, или вообще о каких-то садомазохистских играх. Едва ли Бьюрман добровольно дал нанести себе такую необычную татуировку. Скорее можно было предполагать одно из двух: либо он испытывал наслаждение, подвергаясь унижению, либо Саландер (если это она выполнила татуировку) сначала привела его в беспомощное состояние. О том, как именно все происходило, Соня не хотела строить предположений.
Между тем Петер Телеборьян засвидетельствовал, что Лисбет Саландер применяла насилие только против тех лиц, со стороны которых она по той или иной причине ощущала угрозу или которые нанесли ей обиду.
Некоторое время Соня Мудиг размышляла о том, что сказал о Лисбет Саландер доктор Телеборьян. Судя по всему, он желал ее защитить и не хотел, чтобы его бывшая пациентка пострадала. Но в то же время следствие в основном опиралось на его анализ ее личности как социопатки, находящейся на грани психоза.
Однако мнение Микаэля Блумквиста нравилось ей больше.
Тихонько покусывая губы, она попыталась представить себе другой сценарий вместо принятого за основу, в котором Лисбет фигурировала в качестве единственной подозреваемой. Под конец она вооружилась шариковой ручкой и, борясь с сомнениями, написала в лежащем на столе блокноте одну строчку:
В голове у нее вертелась какая-то ускользающая мысль, которую ей никак не удавалось сформулировать, однако завтра утром на совещании у инспектора Бублански она собиралась поднять этот вопрос. Она и сама не могла себе объяснить, почему ей вдруг разонравилась версия, согласно которой Лисбет Саландер была единственной подозреваемой в убийстве.
На этом она завершила рабочий день, решительно выключив компьютер и спрятав в стол дискеты. Она надела куртку, погасила настольную лампу и, выйдя из кабинета, уже начала запирать дверь, как вдруг в конце коридора ей послышались какие-то звуки. Она нахмурила брови – ей казалось, что во всем отделе, кроме нее, уже не осталось ни души. Дверь в кабинет Ханса Фасте была приоткрыта, и, подойдя ближе, она услышала, как он разговаривает по телефону.
– Это, бесспорно, соединяет одно с другим, – произнес Фасте.
Немного постояв в нерешительности, она собралась с духом и постучала по косяку. Ханс Фасте резко вскинул голову и посмотрел на нее. Она помахала ему раскрытой ладонью.
– Мудиг еще здесь, – сообщил Фасте в трубку. Он кивал, слушая собеседника, но не спускал глаз с Сони. – О'кей. Я ей передам, – сказал он и положил трубку.
– Бубла, – пояснил он. – Зачем ты пришла?
– Что там «соединяет одно с другим»? – спросила она.
Он посмотрел на нее пристально.
– Подслушиваешь под дверью?
– Нет. Но твоя дверь была открыта, и ты сказал эти слова в тот момент, когда я постучала.
Фасте пожал плечами:
– Я позвонил Бубле, чтобы сообщить, что из криминалистической лаборатории наконец поступили полезные данные.
– Да что ты!
– У Дага Свенссона был мобильник с сим-картой компании «Комвик». Наконец-то они отыскали список его разговоров. Список подтверждает, что в двадцать часов двенадцать минут у него состоялся разговор с Микаэлем Блумквистом. Значит, Блумквист в это время действительно был в гостях у сестры.
– Прекрасно. Но я не думаю, что Блумквист имеет какое-то отношение к убийству.
– Я тоже не думаю. Но Даг Свенссон сделал в тот вечер еще один звонок. В двадцать один тридцать четыре, и разговор продолжался три минуты.
– И что?
– Он звонил адвокату Нильсу Бьюрману на его домашний телефон. Иными словами, появляется связь между двумя убийствами.
Соня Мудиг медленно опустилась в кресло для посетителей.
– Прошу! Присядь, пожалуйста, я не против!
Она не обратила внимания.
– О'кей. Как выглядит временная схема? Сразу после восьми Даг Свенссон звонит Микаэлю Блумквисту и договаривается о том, чтобы встретиться с ним попозже. В половине десятого Свенссон звонит Бьюрману. Перед самым закрытием ларька, то есть около десяти, Саландер покупает в Энскеде сигареты. В самом начале двенадцатого Микаэль Блумквист и его сестра приезжают в Энскеде, а в двадцать три одиннадцать он звонит в дежурную службу.
– Похоже, что все сходится, мисс Марпл!
– Но на самом деле ничего не сходится. По данным патологоанатома, Бьюрмана застрелили между десятью и одиннадцатью часами вечера. Саландер в это время уже была в Энскеде. Мы же полагали, что Саландер сперва застрелила Бьюрмана, а затем уже пару в Энскеде.
– Это ничего не значит. Я еще раз поговорил с патологоанатомом. Мы обнаружили Бьюрмана только на следующий день вечером, то есть почти через сутки. Патологоанатом говорит, что время смерти может расходиться с указанными данными на час.
– Но раз мы нашли орудие убийства в Энскеде, то Бьюрман был первой жертвой. Тогда, значит, она должна была застрелить Бьюрмана после двадцати одного тридцати четырех и тотчас же приехать в Энскеде покупать там сигареты. Разве этого времени хватило бы, чтобы добраться от Уденплан в Энскеде?
– Да, хватило. Она ехала не на общественном транспорте, как мы думали раньше. У нее же была машина. Мы с Сонни Боманом только что проверили это, и нам вполне хватило времени.
– Но затем она ждет час, прежде чем застрелить Дага Свенссона и Миа Бергман. Что она делала все это время?
– Пила с ними кофе. У нас есть ее отпечатки, снятые с чашки.
Он бросил на Соню Мудиг торжествующий взгляд. Она вздохнула и несколько минут помолчала.
– Ханс, ты относишься к этому так, словно для тебя это вопрос престижа. Иногда ты бываешь совершенным поганцем и можешь довести человека до белого каления, но сейчас я постучалась к тебе, чтобы попросить извинения за пощечину. Это было непозволительно.
Он долго смотрел на нее.
– Знаешь, Мудиг, ты, может быть, и считаешь меня поганцем. А я считаю, что ты ведешь себя непрофессионально и тебе нечего делать в полиции. По крайней мере, на этом уровне.
Соня Мудиг подумала, что ей есть что ему ответить, но она только пожала плечами и встала с кресла.
– О'кей. Теперь мы выяснили, что друг о друге думаем, – сказала она.
– Мы выяснили, что думаем друг о друге. И поверь мне, ты долго здесь не задержишься.
Выйдя из кабинета, Соня Мудиг захлопнула за собой дверь резче, чем собиралась, и пошла вниз, в гараж за своей машиной. Нельзя давать этому чертову дураку ее разозлить!
Ханс Фасте самодовольно ухмылялся, глядя на закрытую дверь.
Едва Микаэль Блумквист пришел домой, как зазвонил его мобильный телефон.
– Привет! Это Малин. Ты можешь поговорить?
– Да, конечно.
– Вчера мне вдруг бросилась в глаза одна вещь.
– Рассказывай!
– Я перечитывала в редакции подборку газетных вырезок о погоне за Саландер и наткнулась на большой разворот о ее пребывании в психиатрической лечебнице.
– Да?
– Может быть, это и не имеет такого значения, но я удивилась, почему в ее биографии есть такой большой пробел.
– Пробел?
– Ну да! Там есть масса деталей обо всех скандалах, в которых она была замешана, когда ходила в школу. Скандалы с учителями и одноклассниками и все такое.
– Да, я помню. Какая-то учительница сказала, что боялась ее, когда она училась в средней школе.
– Биргитта Миоос.
– Да, точно.
– Есть довольно много подробностей о том времени, когда Лисбет лежала в детской психиатрической больнице, плюс уйма деталей о приемных семьях, в которых она жила, когда была подростком, о драке в Старом городе и прочее.
– Да. И в чем же соль?
– Ее забрали в психиатрическую больницу незадолго до того, как ей исполнилось тринадцать лет.
– Да.
– Но там ни слова не сказано о том, почему ее отправили в лечебницу.
Микаэль помолчал.
– Ты думаешь, что...
– Я думаю, что если двенадцатилетнюю девочку направляют в психиатрическую лечебницу, то для этого должен иметься весомый повод, нечто важное, случившееся перед этим. А в ее случае должно было произойти какое-то заметное событие в биографии, что-то совсем из ряда вон выходящее. А между тем никакого объяснения нет.
Микаэль нахмурился.
– Малин, мне известно из надежного источника, что существует полицейское расследование по делу Лисбет Саландер, датированное февралем девяносто первого года, когда ей было двенадцать лет. В журнале такая запись отсутствует. Я как раз хотел просить тебя поискать это дело.
– Если велось следствие, то о нем, конечно, должна иметься запись в журнале. Ее отсутствие незаконно. Ты действительно обнаружил такой факт?
– Нет, но мой источник говорит, что оно не отмечено в журнале.
Малин помолчала секунду:
– А насколько можно положиться на твой источник?
– На него можно положиться вполне.
Малин еще немного помолчала. Вывод пришел им в голову одновременно.
– Служба безопасности, – сказала Малин.
– Бьёрк, – добавил Микаэль.
Пер-Оке Сандстрём, сорокасемилетний независимый журналист, вернулся к себе домой в Сольну вскоре после полуночи. Он был немножко под хмельком, поскольку пытался алкоголем приглушить панику, затаившуюся где-то в животе. Весь день он провел в бездействии, томясь от страха.
Минуло уже почти две недели с тех пор, как в Энскеде был застрелен Даг Свенссон. В тот вечер услышанная по телевизору новость ошарашила Сандстрёма. Он даже ощутил прилив облегчения и надежды: Свенссон мертв и тем самым, возможно, будет покончено с книгой о трафике секс-услуг, в которой он собирался разоблачить Сандстрёма. Вот черт! Из-за одной лишней шлюхи и так влипнуть!
Он ненавидел Дага Свенссона. Он упрашивал его и умолял, буквально ползал на коленях перед этой сволочью!
В день после убийства Сандстрём, охваченный эйфорией, не мог связно мыслить. И только на следующий день он по-настоящему задумался. Раз Даг Свенссон работал над книгой, в которой он собирался выставить его на всеобщее обозрение в качестве насильника с педофильскими наклонностями, то можно было с достаточной степенью вероятности предположить, что полиция докопается до его шалостей. Господи! Его же могут заподозрить в убийстве!
Его панический страх несколько поутих, когда во всех газетах на первой странице появилась фотография Лисбет Саландер. Кто, черт возьми, такая эта Лисбет Саландер? Он ничего о ней не слышал. Но полиция явно считала ее главной подозреваемой, и, согласно публичному заявлению одного прокурора, дело уже шло к раскрытию убийства. Возможно, интерес к его персоне не успеет возникнуть. Однако он по собственному опыту знал, как журналисты порой придерживают некоторые материалы и записи. «Миллениум». Паршивый, грязный журналишко с незаслуженно хорошей репутацией! На самом деле он такой же, как все остальные. Роют землю, поднимают крик и причиняют вред людям.
Он не знал, в какой стадии находится работа над книгой, не знал, что им известно, и ему некого было спросить. Он чувствовал себя словно в каком-то вакууме.
Всю последующую неделю он то и дело переходил от паники к эйфории. Полиция его не искала. Может быть (везет же иногда дуракам), он выйдет сухим из воды. А если не повезет, то его жизнь кончена.
Он вставил ключ в замок и повернул. Отворив дверь, он внезапно услышал у себя за спиной шипение и ощутил парализующую боль в пояснице.
Гуннар Бьёрк никак не мог уснуть и сидел на кухне в пижаме и халате, размышляя в темноте над своей дилеммой. За всю свою многолетнюю карьеру он еще ни разу не попадал в такую неприятную ситуацию. Вдруг зазвонил телефон.
Сперва он не хотел отвечать. Взглянув на часы, он увидел, что шел уже первый час, но телефон продолжал звонить, и после десятого звонка он не удержался. А вдруг это что-то важное!
– Говорит Микаэль Блумквист, – послышалось в трубке.
Вот черт, только этого не хватало!
– Уже первый час ночи. Я спал.
– Извиняюсь. Но я подумал, что вам будет интересно узнать то, что я вам скажу.
– Что вам надо?
– Завтра в десять часов я устраиваю пресс-конференцию по поводу убийства Дага Свенссона и Миа Бергман.
Гуннар Бьёрк с трудом проглотил застрявший в горле комок.
– Я собираюсь рассказать о деталях неоконченной книги Дага Свенссона о секс-мафии. Единственным клиентом проституток, которого я собираюсь назвать по имени, будете вы.
– Вы обещали, что дадите мне время...
Услышав панический страх в своем голосе, он замолчал.
– Прошло уже несколько дней. Вы обещали позвонить мне после выходных. Завтра – вторник. Либо вы будете говорить, либо завтра я провожу пресс-конференцию.
– Если вы устроите пресс-конференцию, то никогда ничего не услышите о Зале.
– Возможно. Но тогда это будет уже не моя проблема. Тогда вам придется объясняться не со мной, а с официальными следователями. И разумеется, со всеми СМИ Швеции в придачу.
Дальнейшие переговоры были напрасны.
Бьёрк согласился на встречу с Микаэлем Блумквистом, но сумел отсрочить ее до четверга. Еще одна короткая передышка. Но он был подготовлен.
Теперь либо пан, либо пропал!
Сандстрём не знал, сколько времени он пробыл без сознания, но, придя в себя, понял, что лежит на полу своей гостиной. У него болело все тело, и он не мог пошевельнуться. До него не сразу дошло, что руки у него связаны за спиной чем-то похожим на изоляционную ленту и ноги тоже связаны. Широким куском той же изоляционной ленты у него был заклеен рот. В квартире был зажжен свет, жалюзи опущены. Он не мог понять, что происходит.
Потом он расслышал какие-то звуки, доносившиеся из его кабинета. Он затих и прислушался: слышно было, как там кто-то выдвигает и задвигает ящики. Грабители? Он различил шуршание бумаги: кто-то рылся в его ящиках.
Прошла целая вечность, прежде чем сзади послышались шаги. Он попытался повернуть голову, но никого не разглядел.
Он старался сохранить спокойствие, но внезапно через его голову скользнула веревочная петля. На шее затянулась удавка. От испуга у него чуть было не опорожнился кишечник. Взглянув вверх, он увидел, что веревка тянется к блоку, прикрепленному к крюку, на котором раньше висел комнатный светильник. Тут его враг подошел к нему с другой стороны и очутился в поле зрения. Первой показалась пара маленьких черных сапожек.
Он не знал, что ожидал увидеть, однако, подняв глаза, испытал сильнейшее потрясение. В первый момент он не узнал сумасшедшую психопатку, чья фотография с самой Пасхи красовалась во всех киосках Пресс-бюро. Сейчас у нее была короткая стрижка, и она не походила на свою фотографию в газетах. Она была во всем черном – в черных джинсах, черной расстегнутой короткой хлопчатобумажной курточке, черной майке и черных перчатках.
Но больше всего его напугало ее лицо. Она была загримирована: на губах черная помада, черная обводка вокруг глаз и наводящие жуть резкие черно-зеленые тени, а остальное лицо вымазано белилами. От левого виска до правой стороны подбородка шла через все лицо широкая полоса красного цвета.
Получалась какая-то гротескная маска, и вид у нее был совершенно безумный.
Его мозг не соглашался принять это зрелище. Оно казалось нереальным.
Лисбет Саландер взялась за конец веревки и потянула. Он почувствовал, как веревка сжала ему горло, и в течение нескольких секунд не мог продохнуть, сучил ногами, стараясь опереться ступнями о пол. Благодаря блоку и талям ей не потребовалось почти никаких усилий для того, чтобы поднять его на ноги. Когда он встал перед ней во весь рост, она перестала тянуть и намотала конец веревки вокруг трубы отопления, закрепив его затем морским узлом.
Сделав это, она исчезла из его поля зрения и оставила его одного более чем на пятнадцать минут. Вернувшись, она взяла стул и уселась напротив. Он старался не смотреть на ее размалеванное лицо, но не мог отвести глаза. На стол она положила пистолет. Его пистолет. Она нашла его в гардеробе в коробке из-под башмаков. «Кольт-1911 Гавернмент» – он хранил это не совсем законное оружие уже несколько лет, купив по случаю у одного знакомого, но ни разу не сделав даже пробного выстрела. Она вынула магазин и прямо у него на глазах вставила патроны, потом загнала магазин в рукоятку и отправила в ствол пулю. Пер-Оке Сандстрём едва не лишился чувств, но заставил себя посмотреть ей в глаза.
– Не понимаю, почему мужчины всегда стремятся документально фиксировать свои половые извращения, – сказала она.
Голос у нее был нежный, но холодный как лед. Она говорила тихо, но внятно. Перед его глазами очутилась фотография, распечатанная с его собственного жесткого диска.
– Полагаю, что эта девушка – семнадцатилетняя эстонка Инесс Хаммуярви из города Риепалу в окрестностях Нарвы. Хорошо ты с ней позабавился?
Вопрос прозвучал риторически. Пер-Оке Сандстрём не мог отвечать. Его рот по-прежнему оставался заклеен, а мозг был не в состоянии сформулировать ответ. На фотографии было изображено... Господи, зачем он только сохранил эту фотографию!
– Ты узнаешь меня? Кивни!
Пер-Оке Сандстрём кивнул.
– Ты – подлый садист, скотина и насильник.
Он не шевельнулся.
– Кивни!
Он кивнул. На глазах у него вдруг выступили слезы.
– Давай уточним правила, – сказала Лисбет Саландер. – Я считаю, что тебя следовало бы немедленно умертвить. Переживешь ли ты ночь, меня совершенно не волнует. Ты понял?
Он кивнул.
– За последнее время ты вряд ли не мог узнать, что я – сумасшедшая и люблю убивать людей, в особенности мужчин.
При этих словах она показала на последние номера вечерних газет, лежавшие на столе в его гостиной.
– Сейчас я сниму изоляционную ленту с твоего рта. Если ты станешь кричать или повысишь голос, я ткну тебя этой штукой.
Она показала ему электрошокер.
– Эта машинка выстреливает зарядом в семьдесят пять тысяч вольт. В следующий раз там будет шестьдесят тысяч вольт, поскольку один раз я ею уже воспользовалась и не перезаряжала. Ты понял?
Он посмотрел на нее нерешительным взглядом.
– Это значит, что твои мышцы перестанут функционировать. Именно это случилось с тобой, когда ты подошел к двери.
Она усмехнулась ему в лицо:
– А это значит, что ноги перестанут тебя держать и ты сам себя повесишь. Тронув тебя этой машинкой, я просто встану и уйду.
Он кивнул. Господи, эта дрянь ведь сумасшедшая убийца! Он не мог удержаться от слез, и они ручьями потекли у него по щекам. Он засопел.
Она встала и сорвала с его рта изоляционную ленту. Ее жутко размалеванное лицо приблизилось к нему вплотную.
– Молчи! – приказала она. – Не говори ни слова. Если ты заговоришь без разрешения, я ткну в тебя этой штукой.
Она подождала, пока он не перестал сопеть и наконец взглянул на нее.
– У тебя есть одна-единственная возможность пережить эту ночь, – начала она. – Только один шанс, а не два. Я задам тебе ряд вопросов. Если ты ответишь на них, я оставлю тебя в живых. Кивни, если ты понял.
Он кивнул.
– Если ты откажешься отвечать на какой-то вопрос, я ткну в тебя шокером. Ты понял? Если ты мне солжешь или будешь увиливать, я ткну тебя шокером.
Он кивнул.
– Я не собираюсь торговаться с тобой. Второго шанса я тебе не дам. Либо ты будешь сразу же отвечать на мои вопросы, либо ты умрешь. Если ты ответишь удовлетворительно, то останешься в живых. Все очень просто.
Он кивнул. Он ей верил. У него не было выбора.
– Милая, – сказал он. – Я не хочу умирать.
Она посмотрела на него строго:
– Тебе самому решать, жить тебе или умереть. Но ты только что нарушил мое правило – не разговаривать без моего разрешения.
Он сжал губы. Господи, она же совсем безумная!
Микаэль Блумквист испытывал такое отчаяние и чувствовал себя таким беспомощным, что просто не знал, что ему делать. В конце концов он надел куртку и шарф и отправился пешком куда глаза глядят. Беспорядочно побродив по улицам, он, сам не зная как, очутился в редакции на Гётгатан. В знакомом помещении было темно и тихо. Не зажигая лампы, он включил кофеварку и, подойдя к окну, стал глядеть на улицу, дожидаясь, когда вода пройдет через фильтр, а тем временем пытаясь упорядочить свои мысли. Все, что происходило сейчас вокруг убийства Дага Свенссона и Миа Бергман, представлялось ему рассыпанной головоломкой, некоторые куски которой были ясно видны, другие же вообще отсутствовали. Где-то в этой головоломке прятался связный рисунок, угадываемый, но неразличимый для глаза. Слишком много кусочков было утеряно.
Его обуревали сомнения. «Нет, она не сумасшедшая убийца», – напомнил себе Микаэль. Она написала, что не убивала Дага и Миа. Но каким-то непостижимым образом она была связана с загадочным убийством многими нитями.
Он понемногу пришел к необходимости пересмотреть свою теорию, которую отстаивал с тех пор, как побывал в квартире в Энскеде. До сих пор он считал чем-то само собой разумеющимся, что единственным возможным мотивом убийства Дага и Миа был его репортаж о трафике секс-услуг. Теперь он начал соглашаться с мнением инспектора Бублански, что это не объясняет убийства Бьюрмана.
Саландер написала ему, чтобы он махнул рукой на клиентов проституток и сфокусировал бы все внимание на Зале. Почему? Что она имела в виду? Странный ты человек, Лисбет! Почему было не высказаться яснее?
Микаэль пошел в буфетную, налил себе кофе в чашку с надписью «Молодые левые», уселся на диван посреди комнаты, положил ноги на кофейный столик и закурил запретную сигарету.
Бьёрк – это список клиентов. Бьюрман – это Саландер. И еще исчезнувшее расследование по делу Лисбет Саландер.
Возможно ли, чтобы тут был замешан не один мотив?
Он замер в неподвижности, стараясь не упустить эту мысль. Посмотрим с другой стороны!
Могла ли Лисбет Саландер так или иначе послужить причиной убийства?
Микаэль нащупал идею, которую еще не мог сформулировать словами. Это было совсем не исследованной областью, он сам еще толком не понимал, что имел в виду, подозревая, что Лисбет Саландер как личность могла оказаться причиной убийства. У него вдруг появилось смутное чувство, которое говорило ему: «Тут горячо!»
Потом он понял, что сейчас слишком устал. Он вылил кофе, пошел домой и лег спать. Лежа в темноте в постели, он вновь ухватился за эту ниточку и не спал еще два часа, стараясь разобраться в собственных догадках.
Лисбет Саландер закурила сигарету и удобно уселась перед ним, откинувшись на спинку стула, заложив ногу на ногу и пристально глядя на Сандстрёма. Перу-Оке Сандстрёму никогда еще не доводилось встречать такого пристального взгляда. Она снова заговорила с ним таким же негромким голосом:
– В январе две тысячи третьего года ты впервые побывал у Инесс Хаммуярви в ее квартире в Норсборге. Ей тогда только что исполнилось шестнадцать лет. Зачем ты к ней приходил?
Пер-Оке Сандстрём не знал, что ответить. Он даже не мог объяснить, как это началось и почему он...
Лисбет подняла руку с электрошокером.
– Я... Я не знаю. Я хотел ее. Она была такая красивая.
– Красивая?
– Да. Красивая.
– И ты решил, что имеешь право трахать ее, привязав к постели.
– Она сама согласилась. Клянусь, что это так. Она была согласна.
– Ты ей заплатил?
Пер-Оке Сандстрём прикусил язык.
– Нет.
– Почему? Она же была шлюха. Шлюхам обыкновенно платят деньги.
– Она... ее... Я получил ее в подарок.
– В подарок? – спросила Лисбет Саландер.
В ее голосе внезапно появились грозные нотки.
– Мне предложили ее в уплату за услугу, которую я оказал другому лицу.
– Пер-Оке, – терпеливо начала Лисбет Саландер, – ты же не хочешь увильнуть от ответа на этот вопрос?
– Я отвечу! Я отвечу на все вопросы, какие ты мне задашь. Я не буду лгать.
– Хорошо. Так какая же услуга и что за лицо?
– Я провез в Швецию анаболические стероиды. Я поехал на машине в Эстонию, чтобы сделать репортаж. Со мной ехал человек, которого звали Харри Ранта. Только он не в машине.
– Как ты познакомился с Харри Рантой?
– Я знал его много лет. Еще с восьмидесятых годов. Он просто приятель. Мы с ним вместе ходили в пивную.
– И этот Харри Ранта предложил тебе Инесс Хаммуярви... в качестве подарка?
– Да... Нет, это было уже потом, в Стокгольме. Это сделал его брат Атхо Ранта.
– Ты хочешь сказать, что Атхо Ранта просто так, ни с того ни с сего, постучал в твою дверь и спросил, не хочешь ли ты съездить в Норсборг и потрахаться с Инесс?
– Нет... Я был в... У нас была вечеринка в... Черт! Не могу вспомнить, где это было!
Его вдруг затрясло как в ознобе, и он почувствовал, что у него подкашиваются коленки. Ему пришлось сделать усилие, чтобы устоять на ногах.
– Отвечай спокойно и обдуманно, – сказала Лисбет Саландер. – Я не повешу тебя за то, что ты не сразу можешь собраться с мыслями. Но как только я замечу, что ты увиливаешь, я нажму на кнопку.
Она приподняла брови, и на лице у нее появилось ангельское выражение. Настолько ангельское, насколько оно может быть при такой гротескной маске.
Пер-Оке Сандстрём кивнул. В горле у него стоял ком. Во рту пересохло от жажды, и он чувствовал, как натянулась на шее веревка.
– Где ты напивался, не имеет значения. Но как случилось, что Атхо Ранта вдруг предложил тебе Инесс?
– Мы с ними разговорились о... мы... я сказал, что мне хочется... – Тут Пер-Оке заплакал.
– Ты сказал, что тебе хочется получить одну из его шлюх.
Он кивнул.
– Я был пьян. Он сказал, что ее надо... ее надо...
– Что надо?
– Атхо сказал, что ее надо наказать. Она стала кочевряжиться. Она не желала делать того, чего он хотел. И он предложил мне, чтобы я... Я же был пьян и сам не знал, что делаю. Я же не хотел... Прости меня!
Она фыркнула:
– Не у меня надо просить прощения. Итак, ты предложил Атхо свою помощь, чтобы ее наказать, и вы отправились к ней.
– Это было не так.
– Расскажи, как было. Почему ты поехал с Атхо на квартиру к Инесс?
Ее рука поигрывала лежащим на коленях электрошокером. Он снова затрясся.
– Я поехал на квартиру к Инесс, потому что я ее хотел. Она же была продажная. Инесс жила у одной приятельницы Харри Ранты. Не помню, как ее звали. Атхо привязал Инесс к кровати, и я... я занимался с ней сексом. Атхо смотрел.
– Нет, ты не сексом с ней занимался. Ты ее насиловал.
Он не ответил.
– Что скажешь?
Он кивнул.
– Что сказала Инесс?
– Ничего.
– Она возражала?
Он помотал головой.
– Так значит, ей показалось приятным, что пятидесятилетняя сволочь привязывает ее к кровати и трахает.
– Она была пьяная. Ей было все равно.
Лисбет безнадежно вздохнула.
– О'кей. И с тех пор ты продолжал ее навещать.
– Она была такая... Она хотела меня.
– Чушь собачья!
Он посмотрел на Лисбет с выражением отчаяния. Затем кивнул.
– Я... Я ее изнасиловал. Харри и Атхо дали согласие. Они хотели, чтобы она... чтобы ее обломали.
– Ты им платил?
Он кивнул.
– Сколько?
– С меня брали как со своего. Я помогал им провозить контрабанду.
– Сколько?
– Пару тысяч за все про все.
– На одном из снимков Инесс сфотографирована здесь, в твоей квартире.
– Харри ее привозил.
Он снова засопел.
– Значит, за пару тысяч ты получал девушку, с которой мог делать все, что тебе вздумается. Сколько раз ты ее насиловал?
– Не помню... Несколько раз.
– О'кей. Кто глава этой банды?
– Они убьют меня, если я проболтаюсь.
– Это меня не касается. В данный момент я твоя главная проблема, а не братья Ранта.
Она подняла электрошокер.
– Атхо. Он старший. Харри выполнял все, что нужно.
– Кто еще есть в банде?
– Я знаю только Атхо и Харри. У Харри есть девушка, она тоже участвует. И еще парень, которого зовут... не знаю я. Какой-то там Пелле. Он швед. Я не знаю, кто он такой. Он боец и выполняет всякие поручения.
– Девушка Атхо?
– Сильвия. Она проститутка.
Некоторое время Лисбет молча думала. Наконец она снова посмотрела на него.
– Кто такой Зала?
Пер-Оке Сандстрём побледнел. Тот же вопрос, с которым приставал Даг Свенссон. Он молчал долго, пока не заметил, что сумасшедшая девица начинает терять терпение.
– Я не знаю, – сказал он. – Не знаю, кто он такой.
Лисбет Саландер помрачнела.
– До сих пор ты вел себя хорошо. Не упускай свой шанс! – сказала она.
– Я клянусь, это правда. Я не знаю, кто он такой. Тот журналист, которого ты застрелила...
Он замолк на полуслове, внезапно сообразив, что вряд ли стоило сейчас заговаривать об учиненной ею в Энскеде кровавой бане.
– Да?
– Он спрашивал то же самое. Я не знаю. Если б знал, то сказал бы. Клянусь, что это так. Его знает Атхо.
– Ты с ним разговаривал?
– Одну минутку по телефону. Я говорил с человеком, который сказал, что его зовут Зала. Вернее, это он говорил со мной.
– Почему?
Пер-Оке Сандстрём заморгал. Капли пота стекали ему на глаза, и он чувствовал, как на подбородок ползут из носа сопли.
– Я... Они хотели, чтобы я снова оказал им услугу.
– Что-то твоя история начинает топтаться на месте, – предостерегающе сказала Лисбет Саландер.
– Они хотели, чтобы я снова поехал в Таллинн и забрал оттуда заранее приготовленную машину. С амфетамином. Я не хотел.
– Почему ты не хотел?
– Это было уже слишком. Они же такие гангстеры. Я хотел выйти из игры. У меня же была работа, и я был занят.
– То есть ты хочешь сказать, что гангстером ты был только в свободное от работы время.
– Я вообще не такой человек, – сказал он жалобно.
– Ну конечно. – В ее голосе было столько презрения, что Пер-Оке Сандстрём опустил глаза. – Продолжай. Какое ко всему этому имел отношение Зала?
– Это был сущий кошмар!
Он умолк, и у него вдруг снова ручьем потекли слезы. Он стал кусать себе губы, пока из них не потекла кровь.
– Ты опять топчешься на месте, – холодно заметила Лисбет Саландер.
– Атхо несколько раз принимался меня уговаривать. Харри предостерегал меня, он сказал, что Атхо на меня уже сердится и теперь неизвестно, что он со мной сделает. В конце концов я согласился прийти на встречу с Атхо. Это было в августе прошлого года. Я поехал с Харри в Норсборг...
Губы Пера-Оке продолжали двигаться, но голос вдруг пропал. Лисбет Саландер взглянула на него с прищуром, и голос к нему вернулся.
– Атхо был как безумный. Он кошмарный человек. Ты даже не представляешь себе, до чего он жесток. Он сказал, что мне уже поздно выходить из игры и, если я не сделаю того, что он сказал, мне не быть живым. Он сказал, что мне хотят кое-что продемонстрировать.
– Да?
– Они заставили меня поехать с ними. Мы поехали в Сёдертелье. Атхо велел закрыть мне глаза шапкой. Он напялил мне на голову мешок. Я до смерти испугался.
– Итак, ты ехал с мешком на голове. Что было дальше?
– Машина остановилась. Я не знал, где мы находимся.
– Где они нахлобучили на тебя мешок?
– При въезде в Сёдертелье.
– И сколько времени вы еще ехали?
– Наверное... наверное, около тридцати минут. Они вывели меня из машины. Это было что-то вроде склада.
– И что было дальше?
– Харри и Атхо ввели меня в помещение. Там было светло. Первое, что я увидел, был какой-то бедняга, он лежал на цементном полу. Он был связан и жутко избит.
– Кто это был?
– Его звали Кеннет Густафссон. Но это я узнал уже позже. Они не говорили, как его зовут.
– Что произошло?
– Там был какой-то мужчина. Такого огромного я раньше никогда не видал. Он был просто гигант. Сплошные мускулы.
– Как он выглядел?
– Белокурый. По виду сам дьявол.
– Имя?
– Он не называл своего имени.
– О'кей. Белокурый гигант. Кто был там еще?
– Еще один мужчина. Потасканного вида. Блондин. С конским хвостом.
«Магге Лундин», – отметила Лисбет.
– Еще кто?
– Только я, Харри и Атхо.
– Продолжай!
– Белокурый... Тот, огромный, подвинул мне стул. Он не сказал при мне ни слова. Говорил Атхо. Он сказал, что парень на полу много болтал. И он хочет, чтобы я посмотрел, что бывает с болтунами.
Пер-Оке Сандстрём разразился неудержимыми рыданиями.
– Ты опять застрял, – снова повторила Лисбет.
– Белокурый поднял лежавшего на полу парня и усадил на другой стул напротив меня. Мы сидели в метре друг от друга. Я заглянул ему в глаза. Гигант встал у него за спиной и взял руками за шею... Он... он...
– Задушил его? – подсказала Лисбет Саландер.
– Да... Нет... Он его стиснул. По-моему, он сломал ему шею голыми руками. Я слышал, как хрустнули позвонки, и он умер у меня перед глазами.
Пер-Оке Сандстрём зашатался в петле. Слезы текли из его глаз неудержимым потоком. Он никогда никому об этом не рассказывал. Лисбет подождала минуту, пока он успокоится.
– А потом?
– Другой мужчина – тот, с конским хвостом – принес бензопилу и отпилил у него голову и кисти рук. Когда он закончил, великан подошел ко мне. Он обхватил руками мою шею. Я пытался отодрать его руки. Я тужился изо всех сил, но не мог сдвинуть его пальцы ни на один миллиметр. Но он меня не душил... Он только держал руки на моей шее. Долго держал. А Атхо время от времени брал в руки телефон и с кем-то разговаривал. Он говорил по-русски. Затем вдруг сказал, что со мной хочет говорить Зала, и поднес трубку к моему уху.
– Что сказал Зала?
– Он только сказал, что надеется, что я выполню то, о чем меня просит Атхо. Он спросил, хочу ли я по-прежнему выйти из игры. Я обещал ему, что поеду в Таллинн и заберу там машину с амфетамином. А что я мог поделать?
Лисбет молчала и только задумчиво смотрела на рассопливившегося журналиста, который стоял перед ней в петле. Казалось, она погрузилась в свои мысли.
– Опиши его голос.
– Не... не знаю... Обыкновенный голос.
– Низкий голос, высокий голос?
– Низкий. Будничный. Грубый.
– На каком языке вы разговаривали?
– На шведском.
– Акцент?
– Да, кажется, был немного. Но он хорошо говорил по-шведски. С Атхо они говорили по-русски.
– Ты знаешь русский?
– Немножко. Не говорю свободно. Совсем немножко.
– Что говорил ему Атхо?
– Он только сказал, что демонстрация состоялась. Больше ничего.
– Ты кому-нибудь об этом рассказывал?
– Нет.
– Дагу Свенссону?
– Нет... Нет...
– Даг Свенссон был у тебя?
Сандстрём кивнул.
– Не слышу.
– Да.
– Почему?
– Он знал, что у меня... есть проститутки.
– Что он спросил?
– Он хотел знать...
– Ну!
– Про Залу. Он спрашивал про Залу. Это было его второе посещение.
– Второе?
– Он вышел со мной на связь за две недели до своей смерти. Тогда он пришел в первый раз и еще раз за два дня до того, как ты... как он...
– До того, как я его застрелила?
– Да, именно так.
– И тогда он спросил тебя про Залу.
– Да.
– Что ты ему рассказал?
– Ничего. Я не мог ничего рассказать. Я признался, что говорил с ним по телефону. Но и только. Я ничего не рассказывал ни про белокурого великана, ни про то, что они сделали с Густафссоном.
– О'кей. Повтори точно, о чем спрашивал тебя Даг Свенссон?
– Я... Он только хотел знать про Залу. Больше ничего.
– И ты ничего не рассказал?
– Ничего существенного. Я же ничего не знаю!
Лисбет Саландер немного помолчала. Он о чем-то умалчивает. Она задумчиво покусала губы. Ну конечно!
– Кому ты раньше рассказывал о посещении Дага Свенссона?
Лисбет выразительно повела из стороны в сторону электрошокером.
– Я позвонил Харри Ранте.
– Когда?
Он сделал глотательное движение.
– В тот же вечер, как Даг Свенссон впервые побывал у меня дома.
Она продолжала расспрашивать его еще полчаса, но скоро поняла, что он повторяется и не может добавить к сказанному ничего, кроме мелких подробностей. Наконец она встала и положила руку на протянутую веревку.
– Ты, наверное, самый жалкий мерзавец из всех, каких мне приходилось встречать, – сказала Лисбет Саландер. – За то, что ты сделал с Инесс, ты заслуживаешь смертной казни. Но я обещала, что оставлю тебя в живых, если ты ответишь на мои вопросы. Я всегда держу свои обещания.
Она нагнулась и развязала узел. Пер-Оке Сандстрём рухнул на пол, будто куча тряпья, и испытал облегчение, близкое к эйфории. Лежа на полу, он видел, как она поставила на его диванный столик скамеечку, влезла на нее и сняла с потолка блок, смотала веревку и засунула ее в рюкзак. Затем она ушла в ванную и пробыла там десять минут. Он слышал, как течет вода. Когда она вернулась, на ее лице уже не было краски.
Лицо было чисто отмыто и выглядело обнаженным.
– Отвязываться будешь сам.
Она кинула на пол кухонный нож.
Потом она еще долго возилась в прихожей. Вероятно, переодевалась. Наконец он услышал, как отворилась и затворилась дверь и щелкнул замок. Только через полчаса ему удалось освободиться от изоляционной ленты. И только сев на диван в гостиной, он обнаружил, что она забрала с собой его «Гавернмент».
Лисбет Саландер вернулась к себе на Мосебакке только в пять часов утра. Она сняла парик, который носила как Ирене Нессер, и тотчас же легла спать, не включив перед тем компьютер и не проверив, разгадал ли Микаэль загадку с исчезнувшим полицейским делом.
Уже в девять утра она проснулась и посвятила весь день поискам информации о братьях Атхо и Харри Ранта.
В криминальном регистре у Атхо Ранты оказался мрачный послужной список. Он был гражданином Финляндии, но родился в Эстонии, в Швецию он прибыл в 1971 году. С 1972-го по 1978 год он работал плотником Сконских цементных мастерских, но был уволен при попытке совершить кражу на стройке и приговорен к семи месяцам тюрьмы. С 1980-го по 1982 год он работал в значительно меньшей строительной фирме, но его выгнали оттуда за появление на рабочем месте в нетрезвом виде. Затем он до конца восьмидесятых годов зарабатывал себе на жизнь сторожем, техником предприятия, обслуживавшего котельные, мойщиком посуды и школьным охранником. Отовсюду его в конце концов выгоняли либо за пьянство, либо за драки или скандалы. На должности школьного охранника он продержался всего лишь несколько месяцев, после чего одна из учительниц обвинила его в грубых сексуальных домогательствах и угрозах.
В 1987 году он был приговорен к выплате штрафа и нескольким месяцам тюремного заключения за кражу автомобиля, пьянство за рулем и торговлю крадеными вещами. Через год был осужден за незаконное владение оружием.
В 1990 году был приговорен за нарушение нравственности, но характер нарушения в регистре не уточнялся. В 1991 году ему предъявили обвинение в угрозах, но суд его оправдал. В том же году его штрафовали и приговаривали к условным срокам за контрабанду спиртного. В 1992 году он отсидел три месяца за нанесение побоев знакомой девушке и угрозы, высказанные в адрес ее сестры. Несколько лет он вел себя после этого спокойно, а в 1997 году за торговлю крадеными вещами и нанесение телесных повреждений получил десять месяцев тюрьмы.
Его младший брат Харри Ранта приехал вслед за ним в Швецию в 1982 году и в восьмидесятых годах довольно долгое время трудился складским рабочим. В криминальном регистре за ним значилось три судебных приговора. В 1990 году он был осужден за мошенничество со страховкой, в 1992 году – на два года тюремного заключения за причинение физического насилия, торговлю краденым, воровство, воровство с отягчающими обстоятельствами и изнасилование. Приговор был обжалован, и Верховный суд встал на сторону Харри Ранты, сняв с него обвинение в изнасиловании. Но приговор за физическое насилие и причинение телесных повреждений был оставлен в силе, так что Харри Ранта отсидел в тюрьме шесть месяцев. В 2000 году он снова привлекался к суду по обвинению в незаконных угрозах и изнасиловании, но заявление было отозвано и дело прекращено.
Лисбет проверила адреса, по которым они числились в последнее время, и узнала, что Атхо Ранта проживает в Норсборге, а Харри Ранта в Альбю.
Паоло Роберто испытал чувство безнадежности – он звонил по номеру Мириам Ву уже в пятидесятый раз, но ему снова ответил автомат: абонент сейчас недоступен. Взяв на себя поиски подруги Лисбет, он по несколько раз день ходил к дому на Лундагатан, но каждый раз находил дверь ее квартиры запертой.
Он взглянул на часы. Было уже начало девятого, вторник подходил к концу. Должна же она когда-нибудь прийти домой! Он прекрасно понимал, почему Мириам By предпочитает скрываться, но первый бурный интерес в СМИ уже пошел на спад. Он решил, что лучше всего будет подежурить перед ее квартирой на случай, если она, например, забежит за вещами, вместо того чтобы все время мотаться туда и обратно. Он налил в термос кофе, запасся бутербродами. Прежде чем выйти за порог, он перекрестился на Мадонну с распятием.
Остановив машину метров за тридцать от дома на Лундагатан, он сдвинул назад шоферское сиденье, чтобы посвободнее устроить ноги. Он тихонько включил радио и установил перед собой вырезанную из вечерней газеты фотографию Мириам By. Паоло Роберто отметил, что внешность у нее аппетитная. Он терпеливо разглядывал редких прохожих, но Мириам By среди них не появлялась.
Каждые десять минут он пробовал ей звонить, пока в девять часов его мобильник не запищал, предупреждая, что батарейка вот-вот совсем разрядится.
Пер-Оке Сандстрём провел весь вторник в состоянии, близком к обморочному. Ночь он провалялся на диване в гостиной, не в силах встать, чтобы дойти до кровати, и регулярно сотрясаясь в нервных рыданиях. За весь день он вышел только один раз – утром добрался до торгового центра Сольны и, купив там четвертушку «Сконской», вернулся на свой диван и выпил примерно половину.
Только к вечеру он осознал свое положение и начал обдумывать, что же ему теперь делать. Он проклинал тот день, когда впервые услышал о братьях Атхо и Харри Ранта вместе с их шлюхами. Теперь он сам удивлялся, каким был дураком, когда дал себя заманить на квартиру в Норсборге, где Атхо связал семнадцатилетнюю, сильно накачанную наркотиками Инесс Хаммуярви и вызвал его на состязание, кто из них самый сильный мужчина. Они сменяли друг друга, и Пер-Оке победил, сумев за вечер и ночь совершить большее число различных сексуальных подвигов.
Один раз Инесс Хаммуярви очнулась и запротестовала. Тут Атхо принялся попеременно избивать ее и накачивать спиртом. Через полчаса она присмирела, и он предложил Перу-Оке продолжить прежние занятия.
Проклятая шлюха!
И какого черта он так сглупил!
От «Миллениума» не приходилось ждать пощады. Они же кормятся такими скандалами!
Сумасшедшая Саландер напугала его до смерти. О белокуром чудовище и говорить нечего. В полицию он не мог пойти.
Своими силами он не выкрутится. Думать, что проблема сама собой рассосется, значило обманывать себя.
Таким образом, оставалась всего одна слабенькая надежда выслужиться и, может быть, прийти к благополучному разрешению ситуации. Он понимал, что хватается за соломинку.
Но это был для него единственный шанс.
К вечеру он собрался с духом и позвонил на мобильник Харри Ранты. Номер не отвечал. Он продолжал свои попытки дозвониться до Харри Ранты весь вечер, но в десять часов у него опустились руки. После долгих размышлений (во время которых он подкреплялся остатками водки) он позвонил старшему из братьев – Атхо Ранте. Трубку взяла его девушка, Сильвия, и рассказала, что братья Ранта поехали в отпуск в Таллинн. Нет, как связаться с ними, Сильвия не знает. И когда братья Ранта должны вернуться, она даже приблизительно не может сказать: они уехали в Эстонию на неопределенное время.
По голосу Сильвии было слышно, что она довольна.
Пер-Оке Сандстрём тяжело опустился на диван. Он и сам не знал, какое чувство – разочарования или облегчения – он испытал, узнав, что Атхо Ранты нет дома и он не сможет с ним объясниться. Однако значение этой новости было ему понятно. Братья Ранта учуяли какую-то опасность и решили, пока то да се, отдохнуть в Таллинне. Но Перу-Оке Сандстрёму это ничего хорошего не сулило.
Паоло Роберто не спал, но так глубоко погрузился в свои мысли, что не сразу обратил внимание на женщину, которая в одиннадцать часов вечера показалась со стороны Хёгалидской церкви. Он увидел ее в зеркало заднего вида. Лишь когда она поравнялась с уличным фонарем в семидесяти метрах позади его машины, он резко обернулся и тотчас же узнал Мириам Ву.
Он так и выпрямился на сиденье. Первым его побуждением было выскочить из машины, но он сразу понял, что так он ее вспугнет. Лучше было дождаться, когда она подойдет к подъезду.
Не успел он это подумать, как позади Мириам Ву на улице показался мебельный фургон. Догнав ее, машина затормозила рядом. Паоло Роберто в ошеломлении наблюдал, как из фургона выскочил мужчина – здоровенный белокурый битюг – и схватил Мириам Ву. Он явно застал ее врасплох. Она отшатнулась и попыталась вырваться от него, но белокурый гигант крепко держал ее за запястье.
Мириам Ву лихо взмахнула правой ногой выше головы, и Паоло Роберто от неожиданности разинул рот. Да ведь она же кикбоксер! Она пнула белокурого великана по голове, но тому, похоже, этот удар был нипочем – в ответ он влепил Мириам Ву пощечину. Паоло Роберто услышал звук удара, хотя они были от него на расстоянии в шестьдесят метров. Мириам By рухнула, словно пораженная молнией. Белокурый гигант нагнулся, поднял ее одной рукой и буквально зашвырнул в кузов. Только тут Паоло Роберто опомнился и захлопнул рот. Открыв дверцу машины, он бросился к фургону.
Уже с первых шагов он понял всю бесполезность своих усилий. Машина, в которую Мириам Ву была заброшена, словно мешок картошки, мягко тронулась с места, сделала полный разворот и скрылась в направлении к Хёгалидской церкви, прежде чем он успел хотя бы как следует разбежаться. Паоло Роберто резко остановился, помчался обратно к своей машине и прыгнул за руль. Он рванул с места и тоже сделал полный разворот. Когда он подъехал к перекрестку, фургон уже успел скрыться из вида. Паоло Роберто притормозил, заглянул на Хёгалидсгатан и свернул наугад налево в сторону Хорнсгатан.
К Хорнсгатан он подъехал, когда зажегся красный свет, но так как перекресток был пуст, он выехал на него и огляделся по сторонам. Единственные задние фонари, мелькнувшие впереди, скрылись в этот момент за левым поворотом, направляясь в сторону Лильехольмсбру и Лонгхольмсгатан. Он не разглядел, был ли это фургон, но других машин не было видно, и Паоло Роберто до упора вдавил в пол педаль газа. На перекрестке у Лонгхольмсгатан его задержал красный сигнал светофора. Секунды тикали, а ему приходилось ждать, пока проедут машины от Кунгсхольма. Когда путь впереди освободился, он снова дал полный газ и рванул вперед на красный свет, молясь, чтобы только его не остановила в этот момент полиция.
По мосту Лильехольмсбру он ехал на скорости, значительно превышающей дозволенную, а миновав Лильехольм, помчался еще быстрее. Он по-прежнему не знал, была ли мелькнувшая перед ним машина тем самым фургоном и не свернула ли она на Грёндаль или на Орста, однако понадеялся на удачу и снова нажал на газ. Он ехал со скоростью сто пятьдесят километров в час, обгоняя редких законопослушных водителей; наверняка кто-то из них записал его номера.
В районе Бредэнга он снова увидел фургон, догнал его и с расстояния пятидесяти метров убедился, что он был тот самый. Паоло сбавил скорость до девяноста километров в час и поехал сзади, отставая метров на двести. Только теперь он вздохнул с облегчением.
Мириам By швырнули на пол фургона. Она почувствовала, что по шее у нее течет кровь. Кровь вытекала из носа. Он разбил ей до крови нижнюю губу и, кажется, сломал переносицу. Он напал так неожиданно, что это было для нее как гром среди ясного неба, а с ее сопротивлением справился за секунду. Нападавший еще не успел захлопнуть за собой дверцу фургона, а машина уже тронулась с места, и в какой-то момент на повороте белокурый гигант потерял равновесие.
Повернувшись, Мириам By уперлась бедром в пол и, когда белокурый великан обернулся к ней, ударила его ногой в голову. Она увидела след, оставленный ее каблуком: он должен был получить ощутимую травму.
Но он лишь изумленно посмотрел на нее, затем ухмыльнулся.
Господи! Да это же прямо какой-то монстр!
Она попыталась снова ударить его, но он перехватил ее ногу и так сильно вывернул стопу, что она закричала от боли и вынуждена была перевернуться на живот.
Тогда он наклонился над ней и стукнул ее ладонью в голову сбоку. У Мириам By из глаз посыпались искры. Можно было подумать, что он врезал ей кувалдой. Он уселся ей на спину; она попыталась сбросить его с себя, но он был слишком тяжел, и она не смогла сдвинуть его ни на миллиметр, а он заломил ей руки за спину и надел наручники. Теперь она была беспомощна, и ее сковал парализующий страх.
Микаэль Блумквист проезжал Глобен на обратном пути из Тюресё. Всю вторую половину дня до самого вечера он потратил на то, чтобы повидаться с тремя персонажами из своего списка. Это ровно ничего не дало. Он увидел панически напуганных людей, у которых уже побывал Даг Свенссон и которые с тех пор только и делали, что ждали своего личного конца света. Они умоляли его о пощаде, и он вычеркнул всех троих из своего списка предполагаемых убийц.
Миновав Таможенный мост, он достал мобильник и позвонил Эрике Бергер. Она не брала трубку. Он попробовал позвонить Малин Эрикссон, но та тоже не отвечала. Было уже поздно, а ему хотелось с кем-нибудь посоветоваться.
Он вспомнил о Паоло Роберто: как там у него дела, удалось ли ему продвинуться в поисках Мириам By? Микаэль набрал его номер, и после пяти сигналов трубка ответила:
– Паоло слушает.
– Привет. Это Блумквист. Ну как у тебя дела?
– Блумквист, я тррр-тррр-тррр на машине с Мириам.
– Тебя не слышно.
– Трр-трр-трр.
– Ты пропадаешь. Я не слышу тебя.
И тут разговор прервался.
Паоло Роберто выругался. Батарейка мобильника иссякла в тот момент, когда он проезжал Фиттью. Он нажал кнопку включения, и телефон снова ожил. Он набрал номер тревожного сигнала SOS, но как только там ответили, мобильник снова выключился.
Черт!
У него имелось зарядное устройство, которое работало от розетки в панели инструментов, но оно осталось дома. Бросив мобильник на пассажирское сиденье, он сосредоточил внимание на том, чтобы не потерять из виду габаритные огни идущего впереди фургона. Он ехал на «БМВ», заправленном под завязку, так что фургон никак не мог от него уйти. Но для того, чтобы не привлекать внимания, он сохранял дистанцию в несколько сотен метров.
Какой-то чертов монстр, накачанный стероидами, выкрал девушку прямо у него перед носом, но этот мерзавец от него не уйдет.
Будь здесь Эрика Бергер, она назвала бы его мачо и несчастным ковбоем. Паоло Роберто выразился иначе: «Чтоб я был проклят!»
Микаэль Блумквист нарочно заехал на Лундагатан, но убедился, что в квартире Мириам Ву по-прежнему не горит свет. Он еще раз попытался дозвониться до Паоло Роберто, но услышал, что абонент в настоящее время недоступен. Буркнув что-то себе под нос, он поехал домой и приготовил кофе с бутербродами.
Поездка заняла больше времени, чем ожидал Паоло Роберто. Дорога привела их в Сёдертелье, а затем они ехали по шоссе Е20 дальше в сторону Стренгнеса. Сразу за Нюкварном фургон свернул с широкой трассы на сельские дороги Сёрмланда.
Риск быть обнаруженным сильно возрос. Паоло Роберто перестал жать на газ и еще больше увеличил расстояние между собой и фургоном.
Он не очень хорошо помнил географию этой местности, только знал, что они находятся к западу от озера Ингерн. Потеряв из виду фургон, он увеличил скорость и вылетел на длинный прямой отрезок дороги.
Фургон куда-то исчез. Паоло затормозил. По пути попадалось много ответвлений дороги, и он потерял того, за кем следил.
У Мириам Ву болел затылок и саднило лицо, но она уже преодолела первый приступ панического страха от своего беспомощного положения. Белокурый ее больше не бил. Ей удалось приподняться и принять сидячее положение, прислонившись к спинке водительского сиденья. Руки у нее были скованы за спиной, а рот заклеен широкой лентой. Кровь, засохшая в одной ноздре, мешала ей дышать.
Мириам разглядывала белокурого гиганта. Заклеив ей рот, он не сказал ей ни слова и вообще не обращал на нее внимания. На лбу у него остался след от ее башмака: такой удар пробил бы голову любому, а этот, казалось, ничего не заметил. Это было ненормально.
Он был огромен и превосходно сложен. Его мускулы говорили о том, что он регулярно проводит в гимнастическом зале много часов, но производили впечатление совершенно натуральных – на культуриста он не походил. Руки у него были как огромные сковороды, и Мириам поняла, почему его пощечина показалась ей ударом дубины.
Фургон остановился перед неровной стеной.
Мириам совершенно не представляла себе, куда ее завезли, но ей показалось, что они довольно долго ехали к югу по шоссе Е4, прежде чем свернуть на проселки.
Она понимала, что, даже будь ее руки свободны, против такого гиганта у нее нет никаких шансов. Ее наполняло чувство беспомощности.
Малин Эрикссон позвонила Микаэлю Блумквисту в самом начале двенадцатого, сразу после того, как он вернулся домой и, поставив кофейник, занялся намазыванием бутербродов.
– Извини, что я так поздно звоню. Я пыталась дозвониться до тебя несколько часов, но ты не отвечал по мобильнику.
– Прости, пожалуйста! Я его отключал на время моих бесед с несколькими клиентами.
– Похоже, что я нашла кое-что интересное.
– Рассказывай!
– Это о Бьюрмане. Мне ведь было поручено разузнать о его прошлом.
– Да.
– Он родился в пятидесятом году и поступил на юридический в семидесятом. Диплом получил в семьдесят шестом, нанялся на работу в адвокатское бюро «Кланг и Рейне», а в восемьдесят девятом открыл свое собственное.
– О'кей.
– Кроме того, он на протяжении очень короткого периода – всего несколько недель – работал в семьдесят шестом году нотариусом гражданского суда. Сразу же после сдачи государственного экзамена он два года, с семьдесят шестого по семьдесят восьмой, работал в должности юриста Главного управления полиции.
– Вот как!
– Я раскопала, какие он выполнял обязанности. Это было нелегко сделать. Оказывается, он ведал делопроизводством по юридическим вопросам Службы безопасности Главного полицейского управления.
– Да что ты говоришь!
– Иными словами, он, судя по всему, работал там одновременно с Бьёрком.
– Вот чертов Бьёрк! Он ведь ни слова не сказал о том, что работал вместе с Бьюрманом.
Фургон должен был находиться где-то поблизости. Во время преследования Паоло Роберто держался от него так далеко, что временами терял из виду, но в последний раз фургон мелькнул перед ним всего за несколько минут перед тем, как исчезнуть. Паоло дал задний ход, развернулся на обочине и медленно поехал обратно на север, высматривая место, где можно было свернуть с дороги.
Через каких-то сто пятьдесят метров он вдруг увидел просвет, мелькнувший в сплошной полосе леса, – от шоссе отходила лесная дорожка. Повернув руль, он проехал еще метров десять и остановился. Выскочив из машины и даже не подумав захлопнуть дверцу, он вернулся к дороге и перемахнул через канаву. Жалея, что не захватил с собой фонарика, он начал пробираться через заросли.
Заросли оказались всего лишь придорожной лесополосой, и неожиданно он вышел на песчаную площадку. Впереди темнели приземистые постройки. Он направился к ним, и тут вдруг неожиданно над въездными воротами одного из зданий загорелся свет.
Паоло пригнулся и замер, присев на корточки. В следующую секунду свет зажегся во всем здании. Это оказалось что-то вроде склада, с рядом узких, высоко расположенных окошек по фасаду. Двор был заставлен контейнерами, справа виднелся желтый самосвал, а возле него белый «вольво». В свете наружной лампы он вдруг обнаружил в двадцати пяти метрах от себя тот самый фургон.
Затем прямо напротив того места, где он прятался, открылись ворота складского здания. Из него вышел во двор пузатый блондин и закурил сигарету. Когда он повернул голову, Паоло рассмотрел в струившемся из ворот свете, что волосы у него были забраны в конский хвост.
Паоло так и застыл на месте, уперев одно колено в землю. Он находился на самом виду в двадцати пяти метрах от человека с конским хвостом, но тот не разглядел его в темноте, так как его ослепила вспышка зажигалки. Затем оба, и Паоло, и человек с конским хвостом, одновременно услышали звук приглушенного голоса, доносившийся из фургона. Когда тот пузатый шагнул к фургону, Паоло медленно лег пластом, прижавшись к земле.
Он услышал шум отодвигаемой двери и увидел, как из фургона выпрыгнул белокурый великан. Тут же нагнувшись в раскрытый проем, он вытащил наружу Мириам By, подхватил ее под мышку и держал как ни в чем не бывало, хоть она и брыкалась. Кажется, двое мужчин обменялись несколькими словами. Паоло не мог расслышать, что они говорили. Затем человек с конским хвостом открыл водительскую дверцу и вскочил в кабину. Машина тронулась с места и медленно развернулась. Луч света от фар скользнул всего в нескольких метрах от того места, где лежал Паоло. Фургон исчез в темноте, и Паоло слышал, как звук мотора постепенно затихал вдали.
Белокурый гигант унес Мириам By в помещение склада. Паоло видел только, как за высоко расположенными окнами двигалась тень, которая вроде как направлялась в глубину здания.
Весь промокший, он осторожно приподнялся с земли, испытывая одновременно чувство облегчения и тревоги. Наконец он нашел фургон и знал, что Мириам By находится рядом, но легкость, с какой белокурый великан подхватил ее, внушала ему тревогу, смешанную с почтением. Насколько Паоло сумел разглядеть, это был человек огромного роста, производивший впечатление большой мощи.
Самым разумным было бы не соваться самому, а позвонить в полицию, но его мобильный телефон окончательно сдох. Кроме того, он очень смутно представлял себе, где находится, и не смог бы точно указать, как сюда доехать. Вдобавок он не имел ни малейшего представления о том, что за стенами склада делают с Мириам By.
Он обошел полукругом здание и убедился, что другого входа нет. Через две минуты он снова стоял у подъезда. Требовалось принять какое-то решение. Паоло нисколько не сомневался в том, что белокурый гигант играет здесь роль «bad guy», то есть злодея. Он избил и похитил Мириам By. Паоло не слишком испугался: он верил в себя и знал, что, если дело дойдет до драки, он сумеет дать отпор любому. Вопрос был только в том, вооружен ли тот, кто находится в доме, и есть ли там еще кто-нибудь кроме него. Это показалось ему сомнительным: скорее всего, Мириам By и белокурый гигант там только вдвоем.
Ворота склада были достаточно широки, чтобы через них мог заехать грузовик, и в них имелась калитка. Подойдя и нажав на ручку, Паоло очутился в большом освещенном помещении. Кругом валялись старые драные коробки и всякий хлам.
Мириам By чувствовала, как по щекам у нее текут слезы. Она плакала не столько от боли, сколько от беспомощности. Пока они ехали, гигант смотрел на нее как на пустое место. Когда фургон остановился, он снял с ее рта липучку, подхватил ее и перенес в помещение без малейших усилий, а там скинул на цементный пол, не обращая внимания на мольбы и протесты. Взгляд, который он на нее бросил, был холодным как лед.
Тут Мириам By поняла, что на этом складе ей предстоит умереть.
Он повернулся к ней спиной, отошел к стоявшему рядом столу, открыл бутылку минеральной воды и стал пить большими глотками. Ноги ее оставались свободны, и Мириам By попробовала встать.
Он обернулся к ней и ухмыльнулся. Он был ближе к двери, чем она, и не даст ей возможности проскочить. Она безнадежно опустилась на колени и тут сама на себя разозлилась. Нет уж, черт возьми! Я без боя не сдамся. Она снова поднялась на ноги и стиснула зубы. А ну-ка, подойди ко мне, чертов козел!
Со связанными за спиной руками она чувствовала себя неуклюжей и неуверенно стояла на ногах. Но когда он стал к ней приближаться, она повернулась к нему, примериваясь к самому незащищенному месту, нанесла молниеносный удар ногой в ребра, развернулась волчком и ударила снова, метя в пах. Угодив ему в ребро, она отскочила на метр и поменяла ногу для следующего удара. Со связанными за спиной руками она не могла замахнуться так, чтобы попасть ему в лицо, но изо всех сил ударила в грудину.
Протянув руку, он схватил ее за плечо и развернул, словно бумажную куклу. Он ударил ее кулаком всего один раз, не слишком сильно, по почкам. Мириам By заорала, обезумев от парализующей боли, пронизавшей ее до диафрагмы, и снова упала на колени. Он дал ей еще одну пощечину, и она повалилась на пол. Он ткнул ее сапогом в бок; она задохнулась и услышала, как у нее с треском сломалось ребро.
Паоло Роберто не видел избиения, но услышал, как Мириам By внезапно закричала от боли. Это был резкий, пронзительный крик, мгновенно сменившийся молчанием. Он повернул голову на этот звук и стиснул зубы. За стенкой находилось еще одно помещение. Он бесшумно подошел ближе и осторожно заглянул в дверной проем как раз в ту минуту, когда белокурый гигант перевернул девушку на спину. На несколько секунд гигант исчез из его поля зрения и затем вновь появился с бензопилой в руках. Пилу он поставил перед Мириам, и Паоло Роберто поднял брови.
– Мне нужен ответ на один-единственный вопрос.
У великана оказался неожиданно высокий голос, как будто он еще не миновал возраста полового созревания. Паоло обратил внимание на то, что он говорил с акцентом.
– Где находится Лисбет Саландер?
– Не знаю, – чуть слышно сказала Мириам Ву.
– Неправильный ответ! Я дам тебе еще один шанс, прежде чем пущу в ход эту штуку.
Он присел рядом с ней на корточки и похлопал по пиле.
– Где прячется Лисбет Саландер?
Мириам Ву потрясла головой.
Паоло еще сомневался, но, увидев, что белокурый гигант протянул руку за бензопилой, в три шага решительно вошел в помещение и жестким правым хуком ударил его по почкам.
Паоло Роберто никогда не трусил на ринге, иначе он не стал бы боксером мирового класса. За свою профессиональную карьеру он провел тридцать три матча и в двадцати восьми из них победил. Нанося удар, он ожидал определенной реакции. Например, что противник осядет на пол и схватится за больное место. Но тут ему показалось, что он изо всей силы саданул кулаком о бетонную стену. Ничего подобного он не испытывал за все годы в профессиональном боксе и теперь в изумлении уставился на колосса.
Белокурый гигант обернулся и посмотрел на боксера с не меньшим удивлением.
– Не желаешь ли помериться силой с кем-нибудь из своей весовой категории? – сказал Паоло Роберто.
Он провел серию ударов правой – левой – правой в диафрагму противника, вложив в них всю силу. Это были тяжелые удары по корпусу, но впечатление было такое, словно он колотил кулаками стену. Добился он только того, что великан отступил назад на один шаг – больше от удивления, чем от силы удара, – и неожиданно улыбнулся.
– Ты же Паоло Роберто, – произнес белокурый гигант.
Паоло застыл в изумлении. Он только что нанес ему четыре удара, после которых любой противник должен был оказаться на полу, а ему оставалось вернуться в свой угол и слушать, как рефери начинает отсчет секунд. Но ни один из его ударов не возымел никакого эффекта. Господи! Это же ненормально!
Затем все происходило как в замедленной съемке. Он видел, как на него надвигается правый хук. Белокурый действовал не торопясь и заранее предупреждал о выпаде. Паоло уклонился и частично парировал удар левым плечом. Ощущение было как от встречи с железной палкой.
Паоло Роберто отшатнулся на два шага, неожиданно преисполнившись почтения к противнику.
С ним что-то не так. Ни один черт не может бить так сильно.
Он автоматически парировал левый хук, закрывшись предплечьем, и вдруг ощутил резкую боль. Неизвестно откуда на него обрушился правый хук прямо в лоб, и это он уже не смог отразить.
Как тряпка, Паоло Роберто вылетел задом наперед в открытую дверь и с грохотом упал на сложенные в штабель деревянные ящики. Встряхнув головой, он тотчас же почувствовал, как по лицу потекла кровь. «Он раскроил мне бровь, – отметил Паоло. – Придется зашивать. В который раз!»
В следующий миг перед ним снова появился великан. Инстинктивно посторонившись, Паоло Роберто на волосок уклонился от разящего удара громадного кулака. Великан тотчас же принял ту же позу защиты, что и Паоло Роберто. «Так он боксер!» – осенило Паоло. Они начали медленно кружить друг возле друга.
В следующие сто восемьдесят секунд между ними развернулся самый фантастический матч из всех, в каких до сих пор доводилось участвовать Паоло Роберто. Без всяких веревок и перчаток. Без секундантов и судей. Без гонга, который разводил бы противников по разным углам ринга, без передышек, когда ты несколько секунд можешь освежаться водой и нюхательной солью, без полотенца, которым можно отереть заливающую глаза кровь.
И тут Паоло Роберто осознал, что он бьется не на жизнь, а на смерть. Все тренировки, все годы, потраченные на удары по мешку с песком, все спарринги и весь опыт проведенных матчей соединились вдруг, чтобы вдохнуть в него силу. Такого прилива адреналина он не испытывал никогда прежде.
Теперь он больше не медлил при нанесении ударов. Они сыпались как град, и Паоло Роберто вкладывал в них всю мускульную силу, какой располагал. Левой, правой, левой, еще раз левой и неожиданно правой в лицо, уклониться от удара левой, отступить на шаг, выпад правой. Каждый удар Паоло Роберто достигал цели.
Шел самый важный матч его жизни. В работу включились не только кулаки, но и мозг. Ему удавалось уклоняться от всех ударов, которые пытался нанести ему гигант.
Он ухитрился провести чистейший правый хук в челюсть противника, после которого у него осталось ощущение, что он отбил себе кисть, и от которого его противник должен был свалиться на пол, как мешок. Костяшки пальцев были все в крови, на лице белокурого гиганта виднелись красные пятна и шишки, но ударов он, казалось, даже не замечал.
Паоло отступил назад и сделал передышку, оценивая тем временем противника. Он не боксер. Он двигается по-боксерски, но его выучка не стоит и пяти эре. Он только делает вид, он не умеет защищаться, показывает, каким будет новый удар. И он делает все очень медленно.
В следующий момент гигант провел левый хук в бок Паоло Роберто. Это был его второй за весь бой удар, попавший в цель. Ребро треснуло, Паоло Роберто почувствовал резкую боль, пронзившую тело. Он попытался отступить, но зацепился за что-то из раскиданного на полу хлама и упал навзничь. Великан ринулся на него, но он успел откатиться в сторону и, несмотря на головокружение, вскочить на ноги.
Он отступал, пытаясь собраться с силами.
Гигант опять надвигался на него, а Паоло защищался. Он уклонялся, уклонялся снова и отступал. Каждый раз, парируя удары плечом, он чувствовал резкую боль.
Затем наступил миг, который каждый боксер с ужасом испытал хотя бы раз в жизни. Это чувство может возникнуть в середине матча. Чувство, что тебе не справиться. Сознание того, что «я, черт возьми, кажется, проигрываю».
Это решающий момент почти каждого боя.
В этот момент тебя внезапно оставляют все силы, а переполняющий адреналин парализует и перед глазами встает призрак добровольной капитуляции. Этот момент выявляет разницу между любителем и профессионалом, между победителем и побежденным. Не многие боксеры способны, очутившись перед этой пропастью, повернуть матч и превратить неминуемое поражение в победу.
Это самое ощущение накатило сейчас на Паоло Роберто. Голова кружилась так, что он едва мог устоять на ногах, всю сцену он словно наблюдал со стороны и белокурого гиганта видел словно через объектив фотокамеры. В этот миг решалось, победить ему или пропасть.
Паоло Роберто стал отступать, двигаясь по широкому полукругу, чтобы собрать силы и выиграть время. Великан следовал за ним целеустремленно, но медленно – словно знал, что дело уже сделано, но оттягивал конец раунда. «Он дерется как бы по-боксерски, но не как боксер, – мысленно фиксировал Паоло. – Он знает, кто я такой, и хочет доказать, что он не хуже. Однако он обладает какой-то невообразимой силой и думает, что ему все нипочем».
В голове Паоло роились разные мысли, а он пытался правильно оценить ситуацию и принять решение, как ему следует действовать.
Неожиданно ему вспомнилось то, что он пережил однажды ночью в Мариехамне два года тому назад. Его профессиональная карьера неожиданно оборвалась, когда судьба свела его, а вернее, столкнула с аргентинцем Себастьяном Луханом. Он напоролся тогда на первый нокаут в своей жизни и пролежал без сознания пятнадцать секунд.
Он часто потом пытался понять, что же пошло не так. Он находился на пике спортивной формы и целиком сосредоточился на бое. Себастьян Лухан не превосходил его как боксер, но сумел нанести точный удар, и весь раунд внезапно обернулся губительным ураганом.
Паоло потом сам видел на видеозаписи, как беспомощно мотался, словно какой-то Калле Анка.[143] Нокаут наступил через двадцать три секунды.
Себастьян Лухан не был сильнее его, не был лучше натренирован. Разница между ними была так мала, что матч вполне мог закончиться с противоположным результатом.
Единственное различие между ними, как потом понял Паоло Роберто, состояло в том, что Себастьян Лухан был более отчаянным, чем он. Выходя на ринг в Мариехамне, Паоло Роберто настраивался на победу, но не имел страстного желания броситься в бой. Для него это уже не имело такого значения и проигрыш не означал катастрофы.
Два года спустя он по-прежнему оставался боксером, но уже не выступал как профессионал, а участвовал только в товарищеских спаррингах. Он продолжал тренироваться, не прибавил в весе и не раздался в талии. Конечно, он уже не был тем идеально отлаженным инструментом, как тогда, когда боролся за чемпионский титул и тренировки велись месяцами, но он оставался знаменитым Паоло Роберто и мог держать удар. И в отличие от матча в Мариехамне, в теперешнем бою на складе к югу от Нюкварна призом была жизнь.
Паоло Роберто принял решение. Остановившись, он подпустил белокурого великана поближе. Он сделал финт левой и поставил все на удар правой. Молниеносным выпадом он изо всех сил нанес удар в рот и нос противника. После долгого отступления соперника атака застала гиганта врасплох. Наконец-то Паоло почувствовал, что удар возымел действие, и добавил: левой, правой и снова левой, все три в лицо.
Белокурый гигант продолжил бой, как в замедленной съемке. Он бил правой, Паоло заранее видел ничем не замаскированную подготовку к ударам и вовремя уклонялся от могучего кулака. Вот гигант переносит тяжесть с одной ноги на другую – собирается ударить левой. Вместо того чтобы парировать его удар, Паоло откинулся назад и пропустил левый хук у себя перед носом. В ответ он провел мощный удар по выдвинутой стороне корпуса в ребра. Когда великан повернулся, чтобы отразить атаку, Паоло ударил левой вверх и снова поразил его в переносицу.
Тут он вдруг почувствовал, что делает все правильно и контролирует матч. Наконец враг стал отступать. Из носа у него текла кровь, и ухмыляться он уже перестал.
Неожиданно великан размахнулся ногой.
Его ступня взлетела вверх, и для Паоло Роберто это было полной неожиданностью. Он уже настроился на привычные правила бокса и удара ногой никак не ожидал. Ему показалось, что его ударила по ляжке кувалда; удар пришелся чуть выше колена, и резкая боль пронзила всю ногу. Нет! Он отступил на шаг, и тут его правая нога подломилась, и он снова упал, споткнувшись о какой-то хлам.
Великан глядел на него сверху вниз. На короткий миг их глаза встретились. Смысл этого взгляда невозможно было не понять. Матч закончен!
И тут глаза великана полезли на лоб: подошедшая сзади Мириам By ударила его ногой в пах.
Каждый мускул в теле Мириам By отзывался болью, но она все же как-то сумела вытянуть скованные за спиной руки вниз и переступить через них, так что руки оказались теперь впереди. При ее нынешнем состоянии это был поразительный акробатический трюк.
У нее болели ребра, шея, спина и почки, она еле-еле смогла подняться на ноги. В конце концов она, шатаясь, дотащилась до двери и широко раскрытыми глазами наблюдала, как Паоло Роберто – непонятно, откуда он взялся! – нанес белокурому гиганту удар правой, а затем серию ударов в лицо и после этого рухнул на пол.
Мириам Ву подумала, что ей совершенно не важно знать, каким образом тут вдруг оказался Паоло Роберто. Главное, что он относился к хорошим парням. Впервые в жизни она почувствовала кровожадное желание изувечить другого человека. Сделав несколько быстрых шагов, она собрала последние силы и привела в готовность все мускулы, которые еще могли действовать. Подойдя к великану сзади, она врезала ногой ему в пах. Это не было похоже на изысканный тайский бокс, но удар произвел желаемый эффект.
Мысленно Мириам Ву одобрительно кивнула, подтверждая свою сообразительность. Мужик может быть огромным, как дом, и словно высеченным из гранита, но яйца у него все равно там, где им положено быть. И удар был проведен так чисто, что его следовало бы внести в Книгу рекордов Гиннесса.
Впервые в жизни у белокурого гиганта сделался побитый вид. Он выдавил из груди стон, схватился руками за пах и упал на колени.
Несколько секунд Мириам Ву стояла над ним в нерешительности, но потом поняла, что начатое дело необходимо довести до конца. Она хотела ударить его ногой в лицо, но тут неожиданно он поднял руку. Она никак не думала, что он может так быстро оправиться. Ощущение было такое, словно она пнула ствол дерева. Внезапно он схватил ее стопу, свалил ее с ног и начал подтягивать к себе. Она увидела, как он занес над ней сжатый кулак, и стала отчаянно вырываться и отпихивать его свободной ногой. Она ухитрилась попасть ему в ухо и одновременно получила удар в висок. Мириам Ву показалось, что она на полном ходу врезалась головой в стену – из глаз у нее посыпались искры, затем все потемнело.
Белокурый гигант уже вставал на ноги.
И тут Паоло Роберто с размаху стукнул его по затылку доской, о которую он только что споткнулся. Белокурый гигант с грохотом опрокинулся навзничь.
Паоло Роберто огляделся. Все вокруг казалось нереальным. Белокурый гигант дергался, лежа на полу. Мириам Ву таращилась остекленелыми глазами и, похоже, была в нокауте. Соединенными усилиями они выиграли немного времени.
Паоло едва мог опираться на пострадавшую ногу и подозревал, что над коленом у него разорвана мышца. Он доковылял до Мириам Ву и поднял ее. Она уже могла двигаться, но смотрела на него невидящим взглядом. Не говоря ни слова, он перекинул ее через плечо и, хромая, направился к выходу. Боль в правом колене была такой острой, что временами он скакал на одной ноге.
Выйти на темный двор и вдохнуть холодного воздуха было так приятно, что его охватило чувство избавления. Но следовало торопиться. Преодолев пространство двора, он вступил в лесную полосу, надеясь вернуться уже знакомым путем. Едва очутившись среди деревьев, он споткнулся о выступающий корень и хлопнулся наземь. Мириам Ву застонала, и тут же он услышал, как с шумом распахнулась дверь склада.
На фоне освещенного прямоугольника дверного проема замаячил монументальный силуэт белокурого великана. Паоло зажал ладонью рот Мириам Ву. Нагнувшись к ее уху, он шепотом сказал ей, чтобы она молчала и не шумела.
Затем он нащупал на земле среди корней камень, который был крупнее его кулака. Паоло Роберто перекрестился. Впервые в своей грешной жизни он чувствовал, что сможет, если припрет, убить другого человека. Он был так избит и измотан, что сознавал: провести еще один раунд он уже не в силах. Однако ни один человек, даже такая ошибка природы, как эта белокурая бестия, не сумеет драться с проломленным черепом. Паоло Роберто ощупал камень: тот был похож на яйцо с острым краем.
Белокурый гигант добрался до угла здания, прошелся по двору и остановился менее чем в десяти шагах от того места, где, затаив дыхание, ждал Паоло. Великан прислушивался и всматривался в темноту, но он не знал, в какую сторону они убежали. Прошло несколько напряженных минут, прежде чем он, по-видимому, убедился в бесплодности таких поисков, решительно повернул назад и скрылся в здании. Через несколько минут, погасив свет и с сумкой в руках, он направился к белому «вольво». Рванув с места, машина исчезла в конце подъездной дороги. Паоло Роберто прислушивался в темноте, пока шум мотора не смолк вдалеке. Взглянув вниз, он увидел, как блеснули ее глаза.
– Привет, Мириам, – сказал он. – Меня зовут Паоло, ты можешь меня не бояться.
– Я знаю, – слабым голосом отозвалась она.
Он в изнеможении прислонился к корням дерева: уровень адреналина в его крови упал до нуля.
– Я не знаю, как мне встать на ноги, – сказал Паоло Роберто. – Но на другой стороне дороги я оставил автомобиль. До него отсюда примерно сто пятьдесят метров.
Белокурый гигант притормозил и остановил машину на площадке для отдыха к востоку от Нюкварна. Он чувствовал себя разбитым и растерянным, голова была словно чужая.
Впервые в жизни он вышел из драки побитым. И побил его не кто иной, как Паоло Роберто... боксер. Все это было похоже на причудливый сон из тех, какие могут присниться в беспокойную ночь. Он не мог понять, откуда вдруг взялся Паоло Роберто – тот появился на складе, словно из воздуха.
Это было какое-то сумасшествие.
Ударов Паоло Роберто он даже не почувствовал, и это его не удивляло. Зато пинок в пах оказался очень весомым. И этот страшный удар по башке, от которого у него потемнело в глазах. Он провел рукой по затылку и нащупал огромную шишку. Надавив пальцами, он не почувствовал боли, но тем не менее голова кружилась и была словно в тумане. Ощупав языком зубы, он обнаружил, к своему удивлению, что в верхней челюсти слева одного не хватает. Во рту стоял привкус крови. Схватив большим и указательным пальцами нос, он осторожно потянул вверх – где-то внутри головы раздался треск, а это значит, что нос у него сломан.
Он поступил правильно, что взял сумку и уехал, не дожидаясь, пока явится полиция. Но при этом он допустил огромную ошибку. Из передач канала «Дискавери» он знал, что полицейские дознаватели могут собрать на месте преступления кучу того, что называется «forensic evidence».[144] Это кровь, волоски, ДНК.
У него не имелось ни малейшего желания возвращаться на склад, но делать было нечего. Нужно убрать улики. Он развернул машину и поехал назад. Подъезжая к Нюкварну, он разминулся с какой-то машиной, но не придал этому значения.
Обратный путь в Стокгольм прошел как в кошмаре. Кровь заливала глаза Паоло Роберто, избитое тело болело. Он вел машину почти вслепую и чувствовал, что она то и дело виляет из стороны в сторону. Одной рукой он протер глаза и осторожно потрогал нос. Это вызвало сильную боль, а дышать он мог только ртом. Он непрестанно высматривал, не появится ли на дороге белый «вольво», и однажды около Нюкварна ему показалось, что такая машина промелькнула у него перед глазами.
Выехав на шоссе Е20, он почувствовал, что вести машину стало полегче. Он подумал было о том, чтобы остаться в Сёдертелье, но не знал, куда ему ехать. Он взглянул на Мириам By, которая, все еще в наручниках, лежала на заднем сиденье без ремня безопасности. Ему пришлось нести ее до машины на руках, и она отключилась сразу, как только очутилась на заднем сиденье, – то ли от полученных травм, то ли просто от изнеможения. Немного посомневавшись, он в конце концов выехал на шоссе Е4 и направился в Стокгольм.
Микаэль Блумквист проспал около часа, как вдруг зазвонил телефон. Он взглянул на часы – стрелки показывали четыре. Совсем сонный, он потянулся за трубкой. Это была Эрика Бергер, но он не сразу понял, о чем она говорит.
– Паоло Роберто? Что с ним?
– В районной больнице Сёдера с Мириам By. Он пытался до тебя дозвониться, но ты не отвечал по мобильнику, а твоего домашнего номера у него не было.
– Я отключил мобильник. А что он делает в больнице Сёдера?
Эрика Бергер, ответила терпеливо, но настойчиво:
– Микаэль! Возьми такси, поезжай и выясни, в чем там дело. Он говорил очень путано, плел что-то про бензопилу, дом в лесу, про какого-то монстра, который не умеет боксировать.
Микаэль только моргал и не мог ничего сообразить. Наконец он тряхнул головой и потянулся за брюками.
Лежащий на койке в одних боксерских шортах Паоло Роберто выглядел довольно жалко. Микаэль прождал час, прежде чем ему удалось к нему попасть. Нос Паоло Роберто был загипсован, бровь, на которую наложили пять швов, заклеена пластырем, левый глаз заплыл. На ребра был наложен бандаж, а по всему телу виднелись кровоподтеки и ссадины. Левое колено тоже было в гипсе.
Микаэль Блумквист принес ему кофе в бумажном стаканчике из стоявшего в коридоре кофейного автомата. Бросив критический взгляд на его лицо, Микаэль сказал:
– Вид у тебя как после автомобильной аварии. Рассказывай, что случилось!
Паоло Роберто покачал головой и посмотрел на Микаэля:
– Чертов монстр!
– Что случилось?
Паоло Роберто снова покачал головой и стал разглядывать свои руки. Костяшки были так сильно разбиты, что он с трудом держал в руке стаканчик. Ему и раньше приходилось бывать в гипсе. Его жена довольно прохладно относилась к боксу и теперь будет страшно сердиться.
– Я боксер, – произнес он. – То есть я хочу сказать, когда я был действующим профессионалом, я не выходил на ринг против кого попало. Бывало, что меня отделывали, но я умею и драться, и держать удар. Когда я кого-нибудь бью, это значит, что он у меня будет отдыхать, потому что ему будет больно.
– А с тем мужиком, значит, все было не так.
Паоло Роберто в третий раз покачал головой. И потом спокойно и обстоятельно рассказал обо всем, что произошло этой ночью.
– Я нанес ему по крайней мере тридцать ударов. Четырнадцать или пятнадцать раз в голову. Четыре раза в челюсть. Поначалу я бил с осторожностью: я же не хотел убить его, я только защищался. Но под конец я выкладывался уже полностью. Одним из этих ударов я, вероятно, сломал ему челюсть. Но этот чертов монстр только отряхнулся и продолжал наступать. Это же, черт возьми, ненормально для обыкновенного человека!
– Как он выглядел?
– Он был сложен как бронебойный робот. Я не преувеличиваю. Он выше двух метров ростом и весит, наверное, около ста двадцати – ста тридцати килограммов. Я не шучу, когда говорю, что это сплошные мускулы и армированный костяк. Белокурый гигант, который даже не ощущает боли.
– Ты раньше никогда его не видал?
– Никогда. Он не боксер. Но частично все-таки и боксер тоже.
– То есть как это?
Паоло Роберто немного подумал:
– Он не имел представления о том, как должен действовать настоящий боксер. Все мои финты проходили успешно, я мог обмануть его, чтобы пробиться сквозь его защиту, он не имел ни малейшего представления, как надо двигаться, чтобы избежать удара. Он в этом ничего не смыслил. Но в то же время он пытался работать как боксер. Он правильно держал руки и все время сохранял стойку. Впечатление было такое, как будто он ходил на тренировки по боксу, но не слушал ничего, что говорит ему тренер.
– О'кей...
– Мне и девушке спасло жизнь то, что он так медленно двигался. Перед каждым свингом он заранее о нем сигнализировал, так что я успевал уклониться или парировать. Ему удалось два раза пробить мою защиту: сначала ударом в лицо, и ты сам видишь результат, а потом по корпусу, и этот удар сломал мне ребро. Но оба раза удары были смазанные. Если бы он вдарил как следует, он бы снес мне черепушку.
Паоло Роберто неожиданно расхохотался во все горло.
– Ты что?
– Я победил! Этот дурак хотел меня убить, а я победил. Мне удалось уложить его. Но для этого понадобилась доска!
Отсмеявшись, он сказал:
– Если бы Мириам Ву не поддала ему как следует в пах в нужный момент, еще неизвестно, чем бы это кончилось.
– Паоло, я ужасно, ужасно рад, что ты победил. Мириам Ву скажет то же самое, когда очнется. Ты слышал что-нибудь, как там ее дела?
– Она выглядит примерно так же, как я. У нее сотрясение мозга, сломано несколько ребер, перелом переносицы и отбитые почки.
Микаэль наклонился к Паоло Роберто и положил руку ему на колено:
– Если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь... – сказал Микаэль.
Паоло Роберто кивнул и спокойно улыбнулся.
– Блумквист! Если тебе снова понадобится помощь...
– Да?
– Позови Себастьяна Лухана.
Около семи часов утра инспектор криминальной полиции Ян Бублански въехал на парковку перед сёдерской районной больницей и сразу увидел Соню Мудиг. Сегодня он проснулся от звонка Микаэля Блумквиста и теперь был в отвратительном настроении. Поняв наконец, что ночью произошло что-то из ряда вон выходящее, он, в свой черед, разбудил Соню. Встретившись в вестибюле с Блумквистом, они вместе с ним поднялись в палату, где лежал Паоло Роберто.
Инспектору трудно было сразу разобраться во всех деталях, но в конце концов он понял, что Мириам Ву была похищена, а Паоло Роберто выследил похитителя. Да уж, при взгляде на лицо профессионального боксера сразу становилось ясно, кто кого выследил! Как понял инспектор Бублански, то осложнения прошедшей ночи вывели следствие совершенно на новый уровень. Похоже, что в этом распроклятом деле все идет не по-человечески!
Соня Мудиг задала первый вопрос, имеющий существенное значение: каким образом Паоло Роберто оказался причастным к развитию событий?
– Я по-дружески отношусь к Лисбет Саландер.
Бублански и Соня озадаченно переглянулись:
– И каким образом вы оказались с ней знакомы?
– Лисбет Саландер – моя спарринг-партнерша.
Бублански возвел глаза куда-то под потолок. Соня Мудиг неожиданно и невежливо захихикала. Действительно, в этом деле все, кажется, происходит не как в нормальной жизни, наоборот, все непросто и не так, как должно быть. Постепенно они выяснили все наиболее существенное.
– Я хочу высказать несколько замечаний, – сухо заявил Микаэль Блумквист.
Оба полицейских обернулись к нему.
– Во-первых. Приметы водителя фургона совпадают с указанными мною приметами человека, который напал на Лисбет Саландер в том же месте на Лундагатан. Рослый блондин с конским хвостом и пивным животом. О'кей?
Бублански кивнул.
– Во-вторых. Цель похищения состояла в том, чтобы узнать от Мириам By, где скрывается Лисбет Саландер. Таким образом, эти два блондина охотились за Лисбет Саландер еще за неделю до того, как произошло убийство. Согласны?
Мудиг кивнула.
– В-третьих. Если в этой пьесе обнаружились новые действующие лица, значит, Лисбет Саландер уже не та «сумасшедшая одиночка», какой нам ее рисовали.
Ни Бублански, ни Мудиг на это ничего не сказали.
– Пожалуй, нелегко представить себе, что мужик с конским хвостом – это член лесбиянской лиги сатанисток!
У Мудиг чуть дрогнули губы.
– И наконец, в-четвертых. Я полагаю, что эта история как-то связана с человеком, которого называют Зала. В последние две недели интерес Дага Свенссона был сосредоточен на нем. Вся существенная информация по этому поводу имеется в его компьютере. Даг Свенссон связывал с ним совершенное в Сёдертелье убийство проститутки Ирины Петровой. Вскрытие показало, что ей были нанесены тяжкие телесные повреждения, настолько серьезные, что три из полученных ею увечий оказались смертельными. Из протокола вскрытия неясно, какое орудие применялось при ее убийстве. Но все повреждения очень напоминают те, какие получили Мириам By и Паоло. Таким образом, орудием могли быть просто кулаки некоего белокурого гиганта.
– А Бьюрман? – спросил Бублански. – Допустим, что кому-то хотелось заткнуть рот Дагу Свенссону. Но у кого нашлись причины убивать опекуна Лисбет Саландер?
– Не знаю. Пока еще не все части головоломки легли на место, но где-то существует связь между Бьюрманом и Залой. Это единственно логичный вывод. Не пора ли начать искать виновных в другом направлении? Если Лисбет Саландер не убийца, то, значит, убийство совершил кто-то другой. Мне представляется, что эти преступления каким-то образом связаны с торговлей секс-услугами. А Саландер скорее умрет, чем свяжется с чем-то подобным. Я же говорил, что она обладает твердыми моральными принципами.
– И какова же в таком случае ее роль?
– Не знаю. Свидетельницы? Противницы? Ведь она, может быть, явилась в Энскеде для того, чтобы предупредить Миа и Дага о том, что их жизнь в опасности. Не забывайте, что она замечательно умеет собирать информацию.
Бублански задействовал весь полицейский аппарат. Он позвонил в Сёдертелье, передал туда описание дороги, полученное от Паоло Роберто, и попросил поискать заброшенные складские помещения, расположенные на юго-востоке вблизи озера Ингерн. Затем он позвонил инспектору криминальной полиции Йеркеру Хольмбергу (тот жил в Флемингберге и, следовательно, был ближе всех к центру событий) и поручил тому сейчас же присоединиться к полиции Сёдертелье и оказать ей помощь при осмотре.
Через несколько часов раздался звонок Йеркера Хольмберга, прибывшего к месту преступления. Полиция Сёдертелье без труда нашла нужное складское строение. Это здание, а также два соседних поменьше только что сгорели, и пожарная команда сейчас занимается тушением догорающих остатков. О том, что в данном случае имел место поджог, свидетельствуют две брошенные канистры из-под бензина.
Разочарование инспектора Бублански граничило с яростью.
Да что же это, черт побери, происходит? Кто такой этот белокурый великан? Кто такая на самом деле Лисбет Саландер? И почему ее поиски оказываются безуспешными?
Ситуация не стала лучше, когда в девять часов на собрание явился прокурор Рихард Экстрём. Бублански доложил о драматических событиях, развернувшихся утром, и предложил изменить направление следствия, учитывая те загадочные события, которые внесли путаницу в первоначальную рабочую гипотезу.
Рассказ Паоло Роберто убедительно подтверждал историю Микаэля Блумквиста о нападении на Лисбет Саландер на Лундагатан. Теперь уже версия, что убийство было совершено в припадке безумия одинокой, психически больной женщиной, выглядела гораздо менее убедительной. Это не означало, что с Лисбет Саландер можно снять подозрение – для этого сперва нужно было найти разумное объяснение, почему на орудии убийства оказались ее отпечатки. Однако это означало, что следствие должно серьезно отнестись к возможности наличия других подозреваемых. В этом случае оставалась только одна актуальная гипотеза – идея Микаэля Блумквиста, согласно которой убийство имело отношение к задуманному Дагом Свенссоном разоблачению секс-мафии. Далее Бублански обозначил три первостепенных пункта.
Важнейшей задачей следствия на сегодняшний день является установление личности высокорослого блондина и его товарища с конским хвостом, которые похитили и избили Мириам Ву. Внешность высокорослого блондина настолько уникальна, что его розыск не должен составить большой трудности.
Курт Свенссон трезво заметил, что Лисбет Саландер тоже отличается приметной внешностью, но полиция вот уже три недели даже приблизительно не может установить, где она находится.
Вторая задача следствия состоит в том, чтобы активно заняться так называемым списком клиентов из материалов Дага Свенссона. В компьютере Дага Свенссона, которым он пользовался на своем рабочем месте в «Миллениуме», и на дискетах, на которых сохранены копии файлов его исчезнувшего лэптопа, содержатся материалы исследований за несколько лет работы и буквально тысячи страниц текста, так что составить их полный каталог и разобраться в содержании – это дело, на которое уйдет много времени. Занимающуюся этим группу нужно будет усилить, и Бублански тотчас же назначил в руководители Соню Мудиг.
Третья задача состояла в том, чтобы сосредоточить внимание на неизвестном лице по имени Зала. Для этой части работы следственная группа должна обратиться за помощью к Особому следственному отделу по борьбе с организованной преступностью, которому уже неоднократно встречалось это имя. Эту задачу он поручил Хансу Фасте.
И наконец, Курту Свенссону надлежало сводить воедино действия по дальнейшим розыскам Лисбет Саландер.
Доклад инспектора Бублански занял всего шесть минут, но его обсуждение длилось целый час. У Ханса Фасте план инспектора Бублански вызвал яростное неприятие, которого он даже не пытался скрывать. Инспектор Бублански удивился: сам он недолюбливал Ханса Фасте, но считал его толковым полицейским.
Ханс Фасте утверждал, что главной задачей следствия, невзирая на привходящую информацию, должны оставаться поиски Лисбет Саландер. По его мнению, улики против нее были настолько весомы, что при нынешнем положении дел потеря времени на поиски еще каких-то виновников преступления была бы совершенно неоправданной.
– Все это чепуха! Мы имеем психически больного человека, чей диагноз из года в год получал все новые подтверждения. Неужели ты действительно думаешь, что все выводы психиатров и заключения судебно-медицинской экспертизы ничего не стоят? Она связана с местом преступления. У нас есть данные, уличающие ее в проституции, а на ее банковском счету оказалась большая сумма денег неизвестного происхождения.
– Все это мне известно.
– Она входит в какую-то секту лесбиянок. И я готов на что угодно поспорить, что этой лесбиянке Силле Нурен известно больше, чем она говорит.
Бублански повысил голос:
– Довольно, Фасте! Кончай с этим! Ты совершенно одержим этими идеями. Это непрофессионально.
Бублански тотчас же пожалел, что высказался так в присутствии всей группы, – лучше было поговорить с Фасте отдельно. Прокурор Экстрём положил конец возмущенному гудению голосов. Казалось, он был в нерешительности, не зная, чью сторону принять, но наконец согласился с инспектором Бублански – в противном случае он был бы вынужден отстранить его от руководства следствием.
– Будем делать так, как решил Бублански.
Инспектор повернулся к Сонни Боману и Никласу Эрикссону из «Милтон секьюрити»:
– Как я понимаю, у нас осталось только три дня, и мы должны сделать все возможное. Боман, будь добр, помоги Курту Свенссону в поисках Лисбет Саландер. Ты, Эрикссон, можешь продолжать работу с Соней.
Когда все уже собирались расходиться, Экстрём, сидевший с задумчивым видом, вдруг поднял руку.
– Еще одно! То, что относится к Паоло Роберто, мы будем держать в секрете. В СМИ начнется новая свистопляска, если в деле всплывет имя еще одной знаменитости. Так что ни слова о новостях за этими стенами!
Соня Мудиг зашла в кабинет к инспектору Бублански сразу после совещания.
– Фасте вывел меня из себя. Я поступил непрофессионально, – сказал Бублански.
– Понимаю, что ты чувствовал! – улыбнулась она. – Работать с компьютером Свенссона я начала еще в понедельник.
– Я знаю. И что же ты успела сделать?
– У него был десяток вариантов рукописи, колоссальное количество материалов, и мне пока трудно понять, что там существенно, а что нет. Для того чтобы просто открыть и просмотреть каждый документ, потребуется несколько дней.
– А Никлас Эрикссон?
Соня Мудиг поколебалась, затем повернулась и закрыла дверь кабинета.
– Если честно сказать... Я не хочу говорить о нем плохо, но помощи от него не много.
Бублански нахмурился.
– Рассказывай все начистоту!
– Не знаю... Но он не настоящий полицейский, каким был, например, Боман. Он говорит массу гадостей, относится к Мириам Ву приблизительно так же, как Ханс Фасте, и не проявляет никакого интереса к заданию. Я не могу точно определить, в чем дело, но у него какие-то проблемы в отношении Лисбет Саландер.
– Почему?
– У меня такое чувство, что там зарыта какая-то собака.
Бублански медленно кивнул.
– Жаль, конечно! Боман молодец, но вообще-то я не люблю, когда в следствии участвуют посторонние.
Соня Мудиг согласно кивнула в ответ.
– Что будем делать?
– Придется тебе недельку его потерпеть. Арманский сказал, что они прекратят участвовать, если за неделю не появится никакого результата. Принимайся за дело, раскапывай что можешь и считай, что тебе придется обходиться своими силами.
Раскопкам Сони Мудиг пришел конец через сорок пять минут по причине ее отстранения от следствия. Ее неожиданно вызвали в кабинет прокурора Экстрёма, где уже находился Бублански. Оба мужчины сидели красные. Независимый журналист Тони Скала только что опубликовал сенсационную новость, что Паоло Роберто спас от похитителя лесбиянку со склонностью к БДСМ Мириам Ву. В тексте имелось несколько деталей, которые могли быть известны только лицам, причастным к следствию, и содержался намек, будто полиция, возможно, выдвинет против Паоло Роберто обвинение в нанесении тяжких телесных повреждений.
Экстрёму уже успели позвонить несколько журналистов, спрашивавших о том, какова была роль известного боксера. Он находился в состоянии, близком к аффекту, и обвинил Соню Мудиг в том, что она допустила утечку информации. Мудиг тотчас же отвергла это обвинение, но все было тщетно. Экстрём потребовал, чтобы ее отстранили от следствия. Бублански пришел в ярость и без колебаний встал на сторону Мудиг.
– Соня сказала, что не допускала никаких утечек. Мне достаточно ее слова. Это же безумие – отстранять опытного следователя, работающего над расследованием с самого начала!
Экстрём в ответ высказал открытое недоверие Соне Мудиг. Словно забаррикадировавшись за письменным столом, он засел за ним, продолжая злиться. Его решение было непоколебимо.
– Мудиг! Я не могу доказать, что ты допускаешь утечки информации, но я не доверяю тебе в этом расследовании. Ты отстраняешься с настоящего момента. До конца недели можешь взять выходные. В понедельник получишь другое поручение.
У Мудиг не оставалось выбора. Она кивнула и направилась к двери. Бублански остановил ее.
– Соня! For the record:[145] я не верю ни на грош в это обвинение, и я полностью тебе доверяю. Но решаю не я. Загляни ко мне в кабинет, перед тем как пойдешь домой.
Она кивнула. Экстрём пылал яростью. Лицо инспектора Бублански налилось болезненной краснотой.
Соня Мудиг вернулась в кабинет, где они с Никласом Эрикссоном работали с компьютером Дага Свенссона. Ей было обидно и хотелось плакать. Эрикссон исподтишка покосился на нее и увидел, что с ней что-то не так, но ничего не сказал, она тоже делала вид, что не замечает его. Она села за свой письменный стол и устремила взгляд в пустоту. В комнате повисла тяжелая тишина.
В конце концов Эрикссон извинился и сказал, что пойдет выпить кофе. Он спросил, не принести ли ей тоже, но она помотала головой.
Когда он вышел, она встала из-за стола, надела куртку, взяла свою сумку и направилась в кабинет инспектора Бублански. Он предложил ей сесть в кресло для посетителей.
– Соня, в этом деле я не уступлю, или пускай Экстрём и меня отстраняет от следствия. Я не потерплю этого и дойду до суда. Пока что ты остаешься в следственной группе по моему личному распоряжению. Поняла?
Она кивнула.
– Ты не пойдешь домой и не будешь брать выходные на конец недели, как сказал Экстрём. Я приказываю тебе съездить в редакцию «Миллениума» и еще раз поговорить с Микаэлем Блумквистом. Ты просто-напросто попросишь его, чтобы он помог тебе разобраться с жестким диском Дага Свенссона. В «Миллениуме» у них осталась копия. Мы сэкономим много времени, если нам поможет человек, который уже знаком с материалом и может отделить важное от неважного.
Соня Мудиг вздохнула с облегчением.
– Я ничего не сказала Никласу Эрикссону.
– Я сам им займусь. Будет работать с Куртом Свенссоном. Ты видела Ханса Фасте?
– Нет. Он ушел сразу же после утреннего совещания.
Бублански тяжко вздохнул.
Микаэль Блумквист вернулся домой из больницы около восьми часов утра. Он не выспался, а на предстоящую днем встречу с Гуннаром Бьёрком ему нужно будет прийти с ясной головой. Он разделся, поставил будильник на половину одиннадцатого и два часа поспал. Когда он, побрившись, приняв душ и надев чистую рубашку, вышел на Гулльмарсплан, позвонил мобильник. Это была Соня Мудиг, которая сказала, что ей нужно с ним поговорить. Он ответил, что сейчас ушел по делу и не может с ней встретиться. Она рассказала, зачем он ей понадобился, и он посоветовал ей обратиться к Эрике Бергер.
Соня Мудиг поехала в редакцию «Миллениума». Она нашла Эрику Бергер на месте и почувствовала, что эта уверенная в себе и несколько властная женщина с ямочками на щеках и короткой светлой шевелюрой ей симпатична. Своей красотой она немного напоминала слегка постаревшую Лору Палмер из «Твин Пикс». Ей даже пришла в голову не относящаяся к делу мысль, не лесбиянка ли Бергер, потому что, на взгляд Ханса Фасте, все женщины, упоминаемые в нынешнем деле, относятся к этой сексуальной ориентации. Но тут же вспомнила, что сама где-то читала о браке Бергер с художником Грегером Бекманом. Эрика выслушала ее просьбу о помощи при просмотре жесткого диска Дага Свенссона, и на лице у нее появилось озабоченное выражение:
– С этим есть одна проблема.
– Объясните, пожалуйста, – попросила Соня Мудиг.
– Дело не в том, что мы не хотели бы выяснить правду об этом убийстве или помочь полиции. К тому же у вас имеется весь материал в компьютере Дага Свенссона. Проблема этического плана: у средств массовой информации плохо получается сотрудничать с полицией.
– Уж поверьте мне, я это и сама поняла сегодня утром, – с улыбкой сказала Соня Мудиг.
– А что случилось?
– Ничего особенного. Так, мои личные выводы.
– О'кей. Для того чтобы сохранить доверие публики, средства массовой информации должны четко соблюдать дистанцию по отношению к власти. Журналисты, которые бегают в полицию и сотрудничают со следствием, в конце концов оказываются на побегушках у полицейских.
– Мне приходилось встречать таких журналистов, – сказала Мудиг. – И если я правильно поняла, то бывает и наоборот: когда полиция оказывается на побегушках у некоторых газет.
Эрика Бергер громко рассмеялась.
– Ваша правда! К сожалению, вынуждена открыть вам тайну, что мы в «Миллениуме» просто не располагаем средствами, чтобы держать у себя таких карманных журналистов. Если бы вам нужно было допросить кого-то из сотрудников «Миллениума», это требование мы выполнили бы беспрекословно. Но сейчас речь идет о формальном требовании оказать полиции активную помощь, предоставив в ваше распоряжение наши журналистские материалы.
Соня Мудиг кивнула.
– На это возможны две точки зрения. С одной стороны, речь идет об убийстве одного из сотрудников журнала. В этом плане мы готовы оказать всяческую помощь. Но, с другой стороны, есть такие вещи, которые мы не можем выдавать полиции. Это касается наших источников.
– Я способна проявить гибкость. Я могу обещать вам защиту ваших источников. Для меня они не представляют интереса.
– Дело не в искренности ваших намерений и не в том, доверяем ли мы лично вам. Речь идет о том, что мы вообще никогда не выдаем свои источники, ни при каких обстоятельствах.
– О'кей.
– Далее есть и еще одно обстоятельство: мы у себя в «Миллениуме» ведем собственное расследование убийства, что является нашей журналистской работой. Относительно этого я готова сообщить полиции собранную информацию тогда, когда у нас появится готовый для публикации материал, но не раньше.
Эрика Бергер в раздумье наморщила лоб. Наконец она кивнула, приняв решение.
– Кроме того, у меня есть и собственные дела. Вот как мы поступим... Вы будете работать с нашей сотрудницей Малин Эрикссон. Она хорошо разбирается в этом материале и будет служить вашим проводником по книге Дага Свенссона. Копия у вас уже есть. И вашей задачей будет составить список лиц, которые могут обоснованно рассматриваться в качестве потенциальных подозреваемых.
Ирене Нессер находилась в полном неведении о драматических событиях этой ночи, когда садилась на станции Сёдра в пригородный поезд до Сёдертелье. Она была одета в полудлинную кожаную куртку, темные брюки и нарядную вышитую красную кофточку. На лице у нее красовались сдвинутые на лоб очки.
В Сёдертелье она отправилась на остановку автобусов, курсирующих по маршруту Сёдертелье – Стренгнес и купила билет до Сталлархольма. Она ждала на остановке, с которой видны были жилые дома, и мысленно рисовала себе карту. В нескольких километрах к северо-востоку находилось озеро Меларен, вокруг расположена дачная местность, застроенная летними домиками, среди которых встречались немногочисленные дома для круглогодичного проживания. Дача адвоката Нильса Бьюрмана затесалась среди летних домиков приблизительно в трех километрах от остановки автобуса. Она глотнула воды из пластиковой бутылки и отправилась туда пешком. Через сорок пять минут она была у цели.
Для начала она сделала обход территории, изучая соседей. С правой стороны расстояние до ближайшего домика составляло приблизительно сто пятьдесят метров. Слева была ложбина. Миновав два летних домика, она вышла к небольшому поселку, где о присутствии человека говорило открытое окно и звуки радио. Но от дома Бьюрмана его отделяло целых триста метров, а следовательно, она могла поработать в относительно спокойных условиях.
Она захватила с собой ключи от его жилища и без труда открыла дверь. Первым долгом она растворила окно с другой стороны дома, чтобы обеспечить себе путь отступления на случай, если вдруг со стороны крыльца возникнут какие-то непредвиденные препятствия. Под непредвиденными препятствиями она в основном подразумевала неожиданное появление вблизи дома какого-нибудь полицейского.
Летний домик Бьюрмана, старенький и небольшой, состоял из комнаты, спальной каморки и крошечной кухоньки без водопровода. Вместо уборной на участке имелся только деревенский нужник с отхожей ямой. За двадцать минут она проверила чулан, шкафы и комод, но не обнаружила ни одного клочка бумаги, имеющего отношение к Лисбет Саландер или Зале.
Обыскав дом, она осмотрела также уборную и сарай. Никаких документов нигде не нашлось, таким образом, поездка оказалась напрасной.
Она села на крыльце и позавтракала яблоком, запивая его водой.
Собираясь закрыть оконные ставни в задней части дома, она остановилась в прихожей. Взгляд ее упал на алюминиевую стремянку метровой высоты. Она вернулась в большую комнату и внимательно оглядела обшитый досками потолок. Люк, ведущий на чердак, был почти незаметен между двумя балками. Она принесла стремянку, открыла люк и тотчас же нашла пять папок формата А4.
Белокурый гигант был встревожен. Все пошло не так, как было задумано, и катастрофы посыпались одна за другой.
Сначала братьям Ранта позвонил Сандстрём, напуганный до потери сознания, и сообщил, что Даг Свенссон собирается напечатать разоблачительный репортаж о его похождениях с проститутками и о самих братьях Ранта. В этом еще не было ничего ужасного: разоблачительная статья о Сандстрёме в средствах массовой информации никак не коснулась бы белокурого гиганта, а братья Ранта просто могли залечь на время на дно. Эти двое так и сделали, отправившись на «Балтик стар» по Балтийскому морю, чтобы отдохнуть за границей. Угроза судебного преследования выглядела маловероятной, и даже если бы случилось самое худшее, братья не были бы застигнуты врасплох. С ними не раз уже происходили подобные неприятности. Это было неотъемлемой частью их профессиональной деятельности.
Но вот то, что Лисбет Саландер сумела ускользнуть от Магге Лундина, было странно. Тем более что Саландер такая пигалица по сравнению с Лундином, и требовалось всего-то-навсего запихать ее в машину и доставить на склад к югу от Нюкварна.
А тут еще Даг Свенссон нанес новый визит к Сандстрёму и на этот раз уже интересовался Залой. Это резко поменяло ситуацию. Бьюрман запаниковал, а Свенссон продолжал копать – и все это привело к опасному обострению ситуации.
Дилетант – это гангстер, не готовый отвечать за последствия. Бьюрман оказался полным дилетантом. Белокурый гигант с самого начала не советовал Зале связываться с Бьюрманом, но Зала не смог удержаться, когда услышал имя Лисбет Саландер. Он ненавидел Саландер и повел себя неразумно, словно в нем нажали какую-то кнопку.
Белокурый гигант по чистой случайности оказался у Бьюрмана в тот вечер, когда позвонил Даг Свенссон – тот самый подлый писака, из-за которого уже возникали проблемы с Сандстрёмом и братьями Ранта. Гигант приехал к Бьюрману, чтобы успокоить или запугать его после неудавшегося похищения Лисбет Саландер, и разговор со Свенссоном вызвал у Бьюрмана страшную панику. Он глупо заупрямился. Вдруг ни с того ни с сего захотел выйти из игры.
В довершение всего Бьюрман достал свою ковбойскую пушку и начал ему угрожать. Белокурый гигант воззрился на Бьюрмана в изумлении и отнял ствол. Он пришел в перчатках, так что никаких проблем с отпечатками не могло возникнуть. У него вообще не оставалось другого выхода, раз уж Бьюрман вдруг взъерепенился.
Бьюрман, конечно, знал Залу и потому представлял собой угрозу. Гигант и сам не знал, зачем заставил адвоката раздеться – единственным объяснением было то, что он сильно злился на Бьюрмана и хотел эту злость как-то выразить. И прямо остолбенел, увидев слова, вытатуированные у того на животе: Я – САДИСТСКАЯ СВИНЬЯ, ПОДОНОК И НАСИЛЬНИК.
В первый миг он чуть было не пожалел Бьюрмана. Такая вот глупость! Однако он трудился в такой отрасли, где подобные непрошеные чувства были непозволительны, так как могли помешать работе. Поэтому он вывел Бьюрмана в спальню, поставил на колени перед кроватью и вместо глушителя воспользовался подушкой.
За пять минут он проверил квартиру, чтобы не осталось ни намека на связь с Залой. Единственное, что он нашел, был номер его собственного мобильника, и на всякий случай он забрал с собой мобильник Бьюрмана.
Следующей проблемой был Даг Свенссон. Когда Бьюрмана обнаружат убитым, Даг Свенссон, конечно же, позвонит в полицию и сообщит, что за несколько минут до смерти Бьюрман говорил с ним по телефону, в частности, о человеке по имени Зала. И тут уж не требовалось большого ума, чтобы сообразить, что вокруг Залы начнут строить всяческие гипотезы.
Белокурый великан считал себя очень умным, но поразительный стратегический талант Залы вызывал у него трепетное восхищение.
Они работали вместе уже около двенадцати лет. Прошедшее десятилетие ознаменовалось такими успехами, что белокурый гигант стал смотреть на Залу почти как на учителя. Он готов был часами слушать рассуждения Залы о человеческой природе и ее слабостях и о том, какими способами из них можно извлечь выгоду.
И вдруг слаженная работа их предприятия стала давать сбой. Дела перестали удаваться, и провалы следовали один за другим.
Прямо от Бьюрмана он сразу поехал в Энскеде и оставил белый «вольво» в двух кварталах от нужного дома. Ему повезло, так как дверь в подъезде до конца не закрылась. Он поднялся наверх и позвонил в квартиру с табличкой «Свенссон – Бергман».
У него не было времени хорошенько обыскать помещение или забрать с собой бумаги. Он сделал два выстрела: в квартире кроме Дага Свенссона оказалась еще женщина. Затем он забрал стоявший на столе в гостиной ноутбук Дага Свенссона, вышел за дверь, спустился по лестнице, сел в машину и уехал из Энскеде. Единственным упущением было то, что он выронил револьвер, когда, спускаясь по лестнице с ноутбуком под мышкой, стал ради экономии времени заранее доставать ключи от автомобиля. Он приостановился на десятую долю секунды, но револьвер упал в пролет, ведущий к подвалу, и он решил, что возвращаться за ним слишком рискованно. Он знал, что у него слишком запоминающаяся внешность, поэтому для него важно было скрыться с места происшествия, пока его никто не видел.
За выроненный револьвер он получил замечание от Залы. Оба были страшно удивлены, когда узнали, что полиция начала охоту за Лисбет Саландер, но таким образом промашка с револьвером неожиданно обернулась для них удачей.
С другой стороны, это происшествие создало еще одну проблему. Саландер оставалась единственным слабым звеном. Она знала Бьюрмана и знала Залу, причем была в состоянии сложить два и два. Посовещавшись, оба пришли к единому мнению: Саландер нужно найти и где-нибудь закопать. Лучше всего, чтобы она так и не нашлась. Тогда расследование убийства со временем ляжет в архив и будет там спокойно пылиться.
Они с Залой надеялись, что к Саландер их приведет Мириам By. И тут опять не заладилось – в деле вдруг появился Паоло Роберто. Вот уж чего никто не ожидал! Свалился как снег на голову! Оказывается, как пишут газеты, он был другом Лисбет Саландер.
Белокурый гигант находился в полной растерянности.
После Нюкварна он отправился в дом Магге Лундина в Свавельшё, расположенный всего в каких-нибудь нескольких сотнях метров от штаб-квартиры «Свавельшё МК». Не самое идеальное место, чтобы спрятаться, но выбор у него был невелик, а ему требовалось успеть залечь на дно, пока не рассосутся синяки на физиономии. А уж потом можно будет незаметно убраться подальше от Стокгольма. Он потрогал сломанную переносицу и пощупал шишку на затылке. Шишка уже начала уменьшаться.
Он правильно поступил, что вернулся и спалил все, что там было. По крайней мере, прибрал за собой.
И тут ему пришла в голову мысль, от которой он похолодел.
Бьюрман! Всего один раз, в феврале, когда Зала взялся убрать Саландер, ему пришлось спешно встретиться с Бьюрманом в его летнем домике близ Сталлархольма. У Бьюрмана была папка с документами, касающимися Саландер, он тогда еще ее листал. Как же он мог забыть о ней! По этой папке можно выйти на след Залы!
Он спустился в кухню и объяснил Магге Лундину, почему тот должен немедленно выехать в Сталлархольм и устроить там еще один пожар.
Во время ланча инспектор криминальной полиции Бублански попытался навести порядок в следствии, которое, как он чувствовал, окончательно забуксовало. Он долго обсуждал с Куртом Свенссоном и Сонни Боманом дальнейшие шаги по розыску Саландер. Поступили новые сигналы, некоторые даже из Гётеборга и Норрчёпинга; сигнал из Гётеборга был сразу же отметен, между тем как Норрчёпинг давал слабую надежду на возможный успех. Они проинформировали своих тамошних коллег и установили осторожное наблюдение за адресом, по которому была замечена девушка, по описанию похожая на Лисбет Саландер.
Он попытался также провести дипломатическую беседу с Хансом Фасте, но того не оказалось дома, а его мобильник не отвечал. После бурного утреннего совещания Фасте удалился мрачный, как грозовая туча.
Затем Бублански связался с начальником следственного отдела Рихардом Экстрёмом, чтобы разрешить проблемы, связанные с Соней Мудиг. Он подробно изложил объективные причины, по которым, как он считал, было нерационально отстранять Соню Мудиг от следствия. Экстрём не пожелал прислушаться, и Бублански решил переждать выходные и только потом всерьез заняться этой дурацкой ситуацией. Отношения между руководителем следственной группы и начальником следственного отдела складывались хуже некуда.
В начале четвертого он вышел в коридор и увидел выходящего из кабинета Сони Мудиг Никласа Эрикссона, который все еще изучал там содержимое жесткого диска Дага Свенссона, что, на взгляд инспектора Бублански, без присмотра настоящего полицейского, который следил бы за тем, чтобы Никлас не упустил чего-нибудь важного, было совершенно бесполезным занятием. Он решил на оставшиеся несколько дней перевести Никласа Эрикссона под начало к Курту Свенссону.
Однако прежде чем Бублански успел его окликнуть, Никлас Эрикссон скрылся за дверью туалета в самом дальнем конце коридора. Бублански поковырял в ухе и отправился в кабинет Сони Мудиг, чтобы там дождаться возвращения молодого сотрудника. Остановившись на пороге, он посмотрел на опустевший стул Сони Мудиг.
Потом его взгляд упал на мобильник Эрикссона, оставленный на полке позади его рабочего места.
После секундного колебания Бублански посмотрел в конец коридора – дверь туалета по-прежнему была заперта. Тогда он, повинуясь внезапному порыву, вошел в кабинет, сунул мобильник Эрикссона в карман, быстрым шагом вернулся в свой кабинет и запер за собой дверь. Там он нажал кнопку и вывел на экран список разговоров.
В 9.57, через пять минут после бурного утреннего совещания, Никлас Эрикссон набрал номер, начинавшийся на 070. Бублански снял трубку настольного телефона и набрал этот номер. Ответил журналист Тони Скала.
Бублански положил трубку и с интересом посмотрел на мобильник Эрикссона. Когда он встал, лицо у него было мрачнее тучи. Едва он шагнул к двери, как на столе у него зазвонил телефон. Он вернулся и рявкнул:
– Бублански слушает!
– Это Йеркер. Я остался возле склада под Нюкварном.
– Да?
– Пожар потушен. Вот уже два часа, как мы занимаемся осмотром места преступления. Полиция Сёдертелье вызвала собаку, натасканную на поиск трупов, чтобы проверить, нет ли под руинами мертвых тел.
– И что?
– Ничего нет. Но мы сделали перерыв, чтобы дать отдых собачьему носу. Вожатый собаки говорит, что это необходимо сделать, так как на пожарище слишком много сильных запахов.
– Давай ближе к делу!
– Он отошел от склада и отпустил собаку побегать. Собака сигнализировала о наличии трупа в лесочке за складом. Мы начали копать на этом месте. Десять минут назад показалась человеческая нога, обутая в мужской башмак. Останки лежат неглубоко под землей.
– Вот черт! Йеркер, тебе надо...
– Я уже взял на себя командование и приостановил раскопки, чтобы дождаться представителей судебной медицины и техников.
– Отличная работа, Йеркер!
– Это еще не все. Пять минут назад собака снова сделала стойку приблизительно в восьмидесяти метрах от первой находки.
Лисбет Саландер сварила кофе на плите Бьюрмана, съела еще одно яблоко и провела два часа за внимательным чтением бумаг покойного опекуна, в которых была собрана вся информация о ней. Результаты его работы впечатляли. Он вложил немало труда и систематизировал данные с увлеченностью человека, влюбленного в свое дело. Он разыскал такой материал, о существовании которого она даже не подозревала.
Дневник Хольгера Пальмгрена – две записные книжки в черных переплетах – она читала со смешанными чувствами. Он начал писать их, когда ей было пятнадцать лет и она только что сбежала из своей второй приемной семьи, пожилой пары, проживавшей в Сигтуне: муж был социолог, а жена – детская писательница. Лисбет пробыла у них двенадцать дней и поняла, что они ужасно горды тем вкладом на благо общества, который внесли, проявив к ней милосердие, и что от нее ожидается глубокая благодарность. Лисбет терпела, пока ее случайная приемная мамаша не стала громко похваляться перед соседкой своим подвигом и высказалась в том смысле, что это, мол, очень важно, чтобы кто-то взял на себя заботу о трудной молодежи. «Я, черт возьми, не какой-то там социальный проект», – так и подмывало ее крикнуть всякий раз, как ее приемная мать демонстрировала ее своим знакомым. На двенадцатый день она стащила сто крон из хозяйственных денег и уехала на автобусе в Уппландс-Весбю, а оттуда на пригородном поезде в Стокгольм. Полиция обнаружила ее шесть недель спустя в Ханинге, где она нашла приют у шестидесятисемилетнего дяденьки.
Дяденька оказался что надо. Он дал ей кров и пищу и ничего особенного за это не требовал. Ему достаточно было подглядывать за ней, когда она раздевалась, и он ни разу ее не тронул. Она понимала, что по определению он должен считаться педофилом, но ничего плохого он ей не делал. Она относилась к нему как к странному и нелюдимому человеку. Впоследствии она вспоминала о нем с каким-то родственным чувством: оба они знали, что значит быть отверженными.
В конце концов на них обратила внимание соседка и сообщила в полицию. Одна социальная работница потратила много труда на то, чтобы уговорить ее подать на него заявление, обвиняя в недозволенных сексуальных действиях. Она упорно отказывалась признать, что между ними происходило что-то подобное, а кроме того, ей, дескать, пятнадцать лет и, значит, уже можно. Идите все к черту! Затем в дело вмешался Хольгер Пальмгрен и забрал ее под расписку. Очевидно, Пальмгрен начал писать о ней в дневнике в отчаянной попытке избавиться от собственных сомнений. Первые умозаключения были сформулированы в декабре 1993 года.
«Я все больше убеждаюсь в том, что Л. – это самый непокладистый подросток из всех, с какими мне доводилось иметь дело. Вопрос в том, правильно ли я поступаю, противясь ее помещению в больницу Святого Стефана. За три месяца она уже успела разделаться с двумя приемными семьями, а во время своих побегов рискует попасть в большие неприятности. Скоро мне надо будет решить, отказаться ли мне от этого поручения, передав ее на попечение настоящих специалистов. Не могу разобраться, где тут правильное, а где неправильное решение. Сегодня у меня был с ней серьезный разговор».
Лисбет помнила каждое его слово, сказанное во время этого серьезного разговора. Это было накануне сочельника. Хольгер Пальмгрен взял ее к себе домой и поселил в своей гостевой комнате. На обед он приготовил спагетти с мясным фаршем, а затем усадил ее на диване в гостиной, а сам сел в кресло напротив. Она подумала, не хочет ли Пальмгрен тоже посмотреть на нее голую. Он же стал говорить с ней как со взрослой.
Этот разговор – вернее, монолог, она почти ничего не отвечала ему – продлился два часа. Он объяснил ей положение дел: ей придется сделать выбор между возвращением в больницу Святого Стефана и приемной семьей. Он пообещал, что постарается подыскать ей более или менее подходящую семью, и потребовал, чтобы она больше не капризничала. На рождественские праздники он оставил ее у себя, чтобы у нее было время подумать над своим будущим. Выбор целиком и полностью остается за ней, но не позднее чем послезавтра он хочет получить от нее четкий ответ. К тому же она должна будет обещать ему, что, в случае если у нее возникнут проблемы, она не убежит, а обратится к нему. Затем он отправил ее спать, а сам, по-видимому, сел за письменный стол и вписал в свой личный дневник первые строки о Лисбет Саландер.
Хольгер Пальмгрен даже не подозревал, как сильно ее испугала угроза отправить ее снова в больницу Святого Стефана. Она провела ужасное Рождество, с подозрением следя за всеми действиями Пальмгрена. Он не пробовал прикоснуться к ней и не выказывал желания подсматривать. Напротив, он страшно рассердился, когда она попыталась его спровоцировать, на второй день Рождества пройдясь перед ним голой из спальни в ванную, и с грохотом захлопнул за ней дверь ванной. Поздно вечером она дала ему требуемое обещание и сдержала данное слово. Ну, по крайней мере, более или менее сдержала.
В своем дневнике Пальмгрен методически комментировал каждую встречу с ней. Иногда это были три строчки, иногда – несколько страниц размышлений. Порой она удивлялась. Она и не подозревала раньше, как много замечал Пальмгрен. Иногда он комментировал мелкие подробности того, как она пыталась его обмануть, а он, оказывается, видел это насквозь.
Затем она открыла полицейский отчет 1991 года.
Все части головоломки неожиданно встали на свои места. Ей показалось, что земля уходит у нее из-под ног.
Она прочитала судебно-медицинское заключение, составленное неким доктором Йеспером X. Лёдерманом, который основывался главным образом на данных Петера Телеборьяна. Заключение Лёдермана было козырной картой прокурора, когда он пытался поместить ее в закрытое лечебное заведение, после того как ей исполнилось восемнадцать лет.
Потом она обнаружила конверт с перепиской Петера Телеборьяна и Гуннара Бьёрка. Письма были датированы 1991 годом и написаны вскоре после того, как приключился «Весь Этот Кошмар».
В письмах ничего не говорилось прямо, но Лисбет Саландер вдруг почувствовала, как под ногами у нее открылась пропасть. Ей потребовалось несколько минут, чтобы осознать весь смысл прочитанного. Гуннар Бьёрк ссылался на что-то, высказанное, вероятно, в устной беседе. К его формулировкам невозможно было придраться, но между строк Бьёрк сумел сообщить, что было бы очень удачно, если бы Лисбет Саландер до конца своих дней осталась в сумасшедшем доме.
«Важно, чтобы девочка получила возможность дистанцировать себя от существующих условий. Я не могу судить о состоянии ее психики и о том, насколько ей требуется надзор, но чем дольше она будет находиться в закрытом лечебном заведении, тем меньше риск того, что она станет невольной причиной проблем в связи с обсуждаемым вопросом».
В связи с обсуждаемым вопросом!
Лисбет остановилась, чтобы хорошенько вникнуть в смысл этого выражения.
Ее лечащим врачом в больнице Святого Стефана был Петер Телеборьян. И это не случайность. Из неофициального тона переписки было понятно, что эти письма не предназначались для сведения широкой публики.
Петер Телеборьян был знаком с Гуннаром Бьёрком!
Лисбет напряженно думала, кусая губы. Она не собирала данных о Петере Телеборьяне, но он начинал свою деятельность в области судебной медицины, и даже Службе безопасности иногда приходилось в ходе расследований прибегать к консультациям судебно-медицинских экспертов или психиатров. И вот однажды пути Телеборьяна и Бьёрка пересеклись. Когда Бьёрку понадобился человек, способный помочь похоронить Лисбет Саландер, он обратился к Телеборьяну.
Да, так все и было. То, что раньше казалось нечаянным совпадением, внезапно стало выглядеть совсем по-другому.
Долгое время она сидела, глядя невидящим взором в пустоту. Невиновных не бывает. Есть только разные степени ответственности. И кто-то был виновен в том, что произошло с Лисбет Саландер. Ей определенно придется побывать в Смодаларё. По всей видимости, никто из представителей государственных правоохранительных органов не горит желанием обсуждать с ней эту тему, и за неимением лучшего ей сгодится в собеседники Гуннар Бьёрк.
Ей не терпелось поскорее с ним побеседовать.
Она не нуждалась в том, чтобы забирать с собой все папки: с одного раза все прочитанное запечатлелось в ее памяти навсегда. Она взяла только обе книжки дневников Хольгера Пальмгрена, полицейское расследование Бьёрка от 1991 года, судебно-медицинское заключение 1996 года, по которому она была признана недееспособной, и переписку Петера Телеборьяна с Гуннаром Бьёрком. Но и с этим ее рюкзак оказался набит доверху.
Она закрыла дверь, но не успела ее запереть, как за спиной у нее раздался звук мотора. Она огляделась. Прятаться было уже поздно, и она понимала, что у нее нет ни малейшего шанса убежать от двух байкеров на мотоциклах «харлей-дэвидсон». Спустившись с крыльца, она встретила их посреди двора.
В ярости протопав по коридору, Бублански обнаружил, что Эрикссон все еще не вернулся в кабинет Сони Мудиг. Но и в туалете его тоже не оказалось. Он прошел дальше по коридору и неожиданно увидел Эрикссона с пластиковым стаканчиком из кофейного автомата в руке в кабинете Курта Свенссона и Сонни Бомана.
Никем не замеченный, Бублански отошел от раскрытой двери и поднялся на следующий этаж, в служебный кабинет прокурора Экстрёма. Он без стука распахнул дверь, оторвав Экстрёма от телефонного разговора.
– Пошли! – крикнул он.
– Что такое? – удивился Экстрём.
– Клади трубку и пошли!
У инспектора Бублански было такое выражение лица, что Экстрём сделал так, как ему было велено. Сейчас нетрудно было понять, почему коллеги дали инспектору прозвище Констебль Бубла. Его лицо напоминало ярко-красный надувной шарик. Вместе они спустились к Курту Свенссону, где происходило мирное кофепитие. Бублански подошел к Эрикссону, крепко ухватил его за вихры и повернул лицом к Экстрёму.
– Ой! Что ты делаешь? Ты что, совсем с ума сошел?
– Бублански! – в ужасе вскричал Экстрём.
Вид у Экстрёма был испуганный. Курт Свенссон и Сонни Боман смотрели на происходящее вытаращенными глазами.
– Это твой? – спросил Бублански, показывая мобильник Никласа Эрикссона.
– Отпусти!
– Это твой мобильник?
– Ну мой, черт возьми. Пусти меня!
– Нет, погоди, я тебя задерживаю.
– Чего?
– Ты задержан за разглашение секретной информации и за противодействие полицейскому расследованию. – Бублански повернул Эрикссона лицом к себе. – Или ты, может быть, собираешься дать нам убедительное объяснение, зачем ты сегодня утром, как видно из списка сделанных звонков, звонил журналисту по имени Тони Скала в девять пятьдесят семь, сразу после утреннего совещания? После чего Тони Скала тотчас же опубликовал информацию, которую мы решили держать в тайне.
Магге Лундин не поверил своим глазам, увидев перед летним домиком Бьюрмана Лисбет Саландер, стоящую прямо посреди площадки.
Перед поездкой он изучил карту и получил от белокурого гиганта подробное описание дороги. Выслушав инструкцию, согласно которой он должен был поехать в Сталлархольм и устроить там пожар, он отправился в клуб, расположенный в здании заброшенной типографии на окраине Свавельшё, и позвал с собой Сонни Ниеминена. Было тепло, и погода для первого выезда после зимы выдалась как на заказ. Они достали свои кожаные доспехи и одолели путь от Свавельшё до Сталлархольма очень быстро.
И тут вдруг их встречает Саландер!
Такой бонус будет сюрпризом для белокурого черта.
Они подъехали и остановились по бокам от нее на расстоянии двух метров. Когда моторы замолчали, в лесу стало совсем тихо. Магге Лундин сразу не нашелся что и сказать. Наконец к нему вернулся дар речи.
– Надо же! А мы-то обыскались тебя, Саландер!
Неожиданно он ухмыльнулся. Лисбет Саландер глядела на Лундина без всякого выражения и лишь отметила, что на челюсти у него еще остался ярко-красный шрам в том месте, куда она врезала ему связкой ключей. Затем глаза ее угрожающе потемнели, она опустила взгляд.
– У меня была паршивая неделя, так что я в чертовски скверном настроении, – сказала она. – И знаешь, что хуже всего? Стоит мне обернуться, как всякий раз у меня перед глазами оказывается вислобрюхая куча дерьма и пыжится, загораживая мне дорогу. Сейчас я собираюсь отсюда уйти. Так что подвинься-ка!
Магге Лундин выпучил на нее глаза. Сперва он подумал, что ослышался, а затем невольно расхохотался. Ситуация была уморительная. Надо же: какая-то щупленькая девчонка, которая вся поместилась бы в его нагрудном кармане, осмелилась дерзить двум рослым мужикам из клуба мотоциклистов «Свавельшё», а ведь это сразу видно по их курткам! Они относятся к числу самых отчаянных сорвиголов, которые скоро станут полноправными членами «Ангелов преисподней», они могли голыми руками порвать ее и запихать в жестянку из-под печенья, а она с ними ругается!
Но ведь девка была совсем психованная – а именно так обстояло дело, если верить газетам и тому, что происходило сейчас на дворе, – и потому их куртки не произвели на нее ни малейшего впечатления. Во всяком случае, по ней было не видно. Это было даже не смешно. Магге повернулся к Сонни Ниеминену.
– Кажется, эта шлюха напрашивается, чтобы ее трахнули, – сказал он, слезая с «харлей-дэвидсона» и ставя его на опору.
Он медленно сделал два шага навстречу Лисбет Саландер и поглядел на нее сверху вниз. Она не двинулась с места. Магге Лундин покачал головой и мрачно вздохнул. В следующий момент он нанес такой же впечатляющий удар слева, какой достался Микаэлю Блумквисту той ночью на Лундагатан.
Удар пришелся в пустоту. В тот самый миг, когда его рука должна была угодить ей в лицо, она отступила на один шаг и остановилась как раз за пределом досягаемости.
Сонни Ниеминен с интересом наблюдал за действиями товарища, прислонившись к рулю своего «харлей-дэвидсона». Лундин побагровел и сделал еще два быстрых шага в ее сторону. Она снова отступила. Лундин прибавил скорости.
Лисбет Саландер неожиданно остановилась и выпустила ему в лицо половину содержимого своего баллончика со слезоточивым газом. Глаза ему словно обожгло огнем. Одновременно ее прогулочный башмак неожиданно взлетел и, набрав кинетическую энергию, со всего размаху врезался ему в пах с силой приблизительно 120 кгс[146] на квадратный сантиметр. У Магге Лундина перехватило дыхание и подогнулись коленки, вследствие чего он принял более удобную для Лисбет позу. Она размахнулась и двинула его ногой в лицо, как если бы забивала угловой в футболе. Послышался страшный хруст, и Магге Лундин беззвучно плюхнулся лицом вниз, словно мешок картошки.
Сонни Ниеминену потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить – на его глазах происходит нечто невероятное. Он стал ногой опускать подставку своего мотоцикла, но промахнулся и вынужден был глянуть вниз. Затем, выбрав самый надежный способ, он полез за пистолетом, который лежал у него во внутреннем кармане куртки. Пытаясь расстегнуть молнию, он краем глаза заметил какое-то движение.
Подняв глаза, он увидел, что к нему со скоростью пушечного ядра мчится Лисбет Саландер. Подпрыгнув, она со всего размаху двинула его ногами в бедро; этого было недостаточно для того, чтобы нанести ему заметную травму, но почти хватило, чтобы свалить его наземь вместе с мотоциклом. Едва успев выдернуть ногу из-под падающего агрегата, он отлетел на несколько шагов назад, пошатываясь и пытаясь восстановить равновесие.
Когда она вновь мелькнула у него перед глазами, он увидел, как ее рука взметнулась и из нее вылетел камень размером с кулак. Он инстинктивно пригнулся, и камень просвистел в нескольких сантиметрах от его головы.
Наконец ему удалось достать пистолет и оставалось только снять его с предохранителя. Подняв взгляд, он в третий раз увидел, как Лисбет Саландер мчится на него. В глазах ее пылала такая злоба, что он впервые почувствовал ужас.
– Спокойной ночи! – сказала Лисбет Саландер.
Она направила электрошокер ему в пах, выпустила заряд в семьдесят пять тысяч вольт и целых двадцать секунд держала электроды прижатыми к его телу. Сонни Ниеминен превратился в безвольный овощ.
Услышав за спиной какие-то звуки, Лисбет обернулась и окинула Магге Лундина оценивающим взглядом. С трудом поднявшись на колени, он теперь пытался встать на ноги и слепо шарил вокруг, охваченный горячим туманом слезоточивого газа. Она следила за ним, приподняв брови.
– Убью! – крикнул он вдруг.
Раскачиваясь, как корабль в бурю, он ощупывал воздух, пытаясь поймать Лисбет Саландер. Она задумчиво наблюдала за ним, склонив голову набок.
– Чертова шлюха! – снова заорал он.
Лисбет Саландер нагнулась и подняла с земли пистолет Сонни Ниеминена. Это был польский Р-83 «Ванад».
Она открыла магазинную коробку и убедилась, что пистолет заряжен теми боеприпасами, какие она и ожидала увидеть: такие патроны используются при стрельбе из девятимиллиметрового «Макарова». Она послала в ствол пулю, затем, переступив через Сонни Ниеминена, направилась к Магге Лундину, прицелилась, держа пистолет обеими руками, и выстрелила ему в ногу. Он взвыл от боли и снова повалился наземь.
Она посмотрела на Магге Лундина, прикидывая, имеет ли смысл задавать ему какие-нибудь вопросы. Он мог бы помочь установить личность белокурого великана, с которым она видела его в кондитерской «Блумберг» и вдвоем с которым, по словам журналиста Пера-Оке Сандстрёма, Магге Лундин убил человека в помещении какого-то склада. Гм... Лучше бы она подождала палить из пистолета, а сперва расспросила.
С одной стороны, судя по виду Магге Лундина, он способен был разумно отвечать на вопросы, но, с другой стороны, кто-то поблизости мог услышать выстрел. А значит, ей следует немедленно отсюда убираться. Если понадобится, она всегда успеет разыскать Магге Лундина и расспросить его в более спокойной обстановке. Она поставила пистолет на предохранитель, засунула его в карман куртки и подобрала рюкзак.
Пройдя примерно десять метров вдоль дома Нильса Бьюрмана, она остановилась и повернула назад. В задумчивости возвратившись на прежнее место, она внимательно осмотрела мотоцикл Магге Лундина.
– «Харлей-дэвидсон», – сказала она. – Вот клёво!
Был солнечный весенний день, когда Микаэль Блумквист за рулем машины Эрики Бергер ехал по Нюнесвеген в южном направлении. На черных полях уже лежала зеленая дымка, и было по-настоящему тепло. Погода идеально подходила для того, чтобы, забыв все проблемы, выехать за город и провести несколько дней в домике в Сандхамне.
Он договорился с Гуннаром Бьёрком заехать к нему в час дня, но выехал слишком рано и потому сделал остановку в Даларё, где выпил кофе и почитал вечерние газеты. Он не готовился к предстоящей встрече. Бьёрк хотел ему что-то сообщить, и Микаэль принял твердое решение, что не уедет из Смодаларё, пока не узнает о Зале что-нибудь стоящее, способное дать толчок дальнейшему ходу расследования.
Бьёрк встретил гостя во дворе. Вид у него был более бодрый и уверенный, чем два дня назад. «Что ты на сегодня задумал?» – мысленно спросил Микаэль и не стал пожимать ему руку.
– Я могу дать вам информацию о Зале, – объявил Гуннар Бьёрк. – Но на определенных условиях.
– Говорите!
– Мое имя не будет упоминаться в репортаже «Миллениума».
– О'кей.
Бьёрк заметно удивился. Блумквист легко и без предварительных обсуждений согласился на условие, из-за которого, как предполагал Бьёрк, должны были возникнуть долгие препирательства. Это была его единственная карта – информация об убийстве в обмен на анонимность. И Блумквист без размышлений согласился вычеркнуть из репортажа то, что должно было стать сенсационной новостью на первых страницах газет.
– Я говорю серьезно, – недоверчиво начал Бьёрк. – Я хочу, чтобы это было закреплено письменно.
– Пожалуйста, если хотите, можно и письменно, но такая бумажка все равно ничего не значит. Вы совершили преступление, о котором мне стало известно и о котором я вообще-то обязан заявить в полицию. У вас есть нужные мне сведения, и вы пользуетесь своим преимуществом, чтобы купить мое молчание. Я обдумал этот вопрос и решил согласиться. Я иду вам навстречу, обещая не упоминать вашего имени в репортаже «Миллениума». Вы либо доверяете мне, либо нет.
Бьёрк задумался.
– У меня тоже есть условие, – сказал Микаэль. – Цена моего молчания – это полный рассказ обо всем, что вам известно. Если окажется, что вы хоть малость утаили, это будет означать, что все договоренности отменяются. В таком случае я опубликую ваше имя на первой странице всех газет Швеции, так же как было с Веннерстрёмом.
При одной мысли об этом Бьёрк задрожал.
– О'кей, – сказал он. – У меня нет выбора. Вы обещаете, что мое имя не будет упомянуто в «Миллениуме». Я расскажу, кто такой Зала. И в связи с этим я требую защиты, которая полагается источнику информации.
Он протянул руку. Микаэль пожал ее. Он только что дал обещание оказывать содействие в сокрытии преступления, и это было ему совершенно не по душе. Но он пообещал только то, что ни он сам, ни журнал «Миллениум» не будут писать о Бьёрке. В то время как Даг Свенссон уже описал всю историю Бьёрка в своей книге, и книга Дага непременно будет выпущена – Микаэль собирался позаботиться об этом.
Сигнал тревоги поступил в полицию Стренгнеса в 15.18. Это случилось в самый пересменок, и звонок пришел не из центральной диспетчерской. Некий Эберг, владелец летнего домика, проживающий к востоку от Сталлархольма, заявил, что услышал выстрел и пошел посмотреть, в чем дело. Он обнаружил двух тяжело раненных мужчин. Впрочем, один из них, кажется, не так уж сильно пострадал, но очень мучается от боли. Да, еще: хозяин домика – Нильс Бьюрман. Тот самый покойный адвокат Нильс Бьюрман, о котором столько писали в газетах.
У стренгнесской полиции выдалось трудное утро: все были заняты проведением ранее назначенной проверки дорожного движения на территории коммуны.[147] Едва эта работа, занявшая полдня, завершилась, как поступило сообщение о том, что в Финниге была убита своим сожителем пятидесятисемилетняя женщина. Почти одновременно с этим убийством в квартире в Стургерде произошел пожар, повлекший за собой человеческие жертвы, а в довершение всего в районе Варгхольма произошло лобовое столкновение двух машин. Сообщение поступило буквально через несколько минут, и потому большая часть сил, которыми располагало отделение, уже была брошена на другие происшествия.
Однако дежурная знала об утренних событиях в Нюкварне и догадалась, что это могло иметь отношение к находящейся в розыске Лисбет Саландер. Поскольку следствие занималось Нильсом Бьюрманом, она сложила два и два и приняла следующие меры. Во-первых, она срочно направила единственный пикет, который нашелся в этот тяжелый день в Стренгнесе, в Сталлархольм. Затем она созвонилась с коллегами в Сёдертелье и попросила их оказать помощь. На полицию Сёдертелье тоже обрушился объем работы больше обычного, поскольку значительная часть отдела была занята на эксгумации в районе сгоревшего склада к югу от Нюкварна, но, понимая, что между Нюкварном и Сталлархольмом возможна какая-то связь, дежурный в Сёдертелье направил две машины в Сталлархольм, в помощь патрульным из Стренгнеса. И в-третьих, дежурная стренгнесского отделения позвонила в Стокгольм инспектору Яну Бублански, разыскав его по мобильнику.
Бублански в этот момент находился в «Милтон секьюрити», где проводил важное совещание с исполняющим обязанности директора Драганом Арманским и двумя служащими: Боманом и Фрэклундом. Никлас Эрикссон отсутствовал.
Бублански отреагировал на звонок тем, что приказал Курту Свенссону срочно направиться в летний дом Бьюрмана и взять с собой Ханса Фасте, если того удастся найти. После короткого раздумья Бублански позвонил также Йеркеру Хольмбергу, который был в это время в Нюкварне, а следовательно, находился гораздо ближе к месту происшествия. У Хольмберга оказались для него свежие новости.
– Я как раз собирался тебе позвонить. Мы идентифицировали зарытый труп.
– Не может быть! Так быстро!
– Все возможно, если покойник так любезен, что имеет при себе бумажник с удостоверением личности.
– О'кей. И кто же это?
– Известная личность. Кеннет Густафссон сорока четырех лет, проживавший в Эскильстуне. Известен под прозвищем Бродяга. Тебе это что-то говорит?
– Еще бы! Бродяга зарыт в землю в Нюкварне! В девяностые годы он был знаменит среди торговцев черного рынка, мелких воришек и мошенников.
– Верно, он тот самый и есть. Во всяком случае, в бумажнике лежало именно его удостоверение. Окончательно идентичность будет установлена судебно-медицинской экспертизой. Работа им достанется непростая – Бродяга был расчленен по крайней мере на пять или шесть частей.
– М-да... Паоло Роберто рассказывал, что блондин, с которым он дрался, угрожал Мириам By бензопилой.
– Вполне возможно, что расчленение было произведено при помощи бензопилы, хотя я особенно не приглядывался. Сейчас мы принимаемся за второе захоронение. Ребята ставят там палатку.
– Очень хорошо. Слушай, Йеркер! Я знаю, что день был тяжелый, но не мог бы ты задержаться еще на вечер?
– Могу. О'кей. Для начала съезжу заглянуть в Сталлархольм.
Бублански закончил разговор и потер пальцами глаза.
Автобус с пикетом из Стренгнеса прибыл к летнему дому Бьюрмана в 15.44. На подъездной дорожке он буквально нос к носу столкнулся с мотоциклистом, который безуспешно пытался объехать полицейский автобус, чтобы удрать с места происшествия, однако его «харлей-дэвидсон» с грохотом уткнулся прямо в капот. Серьезного столкновения, к счастью, не случилось. Полицейские выскочили из автобуса и установили личность мотоциклиста. Это был Сонни Ниеминен тридцати семи лет, известный преступник 1990-х годов, судимый за убийство. Сейчас Ниеминен явно был не в форме, и на него без труда надели наручники. При этом полицейские с удивлением обнаружили, что его куртка сильно порвана на спине – из самой середины был выдран большой клок, размером двадцать на двадцать сантиметров. Выглядело это очень странно. Сонни Ниеминен не пожелал объяснить, каким образом появилась эта прореха.
Проехав двести метров, оставшиеся до летнего домика, полицейские застали там бывшего портового рабочего, а ныне пенсионера по фамилии Эберг. Он был занят тем, что накладывал шину на ногу некоего Карла Магнуса Лундина тридцати шести лет, председателя небезызвестного хулиганского клуба «Свавельшё МК».
Начальником пикета был инспектор полиции Нильс Хенрик Юханссон. Он вышел из машины, оправил портупею и остановился, разглядывая валявшееся на земле жалкое создание. И произнес классическую реплику полицейского:
– Что здесь произошло?
Старый рабочий, занятый перевязыванием ноги Магге Лундина, прервал свое занятие и посмотрел на Юханссона.
– Это я звонил в полицию, – произнес он лаконично.
– Вы сообщали о выстреле.
– Я сообщил, что слышал выстрел, пошел посмотреть, в чем дело, и нашел этих типов. Этот вон ранен в ногу и здорово побит. По-моему, ему нужна «скорая».
Эберг посмотрел в сторону полицейского автобуса:
– Ага, того бездельника вы поймали. Он валялся и был без памяти, но мне показалось, что с ним все в порядке. Потом он пришел в себя и хотел отсюда смотаться.
Йеркер Хольмберг прибыл одновременно с полицейскими из Сёдертелье в тот момент, когда машина «скорой помощи» отъезжала от дома. Ему вкратце доложили обстановку. Ни Лундин, ни Ниеминен не пожелали объяснить, как они тут оказались, Лундин был вообще не в состоянии разговаривать.
– Итак, два байкера в кожаной одежде, один мотоцикл «харлей-дэвидсон», стреляная рана и отсутствие оружия. Я все правильно понял? – спросил Хольмберг.
Начальник пикета Юханссон кивнул. Хольмберг немного подумал.
– Видимо, следует предположить, что ни один из ребят не приехал сюда на сиденье для пассажира.
– Думаю, в их кругу это считается недостойным мужчины, – согласился Юханссон.
– В таком случае тут не хватает одного мотоцикла. Поскольку отсутствует также и оружие, то можно сделать вывод, что третий участник уже успел скрыться с места происшествия.
– Звучит убедительно.
– Отсюда возникает логическая проблема. Если эти господа из Свавельшё приехали сюда каждый на своем мотоцикле, то не хватает еще одного средства передвижения, на котором прибыл третий участник. Ведь третий из них не мог же уехать одновременно на своей машине и на чужом мотоцикле. От стренгнесской дороги здесь довольно далеко.
– Разве что третий участник жил в этом домике.
– Гм... – промычал Йеркер Хольмберг. – Но хозяин этого дома – покойный адвокат Бьюрман, и он уж точно здесь не живет.
– Возможно, был еще и третий участник, и он уехал на машине.
– А почему бы им тогда не уехать на ней вдвоем? Я исхожу из того, что в этой истории угон мотоцикла «харлей-дэвидсон» не главное, как бы правдоподобно это ни выглядело на первый взгляд.
Подумав немного, он попросил у начальника пикета выделить двоих полицейских, чтобы они посмотрели, не найдется ли где-нибудь на лесной дорожке оставленного средства передвижения, а затем порасспрашивали бы соседей, не заметил ли кто-нибудь чего-нибудь необычного.
– В это время года народу здесь не густо, – сказал начальник пикета, но обещал, что сделает все возможное.
Затем Хольмберг открыл так и оставшуюся незапертой дверь летнего домика и сразу же наткнулся на лежащие на кухонном столе папки с документами о Лисбет Саландер, которые собрал Бьюрман. Сев на стул, он принялся читать.
Йеркеру Хольмбергу повезло. Уже через тридцать минут после того, как начался обход домов, полицейские наткнулись на Анну Викторию Ханссон, которая в этот весенний день убирала мусор в саду возле дороги, ведущей в глубь дачного поселка. «Как же! – сказала она. – Вижу я, слава богу, хорошо». Выяснилось, что видела она одетую в черную куртку девицу маленького роста, прошедшую мимо примерно во время обеда. В пятнадцать часов проехали двое на мотоциклах, треск стоял ужасный. А вскоре девица проехала в обратном направлении на одном из тех мотоциклов. Ну а потом появились полицейские.
В то время как Йеркер Хольмберг выслушивал этот отчет, к домику подъехал Курт Свенссон.
– Что тут было? – спросил он.
Йеркер Хольмберг мрачно взглянул на своего коллегу.
– Сам не знаю, как это объяснить, – ответил Хольмберг.
– Никак ты, Йеркер, собираешься меня убедить, что Лисбет Саландер объявилась у летнего домика Бьюрмана и сама набила морду высшему руководству «Свавельшё МК»? – спросил по телефону Бублански. Голос его звучал напряженно.
– Ну так она же тренировалась под руководством Паоло Роберто...
– Перестань, Йеркер!
– Тогда слушай. У Магнуса Лундина стреляная рана в ступню. Он может остаться хромым на всю жизнь. Пуля прошла ему через пятку.
– По крайней мере, она не стала стрелять ему в голову.
– Вероятно, в этом не было необходимости. Согласно докладу пикета, Лундин получил тяжелые травмы лица, у него сломана челюсть и выбито два зуба. Врач «скорой помощи» подозревает сотрясение мозга. Кроме раны в ноге он жалуется на сильные боли внизу живота.
– А что там с Ниеминеном?
– У него, кажется, никаких травм. Но по словам мужчины, который позвонил в полицию, он застал его лежащим без сознания. Он не отвечал на вопросы, но потом пришел в себя и пытался удрать с места происшествия, как раз когда подъехал пикет.
Впервые за долгое время Бублански выглядел совершенно растерянным.
– Одна непонятная деталь,- добавил Йеркер Хольмберг.
– Еще что-то?
– Не знаю, как и описать. Кожаная куртка Ниеминена... Он ведь приехал туда на мотоцикле.
– Да?
– Куртка у него была порвана.
– Как порвана?
– Из нее был выдран кусок. Приблизительно размером двадцать на двадцать сантиметров. На спине куртки вырезан лоскут как будто ножницами или ножом, и как раз в том месте, где была надпись «Свавельшё МК».
Бублански приподнял брови.
– Зачем Лисбет Саландер было вырезать кусок его куртки? Как трофей, что ли?
– Не представляю себе. Но я тут подумал... – сказал Йеркер Хольмберг.
– О чем?
– Магге Лундин толстопузый, он блондин, носит конский хвост. Один из парней, похитивших приятельницу Лисбет Саландер Мириам By, по описанию был тоже блондином с пивным брюшком и конским хвостом.
Лисбет Саландер давно уже не испытывала такого захватывающего ощущения – с тех пор как побывала в «Грёна Лунд»[148] и увидела там аттракцион «Свободное падение». Она прокатилась три раза и с удовольствием каталась бы еще, если бы у нее не кончились деньги.
Она поняла, что одно дело водить легкий «кавасаки» с двигателем на 125 кубиков, который, в сущности, всего лишь немного усиленный мопед, и совсем другое – управлять «харлей-дэвидсоном» с двигателем на 1450 кубиков. Первые триста метров пути по ухабистой лесной дороге были хуже американских горок, ее так и кидало во все стороны. Два раза она чуть не вылетела из седла вверх тормашками и только в последнюю секунду справилась с управлением. Эта езда напоминала скачку верхом на взбесившемся лосе.
Вдобавок страшно мешал шлем, который то и дело съезжал ей на глаза, несмотря на то что она подложила в него для плотности кожаный лоскут, вырезанный вместе с подкладкой из куртки Сонни Ниеминена.
Но остановиться, чтобы поправить шлем, она не решалась, опасаясь не справиться с тяжестью мотоцикла. Ноги у нее были слишком коротки и не доставали до земли, так что она боялась опрокинуться вместе с агрегатом. Если он упадет, ей уже ни за что его не поднять.
Дело пошло лучше, когда она выехала на проселочную дорогу, ведущую в глубь дачного поселка. А свернув через несколько минут на Стренгнесское шоссе, она даже решилась отпустить одну руку, чтобы поправить шлем. Тогда она нажала на газ. Расстояние до Сёдертелье она одолела в рекордное время, и всю дорогу с ее лица не сходила восторженная улыбка. У въезда в город ей повстречались два ярко раскрашенных автомобиля с включенными сиренами.
Умнее всего было бы, конечно, бросить «харлей-дэвидсон» прямо в Сёдертелье и в облике Ирене Нессер отправиться на пригородном поезде в Стокгольм, но Лисбет Саландер не смогла устоять перед искушением. Она выехала на шоссе Е4 и надавила на газ. Она внимательно следила за тем, чтобы не превысить скорость, по крайней мере, не превысить ее слишком сильно, и все же ее ощущение было подобно полету. Только подъезжая к Эльвшё, она свернула с Е4, добралась до Мэссан и умудрилась остановиться, не повалив своего коня. С огромным сожалением она бросила там мотоцикл вместе со шлемом и лоскутом кожи от куртки Сонни Ниеминена, на котором красовалось название его клуба, и пешком отправилась на станцию. Она сильно промерзла, хорошо, что до станции Сёдра оставалось ехать всего одну остановку. А дома она сразу залезла в ванну.
– Его зовут Александр Залаченко, – сказал Гуннар Бьёрк. – Но его как бы нет. Вы не найдете его в переписи населения.
Зала. Александр Залаченко. Наконец-то прозвучало имя.
– Кто он такой и как мне его найти?
– Это не тот человек, чтобы его можно было найти.
– Поверьте, я очень хочу его видеть.
– То, что я скажу вам теперь, это засекреченные данные. Если всплывет, что я вам это рассказал, я попаду под суд. Это один из самых больших секретов Шведской службы государственной безопасности. Вы не можете не понимать, почему для меня так важны гарантии моей анонимности как источника информации.
– Я это уже обещал.
– Вы достаточно взрослый человек, чтобы помнить времена холодной войны.
Микаэль кивнул. Ну давай же, переходи наконец к делу!
– Александр Залаченко родился в сороковом году в Сталинграде, в тогдашнем Советском Союзе. Когда ему исполнился год, началась операция «Барбаросса» и наступление немцев на Восточном фронте. Родители Залаченко оба погибли во время войны. По крайней мере, так думает Залаченко. Сам он не помнит, что тогда было. Самые ранние его воспоминания относятся к тому времени, когда он жил в детском доме на Урале.
Микаэль снова кивнул, показывая, что внимательно слушает.
– Детский дом находился в гарнизонном городе и спонсировался Красной армией. Залаченко, можно сказать, с ранних лет прошел хорошую военную школу. Было это в худшие годы сталинизма. После падения Советов было опубликовано множество документов, свидетельствующих о том, что в стране осуществлялись различные эксперименты по созданию особенно хорошо подготовленных элитных военных кадров из числа сирот, воспитывавшихся государством. Таким ребенком был и Залаченко.
Микаэль снова кивнул.
– Если вкратце пересказать его длинную биографию, то в пять лет он был отдан в армейскую школу. Он оказался очень способным мальчиком. В пятьдесят пятом году, когда ему исполнилось пятнадцать лет, он был переведен в военную школу в Новосибирск, где в числе двух тысяч воспитанников в течение трех лет проходил спецназовский тренинг, что соответствует подготовке русских элитных частей.
– О'кей. В детстве он был бравым солдатом.
– В пятьдесят восьмом году, когда ему было восемнадцать лет, его перевели в Минск и направили в специальное училище ГРУ. Вы знаете, что такое ГРУ?
– Да.
– ГРУ расшифровывается как Главное разведывательное управление – это военная разведка, находящаяся в непосредственном подчинении верховного военного командования. Не надо путать ГРУ с КГБ, который обычно представляют себе как главную шпионскую организацию, действующую за границей. В действительности КГБ занимался главным образом вопросами внутренней безопасности, в его ведении были сибирские лагеря для заключенных, а также в лубянских застенках КГБ выстрелом в затылок убивали оппозиционеров. За шпионаж и проведение операций за границей, как правило, отвечало ГРУ.
– Это становится похоже на лекцию по истории. Продолжайте!
– В двадцать лет Александр Залаченко впервые был послан за границу. Его отправили на Кубу. Это был период обучения, и он по-прежнему оставался в звании, соответствующем нашему прапорщику. Но он провел там два года, при нем происходил Кубинский кризис[149] и операция десанта в заливе Свиней.[150]
– О'кей.
– В шестьдесят третьем году он вернулся в Минск, чтобы продолжить там обучение. После этого его отправляли сначала в Болгарию, затем в Венгрию. В шестьдесят пятом году он получил звание лейтенанта и впервые был назначен на службу в Западную Европу, в Рим, где провел двенадцать месяцев. Это было его первое задание под прикрытием. То есть он жил там как гражданское лицо по фальшивому паспорту, не контактируя с посольством.
Микаэль опять кивнул. Он невольно увлекся рассказом.
– В шестьдесят седьмом году он был переведен в Лондон и там организовал казнь перебежчика из КГБ. В последующие десять лет он стал одним из лучших агентов ГРУ и принадлежал к элите преданных политических бойцов. Он обучался этому делу с детских лет, бегло говорит по крайней мере на шести иностранных языках. Он работал в обличье журналиста, фотографа, специалиста по рекламе, моряка и в очень многих других. Он был мастером выживания, маскировки и отвлекающих маневров. Под его началом находились другие агенты, он организовывал и проводил собственные операции. Часть этих операций касалась различных убийств, многие из которых совершались в странах третьего мира, но кроме этого он выполнял также задания своего начальства, связанные с шантажом и запугиванием. В шестьдесят девятом году он стал капитаном, в семьдесят втором – майором и в семьдесят пятом году – полковником.
– Как он оказался в Швеции?
– Сейчас я до этого дойду. С годами он слегка развратился и стал понемногу прикарманивать денежки. Он любил выпить и заводил слишком много романов с женщинами. Все это отмечали его начальники, но он по-прежнему находился на хорошем счету, и подобные мелочи ему прощались. В семьдесят шестом году его послали по заданию в Испанию. Нам незачем входить в подробности, но там его поймали, и он совершил побег. Задание было провалено, и он неожиданно попал в немилость, ему было приказано вернуться в Советский Союз. Он не выполнил приказа и очутился таким образом в еще более затруднительной ситуации. ГРУ поручило тогда военному атташе советского посольства в Мадриде встретиться с ним и наставить его на истинный путь. Во время этой беседы что-то не заладилось, и Залаченко убил представителя посольства. После этого у него уже не было выбора. Он сжег за собой мосты и решил стать перебежчиком.
– О'кей.
– Он скрылся в Испании, оставив за собой ложный след, который вел в Португалию и заканчивался автомобильной катастрофой, но также наметил еще один след, якобы ведущий в США. На самом же деле он выбрал для себя самую неожиданную страну в Европе. Он отправился в Швецию, где вышел на связь со Службой безопасности и попросил политического убежища. В сущности, это было очень умно придумано, так как здесь его вряд ли стали бы искать убийцы, подосланные КГБ или ГРУ.
Гуннар Бьёрк умолк.
– И что из этого вышло?
– А как может поступить правительство, если один из лучших шпионов внезапно становится перебежчиком и просит политического убежища в Швеции? Это случилось в тот самый момент, когда у нас пришло к власти буржуазное правительство. Премьер-министр только что вступил в должность, и это стало самым первым делом, которое нам надо было как-то решить. Политики, конечно же, перетрусили и попытались поскорее сбыть его с рук, но не отсылать же его было в Советский Союз – это вызвало бы чудовищный скандал. Его попробовали выпихнуть в США или в Англию, но Залаченко наотрез отказался. США его не устраивали, Англию же он считал одной из тех стран, где на высших должностях в разведслужбе сидят советские агенты. Ехать в Израиль он не пожелал, так как не любил евреев. Поэтому Залаченко решил остаться в Швеции.
Все это казалось настолько невероятным, что Микаэль даже заподозрил, что Бьёрк водит его за нос.
– Так он остался в Швеции?
– Именно.
– И об этом никто ничего не узнал?
– Много лет сведения об этом деле составляли величайшую государственную тайну. Дело в том, что Залаченко оказался для нас очень полезен. В период с конца семидесятых годов и до начала восьмидесятых он был коронным алмазом среди перебежчиков даже в международном масштабе. Никогда раньше ни один из оперативных начальников элитного подразделения ГРУ не становился перебежчиком.
– Значит, он мог продавать информацию?
– Именно так. Он хорошо разыграл свои карты и дозировал выдаваемую информацию выгодным для себя образом: сначала сдал агента в командовании НАТО в Брюсселе, потом агента-нелегала в Риме, потом связного шпионской сети, действующей в Риме. Назвал имена убийц, которых он нанимал в Анкаре или Афинах. О Швеции ему было известно не так много, зато у него имелись данные об операциях за границей, которые мы затем могли частями передавать и получать за это ответные услуги. Он был настоящий кладезь!
– Иными словами, вы начали с ним сотрудничать.
– Мы дали ему новую личность. Все, что от нас требовалось, это предоставить ему новый паспорт и немного денег, дальше он мог позаботиться о себе сам. Именно этому он был обучен.
Микаэль помолчал, переваривая эту информацию, затем посмотрел на Бьёрка:
– В прошлый мой приезд вы мне солгали.
– Это вы о чем?
– Вы утверждали, что встретили Бьюрмана в полицейском стрелковом клубе в восьмидесятые годы. На самом деле вы познакомились с ним гораздо раньше.
Гуннар Бьёрк задумчиво кивнул:
– Привычка. Эти сведения засекречены, и у меня не было никаких причин выдавать подробности нашего знакомства с Бьюрманом. И только когда вы спросили про Залу, я связал одно с другим.
– Расскажите, как это было.
– Мне было тридцать три года, и я уже три года работал в Службе безопасности. Бьюрману было двадцать шесть лет, и он пришел прямо со студенческой скамьи. Его взяли в Службу безопасности на работу делопроизводителем по юридическим вопросам, практикантом. Бьюрман родом из Карлскруны, и его папаша служил в военной разведке.
– Ну и?
– У нас с Бьюрманом вообще-то было слишком мало опыта для того, чтобы вести дела с такими людьми, как Залаченко, но он вышел с нами на связь в самый день выборов семьдесят шестого года. В полицейском управлении не оказалось никого из главных шишек, все работали на обеспечении безопасности выборов, а многие должности вообще оставались на тот момент вакантными. И именно этот день Залаченко выбрал для того, чтобы явиться в полицейский участок Норрмальма, заявить, что он просит политического убежища, и попросить о встрече с каким-нибудь представителем Службы безопасности. Он не назвал своего имени. Я был на дежурстве и подумал, что это обыкновенный беженец, потому я взял с собой Бьюрмана в качестве юриста. Мы встретились с ним в полицейском участке Норрмальма.
Бьёрк потер глаза.
– И вот он, сидя перед нами за столом, спокойно и деловито сообщил, как его зовут, кто он такой и чем занимается. Бьюрман вел записи. Скоро я понял, кого я вижу перед собой, и осознал, во что ввязался. Поэтому я прервал наш разговор и вместе с Бьюрманом увел Залаченко с глаз долой из полицейского участка. Не зная, что делать, я снял номер в отеле «Континенталь» напротив Центрального вокзала и сплавил его туда. Оставив Бьюрмана сторожить его, я спустился к портье и оттуда позвонил своему шефу.
Бьёрк вдруг хохотнул:
– Я часто потом думал, что мы повели себя как самые что ни на есть дилетанты. Но что было, то было.
– Кто был вашим шефом?
– Это не имеет значения. Я не собираюсь выдавать лишних имен.
Микаэль пожал плечами и не стал спорить.
– Мы с шефом оба поняли, что речь идет о секретнейших вещах, так что чем меньше людей в это будет замешано, тем лучше. Особенно Бьюрману совершенно незачем было иметь отношение к этому делу, оно было гораздо выше его уровня, но раз уж он узнал эту тайну, то лучше было оставить его, чем приобщать к ней кого-то другого. Что касалось такого юнца, как я, тут, по-видимому, сыграли роль те же соображения. Считая нас с Бьюрманом, только семь человек в Службе безопасности знали о существовании Залаченко.
– Сколько всего человек знают об этой истории?
– За период с семьдесят шестого года и до начала девяностых их было приблизительно двадцать человек из правительства, высшего военного руководства и Службы безопасности.
– А сколько их стало с тех пор? Бьёрк пожал плечами:
– С того момента, как распался Советский Союз, он перестал представлять для нас интерес.
– Но что происходило после того, как Залаченко обосновался в Швеции?
Бьёрк молчал так долго, что Микаэль забеспокоился.
– Если честно... С Залаченко нам очень повезло, и все, кто был связан с этим делом, построили на этом свою карьеру. Не подумайте, что это было легко! Работать приходилось в любое время суток. Я был приставлен, чтобы присматривать за ним, и в первые десять лет мы встречались по несколько раз в неделю. Это были самые важные годы, когда он был еще полон свежей информацией. Но кроме того, приходилось следить, чтобы он ничего не натворил.
– Это в каком смысле?
– В Залаченко точно бес сидел. Иногда он был само обаяние, но иногда безумствовал, как законченный параноик. Время от времени у него начинался запой, и тогда он вытворял всякое. Мне не раз приходилось отправляться ночью в спасательную экспедицию, чтобы выручить его из какой-нибудь дикой истории.
– Например?
– Например, он мог пойти в пивную и затеять там ссору. Однажды он до беспамятства избил двух охранников, которые пытались его успокоить. Он был маленький и щупленький, но имел потрясающую подготовку по рукопашному бою, которую иногда демонстрировал по самому неподходящему поводу. Один раз мне пришлось вызволять его из полиции под подписку.
– По вашему рассказу можно подумать, что он сумасшедший. Ведь так он рисковал привлечь к себе внимание. Как-то это не очень профессионально!
– И все-таки он был профессионалом. В Швеции он не совершал преступлений, и его ни разу не задерживали и не арестовывали. Мы снабдили его шведским паспортом и шведской фамилией. Полиция оплачивала ему квартиру в пригороде Стокгольма и платила жалованье, а он за это был обязан по первому требованию являться в ее распоряжение. Но мы же не могли запретить ему ходить в пивную и завязывать отношения с женщинами. Мы могли только прибрать за ним. Это было моей обязанностью вплоть до восемьдесят пятого года, когда меня перевели на другую должность, а за Залаченко стал присматривать мой преемник.
– А в чем заключалась роль Бьюрмана?
– Если честно, от Бьюрмана были только лишние заботы. Он не блистал талантами и очутился не на своем месте. Ведь он же по чистой случайности оказался причастен к истории с Залаченко, и то в основном в самом начале и потом еще несколько раз, когда нужно было утрясти кое-какие юридические формальности. Мой шеф решил проблему с Бьюрманом.
– Каким образом?
– Единственно возможным способом. Бьюрман получил работу вне системы полиции в адвокатском бюро. Это решение напрашивалось само собой...
– Контора «Кланг и Рейне».
Гуннар Бьёрк вскинул на Микаэля пронзительный взгляд:
– Бьюрман не обладает выдающимися способностями, но дела у него складывались неплохо. Все эти годы он время от времени выполнял поручения Службы безопасности, какие-нибудь не очень важные расследования и тому подобное. Так что в каком-то смысле и он построил свою карьеру на деле Залаченко.
– И где же Зала теперь?
Бьёрк немного поколебался.
– Не знаю. Мои контакты с ним после восемьдесят пятого года постепенно сошли на нет, и вот уже почти двенадцать лет я его вообще не встречал. Последнее, что я для него сделал, это помог ему покинуть Швецию в девяносто втором году.
– По всей очевидности, он вернулся. Его имя всплывало в связи с оружием, наркотиками и секс-мафией.
– Меня бы это не удивило, – вздохнул Бьёрк. – Но вы же не знаете наверняка, тот ли это Зала, которого вы ищете, или какой-то другой.
– Вероятность того, чтобы в этой истории появились сразу два Залы, микроскопически мала. Какое у него было имя в Швеции?
Бьёрк посмотрел на Микаэля:
– Этого я не собираюсь раскрывать.
– Лучше бы вам не финтить!
– Вы хотели знать, кто такой Зала. Я рассказал. Но я не собираюсь давать вам в руки последний кусочек головоломки, пока не смогу убедиться, что вы соблюдаете условия договора.
– Зала, по всей вероятности, совершил три убийства, а полиция разыскивает не того человека. Если вы думаете, что я удовольствуюсь сказанным, не выяснив нынешнее имя Залы, то вы ошибаетесь.
– Откуда вы можете знать, что не Саландер совершила эти убийства?
– Знаю.
Гуннар Бьёрк ухмыльнулся Микаэлю в лицо. Он вдруг почувствовал себя очень уверенно.
– Я думаю, что убийца – Зала, – сказал Микаэль.
– Ошибаетесь! Зала ни в кого не стрелял.
– А почему вы так уверены?
– Потому что Зале сейчас шестьдесят пять лет и он инвалид с очень ограниченными возможностями. У него ампутирована ступня, и он с трудом ходит. Он не рыскал в районе Уденплан и Энскеде и ни в кого не стрелял. Для того чтобы убить кого-то, ему пришлось бы вызывать инвалидный транспорт.
Малин Эрикссон вежливо улыбнулась Соне Мудиг:
– Об этом вам надо спросить Микаэля.
– О'кей.
– Я не могу обсуждать с вами его расследование.
– Но если человек по имени Зала является альтернативным подозреваемым в убийстве...
– Об этом надо говорить с Микаэлем, – повторила Малин. – Я могу вам помочь информацией, связанной с работой Дага Свенссона, но ничего не могу сообщить о нашем расследовании.
Соня Мудиг вздохнула:
– Я понимаю вашу принципиальность. Что вы можете рассказать о лицах из этого списка?
– Только то, что написал о них Даг Свенссон, и ничего об источниках. Но я могу добавить, что Микаэль встречался с десятком из названных лиц и вычеркнул их. Возможно, это вам поможет.
Соня Мудиг кивнула с некоторым сомнением, понимая, что это не поможет. Полиция все равно должна навестить каждого и провести официальный допрос. Один судья, три адвоката, пять политиков и журналистов... и коллеги-полицейские. Ну и карусель получается! Соня Мудиг подумала, что полиции нужно было заняться людьми из этого списка начиная с первого дня после убийства.
Ее взгляд остановился на одном имени в списке: Гуннар Бьёрк.
– Адрес этого человека отсутствует.
– Да, отсутствует.
– А почему?
– Он работает в Службе безопасности, и его адрес засекречен. Сейчас он как раз на больничном. Дагу Свенссону не удалось его отыскать.
– А вам удалось?
Взгляд Сони Мудиг был устремлен куда-то вверх, на стенку перед столом Дага Свенссона. Она думала.
– Можно задать один личный вопрос?
– Пожалуйста.
– Кто, по-вашему мнению, убил ваших друзей и адвоката Бьюрмана?
Малин Эрикссон молчала. Она жалела, что рядом нет Микаэля Блумквиста, который ответил бы на этот вопрос за нее. Отвечать на вопросы полицейских всегда неприятно, даже когда ты ни в чем не виноват. Еще неприятнее было сознание, что она не в состоянии четко объяснить, какие именно данные раздобыли сотрудники «Миллениума». И тут она услышала у себя за спиной голос Эрики Бергер:
– Мы исходим из того, что убийство было совершено с целью предотвратить разоблачения, которые планировал Даг Свенссон. Но кто стрелял, мы не знаем. Микаэль уделил основное внимание неизвестному лицу, именуемому Зала.
Соня Мудиг обернулась к главному редактору «Миллениума». Эрика Бергер поставила перед Малин и Соней чашки с кофе, украшенные буквами ХТФ – рекламой партии христианских демократов, вежливо улыбнулась и ушла в свой кабинет.
Через три минуты она вернулась.
– Мудиг, только что звонил ваш шеф. У вас выключен мобильник, а ему нужно с вами поговорить.
События в районе летнего домика Бьюрмана вызвали к вечеру лихорадочную активность. По всей стране было разослано оповещение о том, что Лисбет Саландер наконец-то снова появилась и, по всей вероятности, ездит на мотоцикле «харлей-дэвидсон», принадлежащем Магге Лундину. В ориентировке указывалось также, что Саландер вооружена и уже застрелила одного человека близ летнего домика в Сталлархольме.
Полиция установила посты на въезде в Стренгнес и Мариефред и на всех подъездных путях к Сёдертелье. В пригородном поезде между Сёдертелье и Стокгольмом в течение нескольких часов производились проверки, однако низкорослая девушка с «харлей-дэвидсоном» или без оного так и не была обнаружена.
Лишь около семи часов вечера один из полицейских патрулей нашел «харлей-дэвидсон», оставленный на парковке перед комплексом «Стокгольмская ярмарка» в Эльвшё, в результате чего розыскные мероприятия были перенесены из Сёдертелье в Стокгольм. Из Эльвшё было доложено о находке обрывка кожаной куртки с логотипом «Свавельшё МК». После этого инспектор Бублански сдвинул очки на лоб и молча устремил взгляд в темноту за окном кунгсхольмского служебного кабинета.
Весь этот день представлялся сущим кошмаром. Сначала похищение подруги Саландер, затем внезапное вмешательство Паоло Роберто, потом пожар и обнаружение закопанных останков в окрестностях Сёдертелье. И наконец, какой-то непостижимый хаос в Сталлархольме.
Бублански вышел в большой кабинет и стал разглядывать карту Стокгольма и окрестностей. Он не спеша по порядку обвел взглядом Сталлархольм, Нюкварн, Свавельшё и, наконец, Эльвшё – все четыре пункта, где происходили те или иные события. Затем нашел глазами Энскеде и вздохнул. Его томило неприятное чувство, что полиция плетется по следам преступления с отставанием в несколько километров. Словом, не понятно было ни черта. Чем бы ни объяснялось убийство в Энскеде, это дело определенно оказалось гораздо сложнее, чем они думали вначале.
Микаэль Блумквист ничего не знал о драматических событиях в районе Сталлархольма. Из Смодаларё он выехал в три часа дня и по дороге остановился на заправке, чтобы выпить кофе и собраться с мыслями.
Встреча его глубоко разочаровала. Бьёрк рассказал ему много интересного, однако решительно отказался дать последний кусочек головоломки, назвав шведское имя Залаченко. Он чувствовал себя обманутым: история неожиданно закончилась, а Бьёрк скрыл от него разгадку.
– Мы же договорились, – настаивал Микаэль.
– Я и так выполнил свою часть договора. Я рассказал, кто такой Залаченко. Если вам нужна еще какая-то информация, придется заключить новый договор. Мне необходимы гарантии, что мое имя не будет упомянуто на следствии, чтобы никому даже не приходило в голову заняться его вычислением.
– Как я могу дать такую гарантию? Полицейское расследование от меня не зависит, и рано или поздно они на вас выйдут.
– Полицейское расследование меня не волнует. Я хочу получить гарантию от вас, что вы никогда ни под каким видом не назовете мое имя в связи с проститутками.
Микаэль отметил про себя, что Бьёрк больше беспокоился о том, чтобы скрыть свою связь с секс-мафией, чем о том, что выдал государственную тайну. Это кое-что говорило о нем как о личности.
– Я уже обещал, что не напишу о вас в этой связи ни слова.
– Но теперь мне нужны гарантии, что вы вообще не будете писать обо мне в связи с Залаченко.
Микаэль не собирался давать ему такие гарантии. Он мог пойти на то, чтобы представить Бьёрка как анонимный источник, но совершенно не хотел гарантировать ему полный уход от ответственности. В конце концов они договорились встретиться снова через несколько дней, а до тех пор подумать над этим вопросом.
Сидя на заправке и попивая кофе из картонного стаканчика, Микаэль вдруг осознал, что прямо перед носом у него лежит нечто не замеченное раньше. Он подошел так близко, что уже различал какие-то очертания истины, но картина пока что оставалась нечеткой. И тут его озарило, что есть еще один человек, который мог бы многое для него прояснить. И, как нарочно, он остановился совсем близко от реабилитационного центра в Эрставикене. Взглянув на часы, он поспешно поднялся и поехал повидать Хольгера Пальмгрена.
Гуннар Бьёрк не находил покоя. Встреча с Микаэлем Блумквистом довела его до изнеможения: спина болела, как никогда раньше, так что ему пришлось принять три болеутоляющие таблетки и прилечь на диване в гостиной. В голове крутились разные мысли. Через часок он поднялся, вскипятил воду и достал пакетики чая, а потом сел за кухонный стол и стал размышлять.
Можно ли положиться на Микаэля Блумквиста? Он разыграл свои карты, и теперь все зависело от Блумквиста. Но самую важную информацию он приберег – о том, кто такой Зала и какую роль он сыграл в этих событиях. Решающая карта оставалась у него про запас.
И как его, черт побери, угораздило так влипнуть? Он же не преступник! Он всего-то и сделал, что заплатил деньги проституткам! А та шестнадцатилетняя дрянь даже не делала вид, будто он ей нравится. Она смотрела на него с отвращением.
Чертова шлюха! Если бы только она не была такой молоденькой! Если бы ей было хотя бы двадцать, все выглядело бы не так уж скверно. Средства массовой информации изничтожат его, если что-нибудь такое всплывет на поверхность. Блумквист тоже смотрит на него с отвращением и даже не пытается это скрыть.
Залаченко.
Обыкновенный сутенер. Какая ирония! Потрахался с его шлюхами! Но Залаченко был достаточно умен, чтобы держаться в тени.
Бьюрман и Саландер.
И Блумквист.
Нужно найти какой-то выход.
После нескольких часов размышлений он пошел в свой кабинет и достал бумажку с телефонным номером, который недавно переписал у себя на работе. От Блумквиста он скрыл не только это. Он прекрасно знал, где находится Залаченко, однако не встречался с ним вот уже двенадцать лет. И предпочел бы никогда больше не встречаться.
Но Залаченко хитер, как бес. Он поймет, в чем проблема. Он мог бы скрыться так, чтобы его не нашли никогда. Уехать за границу и выйти на пенсию. Настоящей катастрофой станет, если его действительно арестуют – тогда он потеряет все на свете.
После долгого раздумья он снял трубку и набрал номер.
– Привет. Это Свен Янссон, – сказал он.
Этим вымышленным именем он не пользовался уже очень давно, но Залаченко сразу же вспомнил, кто он такой.
Бублански встретился с Соней Мудиг в восемь вечера за чашкой кофе с бутербродом на Васагатан у «Вэйна». Никогда еще она не видела своего шефа таким мрачным. Он изложил ей все, что случилось за этот день. Она долго молчала, наконец протянула руку и положила ее на кисть инспектора. Она никогда еще не касалась его, и это прикосновение было чисто товарищеским жестом. Он хмуро улыбнулся и тоже по-дружески погладил ее по руке.
– Наверное, мне пора на пенсию. Она сочувственно улыбнулась.
– Это расследование совсем разваливается, – продолжал он. – Я доложил Экстрёму обо всем, что сегодня произошло, а он в качестве инструкций велел мне действовать по своему усмотрению. У него не осталось никаких сил.
– Не хочу говорить плохо о начальстве, но, по мне, мы прекрасно обойдемся и без Экстрёма!
Бублански кивнул.
– Официально ты снова член следовательской группы. Подозреваю, что он не станет перед тобой извиняться.
Она пожала плечами.
– В данный момент у меня вообще такое впечатление, что вся группа состоит из нас с тобой, – сказал Бублански. – Фасте как умчался сегодня с утра, так с тех пор его мобильник молчит целый день. Если он не появится завтра, придется мне его объявлять в розыск.
– Даже лучше, если Фасте будет держаться подальше от следствия. А как там Никлас Эрикссон?
– Да никак. Я хотел задержать его и предъявить ему обвинение, но Экстрём не решился. Мы выставили его вон, а я съездил к Драгану Арманскому, и у нас с ним был серьезный разговор. Мы прекратили сотрудничество с «Милтон секьюрити», и, к сожалению, из-за этого пришлось расстаться и с Сонни Боманом. Вот это жаль! Он был хороший полицейский.
– Как к этому отнесся Арманский?
– Он был просто убит. Самое интересное...
– Что?
– Арманский сказал, что Лисбет Саландер всегда недолюбливала Эрикссона. Он вспомнил, как несколько лет назад она ему говорила, что его надо бы гнать с работы. Она сказала, что он дрянь, но не объяснила почему. Разумеется, Арманский ее не послушал.
– О'кей.
– Курт все еще в Сёдертелье. Сейчас они собираются произвести обыск в доме Карла Магнуса Лундина. Йеркер целиком занят в Нюкварне – собирает по кусочкам старого Бродягу, то есть бедолагу Кеннета Густафссона. Как раз перед тем, как мне сюда прийти, он позвонил и сказал, что есть и вторая могила, а в ней женщина, судя по платью. Она, видимо, пролежала там довольно долго.
– Прямо какое-то лесное кладбище. Знаешь, Ян, похоже, что это более запутанная история, чем нам показалось сначала. Мне кажется, что в убийстве под Нюкварном мы уже не подозреваем Лисбет Саландер.
Впервые за последние часы Бублански улыбнулся.
– Ну да! Из этого списка ее надо вычеркнуть. Но она точно была вооружена, и она стреляла в Лундина.
– Хочу отметить, что она выстрелила ему в ногу, а не в голову. В случае Магге Лундина это, возможно, и не составляет большой разницы, но мы начали с того, что убийца, действовавший в Энскеде, был отличный стрелок.
– Соня, тут такая ерунда, что ничего не поймешь. Магге Лундин и Сонни Ниеминен – два здоровых амбала, за ними числится множество преступлений. Лундин, правда, набрал вес и находится сейчас не в самой лучшей форме, но он опасен. И Ниеминен тоже крутой мужик, его боятся крепкие парни. Как такая щупленькая девчонка, как Саландер, смогла с ними разделаться – я не могу понять! Лундин не на шутку избит.
– Гмм.
– Я не о том, что он не заслужил, чтобы ему надавали по морде. Я только не понимаю, как это произошло.
– Надо будет спросить у нее, когда мы ее найдем. Ведь документально подтверждено, что она склонна к насилию.
– Я совершенно не представляю себе, что произошло в летнем домике. Смотри, мы имеем двух парней, с которыми даже Курт Свенссон не решился бы связываться один на один. А Курт Свенссон, между прочим, отнюдь не плюшевый мишка.
– Вопрос в том, была ли у нее причина вступать в драку с Лундином и Ниеминеном.
– Но ведь тут девчонка, в безлюдном месте, одна против двух психопатов и кретинов. Знаешь, я очень легко могу представить себе такую причину, – сказал Бублански.
– Может быть, ей кто-то помогал? Может быть, она была там не одна?
– Наши криминалисты не нашли никаких следов другого человека. Саландер побывала в доме, там была изъята чашка с ее отпечатками. И кроме того, у нас есть семидесятидвухлетняя Анна Виктория Ханссон, которая взяла на себя обязанности привратника и берет на заметку всех, кто там появляется. Она клянется, что мимо нее проходили только Саландер и эти два господина из Свавельшё.
– Как она попала в дом?
– Открыла дверь ключом. Думаю, что она нашла его в квартире Бьюрмана. Помнишь...
– ...перерезанную ленту на запечатанной двери. Помню. Наша барышня хорошо поработала.
Несколько секунд Соня Мудиг барабанила пальцами по столу, а затем обратилась к другой теме:
– У нас точно установлено, что Лундин участвовал в похищении Мириам By?
Бублански кивнул:
– Мы дали Паоло Роберто папку с портретами трех дюжин байкеров. Он сразу же без колебаний указал на Магге. Говорит, что именно этого человека он видел около склада в Нюкварне.
– А Микаэль Блумквист?
– Мне не удалось с ним связаться. Его мобильник не отвечает.
– О'кей. Но приметы Лундина сходятся с приметами человека, совершившего нападение на Лундагатан. Так что мы можем исходить из того, что парни из «Свавельшё МК» с некоторых пор охотились за Саландер. А почему?
Бублански развел руками.
– А что, если Саландер жила в летнем домике Бьюрмана все время, что мы ее искали? – задалась вопросом Соня Мудиг.
– Я тоже об этом подумал. Но Йеркер с этим не согласен. В доме ничего не говорит о том, что в нем в последнее время кто-то жил, а кроме того, у нас есть свидетельница, которая увидела ее впервые только сегодня.
– Зачем она туда приехала? Я сомневаюсь, чтобы у нее была там назначена встреча с Лундином.
– Это вряд ли. Вероятно, она явилась туда что-то искать. А единственное, что мы там нашли, это были папки, содержавшие, по всей видимости, материалы о Лисбет Саландер, собранные лично Бьюрманом. Там имелись самые разные документы: из социальной службы, из опекунского совета и старые школьные отчеты. Но части папок не хватает. Они пронумерованы на корешках. У нас имеются папки за номерами один, четыре и пять.
– Вторая и третья отсутствуют.
– А может быть, и больше, если есть последующие номера.
– И тут встает вопрос: зачем Саландер понадобилась информация о ней самой?
– Я могу представить себе две причины. Либо она хотела скрыть что-то, что знал о ней Бьюрман, либо хотела сама что-то выяснить. Но есть и еще вопрос.
– Да?
– Зачем Бьюрману было собирать такое подробное личное дело о Саландер и прятать его в летнем домике? Похоже, что Саландер обнаружила его там на чердаке. Он был ее опекуном, и в его обязанности входило следить за ее финансовыми делами и тому подобное. Но, судя по папкам, он как одержимый собирал все возможные данные о ее жизни.
– Чем больше мы узнаём о Бьюрмане, тем он все более кажется темной лошадкой. Сегодня я как раз об этом задумалась, когда читала список клиентов в «Миллениуме». Почему-то я ждала, что наткнусь там на его имя.
– Вполне логичная мысль. В компьютере Бьюрмана хранилась большая коллекция порнографических снимков на темы насилия, и ты сама ее нашла. Об этом стоит подумать. Ты что-нибудь откопала?
– Сама еще не знаю. Микаэль Блумквист занимается людьми из списка, но, со слов девушки из «Миллениума» Малин Эрикссон, он не обнаружил ничего интересного. Ян... я должна кое-что сказать.
– И что же?
– Я не верю, что это сделала Саландер. Я имею в виду убийства в Энскеде и на Уденплан. Сначала я точно так же, как и все остальные, была в этом уверена, но теперь больше так не думаю. Хотя сама не могу объяснить почему.
Бублански кивнул. Он и сам думал так же.
Белокурый гигант беспокойно слонялся взад и вперед по дому Магге Лундина в Свавельшё, то останавливаясь перед кухонным окном, то глядя перед собой на стену. По всем расчетам, им давно пора было вернуться. Его грызла тревога. Что-то было не в порядке.
Кроме того, ему было не по себе одному в чужом жилище. В его комнате наверху гулял холодный ветерок, в доме то и дело раздавались какие-то скрипы. Он пытался освободиться от этого неприятного чувства. Белокурый великан знал, что все это глупости, но не любил оставаться в одиночестве. Он нисколько не боялся людей из плоти и крови, но ему казалось, что в пустых деревенских домах таится какая-то несказанная жуть. Множество разных звуков будили его воображение, он не мог избавиться от ощущения, что какая-то злобная сила следит за ним сквозь дверную щель. Иногда ему чудилось, что он слышит ее дыхание.
В молодости его дразнили из-за боязни темноты. То есть дразнили, пока он не проучил хорошенько своих одногодков да и тех из приятелей постарше, которые забавлялись, потешаясь над ним. Уж что-что, а проучить он умел.
И все равно это ему мешало. Он терпеть не мог темноту и одиночество. Он ненавидел создания, населявшие безлюдную тьму. Он мечтал, чтобы Лундин поскорее вернулся. Присутствие Магге восстановило бы его душевное равновесие, даже если бы они не разговаривали и находились бы в разных комнатах. Ему нужно было слышать настоящие, живые звуки и движения и знать, что поблизости есть другой человек.
Он пытался отвлечься, слушая диски на стереопроигрывателе, и, не находя покоя, стал шарить на полке в поисках какого-нибудь чтива. Однако интеллектуальные запросы Лундина, как на грех, оставляли желать лучшего, так что ему пришлось довольствоваться журналами о мотоциклах, журналами для мужчин и дешевыми карманными изданиями того рода, которыми он сам никогда не увлекался. Чувство одиночества переходило в клаустрофобию. На время он занял себя тем, что почистил и смазал пистолет, который всегда держал при себе в сумке, и это занятие оказало на него свое целительное действие.
В конце концов он почувствовал, что в доме больше не выдержит, и вышел на двор, намереваясь прогуляться и хотя бы глотнуть свежего воздуха. Стараясь держаться так, чтобы его не было видно из соседнего дома, он смотрел на освещенные окна, за которыми находились люди, и, замерев на месте, прислушивался к слабым звукам далекой музыки.
Возвращаться в лачугу Лундина страшно не хотелось: он долго с бьющимся сердцем простоял на лестнице, прежде чем справился с собой и решился отворить дверь.
В семь часов он спустился вниз и сел перед телевизором, чтобы посмотреть новости по ТВ-4. Главная новость дня повергла его в изумление: это был подробный рассказ о стрельбе в летнем домике в Сталлархольме.
Бегом взлетев по лестнице в гостевую комнату, он запихал в сумку свои личные вещи, и через две минуты белый «вольво» рванул прочь.
Он успел убраться в последнюю секунду. Всего в паре километров от Свавельшё он разминулся с двумя полицейскими машинами, мчавшимися ему навстречу с включенными сигнальными маячками.
С Хольгером Пальмгреном Микаэль наконец-то смог встретиться в шесть часов вечера в субботу, и эта встреча стоила ему немалого труда. Главная трудность состояла в том, чтобы выпросить у персонала разрешение. Микаэль уговаривал так настойчиво, что сиделка наконец позвонила какому-то доктору Сиварнандану, жившему, по-видимому, поблизости от больницы. Уже через пятнадцать минут Сиварнандан был на месте и взял на себя решение проблемы с настойчивым журналистом. Сперва он ни за что не соглашался. На протяжении последних двух недель уже несколько журналистов искали встречи с Хольгером Пальмгреном, надеясь вырвать у него несколько слов, и ради этого прибегали к самым отчаянным способам. Старый адвокат решительно отказывался принимать таких посетителей, и персоналу было дано указание никого к нему не пускать.
Сиварнандан и сам следил за развитием событий с большой тревогой. Его страшно напугали сенсационные газетные заголовки, посвященные Лисбет Саландер, и он заметил, что его пациент впал в глубокую депрессию, которая (как подозревал Сиварнандан) была вызвана тем, что Пальмгрен не мог предпринять никаких действий. Хольгер Пальмгрен забросил свои занятия по реабилитации и целыми днями читал новости и следил за телевизионными сообщениями о погоне за Лисбет Саландер. В остальное время он сидел у себя в комнате, погруженный в глубокую задумчивость.
Микаэль упрямо не отходил от стола доктора Сиварнандана, объясняя, что ни в коем случае не намерен причинять какие-либо неприятности Хольгеру Пальмгрену и что он вовсе не собирался добиваться от него интервью. Он рассказал о том, что с Лисбет Саландер они старые друзья, что он не верит в ее виновность и отчаянно нуждается в информации, которая прояснила бы некоторые моменты ее прошлого.
Доктора Сиварнандана нелегко было переубедить. Микаэлю пришлось сесть и подробно разъяснить ему свою роль в этой драме. Только после получасовой беседы Сиварнандан согласился. Попросив Микаэля подождать, он поднялся наверх к Хольгеру Пальмгрену, чтобы спросить, хочет ли тот принять посетителя.
Вернулся доктор через десять минут.
– Он согласился с вами встретиться. Если вы ему не понравитесь, он выставит вас за дверь. Он не согласен давать никаких интервью и требует, чтобы вы ничего не писали в средствах массовой информации о вашей встрече.
– Заявляю, что я пришел не для того, чтобы написать о нашей беседе.
У Хольгера Пальмгрена была маленькая комнатка, где стояли кровать, комод, стол и несколько стульев. Он походил на седовласое тощее огородное пугало, и было сразу видно, что у него явные проблемы с координацией движений, но, когда Микаэля впустили в его комнату, больной все же встал ему навстречу. Он не протянул ему руки, но указал на один из стульев, стоявших вокруг небольшого столика. Микаэль сел. Доктор Сиварнандан остался в комнате.
Сначала Микаэль с трудом разбирал речь Хольгера Пальмгрена, которого плохо слушался язык.
– Кто ты такой, человек, объявляющий себя другом Лисбет Саландер, и что тебе надо?
Микаэль откинулся на стуле. Прежде чем ответить, он немного подумал.
– Хольгер, вы можете ничего мне не говорить. Но я прошу вас выслушать то, что я скажу, прежде чем выгонять меня за порог.
Пальмгрен кивнул и, волоча ноги, отошел, чтобы сесть на стул напротив Микаэля.
– Впервые я встретился с Лисбет Саландер два года тому назад. Я нанял ее, чтобы собрать информацию по делу, о котором я не могу рассказывать. Она приехала ко мне туда, где я тогда временно жил, и мы проработали вместе несколько недель.
Он еще не знал, как далеко ему следует заходить в своих объяснениях, но решил, насколько возможно, придерживаться правды.
– По ходу дела случились две вещи. Во-первых, Лисбет Саландер спасла мне жизнь. Во-вторых, мы на какое-то время сделались очень близкими друзьями. Я лучше узнал ее, и она мне очень понравилась.
Не вдаваясь в подробности, Микаэль рассказал о своих отношениях с Лисбет и о том, как затем год назад во время рождественских праздников они внезапно оборвались, а Лисбет исчезла, уехав за границу.
Затем он перешел к своей работе в «Миллениуме», рассказал о том, как были убиты Даг Свенссон и Миа Бергман и как он неожиданно для себя был вовлечен в поиски убийцы.
– Как я понял, вас последнее время осаждали журналисты, а в газетах стали печатать разные глупости. Все, что я могу сейчас сделать, это заверить вас, что я пришел вовсе не для того, чтобы собирать материал еще для одной публикации. Я здесь ради Лисбет и пришел как ее друг. Вероятно, я сейчас один из очень немногих, кто целиком и полностью на ее стороне. Я верю, что она ни в чем не виновата. Я думаю, что за этими убийствами стоит человек, которого зовут Залаченко.
Микаэль сделал паузу. Когда он упомянул Залаченко, в глазах Пальмгрена что-то блеснуло.
– Если вы можете сообщить что-то, что бросило бы свет на ее прошлое, то сейчас самое время это сделать. Если вы не хотите ей помочь, мне придется потратить много лишнего времени, и я буду знать, как к вам относиться.
Пока он говорил, Хольгер Пальмгрен ни разу не вставил ни слова. При последней фразе в его глазах опять что-то блеснуло. Однако он улыбнулся и заговорил – очень медленно, стараясь произносить слова как можно четче.
– Ты действительно хочешь ей помочь.
Микаэль кивнул.
Хольгер Пальмгрен придвинул к нему лицо.
– Опиши диван в ее гостиной!
Микаэль улыбнулся в ответ.
– В то время, когда я бывал у нее, там стоял старый, потертый и продавленный экземпляр, который в каком-то смысле мог претендовать на звание антикварной редкости. На мой взгляд, эта вещь была сделана в пятидесятые годы – две бесформенные подушки, обтянутые коричневой материей с желтым узором, в паре мест протертой до дыр, так что набивка торчала наружу.
Хольгер Пальмгрен неожиданно расхохотался – этот хохот был похож на собачий лай. Он перевел взгляд на доктора Сиварнандана.
– Во всяком случае, он бывал в ее квартире. Скажите, доктор, нельзя ли устроить так, чтобы я мог угостить моего посетителя чашкой кофе?
– Разумеется, – сказал доктор Сиварнандан, встал и вышел из комнаты.
С порога он обернулся и на прощанье кивнул Микаэлю.
– Александр Залаченко, – произнес Хольгер Пальмгрен, как только дверь за доктором закрылась.
Микаэль вытаращил глаза.
– Вам известно это имя?
Хольгер Пальмгрен кивнул.
– Лисбет сказала мне, как его зовут. Думаю, надо рассказать тебе эту историю, прежде чем кто-нибудь... если я вдруг неожиданно умру, что не так уж невероятно.
– Лисбет? Откуда она вообще могла знать что-то о его существовании?
– Он отец Лисбет.
В первую минуту Микаэль даже не понял, что сказал Хольгер Пальмгрен. Затем до него дошло.
– Что вы такое говорите?
– Залаченко приехал сюда в семидесятые годы. Он искал политического убежища. Что там была за история, я так до конца и не понял, так как Лисбет была очень скупа на информацию. А об этом она вообще не желала говорить.
Согласно метрике Лисбет, отец – неизвестен, вспомнил Микаэль.
– Залаченко – отец Лисбет! – повторил он вслух.
– Однажды она рассказала мне. Это было примерно за месяц до моего удара. Но одно я понял из ее рассказа: Залаченко прибыл сюда в начале семидесятых. Он встретил мать Лисбет в семьдесят седьмом году. Они сошлись, и на свет появились две девочки.
– Две?
– Лисбет и ее сестра Камилла. Они были близнецы.
– Господи! Вы хотите сказать, что она существует как бы в двух экземплярах?
– Они получились очень разными. Но это другая история. Мать Лисбет звали Агнета София Шёландер. Ей было семнадцать лет, когда она встретила Залаченко. Я не знаю подробностей о том, как они встретились, но из того, что я знаю, я понял, что она была совершенно несамостоятельной девочкой, так что стала легкой добычей для немолодого и опытного мужчины. Он произвел на нее большое впечатление, и, по-видимому, она в него по уши влюбилась.
– Понятно.
– Залаченко оказался очень малосимпатичной личностью. Ведь он был гораздо старше ее. Я думаю, что он просто искал покладистую женщину, и больше ничего.
– Думаю, вы правы.
– Она, разумеется, строила разные воздушные замки, мечтала о будущем, но он был нисколько не заинтересован в супружестве. Они так и не поженились, но в семьдесят девятом году она сменила фамилию Шёландер на Саландер. Вероятно, так она хотела выразить, что они – одна семья.
– Это в каком же смысле?
– Зала – Заландер.
– Господи боже мой! – воскликнул Микаэль.
– Я все это сопоставил незадолго до того, как заболеть. Она имела право взять такую фамилию, потому что ее мать, бабушка Лисбет, действительно носила фамилию Саландер. Дальнейшие события показали, что Залаченко оказался законченным психопатом. Он пил и жестоко избивал Агнету. Насколько я это себе представляю, все избиения постоянно происходили на глазах у детей. Сколько Лисбет себя помнила, Залаченко регулярно у них появлялся. Иногда он надолго исчезал, а потом снова возникал на Лундагатан. И каждый раз все происходило одинаково. Залаченко приходил за сексом и для того, чтобы пьянствовать, и каждый раз дело кончалось тем, что он всячески измывался над Агнетой. Лисбет Саландер сообщила такие подробности, из которых видно, что речь шла не только о физических издевательствах. Он был вооружен, злобен и имел садистские наклонности. Как я понял, с годами это только усугублялось. В восьмидесятые годы вся жизнь матери Лисбет проходила в страхе.
– Он и детей бил?
– Нет. Дочери его, очевидно, совершенно не интересовали. Он их почти не замечал. Когда приходил Залаченко, матушка отсылала их в маленькую комнату и не разрешала выходить оттуда без спросу. Несколько раз он поддавал Лисбет или ее сестре, но это были единичные случаи, главным образом если они ему мешали или путались под ногами. Вся его злоба была направлена против матери.
– Какая мерзость! Бедная Лисбет!
Хольгер Пальмгрен кивнул.
– Все это Лисбет мне рассказала примерно за месяц до того, как со мной случился удар. Она тогда впервые открыто заговорила о пережитом. Я как раз задумал положить конец всем этим глупостям вроде дурацкого судебного постановления о признании ее недееспособной. Лисбет ничуть не глупее нас с тобой, и я готовился подать в гражданский суд на новое рассмотрение ее дела. Но тут случился удар... А очнувшись, я увидел, что нахожусь здесь.
Он развел руками. В дверь постучала сиделка и подала кофе. Пальмгрен молча переждал, пока она не ушла.
– В этом деле есть вещи, которые мне непонятны. Агнете Саландер приходилось обращаться в больницу десятки раз. Я читал ее медицинскую карту. Было совершенно очевидно, что она подвергается грубому физическому насилию, так что должны были бы вмешаться социальные службы. Но этого не случилось. Лисбет и Камилла оставались в приюте, пока мать находилась в больнице, но как только ее выписывали, она отправлялась домой и все повторялось по новой. Это можно объяснить только так, что все социальные службы оказались несостоятельны, а Агнета была слишком запугана, так что могла только сидеть и ждать своего мучителя. Затем кое-что произошло. Лисбет называет это «Весь Этот Кошмар».
– Что же случилось?
– Залаченко не показывался несколько месяцев. Лисбет исполнилось двенадцать лет. Она уже начала думать, что он исчез навсегда. Разумеется, это было не так. Однажды он опять вернулся. Сначала Агнета заперла Лисбет и ее сестру в маленькой комнате. Затем у них с Залаченко был секс. Затем он начал над ней издеваться. Ему нравилось ее мучить. Но на этот раз в запертой комнате сидели уже не маленькие дети... Дочери реагировали на это по-разному. Камилла панически испугалась, как бы кто-нибудь не узнал о том, что происходит у них дома. Она вытеснила все случившееся из сознания и делала вид, что не замечает, как бьют ее маму. После очередной отвратительной сцены Камилла выходила из комнаты и обнимала папочку, делая вид, будто ничего не случилось.
– Это был ее способ защиты.
– Да, конечно. Но Лисбет была из другого теста. В тот раз она остановила избиение. Она вышла на кухню, взяла нож и всадила его Залаченко в плечо. Она пять раз ткнула его лезвием, прежде чем ему удалось отобрать у нее нож и стукнуть кулаком. Раны были неглубокие, но крови пролилось много, как из зарезанной свиньи, и он убрался от них.
– Узнаю Лисбет!
Пальмгрен вдруг захохотал.
– Да уж! Никогда не ссорься с Лисбет Саландер! Ее стиль поведения – это если кто-то грозит ей пистолетом, вооружиться самой пистолетом более крупного калибра. Поэтому-то я так ужасно боюсь, думая о том, что может случиться в связи с нынешними событиями.
– Это и был «Весь Этот Кошмар»?
– Нет. После этого произошли две вещи. И тут я ничего не понимаю. Залаченко получил достаточно тяжелую травму и ему пришлось обратиться в больницу. Это должно было повлечь за собой полицейское расследование.
– А вместо этого?
– Вместо этого, насколько я могу судить, не произошло ровным счетом ничего. Лисбет утверждает, что к ним приходил какой-то человек, который поговорил с Агнетой. Она не знает, о чем они говорили и кто он был такой. А после его посещения мама сказала Лисбет, что Залаченко все простил.
– Он простил?
– Так она сказала.
И тут вдруг Микаэль понял, в чем дело. Это был Бьёрк! Или кто-нибудь из его коллег. Им надо было прибрать за Залаченко. Скотина чертова! Микаэль Блумквист прищурился.
– Ты что?
– По-моему, я знаю, что произошло. И кое-кому придется за это ответить. Но продолжайте!
– Залаченко не показывался несколько месяцев. Лисбет ждала его прихода и подготовилась к нему. Она каждый день прогуливала уроки в школе и охраняла свою маму, потому что ужасно боялась, что Залаченко ее искалечит. Ей было двенадцать лет, и она чувствовала ответственность за свою мать, которая боялась пойти в полицию и не решалась порвать с Залаченко, а может быть, просто не сознавала всей серьезности происходящего. Но именно в тот день, когда Залаченко снова появился, Лисбет была в школе. Она вернулась как раз тогда, когда он выходил из квартиры. Он не сказал ничего и только расхохотался ей в лицо. Лисбет вошла в квартиру и нашла свою мать лежащей без сознания на полу в кухне.
– Но Залаченко не тронул Лисбет?
– Нет. Она бросилась за ним, но он уже сел в машину. Он опустил стекло, вероятно, чтобы что-то сказать. Лисбет заранее подготовилась. Она швырнула в машину пакет из-под молока, наполненный бензином, а затем бросила туда зажженную спичку.
– Господи помилуй!
– Она дважды пыталась убить своего папеньку. И на этот раз последствия не заставили себя ждать. Трудно было не заметить машину, в которой сидел человек, полыхавший как факел.
– Во всяком случае, он остался в живых.
– Залаченко тогда очень сильно досталось, он получил тяжелые ожоги. Ему пришлось даже ампутировать ступню. Следы ожогов остались у него на лице и в других местах. А Лисбет оказалась в отделении детской психиатрии в больнице Святого Стефана.
Хотя Лисбет Саландер уже знала наизусть каждое слово, она внимательно перечитала материалы о себе, найденные в домике Бьюрмана. Затем она села у окна, открыла портсигар, подаренный Мириам By, закурила сигарету и стала смотреть на Юргорден. Она узнала кое-какие подробности о своей жизни, которые раньше были ей неизвестны.
Новые кусочки головоломки встали на свои места, и у нее даже похолодели руки. В первую очередь ее заинтересовало полицейское расследование, отчет о котором был составлен Гуннаром Бьёрком в феврале 1991 года. У нее не было полной уверенности, кто из взрослых, которые с ней тогда разговаривали, был Бьёрком, но ей казалось, что она его вспомнила. Он представился под другим именем: Свен Янссон. Она отлично помнила его лицо, каждое слово, которое он произнес, и каждый его жест во время тех трех свиданий, которые у нее с ним состоялись.
Тогда все было сплошным кошмаром.
Залаченко вспыхнул в машине, как факел. Ему удалось открыть дверцу и вывалиться на землю, но одна его нога застряла в ремне безопасности среди бушевавшего пламени. Набежали люди, стали тушить огонь. Приехала пожарная команда и погасила горящую машину. Примчалась машина «скорой помощи»; Лисбет пыталась добиться от персонала, чтобы они плюнули на Залаченко и пошли за ее мамой, но ее отпихнули в сторону. Появилась полиция, и нашлись свидетели, которые указали на нее. Она пыталась объяснить, что случилось, но ее никто не слушал, и неожиданно она очутилась на заднем сиденье полицейской машины, и затем минуты тянулись и тянулись, и прошел почти целый час, прежде чем полиция наконец удосужилась зайти в квартиру и забрать маму.
Ее мама, Агнета София Саландер, была без сознания. Она получила черепные травмы. Первое из последующей серии мелких мозговых кровотечений произошло в результате побоев, и ей уже не суждено было поправиться.
Лисбет вдруг поняла, почему никто не читал отчет о полицейском расследовании, почему Хольгеру Пальмгрену не удалось его заполучить и почему даже сейчас адвокат Рихард Экстрём, который руководил охотой за ней, не имел доступа к этому документу. Отчет был составлен не простой полицией. Он был написан мерзавцем из Службы безопасности и составлен согласно закону о государственной безопасности. На документе стояли печати, из которых явствовало, что он засекречен.
Александр Залаченко работал на Службу безопасности!
Это было не расследование, а замалчивание! Залаченко был для них важнее Агнеты Саландер. Его личность нельзя было открывать и нельзя было предавать гласности его имя. Залаченко как бы не существовал в действительности.
Не Залаченко создавал проблемы, их создавала Лисбет Саландер – сумасшедшая девчонка, которая грозила раскрыть государственную тайну первостепенной важности!
Тайну, о существовании которой она тогда даже не подозревала и лишь теперь задумалась. Залаченко встретил ее мать почти сразу же, как только приехал в Швецию. Он представился ей своим настоящим именем. Тогда у него еще не было ни шведского имени, ни шведских документов. Это объясняло, почему она ни разу за все эти годы не могла найти его ни в одном официальном регистре. Она знала, как его зовут на самом деле, но шведское государство дало ему новое имя.
Она поняла, о чем тогда шла речь. Если бы Залаченко был привлечен к суду за нанесение телесных повреждений, адвокат Агнеты Саландер начал бы рыться в его прошлом. Где вы работаете, уважаемый господин? Как вас на самом деле зовут?
Если бы Лисбет Саландер оказалась на попечении социальных служб, возможно, тоже кто-нибудь начал бы докапываться. Она была слишком молода, чтобы против нее могли выдвинуть обвинение, но если бы расследованием нападения и поджога занялись всерьез, это вполне могло привести к такому же результату. Она так и видела перед глазами заголовки газет. Поэтому расследование должно было проводиться доверенным лицом, с тем чтобы затем его засекретить и похоронить так глубоко, чтобы уже никто не мог докопаться. Поэтому и Лисбет Саландер надо было похоронить так глубоко, чтобы уже никто ее не нашел. Гуннар Бьёрк.
Больница Святого Стефана.
Петер Телеборьян.
Это объяснение привело ее в ярость.
Мельком она подумала о том, понравится ли министру социального обеспечения, если ему в приемную влетит бутылка с коктейлем Молотова. Но ввиду отсутствия ответственных лиц Петер Телеборьян мог служить вполне приемлемым кандидатом на эту должность. Мысленно она взяла себе на заметку, что, после того как она разберется со всеми остальными делами, нужно будет серьезно им заняться.
Однако пока что еще не все было до конца выяснено. Залаченко вдруг снова всплыл на поверхность после стольких-то лет. Он боялся, что Даг Свенссон сделает его имя достоянием гласности. Два выстрела. Даг Свенссон и Миа Бергман. Револьвер, на котором оказались ее отпечатки...
Залаченко или тот, кого он послал для расправы с Дагом и Миа, не мог, конечно, знать, что она нашла револьвер Бьюрмана, спрятанный в коробке, и брала его в руки. Тут она допустила промах, но для нее с самого начала было ясно, что между Бьюрманом и Залой есть какая-то связь.
Однако целиком история все еще не складывалась. Она думала, пытаясь так и сяк совмещать отдельные кусочки головоломки.
Возможен был только один логичный ответ.
Бьюрман.
Бьюрман проводил о ней персональное расследование. Он связал ее с Залаченко и обратился к Залаченко.
У нее имелась пленка, на которую было заснято, как Бьюрман ее насиловал. Угроза судебного преследования висела над Бьюрманом, как дамоклов меч. Вероятно, он решил, что с помощью Залаченко сможет вырвать у Лисбет эту пленку.
Она соскочила с подоконника, открыла ящик письменного стола и достала оттуда CD-диск, на котором сама тушью вывела надпись «Бьюрман». Она даже не спрятала диск в футляр и даже ни разу не взглянула на него после премьерного показа, проведенного два года назад для Бьюрмана. Словно взвешивая, она подержала его в руке и сунула обратно в ящик.
Бьюрман был набитый дурак. Не лез бы во что не надо, и она отпустила бы его на все четыре стороны, когда он добился бы отмены решения о признании ее недееспособной. Вот Залаченко, тот никогда бы его не отпустил. Бьюрман на веки вечные стал бы его рабом. Что, кстати, вполне заслужил.
У Залаченко есть целая сеть, и часть ее нитей протянулась к «Свавельшё МК».
Белокурый гигант. Он – ключевая фигура.
Ей нужно отыскать его и заставить сказать, где находится Залаченко.
Она зажгла новую сигарету и стала курить, глядя на Скеппсхольм. Затем перевела взгляд на американские горы в «Грёна Лунд» и вдруг заговорила сама с собой вслух, имитируя голос, который когда-то слышала в телевизионном фильме:
Если бы кто-нибудь сейчас ее услышал, то подумал бы, что она совершенно спятила. В половине восьмого она включила телевизор, чтобы послушать, что новенького сообщают там об охоте на Лисбет Саландер. И то, что она услышала, стало для нее полным потрясением.
Инспектору Бублански удалось дозвониться до Ханса Фасте по мобильнику в начале девятого вечера. Они обошлись без обмена любезностями. Бублански не стал спрашивать, где Фасте был все это время, а только холодно информировал его о событиях этого дня.
Фасте был потрясен.
Сегодня ему надоело безобразие, которое творилось в конторе, и он сделал то, чего никогда не позволял себе раньше в служебное время. С досады он все бросил, отключил мобильник и, весь кипя от ярости, пошел в паб Центрального вокзала, чтобы выпить там две кружки пива.
Затем он отправился домой, принял душ и лег спать.
Ему надо было выспаться.
Он проснулся к началу программы новостей, и от перечня последних событий у него глаза полезли на лоб. Захоронение в Нюкварне. Лисбет Саландер подстрелила главу «Свавельшё МК». Облава в южных предместьях. Петля затягивалась.
Тут уж он включил мобильник.
Почти сразу же позвонил этот чертов Бублански и сообщил ему, что следственная группа уже официально разыскивает другого кандидата в подозреваемые и что Фасте надлежит сменить Йеркера Хольмберга на месте происшествия в Нюкварне. Расследование по делу Саландер уже идет к завершению, а Фасте должен подбирать окурки в лесу! Ловить Саландер будут другие!
При чем тут, черт его побери, какое-то «Свавельшё МК»?
Неужто в предположениях этой девки Мудиг действительно был какой-то смысл!
Это невозможно.
Конечно же, все дело в Саландер.
А он хочет быть тем, кто ее арестует. Ему так хотелось арестовать ее, что он до боли стиснул мобильник.
Хольгер Пальмгрен спокойно смотрел на Микаэля Блумквиста, который ходил из угла в угол по его комнатушке. Было уже почти что половина восьмого вечера, и они проговорили без перерыва целый час. В конце концов Пальмгрен побарабанил по столу, чтобы привлечь внимание Микаэля.
– Сядь, пока не стер все подметки, – сказал он.
Микаэль сел.
– Столько секретности, – сказал он. – Я никак не мог связать все воедино, пока вы не рассказали мне историю Залаченко. Я ведь видел только экспертные заключения о Лисбет, в которых говорилось, что она страдает психическими отклонениями.
– Петер Телеборьян.
– По-видимому, у него была какая-то договоренность с Бьёрком. Они заключили договор о сотрудничестве.
Микаэль задумчиво кивнул. Как бы ни повернулось дело, но Петер Телеборьян непременно станет объектом пристального журналистского расследования!
– Лисбет говорила, чтобы я держался от него подальше. Он, мол, злой человек.
Хольгер Пальмгрен бросил на него острый взгляд.
– Когда она это сказала?
Микаэль помолчал, затем с улыбкой взглянул на Пальмгрена.
– Еще один секрет! Да ну, к черту! Я общался с ней, когда она скрывалась. Через мой компьютер. С ее стороны это были короткие загадочные послания, но она все время подталкивала меня в нужную сторону.
Хольгер Пальмгрен вздохнул:
– И ты, конечно же, не сообщил об этом полиции?
– В общем-то, нет.
– Считай, что ты и мне ничего об этом не говорил. Но она здорово разбирается в компьютерах.
«Ты даже не подозреваешь, насколько здорово!» – подумал Микаэль.
– Я очень верю в ее способность приземляться на все четыре лапы. Иногда ей приходится туго, но она из тех, кто справляется.
«Не так уж и туго, – мысленно возразил Микаэль. – Она украла почти что три миллиарда крон, так что голодать ей вряд ли приходится. У нее, совсем как у Пеппи Длинный-чулок, есть большой чемодан, битком набитый золотыми монетами».
– Чего я все-таки не понимаю, – заговорил Микаэль, – это почему вы все эти годы ничего не предпринимали.
Хольгер Пальмгрен снова вздохнул:
– Меня постигла неудача. Когда я стал ее опекуном, она была для меня просто одной из целого ряда трудных подростков, и у каждого свои проблемы. Мне приходилось заниматься десятками таких, как она. Я получил это поручение от Стефана Броденшё, который тогда возглавлял социальное ведомство. В то время она уже находилась в больнице Святого Стефана, и в первый год я даже ни разу ее не видел. Несколько раз мне доводилось беседовать с Петером Телеборьяном, и он объяснил, что она психически нездорова и получает самый лучший уход и лечение. Я, конечно, ему поверил. Но кроме него я побеседовал и с Юнасом Берингером, который тогда был главным врачом клиники. Не думаю, что он имел отношение к этой истории. По моей просьбе он составил экспертное заключение, и мы с ним решили попытаться вернуть ее в общество посредством помещения в приемную семью. Ей тогда было пятнадцать лет.
– И вы защищали ее потом на протяжении ряда лет.
– Видно, недостаточно. Я боролся за нее после эпизода в подземке. К тому времени я уже узнал ее и стал к ней очень хорошо относиться. Она обладала стойкостью. Я прикрыл ее, когда ее хотели поместить в закрытое лечебное заведение. Но пришлось пойти на компромисс, согласившись на признание недееспособности, и тогда меня назначили ее опекуном.
– Вряд ли Бьёрк сам приходил и требовал, чтобы суд принял такое-то решение. Это привлекло бы внимание. Он хотел засадить ее в лечебницу и рассчитывал очернить ее с помощью психиатрических экспертиз, в частности экспертизы, выполненной Телеборьяном, надеясь, что тогда суд примет единственно возможное решение. Но они встали на твою сторону.
– Я никогда не считал, что ей требуется опека. Но если уж быть совсем честным, я не нажимал на все кнопки, чтобы отменить постановление суда. Мне надо было действовать энергичнее и не откладывая дело на потом. Но я страшно привязался к Лисбет и... Я все время это откладывал. У меня было слишком много дел. А потом я заболел.
Микаэль кивнул:
– По-моему, вы не должны себя винить. Вы были одним из немногих, кто все эти годы находился на ее стороне.
– Но проблема в том, что я не понимал истинной необходимости действовать. Лисбет была моей подопечной, но она ни слова не сказала мне о Залаченко. После того как она вышла из больницы Святого Стефана, еще несколько лет она держалась очень замкнуто. Только спустя какое-то время после суда я почувствовал, что она начала общаться со мной не только формально.
– И как случилось, что она рассказала про Залаченко?
– Думаю, несмотря на все, она начала мне доверять. Кроме того, я несколько раз пытался обсуждать с ней вопрос о том, чтобы отменить судебное постановление о ее недееспособности. Она думала над этим несколько месяцев, затем однажды позвонила мне и сказала, что хочет встретиться. Она наконец приняла решение и рассказала мне историю с Залаченко, а также свою точку зрения.
– Понятно.
– В таком случае ты, наверное, поймешь и то, что мне потребовалось время, чтобы все это переварить. Тогда-то я и начал раскапывать, но так и не нашел имени Залаченко ни в одном из шведских регистров. Иногда мне было трудно поверить, что все это она не напридумывала.
– Когда у вас случился удар, ее опекуном стал Бьюрман. Вряд ли это произошло случайно.
– Нет, конечно. Не знаю, сможем ли мы это когда-нибудь доказать, но я подозреваю, что если мы копнем достаточно глубоко, то обнаружим... того, кто теперь вместо Бьёрка прибирает за Залаченко.
– Я очень хорошо понимаю, почему Лисбет наотрез отказывалась иметь дело с психологами и органами власти, – сказал Микаэль. – Всякий раз, как ей случалось с ними общаться, это только ухудшало ситуацию. Она пыталась объяснить, что случилось, десяткам взрослых людей, но никто ее не слушал. Она пыталась сама, без чьей-либо помощи, спасти жизнь своей мамы и защитить ее от психопата. В конце концов она сделала единственное, что было в ее силах. А ее, вместо того чтобы похвалить и сказать «молодец», «умная девочка», заперли в дурдом.
– Все не так просто. Надеюсь, ты понимаешь, что с Лисбет не все в порядке, – резко бросил Пальмгрен.
– Ты о чем?
– Ты ведь знаешь, что в детстве она не раз ввязывалась в неприятности, что у нее были проблемы в школе и так далее.
– Об этом писали во всех газетах. Наверное, и у меня были бы неприятности в школе, если бы я рос в таких условиях, как она.
– Ее проблемы не ограничиваются теми, что были связаны с домашними условиями. Я читал все экспертные заключения о ней, в них так и не был поставлен диагноз. Но я думаю, ты согласишься со мной, что Лисбет Саландер не такая, как все обыкновенные люди. Ты когда-нибудь играл с ней в шахматы?
– Нет.
– У нее фотографическая память.
– Я это знаю. Я понял это, когда мы работали вместе.
– О'кей. Она любит разгадывать всякие ребусы. Однажды, когда она была у меня в гостях на рождественском обеде, я подсунул ей несколько заданий из теста для определения IQ. Это были тесты того типа, где тебе показывают пять символов, а ты должен решить, как будет выглядеть шестой.
– Ну и?
– Я сам пытался решить этот тест и справился примерно с половиной вопросов, хотя корпел два вечера. Она только взглянула на листок и тут же дала правильные ответы на все вопросы.
– О'кей, – сказал Микаэль. – Лисбет очень необычная девушка.
– Ей трудно строить общение с другими людьми. Я предположил, что тут имеется какая-то форма синдрома Аспергера[152] или что-нибудь похожее. Если почитать описание клинической картины, наблюдаемой у пациентов с диагнозом синдром Аспергера, то сразу бросается в глаза множество совпадений со случаем Лисбет, но есть также и много отличий.
Некоторое время он помолчал.
– Она не представляет никакой опасности для людей, которые ее не трогают и обращаются с ней уважительно.
Микаэль кивнул.
– Но она, несомненно, склонна к насилию, – тихо сказал Пальмгрен. – Если ее спровоцировать или вести себя угрожающе, она может ответить на это применением силы.
Микаэль снова кивнул.
– Вопрос в том, что нам теперь делать, – сказал Хольгер Пальмгрен.
– Сейчас мы займемся поисками Залаченко, – ответил Микаэль.
В этот момент в дверь постучал доктор Сиварнандан:
– Надеюсь, что я вам не помешал. Но если вас интересует Лисбет Саландер, я посоветовал бы вам включить телевизор и посмотреть программу новостей.
Лисбет Саландер вся тряслась от ярости. Утром она тихо и спокойно съездила в летний домик Бьюрмана. Со вчерашнего вечера она еще ни разу не включала свой компьютер, и весь день у нее не было времени послушать новости. Она ожидала, что события в Сталлархольме вызовут сенсационные заголовки, но была совершенно не готова к той буре жутких новостей, которая обрушилась на нее с экрана телевизора.
Мириам By лежит в районной больнице Сёдера, избитая неким белокурым гигантом, который похитил ее с улицы перед домом на Лундагатан. Ее состояние оценивается как тяжелое.
Спас ее Паоло Роберто. Как он очутился на складе под Нюкварном, было непонятно. На выходе из больницы к нему бросились репортеры, но он отказался давать комментарии. Лицо его выглядело так, словно он провел десять раундов со связанными за спиной руками.
В лесу поблизости от склада, на который похитители привезли Мириам By, нашли зарытые останки двух человек. Вечером сообщили, что полиция нашла еще одно место, где также будут проводиться раскопки, и, возможно, на этой территории есть и другие захоронения.
Затем об охоте на Лисбет Саландер.
Вокруг нее стягивается ловчая сеть. Сегодня днем полиция окружила ее в районе дачного поселка неподалеку от Сталлархольма. Она была вооружена и очень опасна. Она застрелила одного «ангела преисподней», а возможно, и двух. Перестрелка произошла возле летнего домика Нильса Бьюрмана. Вечером, как считает полиция, ей, по-видимому, удалось вырваться за флажки и выехать за пределы района.
Начальник следственного отдела Рихард Экстрём провел пресс-конференцию, но давал уклончивые ответы. Нет, на вопрос о том, существует ли какая-то связь между Лисбет Саландер и «Ангелами преисподней», он ответить не может. Нет, он не может подтвердить слухи о появлении Лисбет Саландер возле складского здания под Нюкварном. Нет, ничто не указывает на то, что речь идет о внутренних разборках представителей преступного мира. Нет, виновность Лисбет Саландер в убийстве не является установленным фактом, и он, Экстрём, никогда не утверждал, что убийцей является она, он только объявил ее в розыск, для того чтобы задать ей некоторые вопросы в связи с убийствами.
Лисбет Саландер нахмурила брови. В ходе следствия явно что-то изменилось.
Она вошла в Сеть, прочитала сначала газетные репортажи, а затем зашла по очереди в жесткие диски прокурора Экстрёма, Драгана Арманского и Микаэля Блумквиста.
В электронной почте Экстрёма появился целый ряд интересных сообщений, среди которых не последнее место занимало письмо криминального инспектора Яна Бублански, посланное в 17.22. Оно было коротким и содержало убийственную критику избранных Экстрёмом методов ведения следствия. В конце оно содержало практически ультиматум, включавший следующие требования:
а) немедленно вернуть криминального инспектора Соню Мудиг в состав следственной группы;
б) изменить общее направление расследования в сторону поисков альтернативного подозреваемого, виновного в совершении убийства в Энскеде;
в) начать серьезные поиски неизвестного лица, именуемого Зала.
В частности, Бублански писал:
Обвинение против Лисбет Саландер основывается на все еще сохраняющей свою весомость улике – отпечатках ее пальцев на орудии убийства. Это, как ты сам хорошо знаешь, является доказательством того, что она держала оружие в руках, но не доказывает, что она из него стреляла, и уж тем более не доказывает того, что она направляла его на жертву. В настоящий момент мы уже знаем, что в этой драме имеются и другие участники, что полиция Сёдертелье обнаружила два зарытых в земле трупа и отметила еще одно место предполагаемого захоронения. Складские помещения принадлежат двоюродному брату Карла Магнуса Лундина. Все это с достаточной ясностью говорит о том, что как бы ни была Лисбет Саландер склонна к насилию и каков бы ни был ее психологический портрет, она вряд ли может иметь к этому отношение.
В заключение Бублански сообщал, что, если его требования не будут выполнены, он будет вынужден отказаться от участия в расследовании, но не собирается делать это втихомолку. Экстрём на это ответил, что Бублански может действовать по своему усмотрению.
Еще более неожиданную информацию Лисбет нашла на диске Драгана Арманского. Из короткого обмена посланиями с бухгалтерией «Милтон секьюрити» явствовало, что Никлас Эрикссон уволен без предупреждения. Бухгалтерии следовало выплатить ему выходное пособие и трехмесячную зарплату в качестве возмещения за увольнение без предварительного предупреждения. Еще одно сообщение, адресованное охране, содержало распоряжение встретить Эрикссона на входе и сопроводить к его рабочему месту, где он должен забрать свои личные вещи, а затем проследить, чтобы он покинул служебное помещение. Сообщение, отправленное в технический отдел, содержало распоряжение об аннулировании пропуска Эрикссона.
Но самыми интересными были сообщения, которыми обменялись Драган Арманский и адвокат «Милтон секьюрити» Франк Алениус. Драган спрашивал, как лучше всего защитить интересы Лисбет Саландер в случае возможного ареста. Алениус сначала ответил, что «Милтон секьюрити» не обязано вмешиваться, когда дело касается бывшей служащей, совершившей убийство: при таких условиях вмешательство может только повредить предприятию. Арманский возмущенно ответил на это, что причастность Лисбет Саландер к убийству пока еще остается открытым вопросом и что в данном случае речь идет об оказании поддержки бывшей служащей предприятия, которую лично он, Драган Арманский, считает ни в чем не виновной.
Лисбет открыла жесткий диск Микаэля Блумквиста и увидела, что он ничего не написал и последний раз включал ноутбук вчера утром. Здесь не нашлось никаких новостей.
Сонни Боман положил папку на стол для совещаний в кабинете Арманского и тяжело опустился на стул. Фрэклунд взял папку, открыл ее и принялся читать. Драган Арманский стоял у окна и глядел на Старый город.
– Кажется, это последнее, что я могу вам представить. С сегодняшнего дня меня выставили вон из следственной группы, – сказал Боман.
– Не по твоей вине, – утешил Фрэклунд.
– Да, не по твоей вине, – поддержал его Арманский и тоже сел за стол. Весь материал, представленный Боманом почти за две недели, был собран у него в отдельном ящике. – Ты хорошо поработал, Сонни. Я разговаривал с Бублански. Он жалеет, что лишился тебя, но из-за Эрикссона у него не оставалось выбора.
– Ничего! Я понял, что гораздо лучше чувствую себя у нас в «Милтон», чем на Кунгсхольме.
– Ты можешь подвести итог?
– Попробую. Если нашей целью являлось найти Лисбет Саландер, то мы потерпели полную неудачу. В работе следствия было очень много суеты при отсутствии единой направляющей воли, и не все, вероятно, зависело от Яна Бублански...
– Ханс Фасте...
– Ханс Фасте – тот еще тип! Но проблема не только в Хансе Фасте и лишней суете. Бублански следил за тем, чтобы все запланированное доводилось до конца. Но Саландер очень хорошо заметала за собой следы.
– Твоя задача состояла не только в том, чтобы задержать Саландер, – вставил Арманский.
– Да, не только. И я очень рад, что мы с самого начала не информировали Никласа Эрикссона о второй поставленной передо мной задаче – служить твоим лазутчиком и кротом и проследить за тем, чтобы Саландер не пострадала безвинно.
– И что же ты думаешь об этом сейчас?
– Вначале я был твердо уверен в ее виновности. Сегодня уже нет. С тех пор всплыло столько противоречивой информации...
– Да?
– ...что я уже не мог больше считать ее главной подозреваемой. Я все больше склоняюсь к тем предположениям, которые высказывал Микаэль Блумквист.
– А это значит, что мы должны найти альтернативного преступника. Начнем все следствие сначала, – произнес Арманский, наливая участникам совещания кофе.
Лисбет Саландер переживала самый ужасный вечер в своей жизни. Она вспомнила тот миг, когда подожгла Залаченко в машине, – с того часа у нее прошли кошмары и она испытала чувство внутреннего освобождения. С годами на ее пути возникали другие проблемы, но тогда дело касалось ее самой, и она знала, как с ними справиться. Теперь же речь шла о Мимми.
Мимми лежала в больнице вся избитая. Мимми ни в чем не была виновата, она ни к чему не имела никакого отношения. Ее единственное преступление заключалось в том, что она была знакома с Лисбет Саландер.
Лисбет кляла себя. Ее обуревало чувство вины. Она скрыла свой собственный адрес и тщательно позаботилась о том, чтобы обеспечить себе безопасность, а затем поселила Мимми в своей бывшей квартире, адрес которой был известен всем.
Как она могла поступить так легкомысленно? Это то же самое, как если бы она сама избила ее до полусмерти!
Ей было до слез тошно от этих мыслей. Но Лисбет Саландер никогда не плачет! Она утерла слезы.
В половине одиннадцатого одолевавшее ее беспокойство дошло до того, что она уже не могла усидеть у себя в квартире. Она надела верхнее платье, выскользнула на ночную улицу и пешком добралась по маленьким улочкам до Рингвеген, до сёдермальмской больницы. Она хотела пойти в палату Мимми и объяснить ей, что все будет хорошо, но заметила появившийся у Цинкена синий маячок полицейского автомобиля и, не дожидаясь, когда ее заметят, свернула за угол.
В полночь она уже была дома в районе Мосебакке. Чувствуя, что промерзла, она разделась и легла в постель, но так и не смогла заснуть. В час ночи она встала и раздетая пошла гулять по квартире. Она вошла в гостевую комнату, в которую поставила кровать, но куда с тех пор ни разу не заходила, и там села на пол, привалившись спиной к кровати и глядя в окружающую тьму.
Лисбет Саландер в своей комнате для гостей! Смех да и только!
Она просидела так до двух часов и до того промерзла, что ее стал бить озноб. Тогда она заплакала. Она не помнила, чтобы с ней когда-нибудь такое случалось.
К половине третьего Лисбет Саландер уже успела принять душ и одеться. Она сварила кофе, приготовила бутерброды и включила компьютер. Зайдя на жесткий диск Микаэля Блумквиста, она удивилась, что он не обновил дневник своих расследований, но в эту ночь ей было не до того, чтобы над этим задуматься.
Зато открыв папку «Лисбет Саландер», она сразу же обнаружила в ней новый документ под названием «Лисбет ВАЖНО». Документ был создан в 00.52 и содержал следующее:
Лисбет,
немедленно свяжись со мной. Эта история гораздо хуже, чем я предполагал. Я знаю, кто такой Залаченко, и, кажется, знаю, что произошло. Я поговорил с Хольгером Пальмгреном. Я понял, какую роль сыграл Петер Телеборьян и почему им было так важно засадить тебя в детскую психушку. Думаю, что я знаю, кто убил Дага и Миа. Думаю, что знаю и причину. Но мне недостает нескольких важных деталей картины. Я не понимаю, какую роль играл Бьюрман.
ПОЗВОНИ МНЕ. СВЯЖИСЬ СО МНОЙ НЕМЕДЛЕННО. МЫ МОЖЕМ НАЙТИ РЕШЕНИЕ.
Лисбет дважды перечитала этот документ. Калле Блумквист потрудился на славу. Братец Умник.[153] Всем Умникам Умник. Он все еще верит, что тут возможно какое-то решение.
У него добрые намерения. Он хочет помочь.
Он не понимает, что при любом повороте событий ее жизнь все равно кончена.
Она кончилась, когда ей еще не исполнилось тринадцати лет.
Тут возможно только одно решение.
Она создала новый документ и попыталась написать ответ Микаэлю Блумквисту, но в голове вертелось слишком много мыслей, слишком много всего надо было ему сказать.
Лисбет Саландер влюбилась! Какая скверная шутка!
Он никогда ничего не узнает. Она никогда не признается, что он пробудил в ней чувство, никогда не доставит ему такого удовольствия! Она отменила документ и невидящим взглядом уперлась в пустой экран. Но все же он не заслужил полного молчания с ее стороны. Он, словно стойкий оловянный солдатик, преданно оставался в ее углу ринга. Она создала новый документ и написала всего одну строчку.
Спасибо за то, что ты был моим другом.
Для начала ей нужно было решить логистическую задачу – требовалось транспортное средство. Воспользоваться винно-красной «хондой» с Лундагатан было очень заманчиво, но решительно невозможно. В лэптопе прокурора Экстрёма не содержалось сведений о том, что она купила машину: возможно, потому, что она произвела эту покупку совсем недавно и еще не успела отправить бумаги о регистрации и страховке. Однако нельзя рисковать: вдруг Мимми проболталась о машине на допросе в полиции, и, кроме того, ей было известно, что Лундагатан находится под наблюдением.
Полиция знала, что у нее имеется мотоцикл, а извлечь его из подвала на Лундагатан будет еще труднее. Вдобавок почти что летняя жара, согласно прогнозу, должна была смениться переменчивой погодой, и ей не очень-то хотелось разъезжать под дождем по мокрым дорогам на мотоцикле.
Возможен был, конечно, и другой вариант: арендовать машину на имя Ирене Нессер, но это было связано с риском. Существовала возможность, что кто-нибудь ее узнает, и тогда уже имя Ирене Нессер больше нельзя будет использовать. А это была бы настоящая катастрофа, поскольку оно обеспечивало ей запасной выход в случае необходимости бежать из страны.
И тут она криво усмехнулась. Есть, конечно, и еще одна возможность. Она открыла свой компьютер, вошла в сеть «Милтон секьюрити» и отыскала там автомобильный парк, которым ведала секретарша, дежурившая в приемной. Агентство располагало автопарком из девяноста пяти машин, большая часть которых представляла собой машины охраны, раскрашенные в фирменные цвета. Большинство из них находились в гаражах, разбросанных по всему городу, но имелось также и несколько обыкновенных машин, используемых при необходимости для служебных поездок. Эти машины стояли в гараже при главной конторе агентства в районе Шлюза. То есть практически за углом.
Она прошлась по файлам персонала и выбрала сотрудника Маркуса Колландера, который только что ушел в двухнедельный отпуск, оставив номер телефона отеля на Канарских островах, по которому с ним можно было связаться. Она изменила название отеля и переставила цифры в телефонном номере, затем ввела пометку о том, что перед отъездом Колландер сдал один из простых автомобилей в сервис. В качестве причины указывались неполадки в сцеплении. Она выбрала «тойоту короллу» с автоматической коробкой передач, которой ей уже приходилось однажды пользоваться, и отметила, что машина вернется из ремонта через неделю.
Напоследок она вошла в систему и перепрограммировала камеры наблюдения, мимо которых ей придется проходить. Между 04.30 и 05.00 они теперь должны были показывать повтор того, что происходило в предыдущие полчаса, однако с измененным кодом времени.
К четырем часам утра она собрала рюкзак, уложив в него нужные вещи: две смены одежды, два баллончика со слезоточивым газом и заряженный электрошокер. Затем она сравнила пистолеты, которыми недавно обзавелась по случаю, забраковала «гавернмент» Сандстрёма и выбрала польский «ванад» Сонни Ниеминена, в котором не хватало одного патрона. Он был поменьше размером и лучше ложился ей в руку. Этот пистолет она засунула в карман куртки.
Лисбет заперла на замок свой ноутбук, однако оставила компьютер на письменном столе. Содержимое жесткого диска она заранее перевела в кодированную запасную память в Сети и затем стерла все, что было на жестком диске, при помощи программы, которую она сама написала и которая гарантировала, что даже она сама не сможет восстановить содержание. Она решила, что ноутбук ей все равно не понадобится, а таскать его с собой было бы слишком неудобно. Вместо него она взяла с собой «Палм Тангстен».
Напоследок она оглядела свой кабинет. У нее было такое ощущение, что она больше не вернется в квартиру в районе Мосебакке, и она поняла, что оставляет после себя секреты, которые лучше было бы уничтожить. Однако взгляд на наручные часы показал, что время поджимает. Она оглядела комнату в последний раз и выключила настольную лампу.
Пешком добравшись до «Милтон секьюрити», она вошла через гараж и на лифте поднялась в административные помещения. В пустых коридорах она не встретила ни души и без труда достала ключ от автомобиля из незапертого стенного шкафа в приемной.
Через тридцать секунд она уже очутилась в гараже и выключила сигнализацию «короллы». Усевшись на пассажирское сиденье, она поправила сиденье водителя и зеркало заднего вида. Дверь гаража она открыла при помощи своей старой электронной карточки.
За несколько секунд до половины пятого она выехала на утренний Сёдер Мэларстранд в районе Вестербру. Начинало светать.
Микаэль Блумквист проснулся утром в половине седьмого. Он не заводил будильника и проспал всего три часа. Включив компьютер, он открыл папку «Лисбет Саландер» и тотчас же нашел ее краткий ответ:
Спасибо за то, что ты был моим другом.
По спине у него пробежал холодок. Не такого ответа он ожидал. Эти слова похожи были на прощание. Лисбет Саландер в одиночку против всего света. Он пошел в кухню, включил кофеварку, а сам направился в ванную. Натянув потрепанные джинсы, он подумал, что в последние недели ни разу не мог даже выбрать время для стирки и сейчас у него не оставалось в запасе ни одной чистой рубашки. Он надел под серый пиджак винно-красную студенческую фуфайку.
Намазывая бутерброды, он вдруг заметил, как что-то блеснуло металлом на столе между микроволновкой и стеной. Он нахмурил брови и с помощью вилки выковырял из щели связку ключей.
Ключи Лисбет Саландер. Он подобрал их после нападения на Лундагатан и оставил на микроволновке вместе с ее сумкой. Потом они, должно быть, завалились в щель. Он забыл передать их Соне Мудиг, когда она приходила к нему за сумкой.
Он посмотрел на ключи. Три больших и три маленьких. Три больших были от подъезда, квартиры и от французского замка. Ключи от ее квартиры. Они не подходили к замкам на Лундагатан. Где, черт возьми, она живет?
Он пригляделся повнимательней к маленьким ключам. Один подходил к замку от ее «кавасаки». Другой выглядел как типичный ключ от домашнего сейфа или потайного ящика. Он поднес к глазам третий ключ. На нем стоял отпечатанный номер 24914. И тут его осенило.
Почтовая ячейка! У Лисбет Саландер есть почтовая ячейка!
Он открыл телефонную книгу на странице, где были телефоны почтовых контор. Она жила на Лундагатан. Ринген чересчур далеко. Может быть, Хорнсгатан? Или Росенлундсгатан?
Выключив кофеварку, он махнул рукой на завтрак и на «БМВ» Эрики Бергер поехал на Росенлундсгатан. Ключ не подошел. Он поехал дальше в почтовое отделение на Хорсгатан, и к тамошней ячейке номер 24914 ключ подошел идеально. Он открыл ее и вынул двадцать два отправления, которые тотчас же засунул во внешний карман своей сумки для ноутбука.
Он продолжил путь по Хорнсгатан, оставил машину возле местного кинотеатра и позавтракал в «Копакабане» на набережной Бергсунда. В ожидании заказанного кофе с молоком он начал перебирать почтовые отправления. Все без исключения были адресованы компании «Уосп энтерпрайзис». Девять писем пришли из Швейцарии, восемь с Каймановых островов, одно с островов в Ла-Манше и четыре из Гибралтара. Без всяких угрызений совести он вскрыл конверты. Двадцать одно письмо содержало банковские выписки и отчеты по различным счетам и фондам, и Микаэль Блумквист понял, что Лисбет Саландер купается в золоте.
Двадцать второе письмо оказалось толще остальных. Адрес был написан от руки, на конверте красовался печатный логотип, из которого явствовало, что оно пришло из Бучанен Хаус, что на Квинсуэй-авеню в Гибралтаре. На приложенном к письму листке стояла шапка, в которой содержалось уточнение, что отправителем является Джереми С. Мак-Миллан, поверенный. Написанное красивым почерком по-английски письмо гласило:
Dear Ms Salander,
This is to confirm that the final payment of your property has been concluded as of January 20. As agreed, I'm enclosing copies of all documentation but will keep the original set. I trust this will be to your satisfaction.
Let me add that I hope everything is well with you, my dear. I very much enjoyed the surprise visit you made last summer and, must say, I found your presence refreshing. I'm looking forward to, if needed, be of additional service.
Yours faithfully,
Письмо было датировано двадцать четвертым января – очевидно, Лисбет Саландер нечасто вынимала почту из своего ящика. Микаэль просмотрел приложенные к письму документы. Это оказался договор о покупке квартиры в доме на Фискаргатан, 9, в районе Мосебакке.
В следующий момент он чуть не поперхнулся очередным глотком кофе. Речь шла о сумме в двадцать пять миллионов крон, и оплата была произведена в два приема с промежутком в двенадцать месяцев.
Рослый темноволосый мужчина отпирал боковую дверь эскильтунского салона «Автоэксперт». Лисбет Саландер наблюдала за ним. Салон представлял собой сочетание гаража, ремонтной мастерской и агентства по сдаче в аренду автомобилей. Заурядная фирмочка, каких тысячи. Было без десяти минут семь, а согласно написанному от руки объявлению на главном входе, салон открывался в семь тридцать. Она перешла через дорогу, отворила боковую дверь и вошла вслед за мужчиной в помещение. Он услышал ее шаги и обернулся:
– Рефик Альба? – спросила она.
– Да. А вы кто? У нас еще закрыто.
Она подняла «ванад» Сонни Ниеминена и, держа двумя руками, навела на его лицо.
– У меня нет ни времени, ни охоты болтать с тобой. Я хочу посмотреть твой список сданных в аренду автомобилей. Причем прямо сейчас. У тебя есть десять секунд.
Рефику Альбе было сорок два года. Он был курдом из Дьярбакира и за свою жизнь повидал достаточно оружия. Он стоял точно парализованный, но очень скоро сообразил, что если в его контору явилась сумасшедшая женщина с пистолетом в руке, то спорить с ней – себе дороже.
– В компьютере, – сказал он.
– Включи его.
Он исполнил приказание.
– Что находится за той дверью? – спросила она, когда компьютер включился и засветился экран.
– Это всего лишь раздевалка.
– Открой дверь.
За дверью висело несколько рабочих комбинезонов.
– О'кей. Заходи в раздевалку, тогда не придется делать тебе больно.
Он без возражений повиновался.
– Достань свой мобильный телефон, положи его на пол и подтолкни ногой ко мне.
Он сделал все, как она сказала.
– Хорошо. Теперь запирай дверь.
Компьютер был старинный, с программой «Windows 95» и жестким диском на 280 мегабайт. Прошла целая вечность, пока наконец открылся документ «Ехсеl» со списком сданных в аренду автомобилей. Она увидела, что белый «вольво», на котором разъезжал белокурый гигант, сдавался в аренду два раза. Сначала на две недели в январе, затем начиная с первого марта и еще не вернулся в салон. Была внесена недельная плата за долговременную аренду.
Имя нанимателя было Рональд Нидерман.
Она просмотрела папки, стоявшие на полке над компьютером. У одной из папок на корешке имелась аккуратная надпись: «Удостоверения личности». Сняв эту папку с полки, она нашла имя Рональд Нидерман. Арендуя машину в январе, он в качестве удостоверяющего личность документа представил свой паспорт, и Рефик Альба просто снял с него копию. С первого взгляда она узнала белокурого гиганта. По паспорту он был немцем тридцати пяти лет, родом из Гамбурга. Тот факт, что Рефик Альба снял с паспорта копию, означал, что Рональд Нидерман был просто клиентом, а не приятелем, который случайно взял на время машину.
Внизу на полях Рефик Альба записал телефонный номер и адрес почтового ящика в Гётеборге.
Лисбет поставила папку на место и выключила компьютер. Оглядевшись в комнате, она увидела резиновый клин на полу возле входной двери. Она взяла его, подошла к раздевалке и постучала в дверь ручкой пистолета:
– Ты меня там слышишь?
– Да.
– Ты знаешь, кто я такая?
Молчание.
«Он же не слепой, чтобы не узнать меня!» – подумала она.
– О'кей. Ты знаешь, кто я. Ты боишься меня?
– Да.
– Не бойся меня, господин Альба. Я не сделаю тебе ничего плохого. Я сейчас здесь закончу. Прошу извинить меня за то, что причинила тебе неудобства.
– Э-э... О'кей.
– Тебе там хватает воздуха?
– Да. Чего ты от меня хочешь?
– Я хотела узнать, не брала ли здесь машину одна женщина два года назад, – соврала Лисбет. – Но не нашла того, что мне надо. Ты в этом не виноват. Через несколько минут я уйду.
– О'кей.
– Я засуну резиновый клин под дверь раздевалки. Дверь достаточно тонкая, чтобы ты мог ее выломать, но на это у тебя уйдет какое-то время. Тебе незачем звонить в полицию. Меня ты больше никогда не увидишь, ты откроешь салон, как обычно, и можешь считать, что ничего не случилось.
Было очень маловероятно, что он не станет звонить в полицию, однако не мешало предложить ему альтернативную возможность, над которой он может подумать. Она вышла из салона и направилась к оставленной за углом «тойоте королле», а там быстро изменила внешность, превратившись в Ирене Нессер.
Ей было досадно, что она не нашла домашнего адреса белокурого гиганта, который предположительно должен обитать где-то в районе Стокгольма, а вместо этого узнала только почтовый ящик на другом краю Швеции. Но больше ей не на что было ориентироваться. О'кей. Значит, в Гётеборг.
Она выбралась к въезду на Е20 и повернула налево в сторону Арбоги. Новости по радио только что закончились, и она остановилась на какой-то рекламной станции, прослушала Дэвида Боуи, который пел «putting out fire with gasoline».[155] Она не имела представления ни о том, кто поет, ни о том, что это за песня, но слова показались ей пророческими.
Микаэль остановился, разглядывая подъезд дома номер 9 на Фискаргатан близ Мосебакке. Это место проживания можно было считать одним из самых престижных и изысканных в Стокгольме. Он вставил ключ в замок, и тот вошел как по маслу. Доска объявлений в подъезде ничего ему не сказала. Микаэль понял, что большую часть дома занимают служебные квартиры различных организаций, но какая-то часть, по-видимому, принадлежала частным лицам. Не найдя на доске со списком жильцов имени Лисбет Саландер, он не удивился, однако ему все же не верилось, что ее прибежище находится здесь.
Он поднимался с этажа на этаж, читая таблички на дверях. Ни одна ничего ему не говорила. Наконец он добрался до последнего этажа, где на двери значилась надпись «В. Кюлла».[156]
Микаэль хлопнул себя по лбу. Внезапно на его лице появилась улыбка. Он подумал, что, скорее всего, имя на двери не имеет лично к нему никакого отношения, скорее в этом совпадении проявилась ирония судьбы, но где же, как не здесь, было ему, Калле Блумквисту, искать Лисбет Саландер!
Он нажал на звонок и минуту подождал. Затем достал ключи и отпер сначала французский замок, а затем и обычный врезной.
В тот же миг, как он отворил дверь, завыла сирена охранной сигнализации.
Мобильный телефон запищал, когда Лисбет Саландер проезжала по дороге Е20 Глансхаммер, за которым начинался Эребру. Она тотчас же притормозила и заехала в карман на обочине, достала свой «Палм» и подсоединила его к мобильнику.
Пятнадцать секунд назад кто-то отворил дверь ее квартиры. Сигнализация не была подсоединена ни к какому охранному предприятию, она была предназначена лишь для того, чтобы предупредить ее саму о визите незваных гостей. Через тридцать секунд сирена замолчит, а непрошеный гость получит неприятный сюрприз в виде красящей бомбы, вмонтированной возле двери в приспособление, похожее на электросчетчик. Злорадно улыбаясь, она начала обратный отсчет.
Микаэль беспомощно глядел на сигнальный дисплей возле двери. Почему-то ему не пришло в голову, что в квартире может оказаться охранная сигнализация. Он смотрел, как на электронном секундомере идет обратный отсчет. В «Миллениуме» сигнальная сирена отключалась, если ты в течение тридцати секунд успевал ввести четырехзначный код, а иначе очень скоро появлялись крепкие ребята из охранной фирмы.
Его первым побуждением было захлопнуть дверь и поскорее убраться отсюда подальше. Но он остался стоять на месте, как соляной столп.
Пять цифр. Невозможно подобрать правильный код случайно.
25-24-23-22...
Чёрт бы побрал тебя, Пеппи Длинный...
19-18...
Какой бы ты выбрала код?
15-14-13...
Он чувствовал нарастающую панику.
10-9-8...
Затем он протянул руку и в отчаянии набрал единственный номер, который пришел ему в голову: 9277 – цифры, которые соответствовали буквам WASP на клавиатуре.
К огромному удивлению Микаэля, обратный отсчет остановился на шестой секунде. Сирена пискнула еще раз напоследок, дисплей обнулился, и загорелась зеленая лампочка.
Лисбет Саландер вытаращила глаза. Она подумала, что произошел какой-то сбой, и даже потрясла карманный компьютер, хотя и понимала, что ведет себя глупо. Обратный отсчет остановился за шесть секунд до выброса красящей бомбы, а в следующий момент дисплей обнулился.
Не может быть!
Никто на свете не знал этого кода, кроме нее. Сигнализация даже не подсоединена к охранному предприятию. Как же так?
Она не могла представить себе, как такое могло случиться. Полиция? Нет. Зала? Исключено.
Она набрала на мобильнике нужный телефонный номер и стала ждать, когда подключится камера наблюдения и начнет посылать на ее мобильник картинки низкого разрешения. Камера была замаскирована под пожарную сигнализацию на потолке прихожей и делала снимки низкого разрешения с частотой в одну секунду. Она прокрутила снимки от нуля – того момента, когда открылась дверь и сработала сирена. Ее лицо медленно расплывалось в улыбке, пока перед ее глазами проходили картинки, на которых Микаэль Блумквист на протяжении тридцати секунд дергался в беззвучной пантомиме, пока наконец не набрал код, и после этого привалился к дверному косяку с таким выражением на лице, словно чудом избежал сердечного приступа.
Ах ты такой-растакой Калле Блумквист!
У него оказались ключи, которые она выронила на Лундагатан, и хватило сообразительности вспомнить ее сетевой псевдоним Wasp. А раз он нашел квартиру, значит, он вычислил, что она принадлежит предприятию «Уосп энтерпрайзис». Пока она смотрела на дисплей, он начал рывками перемещаться по прихожей и вскоре исчез из поля зрения камеры.
«Вот черт! – подумала она. – Как же это я оказалась такой предсказуемой! И зачем только я оставила...» Теперь ее тайны лежали раскрытые перед изучающим взглядом Микаэля Блумквиста.
Поразмыслив пару минут, она пришла к выводу, что теперь это уже не имеет значения. Жесткий диск она стерла. Это главное. Может быть, это даже и к лучшему, что не кто иной, как Микаэль Блумквист, обнаружил ее пристанище. Ему и так уже известно столько ее тайн, сколько не знает никакой другой человек. Братец Умник сделает все так, как нужно. Он ее не выдаст. Так она решила и в задумчивости тронулась дальше в сторону Гётеборга.
Приехав на работу в половине девятого, Малин Эрикссон на лестнице столкнулась с Паоло Роберто. Она сразу узнала его, представилась сама и впустила гостя в редакцию. Он сильно хромал. Учуяв запах кофе, Малин поняла, что Эрика Бергер уже на месте.
– Здравствуйте, фрекен Бергер! Спасибо, что вы сразу согласились меня принять, – сказал Паоло.
Рассмотрев внушительное количество синяков и шишек, которыми была украшена его физиономия, Эрика приблизилась к нему и поцеловала в щеку.
– На это даже смотреть страшно, – сказала она.
– Не в первый раз я схлопотал перелом носа. Где тут у вас Блумквист?
– Он где-то бегает, изображает из себя детектива и ищет следы. С ним, как всегда, невозможно связаться. Кроме странного письма по электронной почте, которое пришло от него сегодня ночью, он не давал о себе знать со вчерашнего утра. Спасибо, что вы... В общем, спасибо.
Она показала на его лицо.
Паоло Роберто захохотал.
– Хотите кофе? Вы сказали, что собираетесь что-то рассказать. Малин, присоединяйся!
Они устроились в удобных креслах для посетителей в кабинете Эрики.
– Я насчет того блондина, с которым я дрался. Я уже рассказывал Микаэлю, что боксер из него был никудышный. Но самое интересное, что он принимал правильную стойку, закрывался руками и кружил, как кружат по рингу настоящие боксеры. Создавалось впечатление, что он где-то обучался боксу.
– Микаэль упоминал это в телефонном разговоре, – сказала Малин.
– Я никак не мог отделаться от этой картины и вчера вечером, придя домой, сел за компьютер и разослал письма в боксерские клубы по всей Европе. Я написал там, что произошло, и как можно подробней описал этого парня.
– О'кей.
– Похоже, кое-какой улов есть.
Он выложил на стол присланный по факсу снимок, очевидно сделанный во время тренировки в боксерском зале. Два боксера слушали, что им говорит пожилой толстяк в кожаном шлеме и тренировочном комбинезоне. Вокруг ринга собралось с полдюжины человек, которые тоже внимательно слушали. На заднем плане виднелся мужчина очень высокого роста с картонкой под мышкой, благодаря обритой голове похожий на скинхеда. На снимке он был обведен кружочком.
– Парня на заднем плане зовут Рональд Нидерман. Это снимок семнадцатилетней давности, и ему здесь восемнадцать лет, так что теперь должно быть тридцать пять. Все совпадает с данными того гиганта, который похитил Мириам By. Я не могу со стопроцентной уверенностью сказать, что это он. Больно уж снимок старый, и качество тоже плохое. Но я бы сказал, что сходство очень большое.
– Откуда вам прислали этот снимок?
– Из «Динамика» в Гамбурге. Старый тренер, которого зовут Ханс Мюнстер.
– Ну и?
– Рональд Нидерман выступал за этот клуб один год в конце восьмидесятых. Вернее сказать, пытался выступать за клуб. Я получил письмо сегодня утром и переговорил с Мюнстером по телефону, прежде чем идти к вам. Если изложить вкратце то, что рассказал Мюнстер... Рональд Нидерман жил в Гамбурге и связался в восьмидесятые годы с бандой скинхедов. У него есть брат на несколько лет старше. Брат – очень хороший боксер, он-то и привел его в клуб. Нидерман-младший отличался страшной силой и исключительными физическими данными. Мюнстер сказал, что еще ни у кого не встречал такого жесткого удара даже среди элиты. Как-то они измеряли силу удара, и в его случае аппаратуру зашкаливало.
– То есть он, очевидно, мог бы сделать в боксе отличную карьеру, – сказала Эрика.
Паоло Роберто отрицательно мотнул головой.
– По словам Мюнстера, на ринге он никуда не годился, причем по нескольким причинам. Во-первых, он не мог выучиться боксу. Он стоял на месте и молотил кулаками куда попало. Он был феноменально неуклюж, и то же самое относится к парню, с которым я дрался в Нюкварне. Но что хуже всего, он не соизмерял собственную силу. Иногда ему удавалось попасть в противника, и в некоторых случаях это приводило к страшным травмам во время тренировочных боев. Тут были и сломанные носы, и переломанные челюсти, и вообще совершенно ненужные травмы. Они просто не могли оставить его в клубе.
– Мог бы стать боксером, да не сумел, – сказала Малин.
– Вот именно. Но решающую роль сыграла причина медицинского характера.
– Это как же?
– Этот парень казался просто неуязвимым. Как бы его ни побили, ему все было нипочем – отряхнется и продолжает бой. Выяснилось, что он страдает редчайшей болезнью, которая называется congenital analgesia
– Congenital... и как там дальше?
– Analgesia. Я посмотрел по справочнику. Это наследственный генетический порок, при котором передающая субстанция в нервных синапсах не функционирует должным образом. Он нечувствителен к боли.
– Господи! Так для боксера это же, наверное, просто дар божий!
Паоло Роберто покачал головой.
– Напротив. Эта болезнь, можно сказать, опасна для жизни. Большинство больных врожденной анальгезией умирают в сравнительно молодом возрасте, лет двадцати – двадцати пяти. Боль – это тревожная сигнализация организма, которая предупреждает, что что-то не в порядке. Если ты положишь руку на раскаленную плиту, то боль заставит быстро ее отдернуть. А при этой болезни ты даже ничего не заметишь, пока не запахнет паленым мясом.
Малин и Эрика посмотрели друг на друга.
– Вы это серьезно? – спросила Эрика.
– Абсолютно серьезно. Рональд Нидерман не чувствует совершенно ничего и идет по жизни словно под мощным местным наркозом. Ему удалось прожить так долго, потому что в его случае этот недостаток компенсируется другим врожденным свойством. Он обладает исключительными физическими данными, у него необычайно крепкий костяк, и это делает его почти что неуязвимым. Его природная сила уникальна. И по-видимому, на нем все очень быстро заживает.
– Как я теперь понимаю, матч с ним был очень интересный.
– Да уж! Не хотел бы я его повторить. Единственное, что на него произвело какое-то впечатление, это когда Мириам By двинула его в пах. На несколько секунд он даже рухнул на колени... Вероятно, это случилось потому, что такого рода удар вызывает какую-то моторную реакцию, так как боли он и тут не почувствовал. Можете мне поверить, я на его месте вообще упал бы замертво.
– Но как же тебе удалось его победить?
– Люди с его болезнью, разумеется, так же подвержены травмам, как и все остальные. Хотя этот Нидерман действительно, кажется, сделан из бетона. Но когда я треснул его по башке доской, он повалился. Наверное, он получил сотрясение мозга.
Эрика взглянула на Малин.
– Я сейчас позвоню Микаэлю, – сказала та.
Микаэль услышал сигнал мобильного телефона, но был так взволнован, что отозвался только на пятый звонок.
– Это Малин. Паоло Роберто, кажется, узнал, кто такой этот белокурый гигант.
– Очень хорошо, – рассеянно отозвался Микаэль.
– Где ты?
– Трудно объяснить.
– У тебя какой-то странный голос.
– Извини! Что ты сказала?
Малин вкратце передала ему рассказ Паоло Роберто.
– О'кей, – сказал Микаэль. – Попробуй, опираясь на это, отыскать его в каком-нибудь регистре. Похоже, все проясняется. Позвони мне на мобильник.
К удивлению Малин, он на этом и отключился, даже не попрощавшись.
Микаэль в это время стоял у окна, из которого открывался роскошный вид на Старый город до самого взморья. Он чувствовал себя оглушенным и почти потрясенным. Он осмотрел квартиру Лисбет Саландер. Направо от прихожей в ней располагалась кухня. Затем шли гостиная, кабинет, спальня и в конце маленькая комнатка для гостей, в которой, по-видимому, никто еще не бывал: матрас оставался в пластиковом чехле, простыни не постелены. Вся мебель выглядела новенькой, словно только что из магазина «ИКЕА». Но дело было не в этом.
Лисбет Саландер купила прежние апартаменты Перси Барневика[157] стоимостью в двадцать пять миллионов. Общая площадь квартиры составляла 350 квадратных метров.
Потрясенный Микаэль бродил по пустынным и безлюдным коридорам и залам с фигурным паркетом из различных пород дерева и обоями «Триша гильд» на стенах, о которых Эрика Бергер говорила с восторженным придыханием. В центре квартиры находилась прелестная светлая гостиная с камином, в котором Лисбет, судя по всему, ни разу не разжигала огонь. С громадного балкона открывался потрясающий вид. Здесь имелись прачечная, сушильня, гимнастический зал, кладовка и ванная комната с ванной колоссальных размеров. Здесь даже был винный погреб, совершенно пустой, если не считать нераспечатанной бутылки портвейна «Quinta do Noval» урожая 1976 года. Микаэлю трудно было представить себе Лисбет с бокалом портвейна в руке. На приложенной к бутылке карточке было написано, что это подарок к новоселью от маклера.
Кухня была оборудована всеми возможными приспособлениями в придачу к сверкающей чистотой французской плите с газовой духовкой марки «Коралли шато 120», о которой Микаэль даже не слыхал и на которой Лисбет, вероятно, кипятила чайник.
Зато кофеварку для приготовления кофе эспрессо, стоявшую на отдельном столике, он рассмотрел с почтительным вниманием. Это был аппарат марки «Jura Impressa X» с отдельным приспособлением для охлаждения молока. Кофеваркой, по-видимому, тоже не пользовались, скорее всего, она уже стояла на кухне, когда Лисбет купила квартиру. Микаэль знал, что кофеварка марки «Jura» – это то же, что среди автомобилей «роллс-ройс»: домашний аппарат для профессионального приготовления кофе ценой примерно семьдесят тысяч крон. У самого Микаэля был аппарат значительно более скромной марки, купленный им в «Джон Уолл» за три с половиной тысячи крон – одна из немногих экстравагантных вещей в его домашнем хозяйстве.
В холодильнике имелся открытый пакет молока, сыр, масло, икра и полбанки соленых огурцов, в буфете – четыре полупустые баночки витаминов, чай в пакетиках, кофе для простецкой кофеварки, стоявшей на кухонном столике, две ковриги хлеба и пакет сухариков. На обеденном столе красовалась корзинка с яблоками. В морозилке лежали рыбная запеканка и три пачки бекона. Никакой другой еды Микаэль в квартире Лисбет не обнаружил. В мешке для мусора под стойкой для посуды рядом с роскошной плитой он нашел несколько пустых упаковок из-под пиццы.
Все это очень плохо сочеталось между собой. Украв несколько миллиардов, Лисбет приобрела квартиру размером с хорошую усадьбу, однако ей хватало для жизни трех комнат, которые она обставила мебелью. Остальные восемнадцать стояли пустынные и заброшенные.
Обход квартиры Микаэль закончил в кабинете. На стенах не было ни картин, ни даже постеров, нигде ни единого цветочка, ни ковриков, ни покрывал, ни единой декоративной вазы, подсвечника или сувенирной безделушки, которые создавали бы подобие домашнего уюта или просто хранились бы как память.
Микаэль почувствовал, как у него сжалось сердце. Ему захотелось найти Лисбет и обнять ее.
Если это получится, она, пожалуй, его укусит.
Проклятый Залаченко!
Наконец он уселся за ее письменный стол и раскрыл папку с расследованием Бьёрка от 1991 года. Он не стал читать все подряд, а только просмотрел самое главное и попытался подытожить прочитанное.
Потом открыл ее ноутбук с семнадцатидюймовым монитором, с двухсотгигабайтным жестким диском и оперативной памятью в один гигабайт. Он оказался совершенно пуст. Она прибрала за собой, и это предвещало беду.
Он выдвинул ящики письменного стола и сразу же обнаружил девятимиллиметровый «гавернмент» и магазин с семью патронами. Это был пистолет, который Лисбет Саландер забрала у журналиста Пера-Оке Сандстрёма, но Микаэль об этом ничего не знал. Он еще не успел добраться до буквы С в списке клиентов.
Следующей находкой был CD-диск с надписью «Бьюрман».
Он сунул его в свой ноутбук и пришел в ужас, увидев запись. Он молча наблюдал кошмарные сцены учиненного над Лисбет Саландер насилия, которое едва не закончилось ее смертью. Было ясно, что фильм снимался скрытой камерой. Он не стал смотреть его подряд во всех подробностях, а проглядел, перескакивая от отрезка к отрезку, из которых один был кошмарнее другого.
Бьюрман.
Опекун ее изнасиловал, и она документально запечатлела это во всех подробностях. Судя по показаниям электронного указателя времени, фильм был снят два года тому назад. Это было еще до того, как Микаэль с ней познакомился. Еще несколько деталей головоломки встали на место.
Бьёрк и Бьюрман в одной компании с Залаченко – в семидесятые годы.
Залаченко и Лисбет Саландер с коктейлем Молотова в пакете из-под молока – в начале девяностых.
Затем опять Бьюрман, на этот раз в качестве ее опекуна, назначенного после Хольгера Пальмгрена. Круг замкнулся. Он напал на свою подопечную. Он считал, что она психически больная, беззащитная девушка, но Лисбет Саландер не была беззащитной. Это была девушка, которая в двенадцать лет не побоялась вступить в борьбу с бывшим профессиональным убийцей из ГРУ и сделала его калекой на всю оставшуюся жизнь.
Лисбет Саландер – это женщина, ненавидящая мужчин, которые ненавидят женщин.
Он стал вспоминать то время, когда он с ней познакомился. Похоже, что это случилось через несколько месяцев после того, как она была изнасилована. Он не мог припомнить, чтобы она хотя бы одним словом намекнула когда-нибудь на случившееся. Она вообще мало что сообщала о себе. Микаэль даже не мог себе представить, что она сделала с Бьюрманом, но, во всяком случае, она его не убила, что даже удивительно. Тогда бы Бьюрман умер еще два года тому назад. Очевидно, она приобрела над ним какую-то власть и использовала это для какой-то неведомой цели. И тут Микаэль сообразил, что инструмент, при помощи которого она могла контролировать опекуна, лежит у него перед носом. Этот самый CD-диск. Пока диск находился у нее, Бьюрман был ее беспомощным рабом. И тогда адвокат обратился к человеку, которого считал своим потенциальным союзником. Залаченко. Ее злейший враг. Ее папа.
Затем последовала цепочка событий. Сперва застрелили Бьюрмана, а потом Дага Свенссона и Миа Бергман.
Но почему? Что сделало Дага Свенссона таким опасным для этой компании?
И тут вдруг Микаэль догадался, что, по всей вероятности, произошло в Энскеде.
В следующий миг Микаэль заметил листок на полу у подоконника. Лисбет распечатала страницу, смяла ее в комок и бросила на пол. Он расправил листок – это оказалась статья из вечернего выпуска газеты «Афтонбладет», где описывалось похищение Мириам By.
Микаэль не знал, какую роль Мириам играла в этой драме (да и играла ли вообще), но она была одной из немногих друзей Лисбет. Возможно, единственной ее подругой. Лисбет подарила ей свою старую квартиру. А теперь она, избитая, лежит в больнице!
Нидерман и Залаченко.
Сперва ее мама, потом Мириам By. Лисбет должна была сходить с ума от ярости.
Это был вызов, который она не могла не принять. И сейчас она вышла на охоту.
Во время перерыва на ланч Драгану Арманскому позвонили из реабилитационного центра в Эрставикене. Он ожидал, что Хольгер Пальмгрен гораздо раньше захочет с ним поговорить, но не стал звонить ему первым. Он боялся, как бы не пришлось сообщать прежнему опекуну Лисбет, что по результатам расследования она несомненно виновна. Теперь же он с полным правом мог сказать, что есть все основания усомниться в ее причастности.
– Насколько вы продвинулись? – с ходу спросил Пальмгрен, не тратя времени на приветственные любезности.
– В чем? – спросил Арманский.
– В своем расследовании дела Саландер.
– А почему вы решили, что я веду такое расследование?
– Не тратьте попусту время!
Арманский вздохнул:
– Вы правы.
– Я хочу, чтобы вы приехали ко мне, – потребовал Пальмгрен.
– О'кей. Я заеду как-нибудь повидаться на выходных.
– Это меня не устраивает. Я хочу, чтобы вы приехали сегодня. Нам нужно о многом поговорить.
На кухне в квартире Лисбет Саландер Микаэль приготовил кофе и бутерброды. В душе он все надеялся вот-вот услышать, как она отпирает входную дверь, однако сам понимал, что надежды напрасны. Опустошенный жесткий диск ее компьютера говорил о том, что она навсегда покинула свое убежище. Он слишком поздно нашел ее адрес.
В половине третьего пополудни он все еще сидел за письменным столом Лисбет Саландер. Он уже трижды перечитал фальшивое заключение Бьёрка, составленное в стиле отчета для безымянного начальника. Рекомендации давались простые: найти прикормленного психиатра, который на несколько лет упечет Саландер в свою психушку. Девчонка в любом случае ненормальная, что доказывает все ее поведение.
В ближайшее время Микаэль был намерен уделить повышенное внимание Бьёрку и Телеборьяну. Ему прямо-таки не терпелось заняться этими двоими. Тут у него запищал мобильник, нарушив ход его мыслей.
– Привет еще раз! Это Малин. Кажется, я кое-что нашла.
– Что?
– По данным переписи населения, в стране нет никакого Рональда Нидермана. Его нет в телефонном справочнике, в налоговом регистре, в регистре автовладельцев и вообще нигде.
– О'кей.
– Вот слушай! В девяносто восьмом году в патентном бюро было зарегистрировано акционерное общество. Оно называется «КАБ импорт АО», у него гётеборгский адрес и почтовый ящик. Это акционерное общество занимается импортом электроники. Председателя правления зовут Карл Аксель Бодин, то есть его инициалы и составляют КАБ, сорок первого года рождения.
– Это мне ни о чем не говорит.
– Мне тоже. В остальном правление состоит из ревизора, который числится еще в нескольких акционерных обществах. Похоже, это просто подставное лицо, обслуживающее мелкие предприятия. Однако указанная фирма после своего открытия не вела никакой деятельности.
– О'кей.
– Третий член правления – личность по имени Р. Нидерман. Указана его дата рождения, но нет больше никаких данных. Следовательно, у него нет в Швеции идентификационного номера. Родился он восемнадцатого января семидесятого года и числится представителем фирмы на немецком рынке.
– Молодец, Малин. Очень здорово! Есть у нас еще какой-нибудь адрес, кроме почтового ящика?
– Нет. Но я нашла след Карла Акселя Бодина. Он числится в списках налогоплательщиков в Западной Швеции, а в качестве адреса указан почтовый ящик шестьсот двенадцать в Госсеберге. Я посмотрела, что это такое. Судя по всему, это сельская усадьба вблизи Носсебру к северо-востоку от Гётеборга.
– Что нам о нем известно?
– Два года тому назад он указал в налоговой декларации доход в двести шестьдесят тысяч крон. По словам нашего друга из полиции, он не числится в полицейском регистре. У него есть лицензия на оружие, одна на крупнокалиберное охотничье ружье, другая на дробовик, имеется две машины – «форд» и «сааб», обе не новой модели. У местных властей никак не отмечен. Он не женат и именуется сельским хозяином.
– Неприметная личность, не имеющая неприятностей с правоохранительными органами.
Микаэль задумался на несколько секунд. Ему нужно было принять решение.
– О'кей. Спасибо тебе, Малин. Я потом еще позвоню.
– Микаэль... У тебя все в порядке?
– Нет, не все в порядке. Потом позвоню.
Он сознавал, что поступает неправильно. Как сознательный член гражданского общества, он должен был бы снять сейчас трубку и позвонить инспектору Бублански. Но, сделав это, он был бы вынужден либо рассказать всю правду о Лисбет Саландер, либо путаться между полуправдой и умолчаниями. Однако не в этом была главная проблема.
Лисбет Саландер охотится за Нидерманом и Залаченко. Микаэль не знал, насколько она продвинулась в этом деле, но если они с Малин сумели отыскать почтовый ящик 612 в Госсеберге, то это могла сделать и Лисбет Саландер. Таким образом, велика была вероятность, что она отправилась в Госсебергу. Такая мысль напрашивалась сама собой.
И Лисбет Саландер, по всей вероятности, настроена действовать решительно.
Микаэль достал перо и бумагу и составил список того, чего он не мог или не хотел сообщать полиции.
В первую очередь он написал: «адрес».
Лисбет Саландер положила много трудов на то, чтобы обеспечить себе секретное убежище. Тут была ее жизнь и ее тайны, и он не собирался ее предавать.
Затем он написал «Бьюрман» и поставил после этого слова знак вопроса.
Он покосился на лежащий на столе CD-диск. Бьюрман изнасиловал Лисбет. Он чуть не убил ее, подлейшим образом злоупотребив своим положением опекуна. В этом не оставалось никакого сомнения. Этот скотский поступок следовало публично разоблачить. Однако тут возникала дилемма этического порядка. Лисбет не заявила о нем в полицию. Разве захочет она, чтобы ее имя снова появилось в СМИ в связи с делом самого интимного характера, причем все детали которого через несколько часов станут достоянием общественности? Она никогда ему этого не простит! CD-диск был вещественным доказательством, и кадры записи отлично подойдут для вечерних газет!
Он немного подумал и пришел к выводу, что Лисбет сама имеет право решать, как ей поступить. Но если ему удалось отыскать ее квартиру, то рано или поздно до нее доберется и полиция. Он спрятал диск в футляр и убрал в свою сумку.
Затем он написал: «Расследование Бьёрка». Отчет 1991 года, проливавший свет на все произошедшее, был официально засекречен. В нем приводилось имя Залаченко и объяснялась роль Бьёрка, что в сочетании со списком клиентов из компьютера Дага Свенссона обрекало Бьёрка на несколько крайне неприятных часов лицом к лицу с инспектором Бублански. Благодаря переписке в той же компании оказывался и Петер Телеборьян.
Папка приведет полицию в Госсебергу... Но у него будет по крайней мере несколько часов в запасе.
Наконец он включил ноутбук и записал по пунктам все существенные факты, установленные им за прошедшие двадцать четыре часа из бесед с Бьёрком и Пальмгреном и из материалов, найденных в квартире Лисбет. На эту работу ушло около часа. Он записал этот документ на тот же CD-диск, на котором уже хранилось его собственное расследование.
Он подумал, не связаться ли с Драганом Арманским, но решил, что этого он делать не будет. У него и без того набралось достаточно мячиков, которыми только успевай жонглировать.
Микаэль остался в редакции «Миллениума» и закрылся в кабинете с Эрикой Бергер.
– Его зовут Залаченко, – сказал он вместо приветствия. – Он бывший советский наемный убийца из разведслужбы. Он порвал со своим начальством в семьдесят шестом году, стал перебежчиком и получил в Швеции право на жительство и жалованье от Службы безопасности. После развала Советского Союза он, подобно многим другим, целиком перешел в гангстеры и занимается трафиком секс-услуг, оружием и наркотиками.
Эрика Бергер положила на стол ручку, которую держала в руке.
– О'кей. Почему же меня не удивляет, что здесь оказался замешан КГБ?
– Не КГБ. ГРУ. Военная разведка.
– Похоже, это серьезно.
Микаэль кивнул.
– Ты считаешь, что это он убил Дага и Миа?
– Не своими руками. Он подослал другого. Рональда Нидермана, которого раскопала Малин.
– И ты можешь это доказать?
– Более или менее. Частично это мои догадки. Но Бьюрман был убит из-за того, что пытался руками Залаченко расправиться с Лисбет.
Микаэль объяснил, что он видел на записи, которая хранилась у Лисбет в письменном столе.
– Залаченко – ее папаша. Бьюрман официально работал на Службу безопасности в середине семидесятых годов и был в числе тех, на кого вышел Залаченко, когда впервые попросил политического убежища. Потом он стал адвокатом и законченным мерзавцем, оказывал услуги узкому кругу людей из Службы безопасности. Можно подумать, что внутри их ведомства существует сплоченная группа, собирающаяся время от времени в мужской бане, чтобы вместе править миром и охранять тайну Залаченко. Мне кажется, что в Службе безопасности о существовании этого человека и слыхом не слыхали. Лисбет же угрожала раскрыть эту тайну, поэтому ее засадили в детскую психиатрическую больницу.
– Не может быть!
– Может, – сказал Микаэль. – Тут произошло стечение целого ряда обстоятельств, а Лисбет не отличалась покладистым нравом ни тогда, ни теперь. Но с двенадцати лет она стала представлять угрозу для государственной безопасности.
Он вкратце изложил суть истории.
– Это еще надо переварить, – сказала Эрика. – А Даг и Миа...
– Были убиты, потому что Даг нащупал связь между Бьюрманом и Залаченко.
– И что же теперь делать? Ведь об этом следовало бы сообщить в полицию?
– Какую-то часть, но не все. На всякий случай я переписал всю важную информацию на этот диск. Лисбет начала охоту на Залаченко. Я хочу ее найти. Ничего из того, что записано на этом диске, не должно просочиться наружу.
– Микаэль, мне это не нравится. Нельзя же скрывать информацию, относящуюся к расследованию убийства.
– А мы и не будем скрывать. Я собираюсь позвонить инспектору Бублански. Но мне кажется, что Лисбет сейчас на пути к Госсеберге. Она разыскивается по подозрению в тройном убийстве, и как только мы позвоним в полицию, за ней отправится отряд вооруженных сил с охотничьими боеприпасами. Очень велик риск, что она окажет сопротивление, и тут уж может случиться что угодно.
Он замолчал и невесело усмехнулся.
– Так что в любом случае нам нужно хотя бы позаботиться о том, чтобы силы национальной безопасности не потеряли слишком много людей. Нужно, чтобы я успел первым ее найти.
Эрика Бергер посмотрела на него с сомнением.
– Я не собираюсь открывать тайны Лисбет. Пускай Бублански самостоятельно до них докапывается. А тебя я прошу оказать мне одну услугу. В этой папке находится отчет Бьёрка о расследовании девяносто первого года и часть переписки Бьёрка с Телеборьяном. Я хочу, чтобы ты сняла с этих бумаг копии и передала их инспектору Бублански или Мудиг. Я же через двадцать минут отправляюсь в Гётеборг.
– Микаэль...
– Знаю. Но в этом поединке я все время на стороне Лисбет.
Эрика Бергер сжала губы и ничего не сказала. Затем она кивнула. Микаэль направился к двери.
– Будь осторожен! – сказала ему вслед Эрика, когда за ним уже закрылась дверь.
Она подумала, что надо было поехать вместе с ним. Это было бы единственное честное решение. Но она до сих пор так и не рассказала ему о том, что собралась уходить из «Миллениума» и что все прежнее осталось позади. Взяв папку, она пошла к копировальному аппарату.
Почтовый ящик оказался в почтовом отделении, находившемся в торговом центре. Лисбет никогда не бывала в Гётеборге и не знала, где там что, но все же отыскала почтовое отделение и уселась в кафе, откуда почтовый ящик был хорошо виден ей сквозь узкую щель рядом с наклеенным на витрину постером, рекламирующим Шведскую кассовую службу шведской – черт побери – почты.
Ирене Нессер пользовалась более скромным макияжем, чем Лисбет Саландер. На шее у нее висело дурацкое ожерелье, и она читала «Преступление и наказание», купленное в книжной лавке соседнего квартала, – неторопливо, не забывая переворачивать страницы. Она заняла наблюдательный пост во время ланча и не знала, когда обыкновенно из ящика забирают корреспонденцию, делается ли это ежедневно или раз в две недели, успели ее уже вынуть сегодня или за ней еще придут попозже. Но это был единственный известный ей след, и она дожидалась, взяв чашку кофе с молоком.
Она чуть было не задремала с открытыми глазами, как вдруг увидела, что ящик открывается. Она бросила взгляд на часы. Было без четверти два. Дуракам везет!
Лисбет торопливо встала и подошла к окну. Из помещения с почтовыми ящиками вышел мужчина – худощавый молодой человек лет двадцати, в черной кожаной куртке. Она нагнала его на улице и увидела, как он завернул за угол к стоявшему там «рено» и открыл дверцу машины. Лисбет Саландер запомнила номер машины и побежала к «королле», припаркованной в сотне метров на этой же улице. Он свернул на улицу Линнея; прибавив скорости, она проследовала за ним по авеню и затем в сторону Нордстана.
Микаэль Блумквист прибыл как раз вовремя: согласно расписанию, поезд Х2000 отправлялся в 17.10. Он купил билет, расплатившись по кредитной карточке, сел в пустом вагоне-ресторане и заказал себе запоздалый ланч.
У него все время сосало под ложечкой от беспокойства, что он уже опоздал. Он надеялся, что Лисбет Саландер ему позвонит, но боялся, что этого не случится.
Она пыталась убить Залаченко в 1991 году. И вот он после стольких лет нанес ответный удар.
Хольгер Пальмгрен был прав в своей оценке ее личности. У Лисбет Саландер накопился изрядный опыт, который говорил ей, что к властям не стоит обращаться за помощью.
Микаэль покосился на сумку для ноутбука. Сам не зная зачем, он взял с собой «кольт», найденный в письменном столе Лисбет, – инстинкт подсказывал ему, что оружие нельзя оставлять в ее квартире. Сейчас он понял, что это было не вполне логичное решение.
Когда поезд въехал на мост Орстабру, он достал мобильник и позвонил инспектору Бублански.
– Что вам надо? – раздраженно спросил Бублански.
– Поставить точку.
– Какую точку?
– Точку во всей этой заварухе. Вы хотите знать, кто убил Дага, Миа и Бьюрмана?
– Если у вас есть такая информация, я хочу ее знать.
– Убийцу зовут Рональд Нидерман. Это тот самый белокурый гигант, с которым дрался Паоло Роберто. Он гражданин Германии, ему тридцать пять лет, и он работает на негодяя по фамилии Залаченко, известного под прозвищем Зала.
Бублански долго молчал. Наконец он издал громкий вздох. Микаэль услышал, как он перевернул листок и щелкнул шариковой ручкой.
– И вы в этом уверены?
– Да.
– О'кей. И где же находится Нидерман и этот самый Залаченко?
– Этого я еще не знаю. Но как только выясню, сообщу. Скоро к вам придет Эрика Бергер и принесет полицейское расследование девяносто первого года. Как только снимет с него копию. Там вы найдете много информации о Залаченко и Лисбет Саландер.
– Это почему же?
– Залаченко – папаша Лисбет. Он русский перебежчик, наемный убийца времен холодной войны.
– Русский наемный убийца? – повторил Бублански с явным недоверием в голосе.
– Группа заговорщиков из Службы безопасности помогала ему и прикрывала, когда он совершал преступления.
Микаэль услышал, как Бублански подвинул себе стул и сел.
– По-моему, лучше будет, если вы придете сюда и официально дадите показания.
– Извините, но мне некогда.
– Что-что?
– Я сейчас не в Стокгольме. Но я свяжусь с вами, как только разыщу Залаченко.
– Блумквист! Вы вовсе не должны ничего доказывать. Я и сам сомневаюсь в виновности Саландер.
– С вашего позволения, хочу только напомнить, что я всего лишь частный сыщик и ни черта не смыслю в полицейской работе.
Он понимал, что это ребячество, но оборвал разговор, не докончив, а потом позвонил Аннике Джаннини.
– Здравствуй, сестрица!
– Здравствуй! Что-нибудь новенькое?
– Еще как! Возможно, мне понадобится завтра хороший адвокат.
Она вздохнула:
– Что ты наделал?
– Пока ничего серьезного, но меня могут задержать за противодействие полицейскому расследованию или что-нибудь в этом роде. Но я звоню не поэтому. Ты не можешь представлять мои интересы.
– Почему это?
– Потому что я хочу, чтобы ты занялась защитой Лисбет Саландер, и ты не сможешь защищать одновременно меня и ее.
Микаэль вкратце рассказал, в чем заключалось дело. Анника Джаннини молчала, и ее молчание не предвещало ничего хорошего.
– И у тебя есть документы, подтверждающие то, что ты рассказал? – произнесла она наконец.
– Да.
– Мне надо об этом подумать. Лисбет понадобится адвокат по уголовным делам...
– Лучше тебя никого не найти.
– Микаэль...
– Послушай, сестрица! Не ты ли недавно дулась на меня за то, что я не позвал тебя на помощь, когда мне это было нужно?
После того как они все обсудили, Микаэль надолго задумался. Затем снова взялся за трубку и позвонил Хольгеру Пальмгрену. У него не было никакого повода для этого разговора, но он решил, что все равно нужно проинформировать старика, чтобы тот мог проверить некоторые следы и надеяться, что вся эта история закончится в течение ближайших часов.
Но проблема состояла в том, что Лисбет Саландер тоже оставила кое-какие следы.
Лисбет Саландер потянулась к рюкзаку за яблоком, ни на миг не отрывая глаз от усадьбы. Она лежала плашмя в перелеске, подложив под себя коврик из «короллы». Сейчас на ней были зеленые ветронепроницаемые брюки с карманами на штанинах, толстая фуфайка и средней длины непромокаемая куртка на теплой подкладке.
Усадьба Госсеберга раскинулась вокруг в четырехстах метрах от проезжей дороги и состояла из двух частей. Главная часть находилась у нее перед глазами на расстоянии примерно двухсот метров: простой белый деревянный дом в два этажа, хозяйственная постройка и метрах в семидесяти от жилого дома скотный двор. Сквозь щель она видела спрятанный на скотном дворе белый автомобиль. Она думала, что это белый «вольво», но расстояние было слишком велико, чтобы убедиться наверняка.
Между нею и домом по правую руку протянулось глинистое поле, которое, расширяясь, спускалось под уклон к небольшому озерцу, находившемуся в двухстах метрах от дома. Подъездная дорога вела вверх через поле и исчезала в перелеске у проезжей дороги. У подъездной дороги стоял еще один дом, по-видимому, там жил арендатор. Окна в нем были закрыты занавесками. К северу от строения раскинулся лесок, отгораживавший его от ближайших соседей – кучки домов, находившихся на расстоянии шестисот метров. Таким образом, усадьба была расположена относительно изолированно.
Лисбет находилась в окрестностях озера Антен, среди холмистой местности, где пашни перемежались небольшими поселками и компактными рощами и перелесками. Дорожная карта не давала точного описания этого района, но, выехав из Гётеборга, она следовала за черным «рено» по шоссе Е20, направляясь на запад, в сторону Соллебрунна и Алингсоса. После сорока минут езды машина неожиданно свернула на лесную дорогу с указателем, на котором было написано «Госсеберга». Лисбет оставила машину в перелеске за каким-то сараем в ста метрах к северу от поворота и вернулась назад пешком.
Ей ни разу не приходилось слышать о Госсеберге, но, насколько она поняла, название относилось к усадьбе со скотным двором, которую она видела перед собой. По дороге она миновала почтовый ящик. На нем была надпись «PL 192 – К. А. Бодин». Имя ей ничего не говорило.
Описав полукруг возле дома, она тщательно выбрала место для наблюдательного пункта. Вечернее солнце было у нее за спиной. Она находилась здесь с половины четвертого, и с момента ее прибытия тут не произошло ничего интересного. В четыре из дома вышел водитель «рено». Обменявшись на пороге несколькими словами с кем-то, кого она не могла видеть, он уехал и больше не возвращался. После этого в доме не наблюдалось никакого движения. Она терпеливо продолжала ждать, следя за домом в маленький бинокль «Минольта» с восьмикратным увеличением.
Микаэль Блумквист нервно барабанил пальцами по столику вагона-ресторана. Поезд Х2000 сделал остановку в Катринехольме и простоял там около часа из-за какой-то поломки, о которой диктор сообщил по громкоговорителю и от имени Государственных железных дорог попросил у пассажиров извинения.
Микаэль вздохнул и сходил за новой порцией кофе. Только спустя пятнадцать минут после объявления поезд дернулся и тронулся с места. Микаэль взглянул на часы. Восемь.
Надо было лететь самолетом или нанять машину.
В нем все усиливалось предчувствие, что он опоздал.
Около шести часов кто-то зажег лампочку в комнате первого этажа, а вскоре после этого загорелся фонарь на дворе. В помещении справа от входа, где, по ее предположению, находилась кухня, показались какие-то тени, но ей не удалось разглядеть ни одного лица.
Неожиданно отворилась входная дверь, и на крыльцо вышел белокурый великан, которого звали Рональд Нидерман. Он был одет в темные брюки и облегающий джемпер, подчеркивавший его мускулы. Лисбет кивнула сама себе. Наконец-то она получила подтверждение, что приехала, куда нужно. Она снова отметила, что он здоровенный бык. Но все же он сделан из крови и плоти, как все остальные люди, что бы там ни пережили Паоло Роберто и Мириам By. Нидерман обошел вокруг дома, зашел в здание скотного двора, где стояла машина, и пробыл там несколько минут. Оттуда он вышел с маленькой барсеткой и вернулся в дом.
Уже через несколько минут он появился снова. С ним был щуплый пожилой мужчина маленького роста. Пожилой прихрамывал и опирался на костыль. Было слишком темно, чтобы рассмотреть на таком расстоянии его лицо, но Лисбет почувствовала пробежавший по спине знакомый озноб.
Она наблюдала за тем, как Нидерман и Залаченко шли по подъездной дороге. Они немного постояли возле сарая, где Нидерман остановился, чтобы набрать дров. Затем они вернулись в главный дом и закрыли за собой дверь.
После их ухода Лисбет Саландер несколько минут лежала в засаде неподвижно. Затем она опустила бинокль, отползла назад метров на десять и спряталась за деревьями. Открыв рюкзак, она достала оттуда термос, налила себе черного кофе и стала пить, заедая бутербродом с сыром из пакетика, который купила на заправке по пути в Гётеборг. Тем временем она думала.
Продумав все до конца, она достала из рюкзака «ванад» Сонни Ниеминена. Вынув магазин, она проверила, не заблокировано ли чем-нибудь спусковое устройство или ствол, и произвела холостой выстрел. В магазине имелось шесть патронов калибра 9 миллиметров. Этого должно было хватить. Она вставила магазин на место и послала одну пулю в ствол, потом поставила пистолет на предохранитель и положила в правый карман куртки.
К зданию Лисбет начала подбираться кружным путем через лес. Пройдя около ста пятидесяти метров, она вдруг резко остановилась.
На полях своего экземпляра «Арифметики» Пьер де Ферма нацарапал фразу:
у меня есть воистину замечательное доказательство этого положения, но поля книги слишком узки для того, чтобы оно на них поместилось.
Квадрат был заменен на куб (х3 + у3 = z3 ), и математики потратили сотни лет на то, чтобы найти ответ на загадку Ферма. Над поисками окончательного решения этой задачи Эндрю Уайлс, вооруженный самой совершенной компьютерной программой, бился десять лет.
И тут вдруг она поняла. Ответ был обезоруживающе прост. Цифры выстроились в ряд и сложились в простую формулу, более всего похожую на ребус.
Но у Ферма не было компьютера, и решение Эндрю Уайлса строилось на такой математике, которая в то время, когда Ферма сформулировал свою теорему, еще не была придумана. Ферма никогда не мог бы додуматься до решения, предложенного Эндрю Уайлсом. У него, конечно, было совершенно другое решение.
Все это так ее поразило, что она невольно присела на пень. Глядя перед собой в пустоту, она проверяла уравнение.
Вот о чем он говорил! А математики-то так мучились!
Затем она тихо засмеялась.
Философ скорее решил бы эту загадку!
Жаль, что она не может познакомиться с Ферма.
Вот ведь старый шутник!
Немного спустя она поднялась. Пройдя через лес, Лисбет вскоре оказалась перед скотным двором, за которым находился дом.
Лисбет Саландер вошла на скотный двор через калитку возле старой сточной канавы. Никакой скотины на дворе не было. Она огляделась и сразу же убедилась, что здесь нет ничего, кроме трех автомобилей: белого «вольво» из салона «Автоэксперт», старого «форда» и выглядевшего несколько поновее «сааба». Да еще в глубине стояла проржавевшая борона и другие орудия, которыми когда-то пользовались для сельскохозяйственных работ.
Спрятавшись в темном помещении скотного двора, она стала наблюдать за жилым домом. Уже совсем стемнело, и теперь свет горел во всех окнах первого этажа. Она не заметила там никакого движения, но, как ей показалось, уловила отблески телевизионного экрана. Она взглянула на свои часы: 19.30. Идет программа новостей.
Ее удивило, что Залаченко поселился в таком безлюдном месте – это был странный выбор для того человека, какого она знала много лет назад. Она никогда бы не подумала, что увидит его в деревне, в небольшой белой усадьбе, скорее уж она ожидала найти его в какой-нибудь пригородной вилле или на заграничном курорте. Должно быть, он за свою жизнь нажил много врагов и помимо Лисбет Саландер. Ее смущало, что дом выглядит таким незащищенным, однако она предполагала, что внутри имеется оружие.
После долгих колебаний она выскользнула из скотного двора под сумеречное небо, неслышно пробежала через двор и остановилась, прижавшись спиной к фасаду жилого дома. Внезапно до нее донеслись слабые звуки музыки. Она крадучись обошла дом с другой стороны и попыталась заглянуть в окно, но окна были расположены чересчур высоко для нее.
Сложившиеся условия Лисбет не нравились. Первую половину жизни она провела в постоянном страхе перед человеком, который сейчас находился в доме, а вторую, после неудавшегося покушения на него, – в ожидании, что он снова окажется у нее на пути. На этот раз она решила не ошибиться. Может быть, Залаченко и стал старым калекой, но он был искусным убийцей, пережившим не одну схватку.
Кроме того, не следовало забывать про Рональда Нидермана.
Лучше всего было бы подловить Залаченко врасплох на открытом пространстве, например на дворе. Ей не хотелось затевать с ним разговоры, и она предпочла бы иметь в руках винтовку с оптическим прицелом. Она видела его только один раз в течение тех минут, когда он ходил в дровяной сарай, и едва ли стоило ждать, что он вдруг выйдет из дома для вечернего моциона. А это значило, что если она хочет дождаться более подходящего случая, то ей придется провести ночь в лесу. Спального мешка она не захватила, и, хотя вечер выдался довольно теплый, ночью наверняка будет холодно. Подобравшись к нему так близко, она не хотела позволить ему улизнуть. Она подумала о Мириам By и о своей маме.
Лисбет закусила губу. Ей нужно было как-то проникнуть в дом, хотя это было наихудшим вариантом. Можно, конечно, постучать в дверь и выстрелить, как только кто-то откроет, а затем войти и отыскать второго мерзавца. Однако в этом случае оставшийся в живых будет предупрежден, а у него, уж верно, есть при себе оружие. Нужно провести анализ последствий. Какая еще возможна альтернатива?
Неожиданно перед ней промелькнул профиль Нидермана, прошедшего мимо окна всего в нескольких метрах от нее. Обернувшись, он смотрел через плечо в глубь комнаты на человека, с которым разговаривал.
Они оба находились в комнате, расположенной слева от входа.
Лисбет приняла решение. Она вынула пистолет из кармана куртки, сняла его с предохранителя и бесшумно поднялась на крыльцо. Держа пистолет в левой руке, она медленно-медленно нажала на ручку входной двери. Дверь оказалась не заперта. Она нахмурилась: у нее появились сомнения. На двери имелось два замка.
Залаченко не оставил бы дверь незапертой. Кожа на затылке пошла мурашками.
Что-то здесь не так!
В прихожей ее встретил полный мрак. Справа виднелась лестница, ведущая наверх. Кроме того, здесь были две двери – одна впереди и другая слева. Сквозь щель над дверью мерцала полоска света. Она замерла и прислушалась. Затем из комнаты слева донесся голос и скрип отодвигаемого стула.
Она сделала два быстрых шага, распахнула дверь и направила перед собой пистолет. Комната была пуста.
Она услышала за спиной шорох и молниеносно обернулась, будто змея. В ту же секунду, когда она нацеливала пистолет, громадная ручища Рональда Нидермана железным обручем стиснула ее горло, а другая рука схватила ее руку, в которой она сжимала оружие. Держа за шею, он оторвал ее от пола и поднял вверх, точно куклу.
В первую секунду она забила ногами в воздухе, затем вывернулась и попыталась пнуть Нидермана в пах, но промахнулась и попала ему в ляжку. Ощущение было такое, точно она со всего размаху врезала ногой по дереву. Он сильнее сдавил ей горло; в глазах у нее потемнело, пистолет выпал из руки.
Черт побери!
Рональд Нидерман швырнул ее в комнату; она с грохотом ударилась о диван и скатилась на пол. Она почувствовала, как вся кровь прилила у нее к голове, и, шатаясь, поднялась на ноги. Ее взгляд упал на массивную треугольную пепельницу из стекла; буквально на лету схватив ее со стола, она с размаху попыталась швырнуть, но Нидерман перехватил занесенную руку. Сунув свободную кисть в брючный карман, она выхватила электрошокер, обернулась и ткнула им Нидерману в пах.
Сильный удар тока прошел по ее руке, которую держал Нидерман. Она думала, что он повалится на пол от боли, но он только удивленно посмотрел на нее сверху вниз. Глаза Лисбет Саландер изумленно расширились. Было видно, что он испытал какие-то неприятные ощущения, но боли почти не заметил. Он ненормальный!
Нидерман наклонился, отобрал у нее электрошокер и стал разглядывать его все с тем же удивленным выражением. Затем он ладонью ударил ее по щеке. Ей показалось, что ее ударили дубиной, и она рухнула на пол возле дивана. Подняв взгляд, она встретилась глазами с Нидерманом. Он с любопытством рассматривал ее, словно раздумывая, каким будет ее следующий шаг. Он был похож на кота, приготовившегося поиграть со своей жертвой.
Затем она услышала какое-то движение возле двери, ведущей в следующую комнату, и обернулась на шум.
На освещенное пространство медленно вышел он.
Он двигался, опираясь на костыль, и она увидела торчащий из штанины протез.
Левая рука у него заканчивалась бесформенной культей, на которой не хватало нескольких пальцев.
Она подняла взгляд выше и увидела его лицо. Вся левая половина, покрытая грубыми шрамами от ожогов, была похожа на лоскутное одеяло, от уха остался только краешек, брови отсутствовали. Она помнила его бодрым мужчиной атлетического сложения с густыми черными волосами, а теперь его голова совершенно облысела, а тело казалось высохшим. Роста в нем было 165 сантиметров.
– Здравствуй, папа! – произнесла она еле слышно.
Александр Залаченко смотрел на свою дочь, лицо его не выражало ничего.
Рональд Нидерман зажег верхний свет. Он проверил, нет ли у нее другого оружия, ощупав ее одежду, затем поставил на предохранитель ее «ванад» и вынул из него магазин. Залаченко прошел мимо нее, волоча ноги, сел в кресло и взял пульт управления.
Взгляд Лисбет упал на экран телевизора, который стоял у него за спиной. Залаченко щелкнул кнопкой, и Лисбет вдруг увидела мерцающее зеленое изображение той части усадьбы, которая находилась за скотным двором, и кусочек подъездной дороги. Камера ночного видения. Они знали, что она сюда едет.
– Я начал уж было думать, что ты не решишься сунуться, – сказал Залаченко. – Мы наблюдали за тобой с четырех часов. Ты задела почти что все сигнальные устройства, которые есть в усадьбе.
– Детекторы движения, – сказала Лисбет.
– Два на подъездной дороге и четыре в роще за лугом. Ты устроила свой наблюдательный пункт точно в том месте, где у нас установлена сигнализация. Оттуда открывается лучший обзор усадьбы. По большей части туда забредают лоси или косули, иногда люди, собирающие ягоды. Но человек с оружием в руках у нас тут редкое явление.
Он помолчал секунду.
– Неужели ты и впрямь думала, что Залаченко может поселиться в сельском домишке без всякой защиты?
Лисбет помассировала шею и попыталась встать.
– Сиди на полу, – резко приказал Залаченко.
Нидерман перестал возиться с ее пистолетом и спокойно на нее посмотрел. Приподняв одну бровь, он ухмыльнулся ей в лицо. Лисбет вспомнила разбитую физиономию Паоло Роберто, которую видела по телевизору, и решила, что лучше уж она останется на полу. Она перевела дыхание и прислонилась спиной к дивану.
Залаченко протянул здоровую правую руку. Нидерман вынул из кармана брюк пистолет и передал его Залаченко. Лисбет заметила, что это был пистолет марки «ЗИГ-Зауэр» – стандартное оружие полицейских. Залаченко кивнул. Они не обменялись ни словом, но Нидерман отвернулся, надел куртку и вышел из комнаты. Лисбет услышала, как открылась и снова закрылась входная дверь.
– Не вздумай только делать никаких глупостей! Как только ты попытаешься встать, я в тебя выстрелю.
Лисбет расслабила мышцы. Прежде чем она до него доберется, он успеет всадить в нее две, а то и три пули. Скорее всего, он пользуется боеприпасами, которые вызывают большую кровопотерю, и она умрет через несколько минут.
– Вид у тебя жуткий, – сказал Залаченко, указывая на колечко у нее на брови. – Шлюха да и только.
Лисбет устремила на него пристальный взгляд.
– Но глаза у тебя мои, – сказал он.
– Больно? – спросила она, кивнув на его протез.
Залаченко посмотрел на нее долгим взглядом.
– Нет. Теперь уже нет.
Лисбет кивнула.
– Ты бы с радостью убила меня, – сказал он.
Она не ответила. Он вдруг расхохотался.
– Я много раз вспоминал о тебе за эти годы. Приблизительно столько же раз, сколько смотрел на себя в зеркало.
– Не надо было трогать мою маму!
Залаченко захохотал:
– Твоя мать была шлюха.
Глаза Лисбет сделались угольно-черными.
– Никакая она не шлюха. Она работала кассиршей в продуктовом магазине и старалась прожить на заработанные деньги.
Залаченко снова захохотал.
– Можешь воображать себе о ней, что тебе угодно. Я-то знаю, что она была шлюха. Она постаралась поскорее забеременеть, а потом хотела заставить меня жениться на ней. Больно надо мне было жениться на шлюхе!
Лисбет ничего не ответила. Она глядела в дуло пистолета и ждала, когда он хоть на секунду отвлечется.
– С поджогом это ты хитро проделала. Я тебя ненавидел. Но со временем это стало не важно. Ты не стоила того, чтобы тратить на тебя силы. Если бы ты оставила все как есть, я бы о тебе и не вспоминал.
– Чушь! Тебя нанял Бьюрман, чтобы ты прикончил меня.
– Это совсем другое дело. Тут было деловое соглашение. Ему нужна была хранящаяся у тебя пленка, а я занимаюсь такими делами.
– И ты подумал, что я отдам тебе эту пленку!
– Да, доченька. Уверен, что отдала бы. Ты даже не представляешь себе, какими покладистыми становятся люди, когда их о чем-нибудь попросит Нидерман. В особенности если он пустит в ход бензопилу и отпилит одну из твоих ножек. Кстати, в моем случае это был бы обмен баш на баш: ногу за ногу.
Лисбет подумала о Мириам By, когда та находилась в руках Нидермана на складе под Нюкварном. Залаченко по-своему истолковал выражение ее лица:
– Можешь не волноваться. Мы не собираемся тебя расчленять.
Затем он взглянул на нее:
– Бьюрман тебя действительно изнасиловал?
Она ничего не ответила.
– Надо же, какой у него был дурной вкус! В газетах я читал, что ты вроде бы шлюха. Меня это не удивляет. Я могу понять, что на тебя не позарится ни один парень.
Лисбет по-прежнему не отвечала.
– Пожалуй, надо бы попросить Нидермана, чтобы он тебя трахнул. По-моему, тебе этого очень не хватает.
Он немного подумал над этой идеей.
– Впрочем, Нидерман не занимается сексом с девками. Нет, он не гомик. Ему просто не нужен секс.
– Тогда тебе самому, пожалуй, придется меня трахнуть, – вызывающе сказала Лисбет.
Ну, подойди же поближе!
– Ну уж нет! Я не извращенец.
Оба помолчали.
– Чего же мы ждем? – спросила Лисбет.
– Мой компаньон вот-вот вернется. Ему только нужно увести отсюда подальше твой автомобиль и выполнить еще одно небольшое поручение. А где твоя сестра?
Лисбет пожала плечами.
– Отвечай, когда тебя спрашивают!
– Не знаю, и, честно говоря, меня это не интересует.
Он снова захохотал:
– Сестринская любовь? У Камиллы всегда были мозги в голове, а у тебя только труха.
Лисбет ничего не ответила.
– Но должен признаться, что посмотреть на тебя вот так, вблизи, доставляет мне истинное удовольствие.
– Залаченко! – заговорила она. – Какой же ты все-таки зануда! Скажи, это Нидерман застрелил Бьюрмана?
– Конечно. Рональд Нидерман превосходный боец. Он не только исполняет приказы, но при необходимости умеет действовать и по собственной инициативе.
– Где ты его раскопал?
Залаченко взглянул на дочь с каким-то странным выражением. Он уже открыл было рот, словно собирался что-то сказать, но передумал и промолчал. Покосившись на входную дверь, он с усмешкой посмотрел на Лисбет.
– Так значит, ты этого не вычислила, – сказал он. – А ведь Бьюрман говорил, что у тебя редкостное умение отыскивать сведения.
Затем Залаченко громко захохотал.
– Мы встретились с ним в Испании в начале девяностых, когда я еще не успел оправиться после твоей зажигательной бомбочки. Ему было двадцать два года, и он стал моими руками и ногами. Он не наемный работник, он мой партнер. Наше общее предприятие процветает.
– Торговля людьми?
Он пожал плечами:
– Скорее можно сказать, что мы занимаемся разносторонней деятельностью и поставляем различные товары и услуги. Главная идея предприятия всегда должна скрываться на глубине и не маячить на поверхности. Но неужели ты действительно не поняла, кто такой Рональд Нидерман?
Лисбет молчала. Она не сразу поняла, на что он намекает.
– Он – твой брат, – сказал Залаченко.
– Нет! – выдохнула Лисбет.
Залаченко снова захохотал. Но ствол пистолета был по-прежнему угрожающе направлен на нее.
– По крайней мере, сводный брат, – уточнил Залаченко. – Появился на свет в результате того, что, выполняя задание в Германии, я однажды позволил себе развлечься. И когда меня не станет, он продолжит наше семейное предприятие.
– А он знает, что я его сводная сестра?
– Разумеется, знает. Но если ты думаешь, что можешь сыграть на его родственных чувствах, я советую тебе лучше об этом забыть. Его семья – это я. Ты для него только далекий отзвук. Кстати, могу тебе сообщить, что он не единственный твой родственник. У тебя помимо него есть еще по меньшей мере четверо братьев и три сестры в разных странах. Один из этих братьев – полный идиот, зато другой неплохо удался. Он управляет таллиннским отделением нашего предприятия. Но Рональд – единственный, кто по-настоящему унаследовал мои способности.
– Как я понимаю, мои сестры не участвуют в семейном предприятии.
Залаченко посмотрел на нее с недоумением.
– Залаченко! Ты просто обыкновенная сволочь, ненавидящая женщин. Почему вы убили Бьюрмана?
– Бьюрман был дурак. Он не поверил своим глазам, обнаружив, что ты моя дочь. Он ведь был одним из немногих в этой стране, кто знал о моем прошлом. Признаться, я немного поволновался, когда он вдруг связался со мной, но потом все разрешилось наилучшим образом. Он помер, и вина легла на тебя.
– Но почему вы его застрелили? – повторила Лисбет.
– Вообще-то это не было запланировано. Я думал, что наше сотрудничество благополучно продлится еще много лет. Иметь знакомство в Службе безопасности – это всегда неплохо, хотя бы даже и с дурачком. Но тот журналист из Энскеде каким-то образом узнал про его связи со мной и позвонил как раз в тот момент, когда Рональд был у него в квартире. Бьюрман запаниковал и вышел из-под контроля. Рональду пришлось экспромтом принимать решение. И он поступил очень правильно.
У Лисбет упало сердце, когда отец подтвердил то, о чем она уже и сама догадалась. Даг Свенссон нащупал какую-то связь. Она проговорила тогда с Дагом и Миа больше часа. Миа ей сразу понравилась, к Дагу она отнеслась более прохладно. К несчастью, он слишком сильно напоминал ей Микаэля Блумквиста – неисправимый идеалист, думающий, будто он может переделать мир своими книгами! Но она поверила в искренность его намерений.
В общем и целом поход к Дагу и Миа оказался напрасной тратой времени. Они не могли подсказать ей, где нужно искать Залаченко. Дагу Свенссону попадалось его имя, и он начал копать в этом направлении, но не знал, что это за личность.
Зато она сама допустила во время своего посещения роковую ошибку.
Она знала, что между Бьюрманом и Залаченко должна существовать какая-то связь, поэтому стала задавать вопросы о Бьюрмане, пытаясь выяснить, не попадалось ли случайно Дагу Свенссону где-нибудь это имя. Даг с ним не сталкивался, но у него было отличное чутье. Он немедленно обратил внимание на это имя и стал осаждать ее расспросами.
Хотя Лисбет мало что сообщила Дагу Свенссону о Бьюрмане, тот мгновенно понял, что Бьюрман является одним из действующих лиц этой драмы. Он также сообразил, что обладает нужной ей информацией. Они договорились встретиться еще раз после праздников и обсудить все накопившиеся вопросы. Затем Лисбет Саландер уехала домой и легла спать. Проснувшись утром, она узнала из новостей, что в одной квартире в районе Энскеде ночью были убиты два человека.
Дагу Свенссону она открыла только одну полезную вещь – сообщила ему имя Нильса Бьюрмана. А Даг, вероятно, снял трубку и позвонил Бьюрману, как только она вышла из квартиры.
Связующим звеном послужила она сама. Если бы она не пришла к Дагу Свенссону, они с Миа остались бы живы.
Залаченко захохотал:
– Ты не представляешь себе, как мы удивились, когда полиция начала искать тебя в связи с убийством.
Лисбет закусила губу. Залаченко посмотрел на нее пристально.
– Как ты меня отыскала? – спросил он.
Она пожала плечами.
– Лисбет! Рональд вернется очень скоро. Я могу сказать ему, чтобы он переломал тебе все кости и добился ответа. Давай-ка избавь нас от этого труда!
– Почтовый ящик. Я нашла автомобиль Нидермана, взятый из салона, и дождалась, когда тот человек явился вынимать почту.
– Ага! Вот как просто, оказывается! Спасибо. Я это возьму на заметку.
Лисбет немного подумала. Дуло пистолета по-прежнему было направлено ей в грудь.
– Скажи, ты действительно надеешься, что и на этот раз как-нибудь пронесет? – спросила Лисбет. – Ты наделал слишком много ошибок, полиция тебя вычислит.
– Я знаю, – ответил ее папенька. – Вчера позвонил Бьёрк и сказал, что один журналист из «Миллениума» разнюхал всю историю, и теперь это уже только вопрос времени. Возможно, нам придется что-то предпринять в отношении журналиста.
– Наберется длинный список, – сказала Лисбет. – Микаэль Блумквист, и главный редактор Эрика Бергер, и секретарь редакции, и несколько служащих, и это еще только «Миллениум». Кроме них у тебя будет еще Драган Арманский и несколько служащих «Милтон секьюрити». Потом еще Бублански и другие полицейские из следственной группы. Сколько же человек тебе надо будет убить, чтобы замести следы? Тебя вычислят.
Залаченко снова захохотал:
– Ну и что! Я ни в кого не стрелял, и против меня нет никаких технических улик. Пускай вычисляют на здоровье, кого хотят. Уж поверь мне: в этом доме они могут проводить сколько угодно обысков, но не найдут ровным счетом ничего такого, что могло бы связать меня с какой бы то ни было преступной деятельностью. В дурдом тебя засадил не я, а Служба безопасности, и вряд ли они добьются того, чтобы им там выложили все документы до единого.
– Нидерман! – напомнила Лисбет.
– Уже завтра на рассвете Рональд уедет в отпуск за границу и побудет там, пока все не утихнет.
Залаченко торжествующе посмотрел на Лисбет:
– Ты все равно останешься главной подозреваемой в убийстве. Так что если ты исчезнешь, это для всех будет удобнее всего.
Прошло уже минут пятьдесят, когда наконец вернулся Нидерман. На этот раз он был в сапогах.
Лисбет Саландер украдкой присмотрелась к человеку, который, по словам ее отца, приходился ей сводным братом, но не заметила в нем ни малейшего сходства с собой. Напротив, он был ее полной противоположностью. Вдобавок у нее появилось четкое ощущение, что с Рональдом Нидерманом что-то не в порядке. Его сложение, неопределенные черты лица и голос, словно у мальчика, явно указывали на какой-то генетический сбой. Он не почувствовал удара током, и кисти рук у него были слишком большие. Все в Рональде Нидермане казалось не совсем нормальным.
«Похоже, что в генах Залаченко имеется целый букет различных отклонений», – подумала она с горечью.
– Готово? – спросил Залаченко.
Нидерман кивнул и протянул руку за своим «ЗИГ-Зауэром».
– Я с тобой, – сказал Залаченко.
– Туда придется порядком пройти пешком.
– Я пойду. Принеси мне куртку.
Нидерман пожал плечами и сделал, как было сказано. Затем он занялся своим пистолетом, между тем как Залаченко переоделся и ненадолго скрылся в соседней комнате. Лисбет следила за тем, как Нидерман навинчивал адаптер с кустарным глушителем.
– Ну, пошли! – сказал Залаченко с порога.
Нидерман наклонился и поднял ее на ноги. Лисбет встретилась с ним глазами.
– Я и тебя убью, – сказала она.
– Самоуверенности у тебя не отнимешь, – прокомментировал ее отец.
Нидерман снисходительно улыбнулся ей и, подтолкнув к двери, вывел за порог. Он шел сзади, крепко придерживая ее за шею. Его пальцы охватывали ее шею кольцом. Путь лежал в лесок к северу от скотного двора.
Они двигались медленно, и Нидерман то и дело останавливался, поджидая Залаченко. У них были с собой мощные фонарики. Когда они очутились в лесу, Нидерман отпустил ее шею и пропустил вперед, следуя за ней на расстоянии нескольких метров и держа нацеленный ей в спину пистолет.
По заросшей тропинке они прошли метров четыреста. Два раза Лисбет споткнулась, но оба раза ее ставили на ноги.
– Теперь сверни направо, – приказал Нидерман.
Еще через десять метров они вышли на полянку. Лисбет увидела выкопанную в земле яму. Луч фонарика, который держал Нидерман, выхватил из темноты воткнутую в кучу земли лопату. Наконец она поняла, в чем заключалось поручение, которое выполнял Нидерман. Он подтолкнул ее к яме, она пошатнулась и упала на четвереньки, глубоко зарывшись пальцами в рыхлую землю. Она встала и без всякого выражения посмотрела на него. Залаченко никуда не спешил, а Нидерман спокойно дожидался его, не отводя дуло пистолета от Лисбет.
Залаченко запыхался. Прошла минута, прежде чем он произнес:
– Следовало бы что-то сказать, но мне не о чем с тобой говорить.
– О'кей, – согласилась Лисбет. – Мне тоже, в общем-то, не о чем с тобой говорить.
Она криво усмехнулась, глядя ему в лицо.
– Ну так давайте покончим с этим делом! – сказал Залаченко.
– Я очень рада, что могу напоследок сообщить тебе новость, – сказала Лисбет. – Полиция постучит в твою дверь уже этой ночью.
– Ерунда! Я так и знал, что ты начнешь блефовать. Ты пришла сюда только для того, чтобы меня убить. Ты ни с кем об этом не говорила.
Улыбка Лисбет сделалась еще шире. На ее лице внезапно появилось злорадное выражение:
– Позволь показать тебе кое-что, папочка!
Она медленно опустила руку в левый карман брюк и достала какой-то четырехугольный предмет. Рональд Нидерман внимательно следил за каждым ее движением.
– Каждое сказанное тобой за последний час слово было передано на интернет-радио.
Она показала «Палм Тангстен».
На лбу Залаченко, на месте отсутствующих бровей, собрались морщины.
– Покажи, – протянул он здоровую руку.
Лисбет кинула ему компьютер. Он поймал его на лету.
– Ерунда, – сказал Залаченко. – Это обыкновенный палмтоп.
Когда Рональд Нидерман потянулся, чтобы взглянуть на компьютер, Лисбет Саландер швырнула ему прямо в глаза горсть песка. Песок ослепил его, но он автоматически нажал на курок. Раздался приглушенный выстрел, но Лисбет уже отскочила на два шага в сторону и пуля просвистела там, где она только что стояла.
Она схватила лопату и с размаху опустила ее острым краем на руку, в которой он держал пистолет. Лопата изо всей силы ударила ему по костяшкам, и Лисбет увидела, как «ЗИГ-Зауэр» отлетел далеко в сторону и упал где-то в кустах. Из глубокого пореза над мизинцем струей хлынула кровь.
Он же должен орать от боли!
Шаря перед собой в воздухе окровавленной рукой, Нидерман двинулся вперед, одновременно отчаянно протирая другой рукой глаза. У Лисбет оставалась единственная возможность выиграть этот бой: нужно было немедленно нанести такой удар, который превратил бы его в беспомощного калеку. Но в физической силе она безнадежно ему уступала. Чтобы убежать в лес, ей нужно было пять секунд. Высоко взмахнув лопатой, она постаралась повернуть рукоять так, чтобы попасть в него лезвием, но заняла неправильную позицию, и лопата плашмя ударила его по лицу.
Его переносица хрустнула во второй раз за эти несколько дней, и Нидерман замычал. Все еще ослепленный, он все же, размахнувшись, правой рукой сумел отпихнуть от себя Лисбет Саландер. Она отлетела назад, споткнулась о древесный корень и упала, но через секунду вскочила на ноги. Нидерман был на какое-то время обезврежен.
«У меня получится!» – мелькнуло в мыслях.
Она уже сделала два шага к зарослям, как вдруг краем глаза увидела, что Александр Залаченко поднимает руку.
«Черт! Старик тоже с пистолетом!» – молнией сверкнуло в мозгу.
Она шарахнулась в сторону, и в тот же миг прозвучал выстрел. Пуля попала ей во внешнюю сторону бедра, и сила удара развернула ее на месте.
Боли она не почувствовала.
Вторая пуля попала ей в спину и засела под левой лопаткой, и теперь все тело пронзила резкая, парализующая боль.
Она упала на колени и несколько секунд не могла шевельнуться. Она сознавала, что сзади остался Залаченко, он был метрах в шести. Последним усилием она упрямо встала с земли и, шатаясь, сделала шаг в направлении кустов.
У Залаченко было достаточно времени, чтобы прицелиться.
Третья пуля попала ей в голову примерно на два сантиметра выше левого уха. Пробив череп, пуля вызвала целую сеть радиальных трещин в черепной кости и остановилась в массе серого вещества примерно в четырех сантиметрах от коры больших полушарий.
Для Лисбет Саландер медицинское описание местоположения пули было чистой теорией. Практически же пуля оказала непосредственное тяжелое травматическое воздействие. Последним ощущением Лисбет был удар огненно-красной боли, который сменился белым светом.
Затем – мрак.
Щелк.
Залаченко попытался выстрелить еще раз, но руки у него тряслись так сильно, что он уже не мог целиться. Она чуть было не ушла. Наконец он понял, что она уже мертва, и опустил пистолет, но его продолжало трясти от прилива адреналина. Он посмотрел на свое оружие. Он хотел оставить пистолет дома, но потом все же сходил за ним и положил в карман куртки, как будто это был оберег. Монстр, а не человек! Их было двое взрослых мужчин, причем один из них не кто-нибудь, а Рональд Нидерман, да еще вооруженный «ЗИГ-Зауэром»! А эта чертова шлюха все равно чуть было не убежала!
Он бросил взгляд на тело дочери. В свете карманного фонаря она была похожа на окровавленную тряпичную куклу. Он поставил пистолет на предохранитель, засунул его в карман куртки и направился к Рональду Нидерману, который беспомощно стоял, ничего не видя от слез, с окровавленной рукой и разбитым в кровь носом. В последний раз у него текла кровь из носа после чемпионского матча с Паоло Роберто, а теперь его изувечил удар лопатой.
– По-моему, у меня опять сломана переносица, – сказал он.
– Дурак, – буркнул Залаченко. – Она же чуть не ушла.
Нидерман все еще протирал глаза. Он не чувствовал боли, но глаза слезились, и он почти ничего не видел.
– Да выпрямись ты наконец, черт тебя побери, – презрительно покачал головой Залаченко. – И что бы ты без меня делал!
Нидерман отчаянно моргал. Залаченко поковылял к лежавшему на земле телу дочери и потащил, ухватив за шиворот. Приподняв тело, он поволок его к выкопанной в земле яме, которая должна была стать ее могилой. Яма была слишком мала, чтобы она поместилась там в полный рост. Он подтащил тело так, что ноги высунулись за край ямы, и отпустил. Она свалилась вниз, как мешок картошки, и осталась лежать в скорченной позе зародыша.
– Закапывай, – приказал Залаченко. – Чтобы уж нам поскорее вернуться домой.
У полуослепшего Нидермана работа заняла довольно много времени. Лишнюю землю, не поместившуюся в яме, он, энергично махая лопатой, раскидал вокруг.
Залаченко закурил сигарету, разглядывая результаты работы Нидермана. Его все еще продолжало трясти, но адреналин уже начал приходить в норму. При мысли, что ее больше нет, он вдруг почувствовал облегчение. Он все еще помнил тот взгляд, которым она много лет назад посмотрела на него, перед тем как бросить пакет с бензином.
Было уже девять часов вечера. Оглядевшись, Залаченко кивнул. Довольно скоро им удалось отыскать в кустах «ЗИГ-Зауэр» Нидермана, а затем они повернули к дому. Залаченко чувствовал необыкновенное удовлетворение. Сначала он занялся рукой Нидермана. Рана от удара лопатой оказалась очень глубокой, и Залаченко пришлось вооружиться иглой и ниткой, чтобы ее зашить; этому искусству он еще пятнадцатилетним мальчишкой научился в военном училище в Новосибирске. По крайней мере, обезболивания тут не требовалось, но рана могла оказаться настолько серьезной, что Нидерману пришлось бы обращаться с ней в больницу. Он наложил на палец лубок и забинтовал руку.
Закончив с этим делом, он открыл бутылку пива, а Нидерман отправился в ванную промывать глаза.
Микаэль Блумквист прибыл на Центральный вокзал Гётеборга в девять часов. Часть потерянного из-за поломки времени поезд наверстал, но прибыл все же с некоторым опозданием. Последний час поездки Микаэль обзванивал из поезда автосалоны, сдававшие машины напрокат. Сначала он хотел найти машину в Алингсосе, с тем чтобы выйти там из поезда, но оказалось, что в такое позднее время это уже невозможно. В конце концов он бросил эту бесполезную затею и заказал себе «фольксваген» в одной из гостиниц Гётеборга. Ему сказали, что он может забрать машину на площади Йернторг. Он не решился связываться с общественным транспортом Гётеборга с его запутанной системой проездных билетов, разобраться в которой способен разве что инженер по ракетостроению, и предпочел сразу же взять такси.
Получив наконец заказанную машину, он обнаружил, что в бардачке нет карты. Пришлось искать работающую в вечернее время заправку и покупать карту там. Немного подумав, он приобрел еще и карманный фонарик, бутылку минеральной воды и стаканчик кофе в дорогу, который он поставил в стеклянную подставку возле панели приборов. Было уже половина одиннадцатого, когда он проезжал Партилле, направляясь из Гётеборга на север, по дороге на Алингсос.
В половине десятого мимо могилы Лисбет Саландер пробегал лис. Животное остановилось, тревожно оглядываясь по сторонам. Лис инстинктивно почувствовал, что здесь кто-то зарыт, но решил, что зарытое находится так глубоко, что не стоит и пытаться раскапывать. Лучше поискать добычу полегче.
Где-то поблизости зашумел в кустах какой-то ночной зверек, и лис прислушался к шороху. Он сделал осторожный шаг, но прежде чем продолжить охоту, поднял заднюю лапку и, жалобно заскулив, пометил место.
Обычно Бублански никому не звонил поздно вечером по служебным вопросам, но на этот раз он не смог удержаться. Инспектор снял трубку и набрал номер Сони Мудиг.
– Прости, что я звоню так поздно. Ты еще не спишь?
– Нет, не беспокойся.
– Я только что дочитал до конца расследование девяносто первого года.
– Похоже, что тебе, как и мне, было не оторваться от этого чтения.
– Соня... Как ты понимаешь то, что тут происходит?
– У меня такое впечатление, что Гуннар Бьёрк, занимающий выдающееся место в списке клиентов, отправил Лисбет Саландер в дурдом, когда она попыталась защитить себя и свою мать от сумасшедшего убийцы, которому покровительствовала Служба безопасности. В этом ему помогал, в частности, Петер Телеборьян, на заключение которого мы в значительной степени опирались при оценке ее психического здоровья.
– Но это же совершенно меняет все представление о ней!
– Это многое объясняет.
– Соня, ты можешь заехать за мной завтра в восемь часов?
– Конечно могу.
– Мы съездим в Смодаларё и поговорим с Гуннаром Бьёрком. Я разузнал о нем. Он находится на больничном по причине ревматизма.
– Я с нетерпением буду ждать встречи с ним.
– По-моему, нам придется полностью пересмотреть наше представление о Лисбет Саландер.
Грегер Бекман украдкой взглянул на жену. Эрика Бергер стояла у окна гостиной и глядела на водную гладь. В руке у нее был мобильник, и Грегер знал, что она ждет звонка Микаэля Блумквиста. Вид у нее был такой расстроенный, что он подошел и обнял ее.
– Блумквист взрослый мальчик, – сказал Грегер. – Но уж если ты так беспокоишься, то позвонила бы лучше в полицию.
Эрика Бергер вздохнула.
– Это надо было сделать уже несколько часов назад. Но не это меня так расстраивает.
– Мне следует об этом знать?
Она кивнула.
– Расскажи.
– Я скрывала от тебя. И от Микаэля. А главное, от редакции.
– Скрывала?
Она обернулась к мужу и рассказала ему, что ее пригласили работать главным редактором в «Свенска моргонпостен». Грегер Бекман удивленно вскинул брови.
– Не понимаю, почему ты об этом не рассказывала, – сказал он. – Это же для тебя просто здорово! Подарок судьбы!
– Наверное, потому, что я чувствую себя предательницей.
– Микаэль поймет. Для каждого человека когда-то приходит время сделать следующий шаг. И теперь это время настало для тебя.
– Я знаю.
– Ты действительно уже решила?
– Да, я решила. Но у меня не хватило духу рассказать кому-нибудь об этом. И потом, у меня такое чувство, что я ухожу в самый неподходящий момент.
Он покрепче обнял жену.
Драган Арманский потер глаза и выглянул в окно. За окном реабилитационного центра в Эрставикене стояла тьма.
– Нужно позвонить инспектору Бублански, – сказал он.
– Нет, – возразил Хольгер Пальмгрен. – Ни Бублански, ни вообще кто бы то ни было из людей, облеченных властью, ни разу и пальцем для нее не шевельнул. Так оставьте ее самостоятельно разбираться со своими делами.
Арманский внимательно посмотрел на бывшего опекуна Саландер. Он все еще находился под впечатлением поразительных изменений к лучшему, которые произошли в состоянии Пальмгрена со времени их последней встречи в рождественские праздники. Речь его по-прежнему оставалась невнятной, зато глаза ожили и заблестели по-новому. Кроме того, у Пальмгрена появилась злость, которой Арманский раньше никогда за ним не замечал. В этот вечер адвокат поведал ему в деталях всю историю, которую восстановил Блумквист, и Арманский пришел в ужас.
– Она же попытается убить своего отца!
– Возможно, – спокойно согласился Пальмгрен.
– Или, наоборот, Залаченко убьет ее.
– И это возможно.
– А мы будем тут спокойно ждать?
– Драган! Вы хороший человек, но что там сделает или не сделает Лисбет Саландер и останется ли она жива или умрет – это не ваше дело.
Пальмгрен развел руками. К нему внезапно вернулась давно утраченная координация движений. Казалось, будто драматические события последних недель вдохнули в него новые силы.
– Я никогда не испытывал симпатии к людям, которые решают все сами без суда и следствия. Но с другой стороны, я не встречал ни одного человека, у которого было бы для этого столько оснований, как у нее. В ее случае это веление судьбы, так судил рок задолго до того, как она родилась. Нам с вами остается только решить, как мы встретим Лисбет, если она вернется.
Арманский огорченно вздохнул и покосился на старого адвоката.
– А если следующие десять лет она проведет в «Хинсеберге»,[159] то она сама сделала этот выбор. Я же по-прежнему останусь ее другом.
– Я никогда не подозревал раньше, что у вас такой либертарианский[160] взгляд на жизнь.
– Раньше у меня его не было, – сказал Хольгер Пальмгрен.
Мириам By лежала в кровати, уставясь глазами в потолок. Рядом с ней горел ночник, тихо играло радио. Передавали «On a Slow Boat to China».[161] Вчера она очнулась в больнице, куда ее привез Паоло Роберто. Она то спала, то вдруг беспокойно просыпалась. Врачи говорили, что у нее сотрясение мозга. В любом случае ей требовался покой. Кроме того, у нее были сломан нос и три ребра и все тело было изранено. Левая бровь так распухла, что глаз стал похож на узкую щелочку. Она не могла пошевельнуться, так как каждое движение отдавалось болью. Болела и шея, поэтому ей на всякий случай надели ортопедический воротник. Доктора заверили ее, что она полностью восстановится.
Проснувшись вечером, она увидела сидящего возле ее кровати Паоло Роберто. Он широко улыбнулся ей и спросил, как она себя чувствует. Она подумала: «Неужели я выгляжу так же ужасно, как он?»
У него накопились к ней вопросы, она на них отвечала. Почему-то ее вовсе не удивило, что он оказался другом Лисбет Саландер. Видно было, что он самолюбивый парень. Лисбет такие нравились, а самоуверенных нахалов она не выносила. Различие было тонким, но Паоло Роберто относился к первой категории.
Теперь выяснилось, каким образом он вдруг оказался на складе под Нюкварном. Она удивилась, что он так упорно преследовал черный фургон, и испугалась, услышав, какие находки полиция откопала на территории склада.
– Спасибо, – сказала она. – Ты спас мне жизнь.
Он покачал головой и долго молчал, прежде чем заговорить.
– Я пытался объяснить Блумквисту. Он не очень понял. Думаю, ты поймешь лучше, ведь ты сама занимаешься боксом.
И она его поняла. Тот, кто сам не присутствовал на складе под Нюкварном, никогда не поймет, что значит биться с монстром, который не ощущает боли. Она вспомнила, какой беспомощной чувствовала себя рядом с ним.
Под конец разговора она просто молча держала его за перевязанную руку. Они ничего не объясняли друг другу. Для этого не было нужных слов. Когда она снова проснулась, он уже ушел. Она мечтала, чтобы Лисбет Саландер дала о себе знать.
Ведь Нидерман охотится за ней.
Мириам By боялась, как бы он ее не поймал.
Лисбет Саландер было нечем дышать. Она не сознавала, сколько прошло времени, но знала, что ее застрелили, и скорее инстинктом, чем разумом, ощущала, что зарыта в землю. Левая рука совсем не слушалась. Стоило ей хотя бы напрячь какой-нибудь мускул, как в плечо волнами накатывали приступы боли. Сознание окутывала мгла.
Правая рука оказалась у нее под щекой, и она начала инстинктивно отскребать землю от носа и рта. Земля была песчанистая и сравнительно сухая. Ей удалось освободить крошечное, величиной с кулачок, пространство перед лицом.
Она не имела представления, сколько времени ей пришлось пролежать в могиле. Но она понимала, что попала в смертельно опасное положение. Наконец в голове у нее оформилась законченная мысль:
Поняв это, она почувствовала, что ее охватила паника. Ей стало нечем дышать. Она не могла пошевельнуться. Тонна земли придавила ее ко дну могильной ямы.
Она попробовала пошевелить ногой, но только напрягла мышцы понапрасну. Затем попыталась подняться. Это оказалось ошибкой – едва она надавила головой, стараясь выпрямиться, как тотчас же в виски молнией стрельнула боль.
Когда к ней снова вернулась способность думать, она осторожно проверила, какие части тела ей еще служат. Только правая рука, находившаяся возле ее лица, была в состоянии делать движения и перемещаться на несколько сантиметров.
Лисбет Саландер начала скрести землю. Поднажав локтем, она сумела отвоевать некоторое пространство для маневра. Не поворачивая руки, она, надавливая на землю кулаком, расширила свободное пространство перед лицом. Надо откапываться.
Потом она поняла, что под ее скрюченным телом, между животом и ногами, есть пещерка. Там находился основной запас воздуха, благодаря которому она еще оставалась жива. Она начала отчаянно поворачиваться корпусом туда и сюда и почувствовала, как земля обваливается вниз. Тяжесть, давившая на грудь, чуть-чуть уменьшилась. Она уже могла передвигать руку на пространстве в несколько сантиметров.
Минуту за минутой она в полубессознательном состоянии продолжала трудиться. Она отскребала песчаную почву с лица и горсть за горстью укладывала ее под себя. Понемногу ей удалось высвободить руку настолько, что стало возможно убирать землю с головы. Сантиметр за сантиметром она освободила голову. Нащупав что-то твердое, она обнаружила, что держит в руке обломок корня или палочку. Она принялась разгребать землю сверху. Земля по-прежнему оставалась рыхлой и не слишком плотной.
Было уже десять часов, когда лис, возвращаясь в свое логово, снова оказался возле могилы Лисбет Саландер. Пообедав полевкой, он был сыт и доволен, как вдруг почуял чье-то присутствие. Он замер на месте и навострил уши. Его нос и усы мелко задрожали.
И тут из-под земли, словно какой-то неживой предмет, высунулись пальцы Лисбет Саландер. Окажись на месте лиса человек, он отреагировал бы на это зрелище точно так же. Он пустился наутек.
Лисбет ощутила, как ее руки коснулась струя холодного воздуха. Она снова могла дышать.
Ей потребовалось еще полчаса, чтобы выбраться из могилы. Она даже не запомнила, как все это происходило. Ей показалось странным, что левая рука почему-то перестала ее слушаться, но она продолжала механически отгребать землю правой.
Нужно было что-нибудь такое, чем можно копать. Она не сразу сообразила, чем может воспользоваться, но потом опустила руку в яму, кое-как добралась до нагрудного кармана и достала портсигар, подаренный Мириам By. Открыв портсигар, она стала орудовать им как совком. Горсть за горстью она выбирала рыхлую землю и отбрасывала ее взмахом запястья. Неожиданно заработало правое плечо, и она высвободила его из-под земли. Выбросив еще немного земли, она смогла приподнять голову. Теперь правое плечо и голова оказались над поверхностью. Высвободив часть корпуса, она начала выползать сантиметр за сантиметром, пока вдруг земля не отпустила из своей хватки ноги.
С закрытыми глазами она поползла от могилы и продолжала двигаться, пока не наткнулась плечом на древесный ствол. Она стала медленно разворачиваться всем телом, и наконец ствол оказался у нее за спиной. Прислонившись к нему, она отерла рукой залепившую глаза грязь и приподняла веки. Вокруг стоял непроглядный мрак и ледяной холод, но она вся вспотела. В голове, левом плече и бедре чувствовалась тупая боль, но у нее не хватило сил подумать, почему все болит. Десять минут она неподвижно сидела и только дышала. Затем поняла, что ей нельзя здесь оставаться.
Она с трудом поднялась на ноги; вокруг все качалось.
Тотчас же на нее напала тошнота, она нагнулась, и ее тут же вырвало.
Затем она пошла. Она не имела никакого представления ни о том, в какую сторону она идет, ни о том, куда направляется. Правая нога ее плохо слушалась; время от времени она, споткнувшись, падала на колени, и каждый раз сильная боль пронзала ей голову.
Она не знала, сколько времени они так шла, но вдруг краем глаза увидела дом. Она изменила направление и поковыляла дальше. Только дойдя до сарая на краю двора, она поняла, что движется прямиком к жилищу Залаченко. Она остановилась, зашатавшись, как пьяная.
Фотоэлементы на подъездной дорожке и на сарае. Она пришла с другой стороны. Они ее не обнаружили.
От этой мысли она растерялась. Она понимала, что находится сейчас не в той форме, чтобы связываться с Нидерманом и Залаченко. Разглядывая белеющий в темноте дом, она стояла неподвижно.
Щелк. Дерево. Щелк. Пожар.
Перед мысленным взором стояла канистра с бензином и спичка.
Она с трудом повернулась и, шатаясь, поковыляла к надворной постройке. Наконец дотащилась до двери, закрытой на деревянный засов. Ей удалось открыть засов, приподняв его правым плечом, – он упал на землю со стуком, и она с грохотом распахнула дверь. Шагнув в темноту, она огляделась вокруг.
Это был дровяной сарай. Бензина в нем не было.
Сидевший за кухонным столом Залаченко вскинул голову – где-то снаружи хлопнула дверь. Отодвинув занавеску, он глянул за окно, в темноту. Прошло несколько секунд, прежде чем его глаза стали что-то различать во мраке. Ветер к ночи все усиливался, а в конце недели прогноз обещал шторм. И тут он увидел, что дверь сарая приоткрыта.
За дровами он ходил с Нидерманом еще до темноты – на самом деле необходимости в этом не было, и вышли они главным образом для того, чтобы показаться на глаза Лисбет Саландер и выманить ее из укрытия.
Неужели Нидерман забыл закрыть дверь на засов? Иногда он бывает таким недотепой! Залаченко покосился на дверь гостиной, где спал на диване его сын и помощник. Он хотел было разбудить немца, но потом решил не трогать его и сам встал со стула.
За бензином Лисбет нужно было идти на скотный двор, где стояли машины. Тяжело дыша, она села, прислонившись к колоде для рубки дров. Надо передохнуть. Она просидела всего несколько минут, когда услышала приближающиеся к сараю неровные шаги Залаченко.
В темноте к северу от Мелльбю Микаэль ошибся поворотом. Вместо того чтобы свернуть на Носсебру, он продолжал ехать на север и обнаружил свою ошибку, только когда доехал до Трёчёрна. Он остановился и сверился с атласом.
Выругавшись, он повернул на юг и поехал обратно в Носсебру.
За секунду до того, как Александр Залаченко вошел в дровяной сарай, Лисбет Саландер схватила правой рукой топор с колоды. У нее не было сил занести оружие над головой, но она, держа его в одной руке, сделала замах снизу вверх и, опираясь на здоровую ногу, развернулась всем корпусом.
Едва Залаченко успел нажать на выключатель, как в тот же миг лезвие топора ударило ему в лицо, рассекло правую щеку и вонзилось на несколько миллиметров в лобную кость. Он даже не успел понять, что произошло, но в следующий миг его мозг опознал боль и он издал дикий крик.
Рональд Нидерман рывком пробудился от сна и, ничего не понимая, подскочил на диване. Он услышал вой, который в первый момент показался ему нечеловеческим. Вой доносился со двора. Затем он понял, что это кричит Залаченко, и поспешно вскочил на ноги.
Лисбет Саландер снова взмахнула топором, но тело ее не послушалось. Она собиралась занести топор выше и обрушить его на голову отца, но ее силы уже истощились, и она попала не туда, куда метила, а под коленку. Однако под действием силы тяжести лезвие вошло так глубоко, что топор застрял там и вырвался из ее руки, когда Залаченко ничком упал на пол. Он непрерывно орал.
Она наклонилась, чтобы снова взяться за топор. Пол под ней покачнулся, мозг точно пронзила молния. Ей пришлось сесть. Она протянула руку и ощупала карманы его куртки. В правом кармане у него по-прежнему лежал пистолет. Она сосредоточила взгляд, надпись на пистолете расплывалась перед глазами.
Браунинг калибра 22.
Жалкий скаутский пистолет.
Вот почему она осталась жива. Пуля из «ЗИГ-Зауэра» или из другого пистолета более крупного калибра пробила бы ее черепушку насквозь, оставив огромную дырку.
В тот момент, когда она формулировала для себя эту мысль, послышались шаги проснувшегося Нидермана. Фигура великана заполнила весь дверной проем. Он застыл на пороге, уставясь на нее широко открытыми, ничего не понимающими глазами. Залаченко дико орал. Его лицо превратилось в кровавую маску. Под коленкой у него торчал застрявший в ноге топор. Перед ним сидела на полу грязная и окровавленная Лисбет. Вид у нее был, будто она явилась из фильма ужасов того сорта, каких больше чем достаточно насмотрелся в свое время Нидерман.
Нечувствительный к боли Рональд Нидерман, похожий на бронебойного робота, всю жизнь не любил темноту. Сколько он себя помнил, темнота всегда таила для него какую-то угрозу.
Он своими глазами видел живущие в темноте существа, и его постоянно подстерегал неописуемый ужас. И вот сейчас ужас обрел ясные очертания.
Девка, сидящая на полу, была покойницей. В этом не было никакого сомнения.
Он сам зарыл ее в могилу.
Следовательно, существо на полу было не живой девкой, а исчадием загробного мира, против которого бессильны человеческие руки и оружие.
Превращение из человека в мертвеца уже началось. Ее кожа стала чешуйчатой, как у ящерицы. Оскаленные зубы сделались острыми, как лезвие бритвы, чтобы вырывать ими клочья живого мяса. Изо рта высовывался и облизывал губы змеиный язык. На окровавленных пальцах отросли длинные, как клинки, заостренные когти. Он видел, как горели во тьме ее глаза. Он услышал ее глухое рычание и увидел, как она напрягла мускулы, чтобы броситься и разорвать ему глотку.
Он вдруг ясно и отчетливо увидел, что у нее сзади хвост, который извивается и яростно колотит по полу.
И тут она подняла пистолет и выстрелила. Пуля пролетела так близко от уха Нидермана, что он услышал свист поднятого ею ветра. Он увидел, как у нее изо рта вырвался ему навстречу язык пламени.
Это было уже слишком!
У него отшибло все мысли.
Он повернулся и помчался прочь что было духу. Она сделала еще один выстрел, на этот раз совсем мимо цели, но после этого выстрела у него словно выросли крылья. Будто лось, он одним прыжком перемахнул через забор и исчез во тьме в направлении проезжей дороги. Он несся, подгоняемый безотчетным страхом.
Лисбет изумленно смотрела ему вслед, пока он не исчез из глаз.
Она дотащилась до двери и выглянула в темноту, но его и след простыл. Залаченко наконец перестал орать, он лежал на полу и только постанывал. Она открыла пистолет и увидела, что в нем остался только один патрон. Она подумала, прострелить ему башку или нет, но потом напомнила себе, что в темноте где-то еще бегает Нидерман, так что последний патрон лучше было на всякий случай приберечь. Если он нападет на нее, против него, вероятно, будет мало одного патрона двадцать второго калибра. Но и это все-таки лучше, чем ничего.
Она с трудом встала, хромая, вышла из сарая и закрыла за собой дверь. Целых пять минут ей понадобилось, чтобы поставить на место засов. Шатаясь, она пересекла двор, зашла в дом и нашла телефон, который стоял в кухне. Она набрала номер, которым не пользовалась вот уже два года. Его не было дома. Заговорил автоответчик.
– Здравствуйте! Это Микаэль Блумквист. Сейчас я не могу вам ответить. Оставьте ваше имя и номер телефона. Я позвоню вам, как только смогу.
Пи-и-и...
– Микаэль! – начала она и поняла, что говорит так, точно во рту у нее каша. Она прокашлялась. – Микаэль, это Саландер.
Дальше она не знала, что говорить, и медленно положила трубку.
«ЗИГ-Зауэр» Нидермана лежал на кухонном столе в разобранном виде, приготовленный к чистке, рядом виднелся «ванад» Сонни Ниеминена. Она бросила браунинг на пол, подковыляла к столу и взяла «ванад», собираясь проверить магазин. Там же она нашла свой мини-компьютер и засунула его себе в карман. Затем она проковыляла к мойке и налила полную чашку ледяной воды. Выпив четыре чашки, она подняла глаза и неожиданно увидела в старом зеркале для бритья свое собственное лицо. С перепуга она чуть было не выстрелила в отражение.
То, что она там увидела, скорее напоминало звериную морду, чем человеческое лицо. Она увидела сумасшедшую с искаженным лицом и раскрытым ртом. Кожу покрывала короста из затвердевшей глины, смешанной с кровью. Теперь она поняла, отчего убежал Рональд Нидерман.
Она подошла к зеркалу поближе и тут вдруг заметила, что волочит левую ногу. В бедре она ощущала резкую боль – там, куда попала первая пуля Залаченко. Вторая угодила в плечо, парализовав левую руку, и там тоже болело.
Однако сильнее всего болела голова, от этой боли она шаталась на ходу. Медленно подняв правую руку, она провела пальцами по затылку и нащупала огромную дыру входного отверстия.
Потрогав пальцем дырку в черепе, она вдруг с ужасом поняла, что прикоснулась к собственному мозгу и ее рана настолько серьезна, что она находится на краю смерти. Скорее всего, ей уже давно бы полагалось умереть. Единственное, чего она не могла понять, это как она до сих пор еще держится на ногах.
Внезапно ее одолела смертельная усталость. Не понимая, что с ней происходит – накатывает ли на нее обморок или сон, – она дотащилась до кухонного диванчика, осторожно опустилась на него и легла головой (здоровой стороной) на подушку.
Ей необходимо было прилечь, чтобы собраться с силами, хотя она сама понимала, что спать нельзя, пока на улице бродит Нидерман. Рано или поздно он сюда вернется. Рано или поздно Залаченко выберется из сарая и притащится в дом, но у нее больше не было сил стоять на ногах. Ее зазнобило. Она сняла пистолет с предохранителя.
Рональд Нидерман в нерешительности остановился на дороге между Соллебрунном и Носсебру. Он был один. Кругом царила тьма. К нему вернулась способность соображать, и ему было стыдно вспоминать о своем бегстве. Он не мог понять, как это случилось, но пришел к логическому заключению, что, по-видимому, ей удалось выжить и каким-то образом откопаться из могилы.
Залаченко требовалась его помощь. Следовательно, он должен вернуться в усадьбу и свернуть ей шею.
В то же время у Рональда Нидермана было такое чувство, что все уже кончено. Это чувство появилось у него давно. После первого же разговора с Бьюрманом все, что бы они ни делали, постоянно шло не так. Залаченко словно подменили, как только он услышал имя Лисбет Саландер. С этого момента он отбросил все принципы осторожности и умеренности, которые проповедовал в течение долгих лет.
Нидерман не мог решить, что делать.
Залаченко нужна медицинская помощь.
Если только она не успела его убить.
В связи с этим перед ним вставали вопросы.
Он кусал губы.
Много лет они с отцом были партнерами. Это были очень успешные годы. За это время он скопил довольно много денег и, кроме того, знал, где Залаченко прячет свое состояние. Он обладал необходимыми средствами и навыками для того, чтобы продолжить дело. Поэтому самым разумным было бы уйти отсюда, не оглядываясь. Одну вещь Залаченко надежно вбил ему в голову: если ситуация стала неразрешимой, уходи без лишних сантиментов. Это основа выживания – ради проигранного дела не стоит даже пальцем шевельнуть!
В ней не было ничего сверхъестественного. Но ее присутствие было тем, что называется bad news.[162] Она приходилась ему сводной сестрой.
И он явно ее недооценивал.
Рональда Нидермана раздирали два желания. Одна его часть хотела вернуться назад и свернуть ей шею. Другая часть хотела бежать дальше, пока темно.
Паспорт и бумажник лежали у него в заднем кармане. Ему незачем возвращаться. В усадьбе не осталось ничего нужного.
Разве что машина.
Он все еще стоял, раздираемый сомнениями, когда из-за пригорка вынырнули огни автомобильных фар. Он повернул голову. Возможно, он сумеет раздобыть себе транспорт другим способом. Все, что ему нужно, – это машина, на которой он сможет добраться до Гётеборга.
Впервые в жизни – по крайней мере с тех пор, как она вышла из младенческого возраста, – Лисбет Саландер оказалась не в состоянии самостоятельно справиться с ситуацией. За свою жизнь ей не раз приходилось участвовать в драках, переносить побои, становиться по воле государства объектом принудительной госпитализации и терпеть насилие со стороны частных лиц. Ей, кажется, выпало на долю больше издевательств морального и физического характера, чем может вынести обыкновенный человек.
Но в ответ она всегда могла взбунтоваться. Она отказалась отвечать на вопросы Телеборьяна, а когда подвергалась какой-то форме физического насилия, могла вырваться и спрятаться в одиночестве.
Перелом переносицы можно было пережить.
Но жить с дыркой в черепе было невозможно.
На этот раз она не могла уползти домой в свою кровать, укрыться с головой одеялом и проспать два дня, а потом встать и вернуться к обычной жизни так, словно ничего не случилось.
Сейчас она пострадала так серьезно, что сама себе ничем не могла помочь. Ее одолела такая усталость, что тело перестало повиноваться.
«Нужно немного поспать», – подумала она. И вдруг с непреложной уверенностью осознала, что если она даст себе волю и закроет глаза, то, вероятнее всего, никогда уже больше их не откроет. Проанализировав этот вывод, она затем поняла, что ей уже все равно. Эта мысль показалась даже приятной.
Последней ее мыслью была мысль о Мириам By.
Закрыв глаза, она все же не выпустила из руки снятый с предохранителя пистолет Сонни Ниеминена.
Микаэль Блумквист издалека разглядел в свете фар Рональда Нидермана и сразу же его узнал. Трудно было не узнать белокурого великана ростом в двести пять сантиметров, сложенного, как бронебойный робот. Нидерман замахал ему руками. Микаэль уменьшил свет фар и притормозил. Сунув руку в наружный карман сумки для ноутбука, он достал «гавернмент», найденный на письменном столе Лисбет Саландер. Он остановился в пяти метрах от Нидермана и, выключив мотор, открыл дверцу.
– Спасибо, что остановился, – сказал Нидерман прерывающимся голосом. После бега он еще не отдышался. – Я попал в автомобильную аварию. Ты не мог бы подвезти меня до города?
У Нидермана оказался странно высокий голос.
– Разумеется, я могу помочь тебе добраться до города, – сказал Микаэль Блумквист и направил на Нидермана пистолет. – Ляг на землю.
Казалось, в эту ночь неприятностям Нидермана не будет конца. Он с сомнением посмотрел на Микаэля.
Нидерман ничуть не боялся ни пистолета, ни человека, который держал его в руке. Однако к оружию он относился с уважением. Всю свою жизнь он провел в мире, где правили оружие и грубая сила. Он считал, что каждый, кто направляет на него пистолет, полон отчаянной решимости и готов пустить его в ход. Щурясь, он пытался оценить человека, который держал пистолет, но свет фар позволял разглядеть только темный силуэт. Полицейский? Но, судя по тому, как он говорил, это не полицейский. Полицейские объявляют свое звание. Во всяком случае, так происходит в кино.
Он взвесил свои шансы. Он знал, что если пойдет напролом, то сможет завладеть оружием. Однако человек с пистолетом вел себя хладнокровно и выбрал позицию за раскрытой дверцей машины. Он успеет выпустить хотя бы одну, а то и две пули. Если действовать быстро, противник может промахнуться или не попасть в жизненно важный орган, однако, будучи ранен, он, возможно, уже будет не в состоянии продолжать бегство. Лучше дождаться другого, более удобного момента.
– Ложись немедленно, – рявкнул Микаэль.
Он отвел ствол пистолета на несколько сантиметров вбок и выстрелил в сторону обочины.
– Следующая пуля будет тебе в ногу, – произнес Микаэль громким и четким командным голосом.
Рональд Нидерман, ослепленный светом фар, опустился на колени.
– Кто ты? – спросил он.
Микаэль сунул руку в карман на дверце, вынул купленный на заправочной станции фонарик и направил луч Нидерману в лицо.
– Руки за спину, – приказал Микаэль. – Ноги врозь!
Он ждал, пока Нидерман нехотя выполнял приказание.
– Я знаю, кто ты такой. Если ты вздумаешь делать глупости, буду стрелять без предупреждения. Я целюсь в легкое ниже лопатки. Возможно, ты мог бы меня одолеть, но это тебе дорого обойдется.
Он положил фонарик на землю, снял с себя ремень и сделал из него петлю, в точности так, как его учили в стрелковой части в Кируне двадцать лет назад, когда он проходил военную службу. Встав между ног белокурого великана, он надел петлю на его руки и затянул ее выше локтей. Так силач Нидерман стал практически беспомощен.
Что дальше? Микаэль огляделся – они были совершенно одни на темной дороге. Паоло Роберто ничего не преувеличил, описывая Нидермана. Это оказался поистине громадный детина. Вопрос только в том, почему этот гигант бежал сломя голову, словно за ним гнался сам дьявол.
– Я ищу Лисбет Саландер. Я полагаю, ты ее встречал.
Нидерман не ответил.
– Где Лисбет Саландер? – спросил Микаэль.
Нидерман как-то странно на него посмотрел. Он никак не мог понять, что такое случилось в эту странную ночь и почему ничего не ладится.
Микаэль пожал плечами. Он вернулся к машине, открыл багажник и достал из него буксирный трос. Не мог же он оставить связанного Нидермана посреди дороги! Оглядевшись, он заметил на столбе в тридцати метрах от себя блестящий в лучах фар дорожный знак: «Осторожно, лоси».
– Вставай!
Приставив дуло пистолета к затылку Нидермана, он отвел его к дорожному знаку, заставил спуститься в канаву и приказал сесть спиной к столбу. Нидерман заколебался.
– Все очень просто, – сказал Микаэль. – Ты убил Дага Свенссона и Миа Бергман. Это были мои друзья. Я не собираюсь отпускать тебя посреди дороги. Так что ты либо будешь сидеть связанным, либо я прострелю тебе коленную чашечку. Выбор за тобой.
Нидерман сел. Микаэль обмотал буксирный трос вокруг его шеи и зафиксировал голову. Затем использовал все восемнадцать метров троса для того, чтобы обмотать великана вокруг корпуса. Оставив небольшой конец троса, он привязал его руки к столбу и закрепил несколькими добрыми морскими узлами.
Покончив с этим, Микаэль снова спросил, где Лисбет. Не получив ответа, он пожал плечами и оставил Нидермана сидеть у столба. Только вернувшись к своей машине, он почувствовал приток адреналина и осознал, что сделал. Перед глазами у него мелькало лицо Миа Бергман.
Закурив сигарету и отпив минералки из пластиковой бутылки, Микаэль посмотрел на видневшееся в темноте существо у столба с дорожным знаком. Затем он сел за руль, сверился с картой и понял, что до поворота к усадьбе Карла Акселя Бодина остался еще километр. Мотор заурчал, и машина проехала мимо Нидермана.
Медленно миновав поворот с указателем на Госсебергу, Микаэль поставил машину возле сарая на лесной дороге, ответвляющейся в ста метрах от предыдущего поворота. Он вынул пистолет и включил фонарик. На глинистой дороге он увидел свежий след колес и понял, что недавно тут стояла другая машина, но не стал размышлять над этим открытием. Вернувшись пешком к повороту на Госсебергу, он посветил на почтовый ящик, увидел надпись «PL92 – К. А. Бодин» и пошел дальше по этой дороге.
Была уже почти полночь, когда он увидел свет в усадьбе. Остановившись, он несколько минут простоял, прислушиваясь, но не услышал ничего, кроме обычных ночных звуков. Не выходя на подъездную дорогу, он прошел краем луга, приблизился к постройкам со стороны скотного двора и остановился перед открытым пространством в тридцати метрах от дома. Он был предельно сосредоточен и насторожен – марш-бросок Нидермана к дороге означал, что здесь что-то случилось.
На полпути через двор Микаэль уловил какой-то звук. Он быстро обернулся и встал на колено, подняв перед собой пистолет. Через несколько секунд он понял, что звук доносится со стороны сарая. Там кто-то стонал. Он быстро пересек лужайку и остановился. Заглянув за угол, он увидел, что внутри горит свет.
Послышалась какая-то возня. Он поднял засов, приоткрыл дверь и увидел залитое кровью лицо и полные ужаса глаза. На полу лежал топор.
– Господи боже мой, что за чертовщина! – промолвил он еле слышно.
Затем он разглядел протез.
Залаченко!
Лисбет Саландер точно тут побывала. Ему трудно было представить себе, что здесь произошло. Он быстро закрыл дверь и запер ее на засов.
Оставив Залаченко в дровяном сарае, а Нидермана привязанным к столбу на дороге в Соллебрунн, Микаэль быстро пересек двор, направляясь к жилому дому. Там могло оказаться какое-нибудь неизвестное ему третье лицо, тоже представляющее опасность, но от дома веяло ощущением пустоты, как от нежилого. Опустив ствол пистолета, он осторожно открыл входную дверь и очутился в темной прихожей. В стороне кухни светился прямоугольник открытой двери. Доносилось тиканье настенных часов. Он подошел к кухонной двери и сразу же увидел Лисбет Саландер, лежащую на диванчике.
При виде ее истерзанного тела Микаэль в первый миг застыл на месте. Он заметил, что в безвольно свисающей с дивана руке она держит пистолет. Медленно подойдя, он опустился на колени. Ему вспомнилось, как он недавно нашел Дага и Миа, и в первую секунду показалось, что Лисбет тоже мертва. Затем он уловил едва заметное движение и понял, что она дышит. При вздохе из ее груди вырывались слабые хрипы.
Он протянул руку и стал осторожно вынимать из ее ладони пистолет. Внезапно ее пальцы напряглись и сжали рукоять. Приоткрыв глаза, несколько секунд она сквозь узкие щелочки смотрела на него. Взгляд ее был мутным. Затем он услышал, что она что-то тихонько бормочет, и с трудом различил слова:
– Чертов Калле Блумквист.
Затем она снова закрыла глаза и выпустила из руки пистолет. Он положил оружие на пол, достал мобильный телефон и набрал номер спасательной службы.
Когда сестра Ханна Никандер разбудила доктора Андерса Юнассона, на часах было около половины второго ночи.
— Что случилось? — растерянно спросил он.
— К нам летит вертолет. Двое пациентов. Пожилой мужчина и молодая женщина. У нее огнестрельные ранения.
— Ясно, — устало сказал Андерс Юнассон.
Он чувствовал себя совсем сонным, хоть и вздремнул всего каких-нибудь полчаса. В эту ночь ему выпало дежурить в отделении неотложной помощи Сальгренской больницы Гётеборга. Вечер выдался на редкость тяжелым. После того как он в 18.00 заступил на дежурство, больница приняла четверых, пострадавших при лобовом столкновении автомобилей возле городка Линдуме. Один из них находился в критическом состоянии, а у одного констатировали смерть почти сразу после поступления. Еще Андерс Юнассон оказал помощь официантке, ошпарившей ногу на кухне какого-то ресторана с Авеню, а также спас жизнь четырехлетнему мальчугану, который проглотил колесо от игрушечного автомобиля и был доставлен в больницу без признаков дыхания. Далее он успел перебинтовать девочку, угодившую на велосипеде в яму. Дорожные службы не нашли ничего лучшего, как вырыть яму на съезде с велосипедной дорожки, а кто-то вдобавок сбросил в яму ограждение. На лицо девочке наложили шов из четырнадцати стежков, и ей потребуются два новых передних зуба. Еще Юнассон пришил кусочек большого пальца столяру-любителю, который тот отсек себе рубанком.
К одиннадцати часам количество нуждающихся в неотложной помощи уменьшилось. Доктор совершил обход и проверил состояние пациентов, доставленных раньше и уже успевших отправиться в комнату отдыха, чтобы попытаться немного прийти в себя. Дежурство продолжалось до 6.00, и Андерсу Юнассону редко удавалось заснуть, даже если никого не доставляли на «скорой», но в эту ночь он почти мгновенно отключился.
Сестра Ханна Никандер подала ему кружку чая. Никаких подробностей о прибывающих пациентах она узнать пока не успела.
Андерс Юнассон покосился в окно и увидел в стороне моря мощные вспышки молний. Вертолет явно успел вылететь в последнюю минуту. Внезапно начался сильный дождь — на Гётеборг обрушилась непогода.
Стоя у окна, он услышал шум мотора и увидел, что к посадочной площадке приближается раскачиваемый шквалистым ветром вертолет. Затаив дыхание, Андерс Юнассон напряженно следил за тем, как летчик с трудом сохраняет контроль над машиной. Затем вертолет пропал из его поля зрения, и он услышал, что мотор сбавил обороты. Сделав глоток чая, доктор отставил кружку.
Носилки Андерс Юнассон встретил у входа в отделение неотложной помощи. Другой дежурный врач, Катарина Хольм, занялась тем пациентом, которого ввезли первым, — пожилым мужчиной с сильно изувеченным лицом. Доктору Юнассону досталась вторая пострадавшая — женщина с огнестрельными ранениями. Он быстро осмотрел ее, воспользовавшись окуляром, и констатировал, что перед ним девушка, на вид не более двадцати лет, сильно перепачканная землей и кровью, с тяжелыми повреждениями. Приподняв плед, в который ее закутала Служба спасения, он заметил, что раны на бедре и плече кто-то заклеил широким серебристым скотчем, и счел это на редкость здравой мыслью: скотч удерживал бактерии снаружи, а кровь внутри. Пуля вошла с внешней стороны бедра и прошила мышечную ткань насквозь. Затем он приподнял плечо девушки и определил место входа второй пули — в спине. Выходное отверстие отсутствовало, следовательно, пуля застряла где-то в плече. Андерс Юнассон понадеялся, что легкое не задето, и поскольку крови в полости рта он не обнаружил, то сделал вывод, что, вероятно, обошлось.
— Рентген, — сказал он ассистирующей медсестре. Более подробных объяснений не требовалось.
Под конец Андерс Юнассон разрезал повязку на голове девушки, наложенную персоналом Службы спасения. Нащупав пальцами входное отверстие и поняв, что девушка ранена в голову, он похолодел. Выходное отверстие здесь тоже отсутствовало.
Андерс Юнассон на секунду остановился и посмотрел на девушку. Ему вдруг стало не по себе. Он часто сравнивал себя с вратарем, стоявшим между пациентом и похоронным бюро «Фонус». На его рабочем месте ежедневно появлялись люди в разном состоянии, но с одной и той же целью — получить помощь. Среди них встречались семидесятичетырехлетние тетеньки, у которых останавливалось сердце прямо посреди крупнейшего торгового центра «Нурдстан», четырнадцатилетние мальчики, протыкавшие себе левое легкое отверткой, и шестнадцатилетние девушки, наевшиеся таблеток экстази, а затем танцевавшие по восемнадцать часов и падавшие замертво с посиневшими лицами. Встречались жертвы производственных травм и разного рода насилия. Попадались малыши, атакованные бойцовскими собаками на площади Васаплатсен, и рукастые мужчины, собиравшиеся лишь подпилить несколько досок электропилой «блэк-и-декер» и случайно разрезавшие себе запястье до мозговой трубчатой кости.
Андерс Юнассон составлял их последний рубеж обороны. Именно ему приходилось решать, как действовать, — прими он ошибочное решение, и пациент мог умереть или остаться на всю жизнь инвалидом. Чаще всего он действовал правильно, поскольку проблемы подавляющего большинства пациентов носили совершенно конкретный характер и требовали принятия понятных и конкретных мер; скажем, удар ножом в легкое или раздробление костей в результате автомобильной аварии. Выживет пациент или нет — это зависело от степени тяжести травмы и от умения врача.
Два типа травм Андерс Юнассон ненавидел. Первым были серьезные ожоги, которые почти независимо от принятых мер приводили к пожизненным страданиям. Вторым типом являлись черепно-мозговые травмы.
Лежавшая перед ним девушка могла жить с пулями в бедре и в плече. Но кусочек свинца, засевший у нее в мозгу, представлял собой проблему совершенно иного масштаба. Вдруг он услышал, что сестра Ханна что-то говорит.
— Простите?
— Это она.
— Что вы имеете в виду?
— Лисбет Саландер. Девушка, которую уже несколько недель разыскивают за тройное убийство в Стокгольме.
Андерс Юнассон посмотрел на лицо пациентки. Сестра Ханна была права: копию паспортной фотографии этой девушки он, как и все прочие шведы, начиная с Пасхи, регулярно видел на первых страницах газет перед любым табачным киоском. И вот теперь убийцу подстрелили саму, что, пожалуй, по большому счету было справедливо.
Однако его это не касалось. Его работа заключалась в спасении жизни пациента, будь он убийцей трех человек или нобелевским лауреатом. Или даже тем и другим сразу.
Далее началась типичная для отделения неотложной помощи хаотичная, но эффективная деятельность. Дежурный персонал привычно взялся за дело. Оставшуюся одежду Лисбет Саландер разрезали, сестра измерила кровяное давление — 100/70, а он сам тем временем приставил к груди пациентки стетоскоп и стал слушать удары сердца. Они казались относительно регулярными, в отличие от дыхания, бывшего далеко не столь регулярным.
Не колеблясь, доктор Юнассон сразу определил состояние Лисбет Саландер как критическое. Раны на плече и бедре могли пока подождать — достаточно двух компрессов или даже тех кусков скотча, которые накрепко приклеила какая-то вдохновенная душа. Главное — голова. Доктор Юнассон распорядился сделать компьютерную томографию — с помощью того самого томографа, в который больница вложила деньги налогоплательщиков.
Андерс Юнассон был голубоглазым блондином, родом из Умео. На разных должностях он проработал в Сальгренской и Восточной больницах двадцать лет — был научным сотрудником, патологом и врачом отделения неотложной помощи. У него была некая особенность, поражавшая коллег и заставлявшая персонал гордиться работой под его началом: он ставил перед собой задачу не дать умереть ни одному из пациентов его смены, и каким-то таинственным образом ему действительно удавалось держаться на нуле. Кое-кто из его пациентов, правда, все-таки умирал, но происходило это уже в ходе дальнейшего лечения или по причинам, никак не зависящим от действий врача.
К тому же Юнассон обладал неортодоксальным взглядом на врачебное искусство. Он полагал, что иногда врачи склонны чересчур поспешно сдаваться, не разобравшись как следует, либо тратят излишне много времени на попытки точно поставить пациенту диагноз. Разумеется, без этого невозможно назначить правильное лечение, однако проблема заключается в том, что, пока врач будет думать, пациент может умереть. А в худшем случае врач придет к выводу, что ситуация безнадежна, и прекратит лечение.
Между тем пациента с пулей в голове Андерс Юнассон получил впервые в своей практике. Здесь, вероятно, требовался нейрохирург. Этой области он не знал, но вдруг сообразил, что, возможно, ему повезло куда больше, чем он того заслуживал. Перед тем как помыться и надеть одежду для операции, он подозвал Ханну Никандер.
— Есть один американский профессор по имени Фрэнк Эллис, который работает в Каролинской больнице Стокгольма, но в данный момент находится в Гётеборге. Он известный специалист по проблемам в области мозга и к тому же мой хороший друг. Он живет в отеле «Рэдиссон» на Авеню. Будьте добры, узнайте его номер телефона.
Пока Андерс Юнассон ждал рентгеновских снимков, Ханна Никандер уже вернулась с номером отеля «Рэдиссон». Андерс Юнассон бросил взгляд на часы — 01.42 — и поднял трубку. Ночной портье в «Рэдиссон» упорно отказывался соединять его в такое время суток с кем бы то ни было, и, чтобы добиться своего, доктору Юнассону пришлось в достаточно резких выражениях описать ситуацию как экстренную.
— Доброе утро, Фрэнк, — сказал Андерс Юнассон, когда трубку наконец сняли. — Это Андерс. Я узнал, что ты в Гётеборге. У тебя нет желания приехать в Сальгренскую больницу и поассистировать в операции на мозге?
— Are you bullshitting me?[163] — донеслось с другого конца провода.
В голосе слышалось сомнение. Несмотря на то что Фрэнк Эллис прожил в Швеции много лет и свободно говорил по-шведски, хоть и с американским акцентом, предпочитал он все же английский. Андерс Юнассон говорил по-шведски, а Эллис отвечал по-английски.
— Фрэнк, мне жаль, что я пропустил твою лекцию, но я подумал, что ты сможешь дать мне урок в частном порядке. У меня тут женщина с ранением в голову. Входное отверстие прямо над левым ухом. Я бы не позвонил тебе, если бы не нуждался в second opinion.[164] И мне трудно представить себе лучшего советчика.
— Ты это всерьез? — спросил Фрэнк Эллис.
— Пациентка — девушка двадцати пяти лет.
— И ей прострелили голову?
— Входное отверстие есть, а выходного нет.
— Но она жива?
— Слабый, но регулярный пульс, дыхание менее регулярное, давление сто на семьдесят. У нее, кроме того, пуля в плече и огнестрельное ранение бедра. С этими двумя проблемами я могу справиться.
— Это звучит многообещающе, — сказал профессор Эллис.
— Многообещающе?
— Если у человека отверстие от пули в голове и он по-прежнему жив, то ситуацию надо считать обнадеживающей.
— Ты можешь мне проассистировать?
— Я должен признаться, что провел вечер в компании добрых друзей. До кровати я добрался в час ночи, и у меня в крови, вероятно, впечатляющее содержание алкоголя…
— Принимать решения и производить вмешательство буду я. Но мне нужен ассистент, который сможет заметить, если я начну делать какую-нибудь глупость. И, честно говоря, когда речь идет об оценке повреждений мозга, даже в стельку пьяный профессор Эллис, вероятно, даст мне много очков вперед.
— О'кей. Я приеду. Но ты будешь моим должником.
— Такси ждет перед гостиницей.
Профессор Фрэнк Эллис поднял очки на лоб, почесал в затылке и постарался сосредоточиться на экране компьютера, показывавшем каждый уголок и закоулок мозга Лисбет Саландер. Пятидесятитрехлетний, с иссиня-черными, чуть тронутыми сединой волосами и темной щетиной, с фигурой, которая свидетельствовала о регулярном посещении гимнастического зала, Эллис походил на второстепенного персонажа из Городской службы скорой помощи.
В Швеции Фрэнку Эллису нравилось. Приехав сюда молодым ученым по обмену в конце 1970-х годов, он задержался на два года. Потом регулярно снова приезжал до тех пор, пока ему не предложили должность профессора в Каролинской больнице. К тому времени он уже обладал именем с международной известностью.
Андерс Юнассон знал Фрэнка Эллиса четырнадцать лет. Впервые они встретились на семинаре в Стокгольме, где обнаружили, что оба являются заядлыми любителями ловли рыбы на мушку. Андерс пригласил американца на рыбалку в Норвегию. На протяжении всех этих лет они поддерживали контакт и неоднократно совместно выезжали на природу, однако работать вместе им не приходилось.
— Мозг — это таинство, — произнес профессор Эллис. — Я посвятил его изучению двадцать лет. Вообще-то даже больше.
— Я знаю. Прости, что я тебя вытащил, но…
— Ничего. — Фрэнк Эллис махнул рукой. — С тебя бутылка «Гранманье», когда мы в следующий раз поедем на рыбалку.
— О'кей. Это недорого.
— Несколько лет назад, когда я работал в Бостоне, у меня была одна пациентка — я описал этот случай в «Нью Ингленд джорнал оф медсин», — девушка, такого же возраста, как твоя. Она направлялась в университет, когда кто-то выстрелил в нее из арбалета. Стрела попала в конец брови с левой стороны, пронзила голову и вышла почти посередине затылка.
— И девушка выжила? — спросил пораженный Юнассон.
— Когда ее доставили в больницу, вид у нее был жуткий. Мы подрезали стрелу и сунули голову девушки в томограф. Стрела прошла прямо сквозь мозг. По логике вещей девушка должна была бы умереть или, по крайней мере, пребывать в коме.
— Каково же было ее состояние?
— Она все время находилась в сознании и, более того, сохраняла полную ясность ума, хотя, разумеется, была страшно напугана. Единственная проблема заключалась в том, что у нее в голове сидела стрела.
— Что ты предпринял?
— Ну, я взял щипцы, выдернул стрелу и заклеил рану пластырем. Примерно так.
— Девушка выжила?
— До момента выписки ее состояние считалось критическим, но, честно говоря, ее можно было отправлять домой в первый же день. У меня никогда не было более здоровой пациентки.
Андерс Юнассон подумал, уж не разыгрывает ли его профессор Эллис.
— С другой стороны, — продолжал Эллис, — несколько лет назад, в Стокгольме, моим пациентом был сорокадвухлетний мужчина, который ударился головой об оконную раму, причем не очень сильно. Ему сразу стало настолько плохо, что «скорая помощь» отвезла его в больницу. Я получил его в бессознательном состоянии. У него была маленькая шишка и совсем небольшое кровоизлияние. Однако он через девять дней умер в реанимации, так и не приходя в сознание. Я по сей день не знаю, что стало причиной смерти. В протоколе вскрытия мы написали «кровоизлияние в мозг в результате несчастного случая», но никого из нас этот вывод не удовлетворил. Кровоизлияние было столь незначительным и располагалось таким образом, что не должно было вообще ни на что повлиять. Тем не менее у него постепенно прекратили работать печень, почки, сердце и легкие. Чем старше я становлюсь, тем больше воспринимаю все это как своего рода рулетку. Лично мне кажется, что мы никогда не сумеем точно определить, как именно функционирует мозг. Что ты намерен делать?
Он постучал ручкой по изображению на экране компьютера.
— Я надеялся, что это мне объяснишь ты.
— Расскажи, как ты оцениваешь ситуацию.
— Ну, во-первых, похоже, что пуля мелкого калибра. Она попала в висок, прошла в мозг сантиметра на четыре и остановилась возле бокового желудочка, где имеется кровоизлияние.
— Меры?
— Пользуясь твоей терминологией — взять щипцы и вытащить пулю тем же путем.
— Отличное предложение. Но я бы, пожалуй, воспользовался самым тонким из имеющихся у тебя пинцетов.
— Так просто?
— А что нам остается делать? Мы можем оставить пулю на месте, и не исключено, что пациентка проживет до ста лет, но это тоже дело случая. У нее может развиться эпилепсия или мигрень и любая другая проблема. А было бы крайне нежелательно сверлить ей череп и проводить операцию через год, когда сама рана уже заживет. Пуля лежит чуть в стороне от крупных кровеносных сосудов. В этом случае я бы рекомендовал тебе ее вытащить, но…
— Но что?
— Пуля меня особенно не тревожит. Ранения мозга удивительны — если девушка выжила, получив пулю в голову, это говорит о том, что она переживет и ее удаление. Проблема сосредоточена скорее здесь. — Он показал участок на экране. — Вокруг входного отверстия имеется множество осколков костей. Я вижу по меньшей мере дюжину фрагментов длиной в несколько миллиметров. Некоторые из них вонзились прямо в ткань мозга. Если ты не будешь действовать достаточно осторожно, они могут ее убить.
— Эта часть мозга связана с речью и математическими способностями.
Эллис пожал плечами.
— Мамба-джамба. Я представления не имею, для чего эти серые клеточки предназначены. Ты можешь сделать лишь то, что в твоих силах. Оперировать будешь ты. А я стану следить у тебя из-за спины. Могу я одолжить одежду и где-нибудь помыть руки?
Микаэль Блумквист покосился на часы и отметил, что уже начало четвертого утра. Его запястья были скованы наручниками. Он на секунду закрыл глаза — смертельно уставший, он держался только на адреналине. Снова открыв глаза, Микаэль со злостью посмотрел на комиссара Тумаса Польссона и встретил взгляд, в котором явно читалось потрясение. Они сидели за кухонным столом в белом фермерском доме, неподалеку от городка Носсебру, в местечке под названием Госсеберга, о котором Микаэль впервые в жизни услышал менее двенадцати часов назад.
Катастрофа была налицо.
— Идиот, — сказал Микаэль.
— Послушай-ка…
— Идиот, — повторил Микаэль. — Я же, черт подери, предупреждал, что он смертельно опасен. Я ведь говорил, что с ним следует обращаться, как с гранатой с выдернутой чекой. Он уже убил по меньшей мере троих, он сильный, как танк, и убивает прямо голыми руками. А ты посылаешь арестовывать его двух деревенских полицейских, будто он обычный субботний алкаш.
Микаэль снова закрыл глаза. Интересно, что еще этой ночью может пойти наперекосяк?
Тяжело раненную Лисбет Саландер он отыскал в начале первого. Вызвал полицию и сумел уговорить Службу спасения выслать вертолет на уединенный хутор и эвакуировать Лисбет в Сальгренскую больницу. Он подробно описал ее ранения и пулевое отверстие в голове и заручился поддержкой какого-то умного и понятливого человека, который счел, что ей незамедлительно требуется медицинская помощь.
Тем не менее вертолета пришлось ждать более получаса. Микаэль сходил на скотный двор, служивший одновременно гаражом, вывел оттуда две машины, включил фары и осветил поле перед домом, отметив таким образом посадочную площадку.
Команда вертолета и двое прибывших санитаров действовали привычно и профессионально. Один из санитаров стал оказывать первую помощь Лисбет Саландер, а второй занялся Александром Залаченко, известным также под именем Карла Акселя Бодина. Залаченко был отцом и одновременно злейшим врагом Лисбет Саландер. Он пытался ее убить, но не сумел. Мужчину Микаэль обнаружил в дровяном сарае, тоже с тяжелыми повреждениями — его щека и лобная кость были разрублены топором.
Ожидая вертолета, Микаэль сделал для Лисбет все, что мог: достал из шкафа чистую простыню, разрезал ее и наложил первые повязки. Затем отметил, что кровь в пулевом отверстии на голове свернулась, закрыв его, словно пробка, и засомневался, можно ли перевязывать голову. Под конец он обмотал ей голову простыней, не затягивая, в основном, чтобы хоть немного защитить рану от попадания бактерий и грязи. Кровотечение же из пулевых отверстий на бедре и плече Микаэль остановил самым примитивным образом: нашел в шкафу рулон широкого серебристого скотча и попросту стянул им раны. Влажным носовым платком он обтер ей лицо и постарался хотя бы отчасти оттереть коросту из сохнущей глины.
В сарай, где ждал помощи Залаченко, Микаэль не ходил. В глубине души он решил, что Залаченко его по большому счету ни капельки не волнует.
Еще до прибытия Службы спасения он позвонил Эрике Бергер и объяснил ситуацию.
— Ты не ранен? — спросила Эрика.
— Со мной все в порядке, — ответил Микаэль. — Лисбет ранена.
— Бедная девочка, — сказала Эрика Бергер. — Я вечером прочла отчет Бьёрка о проведенном СЭПО[165] расследовании. Как ты думаешь с этим разбираться?
— У меня сейчас нет сил об этом думать.
Во время разговора с Эрикой он сидел на полу рядом с диваном и приглядывал за Лисбет Саландер. Его рука случайно задела брошенную возле дивана одежду — чтобы перевязать раненое бедро, ему пришлось стащить с нее башмаки и брюки. В кармане брюк он нащупал какой-то твердый предмет и вытащил карманный компьютер «Палм Тангстен Т3».
Нахмурив брови, Микаэль стал его задумчиво рассматривать. Когда раздался шум подлетающего вертолета, он сунул компьютер во внутренний карман своей куртки. Потом, пока никто не появился, он наклонился и проверил все карманы Лисбет Саландер. Там обнаружился еще один комплект ключей от ее квартиры и паспорт на имя Ирене Нессер. Микаэль поспешно сунул оба предмета к себе в сумку.
Первая полицейская машина, с Фредриком Торстенссоном и Гуннаром Андерссоном из полиции Тролльхеттана, прибыла через несколько минут после приземления вертолета Службы спасения. За ними прибыл комиссар патрульной службы Тумас Польссон, который немедленно взял командование на себя. Микаэль подошел и стал рассказывать, что произошло. Польссон показался ему самодовольным и прямолинейным старшиной. С его приездом все пошло кувырком.
Польссон даже не делал попыток понять, о чем говорит Микаэль. Он, казалось, странно нервничал и уловил лишь то, что израненная девушка на полу перед кухонным диваном и есть разыскиваемая за тройное убийство Лисбет Саландер, а значит, ценная добыча. Польссон трижды спросил занятого неотложным делом санитара из Службы спасения, нельзя ли ее сразу арестовать. Под конец санитар поднялся на ноги и заорал Польссону, чтобы тот не подходил к нему ближе чем на метр.
Тогда Польссон сосредоточил внимание на лежащем в сарае раненом Александре Залаченко, и Микаэль слышал, как он докладывал по рации, что Саландер, по всей видимости, пыталась убить еще одного человека.
К этому моменту Микаэль был уже настолько зол на Польссона, откровенно пропускавшего мимо ушей его объяснения, что повысил голос и попытался заставить Польссона незамедлительно позвонить в Стокгольм инспектору уголовной полиции Яну Бублански. Он даже вынул свой мобильный телефон и предложил набрать номер, но Польссон оставил это предложение без внимания.
Затем Микаэль совершил ошибку.
Он решительно заявил, что настоящий виновник тройного убийства, по имени Рональд Нидерман, который устроен, как бронебойный робот и страдает врожденной анальгезией, в данный момент сидит связанным в канаве по дороге на Носсебру. Микаэль описал, где именно можно найти Нидермана, и порекомендовал полиции мобилизовать для его ареста взвод спецназа. Польссон спросил, каким образом Нидерман оказался в канаве, и Микаэль честно признался, что сам поместил его туда под угрозой применения оружия.
— Оружия? — заинтересовался комиссар Польссон.
К этому времени Микаэль уже должен был бы понять, что Польссон тупица. Ему следовало взять мобильный телефон, самому позвонить Яну Бублански и попросить того вмешаться, чтобы развеять туман, который, похоже, застилал глаза Польссону. Вместо этого Микаэль совершил ошибку номер два, попытавшись сдать лежавшее у него в кармане куртки оружие — пистолет «Кольт-1911 Гавернмент», который днем обнаружил в стокгольмской квартире Лисбет Саландер и при помощи которого справился с Рональдом Нидерманом.
Однако это привело к тому, что Польссон с ходу арестовал Микаэля Блумквиста за незаконное ношение оружия, а затем велел полицейским Торстенссону и Андерссону отправиться к указанному Микаэлем месту и проверить правдивость его слов — действительно ли в канаве сидит человек, привязанный к дорожному знаку «Осторожно, лоси». В случае если все подтвердится, полицейским предписывалось надеть на мужчину наручники и доставить его на хутор Госсеберга.
Микаэль немедленно запротестовал, объяснив, что Рональд Нидерман — не тот человек, которого можно запросто арестовать и снабдить наручниками, он — смертельно опасный убийца. Но и эти протесты Микаэля Польссон предпочел проигнорировать, и усталость взяла свое. Микаэль назвал Польссона безграмотным кретином и закричал, что Торстенссон с Андерссоном должны наплевать на его распоряжения и вызвать подкрепление, иначе они упустят Рональда Нидермана.
Эта вспышка привела к тому, что Микаэля самого заковали в наручники и поместили на заднее сиденье комиссарской машины Польссона, откуда он, чертыхаясь, наблюдал отъезд Торстенссона с Андерссоном. Единственным светлым моментом было то, что Лисбет Саландер внесли в вертолет, который уже исчез над верхушками деревьев по направлению к Сальгренской больнице. Микаэль ощущал полную беспомощность, не имел никакой информации и мог лишь надеяться, что Лисбет попадет в руки умелых врачей.
Доктор Андерс Юнассон сделал два глубоких разреза, до самой черепной кости, и отогнул кожу вокруг входного отверстия, зафиксировав их с помощью зажимов. Операционная сестра осторожно ввела отсос для удаления крови. Затем наступил сложный момент — для расширения отверстия в черепной кости пришлось использовать бор. Процедура проходила нервирующе медленно.
В конце концов Юнассон получил достаточно большое отверстие для того, чтобы подобраться к мозгу Лисбет Саландер. Он осторожно ввел в мозг зонд и на несколько миллиметров раздвинул канал раны. Затем, используя еще более тонкий зонд, нащупал пулю. На рентгеновском снимке было видно, что пуля развернулась и лежит к каналу под углом сорок пять градусов. Тем же зондом Юнассон стал осторожно подталкивать конец пули, и после серии неудачных попыток ему удалось ее немного приподнять и развернуть в нужном направлении.
После этого он ввел в рану тонкий пинцет с рифлеными губками, крепко зажал основание пули и захватил ее целиком, затем потянул пинцет вертикально вверх. Вместе с пинцетом пуля была извлечена наружу почти без всякого сопротивления. Юнассон на секунду поднес ее к свету, убедился, что она, похоже, не имеет никаких повреждений, и опустил ее в чашечку.
— Промойте, — сказал он, и его распоряжение незамедлительно выполнили.
Бросив взгляд на ЭКГ, он отметил, что сердце пациентки по-прежнему работает нормально.
— Пинцет.
Юнассон опустил пониже мощную лупу висячего штатива и сосредоточил внимание на открытой поверхности раны.
— Осторожно, — предостерег профессор Фрэнк Эллис.
В течение следующих сорока пяти минут Андерс Юнассон извлек с поверхности вокруг входного отверстия не менее тридцати двух мелких осколков кости. Самый мелкий из них невооруженным глазом был почти не виден.
Пока Микаэль раздраженно пытался вытащить из нагрудного кармана телефон, что в наручниках оказалось задачей непосильной, в Госсебергу прибыло еще несколько машин с полицейскими и техническим персоналом. Комиссар Польссон направил прибывших фиксировать технические доказательства в дровяном сарае и производить подробный обыск в жилом доме, где было найдено несколько единиц оружия. Микаэль безропотно следил за их действиями со своего наблюдательного пункта — заднего сиденья машины Польссона.
Только примерно через час до руководителя операции, похоже, дошло, что полицейские Торстенссон и Андерссон, посланные арестовать Рональда Нидермана, еще не вернулись с задания. Он вдруг принял озадаченный вид и забрал Микаэля на кухню, где вновь попросил его описать дорогу.
Микаэль закрыл глаза.
Он все еще сидел на кухне вместе с Польссоном, когда поступил доклад от пикетчиков, посланных в помощь Торстенссону с Андерссоном. Полицейского Гуннара Андерссона обнаружили мертвым, со свернутой шеей. Его коллега Фредрик Торстенссон был жив, но жестоко избит. Обоих нашли в канаве возле дорожного знака «Осторожно, лоси». Их табельное оружие и полицейская машина исчезли.
Ситуация, до того в какой-то степени комиссару Тумасу Польссону понятная, вдруг вылилась в необходимость разбираться с убийством полицейского и побегом вооруженного головореза.
— Идиот, — повторил Микаэль Блумквист.
— Оскорбления в адрес полицейского делу не помогут.
— В этом отношении мы сходимся. Но я засажу тебя за должностные ошибки с таким шумом, что мало не покажется. И прежде чем я с тобой окончательно разберусь, ты во всех газетах страны будешь красоваться в качестве самого тупого полицейского Швеции.
Угроза быть выставленным на публичное осмеяние наконец подействовала на Тумаса Польссона — он занервничал.
— Что ты предлагаешь?
— Я требую, чтобы ты позвонил в Стокгольм инспектору Яну Бублански. Немедленно.
Когда зазвонил мобильный телефон, поставленный на зарядку в другом углу спальни, инспектор уголовной полиции Соня Мудиг вздрогнула и проснулась. Посмотрев на стоящий на ночном столике будильник, она с отчаянием отметила, что еще только начало пятого утра. Потом она взглянула на продолжавшего мирно храпеть мужа — он способен проспать артобстрел, даже ухом не поведя. Соня выбралась из постели и нащупала нужную кнопку на телефоне.
«Ян Бублански, — подумала она. — Кому же еще быть».
— Там невероятная шумиха в районе Тролльхеттана, — обойдясь без формальностей, поприветствовал ее шеф. — Поезд Х2000 в Гётеборг отходит в десять минут шестого.
— Что произошло?
— Блумквист обнаружил Саландер, Нидермана и Залаченко. Блумквиста арестовали за оскорбление полицейского, сопротивление и незаконное ношение оружия. Саландер отправлена в Сальгренскую больницу с пулей в башке. Залаченко тоже в Сальгренской больнице, с топором в ноге. Нидерман сбежал. Он этой ночью убил полицейского.
Соня Мудиг дважды моргнула. Внезапно навалилась усталость, и больше всего ей хотелось залечь обратно в постель и взять месячный отпуск.
— Х2000 в десять минут шестого. Хорошо. Что мне делать?
— Брать такси и отправляться на Центральный вокзал. С тобой поедет Йеркер Хольмберг. Вам надо связаться с неким комиссаром Тумасом Польссоном из полиции Тролльхеттана, который очевидно ответствен за многое из ночного кавардака и, по словам Блумквиста, является — я цитирую — редкостным тупицей.
— Ты разговаривал с Блумквистом?
— Он, по-видимому, арестован и сидит в наручниках. Мне удалось уговорить Польссона несколько минут подержать ему трубку. Я сейчас еду на Кунгсхольмен[166] и постараюсь разобраться в том, что происходит. Будем держать связь по мобильному.
Соня Мудиг еще раз посмотрела на часы. Потом вызвала такси и на минуту встала под душ. Она почистила зубы, провела расческой по волосам, надела черные брюки, черную футболку и серый жакет. Сунула табельное оружие в сумку на ремне и в качестве верхней одежды выбрала темно-красную кожаную куртку. Из подъезда она вышла в ту самую минуту, когда подъехало такси.
Искать коллегу, инспектора Йеркера Хольмберга, Соне не требовалось. Она рассчитывала застать его в вагоне-ресторане и не ошиблась. Он уже успел взять ей бутерброд и кофе. В течение пяти минут они ели молча, но в конце концов Хольмберг отставил кофейную чашку в сторону.
— Наверное, стоит поменять профессию, — сказал он.
В четыре часа утра из Гётеборга наконец прибыл инспектор Маркус Эрландер из отдела по борьбе с насильственными преступлениями и взял на себя руководство, сменив перегруженного делами Тумаса Польссона. Эрландер был полноватым седым мужчиной лет пятидесяти. Первым делом он велел снять с Микаэля Блумквиста наручники и предложил ему булочки и кофе из термоса. Они уселись в гостиной, чтобы побеседовать с глазу на глаз.
— Я разговаривал с Бублански из Стокгольма, — сказал Эрландер. — Мы знаем друг друга уже много лет. Мы оба сожалеем о том, как с вами обошелся Польссон.
— Ему сегодня ночью удалось погубить полицейского, — произнес Микаэль.
Эрландер кивнул.
— Я был лично знаком с полицейским Гуннаром Андерссоном. До переезда в Тролльхеттан он служил в Гётеборге. У него осталась трехлетняя дочка.
— Я сожалею. Я пытался предостеречь…
Эрландер кивнул:
— Я так и понял. Вы даже употребляли крепкие выражения и поэтому оказались в наручниках. Ведь это вы добили Веннерстрёма. Бублански утверждает, что вы чертовски настырный журналист и совершенно безумный частный детектив, но, возможно, знаете, о чем говорите. Вы можете толково ввести меня в курс дела?
— Это развязка истории с убийством моих друзей Дага Свенссона и Миа Бергман из Энскеде и человека, который не является моим другом, — адвоката Нильса Бьюрмана, опекуна Лисбет Саландер.
Эрландер снова кивнул.
— Как вам известно, полиция ловила Лисбет Саландер с Пасхи, — продолжал Микаэль. — Ее подозревали в тройном убийстве. Для начала вы должны четко понять, что Лисбет Саландер не виновна в этих убийствах. Она здесь скорее жертва.
— Я не имел ни малейшего отношения к делу Саландер, но после всего, что писали в прессе, довольно трудно поверить, что она совершенно невиновна.
— Тем не менее это так. Она невиновна. И точка. Настоящим убийцей является Рональд Нидерман, который сегодня ночью убил вашего коллегу Гуннара Андерссона. Он работает на Карла Акселя Бодина.
— Того Бодина, что сейчас лежит в Сальгренской больнице с топором в ноге.
— Чисто технически топора в ноге у него больше нет. Я предполагаю, что его рубанула Лисбет. Его настоящее имя Александр Залаченко. Он — отец Лисбет и в прошлом профессиональный убийца из русской военной разведки. В Швецию он перебрался в семидесятых годах и вплоть до крушения Советского Союза работал на СЭПО. После этого он промышлял бандитизмом.
Эрландер задумчиво оглядел сидевшего перед ним на диване собеседника. Микаэль Блумквист весь вспотел и казался одновременно продрогшим и смертельно усталым. Вплоть до этого момента он говорил аргументированно и связно, однако Тумас Польссон, к словам которого большого доверия Эрландер не питал, предупреждал, что Блумквист несет какую-то чушь о русских агентах и немецких убийцах, работа с которыми едва ли входит в сферу деятельности шведской уголовной полиции. Теперь Блумквист как раз добрался до той части истории, которую Польссон отверг. Однако в сточной канаве у дороги на Носсебру действительно лежали два полицейских — один мертвый, другой тяжело раненный, и Эрландер был готов слушать дальше. Правда, в его голосе невольно сквозило легкое недоверие.
— О'кей. Русский агент.
Блумквист слабо усмехнулся, явно сознавая, как нелепо звучит его история.
— Бывший русский агент. Я могу документально подтвердить каждое свое утверждение.
— Продолжайте.
— В семидесятых годах Залаченко был важнейшим шпионом. Он попросил политического убежища, и сотрудники СЭПО взяли его под свое крыло. Насколько я могу судить, в процессе развала Советского Союза таких случаев было немало.
— О'кей.
— Как я уже сказал, мне неизвестно, что именно произошло здесь этой ночью, но Лисбет выследила отца, с которым не встречалась пятнадцать лет. Когда-то он настолько жестоко избил ее мать, что та стала инвалидом и впоследствии скончалась от неизлечимых травм. Он пытался убить Лисбет и, при посредстве Рональда Нидермана, стоял за убийствами Дага Свенссона и Миа Бергман. Кроме того, он в ответе за похищение подруги Лисбет Мириам By — помните нашумевший поединок Паоло Роберто в местечке Нюкварн?
— Если Лисбет Саландер ударила отца топором по голове, то она не совсем невиновна.
— У самой Лисбет Саландер на теле три пулевых ранения. Думаю, можно будет утверждать, что это была самооборона. Меня интересует…
— Да?
— Лисбет была настолько перепачкана землей и глиной, что ее волосы представляли собой сплошной комок грязи. Под одеждой у нее было полно песку. Такое впечатление, что она побывала в могиле. А у Нидермана явно имеется привычка закапывать людей. Полиция Сёдертелье обнаружила неподалеку от Нюкварна, в лесу рядом со складскими зданиями, две могилы.
— Уже три. Вчера поздно вечером нашли еще одно захоронение. Но если Лисбет Саландер подстрелили и закопали — как же она тогда оказалась на поверхности с топором в руках?
— Я понятия не имею, что произошло, но Лисбет — невероятно сильный человек. Я пытался уговорить Польссона вызвать сюда наряд с собаками…
— Они уже в пути.
— Отлично.
— Польссон арестовал вас за оскорбление.
— Протестую. Я назвал его идиотом, безграмотным идиотом и тупицей. Ни один из этих эпитетов не является в данном контексте оскорблением.
— Хм. Но вас арестовали еще и за незаконное ношение оружия.
— Я совершил ошибку, пытаясь сдать ему оружие. Больше я на эту тему ничего не скажу, пока не посоветуюсь со своим адвокатом.
— О'кей. Отложим это. Нам надо обсудить дела поважнее. Что вам известно о Нидермане?
— Он убийца. С ним что-то не так: он два с лишним метра ростом и сложен, как боевой робот. Спросите Паоло Роберто — ему довелось с ним боксировать. Нидерман страдает врожденной анальгезией. Эта болезнь выражается в том, что трансмиттерная субстанция в проводящих путях нервной системы не функционирует, и, следовательно, он не ощущает боли. Он немец, родился в Гамбурге и в юности был скинхедом. Находясь на свободе, он смертельно опасен.
— Вы имеете какое-нибудь представление о том, куда он мог бежать?
— Нет. Я знаю только, что приготовил его для ареста, но тут командовать взялся тупица из Тролльхеттана.
Около пяти часов утра доктор Андерс Юнассон стянул перепачканные латексные перчатки и бросил их в корзину для мусора. Операционная сестра накладывала компрессы на пулевую рану на бедре. Операция продолжалась три часа. Доктор посмотрел на обритую, истерзанную и уже перебинтованную голову Лисбет Саландер и внезапно испытал прилив нежности, которую нередко ощущал к прооперированным им пациентам. Судя по газетам, Лисбет Саландер являлась убийцей нескольких человек и страдала психическими отклонениями, но в его глазах она выглядела скорее как подстреленный воробушек. Он покачал головой и затем посмотрел на доктора Фрэнка Эллиса, наблюдавшего за ним с неподдельным интересом.
— Ты отличный хирург, — сказал Эллис.
— Я могу угостить тебя завтраком?
— Здесь можно где-нибудь раздобыть блины с вареньем?
— Вафли, — ответил Андерс Юнассон. — У меня дома. Я сейчас позвоню и предупрежу жену, а потом мы вызовем такси. — Он остановился и взглянул на часы. — Но если хорошо подумать, то звонить, пожалуй, не стоит.
Адвокат Анника Джаннини проснулась сразу, как от толчка. Часы показывали без двух минут шесть, как она отметила, повернув голову направо. В восемь утра ей предстояла первая встреча с клиентом. Она повернула голову налево и покосилась на мужа — Энрико Джаннини, который преспокойно спал и собирался вставать в лучшем случае около восьми. Анника несколько раз моргнула, вылезла из постели, включила кофеварку и встала под душ. Проведя довольно много времени в ванной, она надела черные брюки, белый пуловер и красный пиджак. Потом поджарила себе два тоста, положила на них сыр, апельсиновый джем и кусочки авокадо и в половине седьмого уселась завтракать в гостиной — как раз когда по телевизору начинали передавать новости. Она отпила кофе и уже открыла рот, чтобы откусить от тоста, но тут услышала сводку основных тем выпуска.
Один полицейский убит и один тяжело ранен. Драматические события ночи, завершившиеся поимкой разыскиваемого убийцы трех человек — Лисбет Саландер.
Поначалу Аннике трудно было разобраться в происшедшем, поскольку сперва у нее сложилось впечатление, что полицейского убила Лисбет Саландер. Новости передавались кратко, однако постепенно она поняла, что за убийство полицейского разыскивается другой человек. По всей стране объявлен розыск тридцатисемилетнего мужчины, пока еще без указания имени. Лисбет Саландер с тяжелыми травмами находится в Сальгренской больнице Гётеборга.
Анника переключилась на второй канал, но ясности это не прибавило. Достав мобильный телефон, она набрала номер брата — Микаэля Блумквиста, но услышала, что абонент недоступен. Ее охватил страх. Микаэль звонил ей накануне вечером, направляясь в Гётеборг, чтобы разыскать Лисбет Саландер. И убийцу по имени Рональд Нидерман.
Когда рассвело, один наблюдательный полицейский обнаружил за дровяным сараем следы крови. Полицейская собака взяла след и привела к яме, расположенной на поляне, примерно в четырехстах метрах на северо-восток от хутора.
Микаэль отправился туда вместе с инспектором Эрландером. Они стали обстоятельно изучать это место и без труда обнаружили большое количество крови в самой яме и вокруг нее.
Еще они нашли оцарапанный портсигар, который явно использовался в качестве лопатки. Эрландер поместил портсигар в пакет с уликами и отметил находку. Он собрал также образцы обагренных кровью комков земли. Один из полицейских обратил его внимание на окурок сигареты марки «Пэлл Мэлл» без фильтра, лежавший в метре от ямы. Окурок тоже поместили в пакет и оформили. Микаэль вспомнил, что видел пачку «Пэлл Мэлл» на краю мойки в доме Залаченко.
Эрландер покосился на небо — там ползли тяжелые дождевые тучи. Буря, обрушившаяся ночью на Гётеборг, явно проходила к югу от окрестностей Носсебру, но совершенно очевидно, что будет дождь — вопрос только в том, как скоро. Обратившись к одному из полицейских, Эрландер попросил раздобыть брезент, чтобы накрыть яму.
— Думаю, вы правы, — сказал под конец инспектор Микаэлю. — Анализ крови, вероятно, подтвердит, что здесь лежала Лисбет Саландер, и, скорее всего, мы обнаружим на портсигаре отпечатки ее пальцев. Ее подстрелили и закопали, но она каким-то образом выжила, сумела выбраться наружу и…
— …вернулась на хутор и шарахнула Залаченко топором по голове, — закончил Микаэль. — Она довольно-таки упертая стерва.
— Но как, черт возьми, ей удалось справиться с Нидерманом?
Микаэль пожал плечами. Это обстоятельство озадачивало его не меньше, чем Эрландера.
Соня Мудиг и Йеркер Хольмберг прибыли на Гётеборгский центральный вокзал в начале девятого утра. К этому времени Бублански уже успел им позвонить и дать новые инструкции — не ехать в Госсебергу, а взять такси и отправляться на площадь Эрнста Фонтелля, что возле стадиона, — там размещалось руководство уголовной полиции области Вестра Гётланд. Им пришлось прождать почти час, пока из Госсеберги не вернулся инспектор Эрландер вместе с Микаэлем Блумквистом. Микаэль поздоровался с Соней Мудиг, с которой уже встречался, и пожал руку Йеркеру Хольмбергу. Затем к Эрландеру присоединился еще один коллега с последними сведениями о поисках Рональда Нидермана. Его отчет оказался кратким.
— Мы образовали поисковую группу, подчиненную областной полиции. По всей стране, разумеется, объявлен розыск. В шесть утра мы обнаружили в Алингсосе угнанную полицейскую машину. Там на данный момент след обрывается. Мы подозреваем, что он поменял транспортное средство — правда, пока никаких новых заявлений об угоне автотранспорта не поступало.
— А как со средствами массовой информации? — спросила Мудиг и с извиняющимся видом покосилась на Микаэля Блумквиста.
— Речь идет об убийстве полицейского, и подключены все. В десять часов мы устраиваем пресс-конференцию.
— Есть ли у кого-нибудь сведения о состоянии Лисбет Саландер? — спросил Микаэль. Все, что касалось поисков Нидермана, его не слишком интересовало.
— Ее ночью прооперировали, достали пулю из головы, но она еще не очнулась.
— Каковы прогнозы?
— Насколько я понимаю, пока она не придет в себя, выводов делать нельзя. Но оперировавший ее врач говорит, что надеется на благоприятный исход, если не возникнет никаких осложнений.
— А что с Залаченко?
— С кем? — переспросил коллега Эрландера, еще не посвященный во все детали этой запутанной истории.
— Карл Аксель Бодин.
— А-а, его тоже ночью прооперировали. Ему был нанесен мощный удар по лицу и еще один под самой коленной чашечкой. Травмы тяжелые, но опасности для жизни нет.
Микаэль кивнул.
— У вас усталый вид, — заметила Соня Мудиг.
— Вполне вероятно. Я на ногах уже третьи сутки.
— Он заснул прямо в машине по пути из Носсебру, — сказал Эрландер.
— Вы в силах рассказать всю историю с начала? — спросил Хольмберг. — Похоже, что частные детективы выигрывают у полиции со счетом примерно три — ноль.
Микаэль слабо улыбнулся:
— Хотел бы я услышать такую реплику из уст Бублански.
Они пошли в кафетерий здания полиции, чтобы позавтракать. В течение получаса Микаэль, шаг за шагом, объяснял, как по кусочкам собирал материал о Залаченко. Когда он закончил, полицейские погрузились в размышления, не говоря ни слова.
— В вашей истории имеется несколько лакун, — в конце концов сказал Хольмберг.
— Вероятно, — отозвался Микаэль.
— Вы не объяснили, как завладели секретным отчетом СЭПО о Залаченко.
Микаэль кивнул.
— Я обнаружил его вчера дома у Лисбет Саландер, когда наконец выяснил, где она скрывается. Лисбет же, в свою очередь, по всей видимости, нашла его на даче адвоката Нильса Бьюрмана.
— Значит, вы обнаружили укрытие Саландер? — спросила Соня Мудиг.
Микаэль кивнул.
— И?
— До этого адреса вам придется докапываться самим. Лисбет приложила много усилий, чтобы организовать себе укрытие, и я не намерен его выдавать.
Мудиг с Хольмбергом немного помрачнели.
— Микаэль… это ведь расследование убийства, — напомнила Соня.
— А вы все еще не осознали, что Лисбет Саландер невиновна и что полиция неслыханным образом попрала ее право на защиту частной жизни? Банда сатанисток-лесбиянок — откуда вы это взяли? Если Лисбет захочет рассказать вам, где живет, то, я уверен, она расскажет.
— Но я никак не пойму еще одной вещи, — настаивал Хольмберг. — Какое отношение к этой истории имеет Бьюрман? Вы говорите, что все началось именно с него, потому что он связался с Залаченко и попросил его убить Саландер… но зачем ему это понадобилось?
Микаэль довольно долго колебался.
— Я предполагаю, что он нанял Залаченко, чтобы убрать Лисбет Саландер. По их замыслу, она должна была оказаться в том складе под Нюкварном.
— Он ведь был ее опекуном. Какой у него мог иметься мотив для ее убийства?
— Вопрос сложный.
— Объясните.
— У него имелся прекрасный мотив. Он сделал кое-что, о чем было известно Лисбет. Она представляла угрозу для его перспектив и благополучия.
— Что же он сделал?
— Думаю, будет лучше, если мы предоставим объяснить это самой Лисбет.
Он встретился взглядом с Хольмбергом.
— Давайте я попробую угадать, — сказала Соня Мудиг. — Бьюрман предпринял что-то против своей подопечной.
Микаэль кивнул.
— А если я предположу, что он подверг ее какой-то форме сексуального насилия?
Микаэль пожал плечами и воздержался от комментариев.
— Вам известно о татуировке на животе Бьюрмана?
— О татуировке?
— У него через весь живот шла сделанная неумелой рукой татуировка с надписью: «Я садистская свинья, подонок и насильник». Мы долго размышляли над тем, откуда она взялась.
Микаэль вдруг захохотал.
— В чем дело?
— А я-то ломал голову над тем, какую Лисбет избрала форму мести. Однако знаете… обсуждать это я с вами не стану, по той же причине, что и раньше. Речь опять-таки идет о ее частной жизни. Против Лисбет было совершено преступление. Жертвой является она. И ей решать, что вам рассказывать. Сорри. — Он с извиняющимся видом пожал плечами.
— О насилиях следует заявлять в полицию, — сказала Соня Мудиг.
— Согласен. Однако это насилие имело место два года назад, а Лисбет все еще не сообщила о нем полиции. Следовательно, она этого делать не собирается. Я могу сколько угодно не соглашаться с ней по существу, но решать ей. Кроме того…
— Да?
— У нее нет особых оснований доверять полиции. В последний раз, когда она попыталась объяснить, какая скотина Залаченко, ее заперли в психиатрической лечебнице.
Около девяти часов в пятницу утром начальник группы розыска Ян Бублански вошел в кабинет Рихарда Экстрёма и по его приглашению уселся в кресло для посетителей. Поправив очки, Экстрём провел рукой по ухоженной бородке. Он сильно нервничал. Ситуация представлялась ему хаотичной и угрожающей. В течение месяца он являлся руководителем предварительного следствия и занимался поисками Лисбет Саландер. Он во всех подробностях расписывал ее как сумасшедшую и опасную для общества психопатку, выдавал обществу и газетам информацию, которая должна была помочь ему в предстоящем судебном процессе. Все, казалось, складывалось удачно.
Он ни на минуту не сомневался в том, что Лисбет Саландер действительно виновна в тройном убийстве и что процесс выльется в чистую формальность — в пропагандистское представление с ним самим в главной роли. Потом все пошло наперекосяк: внезапно появился совершенно другой кандидат в убийцы и образовался хаос, которому, казалось, не видно конца. Чертова Саландер, мысленно выругался он.
— Похоже, мы угодили в какую-то жуткую кашу, — сказал Экстрём. — Что тебе удалось узнать за утро?
— Рональд Нидерман объявлен в розыск, но он по-прежнему на свободе. Пока он разыскивается только за убийство полицейского Гуннара Андерссона, но я предполагаю, что нам следует инкриминировать ему еще и те три убийства в Стокгольме. Может, тебе стоит устроить пресс-конференцию?
Пресс-конференцию Бублански предложил, чтобы насолить Экстрёму, который ненавидел пресс-конференции.
— Думаю, с пресс-конференцией мы можем пока подождать, — поспешно сказал Экстрём.
Бублански стоило немалого труда сдержать улыбку.
— Это ведь в первую очередь дело полиции Гётеборга, — пояснил Экстрём.
— Правда, у нас в Гётеборге находятся Соня Мудиг и Йеркер Хольмберг, которые уже начали сотрудничать…
— Мы подождем с пресс-конференцией, пока не будем знать больше, — резко поставил точку Экстрём. — Сейчас я хочу знать, насколько ты уверен в том, что Нидерман действительно замешан в убийствах в Стокгольме.
— Как полицейский, я в этом убежден. Однако у нас довольно плохо обстоит дело с уликами. Нет никаких свидетелей убийств и никаких веских вещественных доказательств. Магге Лундин и Сонни Ниеминен из «Свавельшё МК» говорить отказываются и притворяются, что никогда не слышали о Нидермане. Зато за убийство полицейского Гуннара Андерссона его, несомненно, посадят.
— Вот именно, — сказал Экстрём. — Самое главное сейчас — убийство полицейского. Но скажи мне… не указывает ли все-таки хоть что-нибудь на причастность Саландер к тем убийствам? Нельзя ли предположить, что она совершила их вместе с Нидерманом?
— Сомневаюсь. И я бы не стал предавать такую теорию огласке.
— Но какое же тогда она имеет к этому отношение?
— Это чрезвычайно запутанная история. Как с самого начала и утверждал Микаэль Блумквист, все дело в персонаже по имени Зала… в Александре Залаченко.
При упоминании Микаэля Блумквиста прокурор Экстрём вздрогнул.
— Зала — перебежавший к нам наглый русский убийца времен холодной войны, — продолжал Бублански. — Он появился здесь в семидесятых годах и стал отцом Лисбет Саландер. Его поддерживала некая группировка из СЭПО и прикрывала, когда он совершал преступления. Один полицейский из СЭПО проследил за тем, чтобы Лисбет Саландер поместили в закрытую детскую психиатрическую лечебницу, когда она в тринадцатилетнем возрасте угрожала раскрыть тайну Залаченко.
— Знаешь ли, в этом трудновато разобраться. Такой истории мы едва ли сможем дать ход. Если я правильно понимаю, все сведения о Залаченко носят секретный характер.
— Тем не менее это правда. У меня имеются документы.
— Можно на них взглянуть?
Бублански протянул ему папку с полицейским расследованием 1991 года. Экстрём внимательно осмотрел штамп, означавший, что на сведения наложен гриф секретности, и регистрационный номер, который он сразу опознал как принадлежащий Службе государственной безопасности Швеции. Быстро перелистав содержащую почти сто страниц пачку бумаг, он прочел наугад несколько фрагментов и отложил папку в сторону.
— Надо постараться попридержать это дело, чтобы ситуация полностью не вышла у нас из-под контроля. Значит, Лисбет Саландер упекли в сумасшедший дом, потому что она пыталась убить собственного отца… этого Залаченко. А теперь она ударила отца топором по голове. Это, во всяком случае, должно квалифицироваться как попытка убийства. К тому же ее следует арестовать за то, что она стреляла в Магге Лундина в Сталлархольме.
— Ты можешь арестовывать, кого хочешь, но я бы на твоем месте действовал осторожно.
— Если вся эта история с СЭПО просочится наружу, разразится грандиозный скандал.
Бублански пожал плечами. В его обязанности входило раскрывать преступления, а скандалы его не интересовали.
— А этот мерзавец из СЭПО, Гуннар Бьёрк? Что нам известно о его роли?
— Это одно из главных действующих лиц. В настоящее время он пребывает на больничном по поводу грыжи межпозвоночного диска и живет в Смодаларё.
— Ладно… по поводу СЭПО мы пока помолчим. Сейчас речь идет об убийстве полицейского и только. Вызывать сумятицу в нашу задачу не входит.
— Замять это, пожалуй, будет трудно.
— Что ты имеешь в виду?
— Я послал Курта Свенссона привезти Бьёрка для допроса. — Бублански посмотрел на часы. — Вероятно, он как раз сейчас к нему приехал.
— Что?
— Вообще-то я планировал сам иметь удовольствие съездить в Смодаларё, но помешало убийство полицейского.
— Я же не давал санкции на арест Бьёрка.
— Правильно. Но об аресте речь и не идет. Я приглашаю его для допроса.
— Мне это не нравится.
Бублански склонился над столом и с доверительным видом сказал:
— Рихард… дело обстоит следующим образом. Лисбет Саландер подверглась целой серии противоправных действий, начиная прямо с детства. Я намерен положить этому конец. Ты можешь отстранить меня от руководства расследованием, но в таком случае я буду вынужден написать резкую докладную записку.
У Рихарда Экстрёма сделался такой вид, будто он проглотил что-то кислое.
Гуннар Бьёрк, пребывающий на больничном заместитель начальника отдела Службы государственной безопасности по работе с иностранцами, открыл дверь летнего дома в Смодаларё и вопросительно посмотрел на мощного, коротко стриженного блондина в черной кожаной куртке.
— Мне нужен Гуннар Бьёрк.
— Это я.
— Курт Свенссон, областная уголовная полиция. — Мужчина предъявил удостоверение.
— Да?
— Вас просят поехать на Кунгсхольмен, чтобы помочь полиции в расследовании дела Лисбет Саландер.
— Э-э… это, должно быть, какая-то ошибка.
— Это не ошибка, — сказал Курт Свенссон.
— Вы не понимаете. Я тоже полицейский. Думаю, вам следует выяснить все у вашего начальника.
— Мой начальник как раз и хочет с вами побеседовать.
— Я должен позвонить и…
— Вы сможете позвонить с Кунгсхольмена.
Гуннар Бьёрк вдруг почувствовал, что у него больше нет сил противиться судьбе.
Вот это и случилось. Вся история выплывает наружу. Чертов мерзавец Блумквист. Проклятая Саландер.
— Я арестован? — спросил он.
— Пока нет. Но мы можем это устроить, если вам угодно.
— Нет… нет, я, конечно, поеду. Разумеется, я хочу помочь коллегам из полиции.
— Вот и хорошо, — сказал Курт Свенссон, проходя в дом. Пока Гуннар Бьёрк доставал верхнюю одежду и выключал кофеварку, Курт внимательно следил за ним.
В одиннадцать часов утра Микаэль Блумквист осознал, что взятая им напрокат машина так и осталась стоять за скотным двором на въезде в Госсебергу, а он настолько вымотался, что не в силах ехать за ней и уж тем более не способен просидеть за рулем всю обратную дорогу, не представляя опасности для движения. Он спросил совета у инспектора Маркуса Эрландера, и тот великодушно договорился о том, чтобы криминалисты из Гётеборга привезли машину, когда будут возвращаться домой.
— Считайте это компенсацией за то, как с вами обошлись сегодня ночью.
Микаэль кивнул, взял такси и поехал в гостиницу «Сити-отель», расположенную на улице Лоренсбергсгатан, рядом с Авеню. Он взял себе на одну ночь одноместный номер за 800 крон, сразу поднялся наверх и разделся. Усевшись нагишом на покрывало, он достал из внутреннего кармана куртки мини-компьютер Лисбет Саландер и повертел его в руках. Микаэля по-прежнему удивляло, что устройство не конфисковали, когда комиссар Тумас Польссон его обыскивал. Правда, Польссон исходил из того, что компьютер принадлежит Микаэлю, а до следственного изолятора с полным обыском в его случае дело не дошло. Немного поразмыслив, он поместил «Палм Тангстен Т3» в отделение своей сумки для ноутбука, где уже лежал CD-диск Лисбет с пометой «Бьюрман» — его Польссон тоже не заметил. Микаэль сознавал, что с чисто формально-юридической точки зрения он скрывает улики, но Лисбет, скорее всего, не хотела бы, чтобы эти предметы попали в руки следствия.
Он включил мобильный телефон, отметил, что аккумулятор почти совсем разрядился, и подключил зарядное устройство к сети. Затем позвонил сестре — адвокату Аннике Джаннини.
— Привет, сестренка.
— Какое ты имеешь отношение к ночному убийству полицейского? — сразу же спросила та.
Он кратко объяснил, что произошло.
— О'кей. Значит, Саландер лежит в реанимации.
— Именно. Мы узнаем, насколько серьезно она пострадала, только когда она очнется, но ей потребуется адвокат.
Анника Джаннини немного подумала.
— Ты думаешь, она захочет воспользоваться моими услугами?
— Вероятно, она вообще не захочет адвоката. Лисбет не из тех, кто обращается к кому-либо за помощью.
— Похоже, ей потребуется адвокат по уголовным делам. Дай мне взглянуть на те документы, что у тебя есть.
— Поговори с Эрикой Бергер и попроси ее снять копию.
Закончив разговор с Анникой Джаннини, Микаэль позвонил Эрике Бергер. По мобильному она не ответила, и Микаэль набрал ее номер в редакции «Миллениума». Там к телефону подошел Хенри Кортес и сказал, что Эрики сейчас нет на месте.
Микаэль кратко объяснил, что произошло, и попросил Хенри передать информацию главному редактору «Миллениума».
— О'кей. Что мы должны делать? — спросил Кортес.
— Сегодня ничего. Мне надо поспать. Если ничего непредвиденного не произойдет, я завтра приеду в Стокгольм. «Миллениум» напечатает свою версию в следующем номере, и у нас почти месяц времени.
Он закончил разговор, влез в постель и через тридцать секунд уже спал.
Моника Спонгберг, заместитель начальника областного полицейского управления, постучала ручкой по стакану с минеральной водой и попросила тишины. За столом для совещаний в ее кабинете собралось десять человек: три женщины и семь мужчин. Здесь присутствовали начальник отдела по борьбе с насильственными преступлениями, его заместитель, три инспектора уголовной полиции, включая Маркуса Эрландера, и пресс-секретарь полицейского управления Гётеборга. Кроме того, на встречу была вызвана руководитель предварительного следствия Агнета Йервас из прокуратуры, а также инспекторы Соня Мудиг и Йеркер Хольмберг из уголовной полиции Стокгольма. Последних пригласили с целью продемонстрировать коллегам из столицы готовность к сотрудничеству и, возможно, чтобы показать им, как следует проводить полицейское расследование.
Спонгберг, часто оказывавшаяся единственной женщиной в мужском окружении, была известна тем, что не тратит время на формальности и обмен любезностями. Она объявила, что руководитель областного полицейского управления находится в командировке, на конференции Европола в Мадриде; он уже получил сообщение об убийстве полицейского и прервал поездку, но сможет вернуться домой только поздно вечером. Затем она обратилась к начальнику отдела по борьбе с насильственными преступлениями Андерсу Персону и попросила его кратко обрисовать ситуацию.
— С убийства нашего коллеги Гуннара Андерссона на дороге в Носсебру прошло чуть более десяти часов. Нам известно имя убийцы — Рональд Нидерман, но у нас по-прежнему нет его фотографии.
— В Стокгольме имеется его фотография двадцатилетней давности. Ее нам предоставил Паоло Роберто, но от нее мало толку, — сказал Йеркер Хольмберг.
— О'кей. Полицейскую машину, которой он завладел, как известно, обнаружили утром в Алингсосе. Она стояла в переулке, примерно в трехстах пятидесяти метрах от железнодорожной станции. Заявлений об угоне машин в этом районе в течение утра не поступало.
— Как ведется розыск?
— Мы проверяем поезда, прибывающие в Стокгольм и Мальме. Объявлен общегосударственный розыск, и проинформирована полиция Норвегии и Дании. На данный момент непосредственно расследованием занимается около тридцати полицейских, и все они, разумеется, проявляют бдительность.
— Никаких следов?
— Пока никаких. Но человека с такой специфической внешностью, как Нидерман, должно быть, не так трудно опознать.
— Кто-нибудь знает, как обстоит дело с Фредриком Торстенссоном? — спросил один из инспекторов отдела по борьбе с насилием.
— Он находится в Сальгренской больнице. У него тяжелые травмы, примерно как после автомобильной аварии. Трудно поверить, что такие увечья человек мог нанести руками. Помимо переломов ног и ребер у него поврежден шейный позвонок, и существует риск, что он останется частично парализованным.
Все на несколько секунд задумались о положении коллеги, а потом Спонгберг вновь взяла слово и обратилась к Эрландеру:
— Что же на самом деле приключилось в Госсеберге?
— В Госсеберге приключился Тумас Польссон.
Несколько участников совещания дружно застонали.
— Неужели никто не может отправить его на пенсию? Он ведь просто ходячая катастрофа.
— Я прекрасно знаю Польссона, — сказала Моника Спонгберг. — Однако я не слышала на него жалоб в последние… ну, года два.
— Их начальник полиции — старый знакомый Польссона и, вероятно, прикрывал его. Я имею в виду — из лучших побуждений, пытаясь ему помочь, и говорю это не в порядке критики в его адрес. Однако сегодня ночью Польссон вел себя настолько странно, что несколько коллег подали рапорты.
— В чем это выразилось?
Маркус Эрландер покосился на Соню Мудиг и Йеркера Хольмберга. Ему явно было неловко расписывать недостатки своей организации перед коллегами из Стокгольма.
— Наиболее странным кажется, пожалуй, то, что он заставил коллегу из технического отдела заниматься инвентаризацией дровяного сарая, где мы обнаружили этого Залаченко.
— Инвентаризацией сарая? — переспросила Спонгберг.
— Да… то есть… ему хотелось точно знать, сколько там поленьев. Чтобы правильно составить рапорт.
За столом воцарилась выразительная тишина, и Эрландер поспешно продолжил:
— Сегодня утром стало известно, что Польссон принимает по крайней мере два психофармакологических препарата — ксанор и ефексор. Ему на самом деле следовало бы находиться на больничном, но он скрывал свое состояние от коллег.
— Какое состояние? — строго спросила Спонгберг.
— Чем именно он страдает, я, естественно, не знаю, это врачебная тайна. Но препараты, которые он принимает, являются отчасти сильными антидепрессантами, отчасти стимуляторами. Сегодня ночью он был попросту не в себе.
— О господи, — выразительно произнесла Спонгберг. Лицо ее сделалось мрачным и угрожающим, как та буря, что на рассвете накрыла Гётеборг. — Пусть Польссона доставят ко мне для беседы. Немедленно.
— Это, вероятно, будет сопряжено с определенными трудностями. У него утром сдали нервы, и его увезли в больницу с диагнозом «перенапряжение». Нам просто-напросто ужасно не повезло, что на дежурстве оказался именно он.
— Можно спросить, — подал голос начальник отдела по борьбе с насильственными преступлениями. — Ведь Польссон арестовал ночью Микаэля Блумквиста?
— Он составил рапорт и обвинил его в оскорблении, яростном сопротивлении сотруднику полиции и незаконном ношении оружия.
— Что говорит Блумквист?
— Он признается в оскорблении, но утверждает, что действовал в целях необходимой обороны. То есть заявляет, что сопротивление выражалось в попытках помешать Торстенссону и Андерссону самостоятельно и без подкрепления ехать арестовывать Нидермана, для чего он употреблял резкие выражения.
— Свидетели?
— Полицейские Торстенссон и Андерссон. Позвольте сказать, что я абсолютно не верю в обвинения в яростном сопротивлении. Это типичное встречное обвинение с целью предотвратить жалобу со стороны Блумквиста.
— Значит, самому Блумквисту удалось в одиночку справиться с Нидерманом? — спросила прокурор Агнета Йервас.
— Под угрозой применения оружия.
— Следовательно, у Блумквиста было оружие. Тогда задержание Блумквиста в любом случае имело под собой почву. Откуда он взял оружие?
— Об этом Блумквист отказался говорить, пока не побеседует со своим адвокатом. Но Польссон арестовал Блумквиста в момент, когда тот пытался сдать оружие полиции.
— Можно мне высказать неформальное предложение? — осторожно спросила Соня Мудиг.
Все взгляды обратились к ней.
— Я неоднократно встречалась с Микаэлем Блумквистом во время расследования, и у меня сложилось впечатление, что он довольно здравомыслящий человек, хоть и журналист. Очевидно, решение о возбуждении дела будете принимать вы… — Она посмотрела на Агнету Йервас, и та кивнула. — В таком случае я предполагаю, что оскорбление и оказание сопротивления вы не станете ему инкриминировать — это ведь просто глупость.
— Вероятно, так. Однако незаконное ношение оружия — это несколько серьезнее.
— Я бы предложила вам повременить. Блумквист самостоятельно собрал эту историю по кусочкам и намного опередил полицию. Нам гораздо полезнее будет сотрудничать с ним, сохранив хорошие отношения, чем дать ему возможность подвергнуть весь полицейский корпус уничижительной критике в СМИ.
Она замолчала. Через несколько секунд Маркус Эрландер откашлялся. Если уж Соня Мудиг отважилась высунуться, то ему не хотелось отставать.
— Я поддерживаю. Мне Блумквист тоже кажется здравомыслящим человеком. Я даже попросил у него прощения за то, как с ним обошлись сегодня ночью. Он, похоже, готов закрыть на это глаза. Кроме того, Блумквист держится с достоинством. Он обнаружил место жительства Лисбет Саландер, но отказывается его называть. Не боится вступать с полицией в открытую дискуссию… да и, учитывая его профессию, репутацию и известность, любое его заявление в СМИ прозвучит не менее весомо, чем любые обвинения со стороны Польссона.
— Но ведь он отказывается сообщать полиции информацию о Саландер?
— Он говорит, что об этом нам придется спрашивать у самой Лисбет.
— О каком оружии идет речь? — спросила Йервас.
— О пистолете «Кольт-тысяча девятьсот одиннадцать Гавернмент». Номер серии не известный. Я отправил пистолет техникам, и мы пока не знаем, применялся ли он в каких-либо преступлениях на территории Швеции. Если окажется, что да, то дело примет несколько иной оборот.
Моника Спонгберг подняла карандаш.
— Агнета, начинать ли предварительное следствие в отношении Блумквиста, решать тебе. Я бы предложила дождаться отчета техников. А пока давайте пойдем дальше. Этот Залаченко… что могут рассказать о нем наши стокгольмские коллеги?
— Дело в том, что до этой ночи мы ничего не слышали ни о Залаченко, ни о Нидермане, — ответила Соня Мудиг.
— Я думал, что вы разыскиваете в Стокгольме банду сатанисток-лесбиянок, — сказал один из гётеборгских полицейских.
Кое-кто из присутствующих заулыбался. Йеркер Хольмберг принялся рассматривать собственные ногти, и отвечать пришлось Соне Мудиг.
— Между нами говоря, у нас в отделе имеется свой «Тумас Польссон», и историю с бандой сатанисток-лесбиянок надо, скорее всего, назвать побочным следом, возникшим именно по его инициативе.
Затем Соня Мудиг и Йеркер Хольмберг посвятили примерно полчаса рассказу о том, что удалось выяснить в процессе расследования.
Когда они закончили, за столом надолго воцарилось молчание.
— Если насчет Гуннара Бьёрка все подтвердится, то СЭПО это обойдется дорого, — заключил под конец заместитель начальника отдела по борьбе с насильственными преступлениями.
Все закивали. Агнета Йервас подняла руку.
— Если я правильно понимаю, ваши подозрения во многом строятся на предположениях и косвенных уликах. Как прокурора, меня несколько беспокоит ситуация с фактическими доказательствами.
— Мы это осознаем, — сказал Йеркер Хольмберг. — Мы в общих чертах представляем себе, что произошло, но у нас имеется целый ряд вопросов, требующих прояснения.
— Насколько я поняла, вы занимаетесь раскопками в Нюкварне, под Сёдертелье, — сказала Спонгберг. — О скольких убийствах у вас, собственно, идет речь?
Йеркер Хольмберг устало заморгал.
— Мы начали с трех убийств в Стокгольме, по подозрению в которых разыскивалась Лисбет Саландер: жертвами были адвокат Бьюрман, журналист Даг Свенссон и аспирантка Миа Бергман. В лесу возле складского помещения под Нюкварном пока обнаружено три захоронения. В одной из них найдены расчлененные останки известного наркоторговца и вора. В могиле номер два обнаружена пока не идентифицированная женщина. Третью могилу мы пока еще не успели обследовать, и, похоже, она наиболее старая. Кроме того, Микаэль Блумквист обнаружил связь с убийством проститутки из Сёдертелье, произошедшим несколько месяцев назад.
— Значит, вместе с полицейским Гуннаром Андерссоном в Госсеберге речь идет по меньшей мере о восьми жертвах… это же ужасающая статистика. И во всех убийствах мы подозреваем Нидермана? Тогда он должен быть абсолютно сумасшедшим серийным убийцей.
Соня Мудиг и Йеркер Хольмберг переглянулись, и в конце концов слово взяла Соня.
— Нам пока не хватает фактических доказательств, тем не менее мы с моим начальником — инспектором уголовной полиции Яном Бублански — склоняемся к мысли, что Блумквист совершенно прав в своих утверждениях и что первые три убийства совершил Нидерман. Это означает, что Саландер невиновна. Относительно могил в Нюкварне можно сказать, что связь Нидермана с этим местом подтверждает похищение подруги Саландер Мириам By. Ей, несомненно, было уготовано место в четвертой могиле. Но данное складское помещение принадлежит родственнице главы мотоклуба «Свавельшё МК», и, пока останки не идентифицированы, о выводах говорить преждевременно.
— А вор, которого вы идентифицировали…
— Кеннет Густафссон, сорок четыре года, известен как торговец наркотиками. С законом не ладил начиная с подросткового возраста. Навскидку я бы предположила, что речь идет о каких-то внутренних разборках. Мотоклуб из Свавельшё замешан в самых разных преступлениях и, в частности, связан с распространением метамфетамина. То есть это может быть кладбищем для людей, не поладивших с «Свавельшё МК». Однако…
— Да?
— Та проститутка, убитая в Сёдертелье… двадцатидвухлетняя Ирина Петрова.
— И что с ней?
— Вскрытие показало, что она была жестоко избита, причем повреждения такого характера, какие обычно наносятся чем-то вроде бейсбольной биты. Правда, характер повреждений неоднозначен, и патологоанатом не смог точно сказать, какое именно использовалось орудие. Однако Блумквист сделал довольно меткое наблюдение. Травмы Ирины Петровой вполне могли быть нанесены голыми руками…
— Нидерман?
— Это логичное предположение. Доказательства пока отсутствуют.
— Как мы будем действовать дальше? — спросила Спонгберг.
— Мне необходимо переговорить с Бублански, но следующий естественный шаг — это, вероятно, допрос Залаченко. Мы, со своей стороны, надеемся выяснить, что ему известно об убийствах в Стокгольме, а в вашем случае речь идет о поимке Нидермана.
Один из инспекторов гётеборгского отдела по борьбе с насильственными преступлениями поднял палец.
— Можно спросить — что обнаружили на хуторе Госсеберга?
— Очень немногое. Мы нашли четыре единицы стрелкового оружия. Подготовленный к смазке пистолет «ЗИГ-Зауэр» в разобранном виде — на кухонном столе. Польский «Пи-восемьдесят три ванад» — на полу рядом с кухонным диваном. «Кольт-тысяча девятьсот одиннадцать Гавернмент» — тот, что Блумквист пытался сдать Польссону. И наконец, браунинг двадцать второго калибра, который представляется на этом фоне чуть ли не детской игрушкой. Мы подозреваем, что в Саландер стреляли именно из него, поскольку она все еще жива с пулей в голове.
— Что-нибудь еще?
— Мы конфисковали сумку, содержащую чуть более двухсот тысяч крон. Она находилась в комнате на втором этаже, которой пользовался Нидерман.
— А вы уверены в том, что это его комната?
— Ну, у него размер одежды икс-икс-эль. У Залаченко вещи среднего размера.
— Есть ли какие-нибудь доказательства связи Залаченко с преступной деятельностью? — спросил Йеркер Хольмберг.
Эрландер помотал головой.
— Все, конечно, зависит от того, как истолковывать конфискованное оружие. Но за исключением оружия и того, что у Залаченко стояли очень высокотехнологичные камеры наружного наблюдения, мы не обнаружили ничего, что отличало бы хутор Госсебергу от любого фермерского хозяйства. Обстановка дома чрезвычайно спартанская.
Ближе к двенадцати часам в дверь постучал полицейский в форме, который передал Монике Спонгберг какую-то бумагу. Она подняла палец.
— К нам поступил сигнал об исчезновении человека в Алингсосе. Двадцатисемилетняя медсестра стоматологического кабинета по имени Анита Касперссон выехала из дома в семь тридцать утра. Она отвезла ребенка в садик и должна была прибыть на свое рабочее место еще до восьми, но так и не прибыла. Она работает у частного стоматолога, приемная которого расположена примерно в ста пятидесяти метрах от того места, где обнаружили угнанную полицейскую машину.
Эрландер и Соня Мудиг одновременно взглянули на свои часы.
— Значит, он имеет фору в четыре часа. Что у нее за машина?
— Темно-синий «рено» модели девяносто первого года. Вот номер.
— Немедленно объявляйте машину в общегосударственный розыск. К настоящему моменту Нидерман может находиться в любом месте между Осло, Мальме и Стокгольмом.
После непродолжительного обсуждения они завершили совещание, решив, что допрашивать Залаченко поедут Соня Мудиг и Маркус Эрландер.
Когда Эрика Бергер прошла наискосок из своего кабинета в редакционную мини-кухню, Хенри Кортес нахмурил брови и проводил ее взглядом. Через несколько секунд она снова появилась с кружкой кофе в руке, вернулась к себе и закрыла дверь.
Хенри Кортес не мог точно определить, что его насторожило. «Миллениум» принадлежал к тем предприятиям, сотрудники которых быстро сближались. Хенри на полставки работал в журнале в течение четырех лет и за это время успел пережить несколько феноменальных бурь, особенно в тот период, когда Микаэль Блумквист отбывал трехмесячное заключение за клевету и журнал чуть не обанкротился. На его памяти произошло и убийство сотрудника журнала Дага Свенссона вместе с его подругой Миа Бергман.
Во время всех этих потрясений Эрика Бергер держалась, как скала, которую ничто, казалось, не могло вывести из равновесия. Хенри не удивило, что Эрика позвонила и разбудила его рано утром, а потом засадила их с Лоттой Карим за работу. Дело Саландер сдвинулось с мертвой точки, а Микаэль Блумквист оказался замешан в убийстве полицейского из Гётеборга. Тут все было ясно. Лотта Карим расположилась в здании полиции и пыталась получить какие-нибудь вразумительные сведения, а Хенри посвятил утро звонкам и попыткам разобраться в том, что произошло ночью. Блумквист по телефону не отвечал, но при помощи некоторых источников Хенри удалось составить относительно полную картину ночной драмы.
Однако мысли Эрики Бергер все утро были заняты чем-то другим. Дверь к себе в кабинет она закрывала крайне редко — лишь когда принимала посетителей или интенсивно работала над какой-то проблемой. В это утро посетителей у нее не было и она не работала. Когда Хенри несколько раз заходил к ней, чтобы сообщить о новостях, то заставал ее в кресле у окна, погруженной в свои мысли и с явным безразличием разглядывающей людской поток на Гётгатан. Его сообщения она выслушивала рассеянно.
Что-то было не так.
Его раздумья прервал звонок. Открыв дверь, Хенри увидел Аннику Джаннини. С сестрой Микаэля Блумквиста он несколько раз встречался, но близко ее не знал.
— Здравствуйте, Анника, — сказал Хенри. — Микаэля сегодня здесь нет.
— Я знаю. Мне нужна Эрика.
Когда Хенри впустил Аннику в кабинет, сидевшая в кресле у окна Эрика Бергер подняла взгляд и быстро взяла себя в руки.
— Привет, — сказала она. — Микаэля сегодня тут нет.
Анника улыбнулась.
— Знаю. Мне нужен отчет Бьёрка о расследовании СЭПО. Микке попросил меня взглянуть на него, чтобы, возможно, представлять интересы Саландер.
Эрика кивнула, потом встала и принесла с письменного стола папку.
Анника уже почти собралась уходить, но, немного поколебавшись, передумала и села напротив Эрики.
— Хорошо, а с тобой что происходит?
— Я собираюсь уйти из «Миллениума», но так и не смогла рассказать об этом Микаэлю. Он так запутался в этой истории с Саландер, что мне никак не представлялся удобный случай, а я не могу сообщить остальным, не поговорив сначала с ним, и теперь мне чертовски паршиво.
Анника Джаннини прикусила нижнюю губу.
— И сейчас ты вместо него рассказываешь мне. Чем ты собираешься заниматься?
— Я буду главным редактором газеты «Свенска моргонпостен».
— Вот это да! В таком случае поздравления были бы куда уместнее плача и скрежета зубовного.
— Но я собиралась оставить «Миллениум» совсем не так. Посреди дикого хаоса. Предложение поступило, как гром среди ясного неба, и я не смогла отказаться. Я хочу сказать, что такой шанс дважды не выпадает. Мне предложили эту должность как раз перед тем, как застрелили Дага и Миа, и здесь началась такая чехарда, что я промолчала. А теперь меня дьявольски мучает совесть.
— Понимаю. И ты боишься рассказать обо всем Микке.
— Я еще никому не рассказывала. Я думала, что начну работать в «СМП» только осенью и у меня еще будет время рассказать. А теперь они хотят, чтобы я приступила как можно скорее.
Она замолчала и посмотрела на Аннику с таким видом, будто вот-вот расплачется.
— Это практически моя последняя неделя в «Миллениуме». После выходных я уезжаю, а потом… мне необходим небольшой отпуск, чтобы подзарядиться. А первого мая я уже начинаю работать в «СМП».
— А что бы случилось, попади ты под машину? Тогда журнал остался бы без главного редактора и тоже без всякого предупреждения.
Эрика подняла взгляд.
— Но я не попала под машину. Я сознательно молчала несколько недель.
— Я понимаю, что положение трудное, но мне кажется, что Микке с Кристером вместе со всеми остальными справятся с ситуацией. И я считаю, что ты должна им все рассказать, прямо сейчас.
— Да, но твой проклятый братец сегодня торчит в Гётеборге. Он спит и не отвечает на звонки.
— Я знаю. Мало кому удается так успешно уклоняться от телефонных разговоров, как Микаэлю. Однако тут речь идет не о вас с Микке. Я знаю, что вы проработали вместе двадцать лет или около того и что у вас запутанные отношения, но ты должна подумать о Кристере и об остальных сотрудниках редакции.
— Но Микаэль…
— Микке взовьется до потолка. Разумеется. Но если он не сможет пережить того, что после двадцати лет ты немного перемудрила, то он не стоит того времени, что ты на него потратила.
Эрика вздохнула.
— Встряхнись. Вызови Кристера и всех остальных. Немедленно.
На собрание, устроенное Эрикой Бергер в маленьком конференц-зале «Миллениума», Кристер Мальм явился в растерянности. Его предупредили всего за несколько минут до начала, как раз когда он уже собирался, по случаю пятницы, покинуть редакцию пораньше. Кристер покосился на Хенри Кортеса и Лотту Карим, явно не менее удивленных, чем он. Ответственный секретарь редакции Малин Эрикссон тоже ничего не знала, равно как и репортер Моника Нильссон и маркетолог Сонни Магнуссон. Не хватало только Микаэля Блумквиста, который находился в Гётеборге.
«Господи. Микаэль ведь ничего не знает, — подумал Кристер Мальм. — Интересно, какова будет его реакция».
Потом он заметил, что Эрика Бергер закончила говорить, и в конференц-зале воцарилась полная тишина. Он покачал головой, встал, обнял Эрику и поцеловал ее в щеку.
— Поздравляю, Рикки, — сказал он. — Должность главного редактора «СМП» — это неслабый взлет после нашей маленькой шхуны.
Хенри Кортес очнулся и от души зааплодировал. Эрика подняла руки.
— Стоп, — сказала она. — Аплодисментов я сегодня не заслуживаю.
Она сделала короткую паузу и обвела взглядом немногочисленных сотрудников редакции.
— Послушайте… мне ужасно жаль, что все вышло именно так. Я собиралась рассказать вам несколько недель назад, но тут произошли убийства и началась суматоха. Микаэль с Малин работали как одержимые, и у меня просто не было подходящего случая. Поэтому так и получилось.
Малин Эрикссон вдруг с ужасающей ясностью поняла, насколько мало у них сотрудников и как безумно трудно им будет без Эрики. Что бы ни происходило или какой бы ни начинался хаос, Эрика была той скалой, к которой Малин всегда могла прислониться, неколебимой при любых штормах. Да… неудивительно, что этот «Утренний дракон» нанял ее на работу. Но что же теперь будет? Эрика всегда являлась в «Миллениуме» ключевой фигурой.
— Нам необходимо прояснить несколько вещей. Я понимаю, что в редакции создастся сложная обстановка. Мне бы очень хотелось этого избежать, но вышло, как вышло. Во-первых, я оставляю «Миллениум» не полностью. Я остаюсь совладельцем журнала и буду участвовать в собраниях правления. Вместе с тем я полностью отказываюсь от права влиять на редакционную работу — иначе может возникнуть конфликт интересов.
Кристер Мальм задумчиво кивнул.
— Во-вторых, формально я заканчиваю здесь работать тридцатого апреля. Однако на практике мой последний рабочий день — сегодня. Всю следующую неделю, как вы знаете, я буду в отъезде — это планировалось давно. И я решила, что не стоит возвращаться, чтобы покомандовать еще несколько дней на прощание.
Она ненадолго замолчала.
— Следующий номер уже готов в электронном виде. Осталось только уточнить мелочи. Он станет моим последним номером. Далее к работе должен приступить новый главный редактор. Свой письменный стол я очищу сегодня вечером.
Тишина сделалась гнетущей.
— Кто станет после меня главным редактором, должно обдумать и решить правление. Но и вам, в редакции, тоже надо это обсудить.
— Микаэль, — сказал Кристер Мальм.
— Нет. Только не Микаэль. Худшего главного редактора вам просто не найти. Он идеальный ответственный редактор и классно проводит расследования и переделывает для публикации бездарные статьи. Но в должности главного редактора он будет тормозить всю работу. На этом месте должен быть человек, проводящий активную наступательную политику. К тому же Микаэль имеет склонность периодически погружаться в собственные истории и пропадать на целые недели. Его стихия — пожар, но он совершенно непригоден для рутинной работы. Вы все это знаете.
Кристер Мальм кивнул.
— «Миллениум» держался за счет того, что вы с Микаэлем дополняли друг друга.
— Не только за счет этого. Вы же помните, как Микаэль уперся рогом и сидел почти целый год в Хедестаде. Тогда «Миллениум» работал без него, и теперь журнал должен точно так же работать без меня.
— О'кей. Каков твой план?
— Я бы предпочла, чтобы главным редактором стал ты, Кристер…
— Ни за что на свете. — Кристер Мальм замахал обеими руками.
— …но поскольку я знаю, что ты откажешься, у меня есть другое предложение. Малин. Ты станешь исполняющим обязанности главного редактора прямо с сегодняшнего дня.
— Я?! — воскликнула Малин.
— Именно ты. Ты была прекрасным ответственным секретарем.
— Но я…
— Попробуй. Я сегодня освобожу стол. В понедельник утром ты сможешь переехать в мой кабинет. Майский номер почти готов — мы над ним уже попотели. В июне выпускается двойной номер, а потом у нас месяц отпуска. Если у тебя не получится, в августе правлению придется найти кого-нибудь другого. Хенри, ты перейдешь на полную ставку и заменишь Малин в качестве ответственного секретаря. Кроме того, вам необходимо нанять нового сотрудника. Но это уже решать вам и правлению.
Она немного помолчала, задумчиво глядя на собравшихся.
— Еще одно. Я перехожу в другую газету. Конечно, в практическом отношении «СМП» и «Миллениум» не конкуренты, но я не хочу знать о содержании следующего номера ни на йоту больше, чем уже знаю. Начиная с этого момента, вы все будете решать с Малин.
— Что нам делать с историей Саландер? — поинтересовался Хенри Кортес.
— Обсудите это с Микаэлем. Мне кое-что известно о Саландер, но я не буду использовать этот материал. В «СМП» он не попадет.
Внезапно Эрика испытала невероятное облегчение.
— Это все, — сказала она, объявила собрание оконченным, встала и без дальнейших комментариев пошла обратно к себе в кабинет.
Сотрудники «Миллениума» остались сидеть в полном молчании. Только через час Малин Эрикссон постучала в дверь кабинета Эрики.
— Послушай-ка.
— Да? — спросила Эрика.
— Сотрудники хотят кое-что сказать.
— Что?
— Тут, в общей комнате.
Эрика встала и подошла к двери. Ее ждали торт и кофе.
— Я подумал, что мы еще успеем организовать тебе настоящие проводы, — сказал Кристер Мальм. — Но пока придется обойтись кофе с тортом.
Впервые за этот день Эрика Бергер улыбнулась.
К семи часам вечера, когда Соня Мудиг и Маркус Эрландер посетили Александра Залаченко, тот уже восемь часов как очнулся. Он перенес длительную операцию, во время которой ему привели в порядок скулу и зафиксировали ее титановыми винтами. Его голова была так основательно забинтована, что виднелся только левый глаз. Врач объяснил ему, что удар топора раздробил скулу, повредил лобную кость, а также отсек большую часть мяса с правой стороны лица и сместил глазницу. Раны причиняли Залаченко сильную боль. Несмотря на значительные дозы обезболивающего, он все-таки сохранял относительно ясную голову и мог разговаривать. Однако полицейским велели его не переутомлять.
— Добрый вечер, господин Залаченко, — поздоровалась Соня Мудиг. Она представилась и представила коллегу Эрландера.
— Меня зовут Карл Аксель Бодин, — с трудом процедил сквозь сжатые зубы Залаченко. Голос у него был спокойный.
— Я точно знаю, кто вы. Я прочла ваш послужной список в СЭПО.
Это было не совсем правдой, поскольку они пока не получили от СЭПО ни единой бумаги о Залаченко.
— То было давно, — сказал Залаченко. — Теперь я Карл Аксель Бодин.
— Как вы себя чувствуете? — продолжила Мудиг. — Вы в состоянии разговаривать?
— Я хочу заявить о совершении преступления. Моя дочь пыталась меня убить.
— Нам это известно. Со временем будет проведено расследование, — заверил Эрландер. — А сейчас нам надо поговорить о более важных вещах.
— Что может быть важнее покушения на убийство?
— Мы хотим получить от вас сведения о трех убийствах в Стокгольме и минимум трех убийствах в Нюкварне, а также об одном похищении.
— Мне об этом ничего не известно. Кого там убили?
— Господин Бодин, у нас есть веские основания полагать, что в этих деяниях виновен ваш компаньон — тридцатисемилетний Рональд Нидерман, — сказал Эрландер. — Этой ночью Нидерман еще убил полицейского из Тролльхеттана.
Соню Мудиг несколько удивило, что Эрландер пошел навстречу Залаченко и обратился к нему по фамилии Бодин. Залаченко чуть-чуть повернул голову, чтобы видеть Эрландера. Его голос немного смягчился.
— Какое… печальное известие. Мне ничего не известно о делах Нидермана. Я никаких полицейских не убивал. Меня самого этой ночью пытались убить.
— Рональд Нидерман в настоящее время находится в розыске. Имеете ли вы представление о том, где он может скрываться?
— Я не знаю, в каких кругах он вращается. Я… — Залаченко несколько секунд поколебался, и его голос стал доверительным. — Должен признаться… между нами говоря… что Нидерман меня временами беспокоил.
Эрландер наклонился поближе.
— Что вы имеете в виду?
— Я обнаружил, что он способен на жестокость. По правде говоря, я его боюсь.
— Вы хотите сказать, что ощущали угрозу со стороны Нидермана? — спросил Эрландер.
— Именно. Я — старик и не могу себя защитить.
— Вы можете объяснить, в каких отношениях состояли с Нидерманом?
— Я инвалид. — Залаченко показал на ногу. — Моя дочь пытается меня убить уже во второй раз. Я нанял Нидермана в качестве помощника много лет назад. Думал, что он сможет меня защитить… а он, по сути дела, стал распоряжаться моей жизнью. Он делает, что ему заблагорассудится, а я ему и слова сказать не могу.
— В чем же он вам помогает? — вмешалась в разговор Соня Мудиг. — Делает то, с чем вам не справиться самому?
Единственным свободным от повязок глазом Залаченко окинул Соню Мудиг долгим взглядом.
— Насколько я поняла, десять лет назад она бросила в вашу машину зажигательную бомбу, — сказала Соня Мудиг. — Вы можете объяснить, что ее на это толкнуло?
— Спросите об этом у моей дочери. Она сумасшедшая.
Его голос вновь зазвучал враждебно.
— Вы хотите сказать, что не представляете, по какой причине Лисбет Саландер напала на вас в тысяча девятьсот девяносто первом году?
— Моя дочь сумасшедшая. На этот счет имеются документы.
Соня Мудиг наклонила голову набок. Она отметила, что на ее вопросы Залаченко отвечал значительно более агрессивно и враждебно. Эрландер это явно тоже заметил.
— Как по-вашему, ее действия могли быть как-то связаны с тем, что вы избили ее мать настолько серьезно, что у той образовались неизлечимые повреждения головного мозга?
Залаченко посмотрел на Соню Мудиг с абсолютным спокойствием.
— Это пустая болтовня. Ее мать была шлюхой. Вероятно, ее поколотил кто-нибудь из клиентов. Я просто случайно к ним заглянул.
Соня Мудиг подняла брови.
— Значит, вы ни в чем не виноваты?
— Разумеется.
— Залаченко… я хочу убедиться, правильно ли я вас поняла. Вы отрицаете, что избивали свою тогдашнюю подругу Агнету Софию Саландер, мать Лисбет Саландер, несмотря на то что этот случай послужил предметом обстоятельного и засекреченного расследования, проведенного Гуннаром Бьёрком — вашим тогдашним куратором из СЭПО.
— Я никогда не был ни за что осужден. Мне даже не предъявлялось никаких обвинений. Я не могу отвечать за то, что нафантазировал в своих отчетах какой-то болван из Службы безопасности. Если бы меня в чем-то подозревали, то, по крайней мере, вызывали бы для допроса.
Соня Мудиг просто лишилась дара речи. На скрытом повязкой лице Залаченко, похоже, появилась улыбка.
— Итак, я хочу подать заявление на свою дочь. Она пыталась меня убить.
Соня Мудиг вздохнула.
— Я, кажется, начинаю понимать, почему Лисбет Саландер ощущает потребность всадить вам топор в голову.
Эрландер кашлянул.
— Простите, господин Бодин… может быть, мы вернемся к тому, что вам известно о Рональде Нидермане?
Инспектору Яну Бублански Соня Мудиг позвонила из коридора, в котором находилась палата Залаченко.
— Ничего, — сказала она.
— Ничего? — переспросил Бублански.
— Он подал в полицию заявление на Лисбет Саландер, обвинив ее в жестоком избиении и попытке убийства. Он утверждает, что не имеет никакого отношения к убийствам в Стокгольме.
— А как он объясняет то, что Лисбет Саландер была закопана на его участке в Госсеберге?
— Говорит, что был простужен и почти весь день проспал. Если в Саландер стреляли в Госсеберге, то это, должно быть, дело рук Рональда Нидермана.
— Ладно. Что мы имеем?
— В нее стреляли из браунинга двадцать второго калибра, поэтому ей удалось выжить. Пистолет мы нашли. Залаченко признает, что оружие принадлежит ему.
— Ага. Иными словами, он знает, что мы обнаружим на пистолете его отпечатки пальцев.
— Именно. Но говорит, что в последний раз видел пистолет, когда тот лежал в ящике письменного стола.
— Значит, вероятно, распрекрасный Рональд Нидерман взял оружие, пока Залаченко спал, и выстрелил в Саландер. Можем ли мы доказать обратное?
Прежде чем ответить, Соня Мудиг несколько секунд подумала.
— Он прекрасно разбирается в шведском законодательстве и методах полиции. Абсолютно ни в чем не признается и жертвует Нидерманом как пешкой. Даже не знаю, что мы сможем доказать. Я попросила Эрландера отправить его одежду экспертам и проверить на наличие следов пороха, но он, вероятно, станет утверждать, что два дня назад тренировался в стрельбе.
Лисбет Саландер ощутила запах миндаля и этанола. Казалось, будто у нее во рту спирт, и она попробовала сглотнуть, но язык не подчинялся — похоже, он полностью утратил чувствительность. Лисбет попыталась открыть глаза, но не смогла. Откуда-то издалека до нее доносился голос, вроде бы обращавшийся к ней, но разобрать слова ей не удавалось. Потом она услышала этот голос совершенно отчетливо.
— Мне кажется, она просыпается.
Лисбет почувствовала, что кто-то касается ее лба, и попыталась отмахнуться от этой нахальной руки. Левое плечо тут же пронзила острая боль, и Лисбет расслабила мышцы.
— Вы меня слышите?
— Вы можете открыть глаза?
Под конец Лисбет приподняла веки. Сперва она увидела только странные световые точки, а потом в поле зрения стала проступать некая фигура. Она попыталась сфокусировать взгляд, но фигура все время ускользала. У Лисбет было такое ощущение, будто у нее сильное похмелье и кровать непрерывно кренится.
— Стрлнь, — произнесла она.
— Что вы сказали?
— Диот, — сказала она.
— Отлично. Не могли бы вы снова открыть глаза.
Она чуть приподняла ресницы и сквозь узкие щелочки увидела незнакомое лицо. Каждая деталь была ей ясно видна: над ней склонился светловолосый мужчина с ярко-голубыми глазами и странно угловатыми чертами.
— Здравствуйте. Меня зовут Андерс Юнассон. Я врач. Вы находитесь в больнице. У вас серьезные травмы, и сейчас вы восстанавливаетесь после операции. Вы знаете, как вас зовут?
— Пшаландр, — сказала Лисбет Саландер.
— Хорошо. Окажите мне услугу. Посчитайте до десяти.
— Раз, два, четыре… нет… три, четыре, пять, шесть…
Тут она снова отключилась.
Однако доктор Андерс Юнассон остался доволен полученными ответами. Она назвала свою фамилию и начала считать. Это признак того, что рассудок у нее по-прежнему в относительном порядке и что она не проснется овощем. Он записал время пробуждения — 21.06, примерно через шестнадцать часов после окончания операции. Андерс Юнассон проспал бо́льшую часть дня и приехал обратно в Сальгренскую больницу около семи вечера. Вообще-то у него был выходной, но накопилось много срочной бумажной работы.
Он не удержался и зашел в реанимацию, чтобы взглянуть на пациентку, в мозгу которой копался ранним утром.
— Дайте ей еще немного поспать, но внимательно следите за ее ЭКГ. Я опасаюсь того, что в мозгу может образоваться отек или кровоизлияние. Похоже, у нее возникла острая боль в плече, когда она попыталась пошевелить рукой. Если она проснется, можете давать ей по два миллиграмма морфина в час.
Покидая больницу через главный вход, он пребывал в удивительно приподнятом настроении.
Когда Лисбет Саландер вновь проснулась, стрелки часов приближались к двум часам ночи. Она медленно открыла глаза и увидела конус света на потолке. Через несколько минут она повернула голову и поняла, что на шею ее надет фиксирующий воротник. Голова тупо болела, а при попытке переменить положение Лисбет ощутила резкую боль в плече и снова закрыла глаза.
«Больница, — подумала она. — Что я тут делаю?»
Лисбет чувствовала страшную слабость.
Поначалу ей было трудно собраться с мыслями, но затем стали всплывать отрывочные воспоминания.
Когда она припомнила, как выбиралась из могилы, ее на несколько секунд охватил ужас. Потом она сжала зубы и стала сосредоточенно дышать.
Лисбет Саландер констатировала, что жива. Правда, не была уверена, хорошо это или плохо.
Что произошло, она толком не помнила, мелькали лишь смутные, отрывочные видения — сарай и то, как она яростно замахнулась топором и вдарила по лбу своему отцу, Залаченко. Жив он или мертв, она не знала.
Лисбет никак не могла припомнить, что именно приключилось с Нидерманом. Вроде бы ее поразило то, как он со всех ног бросился бежать, а почему — так и осталось непонятным.
Вдруг она вспомнила, что видела чертова Калле Блумквиста. Лисбет засомневалась, не приснилось ли ей все это, но она помнила кухню — вероятно, то была кухня в Госсеберге — и вроде бы видела, как он к ней подходит. «Должно быть, у меня были галлюцинации», — подумалось ей.
Казалось, события в Госсеберге происходили давным-давно или вообще приснились ей в нелепом сне. Лисбет сосредоточилась на настоящем моменте.
Она ранена, это ясно и без посторонней помощи. Она подняла руку и пощупала голову — та была основательно забинтована. Внезапно Лисбет вспомнила. Нидерман. Залаченко. У старого подлеца тоже оказался пистолет — браунинг 22-го калибра. По сравнению с любыми другими видами огнестрельного оружия он относительно безобиден, поэтому-то она и жива.
«Мне прострелили голову, — вспомнила она. — Я могла засунуть во входное отверстие палец и пощупать мозг».
Теперь Лисбет удивилась тому, что жива, но это ее волновало на удивление мало: по сути дела, ей было все равно. Если смерть и есть та черная пустота, из которой она только что выплыла, то ничего страшного в ней нет. Особой разницы не чувствуется.
Сделав это эзотерическое наблюдение, Лисбет закрыла глаза и снова заснула.
Продремав всего несколько минут, она услышала движение и приоткрыла глаза. Над ней склонилась сестра в белом халате, и Лисбет снова опустила веки, притворяясь спящей.
— Мне кажется, вы не спите, — сказала сестра.
— Ммм, — произнесла Лисбет Саландер.
— Здравствуйте, меня зовут Марианн. Вы понимаете, что я говорю?
Лисбет попыталась кивнуть, но обнаружила, что ее голова зафиксирована воротником и неподвижна.
— Нет, не пытайтесь шевелиться. Бояться не надо. Вас ранили, но уже прооперировали.
— Можно мне воды?
Марианн дала ей попить воды через трубочку. Пока Лисбет пила, она заметила, что с правой стороны от нее возник еще один человек.
— Здравствуйте, Лисбет. Вы меня слышите?
— Ммм, — ответила Лисбет.
— Я доктор Хелена Эндрин. Вы знаете, где находитесь?
— Больница.
— Вы в Сальгренской больнице Гётеборга. Вас прооперировали, и сейчас вы находитесь в реанимационном отделении.
— Мм.
— Вам нечего бояться.
— Мне прострелили голову.
Доктор Эндрин секунду поколебалась.
— Правильно. Вы помните, что произошло?
— У старого подлеца был пистолет.
— Э… да, именно так.
— Двадцать второго калибра.
— Вот как? Я этого не знала.
— Насколько серьезно я пострадала?
— У вас хороший прогноз. Вы поступили в тяжелом состоянии, но мы считаем, что у вас хорошие шансы полностью поправиться.
Лисбет взвесила полученную информацию. Устремив взгляд на доктора Эндрин, она отметила, что видит нечетко.
— Что произошло с Залаченко?
— С кем?
— С подлецом. Он жив?
— Вы имеете в виду Карла Акселя Бодина?
— Нет. Я имею в виду Александра Залаченко. Это его настоящее имя.
— Мне об этом ничего не известно. Но пожилой мужчина, поступивший одновременно с вами, тяжело травмирован, однако его жизнь вне опасности.
Сердце Лисбет дрогнуло от разочарования. Она обдумала слова врача.
— Где он находится?
— Он в соседней палате. Но вам сейчас незачем о нем думать. Надо сконцентрироваться на том, чтобы поправиться.
Лисбет закрыла глаза. На мгновение она подумала о том, чтобы встать с кровати, найти подходящее орудие и завершить начатое, но затем отбросила эти мысли. Она едва в силах поднять веки. Значит, попытка убить Залаченко не удалась. Он опять увернется.
— Я хочу вас быстренько осмотреть. Потом можете спать, — сказала доктор Эндрин.
Микаэль Блумквист проснулся внезапно и без всякой причины. В течение нескольких секунд он не понимал, где находится, пока не вспомнил, что снял номер в «Сити-отеле». В комнате была кромешная тьма. Он зажег прикроватную лампочку и посмотрел на часы: три часа ночи. Он проспал пятнадцать часов подряд.
Микаэль вылез из постели и сходил в туалет, потом ненадолго задумался. Понимая, что больше не уснет, он решил принять душ, затем надел джинсы и темно-красную водолазку, которой явно требовалось побывать в стиральной машине. Ему страшно хотелось есть, и он позвонил в рецепцию, узнать, нельзя ли, несмотря на такой поздний час, заказать кофе с бутербродами. Оказалось, можно.
Надев мокасины и пиджак, Микаэль спустился в рецепцию, купил кофе и завернутую в полиэтиленовую пленку ржаную лепешку с сыром и печеночным паштетом и вернулся обратно в номер. Продолжая есть, он запустил свой ноутбук, подключился к Интернету и зашел на страницу газеты «Афтонбладет». Главной новостью вполне ожидаемо оказалась поимка Лисбет Саландер. Новость подавалась по-прежнему довольно сбивчиво, однако, по крайней мере, в правильном освещении. Тридцатисемилетний Рональд Нидерман разыскивался за убийство полицейского, и полиция хотела также допросить его в связи с убийствами в Стокгольме. О статусе Лисбет Саландер полиция пока никак не высказалась, имя Залаченко вообще не упоминалось. Его называли исключительно шестидесятишестилетним землевладельцем, проживающим в Госсеберге, и было очевидно, что СМИ все еще не исключают возможности того, что он — жертва.
Закончив читать, Микаэль включил мобильный телефон и констатировал, что у него имеется двадцать новых сообщений. Три из них призывали позвонить Эрике Бергер. Два оказались от Анники Джаннини. Четырнадцать поступило от репортеров различных газет, и одно пришло от Кристера Мальма, который выразительно написал: «Будет лучше, если ты вернешься на первом же поезде».
Микаэль нахмурил брови — для Кристера Мальма это было очень необычное сообщение. Послал он его в семь часов вечера. Микаэлю захотелось позвонить кому-нибудь, но он вспомнил, что сейчас три часа ночи, и сдержался. Вместо этого он посмотрел в Интернете расписание поездов — первый поезд в Стокгольм отправлялся в 05.20.
Он открыл новый вордовский документ, закурил и минуты три просидел, уставившись в пустой экран компьютера. В конце концов он приподнял руки и начал писать:
Ее зовут Лисбет Саландер, и Швеция узнала о ней из пресс-конференций полиции и заголовков вечерних газет. Ей 27 лет, ее рост 150 сантиметров. Ее описывали как психопатку, убийцу и лесбиянку-сатанистку. Распространявшиеся о ней измышления не знали границ. В этом номере «Миллениум» рассказывает историю о том, как государственные служащие организовали заговор против Лисбет Саландер ради того, чтобы защитить патологического убийцу.
Писал Микаэль медленно, почти не внося в первый вариант исправлений. Сосредоточенно проработав пятьдесят минут, он создал за это время чуть более двух страниц, на которых в основном излагались события той ночи, когда он обнаружил тела Дага Свенссона и Миа Бергман, и объяснялось, почему полиция сосредоточилась на Лисбет Саландер как на предполагаемом убийце. Он процитировал заголовки вечерних газет о лесбийских сатанистках, полные намеков на то, что убийства связаны со щекотливыми подробностями нетрадиционного секса.
Тут он бросил взгляд на часы и поспешно закрыл ноутбук. Собрал сумку, спустился в рецепцию и попросил счет за номер. Расплатившись кредитной карточкой, он взял такси и поехал на Гётеборгский центральный вокзал.
В поезде Микаэль Блумквист незамедлительно прошел в вагон-ресторан и заказал кофе с бутербродом, затем снова открыл ноутбук и прочитал текст, который успел написать в гостинице. Он настолько погрузился в изложение истории Залаченко, что не заметил инспектора уголовной полиции Соню Мудиг, пока та не кашлянула и не спросила, можно ли ей составить ему компанию. Микаэль поднял взгляд и закрыл компьютер.
— Домой? — спросила Мудиг.
Он кивнул.
— Вероятно, вы тоже.
Она кивнула.
— Мой коллега остался еще на сутки.
— Вы что-нибудь слышали о состоянии Лисбет Саландер? Я все это время проспал.
— Она очнулась только вчера вечером, и врачи полагают, что она выкарабкается и полностью поправится. Ей невероятно повезло.
Микаэль кивнул. Он вдруг осознал, что не беспокоился за нее — просто исходил из того, что она выживет, иначе и быть не могло.
— Что-нибудь еще интересное произошло? — спросил он.
Соня Мудиг посмотрела на него с сомнением, прикидывая, какую информацию можно доверить журналисту, который вообще-то знает об этой истории больше ее. С другой стороны, она сама села к нему за стол, да и, вероятно, более сотни репортеров уже успели разведать, чем занимается полиция.
— Мне бы не хотелось, чтобы меня цитировали, — сказала она.
— Я спрашиваю исключительно из личного интереса.
Она кивнула и рассказала, что полиция усиленно разыскивает Рональда Нидермана по всей стране и особенно в районе Мальме.
— А Залаченко? Вы его допросили?
— Да, допросили.
— И?
— Об этом я не могу рассказывать.
— Бросьте, Соня. Мне станет известно все, о чем вы с ним разговаривали, примерно через час после того, как я доберусь до редакции в Стокгольме. Кроме того, я не напишу ни слова из того, что вы мне расскажете.
Она немного поколебалась, а потом посмотрела ему в глаза.
— Он подал в полицию заявление на Лисбет Саландер за то, что она якобы пыталась его убить. Возможно, ее арестуют за умышленное причинение тяжкого вреда здоровью или за попытку убийства.
— А она, скорее всего, сошлется на право на необходимую оборону.
— Надеюсь, — произнесла Соня Мудиг.
Микаэль посмотрел на нее пристальным взглядом.
— Несколько странно слышать это от полицейского, — выжидающе сказал он.
— Бодин… Залаченко скользкий, как угорь, и на все вопросы у него находится ответ. Я совершенно убеждена в том, что дело обстоит более или менее так, как вы нам вчера говорили. Это означает, что Саландер многократно становилась жертвой противоправных действий с тех пор, как ей исполнилось двенадцать лет.
Микаэль кивнул.
— Эту историю я и собираюсь опубликовать, — сказал он.
— В некоторых кругах она популярностью пользоваться не будет.
Соня еще немного поколебалась. Микаэль ждал.
— Полчаса назад я говорила с Бублански. Он мало что сказал, но, похоже, предварительное следствие по обвинению Саландер в убийстве ваших друзей закрыто. Фокус переместился на Нидермана.
— И это означает, что…
Он не договорил, оставив вопрос висеть в воздухе. Соня Мудиг пожала плечами.
— Кто будет заниматься расследованием дела Саландер?
— Я не знаю. Происшедшее в Госсеберге находится, в первую очередь, в компетенции Гётеборга. Однако я предполагаю, что перед выдвижением обвинения кому-нибудь в Стокгольме поручат объединить весь материал.
— Понимаю. Спорим, что СЭПО возьмет расследование на себя?
Она помотала головой.
Поезд приближался к Алингсосу. Микаэль склонился к собеседнице.
— Соня… я думаю, вы понимаете, к чему все идет. Если история Залаченко получит огласку, разразится грандиозный скандал. Группа сотрудников СЭПО вступила в сговор с психиатром, чтобы засадить Саландер в психушку. Им остается только упорно настаивать на том, что Лисбет Саландер действительно сумасшедшая и что принудительное помещение ее в лечебницу в девяносто первом году было обоснованным.
Соня Мудиг кивнула.
— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помешать этому плану, — продолжал Микаэль. — Лисбет Саландер так же нормальна, как и мы с вами. Своеобразна, да, безусловно, однако ее умственные способности не вызывают никаких сомнений.
Соня Мудиг снова кивнула. Микаэль сделал паузу, чтобы дать ей время усвоить сказанное.
— Мне потребуется помощь кого-нибудь с той стороны баррикад, на кого я смогу полагаться, — сказал он.
Она посмотрела ему в глаза и покачала головой:
— Я не компетентна определять, страдает ли Лисбет Саландер психическим заболеванием.
— Да, но вы компетентны решать, подвергалась она противоправным действиям или нет.
— Что вы предлагаете?
— Я не прошу, чтобы вы стучали на коллег, но хочу, чтобы вы снабжали меня информацией, если обнаружите, что Лисбет грозит опасность снова стать жертвой противоправных действий.
Соня Мудиг молчала.
— Я не прошу, чтобы вы раскрывали технические детали следствия или что-то подобное. Оценивайте ситуацию сами. Но мне необходимо знать, как будет развиваться история с судебным преследованием Лисбет Саландер.
— Это похоже на верный способ заработать увольнение.
— Вы — источник. Я ни при каких обстоятельствах не назову вашего имени и не поставлю вас в затруднительное положение.
Он достал блокнот и написал адрес электронной почты.
— Это анонимный интернетовский адрес. Если захотите что-нибудь сообщить, можете им воспользоваться. Только не пишите со своего обычного официального адреса. Создайте собственный временный адрес в Интернете.
Соня Мудиг взяла листок и положила во внутренний карман пиджака. Обещать она ничего не обещала.
В субботу в семь часов утра инспектора уголовной полиции Маркуса Эрландера разбудил телефонный звонок. Слышались голоса из телевизора, с кухни долетал запах кофе — жена уже погрузилась в утренние хлопоты. До своей квартиры в городке Мёльндаль под Гётеборгом он добрался к часу ночи и проспал только часов пять, а перед тем провел на ногах почти двадцать два часа. В результате, протягивая руку к телефону, он чувствовал себя далеко не выспавшимся.
— Мортенссон, патрульная служба, ночное дежурство. Ты успел проснуться?
— Нет, — ответил Эрландер. — Я едва успел заснуть. Что случилось?
— Новости. Нашли Аниту Касперссон.
— Где?
— На подъезде к селению Сеглора, к югу от Буроса.
Эрландер мысленно представил себе карту.
— На юг, — сказал он. — Он выбирает мелкие дороги. Должно быть, проехал по шоссе сто восемьдесят над Буросом и свернул на юг. Мы предупредили Мальме?
— И Хельсингборг, Ландскруну и Треллеборг. И Карлекруну. Я имею в виду паром на восток.
Эрландер встал и потер шею.
— У него теперь почти сутки преимущества. Он мог уже покинуть страну. Как нашли Касперссон?
— Она постучалась в дверь виллы на въезде в Сеглору.
— Что?
— Она постучалась…
— Я слышал. Ты хочешь сказать, что она жива?
— Извини. Я устал и выражаюсь не совсем четко. Анита Касперссон доковыляла до Сеглоры сегодня в три десять ночи и заколотила ногами в дверь дома, перепугав спавшую там семью. Она была босиком, сильно промерзшая, со связанными за спиной руками. В данный момент она находится в больнице в Буросе, и к ней уже приехал муж.
— Черт побери! Думаю, мы все исходили из того, что ее уже нет в живых.
— Иногда случаются сюрпризы.
— Приятные сюрпризы.
— Значит, самое время для неприятных новостей. Здесь уже с пяти утра находится заместитель начальника областного управления Спонгберг. Она распорядилась, чтобы ты быстро просыпался и ехал в Бурос допрашивать Касперссон.
Поскольку было утро субботы, Микаэль решил, что в редакции «Миллениума» никого нет. Когда поезд уже въезжал в Стокгольм, он позвонил Кристеру Мальму и спросил, что послужило поводом к его сообщению.
— Ты позавтракал? — поинтересовался Кристер Мальм.
— В поезде.
— О'кей. Приезжай ко мне домой, и я организую что-нибудь поосновательнее.
— В чем дело?
— Расскажу, когда приедешь.
Микаэль доехал на метро до станции «Медборгарплатсен» и прошел до улицы Алльхельгонгатан. Ему открыл бой-френд Кристера Арнольд Магнуссон. Как Микаэль ни пытался, при виде его никак не удавалось отделаться от ощущения, что он смотрит на какой-то рекламный плакат. Арнольд Магнуссон начинал в Королевском драматическом театре и был одним из самых востребованных актеров Швеции. Встреча с ним в реальной жизни каждый раз обескураживала. Обычно знаменитости особого впечатления на Микаэля не производили, но Арнольд Магнуссон обладал настолько характерной внешностью и настолько ассоциировался с некоторыми ролями из фильмов и телевизионных сериалов — особенно с ролью холерического, но справедливого комиссара уголовной полиции Гуннара Фриска из невероятно популярного сериала, — что Микаэль вечно ожидал от него именно такого поведения, как у Гуннара Фриска.
— Привет, Микке, — сказал Арнольд.
— Привет.
— На кухню. — Арнольд впустил его в квартиру.
Кристер Мальм поставил на стол свежеиспеченные вафли с вареньем из морошки и свежезаваренный кофе. Не успел Микаэль сесть, как у него уже потекли слюнки, и он сразу набросился на блюдо с вафлями. Кристер Мальм стал расспрашивать о событиях в Госсеберге, Микаэль кратко пересказал детали. Только поедая третью вафлю, он собрался с духом спросить, что же произошло.
— Пока ты был в Гётеборге, у нас в «Миллениуме» возникла небольшая проблема, — сказал Кристер.
Микаэль поднял брови.
— Какая?
— Ничего серьезного. Эрика Бергер стала главным редактором «Свенска моргонпостен». Вчера она отработала в «Миллениуме» последний день.
Микаэль застыл, не донеся вафлю до рта. Прошло несколько секунд, прежде чем до него дошел масштаб услышанной новости.
— Почему она ничего не сказала раньше? — в конце концов спросил он.
— Потому что хотела сообщить тебе об этом первому, а тебя все время где-то носило и в течение нескольких недель ты был просто недоступен. Вероятно, она посчитала, что тебе хватает проблем с делом Саландер. А поскольку ей хотелось рассказать тебе первому, она, естественно, ничего не говорила и всем нам, а время шло… Ну и постепенно совесть все сильнее ее мучила, и вот ей стало чертовски плохо. А мы абсолютно ничего не замечали.
Микаэль закрыл глаза.
— Дьявол, — сказал он.
— Конечно. Теперь все получилось наоборот — ты узнал последним из всей редакции. Мне хотелось иметь возможность рассказать тебе об этом, чтобы ты понял, как было дело, и не подумал, что кто-то действовал у тебя за спиной.
— Я этого не думаю. Но, господи. Классно, что она получила эту должность, если ей хочется работать в «СМП»… но что, черт подери, теперь делать нам?
— Мы назначим Малин исполняющим обязанности главного редактора начиная со следующего номера.
— Малин?
— Если, конечно, ты не хочешь быть главным редактором…
— Нет, я еще пока в своем уме.
— Я почему-то так и думал. Значит, главным редактором будет Малин.
— А кто будет ответственным секретарем?
— Хенри Кортес. Он проработал у нас четыре года и уже вышел из разряда зеленых практикантов.
Микаэль обдумал эти предложения.
— От моего мнения уже ничего не зависит? — поинтересовался он.
— Нет, — сказал Кристер Мальм.
Микаэль сухо усмехнулся.
— О'кей. Пусть будет так, как вы решили. Малин — боец, но ей не хватает решительности, а Хенри частенько рубит сплеча. Нам придется за ними приглядывать.
— Будем приглядывать.
Микаэль сидел молча и думал о том, как безумно им будет не хватать Эрики. Будущее журнала представлялось ему весьма туманным.
— Мне надо позвонить Эрике и…
— Думаю, что не стоит.
— Как это?
— Она спит в редакции. Можешь пойти ее разбудить.
Микаэль обнаружил Эрику Бергер спящей глубоким сном на раскладном диване в собственном кабинете. Всю ночь она выгребала из ящиков письменного стола и с книжных полок свои личные вещи и бумаги, которые ей хотелось сохранить, в результате чего набралось пять больших коробок. Микаэль долго смотрел на Эрику из дверей, а потом вошел, сел на край дивана и разбудил ее.
— Какого черта ты не пошла спать в мою квартиру, если уж не успела вернуться домой? — спросил он.
— Привет, Микаэль, — сказала Эрика.
Она уже начала было что-то говорить, но Микаэль наклонился и поцеловал ее в щеку.
— Ты сердишься?
— Безумно, — сухо сказал он.
— Мне жаль. Я просто не смогла отказаться от такого предложения. Но сейчас мне кажется, что я поступила неправильно и бросаю «Миллениум», когда надо разгребать дерьмо в крайне тяжелой ситуации.
— У меня едва ли есть право упрекать тебя в том, что ты бежишь с корабля. Ведь два года назад я ушел отсюда, оставив тебя разгребать дерьмо в куда более трудной ситуации, чем сейчас.
— Не вижу ничего общего. У тебя был перерыв в работе. А я ухожу совсем и еще это скрывала. Мне ужасно жаль.
Микаэль немного помолчал, потом слабо улыбнулся.
— Раз пришло время, значит, пришло. A woman's gotta do what a woman's gotta do and all that crap.[168]
Эрика улыбнулась. Именно это она сказала ему, когда он уехал в Хедебю. Он протянул руку и по-дружески взъерошил ей волосы.
— То, что ты хочешь уйти из этого дурдома, я понять могу, но мне потребуется некоторое время, чтобы привыкнуть к мысли, что тебе захотелось возглавить самую сухую газету Швеции, предназначенную для чопорных мужиков.
— Там работает довольно много девушек.
— Э-э. Посмотри передовицу. Там же всю дорогу anno dazumal.[169] Вероятно, ты просто чокнутая мазохистка. Может, пойдем выпьем кофе?
Эрика села.
— Мне не терпится узнать, что произошло той ночью в Гётеборге.
— Я уже работаю над этим материалом, — сказал Микаэль. — Когда мы его опубликуем, разразится настоящая война.
— Не мы. Вы.
— Знаю. Мы его опубликуем к началу судебного процесса. Я полагаю, ты не собираешься забирать этот материал с собой в «СМП». На самом деле мне бы хотелось, чтобы ты кое-что написала об истории Залаченко, пока не ушла из «Миллениума».
— Микке, я…
— Последнюю статью главного редактора. Можешь писать, когда будет желание. Ее, вероятно, не опубликуют до суда, когда бы его ни назначили.
— Может, это не слишком удачная идея? О чем должна быть статья?
— О морали, — сказал Микаэль Блумквист. — И о том, как одного из наших сотрудников убили из-за того, что пятнадцать лет назад государство не выполнило свою работу.
Больше объяснять ничего не требовалось. Эрика Бергер уже точно знала, какая статья ему нужна. Она немного поразмыслила: ведь когда убили Дага Свенссона, капитаном корабля была она. Внезапно ей стало намного лучше.
— О'кей, — сказала она. — Последнюю статью главного редактора.
Прокурор Мартина Франссон из Сёдертелье закончила размышлять к часу дня, в субботу. Разобраться с лесным кладбищем под Нюкварном было совсем нелегко, и, начиная со среды, когда Паоло Роберто провел там, на складе, боксерский поединок с Рональдом Нидерманом, сотрудникам уголовного отдела пришлось невероятно много работать сверхурочно. Речь шла о как минимум трех убийствах, жертвы которых были погребены в окрестностях Нюкварна, о грубом похищении человека и умышленном причинении тяжкого вреда здоровью подруги Лисбет Саландер, по имени Мириам By, и, наконец, о поджоге. Непосредственную связь с Нюкварном имел и инцидент в Сталлархольме, вообще-то находившемся в ведении полицейского района Стренгнес, лена Сёдерманланд, но ключевой фигурой там был Карл Магнус Лундин из «Свавельшё МК». Лундин в настоящее время лежал в больнице в Сёдертелье с загипсованной ногой и стальной шиной в челюсти. В любом случае, всеми убийствами занималась полиция лена, а значит, последнее слово останется за Стокгольмом.
В течение пятницы решался вопрос о задержании подозреваемых. Лундин несомненно имел непосредственное отношение к Нюкварну. В конце концов выяснилось, что склад принадлежал компании «Медимпорт», которая в свою очередь принадлежала Аннели Карлссон, пятидесяти двух лет, проживающей в Пуэрто-Банус, в Испании. Она приходилась Магге Лундину двоюродной сестрой, ни в каких преступлениях замешана не была и, похоже, в данном случае просто выполняла роль прикрытия.
Мартина Франссон закрыла папку с материалами предварительного следствия. Дело по-прежнему пребывало на начальной стадии, и, чтобы довести его до суда, требовалось добавить еще несколько сотен страниц. Однако по нескольким вопросам Мартина Франссон должна была принять решение уже сейчас. Она посмотрела на коллег из полиции.
— У нас достаточно материала, чтобы возбудить дело против Лундина за участие в похищении Мириам By. Паоло Роберто опознал его как человека, сидевшего за рулем фургона. Я буду также задерживать его как вполне вероятного участника поджога. С обвинением в причастности к убийству трех человек, выкопанных на этом участке, мы пока подождем, по крайней мере пока все останки будут идентифицированы.
Полицейские закивали. Именно такого решения они и ожидали.
— Как мы поступим с Сонни Ниеминеном?
Мартина Франссон пролистала лежащее у нее на столе дело Ниеминена.
— У этого господина впечатляющий послужной список. Грабежи, незаконное ношение оружия, избиения, причинение тяжкого вреда здоровью, убийства и наркобизнес. Его задержали вместе с Лундином возле Сталлархольма. Я полностью убеждена в том, что он замешан, — иначе просто быть не может. Однако проблема в том, что у нас нет против него никаких доказательств.
— Он говорит, что никогда не бывал в складе в Нюкварне и что просто поехал с Лундином покататься на мотоциклах, — сказал инспектор из Сёдертелье, занимавшийся Сталлархольмом. — Он утверждает, что понятия не имел, какое у Лундина там было дело.
Мартина Франссон задумалась над вопросом, не удастся ли ей как-нибудь перекинуть это дело прокурору Рихарду Экстрёму из Стокгольма.
— Ниеминен отказывается говорить о том, что произошло, но категорически отрицает свою причастность к преступлению, — продолжал инспектор.
— Да, прямо складывается впечатление, будто они с Лундином оказались в Сталлархольме просто жертвами, — сказала Мартина Франссон, сердито постукивая пальцами по столу. — Лисбет Саландер, — произнесла она с явным сомнением в голосе. — Мы ведь говорим о девушке ста пятидесяти сантиметров ростом, которая на вид едва достигла подросткового возраста и вряд ли обладает достаточной физической силой, чтобы справиться с Ниеминеном и Лундином.
— Если она не вооружена. Пистолет может отчасти компенсировать ей физическую слабость.
— Однако это не совсем соответствует картине произошедшего.
— Да. Она воспользовалась слезоточивым газом и ударила Лундина ногой в пах и в лицо с такой яростью, что раздробила ему яичко, а потом челюстную кость. Выстрел в стопу был, вероятно, произведен уже после избиения. Но мне трудно поверить в то, что пистолет принадлежал ей.
— Государственная лаборатория судебной экспертизы идентифицировала пистолет, из которого стреляли в Лундина. Польский пистолет «Пи-восемьдесят три ванад» с патронами от «Макарова». Его обнаружили в Госсеберге под Гётеборгом, и на нем отпечатки пальцев Саландер. Мы вполне можем предположить, что она привезла этот пистолет с собой в Госсебергу.
— Да. Однако номер серии показывает, что его четыре года назад похитили во время ограбления оружейного магазина в Эребру. Грабителей со временем поймали, но от оружия они успели отделаться. Среди них был один местный деятель, балующийся наркотиками, который вращался в кругах, близких к «Свавельшё МК». Мне гораздо больше хочется приписать пистолет либо Лундину, либо Ниеминену.
— Возможно, пистолет находился у Лундина, а Саландер стала его разоружать и при этом выстрелила, попав ему в ступню. Я хочу сказать, что она в любом случае не собиралась его убивать, поскольку он ведь жив.
— Или она прострелила ему ногу из чисто садистских побуждений. Откуда мне знать. Но как же она справилась с Ниеминеном? У него ведь нет видимых повреждений.
— Вообще-то есть. У него два маленьких ожога на груди.
— И?
— Скорее всего, электрошокер.
— Значит, Саландер имела при себе электрошокер, баллон со слезоточивым газом и еще пистолет. Сколько же все это вместе весит… Нет, я почти убеждена в том, что оружие привез с собой Лундин или Ниеминен, а она просто его у них отобрала. При каких именно обстоятельствах Лундина ранили, мы сможем до конца прояснить, только когда кто-нибудь из участников инцидента начнет говорить.
— О'кей.
— На сегодняшний день Лундина мы, следовательно, задерживаем — на уже известных вам основаниях. В то же время на Ниеминена у нас ничего нет. Поэтому я намереваюсь во второй половине дня выпустить его на свободу.
Сонни Ниеминен покидал следственный изолятор полиции Сёдертелье в отвратительном настроении. У него к тому же пересохло во рту, поэтому он первым делом зашел в табачную лавку, купил бутылку пепси и с ходу выпил ее прямо из горлышка. Потом прихватил еще пачку сигарет «Лаки страйк» и коробочку жевательного табака. Он открыл мобильный телефон, удостоверился, что тот заряжен, и набрал номер тридцатитрехлетнего Ханса-Оке Валтари, являвшегося Sergeant at Arms[170] в клубе «Свавельшё МК» и, соответственно, третьим лицом во внутренней иерархии. После четырех гудков Валтари ответил.
— Ниеминен. Меня выпустили.
— Поздравляю.
— Ты где?
— В Нючёпинге.
— Какого черта ты там делаешь?
— Когда вас с Магге схватили, мы приняли решение лечь на дно, пока не разузнаем, как обстоят дела.
— Теперь тебе известно, как обстоят дела. Где остальные?
Ханс-Оке Валтари объяснил ему, где находятся оставшиеся пять членов «Свавельшё МК». Объяснение не успокоило и не удовлетворило Сонни Ниеминена.
— А кто, черт подери, занимается делами, пока вы все попрятались, как бабы?
— Это несправедливо. Вы с Магге отправляетесь на какую-то идиотскую работу, о которой нам ничего не известно, и совершенно внезапно ввязываетесь в перестрелку с этой объявленной в розыск сукой, а в результате Магге подстрелили, а тебя сцапала полиция. И вдобавок полицейские выкапывают трупы в нашем складе в Нюкварне.
— И?
— Мы стали думать, может, вы с Магге от нас что-нибудь скрывали.
— И что же это, черт возьми, могло быть? Ведь мы же добываем для фирмы работу.
— Но я ни слова не слышал о том, что склад является еще и лесным кладбищем. Что там за мертвецы?
У Сонни Ниеминена на язык просился резкий ответ, но он сдержался. Ханс-Оке Валтари, конечно, бездарный мерзавец, но ситуация отнюдь не располагала к тому, чтобы затевать ссору. Сейчас требовалась быстрая консолидация сил. После того как Ниеминен все отрицал на пяти полицейских допросах, было бы не слишком умно трубить о своей осведомленности по мобильному телефону в двухстах метрах от здания полиции.
— Наплюй на мертвецов, — сказал он. — Мне об этом ничего не известно. Но Магге таки вляпался. Он еще какое-то время посидит за решеткой, и в его отсутствие командовать буду я.
— О'кей. Что будем делать? — спросил Валтари.
— Кто присматривает за собственностью, если вы все ушли в подполье?
— Бенни Карлссон остался и держит оборону в клубе. Полиция проводила в доме обыск в тот же день, как вас арестовали. Они ничего не нашли.
— Бенни К.! — воскликнул Ниеминен. — Бенни К. — новобранец, и у него еще молоко толком на губах не обсохло.
— Успокойся. К нему присоединился этот белобрысый дьявол, с которым вы с Магге частенько общаетесь.
Сонни Ниеминен внезапно похолодел. Он быстро огляделся и отошел на несколько метров от дверей табачной лавки.
— Что ты сказал? — тихо спросил он.
— Светловолосый сатана, с которым вы с Магге общаетесь, вдруг объявился и попросил помочь ему с укрытием.
— Проклятье, Валтари, его же разыскивают по всей чертовой Швеции за убийство полицейского.
— Да… поэтому-то ему и потребовалось укрытие. Что нам было делать? Он же ваш с Магге приятель.
Сонни Ниеминен на десять секунд закрыл глаза. Рональд Нидерман в течение нескольких лет снабжал «Свавельшё МК» кое-какой работой, приносившей хороший доход. Но он никакой не друг. Он опасный мерзавец и психопат, да к тому же психопат, которого полиция разыскивает с собаками. Сонни Ниеминен ни на секунду не доверял Рональду Нидерману. Уж лучше бы он объявился с пулей в башке, тогда полиция бы хоть немного от них отстала.
— И что вы с ним сделали?
— Им занимается Бенни К. Он повез его к Виктору.
Виктор Йоранссон был кассиром и финансовым экспертом фирмы и жил неподалеку от города Йерна. Йоранссон закончил экономическую гимназию и в начале своей карьеры работал финансовым консультантом у югослава — владельца кабаков, пока всю банду не посадили за тяжкие экономические преступления. Магге Лундин повстречал его в тюрьме в начале 90-х годов. Йоранссон был единственным в «Свавельшё МК», кто ходил в пиджаке и при галстуке.
— Валтари, садись в машину и приезжай за мной в Сёдертелье. Я буду ждать тебя возле станции через сорок пять минут.
— Ого. Почему такая спешка?
— Потому что нам необходимо как можно скорее взять ситуацию под контроль.
Всю дорогу до Свавельшё Ханс-Оке Валтари потихоньку косился на Сонни Ниеминена, сидевшего, словно воды в рот набрал. В отличие от Магге Лундина, иметь дело с Ниеминеном всегда было не особенно легко. Он очень красив и кажется человеком мягким, но легко заводится и чертовски опасен, особенно когда выпьет. В данный момент он совершенно трезв, однако перспектива работать под его началом Валтари беспокоила. Магге всегда умел каким-то образом приструнить Ниеминена, а как будет выглядеть будущее с Ниеминеном в качестве исполняющего обязанности президента клуба, еще не известно.
В здании клуба Бенни К. видно не было. Ниеминен дважды попытался позвонить ему на мобильный, но безрезультатно.
Они поехали к дому Ниеминена, расположенному примерно в километре от клуба. Полиция провела там обыск, но не обнаружила ничего полезного для расследования, связанного с Нюкварном, равно как и вообще никаких признаков криминальной деятельности, поэтому-то Ниеминен и оказался на свободе.
Он принял душ и переоделся, а Валтари терпеливо ждал его на кухне. Затем они прошли метров сто пятьдесят в глубь леса за хутором Ниеминена и счистили слой земли, покрывавший прикопанный там сундук, в котором хранились шесть единиц огнестрельного оружия, и в частности автомат АК5, а также большие запасы патронов и около двух килограммов взрывчатки. Это был маленький склад боеприпасов Ниеминена. Два пистолета в сундуке были польскими — «Р-83 ванад» — и происходили из той же партии, что и отобранный Лисбет Саландер у Ниеминена в Сталлархольме.
Мысль о Лисбет Саландер Ниеминен от себя гнал — эта тема была не из приятных. Сидя в полицейском изоляторе в Сёдертелье, он раз за разом прокручивал в голове сцену, когда они с Магге Лундином прибыли к даче Нильса Бьюрмана и обнаружили во дворе Саландер.
События развивались совершенно непредсказуемым образом. Он поехал вместе с Магге Лундином, чтобы поджечь проклятую дачу Бьюрмана. Направил их туда этот белобрысый мерзавец. И они наткнулись на проклятую Саландер — в одиночестве, девчонку полтора метра ростом и худую, как щепка. Ниеминену даже стало интересно, сколько же она на самом деле весит. Потом все пошло наперекосяк и вылилось в кровавую оргию, к которой они с Магге были совершенно не готовы.
Объяснить развитие событий чисто технически он мог. У Саландер имелся баллончик со слезоточивым газом, который она опустошила в лицо Магге Лундину. Магге следовало это предусмотреть, но он не предусмотрел. Она дважды ударила его ногой, а чтобы свернуть ногой челюсть, особой мускулатуры не требуется. Саландер застигла его врасплох. Это объяснимо.
Однако потом она справилась и с ним, с Сонни Ниеминеном — человеком, ввязываться в драку с которым не сразу решатся даже здоровые и хорошо тренированные мужчины. Саландер очень быстро перемещалась. Он попытался вынуть оружие, но она расправилась с ним с такой унизительной легкостью, будто отогнала комара. У нее оказался электрошокер. Она…
Когда он очнулся, то почти ничего не помнил. Магге Лундин лежал, раненный в ногу, и уже прибыла полиция. После некоторого пререкания между полицией Стренгнеса и Сёдертелье его отвезли в изолятор в Сёдертелье. А еще она угнала «харлей-дэвидсон» Магге Лундина и срезала с его собственной кожаной куртки эмблему «Свавельшё МК» — тот самый символ, благодаря которому перед ним расступался народ в очереди в кабак и который придавал ему совершенно не объяснимый для простого шведа статус. Саландер его унизила.
Внезапно Сонни Ниеминен вскипел. Во время допросов в полиции он так и не раскололся, да ему бы и в голову не пришло кому-либо рассказывать о случившемся в Сталлархольме. Вплоть до этого момента Лисбет Саландер его совершенно не интересовала. Она была просто маленьким побочным проектом, которым Магге Лундин занимался опять-таки по заданию этого проклятого Нидермана. Теперь же он ненавидел ее со страстью, удивлявшей его самого — обычно он сохранял хладнокровие и способность анализировать. Правда, и сейчас он понимал, что в будущем ему обязательно представится возможность стереть это позорное пятно. Однако сперва необходимо навести порядок в том хаосе, в который Саландер и Нидерман совместными усилиями ввергли «Свавельшё МК».
Ниеминен достал оба оставшихся польских пистолета, зарядил и отдал один из них Валтари.
— У нас есть какой-нибудь план?
— Нам надо поехать поговорить с Нидерманом. Он не наш человек, и его еще никогда не арестовывала полиция. Я не знаю, как он себя поведет, если его поймают, а если он заговорит, то сможет заложить нас всех. Тогда мы и глазом моргнуть не успеем, как нас упекут.
— Ты хочешь сказать, что нам надо…
Ниеминен уже решил, что с Нидерманом пора кончать, но посчитал, что не стоит пугать Валтари, пока они не доберутся до места.
— Не знаю. Но его необходимо прощупать. Если у него имеется план и он в силах пулей свалить за границу, мы можем ему в этом помочь. Однако, пока существует риск, что его схватит полиция, он представляет для нас угрозу.
Когда Ниеминен с Валтари в сумерках въехали во двор хутора Виктора Йоранссона неподалеку от Йерны, света в доме они не увидели. Уже это не предвещало ничего хорошего. Они немного посидели и подождали в машине.
— Может, их нет дома, — предположил Валтари.
— Конечно. Они с Нидерманом отправились в кабак, — сказал Ниеминен и открыл дверцу машины.
Входная дверь оказалась не заперта. Ниеминен зажег верхний свет, и они прошли по всем комнатам. Всюду чистота и порядок — вероятно, заслуга этой, как ее там, женщины, с которой живет Йоранссон.
Самого Виктора Йоранссона вместе с сожительницей они обнаружили в подвале, в прачечной.
Ниеминен наклонился и осмотрел трупы, потом осторожно прикоснулся пальцем к телу женщины, имени которой не помнил: она уже успела окоченеть, а значит, они мертвы уже примерно двадцать четыре часа.
Чтобы определить, как именно они умерли, заключения патологоанатома Ниеминену не требовалось. Женщине сломали шею, развернув голову на 180 градусов. Она была полностью одета — в футболку и джинсы — и не имела никаких других видимых повреждений.
Зато Виктор Йоранссон лежал в одних трусах. Его жутко избили, и все тело было в синяках и кровоподтеках. Сломанные руки торчали в разные стороны, как перебитые еловые ветки. Его подвергали длительному избиению, по масштабу сопоставимому с пытками. Умер же он, насколько мог судить Ниеминен, от сильного удара в горло — гортань была глубоко вдавлена в шею.
Сонни Ниеминен встал, поднялся по лестнице из подвала и вышел на улицу. Валтари последовал за ним. Ниеминен пересек двор, прошел к расположенному метрах в пятидесяти от дома хлеву, скинул крюк и открыл дверь.
Там стояла темно-синяя машина — «рено» модели 1991 года.
— Какая у Йоранссона машина? — спросил Ниеминен.
— Он ездит на «саабе».
Ниеминен кивнул, вытащил из кармана куртки ключи и отпер дверь в глубине хлева. Ему достаточно было только заглянуть в помещение, чтобы понять, что он опоздал, — двери тяжелого шкафа для хранения оружия были распахнуты.
Ниеминен скривился.
— Около восьмисот тысяч крон, — сказал он.
— Что? — спросил Валтари.
— В этом шкафу у «Свавельшё МК» хранилось около восьмисот тысяч крон. Наши деньги.
Только три человека знали, где «Свавельшё МК» хранит деньги в ожидании подходящих возможностей вложить их во что-нибудь или отмыть, — Виктор Йоранссон, Магге Лундин и Сонни Ниеминен. Нидерман в бегах. Ему нужны наличные, и он знал, что деньгами занимается Йоранссон.
Ниеминен закрыл дверь и медленно вышел из хлева, напряженно раздумывая и пытаясь оценить масштабы катастрофы. Часть доходов «Свавельшё МК» обращена в ценные бумаги, доступ к которым имелся у него самого, еще часть можно восстановить с помощью Магге Лундина. Однако значительная часть мест размещения капитала была зафиксирована лишь в голове у Йоранссона, если только он не оставил четкие инструкции Магге Лундину, в чем Ниеминен сомневался — Магге никогда не отличался интересом к экономике. Ниеминен прикинул навскидку, что со смертью Йоранссона фирма лишилась почти шестидесяти процентов своих доходов. Это был сокрушительный удар. Главное, для повседневных расходов требовались наличные.
— Что мы будем делать? — спросил Валтари.
— Сейчас мы пойдем и сообщим полиции о том, что случилось.
— Полиции?
— Да, черт возьми. В доме полно моих отпечатков пальцев. Я хочу, чтобы Йоранссона с его сукой обнаружили как можно скорее, тогда судмедэксперты смогут установить, что они умерли, пока я сидел в изоляторе.
— Понятно.
— Отлично. Разыщи Бенни К. Я хочу с ним поговорить. Разумеется, если он еще жив. А потом мы займемся поисками Рональда Нидермана. Надо привлечь к этому делу всех до единого наших людей в клубах по всей Скандинавии. Мне нужна голова этой скотины на блюде. Он, вероятно, разъезжает на машине Йоранссона. Раздобудь ее регистрационный номер.
Когда Лисбет Саландер проснулась, было уже два часа дня субботы и какой-то доктор ее ощупывал.
— Доброе утро, — сказал он. — Меня зовут Бенни Свантессон, я врач. Вам больно?
— Да, — ответила Лисбет Саландер.
— Вам сейчас дадут болеутоляющее. Но сперва я хочу вас осмотреть.
Он сдавливал, ощупывал и ковырял ее израненное тело. Лисбет успела здорово разозлиться еще до того, как он закончил, но решила, что у нее слишком мало сил и лучше ей промолчать, чем начинать пребывание в Сальгренской больнице со ссоры.
— Как мои дела? — спросила она.
— Думаю, все будет в порядке, — ответил врач и что-то записал перед тем, как подняться.
Информации ей это особо не прибавило.
Когда он ушел, появилась сестра, которая помогла Лисбет разобраться с судном. Затем ей дали возможность снова заснуть.
Александр Залаченко, он же Карл Аксель Бодин, обедал. Есть он мог исключительно жидкую пищу — малейшие движения мускулов лица вызывали страшную боль в челюсти и скуле, а о том, чтобы жевать, не могло быть и речи. Во время проведенной той ночью операции скулу ему скрепили двумя титановыми винтами.
Однако с этой болью он справлялся. К боли Залаченко было не привыкать. Ничто не могло сравниться с той болью, которую ему пришлось терпеть в течение нескольких недель и месяцев пятнадцать лет назад, после того как он факелом горел в машине на Лундагатан. Лечение тогда вылилось в бесконечный марафон мук.
Теперь врачи решили, что его жизнь, скорее всего, вне опасности, но раны были серьезными, и, учитывая преклонный возраст, пациента на несколько дней все-таки оставили в реанимационном отделении.
За субботу он принял четверых посетителей.
Около десяти часов опять пришел инспектор Эрландер, но на этот раз он оставил дома эту акулу Соню Мудиг и вместо нее привел с собой значительно более симпатичного инспектора уголовной полиции Йеркера Хольмберга. Они задавали приблизительно те же вопросы о Рональде Нидермане, что и накануне вечером, однако Залаченко хорошо продумал свою историю и не допустил ни единой ошибки. Когда они стали приставать к нему с вопросами о его возможной причастности к траффикингу и другой криминальной деятельности, он опять-таки все отрицал. Он — пенсионер по болезни и даже не понимает, о чем они говорят. Залаченко валил все на Рональда Нидермана и предлагал любую посильную помощь в определении местонахождения сбежавшего убийцы полицейского.
К сожалению, на практике он, разумеется, мало чем может помочь, ведь он не имеет ни малейшего представления о том, с кем Нидерман общается и у кого может искать убежища.
Около одиннадцати к нему ненадолго зашел представитель прокуратуры, который формально довел до его сведения, что он подозревается в участии в умышленном причинении тяжкого вреда здоровью или попытке убийства Лисбет Саландер. В ответ Залаченко стал терпеливо объяснять, что жертвой преступления является он и что на самом деле это Лисбет Саландер пыталась убить его. Представитель прокуратуры предложил ему правовую помощь в форме предоставления государственного защитника. Залаченко пообещал это обдумать.
Правда, ничего обдумывать он не собирался. У него уже имелся адвокат, и этим утром Залаченко первым делом позвонил ему и попросил немедленно приехать. Вследствие этого третьим посетителем у его больничной койки оказался Мартин Тумассон. Он неторопливо вошел с беззаботным видом, пригладил рукой копну светлых волос, поправил очки и поздоровался за руку со своим клиентом. Он был немного полноват, но очень хорош собой. Его, правда, подозревали в работе на югославскую мафию и следствие по этому поводу еще не закончилось, но в то же время он имел репутацию адвоката, выигрывающего свои дела.
Залаченко его посоветовал знакомый по бизнесу пять лет назад, когда ему потребовалось реорганизовать некоторые фонды, связанные с принадлежащей ему маленькой финансовой компанией в Лихтенштейне. Речь шла не о каких-то там безумных суммах, но Тумассон сработал великолепно, и Залаченко удалось уйти от уплаты налогов. После этого Залаченко еще пару раз прибегал к его услугам. Тумассон понимал, что деньги клиента имеют криминальное происхождение, но его это, похоже, не волновало. В конце концов Залаченко решил реорганизовать всю деятельность и создать новую компанию, принадлежавшую ему самому и Нидерману. Он предложил Тумассону войти в фирму третьим, негласным, партнером и заниматься финансами. Тумассон, не раздумывая, согласился.
— О, господин Бодин, вид у вас не слишком вдохновляющий.
— Я подвергся жестокому избиению и попытке убийства, — сказал Залаченко.
— Я вижу. Если я правильно понял, то это дело рук некой Лисбет Саландер.
Залаченко понизил голос.
— Наш партнер Нидерман, как вы уже знаете, здорово влип.
— Я это понял.
— Полиция подозревает, что я замешан в этом деле…
— Что, разумеется, не так. Вы — жертва, и важно немедленно проследить за тем, чтобы этой мыслью прониклись СМИ. Фрёкен Саландер ведь уже в некотором роде прославилась не с самой лучшей стороны… Я этим займусь.
— Спасибо.
— Но позвольте мне сразу же подчеркнуть, что я не являюсь адвокатом по уголовным делам. Тут вам потребуется помощь специалиста. Я подыщу адвоката, на которого вы сможете положиться.
Четвертый посетитель прибыл в одиннадцать часов вечера и сумел миновать медсестер, предъявив удостоверение и заявив, что у него неотложное дело. Когда его проводили в палату Залаченко, пациент еще не спал, а лежал, размышляя.
— Меня зовут Юнас Сандберг, — представился гость, протянув руку, которую Залаченко проигнорировал.
На вид пришедшему было лет тридцать пять. Песочного цвета волосы, одет неформально: джинсы, клетчатая рубашка и кожаная куртка. Залаченко молча разглядывал его секунд пятнадцать.
— Меня как раз интересовало, когда кто-нибудь из вас появится.
— Я работаю в Службе безопасности Главного полицейского управления, — сказал Юнас Сандберг и показал удостоверение.
— Вряд ли, — произнес Залаченко.
— Простите?
— Может, ты там и числишься, но вряд ли работаешь на них.
Юнас Сандберг немного помолчал, огляделся и придвинул к кровати стул.
— Я пришел так поздно, чтобы не привлекать внимания. Мы обсуждали, чем можем вам помочь, и нам необходимо прояснить планы на будущее. Я здесь просто-напросто для того, чтобы выслушать вашу версию и понять, каковы ваши намерения, с тем чтобы мы смогли выработать общую стратегию.
— И как, по твоему представлению, такая стратегия может выглядеть?
Юнас Сандберг задумчиво посмотрел на лежащего на больничной койке мужчину, потом развел руками.
— Господин Залаченко… боюсь, что уже пошел некий процесс, вредные последствия которого пока трудно себе представить. Мы обсудили ситуацию. Могиле в Госсеберге и тому факту, что в Саландер трижды стреляли, подыскать оправдания сложно. Однако надежда все-таки имеется. Конфликт между вами и вашей дочерью может служить объяснением тому, что вы опасались угрозы с ее стороны и поэтому предприняли столь отчаянные меры. Правда, боюсь, что какого-то срока в тюрьме будет не избежать.
Залаченко внезапно развеселился и, вероятно, расхохотался бы, не будь это в его теперешнем состоянии полностью исключено. Его губы лишь немного скривились — более бурные выражения эмоций причиняли ему слишком сильную боль.
— Значит, это и есть наша общая стратегия?
— Господин Залаченко, вы ведь знакомы с понятием «сведение вреда к минимуму». Нам необходимо до чего-нибудь договориться. Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь с адвокатом и тому подобным, правда, нам потребуется ваше содействие и определенные гарантии.
— Гарантию ты от меня получишь. Вы должны позаботиться о том, чтобы все это рассосалось. — Он решительно махнул рукой. — Нидерман — козел отпущения, а его, я гарантирую, не найдут.
— Ведь имеются технические доказательства, которые…
— Плевать на технические доказательства. Весь вопрос в том, как поведется следствие и как будут поданы факты. Моя гарантия заключается в следующем: если вы не разберетесь с этим, я приглашу СМИ на пресс-конференцию. Мне известны имена, даты и события. Думаю, мне не надо напоминать тебе, кто я такой.
— Вы не понимаете…
— Я прекрасно понимаю. Ты — мальчик на побегушках. Передай своему шефу то, что я сказал. Он поймет. Передай ему, что у меня имеются копии… всего. Я могу вас потопить.
— Мы должны попытаться договориться.
— Разговор окончен. Убирайся. И скажи им, чтобы в следующий раз ко мне прислали взрослого мужика, с которым я мог бы все обсудить.
Залаченко повернул голову так, что встретиться с ним взглядом стало невозможно. Юнас Сандберг немного посмотрел на него, потом пожал плечами и поднялся со стула. Он уже почти дошел до двери, когда снова услышал голос Залаченко.
— Еще одно.
Сандберг обернулся.
— Саландер.
— Что с ней?
— Саландер надо устранить.
— Что вы имеете в виду?
У Сандберга на секунду сделался такой встревоженный вид, что Залаченко не смог сдержать улыбки, хотя боль и пронзила ему челюсть.
— Я понимаю, что вы — слабаки, слишком осторожные, чтобы ее убить, да у вас на такое дело нет и ресурсов. Кто мог бы за такое взяться… ты, что ли? Но ее необходимо устранить. Ее свидетельство должно быть признано недействительным. Саландер надо засадить в психушку, пожизненно.
Лисбет Саландер услышала шаги в коридоре, возле своей палаты. Имени Юнаса Сандберга уловить она не смогла, да и его шагов ей прежде слышать не доводилось.
Зато дверь ее палаты весь вечер простояла открытой, поскольку сестры наведывались к ней почти каждые десять минут. Она слышала, как он подошел к сестре, прямо перед дверью в палату, и объяснил, что ему надо повидать господина Карла Акселя Бодина по неотложному делу. Лисбет сообразила, что он предъявляет удостоверение, но при этом не было названо ни имя посетителя, ни тип документа.
Сестра попросила его подождать и пошла проверить, не спит ли господин Карл Аксель Бодин. Лисбет Саландер сделала вывод, что удостоверение оказалось убедительным.
Ей было слышно, как сестра прошла по коридору налево; чтобы достигнуть цели, той потребовалось сделать семнадцать шагов. Вскоре после этого посетитель, преодолевая то же расстояние, сделал всего четырнадцать шагов. В среднем получалось пятнадцать с половиной шагов. Лисбет оценила длину шага в шестьдесят сантиметров и, помножив ее на пятнадцать с половиной, определила, что Залаченко находится в палате, расположенной в девятистах тридцати сантиметрах налево по коридору. Ну, примерно в десяти метрах. Ее палата была около пяти метров шириной, следовательно, Залаченко находится через две двери от нее.
Согласно показаниям электронных часов на ночном столике, визит продолжался ровно десять минут.
После ухода Юнаса Сандберга Залаченко долго лежал без сна. Он предполагал, что едва ли посетитель представился ему настоящим именем, поскольку знал по опыту, что шведские шпионы-любители имеют особое пристрастие к использованию псевдонимов, даже когда в этом нет ни малейшей необходимости. В любом случае, появление Юнаса (или как его там зовут) стало первым знаком того, что «Секция» взяла его ситуацию на заметку. Принимая во внимание шумиху в СМИ, вся эта история едва ли могла от них укрыться. Вместе с тем визит явился и подтверждением того, что они забеспокоились. Чего и следовало ожидать.
Залаченко взвешивал плюсы и минусы, прикидывал возможности и отбрасывал альтернативные решения. Совершенно очевидно, что все получилось шиворот-навыворот. При идеальном раскладе он сейчас находился бы дома, в Госсеберге, Рональд Нидерман пребывал бы в безопасности за границей, а Лисбет Саландер лежала бы закопанной в яме. Хоть теоретически ему и было ясно, что именно произошло, но он все же никак не мог понять, каким образом ей удалось вылезти из могилы, добраться до хутора и двумя ударами топора разрушить его спокойную жизнь. Она оказалась фантастически живучей.
Зато он прекрасно понимал, что произошло с Рональдом Нидерманом и почему тот бросился бежать со всех ног вместо того, чтобы быстро разобраться с Саландер. Залаченко знал, что у Нидермана что-то не так с головой — ему вечно мерещатся призраки, и старшему из двух компаньонов уже не раз приходилось вмешиваться, когда Нидерман утрачивал контроль над своими действиями и забивался в угол от ужаса.
Залаченко это беспокоило. Он не сомневался, что раз Рональда Нидермана еще не поймали, значит, в первые сутки после бегства из Госсеберги тот действовал рационально. Вероятно, он станет пробираться в Таллинн, где его смогут прикрыть люди из криминальной империи Залаченко. Однако нельзя знать заранее, в какой момент Нидермана парализует, и это внушало беспокойство. Если приступ случится во время бегства, то он может совершить ошибку, а тогда его схватят. Добровольно Нидерман не сдастся, а значит, поубивает полицейских и, вполне возможно, погибнет сам.
Эта мысль не давала Залаченко покоя. Он не хотел смерти Нидермана — ведь тот был его сыном. С другой стороны, как это ни прискорбно, Рональду нельзя попадать в руки полиции живым. Он никогда еще не сидел в тюрьме, и Залаченко не мог предугадать, какую реакцию у него вызовут допросы. Залаченко подозревал, что Нидерман, к сожалению, не сможет хранить молчание. Следовательно, лучше, чтобы полицейские его убили. Конечно, Залаченко станет оплакивать сына, но альтернатива еще хуже — иначе ему самому придется провести остаток жизни в тюрьме.
Однако Нидерман в бегах уже сорок восемь часов, и его пока не поймали. Это хорошо. Это говорит о том, что Нидерман в норме, а в таком случае он непобедим.
Беспокоила Залаченко и отдаленная перспектива. Его волновало, сможет ли Нидерман существовать самостоятельно, когда рядом не будет отца, который направлял бы его по жизни. С годами Залаченко заметил, что, если он прекращал давать Нидерману инструкции или ослаблял вожжи и предоставлял ему принимать решения самостоятельно, тот иногда впадал в состояние апатии и нерешительности.
Уже в который раз Залаченко испытывал чувство горечи и стыда из-за того, что сыну свойственны подобные качества. Рональд Нидерман, безусловно, очень одаренный человек, наделенный физическими данными, благодаря которым его все боятся. Кроме того, он отличный и хладнокровный организатор. Проблема в том, что ему не хватает задатков лидера. Кто-нибудь обязательно должен объяснять ему, что надо организовывать.
Однако в данный момент Залаченко не мог помочь сыну — следовало сначала позаботиться о самом себе. А его собственное положение было сложным, пожалуй, сложнее, чем когда-либо.
Сегодняшний визит адвоката Тумассона его не слишком обнадежил. Тумассон специализируется на бизнесе, и при всех его способностях в данном случае на него рассчитывать не стоит.
А еще визит Юнаса Сандберга. Сандберг мог предложить значительно более крепкий спасательный трос, однако этот трос мог обернуться силком. Необходимо правильно разыграть свои карты и взять ситуацию под контроль. Контроль — это все.
И наконец, можно надеяться на собственные силы. В данный момент ему требуется медицинская помощь, однако через пару дней — допустим, через неделю — он поправится. Если вопрос встанет ребром, то рассчитывать, вероятно, можно будет только на себя. Это означает, что ему необходимо исчезнуть прямо из-под носа у кружащей рядом полиции. Для этого потребуются укрытие, новый паспорт и наличные. Всем этим его сможет снабдить Тумассон. Но чтобы иметь силы для побега, надо сперва поправиться.
В час к нему заглянула ночная сестра, но он притворился спящим. Когда она закрыла за собой дверь, Залаченко с большим трудом сел, свесил ноги с кровати и долго сидел неподвижно, проверяя, не кружится ли голова. Потом осторожно поставил левую ногу на пол. К счастью, удар топора пришелся на правую, ранее уже поврежденную, ногу. Он потянулся за протезом, находившимся в шкафчике возле кровати, и прикрепил его к обрубку ноги. Затем встал. Стоя на левой, здоровой ноге, он опустил на пол правую, но, едва он попытался на нее опереться, ногу пронзила страшная боль.
Залаченко стиснул зубы и сделал шаг. Ему не хватало его костылей, но он не сомневался, что больница вскоре его ими снабдит. Опираясь о стену, он доковылял до двери. На это ушло несколько минут, и после каждого шага ему приходилось останавливаться и пережидать, пока боль немного утихнет.
Стоя на одной ноге, он немного приоткрыл дверь и выглянул в коридор, никого не увидел и высунул голову подальше. Слева доносились тихие голоса, и он повернул голову. Комната, где сидели ночные сестры, располагалась метрах в двадцати по другую сторону коридора.
Он повернулся направо и увидел в конце коридора выход.
Еще днем он справился о состоянии Лисбет Саландер — все-таки она приходилась ему дочерью. Персоналу явно были даны инструкции не обсуждать пациентов, и сестра лишь коротко ответила, что состояние пациентки стабильно. Однако при этом она машинально бросила беглый взгляд в левую сторону коридора.
Лисбет Саландер явно находится в какой-то из палат между его собственной палатой и комнатой медсестер.
Залаченко осторожно закрыл дверь, доковылял до кровати и отстегнул протез. Когда он наконец скользнул под одеяло, пот лил с него градом.
Инспектор уголовной полиции Йеркер Хольмберг вернулся в Стокгольм в воскресенье к обеду — усталый, голодный и почти без сил. Он доехал на метро до здания суда, добрался до полицейского управления на Бергсгатан и прошел прямо в кабинет Яна Бублански. Соня Мудиг и Курт Свенссон уже прибыли. Бублански созвал совещание прямо в воскресенье, поскольку знал, что руководитель предварительного следствия Рихард Экстрём занят в это время в другом месте.
— Спасибо, что пришли, — сказал Бублански. — Думаю, нам самое время спокойно поговорить, чтобы попробовать разобраться в этой жуткой истории. Йеркер, у тебя есть какие-нибудь новости?
— Только то, что я уже рассказал по телефону. Залаченко не сдвинулся ни на миллиметр. Он ни в чем не повинен и ничем не может помочь. Только вот…
— Да?
— Соня, ты была права. Он один из самых отвратительных людей, каких мне доводилось встречать. Звучит, конечно, нелепо. Полицейский не должен так выражаться, но в этой его способности все просчитывать кроется нечто зловещее.
— О'кей, — кашлянул Бублански. — Что нам известно? Соня?
Она усмехнулась.
— Этот раунд остался за частными детективами. Я не смогла обнаружить Залаченко ни в одном официальном регистре, в то время как Карл Аксель Бодин родился в сорок втором году в Уддевалле. Его родителями были Марианн и Георг Бодин. Они реально существовали, но погибли в катастрофе в сорок шестом году. Карл Аксель Бодин воспитывался у дяди, в Норвегии. Следовательно, о нем не имеется никаких сведений вплоть до семидесятых годов, когда он вернулся домой, в Швецию. Историю Микаэля Блумквиста о том, что он беглый агент ГРУ из России, проверить, похоже, нельзя, но я склонна верить, что Блумквист прав.
— И что это означает?
— Его явно снабдили фальшивыми документами. И тут не могло обойтись без милостивого согласия властей.
— Значит, СЭПО?
— Блумквист утверждает, что да. Но как именно это проделали, я не знаю. Ведь необходимо было сфальсифицировать свидетельство о рождении и ряд других документов и поместить их в официальные шведские регистры. Я не берусь высказываться о легальности подобных действий. Все, вероятно, зависит от того, кто принимал такое решение. Правда, чтобы сделать это легальным путем, им надо было выйти куда-то на правительственный уровень.
На некоторое время в кабинете Бублански воцарилась тишина — четыре инспектора обдумывали значение услышанного.
— Ладно, — сказал Бублански. — Мы — четверо тупых полицейских. Если тут замешаны члены правительства, вызывать их на допрос я не собираюсь.
— Хм, — произнес Курт Свенссон. — Это, пожалуй, могло бы привести к конституционному кризису. В США можно вызывать членов правительства на допрос в обычный суд, но в Швеции необходимо действовать через конституционный комитет.
— Зато у нас имеется потенциальная возможность побеседовать с главой правительства, — заметил Йеркер Хольмберг.
— С главой? — переспросил Бублански.
— С Турбьёрном Фельдином. Тогда премьер-министром был он.
— Отлично. Мы ворвемся к нему, где бы он сейчас ни жил, и спросим бывшего премьер-министра, не сфальсифицировал ли он документы для беглого русского шпиона. Как-то не верится.
— Фельдин живет в Осе, муниципалитет Хернёсанд. Я родом из тех мест. Мой отец — член Партии центра и хорошо знает Фельдина. Сам я несколько раз с ним встречался, и в детстве, и уже будучи взрослым. Он вполне нормальный человек.
Три инспектора посмотрели на Йеркера Хольмберга с изумлением.
— Значит, ты знаком с Фельдином, — с сомнением в голосе сказал Бублански.
Хольмберг кивнул. Бублански выпятил губы.
— Честно говоря… — продолжал Хольмберг. — Если бы нам удалось чего-нибудь добиться от бывшего премьер-министра, это бы решило часть проблем и мы бы знали, на каком свете находимся. Я могу съездить к нему и поговорить. Не скажет, значит, не скажет. А если он пойдет нам навстречу, мы, возможно, сэкономим довольно много времени.
Бублански обдумал это предложение, потом покачал головой. Краем глаза он видел, что Соня Мудиг и Курт Свенссон оба задумчиво закивали.
— Хольмберг… спасибо за предложение, но думаю, с этой идеей нам следует повременить. Давайте вернемся к началу. Соня!
— По сведениям Блумквиста, Залаченко приехал сюда в семьдесят шестом году. Насколько я понимаю, получить такую информацию Блумквист мог только от одного человека.
— Гуннара Бьёрка, — сказал Курт Свенссон.
— Что нам сообщил Бьёрк? — спросил Йеркер Хольмберг.
— Немногое. Он ссылается на секретность и говорит, что не имеет права что-либо обсуждать без согласия своего начальства.
— А кто его начальники?
— Это он говорить отказывается.
— И что с ним теперь будет?
— Я задержал его за нарушение закона о борьбе с проституцией. Благодаря Дагу Свенссону у нас имеются отличные документы. Экстрём явно разозлился, но, поскольку я составил официальное заявление, у него могут возникнуть проблемы, если он закроет предварительное следствие, — сказал Курт Свенссон.
— Вот как. Нарушение закона о борьбе с проституцией. Думаю, он отделается штрафом.
— Вероятно. Однако его дело находится в нашей компетенции, и мы можем снова вызвать его на допрос.
— Правда, получается, что мы запустили лапу на территорию Службы безопасности, а это может вызвать некоторую турбулентность.
— Проблема заключается в том, что ничего из случившегося не могло бы произойти, не будь тут тем или иным образом замешана Служба безопасности. Вполне возможно, что Залаченко — действительно русский шпион, перебежавший к нам и получивший политическое убежище. Возможно и то, что он работал на СЭПО в качестве разведчика или источника информации и имелась причина скрывать его настоящее имя и снабдить его фальшивыми документами. Однако существует три проблемы. Во-первых, расследование девяносто первого года, приведшее к незаконной изоляции Лисбет Саландер. Во-вторых, дела Залаченко с тех пор не имеют ни малейшего отношения к государственной безопасности. Он самый обычный бандит, по всей вероятности, причастный к нескольким убийствам и другой противозаконной деятельности. И в-третьих, нет никакого сомнения в том, что Лисбет Саландер подстрелили и закопали на его земле в Госсеберге.
— Кстати, мне бы очень хотелось почитать отчет об этом пресловутом расследовании, — сказал Йеркер Хольмберг.
Бублански помрачнел.
— Его в пятницу забрал Экстрём, а когда я попросил отчет обратно, он пообещал снять с него копию, но так и не снял. А потом позвонил мне и сказал, что разговаривал с генеральным прокурором и что возникла проблема. По мнению генерального прокурора, гриф секретности означает, что расследование не подлежит распространению и копированию. Генеральный прокурор потребовал сдать все копии ему, пока дело не прояснится. Следовательно, Соне пришлось сдать имевшуюся у нее копию.
— Значит, материалов этого расследования у нас больше нет?
— Да.
— Черт, — сказал Хольмберг. — Это не к добру.
— Именно, — поддержал его Бублански. — Но главное, это означает, что против нас кто-то действует, и к тому же очень быстро и эффективно. Ведь именно эти материалы наконец сдвинули дело с мертвой точки.
— Значит, нам необходимо выяснить, кто действует против нас, — сказал Хольмберг.
— Минутку, — произнесла Соня Мудиг. — У нас еще имеется Петер Телеборьян. Он помогал нам сведениями о Лисбет Саландер в нашем собственном расследовании.
— Точно, — сказал Бублански, понизив голос. — И что он сообщил?
— Он очень беспокоился за ее безопасность и желал ей добра. Но когда с формальной болтовней было покончено, он заявил, что она представляет большую опасность и потенциально способна оказать сопротивление. Наша версия во многом базировалась на его словах.
— И он во многом подогрел Ханса Фасте, — заметил Хольмберг. — Что, кстати, слышно о Фасте?
— Он взял отпуск, — коротко ответил Бублански. — Вопрос в том, как нам двигаться дальше.
Последующие два часа они посвятили обсуждению разных возможностей. Было принято лишь одно практическое решение: Соня Мудиг на следующий день снова поедет в Гётеборг, чтобы узнать, что может сообщить Лисбет Саландер. Когда совещание наконец закончилось, Соня Мудиг и Курт Свенссон вместе направились в сторону гаража.
— Я вдруг подумал… — Курт Свенссон осекся.
— Что? — спросила Мудиг.
— Просто, когда мы разговаривали с Телеборьяном, ты единственная из всей группы задавала вопросы и пыталась возражать.
— Угу.
— М-да… такие вот дела. У тебя есть чутье, — сказал он.
Курт Свенссон не отличался щедростью на похвалы, а Соня Мудиг уж точно впервые услышала от него что-то столь похожее на одобрение, поэтому, даже когда он уже ушел, она так и осталась стоять возле своей машины в полном изумлении.
Ночь с субботы на воскресенье Микаэль Блумквист провел в постели с Эрикой Бергер. Сексом они не занимались, а просто лежали и разговаривали. Значительная часть разговора была посвящена выяснению деталей в истории Залаченко. Микаэль с Эрикой настолько доверяли друг другу, что его ничуть не смущал переход Эрики на работу в конкурирующее издание. Сама же Эрика не имела ни малейшего намерения перехватить материал. Эта «горячая новость» принадлежала «Миллениуму», и Эрика испытывала лишь некоторое разочарование оттого, что не сможет быть редактором этого номера. Приятно было бы таким образом завершить годы работы в «Миллениуме».
Обсуждали они и перспективы ситуации. Эрика твердо намеревалась остаться совладельцем «Миллениума» и сохранить за собой место в правлении, но вместе с тем они оба понимали, что она, естественно, не сможет знакомиться с текущей редакционной работой.
— Дай мне поработать в «Драконе» несколько лет и… кто знает, может, ближе к пенсии я и вернусь в «Миллениум», — сказала она.
Разговор коснулся и их собственных запутанных отношений. Оба сошлись на том, что на практике ничего не изменится, только встречаться так часто, как раньше, они, разумеется, не смогут. Все снова будет как в восьмидесятых годах, когда до создания «Миллениума» они еще работали в разных местах.
— Придется просто заранее резервировать время, — отметила Эрика с грустной улыбкой.
В воскресенье утром Эрике нужно было ехать домой к мужу — Грегеру Бекману, и они быстро попрощались.
— Даже не знаю, что и сказать, — произнесла Эрика. — Налицо все признаки того, что ты полностью погружен в свой материал, а все остальное отошло для тебя на задний план. Тебе известно, что когда ты работаешь, то ведешь себя как настоящий психопат?
Микаэль улыбнулся и обнял ее.
После ее ухода он все утро посвятил звонкам в Сальгренскую больницу, пытаясь узнать, каково состояние Лисбет Саландер. Никто не хотел ему ничего говорить, и в конце концов он позвонил инспектору Маркусу Эрландеру, который сжалился и сообщил, что, учитывая обстоятельства, состояние Лисбет можно считать хорошим и врачи смотрят на ситуацию с осторожным оптимизмом. Микаэль поинтересовался, можно ли ему навестить Лисбет. Эрландер ответил, что по решению прокурора Лисбет Саландер находится под арестом и посетителей к ней не пускают. К тому же состояние девушки таково, что им пока не удалось ее даже допросить. Микаэль добился от Эрландера обещания, что тот позвонит ему, если состояние Лисбет ухудшится.
Проверив список звонков у себя в мобильном телефоне, Микаэль обнаружил, что там имеются сорок два непринятых вызова и сообщения от разных журналистов, которые отчаянно пытались до него добраться. Новость о том, что он нашел Лисбет Саландер и вызвал Службу спасения, а кроме того, имел самое непосредственное отношение к развитию событий, в последние сутки бурно обсуждалась в СМИ.
Микаэль стер все сообщения от репортеров, позвонил сестре — Аннике Джаннини и договорился о совместном ланче.
Потом он позвонил Драгану Арманскому, исполнительному директору и оперативному руководителю охранного предприятия «Милтон секьюрити». Он застал его по мобильному телефону дома, на острове Лидингё.
— Вы, во всяком случае, обладаете способностью устраивать шумиху в прессе, — сухо сказал Арманский.
— Извините, что я не позвонил вам раньше. Я получил сообщение о том, что вы меня разыскиваете, но у меня было туговато со временем…
— Мы в «Милтон секьюрити» проводили собственное расследование. Я узнал от Хольгера Пальмгрена, что у вас имеется информация, и, похоже, вы нас здорово обошли.
Микаэль немного посомневался, как лучше сформулировать вопрос.
— Я могу на вас полагаться? — спросил он.
Вероятно, вопрос Арманского озадачил.
— В каком смысле?
— Вы на стороне Саландер или нет? Могу я полагаться на то, что вы желаете ей добра?
— Я ей друг. Как вам известно, из этого еще отнюдь не следует, что она мне друг.
— Я знаю. Но меня интересует, готовы ли вы встать в ее угол ринга и вступить в жестокий поединок с ее врагами. В этом бою предстоит несколько раундов.
Арманский обдумал сказанное и наконец ответил:
— Я на ее стороне.
— Могу ли я сообщать вам информацию и обсуждать с вами разные вопросы, не опасаясь, что это дойдет до полиции или до кого-то другого?
— Я не могу ввязываться во что-либо криминальное.
— Я спрашиваю не об этом.
— Вы можете полностью полагаться на меня, пока не откроете мне, что занимаетесь преступной деятельностью или чем-то подобным.
— Устраивает. Нам необходимо встретиться.
— Я собираюсь вечером в город. Ужин подойдет?
— Нет, у меня нет времени. Но я был бы признателен, если бы мы могли встретиться завтра вечером. Нам с вами и, возможно, с кем-то еще надо просто сесть и спокойно поговорить.
— Пожалуйста, приходите к нам в «Милтон секьюрити». Скажем, в шесть вечера?
— Еще одно… через два часа я встречаюсь со своей сестрой, Анникой Джаннини. Она обдумывает возможность взять на себя роль адвоката Лисбет, но она, естественно, не может работать бесплатно. Я готов выплатить часть ее гонорара из собственного кармана. Может ли «Милтон секьюрити» посодействовать?
— Лисбет потребуется высококлассный адвокат по уголовным делам. Извините, но ваша сестра, пожалуй, не самый удачный выбор. Я уже разговаривал с главным юристом «Милтон секьюрити», и он подберет подходящего кандидата. Мне видится в этой роли Петер Альтин или кто-то подобный.
— Неверно. Лисбет нужен совершенно другой адвокат. Когда мы поговорим, вы поймете, что я имею в виду. Но вы могли бы, если потребуется, вложить деньги в ее защиту?
— Я уже подумал о том, что наша фирма должна нанять адвоката…
— Это означает да или нет? Я знаю, что произошло с Лисбет, мне примерно известно, кто за этим стоит и почему. И у меня есть план атаки.
Арманский засмеялся.
— О'кей. Я выслушаю ваше предложение. Если оно мне не понравится, я выйду из игры.
— Ты обдумала мое предложение представлять интересы Лисбет Саландер? — спросил Микаэль, как только поцеловал сестру в щеку и им принесли бутерброды и кофе.
— Да. И вынуждена отказаться. Ты знаешь, что я не специалист по уголовным делам. Даже если с нее сейчас сняли обвинение в убийствах, за которые ее разыскивали, ей предъявят целый перечень новых, и потребуется человек с гораздо большим весом и опытом, чем я.
— Ты не права. Ты признанный специалист в вопросах прав женщин. Я утверждаю, что ты именно тот адвокат, который ей нужен.
— Микаэль… мне кажется, ты не совсем понимаешь, что ей предстоит. Это запутанное уголовное дело, а не простой случай избиения женщины или совершения развратных действий. Если я возьмусь ее защищать, это может привести к катастрофе.
Микаэль улыбнулся.
— Думаю, ты упустила главное. Если бы Лисбет обвиняли, например, в убийстве Дага и Миа, я нанял бы адвоката типа Сильберского или кого-нибудь другого из сильных адвокатов по уголовным делам. Но в этом процессе речь пойдет совсем о других вещах. И ты самый идеальный кандидат, какого я могу себе представить.
Анника Джаннини вздохнула.
— Тогда лучше объясни.
Они проговорили почти два часа. Когда Микаэль закончил объяснения, Анника Джаннини сдалась. Микаэль достал мобильный телефон и снова позвонил в Гётеборг Маркусу Эрландеру.
— Здравствуйте, это снова Блумквист.
— У меня нет никаких новостей о Саландер, — раздраженно сказал инспектор.
— Что, вероятно, в данной ситуации надо считать хорошей новостью. Зато новости о ней есть у меня.
— Вот как?
— Да. У нее уже имеется адвокат по имени Анника Джаннини. Она сидит напротив меня, и я передаю ей трубку.
Микаэль протянул телефон через стол.
— Добрый день. Меня зовут Анника Джаннини, и меня попросили представлять интересы Лисбет Саландер. Соответственно, мне необходимо вступить в контакт с моей клиенткой, чтобы получить согласие на то, что я буду ее защищать. И мне нужен телефон прокурора.
— Понимаю, — сказал Эрландер. — Насколько мне известно, там уже связались с государственным защитником.
— Хорошо. Кто-нибудь спрашивал Лисбет Саландер о ее позиции?
Эрландер заколебался.
— Честно говоря, у нас еще не было возможности обменяться с ней хоть словом. Мы надеемся, что сможем поговорить с ней завтра, если позволит ее состояние.
— Замечательно. Тогда я прямо сейчас заявляю, что, пока фрёкен Саландер не изъявит другого желания, вы можете считать ее адвокатом меня. Вы не имеете права проводить с ней какие-либо допросы без моего присутствия. Вы можете навестить ее и спросить, согласна ли она видеть меня в качестве своего адвоката. Вы меня поняли?
— Да, — со вздохом сказал Эрландер. Он не был уверен в чисто юридической стороне дела и немного подумал. — Мы первым делом хотим спросить Саландер, есть ли у нее какая-нибудь информация о местонахождении Рональда Нидермана — убийцы полицейского. Можно мы зададим ей этот вопрос, даже если вас при этом не будет?
Анника Джаннини посомневалась.
— Хорошо… вы можете поинтересоваться у нее относительно сведений, способных помочь полиции в поисках Нидермана. Но вы не имеете права задавать вопросы, касающиеся возможного возбуждения дела или выдвигаемых против нее обвинений. Договорились?
— Думаю, да.
Маркус Эрландер сразу же встал из-за письменного стола, поднялся этажом выше и, постучав в дверь кабинета руководителя предварительного следствия Агнеты Йеварс, передал ей содержание своего разговора с Анникой Джаннини.
— Я не знала, что у Саландер есть адвокат.
— Я тоже. Но Джаннини нанял Микаэль Блумквист. Еще не факт, что Саландер об этом известно.
— Джаннини ведь не является адвокатом по уголовным делам, она специализируется на правах женщин. Я однажды слушала ее лекцию, она очень толковая, но совершенно не подходит для данного дела.
— Решать все равно Саландер.
— Возможно, мне придется опротестовать это в суде. Ради пользы самой Саландер у нее должен быть настоящий защитник, а не какая-то знаменитость, которая гоняется за рекламой. Хм. К тому же Саландер признана недееспособной. Даже не знаю, как лучше поступить.
— Что будем делать?
Агнета Йеварс немного поразмыслила.
— Тут сплошная неразбериха. Даже нет полной ясности в вопросе, кто в конечном счете будет заниматься этим делом. Возможно, его передадут в Стокгольм, Экстрёму. Но адвокат ей необходим. Ладно… спросите у нее, хочет ли она, чтобы ее защищала Джаннини.
Придя домой около пяти, Микаэль включил компьютер и вернулся к тексту, который начал писать в гостинице в Гётеборге. После семи часов работы он определил, где находятся самые большие белые пятна. Требовалось провести еще ряд расследований. Исходя из уже имеющихся документов, он не мог ответить на вопрос, кто именно из СЭПО помимо Гуннара Бьёрка участвовал в заговоре с целью помещения Лисбет Саландер в сумасшедший дом. Ему также не удалось докопаться до того, в каких именно отношениях находятся Бьёрк и психиатр Петер Телеборьян.
Около полуночи Микаэль выключил компьютер и лег в постель. Впервые за несколько недель он чувствовал, что может расслабиться и спокойно поспать. Все под контролем. Сколько бы вопросов еще ни оставалось, у него уже достаточно материала, чтобы вызвать лавину скандальных статей.
У него возникло желание позвонить Эрике Бергер и поделиться новостями, но он вспомнил, что она больше не работает в «Миллениуме». И сон вдруг пропал.
Человек с коричневым портфелем осторожно сошел с поезда, прибывшего на Стокгольмский центральный вокзал из Гётеборга в 19.30, и немного постоял посреди людского потока, чтобы сориентироваться. Он выехал из Лахольма в начале девятого утра и по прибытии в Гётеборг сделал небольшую остановку, чтобы пообедать со старым приятелем, а затем продолжил путь в Стокгольм. В Стокгольме он не был два года и вообще-то не планировал снова приезжать в столицу. Несмотря на то что он прожил здесь бо́льшую часть своей трудовой жизни, он всегда чувствовал себя в Стокгольме чужеземной птицей, и с каждым визитом после выхода на пенсию это чувство только усиливалось.
Он медленно двинулся через вокзал, купил в киоске вечерние газеты и два банана и задумчиво посмотрел вслед поспешно проследовавшим мимо него двум мусульманкам в паранджах. Против женщин в парандже он ничего не имел. Если людям угодно странно одеваться, его это не касается. Правда, то, что им непременно надо странно одеваться посреди Стокгольма, его задевало.
Он прошел метров триста до гостиницы «Фрейс-отель», расположенной на Васагатан, возле старой почты. Во время редких теперь визитов в Стокгольм он всегда останавливался именно в этой гостинице — чисто и в центре. Кроме того, дешево — важный момент, поскольку поездку он оплачивал сам. Номер он забронировал накануне, представившись Эвертом Гульбергом.
Поднявшись в номер, он сразу отправился в туалет. Он уже достиг того возраста, когда приходилось то и дело посещать туалет. Уже несколько лет как ему не удавалось проспать ночь, чтобы не проснуться и не почувствовать необходимость сходить по малой нужде.
Выйдя из туалета, он снял шляпу — темно-зеленую английскую фетровую шляпу с маленькими полями, и ослабил узел галстука. Его рост был сто восемьдесят четыре сантиметра, вес шестьдесят восемь килограммов, и, следовательно, постоялец отличался худобой и хрупким телосложением. На нем был пиджак в мелкую клеточку и темно-синие брюки. Открыв коричневый портфель, он достал две рубашки, запасной галстук и белье и поместил их в стоящий в номере комод. Затем повесил пальто и пиджак на плечики, в шкафу за дверью в комнату.
Было слишком рано, чтобы ложиться спать, но слишком поздно, чтобы отправляться на вечернюю прогулку, которая, впрочем, едва ли доставила бы ему удовольствие. Он уселся в кресло — непременную принадлежность гостиничного номера и огляделся. Включил телевизор, правда, убавил громкость, чтобы не мешал звук. Подумал было позвонить в рецепцию и заказать кофе, но решил, что слишком поздно. Вместо этого он открыл бар и налил себе из миниатюрной бутылочки виски «Джонни Уокер», слегка разбавив водой. Затем взялся за вечерние газеты и внимательно прочел все, что писалось за день о погоне за Рональдом Нидерманом и деле Лисбет Саландер. Через некоторое время он достал блокнот в кожаном переплете и кое-что записал.
Бывшему начальнику отдела Службы государственной безопасности Эверту Гульбергу было семьдесят восемь лет, и уже четырнадцать лет он официально находился на пенсии. Но бывших шпионов не бывает — они просто уходят в тень.
Сразу после окончания войны, когда Гульбергу было девятнадцать лет, он решил делать карьеру на флоте. Отслужил в армии помощником командира и был направлен получать офицерское образование. Однако вместо традиционного распределения на флот, как он того ожидал, его определили в Карлскруну[171] разведчиком-сигнальщиком при разведывательном управлении флота. Для него не составило труда понять необходимость радиотехнической разведки, в задачи которой входило следить за тем, что происходит по другую сторону Балтийского моря. Работа казалась ему скучной и неинтересной, однако, пройдя военную школу переводчиков, он выучил русский и польский языки. Знание этих языков и явилось одной из причин того, что в 1950 году его перевели в Службу государственной безопасности. В то время третье подразделение Государственного полицейского управления возглавлял безупречно корректный Георг Тулин. Когда Эверт Гульберг начинал там службу, совокупный бюджет тайной полиции не превышал 2,7 миллиона крон, а общая численность сотрудников составляла ровным счетом девяносто шесть человек.
Когда он в 1992 году формально вышел на пенсию, бюджет Службы государственной безопасности немного превышал 350 миллионов крон, и он даже точно не знал, сколько в «фирме» сотрудников.
Гульберг провел жизнь на тайной службе его величеству или, возможно, на тайной службе социал-демократическому «дому для народа». В этом заключалась ирония судьбы, поскольку он преданно, выборы за выборами, голосовал за Умеренную коалиционную партию, кроме 1991 года, когда сознательно проголосовал против нее, считая Карла Бильдта[172] катастрофой для реалистичной политики. В тот год Гульберг с горя отдал свой голос за Ингвара Карлссона.[173] Годы правления «лучшего правительства» Швеции оправдали его худшие опасения. Правительство, возглавляемое Умеренной коалиционной партией, пришло к власти в период распада Советского Союза, и, по мнению Гульберга, едва ли можно было представить себе режим, хуже подготовленный к использованию возникших на Востоке новых политических возможностей в применении искусства шпионажа. Вместо этого правительство Бильдта из соображений экономии сократило «советский» отдел и перенесло внимание на международную возню в Боснии и Сербии — можно подумать, что Сербия когда-нибудь представляла угрозу для Швеции. В результате возможность внедрить в Москву информаторов с дальним прицелом была упущена, а в тот день, когда тучи снова сгустятся — что сам Гульберг считал неизбежным, — к Службе безопасности и военному разведывательному управлению опять станут предъявлять чрезмерные политические требования, будто они способны, при необходимости, извлекать агентов из ящика, подобно фокусникам.
Приступив к работе в русском отделе третьего подразделения Государственного полицейского управления, Гульберг просидел первые два года за письменным столом, получил чин капитана и вслед за тем начал делать первые робкие шаги в изучении обстановки на месте, занимая в 1952–1953 годах должность атташе по вопросам авиации при шведском посольстве в Москве. Любопытно, что он шел по стопам другого известного шпиона — несколькими годами раньше в его должности работал знаменитый полковник ВВС Стиг Веннерстрём.[174]
Вернувшись в Швецию, Гульберг служил в контрразведке и десятью годами позже оказался одним из тех относительно молодых сотрудников Службы безопасности, которые под руководством оперативного руководителя Отто Даниэльссона арестовывали Веннерстрёма и сопровождали к месту пожизненного заключения.
Когда в 1964 году, при Пере Гуннаре Винге, тайную полицию реорганизовали в отдел безопасности Государственного полицейского управления, ГПУ/Без, началось расширение штатов. Гульберг к тому времени проработал в Службе безопасности четырнадцать лет и считался одним из пользующихся доверием ветеранов.
Гульберг ни при каких обстоятельствах не называл Службу государственной безопасности СЭПО. В формальной обстановке он использовал наименование ГПУ/Без, а в неформальной — только Без. Среди коллег он мог также упомянуть место своей работы как «Предприятие», или «Фирму», или попросту «Отдел», только не СЭПО. Причина была проста. На протяжении многих лет главной задачей «Фирмы» являлся так называемый персональный контроль, то есть проверка и регистрация шведских граждан, подозревавшихся в коммунистических убеждениях и склонности к измене. Понятия «коммунист» и «изменник родины» употреблялись в «Фирме» как синонимы. Ставшее впоследствии широко распространенным понятие «СЭПО» было создано потенциально предательским коммунистическим журналом «Кларте» как ругательное обозначение полицейских — гонителей коммунистов. Естественно, ни Гульберг, ни кто-либо другой из ветеранов слово «СЭПО» не использовал. Гульберг никак не мог понять, почему его бывший начальник П. Г. Винге назвал свои мемуары именно «Руководитель СЭПО 1962–1970 гг.».
Дальнейшую карьеру Гульберга определила именно реорганизация 1964 года.
Создание ГПУ/Без означало, что тайная полиция превращалась в нечто, в служебной записке министерства юстиции обозначенное как «современная полицейская организация». Последовало расширение штатов. Постоянная потребность в новых сотрудниках повлекла за собой бесконечные проблемы с их проверками, и резкое увеличение организации дало врагу более благоприятные возможности для внедрения своей агентуры. Это, в свою очередь, означало необходимость ужесточения внутреннего контроля — тайная полиция уже не могла больше оставаться неким внутренним клубом, состоявшим из отставных офицеров, где все друг друга знали и главным достоинством нового члена являлось наличие отца-офицера.
В 1963 году Гульберга перевели — вместо контрразведки он стал заниматься проверкой сотрудников, чему, после разоблачения Стига Веннерстрёма, придавалось особое значение. В этот период закладывалась основа контроля над взглядами населения, в результате чего к концу 60-х годов уже существовали досье примерно на триста тысяч шведских граждан с неподобающими политическими пристрастиями. Однако, помимо контроля за шведскими гражданами вообще, следовало работать над системой внутренней безопасности ГПУ/Без.
Дело Веннерстрёма вызвало волну растерянности в рядах тайной полиции. Если полковник из штаба обороны — будучи к тому же советником правительства по вопросам, связанным с ядерным оружием и политикой безопасности, — мог работать на русских, откуда было взяться уверенности в том, что русские не имели агента на столь же ключевой позиции в Службе государственной безопасности? Кто мог гарантировать, что начальники и руководители среднего звена «Фирмы» на самом деле не работают на русских? Короче говоря: кто должен был шпионить за шпионами?
В августе 1964 года Гульберга вызвали на вечернее совещание к заместителю руководителя Службы государственной безопасности, начальнику отдела Хансу Вильгельму Франке. Помимо него в совещании участвовали два человека из руководства «Фирмы» — заместитель начальника канцелярии и финансовый директор. Еще до окончания дня жизнь Гульберга обрела новый смысл. Начальство остановило свой выбор на нем. Он получил новую должность — начальника вновь образованного отдела с рабочим названием «Спецсекция», сокращенно СС. Первым делом Гульберг переименовал его в группу «Спецаналитиков», но и это название продержалось всего несколько минут, пока финансовый директор не указал на то, что СА звучит не намного лучше, чем СС. Окончательным наименованием организации стало «Секция спецанализов», ССА, а в повседневной речи просто «Секция», в отличие от названий «Отдел» или «Фирма», подразумевавших Службу государственной безопасности в целом.
Инициатором создания «Секции» был Франке. Он называл ее последней линией обороны. По его замыслу, «Секция» должна была представлять собой сверхзасекреченную группу, размещенную в стратегически важных узлах «Фирмы», но совершенно невидимую, не фигурирующую в служебных и финансовых документах, чтобы ее невозможно было вычислить. Задача группы — блюсти безопасность нации. Франке обладал достаточной властью для осуществления своей идеи. Для создания скрытой структуры ему требовалась помощь финансового директора и начальника канцелярии, но все трое были солдатами старой школы и товарищами по многочисленным разборкам с врагом.
В первый год организация состояла из Гульберга и троих специально отобранных сотрудников. За последующие десять лет «Секция» постепенно разрасталась и достигла численности в одиннадцать человек, двое из которых были административными секретарями старой школы, а остальные — профессиональными ловцами шпионов. Структура организации отличалась демократичностью: Гульберг — руководитель, остальные — сотрудники, почти ежедневно встречавшиеся со своим начальником. Эффективность ставилась выше престижа и бюрократических формальностей.
Формально Гульберг подчинялся целому ряду лиц, стоявших в иерархии ниже начальника канцелярии Службы безопасности, которому он должен был подавать ежемесячные отчеты, но на практике Гульберг занимал уникальную позицию и был наделен экстраординарными полномочиями. Он, и только он, имел право принимать решение о проверке высшего руководства СЭПО. При желании он мог вывернуть наизнанку жизнь самого Пера Гуннара Винге (что и сделал в свое время). Гульберг мог начинать собственные расследования или осуществлять прослушивание телефонов, не объясняя цели и не докладывая об этом начальству. Образцом для подражания ему служил легендарный американский шпион Джеймс Иисус Англетон, занимавший аналогичную должность в ЦРУ, с которым ему даже довелось познакомиться лично.
В организационном плане «Секция» являлась микроструктурой «Отдела», работавшей вне всей остальной Службы безопасности, над ней и параллельно с ней. Это выразилось даже в плане размещения: у «Секции» имелся офис на Кунгсхольмене, но, из соображений безопасности, на практике она работала в частной квартире из одиннадцати комнат, в районе Эстермальм. Квартиру потихоньку перестроили, превратив в своеобразную крепость, которая никогда не оставалась без присмотра, поскольку в две ближайшие ко входу комнаты переехала на постоянное жительство преданная сотрудница, секретарь Элеанор Баденбринк. Она была бесценным кадром, и Гульберг питал к ней полное доверие.
Гульберг со своими сотрудниками полностью исчез из всех официальных документов — их деятельность финансировалась из «специального фонда», но они не фигурировали ни в каких формальных бумагах Службы безопасности, которые представлялись в Государственное полицейское управление или в министерство юстиции. Даже начальник ГПУ/Без ничего не знал о самых тайных из тайных сотрудников, занимавшихся самыми деликатными из деликатных дел.
Следовательно, к сорока годам Гульберг занимал такую позицию, что мог, ничего не объясняя ни единой живой душе, начинать расследования в отношении кого угодно.
Гульберг с самого начала прекрасно понимал, что положение «Секции спецанализов» небезупречно в политическом отношении. Описание ее должностных обязанностей было, мягко говоря, неопределенным, а документация — крайне скудной. В сентябре 1964 года премьер-министр Таге Эрландер подписал директиву, согласно которой «Секции спецанализов» выделялись бюджетные средства, а ее задачи определялись как проведение расследований особо деликатного свойства, имеющих большое значение для безопасности государства. Вопрос прошел среди двенадцати подобных дел, о которых заместитель начальника ГПУ/Без Ханс Вильгельм Франке доложил на одном из вечерних совещаний. Документ незамедлительно снабдили грифом секретности и внесли в имеющую аналогичный гриф особую учетную книгу ГПУ/Без.
Однако подпись премьер-министра означала, что «Секция» стала юридически признанной структурой. Ее первый годовой бюджет не превышал 52 000 крон. Столь скромный бюджет сам Гульберг считал гениальным ходом — в результате создание «Секции» представало просто пустяковым делом.
На практике же подпись премьер-министра означала, что тот согласился с необходимостью наличия группы, которая бы отвечала за «внутреннюю проверку сотрудников». Подпись могла, однако, толковаться и в том смысле, что премьер-министр дал добро на создание группы, которая бы отвечала за проверку «лиц, требовавших особо деликатного подхода» и за пределами Службы безопасности, например самого премьер-министра. Последний момент как раз потенциально и мог создать политические проблемы.
Эверт Гульберг констатировал, что «Джонни Уокер» у него в стакане закончился. Особой склонности к алкоголю Гульберг не питал, но позади остались длинный день и долгая дорога, и он подумал, что на нынешнем этапе его жизни не имеет никакого значения, выпьет он один стакан виски или два. А значит, при желании вполне можно повторить, и он налил себе еще из миниатюрной бутылочки «Гленфиддиш».
Самым деликатным из всех дел было, разумеется, дело Улофа Пальме.
День выборов 1976 года Гульберг помнил в мельчайших подробностях. Впервые в современной истории Швеция получила буржуазное правительство. К сожалению, премьер-министром стал Турбьёрн Фельдин, а не Йёста Буман — человек старой школы, куда больше подходивший для этой должности. Но главное, Пальме потерпел поражение, и Гульберг мог вздохнуть с облегчением.
Соответствие Пальме должности премьер-министра являлось предметом не одного разговора за обедом в самых тайных коридорах ГПУ/Без. В 1969 году Пер Гуннар Винге был отправлен в отставку после того, как обвинил Пальме в принадлежности к агентам русской шпионской организации КГБ. В «Фирме» точка зрения Винге разделялась многими, но, к сожалению, во время своего визита в провинцию Норрботтен он взялся открыто обсуждать этот вопрос с губернатором Рагнаром Лассинатти. Тот дважды поднял брови, а потом проинформировал объединенную администрацию министерств, в результате чего Винге было велено явиться для индивидуальной беседы.
К досаде Эверта Гульберга, вопрос о возможных русских контактах Пальме так и остался без ответа. Несмотря на упорные попытки выяснить правду и отыскать решающие улики — the smoking gun,[175] «Секция» не смогла обнаружить ни малейших доказательств. В глазах Гульберга это являлось свидетельством не столько невиновности Пальме, сколько его особой ловкости и ума, благодаря которым он не совершал ошибок, свойственных другим русским шпионам. Год за годом Пальме продолжал от них увертываться. В 1982 году, когда он вновь стал премьер-министром, вопрос опять приобрел актуальность, но прогремел выстрел на Свеавеген,[176] и он навсегда остался на уровне теории.
1976 год оказался для «Секции» проблемным годом. В ГПУ/Без — среди немногих лиц, знавших о существовании «Секции», — стали раздаваться критические голоса. За прошедшие десять лет из Службы безопасности по подозрению в политической неблагонадежности было уволено в общей сложности шестьдесят пять человек. Однако в большинстве случаев представленные документы не содержали прямых доказательств, в результате чего некоторые крупные начальники заговорили о том, что «Секция» состоит из сумасшедших сторонников «теории заговоров». Гульберг по-прежнему закипал от ярости, вспоминая одно из дел, которое разбирала «Секция». Оно касалось принятого в ГПУ/Без в 1968 году человека, которого сам Гульберг считал явно не подходящим. Это был инспектор уголовного розыска Стиг Берглинг, лейтенант шведской армии, впоследствии оказавшийся полковником русской военной разведки ГРУ. Гульберг четырежды пытался добиться увольнения Берглинга, и каждый раз его требования игнорировались. Ситуация изменилась только в 1977 году, когда Берглинга стали подозревать уже и за пределами «Секции». Лучше поздно, чем никогда. Дело Берглинга стало крупнейшим скандалом в истории шведской службы безопасности.
В первой половине 70-х годов критика в адрес «Секции» усилилась, а в середине десятилетия до Гульберга неоднократно доносились предложения об урезании бюджета и даже заявления о том, что их деятельность никому не нужна.
Вся эта критика ставила под вопрос будущее «Секции». В то время приоритетным направлением в ГПУ/Без была угроза терроризма — применительно к шпионажу, дело во всех отношениях скучное, касавшееся в основном сбившейся с пути молодежи, которая связалась с арабскими или про-палестинскими элементами. Главной проблемой Службы безопасности был вопрос, надо ли выделять дополнительные ассигнования отделу персонального контроля для проверки проживающих в Швеции иностранных граждан или и в дальнейшем считать это прерогативой отдела по работе с иностранцами.
В результате этой бюрократической дискуссии, не лишенной некоторого эзотерического оттенка, у «Секции» возникла потребность в дополнительном, пользующемся доверием, сотруднике, который смог бы усилить ее деятельность по контролю — а на деле, по шпионажу — за сотрудниками отдела по работе с иностранцами.
Выбор пал на молодого человека, который работал в ГПУ/Без с 1970 года и чей послужной список, а также политическая благонадежность позволяли считать, что он сможет вписаться в ряды «Секции». В свободное время он участвовал в работе организации, называвшейся «Демократическим союзом», которую социал-демократические СМИ описывали как крайне правую. Для «Секции» это не являлось минусом — трое ее сотрудников тоже состояли членами в «Демократическом союзе», сама «Секция» сыграла не последнюю роль в его создании и даже оказывала «Союзу» некоторую финансовую поддержку. Нового сотрудника заприметили и отобрали для «Секции» именно через эту организацию. Звали его Гуннар Бьёрк.
Для Эверта Гульберга стало невероятно счастливой случайностью, что в тот день — день выборов 1976 года, — когда Александр Залаченко решил остаться в Швеции и пришел с просьбой о политическом убежище в полицейский участок района Норрмальм, там как раз дежурил Гуннар Бьёрк. Будучи сотрудником отдела по работе с иностранцами, тот его и принял, и таким образом Залаченко сразу попал в руки агента, уже включенного в число самых засекреченных.
Бьёрк оказался начеку. Он сразу понял значение Залаченко, прервал допрос и упрятал перебежчика в номер гостиницы «Континенталь». И позвонил Гуннар Бьёрк, чтобы забить тревогу, соответственно, не своему формальному начальнику из отдела по работе с иностранцами, а Эверту Гульбергу. Телефонный звонок пришелся на тот момент, когда помещения для голосования уже закрылись и все прогнозы указывали на то, что Пальме должен проиграть. Гульберг как раз только что пришел домой и сидел перед телевизором в ожидании результатов выборов. Поначалу он отнесся к сообщению взволнованного дежурного с сомнением, но все же отправился в «Континенталь», расположенный метрах в двухстах пятидесяти от гостиничного номера, где он на тот момент находился, чтобы принять на себя командование делом Залаченко.
С той минуты жизнь Эверта Гульберга радикально изменилась. Слово «секретность» приобрело совершенно новое содержание и вес. Он счел необходимым создать вокруг перебежчика новую структуру.
В «Группу Залаченко» он автоматически включил Гуннара Бьёрка. Такое решение казалось разумным и логичным, поскольку Бьёрк уже знал о существовании агента. Лучше было иметь его «внутри», чем, рискуя безопасностью, оставить «снаружи». В результате Бьёрка передислоцировали с официального места работы, в отделе по работе с иностранцами, за письменный стол в квартире в районе Эстермальм.
В сложившейся острой ситуации Гульберг решил для начала проинформировать лишь одного человека в ГПУ/Без — начальника канцелярии, который уже и так был в курсе деятельности «Секции». Поразмыслив над новостью в течение нескольких суток, начальник канцелярии заявил Гульбергу, что значение перебежчика слишком велико, поэтому необходимо проинформировать начальника ГПУ/Без, а также правительство.
Недавно занявший эту должность начальник ГПУ/Без на тот момент знал о существовании «Секции спецанализов», но имел довольно смутное представление о том, чем она, собственно, занимается. Его назначили, чтобы разобраться с последствиями разоблачения деятельности Информационного бюро,[177] и он уже пребывал в ожидании более высокого поста в полицейской иерархии. Из доверительной беседы с начальником канцелярии глава ГПУ/Без знал, что «Секция» является созданной по решению правительства тайной группой, которая выведена за рамки общей деятельности, и что расспрашивать о ней не следует. Поскольку главой управления на тот момент был человек, который в принципе не задавал вопросов, способных спровоцировать неприятные ответы, он понимающе кивнул, смирившись с существованием некой структуры под названием ССА и с тем, что его она не касается.
Идея информировать начальника о Залаченко Гульбергу не нравилась, но у него не оставалось выбора. Подчеркнув жесткую необходимость полнейшей секретности, он заручился согласием и составил инструкции, согласно которым даже начальнику ГПУ/Без запрещалось обсуждать эту тему у себя в кабинете, не предприняв особых мер предосторожности. Было решено, что Залаченко займется «Секция спецанализов».
О том, чтобы информировать сдающего бразды правления премьер-министра, не могло быть и речи. Из-за начавшейся в связи со сменой правительства свистопляски приступающий к своим обязанностям премьер-министр был полностью поглощен назначением министров и переговорами с остальными буржуазными партиями. Только через месяц после образования правительства начальник ГПУ/Без вместе с Гульбергом поехал в Русенбад[178] и проинформировал нового премьер-министра. Гульберг до последнего возражал против того, чтобы вообще ставить правительство в известность, но глава ГПУ/Без настоял на своем — утаить сведения от премьер-министра было бы непростительно с конституционной точки зрения. Призвав все свое красноречие, Гульберг пытался убедить премьер-министра в важности того, чтобы информация о Залаченко не вышла за пределы его кабинета — нельзя было ничего говорить ни министру иностранных дел, ни министру обороны или кому-либо другому из членов правительства.
Новость о том, что русский агент такого уровня попросил политического убежища в Швеции, потрясла Фельдина. Он начал говорить, что просто из соображений справедливости обязан обсудить этот вопрос хотя бы с лидерами остальных двух партий, входящих в правительство. Гульберг был готов к такому повороту событий и пустил в ход последнее средство, тихо заявив, что в этом случае будет вынужден немедленно подать заявление об уходе. Угроза произвела на Фельдина впечатление. По сути, она означала: если история выйдет наружу и русские направят карательный отряд для ликвидации Залаченко, то премьер-министр будет нести за это персональную ответственность. А раз человек, отвечавший за безопасность перебежчика, счел себя вынужденным уволиться, то такое разоблачение обернется для Фельдина громкой политической катастрофой.
Еще не слишком уверенно чувствующий себя в новой должности, новоиспеченный премьер-министр сдался. Он дал добро на незамедлительно занесенную в секретный архив директиву, согласно которой ответственность за безопасность Залаченко и получение от него нужных сведений возлагалась на «Секцию», а также пообещал, что информация о русском не выйдет за пределы его кабинета. Тем самым Фельдин расписался в своей осведомленности и в то же время лишился права этот вопрос обсуждать. Иными словами, ему предстояло просто забыть о Залаченко.
Правда, Фельдин настоял на том, чтобы еще один человек из его администрации — тщательно выбранный статс-секретарь — был проинформирован и смог выполнять роль контактного лица в делах, связанных с перебежчиком. С этим Гульберг смирился. Разобраться со статс-секретарем для него проблемы не составляло.
Начальник ГПУ/Без был удовлетворен. Дело Залаченко теперь обрело законный характер, а в данном случае это означало, что с начальника снималась всякая ответственность. Гульберг тоже остался доволен. Ему удалось создать некий карантин, означавший, что он полностью контролирует распространение информации. Дело Залаченко стало его и только его делом.
Вернувшись к себе в кабинет, Гульберг сел за письменный стол и составил от руки список людей, обладавших информацией о Залаченко. Список включал его самого, Гуннара Бьёрка, оперативного руководителя «Секции» Ханса фон Роттингера, его заместителя Фредрика Клинтона, секретаря «Секции» Элеанор Баденбринк, а также двух сотрудников, в задачу которых входило записывать и по ходу дела анализировать получаемые от Залаченко разведданные. Про себя он называл их «Внутренней группой».
За пределами «Секции» информацией обладали: начальник ГПУ/Без, его заместитель и начальник канцелярии. К ним добавлялись премьер-министр и статс-секретарь. Всего двенадцать человек. Впервые тайна такого уровня была известна столь избранной группе.
Потом Гульберг помрачнел. В тайну был посвящен еще один человек, тринадцатый. В тот роковой день рядом с Бьёрком находился юрист Нильс Бьюрман, но включить Бьюрмана в состав «Секции» было невозможно — он не являлся настоящим сотрудником Службы безопасности, а попросту проходил практику в ГПУ/Без и не обладал требуемыми знаниями. Гульберг взвесил разные варианты и предпочел осторожно вывести Бьюрмана из этой истории. Он пригрозил молодому адвокату пожизненным заключением за государственную измену, если тот хоть словом обмолвится о Залаченко, прибег к подкупу в форме обещания в будущем снабжать его работой и, наконец, к лести, что прибавило Бьюрману ощущения собственной значимости. Гульберг проследил за тем, чтобы начинающий юрист получил место в пользующейся хорошей репутацией адвокатской фирме, а потом чтобы его буквально завалили работой. Проблема заключалась лишь в том, что Бьюрман оказался такой посредственностью, что просто не смог воспользоваться предоставленными ему возможностями. Через десять лет он ушел из адвокатской фирмы и открыл собственную практику, благодаря чему спустя какое-то время завел адвокатскую контору с единственной секретаршей на площади Уденплан.
В течение последующих лет Гульберг потихоньку постоянно присматривал за Бьюрманом и прекратил только в конце 80-х годов, когда Советский Союз начал разваливаться и дело Залаченко отошло на задний план.
Поначалу «Секция» надеялась при помощи Залаченко разобраться в деле Пальме — эта загадка постоянно занимала Гульберга. Соответственно, Пальме стал первой темой, которую Гульберг прощупывал во время долгого опроса перебежчика.
Однако надежды вскоре растаяли, поскольку Залаченко никогда в Швеции не работал и толком о ней ничего не знал. Зато ему доводилось слышать о некоем «Красном скакуне» — высокопоставленном шведском или, возможно, скандинавском политике, работавшем на КГБ.
Гульберг составил список лиц, связанных с Пальме. В него входили Карл Лидбум, Пьер Шори, Стен Андерссон, Марта Ульвскуг и еще несколько человек. К этому списку Гульберг будет потом раз за разом возвращаться до конца жизни, но так и не получит желанного ответа.
Внезапно Гульберг сделался одним из сильных мира сего. Его с уважением приветствовали в эксклюзивном клубе хорошо знавшие друг друга избранные бойцы, контакты между которыми осуществлялись на основе личной дружбы и доверия, а не через официальные каналы, в соответствии с бюрократическими правилами. Ему довелось повстречаться с самим Джеймсом Иисусом Англетоном и выпить виски в укромном клубе в Лондоне с шефом МИ-6. Он попал в ряды великих.
К оборотной стороне его профессии относилась полная невозможность рассказать о своих успехах, даже в мемуарах, которые опубликовали бы после смерти автора. И еще постоянное опасение, что враг заметит его поездки, начнет за ним следить и он невольно выведет русских на Залаченко.
В отношении конспирации и безопасности сам Залаченко был собственным злейшим врагом.
В первый год перебежчика поселили в квартире, принадлежавшей «Секции». Ни в каких регистрах или официальных документах он не значился, и в «Группе Залаченко» полагали, что планировать его будущее им придется еще не скоро. Только весной 1978 года он обрел паспорт на имя Карла Акселя Бодина и с трудом созданную легенду — прошлое, отраженное в шведских регистрах, фиктивное, но способное выдержать проверку.
Однако они опоздали. К этому времени Залаченко уже вовсю трахался с этой проклятой шлюхой Агнетой Софией Саландер, носившей прежде фамилию Шёландер, преспокойно представившись ей своим настоящим именем — Залаченко. Гульберг считал, что у бывшего шпиона что-то не в порядке с головой, даже подозревал, что тот чуть ли не стремится быть раскрытым. Ему, казалось, просто требовалась эстрада и внимание публики — как-то иначе объяснить его дьявольскую тупость было трудно.
Его жизнь заполняли шлюхи, глубокие запои, инциденты с применением насилия, драки с охранниками ресторанов и разными другими людьми. Залаченко попадал в шведскую полицию — трижды за пьянство и дважды за драки в ресторанах. И каждый раз «Секции» приходилось вмешиваться, вытаскивать его из неприятностей и следить за тем, чтобы бумаги уничтожались, а записи в журналах изменялись. Гульберг приставил к нему Гуннара Бьёрка, и тому приходилось почти круглосуточно пасти перебежчика. Давалось это с трудом, но выбора не оставалось.
А все могло бы идти так гладко. В начале 80-х годов Залаченко угомонился и стал приспосабливаться к жизни. Но шлюху Саландер он так и не бросил, и, хуже того, у них родились дочери-двойняшки, Камилла и Лисбет Саландер.
Лисбет Саландер.
Произнося ее имя, Гульберг испытывал неприятные чувства.
Еще когда девочкам было лет по девять или десять, по поводу Лисбет Саландер у Гульберга появились дурные предчувствия. Не требовалось быть психиатром, чтобы понять, что она ненормальная. Гуннар Бьёрк докладывал, что она проявляет в отношении Залаченко упрямство, жестокость и агрессию и, кроме того, похоже, абсолютно его не боится. Она редко что-нибудь говорила, но демонстрировала свое недовольство тысячей других способов. От нее следовало ждать проблем, но даже в самых смелых фантазиях Гульберг не мог представить себе, в какую гигантскую проблему она вырастет на самом деле. Он больше всего боялся, что ситуация в семействе Саландер приведет к какому-нибудь разбирательству социальных служб, где всплывет имя Залаченко. Он раз за разом умолял подопечного порвать с семьей и держаться от нее подальше. Тот обещал, но каждый раз нарушал обещание. Он заводил себе других шлюх, и в большом количестве, однако через несколько месяцев всегда вновь возвращался к Агнете Софии Саландер.
Проклятый Залаченко. Разве хороший шпион может позволять члену управлять своим поведением? Но Залаченко, казалось, был выше любых норм и правил или, по крайней мере, считал себя выше их. Если бы он хоть просто трахал эту шлюху, было бы все-таки другое дело, но Залаченко регулярно наносил своей подруге тяжкие телесные повреждения. Он, казалось, даже воспринимал это как веселый способ поиздеваться над своими опекунами из «Группы Залаченко» и избивал ее при каждой встрече только для того, чтобы их подразнить и доставить им неприятности.
В том, что Залаченко — больной подонок, сомнений у Гульберга не было, но выбирать ему не приходилось. У него имелся один-единственный перебежчик из агентов ГРУ и к тому же прекрасно сознававший свое значение для Гульберга.
Гульберг вздохнул. Сотрудники «Группы Залаченко» играли роль отряда уборщиков, от этого никуда не уйти. Залаченко знал, что может позволить себе все, что угодно, а они потом разберутся с его проблемами. И в отношении Агнеты Софии Саландер он пользовался этим сверх всякой меры.
Недостатка в предостережениях не было. Когда Лисбет Саландер только исполнилось двенадцать лет, она пырнула папашу ножом. Раны оказались несерьезными, но его отвезли в больницу Святого Георгия, и «Группе Залаченко» пришлось проводить основательные работы по подчистке. В тот раз Гульберг имел с подопечным очень серьезный разговор. Он обстоятельнейшим образом объяснил дебоширу, что тот больше никогда не должен вступать в контакт с семейством Саландер, и Залаченко пообещал. Он продержался более полугода, а потом поехал домой к Агнете Софии Саландер и избил ее с такой жестокостью, что она до конца жизни так и не вышла из лечебницы.
Однако Гульберг не мог предположить, что Лисбет Саландер окажется кровожадной психопаткой, способной метнуть в машину, где сидел ее отец, пакет из-под молока, наполненный бензином, а потом бросить зажженную спичку. Тот день превратился в сплошной хаос. Начался целый лабиринт расследований, и вся «Операция Залаченко» — а значит, вся «Секция» — повисла на очень тонком волоске. Стоило Лисбет Саландер заговорить, и Залаченко могли раскрыть. А если бы Залаченко раскрыли, во-первых, ряд операций, проводимых в Европе в последние пятнадцать лет, оказался бы под угрозой провала, а во-вторых, возникал риск того, что «Секцию» подвергнут публичной проверке. Этому надо было воспрепятствовать любой ценой.
Гульберг волновался. На фоне их публичной проверки дело Информационного бюро показалось бы просто реалити-шоу. Открытие архива «Секции» выявило бы ряд обстоятельств, не совсем совместимых с конституцией, не говоря уже о многолетней слежке за Пальме и другими известными социал-демократами. Даже через несколько лет после убийства Пальме эта тема носила весьма щекотливый характер. Результатом стали бы комиссии по расследованию, обвинения в преступной деятельности самого Гульберга и нескольких других сотрудников «Секции». И больше того — сумасшедшие журналисты без колебаний распространили бы версию, согласно которой за убийством Пальме стояла «Секция», что, в свою очередь, привело бы к еще одному витку разоблачений и обвинений. Самое ужасное, что руководство Службы безопасности за эти годы настолько сильно поменялось, что о существовании «Секции» не знал даже высший руководитель ГПУ/Без. Все контакты с ГПУ/Без в тот год не шли дальше стола нового заместителя начальника канцелярии, а он уже десять лет как являлся постоянным членом «Секции».
Среди сотрудников «Группы Залаченко» царили панические настроения и страх. Выход из положения нашел Гуннар Бьёрк, привлекший к делу психиатра по имени Петер Телеборьян.
Телеборьяна подключили к отделу контрразведки ГПУ/Без по совершенно другому поводу — его пригласили консультантом в связи с обследованием человека, подозревавшегося в промышленном шпионаже. Имелись причины, чтобы деликатно попытаться установить, как он себя поведет в стрессовой ситуации. Телеборьян был молодым, многообещающим психиатром, который, не говоря разной ерунды, дал конкретные и действенные советы. Благодаря его рекомендациям Служба безопасности смогла предотвратить самоубийство и превратить этого шпиона в двойного агента, поставлявшего своим работодателям дезинформацию.
После нападения Саландер на Залаченко Бьёрк осторожно привлек Телеборьяна к работе «Секции» как консультанта по особым делам. И теперь его помощь требовалась больше, чем когда-либо.
Решение проблемы оказалось очень простым. Карл Аксель Бодин исчезал для реабилитационного лечения. Агнета София Саландер поступила в больничный интернат как получившая неизлечимую травму головного мозга. Все полицейские расследования собирались в ГПУ/Без и через заместителя начальника канцелярии передавались в «Секцию».
Петер Телеборьян только что получил должность заместителя главного врача в детской психиатрической клинике Святого Стефана в Упсале. Требовалось лишь заключение судебно-психиатрической экспертизы, которое сочинили Бьёрк с Телеборьяном, а затем краткое и полученное без лишних споров решение районного суда. Вопрос заключался лишь в том, как представить дело. Конституцию оно не затрагивало. Ведь речь все-таки шла о государственной безопасности, народ должен был это понять.
А то, что Лисбет Саландер сумасшедшая, было совершенно очевидно и не подлежало сомнению. Несколько лет в закрытой психиатрической больнице наверняка пошли бы ей на пользу. Гульберг кивнул и дал добро на проведение операции.
Все кусочки мозаики разлеглись по местам, и произошло это в то время, когда «Группу Залаченко» в любом случае следовало распустить. Советский Союз прекратил свое существование, и период величия Залаченко вместе с ним уходил в прошлое. Он больше никому не был нужен.
«Группа Залаченко» добилась для него щедрого выходного пособия из фонда Службы безопасности. Они оплатили ему самое лучшее реабилитационное лечение, а полгода спустя со вздохом облегчения отвезли Карла Акселя Бодина в аэропорт и снабдили билетом в Испанию в один конец. Ему ясно дали понять, что с этого момента пути Залаченко и «Секции» расходятся. Это стало одним из последних дел Гульберга: неделей позже он в силу возраста с полным правом вышел на пенсию, передав бразды правления наследнику престола — Фредрику Клинтону. Теперь Гульберга приглашали только в качестве консультанта и советчика по особо деликатным вопросам. Он оставался в Стокгольме еще три года, но заданий становилось все меньше, и постепенно он сам себя сократил, вернулся в родной городок Лахольм и выполнял кое-какую работу дистанционно. В первые годы он регулярно ездил в Стокгольм, но постепенно и эти поездки становились все более редкими.
О Залаченко он забыл и думать. До тех самых пор, пока, проснувшись однажды утром, не обнаружил на первых страницах всех газет дочь Залаченко, обвинявшуюся в убийстве трех человек.
Гульберг следил за сводками новостей с ощущением растерянности. Он прекрасно понимал, что Бьюрман не случайно оказался опекуном Саландер, но не видел непосредственной опасности в том, что старая история Залаченко может снова всплыть на поверхность. Саландер сумасшедшая. То, что она устроила кровавую баню, Гульберга не удивляло. Зато ему даже не приходило в голову, что это может иметь связь с Залаченко, пока он не включил утренние новости и ему не сообщили о событиях в Госсеберге. Тогда-то он и начал звонить по телефону и в конце концов купил билет в Стокгольм.
«Секция» оказалась на пороге самого страшного кризиса с того момента, как он ее создал. Все грозило рухнуть.
Залаченко добрался до туалета и справил малую нужду — после того как больница снабдила его костылями, он получил возможность перемещаться. Воскресенье и понедельник он посвятил коротким тренировкам. У него по-прежнему чертовски болела челюсть и он мог употреблять только жидкую пищу, но теперь уже начал вставать и передвигаться на небольшие расстояния.
За почти пятнадцать лет жизни с протезом к костылям Залаченко привык. Он ходил взад и вперед по палате, упражняясь в искусстве перемещаться беззвучно. Каждый раз, когда его правая ступня касалась пола, ногу пронзала острая боль.
Он стискивал зубы, думая о том, что Лисбет Саландер лежит в одной из соседних палат, в непосредственной близости от него. Ему потребовался целый день, чтобы выведать, что она находится через две двери направо.
Около двух часов ночи, через десять минут после последнего визита ночной сестры, все полностью стихло. Залаченко с трудом поднялся и нащупал костыли. Подойдя к двери, он прислушался, но ничего не услышал. Тогда он открыл дверь и вышел в коридор. Из комнаты медсестер слышалась тихая музыка. Залаченко добрался до двери в конце коридора, открыл ее и обследовал лестничную клетку. Там имелись лифты. Он двинулся обратно по коридору. Проходя мимо палаты Лисбет Саландер, он остановился, оперся на костыли и полминуты передохнул.
В ту ночь медсестры дверь в ее палату закрыли. Услышав доносившийся из коридора слабый шаркающий звук, Лисбет Саландер насторожилась. Установить источник звука она не могла — казалось, по коридору что-то с осторожностью тащат. На мгновение все стихло, и она подумала, уж не почудилось ли ей, но через полторы минуты звук послышался вновь. Он удалялся, но ощущение беспокойства усилилось.
Где-то снаружи находится Залаченко.
Лисбет Саландер чувствовала себя прикованной к постели. Шея под фиксирующим воротником чесалась. У нее возникло острое желание встать. Постепенно ей удалось сесть, но на большее сил не хватало. Она опустилась обратно и положила голову на подушку.
Через некоторое время Лисбет ощупала воротник и обнаружила скреплявшие его кнопки, после чего расстегнула и бросила его на пол. Дышать сразу стало легче.
Хорошо бы держать под рукой какое-нибудь оружие или иметь достаточно сил, чтобы встать и разобраться с ним раз и навсегда.
Под конец она приподнялась на локте, зажгла ночник и огляделась. Ничего такого, что можно было бы использовать в качестве оружия, здесь не имелось. Потом ее взгляд упал на стол медсестры, стоявший возле стены, в трех метрах от кровати, и Лисбет заметила, что кто-то забыл там карандаш.
Она подождала, пока ночная сестра совершит очередной обход — в эту ночь к ней, похоже, заходят примерно раз в полчаса. Лисбет предположила, что меньшая частотность посещений означает, что врачи считают ее состояние улучшившимся по сравнению с выходными, когда к ней заходили каждые пятнадцать минут или даже чаще. Сама она особой разницы не ощущала.
Снова оставшись одна, Лисбет собралась с силами, села и свесила ноги с кровати. К ее телу были приклеены электроды, регистрировавшие пульс и дыхание, однако кабели шли в ту же сторону, где лежал карандаш. Она осторожно встала и вдруг закачалась, полностью утратив равновесие. На секунду ей показалось, что она сейчас упадет в обморок, но она оперлась о кровать и сфокусировала взгляд на столе перед собой, затем сделала три нетвердых шага, протянула руку и схватила карандаш.
Потом она, пятясь, вернулась на кровать, и там силы совершенно оставили ее — настолько, что даже вновь натянуть на себя одеяло она смогла лишь через некоторое время.
Подняв карандаш, она пощупала кончик. Это был самый обычный карандаш из дерева, но свежезаточенный и острый, как шило. Может вполне сойти за колющее оружие, если ударить им в лицо или в глаз.
Она положила карандаш на легко доступное место, возле бедра, и заснула.
В понедельник утром Микаэль Блумквист поднялся в начале десятого и позвонил Малин Эрикссон, которая только что вошла в редакцию «Миллениума».
— Привет, главный редактор, — сказал он.
— Я просто в шоке от того, что Эрики нет и что вы решили сделать новым главным редактором меня.
— Вот как?
— Она ушла. Ее письменный стол пуст.
— Тогда тебе стоит, вероятно, посвятить день тому, чтобы перебраться в ее кабинет.
— Я не знаю, как себя вести. Мне как-то ужасно неловко.
— Перестань. Все сошлись на том, что в данной ситуации ты — лучший вариант. Да и в любой момент ты можешь обращаться к нам с Кристером.
— Спасибо за доверие.
— Ладно, — сказал Микаэль. — Работай как обычно. В ближайшее время мы будем разбираться с проблемами по мере их поступления.
— О'кей. Что тебе надо?
Он объявил, что собирается остаться дома и весь день писать. Малин вдруг осознала, что он докладывает ей так же, как, вероятно, информировал Эрику Бергер о том, чем занимается. От нее ожидается комментарий. Или нет?
— У тебя будут для нас какие-нибудь поручения? — спросила она.
— Нет. Наоборот, если у тебя появятся поручения ко мне, звони. Я по-прежнему веду материал о Саландер и решаю, что с ним делать, а всем остальным, что касается журнала, руководишь ты. Принимай решения. Я тебя поддержу.
— А если я буду принимать неправильные решения?
— Если я это увижу или услышу, я тебе скажу. Но такое может произойти только в каком-то особом случае. В нормальной ситуации ни одно решение не бывает на сто процентов правильным или неправильным. Ты будешь принимать свои решения, возможно, не такие, какие приняла бы Эрика Бергер. А принимай их я, получился бы какой-то третий вариант. Но сейчас время твоих решений.
— Ясно.
— Если хочешь быть хорошим руководителем, то надо обсуждать вопросы с другими. В первую очередь с Хенри и Кристером, потом со мной и, наконец, трудные вопросы будем решать на редакционных совещаниях.
— Я приложу все усилия.
— Отлично.
Он уселся на диване в гостиной с ноутбуком на коленях и проработал без перерывов весь понедельник. Когда он закончил, у него получился первый черновой вариант двух текстов, общей сложностью в двадцать одну страницу. Эта часть материала строилась вокруг убийства их коллеги Дага Свенссона и его гражданской жены Миа Бергман: над чем они работали, почему их убили и кто является убийцей. Микаэль прикинул, что для летнего тематического номера ему придется написать еще приблизительно сорок страниц, и требовалось решить, как можно описать в статье Лисбет Саландер, не нарушив ее права на неприкосновенность частной жизни. Он ведь знал о ней такие вещи, которые она бы ни за что на свете не захотела предать огласке.
В понедельник Эверт Гульберг позавтракал в кафетерии гостиницы, съев только один кусочек хлеба и выпив чашку черного кофе. После этого он взял такси и поехал на улицу Артиллеригатан, расположенную в районе Эстермальм. В 09.15 утра он позвонил в домофон, представился, и ему тут же открыли. Гульберг поднялся на шестой этаж, где его прямо у лифта встретил пятидесятичетырехлетний Биргер Ваденшё — новый руководитель «Секции».
Когда Гульберг уходил на пенсию, Ваденшё был одним из самых молодых сотрудников «Секции», и он не успел составить себе о нем представление.
Ему бы хотелось по-прежнему видеть на этом месте решительного Фредрика Клинтона. Клинтон в свое время сменил Гульберга и оставался руководителем «Секции» до 2002 года, когда диабет и болезни сосудов более или менее вынудили его выйти на пенсию. А из какого теста Ваденшё, Гульберг толком не понял.
— Здравствуйте, Эверт, — сказал Ваденшё, пожимая руку своему бывшему начальнику. — Хорошо, что вы нашли время приехать.
— Время — это почти единственное, что у меня осталось, — ответил Гульберг.
— Вы же знаете, как оно бывает. Мы плохо поддерживаем контакты со старыми верными работниками.
Эверт Гульберг проигнорировал это замечание. Он свернул налево, вошел в свой прежний кабинет и сел за круглый стол для совещаний, стоявший у окна. Вероятно, решил Гульберг, репродукции Шагала и Мондриана на стенах развесил Ваденшё. В его время тут висели чертежи знаменитых кораблей, таких как «Корона» и «Ваза». В душе он был морским офицером и всегда мечтал о море, хоть и провел на нем всего несколько месяцев во время военной службы. Появились компьютеры, но в остальном комната выглядела почти точно так же, как в момент его ухода на пенсию. Ваденшё принес кофе.
— Остальные сейчас подойдут, — сказал он. — Я подумал, что нам стоит сперва переговорить вдвоем.
— Сколько человек осталось в «Секции» с моих времен?
— Кроме меня, здесь, в офисе — только Отто Хальберг и Георг Нюстрём. Хальберг в этом году выходит на пенсию, а Нюстрёму исполняется шестьдесят. А так в основном все новые. Кое с кем из них вы уже раньше встречались.
— Сколько всего человек сейчас работает в «Секции»?
— Мы провели небольшую реорганизацию.
— Вот как?
— На сегодня здесь у нас на полных ставках работает семь человек, то есть мы слегка сократили штат. Но всего из числа сотрудников ГПУ/Без в «Секцию» входит целых тридцать один человек. Большинство из них тут вообще не бывает, а занимается своим обычным делом и негласно собирает для нас материал.
— Тридцать один сотрудник.
— Плюс семь. Ведь такую систему, собственно, создали вы. Мы ее лишь подкорректировали и говорим сегодня о внутренней и внешней организации. Когда мы набираем новых людей, их на определенный период освобождают от службы и они проходят у нас обучение. Этим занимается Хальберг. Базовое обучение занимает шесть недель. Мы проводим его в военно-морской школе. Потом они возвращаются обратно на свои должности в ГПУ/Без, но теперь уже находясь на службе у нас.
— Понятно.
— Вообще-то это великолепная система. Большинство сотрудников даже не имеют представления о существовании друг друга. А здесь, в «Секции», мы в основном принимаем рапорты. Правила с ваших времен не изменились. Организация не должна быть иерархической.
— Оперативная группа?
Ваденшё нахмурил брови. Во времена Гульберга в «Секции» имелась маленькая оперативная группа, состоявшая из четырех человек, под командованием опытного Ханса фон Роттингера.
— Ну, не совсем. Роттингер ведь пять лет назад умер. У нас имеется молодой талант, который выполняет часть работы на земле, но обычно мы при необходимости используем кого-нибудь из внешней организации. К тому же организовать прослушивание телефона или войти в квартиру теперь стало технически сложнее. Повсюду есть сигнализация и всякие другие штуки.
Гульберг кивнул.
— Бюджет? — спросил он.
— Мы имеем около одиннадцати миллионов в год. Треть идет на зарплаты, треть на техническое обслуживание и треть на саму деятельность.
— Значит, бюджет уменьшился?
— Немного. Правда, у нас сократился штат, то есть бюджет в пересчете на каждого сотрудника на самом деле увеличился.
— Понимаю. Расскажи, в каких отношениях мы сейчас пребываем с Безом.
Ваденшё покачал головой.
— Начальник канцелярии и финансовый директор — наши люди. Формально в курсе нашей деятельности только начальник канцелярии. Правда, о нашем существовании знают еще два заместителя начальников, но изо всех сил стараются закрывать на нас глаза.
— Ясно. Следовательно, если возникнут проблемы, то для нынешнего руководства Службы безопасности это станет неприятным сюрпризом. А как обстоят дела с руководством министерства обороны и правительством?
— Министерство обороны мы исключили лет десять назад. А правительства приходят и уходят.
— Значит, если заштормит, мы останемся в одиночестве?
Ваденшё кивнул.
— Это минус такой организации работы. Но очевидны и плюсы. Ведь наши задачи тоже изменились. После крушения Советского Союза в Европе сложилась новая политическая ситуация. Нам все реже приходится выискивать шпионов. Сейчас речь идет о терроризме и, прежде всего, об оценке политической пригодности людей, занимающих ключевые посты.
— Об этом речь шла всегда.
В дверь постучали. Гульберг увидел аккуратно одетого мужчину лет шестидесяти и молодого человека в джинсах и пиджаке.
— Привет, ребята. Это Юнас Сандберг. Он проработал у нас четыре года и отвечает за оперативные дела. Я о нем рассказывал. А это Георг Нюстрём. Вы с ним встречались.
— Здравствуй, Георг, — сказал Гульберг.
Они пожали руки. Потом Гульберг обратился к Юнасу Сандбергу и спросил, разглядывая его:
— А ты откуда будешь?
— Непосредственно из Гётеборга, — шутливо ответил Сандберг. — Я навещал его.
— Залаченко… — произнес Гульберг.
Сандберг кивнул.
— Присаживайтесь, господа, — предложил Ваденшё.
— Бьёрк, — хмурясь, сказал Гульберг, сняв пиджак и откинувшись на спинку кресла за столом для совещаний.
Закуривая сигариллу, Ваденшё взглянул на него и поразился тому, как сильно старик исхудал.
— Его задержали в пятницу за нарушение закона о борьбе с проституцией, — ответил Георг Нюстрём. — Дело пока не возбуждено, но он, в принципе, сознался и уполз домой, поджав хвост. Он сейчас на больничном и живет в Смодаларё. В СМИ еще ничего не просочилось.
— Когда-то Бьёрк был одним из самых лучших сотрудников «Секции», — сказал Гульберг. — Он играл ключевую роль в деле Залаченко. Что с ним произошло после моего ухода на пенсию?
— Он, пожалуй, один из очень немногих внутренних сотрудников, кто перешел из «Секции» обратно на внешнюю работу. Он ведь выпархивал из гнезда и в ваше время.
— Да, ему требовался небольшой отдых и хотелось расширить кругозор. В восьмидесятых годах он брал отпуск из «Секции» и работал военным атташе. Перед тем он начиная с семьдесят шестого года как ненормальный работал с Залаченко почти круглые сутки, и я посчитал, что ему действительно необходим перерыв. Он отсутствовал с восемьдесят пятого по восемьдесят седьмой год, а потом вернулся обратно.
— Можно сказать, что он проработал в «Секции» до девяносто четвертого года, когда перешел во внешнюю организацию. В девяносто шестом году он стал заместителем начальника отдела по работе с иностранцами и попал в сложную ситуацию, так что ему приходилось очень много заниматься своими непосредственными обязанностями. Разумеется, он все время поддерживал контакт с «Секцией», и до самого последнего времени мы с ним регулярно общались примерно раз в месяц.
— Значит, он болен.
— Ничего страшного, но у него сильные боли — грыжа межпозвоночного диска. В последние годы она его периодически беспокоит. Два года назад Бьёрк пробыл на больничном четыре месяца, а в прошлом году в августе снова слег. Он должен был приступить к работе первого января, но ему продлили больничный, и теперь он просто ждет операции.
— И воспользовался больничным, чтобы бегать по шлюхам, — заключил Гульберг.
— Да, он ведь не женат и, если я правильно понял, в течение многих лет регулярно общался с проститутками, — сказал Юнас Сандберг, до этого почти полчаса не открывавший рта. — Я читал рукопись Дага Свенссона.
— Ясно. Но кто-нибудь может объяснить мне, что, собственно, произошло?
— Насколько мы понимаем, по всей видимости, всю эту карусель закрутил именно Бьёрк. Иначе просто невозможно объяснить, как материалы расследования девяносто первого года попали в руки к адвокату Бьюрману.
— Который тоже проводил время, бегая по шлюхам? — поинтересовался Гульберг.
— Насколько мне известно, нет. Во всяком случае, в материале Дага Свенссона он не упоминается. Зато он являлся опекуном Лисбет Саландер.
Ваденшё вздохнул.
— Вероятно, это моя ошибка. Вы с Бьёрком ведь заткнули Саландер в девяносто первом году, отправив ее в сумасшедший дом. Мы рассчитывали, что она пробудет там значительно дольше, но ей назначили наставника, адвоката Хольгера Пальмгрена, которому удалось ее оттуда вытащить. Он поместил ее в приемную семью. Вы к тому времени уже были на пенсии.
— Что произошло потом?
— Мы за ней приглядывали. Ее сестра, Камилла Саландер, тем временем жила в другой приемной семье, в Упсале. Когда им исполнилось по семнадцать лет, Лисбет Саландер вдруг начала копаться в своем прошлом. Она стала разыскивать Залаченко и штудировать все доступные ей официальные регистры. Каким-то образом, мы точно не знаем, ей удалось узнать, что сестре известно, где находится Залаченко.
— Это соответствовало действительности?
Ваденшё пожал плечами.
— Если честно, представления не имею. Сестры несколько лет вообще не встречались, а потом Лисбет Саландер отыскала Камиллу и попыталась заставить рассказать, что той известно. Их встреча закончилась бурной ссорой и основательной дракой.
— Вот как?
— В те месяцы мы тщательно следили за Лисбет. Мы также проинформировали Камиллу Саландер о том, что ее сестра агрессивна и психически больна. Она-то и связалась с нами после внезапного визита Лисбет, и мы сразу усилили слежку.
— Значит, ее сестра была твоим информатором?
— Камилла Саландер до смерти боялась сестры. В любом случае, Лисбет Саландер привлекла к себе внимание и других людей. Она неоднократно ругалась с работниками социальной комиссии, и мы решили, что она по-прежнему представляет угрозу расконспирации Залаченко. Потом произошел тот инцидент в метро.
— Она напала на педофила…
— Именно. Она явно проявляла склонность к агрессии и психические отклонения. Мы посчитали, что всем будет спокойнее, если она снова исчезнет в каком-нибудь интернате, и, так сказать, воспользовались случаем. Этим занялись Фредрик Клинтон и фон Роттингер. Они опять наняли Петера Телеборьяна и повели через поверенного борьбу в суде за то, чтобы снова поместить ее в закрытую лечебницу. Адвокатом Саландер выступил Хольгер Пальмгрен, и, против всех ожиданий, суд принял его сторону, оговорив, что ей назначат опекуна.
— А каким образом в деле оказался замешан Бьюрман?
— Осенью две тысячи второго года у Пальмгрена случился инсульт. Мы не спускали глаз с Саландер и вмешивались, если ее имя снова всплывало, и я проследил за тем, чтобы ее опекуном стал Бьюрман. Заметьте: он представления не имел о том, что она — дочь Залаченко. Расчет был прост — если она начнет трепаться об отце, Бьюрман среагирует и поднимет тревогу.
— Бьюрман был идиотом. Его ни в коем случае нельзя было подпускать к Залаченко и тем более к его дочери. — Гульберг посмотрел на Ваденшё. — Ты допустил серьезную ошибку.
— Знаю, — сказал Ваденшё. — Но тогда это казалось абсолютно верным ходом, я ведь не мог предположить, что…
— Где сейчас находится ее сестра? Камилла Саландер?
— Мы не знаем. Когда ей исполнилось девятнадцать, она собрала вещи и покинула приемную семью. С тех пор о ней не слышно ни звука. Она исчезла.
— Ладно, продолжай…
— У меня есть источник в обычной полиции, который разговаривал с прокурором Рихардом Экстрёмом, — сказал Сандберг. — Инспектор Бублански, который ведет расследование, полагает, что Бьюрман насиловал Саландер.
Гульберг посмотрел на Сандберга с неподдельным изумлением, потом задумчиво провел рукой по подбородку.
— Насиловал? — переспросил он.
— У Бьюрмана через весь живот шла татуировка с текстом: «Я садистская свинья, подонок и насильник».
Сандберг положил на стол цветную фотографию со вскрытия. Гульберг, широко раскрыв глаза, уставился на живот Бьюрмана.
— Значит, этим его наградила дочь Залаченко?
— Иначе это трудно объяснить. А она явно не беззащитное создание. Ей удалось здорово отделать двоих хулиганов из «Свавельшё МК».
— Дочь Залаченко, — повторил Гульберг и снова повернулся к Ваденшё. — Знаешь, я думаю, тебе стоит нанять ее на работу.
Ваденшё настолько опешил, что Гульбергу пришлось пояснить, что он пошутил.
— О'кей. Давайте примем в качестве рабочей гипотезы, что Бьюрман ее насиловал и она ему отомстила. Что еще?
— Рассказать, что именно произошло, мог бы, разумеется, только сам Бьюрман, но побеседовать с ним довольно затруднительно, поскольку он мертв. Однако он не должен был знать, что она дочь Залаченко — ни в одном официальном регистре это не отражено. Тем не менее в какой-то момент Бьюрман обнаружил связь между ними.
— Черт подери, Ваденшё, она ведь знала, кто ее отец, и могла в любую минуту рассказать об этом Бьюрману.
— Я знаю. Мы… я просто-напросто дал промашку.
— Непростительная некомпетентность, — сказал Гульберг.
— Знаю. Я себе уже все локти искусал. Но Бьюрман был одним из немногих, кто знал о существовании Залаченко, и мне подумалось, что пусть лучше он обнаружит, что Саландер дочь Залаченко, чем если такое открытие сделает совершенно неизвестный опекун. Она ведь, в принципе, могла рассказать об этом кому угодно.
Гульберг потянул себя за мочку уха.
— Ладно… продолжайте.
— Конечно, у нас есть лишь гипотезы, — мягко сказал Георг Нюстрём. — Но мы думаем, что Бьюрман надругался над Саландер, а она в ответ устроила ему это… — Он показал на татуировку на фотографии со вскрытия.
— Дочь своего отца, — произнес Гульберг с оттенком восхищения в голосе.
— В результате Бьюрман связался с Залаченко, чтобы тот разобрался с дочерью. Ведь у него, как известно, имелось больше причин ненавидеть Лисбет Саландер, чем у кого-либо другого. А Залаченко, в свою очередь, перепоручил дело ребятам из «Свавельшё МК» и этому Нидерману, с которым он общается.
— Но как Бьюрману удалось выйти… — Гульберг умолк. Ответ был очевиден.
— Бьёрк, — сказал Ваденшё. — Единственное объяснение тому, как Бьюрман мог найти Залаченко: информацией его снабдил Бьёрк.
— Дьявол, — произнес Гульберг.
Лисбет Саландер испытывала нарастающее беспокойство, смешанное со злостью. Утром две сестры явились перестилать ей постель и немедленно обнаружили карандаш.
— Ну надо же! А он как тут оказался? — воскликнула одна из сестер и под убийственным взглядом Лисбет сунула находку к себе в карман.
Лисбет вновь оказалась безоружной и к тому же настолько обессиленной, что даже не могла протестовать.
Все выходные она чувствовала себя очень плохо. У нее страшно болела голова, и ей давали болеутоляющие средства. В плече ощущалась тупая боль, которая резко обострялась, если Лисбет делала неосторожное движение или перемещала тяжесть тела. Она лежала на спине, все с тем же воротником вокруг шеи — его оставили еще на несколько дней, пока рана в голове не начнет заживать. В воскресенье температура у нее поднялась до 38,7. Доктор Хелена Эндрин констатировала, что по телу бродит инфекция. Иными словами, Лисбет была больна, и, чтобы определить это, термометр ей не требовался.
Вот и опять она прикована к постели в государственном учреждении, правда, на этот раз без удерживающих ее на месте ремней. Ремни в этот раз были бы лишними — Лисбет не могла даже сесть, не то что сбежать.
В понедельник днем к ней зашел доктор Андерс Юнассон, и его лицо показалось ей знакомым.
— Здравствуйте. Вы меня помните?
Она помотала головой.
— Вы были в полубессознательном состоянии, но это я разбудил вас после операции. Я вас и оперировал. Мне просто хочется узнать, как вы себя чувствуете и все ли в порядке.
Лисбет Саландер посмотрела на него с удивлением. Неужели не очевидно, что все далеко не в порядке?
— Я слышал, что вы ночью сняли воротник.
Она кивнула.
— Мы вам надели воротник не ради шутки, а чтобы вы не двигали головой, пока не начнется процесс заживления.
Он внимательно посмотрел на молчаливую девушку.
— Ладно, — сказал он под конец. — Я только хотел на вас взглянуть.
Уже подойдя к двери, он услышал ее голос.
— Юнассон, правильно?
Он обернулся и с удивлением улыбнулся ей.
— Правильно. Раз вы запомнили мое имя, то вы были куда бодрее, чем я думал.
— Так это ты извлекал пулю?
— Верно.
— Ты можешь рассказать мне, как обстоят мои дела? Я ни от кого не могу добиться разумного ответа.
Он вернулся к кровати и посмотрел ей в глаза.
— Тебе повезло. Тебе стреляли в голову, но, похоже, не повредили ни одну жизненно важную область. В данный момент существует риск кровоизлияния в мозг, поэтому мы и хотим подержать тебя в неподвижности. У тебя в теле присутствует инфекция, похоже, попавшая через рану на плече. Если нам не удастся подавить инфекцию антибиотиками, возможно, придется тебя снова оперировать. Процесс заживления ран будет болезненным. Но, судя по моим наблюдениям, есть все основания надеяться, что ты полностью поправишься.
— У меня могут образоваться какие-то повреждения мозга?
Он посомневался, а потом кивнул.
— Да, такой риск имеется. Однако все признаки указывают на то, что все будет хорошо. Кроме того, существует возможность, что у тебя в мозгу образуются рубцы, которые могут создать проблемы, например, разовьется эпилепсия или какая-нибудь другая напасть. Но, честно говоря, это из области теории. На сегодня все выглядит хорошо, ты поправляешься. Если же в процессе излечения возникнут проблемы, тогда нам придется с ними разбираться. Я ответил достаточно четко?
Она кивнула.
— Сколько времени мне придется так пролежать?
— Ты имеешь в виду — в больнице? Пройдет, во всяком случае, недели две, прежде чем мы тебя выпустим.
— Нет, я имею в виду — через какое время я смогу вставать, ходить и передвигаться?
— Не знаю. Это будет зависеть от того, как пойдет процесс заживления ран. Но мы сможем приступить к какой-либо форме физиотерапии не раньше чем через две недели.
Она долго серьезно смотрела на него.
— У тебя, случайно, нет сигареты? — спросила она.
Андерс Юнассон засмеялся и помотал головой.
— Сожалею. Курить здесь запрещено. Но я могу устроить, чтобы тебе дали никотиновый пластырь или никотиновую жевательную резинку.
Она немного подумала и кивнула, потом снова посмотрела на него.
— Как дела со старым подлецом?
— С кем? Ты имеешь в виду…
— С тем, кто поступил одновременно со мной.
— Похоже, вы с ним не дружите. Да ничего. Опасности для жизни нет, он вообще-то уже разгуливает на костылях. Чисто физически ему досталось сильнее, чем тебе, и у него очень болезненная рана лица. Если я правильно понял, ты огрела его топором по голове.
— Он пытался меня убить, — тихо сказала Лисбет Саландер.
— Звучит неважно. Мне надо идти. Хочешь, чтобы я еще пришел тебя навестить?
Лисбет Саландер немного подумала, потом кратко кивнула. Когда за ним закрылась дверь, она задумчиво уставилась в потолок. Залаченко дали костыли — вот и источник звука, который она слышала ночью.
Юнаса Сандберга, как самого молодого, отправили организовывать ланч. Он вернулся с суши и легким пивом и начал выставлять еду на стол для совещаний. Эверт Гульберг ощутил прилив тоски по прежним временам — тогда все происходило так же, если какая-нибудь операция вступала в критическую фазу и работа шла круглые сутки.
Отмеченная им разница заключалась, пожалуй, лишь в том, что в его время никому бы не пришла в голову нелепая идея заказывать на ланч сырую рыбу. Ему бы хотелось, чтобы Сандберг принес фрикадельки с пюре и брусничным соусом. Правда, голоден Гульберг не был, а потому смог с легким сердцем отставить суши в сторону и съесть кусочек хлеба с минеральной водой.
Обсуждение продолжилось и за едой. Они добрались до того момента, когда следовало подвести итоги и определить, какие требуется принимать меры. Затягивать с принятием решений было нельзя.
— Я совсем не знал Залаченко, — сказал Ваденшё. — Что он за человек тогда был?
— Вероятно, он и сейчас такой, — ответил Гульберг. — Страшно умный, с почти фотографической памятью на детали. Однако, на мой взгляд, он грязная свинья и, пожалуй, немного сумасшедший.
— Юнас, ты ведь вчера с ним встречался. Какое у тебя создалось впечатление? — спросил Ваденшё.
Юнас Сандберг перестал есть.
— У него все под контролем. Я уже рассказывал о его ультиматуме. Либо мы каким-то волшебным образом устраиваем так, что все будет шито-крыто, либо он заложит «Секцию».
— Как, черт подери, он думает, мы можем замять то, что непрерывно обсасывается СМИ? — поинтересовался Георг Нюстрём.
— Речь идет не о том, что в наших силах, а что нет. Ему просто нужна возможность держать нас под контролем, — сказал Гульберг.
— Как вы оцениваете ситуацию? Он выполнит свою угрозу? Действительно расскажет все СМИ? — спросил Ваденшё.
— Это предсказать почти невозможно, — неторопливо проговорил Гульберг. — Залаченко не бросается пустыми угрозами, он поступит так, как ему будет выгоднее. В этом отношении он предсказуем. Если он сможет извлечь пользу из разговора со СМИ… чтобы добиться амнистии или уменьшения наказания, он на это пойдет. Или если почувствует, что его предали, и захочет отомстить.
— Невзирая на последствия?
— Именно невзирая на последствия. Ему важно показать, что он сильнее нас.
— Но ведь даже если Залаченко заговорит, еще не факт, что ему поверят. Они не смогут ничего доказать без нашего архива, а он этого адреса не знает.
— Тебе хочется рискнуть? Предположим, что Залаченко заговорит. А кто заговорит следом? Что мы будем делать, если его слова подтвердит Бьёрк? А еще есть Клинтон, который прикован к диализному аппарату… Что произойдет, если он ударится в религию и ожесточится против всех и вся? А что, если ему захочется покаяться в грехах? Уж поверь мне, если кто-нибудь начнет говорить, то «Секции» конец.
— Тогда… что же нам делать?
За столом воцарилось молчание. Первым продолжил рассуждать Гульберг.
— Проблема состоит из нескольких частей. Во-первых, надо прикинуть, каковы будут последствия, если Залаченко заговорит. На наши головы обрушится вся проклятая конституционная Швеция. Нас уничтожат. Думаю, многих сотрудников «Секции» ждет тюрьма.
— Юридически наша деятельность легальна, мы ведь работаем по поручению правительства.
— Не болтай чепухи, — сказал Гульберг. — Ты не хуже меня знаешь, что туманно сформулированная бумага, написанная в середине шестидесятых годов, сегодня ничего не стоит. Думаю, никому из нас не хотелось бы точно узнать, что произойдет, если Залаченко заговорит.
Все снова умолкли.
— Значит, мы должны исходить из того, что необходимо заставить Залаченко молчать, — сказал в конце концов Георг Нюстрём.
Гульберг кивнул.
— А для того чтобы заставить его хранить молчание, нам необходимо предложить ему нечто существенное. Проблема в том, что он непредсказуем. Он с таким же успехом может заложить нас просто из вредности. Надо подумать, как мы можем держать его в узде.
— А его требования в том, чтобы замять все это и отправить Саландер в психушку, — напомнил Юнас Сандберг.
— С Саландер мы справимся. Проблема заключается в Залаченко. Но это приводит нас ко второй части — ограничению причиненного вреда. Заключение, составленное Телеборьяном в девяносто первом году, вышло наружу и потенциально таит в себе не меньшую угрозу, чем Залаченко.
Георг Нюстрём откашлялся.
— Как только мы обнаружили, что заключение вышло наружу и попало в полицию, я принял меры. Попросил нашего юриста Форелиуса связаться с генеральным прокурором. Тот потребовал, чтобы у полиции отобрали все экземпляры заключения, и запретил его распространять или копировать.
— Что известно генеральному прокурору? — спросил Гульберг.
— Вообще ничего. Он действует по официальному запросу ГПУ/Без, ведь речь идет о засекреченном материале, и у генерального прокурора нет выбора. Он просто не может действовать иначе.
— Ладно. Кто прочитал этот отчет в полиции?
— У них имелось две копии, которые прочли Бублански, его коллега Соня Мудиг и, под конец, руководитель предварительного следствия Рихард Экстрём. Пожалуй, можно исходить из того, что еще двое полицейских… — Нюстрём полистал свои записи, — некие Курт Свенссон и Йеркер Хольмберг, по крайней мере, знакомы с содержанием документа.
— Значит, четверо полицейских и прокурор. Что нам о них известно?
— Прокурор Экстрём, сорок два года. Считается восходящей звездой. Работал следователем в министерстве юстиции, вел несколько громких дел. Усерден. Заботится о пиаре. Карьерист.
— Социал-демократ? — спросил Гульберг.
— Вероятно. Но не из числа активных.
— Бублански, стало быть, руководит расследованием. Я видел его по телевизору на пресс-конференции. Выступать перед камерами он, похоже, не любит.
— Ему пятьдесят два года, и у него прекрасный послужной список, однако он имеет репутацию человека строптивого. Еврей, и довольно ортодоксальный.
— А эта женщина… она кто такая?
— Соня Мудиг. Замужем, тридцать девять лет, имеет двоих детей. Карьеру сделала достаточно быстро. Я разговаривал с Петером Телеборьяном, и тот считает ее эмоциональной. Она все ставила под сомнение.
— О'кей.
— Курт Свенссон — крутой парень. Тридцать восемь лет. Изначально работал в отделе по борьбе с организованной преступностью и наделал шума года два назад, застрелив хулигана. Был оправдан по всем пунктам расследования. Кстати, именно его Бублански посылал арестовывать Гуннара Бьёрка.
— Понятно. Случай с убийством следует запомнить. Если потребуется поставить под сомнение действия группы Бублански, мы всегда сможем зацепиться за этого Свенссона как за профнепригодного полицейского. Полагаю, у нас сохранились соответствующие контакты в СМИ… А последний парень?
— Йеркер Хольмберг. Пятьдесят пять лет. Он из Онгерманланда и на самом деле является специалистом по обследованию места преступления. Года два назад ему предлагали пройти обучение, чтобы стать комиссаром, но он отказался. Его, похоже, вполне устраивает теперешняя работа.
— Кто-нибудь из них занимается политической деятельностью?
— Нет. Отец Хольмберга был в семидесятых годах муниципальным советником от Партии центра.
— Хм. Группа кажется довольно скромной. Напрашивается мысль, что она достаточно сплоченная. Можем ли мы их как-нибудь изолировать?
— В этом деле замешан еще пятый полицейский, — сказал Нюстрём. — Ханс Фасте, сорок семь лет. Мне удалось узнать, что между Фасте и Бублански возникли серьезные разногласия — настолько серьезные, что Фасте взял больничный.
— Что нам о нем известно?
— Собирая сведения, я наткнулся на очень разную реакцию. У него длинный послужной список и полное отсутствие серьезных нареканий в протоколе. Профессионал. Но иметь с ним дело трудно. Похоже, что он поссорился с Бублански из-за Лисбет Саландер.
— Как?
— Кажется, Фасте купился на историю о лесбийской банде сатанисток, о которой писали газеты. Он явно терпеть не может Саландер и сам факт ее существования считает личным оскорблением. По всей видимости, именно он стоит за половиной слухов. Я узнал от бывшего коллеги, что Фасте вообще с трудом работает вместе с женщинами.
— Любопытно, — сказал Гульберг и немного поразмыслил, потом продолжал: — Поскольку газеты уже писали о лесбийской банде, возможно, стоит развить эту линию. Доверия к Саландер это, пожалуй, не прибавит.
— Проблемой ведь являются полицейские, читавшие расследование Бьёрка. Можем мы их как-нибудь изолировать? — спросил Сандберг.
Ваденшё закурил новую сигариллу.
— Предварительным следствием руководит Экстрём…
— Но заправляет всем Бублански, — сказал Нюстрём.
— Да, но он не может действовать наперекор административным решениям. — У Ваденшё сделался задумчивый вид. Он посмотрел на Гульберга. — У вас больше опыта, чем у меня, но у всей этой истории столько нитей и ответвлений… Мне думается, что было бы разумным отсечь Бублански и Мудиг от Саландер.
— Отлично, Ваденшё, — сказал Гульберг. — Именно так мы и поступим. Бублански руководит расследованием убийства Бьюрмана и той пары из Энскеде. Саландер в этом контексте больше не актуальна. Теперь речь идет о том немце, Нидермане. Значит, Бублански с его командой надо сконцентрироваться на поисках Нидермана.
— О'кей.
— Саландер их больше не касается. Кроме того, имеется расследование событий в Нюкварне… там ведь три старых убийства и есть связь с Нидерманом. Расследованием пока занимается Сёдертелье, но эти два дела следует объединить. Значит, на некоторое время у Бублански руки будут заняты. Кто знает… может, ему удастся поймать этого Нидермана.
— Хм.
— А этот Фасте… можно ли вернуть его на работу? Он кажется подходящим человеком для проверки подозрений в отношении Саландер.
— Я понимаю вашу мысль, — сказал Ваденшё. — Следовательно, надо заставить Экстрёма разделить эти два дела. Однако это предполагает, что мы можем влиять на Экстрёма.
— Тут особых проблем возникнуть вроде бы не должно, — ответил Гульберг, покосившись на Нюстрёма.
Тот кивнул:
— Экстрёма я могу взять на себя. Думаю, он только и мечтает забыть обо всем, что касается Залаченко. Он отдал отчет Бьёрка по первому же требованию ГПУ/Без и уже заявил, что, разумеется, будет неукоснительно соблюдать все инструкции, связанные с государственной безопасностью.
— Что ты собираешься предпринять? — с подозрением спросил Ваденшё.
— Дайте мне разработать сценарий, — ответил Нюстрём. — Полагаю, мы просто-напросто аккуратно объясним ему, как он должен действовать, если не хочет, чтобы его карьера резко оборвалась.
— Серьезную проблему представляет третья часть, — сказал Гульберг. — Полиция ведь обнаружила расследование Бьёрка не собственноручно… она получила его от какого-то журналиста. А СМИ, как вы все понимаете, в нашем случае — это проблема. «Миллениум».
Нюстрём открыл свой блокнот.
— Микаэль Блумквист, — произнес он.
Все сидевшие за столом слышали о деле крупного афериста Ханса Эрика Веннерстрёма, и имя Микаэля Блумквиста было им знакомо.
— Даг Свенссон — журналист, которого убили, работал в «Миллениуме». Он собирал материал о траффикинге и в результате вышел на Залаченко. Труп Свенссона обнаружил именно Микаэль Блумквист. Кроме того, он знаком с Лисбет Саландер и все время верил в ее невиновность.
— Откуда, черт возьми, он может знать дочь Залаченко… это кажется слишком невероятной случайностью.
— Мы не думаем, что это случайность, — сказал Ваденшё. — А считаем, что Саландер является чем-то вроде связующего звена между всеми ними. Каким именно образом, нам пока неясно, но это единственное разумное предположение.
Гульберг молча начертил у себя в блокноте несколько концентрических окружностей, потом наконец поднял взгляд.
— Мне необходимо немного над этим поразмыслить. Пойду прогуляюсь. Встретимся снова через час.
Прогулка заняла у Гульберга не час, как он оговорил, а почти четыре часа. Погуляв минут десять, он нашел кафе, где подавали кофе во множестве самых невероятных видов, заказал чашку самого обычного черного кофе и уселся за угловой столик возле входа. Он напряженно думал, пытаясь разобраться в разных аспектах проблемы, и периодически записывал отдельные слова в ежедневник.
Через полтора часа у него начал вырисовываться план.
Назвать хорошим план было нельзя, но, перебрав все возможности, Гульберг пришел к выводу, что проблема требует принятия решительных мер.
Людские ресурсы, к счастью, имелись, и план был выполним.
Гульберг поднялся, нашел телефон-автомат и позвонил Ваденшё.
— Нам придется еще немного отложить встречу, — сообщил он. — Мне необходимо сделать одно дело. Мы можем собраться в четырнадцать ноль-ноль?
Затем Гульберг дошел до площади Стуреплан и остановил такси. Вообще-то скудная пенсия госслужащего не позволяла ему так роскошествовать, но, с другой стороны, он пребывал в том возрасте, когда уже не имело смысла копить деньги на какие-нибудь безумства. Шоферу он назвал адрес в районе Бромма.
Когда через некоторое время его высадили по указанному адресу, он прошел пешком квартал в южную сторону и позвонил в дверь небольшого частного дома. Ему открыла женщина лет сорока.
— Добрый день. Мне нужен Фредрик Клинтон.
— Кто его спрашивает?
— Старый коллега.
Женщина кивнула и проводила его в гостиную, где медленно поднимался с дивана Фредрик Клинтон. Ему было всего шестьдесят восемь лет, но выглядел он значительно старше — сказался диабет и проблемы с сосудами.
— Гульберг, — удивленно произнес Клинтон.
Два старых шпиона долго рассматривали друг друга, потом крепко обнялись.
— Я уже не думал, что когда-нибудь тебя снова увижу, — сказал Клинтон. — Полагаю, тебя выманило вот это.
Он указал на первую страницу вечерней газеты с фотографией Рональда Нидермана и заголовком «Убийцу полицейского ищут в Дании».
— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался Гульберг.
— Я болен.
— Вижу.
— Если мне не пересадят почку, я скоро умру. А вероятность получения новой почки крайне мала.
Гульберг кивнул.
Женщина подошла к дверям гостиной и спросила, не угостить ли Гульберга чем-нибудь.
— Кофе, пожалуйста, — ответил тот и поинтересовался у Клинтона, когда та ушла: — Кто эта женщина?
— Моя дочь.
Гульберг кивнул. Несмотря на тесное сотрудничество в течение долгих лет работы в «Секции», в свободное время почти никто из коллег друг с другом не общался. Гульберг в мельчайших подробностях знал черты характера сотрудников, их сильные и слабые стороны, но имел лишь смутное представление об их семьях. Клинтон был, пожалуй, самым близким его соратником в течение двадцати лет. Гульберг знал, что Клинтон состоял в браке и имеет детей, однако имена дочери и бывшей жены или как Клинтон обычно проводит отпуск, ему известно не было — словно бы все, находившееся вне «Секции», считалось закрытой темой и обсуждению не подлежало.
— Что тебе надо? — спросил Клинтон.
— Мне бы хотелось знать, какого ты мнения о Ваденшё.
Клинтон покачал головой:
— Я ни во что не вмешиваюсь.
— Я спрашиваю не об этом. Ты знаешь его, он ведь проработал с тобой десять лет.
Клинтон вновь покачал головой:
— Сегодня «Секцией» руководит он. Мое мнение никакого интереса не представляет.
— Он справляется?
— Он не дурак.
— Но…
— Аналитик. Отлично собирает мозаику. Обладает интуицией. Блестящий администратор, у которого всегда сходится бюджет, да так, как нам и не снилось.
Гульберг кивнул. Самое существенное качество Клинтон не упомянул.
— Ты готов вернуться на службу?
Клинтон посмотрел на Гульберга и долго колебался, прежде чем ответить.
— Эверт… я через день провожу по десять часов при диализном аппарате в больнице. Поднимаясь по лестнице, я почти задыхаюсь. У меня нет сил. Совсем.
— Ты мне нужен. Последняя операция.
— Я не могу.
— Можешь. У тебя будет возможность через день проводить по десять часов на диализе. Вместо того чтобы ходить по лестнице, ты сможешь ездить на лифте. Если потребуется, я устрою так, что тебя будут носить туда и обратно. Мне нужен твой мозг.
Клинтон вздохнул.
— Рассказывай, — сказал он.
— Мы столкнулись с чрезвычайно сложной ситуацией, которая требует оперативного вмешательства. Весь оперативный отдел Ваденшё состоит из молодого сопливого щенка, Юнаса Сандберга, да и у самого Ваденшё, по-моему, нет стержня, который нужен для того, чтобы сделать требуемое. Может, он и мастер показывать фокусы с бюджетом, но он боится принимать оперативные решения и привлекать «Секцию» к работе на земле, которая совершенно необходима.
Клинтон кивнул, потом слабо улыбнулся.
— Операция должна вестись на двух разных фронтах. Одна ее часть касается Залаченко. Мне надо заставить его внять доводам рассудка, и, думаю, я знаю, как мне следует действовать. Второй частью надо управлять отсюда, из Стокгольма. Проблема в том, что в «Секции» нет никого, кто бы мог с этим справиться. Мне нужно, чтобы ты принял командование на себя. Это будет твой последний вклад. У меня есть план. Юнас Сандберг и Георг Нюстрём будут выполнять черную работу, а ты — руководить операцией.
— Ты не понимаешь, чего требуешь.
— Нет, я понимаю, чего требую. А соглашаться или нет, решать тебе. Но либо мы, старики, вступаем и вносим свою лепту, либо через пару недель «Секция» прекратит свое существование.
Клинтон оперся локтем о подлокотник дивана и опустил голову на ладонь. Он думал две минуты.
— Расскажи о своем плане, — сказал он под конец.
После этого Эверт Гульберг с Фредриком Клинтоном проговорили еще два часа.
Когда без трех минут два Гульберг вернулся, ведя за собой Фредрика Клинтона, Ваденшё вытаращил глаза. Клинтон по виду напоминал скелет и переводил дыхание, опершись о плечо Гульберга, — ему, казалось, было трудно ходить и трудно дышать.
— Что, скажите на милость… — произнес Ваденшё.
— Давайте возобновим совещание, — коротко сказал Гульберг.
Все вновь собрались за столом в кабинете Ваденшё. Клинтон молча опустился в предложенное ему кресло.
— Фредрик Клинтон вам всем известен, — начал Гульберг.
— Да, — ответил Ваденшё. — Вопрос в том, что он тут делает.
— Клинтон решил вернуться к активной службе. Он будет руководить оперативным отделом «Секции», пока нынешний кризис не закончится.
Гульберг поднял руку, отклонив протест Ваденшё еще до того, как тот успел его сформулировать.
— Клинтону тяжело. Ему потребуется помощь. Ему необходимо регулярно посещать больницу для прохождения диализа. Ваденшё, ты наймешь двух персональных ассистентов, которые будут оказывать ему любую практическую помощь. Но я хочу, чтобы вы твердо уяснили: все оперативные решения по этому делу будет принимать Клинтон.
Он замолчал и подождал, но протестов не раздалось.
— У меня есть план. Думаю, мы в силах с этим справиться, но нам необходимо действовать быстро, чтобы не упустить имеющиеся возможности, — продолжал Гульберг. — Кроме того, вопрос в том, насколько решителен нынешний состав «Секции».
Ваденшё воспринял сказанное Гульбергом как вызов.
— Расскажите.
— Во-первых, по поводу полиции мы уже все обсудили. Поступим так, как договорились. Постараемся нейтрализовать их, переключив дальнейшее расследование на побочную линию — поиски Нидермана. Этим займется Георг Нюстрём. Что будет с Нидерманом, для нас значения не имеет. Мы проследим за тем, чтобы Фасте получил задание расследовать дело Саландер.
— Вероятно, это большого труда не составит, — сказал Нюстрём. — Я просто деликатно поговорю с прокурором Экстрёмом.
— А если он заупрямится…
— Думаю, он этого делать не станет. Он карьерист, и для него важнее всего собственная выгода. Но если возникнут осложнения, я, пожалуй, смогу найти какой-нибудь рычаг. Ему наверняка не захочется оказаться втянутым в скандал.
— Отлично. Шаг номер два — это «Миллениум» и Микаэль Блумквист. Поэтому Клинтон и вернулся на службу — здесь требуются чрезвычайные меры.
— Мне это, вероятно, не понравится, — сказал Ваденшё.
— Вероятно, нет, но манипулировать «Миллениумом» так же просто нам не удастся. Зато угроза от них зиждется на одной-единственной вещи — на полицейском отчете Бьёрка от девяносто первого года. На настоящий момент, я полагаю, этот документ находится в двух, возможно, в трех местах. Отчет нашла Лисбет Саландер, но его каким-то образом заполучил Микаэль Блумквист. Это означает, что, пока Саландер была в бегах, у нее имелась какая-то связь с Блумквистом.
Клинтон поднял палец и произнес первые со времени своего прибытия слова.
— Это к тому же говорит нам кое-что о характере противника. Блумквист не боится рисковать. Вспомните дело Веннерстрёма.
Гульберг кивнул.
— Блумквист дал отчет главному редактору Эрике Бергер, которая, в свою очередь, передала его Бублански. Значит, она тоже знакомилась с документом. Предполагаю, что у Блумквиста есть копия, а еще одна имеется в редакции.
— Звучит разумно, — согласился Ваденшё.
— «Миллениум» выходит раз в месяц, следовательно, их публикация появится не завтра. Значит, у нас есть время, однако необходимо заполучить обе эти копии. И тут мы не сможем действовать через генерального прокурора.
— Понятно.
— Соответственно, речь идет о развертывании оперативной деятельности и организации кражи со взломом у Блумквиста и в редакции «Миллениума». Ты справишься с этим, Юнас?
Юнас Сандберг покосился на Ваденшё.
— Эверт, постарайтесь понять, что… мы такими вещами больше не занимаемся, — сказал Ваденшё. — Времена изменились, и теперь речь идет о взломе компьютеров, теленаблюдении и тому подобном. Для оперативной деятельности у нас нет ресурсов.
Гульберг наклонился над столом.
— Ваденшё, значит, тебе придется немедленно оторвать задницу от стула и раздобыть ресурсы для оперативной деятельности. Найми людей извне. Найми головорезов из югославской мафии, которые, если потребуется, стукнут Блумквиста по башке. Но эти две копии необходимо забрать. Если они лишатся копий, у них не будет документации и они ничего не смогут доказать. Если ты с этим не справишься, тогда лежи жопой кверху и жди, пока к тебе не постучится конституционный комитет.
Гульберг с Ваденшё уставились друг на друга.
— Я могу взять это на себя, — неожиданно сказал Юнас Сандберг.
Гульберг покосился на молодого сотрудника.
— Ты уверен, что сумеешь организовать такую вещь?
Сандберг кивнул.
— Хорошо. С этой минуты твоим начальником является Клинтон. Подчиняться будешь непосредственно ему.
Сандберг снова кивнул.
— Во многих случаях потребуется вести наблюдение. Оперативный отдел необходимо усилить, — сказал Нюстрём. — У меня кое-кто имеется на примете. Во внешней организации есть парень по имени Мортенссон, который работает в Безе, в отделе личной охраны. Бесстрашный и многообещающий. Я уже давно взвешивал возможность перевести его сюда, во внутреннюю организацию, и даже подумывал, не подойдет ли он на роль моего преемника.
— Звучит хорошо, — сказал Гульберг. — Решать Клинтону.
— У меня есть еще одна новость, — продолжил Георг Нюстрём, — Боюсь, что может существовать и третья копия.
— Где?
— Мне сегодня днем сообщили, что у Лисбет Саландер появился адвокат. Ее зовут Анника Джаннини, и она сестра Микаэля Блумквиста.
Гульберг кивнул.
— Ты прав. Блумквист наверняка снабдил сестру копией, иначе просто быть не может. Иными словами, нам некоторое время придется пристально наблюдать за всеми троими: за Бергер, Блумквистом и Джаннини.
— По поводу Бергер, думаю, нам беспокоиться не следует. Сегодня появилось пресс-сообщение о том, что она будет главным редактором «Свенска моргонпостен». К «Миллениуму» она больше отношения не имеет.
— Хорошо. Но ее все-таки надо проверить. Что касается «Миллениума», то мы должны организовать прослушивание телефонов квартир сотрудников и, разумеется, редакции. Нам необходимо контролировать их электронную почту. Надо знать, с кем они встречаются и с кем разговаривают. Хорошо бы также узнать их планы относительно разоблачения. Но прежде всего мы должны отобрать у них отчет. Иными словами, целый ряд деталей.
— Эверт, вы просите нас вести оперативную деятельность против редакции журнала, — выразил сомнение Ваденшё. — Это же самый опасный путь.
— У тебя нет выбора. Либо ты засучиваешь рукава, либо самое время передать бразды правления кому-нибудь другому.
Брошенный вызов тучей повис над столом.
— Я думаю, что смогу справиться с «Миллениумом», — сказал наконец Юнас Сандберг. — Однако все это не решает главной проблемы. Что нам делать с вашим Залаченко? Если он заговорит, все остальные усилия будут напрасны.
Гульберг медленно кивнул.
— Знаю. Это моя часть операции. Думаю, у меня имеется аргумент, способный убедить Залаченко молчать. Но это потребует некоторой подготовки. Я сегодня же еду в Гётеборг.
Он умолк и оглядел собравшихся, затем уперся взглядом в Ваденшё.
— В мое отсутствие принимать оперативные решения будет Клинтон, — сказал он.
Немного подумав, Ваденшё кивнул.
Только в понедельник вечером доктор Хелена Эндрин, посовещавшись с коллегой Андерсом Юнассоном, признала состояние Лисбет Саландер настолько стабильным, что ей разрешили принимать посетителей. Первыми к ней пустили двух инспекторов уголовной полиции, которым позволили задавать ей вопросы в течение пятнадцати минут. Лисбет молча следила за тем, как полицейские вошли к ней в палату и пододвинули себе стулья.
— Здравствуйте. Я инспектор уголовной полиции, меня зовут Маркус Эрландер. Я работаю в отделе по борьбе с насильственными преступлениями здесь, в Гётеборге. Это моя коллега Соня Мудиг из стокгольмской полиции.
Лисбет Саландер не ответила на приветствие, на ее лице не дрогнул ни единый мускул. Соню Мудиг она узнала — инспекторша из группы Бублански. Эрландер холодно улыбнулся Лисбет.
— Меня предупредили, что вы обычно не бываете многословной с представителями власти. В таком случае хочу довести до вашего сведения, что вам не требуется ничего говорить. Однако я был бы признателен, если бы вы уделили нам время и выслушали нас. У нас несколько дел и слишком мало времени, чтобы обсудить все сегодня. В дальнейшем нам еще представится не одна возможность поговорить.
Лисбет Саландер ничего не ответила.
— Итак, во-первых, я хочу довести до вашего сведения, что ваш друг Микаэль Блумквист сообщил нам, что адвокат по имени Анника Джаннини готова представлять ваши интересы и полностью в курсе дела. Блумквист утверждает, что уже раньше при каких-то обстоятельствах называл вам ее имя. Мне необходимо получить от вас подтверждение справедливости его слов, а также узнать, хотите ли вы, чтобы адвокат Джаннини приехала в Гётеборг и представляла ваши интересы.
Лисбет Саландер ничего не ответила.
Анника Джаннини. Сестра Микаэля Блумквиста. Он упоминал о ней в одном из писем, но тогда Лисбет не стала раздумывать над тем, что ей понадобится адвокат.
— Сожалею, но я просто-напросто вынужден просить вас ответить на этот вопрос. Достаточно сказать «да» или «нет». Если вы согласитесь, прокурор из Гётеборга свяжется с адвокатом Джаннини. Если вы откажетесь, суд назначит вам государственного защитника. Что вы предпочитаете?
Лисбет Саландер стала обдумывать предложение. Она понимала, что ей действительно потребуется адвокат, но получить в защитники сестрицу Чертова Калле Блумквиста — это уже перебор. То-то он обрадуется. С другой стороны, неизвестный государственный защитник едва ли будет лучше. В конце концов она открыла рот и выдавила из себя одно-единственное слово:
— Джаннини.
— Отлично. Спасибо. Тогда у меня будет к вам вопрос. Вы имеете право не говорить ни слова, пока не прибудет ваш адвокат, но мой вопрос, насколько я понимаю, никак не затрагивает ваших личных интересов. Полиция ищет тридцатисемилетнего гражданина Германии Рональда Нидермана, который объявлен в розыск за убийство полицейского.
Лисбет повела бровью — это стало для нее новостью. Она не имела никакого представления о произошедшем после того, как она всадила топор в голову Залаченко.
— Гётеборгская полиция заинтересована в том, чтобы поймать его как можно скорее. Моя коллега из Стокгольма хочет к тому же допросить его в связи с тремя убийствами, в которых раньше подозревали вас. То есть мы просим вас о помощи. Отсюда наш вопрос: имеете ли вы какое-нибудь представление… можете ли вы хоть как-то помочь нам установить его местонахождение?
Лисбет с подозрением переводила взгляд с Эрландера на Мудиг и обратно.
Потом она задумалась над тем, хочется ли ей, чтобы Нидерман оказался за решеткой. Больше всего она хотела бы отправить его в яму в Госсеберге и закопать. Под конец она пожала плечами, чего ей делать не следовало, поскольку левое плечо незамедлительно пронзила острая боль.
— Что сегодня за день? — спросила она.
— Понедельник.
Она задумалась.
— Я впервые услышала имя Рональда Нидермана в четверг на прошлой неделе. Я выследила его в Госсеберге. Не имею никакого представления о том, где он находится или куда может бежать. Могу предположить, что он постарается побыстрее оказаться в безопасном месте где-нибудь за границей.
— Почему вы думаете, что он намерен бежать за границу?
Лисбет немного подумала.
— Потому что, пока Нидерман рыл мне могилу, Залаченко сказал, что он привлек к себе слишком много внимания и что уже решено отправить Нидермана на некоторое время за границу.
Так много Лисбет Саландер не говорила полицейскому с тех пор, как ей было двенадцать лет.
— Залаченко… он ведь ваш отец.
До этого они, стало быть, докопались. Вероятно, тут не обошлось без Чертова Калле Блумквиста.
— Тогда я должен довести до вашего сведения, что ваш отец подал в полицию заявление и обвиняет вас в попытке его убить. В настоящий момент прокурор решает вопрос о возбуждении уголовного дела. Зато на сегодня уже известно, что вы находитесь под арестом за причинение тяжкого вреда здоровью. Вы ударили Залаченко топором по голове.
Лисбет ничего не сказала. Все довольно долго молчали. Потом Соня Мудиг наклонилась вперед и тихо произнесла:
— Я только хочу сказать, что мы, в полиции, не слишком верим версии Залаченко. Поговорите серьезно со своим адвокатом, а мы можем вернуться к этому позже.
Эрландер кивнул, и полицейские встали.
— Спасибо за помощь насчет Нидермана, — сказал Эрландер.
Лисбет удивило, что представители закона вели себя корректно и почти дружелюбно. Реплика Сони Мудиг особенно ее заинтересовала. Тут явно присутствует какая-то задняя мысль, отметила она.
Без четверти шесть в понедельник вечером Микаэль Блумквист закрыл ноутбук и встал из-за кухонного стола. Надев куртку, он дошел пешком от своего дома на Бельмансгатан до офиса «Милтон секьюрити», располагавшегося возле Шлюза, поднялся на лифте на третий этаж, и его сразу провели в комнату для совещаний. Он пришел ровно в шесть и оказался последним.
— Здравствуйте, Драган, — сказал он, пожимая Арманскому руку. — Спасибо, что согласились устроить у себя эту неформальную встречу.
Микаэль огляделся по сторонам. Помимо него и Драгана Арманского в комнате собрались Анника Джаннини, Хольгер Пальмгрен и Малин Эрикссон. Со стороны «Милтон секьюрити» во встрече участвовал еще Сонни Боман, который по поручению Арманского с первого дня включился в расследование дела Саландер.
Для Хольгера Пальмгрена это был первый за два с лишним года выход в люди. Его врач, доктор А. Сиварнандан, не пришел в восторг от мысли, что придется выпустить Пальмгрена из реабилитационного пансионата в Эрсте, но тот настоял на своем. Ему обеспечили такси за счет города, и его сопровождала в этой поездке личный тренер Юханна Каролина Оскарссон, тридцати девяти лет, — зарплату ей выплачивал фонд, таинственным образом созданный для того, чтобы обеспечить Пальмгрену наилучшие условия для лечения и восстановления после инсульта. Теперь Каролина Оскарссон ожидала пациента за кофейным столиком в соседней комнате, читая взятую с собой книгу. Микаэль закрыл дверь.
— Для тех, кто не знает, это Малин Эрикссон, новый главный редактор «Миллениума». Я попросил ее участвовать в нашей встрече, поскольку то, что будет обсуждаться, отразится и на ее работе.
— Хорошо, — сказал Арманский. — Все в сборе. Я весь внимание.
Микаэль встал около доски Арманского и взял маркер. Потом огляделся по сторонам.
— Это, пожалуй, самое идиотское предприятие из всех, в которых мне доводилось участвовать, — сказал он. — Когда все закончится, я создам общественную организацию и назову ее «Рыцари дурацкого стола». Ее задачей будет ежегодно устраивать ужин, на котором мы станем ругать Лисбет Саландер. Вы все будете ее членами.
Микаэль сделал паузу, а потом продолжал, одновременно выписывая столбцы на доске:
— Реальная ситуация такова…
Он говорил чуть более тридцати минут, и последующая дискуссия продолжалась еще почти три часа.
Когда формально собрание закончилось, Эверт Гульберг уселся рядом с Фредриком Клинтоном. Они негромко побеседовали несколько минут, а потом Гульберг встал, и старые товарищи по оружию пожали друг другу руки.
Взяв такси, Гульберг поехал обратно в гостиницу, забрал вещи, расплатился и вечерним поездом отправился в Гётеборг. Он ехал первым классом и занимал отдельное купе. Когда центр Стокгольма остался позади, Гульберг достал шариковую ручку и блокнот с бумагой для писем, немного подумал и начал писать. Заполнив примерно половину листка, он передумал и вырвал его из блокнота.
Создание или экспертиза фальшивых документов в его служебные задачи никогда не входили, однако в данном случае дело облегчалось тем, что фальшивые письма он писал от своего собственного имени и в них лишь не содержалось ни слова правды.
К тому моменту, когда поезд проезжал Нючёпинг, Гульберг забраковал еще множество набросков, однако постепенно нужные тексты стали вырисовываться. К моменту прибытия в Гётеборг у него имелось двенадцать писем, которые его вполне удовлетворяли, причем он тщательно проследил за тем, чтобы на бумаге остались отчетливые отпечатки его пальцев.
На центральном вокзале Гётеборга ему удалось найти ксерокс и снять с писем копии. Затем он купил конверты и марки и опустил документы в ящик, почту из которого забирали в 21.00.
Взяв такси, Гульберг отправился в гостиницу «Сити-отель» на Лоренсбергсгатан — ту же самую, где несколькими днями раньше ночевал Микаэль Блумквист. Клинтон заранее забронировал ему номер, и Гульберг, сразу поднявшись туда, присел на кровать. Он смертельно устал и к тому же вспомнил, что за весь день съел только два куска хлеба. Но есть ему по-прежнему не хотелось. Он разделся, вытянулся в постели и почти сразу заснул.
Лисбет Саландер проснулась как от толчка. Ее потревожил какой-то звук — дверь в палату открывалась, и ей сразу стало ясно, что это не кто-нибудь из ночных сестер. Чуть приподняв веки, она увидела в дверном проеме силуэт человека на костылях. Залаченко стоял неподвижно, рассматривая ее в проникавшем из коридора свете.
Не шевелясь, Лисбет скосила глаза так, что ей стали видны часы — они показывали 03.10.
Она перевела взгляд на несколько миллиметров и увидела стоявший на краю прикроватной тумбочки стакан с водой. Присмотревшись к стакану, она прикинула расстояние — до него можно было дотянуться, не перемещая туловище.
Потребуется всего доля секунды, чтобы протянуть руку и резким движением отбить верхушку стакана о жесткий край прикроватной тумбочки. Если Залаченко склонится над ней, можно будет за полсекунды всадить острие ему в горло. Лисбет просчитала другие варианты, но пришла к выводу, что это единственное доступное ей оружие.
Она расслабилась и стала ждать.
Залаченко неподвижно простоял в дверях две минуты.
Потом он осторожно закрыл дверь, и Лисбет услышала слабое поскрипывание костылей — он удалялся от ее палаты.
Выждав пять минут, она поднялась на локте, дотянулась до стакана и сделала большой глоток. Спустив ноги с кровати, она отсоединила электроды от руки и грудной клетки, потом встала и покачнулась. Прошла примерно минута, прежде чем она почувствовала, что тело ей повинуется. Тогда она добрела до двери, прислонилась к стене и перевела дух. Ее прошиб холодный пот, затем охватила холодная злость.
Нужно найти какое-то оружие.
В следующее мгновение из коридора донесся поспешный стук каблуков.
Дьявол. Электроды.
— Господи, зачем же вы встали? — воскликнула ночная сестра.
— Мне надо было… в туалет, — тяжело дыша, ответила Лисбет Саландер.
— Немедленно ложитесь.
Сестра схватила Лисбет за руку и помогла ей дойти до кровати, потом принесла судно.
— Если вам надо в туалет, вы должны звонить нам. Именно для этого предназначена вон та кнопка, — сказала сестра.
Лисбет не ответила — все ее силы были сосредоточены на том, чтобы выдавить из себя несколько капель.
Во вторник Микаэль Блумквист проснулся в половине одиннадцатого, принял душ, поставил кофе и уселся за компьютер. Накануне вечером, после встречи в «Милтон секьюрити», он пошел прямо домой и проработал до пяти часов утра. Он наконец почувствовал, что материал начинает обретать форму. Биография Залаченко по-прежнему казалась расплывчатой — Микаэль мог строить ее только на основе той информации, которую ему удалось выдавить из Бьёрка, и на деталях, которые сумел добавить Хольгер Пальмгрен. Материал о Лисбет Саландер был в общих чертах готов. В своем очерке Микаэль шаг за шагом объяснял, как за нее взялась группа приверженцев холодной войны из ГПУ/Без и заперла в детскую психиатрическую больницу во имя сохранения тайны Залаченко.
Этим текстом Микаэль был доволен. У него получился превосходный материал, который наделает много шума и к тому же создаст проблемы для верхних эшелонов государственной бюрократии.
Микаэль закурил сигарету и задумался.
Он видел две большие лакуны, которые было необходимо заполнить. В одном случае задача представлялась вполне посильной. Ему надо взяться за Петера Телеборьяна, и при этой мысли у него просто чесались руки. Когда он разберется с Телеборьяном, знаменитый детский психиатр станет одним из самых презираемых людей Швеции. Это первое.
Вторая проблема была значительно более сложной.
Заговор против Лисбет Саландер — Микаэль окрестил его участников «Клубом Залаченко» — был организован силами Службы государственной безопасности. Он знал лишь одно имя — Гуннар Бьёрк, но Гуннар Бьёрк никак не мог устроить все это в одиночку. Должна была существовать некая группа, что-то вроде отдела — с начальниками, ответственными лицами и бюджетом. Проблема заключалась в том, что Микаэль совершенно не понимал, как следует действовать, чтобы вычислить этих людей. Он даже не знал, с чего начать. О структуре СЭПО у него имелись лишь самые общие представления.
В понедельник Микаэль уже приступил к сбору материала, послав Хенри Кортеса в несколько букинистических магазинов с заданием покупать все книги, хоть как-то связанные с деятельностью Службы государственной безопасности. Около четырех часов дня Кортес принес ему домой шесть изданий, и Микаэль принялся рассматривать выросшую на столе стопку.
«Шпионаж в Швеции» Микаэля Русквиста («Темпус» 1988); «Начальник СЭПО в 1962–1970 гг.» Пера Гуннара Винге (W&W, 1988); «Тайные силы» Яна Оттоссона и Ларса Магнуссона («Тиден», 1991); «Борьба за власть над СЭПО» Эрика Магнуссона («Корона», 1989); «Задание» Карла Линдбума (W&W, 1990), а также — немного неожиданно — «Агент на месте» Томаса Уайтсайда («Баллантайн», 1966), где говорилось о деле Веннерстрёма. В смысле, о деле шпиона 60-х годов, а не о его собственном деле Веннерстрёма начала XXI века.
Бо́льшую часть ночи на вторник Микаэль провел за чтением или, по крайней мере, просматриванием добытых Хенри Кортесом книг. Закончив читать, он сделал несколько наблюдений. Во-первых, похоже, что большинство имевшихся книг о Службе безопасности вышло в конце 80-х годов. Поиск по Интернету показал, что никакой более свежей литературы по данной теме не имеется.
Во-вторых, складывалось впечатление, что отсутствует сколько-нибудь толковый обзор деятельности шведской тайной полиции за все годы ее существования. Если вдуматься, оно и понятно — ведь многие дела засекречены и писать о них трудно, — но, похоже, критическим анализом работы СЭПО не занимался ни один институт, никто из исследователей или представителей СМИ.
Микаэль отметил еще одну странность: ни в одной из книг, найденных Хенри Кортесом, не имелось списка литературы. Подстрочные сноски отсылали лишь к статьям в вечерних газетах или частным интервью, данным кем-нибудь из вышедших на пенсию сотрудников СЭПО.
Книга «Тайные силы» была замечательной, но описывала только период до Второй мировой войны и во время нее. Мемуары П. Г. Винге показались Микаэлю чистой пропагандой, которую в порядке самооправдания вел подвергшийся жесткой критике и уволенный начальник СЭПО. В «Агенте на месте», прямо в первой главе, содержалось столько странных мыслей о Швеции, что Микаэль решительно отправил книгу в корзину для бумаг. Искреннее стремление описать работу Службы государственной безопасности наблюдалось только в двух изданиях — «Борьбе за власть над СЭПО» и в «Шпионаже в Швеции». Там присутствовали даты, имена и документы. Особенно заслуживающей внимания Микаэлю показалась книга Эрика Магнуссона. Она хоть и не предлагала ответов на его неотложные вопросы, но давала хорошее представление о том, как выглядела и чем занималась организация в прошедшие десятилетия.
Главным сюрпризом стала, однако, книга Карла Линдбума «Задание», где описывались проблемы, с которыми столкнулся бывший посол в Париже, когда по поручению правительства проверял деятельность СЭПО после убийства Пальме и дела Эббе Карлссона. Микаэлю раньше не доводилось читать произведений Карла Линдбума, и его поразила меткость наблюдений, изложенных ироничным языком. Книга Карла Линдбума тоже не приблизила Микаэля к ответам на его вопросы, но он хотя бы начал потихоньку представлять себе, с чем ему предстоит бороться.
Немного поразмыслив, он открыл мобильный телефон и позвонил Хенри Кортесу.
— Привет, Хенри. Спасибо за то, что ты вчера для меня побегал.
— Хм. Чего ты хочешь?
— Чтобы ты еще немного побегал.
— Микке, мне надо заниматься работой. Я ведь теперь ответственный секретарь редакции.
— Отличный карьерный рост.
— Что тебе надо?
— За годы существования СЭПО проводился ряд официальных проверок их работы. Одну из них провел Карл Линдбум. Должны существовать многочисленные материалы таких проверок.
— Угу.
— Принеси мне все, что сможешь найти в Риксдаге: бюджеты, отчеты государственных комиссий, запросы и тому подобное. И закажи годовые отчеты СЭПО за столько лет, за сколько удастся.
— Yes, massa.[179]
— Отлично. И, Хенри…
— Да?
— …до завтра мне это не потребуется.
Лисбет Саландер посвятила день размышлениям о Залаченко. Она знала, что он находится через две палаты от нее, по ночам разгуливает по коридору и сегодня подходил к ее палате в 03.10 утра.
Она выследила его в Госсеберге с намерением убить, но ничего не вышло, Залаченко остался жив и теперь находится менее чем в десяти метрах от нее. А она угодила в дерьмо, масштабы которого пока толком не могла оценить, но предполагала, что если ей не хочется снова оказаться в каком-нибудь дурдоме под охраной Петера Телеборьяна, то надо бежать и незаметно перебраться за границу.
Проблема же заключалась в том, что у нее едва хватало сил сесть в постели. Правда, она замечала улучшение: голова продолжала болеть, но приступами, а не непрерывно, боль в плече затаилась где-то внутри и давала о себе знать, только когда Лисбет пыталась пошевелиться.
За дверью послышались шаги, потом сестра открыла дверь и впустила женщину в черных брюках, белой блузке и темном жакете. Женщина была симпатичной, худенькой, с темными волосами и короткой мальчишеской стрижкой. Она излучала откровенную уверенность в себе, а в руке держала черный портфель. Лисбет сразу заметила, что у женщины такие же глаза, как у Микаэля Блумквиста.
— Здравствуй, Лисбет. Меня зовут Анника Джаннини, — сказала посетительница. — Можно мне войти?
Лисбет смотрела на нее с полным безразличием. Ей вдруг совершенно расхотелось встречаться с сестрой Микаэля Блумквиста, и она пожалела, что согласилась на предложение нанять ее адвокатом.
Выглядела Лисбет Саландер просто ужасно — голова была сплошь обмотана бинтами, вокруг глаз расплылись огромные сиреневые синяки, а белки глаз пестрели кровоподтеками.
— Прежде чем мы начнем что-либо обсуждать, мне необходимо знать, действительно ли ты хочешь, чтобы я была твоим адвокатом, — заговорила женщина. — Обычно я принимаю участие только в гражданских делах, где представляю интересы подвергшихся изнасилованию или избиению. Я не являюсь адвокатом по уголовным делам. Зато я во всех деталях изучила твой случай и очень хочу представлять твои интересы, если получу такую возможность. Должна также сказать, что Микаэль Блумквист мой брат — думаю, тебе это уже известно — и что они с Драганом Арманским будут оплачивать мою работу.
Она немного подождала, но, поскольку никакой реакции со стороны клиентки не последовало, продолжила:
— Если ты согласна, я буду на тебя работать. Подчеркиваю, не на брата или на Арманского. В вопросах уголовного дела мне будет также помогать твой бывший опекун Хольгер Пальмгрен. Он молодчина, даже выкарабкался из больничной койки ради того, чтобы тебе помочь.
— Пальмгрен? — переспросила Лисбет Саландер.
— Да.
— Ты с ним встречалась?
— Да. Он будет моим консультантом.
— Как он себя чувствует?
— Он в ярости, но, как ни странно, не похоже, чтобы он за тебя волновался.
Лисбет улыбнулась кривой улыбкой — впервые после того, как попала в Сальгренскую больницу.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила Анника Джаннини.
— Как мешок с дерьмом, — ответила Лисбет Саландер.
— О'кей. Ты хочешь, чтобы я была твоим адвокатом? Арманский с Микаэлем оплатят мою работу и…
— Нет.
— Что ты имеешь в виду?
— Платить я буду сама. Я не возьму ни гроша от Арманского и Калле Блумквиста. Правда, я смогу заплатить тебе, только когда получу доступ к Интернету.
— Понятно. Когда дойдет до дела, мы этот вопрос решим, да и основную часть моего гонорара все равно заплатит государство. Значит, ты согласна, чтобы я представляла твои интересы?
Лисбет Саландер кивнула.
— Хорошо. Тогда для начала я передам сообщение от Микаэля. Он выражается загадочно, но говорит, ты поймешь, что он имеет в виду.
— Вот как?
— Он говорит, что в основном мне все рассказал, за исключением нескольких вещей. Это касается, во-первых, тех твоих способностей, которые он обнаружил в Хедестаде.
— О'кей.
— Во-вторых, CD-диска. Не знаю, на что он намекает, но он говорит, что тебе решать, захочешь ты рассказать мне об этом или нет. Ты понимаешь, что он имеет в виду?
— Да.
— О'кей…
Анника Джаннини вдруг заколебалась.
— Я немного сердита на брата. Хотя он сам меня нанял, он рассказывает мне только то, что ему заблагорассудится. Ты тоже намерена скрывать от меня разные вещи?
Лисбет задумалась.
— Не знаю.
— Нам с тобой надо будет многое обсудить. Сейчас я не могу остаться, чтобы толком поговорить, поскольку через сорок пять минут у меня встреча с прокурором Агнетой Йервас. Мне просто требовалось получить подтверждение того, что ты действительно хочешь пользоваться моими услугами. Кроме того, я должна тебя проинструктировать.
— Ага.
— Инструкция заключается в следующем. В мое отсутствие ты не должна говорить полиции ни слова, о чем бы тебя ни спрашивали. Даже если они станут тебя провоцировать, обвиняя в разных вещах. Ты можешь мне это обещать?
— Легко, — сказала Лисбет Саландер.
Эверт Гульберг был настолько вымотан после такого напряженного понедельника, что назавтра проснулся только в девять часов утра — почти на четыре часа позднее обычного. Он пошел в ванную, умылся и почистил зубы, потом довольно долго изучал в зеркале свое лицо, после чего погасил свет и стал одеваться. Вынув из коричневого портфеля последнюю чистую рубашку, он добавил к ней галстук с коричневым рисунком.
Спустившись в отведенный для завтрака зал, Гульберг выпил чашку черного кофе и съел тост из белого хлеба с кусочком сыра и капелькой апельсинового джема. И кроме того, выпил большой стакан минеральной воды.
Затем он отправился в холл гостиницы и позвонил из телефона-автомата на мобильный телефон Фредрика Клинтона.
— Это я. Как там обстановка?
— Довольно тревожная.
— Фредрик, ты в силах этим заниматься?
— Да, все как в прежние времена. Жаль только, что Ханса фон Роттингера нет в живых. Он лучше меня умел планировать операции.
— Вы с ним всегда были на равных и могли в любой момент заменить друг друга. Что вы частенько и делали.
— Тут вопрос в чутье. А с этим у него всегда было лучше.
— Как у вас обстоят дела?
— Сандберг оказался толковее, чем мы думали. Мы подключили помощника извне — Мортенссона, он вполне годится выполнять разные поручения. Мы уже прослушиваем домашний и мобильный телефоны Блумквиста. Сегодня в течение дня займемся телефонами Джаннини и «Миллениума». Сейчас вовсю изучаем планы офисов и квартир. В самое ближайшее время мы туда наведаемся.
— Ты должен сперва вычислить, где находятся все копии…
— Это я уже сделал. Нам чертовски повезло. Анника Джаннини сегодня в десять утра позвонила Блумквисту и спросила именно о том, сколько всего копий в ходу. Из разговора стало ясно, что у Микаэля Блумквиста имеется лишь одна. Бергер сняла с отчета копию, но переправила ее Бублански.
— Отлично. Нам нельзя терять время.
— Знаю. Но действовать надо одним махом. Если мы не изымем все копии отчета Бьёрка одновременно, то у нас ничего не получится.
— Согласен.
— Задача немного усложнилась, поскольку Джаннини утром уехала в Гётеборг. Я отправил следом за ней команду сотрудников извне. Их самолет уже взлетел.
— Хорошо.
Гульберг не мог сообразить, что бы еще сказать, и довольно долго простоял молча.
— Спасибо, Фредрик, — произнес он под конец.
— Это тебе спасибо. Заниматься делом гораздо приятнее, чем сидеть, понапрасну ожидая почки.
Они попрощались. Гульберг расплатился за гостиницу и вышел на улицу. Процесс пошел, теперь главное — не совершить неверного шага.
Он дошел до гостиницы «Парк Авеню-отель», где попросил разрешения воспользоваться факсом и отправил письма, сочиненные накануне в поезде. Из гостиницы, в которой он останавливался, посылать факсы ему не хотелось. Затем Гульберг вышел на Авеню и стал искать такси. Остановившись возле урны, он разорвал на кусочки снятые с писем фотокопии.
Беседа Анники Джаннини с прокурором Агнетой Йервас заняла пятнадцать минут. Ей хотелось узнать, какие обвинения прокурор предполагает выдвинуть против Лисбет Саландер, но она быстро поняла, что Йервас не уверена в дальнейшем развитии событий.
— В настоящий момент я ограничусь тем, что арестую ее за нанесение тяжкого вреда здоровью либо за попытку убийства. Я имею в виду удар топором, который Лисбет Саландер нанесла своему отцу. Предполагаю, вы будете ссылаться на право на необходимую оборону.
— Возможно.
— Но, честно говоря, главное для меня сейчас — убийца полицейского Нидерман.
— Понимаю.
— Я связалась с генеральным прокурором. Сейчас обсуждается вопрос о том, чтобы передать все обвинения против вашей клиентки прокурору в Стокгольме и объединить их с происшедшим там.
— Я буду исходить из того, что дело передадут в Стокгольм.
— Хорошо. В любом случае, я должна получить возможность допросить Лисбет Саландер. Когда это будет можно сделать?
— У меня имеется заключение ее врача Андерса Юнассона. Он считает, что Лисбет Саландер еще несколько дней будет не в состоянии участвовать в допросах. Помимо физических травм она находится под воздействием болеутоляющих средств.
— Я получила аналогичные сведения. Вы, вероятно, понимаете, насколько я разочарована. Повторяю, главное для меня сейчас — Рональд Нидерман. Ваша клиентка говорит, что не знает, где он скрывается.
— Это соответствует действительности. Она с Нидерманом незнакома, и ей самой пришлось вычислять его и выслеживать.
— Ясно, — сказала Агнета Йервас.
Эверт Гульберг вошел в лифт Сальгренской больницы, держа в руках букет. Одновременно с ним туда шагнула коротко стриженная женщина в темном жакете, и он любезно придержал дверцу лифта, дав ей возможность первой подойти к столу дежурного при входе в отделение.
— Меня зовут Анника Джаннини. Я адвокат, и мне надо снова встретиться с моей клиенткой, Лисбет Саландер.
Повернув голову, Эверт Гульберг с изумлением посмотрел на женщину, которую выпустил из лифта. Потом, пока сестра проверяла удостоверение Джаннини и сверялась со списком, перевел взгляд на ее портфель.
— Двенадцатая палата, — сказала сестра.
— Спасибо. Я там уже была и найду дорогу сама.
Она взяла портфель и исчезла из поля зрения Гульберга.
— Чем я могу вам помочь? — спросила сестра.
— Я хочу передать эти цветы Карлу Акселю Бодину.
— Ему запрещено принимать посетителей.
— Я знаю, мне хочется просто передать ему цветы.
— Это мы можем взять на себя.
Цветы Гульберг прихватил с собой в основном в качестве предлога — ему хотелось получить представление о том, как выглядит отделение. Поблагодарив сестру, он направился к выходу и прошел мимо палаты Залаченко — номер 14, по сведениям Юнаса Сандберга.
На площадке лестницы Гульберг остановился и через дверное стекло проследил, как сестра скрылась с его цветами в палате Залаченко. Когда она направилась обратно на место, Гульберг распахнул дверь и быстро дошел до четырнадцатой палаты.
— Здравствуй, Александр, — сказал он.
Залаченко с изумлением посмотрел на нежданного посетителя.
— Я думал, что ты уже умер, — сказал он.
— Пока нет, — ответил Гульберг.
— Что тебе надо? — спросил Залаченко.
— А ты как думаешь?
Гульберг пододвинул стул для посетителей и сел.
— Вероятно, увидеть меня мертвым.
— Да, это было бы весьма желательно. Как ты мог повести себя как последний кретин? Мы дали тебе новую жизнь, а ты угодил сюда.
Имей Залаченко такую возможность, он бы улыбнулся. В его представлении шведская служба безопасности сплошь состояла из любителей, к каковым он причислял и Эверта Гульберга, и Свена Янссона — он же Гуннар Бьёрк, не говоря уже о таком полном идиоте, как Нильс Бьюрман.
— И теперь мы снова должны вытаскивать тебя из огня.
Получившему в свое время тяжелые ожоги Залаченко это выражение не понравилось.
— Нечего читать мне нравоучения. Вытащите меня отсюда.
— Это я и хочу с тобой обсудить.
Гульберг открыл портфель, который держал на коленях, достал блокнот и открыл чистую страницу. Потом испытующе посмотрел на Залаченко.
— Меня интересует одна вещь: неужели ты действительно смог бы нас заложить, после всего, что мы для тебя сделали?
— А ты как думаешь?
— Это зависит от того, до какой степени ты псих.
— Не называй меня психом. Я борюсь за выживание и сделаю ради этого все, что потребуется.
Гульберг замотал головой.
— Нет, Александр, все твои поступки объясняются тем, что ты злобный и гнилой человек. Ты хотел знать решение «Секции». Я здесь для того, чтобы тебе его сообщить. На этот раз мы и пальцем не пошевелим, чтобы тебе помочь.
В глазах Залаченко впервые появилась неуверенность.
— У тебя нет выбора, — сказал он.
— Выбор есть всегда, — ответил Гульберг.
— Я могу…
— Ты вообще ничего не сможешь.
Глубоко вздохнув, Гульберг сунул руку во внешнее отделение коричневого портфеля и достал пистолет «смит-и-вессон» калибра 9 мм, с позолоченной рукояткой. Это был подарок, полученный им двадцать пять лет назад от английского разведывательного управления в благодарность за добытую от Залаченко и переданную им бесценную информацию — имя сценографа агентства британской разведки МИ-5, как и Филби, работавшего на русских. Залаченко явно изумился, потом усмехнулся.
— И что ты собираешься с ним делать? Застрелить меня? Тогда остаток своей жалкой жизни ты проведешь в тюрьме.
— Не думаю, — сказал Гульберг.
Залаченко вдруг засомневался: а вдруг Гульберг не блефует?
— Разразится грандиозный скандал.
— Тоже не думаю. Появится несколько статей, но через неделю твое имя никто уже и не вспомнит.
У Залаченко сузились глаза.
— Проклятая скотина, — сказал Гульберг с таким холодом в голосе, что Залаченко пробрала ледяная дрожь.
Залаченко начал спускать протез с кровати, и в этот миг Гульберг поднял пистолет, целясь ему прямо в лоб, и нажал на курок. Залаченко отбросило на подушку, он несколько раз судорожно дернулся и затих. На стене, позади изголовья кровати, из красных брызг образовался цветок. От выстрела у Гульберга зазвенело в ушах, и он автоматически покрутил в ухе свободным указательным пальцем.
Потом он встал, подошел к Залаченко, приставил дуло ему к виску и еще дважды нажал на курок. Ему хотелось убедиться, что проклятый мерзавец действительно мертв.
Услышав первый выстрел, Лисбет Саландер резко села. Плечо сразу пронзила сильная боль. Когда раздались следующие выстрелы, Лисбет попыталась спустить ноги с кровати.
Пришедшая перед этим Анника Джаннини успела обменяться с Лисбет лишь несколькими словами и теперь сидела, словно парализованная, пытаясь понять, откуда доносятся громкие хлопки. Реакция Лисбет Саландер заставила ее понять: что-то происходит.
— Лежи и не двигайся, — крикнула Анника Джаннини. Придавив ладонью грудь Лисбет, она так сильно прижала клиентку к постели, что Лисбет подчинилась.
Затем Анника быстро пересекла комнату и приоткрыла дверь. Она увидела, что две сестры бегут к палате, находящейся на две двери дальше по коридору. Первая из них резко остановилась на пороге. Анника услышала ее крик: «Нет, прекратите!» — после чего женщина отступила назад, столкнулась со второй сестрой и крикнула:
— Он вооружен! Беги!
Обе сестры метнулись к соседней палате и спрятались там, закрыв за собой дверь. В следующее мгновение она увидела, как в коридор вышел седой худощавый мужчина в клетчатом пиджаке. В руке он держал пистолет. Анника узнала его — они вместе ехали в лифте всего несколько минут назад.
Потом их взгляды встретились. У него сделался растерянный вид, но он тут же поднял пистолет, направил его на Аннику и сделал шаг вперед. Она мигом втянула голову в палату, захлопнула дверь и в отчаянии огляделась. Прямо рядом с ней стоял высокий стол, предназначенный для медсестер. Анника рывком подтащила его к двери и блокировала столешницей ручку.
Услышав позади шевеление, она обернулась и увидела, что Лисбет Саландер вновь выбирается из постели. Анника метнулась к клиентке, обхватила ее руками и подняла. Оторвав электроды и шланг капельницы, она перенесла Лисбет в туалет и усадила на крышку стульчака, потом повернулась и заперла дверь туалета. После этого она вытащила из кармана жакета мобильный телефон и позвонила в полицию.
Эверт Гульберг подошел к палате Лисбет Саландер и нажал на ручку, но она оказалась заблокирована и ему не удалось сдвинуть ручку ни на миллиметр.
Он немного постоял перед дверью в нерешительности. Ясно, что Анника Джаннини находится в палате, вопрос в том, лежит ли у нее в сумке копия отчета Бьёрка. Но дверь закрыта, а выломать ее у него не хватит сил.
Однако ведь в план это не входило. Ликвидировать угрозу со стороны Джаннини — дело Клинтона, а он брал на себя только Залаченко.
Оглядевшись по сторонам, Гульберг обнаружил, что за ним из разных дверей наблюдают две дюжины сестер, пациентов и посетителей. Он поднял пистолет и выстрелил в картину, висевшую на стене в конце коридора, — публика исчезла, словно по взмаху волшебной палочки.
Бросив последний взгляд на закрытую дверь, Гульберг решительным шагом вернулся в палату Залаченко и заперся, потом сел на стул и посмотрел на русского перебежчика, бывшего в течение многих лет неотъемлемой частью его собственной жизни.
Около десяти минут он сидел неподвижно, не думая ни о чем конкретном. Потом он услышал шум в коридоре и понял, что прибыла полиция. Тогда он в последний раз поднял пистолет, прижал дуло к виску и нажал на курок.
Дальнейшее развитие событий показало, что совершать самоубийство в Сальгренской больнице — довольно рискованное дело. Эверта Гульберга молниеносно перевезли в травматологическое отделение, где за него взялся доктор Андерс Юнассон и незамедлительно предпринял множество мер для восстановления жизненных функций.
Второй раз в течение одной недели Юнассон делал срочную операцию, во время которой извлекал пулю с цельнометаллической оболочкой из тканей человеческого мозга. После пятичасовой операции Гульберг пребывал в критическом состоянии, но по-прежнему оставался жив.
Однако повреждения у Эверта Гульберга оказались значительно более серьезными, чем у Лисбет Саландер, и в течение нескольких суток он находился между жизнью и смертью.
Сделанное по радио сообщение о том, что пока не называемый по имени мужчина шестидесяти шести лет, подозреваемый в покушении на жизнь Лисбет Саландер, застрелен в Сальгренской больнице Гётеборга, Микаэль Блумквист услышал в кафе на Хурнсгатан. Незамедлительно поставив чашку и взяв сумку с компьютером, Микаэль поспешил в редакцию на Гётгатан. Он пересек площадь Мариаторгет и как раз сворачивал на Санкт-Польсгатан, когда у него зазвонил мобильный телефон, и Микаэль ответил прямо на ходу.
— Блумквист.
— Привет, это Малин.
— Я слышал новости. Известно, кто стрелял?
— Пока нет, но Хенри пытается узнать.
— Я уже иду, буду через пять минут.
В дверях «Миллениума» Микаэль столкнулся с выходившим оттуда Кортесом.
— Экстрём дает пресс-конференцию в пятнадцать ноль-ноль, — сказал Хенри. — Я еду на Кунгсхольмен.
— Что нам известно? — прокричал ему вслед Микаэль.
— Малин, — ответил Хенри и скрылся.
Микаэль направился в кабинет Эрики Бергер… нет, Малин Эрикссон. Она разговаривала по телефону, что-то лихорадочно записывая на желтых листочках для заметок, и жестом предложила ему подождать. Микаэль пошел на редакционную кухню и налил в две кружки кофе с молоком. Когда он вернулся в кабинет Малин, та уже закончила разговор. Микаэль протянул ей одну из кружек.
— О'кей, — сказала Малин. — Залаченко застрелили сегодня в тринадцать пятнадцать.
Она посмотрела на Микаэля.
— Я только что разговаривала с медсестрой из Сальгренской больницы. Она говорит, что убийца — пожилой мужчина лет семидесяти, который пришел за несколько минут до убийства и попросил передать Залаченко цветы. Он сделал несколько выстрелов в голову Залаченко, а потом выстрелил в себя. Залаченко мертв. Убийца пока жив, и его сейчас оперируют.
Микаэль вздохнул с облегчением. В тот момент, когда он услышал в кафе эту новость, у него сердце ушло в пятки и возникло паническое предчувствие, что оружие держала Лисбет Саландер. Это бы серьезно осложнило его план.
— Знаем ли мы имя стрелявшего? — спросил он.
Малин замотала головой, и тут телефон снова зазвонил. Она стала отвечать, и из разговора Микаэль понял, что звонит из Гётеборга временный сотрудник, которого Малин посылала в Сальгренскую больницу. Он помахал ей рукой, пошел к себе в кабинет и опустился на стул.
Было такое ощущение, будто он появился на рабочем месте впервые за несколько недель. У него скопилась кипа непрочитанной корреспонденции, но он решительно отодвинул бумаги в сторону и позвонил сестре.
— Джаннини.
— Привет. Это Микаэль. Ты слышала, что произошло в Сальгренской больнице?
— Можно сказать, своими ушами.
— А ты где?
— В Сальгренской больнице. Этот подлец в меня целился.
На несколько секунд Микаэль утратил дар речи, пока до него не дошли слова сестры.
— Какого черта… ты что, была там?
— Да. В такой переплет мне еще в жизни попадать не приходилось.
— Ты ранена?
— Нет. Но он пытался войти в палату Лисбет. Я блокировала дверь и заперлась с ней вместе в сортире.
Микаэль вдруг ощутил, что мир пошатнулся. Его сестру чуть не…
— Что с Лисбет? — спросил он.
— Она цела и невредима. Я имею в виду, во всяком случае, сегодняшняя драма ей вреда не причинила.
Он вздохнул с некоторым облегчением.
— Анника, тебе что-нибудь известно об убийце?
— Абсолютно ничего. Пожилой мужчина, хорошо одетый. Мне показалось, что у него был растерянный вид. Я с ним раньше не встречалась, но за несколько минут до убийства мы вместе ехали в лифте.
— А Залаченко точно мертв?
— Да. Я слышала три выстрела, и, как мне удалось тут разузнать, все три раза стреляли в голову. Но здесь был полнейший хаос, набежала тысяча полицейских, эвакуировали все отделение, а здесь лежат люди с тяжелыми травмами и больные, которых вообще нельзя перемещать. Когда прибыла полиция, кто-то обязательно хотел допросить Саландер, пока до них не дошло, что она чуть жива. Мне пришлось на них наорать.
Инспектор уголовной полиции Маркус Эрландер увидел Аннику Джаннини через открытую дверь палаты Лисбет Саландер. Адвокат прижимала к уху мобильный телефон, и Эрландер стал выжидать, пока она закончит разговор.
Через два часа после убийства в коридоре по-прежнему царил хаос. Палату Залаченко оцепили. Врачи попытались было оказать ему помощь сразу после выстрелов, но вскоре сдались — помочь Залаченко уже было нельзя. Останки перевезли к патологоанатомам, и теперь полным ходом шло обследование места преступления.
У Эрландера зазвонил мобильный телефон — на связи был Фредрик Мальмберг из патрульной службы.
— Мы точно установили личность убийцы, — сказал Мальм вместо приветствия. — Его зовут Эверт Гульберг, и ему семьдесят восемь лет.
Семьдесят восемь лет — убийца преклонного возраста.
— И кто, черт побери, он такой?
— Пенсионер, живет в Лахольме, имеет титул бизнес-юриста. Мне только что звонили из ГПУ/Без и сообщили, что как раз начали в отношении его предварительное следствие.
— Когда именно и почему?
— Когда, я не знаю. Почему — из-за того, что он имел пагубную привычку рассылать официальным лицам бредовые письма с угрозами.
— Например?
— Например, министру юстиции.
Маркус Эрландер вздохнул. Значит, псих, любитель борьбы с официальной властью.
— В СЭПО утром звонили из нескольких газет, получивших письма от Гульберга. Позвонили и из министерства юстиции, поскольку этот Гульберг недвусмысленно угрожал смертью Карлу Акселю Бодину.
— Мне нужны копии писем.
— Из СЭПО?
— Да, черт возьми. Если потребуется, поезжай в Стокгольм и забери их лично. Я хочу, чтобы они лежали у меня на столе к моменту моего возвращения в полицейское управление. То есть примерно через час.
Он секунду подумал, а потом задал еще один вопрос.
— Тебе звонили из СЭПО?
— Именно.
— Я имею в виду — они звонили тебе, а не наоборот?
— Да. Именно так.
— О'кей, — сказал Маркус Эрландер и отключил телефон.
Его заинтересовало, что же это нашло на СЭПО, если им взбрело в голову самим связываться с простой полицией. Обычно из них почти невозможно выдавить ни звука.
Ваденшё резким движением распахнул дверь в помещение «Секции», которое Фредрик Клинтон использовал для отдыха. Клинтон осторожно приподнялся.
— Что, черт побери, происходит? — закричал Ваденшё. — Гульберг убил Залаченко, а потом выстрелил себе в голову.
— Я знаю, — сказал Клинтон.
— Знаете? — воскликнул Ваденшё.
Он так сильно раскраснелся, что его, казалось, вот-вот хватит удар.
— Он же, черт подери, стрелял в себя. Пытался совершить самоубийство. Он что, свихнулся?
— Значит, он жив?
— Пока да, но у него сильнейшие повреждения мозга.
Клинтон вздохнул.
— Как жаль, — произнес он с горечью в голосе.
— Жаль?! — воскликнул Ваденшё. — Гульберг сошел с ума. Разве вы не понимаете…
Клинтон не дал ему договорить.
— У Гульберга рак желудка, толстой кишки и мочевого пузыря. Он уже несколько месяцев умирает, и ему в лучшем случае оставалось месяца два.
— Рак?
— Последние полгода он носил с собой оружие и собирался застрелиться, если боль станет невыносимой, но не желал валяться на больничной койке в полной беспомощности. Теперь ему выпал случай внести последний вклад в дело «Секции». Он ушел красиво.
Ваденшё почти лишился дара речи.
— Вы знали, что он собирается убить Залаченко?
— Разумеется. В его задачу входило навсегда лишить Залаченко возможности заговорить. А как тебе известно, угрожать ему или вести с ним переговоры бессмысленно.
— Но разве вы не понимаете, какой из этого может получиться скандал? Вы что, такой же чокнутый, как Гульберг?
Клинтон с большим трудом поднялся, посмотрел Ваденшё прямо в глаза и протянул ему пачку копий факсов.
— Это было оперативное решение. Я скорблю по своему другу, но, по всей видимости, очень скоро последую за ним. А насчет скандала… Некий бывший юрист-налоговик разослал откровенно безумные письма в газеты и министерство юстиции. Вот тебе образец. Гульберг обвиняет Залаченко во всех грехах, от убийства Пальме до попыток отравить население Швеции хлором. Письма явно написаны сумасшедшим, почерк местами неразборчив, с большими буквами, подчеркиванием и восклицательными знаками. Мне нравится его идея писать на полях.
Ваденшё читал письма с возрастающим удивлением, схватившись рукой за лоб. Клинтон наблюдал за ним.
— Что бы ни случилось, смерть Залаченко никак не будет связана с «Секцией». В него стрелял сбитый с толку слабоумный пенсионер.
Он помолчал и добавил:
— Главное, с этого момента тебе придется занять место в общем строю. Don't rock the boat.[180]
Он уперся в Ваденшё взглядом. В глазах больного вдруг сверкнул металл.
— Ты должен понять, что «Секция» является ударной силой шведской обороны. Мы — последний оборонительный рубеж. Наша работа заключается в том, чтобы охранять безопасность страны. Все остальное не имеет значения.
Ваденшё смотрел на Клинтона с сомнением.
— Мы невидимы. Нам не от кого ждать благодарности. Мы должны принимать решения, на которые ни у кого другого не хватает духу… и меньше всего у политиков.
Последнее слово он произнес с явным презрением.
— Делайте, что я скажу, и «Секция», возможно, выживет. Но для этого нам необходима решительность и твердость.
Ваденшё почувствовал, что его охватывает паника.
В полицейском управлении на Кунгсхольмене шла пресс-конференция. Хенри Кортес лихорадочно записывал все, что говорилось. Открыл пресс-конференцию прокурор Рихард Экстрём и для начала объявил о принятом утром решении: расследование убийства полицейского в Госсеберге, по подозрению в котором разыскивается Рональд Нидерман, останется в ведении прокурора Гётеборгского судебного округа, а за другое расследование, касающееся Нидермана, будет отвечать лично он. Нидерман, следовательно, подозревается в убийстве Дага Свенссона и Миа Бергман. Адвокат Бьюрман не упоминался. Зато Экстрёму предстоит провести расследование и выдвинуть обвинение против Лисбет Саландер, подозреваемой в целом ряде преступлений.
Он заявил, что решил обнародовать информацию о произошедшем этим днем в Гётеборге, где был застрелен отец Лисбет Саландер — Карл Аксель Бодин. Непосредственной причиной пресс-конференции явилось желание прокурора опровергнуть уже распространенную СМИ информацию, по поводу которой ему неоднократно звонили.
— Исходя из имеющихся на настоящий момент сведений, я могу сказать, что дочь Карла Акселя Бодина, арестованная за покушение на убийство отца, не имеет к утренним событиям никакого отношения.
— Кто же убийца? — выкрикнул репортер «Дагенс Эко».
— Личность человека, нанесшего в тринадцать часов пятнадцать минут Карлу Акселю Бодину смертельные ранения, а затем пытавшегося покончить с собой, установлена. Это семидесятивосьмилетний пенсионер, долгое время проходивший лечение по поводу смертельной болезни и сопряженных с ней психических проблем.
— Он как-то связан с Лисбет Саландер?
— Нет. Это мы можем утверждать с уверенностью. Они никогда не встречались и не знакомы. Семидесятивосьмилетний мужчина — трагическая фигура. Он действовал совершенно самостоятельно, руководствуясь собственными заблуждениями откровенно параноидального характера. Служба государственной безопасности только что возбудила против него дело, поскольку он написал множество безумных писем известным политикам и в средства массовой информации. Не далее как сегодня утром в газеты и органы власти от него поступили письма с угрозами убить Карла Акселя Бодина.
— Почему полиция не взяла Бодина под защиту?
— Письма с угрозами в его адрес были отправлены вчера вечером и, следовательно, пришли почти в то же время, когда совершалось убийство. Времени для принятия мер практически не было.
— Как зовут старика?
— Мы не хотим раскрывать эту информацию, пока не оповестим его близких.
— Кто он такой?
— Насколько мне известно на настоящий момент, он раньше работал ревизором и юристом по налоговым делам и уже пятнадцать лет на пенсии. Расследование продолжается, но, как вы понимаете по его письмам, речь идет о трагедии, которую можно было предотвратить, прояви общество к нему больше внимания.
— А другим людям он угрожал?
— Согласно полученной мною информации, да, но деталей я не знаю.
— Что это означает применительно к делу Лисбет Саландер?
— В настоящий момент ничего. У нас имеется личное свидетельство Карла Акселя Бодина, данное допрашивавшему его полицейскому, а кроме того, против нее есть серьезные технические доказательства.
— А как насчет сведений, что Бодин пытался убить свою дочь?
— Это пока предмет расследования, но существуют веские основания полагать, что так и было. Насколько мы можем на данный момент судить, речь идет о глубоких противоречиях в трагически разобщенной семье.
Хенри Кортес задумчиво огляделся, почесал в ухе и отметил, что коллеги-журналисты записывают столь же лихорадочно, как и он.
Когда Гуннар Бьёрк услышал по радио о выстрелах в Сальгренской больнице, его охватила почти неуправляемая паника. Боли в спине резко обострились.
Больше часа он просидел в нерешительности, потом поднял трубку и попытался позвонить своему старому покровителю Эверту Гульбергу в Лахольм. Ему никто не ответил.
Послушав новости, Бьёрк узнал в общих чертах примерно то же, о чем говорилось на пресс-конференции полиции: Залаченко застрелил семидесятивосьмилетний борец с властями.
Господи. Семьдесят восемь лет!
Он снова попробовал позвонить Эверту Гульбергу — и опять безрезультатно.
Под конец паника и волнение взяли верх. Оставаться в чужом доме в Смодаларё он больше не мог. Он чувствовал себя беззащитным, обложенным со всех сторон, ему требовалось время, чтобы подумать. Бьёрк сложил в сумку одежду, болеутоляющие лекарства и туалетные принадлежности. Использовать свой телефон ему не хотелось, поэтому он добрел до телефона-автомата возле продовольственного магазина, позвонил в Ландсурт и забронировал на две недели комнату в старом лоцманском доме. Ландсурт находился на краю света, и мало кому придет в голову искать его там.
Бьёрк покосился на наручные часы. Надо было торопиться, чтобы успеть на последний паром, и он отправился домой настолько поспешно, насколько позволяла болевшая спина. Дома Бьёрк прошел прямо в кухню и проверил, выключена ли кофеварка, потом направился в прихожую за сумкой. По пути он бросил взгляд в гостиную и в изумлении остановился.
Поначалу он даже не понял, что́ перед ним.
Люстра каким-то таинственным образом покинула свое место под потолком и оказалась на журнальном столике. Взамен на потолочном крюке висела веревка с петлей, спускаясь прямо к табуретке, которая обычно стояла на кухне.
Бьёрк, ничего не понимая, посмотрел на петлю.
Потом он услышал позади себя какое-то движение, и ноги стали ватными.
Он медленно обернулся.
Перед ним стояли двое мужчин лет тридцати пяти. Бьёрк отметил, что у них южноевропейские лица. Он даже не успел среагировать, когда они мягко ухватили его под мышками, подняли и понесли спиной вперед к табуретке. Он слабо попытался вырваться, но тут же острая боль пронзила ему спину, и он затих. Когда его поднимали на табуретку, он уже почти ничего не осознавал.
Юнаса Сандберга сопровождал сорокадевятилетний мужчина по кличке Фалун, бывший в юности профессиональным взломщиком, а впоследствии переквалифицировавшийся в слесаря, специалиста по замкам. В 1986 году Ханс фон Роттингер однажды привлек Фалуна к операции, в которой требовалось вскрыть двери руководителя какого-то анархистского объединения, и с тех пор его периодически нанимали вплоть до середины 90-х годов, когда подобные операции прекратились. Возобновил с ним отношения Фредрик Клинтон, ранним утром предложивший Фалуну задание и десять тысяч крон за десятиминутную работу. Правда, с Фалуна было взято обещание ничего не красть из квартиры, являвшейся местом проведения операции; откровенной уголовщиной «Секция» все-таки не занималась.
Кого именно представлял Клинтон, Фалун не знал, но предполагал, что речь идет о какой-то силовой структуре. Он ведь читал Гийу[181] и потому никаких вопросов задавать не стал. После стольких лет молчания со стороны работодателя было приятно снова оказаться востребованным.
Его работа заключалась всего лишь в том, чтобы открыть дверь. Он был экспертом по вскрытию помещений и имел при себе пистолет-отмычку, тем не менее с замком квартиры Микаэля Блумквиста ему пришлось повозиться пять минут. Потом Фалун остался ждать на лестнице, а Юнас Сандберг переступил через порог.
— Я в квартире, — сказал Сандберг в микрофон, прикрепленный к уху.
— Отлично, — отозвался у него в наушнике Фредрик Клинтон. — Действуй спокойно и осторожно. Опиши, что ты видишь.
— Я нахожусь в холле: справа гардероб и полка для шляп, слева ванная. Квартира состоит из одной огромной комнаты, примерно в пятьдесят квадратных метров. Справа маленькая кухня с барной стойкой.
— Там имеется какой-нибудь рабочий стол или…
— Похоже, он работает за кухонным столом или на диване в гостиной… подождите.
Клинтон подождал.
— Да. На кухонном столе лежит папка с отчетом Бьёрка. Похоже, это оригинал.
— Отлично. На столе есть еще что-нибудь интересное?
— Книги. Мемуары П. Г. Винге. «Борьба за власть над СЭПО» Эрика Магнуссона. С полдюжины подобных книг.
— А компьютер?
— Нет.
— Какой-нибудь сейф?
— Нет… во всяком случае, я не вижу.
— Ладно. Не торопись. Пройди всю квартиру, метр за метром. Мортенссон сообщает, что Блумквист по-прежнему в редакции. Надеюсь, ты в перчатках?
— Разумеется.
Маркусу Эрландеру удалось поговорить с Анникой Джаннини, только когда они оба оторвались от мобильных телефонов. Он зашел в палату, протянул ей руку и представился. Потом поздоровался с Лисбет Саландер и спросил, как она себя чувствует. Лисбет Саландер не ответила. Тогда он снова обратился к Аннике Джаннини.
— Мне необходимо задать вам несколько вопросов.
— Понятно.
— Вы можете рассказать, что произошло?
Анника Джаннини описала, что ей довелось пережить и свои действия до того момента, как она вместе с Лисбет Саландер забаррикадировалась в туалете. У Эрландера сделался задумчивый вид. Он покосился на Лисбет Саландер, а потом снова на ее адвоката.
— Значит, вы полагаете, что он подходил к этой комнате.
— Я слышала, как он пытался нажать на ручку двери.
— Вы в этом уверены? Когда ты напуган и взволнован, легко вообразить себе разные вещи.
— Я его слышала. Он меня видел и направлял на меня пистолет.
— Думаете, он пытался убить и вас?
— Не знаю. Я убрала голову и заблокировала дверь.
— Это было разумно. А еще разумнее то, что вы перенесли свою клиентку в туалет. Двери палаты такие тонкие, что, если бы он стал стрелять, пули, вероятно, прошли бы насквозь. Я пытаюсь понять, нападал он лично на вас или просто среагировал на то, что вы на него смотрели. Вы оказались к нему ближе всех.
— Верно.
— Вам показалось, что он вас знает или, может быть, вдруг узнал?
— Нет, едва ли.
— Может быть, он узнал вас по газетам? Ведь вас цитировали в связи с рядом громких дел.
— Возможно. На этот вопрос я ответить не могу.
— А вы его раньше никогда не видели?
— Я видела его в лифте, когда поднималась сюда.
— Вот как! Вы с ним разговаривали?
— Нет. Я задержала на нем взгляд, возможно, на полсекунды. У него в одной руке был букет цветов, а в другой — портфель.
— Вы встречались с ним взглядом?
— Нет. Он смотрел прямо перед собой.
— Он зашел в лифт первым или после вас?
Анника задумалась.
— Мы зашли более или менее одновременно.
— У него был растерянный вид или…
— Нет. Он тихо стоял, держа цветы.
— Что произошло потом?
— Я вышла из лифта. Он тоже сразу вышел, и я пошла навещать клиентку.
— Вы прошли прямо сюда?
— Да… нет. То есть сначала я подошла к дежурной и предъявила удостоверение. Прокурор ведь запретил пускать к моей клиентке посетителей.
— Где в это момент находился тот мужчина?
Анника Джаннини поколебалась.
— Я не уверена. Думаю, он подошел следом за мной. Да, погодите-ка… Из лифта он вышел первым, но остановился и подержал мне дверь. Не могу поклясться, но думаю, что он тоже пошел к дежурной. Просто я оказалась проворнее.
«Вежливый пенсионер-убийца», — подумал Эрландер.
— Да, он подошел к столу дежурной, — подтвердил он. — Он поговорил с сестрой и передал цветы. Но вы этого, следовательно, не видели?
— Нет. Ничего такого я не помню.
Маркус Эрландер надолго задумался, но так и не придумал, что бы еще спросить. Ему не давала покоя какая-то смутная мысль. Подобное чувство ему доводилось уже испытывать ранее, и он научился истолковывать его как некий звоночек от интуиции.
Убийцей оказался семидесятивосьмилетний Эверт Гульберг, бывший ревизор, возможно, еще консультировавший фирмы по налоговым вопросам. Человек преклонного возраста. СЭПО только что начало в отношении его предварительное следствие, поскольку он оказался психом, рассылавшим письма с угрозами разным известным личностям.
По опыту работы в полиции Эрландер знал, что на свете множество психов — людей, одержимых болезненными идеями, которые преследуют знаменитостей, добиваются их любви и даже селятся в лесу возле их домов. А если любовь не находит отклика, она может быстро перейти в непримиримую ненависть. Ему встречались ненормальные, приезжавшие из Германии и Италии, чтобы оказать внимание молодой певице из популярной поп-группы, а потом свирепевшие оттого, что ей не хотелось незамедлительно вступать с ними в связь. Он видел рьяных борцов с властями, которые очень агрессивно реагировали на творимые несправедливости, реальные и воображаемые. Бывали среди них и откровенные психопаты, и лица, одержимые «теорией заговоров» и видевшие везде плоды деятельности тайных обществ, скрытые от нормальных людей.
Имелось также много примеров того, что некоторые из этих психов способны переходить от фантазий к действиям. Разве убийство Анны Линд[182] не было делом рук ненормального человека? Возможно. А может, и нет.
Однако инспектору уголовной полиции Маркусу Эрландеру отнюдь не нравилась мысль о том, что психически больной бывший юрист — или кем бы он там, черт подери, ни был — спокойно заходит в Сальгренскую больницу с букетом в одной руке и пистолетом в другой и казнит человека, являвшегося объектом важнейшего полицейского расследования — его расследования. Человека, который в официальном регистре значился Карлом Акселем Бодином, но, по сведениям Микаэля Блумквиста, носил фамилию Залаченко и был гнусным перебежчиком, русским агентом и убийцей.
В лучшем случае Залаченко являлся свидетелем, а в худшем — был замешан в целой серии убийств. Эрландер дважды имел возможность провести с ним короткие допросы и ни на одном из них ни на секунду не поверил его заверениям в невиновности.
И его убийца проявил интерес к Лисбет Саландер или, по крайней мере, к ее адвокату, пробовал войти к ней в палату.
А потом попытался совершить самоубийство, выстрелив себе в голову. По словам врачей, он пребывал в настолько плохом состоянии, что его намерение явно можно считать удавшимся. И пусть его тело еще не отказалось от борьбы, имелись основания полагать, что предстать перед судьей Эверту Гульбергу не суждено.
Такое положение дел Маркусу Эрландеру не нравилось ни секунды. Но у него не было никаких доказательств того, что выстрелы Гульберга имели иную подоплеку, нежели лежавшая на поверхности. В любом случае, он предпочел больше не рисковать.
— Я принял решение, что Лисбет Саландер надо перевести в другую палату. — Он посмотрел на Аннику Джаннини. — Там, в ответвлении коридора, справа от дежурной, имеется палата, которая в плане безопасности гораздо лучше этой. За ней будут круглосуточно приглядывать с поста дежурного и из комнаты медсестер. Запрет на посещение распространяется на всех, кроме вас. К вашей клиентке смогут заходить только врачи и сестры Сальгренской больницы и лица, получившие разрешение. Я прослежу за тем, чтобы возле ее палаты установили круглосуточную охрану.
— Вы думаете, ей что-то угрожает?
— Прямо на это ничто не указывает. Но в данном случае я рисковать не хочу.
Лисбет Саландер внимательно слушала разговор между адвокатом и одним из своих вечных противников-полицейских. Ей понравилось, что Анника Джаннини отвечает так точно, внятно и с таким обилием подробностей, а еще больше ей понравилась способность адвоката действовать хладнокровно и не теряя головы.
С того самого момента, как Анника выдернула ее из постели и перенесла в туалет, у Лисбет страшно болела голова. Ей хотелось иметь с персоналом как можно меньше дела — она не любила просить о помощи или выказывать слабость. Но голова болела так сильно, что Лисбет было трудно сколько-нибудь разумно мыслить — она протянула руку и позвонила медсестре.
Первоначально Анника Джаннини рассматривала свой визит в Гётеборг лишь как пролог к дальнейшей продолжительной работе. Она планировала познакомиться с Лисбет Саландер, справиться о ее истинном состоянии и набросать примерный план стратегической линии, которую они с Микаэлем Блумквистом наметили в преддверии будущего судебного процесса. Первоначально Анника предполагала вернуться в Стокгольм тем же вечером, но драматические события в Сальгренской больнице не позволили ей поговорить с Лисбет Саландер. Врачи объявили ее состояние стабильным, но клиентка оказалась в гораздо худшем состоянии, чем думала Анника: ее мучили головные боли, держалась высокая температура, что вынудило врача по имени Хелена Эндрин прописать ей сильные болеутоляющие средства, антибиотики и покой. Как только клиентку перевели в новую палату и у дверей занял пост полицейский, Аннику, соответственно, выпроводили.
Немного поворчав, она посмотрела на часы — было уже половина пятого. Можно было поехать домой в Стокгольм, но тогда, если клиентке станет лучше, придется утренним поездом снова ехать сюда. Можно переночевать здесь, но тогда существует риск напрасно потерять время, если Лисбет завтра не сможет принимать посетителей. Гостиницу Анника не бронировала, да и в любом случае старалась не отягощать лишними расходами те счета, которые выставляла своим клиенткам, как правило, женщинам обездоленным и небогатым. Прежде всего она позвонила домой, а затем Лиллиан Юсефссон — коллеге-адвокату, члену Общества помощи женщинам и старой институтской подруге. Они не встречались два года и немного пощебетали, прежде чем Анника подошла к цели своего звонка.
— Я в Гётеборге, — сказала Анника. — Я собиралась уехать вечером домой, но сегодня произошли разные события, в результате которых мне придется здесь заночевать. Ничего, если я заявлюсь к тебе непрошеным гостем?
— Как здорово! Конечно, заявляйся. Мы же не виделись целую вечность.
— А я не помешаю?
— Разумеется, нет. Я переехала и теперь живу на улице, пересекающей Линнегатан. У меня есть комната для гостей. Мы сможем вечером сходить в ресторанчик и поболтать.
— Если у меня хватит сил, — сказала Анника. — В котором часу тебе будет удобно?
Они договорились, что Анника подойдет часам к шести.
Доехав на автобусе до Линнегатан, Анника провела следующий час в греческом ресторане, где заказала шашлык с салатом, поскольку страшно проголодалась, а потом долго сидела, размышляя над событиями дня. После того как схлынул прилив адреналина, ее начало слегка трясти, но она была довольна тем, что в момент опасности действовала без колебаний, эффективно и собранно и сумела сделать правильный выбор без лишних раздумий. Сознавать это было приятно.
Через некоторое время она достала из портфеля электронную записную книжку, открыла записи и стала сосредоточенно читать. Ее переполняли сомнения по поводу объяснений брата — в разговоре все звучало логично, но на самом деле в плане имелись большие дыры. Однако отступать она не собиралась.
В шесть часов Анника расплатилась, дошла до дома Лиллиан Юсефссон на Оливедальсгатан и набрала полученный от подруги код. Войдя в подъезд, она огляделась в поисках лифта, и тут на нее совершенно внезапно напали. Она поняла, что происходит, только когда ее грубо и очень сильно толкнули прямо на кирпичную стену. Анника ударилась о стену лбом и почувствовала боль.
В следующее мгновение она услышала удаляющиеся шаги, звук открывшейся и снова закрывшейся двери. Поднявшись на ноги, Анника провела рукой по лбу и увидела на ладони кровь. Какого черта? Она растерянно огляделась и вышла на улицу, но ей удалось увидеть только чью-то спину, исчезнувшую за углом возле площади.
С минуту она постояла в растерянности, прежде чем осознала, что лишилась портфеля и что ее только что ограбили. Потом до ее сознания дошло значение происшедшего. Нет. Папка с материалами о Залаченко. Анника почувствовала, как в груди распространяется холод, и сделала несколько нерешительных шагов вслед убегавшему мужчине, но почти сразу остановилась. Бессмысленно, его уже не догнать.
Она медленно опустилась на край тротуара.
Потом буквально взвилась в воздух и стала рыться в карманах пиджака. Записная книжка. Слава богу. Уходя из ресторана, она сунула ее вместо портфеля в карман. Там содержался набросок ее стратегии по делу Лисбет Саландер, расписанный по пунктам.
Анника кинулась обратно к двери, снова набрала код, взбежала по лестнице на четвертый этаж и заколотила в дверь Лиллиан Юсефссон.
Когда Анника пришла в себя настолько, что смогла позвонить Микаэлю Блумквисту, стрелки часов уже приближались к половине седьмого. На лбу у нее образовался синяк, рассеченная бровь кровоточила. Лиллиан Юсефссон промыла ей рану спиртом и заклеила пластырем. Ехать в больницу Анника отказалась, зато попросила чашку кофе. Только после этого она смогла вновь трезво мыслить и первым делом позвонила брату.
Микаэль Блумквист все еще находился в редакции «Миллениума», пытаясь вместе с Хенри Кортесом и Малин Эрикссон раздобыть информацию об убийце Залаченко. По мере того как он слушал рассказ Анники о случившемся, его все больше охватывал ужас.
— Ты в порядке? — спросил он.
— Отделалась синяком. Вот успокоюсь и буду в полном порядке.
— Гнусное ограбление?
— Они забрали мой портфель с папкой документов о Залаченко, которые ты мне дал. У меня их больше нет.
— Ничего страшного, я могу сделать тебе новую копию.
Он запнулся, почувствовав, как волосы на затылке начинают подниматься. Сперва Залаченко. Потом Анника.
— Анника… я тебе перезвоню.
Микаэль закрыл ноутбук, сунул его в сумку и, ни слова не говоря, поспешно покинул редакцию. Всю дорогу до Бельмансгатан и вверх по лестнице он пробежал бегом.
Дверь была заперта.
Войдя в квартиру, он сразу увидел, что синяя папка, которую он оставил на кухонном столе, исчезла. Искать ее не имело смысла. Микаэль точно знал, где она находилась, когда он покидал квартиру. Он медленно опустился на стул возле кухонного стола, а в голове уже лихорадочно завертелись мысли.
Кто-то побывал у него в квартире. Кто-то заметает следы Залаченко.
Они с Анникой оба лишились копий.
Но у Бублански отчет по-прежнему имеется.
Или уже нет?
Микаэль встал и подошел к телефону, но, уже подняв трубку, остановился. Кто-то ведь побывал у него в квартире. Он вдруг с большим подозрением посмотрел на телефон и начал рыться в кармане пиджака в поисках мобильного. А когда нашел, вновь застыл, держа в руке аппаратик.
Насколько легко прослушиваются мобильные телефоны?
Он медленно положил мобильный телефон рядом со стационарным и огляделся.
Он снова сел за кухонный стол.
Взглянул на сумку с компьютером.
Насколько трудно войти в чужую электронную почту? Лисбет Саландер делает это за пять минут.
Микаэль долго думал, прежде чем снова подойти к телефону и позвонить сестре в Гётеборг. В разговоре он тщательно подбирал формулировки.
— Привет… как твои дела?
— Я в порядке, Микке.
— Расскажи, что произошло с того момента, как ты пришла в Сальгренскую больницу, и до нападения.
Отчет о событиях дня занял у нее десять минут. Микаэль не обсуждал с ней детали ее рассказа, только временами вставлял вопросы, пока не решил, что достаточно. Он играл роль обеспокоенного брата, а его мозг тем временем выстраивал четкую схему событий.
В половине пятого Анника решила остаться в Гётеборге, позвонила по мобильному телефону подруге и получила адрес и дверной код. Грабитель поджидал ее на лестнице ровно в шесть часов.
Ее мобильный телефон прослушивали. Это единственный возможный вариант.
Значит, его собственный телефон тоже прослушивают, иначе их противники были бы полными идиотами.
— Но они забрали папку с материалами о Залаченко, — повторила Анника.
Микаэль немного посомневался. Укравший у него папку знает, что она украдена, а с его стороны будет вполне естественно рассказать об этом Аннике Джаннини по телефону.
— Мою тоже, — сказал он.
— Что?
Он объяснил, что, прибежав домой, не обнаружил на кухонном столе синей папки.
— О'кей, — мрачным голосом произнес Микаэль. — Это катастрофа. Папки Залаченко больше нет. А она ведь была важнейшим доказательством.
— Микке… мне очень жаль.
— Мне тоже, — сказал Микаэль. — Дьявол! Но это не твоя вина. Мне следовало придать отчет огласке в тот же день, как я его получил.
— Что нам теперь делать?
— Не знаю. Это худшее, что могло случиться. Теперь все наши планы рухнут. У нас нет совершенно никаких доказательств против Бьёрка и Телеборьяна.
Они побеседовали еще две минуты, и Микаэль стал прощаться.
— Я хочу, чтобы ты завтра же вернулась в Стокгольм, — сказал он.
— Сорри. Мне необходимо встретиться с Саландер.
— Встреться с ней утром и приезжай во второй половине дня. Нам надо сесть и подумать, что мы будем делать.
Закончив разговор, Микаэль остался сидеть на диване, глядя прямо перед собой. Потом его лицо озарила улыбка. Тот, кто их слушал, теперь знает, что «Миллениум» утратил отчет Бьёрка от 1991 года и переписку между Бьёрком и доктором Петером Телеборьяном, а они с Анникой теперь в отчаянии.
Изучая прошлой ночью историю Службы государственной безопасности, Микаэль уяснил, что в основе любой шпионской деятельности лежит дезинформация. А он только что запустил дезинформацию, которая в перспективе может оказаться для них чрезвычайно полезной.
Он открыл сумку для ноутбука и достал копию, которую сделал для Драгана Арманского, но еще не успел передать. Теперь это единственный оставшийся экземпляр. Терять его Микаэль был не намерен — напротив, он собирался немедленно снять с него по меньшей мере пять копий и распределить их по надежным местам.
Потом он взглянул на часы и позвонил в редакцию «Миллениума». Малин Эрикссон была еще на месте, но уже собиралась уходить домой.
— Почему ты так поспешно исчез?
— Будь добра, подожди еще немного. Я сейчас вернусь, и мне обязательно надо кое-что с тобой обсудить до того, как ты уйдешь.
Ему уже несколько недель не удавалось постирать, и все имеющиеся рубашки лежали в корзине для грязного белья. Кроме последней копии отчета Бьёрка он взял с собой бритву и «Борьбу за власть над СЭПО», потом дошел до магазина «Дрессманн», где купил четыре рубашки, две пары брюк и десять пар трусов, и, забрав одежду, отправился в редакцию. Малин Эрикссон подождала, пока он наскоро примет душ, и поинтересовалась, что происходит.
— Кто-то забрался ко мне в квартиру и украл отчет о Залаченко. В Гётеборге кто-то напал на Аннику и похитил ее экземпляр. У меня есть доказательство того, что ее телефон прослушивается, и, значит, скорее всего, мой телефон, а возможно, и твой, и все телефоны «Миллениума» поставлены на прослушку. Подозреваю, что если кто-то взял на себя труд залезть ко мне в квартиру, ему было бы глупо не воспользоваться случаем и не установить там прослушивающую аппаратуру.
— Вот оно что, — слабым голосом произнесла Малин Эрикссон, покосившись на лежавший перед ней на письменном столе мобильный телефон.
— Работай как обычно. Пользуйся мобильным, но не выдавай по нему никакой информации. Завтра предупредим Хенри Кортеса.
— О'кей. Он ушел час назад, а перед этим оставил у тебя на столе кипу отчетов государственных комиссий. Но зачем ты сюда пришел?
— Я собираюсь ночевать в «Миллениуме». Если они сегодня застрелили Залаченко, похитили отчеты и установили в моей квартире аппаратуру, то велик шанс, что они только начали действовать и еще не успели обработать редакцию. Здесь целый день был народ. Я не хочу на ночь оставлять редакцию пустой.
— Ты думаешь, что убийство Залаченко… Но ведь убийцей оказался семидесятивосьмилетний психопат.
— В такие совпадения я не верю. Кто-то заметает следы Залаченко. Мне глубоко наплевать на то, кто этот семидесятивосьмилетний и сколько идиотских писем он разослал министрам. Он явно какой-то наемный убийца и пришел туда с целью убить Залаченко… а возможно, и Лисбет Саландер.
— Но он ведь совершил самоубийство или, во всяком случае, попытался. Какой же наемный убийца станет это делать?
Микаэль ненадолго задумался, потом посмотрел главному редактору в глаза.
— Такой, которому семьдесят восемь лет и которому, возможно, нечего терять. Он явно в этом замешан, и когда мы до всего докопаемся, то сможем это доказать.
Малин Эрикссон внимательно вглядывалась в лицо Микаэля — таким холодным и неколебимым она его прежде не видела. Ее вдруг затрясло, и Микаэль это заметил.
— Еще одно. Теперь мы ввязываемся в борьбу уже не с кучкой уголовников, а с государственным ведомством. Нам придется тяжело.
Малин кивнула.
— Я не рассчитывал на то, что все зайдет так далеко. Малин, если хочешь выйти из игры, только скажи.
Она немного поколебалась, подумала, что сказала бы на ее месте Эрика Бергер, и упрямо замотала головой.
Сделав глубокий вдох, Эрика Бергер распахнула дверь лифта и вошла в редакцию «Свенска моргонпостен». Часы показывали четверть одиннадцатого утра. Она была элегантно одета — черные брюки, красный джемпер и темный жакет. Стояла прекрасная первомайская погода, и, проезжая через город, Эрика констатировала, что представители рабочего движения уже начинают собираться. Сама она не ходила на демонстрации лет двадцать.
Никто ее пока не видел, и она немного постояла около лифта в полном одиночестве. Первый день на новой работе. С этого места у входа перед ней открывался вид на большую часть редакции с информационной стойкой в центре. Подняв взгляд, Эрика увидела стеклянные двери в кабинет главного редактора, который в течение ближайшего года должен стать ее рабочим местом.
Она была не совсем уверена, что является подходящим человеком для руководства такой бесформенной организацией, какую представляла собой газета «Свенска моргонпостен». Слишком резкий переход от «Миллениума» с пятью сотрудниками к ежедневной газете, на которую трудятся восемьдесят журналистов и еще примерно девяносто человек — администрация, технический персонал, дизайнеры, фотографы, рекламный отдел, дистрибьюторы и все прочие службы, необходимые для производства газеты. К этому добавлялись издательство, производящая компания и управляющая компания. В общей сложности 230 человек.
На секунду Эрика задумалась, не совершила ли она огромную ошибку.
Потом старшая из двух сотрудниц рецепции заметила, кто пришел в редакцию, вышла из-за стойки и протянула руку.
— Фру Бергер, добро пожаловать в «СМП».
— Меня зовут Эрика. Здравствуйте.
— Беатрис. Добро пожаловать. Проводить вас к главному редактору Морандеру… то есть, я хочу сказать, к уходящему главному редактору.
— Спасибо, но он ведь сидит в той стеклянной клетке, — с улыбкой сказала Эрика. — Думаю, я найду дорогу. Однако спасибо за любезное предложение.
Она пошла прямо через редакцию и вдруг заметила, что гул немного стих и все взгляды обращены к ней. Остановившись перед полупустой информационной стойкой, Эрика приветливо кивнула.
— Через несколько минут у нас будет возможность поздороваться как следует, — сказала она, прошла дальше и постучала по косяку стеклянной двери.
Покидающему пост главному редактору Хокану Морандеру было пятьдесят девять лет, и двенадцать из них он провел в стеклянной клетке редакции «СМП». Как и Эрику Бергер, его когда-то пригласили со стороны, то есть в свое время он так же впервые прошел через редакцию, как только что прошла она. Он растерянно посмотрел на нее, бросил взгляд на наручные часы, встал и поздоровался.
— Здравствуйте, Эрика. Я думал, вы приступите в понедельник.
— Я не смогла еще день просидеть дома. И вот я здесь.
Морандер протянул ей руку.
— Добро пожаловать. Я страшно рад, что вы меня сменяете.
— Как вы себя чувствуете? — спросила Эрика.
Он пожал плечами. Секретарша Беатрис принесла кофе и молоко.
— У меня такое чувство, будто я уже живу вполсилы. Говорить об этом мне вообще-то не хочется. Сперва ты всю жизнь чувствуешь себя подростком, у которого впереди бессмертие, а потом вдруг оказывается, что осталось уже совсем немного. Но одно могу сказать точно — я не намерен провести оставшееся время в этой стеклянной клетке.
Он непроизвольно потер грудь — у него были проблемы с сердцем и сосудами, что и явилось причиной его внезапного ухода и вынудило Эрику приступить к работе на несколько месяцев раньше, чем оговаривалось изначально.
Эрика обернулась и посмотрела на редакционный зал. Он был наполовину пуст, а репортер с фотографом направлялись к лифту, чтобы собрать материал о первомайских событиях.
— Если я мешаю и вам сегодня не до меня, то я сразу уйду.
— Моя работа сегодня заключается в том, чтобы написать передовицу в четыре с половиной тысячи знаков о первомайских демонстрациях. Я их уже столько написал, что могу делать это во сне. Если социалисты выступят за развязывание войны с Данией, я должен объяснить, почему они не правы. Если социалисты выступят против войны с Данией, я тоже должен объяснить, почему они и в этом случае не правы.
— С Данией? — переспросила Эрика.
— Ну, первого мая надо непременно затронуть конфликт по вопросу об интеграции. И что бы социалисты ни говорили, они, разумеется, будут не правы.
Он вдруг засмеялся.
— Звучит цинично.
— Добро пожаловать в «СМП».
Эрика не имела определенного мнения о главном редакторе Хокане Морандере. В кругу главных редакторов он принадлежал к числу безликих представителей власти. Читая его передовицы, она представляла его себе скучным, консервативным человеком, мастером по брюзжанию на тему налогов и типичным либеральным борцом за свободу слова, но лично с ним раньше не встречалась и не общалась.
— Расскажите мне о работе, — попросила она.
— Я ухожу в конце июня. Два месяца мы будем работать параллельно, и за это время вы сможете обнаружить как позитивные, так и негативные моменты. Я циник и поэтому вижу в основном негативное.
Он поднялся и встал рядом с ней возле стеклянной стенки.
— Вы обнаружите, что за этой стенкой у вас имеется ряд противников — дневные руководители и ветераны из числа редакторов создают свои маленькие империи и образуют собственный клуб, членом которого вы стать не сможете. Они будут пытаться раздвигать границы и проталкивать собственные темы и взгляды, а вам придется держать бразды правления крепкой рукой, чтобы им противостоять.
Эрика кивнула.
— У вас будут ночные руководители Биллинг и Карлссон… это отдельная тема. Они терпеть не могут друг друга и, слава богу, работают в разные смены, но ведут себя так, будто оба являются ответственными выпускающими и главными редакторами. Еще есть Андерс Хольм — руководитель информационного отдела, с которым вам придется довольно часто иметь дело. У вас с ним наверняка будут стычки. На самом деле «СМП» изо дня в день делает он. Есть несколько репортеров, капризных, как примадонны, и несколько таких, кого следовало бы отправить на пенсию.
— Неужели хороших сотрудников совсем нет?
Морандер вдруг засмеялся.
— Есть. Вам придется самой решать, с кем вы сработаетесь. В редакции имеется несколько первоклассных журналистов.
— А руководство?
— Председателем правления является Магнус Боргшё, как раз он вас и нанимал. Он очаровательный представитель старой школы, немного старомоден и немного реформатор, но главное, он — человек, который все решает. Имеется несколько членов правления — в основном представители семьи владельцев, которые по большей части просто отсиживают время, но есть и парочка таких, которые вечно суетятся и делают вид, что это они всем управляют.
— Похоже, вы не слишком довольны правлением?
— Существует разделение труда: вы выпускаете газету, они занимаются финансовой стороной. Они не должны вмешиваться в содержание газеты, но постоянно возникают разные ситуации… Честно говоря, Эрика, вам придется нелегко.
— Почему?
— По сравнению с золотым периодом шестидесятых годов тираж сократился почти на сто пятьдесят тысяч экземпляров, и «СМП» вскоре может оказаться нерентабельной. Мы проводим рационализацию и начиная с восьмидесятого года сократили уже сто восемьдесят должностей. Мы перешли на формат таблоида, что следовало сделать еще двадцать лет назад. «СМП» по-прежнему принадлежит к числу крупных газет, но еще чуть-чуть, и нас станут рассматривать как второсортную газету. Если уже не рассматривают.
— Тогда почему они выбрали меня? — спросила Эрика.
— Потому что средний возраст читателей «СМП» — пятьдесят с плюсом, а прирост двадцатилетних почти равен нулю. Газету нужно обновлять. Правление рассудило, что надо выбрать самую немыслимую кандидатуру на должность главного редактора, какую только можно представить.
— Женщину?
— Не просто женщину, а женщину, разгромившую империю Веннерстрёма и прославившуюся как королева журналистских расследований, известную исключительной твердостью характера. Подумайте сами. Это сильный ход. Если уж вы не сумеете обновить газету, то этого не сможет сделать никто. То есть «СМП» нанимает не просто Эрику Бергер, а прежде всего репутацию Эрики Бергер.
Когда Микаэль Блумквист вышел из кафе «Копакабана», расположенного возле кинотеатра у площади Хурнстулль, было начало третьего. Он надел темные очки, завернул на набережную, направляясь к метро, и почти сразу увидел знакомую серую машину «вольво», припаркованную прямо за углом. Не сбавляя шага, он приметил, что у машины тот же номерной знак и что в ней никого нет.
За последние четверо суток он видел этот автомобиль в седьмой раз. Вполне возможно, что машина находилась поблизости от него и раньше, а он обратил на нее внимание лишь по чистой случайности. Впервые Микаэль заметил ее стоящей неподалеку от собственной парадной на Бельмансгатан, когда в среду утром шел в редакцию «Миллениума». Случайно глянув на номерной знак, он увидел буквы КАБ и вспомнил название фирмы, принадлежавшей Залаченко, — та называлась «Карл Аксель Бодин АВ», сокращенно тоже КАБ. Вероятно, он не обратил бы на машину особого внимания, если бы не видел этот же номерной знак двумя часами раньше, когда обедал вместе с Хенри Кортесом и Малин Эрикссон на площади Медборгарплатсен. В тот раз «вольво» стояла на боковой улице, возле редакции «Миллениума».
Микаэль даже призадумался, не сходит ли он с ума, но, когда он ближе к вечеру навещал Хольгера Пальмгрена в реабилитационном центре в Эрсте, серая машина «вольво» стояла на стоянке для посетителей. Это явно была не случайность. Микаэль Блумквист начал внимательно поглядывать по сторонам. Следующим утром, вновь заметив ту же машину, он ничуть не удивился.
Шофера Микаэль ни разу не видел, однако в беседе со службой регистрации автомобилей выяснилось, что машина зарегистрирована на имя Йорана Мортенссона, сорока лет, проживающего на Виттангигатан в районе Веллингбю. Небольшое исследование показало, что Йоран Мортенссон имеет квалификацию консультанта предприятий и владеет собственной фирмой, зарегистрированной на адрес почтового ящика на Флемминггатан на острове Кунгсхольмен. В целом у Мортенссона оказался любопытный послужной список. В восемнадцать лет, в 1983 году, он прошел военную службу в разведывательном подразделении береговой охраны, а затем поступил на работу в Вооруженные силы Швеции. Там он успел дослужиться до лейтенанта и в 1989 году переквалифицировался, начав учиться в Высшей школе полиции в Сольне. С 1991 по 1996 год работал в Стокгольмской полиции, откуда исчез в 1997 году и в 1999-м зарегистрировал собственную фирму.
Следовательно, СЭПО.
Микаэль прикусил нижнюю губу. Если только он не помешался на почве своих расследований, за ним следят, но столь топорно, что ему удалось это обнаружить.
А может, и не топорно? Ведь единственной причиной, по которой он обратил внимание на машину, был номерной знак, по странному стечению обстоятельств вызвавший у него определенные ассоциации. Если бы не буквы КАБ, он не удостоил бы машину и взгляда.
Всю пятницу «КАБ» блистал своим отсутствием. Микаэль не был уверен, но ему показалось, что в этот день его сопровождала красная «ауди», правда, разглядеть номер ему не удалось. Однако в субботу «вольво» вернулась.
Ровно через двадцать секунд после того, как Микаэль Блумквист покинул кафе «Копакабана», Кристер Мальм, сидящий в тени, за столиком кафе на другой стороне улицы, поднял цифровой аппарат «Никон» и сделал серию из двенадцати снимков. Он сфотографировал двух мужчин, вышедших из «Копакабаны» сразу после Микаэля и проследовавших за ним мимо кинотеатра.
Один из мужчин был довольно моложавым блондином неопределенного возраста. Другой казался немного постарше, с редкими светло-рыжими волосами и в темных очках. На обоих были джинсы и темные кожаные куртки.
Возле серой «вольво» они расстались. Тот, что постарше, открыл дверцу машины, а моложавый двинулся следом за Микаэлем Блумквистом в сторону метро.
Кристер Мальм опустил камеру и вздохнул. Он представления не имел, зачем Микаэль настойчиво просил его погулять в воскресенье днем вокруг кафе «Копакабана» и проверить, не обнаружится ли там серая машина марки «вольво» с нужным регистрационным номером. Согласно инструкции, Кристеру следовало попытаться сфотографировать человека, который, по мнению Микаэля, сразу после трех подойдет к машине и откроет дверцу. Параллельно ему надлежало проверить, не станет ли кто-нибудь тайно преследовать Микаэля.
Это выглядело как типичная игра в детектива Калле Блумквиста. Кристер Мальм никак не мог понять, параноик Микаэль по натуре или же обладает какими-то аномальными талантами. После событий в Госсеберге Микаэль совсем замкнулся, с ним стало трудно разговаривать. Правда, Микаэль всегда вел себя подобным образом, когда работал над каким-нибудь сложным материалом. Кристер помнил его таким же замкнутым и одержимым в период истории с Веннерстрёмом, но сейчас эти качества проявлялись отчетливее, чем когда-либо.
Однако Кристер без труда убедился, что за Микаэлем Блумквистом действительно следят. Здесь явно назревала какая-то новая чертовщина, которая, скорее всего, потребует от «Миллениума» времени, сил и ресурсов. Кристер Мальм считал, что теперь, когда главный редактор дезертировал в Большого Дракона и с таким трудом достигнутая стабильность «Миллениума» вдруг оказалась под угрозой, не самое лучшее время для игры в детективов. Но с другой стороны, он уже минимум десять лет не ходил ни на какие демонстрации, за исключением парада лиц нетрадиционной ориентации, и в это первомайское воскресенье спокойно мог откликнуться на просьбу Микаэля. Кристер поднялся и побрел за преследователем Микаэля Блумквиста, хотя этого от него уже не требовалось. Правда, уже на Лонгхольмсгатан он потерял мужчину из виду.
Поняв, что его телефон прослушивается, Микаэль Блумквист первым делом послал Хенри Кортеса купить старые мобильные телефоны, и Кортес буквально за гроши раздобыл нераспроданную партию аппаратов «Эрикссон Т10». Микаэль открыл анонимные счета для оплаты карточек и раздал резервные телефоны Малин Эрикссон, Хенри Кортесу, Аннике Джаннини, Кристеру Мальму и Драгану Арманскому, один, разумеется, оставив себе. Новые средства связи использовались только для разговоров, абсолютно не предназначенных для чужих ушей. Повседневное же телефонное общение шло по обычным официальным номерам. То есть всем приходилось таскать с собой по два мобильных телефона.
Из кафе «Копакабана» Микаэль поехал в «Миллениум», где в эти выходные дежурил Хенри Кортес. После убийства Залаченко Микаэль составил график дежурств, согласно которому в редакции «Миллениума» всегда находились люди и кто-нибудь оставался ночевать. Помимо его самого в графике значились Хенри Кортес, Малин Эрикссон и Кристер Мальм. Ни Лотту Карим, ни Монику Нильссон или менеджера по распределению рекламных площадей Сонни Магнуссона туда включать не стали. Им даже не предлагали. Лотта Карим безумно боялась темноты и ни за что в жизни не согласилась бы одна ночевать в редакции, Монику Нильссон темнота смущала меньше всего, но она работала над своими темами как безумная и принадлежала к числу людей, которые всегда уходят домой сразу после окончания рабочего дня. Сонни Магнуссону был шестьдесят один год, он не имел никакого отношения к редакционной работе, да и скоро собирался в отпуск.
— Есть что-нибудь новое? — поинтересовался Микаэль.
— Ничего особенного, — ответил Хенри Кортес. — В новостях сегодня, естественно, говорят о Первом мая.
Микаэль кивнул.
— Я посижу тут пару часиков. Можешь пока считать себя свободным, возвращайся к девяти.
Когда Хенри Кортес удалился, Микаэль подошел к своему письменному столу и, достав анонимный мобильный телефон, позвонил Даниэлю Улофссону, независимому журналисту из Гётеборга. За прошедшие годы «Миллениум» опубликовал несколько статей Улофссона, и Микаэль питал большое доверие к его способности добывать важный материал.
— Привет, Даниэль. Это Микаэль Блумквист. Ты свободен?
— Да.
— Мне нужно провести небольшую исследовательскую работу. Ты можешь выписать счет за пять дней, но никакой статьи от тебя не требуется. Или вернее, если захочешь, можешь написать на эту тему статью и мы ее опубликуем, но нас интересует только сам материал.
— Shoot.[183]
— Дело несколько деликатного свойства. Ты не должен обсуждать его ни с кем, кроме меня, и связываться со мной тебе придется только по интернетовскому адресу электронной почты. Я хочу, чтобы ты даже не упоминал о том, что проводишь исследование по заданию «Миллениума».
— Звучит заманчиво. Что тебе надо?
— Я хочу, чтобы ты сделал рабочий репортаж из Сальгренской больницы. Назовем его «Скорая помощь», и он сможет отразить разницу между реальностью и телесериалом. Мне надо, чтобы ты несколько дней понаблюдал за работой отделений неотложной помощи и интенсивной терапии. Поговори с врачами, сестрами, уборщицами и всеми, кто там работает. Каковы у них условия работы, чем они занимаются и тому подобное. И разумеется, нужны фотографии.
— Отделение интенсивной терапии? — переспросил Улофссон.
— Именно. Мне бы хотелось, чтобы ты обратил внимание на послеоперационный уход за тяжелыми больными в коридоре одиннадцать-С. Я хочу знать, как этот коридор выглядит на плане, кто там работает, как они выглядят и чем занимались раньше.
— Хм, — сказал Даниэль Улофссон. — Если не ошибаюсь, в одиннадцать-С проходит лечение некая Лисбет Саландер.
Его так легко не проведешь.
— Неужели? — удивился Микаэль Блумквист. — Любопытно. Разузнай, в какой палате она лежит, что находится в прилегающих помещениях и какой у нее распорядок дня.
— Предполагаю, что в этом репортаже речь пойдет совсем о другом, — сказал Даниэль Улофссон.
— Я уже говорил… Меня интересуют только собранные тобой сведения.
Они обменялись адресами электронной почты.
Открыв дверь палаты, сестра Марианн обнаружила Лисбет Саландер лежащей на спине прямо на полу.
— Хм, — произнесла сестра Марианн, выражая тем самым сомнение по поводу того, подобает ли лежать на полу в отделении интенсивной терапии. Однако она не могла не признать, что другого подходящего места для моциона у пациентки просто нет.
Согласно рекомендациям физиотерапевта, в течение тридцати минут Лисбет Саландер пыталась делать отжимания, растяжки и приседания и вся взмокла. У нее имелся длинный перечень движений, которые ей следовало ежедневно выполнять, чтобы укрепить мускулатуру плеча и бедер после перенесенной три недели назад операции. Лисбет тяжело дышала и чувствовала, что находится очень далеко от идеальной формы. Она быстро уставала, и при малейшем напряжении у нее что-то тянуло и болело в плече. Зато она, несомненно, шла на поправку. Головные боли, мучавшие ее в первое время после операции, утихли и возникали только иногда.
Лисбет считала, что уже достаточно здорова для выписки или хотя бы для попытки улизнуть из больницы, но подходящих возможностей не представлялось. С одной стороны, врачи еще не объявили ее здоровой, а с другой — дверь в палату была постоянно заперта и находилась под наблюдением чертова наемника из службы охраны, сидевшего на стуле в коридоре.
Она уже вполне окрепла для того, чтобы ее могли перевести в обычное реабилитационное отделение, однако после некоторых переговоров полиция и руководство больницы решили пока оставить Лисбет в палате номер 18. Эту палату было легко охранять, поблизости все время находился кто-нибудь из персонала, и она располагалась в конце загибавшегося буквой «Г» коридора. Начальство сочло, что проще держать Лисбет в коридоре 11-С, где персонал после убийства Залаченко был проинструктирован насчет мер безопасности и уже знаком с ее сложной ситуацией, чем переводить ее в другое отделение и менять уже устоявшийся порядок.
В любом случае выписка Лисбет Саландер из Сальгренской больницы считалась вопросом нескольких недель. Как только врачи сочтут ее достаточно здоровой, ее перевезут в Стокгольм, в следственный изолятор Крунуберг, где ей предстоит дожидаться суда. Принимать решение относительно времени выписки должен был доктор Андерс Юнассон.
Провести первый серьезный допрос доктор Юнассон разрешил полиции только через десять дней после выстрелов в Госсеберге, что вполне устраивало Аннику Джаннини. К сожалению, Андерс Юнассон ставил палки в колеса и самой Аннике, регламентируя общение с клиенткой, и это Аннику раздражало.
После переполоха в связи с убийством Залаченко доктор устроил глобальное обследование состояния Лисбет Саландер и учел тот факт, что, будучи подозреваемой в тройном убийстве, она, вероятно, испытала большой стресс. Андерс Юнассон не имел ни малейшего представления о степени ее виновности, но как врача его этот вопрос ни в коей мере не интересовал. Он просто пришел к выводу, что Лисбет Саландер подвергалась стрессу. В нее трижды стреляли, и одна из пуль попала ей в головной мозг и чуть ее не убила, после чего у нее никак не спадала температура и держались сильные головные боли.
Андерс Юнассон предпочел не рисковать. Убийца она или нет, Лисбет Саландер была его пациенткой и в его задачу входило заботиться о ее скорейшем выздоровлении. Поэтому он наложил запрет на посещения, никак не связанный с юридически обоснованным запретом прокурора. Он прописал лечение и полный покой.
Поскольку Андерс Юнассон считал, что полная изоляция является негуманной и что в отрыве от друзей хорошо себя чувствовать никто не может, он доверил адвокату Аннике Джаннини роль друга Лисбет Саландер. Юнассон серьезно поговорил с Анникой, объяснив ей, что она сможет навещать Лисбет каждый день и проводить с ней по одному часу. В это время ей разрешалось беседовать с пациенткой или просто сидеть молча, составляя той компанию, однако их разговоры, по возможности, не должны касаться житейских проблем Лисбет Саландер и надвигающихся юридических баталий.
— Лисбет Саландер стреляли в голову, и у нее очень серьезная травма, — внушал он. — Думаю, она вне опасности, но всегда существует риск возобновления кровотечений или возникновения осложнений. Ей надо дать покой и возможность вылечиться. Только после этого она сможет браться за свои проблемы с законом.
Анника Джаннини вняла логике рассуждений доктора Юнассона. Она провела с Лисбет Саландер несколько общих бесед, лишь намекнув на то, как выглядит их с Микаэлем стратегия, но возможности вдаваться в подробности первое время она не имела. Лисбет Саландер была попросту так напичкана болеутоляющими лекарствами и обессилена, что часто засыпала посреди разговора.
Драган Арманский взял фотографии, сделанные Кристером Мальмом, и принялся рассматривать двоих мужчин, выходящих из кафе «Копакабана» вслед за Микаэлем Блумквистом. Снимки получились на редкость четкими.
— Нет, — сказал он. — Раньше я их никогда не видел.
Микаэль кивнул. Они назначили встречу в кабинете Арманского в «Милтон секьюрити» в понедельник утром. В здание Микаэль вошел через гараж.
— Старший — это Йоран Мортенссон, владелец «вольво». Он преследовал меня, как совесть, не меньше недели, а может, и ранее.
— И вы утверждаете, что он из СЭПО.
Микаэль указал на составленную им историю карьеры Мортенссона — она говорила сама за себя. Арманский колебался: открытие Блумквиста вызывало у него противоречивые чувства.
Конечно, государственная тайная полиция вечно попадала впросак — это касалось не только шведской СЭПО, но, по всей видимости, и всех остальных разведывательных служб мира. Далеко за примером ходить не надо: французская тайная полиция послала команду водолазов-минеров в Новую Зеландию, чтобы взорвать судно Гринпис «Рейнбоу уорриор», что смело можно было рассматривать как самую идиотскую разведывательную операцию, возможно, за исключением участия президента Никсона в Уотергейте. При таком тупоумном командовании нечего удивляться, что регулярно возникают скандалы. Об успехах не сообщается никогда, зато когда делаются глупости или случаются провалы, СМИ набрасываются на службу безопасности со всей крепостью заднего ума.
Арманский никогда не понимал отношения шведских газет к СЭПО.
С одной стороны, СМИ рассматривали СЭПО как великолепный источник информации, и почти любая политическая оплошность выливалась в эффектные заголовки: «СЭПО подозревает, что…» Ссылка на СЭПО сразу придавала заголовку вес.
С другой стороны, СМИ и политики разных уровней дружно набрасывались на сотрудников СЭПО, следивших за шведскими гражданами, если их на этом деле ловили. Тут крылось нечто столь противоречивое, что Арманский каждый раз сомневался в здравомыслии как политиков, так и СМИ.
Против самого факта существования СЭПО Арманский ничего не имел. Кто-то ведь должен следить за тем, чтобы чокнутые национал-большевики, начитавшиеся Бакунина — или какого дьявола подобные неонацисты там читают, — не соорудили бомбу из минеральных удобрений с нефтью и не установили ее в фургоне перед резиденцией шведского правительства. Следовательно, необходимость в СЭПО была, и Арманский считал, что некоторый присмотр за гражданами, если он ведется во имя защиты общей безопасности, совсем даже не вреден.
Проблема, разумеется, заключалась в том, что организация, призванная вести наблюдение за гражданами, должна находиться под самым жестким общественным контролем и за ней должен осуществляться строжайший конституционный надзор. Деятельность же СЭПО оказывалась практически недоступной для наблюдения политиков и членов Риксдага, даже когда премьер-министр назначал специального проверяющего, которому на бумаге предоставлялся доступ ко всему. Арманскому давали почитать книгу Карла Линдбума «Задание», и по мере чтения он удивлялся все больше. В США десяток руководителей СЭПО незамедлительно отправили бы в следственный изолятор за обструкцию и заставили бы строем пройти через публичный допрос комиссии конгресса. В Швеции же они явно были недосягаемы.
Дело Лисбет Саландер показывало, что в этой организации что-то не в порядке, но, когда Микаэль Блумквист пришел и вручил ему мобильный телефон, свободный от прослушки, первой мыслью Драгана Арманского было, что Блумквист сошел с ума. Только вникнув в детали и изучив снимки Кристера Мальма, он с неохотой признал, что подозрения Блумквиста не лишены оснований. Это не предвещало ничего хорошего и означало, что заговор, жертвой которого пятнадцать лет назад стала Лисбет Саландер, действительно имеет место.
Для случайности тут было слишком много совпадений. Допустим, что Залаченко мог убить ненормальный борец с властями, но одновременно с этим у Микаэля Блумквиста и у Анники Джаннини похищают документ, составляющий основу доказательной базы. Это уже серьезно. А к тому же главный свидетель, Гуннар Бьёрк, взял да и повесился.
— Ладно, — сказал Арманский, забирая у Микаэля документы. — Итак, вы не против того, чтобы я передал это своему контактному лицу?
— Значит, вы говорите, что доверяете ему?
— Я знаю его как человека высоких моральных качеств и исключительной приверженности демократии.
— В СЭПО? — сказал Микаэль Блумквист с явным сомнением в голосе.
— Нам с вами необходимо прийти к согласию. Мы с Хольгером Пальмгреном оба одобрили ваш план и сотрудничаем с вами, но я утверждаю, что собственными силами нам с этим делом не справиться. Чтобы все не закончилось катастрофой, мы должны найти союзников среди властных структур.
— О'кей, — неохотно кивнул Микаэль. — Просто мне прежде никогда не приходилось выдавать информацию о материале до того, как он опубликован.
— Но в данном случае вы это уже сделали. Вы уже все рассказали мне, своей сестре и Пальмгрену.
Микаэль кивнул.
— А поделились информацией вы, поскольку сами понимаете, что это дело выходит далеко за рамки статьи в вашем журнале. В данном случае вы не посторонний репортер, а действующее лицо разворачивающихся событий.
Микаэль кивнул.
— И в качестве действующего лица вы нуждаетесь в помощи, чтобы суметь достичь поставленной цели.
Микаэль снова кивнул. В любом случае, он не рассказал всей правды ни Арманскому, ни Аннике Джаннини. У него и Лисбет Саландер по-прежнему имелись тайны от всего прочего человечества. Он пожал Арманскому руку.
Через три дня после того, как Эрика Бергер приступила к работе в качестве главного редактора-практиканта, действующий главный редактор «СМП» Хокан Морандер скончался прямо посреди рабочего дня. Он все утро просидел у себя в стеклянной клетке, а Эрика вместе с ответственным секретарем Петером Фредрикссоном проводила совещание со спортивной редакцией с целью познакомиться с сотрудниками и понять, как они работают. Сорокапятилетний Фредрикссон был, как и Эрика, относительно новым человеком в «СМП» и проработал здесь всего четыре года. Эрике он казался молчаливым, компетентным в самых разных вопросах и приятным человеком, поэтому она решила, что, когда примет командование кораблем, будет во многом полагаться на его суждения. Значительную часть рабочего времени она прикидывала, на кого сможет опираться и кого сразу привлечет к руководству газетой. Фредрикссон, безусловно, входил в число кандидатов. Вернувшись в центральную редакцию, они увидели, как Хокан Морандер поднялся и направился к двери.
Вид у него был ошеломленный.
Потом он внезапно наклонился вперед, схватился за спинку офисного кресла, а через несколько секунд рухнул на пол и умер еще до прибытия «скорой помощи».
Во второй половине дня в редакции царила растерянность. Около двух приехал председатель правления Боргшё и созвал сотрудников на краткое собрание, посвященное памяти главного редактора. Он говорил о том, что последние пятнадцать лет жизни Морандер посвятил газете, и о той цене, которую иногда приходится платить журналистам. Потом он объявил минуту молчания, а по окончании ее стал оглядываться по сторонам, словно не зная, что делать дальше.
Смерть на работе — явление необычное, даже редкое. По-хорошему, людям полагается умирать где-нибудь в другом месте. Они должны уходить на пенсию или попадать в больницу и потом внезапно становиться темой общего разговора в комнате для ланча. Кстати, ты слышал, что в пятницу умер старик Карлссон? Да, сердце. Профсоюз должен послать на похороны цветы. Смерть прямо на рабочем месте и на глазах у сотрудников затрагивает людей совсем по-другому. Эрика заметила, что редакцию охватил шок. Газета оказалась без рулевого. И вдруг она поняла, что многие сотрудники поглядывают на нее. На темную лошадку.
Хотя ее никто об этом не просил и толком не зная, что сказать, она выступила на полшага вперед и заговорила громким и твердым голосом:
— Я знала Хокана Морандера в общей сложности три дня. Это недолго, но даже столь краткое знакомство с ним позволяет мне со всей искренностью сказать, что я с удовольствием узнала бы его поближе.
Она сделала паузу, уголком глаза заметив, что Боргшё взглянул на нее и, казалось, удивлялся тому, что она вообще стала выступать. Эрика сделала еще шаг вперед. Не улыбайся. Тебе нельзя улыбаться, а то у тебя будет нерешительный вид. Она слегка повысила голос.
— Внезапная кончина Морандера создаст в редакции определенные проблемы. Я должна была сменить его только через два месяца и рассчитывала, что у меня будет время приобщиться к его опыту.
Она заметила, что Боргшё открыл рот, собираясь что-то сказать.
— Однако судьба распорядилась иначе, и нам предстоит пережить некоторый период притирания. Но Морандер был главным редактором ежедневной газеты, и завтра эта газета тоже должна выйти. У нас осталось девять часов до выхода тиража из типографии и четыре часа до сдачи передовицы. Можно узнать, кто из сотрудников был лучшим другом и ближайшим доверенным лицом Морандера?
Ненадолго воцарилось молчание — сотрудники косились друг на друга. Под конец откуда-то до Эрики донесся голос:
— Вероятно, это я.
Гуннар Магнуссон, шестьдесят один год, секретарь редакции, отвечающий за главную страницу газеты и работающий в «СМП» с тридцати пяти лет.
— Кто-то должен написать некролог Морандеру. Я этого сделать не могу… с моей стороны это было бы слишком самонадеянным. Вы в силах составить такой текст?
Немного поколебавшись, Гуннар Магнуссон кивнул:
— Я возьмусь за это.
— Мы используем всю страницу, отложив другой материал.
Гуннар еще раз кивнул.
— Нам потребуются фотографии… — Она покосилась направо и заметила главного бильд-редактора Леннарта Торкельссона. Тот кивнул.
— Надо браться за работу. В ближайшее время корабль будет, возможно, немного покачивать. Когда мне потребуется помощь в принятии решений, я буду с вами советоваться и полагаться на вашу компетентность и опыт. Вы ведь знаете, как делается эта газета, а мне предстоит еще некоторое время учиться.
Она обратилась к ответственному секретарю редакции Петеру Фредрикссону:
— Петер, насколько я поняла Морандера, вы — человек, к которому он испытывал большое доверие. На ближайшее время вам придется стать моим ментором и взвалить на свои плечи несколько больше, чем обычно. Я попрошу вас быть моим советчиком. Вы согласны?
Он кивнул. Что ему еще оставалось делать?
Эрика вновь вернулась к главной странице.
— Еще одно… все утро Морандер писал передовицу. Гуннар, не могли бы вы сесть за его компьютер и посмотреть, готова ли она? Если она даже не закончена, мы ее все равно опубликуем. Газета, которую мы делаем сегодня, по-прежнему является газетой Хокана Морандера.
Молчание.
— Если кому-то из вас нужен перерыв, чтобы немного побыть в одиночестве и прийти в себя, пожалуйста, прервите работу, не испытывая угрызений совести. Вы все сами знаете, когда у нас крайние сроки.
Молчание. Она отметила, что некоторые закивали со сдержанным одобрением.
— Go to work, boys and girls,[184] — тихо произнесла Эрика.
Йеркер Хольмберг беспомощно развел руками. На лицах Яна Бублански и Сони Мудиг читалось сомнение, Курт Свенссон оставался бесстрастным. Все трое рассматривали результат предварительного расследования, которое Хольмберг завершил этим утром.
— Ничего? — с удивлением произнесла Соня Мудиг.
— Ничего, — ответил Хольмберг, помотав головой. — Мы утром получили заключительный отчет патологоанатомов. Все указывает исключительно на самоубийство через повешенье.
Все перевели взгляды на фотографии, сделанные в гостиной летнего домика в Смодаларё. Ничто не внушало сомнений в том, что Гуннар Бьёрк, занимавший в Службе государственной безопасности должность заместителя начальника отдела по работе с иностранцами, добровольно влез на табуретку, прикрепил к крюку от люстры петлю, надел ее себе на шею и решительно оттолкнул табуретку на несколько метров. Патологоанатом сомневался относительно точного времени смерти, но в конце концов определил его как вторую половину дня 12 апреля. Бьёрка обнаружил 17 апреля не кто иной, как Курт Свенссон. Произошло это после того, как Бублански, неоднократно пытавшийся связаться с Бьёрком, рассердился и послал Свенссона, чтобы снова привезти его в полицию.
В какой-то момент в течение этих дней крюк на потолке не выдержал тяжести, и тело Бьёрка свалилось на пол. Свенссон увидел его через окно и поднял тревогу. Бублански и остальные, прибывшие на место, поначалу расценили его как место преступления, посчитав, что Бьёрка кто-то задушил. Крюк от люстры техническая группа обнаружила уже несколько позже. Йеркеру Хольмбергу поручили выяснить, как именно умер Бьёрк.
— Ничто не указывает на преступление или на то, что в этот момент там был кто-то еще, кроме Бьёрка, — сказал Хольмберг.
— А люстра…
— На люстре имеются отпечатки пальцев хозяина дома, вешавшего ее два года назад, и самого Бьёрка. А значит, снимал он.
— Откуда взялась веревка?
— С флагштока на заднем дворе. Кто-то отмотал примерно метра два. На подоконнике перед дверью на террасу лежала финка. Владелец дома говорит, что нож его и обычно лежит в ящике для инструментов под мойкой. Отпечатки пальцев Бьёрка имеются на ручке, лезвии и на ящике с инструментами.
— Хм, — произнесла Соня Мудиг.
— Что там были за узлы? — спросил Курт Свенссон.
— Обычные бабьи узлы. Сама удавка — просто петля. Возможно, это единственное, что несколько удивляет. Бьёрк ходил на яхтах и знал, как вяжутся настоящие узлы. Но кто ж знает, насколько человек, задумавший самоубийство, заботится о форме узлов.
— Наркотики?
— Согласно результатам токсилогической экспертизы, в крови Бьёрка имелись следы сильных обезболивающих таблеток. Это лекарство выдается только по рецепту, и оно как раз такого рода, как выписывали Бьёрку. Имелись еще следы алкоголя, но столь незначительные, что и говорить не о чем. Иными словами, он был более или менее трезв.
— Патологоанатом пишет, что у него есть ссадины.
— Трехсантиметровая ссадина на внешней стороне левого колена. Царапина. Я над этим думал, но оцарапаться он мог как угодно, например, удариться о край стула или что-нибудь в этом роде.
Соня Мудиг подняла фотографию, на которой было запечатлено сильно изменившееся лицо Бьёрка. Петля врезалась так глубоко, что под складкой кожи самой веревки видно не было. Лицо выглядело безобразно опухшим.
— Можно заключить, что, прежде чем вырвался крюк, он, по всей видимости, провисел несколько часов, вероятно, почти сутки. Вся кровь сконцентрирована отчасти в голове, поскольку удавка не давала ей разливаться по телу, отчасти в нижних частях конечностей. Когда крюк вырвался, тело ударилось о край стола грудной клеткой, там глубокая ссадина. Но эта рана появилась уже много позже наступления смерти.
— Отвратительный способ умирать, — сказал Курт Свенссон.
— Не знаю. Веревка была такой тонкой, что глубоко врезалась и остановила приток крови. Он, вероятно, потерял сознание в течение нескольких секунд и умер через одну-две минуты.
Бублански с отвращением захлопнул отчет о предварительном расследовании. Залаченко и Бьёрк оба, похоже, умерли в один день, и это ему совершенно не нравилось. Один застрелен сумасшедшим борцом с властями, а другой покончил с собой. Однако никакие рассуждения не могли изменить того факта, что обследование места преступления ни в малейшей степени не подтвердило подозрения, будто кто-то помог Бьёрку отправиться на тот свет.
— Он испытывал большое давление, — сказал Бублански. — Знал, что дело Залаченко вот-вот получит огласку и что он сам рискует попасть в тюрьму за нарушение закона о борьбе с проституцией и оказаться в центре внимания СМИ. Не знаю, чего он боялся больше. Он был нездоров, его долгое время мучили хронические боли… Не знаю. Я был бы признателен, если бы он оставил письмо или что-нибудь в этом роде.
— Многие из тех, кто совершает самоубийство, не оставляют никаких прощальных писем.
— Знаю. Ладно. Выбора у нас нет, о Бьёрке придется забыть.
Эрика Бергер не могла заставить себя сразу усесться в кресло Морандера в стеклянной клетке, отодвинув его личные вещи в сторону. Она условилась с Гуннаром Магнуссоном о том, что тот договорится с семьей Морандера и вдова подойдет, когда ей будет удобно, чтобы отобрать принадлежащие ей вещи.
Вместо этого Эрика очистила место за центральным столом, прямо посреди множества редакторов, установила там свой лэптоп и приняла командование на себя. Царил хаос, но через три часа после того, как она столь неожиданно встала у руля «СМП», главная страница газеты была сдана в печать. Гуннар Магнуссон написал четыре столбца о жизни и деятельности Хокана Морандера, в центре страницы поместили портрет покойного, его незаконченную передовицу — слева, а понизу дали серию фотографий. С точки зрения дизайна это было неверно, но недостатки скрашивал сильный эмоциональный заряд.
Около шести часов вечера Эрика просматривала рубрики первой страницы и обсуждала тексты с руководителем редакторов. В это время к ней подошел Боргшё и тронул за плечо. Она подняла взгляд.
— Могу я попросить вас на несколько слов?
Они прошли к кофейному автомату в комнате для ланча.
— Я только хочу сказать, что мне очень понравилось, как вы сегодня взяли на себя руководство. Думаю, вам удалось нас всех удивить.
— У меня не было особенного выбора. Но все пойдет гладко, только когда я как следует освоюсь.
— Мы это понимаем.
— Мы?
— Я имею в виду и сотрудников, и правление. Особенно правление. Однако после того, что произошло сегодня, я больше чем когда-либо уверен в том, что мы не ошиблись, остановив свой выбор на вас. Вы пришли сюда в последний момент и были вынуждены принимать дела в крайне затруднительной ситуации.
Эрика почти покраснела — такого с ней не бывало лет с четырнадцати.
— Могу я дать вам добрый совет…
— Разумеется.
— Я слышал, что вы тут обменивались мнениями по поводу расстановки заголовков с Андерсом Хольмом, руководителем отдела информации.
— Мы разошлись в том, под каким углом подавать статью, посвященную предложению правительства по налогам. Он вынес определенную позицию прямо в рубрику на месте, отведенном для новостей. А там мы должны подавать информацию нейтрально. Позиции следует раскрывать на главной странице. И раз уж мы об этом заговорили — я буду время от времени писать передовицы, но я, как вы знаете, не принадлежу к какой-либо политической партии, поэтому нам надо решить вопрос о том, кто будет руководить редакцией, работающей над главной страницей.
— Пока этим может заняться Магнуссон, — сказал Боргшё.
Эрика Бергер пожала плечами.
— Мне все равно, кого вы выделите. Но это должен быть человек, несущий полную ответственность за взгляды газеты.
— Я понимаю. Но я хочу лишь сказать, что вам, пожалуй, стоит предоставить Хольму некоторую свободу. Он работает в «СМП» давно и уже пятнадцать лет руководит информационным отделом. Он знает, что делает. Хольм бывает строптив, но он практически незаменим.
— Я знаю. Морандер мне говорил. Однако в подаче новостей ему все-таки придется подстраиваться под остальных. В конце концов, вы наняли меня, чтобы обновлять газету.
Боргшё задумчиво кивнул.
— О'кей. Будем решать проблемы по мере их поступления.
Когда Анника Джаннини в среду вечером, возвращаясь в Стокгольм, села на Гётеборгском центральном вокзале в поезд Х2000, она чувствовала себя усталой и раздраженной. Ей казалось, что в последний месяц она просто живет в этом поезде и практически перестала видеться с семьей. Анника сходила в вагон-ресторан за кофе, вернулась на свое место и открыла папку с записями последней беседы с Лисбет Саландер, которая явилась дополнительной причиной ее усталости и раздражения.
Анника также констатировала, что, поскольку брат и клиентка не имеют возможности общаться, заговор — если таковой существует — возник сам собой, они молчат о вещах, о которых им кажется естественным молчать. Неизвестно, в чем тут дело, но Микаэль Блумквист считает необходимым что-то скрывать.
Анника боялась, что речь идет о вопросах морали, которая являлась слабой стороной брата. Он считал себя другом Лисбет Саландер. Анника знала своего брата и его граничащую с тупостью лояльность по отношению к людям, которых он однажды причислил к друзьям, даже если друг оказывался несносен и стопроцентно ошибался. Ей также было известно, что Микаэль мог мириться со множеством глупостей, но что существовала некая граница, переходить которую нельзя. Где именно эта граница пролегала, зависело от конкретного лица, но Анника помнила случаи, когда Микаэль полностью порывал отношения с бывшими друзьями, если те совершали нечто, на его взгляд, аморальное и неприемлемое. Тогда он бывал непреклонен, разрыв происходил раз и навсегда и обсуждению не подлежал. Микаэль даже не отвечал на телефонные звонки, если указанное лицо звонило, чтобы униженно попросить прощения.
Что происходило в голове Микаэля Блумквиста, Анника Джаннини понимала, но не имела ни малейшего понятия о том, что творилось в голове Лисбет Саландер. Иногда ей казалось, что там полнейший штиль.
Микаэль говорил ей, что Лисбет Саландер бывает порой своенравной и не идет на контакт. До встречи с Лисбет Анника думала, что так будет лишь поначалу и весь вопрос в том, чтобы завоевать ее доверие. Однако после месяца бесед — правда, первые две недели прошли впустую, поскольку клиентка была не в силах поддерживать разговор, — Анника констатировала, что их общение по большей части является односторонним.
Также ей казалось, что Лисбет Саландер временами, похоже, пребывает в глубокой депрессии и не проявляет ни малейшего интереса к своему будущему. Она будто бы не понимала или не хотела понимать того, что Анника сможет ее полноценно защищать, только если получит доступ абсолютно ко всем фактам. Работать в потемках она не могла.
Лисбет Саландер была угрюма и немногословна. Она подолгу задумывалась, но, когда говорила, формулировала мысль четко. Часто она вообще не отвечала, а иногда вдруг выдавала ответ на вопрос, заданный Анникой несколькими днями раньше. Во время полицейских допросов Лисбет Саландер сидела в постели, словно воды в рот набрав, и смотрела прямо перед собой. Исключение составляли случаи, когда инспектор Маркус Эрландер спрашивал ее о том, что ей известно о Рональде Нидермане; тогда она смотрела на него и отвечала на вопросы по-деловому. Но стоило ему сменить тему, как она теряла интерес и снова устремляла взгляд вперед.
Анника была готова к тому, что Лисбет ничего не скажет полиции. С властями она не общалась из принципа, что в данном случае было к лучшему. Хотя Анника периодически чисто формально и призывала клиентку отвечать на вопросы полиции, на самом деле полное молчание Саландер ее очень устраивало. Причина была проста: последовательное молчание не содержало никакой лжи, в которой ее смогли бы уличить, и никаких противоречивых рассуждений, которые бы представили ее в суде в невыгодном свете.
Однако Аннику удивляла неколебимость клиентки. Однажды, оставшись один на один с Лисбет, она спросила, почему та чуть ли не демонстративно отказывается разговаривать с полицейскими.
— Они извратят мои слова и обернут их против меня.
— Но если ты не станешь ничего объяснять, тебя осудят.
— Ну и пусть. Я этой каши не заваривала. А если им хочется меня за нее осудить, это их проблема.
Аннике же Лисбет Саландер постепенно рассказала почти обо всем, что произошло в Сталлархольме, правда, слова из нее приходилось буквально вытягивать. Только об одном она отказывалась говорить — о том, откуда у Магге Лундина взялась пуля в ноге. Как Анника ни приставала к ней с этим вопросом, Лисбет Саландер только дерзко смотрела на нее, улыбаясь своей кривой улыбкой.
Она рассказала и о происшедшем в Госсеберге, правда, умолчав о причинах, по которым выслеживала своего отца. Приехала она туда с целью его убить — как утверждал прокурор — или чтобы его образумить? С юридической точки зрения разница была огромной.
Когда Анника заговорила о ее бывшем опекуне, адвокате Нильсе Бьюрмане, Лисбет сделалась еще более немногословной. Она регулярно отвечала, что не убивала его и что это не входит в выдвинутое против нее обвинение.
А когда Анника коснулась ключевого момента во всей истории — роли доктора Петера Телеборьяна в событиях 1991 года, Лисбет окончательно замолчала.
«Это никуда не годится, — сделала вывод Анника. — Если Лисбет мне не доверяет, мы проиграем процесс. Мне необходимо поговорить с Микке».
Лисбет Саландер сидела на краю кровати и смотрела в окно, из которого ей был виден фасад по другую сторону автостоянки. Ее никто не беспокоил, и с тех пор, как Анника Джаннини встала и в порыве гнева захлопнула за собой дверь, она просидела неподвижно уже больше часа. Снова прорезалась головная боль, но не сильная и какая-то отдаленная, однако чувствовала она себя отвратительно.
Она разозлилась на Аннику Джаннини. С практической точки зрения Лисбет было ясно, зачем адвокат постоянно копается в деталях ее прошлого. Умом она понимала, для чего Аннике нужны абсолютно все факты, но ей совершенно не хотелось рассказывать о своих чувствах и действиях. Ее жизнь не должна никого касаться. Она не виновата в том, что ее отцом оказался патологический садист и душегуб. Она не виновата в том, что ее брат — профессиональный убийца. Слава богу, никому не известно, что он ее брат, иначе бы это тоже наверняка поставили ей в вину во время психиатрического обследования, которое рано или поздно будет проводиться. Она не убивала Дага Свенссона и Миа Бергман. И не она назначила себе опекуна, оказавшегося скотиной и насильником.
Тем не менее именно ее жизнь выворачивают наизнанку и ей приходится объясняться и просить прощения за то, что она себя защищала.
Ей хотелось, чтобы ее оставили в покое. В конце концов, главное быть в ладу с собой. Она не ждала, что кто-нибудь станет ей другом. Чертова Анника Джаннини, вероятно, стоит на ее стороне, но тут дружба носит профессиональный характер, поскольку та ее адвокат. Где-то еще имеется Чертов Калле Блумквист — Анника о брате особенно не распространялась, а Лисбет никогда о нем не спрашивала. Она не рассчитывала, что он станет особенно надрываться после того, как убийство Дага Свенссона раскроют и у него появится желаемый материал.
Ее интересовало, что думает о ней после всего произошедшего Драган Арманский.
Было любопытно, как расценивает ситуацию Хольгер Пальмгрен.
Анника Джаннини говорила, что они оба заняли место в ее углу ринга, но это ведь только слова. Они ничего не могут сделать, чтобы решить ее личные проблемы.
Она задумалась о том, какие чувства испытывает к ней Мириам By.
Задумалась над собственными чувствами по отношению к самой себе и пришла к выводу, что по большому счету собственная жизнь ей безразлична.
Внезапно ее одиночество нарушили — охранник вставил ключ в замок и впустил к ней доктора Андерса Юнассона.
— Добрый вечер, фрёкен Саландер. Как мы себя сегодня чувствуем?
— О'кей, — ответила она.
Он проверил ее журнал, чтобы убедиться в отсутствии высокой температуры. Лисбет привыкла к визитам, которые он наносил ей раза два в неделю, и из всех людей, занимавшихся ею и тыкавших в нее пальцами, только к нему она испытывала определенную долю доверия. Она ни разу не заметила, чтобы он на нее странно косился. Он заходил к ней в палату, немного с ней разговаривал и проверял, как себя чувствует ее тело. Не задавал вопросов о Рональде Нидермане или Александре Залаченко, не спрашивал, в своем ли она уме или почему полиция держит ее под замком. Его, похоже, интересовало лишь, как работают ее мышцы, как продвигается заживление раны мозга и как ее самочувствие в целом.
Кроме того, ему доводилось копаться у нее в мозгу в самом прямом, физическом смысле. А она считала, что к человеку, копавшемуся в твоем мозгу, надо относиться с уважением. К своему удивлению, она обнаружила, что воспринимает визиты Андерса Юнассона как приятные, несмотря на то что он ее щупал и анализировал кривые ее температуры.
— Ничего, если я в этом удостоверюсь?
Он провел обычный осмотр — посмотрел ее зрачки, послушал дыхание, измерил пульс и проверил РОЭ.
— Как мои дела?
— Дело явно идет на поправку, но надо больше заниматься гимнастикой. И ты расчесываешь корочку раны на голове — прекрати это делать.
Он сделал паузу.
— Можно задать тебе личный вопрос?
Она покосилась на него. Он дождался, чтобы она кивнула.
— Этот дракон… я не видел татуировку целиком, но понимаю, что она огромная и покрывает большую часть спины. Зачем ты ее себе сделала?
— Ты ее не видел?
Он вдруг улыбнулся.
— Я хочу сказать, что видел ее только мельком. Но когда ты находилась в моем обществе без одежды, я был целиком поглощен остановкой кровотечений, извлечением из тебя пуль и тому подобным.
— Почему ты спросил?
— Из чистого любопытства.
Лисбет Саландер надолго задумалась. В конце концов она посмотрела на него.
— Я сделала ее по личным соображениям, рассказывать о которых мне не хочется.
Поразмыслив над ответом, Андерс Юнассон задумчиво кивнул.
— О'кей. Извини, что я спросил.
— Хочешь на нее посмотреть?
Он явно удивился.
— Ну, почему бы и нет.
Лисбет повернулась к нему спиной и задрала рубашку на голову, встав так, чтобы свет от окна падал ей на спину. Андерс Юнассон констатировал, что дракон занимает существенную часть правой стороны спины. Он начинался высоко на плече и заканчивался, немного заходя хвостом на бедро. Татуировка была красивой и профессионально сделанной и выглядела как настоящее произведение искусства.
Через некоторое время Лисбет повернула голову.
— Удовлетворен?
— Очень красиво. Но должно быть, тебе было чертовски больно.
— Да, — призналась она. — Было больно.
Андерс Юнассон покинул палату Лисбет Саландер в некоторой растерянности. Ее физическим состоянием он остался доволен, но он никак не мог понять эту странную девушку. Не требовалось сдать магистерский экзамен по психологии, чтобы прийти к выводу, что ее душевное состояние оставляет желать лучшего. Разговаривала она с ним любезно, но с откровенной подозрительностью. Ему было также известно, что она любезна и с остальным персоналом, но не произносит ни звука, когда ее посещают полицейские. Она проявляла исключительную, непробиваемую замкнутость, все время демонстративно держась от окружающих на расстоянии.
Полиция содержала ее под замком, а прокурор намеревался обвинить в попытке убийства и нанесении тяжкого вреда здоровью. Андерса Юнассона озадачивало, откуда у такой маленькой хрупкой девушки взялась физическая сила, необходимая для подобных действий, сопряженных с грубым насилием, да еще по отношению к взрослому мужчине.
О драконе он спросил в основном для того, чтобы нащупать какую-нибудь личную тему разговора. На самом деле его совсем не интересовало, зачем она так себя разукрасила, но он предполагал, что раз она решилась нанести на тело столь крупную татуировку, то это имело для нее какое-то особое значение. То есть тема казалась вполне подходящей для завязывания разговора.
У него вошло в привычку посещать ее раза два в неделю. Вообще-то эти посещения в его рабочем графике не значились — ее лечащим врачом была доктор Хелена Эндрин. В то же время Андерс Юнассон являлся главным врачом отделения травматологии и был чрезвычайно доволен своими действиями в ту ночь, когда Лисбет Саландер привезли в больницу. Он принял правильное решение, когда предпочел извлечь пулю, и, судя по всему, после пулевого ранения у Саландер не возникло никаких осложнений вроде провалов в памяти, снижения физических функций и прочих признаков инвалидности. Если ее выздоровление пойдет так и дальше, то она покинет больницу с рубцом на голове, но без каких-либо других последствий. О том же, какие рубцы образовались у нее в душе, он судить не мог.
Подходя к своему кабинету, он обнаружил, что возле двери, прислонившись к стене, стоит мужчина в темном пиджаке.
— Доктор Юнассон?
— Да.
— Здравствуйте, меня зовут Петер Телеборьян. Я главный врач психиатрической клиники Святого Стефана в Упсале.
— Конечно, я вас знаю.
— Отлично. Если у вас найдется время, я хотел бы с вами поговорить.
Андерс Юнассон отпер дверь кабинета.
— Чем я могу быть вам полезен? — поинтересовался он.
— Это касается одной из ваших пациенток. Лисбет Саландер. Мне нужно ее повидать.
— Хм. В таком случае вам необходимо попросить разрешения у прокурора. Она находится под арестом, и пускать к ней посетителей запрещено. О посещениях надо также заранее предупреждать адвоката Саландер…
— Да-да, я знаю. Я подумал, что в этом случае мы обойдемся без бюрократической волокиты. Поскольку я врач, вы можете пропустить меня к ней по чисто медицинским соображениям.
— Ну, в принципе такая мотивировка возможна. Однако я не совсем понимаю, с чем это связано.
— Когда Лисбет Саландер постоянно находилась на излечении в клинике Святого Стефана, я несколько лет был ее психиатром. Я вел ее до восемнадцати лет, когда по решению суда ее выпустили из интерната, правда, под присмотр опекуна. Следует заметить, что я, естественно, был против этого. С тех пор ей фактически предоставили делать, что она хочет, и сегодня мы наблюдаем результат.
— Понимаю, — сказал Андерс Юнассон.
— Я по-прежнему чувствую за нее большую ответственность и хотел бы иметь возможность оценить масштабы ухудшения, произошедшего за последние десять лет.
— Ухудшения?
— По сравнению с тем временем, когда она получала квалифицированную помощь. Я полагал, что, как коллеги, мы всегда сможем договориться и найти подобающее решение.
— Пока я не забыл… Вероятно, как коллега коллеге, вы можете помочь мне разобраться в одном вопросе. Когда она поступила в Сальгренскую больницу, я принял все меры к тому, чтобы составить полную картину ее состояния здоровья. Один коллега запросил судебно-медицинское заключение по поводу Лисбет Саландер, написанное неким доктором Йеспером X. Лёдерманом.
— Совершенно верно. Я был у Йеспера руководителем докторской диссертации.
— Понятно. Но я отметил, что судебно-медицинское заключение очень неопределенно.
— Надо же.
— Оно не содержит никакого диагноза и в основном производит впечатление академического изучения упорно молчащего пациента.
Петер Телеборьян засмеялся.
— Да, с ней нелегко. Как следует из заключения, она последовательно отказывалась разговаривать с Лёдерманом, в результате чего ему пришлось выражаться неопределенно. И он поступил совершенно правильно.
— Понимаю. Однако рекомендация тем не менее заключалась в помещении ее в интернат.
— В ее основе лежит предшествующая история Лисбет Саландер. За многие годы у нас ведь сложилась полная картина ее болезни.
— Вот этого-то я никак и не могу понять. Когда она сюда поступила, мы пытались заказать из клиники Святого Стефана ее журнал, но до сих пор его не получили.
— Сожалею, но по решению суда на нем стоит гриф секретности.
— Понятно. А как же мы здесь можем обеспечить ей надлежащий уход, если нам не дают доступа к ее журналу? Ведь сейчас медицинскую ответственность за нее несем мы.
— Я занимался ею с тех пор, как ей исполнилось двенадцать лет, и думаю, во всей Швеции нет врача, столь хорошо представляющего себе картину ее болезни.
— Которая показывает?..
— Лисбет Саландер страдает серьезными психическими отклонениями. Как вам известно, психиатрия не принадлежит к числу точных наук. Я бы не взялся поставить точный диагноз, но у нее имеются откровенно навязчивые идеи с явными чертами параноидальной шизофрении. Картину дополняют маниакально-депрессивные периоды плюс отсутствие эмпатии.
Андерс Юнассон десять секунд всматривался в доктора Петера Телеборьяна, а потом развел руками.
— Не мне предлагать диагнозы доктору Телеборьяну, но вы никогда не обдумывали куда более простую возможность?
— То есть?
— Например, синдром Аспергера. Я, разумеется, не проводил никакого психиатрического обследования Лисбет Саландер, но если бы мне пришлось высказывать спонтанное предположение, то напрашивается мысль о какой-то форме аутизма. Это бы объяснило ее неприспособляемость к общепринятым нормам поведения.
— Сожалею, но пациенты с синдромом Аспергера обычно не поджигают своих родителей. Поверьте, я никогда прежде не встречал столь ярко выраженного социопата.
— Мне она кажется замкнутой, но не параноидальным социопатом.
— Она исключительно манипулятивна, — сказал Петер Телеборьян. — Она демонстрирует то, что, как ей кажется, вам хочется увидеть.
Андерс Юнассон слегка нахмурил брови. Совершенно неожиданно слова Петера Телеборьяна вступили в противоречие с собственной комплексной оценкой Лисбет Саландер. Какой он ее уж точно не посчитал бы, так это манипулятивной. Напротив — она была человеком, твердо державшим дистанцию от окружающих, и не демонстрировала абсолютно никаких эмоций. Он попытался подстроить нарисованную Телеборьяном картину к собственному представлению о Лисбет Саландер.
— Вы ведь наблюдали ее в течение короткого времени, в период вынужденной пассивности, вызванной ранениями. А я видел ее вспышки ярости и безрассудную ненависть. Я много лет потратил на попытки помочь Лисбет Саландер. И поэтому я здесь. Я предлагаю сотрудничество между Сальгренской больницей и клиникой Святого Стефана.
— О какого рода сотрудничестве вы говорите?
— Вы будете заниматься ее физическими проблемами, и я убежден, что лучшего ухода никто ей предоставить не сможет. Но меня очень беспокоит ее психическое состояние, и мне бы хотелось подключиться на ранней стадии. Со своей стороны я готов предоставить любую помощь.
— Понимаю.
— Мне нужно посетить ее для того, чтобы, в первую очередь, оценить ее состояние.
— Я понимаю. Но, к сожалению, не смогу вам помочь.
— Простите?
— Как я уже сказал, она находится под арестом. Если вы хотите начать ее психиатрическое лечение, вам придется обратиться к прокурору Йервас, которая принимает решения по таким вопросам, и это должно происходить при участии адвоката Анники Джаннини. Если речь идет о судебно-психиатрической экспертизе, то вам это должен поручить суд.
— Именно всех этих бюрократических проволочек я и хотел избежать.
— Да, но я несу за Лисбет Саландер ответственность, и если ей вскоре предстоит предстать перед судом, то нам необходимо иметь четкие документальные обоснования всех принятых нами мер. Значит, мы вынуждены следовать всем бюрократическим правилам.
— Я понимаю. Могу даже открыть, что я уже получил запрос от стокгольмского прокурора Рихарда Экстрёма по поводу судебно-психиатрической экспертизы. Она понадобится в связи с судебным процессом.
— Ну и прекрасно. Тогда вы получите разрешение на посещение Лисбет Саландер безо всяких нарушений инструкций с нашей стороны.
— Но есть риск, что пока мы станем заниматься бюрократической волокитой, ее состояние будет постоянно ухудшаться. Меня волнует только ее здоровье.
— Меня тоже, — сказал Андерс Юнассон. — И, между нами говоря, я не вижу никаких признаков того, что она психически больна. У нее серьезные ранения и очень сложная жизненная ситуация. Но я абсолютно не ощущаю, чтобы она была шизофреничкой или страдала от параноидальных навязчивых идей.
Доктор Петер Телеборьян потратил еще довольно много времени, пытаясь заставить Андерса Юнассона изменить свое решение. Поняв наконец, что все бесполезно, он резко встал и попрощался.
После этого Андерс Юнассон долго сидел, задумчиво глядя на кресло, которое покинул Телеборьян. Конечно, и раньше бывало, что другие врачи связывались с ним, высказывали свои взгляды или давали советы по поводу лечения. Но почти всегда это делали специалисты, перед тем уже работавшие с данными пациентами и отвечавшие за ту или иную форму проводимого лечения. Но прежде никогда не случалось, чтобы перед ним, словно летающая тарелка, возникал психиатр и чуть ли не требовал допустить его, в обход нормальных бюрократических процедур, к пациенту, которого не видел на протяжении многих лет.
Через некоторое время Андерс Юнассон покосился на часы и отметил, что уже почти семь. Он поднял трубку и позвонил Мартине Карлгрен, психологу Сальгренской больницы, при необходимости приглашавшемуся в травматологическое отделение.
— Привет. Рабочий день у тебя, вероятно, уже закончился. Я тебя от чего-нибудь отрываю?
— Ничего страшного. Я дома и ничем особенным не занята.
— Я тут сижу в раздумьях. Ты ведь разговаривала с нашей пациенткой Лисбет Саландер. Не могла бы ты рассказать мне о своих впечатлениях?
— Ну, я посещала ее трижды и предлагала ей поговорить. Она вежливо, но решительно отказалась.
— Какое она произвела на тебя впечатление?
— Что ты имеешь в виду?
— Мартина, я знаю, что ты не психиатр, но ты разумный и понятливый человек. Какое у тебя создалось о ней впечатление?
Мартина Карлгрен немного поколебалась.
— Не знаю, как лучше ответить на твой вопрос. Я дважды встречалась с ней, когда она относительно недавно поступила и чувствовала себя настолько плохо, что мне толком не удалось установить с ней контакт. Потом я посетила ее примерно неделю назад по просьбе Хелены Эндрин.
— Почему Хелена просила тебя к ней зайти?
— Лисбет Саландер физически идет на поправку, но в основном лежит и смотрит в потолок. Доктор Эндрин хотела, чтобы я за ней понаблюдала.
— И что из этого получилось?
— Я представилась, мы пару минут поговорили. Я спросила, как она себя чувствует и нет ли у нее потребности в собеседнике. Она ответила, что нет. Я спросила, не могу ли я ей чем-нибудь помочь. Она попросила меня потихоньку принести ей пачку сигарет.
— Она проявляла раздражение или враждебность?
Мартина Карлгрен немного подумала.
— Нет, этого утверждать я бы не стала. Она была спокойна, но держала большую дистанцию. Я восприняла ее мольбу о сигаретах скорее как шутку, чем как серьезную просьбу. Я спросила, не хочется ли ей что-нибудь почитать и не принести ли ей книг. Она поначалу отказалась, но потом спросила, нет ли у меня каких-нибудь научных журналов, где бы говорилось о генетике и исследованиях мозга.
— О чем?
— О генетике.
— О генетике?
— Да. Я ответила, что в нашей библиотеке имеются кое-какие научно-популярные книги по этой тематике. Это ее заинтересовало. Она сказала, что уже читала книги по данной теме, и назвала несколько базовых работ, о которых я никогда не слышала. То есть ее больше интересовали исследовательские статьи.
— Вот как? — с изумлением произнес Андерс Юнассон.
— Я сказала, что в библиотеке для пациентов таких специальных изданий, вероятно, нет — у нас ведь там больше «Филипа Марлоу»,[185] чем научной литературы, — но обещала посмотреть, что мне удастся найти.
— И ты что-нибудь нашла?
— Я сходила в библиотеку и взяла несколько номеров журналов «Нью Ингленд джорнал оф медсин» и «Нейчур». Она осталась довольна и поблагодарила меня за приложенные усилия.
— Но это же сложные журналы, в них в основном сугубо научные статьи.
— Она читает их с большим интересом.
Андерс Юнассон ненадолго утратил дар речи.
— Как ты оцениваешь ее психическое состояние?
— Замкнутая. Она не стала обсуждать со мной ничего личного.
— Кажется ли она тебе психически больной, маниакально-депрессивной или страдающей паранойей?
— Отнюдь нет. Иначе бы я подняла тревогу. Она, безусловно, своеобразна, имеет большие проблемы и пребывает в состоянии стресса. Но она спокойна, разумна и, похоже, справляется со своей ситуацией.
— О'кей.
— Но почему ты спрашиваешь? Что-нибудь случилось?
— Нет, ничего не случилось. Я просто не могу в ней разобраться.
Микаэль Блумквист отложил в сторону папку с материалами исследования, проведенного гётеборгским журналистом Даниэлем Улофссоном, и задумчиво взглянул в окно, на людской поток на Гётгатан. Этот вид он считал чуть ли не самым большим плюсом своего кабинета. На Гётгатан круглосуточно кипела жизнь, и, сидя у окна, он никогда не чувствовал себя отрезанным от общества или одиноким.
Микаэль ощущал себя не в своей тарелке, хотя никаких неотложных дел у него не было. Он упорно продолжал работать над статьями, которыми намеревался заполнить летний номер «Миллениума», однако постепенно убедился, что материал получается слишком обширным и не поместится даже в тематический номер. В ситуации с делом Веннерстрёма было то же самое, и он решил снова опубликовать материал отдельной книгой. У него уже набралось порядка 150 страниц, и он рассчитывал, что вся книга получится примерно страниц в 300–350.
Простая часть была уже готова. Микаэль описал убийство Дага Свенссона и Миа Бергман и рассказал о том, как получилось, что их тела обнаружил именно он, объяснил, почему под подозрение попала Лисбет Саландер. Целую главу, объемом в тридцать семь страниц, он посвятил критике, во-первых, газетной писанины о Лисбет, а во-вторых, прокурора Рихарда Экстрёма и, косвенно, всего полицейского расследования. По трезвом размышлении он смягчил критику в адрес Бублански и его коллег — после того, как изучил видеозапись пресс-конференции Экстрёма, со всей очевидностью показывавшую, что Бублански чувствовал себя там крайне неловко и явно был недоволен поспешными выводами прокурора.
После драматической вступительной части он двинулся в глубь времен и описал прибытие в Швецию Залаченко, детские годы Лисбет Саландер и события, приведшие к тому, что ее заперли в больнице Святого Стефана в Упсале. Микаэль приложил максимум усилий, чтобы полностью уничтожить доктора Петера Телеборьяна и покойного Гуннара Бьёрка. Он описал судебно-психиатрическую экспертизу 1991 года и объяснил, почему Лисбет Саландер представляла угрозу для державшихся в тени государственных чиновников, взявших на себя труд защищать русского перебежчика, а также привел большие фрагменты из переписки между Телеборьяном и Бьёрком.
Далее он описал новую жизнь Залаченко в качестве гражданина Швеции и его бандитскую деятельность, его помощника Рональда Нидермана, историю с похищением Мириам By и вмешательством Паоло Роберто. Под конец он обобщил события в Госсеберге, приведшие к тому, что Лисбет Саландер подстрелили и закопали, и объяснил, как произошло совершенно нелепое убийство полицейского, когда Нидерман был уже пойман.
Дальше писать стало труднее. Проблема заключалась в том, что в материале по-прежнему имелись существенные лакуны. Гуннар Бьёрк действовал не в одиночку. За развернувшимися событиями, несомненно, стояла целая группа лиц, обладавшая возможностями и влиянием, иначе и быть не могло. В конце концов Микаэль пришел к выводу, что противоправные действия по отношению к Лисбет Саландер не могли быть санкционированы правительством или руководством Службы государственной безопасности. За таким выводом стояло не преувеличенное доверие к властным структурам, а знание человеческой натуры. Если бы у них имелась политическая поддержка, удержать операцию такого рода в тайне было бы невозможно. Кто-нибудь обязательно начал бы выяснять с кем-нибудь отношения и насплетничал, вследствие чего СМИ вышли бы на дело Саландер еще несколько лет тому назад.
Микаэль представлял себе «Клуб Залаченко» как маленькую законспирированную группу, действующую в собственных интересах. Но он не мог установить личность никого из этих людей, кроме разве что сорокалетнего Йорана Мортенссона — полицейского, имеющего еще какую-то секретную должность и занимавшегося слежкой за самим Микаэлем.
По мысли Микаэля, книгу следовало успеть напечатать к самому началу процесса над Лисбет Саландер. Вместе с Кристером Мальмом они планировали издание в мягкой обложке, чтобы рассылать ее одним пакетом с летним, более дорогим номером «Миллениума». Микаэль роздал задания Хенри Кортесу и Малин Эрикссон, которым предстояло написать статьи об истории Службы государственной безопасности, о деле Информационного бюро и тому подобном.
В том, что процесс против Лисбет Саландер состоится, сомневаться не приходилось.
Прокурор Рихард Экстрём возбудил дело по обвинению в причинении тяжкого вреда здоровью Магге Лундина и жестоком избиении или попытке убийства Карла Акселя Бодина — он же Александр Залаченко.
Дата судебного процесса назначена еще не была, но Микаэль раздобыл от коллег-журналистов информацию о том, что Экстрём планирует процесс на июль, в определенной зависимости от состояния здоровья Лисбет Саландер. Идею Микаэль понимал. Судебный процесс посреди лета всегда привлекает меньше внимания, чем в другое время года.
Он наморщил лоб и посмотрел в окно своего кабинета в редакции «Миллениума».
Ничего еще не закончилось. Заговор против Лисбет Саландер продолжается. Это единственное объяснение прослушиванию телефонов, нападению на Аннику Джаннини и краже отчета о Саландер от 1991 года. А возможно, и убийству Залаченко.
Но ему не хватало доказательств.
Совместно с Малин Эрикссон и Кристером Мальмом Микаэль принял решение о том, что к судебному процессу издательство «Миллениума» выпустит и книгу Дага Свенссона о траффикинге. Лучше уж представить весь набор сразу, да и откладывать издание причин не было. Напротив — именно в этот момент книга вызовет наибольший интерес. Главную ответственность за окончательное редактирование труда Дага Свенссона возложили на Малин, а Хенри Кортес помогал Микаэлю в написании книги о деле Саландер. Тем самым Лотта Карим и Кристер Мальм (против собственной воли) сделались временными ответственными секретарями редакции «Миллениума», в которой для всех прочих тем остался единственный репортер — Моника Нильссон. В результате такой повышенной рабочей нагрузки вся редакция взмолилась, и Малин Эрикссон заключила контракты на написание статей с несколькими независимыми журналистами. За это, естественно, предстояло выложить много денег, но выбора у них не было.
Микаэль записал на желтом листочке для заметок, что ему необходимо связаться с семьей Дага Свенссона по вопросу авторских прав. Он уже выяснил, что единственными наследниками Дага являются родители, проживающие в Эребру. На практике ему не требовалось разрешения, чтобы издать книгу под именем Дага Свенссона, но он все равно собирался лично съездить к ним в Эребру, чтобы получить их одобрение. Он все время откладывал поездку, поскольку занимался слишком многим сразу, но чувствовал, что уже самое время поставить в этом вопросе точку.
Но оставалась еще сотня других деталей. Например, как ему освещать в текстах Лисбет Саландер. Для принятия окончательного решения ему обязательно требовалось лично переговорить с ней и получить ее согласие на то, чтобы раскрыть правду или хотя бы часть правды. А поговорить с Лисбет Саландер лично он не мог, поскольку она находилась под арестом и посещать ее было запрещено.
В этом отношении Анника Джаннини помочь ему тоже не могла. Она дисциплинированно соблюдала все правила и не собиралась становиться девочкой на побегушках, носящей тайные записки Микаэля Блумквиста. Анника также не рассказывала ничего о своих беседах с клиенткой, кроме тех случаев, когда речь шла о заговоре и ей требовалась помощь. Микаэль злился, но признавал правильность ее позиции. В результате он не имел представления, сообщила ли Лисбет Аннике о том, что бывший опекун ее насиловал и что она отомстила ему, сделав у него на животе поразительную татуировку. Пока Анника об этом не заговаривала, Микаэль тоже не мог сказать ни слова.
Но прежде всего изоляция Лисбет Саландер создавала одну глобальную проблему. Она являлась экспертом в компьютерах и хакером, о чем Микаэль знал, а Анника нет. Микаэль пообещал Лисбет никогда не раскрывать ее тайны и держал слово, однако в данный момент он очень нуждался в этих ее способностях.
Значит, необходимо каким-то образом установить контакт с Лисбет Саландер.
Он вздохнул, снова открыл папку Даниэля Улофссона и вынул из нее две бумаги. Одна из них представляла собой выдержку из документов регистрационной службы: паспорт Идриса Хиди, 1950 года рождения, — мужчины с усами, желтоватой кожей и темными волосами, седеющими на висках.
На второй бумаге Даниэль Улофссон суммировал сведения об Идрисе Хиди.
Хиди был курдским беженцем из Ирака. Даниэль Улофссон накопал гораздо больше информации об Идрисе Хиди, чем о любом другом сотруднике больницы. Причина такого информационного несоответствия заключалась в том, что Идрис Хиди одно время привлекал внимание прессы и встречался во многих текстах Архива СМИ.
Родившись в 1950 году в городе Мозул, на севере Ирака, Идрис Хиди выучился на инженера и в 70-е годы своим трудом способствовал экономическому скачку страны. В 1984 году он начал работать учителем в строительно-технической гимназии в Мозуле. К политическим активистам он не относился, но, к сожалению, был курдом и в Ираке Саддама Хусейна подпадал под определение «потенциальный преступник». Первого октября 1987 года отца Идриса Хиди арестовали по подозрению в курдской политической активности. В чем именно заключалось преступление, не уточнялось, но он был казнен как изменник родины, вероятно, в январе 1988 года. Двумя месяцами позже иракская тайная полиция арестовала Идриса Хиди, как раз когда он только начинал урок по теории сопротивления материалов для мостовых конструкций. Его отвезли в тюрьму за пределами Мозула, где в течение одиннадцати месяцев сильно пытали с целью заставить признаться. Каких признаний от него ожидали, Идрис Хиди никак не мог понять, и пытки, соответственно, продолжались.
Первого марта 1989 года дядя Идриса Хиди заплатил местному лидеру партии Баас сумму, соответствующую пятидесяти тысячам шведских крон, что сочли достаточной компенсацией за ущерб, нанесенный Идрисом Хиди иракскому государству. Через два дня его освободили и отдали на попечение дяди. Выйдя из тюрьмы, он весил тридцать девять килограммов и не мог ходить — перед освобождением ему раздробили левое бедро, чтобы он не мог в дальнейшем бегать и придумывать новые шалости.
В течение нескольких недель Идрис Хиди находился между жизнью и смертью. Когда он постепенно пришел в себя, дядя перевез его в деревню, в шестидесяти километрах от Мозула. За лето он обрел новые силы и настолько окреп, что научился прилично передвигаться на костылях. Вопрос о том, что ему делать дальше, оставался открытым. В августе он неожиданно получил известие о том, что тайная полиция схватила двух его братьев. Больше Идрис Хиди их так и не увидел. Он предполагал, что оба покоятся под какой-нибудь грудой песка под Мозулом. В сентябре дяде стало известно, что Идриса Хиди разыскивает полиция Саддама Хусейна. Он принял решение обратиться к анонимному барыге, который за вознаграждение, соответствующее тридцати тысячам шведских крон, переправил Идриса Хиди через границу с Турцией и, с помощью фальшивого паспорта, дальше в Европу.
19 октября 1989 года Идрис Хиди приземлился в стокгольмском аэропорту Арланда. Он не знал ни одного слова по-шведски, но, согласно полученной инструкции, сразу обратился в полицию и на ломаном английском языке попросил политического убежища. Его перевезли в лагерь для беженцев в Весбю, в Уппланде, где он и пребывал последующие два года, пока Государственное миграционное управление не решило, что у Идриса Хиди нет достаточных оснований для получения вида на жительство в Швеции.
К тому моменту Идрис Хиди выучил шведский язык и ему была оказана медицинская помощь по поводу искалеченного бедра. Его дважды прооперировали, и он уже мог передвигаться без костылей. За это время в Швеции прошла масштабная дискуссия по вопросу о судьбах беженцев, на лагерь беженцев было совершено покушение и Берт Карлссон основал партию «Новая демократия».
В последний момент Идрис Хиди получил нового адвоката, который выступил с рассказом о его ситуации, чем и обеспечил ему место в Архиве СМИ. К решению судьбы Идриса Хиди подключились другие проживавшие в Швеции курды, в частности члены боевого семейства Бакси. Начались митинги протеста и посыпались петиции в адрес министра по вопросам иммиграции Биргит Фриггебу. Все это получило такое широкое освещение в СМИ, что Государственное миграционное управление изменило свое решение и Хиди получил вид на жительство с правом работы в королевстве Швеция. В январе 1992 года он покинул лагерь для беженцев совершенно свободным человеком.
После освобождения из лагеря для беженцев перед Идрисом Хиди встали новые задачи. Ему надо было найти работу, одновременно продолжая долечивать больное бедро. Идрис Хиди быстро обнаружил, что его прекрасное образование инженера-строителя, многолетний послужной список и университетские оценки совсем ничего не значат. В последующие годы он работал разносчиком газет, шофером такси, мыл посуду и убирал помещения. От работы разносчика газет Хиди был вынужден отказаться — он просто-напросто не мог в нужном темпе подниматься по лестницам. В профессии шофера такси ему нравилось все, за исключением двух вещей: он совершенно не знал дорог в окрестностях Стокгольма и не мог сидеть на месте больше часа подряд — боль в бедре становилась невыносимой.
В мае 1998 года Хиди переехал в Гётеборг. Произошло это по той причине, что один дальний родственник сжалился над ним и предложил ему постоянную работу в клининговой фирме. Работать полный день Идрис Хиди просто не мог, и его определили на полставки на должность руководителя уборщиц в Сальгренской больнице, с которой фирма давно сотрудничала. Он занимался рутинными делами и легкой работой — шесть дней в неделю драил полы в нескольких коридорах, включая коридор ПС.
Микаэль Блумквист прочел материал Даниэля Улофссона и изучил паспортную фотографию Идриса Хиди. Потом зашел через Интернет в Архив СМИ, выбрал оттуда несколько статей, на которых базировался Улофссон, внимательно прочел их и надолго задумался. Даже закурил сигарету — с уходом Эрики Бергер запрет на курение в помещении редакции быстро дал трещину, а Хенри Кортес даже открыто оставлял у себя на столе пепельницу.
Под конец Микаэль достал страницу, которую Даниэль Улофссон посвятил доктору Андерсу Юнассону. Текст он читал, сильно хмуря лоб.
В понедельник машины с номером, включающим буквы КАБ, Микаэль Блумквист не увидел и слежки не почувствовал, но предпочел не рисковать. От Академического книжного магазина он прошел до бокового входа в универмаг «НК» и сразу же вышел обратно через главный вход — следить за кем-нибудь в универмаге было выше человеческих сил. Оба его мобильных телефона были отключены. Микаэль прошел через торговую галерею к площади Густава Адольфа и мимо здания Риксдага направился в Старый город. Насколько он мог видеть, никто за ним не шел. Поплутав по маленьким улочкам, он оказался возле нужного дома и позвонил в дверь издательства «Свартвитт».
Было половина третьего дня. Микаэль пришел без предупреждения, но редактор Курдо Бакси оказался на месте и просиял, увидев гостя.
— Приветствую, — радушно сказал Курдо Бакси. — Почему ты теперь никогда к нам не заходишь?
— Вот я и зашел, — ответил Микаэль.
— Да, но ты не появлялся года три.
Они пожали друг другу руки.
Микаэль Блумквист знал хозяина кабинета с 80-х годов и был одним из тех, кто оказывал Курдо Бакси практическую помощь, когда тот начинал выпускать антирасистский журнал «Свартвитт» — «Чёрно-белое», — по ночам тиражируя его пиратским способом в Центральном объединении профсоюзов (ЦО). Застукал Курдо будущий охотник за педофилами в организации «Спасите детей» Пер-Эрик Острём, который в 80-е годы являлся секретарем комиссии ЦО. Как-то поздно ночью зайдя в копировальный центр, Острём обнаружил там кипы страниц первого номера «Свартвитт» вместе с явно подавленным Курдо Бакси. Острём посмотрел на невзрачную обложку и сказал, что так, черт побери, журнал выглядеть не может. Потом он нарисовал логотип, впоследствии пятнадцать лет украшавший «Свартвитт», пока журнал не прекратил свое существование, превратившись в книжное издательство «Свартвитт». Микаэль в то время переживал отвратительный период, работая в ЦО пиарщиком, — это был единственный раз, когда он приобщился к информационной сфере. Пер-Эрик Острём уговорил его прочесть корректуру и немного помочь журналу «Свартвитт» с редактированием. С тех пор Курдо Бакси и Микаэль Блумквист стали друзьями.
Микаэль Блумквист уселся на диван, а Курдо Бакси принес кофе из стоявшего в коридоре автомата. Они немного поболтали о разных пустяках, как это обычно бывает, если люди давно не виделись. Правда, им раз за разом приходилось прерываться, когда у Курдо звонил мобильный телефон и он кратко отвечал на курдском или, возможно, арабском или каком-то другом непонятном Микаэлю языке. Так бывало и во время прежних визитов Микаэля в издательство «Свартвитт» — люди звонили со всех концов мира, чтобы поговорить с Курдо.
— Дорогой Микаэль, у тебя озабоченный вид. Что у тебя на уме? — поинтересовался в конце концов Курдо Бакси.
— Ты не мог бы на пять минут отключить мобильный телефон, чтобы нас не прерывали?
Курдо выполнил просьбу.
— О'кей… мне нужна помощь в одном важном деле, причем немедленно, и это должно остаться между нами.
— Рассказывай.
— В восемьдесят девятом году в Швецию из Ирака прибыл курдский беженец по имени Идрис Хиди. Когда ему грозила высылка, твоя семья ему помогла, в результате чего он со временем получил вид на жительство. Я не знаю, помогал ему твой отец или какой-то другой родственник.
— Идрису Хиди помогал мой дядя Махмут Бакси. Я знаю Идриса. Что тебе от него надо?
— Он сейчас работает в Гётеборге. Мне требуется его помощь в одном простом деле, и я готов ему заплатить.
— Что это за дело?
— Курдо, ты мне доверяешь?
— Разумеется. Мы всегда были друзьями.
— Я хочу поручить ему одну довольно необычную работу. Очень необычную. Я не хочу рассказывать, в чем она состоит, но заверяю тебя, что в ней нет ничего противозаконного или такого, что может создать проблемы тебе или Идрису Хиди.
Курдо Бакси пристально посмотрел на Микаэля Блумквиста.
— Понятно. Значит, рассказывать, о чем идет речь, ты не хочешь.
— Чем меньше людей будет знать, тем лучше. Твоя помощь мне требуется для того, чтобы Идрис согласился со мной встретиться и выслушать мое предложение.
Курдо немного подумал, потом подошел к письменному столу и открыл ежедневник. Через минуту он нашел телефон Идриса Хиди и поднял телефонную трубку. Разговор велся по-курдски. По выражению лица Курдо Микаэль видел, что начался он с обычных приветственных фраз и легкой болтовни. Потом Курдо посерьезнел и стал излагать свое дело. Через некоторое время он обратился к Микаэлю.
— Когда ты хочешь с ним встретиться?
— Если подходит, в пятницу, во второй половине дня. Спроси, можно ли мне прийти к нему домой.
Поговорив еще немного, Курдо повесил трубку.
— Идрис Хиди живет в пригороде Ангеред, — сказал он. — У тебя есть его адрес?
Микаэль кивнул.
— В пятницу он будет дома около пяти и с удовольствием с тобой встретится.
— Спасибо, Курдо, — сказал Микаэль.
— Он работает в Сальгренской больнице уборщиком.
— Я знаю.
— Читая газеты, трудно не заметить, что ты замешан в этой истории с Саландер.
— Верно.
— В нее стреляли.
— Точно.
— Кажется, она лежит в Сальгренской больнице.
— И это верно.
Курдо Бакси тоже так просто не проведешь.
Он понимал, что Блумквист замышляет какую-то аферу, ведь он этим известен. Близкими друзьями они не были, но никогда не ссорились, и Микаэль всегда с готовностью приходил на помощь Курдо, если возникала необходимость. Когда им доводилось сталкиваться на каком-нибудь празднике или в ресторане, они всегда выпивали вместе по бокалу-другому пива.
— Я не окажусь втянутым во что-то, о чем мне следовало бы знать? — спросил Курдо.
— Нет, ни во что втянут ты не будешь. Твоя роль заключалась лишь в том, чтобы представить меня одному из твоих знакомых. И я повторяю… я не стану просить Идриса Хиди о чем-либо противозаконном.
Курдо кивнул. Такого заверения ему было достаточно. Микаэль поднялся.
— Я твой должник.
— Мы вечно ходим друг у друга в должниках, — ответил Курдо Бакси.
Хенри Кортес положил телефонную трубку и так громко забарабанил пальцами по письменному столу, что Моника Нильссон взглянула на него, сердито подняв брови. Легко было заметить, что он глубоко погружен в собственные мысли. Поскольку Моника вообще пребывала в крайнем раздражении, она решила не позволять себе срываться на Хенри.
Моника Нильссон знала, что Блумквист непрерывно шушукается с Кортесом, Малин Эрикссон и Кристером Мальмом по поводу истории Саландер, а на них с Лоттой Карим свалилась вся черная работа по подготовке следующего номера журнала, который с уходом Эрики Бергер остался без настоящего руководства. О Малин, конечно, ничего плохого не скажешь, но ей не хватает навыков и того веса, что имела Эрика Бергер. А Кортес еще просто мальчишка.
Раздражение Моники Нильссон было вызвано не тем, что она чувствовала себя обойденной и жаждала принять участие в их делах — этого ей хотелось бы в последнюю очередь. В ее задачи входило собирать для «Миллениума» сведения о деятельности правительства, Риксдага и государственных организаций. Работа ей нравилась, и она знала ее «от и до». Кроме того, у нее имелось множество других обязанностей — она вела еженедельную колонку в профсоюзной газете, занималась разной общественной работой для «Международной амнистии» и так далее. Только того ей и не хватало, чтобы выполнять обязанности главного редактора «Миллениума» и работать как минимум по двенадцать часов в день, жертвуя выходными и своим свободным временем.
Вместе с тем она чувствовала, что в «Миллениуме» что-то изменилось. Журнал вдруг сделался чужим. В чем именно дело, она сказать не могла.
Микаэль Блумквист вел себя с обычной безответственностью, то и дело отправлялся в какие-то таинственные поездки и появлялся на работе, когда ему заблагорассудится. Правда, он был совладельцем «Миллениума» и мог сам определять, что ему делать, но все-таки и ему не мешало бы проявить немного больше дисциплинированности.
Кристер Мальм являлся вторым оставшимся в журнале совладельцем, однако находился ли он на рабочем месте или в отпуске, помощи от него было одинаково мало. Он, вне всякого сомнения, был талантлив и справлялся с руководством, когда Эрика оказывалась занята или уезжала отдыхать, но при этом в основном проводил в жизнь решения, принятые кем-то другим. Кристер был великолепен, когда дело касалось графического дизайна и презентаций, но совершенно беспомощен, когда речь шла о планировании журнала.
Моника Нильссон нахмурила брови.
Нет, она несправедлива. Раздражало ее то, что ситуация в редакции каким-то образом изменилась — сотрудники журнала больше не были единым целым. Микаэль работал с Малин и Хенри, а все остальные как бы оказывались в стороне. Эти трое образовали некий внутренний круг, запирались в кабинете Эрики… то есть в кабинете Малин, а по выходе оттуда хранили полное молчание. При Эрике журнал всегда был дружным коллективом. Моника не понимала, что произошло, но чувствовала, что ей не доверяют.
Микаэль работал над материалом о Саландер, ни звуком не выдавая, о чем там идет речь. Правда, ничего необычного в этом не было. В свое время он молчал и о материале про Веннерстрёма — даже Эрика ничего не знала, но на этот раз у него в доверенных оказались Малин и Хенри.
Короче говоря, Моника испытывала раздражение. Ей требовался отдых, тянуло хоть на некоторое время отсюда вырваться. Она увидела, что Хенри Кортес натягивает вельветовый пиджак.
— Я ненадолго уйду, — сказал он. — Передай, пожалуйста, Малин, что меня не будет часа два.
— Что происходит?
— Думаю, у меня наклевывается материал. Действительно хороший материал. Об унитазах. Я хочу кое-что проверить, но, если все сойдется, у нас будет отличная статья для июньского номера.
— Об унитазах? — переспросила Моника Нильссон, провожая его взглядом.
Эрика Бергер стиснула зубы и медленно опустила распечатку статьи о приближающемся суде над Лисбет Саландер — маленькой заметки в два столбца, предназначенной для пятой страницы с новостями о жизни в стране. Был четверг, часы показывали 15.30. Она проработала в «СМП» двенадцать дней. Эрика с минуту посмотрела на текст, выпятила губы, потом подняла трубку и позвонила руководителю информационного отдела Андерсу Хольму.
— Здравствуйте. Это Бергер. Вы не могли бы найти репортера Юханнеса Фриска и сразу же прийти вместе с ним ко мне в кабинет?
Она положила трубку и терпеливо ждала, пока в стеклянной клетке не появился Хольм, ведя за собой Юханнеса Фриска. Эрика взглянула на наручные часы.
— Двадцать две, — сказала она.
— Что? — спросил Хольм.
— Двадцать две минуты. Вам потребовалось двадцать две минуты, чтобы встать из-за стола, пройти пятнадцать метров до Юханнеса Фриска и приплестись вместе с ним ко мне.
— Вы не сказали, что это срочно. У меня довольно много дел.
— Я не говорила, что это не срочно. Я сказала вам прийти вместе с Юханнесом Фриском ко мне в кабинет. Я сказала «сразу» и имела в виду «сразу», а не вечером, или на следующей неделе, или когда вам заблагорассудится оторвать задницу от стула.
— Послушайте, я считаю…
— Закройте дверь.
Эрика подождала, пока Андерс Хольм закроет позади себя дверь, тем временем молча его изучая. Он, без сомнения, очень компетентный руководитель информационного отдела, в его задачи входит следить за тем, чтобы страницы «СМП» ежедневно заполнялись правильным текстом — доступно составленным и расположенным в том порядке, о котором договаривались на утреннем совещании. Соответственно, Андерс Хольм ежедневно жонглировал колоссальным количеством рабочих заданий и делал это, не роняя ни одного мяча.
Проблема с Андерсом Хольмом заключалась в том, что он последовательно игнорировал решения, принимаемые Эрикой. В течение двух недель она старалась найти к нему подход. Она пыталась с ним любезно рассуждать, испробовала прямые приказания, призывала его подумать еще раз самому — в общем, делала все для того, чтобы он понял, какой ей хочется видеть газету.
Ничего не помогало.
Текст, который она отвергала во второй половине дня, все равно попадал в газету где-нибудь вечером, когда Эрика уходила домой. «У нас выпала одна статья, и образовалась дыра, которую мне пришлось наскоро заполнять».
Заголовок, дать который распорядилась Эрика, внезапно забраковывался и заменялся чем-то совершенно другим. Выбор не всегда оказывался неверным, но делался без консультации с ней. Демонстративно и с вызовом.
Речь всегда шла о мелочах. Редакционное совещание внезапно переносилось с 14.00 на 13.30, а ее не информировали, и когда она наконец появлялась, большинство решений уже было принято. «Извините… я впопыхах забыл вам сообщить».
Эрика Бергер никак не могла понять, почему Андерс Хольм занял по отношению к ней такую позицию, но уже убедилась, что вежливые беседы и мягкие выговоры на него не действуют. Эрика пока не привлекала к обсуждению этого вопроса других сотрудников редакции, пытаясь решить этот вопрос между ними двоими. Результата это не дало, поэтому настало время высказаться отчетливее, на этот раз в присутствии сотрудника Юханнеса Фриска, вследствие чего содержание разговора непременно станет известно всей редакции.
— Первое, что я сделала, начав здесь работать, это сказала, что имею особый интерес ко всему, касающемуся Лисбет Саландер. Я объяснила, что хочу заранее иметь информацию обо всех планирующихся статьях и намерена просматривать и лично давать добро на все, что будет публиковаться. Я напоминала вам об этом практически при каждом удобном случае и в последний раз на совещании в прошлую пятницу. Какая часть данной инструкции осталась вам непонятной?
— Все планируемые или идущие в печать тексты присутствуют в ежедневной служебной записке в нашей интра-сети. Они всегда пересылаются на ваш компьютер. Вас все время информируют.
— Пустая болтовня. Когда я сегодня утром получила «СМП» в почтовый ящик, там на самом лучшем месте для новостей имелось три столбца о Саландер и развитии ситуации вокруг Сталлархольма.
— Это текст Маргареты Орринг. Она работает у нас внештатно и отдала статью только вчера около семи часов вечера.
— Маргарета Орринг позвонила с предложением написать эту статью еще в одиннадцать утра. Вы одобрили ее идею и поручили ей работать над статьей около половины двенадцатого. А на совещании в два часа вы ни словом об этом не обмолвились.
— Эти сведения присутствуют в ежедневной служебной записке.
— Неужели? Там значится следующее: «Маргарета Орринг, интервью с прокурором Мартиной Франссон. Тема: обнаружение наркотиков в Сёдертелье».
— Основным материалом и было интервью с Мартиной Франссон по поводу конфискации анаболических стероидов, в связи с чем задержали потенциального покупателя из «Свавельшё МК».
— Именно. А в служебной записке нет ни слова о «Свавельшё МК» или о том, что интервью будет касаться Магге Лундина и Сталлархольма и тем самым расследования дела Лисбет Саландер.
— Я предполагаю, что это всплыло по ходу интервью…
— Андерс, я не могу понять почему, но вы лжете мне прямо в глаза. Я разговаривала с Маргаретой Орринг, автором статьи. Она четко объяснила вам, о чем планируется интервью.
— Сожалею, но я не понял, что фокус будет на Саландер. А текст я получил поздно вечером. Что же мне было делать? Снимать весь материал? Орринг представила хороший текст.
— Тут мы сходимся. Текст замечательный. Тем самым это уже ваша третья ложь примерно за три минуты. Орринг представила текст в пятнадцать часов двадцать минут, то есть задолго до того, как я около шести часов ушла домой.
— Бергер, мне не нравится ваш тон.
— Замечательно. В таком случае могу вам сообщить, что не одобряю ни вашего тона, ни увиливаний, ни лжи.
— Это звучит так, будто вы подозреваете, что я устраиваю против вас какой-то заговор.
— Вы так и не ответили на мой вопрос. И второе: сегодня у меня на письменном столе появляется текст Юханнеса Фриска. Я не помню, чтобы мы обсуждали его на совещании в два часа. Как могло произойти, что один из наших сотрудников целый день работает над материалом о Саландер, а мне об этом ничего не известно?
Юханнес Фриск заерзал, но благоразумно не произнес ни звука.
— Значит, так… Мы делаем газету, и вполне естественно, что имеются сотни текстов, о которых вам неизвестно. У нас в «СМП» существует определенный порядок, к которому все должны приспосабливаться. У меня нет ни времени, ни возможности разбираться с некоторыми текстами особым образом.
— Я не просила вас разбираться особым образом с некоторыми текстами. Я требовала, чтобы, во-первых, меня информировали обо всем, что затрагивает дело Саландер, и, во-вторых, чтобы без моего одобрения на эту тему ничего не публиковалось. Спрашиваю еще раз, какая часть данной инструкции вам непонятна?
Андерс Хольм вздохнул, приняв мученический вид.
— О'кей, — сказала Эрика Бергер. — Тогда я выражусь еще яснее. Я не намерена заниматься с вами подобными разборками. Посмотрим, поймете ли вы следующую мысль. Если подобное повторится еще раз, я сниму вас с должности руководителя информационного отдела. Это будет как гром среди ясного неба, и поднимется грандиозный шум, но потом вам придется сидеть и редактировать семейную страницу, страницу с комиксами или что-нибудь подобное. Я не стану терпеть на должности руководителя информационного отдела человека, на которого не могу полагаться, человека, который не идет на сотрудничество и не выполняет мои распоряжения. Вы меня поняли?
Андерс Хольм развел руками, давая понять, что считает обвинения Эрики Бергер беспочвенными.
— Вы меня поняли? Да или нет?
— Я слышу, что вы говорите.
— Я спросила, понимаете ли вы меня. Да или нет?
— Неужели вы действительно думаете, что у вас это пройдет? Газета выходит, потому что я и другие винтики механизма работаем на износ. Правление будет…
— Правление сделает, как я скажу. Я здесь для того, чтобы обновить газету. У меня есть четко сформулированное задание, которое подробно обсуждалось, и мне дано право делать далеко идущие редакционные перестановки на уровне руководителей. Если я захочу, то могу избавляться от мертвечины и привносить новую кровь. А вы, Хольм, все больше начинаете мне казаться мертвечиной.
Она умолкла. Андерс Хольм встретился с ней взглядом. Он был вне себя.
— Это все, — сказала Эрика Бергер. — Я предлагаю вам хорошенько подумать над тем, о чем мы сегодня поговорили.
— Я не намерен…
— Это ваше право. Все. Вы свободны.
Он развернулся и покинул стеклянную клетку. Эрика увидела, как он удаляется через редакционный зал по направлению к комнате, где пьют кофе. Юханнес Фриск поднялся с намерением двинуться следом.
— Юханнес, вас я пока не отпускала. Сядьте.
Она взяла его статью и еще раз пробежала ее глазами.
— Насколько я понимаю, вы работаете здесь временно.
— Да. Я проработал пять месяцев, и сейчас идет последняя неделя.
— Сколько вам лет?
— Двадцать семь.
— Я сожалею, что вы угодили на перебранку между мной и Хольмом. Расскажите об этом материале.
— Сегодня утром ко мне поступили сведения, и я поделился ими с Хольмом. Он сказал, чтобы я занялся этим вопросом.
— О'кей. Здесь говорится о том, что полиция проверяет, замешана ли Лисбет Саландер в торговле анаболическими стероидами. Этот материал как-то связан со вчерашней статьей из Сёдертелье, где тоже обнаружили анаболики?
— Насколько мне известно, нет. Эта история с анаболиками имеет отношение к ее контактам с боксером. С Паоло Роберто и его знакомыми.
— Разве Паоло Роберто занимается анаболиками?
— Что? Нет, разумеется, нет. Речь идет в основном о боксерской среде. Саландер занимается боксом в одном из клубов района Сёдер, где толкутся разные темные личности. Но это точка зрения полиции, а не моя. У них там где-то возникла мысль, что Саландер может быть замешана в торговлю анаболиками.
— Значит, у материала нет никакой реальной основы, а это скорее слухи?
— То, что полиция рассматривает такую возможность, не слухи. Правы они или нет, мне неизвестно.
— О'кей, Юханнес. Я хочу, чтобы вы понимали — то, что я сейчас с вами обсуждаю, никак не связано с моими отношениями с Андерсом Хольмом. Я считаю вас прекрасным журналистом. Вы хорошо пишете и умеете выделять важные детали. Иными словами, статья хорошая. Проблема лишь в том, что я не верю в ее содержание.
— Уверяю вас, там все верно.
— Я объясню вам, почему статья ошибочна в корне. Откуда поступили сведения?
— Из источника в полиции.
— От кого именно?
Юханнес Фриск заколебался — чисто автоматически. Как и любой журналист в мире, он не хотел выдавать свой источник. С другой стороны, Эрика Бергер являлась главным редактором и, таким образом, одним из немногих людей, кто имел право требовать от него такую информацию.
— От полицейского из отдела по борьбе с насильственными преступлениями, его зовут Ханс Фасте.
— Кто кому звонил: он вам или вы ему?
— Он звонил мне.
Эрика Бергер кивнула.
— Почему, как вы думаете, он решил вам позвонить?
— Я пару раз брал у него интервью во время розысков Саландер. Он знает, кто я такой.
— И он знает, что вам двадцать семь лет, что вы временный сотрудник и вас можно использовать, если ему надо опубликовать информацию, которой хочет поделиться прокурор.
— Да, я все это понимаю. Но ко мне поступил сигнал из следственного отдела полиции, я поехал, попил кофе с Фасте, и он выдал мне информацию. Процитирован он точно. Как же я должен был поступить?
— Я уверена, что вы все процитировали точно. Дальше должно было произойти следующее: вы несете информацию Андерсу Хольму, который идет ко мне в кабинет, объясняет ситуацию, и мы вместе решаем, как нам поступить.
— Понимаю. Но я…
— Вы передали материал Хольму, который является руководителем информационного отдела. И действовали правильно. Нарушил цепочку Хольм. Но давайте проанализируем ваш текст. Во-первых, почему Фасте хочет, чтобы эта информация просочилась в прессу?
Юханнес Фриск пожал плечами.
— Вы не знаете или вам все равно?
— Я не знаю.
— О'кей. Если я стану утверждать, что весь материал ложь и Саландер не имеет никакого отношения к анаболическим стероидам, что вы на это скажете?
— Доказать обратное я не могу.
— Именно. Значит, вы полагаете, что надо публиковать материал, который, возможно, не соответствует действительности, только потому, что мы не имеем доказательств обратного?
— Нет, как журналисты мы несем ответственность. Но нам ведь всегда приходится балансировать. Мы же не можем отказываться от публикации, имея источник, который высказывает некие утверждения.
— Философия. Мы можем спросить, почему источник хочет опубликовать конкретную информацию. Позвольте объяснить вам, почему я распорядилась, чтобы вся информация о Саландер проходила через мой письменный стол. Дело в том, что у меня имеется столько сведений по данной теме, как ни у кого другого в «СМП». Юридическая редакция в курсе того, что я обладаю подобными знаниями и лишена возможности ими делиться. «Миллениум» будет публиковать материал, который я, согласно контракту, не имею права разглашать в «СМП», несмотря на то что я здесь работаю. Информацию я получила, будучи главным редактором «Миллениума», и в настоящий момент пребываю между двух стульев. Вы понимаете, что я имею в виду?
— Да.
— И мои сведения из «Миллениума» позволяют мне категорически утверждать, что данный материал — ложь, целью которой является навредить Лисбет Саландер в преддверии судебного процесса.
— Навредить Лисбет Саландер трудно, учитывая уже сделанные разоблачения…
— Эти разоблачения в основном строятся на лжи и искажении фактов. Ханс Фасте является одним из главных источников утверждений о том, что Лисбет Саландер психически ненормальная и склонная к насилию лесбиянка, увлекающаяся сатанизмом и нетрадиционным сексом. СМИ купились на кампанию Фасте просто потому, что источник казался им серьезным, а писать о сексе всегда увлекательно. Теперь же он продолжает гнуть свою линию под новым углом, стремясь еще больше опорочить Лисбет Саландер в глазах общественности, и хочет, чтобы «СМП» ему в этом способствовала. Извините, но, пока я здесь, этому не бывать.
— Я понимаю.
— Правда? Отлично. Тогда я могу подытожить сказанное одной фразой. В обязанности журналиста входит подвергать сомнению и критически оценивать — не просто повторять — утверждения, из какого бы высокопоставленного источника в государственных структурах они ни исходили. Пишете вы великолепно, но этот талант полностью обесценивается, если вы забываете о должностной инструкции.
— Да.
— Я собираюсь снять эту статью.
— О'кей.
— Она не тянет. Я не доверяю ее содержанию.
— Понятно.
— Это не означает, что я не доверяю вам.
— Спасибо.
— Поэтому я собираюсь отправить вас обратно на рабочее место и предложить вам новое задание.
— Вот как?
— Это связано с моим контрактом с «Миллениумом». По его условиям я не могу разглашать то, что знаю о деле Саландер. Вместе с тем я являюсь главным редактором газеты, которая рискует здорово забуксовать, поскольку не обладает имеющейся у меня информацией.
— Хм.
— А этого допускать нельзя. Ситуация просто уникальна и касается исключительно Саландер. Поэтому я решила выбрать журналиста, которому буду помогать двигаться в правильном направлении, чтобы публикация «Миллениума» не застала нас врасплох.
— А вы думаете, что «Миллениум» опубликует о Саландер что-нибудь неожиданное?
— Я не думаю, я знаю. «Миллениум» придерживает горячие новости, которые перевернут всю историю Саландер, и я просто вне себя оттого, что не могу дать этому материалу ход. Однако делать нечего.
— Но вы утверждаете, что снимаете мой текст, поскольку знаете, что он не соответствует… Тем самым вы уже сказали, что в материале имеется нечто такое, что упустили все остальные журналисты.
— Точно.
— Извините, но трудно поверить в то, что все СМИ Швеции угодили в такую ловушку…
— Лисбет Саландер стала объектом кампании в СМИ. В таком случае обычные правила перестают действовать, и на страницы газет может попасть любой нонсенс.
— То есть вы хотите сказать, что Саландер совсем не такая, какой ее изображают.
— Попробуйте представить себе, что она не виновата в том, в чем ее обвиняют, что ее образ, созданный прессой, чистейшая ерунда и что тут задействованы совсем другие силы, чем те, о которых нам пока известно.
— Вы утверждаете, что дело обстоит именно так?
Эрика Бергер кивнула.
— И следовательно, то, что я пытался опубликовать, является просто продолжением кампании против нее.
— Именно.
— Но вы не можете рассказать, в чем тут дело?
— Не могу.
Юханнес Фриск почесал в затылке. Эрика Бергер ждала, пока он все обдумает.
— О'кей… что я должен делать?
— Возвращайтесь на свое рабочее место и начинайте думать над другой версией. Не торопитесь, но я хочу иметь возможность непосредственно перед началом судебного процесса опубликовать большой материал — пусть даже на целый разворот, — где бы подробно разбиралась правомерность всех утверждений, высказанных в адрес Лисбет Саландер. Начните с того, что прочитайте все газетные статьи и составьте перечень того, что о ней говорилось, и разбирайтесь с каждым утверждением в отдельности.
— Ага…
— Мыслите как журналист. Проверяйте, кто распространяет сведения, почему и в чьих интересах.
— Но к началу суда меня в «СМП», вероятно, уже не будет. Как я уже говорил, это моя последняя неделя.
Эрика открыла пластиковую папочку в ящике письменного стола и положила перед Юханнесом Фриском бумагу.
— Я уже продлила срок вашей работы на три месяца. Вы дорабатываете неделю на прежней должности, а в понедельник являетесь сюда.
— Ага…
— Если, конечно, хотите продолжать сотрудничать с «СМП».
— Разумеется.
— У вас будет контракт на выполнение исследовательской работы, выходящей за рамки обычной редакционной деятельности. Подчиняться будете непосредственно мне. В дальнейшем вы станете собирать для «СМП» материал о процессе над Саландер.
— Руководителю информационного отдела это не понравится…
— По поводу Хольма не волнуйтесь. Я уже побеседовала с руководителем юридической редакции и договорилась, так что проблем не возникнет. Но вы станете проводить исследования на заднем плане, а не для сводок новостей. Так пойдет?
— Супер.
— Ну и отлично… тогда все. До встречи в понедельник.
Эрика проводила его из стеклянной клетки. Подняв взгляд, она увидела, что с другой стороны центральной стойки за ней наблюдает Андерс Хольм. Он сразу опустил глаза, сделав вид, что не смотрит на нее.
Направляясь в пятницу утром из редакции «Миллениума» к старому дому Лисбет Саландер на Лундагатан, Микаэль Блумквист тщательно проверил, нет ли за ним слежки. Ему предстояло ехать в Гётеборг для встречи с Идрисом Хиди. Необходимо было организовать надежный транспорт, посредством которого он смог бы уехать незамеченным, не оставив никаких следов. По здравом размышлении, поезд Микаэль отбросил, поскольку не хотел использовать кредитную карточку. Обычно он одалживал машину у Эрики Бергер, однако этой возможности у него больше не было. Он взвешивал, не попросить ли ему Хенри Кортеса или кого-нибудь другого взять машину напрокат, но в этом случае остались бы следы в документах.
В конце концов ему пришло в голову гениальное решение. Запасшись довольно крупной суммой денег, снятой через банкомат на Гётгатан, он дошел до старого дома Лисбет, возле которого с марта стояла ее брошенная темно-красная «хонда». Дверцу он открыл ключами самой хозяйки. Проверив приборы и убедившись, что бензобак заполнен до половины, Микаэль тронулся с места и через мост Лильехольмсбрун направился в сторону дороги Е4.
В 14.50 он припарковался в Гётеборге, неподалеку от Авеню, потом перекусил в первом попавшемся по пути кафе. В 16.10 он сел в трамвай, идущий в Ангеред, и доехал до центра. На поиски адреса, по которому проживал Идрис Хиди, ушло минут двадцать, и в результате Микаэль явился на встречу примерно с десятиминутным опозданием.
Идрис Хиди хромал. Он открыл дверь, пожал Микаэлю Блумквисту руку и пригласил его в спартански обставленную гостиную. На комоде, возле стола, за который он предложил Микаэлю сесть, стояла дюжина фотографий в рамочках. Микаэль принялся их изучать.
— Моя семья, — сказал Идрис Хиди.
Говорил хозяин дома с сильным акцентом, и Микаэль заподозрил, что он бы не прошел предложенный Народной партией языковой тест.
— Это ваши братья?
— Мои два брата, крайние слева, были убиты Саддамом в восьмидесятые годы, равно как и отец, он в центре. Два дяди были убиты Саддамом в девяностых. Мама умерла в двухтысячном году. Мои три сестры живы. Они проживают за границей. Две — в Сирии, а младшая сестра — в Мадриде.
Микаэль кивнул. Идрис Хиди налил ему кофе по-турецки.
— Курдо Бакси передавал вам привет.
Идрис Хиди кивнул.
— Он объяснил вам, что мне надо?
— Курдо сказал только, что вы хотите предложить мне работу, но какую именно, не уточнил. Разрешите мне сразу предупредить, что я не берусь за работу, в которой есть что-либо противозаконное. Я не могу себе позволить оказаться замешанным в чем-то таком.
— Мое предложение не содержит ничего противозаконного, но оно крайне необычно. Сама работа будет продолжаться примерно в течение двух недель, и задание должно выполняться ежедневно. С другой стороны, оно займет у вас примерно минуту в день. За это я готов платить вам тысячу крон в неделю. Деньги вы получите прямо в руки, они из моего кармана и через налоговые инстанции проводиться не будут.
— Понятно. Что я должен делать?
— Вы работаете уборщиком в Сальгренской больнице.
Идрис Хиди снова кивнул.
— Одно из ваших рабочих заданий заключается в том, чтобы каждый день — или, если я правильно понял, шесть дней в неделю — убирать в коридоре одиннадцать-С, расположенном в отделении интенсивной терапии.
Идрис Хиди и это подтвердил.
— Вот что я хочу, чтобы вы делали.
Микаэль Блумквист склонился над столом и изложил свое дело.
Прокурор Рихард Экстрём задумчиво разглядывал посетителя. На него смотрело морщинистое лицо, обрамленное короткими седыми волосами. С комиссаром Георгом Нюстрёмом он встречался в третий раз. В первый раз тот посетил его сразу после убийства Залаченко и предъявил удостоверение, подтверждавшее, что он работает для ГПУ/Без. Между ними состоялся довольно продолжительный разговор, ведшийся вполголоса.
— Важно, чтобы вы понимали, что я никоим образом не пытаюсь повлиять на то, как вы решите действовать или как вам следует выполнять ваши обязанности, — сказал Нюстрём.
Экстрём кивнул.
— Я подчеркиваю, что вы ни при каких обстоятельствах не должны предавать огласке полученную от меня информацию.
— Понятно, — ответил Экстрём.
По правде говоря, он толком ничего не понял, но задавать слишком много вопросов и выглядеть идиотом ему не хотелось. Он уловил, что дело Залаченко требует величайшей осторожности и что визиты Нюстрёма носят совершенно неформальный характер, однако согласованы с высокопоставленными лицами из Службы государственной безопасности.
— Речь идет о жизни людей, — уже во время первого визита объяснил Нюстрём. — На все, что касается правды о деле Залаченко, Службой безопасности наложен гриф секретности. Я могу подтвердить, что он является перебежавшим к нам бывшим агентом советской военной разведки и одной из ключевых фигур в агрессивных планах русских против Западной Европы в семидесятые годы.
— Ага… это же явно утверждает и Микаэль Блумквист.
— Тут Микаэль Блумквист совершенно прав. Он — журналист и наткнулся на одно из самых секретных дел шведской обороны за всю историю.
— Он выступит с публикацией.
— Разумеется. Он представляет СМИ со всеми их плюсами и минусами. У нас демократия, и мы, естественно, не можем влиять на то, что пишет пресса. Минусом в данном случае является то, что Блумквист знает лишь частицу правды о Залаченко и многие из его сведений ошибочны.
— Понятно.
— Блумквист не понимает того, что, если правда о Залаченко выйдет наружу, русские смогут вычислить многих наших информаторов и помощников в России. Это означает, что людям, рискующим жизнью ради демократии, будет грозить смерть.
— Но разве в России теперь не демократия? Я хочу сказать, что будь это во времена коммунистов…
— Это иллюзии. Речь идет о людях, повинных в шпионаже против России, — а в мире не существует такого режима, который бы с этим смирился, пусть даже за давностью лет. И некоторые из этих источников по-прежнему действуют…
Таких агентов не существовало, но прокурор Экстрём знать этого не мог. Ему приходилось верить Нюстрёму на слово. К тому же он, сам того не желая, был польщен тем, что неформально прикоснулся к сведениям из числа самых засекреченных. Его несколько удивило то, что шведская служба безопасности настолько глубоко сумела внедриться в Россию, как намекал Нюстрём, и он понимал, что подобную информацию, естественно, никак нельзя распространять.
— Мне поручили связаться с вами только после того, как мы вас тщательно проверили, — сказал Нюстрём.
Искушая, всегда необходимо нащупать слабые стороны человека. Слабостью прокурора Экстрёма была убежденность в собственной значимости, и, как все прочие люди, он, естественно, ценил лесть. Важно, чтобы он чувствовал свою избранность.
— И мы констатировали, что вы — человек, пользующийся большим доверием у полиции… и, разумеется, в правительственных кругах, — добавил Нюстрём.
У Экстрёма сделался довольный вид. Информация о том, что некие люди в правительстве испытывают к нему доверие, пусть даже столь неопределенная, подразумевала, что он может рассчитывать на вознаграждение, если правильно разыграет свои карты. Добрый знак в плане дальнейшей карьеры.
— Ясно… И чего вы, собственно, хотите?
— Попросту говоря, моя задача состоит в том, чтобы самым деликатным образом снабдить вас информацией. Вы, разумеется, понимаете, как невероятно усложнилась вся эта история. С одной стороны, в полном соответствии с законом проводится предварительное следствие, и главная ответственность лежит на вас. Никто… ни правительство, ни Служба государственной безопасности, ни кто-либо другой не вправе вмешиваться в ваши действия. Ваша работа заключается в том, чтобы дойти до правды и привлечь виновных к ответственности. Это одна из важнейших функций в правовом государстве.
Экстрём кивнул.
— С другой стороны, если вся правда о Залаченко выйдет наружу, это выльется в национальную катастрофу совершенно невероятного масштаба.
— И в чем же состоит цель вашего визита?
— Во-первых, моя задача — предупредить вас о деликатности создавшегося положения. Думаю, что Швеция не находилась в столь тяжелой ситуации со времен Второй мировой войны. Можно сказать, что судьба Швеции в каком-то смысле пребывает в ваших руках.
— Кто ваш начальник?
— Сожалею, но я не вправе раскрывать имена людей, занимающихся этим делом. Позвольте лишь заверить вас, что меня инструктировали на самом высшем уровне.
О господи. Он действует по приказу правительства. Но озвучивать это нельзя, иначе разразится национальная катастрофа.
Нюстрём увидел, что Экстрём проглотил наживку.
— Зато я имею право помочь вам информацией. Мне предоставлены очень широкие полномочия, и я могу, по собственному усмотрению, посвящать вас в материал, который принадлежит к числу самых секретных в нашей стране.
— Вот оно что.
— Это означает, что если у вас возникнут вопросы, чего бы они ни касались, вам следует обращаться ко мне. Вы не должны разговаривать ни с кем другим из Службы безопасности, кроме меня. Мне поручено стать вашим гидом по этому лабиринту, и если возникнет угроза столкновения интересов, мы с вами должны искать решение совместными усилиями.
— Понятно. В таком случае не могу не выразить вам и вашим коллегам благодарность за готовность облегчить мою ситуацию.
— Мы хотим, чтобы судебный процесс, несмотря на всю сложность ситуации, все-таки состоялся.
— Хорошо. Заверяю вас, что буду проявлять крайнюю деликатность. Мне ведь не впервые приходится иметь дело с засекреченной информацией…
— Да, нам это прекрасно известно.
У Экстрёма возникло множество вопросов, которые Нюстрём аккуратно записал, а потом постарался, по возможности, на них ответить. Во время третьего визита Экстрёму предстояло получить ответы еще на несколько заданных им вопросов, и главным из них был вопрос о том, что на самом деле представляет собой отчет Бьёрка от 1991 года.
— Это проблема, — сказал Нюстрём.
Он явно был очень озабочен.
— Для начала я, пожалуй, поясню, что с того момента, как этот отчет всплыл на поверхность, у нас почти круглосуточно работала аналитическая группа, пытавшаяся выяснить, что именно произошло. Сейчас мы уже близки к тому, чтобы сделать выводы. И они крайне неприятные.
— Это легко понять — ведь отчет утверждает, что Служба государственной безопасности вступила в сговор с психиатром Петером Телеборьяном с целью поместить Лисбет Саландер в психиатрическую лечебницу.
— Если бы все было так просто, — слабо улыбнувшись, сказал Нюстрём.
— Просто?
— Да. Если бы все обстояло именно так, никакой сложности бы не возникло. Это означало бы, что совершено преступление, которое должно повлечь за собой возбуждение уголовного дела. Проблема же заключается в том, что этот отчет не соответствует имеющимся в нашем архиве документам.
— Что вы имеете в виду?
Нюстрём достал и раскрыл синюю папку.
— У меня здесь имеется настоящий отчет, написанный Гуннаром Бьёрком в девяносто первом году. Здесь есть также оригиналы переписки между ним и Телеборьяном, хранящиеся в нашем архиве. Проблема в том, что эти две версии не совпадают.
— Объясните.
— К несчастью, Бьёрк взял и повесился. Мы предполагаем, что это связано с раскрытием его сексуальных эскапад. «Миллениум» намеревался придать дело огласке, и это привело его в такое отчаяние, что он предпочел покончить с собой.
— Да…
— В оригинале отчет представляет собой расследование попытки Лисбет Саландер убить отца, Александра Залаченко, при помощи самодельной зажигательной бомбы. Первые тридцать страниц расследования, обнаруженные Блумквистом, соответствуют оригиналу. В них нет ничего особенного. Расхождения возникают только на странице тридцать три, где Бьёрк делает выводы и дает рекомендации.
— Как это?
— В оригинальной версии Бьёрк дает пять четких рекомендаций. Нам нет необходимости скрывать, что речь идет о замалчивании дела Залаченко в СМИ и тому подобном. Бьёрк предлагает, чтобы реабилитация Залаченко — он ведь получил тяжелые ожоги — происходила за границей. И так далее. Он предлагает также предоставить Лисбет Саландер самое лучшее психиатрическое лечение.
— Вот как…
— Проблема в том, что в ряд предложений были внесены едва заметные изменения. На странице тридцать четыре имеется абзац, где Бьёрк будто бы предлагает признать Саландер психически больной, чтобы ее словам не доверяли, если кто-нибудь начнет задавать ей вопросы о Залаченко.
— А в оригинальном отчете этого утверждения нет?
— Именно. Гуннар Бьёрк никогда такого не предлагал. Это к тому же было бы противозаконным. Он предлагал, чтобы ее направили на лечение, в котором она действительно нуждалась. В копии Блумквиста это превратилось в заговор.
— Могу я прочесть оригинал?
— Пожалуйста. Правда, уходя, я должен забрать отчет с собой. Но прежде чем вы его прочтете, позвольте обратить ваше внимание на приложение с последующей перепиской между Бьёрком и Телеборьяном. Она почти полностью сфабрикована. Здесь речь идет уже не о мелких изменениях, а о грубых фальсификациях.
— О фальсификациях?
— Думаю, в данном случае это единственное подходящее слово. Оригинал показывает, что суд поручил Петеру Телеборьяну провести судебно-психиатрическую экспертизу Лисбет Саландер. Ничего странного в этом нет. Лисбет Саландер в двенадцать лет попыталась убить отца при помощи зажигательной бомбы; было бы удивительно, если бы ее не подвергли психиатрической экспертизе.
— Совершенно справедливо.
— Окажись вы на месте прокурора, думаю, вы тоже потребовали бы социального и психиатрического обследования.
— Разумеется.
— Телеборьян был к тому времени известным и уважаемым детским психиатром и вдобавок имел опыт работы в правовой медицине. Получив задание, он провел совершенно нормальное обследование и пришел к выводу, что Лисбет Саландер психически больна… мне, вероятно, не надо вдаваться в профессиональную терминологию.
— О'кей…
— Телеборьян сообщил об этом в отчете, который направил Бьёрку, а тот представил его в суд, принявший решение о том, что Саландер следует поместить в больницу Святого Стефана.
— Ясно.
— В версии Блумквиста экспертиза, проведенная Телеборьяном, полностью отсутствует. Вместо этого там имеется переписка между Бьёрком и Телеборьяном, в которой Бьёрк инструктирует его по поводу фальсификации психиатрического обследования.
— Вы полагаете, что это фальшивка?
— Вне всякого сомнения.
— Но кто может быть заинтересован в такой фальсификации?
Нюстрём отложил отчет и нахмурил брови.
— Вы подошли к главному вопросу.
— И ответом будет?..
— Мы не знаем. Именно над этим вопросом и бьется наша аналитическая группа.
— Может ли быть, что все это плод фантазии Блумквиста?
Нюстрём засмеялся.
— Ну, мы тоже первым делом так подумали. Однако мы считаем, что нет. Мы полагаем, что фальсификация была сделана давно, вероятно, почти одновременно с написанием оригинального отчета.
— Вот как?
— И это приводит к неутешительным выводам. Автор фальшивки был полностью в курсе дела. И кроме того, он имел доступ к пишущей машинке, которой пользовался Гуннар Бьёрк.
— Вы хотите сказать…
— Мы не знаем, где именно Бьёрк писал отчет. Он мог пользоваться машинкой дома, или на работе, или где-то еще. Можно предположить два варианта. Либо автор фальшивки работал в психиатрии или судебной медицине и целенаправленно стремился опозорить Телеборьяна. Либо фальшивку совсем с другой целью изготовил кто-то в недрах Службы государственной безопасности.
— Зачем?
— Дело происходило в девяносто первом году. Это мог быть какой-нибудь русский агент в ГПУ/Без, выследивший Залаченко. Такая возможность вынуждает нас сейчас просматривать огромное количество старых персональных дел.
— Но если КГБ узнал… тогда бы все вышло наружу уже давно.
— Правильно мыслите. Однако не забудьте, что именно в то время распался Советский Союз и КГБ распустили. Что у них сорвалось, мы не знаем. Возможно, операцию спланировали, но отложили в долгий ящик. КГБ всегда отличался умением фальсифицировать документы и распространять дезинформацию.
— Но какую цель мог преследовать КГБ такой фальсификацией…
— Этого мы тоже не знаем. Целью, естественно, могло быть стремление опозорить шведское правительство.
Экстрём ущипнул себя за нижнюю губу.
— Значит, вы говорите, что медицинское освидетельствование Саландер верно?
— О да. Вне всякого сомнения. Если выразиться неофициально, Саландер абсолютно сумасшедшая. Можете быть уверены, в закрытую лечебницу ее отправили совершенно справедливо.
— Унитазы, — с сомнением произнесла исполняющая обязанности главного редактора Малин Эрикссон. Судя по голосу, ей явно казалось, что Хенри Кортес ее разыгрывает.
— Унитазы, — кивнув, повторил Хенри Кортес.
— Ты хочешь опубликовать статью об унитазах? В «Миллениуме»?
Моника Нильссон внезапно и не к месту расхохоталась. Она видела, как он с плохо скрываемым энтузиазмом направлялся на пятничное совещание — в нем легко было распознать журналиста, уже подготовившего материал.
— О'кей, объясни.
— Все очень просто, — сказал Хенри Кортес. — Крупнейшая отрасль промышленности Швеции — строительство. Эту отрасль практически невозможно переместить за границу, хотя «Сканска» и делает вид, что имеет в Лондоне офис и все такое. Строить дома все равно приходится в Швеции.
— Да, но в этом нет ничего нового.
— Конечно. Но отчасти новым является то, что строительная отрасль на пару световых лет отстает от остальной промышленности Швеции в отношении конкурентоспособности и эффективности. Если бы компания «Вольво» производила автомобили таким же образом, то новейшая модель стоила бы порядка одного или двух миллионов крон за машину. Для любой нормальной отрасли главное — снижение себестоимости. Для строительства же — напротив. Они плюют на уменьшение себестоимости, в результате чего цена за квадратный метр увеличивается, и государство субсидирует их из налоговых средств, чтобы цена окончательно не зашкалила.
— Разве тут есть какой-то материал?
— Подожди. Это сложно. Если бы, например, развитие ценообразования на гамбургеры с семидесятых годов шло аналогично, бигмак стоил бы около ста пятидесяти крон или еще больше. Не хочу даже думать о том, во сколько бы он обошелся с картошкой и колой, но моей зарплаты в «Миллениуме» надолго, пожалуй бы, не хватило. Сколько из сидящих за этим столом пошло бы в «Макдоналдс» покупать гамбургеры по сотне?
Все промолчали.
— Логично. А когда компания «Нордик констракшн компани»[186] наскоро сооружает несколько блочных коробок в районе Госхага на острове Лидингё, она берет за трехкомнатную квартиру по десять или двенадцать тысяч крон в месяц. Многие ли из вас выкладывают такую сумму?
— Мне это не по средствам, — сказала Моника Нильссон.
— Да. Но ты уже проживаешь в двухкомнатной квартире, которую тебе двадцать лет назад купил отец, и если захочешь ее продать, то получишь около полутора миллионов. А что делать двадцатилетним, которые хотят съехать от родителей? Для них это слишком дорого. Следовательно, они снимают жилье или остаются сидеть с мамочкой до самого выхода на пенсию.
— При чем тут унитазы? — поинтересовался Кристер Мальм.
— Я сейчас к этому подойду. Вопрос в том, почему жилье так чертовски дорого стоит? Да потому, что те, кто заказывает дома, не знают, как это надо делать. Проще говоря, жилищно-коммунальное предприятие звонит в строительную компанию, типа «Сканска», сообщает, что хочет заказать сто квартир, и спрашивает, сколько это будет стоить. «Сканска» все обсчитывает и дает ответ, что это выльется, скажем, в пятьсот миллионов крон. Соответственно, цена квадратного метра окажется порядка икс крон, и въехать в квартиру будет стоить десять штук. В «Макдоналдс»-то можно не ходить, но жить где-то надо в любом случае, значит, тебе придется платить, сколько с тебя спросят.
— Хенри, дорогой… ближе к делу.
— Но ведь это и есть дело. Почему вселиться в страшенные дома в районе Хаммарбюхамнен стоит десять штук? Да потому, что строительные фирмы плюют на снижение себестоимости. Клиент все равно заплатит. Значительную часть стоимости составляют расходы на стройматериалы. Торговля стройматериалами осуществляется через оптовиков, которые назначают собственные цены. Поскольку никакой настоящей конкуренции нет, одна ванна стоит в Швеции пять тысяч крон. Та же ванна, от того же производителя стоит в Германии две тысячи крон. Никакой разумной дополнительной стоимостью разницу в цене не объяснить.
— О'кей.
— Кое-что об этом можно прочесть в отчете правительственной комиссии, занимавшейся вопросами стоимости строительства в конце девяностых годов. С тех пор мало что изменилось. Никаких переговоров о несоответствии ценообразования со строительными фирмами не проводится. Заказчики покорно оплачивают стоимость, и в конечном счете вся тяжесть расходов падает на плечи жильцов или налогоплательщиков.
— Хенри, унитазы?
— То немногое, что улучшилось со времен Комиссии по стоимости строительства, произошло на местном уровне, преимущественно за пределами Стокгольма. Существуют заказчики, которым надоели высокие цены на жилье. Типичный пример — компания «Карлскрунахем», которая строит дешевле всех остальных, просто закупая материалы самостоятельно. Кроме того, в дело вмешалась торговая компания «Свенск Хандель». Они считают цены на стройматериалы просто безумными и пытаются облегчить заказчикам получение аналогичной, но более дешевой продукции. Это привело к маленькому конфликту на строительной выставке в Эльвшё год назад. Компания «Свенск Хандель» привезла туда парня из Таиланда, который продавал унитазы примерно по пятьсот крон за штуку.
— Вот как? И?
— Ближайшим конкурентом оказалась оптовая компания под названием «Витавара АВ», продающая настоящие шведские унитазы по тысяче семьсот крон за штуку. И мудрые заказчики из муниципалитетов стали чесать в затылках, задаваясь вопросом, зачем им выкладывать тысячу семьсот крон, когда они могут купить аналогичный унитаз из Таиланда за пятьсот.
— Может, качество лучше? — спросила Лотта Карим.
— Нет-с. Равноценная продукция.
— Таиланд, — произнес Кристер Мальм. — Это попахивает детским трудом или чем-то подобным, что может объяснять низкую цену.
— Нет-с, — ответил Хенри Кортес. — Детский труд используется в Таиланде в основном в текстильной промышленности и в производстве сувениров. И разумеется, когда речь идет о поставке живого товара для педофилов. Это там сделалось настоящей отраслью экономики. ООН держит детский труд под контролем, и я проверил эту фирму. У них все в порядке. Это большое, современное и уважаемое предприятие по производству бытовой техники.
— Вот оно что… Значит, мы говорим о странах с низким уровнем оплаты труда, и, следовательно, ты рискуешь написать статью, ратующую за вытеснение с рынка шведского предприятия таиландским. Гоните в шею шведских работников, закрывайте предприятия и импортируйте продукцию из Таиланда. Центральному объединению профсоюзов такое едва ли придется по душе.
Лицо Хенри Кортеса расплылось в улыбке. Он откинулся на спинку стула с нарочито самодовольным видом.
— Нет-с, — сказал он. — Угадайте, где «Витавара АВ» производит свои унитазы по тысяче семьсот крон за штуку?
В редакции воцарилось молчание.
— Во Вьетнаме, — произнес Хенри Кортес.
— Этого не может быть, — возразила главный редактор Малин Эрикссон.
— Угу, — сказал Хенри. — Они производят там унитазы по субподряду по крайней мере уже десять лет. Шведских работников погнали в шею еще в девяностых годах.
— Черт побери.
— Сейчас мы подойдем к главному. Если бы унитазы импортировали прямо из Вьетнама, цена оказалась бы около трехсот девяноста крон. Угадайте, чем объясняется разница в цене между Вьетнамом и Таиландом?
— Только не говори…
Хенри Кортес кивнул. Его улыбка стала шире лица.
— «Витавара АВ» размещает заказы на предприятии, которое называется «Фонг Су индастриз». А эта контора значится у ООН в перечне тех, которые, по крайней мере во время проверки две тысячи первого года, использовали детский труд. Но основную массу рабочих там составляют заключенные.
Малин Эрикссон вдруг улыбнулась.
— Это хорошо, — сказала она. — Просто здорово. Из тебя наверняка со временем вырастет журналист. Как скоро ты сможешь закончить работу над материалом?
— Через две недели. Мне надо проверить довольно многое из области международной торговли. И кроме того, для статьи нужен bad guy,[187] поэтому я хочу проверить, кто владеет «Витавара АВ».
— Значит, мы сможем дать статью в июньском номере? — с надеждой спросила Малин.
— Без проблем.
Инспектор уголовной полиции Ян Бублански с каменным лицом всматривался в прокурора Рихарда Экстрёма. Их встреча продолжалась уже сорок минут, и Бублански ощущал сильнейшее желание протянуть руку, схватить лежащий на столе Экстрёма экземпляр Свода законов Швеции и ударить им прокурора по голове. Он потихоньку обдумывал, что произойдет, если он так и поступит. Это, безусловно, наделает шума в вечерних газетах и, вероятно, выльется в судебное преследование за нанесение телесных повреждений. И он отбросил эту мысль. Главное отличие цивилизованного человека состоит в том, что он не поддается подобным импульсам, как бы вызывающе ни вела себя противоположная сторона. Ведь инспектора Бублански чаще всего вызывали именно в связи с тем, что кто-то поддавался необдуманным порывам.
— Ну, хорошо, — сказал Экстрём. — Я считаю, что мы пришли к согласию.
— Нет, к согласию мы не пришли, — ответил Бублански и встал. — Но руководителем предварительного следствия являешься ты.
Бормоча что-то себе под нос, он свернул в коридор, где находился его служебный кабинет, и вызвал к себе инспекторов Курта Свенссона и Соню Мудиг — всех имевшихся на тот момент в его распоряжении членов команды. Йеркер Хольмберг весьма несвоевременно решил взять двухнедельный отпуск.
— Ко мне в кабинет, — сказал Бублански. — Захватите кофе.
Когда они расселись, Бублански открыл блокнот с записями, сделанными во время встречи с Экстрёмом.
— На данный момент ситуация такова: наш руководитель предварительного следствия снял с Лисбет Саландер все обвинения, касающиеся тех убийств, за которые ее разыскивали. То есть ее больше не касается предварительное следствие, которым занимаемся мы.
— Это все-таки можно рассматривать как шаг вперед, — сказала Соня Мудиг.
Курт Свенссон, как всегда, промолчал.
— Я в этом не так уверен, — возразил Бублански. — Саландер по-прежнему подозревается в тяжких преступлениях в связи со Сталлархольмом и Госсебергой. Однако в наше расследование это больше не входит. Мы должны сосредоточиться на поисках Нидермана и разбирательстве с лесным кладбищем в Нюкварне.
— Понятно.
— Но совершенно ясно, что Экстрём будет возбуждать против Лисбет Саландер судебное преследование. Дело переведено в Стокгольм и выделено в отдельное производство.
— Вот как?
— И угадайте, кто будет проводить расследование?
— Я опасаюсь худшего.
— Ханс Фасте вернулся на работу и будет помогать Экстрёму со следствием по делу Саландер.
— Это же чистое безумие. Фасте совершенно не подходит для выяснения чего бы то ни было, касающегося Саландер.
— Я знаю. Но у Экстрёма имеется отличный аргумент. Фасте находился на больничном со времени… хм, нервного срыва в апреле, а это хорошее и простое дело, на котором он вполне сможет сконцентрироваться.
Молчание.
— Следовательно, сегодня вечером мы должны передать ему весь материал о Саландер.
— А история с Гуннаром Бьёрком, СЭПО и отчетом девяносто первого года…
— Ею займутся Фасте с Экстрёмом.
— Мне это не нравится, — сказала Соня Мудиг.
— Мне тоже. Но Экстрём — руководитель и имеет поддержку в высших бюрократических структурах. Иными словами, наша работа по-прежнему сводится к поискам убийцы. Курт, как у нас обстоят дела?
Курт Свенссон помотал головой.
— Нидерман как сквозь землю провалился. Должен признаться, что за все годы работы в полиции я с подобным не сталкивался. Нам не удалось обнаружить ни единого человека, кто бы его знал или имел представление о том, где он находится.
— Загадочно, — сказала Соня Мудиг. — Его, стало быть, разыскивают за убийство полицейского в Госсеберге, за причинение тяжкого вреда здоровью другого полицейского, за попытку убить Лисбет Саландер и за грубое ограбление и избиение медсестры Аниты Касперссон. А также за убийство Дага Свенссона и Миа Бергман. Во всех этих случаях имеются хорошие технические доказательства.
— Это уже кое-что. А как насчет финансового эксперта «Свавельшё МК»?
— Виктора Йоранссона и его сожительницы Лены Нюгрен? У нас имеются технические доказательства, указывающие на Нидермана, — отпечатки пальцев и ДНК с тела Йоранссона. Нидерман здорово поцарапался, нанося побои.
— О'кей. Есть что-нибудь новое о «Свавельшё МК»?
— Пока Магге Лундин сидит в следственном изоляторе за похищение Мириам By, дожидаясь суда, место руководителя занял Сонни Ниеминен. Ходят слухи, что Ниеминен объявил большое вознаграждение за сведения о местонахождении Нидермана.
— Тогда кажется еще более странным, что того пока не нашли. Что слышно о машине Йоранссона?
— Поскольку машину Аниты Касперссон обнаружили во дворе у Йоранссона, мы полагаем, что Нидерман сменил транспортное средство. Однако никаких следов машины Йоранссона нет.
— Следовательно, возникает вопрос, скрывается ли Нидерман по-прежнему в Швеции — в таком случае где и у кого — или уже успел перебраться в надежное место за границей. Какие у нас на этот счет мысли?
— У нас нет никаких доказательств того, что он сбежал за границу, но это единственный логичный вариант.
— Где же он в таком случае бросил машину?
Соня Мудиг и Курт Свенссон оба замотали головами. Когда речь шла о выслеживании объявленного в розыск конкретного человека, работа полиции в девяти случаях из десяти особой сложности не представляла. Надо было выстроить логическую цепочку и начинать раскручивать. Кто его приятели? С кем он вместе сидел в тюрьме? Где живет его подружка? С кем он любит ходить выпивать? Где он в последний раз пользовался мобильным телефоном? Где находится его машина? В конце этой цепочки обычно и обнаруживался искомый человек.
Проблема с Рональдом Нидерманом заключалась в том, что у него не было приятелей, отсутствовала подружка, он не ходил по кабакам и не имел известного полиции мобильного телефона.
Значительная часть усилий была, следовательно, направлена на розыски машины Виктора Йоранссона, которой, как предполагалось, Рональд Нидерман воспользовался. Она могла бы указать дальнейшее направление поисков. Первоначально ожидалось, что машина всплывет в течение нескольких суток, скорее всего, на какой-нибудь стоянке в Стокгольме. Однако, несмотря на общегосударственный розыск, автомобиль блистал своим отсутствием.
— Если Нидерман находится за границей… где же он тогда?
— Он гражданин Германии, и естественно было бы предположить, что он направился именно туда.
— В Германии он объявлен в розыск. Ни с кем из старых приятелей в Гамбурге он, похоже, не связывался.
Курт Свенссон замахал рукой.
— Если он собирался в Германию, зачем ему тогда понадобилось ехать в Стокгольм? Разве не проще было бы доехать до Мальме и перебраться через Эресунд по мосту или на каком-нибудь пароме?
— Разумеется. Маркус Эрландер из Гётеборга в первые дни сконцентрировал поиски именно на этом направлении. Полиция Дании информирована о машине Йоранссона, и мы можем с уверенностью сказать, что на паромах Нидерман не переправлялся.
— Но он поехал в Стокгольм и завернул в «Свавельшё МК», где убил кассира и скрылся — можно предположить — с неустановленной суммой денег. Каким должен быть его следующий шаг?
— Ему необходимо выбраться из Швеции, — сказал Бублански. — Логично было бы воспользоваться каким-нибудь паромом через Балтийское море. Но Йоранссона с сожительницей убили поздно ночью девятого апреля. Следовательно, Нидерман мог уехать на пароме следующим утром. Сигнал тревоги поступил к нам через шестнадцать часов после их смерти, и только тогда мы начали разыскивать машину.
— Если бы он утром уехал на пароме, автомобиль Йоранссона стоял бы возле какого-нибудь из причалов, — заметила Соня Мудиг.
Курт Свенссон кивнул.
— А может, мы не нашли машины Йоранссона просто потому, что Нидерман покинул страну на севере, через Хапаранду? Конечно, ехать вокруг Ботнического залива далеко, но шестнадцати часов ему вполне могло хватить, чтобы успеть пересечь границу с Финляндией.
— Да, но потом ему пришлось бы бросить машину где-то в Финляндии, и к настоящему моменту тамошние коллеги ее бы уже обнаружили.
Довольно долго все сидели молча. Под конец Бублански встал и подошел к окну.
— Вопреки логике и здравому смыслу, автомобиль Йоранссона по-прежнему не обнаружен. Может быть, Нидерман нашел какое-то укрытие, где он просто залег на дно, дачу или…
— Дачу — едва ли. В такое время года все владельцы домов выезжают посмотреть, что там творится.
— И едва ли его укрытие как-то связано со «Свавельшё МК». Они, вероятно, последние, с кем бы ему хотелось столкнуться.
— Тем самым следует исключить весь преступный мир. Какая-нибудь подружка, о которой нам не известно?
Мыслей у них было много, но необходимые для дальнейших действий факты полностью отсутствовали.
Когда Курт Свенссон ушел домой, Соня Мудиг вернулась к кабинету Яна Бублански и постучала о дверной косяк. Бублански приглашающе махнул рукой.
— У тебя найдется пара минут?
— Что?
— Саландер.
— О'кей.
— Мне не нравится этот расклад с Экстрёмом и Фасте и новым судебным процессом. Ты ведь читал отчет Бьёрка. Я тоже читала. Ее просто убрали с дороги в девяносто первом году, и Экстрёму это известно. Что, черт возьми, происходит?
Бублански снял очки для чтения и сунул их в нагрудный карман.
— Не знаю.
— У тебя есть какие-нибудь соображения?
— Экстрём утверждает, что отчет Бьёрка и его переписка с Телеборьяном сфальсифицированы.
— Ерунда. Будь это фальсификацией, Бьёрк бы сказал, когда мы его сюда привозили.
— Экстрём утверждает, что Бьёрк отказывался говорить на эту тему, поскольку дело имело гриф секретности. Меня упрекнули в том, что я допрашивал его, опережая события.
— Экстрём начинает мне все меньше нравиться.
— На него давят с нескольких сторон.
— Это не оправдание.
— Мы не обладаем монополией на правду. По словам Экстрёма, он получил доказательства того, что отчет сфальсифицирован — настоящего отчета с таким инвентарным номером не существует. Он говорит также, что фальшивка сделана очень ловко и содержит смесь правды и вымысла.
— Какая часть является правдой, а какая вымыслом?
— Канва истории в какой-то степени правдива. Залаченко действительно является отцом Лисбет Саландер и подонком, избивавшим ее мать. Вечная проблема — мать не хотела заявлять в полицию, и потому это продолжалось несколько лет. Бьёрку поручили расследовать, что произошло, когда Лисбет попыталась убить отца при помощи зажигательной бомбы. Он вступил в переписку с Телеборьяном, но вся корреспонденция, в той форме, в какой мы ее видели, фальшивка. Телеборьян провел самое обычное психиатрическое обследование Саландер и установил, что она ненормальная, а прокурор решил не давать ее делу дальнейший ход. Ей требовалось лечение, и ей его предоставили в больнице Святого Стефана.
— Если это фальшивка… кто в таком случае ее сделал и с какой целью?
Бублански развел руками.
— Ты меня разыгрываешь?
— Насколько я понял, Экстрём намерен снова требовать основательной судмедэкспертизы Саландер.
— Я с этим категорически не согласна.
— Нас это больше не касается. Мы отключены от истории Саландер.
— А Ханс Фасте подключен… Ян, если эти мерзавцы еще раз покусятся на Саландер, я обращусь в СМИ…
— Нет, Соня. Не стоит. Во-первых, у нас больше нет доступа к отчету, и, следовательно, твои утверждения окажутся бездоказательными. Ты просто выставишь себя чокнутой, и тогда твоей карьере конец.
— Отчет у меня по-прежнему есть, — тихо сказала Соня Мудиг. — Я сняла копию для Курта Свенссона, но еще не успела ему отдать, когда генеральный прокурор стал отбирать у нас копии.
— Если ты выдашь информацию об отчете, тебя не просто уволят, тебя обвинят в должностном преступлении и в выдаче СМИ засекреченной информации.
Соня Мудиг секунду посидела молча, всматриваясь в своего начальника.
— Соня, ты ничего не будешь предпринимать. Обещай мне.
Она колебалась.
— Нет, Ян, обещать я не могу. Во всей этой истории есть что-то подозрительное.
Бублански кивнул.
— Да. Она подозрительная. Но мы не знаем, кто в данный момент является нашим врагом.
Соня Мудиг склонила голову набок.
— А ты собираешься что-нибудь предпринять?
— Это я с тобой обсуждать не намерен. Положись на меня. Сейчас вечер пятницы. Устрой себе выходные. Отправляйся домой и считай, что этого разговора не было.
В субботу, в половине второго дня, охранник Никлас Адамссон оторвал взгляд от учебника экономики, по которой ему через три недели предстояло сдавать экзамен. Он услышал звук вращающихся щеток слегка тарахтящей тележки уборщика и сделал вывод, что это хромает черномазый. Тот всегда вежливо здоровался, но отличался крайней неразговорчивостью и обычно не смеялся в тех случаях, когда Никлас пытался с ним пошутить. Никлас увидел, как тот достал бутылку «Аякса», два раза побрызгал на стойку дежурного и начисто вытер тряпкой. Потом ухватился за швабру и несколько раз прошелся ею вокруг стойки в тех местах, куда не доставали щетки тележки. Никлас Адамссон снова уткнулся в книгу и продолжил чтение.
Через десять минут уборщик добрался до места Адамссона в самом конце коридора. Они кивнули друг другу. Адамссон встал, позволив уборщику обработать пол вокруг стула перед дверью палаты Лисбет Саландер. Никлас видел уборщика почти каждый день, когда приходила его очередь сидеть на этом посту, но никак не мог запомнить его имя — какое-то типичное для арабов и им подобных. Вместе с тем особой необходимости проверять у него удостоверение Адамссон не ощущал. С одной стороны, в комнату заключенной черномазый не входит — там по утрам наводит порядок одна из уборщиц; а с другой — хромой уборщик едва ли мог представлять сколько-нибудь серьезную угрозу.
Покончив с делами в конце коридора, уборщик отпер дверь рядом с палатой Лисбет Саландер. Адамссон покосился на него, но и это не являлось каким-либо отступлением от ежедневной рутины. В конце коридора располагался чулан для инвентаря. В последующие пять минут черномазый опорожнил ведро, почистил щетки и наполнил тележку пластиковыми пакетами для мусорных корзин. Под конец он целиком закатил тележку в чулан.
Идрис Хиди знал о присутствии в коридоре охранника. Этот светловолосый парень, лет двадцати пяти, обычно сидел там два или три дня в неделю, читая книги по экономике. Хиди сделал вывод, что тот работает в охране на полставки, параллельно учась в университете, и что он интересуется происходящим вокруг не больше, чем кусок кирпича.
Что станет делать Адамссон, если он действительно попытается войти в палату к Лисбет Саландер?
И чего, собственно, добивается Микаэль Блумквист — это также занимало Идриса Хиди. Разумеется, Идрис читал о Микаэле в газетах и сразу связал его с находящейся в коридоре 11-С Лисбет Саландер. Он ждал, что его попросят что-нибудь ей пронести, — в таком случае ему пришлось бы отказаться, поскольку права к ней входить он не имел и даже никогда ее не видел. Однако полученное предложение его ожиданий не оправдало.
Ничего нелегального в задании Идрис не усмотрел. Покосившись в приоткрытую дверь, он увидел, что Адамссон вновь сидит на стуле перед дверью, углубившись в книгу. Идрис с удовлетворением отметил, что поблизости ни души, как, впрочем, и почти всегда, поскольку чулан находился в тупике, в самом конце коридора. Он сунул руку в карман рабочего халата и достал новый мобильный телефон «Сони Эрикссон Z600». Идрис Хиди видел такой в рекламном объявлении и знал, что аппарат стоит примерно три с половиной тысячи крон и снабжен всеми премудростями мобильного рынка.
Бросив взгляд на дисплей, Идрис отметил, что телефон находится в рабочем состоянии, но сигнал вызова у него отключен — как звуковой, так и вибрационный. Он поднялся на цыпочки и отвинтил круглый белый колпак, прикрывавший вентиляционное отверстие, которое соединяло чулан с палатой Лисбет Саландер. Потом поместил телефон в отверстие так, чтобы его не было видно, — в точности как просил Микаэль Блумквист.
Вся процедура заняла примерно тридцать секунд. На следующий день она должна занять около десяти секунд: ему предстояло вынуть телефон, заменить аккумулятор и положить телефон обратно. Старый аккумулятор следовало унести домой и за ночь зарядить.
Вот и все, что требовалось от Идриса Хиди.
Правда, Саландер это не поможет. С ее стороны стены накрепко привинчена решетка. Телефона ей будет все равно не достать, если только она не раздобудет крестовую отвертку и стремянку.
— Я об этом знаю, — сказал Микаэль. — Но она даже не прикоснется к телефону.
Такую процедуру Идрису Хиди следовало повторять ежедневно до тех пор, пока Микаэль Блумквист не сообщит, что необходимость отпала.
И за эту работу Идрису Хиди предлагалось по тысяче крон в неделю, прямо в карман. Кроме того, по исполнении задания телефон оставался в его распоряжении.
Идрис покачал головой. Он, разумеется, понимал, что Микаэль Блумквист затевает какую-то аферу, но в чем дело, догадаться никак не мог. Помещение включенного, но никуда не подсоединенного мобильного телефона в вентилятор в запертом чулане было аферой такого уровня, что ее смысл до Хиди не доходил. Если Блумквист хотел получить возможность общаться с Лисбет Саландер, куда умнее было бы подкупить кого-нибудь из сестер и передать с ней телефон. А так никакой логики не прослеживалось.
Хиди еще раз покачал головой. С другой стороны, он ничего не имел против того, чтобы оказать Микаэлю Блумквисту услугу, раз тот готов платить по тысяче крон в неделю. Задавать вопросы Хиди не собирался.
Доктор Андерс Юнассон немного замедлил шаг, увидев, что возле его дома на Хагагатан, прислонившись к воротам, стоит мужчина лет сорока с небольшим. Мужчина показался ему смутно знакомым и к тому же приветственно кивнул.
— Доктор Юнассон?
— Да, это я.
— Простите, что беспокою вас прямо на улице, перед домом. Но я не хотел заходить к вам на работу, а мне необходимо с вами поговорить.
— Кто вы и в чем состоит ваше дело?
— Меня зовут Микаэль Блумквист. Я журналист и работаю в журнале «Миллениум». Дело касается Лисбет Саландер.
— О, теперь я вас узнал. Кажется, вы вызвали Службу спасения, когда ее обнаружили… Это вы заклеили ей рану серебристым пластырем?
— Я.
— Это вы очень ловко придумали. Но сожалею, я не могу обсуждать пациентов с журналистами. Вам придется на общих основаниях обратиться в пресс-службу Сальгренской больницы.
— Вы меня неверно поняли. Мне не нужны сведения, я здесь по частному делу. Вы можете не говорить мне ни слова и не выдавать никакой информации. Все как раз наоборот. Информацией хочу снабдить вас я.
Андерс Юнассон нахмурил брови.
— Будьте так добры, — попросил Микаэль Блумквист. — Не в моих привычках приставать к хирургам на улице, но у меня к вам очень важный разговор. Тут за углом есть кафе. Можно мне угостить вас кофе?
— О чем вы хотите говорить?
— О будущем и благополучии Лисбет Саландер. Я ее друг.
Андерс Юнассон долго колебался. Он понимал, что, будь это кто-нибудь другой, а не Микаэль Блумквист — если бы к нему вот так подошел совершенно незнакомый человек, — он бы отказался. Но поскольку Блумквист был персоной известной, Андерс Юнассон чувствовал определенную уверенность в том, что речь идет о действительно важном деле.
— Я ни при каких условиях не хочу давать интервью и не стану обсуждать свою пациентку.
— Ну и отлично, — сказал Микаэль.
Под конец Андерс Юнассон коротко кивнул и отправился с Блумквистом в указанное заведение.
— В чем ваше дело? — спросил он, когда им принесли кофе. — Я вас выслушаю, но комментировать ничего не собираюсь.
— Вы боитесь, что я вас процитирую или выставлю в невыгодном свете в СМИ. Позвольте мне сразу внести ясность: этого не произойдет. Лично для меня нашего разговора просто не было.
— О'кей.
— Я хочу попросить вас об одолжении. Но сначала я должен четко объяснить почему, и тогда вы сможете решить, приемлемо ли для вас в моральном плане оказывать мне такую услугу.
— Мне не очень-то нравится этот разговор.
— От вас требуется только послушать. Вы — врач Лисбет Саландер, и ваша работа заключается в том, чтобы заботиться о ее физическом и душевном здоровье. Я — друг Лисбет Саландер, и моя задача состоит в том же самом. Я не врач и, следовательно, не могу копаться у нее в голове, извлекая пули, и тому подобное, но я обладаю другими знаниями, возможно, не менее важными для ее благополучия.
— Вот как.
— Я журналист и раскопал правду о том, что с ней на самом деле произошло.
— О'кей.
— Я могу рассказать в общих чертах, о чем идет речь, а выводы вы уже сделаете сами.
— Угу.
— Начать надо, вероятно, с того, что адвокатом Лисбет Саландер является Анника Джаннини. Вы с ней встречались.
Андерс Юнассон кивнул.
— Анника моя сестра, и ее работу по защите Лисбет Саландер оплачиваю я.
— Вот как?
— То, что она моя сестра, вам легко проверить. Речь идет об услуге, просить о которой Аннику я не могу. Она не обсуждает со мной Лисбет Саландер, поскольку обязана соблюдать служебную тайну и подчиняется совершенно другим законам.
— Хм.
— Я предполагаю, что вы читали о Лисбет в газетах.
Юнассон опять кивнул.
— Ее описывали как психически ненормальную лесбиянку, совершающую массовые убийства. Все это чушь. Лисбет Саландер не психопатка, она, вероятно, не глупее нас с вами. А ее сексуальные пристрастия никого не касаются.
— Если я правильно понимаю, произошла некоторая переоценка ситуации. Теперь в связи с убийствами называют имя того немца.
— Что совершенно справедливо. Рональд Нидерман виновен, он совершенно безумный убийца. Однако у Лисбет Саландер имеются враги. Действительно крупные, заклятые враги. Некоторые из них трудятся в Службе государственной безопасности.
Андерс Юнассон с сомнением поднял брови.
— Когда Лисбет Саландер было двенадцать лет, ее заперли в детской психиатрической больнице в Упсале, поскольку она наткнулась на тайну, которую люди из СЭПО стремились любой ценой сохранить. Ее отец, Александр Залаченко, которого убили в Сальгренской больнице, — перебежавший русский шпион, реликвия времен холодной войны. Он также известен жестоким обращением с женщинами и год за годом избивал мать Лисбет. Когда Лисбет исполнилось двенадцать, она нанесла ответный удар, попытавшись убить Залаченко с помощью пакета с бензином. Поэтому ее и заперли в психиатрическую лечебницу.
— Я не понимаю. Если она пыталась убить отца, возможно, имелись основания отправить ее на психиатрическое лечение.
— Моя версия — которую я опубликую — заключается в том, что в СЭПО было известно, что именно произошло, но они предпочли защищать Залаченко, поскольку он являлся важным источником информации. То есть они сфальсифицировали диагноз и проследили за тем, чтобы Лисбет упекли.
На лице Андерса Юнассона читалось такое сомнение, что Микаэль улыбнулся.
— Я могу документально подтвердить все, что вам рассказываю. И я издам подробное описание этого дела к началу суда над Лисбет. Поверьте — это вызовет дикий шум.
— Ясно.
— Я разоблачу и выведу на чистую воду двух врачей, которые, действуя в интересах СЭПО, помогли упрятать Лисбет в сумасшедший дом. Я беспощадно предам их публичному позору. Один из этих врачей — известный и уважаемый человек. Но, как я сказал, у меня имеется вся необходимая документация.
— Я вас понимаю. Если какой-то врач действительно замешан в чем-либо подобном, это позор для всех представителей нашей профессии.
— Нет, в коллективную вину я не верю. Это позор для тех, кто замешан. То же относится и к СЭПО. Там наверняка есть порядочные люди. В нашем случае речь идет о группе сектантов. Когда Лисбет Саландер исполнилось восемнадцать, они снова попытались отправить ее в интернат. Тогда им это не удалось, но ей назначили опекуна. Во время судебного процесса они вновь постараются выплеснуть на нее максимум грязи. Мне или, вернее, моей сестре придется биться за то, чтобы Лисбет оправдали и признали дееспособной.
— О'кей.
— Но Лисбет должна быть во всеоружии. Таковы условия игры. Мне, вероятно, следует также упомянуть, что несколько полицейских в этой битве стоят на стороне Лисбет. В их число, правда, не входит руководитель предварительного следствия, который возбудил против нее дело.
— М-да.
— Для подготовки к суду Лисбет требуется помощь.
— Ясно. Но я не адвокат.
— Нет, но вы врач и имеете к ней доступ.
Глаза Андерса Юнассона сузились.
— То, о чем я хочу вас попросить, неэтично и даже может считаться противозаконным.
— Вот оно что.
— Но с моральной точки зрения это вполне оправданно. Ее права сознательно нарушаются лицами, которым следовало бы отвечать за ее защиту.
— Вот как?
— Я могу привести пример. Как вам известно, Лисбет запрещено посещать, она не имеет права читать газеты или общаться с внешним миром. К тому же прокурор добился, чтобы ее адвокату запретили разглашать информацию. Анника мужественно придерживается служебных инструкций. Зато сам прокурор является главным источником информации для журналистов, которые продолжают писать о Лисбет Саландер всякие мерзости.
— Неужели?
— Вот, например, эта статья. — Микаэль достал вечернюю газету недельной давности. — Источник в следственных органах утверждает, что Лисбет невменяема, в результате чего газета пускается в рассуждения о ее душевном здоровье.
— Я читал статью. Это чушь.
— Значит, вы не считаете Саландер сумасшедшей?
— На этот счет я высказываться не могу. Зато мне известно, что никаких психиатрических экспертиз не проводилось. Следовательно, в статье написана чушь.
— О'кей. Но я могу документально доказать, что эти сведения выдал полицейский по имени Ханс Фасте, работающий на прокурора Экстрёма.
— Вот как.
— Экстрём потребует, чтобы процесс происходил за закрытыми дверьми, а это означает, что никому со стороны не дадут изучить и оценить доказательства против Саландер. Но что еще хуже… поскольку прокурор изолировал Лисбет, она не сможет собрать материал, который ей необходим для организации защиты.
— Если я правильно понимаю, этим должен заниматься ее адвокат.
— Лисбет, как вы наверняка уже успели заметить, очень своеобразный человек. У нее имеются тайны, в которые я посвящен, но не имею права посвящать Аннику. Только сама Лисбет может решить, хочется ли ей прибегнуть в суде к такой защите.
— Ага.
— И чтобы иметь возможность принять решение, ей требуется вот это.
Микаэль положил на столик принадлежащий Лисбет Саландер карманный персональный компьютер «Палм Тангстен Т3» и зарядное устройство.
— Это важнейшее оружие из арсенала Лисбет. Оно ей необходимо.
Андерс Юнассон посмотрел на карманный компьютер с подозрением.
— Почему бы не передать его ее адвокату?
— Потому что только Лисбет знает, как добраться до доказательств.
Андерс Юнассон долго сидел молча, не прикасаясь к компьютеру.
— Позвольте мне рассказать вам о докторе Петере Телеборьяне, — сказал Микаэль, доставая папку, где у него хранился весь важный материал.
Они просидели, тихо переговариваясь, более двух часов.
В начале девятого вечера, в субботу, Драган Арманский покинул офис «Милтон секьюрити» и дошел до синагоги прихода Сёдер, расположенной на Санкт-Польсгатан. Он позвонил, представился, и раввин лично впустил его внутрь.
— У меня здесь назначена встреча со знакомым, — сказал Арманский.
— Вам на второй этаж. Я вас провожу.
Раввин предложил Арманскому кипу, которую тот с сомнением все же надел. Он воспитывался в мусульманских традициях, так что ношение кипы и посещение синагоги в число каждодневных привычек его семьи не входило. С кипой на голове он чувствовал себя неловко.
Ян Бублански тоже был в кипе.
— Привет, Драган. Спасибо, что выкроил время. Я попросил раввина выделить нам комнату, чтобы никто не мешал разговаривать.
Арманский уселся напротив Бублански.
— Полагаю, у тебя имеются веские причины для такой таинственности.
— Я не стану ходить вокруг да около. Мне известно, что ты друг Лисбет Саландер.
Арманский кивнул.
— Я хочу знать, что вы с Блумквистом затеваете, чтобы помочь Саландер.
— Почему ты думаешь, что мы что-то затеваем?
— Потому что прокурор Рихард Экстрём дюжину раз спросил меня, насколько вы в «Милтон секьюрити» в курсе расследования дела Саландер. Он интересуется не шутки ради, а потому что беспокоится, как бы ты не устроил чего-нибудь такого, что повлияет на позицию СМИ.
— Хм.
— А раз Экстрём беспокоится, значит, он опасается или знает, что ты кое-что затеваешь. Или, по крайней мере, что тоже вероятно, разговаривал с кем-то, кто этого боится.
— С кем-то?
— Драган, давай не будем играть в прятки. Ты знаешь, что Саландер в девяносто первом году подверглась противозаконным действиям, и я опасаюсь, что во время суда она подвергнется им снова.
— Ты являешься полицейским в демократическом обществе. Если у тебя имеется какая-то информация, тебе следует действовать.
Бублански кивнул.
— Я и собираюсь действовать. Вопрос в том, как.
— Объясни толком, что тебе надо.
— Я хочу знать, что вы с Блумквистом затеяли. Думаю, сложа руки вы не сидите.
— Это сложно. Откуда мне знать, могу ли я тебе доверять?
— Существует отчет девяносто первого года, обнаруженный Микаэлем Блумквистом…
— Я с ним знакомился.
— У меня больше нет доступа к отчету.
— У меня тоже. Оба экземпляра, имевшиеся у Блумквиста и его сестры, исчезли.
— Исчезли? — переспросил Бублански.
— Экземпляр Блумквиста украли, вломившись к нему в квартиру, а копия Анники Джаннини пропала при разбойном нападении на нее в Гётеборге. Все это произошло в тот же день, когда убили Залаченко.
Бублански надолго замолчал.
— Почему нам об этом ничего неизвестно?
— Как выразился Микаэль Блумквист: для публикации существует только один нужный момент и бесчисленное множество ошибочных.
— Но вы… он собирается что-то опубликовать?
Арманский коротко кивнул.
— Нападение в Гётеборге и взлом квартиры здесь, в Стокгольме. В один день. Это означает, что наши противники действуют очень организованно, — сказал Бублански.
— Кроме того, мне, вероятно, следует упомянуть, что у нас имеются доказательства того, что телефон Джаннини прослушивается.
— Кто-то идет на многочисленные нарушения закона.
— Значит, вопрос в том, кто наши противники, — сказал Драган Арманский.
— Я тоже над этим размышляю. Внешне все выглядит так, будто в замалчивании отчета Бьёрка заинтересованы в СЭПО. Но, Драган… Мы ведь говорим о Службе безопасности Швеции. Это государственное ведомство. Я не могу поверить в то, что СЭПО может такое санкционировать. Не думаю даже, что они на нечто подобное способны.
— Понимаю. Мне тоже трудно с этим смириться. Не говоря уже о том факте, что кто-то является в Сальгренскую больницу и отстреливает Залаченко башку.
Бублански молчал.
— И одновременно Гуннар Бьёрк берет и вешается, — вбил Арманский последний гвоздь.
— Значит, вы считаете, что речь идет об организованных убийствах. Я знаком с Маркусом Эрландером, проводившим расследование в Гётеборге. Он не обнаружил никаких доводов в пользу того, что тамошнее убийство могло быть чем-то иным, кроме импульсивного действия больного человека. А мы скрупулезно исследовали смерть Бьёрка — все указывает на самоубийство.
Арманский кивнул.
— Эверт Гульберг, семидесяти восьми лет, больной раком, уже умирающий и проходивший за несколько месяцев до убийства курс лечения от клинической депрессии. Я посадил Фреклунда раскапывать все, что можно найти о Гульберге в официальных документах.
— И?
— Он служил в армии в Карлскруне в сороковых годах, потом изучал юриспруденцию и постепенно стал консультантом по налоговым делам в сфере частного предпринимательства. У него в течение примерно тридцати лет имелся офис в Стокгольме; держался в тени, частные клиенты… кто бы они там ни были. В девяносто первом году вышел на пенсию, в девяносто четвертом переехал к себе домой в Лахольм… Ничего примечательного.
— Но?
— Некоторые детали озадачивают. Фреклунд не может обнаружить ни единой ссылки на Гульберга в каком-либо контексте. Он никогда не упоминался ни в одной газете, и никто не знает, кто был его клиентом. Короче, ни малейшего следа его профессиональной деятельности.
— Что ты хочешь сказать?
— Напрашивается мысль о СЭПО. Залаченко был русским перебежчиком, и кому же было им заниматься, как не СЭПО. Далее — возможность организовать в девяносто первом году помещение Лисбет Саландер в психушку. Не говоря уже о проникновениях в квартиру, нападениях и прослушивании телефонов пятнадцатью годами позже… Но я тоже не думаю, что за этим стоит СЭПО. Микаэль Блумквист называет их «Клубом Залаченко» — маленькая группка сектантов, состоящая из выжидающих сторонников холодной войны, которая прячется в каком-нибудь темном коридоре СЭПО.
Бублански кивнул.
— И что же нам делать?
Ухватившись за мочку уха, комиссар Торстен Эдклинт, начальник отдела охраны конституции при Службе государственной безопасности, задумчиво разглядывал генерального директора уважаемого частного охранного предприятия «Милтон секьюрити», который ни с того ни с сего позвонил ему и настоятельно пригласил на воскресный ужин к себе домой на остров Лидингё. Жена Арманского Ритва подала великолепное жаркое. Они поели, вежливо беседуя. Эдклинт все время раздумывал, что, собственно, Арманскому надо. После ужина Ритва ушла смотреть телевизор, оставив их за столом одних. Тут Арманский неторопливо начал рассказывать историю Лисбет Саландер.
Эдклинт медленно крутил в руках бокал с красным вином.
Драган Арманский не дурак. Это он знал.
Эдклинт с Арманским были знакомы двенадцать лет, с тех пор как одна дама — член Риксдага от Левой партии — стала получать анонимные угрозы. Она заявила об этом руководителю партийной группы Риксдага, после чего они проинформировали свой отдел безопасности. Угрозы были письменными, вульгарными, и по их содержанию можно было заключить, что анонимный автор писем в какой-то степени лично знал члена Риксдага. В результате историей заинтересовалась Служба государственной безопасности. Пока шло расследование, депутату обеспечили охрану.
В то время отделу личной охраны Службы государственной безопасности выделялось меньше всего средств и его ресурсы были ограниченными. Этот отдел отвечает за охрану королевской семьи и премьер-министра, а также — по мере необходимости — за охрану отдельных министров и лидеров партий. Потребности чаще всего превышают ресурсы, и большинство шведских политиков на самом деле лишены серьезной личной охраны в какой-либо форме. Женщине-депутату предоставляли охрану в связи с несколькими публичными выступлениями, но только до конца рабочего дня, после чего вероятность нападения со стороны какого-нибудь ненормального как раз возрастала. Член Риксдага быстро прониклась недоверием к способностям Службы безопасности ее защитить.
Жила она в собственном доме в районе Накка. Однажды, вернувшись домой поздно вечером после баталии в финансовой комиссии, она обнаружила, что кто-то проник в дом через дверь террасы, исписал непристойными эпитетами стены гостиной, а также успел позаниматься онанизмом у нее в спальне. Она подняла трубку и наняла отвечать за свою личную безопасность «Милтон секьюрити». СЭПО женщина в известность не поставила, и, когда она следующим утром отправилась в район Тэбю выступать в школе, произошло лобовое столкновение между государственными и нанятыми частным образом охранниками.
Торстен Эдклинт исполнял в то время обязанности заместителя начальника отдела личной охраны. Ему инстинктивно претила ситуация, когда частные хулиганы выполняют задачи, возложенные на государственных хулиганов. Вместе с тем он считал жалобы члена Риксдага обоснованными — не говоря ни о чем другом, ее перемазанная постель являлась веским доказательством недостаточной эффективности государственных структур. Вместо того чтобы начать мериться силами, Эдклинт взял себя в руки и договорился об обеде с руководителем «Милтон секьюрити» Драганом Арманским. Они решили, что ситуация, возможно, серьезнее, чем предполагали в СЭПО, и что есть причины усилить охрану политика. Эдклинту к тому же хватило ума понять, что люди Арманского не только обладают необходимой для этой работы компетентностью, но имеют ничуть не худшую подготовку и, возможно, даже лучшее оснащение. Они решили проблему таким образом, что люди Арманского будут осуществлять личную охрану, а Служба безопасности займется собственно расследованием преступления и оплатит счет.
Оба мужчины обнаружили, что симпатизируют друг другу и легко могут сотрудничать, чем им впоследствии еще много раз приходилось заниматься. Следовательно, Эдклинт испытывал глубокое уважение к профессиональной компетентности Драгана Арманского, и, когда тот пригласил его на ужин и попросил о личном доверительном разговоре, он с готовностью согласился его выслушать.
Правда, он никак не ожидал, что Арманский положит ему на колени бомбу с горящим бикфордовым шнуром.
— Если я правильно понимаю, ты утверждаешь, что Служба государственной безопасности занимается чисто криминальной деятельностью.
— Нет, — сказал Арманский. — Ты меня неправильно понял. Я утверждаю, что такой деятельностью занимаются несколько сотрудников Службы государственной безопасности. Я ни на секунду не верю в то, что это санкционировано руководством Службы безопасности или имеет благословение государственных структур в какой-либо форме.
Эдклинт стал рассматривать сделанные Кристером Мальмом фотографии человека, садящегося в машину с регистрационным номером, начинавшимся с букв КАБ.
— Драган… а это не розыгрыш?
— Мне бы очень хотелось, чтобы это было шуткой.
Эдклинт призадумался.
— И что, черт побери, я должен, по-твоему, с этим делать?
Следующим утром Торстен Эдклинт сидел у себя в рабочем кабинете, в Полицейском управлении на острове Кунгсхольмен, и тщательно протирал очки, при этом напряженно размышляя. Он был седовласым мужчиной с большими ушами и волевым лицом, правда, на какое-то мгновение его лицо сделалось скорее растерянным, чем волевым. Значительную часть ночи он провел в размышлениях о том, как ему поступить с полученной от Драгана Арманского информацией.
Размышления были не из приятных. Служба государственной безопасности являлась организацией, необходимость которой на словах признавали все партии Швеции (ну, почти все), но в то же время создавалось впечатление, что они ей не доверяют и плетут вокруг нее разные причудливые заговоры. Скандалов, конечно, было много, особенно в леворадикальные семидесятые, когда кое-какие… ошибочные в конституционном плане действия и вправду имели место. Но после пяти государственных проверок СЭПО, приведших к жесткой критике, выросло новое поколение сотрудников. Это были активисты новой школы, набранные из настоящих полицейских подразделений, занимавшихся преступлениями, связанными с экономикой, оружием и мошенничеством, — полицейские, привыкшие расследовать реальные преступления, а не политические фантазии.
Службу государственной безопасности реорганизовали, прежде всего отведя новую, ведущую роль отделу охраны конституции. Его задачей, согласно сформулированному правительством документу, стало предупреждение и раскрытие угрозы внутренней безопасности государства. Таковая определялась как «незаконная деятельность, имеющая своей целью путем насилия, угроз или принуждения изменить наш государственный строй, вынудить руководящие политические органы или ведомства к принятию определенных решений или чинить препятствия отдельным гражданам в осуществлении прав и свобод, закрепленных в конституции».
Задачей отдела охраны конституции, следовательно, было защищать шведскую демократию от реальных или предполагаемых антидемократических элементов. К таковым относились, в первую очередь, анархисты и нацисты. Анархисты — поскольку они упорно предавались гражданскому неповиновению, устраивая поджоги меховых магазинов. Нацисты — потому что они по определению являлись противниками демократии.
Имевший изначально юридическое образование Торстен Эдклинт начинал как прокурор, а затем двадцать один год проработал в Службе государственной безопасности. Сперва он руководил организацией личной охраны на земле, а потом перешел в отдел охраны конституции, где занимался решением различных задач — от анализа ситуации до административного руководства — и постепенно возглавил этот отдел. Иными словами, в полиции Торстен Эдклинт являлся высшим руководителем защиты шведской демократии. Себя он считал демократом. При том, какой он вкладывал в это определение смысл, все выглядело очень просто. Конституция утверждалась Риксдагом, и его задачей было следить за тем, чтобы она оставалась неприкосновенной.
Шведская демократия строится на одном-единственном законе, который можно обозначить тремя буквами — АСС, что должно расшифровываться как «Акт о свободе самовыражения». АСС устанавливает непременное право говорить, публиковать, думать и полагать все, что угодно. Это право распространяется на всех шведских граждан, от остервенелого нациста до кидающегося камнями анархиста и всех, располагающихся в промежутке между ними.
Все остальные конституционные акты, такие как, например, «Акт о форме правления», являются лишь практическими украшениями свободы слова. Следовательно, АСС — это тот закон, на котором зиждется демократия. Эдклинт считал своей главной задачей защищать законное право граждан публиковать и высказывать все, что им заблагорассудится, даже если он ни в малейшей степени не согласен с содержанием их публикации или высказывания.
Такая свобода, однако, не означает вседозволенности, которую пытаются отстаивать в культурно-политических дебатах некоторые фундаменталисты свободы слова, прежде всего педофилы и расистские группировки. Любая демократия имеет свои ограничения, и ограничения АСС закреплены в «Акте о свободе печати», АСП. Он устанавливает четыре принципиальных случая отступления от демократии. Запрещается публиковать детскую порнографию и некоторые описания сексуального насилия, независимо от того, насколько художественными их считает автор. Запрещается подстрекать и призывать к преступной деятельности. Запрещается оскорблять и порочить другого человека. И запрещается заниматься травлей групп населения.
АСП также утвержден Риксдагом и являет собой допустимые с социальной точки зрения ограничения демократии, то есть некий общественный договор, составляющий основу цивилизованного сообщества. Суть законодательства заключается в том, что никто не имеет права травить или унижать другого человека.
Поскольку АСС и АСП — законы, необходимо ведомство, которое сможет гарантировать их соблюдение. В Швеции эта функция распределена между двумя структурами, одна из которых — канцлер юстиции (КЮ) — должна возбуждать судебное преследование за преступления против АСП.
Эта ситуация Торстена Эдклинта отнюдь не удовлетворяла. Он считал, что КЮ традиционно проявлял непростительную терпимость в отношении того, что фактически являлось прямым нарушением шведской конституции. КЮ обычно отвечал, что принцип демократии столь важен, что ему следует вмешиваться и возбуждать дело только в случае крайней необходимости. Подобная позиция, правда, в последние годы все чаще подвергалась критике, особенно после того, как генеральный секретарь Шведского Хельсинкского комитета по правам человека Роберт Хорд велел представить отчет с оценкой бездействия КЮ в течение ряда лет. В отчете констатировалось, что было почти невозможно возбудить дело и осудить кого-либо за нарушения закона о запрете травли групп населения.
Второй структурой являлся отдел охраны конституции при Службе государственной безопасности, и комиссар Торстен Эдклинт относился к своей задаче в высшей степени серьезно. Он считал, что занимает самый лучший и важный пост из доступных шведскому полицейскому, и ни за что не променял бы его ни на какую другую должность в юридических или полицейских структурах Швеции. Он просто-напросто являлся единственным полицейским в стране, официально обладающим функциями политической полиции. Выполнение этих функций требовало деликатного подхода, большой мудрости и полнейшей справедливости, поскольку опыт слишком многих стран показывал, что политическая полиция могла с легкостью превратиться в главную угрозу демократии.
СМИ и общественность обычно полагали, что задача отдела охраны конституции в основном сводится к слежению за нацистами и воинствующими веганами. Отдел действительно много занимался проявлениями такого рода, но помимо этого в сферу его внимания входил еще целый ряд организаций и явлений. Если, к примеру, королю или главнокомандующему пришло бы в голову, что парламентаризм изжил себя и Риксдаг следует заменить военной диктатурой или чем-либо подобным, король или главнокомандующий быстро оказались бы объектом пристального внимания отдела охраны конституции. Или если бы группа полицейских решила вдруг раздвинуть рамки законов до такой степени, что защищенные основным законом права индивида оказались бы нарушенными, отдел охраны конституции тоже обязан был отреагировать. В таких серьезных случаях предполагалось к тому же, что руководство следствием возьмет на себя генеральный прокурор.
Проблема, разумеется, заключалась в том, что отдел охраны конституции занимался почти исключительно анализом и контролем, а не оперативной деятельностью. Поэтому арестовывали нацистов главным образом либо обычные полицейские, либо другие подразделения Службы безопасности.
Такое положение дел Торстен Эдклинт считал крайне неудовлетворительным. Почти все нормальные страны не жалеют средств на содержание того или иного варианта конституционного суда, в задачи которого, в частности, входит следить за тем, чтобы власти не посягали на демократию. В Швеции же этим занимаются канцлер юстиции или омбудсмен юстиции, которые, однако, должны лишь следовать решениям, принимаемым другими людьми. Будь в Швеции конституционный суд, адвокат Лисбет Саландер мог бы незамедлительно возбудить дело против шведского государства за нарушение ее конституционных прав. Тогда суд имел бы возможность затребовать все бумаги и вызывать на допросы кого угодно, включая премьер-министра, пока вопрос не будет прояснен. А так максимум, что мог сделать адвокат, это подать заявление омбудсмену юстиции, который, однако, не имел таких полномочий, чтобы прийти в Службу государственной безопасности и начать требовать там документацию.
Торстен Эдклинт на протяжении многих лет выступал горячим сторонником создания конституционного суда. Тогда он мог бы легко разобраться с информацией, которую ему предоставил Драган Арманский, составив заявление в полицию и передав документы в суд. И бескомпромиссный процесс был бы запущен.
В теперешних же обстоятельствах Торстен Эдклинт не имел юридических полномочий для начала предварительного следствия.
Он вздохнул и сунул в рот жевательный табак.
Если сведения Драгана Арманского соответствуют действительности, значит, какие-то руководящие сотрудники Службы безопасности посмотрели сквозь пальцы на ряд тяжких преступлений против шведской гражданки, потом обманным путем заперли ее дочь в психиатрическую лечебницу и, наконец, позволили бывшему крупному русскому шпиону свободно заниматься делами, напрямую связанными с траффикингом, оружием и наркотиками. Торстен Эдклинт выпятил губы. Ему не хотелось даже начинать считать, сколько законов должно было оказаться за это время нарушенными. Не говоря уже о проникновении в квартиру Микаэля Блумквиста, нападении на адвоката Лисбет Саландер и, возможно, причастности к убийству Александра Залаченко, во что Эдклинт верить просто отказывался.
У Торстена Эдклинта не было ни малейшего желания ввязываться во всю эту кашу. К сожалению, он таки угодил в нее в тот самый момент, когда Драган Арманский пригласил его на ужин.
Теперь перед ним со всей неотвратимостью стоял вопрос, как с этой ситуацией разбираться. Формально ответ был прост. Если рассказ Арманского правдив, то Лисбет Саландер по меньшей мере лишили закрепленных основным законом прав и свобод. С конституционной точки зрения возникал также целый клубок подозрений, что руководящие политические органы или ведомства оказались склоненными к принятию определенных решений, а это затрагивало саму основу обязанностей отдела охраны конституции. Торстен Эдклинт, как полицейский, узнавший о совершении преступления, был обязан связаться с прокурором и подать заявление. При менее формальном подходе ответ оказывался не столь простым. По правде говоря, очень сложным.
Инспектор уголовной полиции Моника Фигуэрола, несмотря на свою необычную фамилию, родилась в провинции Даларна, в семье, проживавшей в Швеции по меньшей мере со времен Густава Васы.[188] Она была из тех женщин, что всегда привлекают к себе внимание. Это объяснялось несколькими вещами: ей было тридцать шесть лет, глаза голубые, рост 184 сантиметра, коротко стриженные, вьющиеся золотисто-русые волосы. Она хорошо выглядела и сознательно выбирала одежду, которая подчеркивала ее привлекательность.
А еще она отличалась исключительно хорошей спортивной формой.
Последнее объяснялось тем, что в подростковом возрасте Моника чрезвычайно успешно занималась легкой атлетикой и в семнадцать лет чуть не попала в шведскую олимпийскую сборную. Легкую атлетику она с тех пор оставила, но увлеченно тренировалась в спортзале пять вечеров в неделю. Она занималась спортом так часто, что эндорфины функционировали как своего рода наркотик, и когда она прекращала тренироваться, у нее начиналась абстиненция. Моника бегала, поднимала тяжести, играла в теннис, занималась карате и, кроме того, около десяти лет посвятила бодибилдингу. Заботы о теле в таком экстремальном варианте она за последние два года сильно сократила — раньше тренировкам на силовых тренажерах отводилось по два часа ежедневно. Теперь же она уделяла этому каждый день совсем немного времени, но разносторонние занятия спортом сделали ее тело настолько мускулистым, что недоброжелательные коллеги обычно называли ее Господин Фигуэрола. Когда она ходила в майках или летних платьях, не обратить внимания на ее бицепсы и лопатки было просто невозможно.
Помимо ее телосложения многих коллег-мужчин задевало еще и то, что она была не просто pretty face.[189] Моника окончила гимназию с высшими оценками, в двадцатилетнем возрасте выучилась на полицейского и потом в течение девяти лет служила в полиции Упсалы, в свободное время изучая юриспруденцию. Шутки ради она заодно получила специальность политолога. Запоминать и анализировать материал не составляло для нее никакого труда. Детективы или другую развлекательную литературу она не читала, зато с огромным интересом погружалась в самые разные области знаний, от международного права до античной истории.
В полиции Моника прошла от патрульной службы — что лишало улицы Упсалы спокойствия — до должности инспектора уголовного розыска и работала сперва в отделе по борьбе с насильственными преступлениями, а потом в подразделении, занимавшемся экономической преступностью. В 2000 году она поступила на работу в Службу государственной безопасности в Упсале, а в 2001-м переехала в Стокгольм. Поначалу она работала в контрразведке, но Торстен Эдклинт, знавший отца Моники Фигуэролы и внимательно следивший за ее карьерой, почти сразу забрал ее в отдел охраны конституции.
Когда Эдклинт в конце концов решил, что все-таки не должен оставлять информацию Драгана Арманского без внимания, он немного поразмыслил, а затем поднял трубку и вызвал к себе в кабинет Монику Фигуэролу. Она пока успела проработать в отделе охраны конституции менее трех лет и, следовательно, по-прежнему оставалась больше настоящим полицейским, чем бумажным червем.
В тот день на ней были облегающие синие джинсы, бирюзовые босоножки на небольшом каблучке и темно-синий жакет.
— Чем ты в данный момент занимаешься? — первым делом спросил Эдклинт, приглашая ее садиться.
— Мы разбираемся с ограблением мини-маркета в Сунне двухнедельной давности.
Служба государственной безопасности, разумеется, не занималась расследованием ограблений продовольственных магазинов, подобная базовая деятельность относилась к компетенции обычной полиции. Моника Фигуэрола являлась руководителем группы из пяти сотрудников отдела охраны конституции, занимавшейся анализом политической преступности. В своей работе они главным образом пользовались несколькими компьютерами, подсоединенными к базе происшествий, которую составляла обычная полиция. По большому счету любое заявление, зафиксированное в каком-нибудь полицейском округе Швеции, проходило через компьютеры, которыми командовала Моника Фигуэрола. Компьютеры имели программное обеспечение, которое автоматически сканировало каждый полицейский отчет, реагируя на триста десять специфических слов, таких как, например: черномазый, скинхед, свастика, иммигрант, анархист, гитлеровское приветствие, нацист, национал-демократ, государственный изменник, жидовская шлюха или любитель негров. Если в полицейском отчете встречалось подобное ключевое слово, компьютер бил тревогу, и соответствующий отчет сразу извлекался и изучался сотрудниками группы. В зависимости от контекста за этим могли последовать возбуждение предварительного следствия и дальнейшее расследование.
В задачи отдела охраны конституции входило каждый год публиковать отчет «Угроза безопасности государства», который являлся единственной надежной статистикой политической преступности. Статистика строилась исключительно на заявлениях в местные органы полиции. В случае с ограблением мини-маркета в местечке Сунне компьютер среагировал на три ключевых слова: иммигрант, наплечная нашивка и черномазый. Двое молодых мужчин в масках, угрожая пистолетами, ограбили магазин, принадлежавший иммигранту. Они похитили сумму порядка 2780 крон и блок сигарет. Один из грабителей был в короткой куртке с нашивкой в виде шведского флага на плече, а второй неоднократно кричал хозяину магазина: «Проклятый черномазый!» — и заставил его лечь на пол.
Вместе взятого, этого было достаточно, чтобы сотрудники Фигуэролы добились начала предварительного следствия и попытались выяснить, не принадлежат ли грабители к нацистским группировкам провинции Вермланд и не следует ли в таком случае отнести ограбление к преступлениям на почве расизма, поскольку один из грабителей продемонстрировал расистские взгляды. Подтвердись это, и ограбление прибавит еще одну палочку в статистическом отчете следующего года, который затем будет проанализирован и включен в европейскую статистику, ежегодно составляемую в офисе ЕС в Вене. Могло также выясниться, что грабителями были скауты, просто купившие куртку со шведским флагом, что владельцем магазина по чистой случайности оказался иммигрант, откуда и возникло слово «черномазый». В таком случае группе Фигуэролы следовало вычеркнуть это ограбление из статистики.
— У меня есть для тебя неприятное задание, — сказал Торстен Эдклинт.
— Вот как, — ответила Моника Фигуэрола.
— Эта работа может привести к тому, что ты попадешь в глубокую немилость, и положить конец твоей карьере.
— Понятно.
— С другой стороны, если тебе удастся справиться с заданием, при удачном раскладе тебе может светить серьезный карьерный рост. Я собираюсь перевести тебя в оперативное подразделение нашего отдела.
— Простите, что напоминаю, но в отделе охраны конституции нет оперативного подразделения.
— Да, — сказал Торстен Эдклинт. — Но отныне такое подразделение есть. Я создал его сегодня утром. В настоящий момент оно состоит из одного-единственного человека. Из тебя.
Моника Фигуэрола посмотрела на него с сомнением.
— Задача нашего отдела — охранять конституцию от внутренней угрозы, носителями которой обычно считаются нацисты или анархисты. А что нам делать, если угроза конституции исходит от нашей собственной организации?
Последующие полчаса он посвятил пересказу истории, услышанной накануне вечером от Драгана Арманского.
— Кто является источником этих утверждений? — поинтересовалась Моника Фигуэрола.
— Это сейчас неважно. Сконцентрируйся на полученной информации.
— Меня интересует только, считаете ли вы источник заслуживающим доверия.
— Я знаком с источником много лет и полагаю, что он в высшей степени заслуживает доверия.
— Это ведь звучит совершенно… даже не знаю, как сказать. Мягко говоря, неправдоподобно.
Эдклинт кивнул.
— Напоминает шпионский роман, — сказал он.
— Что вы хотите, чтобы я делала?
— С этой минуты ты освобождаешься от всех остальных обязанностей. Твоя единственная задача — проверить степень правдивости этой истории. Ты должна либо подтвердить, либо опровергнуть данные утверждения. Докладывать будешь лично мне и никому больше.
— О господи, — сказала Моника Фигуэрола. — Я понимаю, что вы имели в виду, говоря, что я могу угодить в немилость.
— Да. Однако если история окажется правдой… если даже малая часть этих утверждений правдива, то мы стоим на пороге конституционного кризиса, с которым мы обязаны разбираться.
— С чего мне начать? Как действовать?
— Начинай с простого. Сперва прочти отчет, написанный Гуннаром Бьёрком в девяносто первом году. Потом вычисли людей, которые, как утверждается, следят за Микаэлем Блумквистом. По сведениям моего источника, машина принадлежит некому Йорану Мортенссону, сорока лет, полицейскому, проживающему в Веллингбю на Виттангигатан. Потом установи личность второго человека на снимках, сделанных фотографом Микаэля Блумквиста. Вот этого молодого блондина.
— О'кей.
— Затем проверь биографию Эверта Гульберга. Я о нем никогда не слышал, но мой источник утверждает, что он должен быть как-то связан со Службой безопасности.
— Получается, что кто-то из Беза заказал убийство шпиона семидесятивосьмилетнему старику. Я в это не верю.
— Тем не менее проверь. Расследование должно проводиться в тайне. Прежде чем что-либо предпринять, обязательно информируй меня. Я не хочу, чтобы пошли круги по воде.
— Вы заказываете расследование огромного масштаба. Как же я сумею справиться в одиночку?
— Работать в одиночку тебе не придется. Ты должна лишь произвести первый контроль. Если ты придешь и скажешь, что проверила и ничего не обнаружила, то все прекрасно. А если обнаружишь что-либо подозрительное, то будем решать, что делать дальше.
Обеденный перерыв Моника Фигуэрола посвятила занятиям на силовых тренажерах в спортзале полицейского управления. Сам обед, состоявший из черного кофе с бутербродом и фрикаделек со свекольным салатом, она отнесла к себе в кабинет. Там Моника закрыла дверь, очистила письменный стол и, откусив кусок бутерброда, принялась читать отчет Гуннара Бьёрка.
Она прочла также приложение, содержавшее переписку между Бьёрком и доктором Петером Телеборьяном. Выписала из отчета все имена и отдельные события, которые предстояло проверить. Через два часа она встала и принесла еще кофе из кофейного автомата. Выходя из кабинета, она заперла дверь, как требовали инструкции ГПУ/Без.
Первым делом Моника взялась проверять регистрационный номер отчета. Она позвонила регистратору и получила ответ, что отчета с таким номером не существует. Ее вторым шагом стало обращение к архиву СМИ. Результат оказался лучше: обе вечерние газеты и одна утренняя сообщали о человеке, серьезно пострадавшем во время пожара в машине на Лундагатан в тот самый день 1991 года. Жертвой несчастного случая значился мужчина средних лет, не названный по имени. Одна из вечерних газет писала, что, по словам свидетеля, машину нарочно подожгла какая-то девочка. Значит, это и была та пресловутая зажигательная бомба, которую Лисбет Саландер бросила в русского агента по фамилии Залаченко. По крайней мере, само происшествие, похоже, действительно имело место.
Человек по имени Гуннар Бьёрк, значившийся автором отчета, тоже существовал в действительности и являлся высокопоставленным должностным лицом отдела по работе с иностранцами, страдал от грыжи межпозвоночного диска и, к сожалению, скончался, совершив самоубийство.
Отдел кадров, однако, не мог сообщить, чем занимался Гуннар Бьёрк в 1991 году. Сведения имели гриф секретности даже для сотрудников ГПУ/Без. Ничего необычного в этом не было.
Проверить то, что Лисбет Саландер в 1991 году проживала на Лундагатан, а последующие два года провела в детской психиатрической клинике Святого Стефана, труда не составило. По крайней мере, в этих моментах содержание отчета не противоречило реальности.
Петер Телеборьян был известным психиатром, часто выступавшим по телевидению. В 1991 году он работал в клинике Святого Стефана и сейчас занимал должность ее главврача.
Моника Фигуэрола долго обдумывала значение отчета. Потом позвонила заместителю начальника отдела кадров.
— У меня тут имеется трудный вопрос, — объяснила она.
— Какой?
— Мы в отделе охраны конституции проводим анализ, в котором речь идет об оценке надежности человека и его общего психического здоровья. Мне необходимо проконсультироваться с психиатром или другим специалистом, имеющим право доступа к секретной информации. Мне рекомендовали доктора Петера Телеборьяна, и я хотела бы знать, могу ли я к нему обратиться.
Прошло несколько минут, прежде чем она получила ответ.
— Доктор Петер Телеборьян несколько раз привлекался у нас в качестве консультанта со стороны. Он считается надежным, и вы можете в общих чертах обсуждать с ним засекреченную информацию. Но прежде чем обратиться к нему, вы должны выполнить бюрократическую процедуру: получить согласие своего начальника и сделать формальный запрос на разрешение консультироваться с Телеборьяном.
Сердце Моники Фигуэролы слегка дрогнуло. Она установила то, что могло быть известно лишь очень ограниченному кругу: Петер Телеборьян имел дела с ГПУ/Без. Тем самым достоверность отчета хотя бы частично подтверждалась.
Она отложила отчет в сторону и занялась другими фактами, которыми ее снабдил Торстен Эдклинт, — стала изучать сделанные Кристером Мальмом снимки двух человек, как утверждалось, преследовавших Микаэля Блумквиста от кафе «Копакабана» первого мая.
Проверив регистровые записи автомобилей, она убедилась, что Йоран Мортенссон тоже существует в действительности и владеет автомобилем «вольво» серого цвета с указанным регистрационным номером. Потом получила в отделе кадров Службы безопасности подтверждение того, что он является сотрудником ГПУ/Без. Даже самая поверхностная проверка показывала, что и эта информация, похоже, верна. Сердце Моники стукнуло еще раз.
Йоран Мортенссон работал в отделе личной охраны в качестве телохранителя и входил в группу сотрудников, неоднократно обеспечивавших безопасность премьер-министра. Несколько недель назад его временно одолжили отделу контрразведки. От служебных обязанностей его освободили 10 апреля, через несколько дней после того, как Александр Залаченко и Лисбет Саландер были доставлены в Сальгренскую больницу. Правда, в такого рода временных перестановках не было ничего необычного, если для какого-то срочного дела не хватало сотрудников.
Затем Моника Фигуэрола позвонила заместителю начальника отдела контрразведки, которого знала лично, поскольку недолгое время работала у него в отделе. Она спросила, занят ли Йоран Мортенссон чем-то важным или его можно одолжить для проведения расследования в отделе охраны конституции.
Заместитель начальника контрразведки очень удивился. Вероятно, Монику Фигуэролу неверно информировали. Йорана Мортенссона из отдела личной охраны контрразведке не одалживали. Сожалею.
Положив трубку, Моника Фигуэрола в течение двух минут смотрела на телефон. В личной охране считали, что Мортенссон переведен в контрразведку. Контрразведка считала, что ничего подобного не происходило. Такие переброски должны рассматриваться и одобряться начальником канцелярии. Моника потянулась к трубке, чтобы позвонить начальнику канцелярии, но остановилась. Отдел личной охраны мог отдать Мортенссона только с одобрения начальника канцелярии. Но в контрразведке Мортенссона нет. Начальник канцелярии не может об этом не знать. А если Мортенссон переведен в какой-то другой отдел, ведущий слежку за Микаэлем Блумквистом, то начальник канцелярии непременно должен быть в курсе.
Торстен Эдклинт велел ей следить, чтобы не пошли круги по воде. А позвонить начальнику канцелярии было все равно что бросить в маленький пруд огромный камень.
Усаживаясь в понедельник, в половине одиннадцатого утра, за свой письменный стол в стеклянной клетке, Эрика Бергер вздохнула с облегчением. Ей страшно хотелось свежего горячего кофе из автомата. За первые два часа рабочего дня она успела побывать на двух собраниях. Первым было пятнадцатиминутное утреннее совещание, на котором ответственный секретарь редакции Петер Фредрикссон наметил основные направления работы на день. Поскольку Андерсу Хольму Эрика не доверяла, ей все больше приходилось полагаться на мнение Фредрикссона.
Вторым было длившееся целый час совещание с председателем правления Магнусом Боргшё, начальником финансово-планового отдела «СМП» Кристером Сельбергом и финансовым директором Ульфом Флудином. Посвящено оно было ухудшающемуся положению на рекламном рынке и снижению объемов розничной продажи. Финансовый директор с начальником финансово-планового отдела считали, что необходимо принимать меры для уменьшения потерь.
— В первом квартале мы вышли из положения благодаря незначительному подъему рекламного рынка и тому, что в конце года двое сотрудников ушли на пенсию. На их должности никого не брали, — сказал Ульф Флудин. — Данный квартал мы, вероятно, закончим с незначительным минусом. Однако нет никаких сомнений в том, что бесплатные газеты «Метро» и «Стокгольм Сити» продолжат поглощать стокгольмский рекламный рынок. Нам ничего не остается, кроме как прогнозировать в третьем квартале откровенный дефицит.
— Как мы можем этому противостоять? — спросил Боргшё.
— Единственная возможная альтернатива — сокращения. Мы не производили их с две тысячи второго года. Но по моим подсчетам, до конца года нам необходимо сократить десять ставок.
— Какие именно ставки? — поинтересовалась Эрика Бергер.
— Нам придется урезать все понемногу, сокращая по должности в разных подразделениях. Например, в спортивной редакции сейчас шесть с половиной ставок. Ее надо сократить до пяти.
— Если я правильно понимаю, спортивная редакция уже сейчас работает из последних сил. Это означает, что нам придется сократить спортивный обзор в целом.
Флудин пожал плечами.
— Я с удовольствием выслушаю более удачные предложения.
— Более удачных предложений у меня нет, но принцип таков: если мы сократим персонал, значит, нам придется сделать газету тоньше, а если мы сделаем ее тоньше, то у нас снизится количество читателей и, тем самым, количество рекламодателей.
— Вечный замкнутый круг, — сказал начальник финансово-планового отдела Сельберг.
— Меня взяли на работу с тем, чтобы остановить такое развитие событий. Это означает, что я должна заметно изменить облик газеты и сделать ее более привлекательной для читателей. Но если персонал будет сокращаться, то задача окажется невыполнимой.
Она обратилась к Боргшё.
— Как долго газета в силах истекать кровью? Какой дефицит мы можем себе позволить, пока не наступит перелом?
Боргшё выпятил губы.
— С начала девяностых годов газета проела значительную часть вложенных в ценные бумаги старых доходов. По сравнению с ситуацией десятилетней давности наш портфель акций потерял в цене примерно тридцать процентов. Большая часть этих фондов была вложена в компьютерное обеспечение. То есть мы несли колоссальные расходы.
— Я заметила, что у «СМП» имеется собственная система текстового редактирования, именуемая АХТ. Во сколько обошлась ее разработка?
— Примерно в пять миллионов крон.
— Я не вижу тут логики. На рынке существуют уже готовые дешевые коммерческие программы. Зачем «СМП» понадобилось разрабатывать собственную?
— Ах, Эрика! Если бы я знал ответ на этот вопрос. Нас уговорил бывший руководитель технического отдела. Он считал, что в перспективе так будет дешевле и что «СМП» сможет потом продавать лицензии на программное обеспечение другим изданиям.
— И кто-нибудь купил у вас программное обеспечение?
— Да, одна местная норвежская газета.
— Великолепно, — усталым голосом сказала Эрика Бергер. — Следующий вопрос: мы сидим за компьютерами пятилетней давности…
— В ближайший год вложения в новые компьютеры исключены, — ответил Флудин.
Обсуждение продолжалось, и Эрика вдруг стала понимать, что Флудин с Сельбергом просто игнорируют ее возражения. Для них речь могла идти только о сокращениях, что было вполне разумным с точки зрения финансового директора и начальника финансово-планового отдела, но совершенно неприемлемым для нового главного редактора. Вместе с тем ее раздражало то, что они постоянно отвергали ее аргументы с любезной улыбкой, заставляя ее чувствовать себя школьницей, отвечающей домашнее задание. Они не произнесли ни единого недопустимого слова, но в их отношение к ней до смешного откровенно читалось классическое:
Эрика вздохнула, подключила лэптоп и открыла электронную почту. Ей пришло девятнадцать сообщений. Четыре из них оказались спамом, содержащим предложения: купить виагру, испробовать киберсекс с The sexiest Lolitas on the net[190] всего за четыре доллара США в минуту, еще более грубое — Animal Sex, Juiciest Horse Fuck in the Universe,[191] a также подписку на электронную сводку новостей mode.nu, которую распространяла какая-то грязная фирма, забрасывавшая рынок рекламными предложениями и не прекращавшая их рассылать, сколько бы раз Эрика ни отказывалась от этой продукции. Еще семь мейлов представляли собой так называемые письма из Нигерии, от вдовы бывшего директора государственного банка в Абудже, предлагавшей ей фантастические суммы, если только она, для укрепления доверия, согласится помочь небольшим капиталом, и тому подобную чушь.
Среди оставшихся сообщений были: утренняя служебная записка, дневная служебная записка, три письма от ответственного секретаря редакции Петера Фредрикссона с информацией о том, как идут дела с главным материалом дня, письмо от ее личного аудитора, просившего о встрече для сверки изменений в зарплате после перехода из «Миллениума» в «СМП», а также сообщение от ее стоматолога-гигиениста, напоминавшего о том, что подошло время ежеквартального визита. Эрика внесла визит к врачу в свой электронный ежедневник и сразу же обнаружила, что ничего не выйдет, поскольку на этот день у нее запланирована большая редакционная конференция.
Под конец она открыла последний мейл, присланный с адреса «centralred@smpost.se» с темой «К сведению главного редактора» и, взглянув на текст, медленно опустила чашку с кофе.
ШЛЮХА! ТЫ ВООБРАЖАЕШЬ, ЧТО ЧТО-ТО СОБОЙ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ, ЧЕРТОВА П…А. НЕ ДУМАЙ, ЧТО СМОЖЕШЬ ПРОЯВЛЯТЬ ТУТ СВОЕ ВЫСОКОМЕРИЕ. ШЛЮХА, ТЕБЯ СТАНУТ ТРАХАТЬ В ЗАДНИЦУ ОТВЕРТКОЙ! ЧЕМ БЫСТРЕЕ ТЫ ОТСЮДА УБЕРЕШЬСЯ, ТЕМ ЛУЧШЕ.
Эрика Бергер подняла взгляд и машинально поискала глазами Андерса Хольма. На месте его не было, и в редакционном зале она его тоже не увидела. Посмотрев на адрес отправителя, Эрика подняла трубку и позвонила Петеру Флемингу — начальнику технического отдела «СМП».
— Здравствуйте. Кто пользуется адресом «centralred@smpost.se»?
— Никто. В «СМП» такого адреса нет.
— Я только что получила с этого адреса мейл.
— Это имитация. Сообщение содержит вирус?
— Нет. Во всяком случае, антивирусная программа не среагировала.
— О'кей. Такого адреса не существует. На самом деле сымитировать адрес, похожий на настоящий, очень просто. В сети имеются сайты, через которые можно посылать сообщения.
— А отследить такое сообщение можно?
— Почти невозможно, если человек не настолько глуп, чтобы посылать мейлы со своего домашнего компьютера. Вероятно, реально проследить IP-адрес сервера, но если он пользуется адресом, открытым, например, на hotmail, то след оборвется.
Эрика поблагодарила за информацию, потом ненадолго задумалась. Ей уже и раньше доводилось получать письма с угрозами или послания от откровенных психов. Данное сообщение явно подразумевало ее новую работу в качестве главного редактора «СМП». Интересно, послал его какой-нибудь ненормальный, прочитавший о ней в связи со смертью Морандера, или же отправитель находится в этом здании?
Моника Фигуэрола долго и обстоятельно обдумывала, как ей поступить с Эвертом Гульбергом. Преимущество работы в отделе охраны конституции состояло в том, что имеющиеся полномочия позволяли ей запросить почти любой полицейский отчет Швеции, который мог иметь какую-либо связь с преступностью на почве расизма или политики. Александр Залаченко являлся иммигрантом, а в задачи Моники, в частности, входило разбираться с проявлениями насилия по отношению к лицам, рожденным за пределами Швеции, и определять, носят они расистский характер или нет. Следовательно, у нее имелось законное право познакомиться с расследованием убийства Залаченко, чтобы решить, был ли Эверт Гульберг связан с какой-нибудь расистской организацией или не руководствовался ли он, совершая убийство, собственными расистскими убеждениями. Она затребовала отчет об этом происшествии и внимательно его прочитала. Там она обнаружила письма, посланные Гульбергом министру юстиции, и убедилась, что, помимо ряда оскорбительных личных нападок и обвинений в адрес законодательства, в них присутствуют слова «черномазый» и «государственный изменник».
К этому времени часы показывали уже пять. Моника Фигуэрола заперла весь материал в сейф у себя в кабинете, выбросила стаканчик из-под кофе, выключила компьютер и поставила отметку о том, что покидает рабочее место. Быстро дойдя до гимнастического зала на площади Сант-Эриксплан, она посвятила последующий час нетрудным силовым упражнениям.
Закончив тренировку, Моника отправилась домой, в свою двухкомнатную квартиру на Понтоньергатан, приняла душ и поужинала — поздно, но в соответствии с правилами здорового питания. С минуту она взвешивала, не позвонить ли Даниэлю Мугрену, жившему в трех кварталах от нее, на той же улице. Даниэль был столяром и культуристом и в течение трех лет периодически составлял ей компанию на тренировках. В последние месяцы они встречались также для занятий дружеским сексом.
Секс, конечно, приносил почти такое же удовлетворение, как напряженная тренировка в зале, но в свои зрелые 30 с плюсом — скорее 40 с минусом — Моника Фигуэрола стала задумываться, не пора ли ей искать постоянного мужчину и вообще устраивать свою жизнь. Возможно, даже обзавестись детьми. Правда, Даниэль Мугрен для всего этого не подходил.
Немного поразмыслив, Моника решила, что ей совсем не хочется с ним встречаться. Вместо этого она улеглась в постель с книгой по античной истории и в полночь уже спала.
Во вторник Моника Фигуэрола проснулась в десять минут седьмого, совершила длинную пробежку вдоль северной набережной озера Меларен, приняла душ и в десять минут девятого уже отметилась по приходе на службу в полицейское управление. Первый утренний час она посвятила составлению служебной записки, в которой обобщила сделанные накануне выводы.
В девять часов прибыл Торстен Эдклинт. Моника дала ему двадцать минут на то, чтобы разобраться с возможной утренней почтой, а потом подошла к его двери и постучалась. На чтение служебной записки у начальника ушло десять минут; Моника терпеливо ждала. Он дважды прочитал четыре листа А4 от начала до конца и только потом поднял на нее взгляд.
— Начальник канцелярии, — задумчиво произнес он.
Она кивнула.
— Без его согласия Мортенссона никуда командировать не могли. Следовательно, он должен знать о том, что Мортенссон находится не в контрразведке, как думают его коллеги из личной охраны.
Сняв очки, Торстен Эдклинт вытащил бумажную салфетку и стал их основательно протирать, тем временем напряженно раздумывая. С начальником канцелярии Альбертом Шенке они множество раз встречались на совещаниях и внутренних конференциях, но утверждать, что он его особенно хорошо знает, Эдклинт не мог. Шенке был человеком относительно небольшого роста, с редкими светло-рыжими волосами, и объем его талии с годами все увеличивался. Эдклинт знал, что тому около пятидесяти пяти лет и что он проработал в ГПУ/Без лет двадцать пять или даже больше. Последнее десятилетие он являлся начальником канцелярии, а до того работал заместителем начальника канцелярии и на других административных должностях. Эдклинт считал Шенке человеком молчаливым и способным, при необходимости, действовать жестко. Он не имел представления, чем тот занимается в свободное время, но помнил, что однажды видел его в гараже полицейского управления в спортивной одежде и с клюшками для гольфа через плечо. Несколькими годами раньше они как-то раз случайно столкнулись с Шенке в оперном театре.
— Мне тут кое-что пришло в голову, — сказала Моника.
— Что именно?
— Эверт Гульберг. В сороковых годах он служил в армии, а в пятидесятых стал юристом-налоговиком и растворился в тумане.
— И?
— Обсуждая это, мы говорили о нем как о наемном убийце.
— Я знаю, что это звучит маловероятно, но…
— Мне пришло в голову, что в его биографии так мало данных, что она кажется чуть ли не сфальсифицированной. В пятидесятых и шестидесятых годах и Информационное бюро, и СЭПО создавали фирмы за пределами этого здания.
Торстен Эдклинт кивнул.
— Меня как раз интересовало, когда ты додумаешься до такой возможности.
— Мне потребуется разрешение, чтобы посмотреть личные дела пятидесятых годов, — сказала Моника Фигуэрола.
— Нет, — помотав головой, ответил Торстен Эдклинт. — Мы не можем воспользоваться архивом без разрешения начальника канцелярии, а нам нельзя привлекать внимания, пока у нас не появится больше аргументов.
— Тогда как же мне действовать дальше?
— Мортенссон, — сказал Эдклинт. — Узнай, чем он занимается.
Лисбет Саландер изучала вставленный в окно запертой палаты вентилятор, когда услышала, что ключ в замке повернулся и в комнату вошел доктор Андерс Юнассон. Было начало одиннадцатого вечера. Его приход помешал ей строить планы побега из Сальгренской больницы.
Она уже измерила вентилятор в окне и убедилась, что голова сможет пройти, но с остальными частями тела, пожалуй, возникнут проблемы. От земли ее отделяло три этажа, но разорванные простыни и трехметровый удлинитель от торшера смогли бы эту проблему решить.
Шаг за шагом она обдумывала план. Еще одну трудность составляла одежда. На Лисбет были трусы, больничная ночная рубашка и выданные ей пластиковые шлепанцы. Также имелись двести крон, полученные от Анники Джаннини для покупки сладостей в больничном киоске. Этого могло хватить, во-первых, на приобретение в магазине «секонд-хенд» дешевых джинсов с футболкой, при условии, что она сумеет найти в Гётеборге «секонд-хенд», а во-вторых, на телефонный разговор с Чумой. А там уже все устроится. В течение нескольких суток после побега она собиралась улететь в Гибралтар, а потом начать новую жизнь под новым именем в какой-нибудь другой части мира.
Андерс Юнассон приветственно кивнул и опустился на стул для посетителей. Лисбет села на край кровати.
— Здравствуй, Лисбет. Прости, что в последние дни не успевал тебя навещать, но у меня творилось что-то жуткое в отделении неотложной помощи, да еще меня назначили руководителем двух молодых врачей.
Лисбет кивнула. Она вовсе не думала, что доктор Андерс Юнассон должен специально приходить ее навещать.
Он взял ее журнал и стал внимательно изучать температурные кривые и порядок лечения препаратами, в ходе чего отметил, что температура постоянно держится между 37 и 37,2 и что за прошедшую неделю ей ни разу не давали таблеток от головной боли.
— Твоим врачом является доктор Эндрин. Вы с ней ладите?
— Она ничего, — ответила Лисбет без особого энтузиазма.
— Не возражаешь, если я тебя осмотрю?
Она снова кивнула. Достав из кармана ручку с фонариком, он наклонился и посветил ей в глаза, чтобы проверить, как сжимаются и расширяются зрачки, попросил ее открыть рот и осмотрел горло. Потом осторожно взял ее руками за шею и несколько раз повернул в разные стороны голову.
— Затылок не болит? — спросил он.
Она помотала головой.
— А как обстоит дело с головной болью?
— Иногда дает о себе знать, а потом проходит.
— Процесс заживления еще продолжается. Головные боли постепенно сойдут на нет.
Волосы у нее по-прежнему были очень короткими, и, чтобы нащупать шрам над ухом, ему требовалось лишь отогнуть в сторону маленький вихор. Шрам заживал хорошо, но на ране еще сохранялась корочка.
— Ты снова расчесала рану. Прекрати это.
Она кивнула еще раз. Он взял ее за левый локоть и поднял руку.
— Можешь поднять руку самостоятельно?
Она вытянула руку вверх.
— Плечо болит или доставляет какие-нибудь неприятные ощущения?
Она помотала головой.
— Тянет?
— Чуть-чуть.
— Думаю тебе надо побольше тренировать мышцы плеча.
— Когда сидишь взаперти, это трудно.
Он улыбнулся:
— Это не навсегда. Ты делаешь упражнения, как велит терапевт?
Она опять ответила кивком.
Он достал стетоскоп и ненадолго прижал его к собственной руке, чтобы согреть. Потом сел на край кровати, расстегнул ее ночную рубашку, послушал сердце и смерил пульс. Затем попросил ее нагнуться вперед, приставил стетоскоп к спине и послушал легкие.
— Покашляй.
Она покашляла.
— О'кей. Можешь застегнуть рубашку. С медицинской точки зрения ты более или менее восстановилась.
Лисбет кивнула. Она ожидала, что теперь он встанет и пообещает заглянуть через несколько дней, но он остался сидеть и довольно долго сидел молча, казалось, над чем-то размышляя. Лисбет терпеливо ждала.
— Знаешь, почему я стал врачом? — вдруг спросил он.
Она помотала головой.
— Я из рабочей семьи. Мне всегда хотелось стать врачом. Мальчишкой я собирался быть психиатром. Я был жутко умным.
Как только он упомянул слово «психиатр», Лисбет вдруг посмотрела на него с пристальным вниманием.
— Но я не был уверен, что осилю занятия. Сразу после окончания гимназии я выучился на сварщика и примерно год проработал в этом качестве.
Он кивнул, словно хотел подтвердить, что все так и было.
— Я считал хорошей идеей иметь что-то в запасе на случай, если не сумею завершить медицинское образование. Между сварщиком и врачом не такая уж большая разница. В обоих случаях приходится что-то чинить. Вот теперь я работаю в Сальгренской больнице и чиню таких, как ты.
Она нахмурила брови, с подозрением подумав, уж не подтрунивает ли он над ней. Но вид у него был совершенно серьезный.
— Лисбет… я хотел бы знать…
Он так надолго замолчал, что Лисбет уже готова была спросить, что ему надо, но сдержалась и терпеливо ждала.
— Я хотел бы знать, не рассердишься ли ты, если я попрошу разрешения задать тебе личный вопрос. Я хочу задать его как частное лицо. То есть не как врач. Я не стану записывать твой ответ и обещаю ни с кем его не обсуждать. Если не захочешь, можешь не отвечать.
— Что?
— Это неделикатный и личный вопрос.
Она посмотрела ему в глаза.
— С тех пор как тебя в двенадцать лет заперли в больнице Святого Стефана в Упсале, когда какой-нибудь психиатр пытается с тобой поговорить, ты отказываешься отвечать даже на обращение. Почему?
Глаза Лисбет Саландер немного потемнели. Две минуты она просто смотрела на Андерса Юнассона ничего не выражающим взглядом и молчала.
— Почему тебя это интересует? — в конце концов спросила она.
— Честно говоря, сам толком не знаю. Думаю, что я пытаюсь кое в чем разобраться.
Ее рот слегка скривился.
— Я не разговариваю с психдокторами, потому что они никогда не слушают то, что я говорю.
Андерс Юнассон кивнул и внезапно рассмеялся.
— О'кей. Скажи мне… что ты думаешь о Петере Телеборьяне?
Андерс Юнассон произнес это имя так неожиданно, что Лисбет почти вздрогнула. Ее глаза заметно сузились.
— Какого черта, ты задаешь двадцать вопросов! Что тебе надо?
Ее голос вдруг стал сухим и жестким, как наждачная бумага. Андерс Юнассон склонился к ней так близко, что почти вторгся на ее личную территорию.
— Потому что… как ты там выразилась… психдоктор по имени Петер Телеборьян, довольно известный в моей профессии человек, за последние дни дважды настойчиво добивался от меня разрешения тебя посетить.
Лисбет вдруг почувствовала, как по спине пробежали мурашки.
— Суд назначит его проводить судебно-психиатрическую экспертизу в отношении тебя.
— И?
— Мне Петер Телеборьян не нравится. Я ему отказал. В последний раз он без предупреждения появился здесь, в отделении, и пытался прорваться к тебе через медсестру.
Лисбет сжала губы.
— Его действия были слегка странными и несколько излишне настойчивыми, чтобы произвести благоприятное впечатление. Поэтому я хочу знать, что ты о нем думаешь.
На этот раз настала очередь Андерса Юнассона терпеливо дожидаться реплики Лисбет Саландер.
— Телеборьян — подонок, — сказала она под конец.
— Между вами есть что-то личное?
— Можно сказать, что да.
— Я также имел разговор с одним административным лицом, которому, так сказать, хотелось, чтобы я пропустил к тебе Телеборьяна.
— И?
— Я спросил, имеется ли у него медицинское образование, позволяющее оценивать твое состояние, и предложил ему отправляться подальше. Правда, в более дипломатических выражениях.
— О'кей.
— Последний вопрос. Почему ты мне это рассказываешь?
— Ты ведь спросил.
— Да. Но я же врач и изучал психиатрию. Почему же ты со мной разговариваешь? Означает ли это, что ты испытываешь ко мне некоторую долю доверия?
Она не ответила.
— Тогда я буду трактовать это именно так. Я хочу, чтобы ты знала: ты — моя пациентка. Следовательно, я работаю на тебя, а не на кого-то другого.
Она посмотрела на него с подозрением. Он немного посидел молча, глядя на нее, потом заговорил в непринужденном тоне:
— С медицинской точки зрения ты более или менее здорова. Тебе требуется еще несколько недель реабилитации. Но, к сожалению, ты уже достаточно поправилась.
— К сожалению?
— Да. — Он слегка улыбнулся. — Ты чувствуешь себя чересчур хорошо.
— Что ты имеешь в виду?
— Это означает, что у меня нет никаких законных причин удерживать тебя здесь и, следовательно, прокурор сможет скоро потребовать, чтобы тебя перевезли в следственный изолятор в Стокгольм, дожидаться суда, который состоится через шесть недель. Предполагаю, что запрос поступит уже на следующей неделе. А значит, Петеру Телеборьяну представится случай тебя осмотреть.
Она замерла в постели. Андерс Юнассон растерянно посмотрел на нее, наклонился, поправил ей подушку, а потом заговорил таким голосом, будто размышляет вслух:
— У тебя нет ни головной боли, ни повышенной температуры, значит, доктор Эндрин тебя, вероятно, выпишет.
Он внезапно поднялся.
— Спасибо, что поговорила со мной. Я зайду к тебе до того, как тебя перевезут.
Он уже дошел до двери, когда Лисбет окликнула:
— Доктор Юнассон.
Он обернулся к ней.
— Спасибо.
Он еще раз коротко кивнул, а потом вышел и запер дверь.
Лисбет Саландер долго сидела, глядя на запертую дверь. Потом улеглась на спину и уставилась в потолок.
В этот момент она ощутила под затылком что-то твердое. Подняв подушку, Лисбет, к своему изумлению, увидела маленький мешочек, которого там точно не было раньше. Она открыла мешочек и, ничего не понимая, уставилась на карманный компьютер «Палм Тангстен Т3» с зарядным устройством. Потом, присмотревшись, заметила на верхнем крае корпуса маленькую царапину. Ее сердце забилось с удвоенной силой. Это был ее собственный «Палм». Но как… Она растерянно перевела взгляд обратно на запертую дверь. Андерс Юнассон полон сюрпризов. Отчаянно волнуясь, она немедленно включила компьютер и тут же обнаружила, что он защищен паролем.
Лисбет разочарованно уставилась на требовательно мигающий экран. Как же я, черт побери, должна… Потом она заглянула в мешочек и обнаружила на дне свернутую полоску бумаги. Вытряхнув полоску из мешочка, она ее развернула и прочла написанную аккуратным почерком строчку.
Впервые за несколько недель Лисбет рассмеялась. Вот и расплата за старые обиды. Она на несколько секунд задумалась, потом взяла стилус и написала комбинацию цифр 9277, что на клавиатуре соответствовало буквам WASP — ее прозвищу «Оса». Именно этот код Чертову Калле Блумквисту потребовалось разгадать, когда он без приглашения явился в ее квартиру на Фискаргатан и отключал охранную сигнализацию.
Не сработало.
Она попробовала 52553, что соответствовало буквам KALLE.
Тоже не сработало. Поскольку Чертов Калле Блумквист, вероятно, предполагал, что она будет пользоваться компьютером, он явно выбрал какой-то простой пароль. Подписался он «Калле», хотя обычно ненавидел это имя. Она немного поразмыслила над ассоциациями. Это должно быть тоже оскорбление. Потом набрала 63663, что соответствовало слову PIPPI.[192]
Компьютер покорно запустился.
На экране возник смайлик со словесным пузырем:
Ну вот — все ведь оказалось довольно просто. Предлагаю тебе кликать на сохраненные документы.
Она немедленно нашла стоявший первым в очереди документ «Привет, Салли», кликнула на него и прочла:
Прежде всего — это только между нами. Твой адвокат, то есть моя сестра Анника, понятия не имеет о том, что у тебя есть доступ к компьютеру. Так должно и остаться.
Не знаю, насколько ты понимаешь, что происходит за запертой дверью твоей палаты, но, как ни странно (несмотря на твой характер), на тебя работает несколько преданных идиотов. Когда все закончится, я собираюсь формально основать общественную организацию, которую намерен назвать «Рыцари дурацкого стола». Единственной задачей организации будет собираться на ежегодный ужин, чтобы развлекаться, говоря о тебе гадости. (Нет, ты приглашения не получишь.)
Ну, ладно. К делу. Анника изо всех сил старается подготовиться к суду. Тут проблема лишь в том, что она на тебя работает в соответствии с идиотскими принципами охраны частной жизни, как это ни глупо. А значит, она даже мне не рассказывает, о чем вы с ней беседуете, и в данной ситуации это нам несколько мешает. К счастью, она, разумеется, принимает информацию.
Мы с тобой обязательно должны вступить в контакт.
Не пользуйся моим электронным адресом.
Может, я и ненормальный, но у меня есть веские основания подозревать, что мою почту читаю не только я. Если захочешь что-нибудь передать, заходи на Yahoo «Stolliga_Bordet».[193] Имя: Pippi, пароль: p9i2p7p7i. / Микаэль
Лисбет дважды прочла письмо и еще раз озадаченно осмотрела карманный компьютер. После периода полного компьютерного воздержания она ощущала невероятную ломку, и она задавалась вопросом, каким местом думал Чертов Калле Блумквист, когда протаскивал к ней компьютер, забыв, что для выхода в сеть ей требуется мобильный телефон.
Лисбет лежала, погрузившись в размышления, когда вдруг услышала шаги в коридоре. Она немедленно выключила компьютер и запихнула его под подушку. Когда в замке стал поворачиваться ключ, она обнаружила, что мешочек и зарядное устройство остались лежать на прикроватной тумбочке. Она протянула руку, сунула мешочек под одеяло и зажала моток кабеля между ног. Когда вошла ночная сестра, Лисбет лежала неподвижно, глядя в потолок.
Сестра приветливо поздоровалась и спросила, как она себя чувствует и не надо ли ей чего-нибудь. Лисбет ответила, что чувствует себя хорошо и что ей хотелось бы парочку сигарет. В этом ей любезно отказали, взамен выдав упаковку никотиновой жевательной резинки. Когда сестра закрывала за собой дверь, Лисбет мельком увидела расположившегося на стуле в коридоре охранника. Дождавшись, когда шаги стали удаляться, она снова достала компьютер.
Включив его, Лисбет попыталась соединиться с Интернетом.
И едва опомнилась от изумления, когда компьютер вдруг показал, что соединение найдено и подключено.
Лисбет выскочила из постели с такой скоростью, что раненое бедро отозвалось болью. Она растерянно оглядела комнату. Как? Медленно обойдя палату, она осмотрела каждый угол и закуток… Нет, мобильного телефона в комнате не было. Тем не менее связь с сетью имелась. Потом на ее лице появилась кривая улыбка. Связь была радиоуправляемой и поддерживалась через мобильный телефон при помощи «блютуза», имевшего радиус действия 10–12 метров. Взгляд Лисбет обратился к вентиляционному отверстию под потолком.
Чертов Калле Блумквист установил телефон прямо рядом с ее палатой. Другого объяснения быть не могло.
Но почему было не протащить и телефон… Ну, конечно. Аккумуляторы.
Ее компьютер требовалось заряжать раз в три дня или около того. Подсоединенный к сети мобильный телефон при нещадной эксплуатации сжигал аккумуляторы быстро. Блумквист или, скорее, кто-то, кого он нанял, должен был регулярно менять аккумуляторы.
Зарядное же устройство к ее компьютеру он, разумеется, прислал. Обойтись без него она не могла. Но куда легче прятать и использовать один предмет, чем два. Блумквист все-таки не так глуп.
Для начала Лисбет задумалась над тем, где хранить компьютер. Для этого было необходимо найти потайное место. Кроме одной розетки возле двери еще розетки имелись за кроватью, на панели, которая снабжала током стоявшую на тумбочке лампочку и электронные часы. Там осталось пустое пространство от радио, которое унесли. Лисбет улыбнулась. Места хватило и для карманного компьютера, и для зарядного устройства. А днем она сможет ставить компьютер на зарядку, не вынимая его из тумбочки.
Лисбет Саландер была счастлива. Когда она впервые за два месяца включила компьютер и вышла в Интернет, ее сердце просто колотилось.
Гулять по сети через карманный компьютер «Палм» с малюсеньким экраном и стилусом, конечно, не то же самое, что при помощи ноутбука с семнадцатидюймовым экраном. Но она на связи! Находясь в постели в Сальгренской больнице, она может попасть в любую точку мира.
Для начала Лисбет зашла на частную домашнюю страничку, на которой были выложены совершенно неинтересные фотографий неизвестного и не слишком умелого фотографа-любителя по имени Гилл Бейтс из Джобсвилла, штат Пенсильвания. Лисбет как-то раз проверила и установила, что города Джобсвилла не существует. Тем не менее Бейтс отснял там 200 фотографий и выложил целую галерею, в мелком масштабе. Она прокрутила до снимка 167, кликнула и получила укрупненный вариант. На нем была изображена церковь в Джобсвилле. Лисбет подвела стрелку к вершине шпиля и кликнула. Тут же всплыло окно с требованием имени и пароля. Она взяла стилус и написала слово Remarkable в качестве имени и пароль A(89)Cx#magnolia.
Появилась клеточка с текстом «ERROR — You have the wrong password»[194] и клавиша с «ОК — Try again».[195] Лисбет знала, что если кликнет на «ОК — Try again» и попробует ввести новый пароль, то снова получит ту же клеточку — и так год за годом, сколько ни пытайся. Вместо этого она кликнула на букву «О» в слове «ERROR».
Экран потемнел. Потом открылась мультипликационная дверь, и вышел некто, напоминающий Лару Крофт. Материализовался словесный пузырь с текстом «WHO GOES THERE?».[196]
Она кликнула на пузырь и написала слово Wasp — Оса. Сразу появился ответ «PROVE IT — OR ELSE…»,[197] a мультипликационная Лара Крофт стала снимать с предохранителя пистолет. Лисбет знала, что это не совсем пустая угроза. Напиши она неверный пароль три раза подряд, страничка погаснет, а имя Оса вычеркнут из списка членов. Она аккуратно вывела пароль MonkeyBusiness.
Экран снова сменил форму, и на синем фоне появился текст:
Welcome to Hacker Republic, citizen Wasp. It is 56 days since your last visit. There are 10 citizens online. Do you want to (a) Browse the Forum (b) Send a Message (c) Search the Archive (d) Talk (e) Get laid?[198]
Лисбет кликнула на клеточку «(г) Поговорить», потом перешла к перечню меню «Who's online?»[199] и получила список имен: Andy, Bambi, Dakota, Jabba, BuckRogers, Mandrake, Pred, Slip, Sisterjen, SixOfOne, Trinity.
«Hi gang»,[200] — написала Oca.
«Wasp. That really U?[201] — сразу же написал SixOfOne. — Look who's home».[202]
«Куда ты пропала?» — спросил Trinity.
«Чума сказал, что у тебя какие-то проблемы», — написал Dakota.
Лисбет была не уверена, но подозревала, что Dakota — женщина. Остальные граждане онлайн, включая того, кто именовал себя Sisterjen, были парнями. Республика хакеров (когда Лисбет в последний раз заходила в сеть) насчитывала шестьдесят два гражданина, в том числе всего четыре девушки.
«Привет, Trinity, — написала Лисбет. — Привет, все».
«Почему ты приветствуешь Trinity? У вас что-то наклевывается? А остальные чем тебе не нравятся?» — написал Dakota.
«У нас забита стрелка, — написал Trinity. — Оса общается только с интеллигентными людьми».
Его обругали сразу с пяти сторон.
Из шестидесяти двух сограждан Оса лично встречалась только с двумя. Одним из них был Чума — Plague, который в виде исключения сейчас отсутствовал в Сети. Вторым — Trinity, иначе Троица, англичанин, живущий в Лондоне. Два года назад Лисбет провела в его обществе несколько часов, когда он помогал им с Микаэлем Блумквистом разыскивать Харриет Вангер, организовав незаконное прослушивание домашнего телефона в тихом пригороде Сент-Олбанс. Лисбет возилась с неудобным стилусом, жалея, что лишена клавиатуры.
«Ты еще на месте?» — спросил Mandrake.
Она вывела:
«Сорри. У меня только Palm. Получается медленно».
«Что случилось с твоим компьютером?» — поинтересовался Pred.
«С ним все о'кей. Проблемы у меня».
«Расскажи старшему брату», — написал Slip.
«Меня арестовало государство».
«Что? Почему?» — сразу донеслось с трех сторон.
Лисбет обобщила свою ситуацию в пяти строчках, что было встречено озабоченным бормотанием.
«Как ты себя чувствуешь?» — поинтересовался Trinity.
«У меня дыра в башке».
«Я не замечаю разницы», — констатировал Bambi.
«У Осы всегда в башке ветер», — сказал Sisterjen, за чем последовала серия оскорбительных комментариев по поводу умственных способностей Осы.
Лисбет улыбнулась. Потом Dakota снова подала реплику по теме:
«Погодите. Это же нападение на гражданина Республики хакеров. Чем будем отвечать?»
«Нанесем удар ядерным оружием по Стокгольму?» — предложил SixOfOne.
«Нет, это будет перебор», — сказала Оса.
«Малюсенькой бомбочкой?»
«SixOfOne, расслабься».
«Мы можем вырубить Стокгольм», — предложил Mandrake.
«Вирус, который вырубит правительство?»
Вообще-то граждане Республики хакеров распространением вирусов не занимались. Напротив, они были хакерами и, следовательно, непримиримыми противниками тех идиотов, которые рассылают компьютерные вирусы с единственной целью повредить Сеть и вывести из строя компьютеры. Ведь хакеры — информационные наркоманы и им нужна работающая Сеть, которую можно взламывать.
Правда, предложение вырубить шведское правительство к числу пустых угроз не относилось. Республика хакеров представляла собой эксклюзивный клуб лучших из лучших, элитную силу, за возможность воспользоваться которой любая армия выложила бы колоссальные суммы, если бы вдруг «граждан» удалось склонить к сотрудничеству с каким-либо государством. А это было слишком маловероятным.
Но все они были Computer Wizards[203] и, безусловно, владели искусством создания компьютерных вирусов. Их также не приходилось долго упрашивать проводить специальные кампании, если того требовала ситуация. Несколько лет назад одного гражданина Республики хакеров, который вообще-то работал программистом в Калифорнии, один успешный дотком нагрел на патенте и еще имел нахальство подать на него в суд. Это привело к тому, что все активисты Республики хакеров в течение полугода с поразительной энергией взламывали и портили каждый компьютер, принадлежавший данной фирме. Все их коммерческие тайны и электронные сообщения — вместе с несколькими сфабрикованными документами, из которых следовало, что генеральный директор фирмы уклоняется от налогов, — с удовольствием выкладывались в Интернете вместе с информацией о тайной любовнице генерального директора и фотографиями с праздника в Голливуде, где он нюхает кокаин. Через полгода фирма обанкротилась, но еще несколько лет спустя кое-кто из злопамятных членов «народной милиции» Республики хакеров занимался тем, что периодически разорял бывшего генерального директора.
Если человек пятьдесят лучших хакеров мира решили бы совместными усилиями напасть на какое-нибудь государство, оно, вероятно, выжило бы, но понесло бы ощутимые потери. Стоило Лисбет дать отмашку, и эти потери, по всей видимости, исчислялись бы миллиардами. Она немного подумала.
«Пока не надо. Но если дела пойдут не так, как мне хочется, я попрошу о помощи».
«Только скажи», — написал Dakota.
«Давненько мы не ссорились с каким-нибудь правительством», — сказал Mandrake.
«Я предлагаю задать обратный ход системе внесения налоговых платежей. Создать программу, скроенную под такую маленькую страну, как Норвегия», — написал Bambi.
«Отлично, но Стокгольм находится в Швеции», — написал Trinity.
«Все одно. Можно сделать так…»
Откинувшись на подушку, Лисбет Саландер с кривой улыбкой и следила за беседой, и раздумывала над тем, почему она человек, которому так трудно говорить о себе с людьми при личной встрече, может преспокойно выдавать самые сокровенные тайны сборищу совершенно незнакомых идиотов в Интернете. Но если Лисбет Саландер и ощущала себя частью какой-то семьи и коллектива, то только общаясь с этими законченными психами. На самом деле никто из них не мог ей помочь в ее проблемах со шведским государством. Однако она знала, что, если потребуется, они устроят какую-нибудь подходящую силовую акцию, не жалея времени и энергии. Через них она также могла организовать себе убежище за границей. Ведь именно благодаря контактам Чумы в Интернете ей удалось раздобыть норвежский паспорт на имя Ирене Нессер.
Лисбет совершенно не знала, как граждане Республики хакеров выглядят, и имела лишь смутное представление о том, чем они занимаются вне Сети — в этом отношении граждане намеренно темнили. Например, SixOfOne утверждал, что он — темнокожий американский гражданин из католической семьи, проживающий в Торонто, в Канаде. Но с таким же успехом это могла быть белая женщина-лютеранка, живущая в Шёвде, в Швеции.
Лучше всех Лисбет знала Чуму, который когда-то представил ее «семье» — без весомых рекомендаций членом этой эксклюзивной компании не мог стать никто. Для вступления в клуб требовалось также личное знакомство с кем-нибудь из граждан — в ее случае это был Чума.
В Сети Чума считался умным и успешным в социальном плане гражданином. В действительности же он был чрезвычайно тучным, неприспособленным к жизни тридцатилетним пенсионером-инвалидом, проживающим в стокгольмском районе Сундбюберг. Он чрезвычайно редко мылся, и у него в квартире пахло как в обезьяннике. Навещала его Лисбет лишь изредка. Ей вполне хватало общения с ним в Сети.
Пока беседа в чате все еще продолжалась, Оса загрузила почту, пришедшую на ее личный почтовый ящик в Республике хакеров. Одно из сообщений, присланное гражданином Ядом, содержало улучшенную версию ее программы «Асфиксия 1.3», лежавшей на открытом доступе для всех граждан Республики в Архиве. При помощи этой программы Лисбет могла контролировать в Интернете компьютеры других людей. Яд объяснял, что с успехом пользуется программой и что его дополненная версия включает последние версии Unix, Apple и Windows. Лисбет коротко поблагодарила его за дополнения.
В последующий час, когда в США день стал клониться к вечеру, к чату подключилось еще с полдюжины «граждан», которые поздравили Осу с возвращением домой и присоединились к дискуссии. Когда Лисбет наконец решила выйти из Сети, речь шла о том, как можно заставить компьютер шведского премьер-министра посылать любезные, но совершенно идиотские сообщения другим главам правительств, и даже организовалась рабочая группа, которой предстояло внести в этот вопрос ясность. В завершение Лисбет написала короткое сообщение:
«Продолжайте обсуждение, но ничего не предпринимайте без моего одобрения. Вернусь, когда смогу подключиться».
Все послали ей прощальные поцелуи и посоветовали хорошенько лечить дырку в башке.
Покинув Республику хакеров, Лисбет зашла на «www.yahoo.com» в частную информационную группу «Stolliga_Bordet». Информационная группа состояла из двух членов — ее самой и Микаэля Блумквиста. В почтовом ящике имелось одно-единственное сообщение, посланное два дня назад, под заголовком «Сперва прочти это».
Привет, Салли. Ситуация на данный момент такова.
Полиция пока не обнаружила твою квартиру и не имеет доступа к диску с записью изнасилования. Диск является очень важным доказательством, но я не хочу отдавать его Аннике без твоего разрешения. У меня также находятся ключи от твоей квартиры и паспорт на имя Ирене Нессер.
Зато у полиции оказался рюкзак, который ты брала с собой в Госсебергу. Не знаю, нет ли в нем чего-нибудь неподобающего.
Лисбет немного поразмыслила. Хм. Термос с остатками кофе, несколько яблок и смена одежды. Можно не волноваться.
Тебе будет предъявлено обвинение в причинении тяжкого вреда здоровью либо в попытке убийства Залаченко, а также в нанесении тяжких телесных повреждений Карлу Магнусу Лундину из «Свавельшё МК» в Сталлархольме — то есть в том, что ты прострелила ему стопу и ударом ноги выбила челюсть. Надежный источник в полиции, однако, сообщает, что доказательства в обоих случаях несколько нечеткие. Важно следующее.
Пока Залаченко был жив, он все отрицал, утверждая, что в тебя стрелял и закапывал тебя в лесу, вероятно, Нидерман. Он также подал заявление, обвинив тебя в покушении на его жизнь. Прокурор станет нажимать на то, что ты уже во второй раз пытаешься убить Залаченко.
Ни Магге Лундин, ни Сонни Ниеминен ни слова не сказали о том, что произошло в Сталлархольме. Лундин арестован за похищение Мириам By. Ниеминена выпустили.
Обдумав эти сведения, Лисбет пожала плечами: все это она уже обсуждала с Анникой Джаннини. Положение, конечно, отвратительное, но ничего нового в этом нет. Она чистосердечно рассказала обо всем, произошедшем в Госсеберге, но не стала сообщать никаких деталей о Бьюрмане.
В течение пятнадцати лет Зала находился под защитой, что бы он ни творил. С помощью Залаченко строились карьеры. Ему неоднократно помогали, заметая следы его деяний. Все это — преступная деятельность. Получается, что органы власти Швеции помогали сокрытию преступлений против шведских граждан.
Если это выйдет наружу, разразится политический скандал, который затронет как буржуазные, так и социал-демократические правительства. Это, прежде всего, означает, что ряд облеченных властью людей из СЭПО будут объявлены пособниками преступной и аморальной деятельности. Даже если дела по отдельным преступлениям уже закрыты, скандала все равно не миновать. Речь идет о важных лицах, которые уже вышли на пенсию или близки к ней.
Они пойдут на все, чтобы свести вредные последствия к минимуму, и ты внезапно вновь окажешься разменной пешкой в их игре. На этот раз им, однако, надо не просто принести в жертву пешку — теперь они должны активно бороться за уменьшение вредных последствий для самих себя. Следовательно, им надо упечь тебя в дурдом.
Лисбет задумчиво прикусила нижнюю губу.
Дело обстоит так: они знают, что больше не смогут скрывать тайну Залаченко. История известна мне, а я — журналист. Они понимают, что я ее рано или поздно опубликую. Это для них сейчас не так важно, поскольку он мертв. Теперь они борются уже за собственное выживание. Поэтому первыми у них на повестке дня стоят следующие пункты.
Им необходимо убедить суд (то есть общественность) в том, что решение запереть тебя в 1991 году в клинике Святого Стефана было обоснованным — что ты действительно была психически больна.
Им необходимо отделить «дело Лисбет Саландер» от «дела Залаченко». Они пытаются создать плацдарм для того, чтобы сказать: «Да, конечно, Залаченко был мерзавцем, но это не имело никакого отношения к решению засадить в клетку его дочь. Ее изолировали от общества, потому что она оказалась сумасшедшей, а любые другие утверждения — лишь больные фантазии озлобленных журналистов. Нет, мы не помогали Залаченко ни с какими преступлениями — это просто чушь и фантазии душевнобольной двенадцатилетней девочки».
Проблема, разумеется, в том, что, если грядущий суд тебя оправдает и, следовательно, признает нормальной, это сразу станет доказательством того, что с помещением тебя в 1991 году в лечебницу что-то нечисто. Это означает, что им надо любой ценой добиться, чтобы тебя определили в закрытое психиатрическое учреждение. Если суд постановит, что ты психически больна, то интерес СМИ к дальнейшему копанию в «деле Саландер» резко ослабнет. Так уж СМИ устроены.
Ты следишь за моей мыслью?
Лисбет мысленно кивнула. Все это она уже успела просчитать. Проблема заключалась в том, что она толком не знала, что может предпринять.
Лисбет, — я говорю серьезно — судьба этого матча будет решаться в СМИ, а не в зале суда. К сожалению, суд будет, «в целях соблюдения личной неприкосновенности», происходить за закрытыми дверьми.
В тот же день, когда убили Залаченко, ко мне залезли в квартиру. На дверях нет никаких следов взлома, в квартире ничего не тронули, кроме одного. Исчезла папка из летнего дома Бьюрмана с отчетом Гуннара Бьёрка от 1991 года. Одновременно с этим напали на мою сестру и украли ее копию. Эта папка — твое важнейшее доказательство.
Я делаю вид, будто мы утратили бумаги о Залаченко. На самом же деле у меня имелась третья копия, которую я собирался передать Арманскому. Я снял с нее еще несколько копий и распределил экземпляры по разным местам.
Сторона противника, в лице некоторых представителей властей и отдельных психиатров, вместе с прокурором Рихардом Экстрёмой, естественно, занимается подготовкой судебного процесса. У меня есть источник, который снабжает меня кое-какими сведениями о происходящем, но я подозреваю, что ты имеешь больше возможностей добраться до соответствующей информации… В таком случае дело не терпит отлагательств.
Прокурор будет стараться определить тебя в закрытое психиатрическое учреждение. Ему помогает твой старый знакомый Петер Телеборьян.
Аннике не дадут возможности проводить кампанию в СМИ, в то время как прокурор сможет подбрасывать им любую информацию. То есть у Анники руки связаны.
Зато я не связан такого рода ограничениями. Я могу писать все, что угодно, и в моем распоряжении к тому же имеется целый журнал.
Не хватает двух важных деталей.
Во-первых, мне надо что-нибудь, показывающее, что прокурор Экстрём сейчас сотрудничает с Телеборьяном каким-то недозволенным образом, с целью снова поместить тебя в сумасшедший дом. Я хочу иметь возможность выступить по телевидению в лучшем ток-шоу и предъявить документы, уничтожающие аргументы стороны прокурора.
Чтобы иметь возможность вести медийную войну против СЭПО, мне необходимо сидеть и обсуждать то, что ты, скорее всего, считаешь своими личными делами. О неприкосновенности частной жизни на этот раз, вероятно, придется забыть, учитывая все то, что писалось о тебе, начиная с Пасхи. Я должен суметь создать в СМИ совершенно иное представление о тебе — даже если, на твой взгляд это нарушит твою личную неприкосновенность — и, желательно, с твоего согласия. Понимаешь, что я имею в виду?
Она открыла архив в Stolliga_Bordet и убедилась, что он содержит двадцать шесть документов разного размера.
В среду утром Моника Фигуэрола встала в пять часов, сделала необычайно короткую пробежку, а потом приняла душ и надела черные джинсы, белую майку и тонкий серый льняной жакет. Сварив кофе, она налила его в термос и приготовила бутерброды. Моника также надела кобуру и достала из оружейного сейфа пистолет «ЗИГ-Зауэр». В начале седьмого она завела свою машину — белый «Сааб 9–5» — и поехала на улицу Виттангигатан, расположенную в районе Веллингбю.
Йоран Мортенссон жил на верхнем этаже трехэтажного дома. За вторник Моника собрала о нем всю информацию, имевшуюся в открытом архиве. Он был неженат, что, правда, не мешало ему с кем-нибудь совместно проживать. Он не имел никаких замечаний от налогового исполнителя, не владел сколько-нибудь крупным состоянием и, казалось, вел довольно скромный образ жизни. Больничный он брал редко.
Единственным примечательным фактом его биографии было наличие лицензий на целых шестнадцать видов стрелкового оружия. Среди них присутствовали три охотничьих ружья и разного рода личное огнестрельное оружие. Раз у него имелись лицензии, то преступлением это, разумеется, не являлось, но Моника Фигуэрола относилась к людям, собиравшим у себя такую массу оружия, с вполне обоснованным недоверием.
Машина «вольво» с регистрационным номером, начинавшимся на КАБ, стояла на стоянке, метрах в сорока от того места, где припарковалась Моника. Она налила себе в бумажный стаканчик полчашки черного кофе и съела багет с салатом и сыром, потом очистила апельсин и стала неспешно сосать его, дольку за долькой.
Во время утреннего обхода Лисбет Саландер казалась вялой и жаловалась на головную боль. Она попросила таблетку альведона, и ей без разговоров ее выдали.
Через час головная боль усилилась. Лисбет позвонила сестре и попросила еще одну таблетку. Это тоже не помогло. К обеду голова у нее настолько разболелась, что сестра вызвала доктора Эндрин, которая, после краткого осмотра, прописала сильные болеутоляющие таблетки.
Лисбет положила таблетки под язык и, как только ее оставили одну, тут же выплюнула.
Около двух часов ее начало рвать. Около трех это повторилось.
Часа в четыре, перед самым уходом доктора Хелены Эндрин, в отделение пришел Андерс Юнассон. Они немного посовещались.
— Ее тошнит, и у нее сильные головные боли. Я дала ей дексофен. Просто не понимаю, что с ней творится… Ведь в последнее время она так хорошо поправлялась. Может, это какой-то грипп…
— У нее есть температура? — спросил доктор Юнассон.
— Нет, час назад было всего 37,2. С РОЭ ничего серьезного.
— О'кей. Я буду ночью за ней присматривать.
— Я ухожу в отпуск на три недели, — сказала доктор Эндрин. — Ею заниматься придется тебе или Свантессону. Но Свантессон с ней особенного дела не имел…
— О'кей. На время твоего отпуска я вызываюсь быть ее лечащим врачом.
— Отлично. Если наступит какой-нибудь кризис и тебе понадобится помощь, естественно, звони.
Они вместе ненадолго зашли в палату Лисбет. Она лежала с несчастным видом, натянув одеяло до кончика носа. Андерс Юнассон положил ей руку на лоб и констатировал, что лоб влажный.
— Думаю, нам придется провести небольшое обследование.
Он поблагодарил доктора Эндрин и пожелал ей приятного вечера.
Около пяти доктор Юнассон обнаружил у Лисбет подъем температуры до 37,8, что было занесено в ее журнал. Он посетил ее трижды за вечер и заметил по журналу, что температура держалась на уровне 38 градусов — слишком высоко, чтобы считаться нормальной, и слишком низко, чтобы создавать серьезную проблему. Около восьми часов он распорядился сделать ей рентген головы.
Получив рентгеновские снимки, Андерс Юнассон их внимательно изучил. Ничего настораживающего он не увидел, но установил наличие едва заметного затемнения в непосредственной близости от пулевого отверстия. После этого доктор Юнассон сделал в ее журнале хорошо продуманную и ни к чему не обязывающую запись:
«Рентгеновское обследование не дает оснований для определенных выводов, но состояние пациентки в течение дня, несомненно, ухудшилось. Не исключено, что имеется небольшое кровоизлияние, которого не видно на рентгеновских снимках. В ближайшее время пациентке необходим покой и постоянное наблюдение».
В среду, когда Эрика Бергер в половине седьмого утра появилась в «СМП», у нее оказалось двадцать три электронных сообщения.
Отправителем одного из них значился «redaction-sr@sve-rigesradio.com». Короткий текст содержал одно-единственное слово:
ШЛЮХА
Эрика вздохнула и подняла указательный палец, чтобы стереть сообщение, но в последний момент передумала, перелистала входящие письма и открыла сообщение, пришедшее два дня назад. Отправителем тогда был «centralred@smpost.se».
Йоран Мортенссон вышел из дома в 07.40 утра. Сев в «вольво», он поехал в сторону Сити, но свернул через острова Стура Эссинген и Грёндаль в район Сёдер. Проехав по Хурнсгатан, он направился к Бельмансгатан, завернул налево, на Тавастгатан возле паба «Бишопе армз» и припарковался прямо на углу.
Монике Фигуэроле повезло, как везет только дуракам. Как раз когда она подъехала к пабу, от него отчалил фургон, и у тротуара на Бельмансгатан образовалось свободное место, так что она встала носом прямо к перекрестку Бельмансгатан и Тавастгатан. Отсюда, с возвышения перед пабом, открывался исключительно хороший обзор. Ей был виден кусочек заднего стекла машины Мортенссона, стоящей на Тавастгатан. Прямо перед ней, на очень крутом спуске к переулку Прюссгренд, находился дом с адресом Бельмансгатан, 1. Фасад она видела сбоку и, соответственно, подъезд был ей не виден, но как только кто-нибудь выходил на улицу, Моника это фиксировала. Ей было совершенно ясно, какая причина привела Мортенссона в данный район. В этом доме жил Микаэль Блумквист.
Моника Фигуэрола должна была признать, что район вокруг Бельмансгатан, 1, кошмарно неудобен для слежки. За расположенной в «котловане» парадной напрямую можно наблюдать лишь с пешеходного прохода и мостика, перекинутого через Бельмансгатан, возле старого подъемника Мариахиссен. Поставить машину там негде, а на пешеходном мостике наблюдатель оказывается открыт всем взорам, как ласточка на старых телефонных проводах. Место у перекрестка Бельмансгатан и Тавастгатан, где припарковалась Моника Фигуэрола, было в принципе единственным, откуда она, сидя в машине, могла иметь полный обзор, но вместе с тем и ее саму, сидящую в машине, внимательный человек мог с легкостью заметить.
Выходить из машины и прогуливаться ей не хотелось — она знала, что легко привлекает к себе внимание. Во время работы в полиции яркая внешность ей всегда мешала.
Микаэль Блумквист вышел из парадной в 09.10. Моника Фигуэрола записала время. Окинув взглядом пешеходный мостик над началом Бельмансгатан, он двинулся в гору, в ее сторону.
Моника Фигуэрола открыла бардачок и развернула на пассажирском сиденье карту Стокгольма. Потом открыла блокнот, достала из кармана ручку, взяла мобильный телефон и притворилась, что разговаривает. Голову она склонила так, чтобы рука закрывала часть лица.
Она видела, как Микаэль Блумквист бросил беглый взгляд на Тавастгатан. Он знал, что за ним следят, и не мог не заметить машину Мортенссона, но пошел дальше, не проявив к ней никакого интереса.
В следующее мгновение он оказался в нескольких шагах от ее машины. Моника Фигуэрола была полностью погружена в поиски какого-то адреса на карте Стокгольма, одновременно разговаривая по телефону, но почувствовала, что, проходя мимо, Микаэль Блумквист на нее посмотрел.
Возле угла паба появился Йоран Мортенссон и проследил за Микаэлем Блумквистом взглядом. Через плечо у него висела солидных размеров спортивная сумка, и он как раз заканчивал разговаривать по мобильному телефону. Моника Фигуэрола ожидала, что он последует за объектом, но, к ее удивлению, он перешел через улицу прямо перед ее машиной, свернул налево и стал спускаться со склона к парадной Микаэля. В следующую секунду мимо машины Моники прошел мужчина в синем комбинезоне и присоединился к Мортенссону.
Они остановились прямо перед парадной Микаэля Блумквиста. Мортенссон набрал код, и оба скрылись за дверью.
Потом Моника Фигуэрола подняла взгляд к зеркалу заднего вида и вздрогнула от изумления, вновь увидев Микаэля Блумквиста. Он вернулся обратно и стоял метрах в десяти позади нее, достаточно близко, чтобы проследить за Мортенссоном и его сообщником с верхушки крутого спуска к дому № 1 по Бельмансгатан. Моника посмотрела на его лицо. На нее он не глядел, зато явно видел, как Йоран Мортенссон скрылся в парадной. Почти сразу после этого Блумквист развернулся и продолжил путь в сторону Хурнсгатан.
Полминуты Моника Фигуэрола просидела неподвижно.
Микаэль Блумквист положил телефонную трубку и задумчиво посмотрел на лежащий на письменном столе блокнот. При помощи государственного реестра транспортных средств он только что выяснил, что машина с блондинкой, которую он видел на Бельмансгатан, принадлежит некой Монике Фигуэроле, 1969 года рождения, проживающей на Понтоньергатан, на острове Кунгсхольмен. Поскольку в машине сидела женщина, Микаэль предположил, что это была сама Фигуэрола.
Она говорила по мобильному телефону, сверяясь с развернутой на пассажирском сиденье картой. Микаэль не имел никаких оснований полагать, что она как-то связана с Залаченко, но он отмечал любое отклонение от нормы вокруг себя и особенно рядом со своим домом.
Он повысил голос и позвал Лотту Карим.
— Кто эта девушка? Раздобудь паспортную фотографию, узнай, где она работает, и собери все, что сможешь о ней найти.
— О'кей, — сказала Лотта Карим и вернулась обратно за свой письменный стол.
Кристер Сельберг, начальник финансово-планового отдела «СМП», с растерянным видом отложил в сторону лист формата А4 с девятью краткими пунктами, подготовленными Эрикой Бергер к еженедельному совещанию бюджетной комиссии. Финансовый директор Ульф Флудин был явно озадачен. Лицо председателя правления Боргшё, как всегда, никаких эмоций не выражало.
— Это невозможно, — с любезной улыбкой выдал Сельберг.
— Почему же? — поинтересовалась Эрика Бергер.
— Правление никогда на такое не пойдет. Это противоречит здравому смыслу.
— Давайте вернемся к началу, — предложила Эрика Бергер. — Меня взяли на работу для того, чтобы вновь сделать газету прибыльной. Для этого мне необходимо иметь, с чем работать. Правильно?
— Да, но…
— Я не могу извлекать содержание ежедневной газеты из воздуха, сидя в стеклянной клетке и загадывая желания.
— Вы не понимаете экономической реальности.
— Возможно. Зато я разбираюсь в том, как делают газеты. А реальность такова, что за последние пятнадцать лет штат «СМП» сократился в целом на сто восемнадцать человек. Предположим, что половина из них графики, которых заменила новая техника и тому подобное, но количество создающих тексты репортеров уменьшилось за это время на целых сорок восемь человек.
— Это были вынужденные сокращения. Если бы мы их не произвели, газету давно бы пришлось закрыть.
— Давайте подождем решать, что вынужденно, а что нет. За последние три года исчезли восемнадцать ставок репортеров. Кроме того, на сегодня целых девять ставок в «СМП» вакантны и в какой-то степени покрываются временными сотрудниками. Спортивной редакции катастрофически не хватает персонала. Там должно быть девять сотрудников, а уже более года две ставки никем не заняты.
— Речь идет об экономии средств. Только и всего.
— В отделе культуры не занято три ставки. В экономической редакции не хватает одной ставки. Юридической редакции практически не существует — там у нас имеется только руководитель, который для каждого задания набирает репортеров из общей редакции. И так далее. Газета всерьез не следила за деятельностью государственных управлений и ведомств по крайней мере лет восемь. Здесь мы пребываем в полной зависимости от внештатных работников и материалов Телеграфного агентства. А как вам известно, Телеграфное агентство уже много лет назад упразднило у себя соответствующую редакцию. Иными словами, в Швеции не существует ни одной редакции, которая освещает деятельность государственных управлений и ведомств.
— Газетная отрасль находится в бедственном положении…
— Реальность такова, что либо «СМП» следует незамедлительно закрыть, либо правление должно переходить к решительным действиям. У нас сегодня меньше сотрудников, но им приходится ежедневно создавать больше текстов. Статьи получаются плохими, поверхностными и не вызывающими доверия. Следовательно, народ перестает читать «СМП».
— Вы не понимаете того…
— Я устала слушать, что я чего-то не понимаю. Я не какая-нибудь ученица на профориентации, которая находится тут ради развлечения.
— Но ваше предложение безумно.
— Почему же?
— Вы предлагаете сделать так, чтобы газета не была прибыльной.
— Послушайте, Сельберг, в течение этого года вы собираетесь раздать двадцати трем акционерам газеты огромную сумму денег в качестве дивидендов. К этому добавятся еще совершенно нелепые бонусные выплаты девяти членам правления, которые обойдутся «СМП» почти в три миллиона крон. Себе самому вы начислили бонус четыреста тысяч крон в качестве вознаграждения за производство сокращений в «СМП». Разумеется, это далеко не такой большой бонус, как отхватывают себе некоторые директора «Скандии», но в моих глазах вы не стоите ни единого эре. Бонус надо выплачивать, когда вы сделаете что-нибудь такое, что укрепит газету. А ваши сокращения на самом деле ослабляют «СМП» и углубляют кризис.
— Это крайне несправедливо. Правление одобрило все предложенные мною меры.
— Правление одобряло ваши меры, поскольку вы гарантировали распределение дивидендов. С этим надо немедленно покончить.
— Значит, вы на полном серьезе предлагаете, чтобы правление отменило все выплаты дивидендов и бонусов. Неужели вы думаете, что держатели акций согласятся на такое пойти?
— Я предлагаю объявить этот год годом нулевой прибыли. Это даст экономию почти в двадцать один миллион крон и возможность сильно укрепить персонал и экономическое положение «СМП». Я предлагаю также снизить зарплату руководителям. Моя зарплата — восемьдесят восемь тысяч крон, что является чистым безумием для газеты, которая не может себе позволить даже заполнить штат спортивной редакции.
— То есть вы хотите снизить собственную зарплату? Вы ратуете за своего рода коммунизм в области оплаты труда?
— Не говорите ерунды. Вы, с учетом годового бонуса, получаете сто двенадцать тысяч крон в месяц. Это аномально. Будь газета стабильной и приноси громадную прибыль, вы вполне могли бы раздавать какие угодно бонусы. Но сейчас вам не время повышать собственный бонус. Я предлагаю наполовину сократить зарплату всем руководителям.
— Вы не понимаете, что наши акционеры являются таковыми, поскольку хотят зарабатывать деньги. Это называется капитализмом. Если вы предложите им терять деньги, они больше не захотят быть акционерами.
— Я не предлагаю им терять деньги, но дело вполне может дойти и до этого. Владение подразумевает ответственность. Как вы справедливо отметили, речь идет о капитализме. Владельцы «СМП» хотят иметь прибыль. Но правила игры таковы, что будет это прибыль или убыток, решает рынок. Согласно вашим рассуждениям, вы хотите, чтобы правила капитализма касались сотрудников «СМП» избирательно, не затрагивая акционеров и лично вас.
Сельберг вздохнул и закатил глаза. Он в растерянности попытался встретиться взглядом с Боргшё, но тот задумчиво изучал состоявшую из девяти пунктов программу Эрики Бергер.
Моника Фигуэрола прождала сорок девять минут, прежде чем Йоран Мортенссон с неизвестным мужчиной вышли из парадной дома номер один по Бельмансгатан. Когда они двинулись в гору, в ее сторону, она подняла камеру «Никон» с телеобъективом 300 миллиметров и сделала два снимка. Убрав камеру в бардачок, Моника вновь обратилась к карте, но случайно бросила взгляд в сторону старого подъемника Мариахиссен и вытаращила глаза от удивления. На краю верхнего яруса Бельмансгатан, рядом с входом в Мариахиссен, стояла темноволосая женщина и цифровой камерой снимала Мортенссона с сообщником.
Мортенссон с незнакомцем расстались на вершине горы, не сказав друг другу ни слова. Мортенссон направился к своей машине на Тавастгатан, завел мотор, выехал и исчез из поля зрения Моники Фигуэролы.
Она перевела взгляд на зеркало заднего вида и увидела спину мужчины в комбинезоне. Потом подняла взгляд и увидела, что женщина с камерой закончила снимать и направляется в ее сторону.
Моника продолжала сидеть на месте. В зеркало заднего вида она наблюдала, как мужчина в комбинезоне свернул налево, на Бреннчюркагатан. Она дождалась, пока женщина с камерой дойдет до расположенного прямо перед ней перекрестка, но, вместо того чтобы последовать за мужчиной в комбинезоне, та развернулась на 180 градусов и двинулась вниз, к Бельмансгатан, 1. Перед Моникой Фигуэролой была женщина лет тридцати пяти, с темными, коротко стриженными волосами, в темных джинсах и черной куртке. Как только она немного спустилась с горы, Моника распахнула дверцу машины и побежала к Бреннчюркагатан. Мужчины в комбинезоне видно не было. В следующую секунду от тротуара отъехал фургон «тойота». Моника Фигуэрола увидела мужчину в полупрофиль и запомнила номер машины. Даже если бы она и просмотрела номер, мужчину все равно удалось бы отследить: по бокам фургона располагалась реклама «Ларс Фаульссон. Замки и ключи», и рядом — номер телефона.
Моника не бросилась бегом к машине, чтобы последовать за «тойотой», а пошла обратно спокойно и поднялась на гору как раз вовремя, чтобы увидеть, как женщина с камерой исчезает в парадной Микаэля Блумквиста.
Сев в машину, Моника Фигуэрола записала номер фургона и телефона фирмы Ларса Фаульссона, потом почесала в затылке. Вокруг места проживания Микаэля Блумквиста происходит какое-то жутко таинственное движение. Она подняла взгляд и посмотрела на крышу его дома. Ей было известно, что квартира располагается в мансарде, но по чертежам из городского управления жилищного строительства Моника установила, что она находится с другой стороны дома и выходит окнами на пролив Риддарфьерден и Старый город. Эксклюзивное место жительства в богатом культурными традициями квартале. Может, он хвастливый выскочка?
Через девять минут женщина с камерой вышла из парадной. Вместо того чтобы снова подняться в гору, к Тавастгатан, она продолжила спускаться и свернула направо в переулок Прюссгренд.
Моника Фигуэрола вышла из машины, свернула налево по Бреннчюркагатан в сторону Шлюза. Она уже почти дошла до Пустегренд, когда ей навстречу вывернула женщина с камерой. Удача. Моника проследовала за ней мимо отеля «Хилтон» к площади Сёдермальмсторг, расположенной перед Городским музеем, возле Шлюза. Женщина шла быстро и целеустремленно, не глядя по сторонам. Моника Фигуэрола держалась метров на тридцать сзади. У Шлюза женщина зашла в вестибюль метро, и Моника ускорила шаг, но остановилась, увидев, что та вместо дверей метро вошла в газетный киоск.
Пока женщина стояла в очереди, Моника Фигуэрола ее разглядывала. Около 170 сантиметров ростом, на вид довольно спортивная. На ногах кроссовки. Когда она встала перед продавцом, надежно припечатав обе ступни к полу, у Моники вдруг возникло ощущение, что перед ней сотрудник полиции. Женщина купила коробочку жевательного табака, вышла обратно на площадь и свернула направо, перейдя через улицу Катаринавеген.
Моника Фигуэрола двинулась следом. Она была почти уверена, что женщина ее не заметила. Та скрылась за углом, и Моника поспешила за ней, отставая метров на сорок.
Завернув за угол, она обнаружила, что женщина бесследно исчезла. Моника Фигуэрола остановилась в полной растерянности.
Моника Фигуэрола кивнула сама себе и вернулась обратно на Бельмансгатан.
Она поехала на Гётгатан, где располагалась редакция «Миллениума», и следующие полчаса кружила по улицам вокруг редакции, но машины Мортенссона так и не увидела. К обеду Моника вернулась в полицейское управление и следующие полчаса провела в спортзале, занимаясь силовыми упражнениями.
— У нас проблема, — сказал Хенри Кортес.
Малин Эрикссон и Микаэль Блумквист оторвали взгляды от рукописи книги о Залаченко. Было половина второго дня.
— Садись, — сказала Малин.
— Это касается «Витавара АБ» — фирмы, которая производит унитазы во Вьетнаме и продает их по тысяче семьсот крон за штуку.
— Вот как. В чем же состоит проблема? — поинтересовался Микаэль.
— Фирма «Витавара АБ» оказалась дочерним предприятием компании «СвеаБюгг АБ».
— Вот оно что. Это ведь довольно крупная компания.
— Да. Председателя правления зовут Магнус Боргшё, и он председатель-профессионал. Он, в частности, является также председателем правления «Свенска моргонпостен» и владеет примерно десятью процентами акций «СМП».
Микаэль пристально посмотрел на Хенри Кортеса.
— Ты уверен?
— Да. Шеф Эрики Бергер — отпетый мерзавец, использующий во Вьетнаме детский труд.
— Опля, — произнесла Малин Эрикссон.
Когда ответственный секретарь редакции Петер Фредрикссон около двух часов дня постучался в стеклянную клетку Эрики Бергер, он был явно чем-то расстроен.
— В чем дело?
— Мне немного неловко. Одна из сотрудниц редакции получила от вас сообщения.
— От меня?
— Да. Увы.
— О чем вы говорите?
Он протянул ей несколько листов формата А4 с распечаткой электронных сообщений, адресованных Эве Карлссон, двадцатишестилетней временной сотруднице отдела культуры. Отправителем значилась «erikaberger@smpost.se».
Эва, любимая. Мне хочется ласкать тебя и целовать твою грудь. Я сгораю от желания и ничего не могу с собой поделать. Прошу тебя ответить на мои чувства. Мы можем встретиться? Эрика.
Эва Карлссон не ответила на первое предложение, в результате чего в последующие дни ей пришло еще два мейла.
Дорогая, любимая Эва. Прошу тебя, не отвергай меня. Я схожу с ума от желания. Хочу видеть тебя обнаженной. Ты должна быть моей. Тебе будет со мной хорошо. Ты не пожалеешь. Я покрою поцелуями каждый сантиметр твоей обнаженной кожи, твою прекрасную грудь, твою нежную пещеру. Эрика.
Эва. Почему ты не отвечаешь? Не бойся меня. Не отталкивай меня. Ты ведь уже не невинна и понимаешь, о чем идет речь. Я хочу заниматься с тобой сексом и щедро тебя вознагражу. Если ты будешь добра ко мне, то и я отплачу тебе добром. Ты спрашивала о возможности продления работы в газете. В моей власти ее продлить и даже превратить временную ставку в постоянную. Давай встретимся сегодня вечером в 21.00 в гараже, около моей машины. Твоя Эрика.
— Вот оно что, — сказала Эрика Бергер. — И теперь ее интересует, действительно ли я забрасываю ее грязными предложениями.
— Не совсем… я хочу сказать…
— Петер, говорите начистоту.
— Она, похоже, не совсем поверила первому сообщению или, во всяком случае, оно ее очень удивило. Но потом она решила, что это полная чушь и не в вашем стиле, и теперь…
— И теперь?
— Ну, она считает ситуацию крайне неловкой и не знает, что ей делать. К тому же она вам симпатизирует, вы ей нравитесь… как руководитель. Поэтому она пришла ко мне за советом.
— Понятно. И что вы ей сказали?
— Я сказал, что кто-то подделал ваш адрес и теперь преследует ее. Или, возможно, вас обеих. И я обещал поговорить с вами.
— Спасибо. Будьте добры, пришлите ее ко мне через десять минут.
Эрика использовала время для составления текста совершенно особого сообщения.
В связи с имевшим место инцидентом я вынуждена информировать вас о том, что один из сотрудников «СМП» получил по электронной почте несколько писем, якобы отправленных мной и содержащих грубые сексуальные домогательства. Я сама получила сообщения вульгарного содержания от отправителя, использующего адрес «СМП», который начинается на «centralred». В «СМП», как известно, такого адреса не существует.
Я проконсультировалась с начальником технического отдела, который сообщил, что адрес отправителя легко подделать. Как именно это делается, я не знаю, но в Интернете явно имеются сайты, позволяющие осуществлять такие вещи. Я вынуждена с сожалением констатировать, что подобному занятию предается какой-то больной человек.
Я хочу знать, не получал ли еще кто-нибудь из сотрудников странные электронные сообщения. В таком случае прошу незамедлительно обратиться к ответственному секретарю редакции Петеру Фредрикссону. Если подобные шутки будут продолжаться, нам придется подумать о заявлении в полицию.
Она распечатала экземпляр мейла, а затем отослала разом всем сотрудникам концерна «СМП». В ту же минуту в дверь постучала Эва Карлссон.
— Здравствуйте, садитесь, — сказала Эрика. — Я слышала, что вы получили от меня электронные сообщения.
— Ой, я не думаю, что их посылали вы.
— Тридцать секунд назад вы, во всяком случае, получили от меня письмо. Это сообщение я написала собственноручно и разослала всем сотрудникам.
Она протянула Эве Карлссон распечатанную копию.
— О'кей. Все понятно, — сказала Эва Карлссон.
— Я сожалею, что кто-то избрал вас мишенью для этой отвратительной кампании.
— Вы не должны просить прощения за выдумки какого-то психа.
— Мне просто хочется убедиться в том, что вы больше не подозреваете, будто я имею отношение к этим письмам.
— Я вовсе и не думала, что их посылаете вы.
— О'кей, спасибо, — улыбнувшись, сказала Эрика.
Вторую половину дня Моника Фигуэрола посвятила сбору информации. Для начала она заказала паспортную фотографию Ларса Фаульссона, чтобы убедиться, что именно этого человека видела в компании Йорана Мортенссона. Потом сделала по Интернету запрос в реестре осужденных за уголовные преступления и сразу получила интересный результат.
Ларс Фаульссон, сорока семи лет, известный под кличкой Фалун, начал свою карьеру в семнадцатилетнем возрасте с угона автомобилей. В 70-х и 80-х годах его дважды арестовывали и осуждали за кражи со взломом и сбыт краденого. В первый раз его приговорили к небольшому тюремному заключению, а во второй — к трем годам тюрьмы. В то время его считали up and coming[204] элементом преступной среды, и он допрашивался по подозрению еще как минимум в трех преступлениях, одним из которых было довольно запутанное и получившее широкую огласку ограбление сейфа в универмаге Вестероса. По окончании срока тюремного заключения, в 1984 году, он взялся за ум — или, по крайней мере, не совершал больше преступлений, которые приводили бы к аресту и вынесению приговора. Как в легальной, так и в нелегальной профессии он переквалифицировался в слесаря-специалиста по замкам и в 1987 году основал собственную фирму «Ларс Фаульссон. Замки и ключи», зарегистрированную по адресу на площади Норртулль.
Установить личность неизвестной женщины, фотографировавшей Мортенссона с Фаульссоном, оказалось проще, чем предполагала Моника. Она просто позвонила в службу информации «Милтон секьюрити» и объяснила, что ищет их сотрудницу, с которой какое-то время назад встречалась, но забыла, как ее зовут. Зато она могла ее подробно описать. Монике сообщили, что это похоже на Сусанн Линдер, и переключили телефон на нее. Когда Сусанн Линдер ответила, Моника Фигуэрола извинилась, сказав, что, вероятно, ошиблась номером.
Она зашла в реестр записи актов гражданского состояния и выяснила, что в Стокгольмском лене имеется восемнадцать женщин по имени Сусанн Линдер. Три из них находились в возрасте тридцати пяти лет. Одна проживала в Норртелье, одна в Стокгольме и одна в Накке. Моника заказала их паспортные фотографии и сразу определила, что шла от Бельмансгатан по пятам за Сусанн Линдер, зарегистрированной в Накке.
Она суммировала результаты работы за день в служебной записке и отправилась к Торстену Эдклинту.
Около пяти часов Микаэль Блумквист с отвращением захлопнул папку с материалами Хенри Кортеса. Кристофер Мальм опустил распечатку статьи Хенри Кортеса, прочтя ее четыре раза. Сам автор сидел на диване в кабинете Малин Эрикссон с виноватым видом.
— Кофе, — сказала Малин, вставая, и вскоре вернулась с четырьмя кружками и кофейником.
Микаэль вздохнул.
— Чертовски хорошая статья, — сказал он. — Первоклассное исследование, все подтверждено документами. Отличная драматургия, с bad guy,[205] который всю дорогу надувает жильцов шведских домов — что вполне законно, но настолько жаден и туп, что размещает заказы во Вьетнаме на предприятии, использующем детский труд.
— К тому же статья хорошо написана, — добавил Кристер Мальм. — На следующий день после того, как мы ее опубликуем, Боргшё станет в шведской экономике персоной нон грата. За этот текст ухватится телевидение, он займет у них место рядом с директорами «Скандии» и другими мошенниками. Настоящая горячая новость от «Миллениума». Хенри, ты молодец.
Микаэль кивнул.
— Но ситуация с Эрикой вносит в бочку с медом ложку дегтя, — сказал он.
Кристер Мальм кивнул.
— А в чем, собственно говоря, проблема? — спросила Малин. — Ведь не Эрика же занимается темными делами. Нам же не возбраняется изучать деятельность любого председателя правления, даже если он, по чистой случайности, является ее начальником.
— Это жуткая проблема, — сказал Микаэль.
— Эрика Бергер не ушла отсюда, — продолжил Кристер Мальм. — Она владеет тридцатью процентами «Миллениума» и сидит у нас в правлении. Она к тому же является его председателем до тех пор, пока мы не сможем на следующем собрании правления избрать Харриет Вангер, а это будет не раньше августа. Эрика работает в «СМП», где она тоже входит в правление, председателя которого мы собираемся предать позору.
Повисла мрачная тишина.
— Что же нам, черт возьми, делать? — спросил Хенри Кортес. — Снимать статью?
Микаэль посмотрел Хенри Кортесу прямо в глаза.
— Нет, Хенри. Снимать статью мы не будем. Такое не в правилах «Миллениума». Но придется заняться кое-какой черной работой. Мы не можем просто взять и обрушить это Эрике на голову с рекламных щитов.
Кристер Мальм кивнул и помахал пальцем, привлекая к себе внимание.
— Мы ставим Эрику в жуткое положение. Ей придется выбирать — либо она продает акции и немедленно уходит из правления «Миллениума», либо, при самом худшем раскладе, вылетает из «СМП». В любом случае она окажется перед неразрешимым конфликтом интересов. Честно говоря, Хенри… Я согласен с Микаэлем, что мы должны опубликовать статью, но, возможно, нам придется передвинуть ее в следующий номер.
Микаэль кивнул.
— Поскольку мы тоже оказались перед трудным выбором, — сказал он.
— Хотите, я ей позвоню? — спросил Кристер Мальм.
— Нет, — ответил Микаэль. — Ей позвоню я и договорюсь о встрече. Скажем, сегодня вечером.
Торстен Эдклинт внимательно слушал Монику Фигуэролу, когда та описывала цирковое представление, происходившее вокруг дома Микаэля Блумквиста на Бельмансгатан, и чувствовал, что почва потихоньку начинает уходить у него из-под ног.
— Значит, сотрудник ГПУ/Без вошел в парадную Микаэля Блумквиста вместе с бывшим взломщиком сейфов, который переквалифицировался в слесаря — специалиста по замкам.
— Совершенно верно.
— Что, ты думаешь, они делали на лестнице?
— Не знаю. Но они отсутствовали в течение сорока девяти минут. Можно, разумеется, предположить, что Фаульссон вскрыл дверь и Мортенссон провел это время в квартире Блумквиста.
— А что они там делали?
— Едва ли они устанавливали подслушивающую аппаратуру, потому что на это требуется всего минута. Значит, Мортенссон, вероятно, рылся в бумагах Блумквиста или в других вещах, которые тот держит дома.
— Но ведь Блумквист уже предупрежден… Они ведь украли у него из дома отчет Бьёрка.
— Именно. Он знает, что за ним следят, и сам следит за своими преследователями. Он ведет себя очень хладнокровно.
— Что ты имеешь в виду?
— У него явно есть план. Он собирает информацию и намерен предать действия Йорана Мортенссона огласке. Это единственное разумное объяснение.
— А потом появилась эта Линдер.
— Сусанн Линдер, тридцать четыре года, проживает в Накке. Раньше работала в полиции.
— В полиции?
— Она закончила школу полиции и шесть лет работала в пикете Сёдермальма. Потом внезапно уволилась. Из ее бумаг не видно почему. Несколько месяцев оставалась безработной, а потом поступила в «Милтон секьюрити».
— Драган Арманский, — задумчиво сказал Эдклинт. — Сколько времени она провела в доме?
— Девять минут.
— И чем занималась?
— Поскольку она фотографировала Мортенссона с Фаульссоном, могу предположить, что она документирует их деятельность. Это означает, что охранное предприятие «Милтон секьюрити» сотрудничает с Блумквистом и установило камеры наблюдения у него в квартире или на лестнице. Она, вероятно, заходила, чтобы снять с камер информацию.
Эдклинт вздохнул. История Залаченко становится запутанной сверх всякой меры.
— Ладно. Спасибо. Иди домой. Мне надо это обдумать.
Моника Фигуэрола пошла в зал на площади Сант-Эриксплан и занялась спортом.
Для связи с Эрикой Бергер в «СМП» Микаэль Блумквист воспользовался синим резервным телефоном Т10. Его звонок прервал совещание, на котором Эрика обсуждала с редакторами, под каким углом следует подавать статью о международном терроризме.
— О, привет… подожди секунду.
Эрика прикрыла трубку рукой и огляделась.
— Думаю, мы все обсудили, — сказала она, дав последние инструкции по поводу своей позиции. Оставшись в стеклянной клетке в одиночестве, она снова взялась за телефон.
— Привет, Микаэль. Прости, что я пропала. Я просто совершенно завалена работой, необходимо вникнуть в тысячу вещей.
— Я тоже, собственно, не сидел сложа руки, — сказал Микаэль.
— Как дела с историей Саландер?
— Нормально. Я звоню не поэтому. Мне необходимо с тобой встретиться. Сегодня вечером.
— Я бы с удовольствием, но мне придется просидеть тут до восьми. И я смертельно устала. Я на ногах уже с шести утра.
— Рикки… речь не о том, чтобы поддержать твою сексуальную жизнь. Мне необходимо с тобой поговорить. Это важно.
Эрика секунду помолчала.
— В чем дело?
— Поговорим при встрече. Но дело не из приятных.
— О'кей. Я буду у тебя дома около половины девятого.
— Нет, не у меня дома. Это долгая история, но моя квартира еще какое-то время будет на карантине. Приходи в «Котелок Самира», выпьем пива.
— Я за рулем.
— Хорошо. Тогда выпьем легкого пива.
Заходя в половине девятого в кафе, Эрика Бергер пребывала в легком раздражении. Ее мучила совесть, что она даже ни разу не позвонила Микаэлю с того дня, как ушла в «СМП». Но столько дел, как сейчас, у нее не было никогда.
Микаэль Блумквист помахал рукой от столика в углу, возле окна. Эрика немного замялась в дверях. На секунду Микаэль показался ей чужим, и она почувствовала, что смотрит на него другими глазами.
— Привет, Микаэль.
— Привет, главный редактор. Ты ела?
— На часах половина девятого. У меня нет твоей отвратительной привычки наедаться на ночь.
Но потом Эрика все же обнаружила, что смертельно голодна. Самир принес им меню, и она заказала легкое пиво, маленькую порцию кальмаров с ломтиками картошки. Микаэль заказал кус-кус и легкое пиво.
— Как ты поживаешь? — спросила она.
— Мы живем в интересное время. Я занят по уши.
— Как дела с Саландер?
— Она часть этого интересного времени.
— Микке, я не собираюсь никому выдавать твой материал.
— Прости… я не уклоняюсь от ответа. Сейчас все несколько запуталось. Я тебе с удовольствием расскажу, но это займет полночи. Как тебе живется в роли шефа «СМП»?
— Не совсем как в «Миллениуме».
Она немного помолчала.
— Приходя домой, я засыпаю, как потушенная свечка, а когда просыпаюсь, у меня перед глазами стоят бюджетные калькуляции. Я соскучилась по тебе. Может, пойдем к тебе домой и поспим? На секс у меня нет сил, но я бы с удовольствием свернулась у тебя под боком.
— Прости, Рикки. Моя квартира сейчас не лучшее место.
— Почему? Что-нибудь случилось?
— Ну… одна компания понаставила у меня в квартире жучков и прослушивает каждое мое слово. А я установил камеры скрытого наблюдения, показывающие, что происходит, когда меня нет дома. Думаю, нам не стоит демонстрировать миру твою голую задницу.
— Ты шутишь?
Он замотал головой.
— Нет. Но встретиться с тобой мне было необходимо не из-за этого.
— Что случилось? У тебя такой странный вид.
— Ну… ты перешла в «СМП». А мы в «Миллениуме» наткнулись на материал, который потопит твоего председателя правления. Речь идет об использовании труда детей и политзаключенных во Вьетнаме. Думаю, мы угодили в конфликт интересов.
Эрика опустила вилку и пристально посмотрела на Микаэля. Она сразу поняла, что он не шутит.
— Дело обстоит так, — сказал он. — Боргшё является председателем правления и основным владельцем компании под названием «СвеаБюгг», которой, в свою очередь, полностью принадлежит дочерняя фирма «Витавара АБ». Они производят унитазы на предприятии во Вьетнаме, которое значится в ООН как использующее детский труд.
— Повтори.
Микаэль в деталях пересказал написанную Хенри Кортесом статью. Открыв портфель, он достал копии документов. Эрика медленно прочла статью Кортеса, потом подняла взгляд и посмотрела Микаэлю в глаза. В ней поднималась безрассудная паника, смешанная с недоверием.
— Как получилось, что сразу после моего ухода «Миллениум» первым делом начал жесткую проверку членов правления «СМП»?
— Рикки, это не так.
Он объяснил, как выросла статья.
— И как давно ты об этом знаешь?
— С сегодняшнего дня. Мне все это страшно не по душе.
— Что вы собираетесь делать?
— Не знаю. Статью надо публиковать. Мы не можем сделать исключение только потому, что речь идет о твоем начальнике. Но никто из нас не хочет навредить тебе. — Он развел руками. — Мы в отчаянии. Особенно Хенри.
— Я по-прежнему вхожу в правление «Миллениума». Я — совладелец… это будет воспринято как…
— Мне ясно, как это будет воспринято. В «СМП» тебя смешают с грязью.
Эрика почувствовала, как на нее навалилась усталость. Она сжала зубы и подавила желание попросить Микаэля замолчать эту историю.
— Господи, проклятье, — произнесла она. — А материал действительно надежен?
Микаэль кивнул.
— Я целый вечер посвятил изучению документов Хенри. Боргшё точно не сносить головы.
— Что вы намерены делать?
— А что бы сделала ты, если бы мы обнаружили этот материал два месяца назад?
Эрика Бергер внимательно посмотрела на своего друга и любовника с двадцатилетним стажем. Потом опустила глаза.
— Ты прекрасно знаешь, что бы я сделала.
— Это трагическая случайность. Здесь нет ничего, направленного против тебя. Я в страшном расстройстве. Поэтому я и настоял на немедленной встрече. Нам надо решить, как поступать.
— Нам?
— Дело обстоит так… Эта статья предназначалась в июньский номер. Я ее уже снял. Ее опубликуют не раньше августа, и, если тебе потребуется, можно будет перенести еще подальше.
— Понятно, — с прорезавшимся ожесточением ответила она.
— Я предлагаю сегодня ничего не решать. Возьми документы домой и подумай над ними. Ничего не предпринимай, пока мы не выработаем общей стратегии. Время у нас есть.
— Общей стратегии?
— Ты должна либо заблаговременно уйти из правления «Миллениума», либо уйти из «СМП». Усидеть на обоих стульях тебе не удастся.
Она кивнула.
— Я настолько связана с «Миллениумом», что, сколько бы я ни уходила, никто все равно не поверит, что я не приложила к этому руку.
— Существует альтернатива. Ты можешь взять статью в «СМП», выступить против Боргшё и потребовать его ухода. Я уверен, что Хенри Кортес на это согласится. Только абсолютно ничего не предпринимай, пока мы все не договоримся.
— Я начну с того, что добьюсь увольнения человека, который нанял меня на работу.
— Я сожалею.
— Он совсем не плохой человек.
Микаэль кивнул.
— Я тебе верю. Но он жаден.
Эрика кивнула и встала.
— Поеду домой.
— Рикки, я…
Она не дала ему договорить.
— Я просто смертельно устала. Спасибо, что предупредил меня. Мне необходимо обдумать, что все это означает.
Микаэль кивнул.
Она ушла, не поцеловав его в щеку и предоставив ему оплачивать счет самому.
Машину Эрика Бергер оставила в двухстах метрах от «Котелка Самира», и на полпути туда почувствовала такое сильное сердцебиение, что была вынуждена остановиться и прислониться к стене возле какой-то парадной. Ее стало подташнивать.
Эрика долго стояла, вдыхая прохладный майский воздух. Внезапно она осознала, что начиная с первого мая работала в среднем по пятнадцать часов в день. Уже почти три недели. Как же она будет чувствовать себя через три года? Как чувствовал себя Морандер, когда упал замертво прямо посреди редакции?
Через десять минут она пошла обратно к «Котелку Самира» и столкнулась с Микаэлем, как раз выходившим из дверей. Он в изумлении остановился.
— Эрика…
— Ничего не говори, Микаэль. У нас с тобой дружба с таким стажем, что ничто не может ее разрушить. Ты мой лучший друг, и сейчас ситуация такая же, как два года назад, когда ты уехал в Хедестад, только наоборот. Я чувствую себя загнанной и несчастной.
Он кивнул и заключил ее в объятия. Она вдруг почувствовала, что на глаза навернулись слезы.
— Три недели в «СМП» меня уже сломили, — сказала она со смехом.
— Ну-ну. Чтобы сломить Эрику Бергер, требуется нечто большее.
— Твоя квартира в дерьме. Я слишком устала, чтобы ехать домой в Сальтшёбаден. Я засну за рулем и разобьюсь. Я только что приняла решение: дойду до гостиницы «Скандик Краун» и сниму номер. Пойдем со мной.
Он кивнул.
— Теперь она называется «Хилтон».
— Все едино.
В полном молчании они отправились в гостиницу. Микаэль обнимал Эрику за плечи. Покосившись на него, она отметила, что он устал не меньше ее.
Они подошли прямо к рецепции, сняли двухместный номер и расплатились кредитной карточкой Эрики. Поднялись в номер, разделись, приняли душ и забрались в постель. У Эрики так болели мышцы, будто она пробежала марафонскую дистанцию. Они немного пообнимались и угасли, словно задутые свечки.
Никто из них не почувствовал, что за ними следят, и они не обратили никакого внимания на мужчину, наблюдавшего за ними в холле гостиницы.
Бо́льшую часть ночи со среды на четверг Лисбет Саландер посвятила чтению статей Микаэля Блумквиста и тех глав его книги, которые были уже почти готовы. Поскольку прокурор Экстрём собирался провести суд в июле, Микаэль установил, что книга должна быть сдана в печать самое позднее двадцатого июня. Это означало, что у Чертова Калле Блумквиста оставался примерно месяц, чтобы закончить писать и заткнуть в тексте все дыры.
Лисбет не понимала, как он сможет все успеть, но это была его проблема, а не ее. Ее проблема заключалась в том, чтобы определить свое отношение к заданным им вопросам.
Она взяла компьютер, зашла на «Stolliga_Bordet» и проверила, не прислал ли он чего-нибудь нового за прошедшие сутки. Убедившись, что нет, Лисбет открыла документ, который он снабдил заголовком «Главные вопросы». Текст она знала уже почти наизусть, но на всякий случай прочла еще раз.
Он обрисовал там стратегию, которую ей уже объясняла Анника Джаннини. Когда с ней разговаривала Анника, Лисбет слушала довольно рассеянно и отстраненно, словно бы это касалось кого-то другого. Но Микаэль Блумквист, в отличие от Анники Джаннини, знал ее тайны и потому имел возможность аргументировать стратегию более веско. Лисбет спустилась к четвертому абзацу.
Твоя дальнейшая судьба целиком и полностью в твоих руках. Сколько бы ради тебя ни вкалывала Анника или как бы тебя ни поддерживали мы с Арманским, Пальмгреном и остальными, это не сыграет особой роли. Я не собираюсь пытаться тебя на что-то уговорить. Ты должна сама решить, как тебе поступить. Либо ты склонишь суд на свою сторону, либо позволишь им себя засудить. Но чтобы выиграть, тебе необходимо драться.
Она выключила компьютер и посмотрела на потолок. Микаэль просил у нее разрешения рассказать в книге правду. Он собирался утаить то, что Бьюрман ее насиловал. Уже даже написал эту часть, прикрыв стыковку утверждением, что Бьюрман вступил в сотрудничество с Залаченко, которое лопнуло, когда он потерял самообладание, и Нидерману пришлось его убить. В мотивы Бьюрмана он не вдавался.
Чертов Калле Блумквист усложнял ей жизнь.
Лисбет надолго задумалась.
В два часа ночи она взяла компьютер и открыла текстовый редактор. Потом кликнула на новый документ, достала стилус и начала набирать текст по буквам дигитальной клавиатуры.
Меня зовут Лисбет Саландер. Я родилась 30 апреля 1978 года. Моя мать — Агнета София Саландер. Когда я родилась, ей было 17 лет. Мой отец — психопат, убийца и мучитель женщин по имени Александр Залаченко. Раньше он работал нелегальным агентом советской военной разведки ГРУ в Западной Европе.
Дело продвигалось медленно, поскольку ей приходилось тыкать в каждую букву по отдельности. Прежде чем записать предложение, она формулировала его в голове и в написанный текст не вносила ни единого исправления. Лисбет работала до четырех часов утра, а потом выключила компьютер и поместила его на зарядку в углубление за прикроватной тумбочкой. К этому времени она успела написать текст, соответствующий двум страницам А4 с одним интервалом.
Эрика Бергер проснулась в семь часов утра. Она совсем не чувствовала себя выспавшейся, хоть и проспала восемь часов подряд. Микаэль Блумквист по-прежнему крепко спал.
Для начала Эрика включила мобильный телефон и проверила, не пришли ли ей какие-нибудь сообщения. Дисплей показал, что ей одиннадцать раз звонил муж, Грегер Бекман.
— Эрика, никогда больше так не делай. Ты знаешь, что дело не в Микаэле, но я ночью чуть с ума не сошел. Я безумно боялся, что с тобой что-то случилось. Если не приезжаешь домой, ты обязана звонить и сообщать. О таких вещах не забывают.
Грегер Бекман был в курсе того, что Микаэль Блумквист является любовником его жены, и против их связи абсолютно не возражал. Но раньше, решив остаться у Микаэля, она всегда сперва звонила мужу и объясняла ситуацию. На этот же раз она отправилась в «Хилтон» с единственной мыслью — поспать.
— Прости, — сказала она. — Я вчера просто-напросто сломалась.
Он немного поворчал.
— Грегер, не сердись. У меня сейчас на это нет сил. Обругаешь меня вечером.
Он несколько умерил ворчание, пообещав отругать ее, как только она попадется ему на глаза.
— О'кей. Как там Блумквист?
— Он спит. — Она вдруг рассмеялась. — Хочешь верь, хочешь нет, но мы уснули в течение пяти минут после того, как легли. Такого прежде не бывало.
— Эрика, это серьезно. Может, тебе следует сходить к врачу?
Закончив разговор с мужем, она позвонила в диспетчерскую службу «СМП» и оставила сообщение для ответственного секретаря редакции Петера Фредрикссона. В нем она объяснила, что у нее возникли особые обстоятельства и она придет позже обычного, а также попросила отменить запланированную встречу с сотрудниками отдела культуры.
Потом Эрика нашла свою сумку, извлекла оттуда зубную щетку и отправилась в ванную. А затем вновь подошла к кровати и разбудила Микаэля.
— Привет, — пробормотал он.
— Привет, — ответила она. — Давай-ка быстренько в ванную, мыться и чистить зубы.
— Че… чего?
Он сел и стал оглядываться с таким растерянным видом, что Эрике пришлось объяснить ему, что он находится в гостинице «Хилтон», возле Шлюза. Микаэль кивнул.
— Так вот. Отправляйся в ванную.
— Почему?
— Потому что когда ты оттуда выйдешь, я хочу заняться с тобой сексом.
Он посмотрел на наручные часы.
— И поторопись. У меня в одиннадцать совещание, и мне нужно по крайней мере полчаса, чтобы накраситься. И по пути на работу еще надо успеть купить чистую майку. У нас остается около двух часов, чтобы наверстать упущенное.
Микаэль отправился в ванную.
Йеркер Хольмберг припарковал «форд» отца перед домом бывшего премьер-министра Турбьёрна Фельдина в Осе, около местечка Рамвик, в муниципалитете Хернёсанд. Он вышел из машины и огляделся. Было утро четверга. Моросил дождь, поля уже основательно позеленели. В свои семьдесят девять Фельдин больше активно сельским хозяйством не занимался, и Хольмберга заинтересовало, кто же тогда тут сеет и жнет. Он знал, что за ним наблюдают из кухонного окна — в сельской местности это было правилом. Он сам вырос неподалеку от Рамвика, и от его дома было рукой подать до моста Сандёбрун — одного из красивейших мест в мире, как считал Йеркер Хольмберг.
Он поднялся на крыльцо и позвонил.
Бывший лидер Партии центра казался старым, но, похоже, по-прежнему был бодр и полон сил.
— Здравствуйте, Турбьёрн. Меня зовут Йеркер Хольмберг. Мы с вами встречались, правда, в последний раз довольно давно. Я сын Густава Хольмберга, который был депутатом от Центра в семидесятых и восьмидесятых годах.
— Здравствуй. Да, Йеркер, я тебя узнаю. Если не ошибаюсь, ты работаешь полицейским в Стокгольме. В последний раз мы виделись, должно быть, лет десять-пятнадцать назад.
— Думаю, даже больше. Можно мне войти?
Пока Турбьёрн Фельдин наливал кофе, Йеркер уселся за кухонный стол.
— Надеюсь, с твоим отцом все в порядке. Ты не поэтому приехал?
— Нет. Отец чувствует себя хорошо и в данный момент чинит крышу на доме.
— Сколько ему сейчас лет?
— Два месяца назад исполнилось семьдесят один.
— Вот как, — сказал Фельдин, усаживаясь. — Тогда чем обязан визиту?
Йеркер Хольмберг посмотрел в окно кухни. Около его машины появилась сорока и стала обследовать землю. Затем он обратился к Фельдину:
— Я явился незваным и с большой проблемой. Не исключаю, что по окончании этого разговора я вылечу с работы. Иными словами, я здесь по работе, но мой начальник — руководитель отдела по борьбе с насильственными преступлениями, об этом визите не знает.
— Звучит серьезно.
— Но я боюсь, что мое бездействие может привести к совершению грубых противозаконных действий, и к тому же повторно.
— Будет лучше, если ты все объяснишь.
— Это касается мужчины по имени Александр Залаченко. Он был шпионом русского ГРУ и перебежал в Швецию в день выборов семьдесят шестого года. Здесь ему дали убежище и привлекли к работе на СЭПО. У меня есть основания полагать, что эта история вам знакома.
Турбьёрн Фельдин пристально посмотрел на Йеркера Хольмберга.
— Это долгая история, — сказал Хольмберг и начал рассказывать о предварительном следствии, в котором участвовал в последние месяцы.
Эрика Бергер перевернулась на живот, сцепила руки в замок и оперлась о них головой. Внезапно она улыбнулась.
— Микаэль, ты никогда не задумывался о том, что мы с тобой на самом деле законченные психи?
— Это почему?
— По крайней мере, я. Я все время тебя хочу. Прямо как обезумевшая школьница.
— Вот как.
— А потом мне хочется поехать домой и переспать с мужем.
Микаэль засмеялся.
— Я знаю хорошего врача, — сказал он.
Она ткнула его пальцем в живот.
— Микаэль, мне начинает казаться, что вся история с переходом в «СМП» — грандиозная ошибка.
— Ерунда. Для тебя это великолепный шанс. Если кто и может вдохнуть жизнь в эту падаль, так только ты.
— Да, возможно. Но в этом-то и проблема. «СМП» производит впечатление падали. А ты еще вчера вечером подбросил лакомый кусочек про Магнуса Боргшё. Просто не понимаю, что я там делаю.
— Подожди, все утрясется.
— Да. Но ситуация с Боргшё не из приятных. Представления не имею, как с ней разобраться.
— Я тоже. Но мы что-нибудь придумаем.
Она немного полежала молча.
— Мне тебя не хватает.
Он кивнул и посмотрел на нее.
— Мне тебя тоже, — сказал он.
— Что надо для того, чтобы ты перешел в «СМП» и стал там начальником информационного отдела?
— Ни за что на свете. Да и разве этот, как его там, Хольм не начальник информационного отдела?
— Да. Но он идиот.
— В этом ты права.
— Ты его знаешь?
— Конечно. Я в восьмидесятых годах три месяца временно работал под его началом. Он — засранец, который любит сталкивать людей друг с другом. Кроме того…
— Кроме того — что?
— А, ничего. Не хочу разносить сплетни.
— Расскажи.
— Девушка по имени Улла, которая тоже сидела на временной ставке, утверждала, что он приставал к ней с сексуальными домогательствами. Что было правдой, а что нет, я не знаю, но профсоюзы и пальцем не пошевелили, а у нее как раз заканчивался контракт, и ей его не продлили.
Эрика Бергер посмотрела на часы, вздохнула, спустила ноги с кровати и скрылась в душе. Пока она потом вытиралась и натягивала одежду, Микаэль не двигался с места.
— Я еще немного полежу, — сказал он.
Она поцеловала его в щеку, помахала рукой и исчезла.
Моника Фигуэрола припарковалась в двадцати метрах от машины Йорана Мортенссона на Лунтмакаргатан, около самой улицы Улофа Пальме. Она видела, как Мортенссон прошел метров шестьдесят до автомата и оплатил стоянку машины, а потом двинулся в сторону Свеавеген.
Моника Фигуэрола наплевала на оплату парковки — пока она будет платить, он уйдет. Она последовала за ним до Кунгсгатан, где он свернул налево и скрылся в высоком здании Кунгстурнет. Моника поворчала, но выбора не было, и, выждав три минуты, она пошла за ним в кафе. Он сидел на первом этаже и беседовал с мужчиной лет тридцати пяти, блондином, довольно спортивного вида. Из полиции, подумала Моника Фигуэрола.
В собеседнике Мортенссона она узнала того мужчину, которого Кристер Мальм сфотографировал перед кафе «Копакабана» первого мая.
Моника купила кофе, села в другом конце зала и открыла газету «Дагенс нюхетер». Свои дела Мортенссон с компаньоном обсуждали тихо, она не могла разобрать ни слова. Достав мобильный телефон, она притворилась, что разговаривает, хотя нужды в этом не было — никто из мужчин на нее не смотрел. При помощи телефона Моника сделала два снимка, понимая, что они будут иметь разрешение 72 и, следовательно, окажутся плохого качества, зато пригодятся для доказательства того, что встреча имела место.
Примерно через пятнадцать минут блондин поднялся и покинул кафе. Моника Фигуэрола выругалась про себя. Почему она не осталась снаружи? Она бы узнала его, когда он выходил из здания. Ей хотелось встать и немедленно броситься в погоню, но Мортенссон спокойно сидел на месте, допивая кофе, и Моника предпочла не привлекать к себе внимание преследованием его неизвестного компаньона.
Секунд через сорок Мортенссон встал и пошел в туалет. Как только за ним закрылась дверь, Моника Фигуэрола вскочила и твердым шагом вышла на Кунгсгатан. Она прошлась вперед и назад, но блондин уже успел скрыться.
Она наугад побежала к перекрестку со Свеавеген, но нигде его не увидела и кинулась в метро. Бесполезно.
Когда Моника вернулась обратно к Кунгстурнет, Мортенссон тоже исчез.
Возвратившись в окрестности «Котелка Самира», где она накануне вечером оставила свою машину «БМВ», Эрика Бергер крепко выругалась.
Машина была на месте, однако ночью кто-то проколол все четыре колеса. Сволочи проклятые, ругнулась она про себя, закипая от ярости.
Особого выбора у нее не было. Эрика позвонила в службу эвакуации и объяснила положение дел. Ждать она не могла и поэтому засунула ключи от машины в выхлопную трубу, чтобы эвакуаторы могли попасть внутрь, потом дошла до площади Мариаторгет и остановила такси.
Лисбет Саландер зашла на страницу Республики хакеров и, обнаружив, что Чума находится в Сети, кинула ему весточку. Он тут же отозвался.
Привет, Оса. Как дела в больнице?
Более или менее. Мне требуется твоя помощь.
Господи!
Никак не думала, что придется об этом просить.
Должно быть, дело серьезное.
Йоран Мортенссон, живет в Веллингбю. Мне нужен доступ к его компьютеру.
О'кей.
Весь материал надо пересылать Микаэлю Блумквисту из «Миллениума».
Я это устрою.
«Старший брат» контролирует телефон Калле Блумквиста и, вероятно, его электронную почту. Посылай материал на его адрес на hotmail.
О'кей.
Если я окажусь недоступна, Блумквисту потребуется твоя помощь. Надо, чтобы у него была возможность с тобой связаться.
Хм.
Он немного прямолинеен, но ты можешь на него полагаться.
Хм.
Сколько ты хочешь?
Чума на несколько секунд замолчал.
Это связано с твоей ситуацией?
Да.
Это может тебе помочь?
Да.
Тогда ничего не надо.
Спасибо. Но не в моих правилах оставаться в долгу. Мне будет нужна твоя помощь вплоть до суда. Я заплачу 30 000.
У тебя есть деньги?
Есть.
О'кей.
Пожалуй, нам понадобится Троица. Думаешь, ты сможешь заманить его в Швецию?
Для чего?
Для того, на чем он собаку съел. Я заплачу ему стандартный гонорар + расходы.
О'кей. Кого?
Она объяснила, что требуется сделать.
В пятницу утром явно озабоченный доктор Андерс Юнассон любезно посмотрел на явно раздраженного инспектора уголовной полиции Ханса Фасте, сидевшего по другую сторону письменного стола.
— Сожалею, — сказал Андерс Юнассон.
— Я ничего не понимаю. Я думал, что Саландер поправилась. Я приехал в Гётеборг, отчасти чтобы ее допросить, а отчасти чтобы подготовить ее перевод в камеру в Стокгольме, где ей самое место.
— Сожалею, — повторил Андерс Юнассон. — Я бы с большим удовольствием от нее отделался, поскольку, честно говоря, лишних палат у нас нет. Но…
— А может, она симулирует?
Андерс Юнассон засмеялся.
— Не думаю, что такое возможно. Вы должны понять следующее. Лисбет Саландер прострелили голову. Я извлек у нее из головного мозга пулю, и выживет она или нет, было тогда почти лотереей. Она выжила, и прогноз был исключительно благоприятным… настолько, что мы с коллегами уже подготовились ее выписывать. А вчера произошло явное ухудшение. Она жаловалась на сильную головную боль, и у нее внезапно поднялась температура, которая теперь скачет. Вчера у нее было тридцать восемь, и ее дважды тошнило. За ночь температура упала и стала почти нормальной, и я подумал, что это какая-то случайность. Однако когда я осматривал Саландер сегодня утром, у нее было почти тридцать девять, а это серьезно. Сейчас температура опять немного понизилась.
— И в чем же дело?
— Не знаю, но колебания температуры говорят о том, что это не грипп или нечто подобное. С чем именно это связано, я сказать не могу, но, возможно, у нее просто аллергия на какое-нибудь лекарство или на что-то другое, с чем она вступала в контакт.
Он открыл на компьютере снимок и повернул экран к Хансу Фасте.
— Я затребовал рентген головы. Как видите, непосредственно возле места ранения имеется затемнение. Я не могу определить его происхождение. Это может быть рубец, образовавшийся в процессе заживления, а может быть и небольшое кровоизлияние. Но пока мы не выясним, в чем дело, я ее не выпущу, как бы мне того ни хотелось.
Ханс Фасте огорченно кивнул. Спорить с врачами не имело смысла, поскольку они властвуют над жизнью и смертью и являются чуть ли не главными представителями Бога на земле. Возможно, за исключением полицейских. Во всяком случае, чтобы определить, в насколько тяжелом состоянии пребывает Лисбет Саландер, ему не хватало компетентности.
— И что теперь будет?
— Я прописал ей полный покой и отмену физиотерапии — ей необходима лечебная гимнастика из-за пулевых ранений плеча и бедра.
— О'кей… мне надо позвонить в Стокгольм, прокурору Экстрёму. Это явилось для нас некоторым сюрпризом. Что я могу ему сказать?
— Два дня назад я был готов согласиться на ее перевод, например, в конце этой недели. При теперешних обстоятельствах придется еще немного повременить. Можете подготовить его к тому, что я едва ли смогу принять решение в течение следующей недели, и не исключено, что пройдет еще недели две, прежде чем вам позволят перевезти ее в тюрьму в Стокгольм. Все будет зависеть только от ее состояния.
— Суд назначен на июль…
— Если не произойдет ничего непредвиденного, она встанет на ноги еще задолго до этого.
Инспектор уголовной полиции Ян Бублански с подозрением разглядывал мускулистую женщину по другую сторону столика. Они сидели в уличном кафе на Северной набережной озера Меларен и пили кофе. Дело происходило 20 мая, и воздух казался по-летнему теплым. Она поймала его в пять часов, когда он уже собирался уходить домой, представилась, предъявив удостоверение на имя Моники Фигуэрола из ГПУ/Без, и предложила побеседовать за чашечкой кофе.
Поначалу Бублански держался замкнуто и неприветливо. Через несколько минут она, посмотрев ему в глаза, сказала, что не имеет официального задания его соблазнить и что если он не хочет, то у него, естественно, есть полное право ничего ей не говорить. Он спросил, какое у нее дело, и она чистосердечно рассказала, что начальник поручил ей неофициально составить представление о том, где правда, а где фальсификация в так называемой истории Залаченко, которую иногда также именуют историей Саландер. Заодно пояснила, что, возможно, даже не вправе задавать ему вопросы, и отвечать на них или нет — решать ему.
— Что вы хотите узнать? — спросил в конце концов Бублански.
— Расскажите, что вам известно о Лисбет Саландер, Микаэле Блумквисте, Гуннаре Бьёрке и Александре Залаченко. Как они взаимосвязаны?
Они проговорили более двух часов.
Торстен Эдклинт долго и обстоятельно размышлял над тем, что делать дальше. После пяти дней расследования Моника Фигуэрола предъявила ему ряд несомненных доказательств того, что в ГПУ/Без творится что-то невероятное. Он понимал, что, пока не соберет достаточное количество материала, действовать надо осторожно. В сложившейся ситуации у него самого руки оказались в определенном смысле связаны конституцией, поскольку он не имел полномочий проводить оперативные действия, особенно в отношении собственных сотрудников.
Следовательно, ему требовалось найти некую формулу, делавшую принимаемые им меры законными. В кризисной ситуации он всегда мог сослаться на свое полицейское удостоверение — ведь расследование преступлений являлось долгом полицейского, — но данное преступление было столь деликатного свойства и столь тесно связано с конституционными правами граждан, что один неверный шаг — и его, скорее всего, выгонят с работы.
Всю пятницу он провел в размышлениях, запершись у себя в кабинете, и в результате пришел к выводу, что Драган Арманский прав, каким бы неправдоподобным это ни казалось. Внутри ГПУ/Без существовал заговор группы лиц, действовавших за рамками обычной работы или параллельно с ней. Поскольку их деятельность продолжалась много лет — по меньшей мере с 1976 года, когда в Швецию прибыл Залаченко, — она явно была хорошо организована и имела надежное прикрытие сверху. Насколько высоко тянулись связи заговорщиков, Эдклинт представления не имел.
Он вывел в блокноте три имени.
Моника Фигуэрола сделала вывод, что Мортенссона перевели из личной охраны якобы в контрразведку, где он на самом деле не появился, как минимум с ведома начальника канцелярии. И занимается Мортенссон слежкой за журналистом Микаэлем Блумквистом, что не имеет никакого отношения к контрразведке.
К списку следовало добавить еще два имени, не из ГПУ/Без.
Телеборьяна несколько раз приглашали в ГПУ/Без в качестве консультанта по вопросам психиатрии, в конце 80-х и в начале 90-х годов. Строго говоря, приглашали его трижды, и Эдклинт ознакомился в архиве с соответствующими отчетами. Первый случай был экстраординарным: контрразведка вычислила в шведской телеиндустрии русского информатора, и его биография внушала опасения, что в случае разоблачения он может решиться на самоубийство. Телеборьян провел исключительно хороший анализ, показавший, что информатора можно превратить в двойного агента. В остальных двух случаях Телеборьяна привлекали по куда менее важным поводам: в связи с алкогольными проблемами одного сотрудника ГПУ/Без и со странным сексуальным поведением дипломата из одной африканской страны.
Однако ни Телеборьян, ни Фаульссон — в особенности Фаульссон — не занимали в ГПУ/Без никаких должностей. Тем не менее их деятельность имеет отношение к… к чему?
Заговор самым непосредственным образом связан со скончавшимся Александром Залаченко — перебежавшим агентом русского ГРУ, который, согласно данным, прибыл в Швецию в день выборов 1976 года. И о котором никто никогда не слышал. Как такое возможно?
Эдклинт попытался представить себе, как могли бы развиваться события, будь он сам каким-нибудь начальником в ГПУ/Без в 1976 году, когда перебежал Залаченко. Как бы он поступил? Полная секретность, без этого никак. О перебежчике должен знать только самый узкий круг, иначе информация могла бы просочиться обратно к русским и… Насколько узкий круг?
Оперативный отдел?
Неизвестный оперативный отдел?
Будь все по правилам, Залаченко должен был оказаться в ведении контрразведки. А еще лучше — военной разведки, но там не имели ни ресурсов, ни компетенции для ведения такого рода оперативной деятельности. Значит, СЭПО.
Но в отдел контрразведки он так и не попал. Ключевой фигурой является Бьёрк — он явно был одним из тех, кто занимался Залаченко. Но к контрразведке он никогда отношения не имел. Бьёрк — это загадка. Формально он с 70-х годов числился в отделе по работе с иностранцами, но на самом деле там почти не показывался до 90-х годов, когда внезапно стал заместителем начальника.
К тому же Бьёрк — главный источник информации Блумквиста. Как Блумквисту удалось заставить Бьёрка раскрыть такую взрывоопасную тайну, да еще и журналисту?
Все из-за шлюх. Бьёрк бегал по малолетним проституткам, и «Миллениум» собирался его разоблачить. Вероятно, Блумквист шантажировал Бьёрка.
Потом к делу примешивается Лисбет Саландер.
Покойный адвокат Нильс Бьюрман трудился в отделе по работе с иностранцами одновременно с Бьёрком, к ним и обратился Залаченко. Но как они поступили?
Требовалось чье-то решение. В отношении перебежчика такого масштаба распоряжение должно было прийти с самого верха.
Из правительства. Без поддержки им было не обойтись. Иначе просто немыслимо.
Или?
Эдклинт почувствовал, как по коже побежали мурашки. Формально все понятно. В отношении перебежчика масштаба Залаченко необходимо поддерживать режим максимальной секретности. Он бы так решил и сам. Вероятно, так решило и правительство Фельдина. Это совершенно правильно.
Однако произошедшее в 1991 году ни под какие правила не подпадало. Бьёрк прибег к помощи Петера Телеборьяна, чтобы запереть Лисбет Саландер в детской психиатрической больнице под предлогом того, что она психически больна. Это уже преступление, причем настолько тяжкое, что у Эдклинта вновь побежали мурашки.
Кто-то ведь должен был принимать решения. На этот раз речь о правительстве идти просто не могла… Премьер-министром тогда был Ингвар Карлссон, а за ним Карл Бильдт. Ни один политик не осмелился бы даже подумать о шаге, идущем вразрез со всеми законами и справедливостью и грозящем, в случае выхода наружу, вылиться в грандиозный скандал.
Если тут замешано правительство, то Швеция ничуть не лучше любой диктатуры мира.
Этого быть не может.
А дальше — события в Сальгренской больнице 12 апреля. Залаченко так кстати убивает психически больной борец за справедливость в тот самый миг, когда вскрывают квартиру Микаэля Блумквиста и нападают на Аннику Джаннини. В обоих случаях похищают странный отчет Гуннара Бьёрка от 1991 года. Эту информацию абсолютно off the record[206] сообщил Драган Арманский. Заявления в полицию не подавались.
И одновременно с этим берет и вешается Гуннар Бьёрк — человек, которого Эдклинту больше всех хотелось бы вызвать для серьезного разговора.
В такую длинную цепь совпадений Торстен Эдклинт не верил. Инспектор уголовной полиции Ян Бублански тоже не верит, что это случайность. Не верит и Микаэль Блумквист. Эдклинт снова схватился за фломастер.
Черт побери, кто же такой Эверт Гульберг?
Он уже собрался позвонить руководителю ГПУ/Без, но передумал по той простой причине, что не знал, как высоко внутри организации распространяется заговор. Короче говоря, он не знал, на кого может полагаться.
Отвергнув возможность обращения к кому-нибудь внутри ГПУ/Без, он стал думать, не обратиться ли ему к обычной полиции. Ян Бублански руководит расследованием дела Рональда Нидермана и, конечно, был бы заинтересован в любой сопутствующей информации. Но это невозможно по чисто политическим соображениям.
Он ощущал, что на его плечи навалилась огромная тяжесть.
Под конец остался только один вариант, который казался конституционным и, возможно, защитил бы его, попади он в дальнейшем в немилость. Ему надо обратиться к
Эдклинт посмотрел на часы — около четырех дня. Он поднял трубку и позвонил министру юстиции, которого знал уже несколько лет и с которым встречался на разных заседаниях в министерстве. Не прошло и пяти минут, как его соединили.
— Здравствуйте, Торстен, — поприветствовал его министр юстиции. — Мы давно не общались. В чем ваше дело?
— Честно говоря, я, вероятно, звоню для того, чтобы узнать, насколько вы мне доверяете.
— Доверяю? Забавный вопрос. Что до меня, то доверяю полностью. Чем вызван такой вопрос?
— Он вызван огромной, экстраординарной просьбой… Мне необходимо встретиться с вами и премьер-министром, и срочно.
— Опля.
— С вашего разрешения я предпочел бы подождать с объяснениями до того, как мы сможем говорить с глазу на глаз. У меня на столе есть дело, настолько заслуживающее внимания, что я считаю необходимым проинформировать и вас, и премьер-министра.
— Звучит серьезно.
— Это действительно серьезно.
— Это как-то связано с террористами и угрозами…
— Нет. Дело еще серьезнее. Обращаясь к вам с такой просьбой, я ставлю на карту свою репутацию и карьеру. Я бы не завел этот разговор, если бы не считал ситуацию настолько серьезной.
— Понятно. Отсюда и вопрос о доверии… Как скоро вам надо встретиться с премьер-министром?
— Если возможно, прямо сегодня вечером.
— Я начинаю волноваться.
— К сожалению, у вас есть для этого повод.
— Сколько времени займет встреча?
Эдклинт подумал.
— На суммирование всех деталей, вероятно, потребуется час.
— Я вам перезвоню.
Министр юстиции перезвонил в течение пятнадцати минут и сообщил, что премьер-министр сможет принять Торстена Эдклинта у себя дома в 21.30. Когда Эдклинт опускал трубку, руки у него были влажными.
Он снова поднял трубку и позвонил Монике Фигуэроле.
— Привет, Моника. Ты должна сегодня вечером в двадцать один ноль-ноль явиться на службу. Оденься получше.
— Я всегда хорошо одета, — сказала Моника Фигуэрола.
Премьер-министр смотрел на начальника отдела охраны конституции взглядом, который, скорее всего, следовало расценивать как недоверчивый. У Эдклинта возникло ощущение, что за стеклами очков премьер-министра с огромной скоростью вращаются шестеренки.
Премьер-министр перевел взгляд на Монику Фигуэролу, за время часового доклада ни разу не открывшую рта. Он увидел необычайно высокую, мускулистую женщину, которая смотрела на него почтительными, полными надежд глазами. Потом повернулся к министру юстиции, несколько побледневшему от всего услышанного.
Под конец премьер-министр глубоко вздохнул, снял очки и надолго устремил взгляд куда-то вдаль.
— Думаю, нам надо налить еще кофе, — наконец сказал он.
— Да, спасибо, — откликнулась Моника Фигуэрола.
Эдклинт кивнул, и министр юстиции налил им кофе из стоявшего на столе термоса.
— Позвольте мне обобщить, чтобы быть уверенным, что я вас правильно понял, — сказал премьер-министр. — Вы подозреваете, что внутри Службы государственной безопасности существует группа заговорщиков, действия которой выходят за рамки их конституционных обязанностей, и что данная группа в течение ряда лет занималась чем-то, что может быть расценено как преступная деятельность.
Эдклинт кивнул.
— И вы пришли ко мне, поскольку не доверяете руководству Службы государственной безопасности?
— В общем, да, — ответил Эдклинт. — Я решил обратиться прямо к вам, поскольку деятельность такого рода противоречит конституции, но я не знаю цели заговора и не уверен, все ли я правильно понимаю. Возможно, сама деятельность легитимна и санкционирована правительством. В таком случае я рискую совершить действия, основанные на ошибочной или неверно понятой информации, и тем самым сорвать проводимую тайную операцию.
Премьер-министр посмотрел на министра юстиции. Оба понимали, что Эдклинт подстраховывается.
— Я ни о чем подобном не слышал. Вам об этом что-нибудь известно?
— Абсолютно ничего, — ответил министр юстиции. — Ни в одном из известных мне отчетов Службы государственной безопасности нет ничего, что бы на это указывало.
— Микаэль Блумквист считает, что это какая-то фракция внутри СЭПО. Он называет ее «Клуб Залаченко».
— Я даже никогда не слышал о том, что Швеция приняла и содержала русского перебежчика такого масштаба… Значит, он перебежал во времена правительства Фельдина…
Эдклинт откашлялся.
— Буржуазное правительство передало бразды правления Улофу Пальме. Не секрет, что кое у кого из моих предшественников в ГПУ/Без сложилось о Пальме специфическое представление…
— Вы хотите сказать, что кто-то забыл проинформировать социал-демократическое правительство?
Эдклинт кивнул.
— Я хочу напомнить, что Фельдин занимал свою должность два срока. Оба раза правительство раскалывалось. Сперва Фельдина в семьдесят девятом году сменил Ула Ульстен, с правительством меньшинства. Потом правительство еще раз раскололось, когда его покинули умеренные, и Фельдин правил вместе с Народной партией. Можно предположить, что при этих передачах власти в Объединенной администрации министерств царил некоторый беспорядок. Не исключено даже, что о Залаченко знал такой узкий круг, что премьер-министр Фельдин просто не располагал достаточной информацией и ему нечего было передавать Пальме.
— На ком же тогда лежит ответственность? — спросил премьер-министр.
Все, кроме Моники Фигуэролы, помотали головами в знак неведения.
— Предполагаю, что это неизбежно просочится в СМИ, — сказал премьер-министр.
— Микаэль Блумквист и «Миллениум» выступят с публикациями. Иными словами, мы вынуждены что-то предпринять.
Эдклинт намеренно употребил слово «мы». Премьер-министр кивнул — он понимал серьезность ситуации.
— Для начала я хочу поблагодарить вас за то, что вы пришли ко мне с этим делом с такой поспешностью. Обычно я по первому требованию людей не принимаю, но министр юстиции сказал, что вы — человек разумный и что наверняка произошло нечто экстраординарное, если вы просите о встрече не по обычным каналам.
Эдклинт немного перевел дух. Что бы ни случилось, гнев премьер-министра на него не обрушится.
— Теперь нам надо просто решить, что с этим делать. У вас имеются какие-нибудь предложения?
— Возможно, — уклончиво ответил Эдклинт.
Он замолчал так надолго, что Моника Фигуэрола кашлянула.
— Можно мне сказать?
— Пожалуйста, — ответил премьер-министр.
— Если правительству об этой операции неизвестно, она незаконна. В таком случае ответственный за нее человек является преступником — то есть тот или те государственные служащие, которые превысили свои полномочия. Если мы получим подтверждение всем заявлениям Микаэля Блумквиста, значит, какая-то группа сотрудников ГПУ/Без занимается уголовной деятельностью. Тогда проблема распадается на две части.
— Что вы имеете в виду?
— Во-первых, надо ответить на вопрос, как такое стало возможным. Кто за это ответствен? Как внутри уважаемой полицейской организации мог возникнуть подобный заговор? Хочу напомнить, что сама работаю в ГПУ/Без и горжусь этим. Как это могло так долго продолжаться? Каким образом их деятельность удавалось скрывать и финансировать?
Премьер-министр кивнул.
— На эту тему еще будут писаться книги, — продолжала Моника Фигуэрола. — Но ясно одно: должно осуществляться финансирование, и речь идет о нескольких миллионах крон ежегодно, по меньшей мере. Я просмотрела бюджет Службы государственной безопасности и не нашла там никакой статьи, которую можно приписать «Клубу Залаченко». Но, как вам известно, существуют кое-какие скрытые фонды, информация о которых есть у начальника канцелярии и финансового директора, но недоступна мне.
Премьер-министр мрачно кивнул. Почему СЭПО вечно так трудно управлять?
— Во-вторых, требуется выяснить, кто в этом замешан. Или, точнее, каких людей следует арестовать.
Премьер-министр выпятил губы.
— На мой взгляд, все эти вопросы зависят от того решения, которое вы в ближайшие минуты примете.
Торстен Эдклинт затаил дыхание. Если бы он мог ударить Монику Фигуэролу ногой по щиколотке, он бы это сделал. Она внезапно подорвала всю риторику, прямо заявив, что премьер-министр несет личную ответственность. Эдклинт сам собирался подвести к этому выводу, только долгим, дипломатичным путем.
— Какое же решение, вы считаете, я должен принять? — поинтересовался премьер-министр.
— С нашей стороны интерес у нас один. Я проработала в отделе охраны конституции три года и считаю, что данное дело имеет важнейшее значение для шведской демократии. В последние годы Служба государственной безопасности держалась в рамках конституции. Я, естественно, не хочу, чтобы скандал отразился на ГПУ/Без. Для нас важно подчеркнуть, что речь идет о преступной деятельности отдельных индивидов.
— Деятельность такого рода, разумеется, не санкционирована правительством, — сказал министр юстиции.
Моника Фигуэрола кивнула и на несколько секунд задумалась, а потом добавила:
— С вашей стороны, думаю, важно, чтобы скандал не отразился на правительстве, что произойдет, если правительство попытается скрыть эту историю.
— Правительство не имеет привычки скрывать преступную деятельность, — ответил министр юстиции.
— Да, но давайте гипотетически предположим, что правительство захочет это сделать. В таком случае разразится скандал невиданного масштаба.
— Продолжайте, — предложил премьер-министр.
— В настоящее время ситуация усугубляется тем, что нам, в отделе охраны конституции, для расследования этой истории приходится заниматься сомнительной в правовом отношении деятельностью. Мы хотим, чтобы все было законно, с юридической и конституционной точки зрения.
— Мы все этого хотим, — заявил премьер-министр.
— В таком случае я предлагаю, чтобы вы как премьер-министр отдали распоряжение отделу охраны конституции как можно скорее распутать этот клубок. Дайте нам письменное поручение и наделите нас необходимыми полномочиями.
— Я не уверен, что ваше предложение законно, — усомнился министр юстиции.
— Нет, оно законно. Правительство наделено властью принимать далеко идущие меры в случае, если существует угроза изменения конституции нелегитимным образом. Если группа военных или полицейских начинает проводить самостоятельную внешнюю политику, то в стране де-факто имеет место государственный переворот.
— Внешнюю политику? — спросил министр юстиции.
Премьер-министр вдруг кивнул.
— Залаченко был перебежчиком из иностранной державы, — напомнила Моника Фигуэрола. — Информация, которую он сообщал, по сведениям Микаэля Блумквиста, передавалась зарубежным разведкам. Если это делалось без ведома правительства, значит, имел место государственный переворот.
— Ваша позиция мне понятна. — Премьер-министр кивнул. — Теперь позвольте мне изложить мою.
Поднявшись, он прошелся вокруг стола и остановился перед Эдклинтом.
— У вас талантливая сотрудница. И к тому же она говорит без обиняков.
Эдклинт сглотнул и кивнул. Премьер-министр обратился к министру юстиции.
— Позвоните госсекретарю и директору правового департамента. К завтрашнему утру мне нужен документ, дающий отделу охраны конституции экстраординарные полномочия для действий по данному делу. Отделу поручается определить степень справедливости обсужденных нами утверждений, собрать документацию о масштабах дела, а также установить, какие люди за него ответственны или в нем замешаны.
Эдклинт еще раз кивнул.
— Документ не должен содержать поручения проводить предварительное следствие — возможно, я ошибаюсь, но думаю, что назначать руководителя предварительного следствия в такой ситуации имеет право только генеральный прокурор. Однако я могу дать вам поручение провести собственное расследование с целью выяснения правды. Следовательно, вы готовите отчет правительственной комиссии. Это понятно?
— Да. Но я хотел бы подчеркнуть, что являюсь в прошлом прокурором.
— Хм. Мы попросим директора правового департамента разобраться и точно определить, как это должно выглядеть в формальном отношении. В любом случае вы несете за данное расследование персональную ответственность. Необходимых сотрудников подберете себе сами. Если вы обнаружите доказательства преступной деятельности, вам следует передать эту информацию генеральному прокурору, который уже будет принимать решение о возбуждении судебного преследования.
— Мне надо проверить, как именно полагается действовать, но думаю, вы должны проинформировать спикера и конституционную комиссию Риксдага… Сведения просочатся быстро, — сказал министр юстиции.
— Иными словами, нам надо работать без задержек, — ответил премьер-министр.
— Хм, — произнесла Моника Фигуэрола.
— Что? — спросил премьер-министр.
— Остаются две проблемы. Во-первых, публикация «Миллениума» может столкнуться с нашим расследованием, а во-вторых, через несколько недель начнется процесс над Лисбет Саландер.
— Мы можем узнать, когда «Миллениум» собирается давать публикацию?
— Можно попробовать спросить, — предложил Эдклинт. — Последнее, чего бы нам хотелось, это вмешиваться в деятельность СМИ.
— Что касается этой девушки, Саландер… — начал министр юстиции. Он немного подумал. — Ужасно, если она действительно подверглась таким противозаконным действиям, как утверждает «Миллениум»… Неужели такое возможно?
— Боюсь, что да, — ответил Эдклинт.
— В таком случае мы должны проследить за тем, чтобы ее восстановили в правах, и, главное, чтобы она не стала жертвой новых правонарушений, — заметил премьер-министр.
— А каким образом? — поинтересовался министр юстиции. — Правительство ни при каких обстоятельствах не может вмешиваться в вопрос о возбуждении судебного преследования. Это было бы нарушением закона.
— Может, нам поговорить с прокурором…
— Нет, — возразил Эдклинт. — Будучи премьер-министром, вы не имеете права каким-либо образом оказывать влияние на юридический процесс.
— Иными словами, Саландер придется предстать перед судом, — сделал вывод министр юстиции. — Только если она проиграет процесс и подаст протест в правительство, правительство сможет включиться и помиловать ее или дать распоряжение генеральному прокурору проверить, имеются ли основания для нового процесса.
Потом он добавил еще одно:
— Но это лишь в случае, если ее приговорят к тюремному заключению. Если же ее решат поместить в закрытое психиатрическое учреждение, правительство ничего сделать не сможет. Это медицинский вопрос, а премьер-министр не обладает компетенцией решать, здорова она или нет.
В десять часов вечера в пятницу Лисбет Саландер услышала, что в дверь вставляют ключ. Она немедленно выключила карманный компьютер и сунула его под подушку. Подняв взгляд, она увидела, как Андерс Юнассон закрывает за собой дверь.
— Добрый вечер, фрёкен Саландер, — поздоровался он. — Как мы себя чувствуем сегодня вечером?
— У меня раскалывается голова и явно есть температура, — ответила Лисбет.
— Звучит неважно.
Но выглядела Лисбет Саландер не слишком измученной температурой или головной болью. Десять минут доктор Андерс Юнассон посвятил ее осмотру и обнаружил, что к вечеру температура снова сильно поднялась.
— Очень досадно, что это обрушилось на нас, как раз когда ты в последние недели стала так успешно поправляться. Теперь я, к сожалению, еще недели две не смогу тебя выписать.
— Двух недель должно хватить.
Он посмотрел на нее долгим взглядом.
Расстояние между Лондоном и Стокгольмом, если ехать на автомобиле, при грубом подсчете составляет 1800 километров, для преодоления которых теоретически требуется примерно двадцать часов. На самом же деле около двадцати часов ушло только на то, чтобы достичь границы между Германией и Данией. Небо затянули свинцовые грозовые тучи, и, когда мужчина, которого называли Троицей, в понедельник оказался посреди моста через Эресунд, хлынул дождь. Троица сбавил скорость и включил дворники.
Езда по европейским странам на машине представлялась Троице кошмаром, поскольку континентальная Европа упорно ездила по неправильной стороне дороги. Он уложил вещи в фургон в субботу утром, переправился на пароме от Дувра до Кале, а потом пересек Бельгию через Льеж, затем переехал немецкую границу возле Ахена и по автобану двинулся на север, к Гамбургу и дальше, в Данию.
Его компаньон Боб Собака дремал на заднем сиденье. Они вели машину по очереди и, исключая часовые остановки в придорожных кафе, стабильно ехали со скоростью километров девяносто в час. Фургону было восемнадцать лет, и передвигаться быстрее он просто не мог.
Существовал более простой способ добраться от Лондона до Стокгольма, но ввезти в Швецию около тридцати килограммов электронного оборудования на обычном самолете, к сожалению, представлялось едва ли возможным. А при поездке по земле они пересекли шесть государственных границ, но ни один таможенник или паспортный контроль их не остановил. Троица был горячим сторонником ЕС, правила которого упрощали ему визиты на континент.
Троице было тридцать два года, родился он в городе Брэдфорде, но с детства жил в северной части Лондона. Формально у него было плохое образование — профессиональное училище, откуда он в девятнадцать лет вышел с дипломом техника телевизионного оборудования и три года действительно проработал наладчиком в «Бритиш телеком».
На самом же деле он обладал теоретическими знаниями по электронике и компьютерной технике, которые позволили бы ему с легкостью заткнуть за пояс любого сноба-профессора. Троица сроднился с компьютерами еще в десятилетнем возрасте и впервые взломал компьютер, когда ему было тринадцать. Войдя во вкус, он настолько преуспел, что к шестнадцати годам уже соперничал с лучшими хакерами мира. Был период, когда он проводил за монитором каждую свободную минуту — писал собственные программы и размещал в Сети каверзные ловушки. Он сделался своим человеком в Би-би-си, в английском министерстве обороны и в Скотланд-Ярде. Ему удалось даже ненадолго взять на себя командование британской атомной подводной лодкой, патрулировавшей в Северном море. К счастью, Троица принадлежал скорее к категории любопытных, нежели злобных сетевых мародеров. Он терял интерес, как только вламывался и получал доступ к компьютеру и сканировал его тайны. Максимум, что он себе позволял, и то не часто, это пошутить: например, устроить так, чтобы в ответ на запрос об указании позиции компьютер атомной подводной лодки предложил капитану подтереть себе задницу. Последний инцидент явился причиной ряда кризисных совещаний в министерстве обороны, и задним числом Троица стал понимать, что если государство всерьез угрожает хакерам длительными сроками тюремного заключения, то хвастаться своими способностями, вероятно, не лучшая идея.
Он выучился на телевизионного техника, поскольку уже знал, как работает телефонная сеть, потом пришел к выводу, что она безнадежно устарела, и переквалифицировался в частного консультанта по охране — устанавливал системы сигнализации и контролировал их работу. Избранным клиентам он мог еще предлагать такие изыски, как наблюдение и прослушивание телефонов.
Троица был одним из основателей Республики хакеров. А Оса — одним из ее граждан.
Когда они с Бобом Собакой приближались к Стокгольму в воскресенье вечером, было половина восьмого. Проехав комплекс «ИКЕА» при торговом центре «Кунгенс кюрва» в пригородном районе Шерхольмен, Троица открыл мобильный телефон и вызвал записанный там номер.
— Чума, — сказал Троица.
— Вы где?
— Ты сказал, чтобы я позвонил, как проеду «ИКЕА».
Чума описал дорогу к турбазе на острове Лонгхольмен, где он забронировал коллегам из Англии комнату. Поскольку Чума почти никогда не выходил из квартиры, они условились на следующий день встретиться у него дома в десять утра.
Немного поразмыслив, Чума решился на титанический труд — к приходу гостей помыть посуду, прибраться и проветрить квартиру.
В пятницу Микаэль Блумквист покинул редакцию «Миллениума» в половине одиннадцатого вечера. Он спустился по лестнице на первый этаж, но вместо того, чтобы выйти на улицу, свернул налево и прошел по подвальному этажу во внутренний двор, а оттуда через соседний дом на Хёкенсгата. Ему встретилась группа молодежи, шедшая из развлекательного центра «Мусебакке», но никто не обратил на него никакого внимания. Наблюдатель должен был думать, что Микаэль, как обычно, ночует в редакции «Миллениума», взяв это за правило еще в апреле. На самом же деле ночную вахту в редакции сегодня нес Кристер Мальм.
Минут пятнадцать Микаэль кружил по маленьким улочкам и пешеходным дорожкам вокруг «Мусебакке», а потом направился к дому № 9 по Фискаргатан. Он набрал требуемый код, открыл парадную, поднялся по лестнице на верхний этаж и воспользовался ключами Лисбет Саландер, чтобы попасть в ее квартиру. Затем отключил сигнализацию. Он всегда испытывал растерянность, входя в квартиру Лисбет Саландер, состоявшую из двадцати одной комнаты, только три из которых были обставлены.
Для начала он сварил кофе и приготовил бутерброды, а потом пошел в кабинет Лисбет и включил ее ноутбук.
С того момента, когда у него в начале апреля украли отчет Бьёрка и он понял, что за ним следят, Микаэль оборудовал в квартире Лисбет личный штаб и перенес к ней на письменный стол всю важную документацию. Здесь он проводил несколько ночей в неделю — спал в ее постели и работал на ее компьютере. Отправляясь в Госсебергу разбираться с Залаченко, Лисбет уничтожила в компьютере всю информацию, и Микаэль предполагал, что она, вероятно, не планировала возвращаться. Он воспользовался ее системными дисками, чтобы привести компьютер в рабочее состояние.
Начиная с апреля он даже ни разу не подключал интернет-кабель к своему компьютеру. Подсоединившись к кабелю Лисбет, он запустил программу ICQ и вызвал адрес, который она для него создала и сообщила через yahoo «Stolliga_Bordet».
Привет, Салли.
Рассказывай.
Я переработал две главы, которые мы обсуждали на неделе. Новая версия лежит на Yahoo. Как твои дела?
Готовы семнадцать страниц. Сейчас положу их на Stolliga Bordet.
О'кей. Получил. Я прочту, и поговорим.
У меня кое-что еще.
Что?
Я создала еще одну группу на Yahoo под рубрикой Riddarna — Рыцари.
Микаэль улыбнулся.
О'кей. Рыцари Дурацкого Стола.
Пароль yacaraca 12.
О'кей.
Членов четверо. Ты, я, Чума и Троица.
Твои таинственные сетевые приятели.
Страховка.
О'кей.
Чума скопировал информацию с компьютера прокурора Экстрёма. Мы его взломали в апреле.
О'кей.
Если я лишусь компьютера, Чума будет держать тебя в курсе.
Отлично. Спасибо.
Микаэль отключил ICQ и зашел во вновь созданную на yahoo группу «Riddarna». Там он обнаружил только присланную Чумой ссылку на анонимный http-адрес, состоявший из одних цифр. Микаэль скопировал адрес в Explorer, нажал клавишу ввода и сразу попал на какую-то домашнюю страничку в Интернете, которая содержала шестнадцать гигабайтов, представлявших собой жесткий диск прокурора Рихарда Экстрёма.
Чума явно упростил себе задачу, просто скопировав жесткий диск Экстрёма целиком, из-за чего Микаэлю больше часа пришлось потратить на сортировку его содержимого. Он отбросил системные файлы, программное обеспечение и бесконечное множество предварительных следствий, похоже, проведенных за несколько прошлых лет, и в конце концов скачал четыре папки. Три из них имели рубрики «ПредСл/Саландер», «Ерунда/Саландер» и «ПредСл/Нидерман» соответственно. Четвертая папка представляла собой копию электронных сообщений прокурора Экстрёма вплоть до 14.00 вчерашнего дня.
— Спасибо, Чума, — сказал про себя Микаэль Блумквист.
В течение трех часов он читал материалы предварительного следствия и стратегии Экстрёма в преддверии суда над Лисбет Саландер. Как и можно было предположить, многое строилось вокруг вопросов о ее умственной полноценности и душевном здоровье. Экстрём требовал проведения подробной судебно-психиатрической экспертизы и разослал массу сообщений, призывавших к ее скорейшему переводу в следственный изолятор «Крунуберг».
Поиски Нидермана, как убедился Микаэль, пока, похоже, ничего не дали. Руководителем расследования являлся Бублански. Ему удалось найти кое-какие технические доказательства против Нидермана по делу об убийстве Дага Свенссона и Миа Бергман, а также в деле об убийстве адвоката Бьюрмана. Микаэль Блумквист сам помог сбору большой части этих доказательств во время трех долгих допросов в апреле, и если Нидермана когда-нибудь арестуют, то ему придется выступать в качестве свидетеля. Наконец-то ДНК из нескольких капель пота и двух волосков из квартиры Бьюрмана объединили с ДНК из комнаты Нидермана в Госсеберге. Та же ДНК была обильно представлена и на останках финансового эксперта «Свавельшё МК» Виктора Йоранссона.
Зато у Экстрёма имелось на удивление мало информации о Залаченко.
Микаэль закурил сигарету, подошел к окну и посмотрел на остров Юргорден.
Экстрём в настоящий момент вел два предварительных следствия, на которые разделили изначально единое дело. Изучением всех вопросов, касавшихся Лисбет Саландер, руководил инспектор Ханс Фасте, Бублански же занимался исключительно Нидерманом.
Со стороны Экстрёма было бы логичным ходом, как только в предварительном следствии возникло имя Залаченко, связаться с генеральным директором Службы государственной безопасности и узнать, кто такой Залаченко на самом деле. Но никаких следов подобных контактов ни в электронной почте Экстрёма, ни в регистрационном журнале или заметках Микаэль не обнаружил. Правда, было очевидно, что какую-то информацию о Залаченко он имел. Среди заметок Микаэль нашел несколько загадочных формулировок.
Отчет о Саландер фальшивка. Оригинал Бьёрка не соответствует варианту Блумквиста. Гриф секретности.
Хм. Далее следовал ряд записей, утверждавших, что Лисбет Саландер параноидальная шизофреничка.
В 1991 году Саландер заперли правильно.
Связь между двумя расследованиями Микаэль обнаружил в разделе «ерунды» насчет Лисбет Саландер, то есть среди той сопутствующей информации, которую прокурор расценил как не относящуюся к делу и, следовательно, не намеревался использовать в судебном процессе или включать в доказательства против Саландер. Сюда входило почти все, касающееся прошлого Залаченко.
Короче, все расследование никуда не годилось.
Микаэль задумался над тем, какая часть из этого случайность, а какая кем-то организована. Где проходит граница? И знает ли Экстрём о существовании некой границы?
Или, может быть, кто-то сознательно снабжает Экстрёма достоверной, но вводящей в заблуждение информацией?
Под конец Микаэль зашел на hotmail и последующие десять минут посвятил проверке десятка созданных им анонимных почтовых ящиков. Он каждый день обязательно проверял адрес, который дал инспектору уголовной полиции Соне Мудиг, правда, не слишком надеясь, что она проявится. Поэтому он слегка удивился, когда, открыв этот почтовый ящик, нашел там сообщение от «ressallskap9april@hotmail.com». Сообщение состояло из одной строчки.
Кафе «Мадлен», второй этаж, суббота 11.00.
Микаэль Блумквист задумчиво кивнул.
Чума вызывал Лисбет Саландер в ICQ около полуночи, прервав на полуслове ее работу над описанием жизни под опекой Хольгера Пальмгрена. Она раздраженно посмотрела на дисплей.
Что тебе надо?
Привет, Оса, приятно тебя слышать.
Да, да. Что?
Телеборьян.
Она села в кровати и напряженно уставилась на экран компьютера.
Рассказывай.
Троица все устроил в рекордные сроки.
Как?
Психдоктор не сидит на месте. Он все время мотается между Упсалой и Стокгольмом, и hostile takeover[207] нам никак не организовать.
Знаю. Как?
Он два раза в неделю играет в теннис. Примерно по два часа. Оставил компьютер в машине на подземной стоянке.
Ага.
Троица без проблем отключил в машине сигнализацию и достал компьютер. Ему потребовалось тридцать минут, чтобы скопировать все через Firewire и инсталлировать «Асфиксию».
Где?
Чума назвал http-адрес сервера, где он сохранил жесткий диск доктора Петера Телеборьяна.
Цитируя Троицу… This is some nasty shit.[208]
?
Глянь на его жесткий диск.
Лисбет Саландер отсоединилась от Чумы, зашла в Интернет, нашла указанный сервер и последующие три часа просматривала папку за папкой в компьютере Телеборьяна.
Она обнаружила переписку между психиатром и человеком, который имел адрес на hotmail и посылал зашифрованные сообщения. Поскольку у нее имелся доступ к ключу шифрующей программы Телеборьяна, прочесть корреспонденцию ей не составило труда. Звали человека Юнас, фамилия отсутствовала. В своей переписке Юнас с Телеборьяном проявляли нездоровый интерес к состоянию здоровья Лисбет Саландер.
Однако больше всего Лисбет Саландер заинтересовали сорок семь папок, содержащих 8756 снимков с грубой детской порнографией. Снимок за снимком, Лисбет открывала изображения детей лет пятнадцати или младше, в основном девочек. На ряде фотографий оказались совсем маленькие дети. Некоторые из снимков были садистского характера.
Она обнаружила ссылки по меньшей мере на дюжину людей в разных странах, которые обменивались друг с другом детским порно.
Лисбет прикусила нижнюю губу. Не считая этого, ее лицо хранило безразличное выражение.
Ей вспомнились ночи, когда она, двенадцатилетняя, лежала привязанной ремнями в «лишенной раздражителей» палате детской психиатрической клиники Святого Стефана. Телеборьян раз за разом появлялся из полумрака и рассматривал ее при свете ночника.
Она знала. Ее он так и не тронул, но она всегда знала.
Лисбет проклинала себя — ей следовало заняться Телеборьяном еще несколько лет назад, но она вытесняла его из головы и игнорировала его существование.
Тем самым она позволила ему продолжать.
Через некоторое время она вызвала в ICQ Микаэля Блумквиста.
Микаэль Блумквист провел ночь в квартире Лисбет Саландер на Фискаргатан. Компьютер он выключил только в половине седьмого утра, и когда он засыпал, перед глазами у него стояли снимки грубой детской порнографии. Проснулся он в четверть одиннадцатого, выскочил из постели Лисбет Саландер, принял душ и заказал такси, которое подобрало его перед театром «Сёдратеатерн». Без пяти одиннадцать он остановил машину на улице Биргера Ярла и прошел пешком до кафе «Мадлен».
Соня Мудиг ждала его за чашкой черного кофе.
— Здравствуйте, — сказал Микаэль.
— Я очень сильно рискую, — сказала она, не поздоровавшись. — Если станет известно, что я с вами встречалась, меня выгонят с работы и могут отправить под суд.
— От меня об этом никто не узнает.
Она явно нервничала.
— Один из моих коллег только что побывал у бывшего премьер-министра Турбьёрна Фельдина. Он ездил к нему по собственной инициативе, и его работа тоже под угрозой.
— Понятно.
— Я требую гарантий анонимности для нас обоих.
— Я даже не знаю, о каком коллеге вы говорите.
— Я расскажу, но хочу, чтобы вы пообещали, что он останется анонимным источником.
— Даю слово.
Она покосилась на часы.
— Вы торопитесь?
— Да. Я через десять минут встречаюсь с мужем и детьми в пассаже Стурегаллериан. Муж думает, что я на работе.
— А Бублански об этом ничего не знает?
— Да.
— О'кей. Вы с коллегой являетесь источниками, и вам гарантируется полная анонимность, обоим, до могилы.
— Мой коллега — это Йеркер Хольмберг, с которым вы встречались в Гётеборге. Его отец — член Партии центра, и Йеркер знает Фельдина с детства. Он поехал с частным визитом и спросил о Залаченко.
— Ясно.
У Микаэля вдруг заколотилось сердце.
— Фельдин производит впечатление порядочного человека. Хольмберг рассказал ему о Залаченко и спросил, что Фельдину известно о перебежчике. Фельдин ничего не ответил. Потом Хольмберг сказал ему о наших подозрениях относительно того, что люди, прикрывавшие Залаченко, заперли Лисбет Саландер в психушку. Фельдин страшно разволновался.
— Ясно.
— Фельдин рассказал, что сразу после того, как он стал премьер-министром, его посетил руководитель СЭПО с одним коллегой. Они рассказали ему фантастическую шпионскую историю о русском агенте, перебежавшем в Швецию, и объяснили, что это самая страшная военная тайна Швеции, что по значению с этим не сравняется ни один факт из сферы шведской обороны.
— О'кей.
— Фельдин говорит, что не знал, как ему следовало поступить. Премьер-министром он стал только что, и у правительства еще не было опыта. Ведь страной более сорока лет правили социалисты. Ему объяснили, что принимать решение он должен лично и что если он станет консультироваться с членами правительства, то СЭПО снимает с себя всякую ответственность. Фельдину все это показалось неприятным, но он не знал, что ему делать.
— О'кей.
— Под конец он посчитал, что вынужден поступить так, как предлагают господа из СЭПО. Он выдал директиву, полностью отдававшую Залаченко им в руки. Он обязался никогда ни с кем это дело не обсуждать, а сам так и не узнал имени перебежчика.
— Понятно.
— За два периода пребывания у власти Фельдин потом об этом деле практически ничего не слышал. Правда, он сделал нечто исключительно мудрое. Он настоял на том, чтобы в тайну посвятили госсекретаря, который должен был функционировать как go between[209] между Объединенной администрацией министерств и теми, кто охранял Залаченко.
— Вот как?
— Госсекретаря зовут Бертиль К. Янерюд, ему сейчас шестьдесят три года, и он является генеральным консулом Швеции в Амстердаме.
— Дьявол.
— Уяснив всю серьезность предварительного следствия, Фельдин сел и написал письмо Янерюду.
Соня Мудиг передала через стол конверт.
— В письме, следовательно, имеется в виду Йеркер Хольмберг.
— Нет. Хольмберг попросил Фельдина не указывать имени. Он объяснил, что не знает, кто именно поедет в Амстердам.
— Вы хотите сказать…
— Мы с Йеркером все обсудили. Мы с ним уже ходим по такому тонкому льду, что нам требуются скорее весла, чем «кошки». У нас нет абсолютно никаких полномочий для того, чтобы ехать в Амстердам и допрашивать генерального консула. А вы вполне можете поехать.
Микаэль сложил письмо и уже начал засовывать его в карман пиджака, когда Соня Мудиг весьма крепко схватила его за руку.
— Информацию за информацию, — сказала она. — Мы хотим знать, что Янерюд вам расскажет.
Микаэль кивнул. Соня Мудиг встала.
— Подождите. Вы сказали, что к Фельдину приходили два человека из СЭПО. Одним был руководитель. А кто второй?
— Фельдин встречался с ним только однажды и не мог припомнить его имени. Никаких записей во время встречи не велось. Он помнит, что тот был худым, с тонкими усиками. Правда, его представили как начальника «Секции для спецанализов» или чего-то подобного. Фельдин потом смотрел организационную структуру СЭПО, но такого отдела обнаружить не смог.
«Клуб Залаченко», — подумал Микаэль.
Соня Мудиг снова села, казалось, в нерешительности.
— О'кей, — в конце концов сказала она. — Я рискую, что меня расстреляют. Имелась запись, о которой не подумали ни Фельдин, ни посетители.
— Какая?
— Регистрационный журнал Фельдина в Русенбаде.
— И?
— Йеркер запросил журнал. Это не секретный документ.
— И?
Соня Мудиг снова посомневалась.
— Журнал сообщает, что премьер-министр встречался с руководителем СЭПО и его сотрудником для обсуждения общих вопросов.
— Там было какое-то имя?
— Да. Э. Гульберг.
Микаэль почувствовал, что кровь прилила к голове.
— Эверт Гульберг, — произнес он.
В лице Сони Мудиг отразилась решительность. Она кивнула, потом встала и ушла.
Все еще сидя в кафе «Мадлен», Микаэль Блумквист достал анонимный мобильный телефон и забронировал авиабилет в Амстердам. Самолет вылетал из аэропорта Арланда в 14.50. Микаэль дошел до магазина мужской одежды «Дрессманн» на Кунгсгатан и приобрел чистую рубашку и смену белья, потом завернул в аптеку, где купил зубную щетку и туалетные принадлежности. Все время проверяя, нет ли слежки, он добежал до отправлявшегося в аэропорт экспресса и оказался в Арланде, имея в запасе десять минут.
В 18.30 Микаэль уже снял номер в обшарпанной гостинице в квартале красных фонарей, примерно в десяти минутах ходьбы от центрального вокзала Амстердама.
Примерно два часа он посвятил тому, чтобы определить местонахождение в Амстердаме генерального консула Швеции и около девяти часов вечера сумел-таки связаться с ним по телефону. Используя весь свой дар убеждения, Микаэль всячески подчеркивал, что у него дело первостепенной важности, которое ему необходимо обсудить без промедлений, и в конце концов добился от консула согласия на встречу в воскресенье утром в десять часов.
После этого Микаэль вышел на улицу и слегка перекусил в ресторане неподалеку от гостиницы. Около одиннадцати он уже спал.
Генеральный консул Бертиль К. Янерюд, угощавший гостя кофе у себя в апартаментах, особой разговорчивостью не отличался.
— Ну… Что же потребовало такой срочности?
— Александр Залаченко. Русский невозвращенец, перебежавший в Швецию в семьдесят шестом году, — сказал Микаэль, протягивая ему записку Фельдина.
Янерюд явно растерялся. Он прочел письмо и аккуратненько отложил его в сторону.
В последующие полчаса Микаэль объяснял, в чем состоит проблема и почему Фельдин написал это письмо.
— Я… я не имею права обсуждать это дело, — сказал под конец Янерюд.
— Нет, имеете.
— Нет, обсуждать его я могу только перед конституционной комиссией Риксдага.
— Весьма вероятно, что такой случай вам представится. Но в письме говорится, что вам следует привлечь свое здравомыслие.
— Фельдин — порядочный человек.
— Я в этом нисколько не сомневаюсь. К тому же я не собираю информацию о вас или о Фельдине. Не надо выдавать мне никаких военных тайн, которые, возможно, раскрыл Залаченко.
— Я никаких тайн не знаю. Я даже не знал, что его звали Залаченко… Мне он известен только под псевдонимом.
— Под каким?
— Его называли Рубен.
— О'кей.
— Я не имею права это обсуждать.
— Нет, имеете, — повторил Микаэль, усаживаясь поудобнее. — Дело в том, что вся эта история вскоре станет достоянием общественности. И когда это произойдет, СМИ либо уничтожат вас, либо охарактеризуют как порядочного государственного чиновника, сделавшего в отвратительной ситуации все, что от него зависело. Ведь Фельдин поручил вам роль посредника между ним и теми, кто занимался Залаченко. Это мне уже известно.
Янерюд кивнул.
— Расскажите.
Янерюд молчал почти целую минуту.
— Никакой информации мне никогда не сообщали. Я был молод… и не знал, что с этим делать. Мы с ними встречались приблизительно дважды в год, пока это было актуально. Мне сообщали, что Рубен… Залаченко жив и здоров, что он сотрудничает и выдает бесценную информацию. В детали меня никогда не посвящали. Да мне они были и ни к чему.
Микаэль ждал.
— Раньше перебежчик действовал в других странах и ничего не знал о Швеции. Поэтому для политики национальной безопасности он особого значения не имел. Я пару раз информировал премьер-министра, но сказать мне чаще всего бывало нечего.
— О'кей.
— Они всегда говорили, что его используют традиционным образом и что получаемую от него информацию пускают по нашим обычным каналам. Что мне было говорить? Если я спрашивал, что это означает, они улыбались и отвечали, что это выходит за рамки моего уровня. Я чувствовал себя идиотом.
— Вы никогда не задумывались над тем, что все это мероприятие организовано как-то неправильно?
— Нет. Ничего неправильного в нем не было. Я исходил из того, что СЭПО знает, что делает, имеет необходимые наработки и опыт. Но я не имею права обсуждать это дело.
К тому времени Янерюд уже в течение нескольких минут его обсуждал.
— Все это не имеет значения. Сейчас важно только одно.
— Что?
— Имена людей, с которыми вы встречались.
Янерюд посмотрел на Микаэля вопросительно.
— Люди, курировавшие Залаченко, сильно превысили все мыслимые полномочия. Они занимались грубой криминальной деятельностью и должны стать объектом предварительного следствия. Поэтому-то Фельдин и послал меня к вам. Он не знает имен, ведь встречались с ними вы.
Янерюд заморгал и сжал губы.
— Вы встречались с Эвертом Гульбергом… он был главным.
Янерюд кивнул.
— Сколько раз вы с ним виделись?
— Он присутствовал на всех встречах, кроме одной. За те годы, что Фельдин был премьер-министром, мы встречались раз десять.
— Где вы встречались?
— В вестибюле какой-нибудь из гостиниц. Чаще всего в «Шератоне», однажды в «Амарантен» на Кунгсхольмене и несколько раз в пабе «Континенталя».
— А кто еще участвовал во встречах?
Янерюд растерянно заморгал.
— Это было так давно… я не помню.
— Попытайтесь вспомнить.
— Фамилия одного была… Клинтон. Как американского президента.
— Имя?
— Фредрик Клинтон. С ним я встречался четыре-пять раз.
— О'кей… еще?
— Ханс фон Роттингер. С ним я был знаком через свою мать.
— Через вашу мать?
— Да, она знала семью фон Роттингер. Ханс фон Роттингер был приятным человеком. Пока он вдруг не появился на встрече вместе с Гульбергом, я представления не имел о том, что он работает в СЭПО.
— Он там и не работал, — сказал Микаэль.
Янерюд побледнел.
— Он работал в чем-то, что называлось «Секцией для спецанализов», — сказал Микаэль. — Что вам о ней известно?
— Ничего… Я хочу сказать, что ведь именно они и занимались перебежчиком.
— Да. Но, согласитесь, любопытно, что их нет нигде в организационной структуре СЭПО.
— Это же абсурд…
— Да, не правда ли? Как вы договаривались о встречах? Они звонили вам или вы им?
— Нет… На каждой встрече обговаривалось место и время следующей.
— Что происходило, если вам требовалось с ними связаться? Например, чтобы изменить время встречи или что-нибудь в этом роде.
— У меня имелся номер телефона, по которому я мог позвонить.
— Какой номер?
— Честно говоря, не помню.
— Чей это был номер?
— Не знаю. Я им ни разу не воспользовался.
— О'кей. Следующий вопрос… кому вы передали это дело?
— Что вы имеете в виду?
— Когда Фельдин ушел в отставку, кто занял ваше место?
— Не знаю.
— Вы писали какой-нибудь отчет?
— Нет, дело ведь было секретным. Мне даже не разрешали ничего записывать.
— И вы не вводили в курс какого-нибудь преемника?
— Нет.
— Что же произошло?
— Ну… Фельдин ушел в отставку, уступив место Уле Ульстену. Мне сказали, что нам следует подождать до следующих выборов. Тогда Фельдина вновь избрали, и наши встречи возобновились. Потом на выборах восемьдесят второго года победили социалисты. Предполагаю, что Пальме подобрал кого-нибудь мне на смену. Я же начал работать в министерстве иностранных дел и стал дипломатом. Меня направили в Египет, а потом в Индию.
Микаэль еще несколько минут продолжал задавать вопросы, пребывая, однако, в убеждении, что уже узнал все, что мог сообщить Янерюд. Три имени.
Фредрик Клинтон.
Ханс фон Роттингер.
И Эверт Гульберг — человек, застреливший Залаченко.
«Клуб Залаченко».
Поблагодарив Янерюда за информацию, Микаэль взял такси и поехал обратно к центральному вокзалу. Только сидя в такси, он опустил руку в карман пиджака и выключил магнитофон. В половине восьмого вечера воскресенья он приземлился в Арланде.
Эрика Бергер задумчиво разглядывала картинку на экране компьютера. Потом через стену стеклянной клетки окинула взглядом полупустую редакцию. У Андерса Хольма был выходной день. Она не замечала, чтобы кто-либо проявлял к ней интерес, открыто или исподтишка. У нее не было причин подозревать, что кто-то из сотрудников редакции хочет ей навредить.
Сообщение пришло минуту назад. Отправителем значился «redax@aftonbladet.com», и Эрика удивилась, почему именно «Афтонбладет». Адрес явно был сфальсифицирован. Текста в письме вообще не было, вместо него пришла фотография в формате jpg, которую Эрика открыла в «Фотошопе».
Снимок был порнографическим и изображал обнаженную женщину с невероятно огромной грудью и поводком вокруг шеи. Она стояла на четвереньках, и ее трахали сзади.
Лицо женщины заменили. Автор явно не стал утруждать себя ретушью, просто вклеив вместо оригинала лицо Эрики Бергер. Фотографию взяли из ее старых статей в «Миллениуме», которые можно было скачать из Сети.
Внизу снимка при помощи текстового файла «Фотошопа» было написано одно слово.
Она получала уже девятое анонимное сообщение, содержавшее слово «шлюха», и отправителем каждый раз представало какое-нибудь из крупных медийных предприятий Швеции. К ней явно привязался какой-то киберманьяк.
Прослушивание телефонов относилось к тем делам, которые при помощи компьютера осуществлять довольно сложно. Для Троицы не составило труда локализовать кабель домашнего телефона прокурора Экстрёма; проблема же заключалась в том, что Экстрём редко или, скорее, вообще никогда не пользовался им для разговоров, касавшихся работы. Устанавливать подслушивающее устройство на рабочий телефон Экстрёма в полицейском управлении Троица даже не пытался: это потребовало бы такого глобального доступа к шведской кабельной сети, какого он не имел.
Зато Троица с Бобом Собакой почти неделю посвятили попыткам идентифицировать и вычленить мобильный телефон Экстрёма на фоне помех от примерно двухсот тысяч других мобильных телефонов в радиусе километра от полицейского управления.
Троица с Бобом Собакой использовали систему, называвшуюся RFTS.[210] О ней, в принципе, знали многие. Ее разработало американское агентство АНБ,[211] и она использовала неизвестное количество спутников, которые вели точечное наблюдение за вызывающими особый интерес очагами кризисов и столицами по всему миру.
Агентство АНБ обладало колоссальными ресурсами и задействовало огромную сеть, чтобы отлавливать в определенном регионе множество мобильных разговоров одновременно. Каждый отдельный разговор вычленялся и подвергался цифровой обработке с помощью компьютеров, запрограммированных реагировать на определенные слова, например, «террорист» или «Калашников». Если подобное слово встречалось, компьютер автоматически посылал сигнал тревоги, после чего какой-нибудь оператор подключался и прослушивал разговор, чтобы определить, представляет он интерес или нет.
Идентифицировать конкретный мобильный телефон было сложнее. При помощи исключительно чувствительной аппаратуры АНБ могло концентрироваться на определенном районе, вычленять и прослушивать разговоры. Техника была простой, но не стопроцентно надежной. Исходящие разговоры особенно плохо поддавались идентификации, в то время как засечь входящий разговор было легче, поскольку он начинался с набора нужного номера, благодаря чему распознается сигнал.
Разница в подходе Троицы и АНБ к вопросу прослушивания носила экономический характер. У АНБ имелся годовой бюджет в несколько миллиардов американских долларов, около 12 000 постоянно работающих агентов и доступ к самой новейшей технологии в области компьютеров и телефонии. Троица же имел фургон примерно с тридцатью килограммами электронного оборудования, большая часть которого была собрана руками Боба Собаки. Агентство АНБ могло, при помощи глобального наблюдения со спутников, фокусировать исключительно чувствительные антенны на конкретном здании в любой точке мира. У Троицы же имелась сконструированная Бобом Собакой антенна с радиусом эффективного действия приблизительно 500 метров.
При имевшейся в его распоряжении технике Троице приходилось припарковывать фургон на Бергсгатан или на какой-нибудь другой из близлежащих улиц и с большим трудом калибровать оборудование до тех пор, пока оно не идентифицирует мобильный телефон прокурора Рихарда Экстрёма по его номеру, который телефону заменяет отпечатки пальцев. Поскольку шведского языка Троица не знал, ему приходилось через другой мобильный телефон направлять разговоры домой к Чуме, который занимался непосредственно прослушиванием.
В течение пяти суток Чума до потери сознания слушал огромное количество входящих и исходящих разговоров полицейского управления и окрестных зданий. Он слушал о деталях проводящихся расследований, о планирующихся любовных свиданиях и записывал на магнитофон множество разговоров, содержащих разную ерунду. На пятый день, поздно вечером, Троица послал сигнал, который цифровой дисплей сразу идентифицировал как мобильный номер прокурора Экстрёма. Чума зафиксировал параболическую антенну на точной частоте.
Система RFTS была в основном рассчитана на входящие разговоры. Антенна Троицы просто-напросто перехватывала вызовы мобильного номера Экстрёма, посылавшиеся в эфир из любой точки Швеции.
Поскольку Троица теперь мог начать записывать на пленку разговоры Экстрёма, он зафиксировал и голос прокурора, который должен был обрабатывать Чума.
Чума пропустил цифровую запись голоса Экстрёма через программу, называвшуюся VPRS, что расшифровывалось как Voiceprint Recognition System.[212] Он выделил дюжину часто встречающихся слов, например «о'кей» или «Саландер». Получив пять отдельных примеров одного слова, он исследовал, какое время уходило на их произнесение, какими были тембр голоса и величина частоты, как расставлялось ударение и множество других отличительных признаков. В результате появилась графическая кривая, и тем самым Чума получил возможность прослушивать и исходящие разговоры прокурора Экстрёма: его парабола постоянно вылавливала разговоры, в которых повторялась графическая кривая Экстрёма для десятка часто встречающихся слов. Техника не была совершенной, но приблизительно пятьдесят процентов звонков, которые Экстрём делал со своего мобильного телефона из любого места поблизости от полицейского управления, прослушивалось и записывалось на пленку.
К сожалению, техника имела один явный недостаток. Как только прокурор Экстрём покидал полицейское управление, Троица лишался возможности прослушивать его телефон, если не знал, где тот находится, и не мог припарковаться в непосредственной близости.
Получив полномочия из самой высокой инстанции, Торстен Эдклинт смог наконец создать маленькое оперативное подразделение на законных основаниях. Он отобрал четырех сотрудников, сознательно отдавая предпочтение молодым талантам с опытом службы в обычной полиции, относительно недавно приглашенным в ГПУ/Без. Двое из них раньше работали в отделе по борьбе с мошенничеством, один — в финансовой полиции, еще один — в отделе по борьбе с насильственными преступлениями. Их пригласили в кабинет к Эдклинту и снабдили информацией о характере задания и необходимости соблюдать полную секретность. Эдклинт подчеркнул, что расследование проводится по прямому требованию премьер-министра. Начальником нового подразделения стала Моника Фигуэрола, которая взялась за руководство расследованием с хваткой, соответствовавшей ее внешности.
Однако дело продвигалось медленно, что в основном объяснялось неуверенностью в кандидатурах подозреваемых. Эдклинт с Фигуэролой неоднократно обсуждали, не лучше ли попросту арестовать Мортенссона и начать задавать ему вопросы, но каждый раз решали все-таки подождать — подобный арест погубил бы секретность расследования.
Только во вторник, через одиннадцать дней после встречи с премьер-министром, Моника Фигуэрола пришла в кабинет к Эдклинту со словами:
— Думаю, у нас кое-что появилось.
— Садись.
— Эверт Гульберг.
— Да?
— Один из наших следователей поговорил с Маркусом Эрландером, который проводит расследование убийства Залаченко. Эрландер утверждает, что уже через два часа после убийства с гётеборгской полицией связались из ГПУ/Без и передали информацию о письмах Гульберга с угрозами.
— Очень оперативно.
— Да. Даже слишком оперативно. В Гётеборг из ГПУ/Без по факсу переслали девять писем, авторство которых приписывается Гульбергу. Однако возникает одна проблема.
— Какая?
— Два письма были адресованы в министерство юстиции — министру юстиции и министру по вопросам демократии.
— Ага. Это мне уже известно.
— Да, но письмо к министру по вопросам демократии было зарегистрировано в министерстве только на следующий день. Его доставили с вечерней почтой.
Эдклинт уставился на Монику. Он впервые испугался, что все его подозрения окажутся обоснованными. А она безжалостно продолжала:
— Иными словами, из ГПУ/Без прислали копию письма с угрозами еще до того, как оно дошло до адресата.
— О господи, — произнес Эдклинт.
— Факс посылал сотрудник отдела личной охраны.
— Кто?
— Не думаю, чтобы он имел к этому отношение. Ему принесли на стол письма и вскоре после убийства велели связаться с полицией Гётеборга.
— От кого поступило распоряжение?
— От секретаря начальника канцелярии.
— Господи, Моника… Ты понимаешь, что это означает?
— Да.
— Это означает, что сотрудники ГПУ/Без замешаны в убийстве Залаченко.
— Нет. Это означает, что некие люди внутри ГПУ/Без знали об убийстве еще до его совершения. Вопрос только в том, какие именно?
— Начальник канцелярии…
— Да. Но я начинаю подозревать, что этот «Клуб Залаченко» находится за пределами нашего здания.
— Что ты хочешь сказать?
— Мортенссон. Его перевели из отдела личной охраны, и он работает самостоятельно. На прошлой неделе мы держали его под наблюдением целыми днями. Насколько нам известно, он не связывался ни с кем из нашего здания. Ему звонят по мобильному телефону, который нам никак не прослушать. Мы не знаем номера, но это точно не его собственный телефон. Мортенссон встречался с тем блондином, личность которого нам пока не удалось установить.
Эдклинт нахмурил лоб. В тот же миг в дверь постучал Андерс Берглунд — сотрудник, приглашенный в новое оперативное подразделение и раньше работавший в финансовой полиции.
— Мне кажется, я обнаружил Эверта Гульберга, — сообщил Берглунд.
— Заходи, — сказал Эдклинт.
Берглунд положил на стол обтрепанную по краям черно-белую фотографию. Эдклинт с Фигуэролой стали ее разглядывать. На ней был изображен мужчина, которого они оба сразу узнали. Это был легендарный полковник-шпион Стиг Веннерстрём, и его вводили в дверь два крепких, одетых в штатское полицейских.
— Эта фотография из издательства «Олен & Окерлунд», она была опубликована в журнале «Се» весной шестьдесят четвертого года. Ее сделали в связи с судебным процессом, на котором Веннерстрём был приговорен к пожизненному заключению.
— Вот оно что.
— На заднем плане видны три человека. Справа — комиссар Отто Даниэльссон, арестовывавший Веннерстрёма.
— Да…
— Посмотрите на человека, который стоит чуть слева за Даниэльссоном.
Эдклинт и Фигуэрола увидели высокого мужчину с тонкими усиками и в шляпе, чем-то похожего на писателя Дэшила Хэммета.
— Сравните его лицо с паспортной фотографией Гульберга. Ее снимали, когда ему было шестьдесят шесть лет.
Эдклинт нахмурил брови.
— Я бы, пожалуй, не поручился, что это тот же человек.
— А я могу поручиться, — сказал Берглунд. — Переверните снимок.
На обратной стороне фотографии имелся штамп, объяснявший, что она принадлежит издательству «Олен & Окерлунд» и что имя фотографа Юлиус Эстхольм. Карандашом был приписан текст: «Стиг Веннерстрём с двумя полицейскими по бокам входит в Стокгольмский суд. На заднем плане: О. Даниэльссон, Э. Гульберг и X. В. Франке».
— Эверт Гульберг, — сказала Моника Фигуэрола. — Он таки работал в ГПУ/Без.
— Нет, — возразил Берглунд. — По техническим причинам работать в ГПУ/Без он не мог. По крайней мере, когда делался снимок.
— Вот как?
— ГПУ/Без создали на четыре месяца позже. На этом снимке он по-прежнему принадлежит к Государственной тайной полиции.
— Кто такой X. В. Франке? — поинтересовалась Моника Фигуэрола.
— Ханс Вильгельм Франке, — ответил Эдклинт. — Он умер в начале девяностых, а в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов являлся заместителем начальника Государственной тайной полиции. Он был своего рода легендой, как и Отто Даниэльссон. Я с ним пару раз встречался.
— Вот оно что, — сказала Моника Фигуэрола.
— Он оставил ГПУ/Без в конце шестидесятых. Франке не смог найти общий язык с Винге, и его чуть ли не уволили, когда ему было примерно пятьдесят — пятьдесят пять лет. Он открыл собственное дело.
— Собственное дело?
— Да, стал советником по вопросам безопасности для частных предприятий. У него был офис на площади Стуреплан, но он периодически еще читал лекции на занятиях по повышению квалификации в ГПУ/Без. Там-то я с ним и встречался.
— Понятно. А что не поделили Винге и Франке?
— Они не сработались. Во Франке было что-то от ковбоя, ему повсюду мерещились агенты КГБ, а Винге был бюрократом старой школы. Потом, правда, Винге вскоре уволили — по иронии судьбы, за то, что он решил, будто Пальме работает на КГБ.
— Хм, — произнесла Моника Фигуэрола, разглядывая фотографию, на которой Гульберг с Франке стояли рядом.
— Думаю, нам пора снова поговорить с министром юстиции, — сказал ей Эдклинт.
— Сегодня вышел «Миллениум», — сказала Моника Фигуэрола.
Эдклинт устремил на нее пристальный взгляд.
— Ни слова о Залаченко, — сообщила она.
— Значит, у нас, вероятно, есть еще месяц до следующего номера. Приятная новость. Нам надо браться за Блумквиста. Он посреди всей этой каши, словно ручная граната с выдернутой чекой.
Заворачивая на последний марш лестницы, ведущей к его мансарде на Бельмансгатан, 1, Микаэль Блумквист никак не ожидал там кого-либо встретить. Было семь часов вечера. Увидев блондинку с короткими вьющимися волосами, сидевшую на верхней ступеньке, он резко остановился. По паспортной фотографии, добытой Лоттой Карим, он сразу опознал в блондинке Монику Фигуэролу из ГПУ/Без.
— Здравствуйте, Блумквист, — весело поздоровалась она, захлопывая книгу, которую читала.
Покосившись на обложку, Микаэль заметил, что книга об античном восприятии бога и на английском языке. Он поднял взгляд и обратил его на нежданную посетительницу. Та встала. На ней было летнее платье с короткими рукавами, а на перилах висела кирпичного цвета кожаная куртка.
— Нам надо с вами поговорить, — сказала она.
Микаэль Блумквист стал ее рассматривать. Высокая, выше его, правда, впечатление еще усиливалось тем, что он стоял на две ступеньки ниже. Окинув взглядом сначала ее руки, потом ноги, он отметил, что мышцы у нее развиты значительно лучше, чем у него.
— Вы пару часов в неделю проводите в спортзале, — сказал он.
Она улыбнулась и достала удостоверение.
— Меня зовут…
— Вас зовут Моника Фигуэрола, вы шестьдесят девятого года рождения и проживаете на Понтоньергатан на Кунгсхольмене. Вы родом из Бурленге, но работали в полиции в Упсале. И уже три года служите в ГПУ/Без, в отделе по охране конституции. Вы увлеченно занимаетесь спортом, когда-то входили в спортивную элиту и чуть не попали в шведскую олимпийскую сборную. Что вам от меня надо?
Она удивилась, но кивнула и быстро пришла в себя.
— Как хорошо, — сказала она с облегчением в голосе. — Значит, вам известно, кто я и что меня не следует бояться.
— Не следует?
— Кое-кому необходимо побеседовать с вами в спокойной обстановке. Поскольку ваша квартира и мобильный телефон, похоже, прослушиваются, а имеются причины встречу не афишировать, меня послали, чтобы вас пригласить.
— С какой стати я должен куда-то ехать с человеком, работающим в СЭПО?
Она немного подумала.
— Ну… вы можете откликнуться на любезное личное приглашение или, если вас это больше устраивает, я могу надеть на вас наручники и забрать с собой.
Она мило улыбнулась. Микаэль Блумквист улыбнулся в ответ.
— Послушайте, Блумквист… я понимаю, что у вас нет особых оснований доверять кому-либо из ГПУ/Без. Но дело в том, что не все, кто там работает, являются вашими врагами, а у моего начальства имеются весьма веские причины хотеть с вами побеседовать.
Он выжидал.
— Так как вам больше хочется? В наручниках или добровольно?
— В этом году полиция уже однажды надевала мне наручники и тем самым исчерпала квоту. Куда поедем?
Моника Фигуэрола приехала на новеньком «Саабе 9–5» и припарковалась за углом, в переулке Прюссгренд. Когда они сели в машину, она открыла мобильный телефон и нажала клавишу быстрого набора.
— Мы будем через пятнадцать минут, — сказала она.
Велев Микаэлю пристегнуть ремень безопасности, она поехала через Шлюз в сторону района Эстермальм и остановилась на улице, пересекавшей Артиллеригатан. Потом повернулась к Микаэлю и секунду сидела неподвижно, глядя на него.
— Блумквист… я подвезла вас просто из любезности. Вы ничем не рискуете.
Микаэль ничего не ответил, предпочитая подождать с оценкой ситуации, пока не поймет, о чем идет речь. Она набрала код парадной, после чего они поднялись на лифте на четвертый этаж, к квартире, на которой значилась фамилия Мартинссон.
— Мы просто одолжили эту квартиру для сегодняшней встречи, — объяснила она, открывая дверь. — Направо, в гостиную.
Первым Микаэль увидел Торстена Эдклинта, что было неудивительным, поскольку Служба безопасности самым непосредственным образом замешана в развитии событий, а Эдклинт являлся начальником Моники Фигуэролы. То, что начальник отдела по охране конституции потрудился его сюда доставить, свидетельствовало о том, что кто-то явно забеспокоился.
Потом он увидел возле окна еще одного человека, повернувшегося к нему, и при виде этого лица Микаэль удивился. Министр юстиции. Затем до него донесся какой-то звук справа, и Микаэль увидел, что из кресла поднимается человек с до боли знакомым лицом. И на то, что Моника Фигуэрола привезет его на конспиративную вечернюю встречу с премьер-министром, он никак не рассчитывал.
— Добрый вечер, господин Блумквист, — поздоровался премьер-министр. — Простите, что мы пригласили вас на эту встречу, не предупредив о ней заблаговременно, но мы обсудили ситуацию и сошлись на том, что нам необходимо с вами побеседовать. Могу я предложить вам кофе или что-нибудь из напитков?
Микаэль огляделся и увидел обеденный стол из темного дерева, загроможденный стаканами, чашками из-под кофе и остатками бутербродов. Должно быть, они сидят тут уже несколько часов.
— Минеральную воду, — сказал он.
Моника Фигуэрола налила ему воды. Все расселись на диванах и креслах, а она осталась где-то на заднем плане.
— Он опознал меня, знал, как меня зовут, где я живу, где работаю и даже что увлекаюсь спортом, — сказала Моника Фигуэрола.
Премьер-министр поспешно взглянул на Торстена Эдклинта, а потом посмотрел на Микаэля Блумквиста. Микаэль вдруг понял, что у него сильная исходная позиция. Премьер-министру от него явно что-то нужно, но он, скорее всего, представления не имеет о том, что Микаэлю Блумквисту известно, а что нет.
— Просто стараюсь следить за действующими лицами этой каши, — непринужденно сказал Микаэль.
— А откуда вы узнали имя Моники Фигуэролы? — поинтересовался Эдклинт.
Микаэль покосился на начальника отдела охраны конституции. Он представления не имел, что побудило премьер-министра устроить с ним тайную встречу на снятой квартире, но испытал прилив вдохновения. Вырисовывалось не так уж много вариантов развития событий. Запустил машину Драган Арманский, сообщив информацию какому-то доверенному лицу, а им, вероятно, оказался Эдклинт или кто-то из его ближайшего окружения. И Микаэль рискнул.
— С вами беседовал один наш общий знакомый, — сказал он Эдклинту. — Вы поручили Фигуэроле выяснить, что происходит, а она обнаружила, что несколько активистов СЭПО занимаются незаконным прослушиванием, залезают ко мне в квартиру и так далее. Следовательно, вы убедились в существовании «Клуба Залаченко». Вы так заволновались, что почувствовали необходимость дать делу ход, но какое-то время еще сидели у себя в кабинете, не зная, к кому вам следует обращаться. Потом обратились к министру юстиции, а тот — к премьер-министру. И вот мы здесь. Чего вы хотите?
Микаэль говорил таким тоном, будто имел в СЭПО надежный источник и следил за каждым шагом Эдклинта. Когда глаза Эдклинта расширились, он понял, что блеф сработал. И продолжил:
— «Клуб Залаченко» шпионит за мной, я шпионю за ними, вы шпионите за «Клубом Залаченко», а теперь уже премьер-министр не на шутку рассержен и обеспокоен. Ему ясно, что в конце пути его ждет скандал, которого правительство, возможно, не переживет.
Моника Фигуэрола вдруг улыбнулась, но скрыла улыбку, подняв стакан с минеральной водой. Она поняла, что Блумквист блефует, и догадалась, как ему удалось выяснить ее имя и размер обуви, чтобы теперь поражать своей осведомленностью.
«Он видел меня в машине на Бельмансгатан. Он чрезвычайно осторожен. Запомнил номер машины и вычислил меня. А остальное — догадки», — подумала она, но промолчала.
Зато у премьер-министра сделался озабоченный вид.
— Значит, вот что нас ждет? — спросил он. — Скандал, который свергнет правительство?
— Правительство меня не касается, — ответил Микаэль. — В мои служебные обязанности входит разоблачать дерьмо типа «Клуба Залаченко».
Премьер-министр кивнул.
— А моя работа заключается в том, чтобы руководить страной в соответствии с конституцией.
— Следовательно, моя проблема в высшей степени является проблемой правительства. Но не наоборот.
— Давайте перестанем ходить по кругу. Почему, как вы думаете, я организовал эту встречу?
— Чтобы выведать, что мне известно и что я собираюсь делать.
— Отчасти верно. Но, точнее говоря, мы попали в конституционный кризис. Позвольте мне прежде всего заявить, что правительство не имеет к этому никакого отношения. Нас буквально застали врасплох. Я никогда не слышал об этом… о том, что вы называете «Клубом Залаченко». Министр юстиции тоже ни слова не слышал. Торстен Эдклинт, занимающий в ГПУ/Без высокий пост и проработавший в СЭПО много лет, также абсолютно не в курсе.
— Это по-прежнему не моя проблема.
— Я понимаю. Мы хотим знать, когда вы намерены опубликовать свою статью и желательно — что именно вы собираетесь написать. Я просто задаю вопрос. Он не имеет никакого отношения к проверке вредных последствий.
— Нет?
— Блумквист, самое глупое, что я мог бы сделать в создавшейся ситуации, это попытаться повлиять на содержание вашей статьи. Вместе с тем я намерен предложить вам сотрудничество.
— Объясните.
— Когда подтвердилось существование заговора в исключительно деликатной части системы государственного управления, я распорядился провести расследование. — Премьер-министр обратился к министру юстиции: — Не могли бы вы точно объяснить, в чем состоит распоряжение правительства?
— Все очень просто. Торстен Эдклинт получил задание незамедлительно выяснить, имеются ли доказательства. Он должен собрать информацию и передать ее генеральному прокурору, задачей которого, в свою очередь, является решить, следует ли возбуждать дело. То есть инструкция предельно четкая.
Микаэль кивнул.
— Сегодня вечером Эдклинт доложил, как продвигается расследование. Мы имели долгую дискуссию о вещах конституционного характера — нам, разумеется, хочется, чтобы все делалось в соответствии с законом.
— Естественно, — сказал Микаэль тоном, дававшим понять, что он абсолютно не верит заверениям премьер-министра.
— Расследование находится сейчас в деликатной стадии. Нам пока еще не удалось установить, кто именно в этом замешан. На это требуется время. Поэтому мы и послали Монику Фигуэролу пригласить вас на наше совещание.
— Она с этим прекрасно справилась. Особого выбора у меня не было.
Премьер-министр нахмурил брови и покосился на Монику Фигуэролу.
— Забудьте, — сказал Микаэль. — Она действовала безупречно. Чего вы хотите?
— Мы хотим знать, когда вы собираетесь опубликовать статью. Расследование проводится в строжайшей тайне, и, если вы выступите прежде, чем Эдклинт его закончит, вы можете испортить все дело.
— Хм. А когда вам хочется, чтобы я опубликовал материал? После следующих выборов?
— Решать вам. Я тут повлиять не могу. Я прошу вас сказать, когда вы намерены напечатать статью, чтобы мы знали, когда у нас крайний срок окончания расследования.
— Ясно. Вы говорили о сотрудничестве…
Премьер-министр кивнул.
— Для начала я хочу сказать, что в нормальной ситуации никогда бы и не подумал приглашать журналиста на подобное совещание.
— В нормальной ситуации вы, вероятно, сделали бы все, чтобы не допустить журналистов на подобное совещание.
— Да. Но, насколько я понимаю, вами движет несколько факторов. Вы известны как журналист, беспощадно преследующий проявления коррупции. Тут у нас с вами никаких противоречий не возникает.
— Никаких?
— Нет. Ни малейших. Или, вернее… те противоречия, которые имеются, носят, возможно, юридический характер, но не затрагивают цели. Если этот «Клуб Залаченко» действительно существует, то он не только является криминальным объединением, но и представляет угрозу для безопасности государства. Его необходимо остановить, а виновных призвать к ответу. В этом моменте вы, вероятно, со мной согласны?
Микаэль кивнул.
— Насколько я понял, вы знаете об этой истории больше, чем кто-либо другой. Мы предлагаем вам поделиться сведениями. Будь это нормальное полицейское расследование обычного преступления, руководитель предварительного следствия мог бы вызвать вас на допрос. Но здесь, как вы понимаете, положение исключительное.
Микаэль немного молчал, обдумывая ситуацию.
— А что я получу взамен, если пойду на сотрудничество?
— Ничего. Я с вами не торгуюсь. Если вы хотите опубликовать материал завтра утром, пожалуйста. Я не намерен оказаться замешанным в каком-либо сговоре, сомнительном в конституционном отношении. Я призываю вас к сотрудничеству во имя благополучия нации.
— Ничего может означать довольно многое, — сказал Микаэль Блумквист. — Позвольте мне объяснить вам одну вещь… Я дико зол. Я зол на государство, правительство и СЭПО и на мерзавцев, которые без всяких оснований упекли двенадцатилетнюю девочку в психиатрическую лечебницу, а потом проследили за тем, чтобы ее объявили недееспособной.
— Судьба Лисбет Саландер уже взята правительством под контроль, — сказал премьер-министр и даже улыбнулся. — Микаэль, я лично глубоко возмущен тем, что с ней случилось. Верьте мне, когда я говорю, что виновные не уйдут от ответа. Но сперва мы должны узнать, кто в этом повинен.
— У вас свои проблемы. Для меня же главное, чтобы Лисбет Саландер оправдали и признали дееспособной.
— В этом я вам помочь не в силах. Законы мне не подвластны, и я не могу воздействовать на решение прокурора и суда. Оправдать ее должен суд.
— О'кей, — сказал Микаэль Блумквист. — Вы хотите сотрудничества. Дайте мне ознакомиться с расследованием Эдклинта, и я расскажу вам, когда намерен опубликовать материал.
— Я не могу предоставить вам такой возможности. Это все равно что поставить себя по отношению к вам в такое же положение, в какое предшественник министра юстиции когда-то поставил себя по отношению к некоему Эббе Карлссону.[213]
— Я не Эббе Карлссон, — спокойно заметил Микаэль.
— Это я уже понял. Однако Торстен Эдклинт, разумеется, имеет право сам решить, какими сведениями в рамках своего задания он может с вами поделиться.
— Хм, — произнес Микаэль Блумквист. — Я хочу знать, кем был Эверт Гульберг.
На диване воцарилось молчание.
— Эверт Гульберг, по всей видимости, на протяжении многих лет являлся начальником того подразделения ГПУ/Без, которое вы именуете «Клубом Залаченко», — наконец ответил Эдклинт.
Премьер-министр сурово посмотрел на Эдклинта.
— Думаю, ему это уже известно, — извиняющимся голосом сказал Эдклинт.
— Верно, — подтвердил Микаэль. — Он начал работать в СЭПО в пятидесятых годах и в шестидесятых стал начальником чего-то, что называется «Секцией проведения спецанализов». Именно он и курировал Залаченко.
Премьер-министр покачал головой.
— Вы знаете больше, чем следует. Мне бы очень хотелось понять, как вы до всего этого докопались, но спрашивать вас я не стану.
— В моем материале имеются лакуны, — сказал Микаэль. — Я хочу их заполнить. Снабдите меня информацией, и я не буду ставить вам подножек.
— Как премьер-министр, я не могу выдавать такую информацию. А Торстен Эдклинт подвергнет себя очень большому риску, если на это пойдет.
— Не говорите ерунды. Я знаю, чего хотите вы. Вы знаете, чего хочу я. Если вы дадите мне информацию, я буду рассматривать вас как источники, с вытекающей отсюда полной анонимностью. Поймите меня правильно — я буду рассказывать в своем репортаже правду так, как ее понимаю я. Если вы в этом замешаны, я так и напишу и прослежу за тем, чтобы вас никогда больше снова не избрали. Но в настоящий момент у меня нет никаких оснований так думать.
Премьер-министр покосился на Эдклинта и через некоторое время кивнул. Микаэль воспринял это как знак того, что премьер министр только что совершил преступление — хоть и более академического свойства — и дал молчаливое согласие на то, чтобы Микаэля познакомили с засекреченной информацией.
— Этот вопрос можно решить довольно просто, — сказал Эдклинт. — Я единоличный руководитель расследования и сам решаю, каких сотрудников к нему привлекать. Зачислить вас в штат нельзя, поскольку тогда вам придется подписать обязательство не разглашать сведения. Но я могу привлечь вас в качестве внешнего консультанта.
Жизнь Эрики Бергер теперь состояла из бесконечных совещаний и круглосуточной работы. Пытаясь заменить скончавшегося главного редактора Хокана Морандера, она постоянно чувствовала недостаточность своей подготовки и нехватку знаний.
Только в среду вечером, почти через две недели после того, как Микаэль Блумквист передал ей папку с материалами о председателе правления Магнусе Боргшё, Эрика выкроила время, чтобы заняться этой проблемой. Открыв папку, она осознала, что такая нерасторопность объяснялась, помимо всего прочего, нежеланием браться за это дело. Она заранее знала, что при любом ее решении катастрофа неминуема.
Домой, на виллу в пригороде Сальтшёбаден, Эрика вернулась необычайно рано — около семи часов вечера, — отключила в холле сигнализацию и с удивлением констатировала, что мужа, Грегера Бекмана, нет дома. И лишь через некоторое время она вспомнила, что утром особенно горячо поцеловала его, поскольку он уезжал в Париж для чтения лекций и собирался вернуться только к выходным. При этом она сообразила, что не имеет представления о том, кому он будет читать лекции и какие именно или когда о них впервые зашла речь.
Эрика поднялась на второй этаж, наполнила ванну и разделась. Папку с материалами она взяла с собой и за последующие полчаса все прочитала, а закончив, улыбнулась. Из Хенри Кортеса получится невероятно въедливый журналистишка. Ему двадцать шесть лет, и он четыре года проработал в «Миллениуме», придя туда сразу после окончания Школы журналистики. Эрика даже почувствовала гордость: во всей статье об унитазах и Боргшё чувствовался почерк «Миллениума», и каждая строчка имела документальное подтверждение.
Вместе с тем она испытывала горечь. Магнус Боргшё был хорошим человеком и ей, в общем-то, нравился. Скромный, внимательный, не лишенный обаяния и вроде без особых амбиций. Кроме того, он являлся ее начальником и работодателем.
Она немного подумала над тем, возможны ли какие-нибудь альтернативные привязки или смягчающие обстоятельства, хоть и сознавала, что выгородить его не удастся.
Отложив папку на подоконник, Эрика вытянулась в ванне и погрузилась в размышления.
То, что «Миллениум» статью опубликует, — неизбежность. Будь она по-прежнему главным редактором журнала, она бы ни секунды не колебалась, а тот факт, что ей материал показали заранее, является просто дружеским жестом, подчеркивающим, что «Миллениум», по мере возможности, хочет смягчить вредные последствия лично для нее. Будь ситуация обратной — если бы газета «СМП» раскопала аналогичную грязь о председателе правления «Миллениума» (каковым, кстати, по случайному стечению обстоятельств является Эрика Бергер), она бы тоже не стала раздумывать, публиковать ее или нет.
Публикация серьезно ударит по Магнусу Боргшё. Самое страшное, собственно говоря, не то, что его фирма «Витавара АБ» заказывала унитазы во Вьетнаме, на предприятии, входящем в черный список ООН как эксплуатирующее детский труд, а в данном случае еще и труд заключенных, или попросту рабов. И среди этих заключенных наверняка найдутся такие, кого можно считать политическими заключенными. Самое страшное — что Магнус Боргшё, зная об этих обстоятельствах, все равно продолжал заказывать унитазы у «Фонг Су Индастриз». Подобная алчность, как показывали примеры других капиталистов-бандитов, вроде бывшего директора «Скандии», вызывает у шведского народа бурю негодования.
Магнус Боргшё, естественно, станет утверждать, что не знал ситуации на фирме, но на такой случай у Хенри Кортеса имеются неоспоримые документы, и стоит Боргшё завести эту песню, как его к тому же уличат во лжи. Известно, что в июне 1997 года, когда Магнус Боргшё ездил во Вьетнам подписывать первые контракты, он провел там десять дней и, в частности, посещал заводы предприятия. Если он попробует утверждать, будто не понял, что многим из работников всего по двенадцать-тринадцать лет, то будет выглядеть идиотом. Также у Хенри Кортеса имелись доказательства того, что в 1999 году соответствующая комиссия ООН включила «Фонг Су Индастриз» в перечень предприятий, эксплуатирующих детский труд. Об этом тогда много писали газеты, а две общественные организации — среди них пользующаяся международным авторитетом лондонская организация «Международная ассоциация по предотвращению эксплуатации детского труда» — независимо друг от друга написали ряд писем фирмам, снабжавшим «Фонг Су» заказами. В «Витавара АБ» направили не менее семи писем, и два из них были адресованы лично Магнусу Боргшё, так что ему никак не удастся сделать вид, будто он ничего не знал. Лондонская организация с радостью передала документацию Хенри Кортесу, подчеркнув, что фирма «Витавара АБ» ни разу на письма не ответила. В то же время Магнус Боргшё еще дважды ездил во Вьетнам — в 2001 и 2004 годах — для продления контрактов.
Кампания, которая поднимется в СМИ, неизбежно приведет к одному. Если у Боргшё хватит ума, он покается и уйдет со всех руководящих постов. Если же он начнет обороняться, то его уничтожат в суде.
Занимает Боргшё пост председателя правления в «Витавара АБ» или нет, Эрику Бергер не волновало. Однако ее напрямую касалось то, что он являлся еще и председателем правления «СМП». Публикация означала, что его вынудят уйти в отставку. Когда газета балансирует над пропастью и только-только началась работа по ее обновлению, она не может себе позволить держать председателя с погубленной репутацией. Это пошло бы ей во вред, следовательно, его придется удалить из «СМП».
Тем самым у Эрики Бергер имелись две возможные линии поведения.
Она могла пойти к Боргшё, раскрыть карты, показать документацию и попытаться вынудить его осознать необходимость уйти до появления материала в печати.
Или же, если он заупрямится, она могла молниеносно созвать правление, проинформировать о ситуации и заставить правление его уволить. А если правление не согласится, она сама будет вынуждена незамедлительно уйти с должности главного редактора «СМП».
К тому моменту, когда Эрика Бергер все обдумала, вода в ванне уже совсем остыла. Эрика приняла душ, вытерлась, пошла в спальню и надела халат. Потом взяла мобильный телефон и позвонила Микаэлю Блумквисту. Тот не ответил. Тогда она спустилась на первый этаж, чтобы поставить кофе и впервые со времени начала работы в «СМП» проверить, не показывают ли по телевизору какой-нибудь фильм, под который можно было бы отдохнуть.
Проходя мимо двери в гостиную, она почувствовала резкую боль в ступне, посмотрела вниз и увидела, что у нее сильно течет кровь. Она сделала еще один шаг, и боль пронзила всю ногу. Эрика доскакала на одной ноге до античного кресла и села. Подняв ногу, она, к своему ужасу, обнаружила, что ей в пятку вонзился осколок стекла. Сперва у нее просто опустились руки. Потом она выпрямилась, ухватилась за осколок и выдернула его. Стало дико больно, и из раны хлынула кровь.
Эрика выдвинула ящик стоящего в холле комода, где у нее хранились шарфы, перчатки и шапочки. Она нашла какой-то шарф, быстро обмотала им ногу и крепко завязала. Шарфа не хватило, и она подкрепила его еще одной импровизированной повязкой. Кровотечение немного уменьшилось.
Эрика с изумлением стала рассматривать осколок стекла.
Эрика отступила к входной двери и надела туфли, которые сбросила, придя домой. Вернее, она надела одну туфлю, сунула в другую пальцы раненой ноги и, кое-как доковыляв на одной ноге в гостиную, осмотрела разрушения.
Потом она заметила посреди гостиной кирпич.
Эрика добрела до двери террасы и вышла на задний двор.
На фасаде дома кто-то метровыми буквами выписал распылителем слово:
Было уже начало десятого вечера, когда Моника Фигуэрола открыла Микаэлю Блумквисту дверцу машины, а сама обошла вокруг и уселась на водительское сиденье.
— Отвезти вас домой или лучше высадить где-нибудь в другом месте?
Микаэль Блумквист смотрел куда-то вперед совершенно пустым взглядом.
— Честно говоря… даже не знаю, на каком я свете. Мне еще никогда не приходилось шантажировать премьер-министра.
Моника Фигуэрола усмехнулась.
— Вы довольно удачно разыграли свои карты, — сказала она. — Я не знала, что вы умеете так талантливо блефовать.
— Я говорил каждое слово на полном серьезе.
— Да, но вы делали вид, будто знаете несколько больше, чем на самом деле. Я поняла это, когда сообразила, как вы меня вычислили.
Микаэль повернул голову и посмотрел на ее профиль.
— Вы записали номер моей машины, когда я сидела на горке возле вашего дома.
Он кивнул.
— Вы изобразили это так, будто знаете, что обсуждается в канцелярии премьер-министра.
— Почему же вы ничего не сказали?
Она бегло взглянула на него и выехала на улицу Грев Турегатан.
— Правила игры. Мне не следовало там стоять. Но больше негде было припарковаться. А вы держите ситуацию вокруг себя под жестким контролем, не так ли?
— Вы сидели, разложив на переднем сиденье карту, и говорили по телефону. Я запомнил номер машины и по привычке проверил. Я проверяю все машины, на которые реагирую. Чаще всего это оказывается пустой номер. В вашем же случае я обнаружил, что вы работаете в СЭПО.
— Я следила за Мортенссоном. А потом обнаружила, что вы следите за ним с помощью Сусанн Линдер из «Милтон секьюрити».
— Арманский поручил ей документировать все, что происходит вокруг моей квартиры.
— Поскольку она исчезла в вашей парадной, Арманский, вероятно, установил в квартире какой-то вариант скрытого наблюдения.
— Верно. У нас есть прекрасная видеозапись того, как они проникают в квартиру и роются в моих бумагах. У Мортенссона был с собой портативный фотокопировальный аппарат. Вы вычислили его сообщника?
— Он интереса не представляет. Слесарь по замкам, с криминальным прошлым, которому, вероятно, платят за вскрытие вашей двери.
— Имя?
— Анонимность источника гарантируется?
— Разумеется.
— Ларс Фаульссон, сорок семь лет. Именуется Фалуном. В восьмидесятых годах был осужден за ограбление сейфа и разные другие проделки. Держит магазинчик на площади Норртулль.
— Спасибо.
— Давайте прибережем тайны до завтрашнего совещания.
Перед тем как попрощаться, они договорились о том, что Микаэль Блумквист на следующий день посетит отдел охраны конституции, чтобы начать обмен информацией. Они как раз проезжали площадь Сергельторгет, когда Микаэль задумался.
— Знаете что? Я смертельно голоден. Я обедал около двух и, когда вы меня забрали, шел домой, собираясь приготовить макароны. А вы ели?
— Некоторое время назад.
— Поедемте в какой-нибудь ресторанчик с приличной едой.
— Вся еда приличная.
Он покосился на нее.
— Я думал, вы фанатик здоровой пищи.
— Нет, я фанатик спорта. Если тренируешься, можно есть все, что угодно. В разумных пределах, разумеется.
Она затормозила на виадуке и стала обдумывать варианты. Вместо того чтобы свернуть в сторону Сёдера, она поехала прямо на остров Кунгсхольмен.
— Я плохо разбираюсь в заведениях в вашем районе, но знаю отличный боснийский ресторанчик на площади Фридхемсплан. У них потрясающие буреки.
— Звучит заманчиво, — сказал Микаэль Блумквист.
Букву за буквой, Лисбет Саландер набирала на компьютере свою объяснительную записку. В среднем она работала по пять часов в сутки, тщательно обдумывая формулировки и внимательно следя за тем, чтобы опустить детали, которые могли быть использованы против нее.
Тот факт, что она находилась под замком, оказался ей на руку. Пребывая в палате в одиночестве, она могла работать в любое время — о необходимости спрятать компьютер ее всегда предупреждали позвякивание связки ключей или звук отпираемого замка.
Когда я запирала дачу Бьюрмана, возле Сталлархольма, на мотоциклах подъехали Карл Магнус Лундин и Сонни Ниеминен. Поскольку они какое-то время безуспешно разыскивали меня по заданию Залаченко/Нидермана, они очень удивились, застав меня на даче. Магге Лундин слез с мотоцикла, заявив: «Думаю, встреча с членом лесбиянке не повредит». Они с Ниеминеном вели себя настолько угрожающе, что мне пришлось воспользоваться правом на необходимую оборону. Я покинула это место на мотоцикле Лундина, который потом оставила возле торгового центра в Эльвшё.
Лисбет перечитала абзац и одобрительно кивнула. Незачем было вдаваться в подробности и рассказывать о том, что Магге Лундин обозвал ее шлюхой, а она в ответ схватила пистолет Сонни Ниеминена и в наказание прострелила Лундину ногу. Полиция, вероятно, могла это вычислить, но доказывать, что именно так все и было, — это их забота. Она не намеревалась облегчать им работу, признаваясь в чем-то, что могло привести к тюремному заключению за нанесение тяжких телесных повреждений.
Текста уже набралось на тридцать три страницы, и работа Лисбет близилась к концу. Доказательствами своих утверждений она не утруждалась, кое-где даже откровенно их замалчивая, и лишь изредка упоминала о них уже на каком-то из следующих этапов развития сюжета. Немного подумав, Лисбет прокрутила текст назад и перечитала абзац, где рассказывала о грубом и садистском изнасиловании, которому ее подверг адвокат Нильс Бьюрман. Этому эпизоду она уделила больше всего времени — он был одной из немногих частей повествования, которые Лисбет неоднократно переделывала, пока конечный результат ее наконец не удовлетворил. Описание самого изнасилования занимало девятнадцать строчек. В них она подробно рассказывала, как он ее ударил, бросил животом на кровать, заклеил скотчем рот и надел ей наручники. Далее она утверждала, что за ночь он произвел в отношении нее неоднократные насильственные действия сексуального характера, включавшие как анальные, так и оральные проникновения. Затем она описывала, как во время насилия он однажды обмотал ей вокруг шеи предмет одежды — ее собственную футболку — и душил так долго, что она на время потеряла сознание. Далее следовало еще несколько строчек текста, в которых она перечисляла орудия, использовавшиеся во время изнасилования: короткий хлыст, анальную затычку, грубый искусственный член и зажимы, которые он закреплял на ее сосках.
Изучая текст, Лисбет наморщила лоб. Под конец она взяла стилус и отстучала еще несколько строчек.
В какой-то момент, пока я по-прежнему лежала с заклеенным ртом, Бьюрман прокомментировал тот факт, что я увлекаюсь татуировками и пирсингом, особо отметив кольцо в левом соске. Он спросил, нравится ли мне пирсинг, и вышел из комнаты, а потом вернулся с булавкой, которой проткнул мне правый сосок.
Перечитав новый текст, она одобрительно кивнула. Бюрократический стиль придавал тексту такой сюрреалистический оттенок, что он казался прямо-таки плодом фантазии.
История звучала просто-напросто неправдоподобно.
Этого-то Лисбет Саландер и добивалась.
Тут до нее донеслось бряцание связки ключей. Она немедленно выключила компьютер и поместила его в нишу за прикроватной тумбочкой. Вошла Анника Джаннини, и Лисбет нахмурила брови. Уже начало десятого вечера, и обычно Джаннини так поздно не появляется.
— Здравствуй, Лисбет.
— Здравствуй.
— Как ты себя чувствуешь?
— Я еще не готова.
Анника Джаннини вздохнула.
— Лисбет… суд назначили на тринадцатое июля.
— Нормально.
— Нет, это не нормально. Время уходит, а ты по-прежнему мне не доверяешь. Я начинаю бояться, что совершила колоссальную ошибку, согласившись быть твоим адвокатом. Чтобы у нас был хоть малейший шанс, ты должна мне доверять. Нам необходимо сотрудничать.
Лисбет посмотрела на Аннику Джаннини долгим изучающим взглядом. Под конец она откинулась на подушку и уставилась в потолок.
— Я знаю, что нам надо делать, — сказала она. — Я поняла план Микаэля, и он прав.
— Я в этом не уверена, — ответила Анника.
— А я уверена.
— Полиция снова рвется тебя допрашивать — это некий Ханс Фасте из Стокгольма.
— Пусть допрашивает. Я не скажу ему ни слова.
— Тебе придется представить объяснение.
Лисбет пристально посмотрела на Аннику Джаннини.
— Повторяю. Полиции мы не скажем ни слова. Когда мы придем на этот суд, прокурор не сможет опираться ни на одну букву из какого-либо допроса. У них будет только моя объяснительная записка, которую я сейчас составляю и многие части которой покажутся им невероятными. А получат они ее всего за несколько дней до суда.
— А когда ты собираешься браться за ручку и начинать писать свои объяснения?
— Ты получишь их через несколько дней. Но к прокурору они должны попасть только непосредственно перед судом.
На лице Анники Джаннини читалось сомнение. Лисбет вдруг ей слегка улыбнулась кривой улыбкой.
— Ты говоришь о доверии. А я могу на тебя полагаться?
— Разумеется.
— О'кей, ты можешь потихоньку пронести мне карманный компьютер, чтобы я могла общаться с людьми по Интернету?
— Нет. Конечно нет. Если это вскроется, меня привлекут к судебной ответственности и лишат лицензии адвоката.
— А если такой компьютер принесет мне кто-нибудь другой, ты заявишь в полицию?
Анника удивленно подняла брови.
— Если я об этом не узнаю…
— А если узнаешь? Что ты предпримешь?
Анника надолго задумалась.
— Закрою на это глаза. Что дальше?
— Этот гипотетический компьютер вскоре пришлет тебе гипотетическое электронное сообщение. Когда ты его прочтешь, я хочу, чтобы ты снова ко мне пришла.
— Лисбет…
— Подожди. Дело обстоит так. Прокурор играет краплеными картами. Я в любом случае нахожусь в проигрышном положении, а цель суда — упечь меня в закрытую психиатрическую лечебницу.
— Я знаю.
— Чтобы выжить, я должна бороться, тоже играя с нарушением правил.
В конце концов Анника Джаннини кивнула.
— Придя ко мне впервые, ты передала мне привет от Микаэля Блумквиста. Он тогда сказал, что сообщил тебе почти все, за несколькими исключениями. Одно из них касалось моих способностей, которые он обнаружил во время нашего пребывания в Хедестаде.
— Да.
— Он имел в виду то, что я классно владею компьютером. Настолько хорошо, что могу скопировать и прочесть содержимое компьютера прокурора Экстрёма.
Анника Джаннини побледнела.
— Тебе в такое ввязываться нельзя. Значит, ты не сможешь воспользоваться этим материалом в суде, — сказала Лисбет.
— Да, едва ли.
— Следовательно, тебе ничего об этом не известно.
— О'кей.
— Зато кто-нибудь другой, например твой брат, сможет опубликовать фрагменты этого материала. Планируя стратегию на суд, ты должна это учитывать.
— Понятно.
— Анника, в этом процессе все будет зависеть от того, чьи методы окажутся более крутыми.
— Я знаю.
— Как адвокат, ты мне вполне подходишь. Я тебе доверяю и нуждаюсь в твоей помощи.
— Хм.
— Но если ты воспротивишься тому, что я тоже использую неэтичные методы, мы проиграем.
— Да.
— В таком случае я хочу знать об этом сейчас. Тогда мне придется тебя уволить и найти себе другого адвоката.
— Лисбет, я не могу пойти на нарушение закона.
— Тебе не придется ничего нарушать. Но ты должна закрыть глаза на то, что это буду делать я. Ты сможешь?
Лисбет Саландер почти минуту терпеливо ждала, пока Анника Джаннини наконец кивнула.
— Отлично. Давай я в общих чертах расскажу тебе о содержании своей объяснительной записки.
Они проговорили два часа.
Моника Фигуэрола не ошиблась — бурек боснийского ресторана оказался просто великолепен. Когда она возвращалась из туалета, Микаэль Блумквист осторожно окинул взглядом ее фигуру. Двигалась она грациозно, как балерина, но ее тело… Микаэль не мог им не восхищаться и с трудом подавил желание протянуть руку и пощупать мышцы ее ног.
— Как долго вы уже занимаетесь спортом? — поинтересовался он.
— С подросткового возраста.
— И сколько часов в неделю вы уделяете тренировкам?
— Два часа в день. Иногда три.
— Зачем? То есть я понимаю, зачем люди занимаются спортом, но…
— Вы считаете, что это слишком много.
— Даже сам не знаю, что имел в виду.
Она улыбнулась, и, похоже, его вопросы ее совсем не рассердили.
— Быть может, вас возмущает вид девушки с развитой мускулатурой, вам это кажется неженственным и непривлекательным?
— Отнюдь нет. Вам это почему-то идет. Вы очень сексуальны.
Она снова заулыбалась.
— Я сейчас снижаю нагрузки. Десять лет назад я всерьез занималась бодибилдингом. Было здорово. Но теперь мне надо соблюдать осторожность, чтобы мышцы не превратились в жир и я не сделалась пухленькой. Поэтому сейчас я занимаюсь силовыми упражнениями раз в неделю, а остальное время посвящаю бегу, бадминтону, плаванию и тому подобному. Это больше отдых, чем серьезные тренировки.
— О'кей.
— Я занимаюсь спортом, потому что это приятно. Обычное явление для любителей усиленных тренировок. Тело вырабатывает определенные гормоны, и ты попадаешь в зависимость. Стоит перестать ежедневно бегать, как наступает почти что ломка. Зато когда отдаешься полностью, ловишь потрясающий кайф и чувствуешь себя великолепно. Это почти так же классно, как хороший секс.
Микаэль засмеялся.
— Вам бы стоило начать тренироваться, — сказала она. — У вас на талии многовато лишнего.
— Я знаю, — согласился он. — Меня постоянно мучает совесть. Иногда я спохватываюсь, начинаю бегать и сгоняю пару килограммов, а потом погружаюсь в какое-нибудь дело и в ближайшие месяц или два у меня не остается времени на спорт.
— В последние месяцы вы были довольно заняты.
Он вдруг стал серьезным, потом кивнул.
— За последние две недели я массу всего о вас прочла. В поисках Залаченко и Нидермана вы обставили полицию на несколько лошадиных корпусов.
— Лисбет Саландер действовала быстрее.
— Как вам удалось отыскать их в Госсеберге?
Микаэль пожал плечами.
— Обычное расследование. Нидермана обнаружил не я, а ответственный секретарь нашей редакции, или теперешний главный редактор, — Малин Эрикссон. Ей удалось выйти на него через реестр акционерных обществ, поскольку он входил в правление фирмы Залаченко «КАБ».
— Понятно.
— Почему вы стали работать в СЭПО? — спросил он.
— Хотите верьте, хотите нет, но я настолько старомодна, что являюсь сторонницей демократии. Я считаю, что полиция необходима и что демократия нуждается в защите. Поэтому я очень горжусь тем, что работаю в отделе охраны конституции.
— Хм, — произнес Микаэль Блумквист.
— Вы не любите Службу государственной безопасности.
— Я не люблю организации, не подвластные нормальному парламентарному контролю. В этом заложена возможность злоупотребления властью, невзирая на то какими бы хорошими такие организации ни были. Почему вас интересует античная религия?
Она подняла брови.
— Вы читали книгу с таким названием, сидя у меня на лестнице.
— Ну конечно. Меня привлекает эта тема.
— Вот как.
— Я интересуюсь очень многим. Работая в полиции, я изучала юриспруденцию и государственное устройство. А до того — историю научной мысли и философию.
— У вас есть слабые стороны?
— Я не читаю художественной литературы, не хожу в кино и по телевизору смотрю только новости. А вы? Почему вы стали журналистом?
— Потому что существуют такие организации, как СЭПО, которые недоступны парламентскому надзору и периодически нуждаются в разоблачении. — Микаэль улыбнулся. — Честно говоря, толком не знаю. На самом деле ответ тот же, что и у вас. Я верю в конституционную демократию, а ее периодически надо защищать.
— Как вы сделали в случае с финансистом Хансом Эриком Веннерстрёмом?
— Что-то в этом роде.
— Вы не женаты. Вы состоите в связи с Эрикой Бергер?
— Эрика Бергер замужем.
— О'кей. Значит, все слухи о вас просто ерунда. У вас есть подружка?
— Постоянной нет.
— Значит, эти слухи верны.
Микаэль пожал плечами и снова улыбнулся.
Главный редактор Малин Эрикссон провела весь вечер за кухонным столом у себя дома в Орете. Она сидела, склонившись над распечатками бюджета «Миллениума», и была ими так поглощена, что бойфренд Антон постепенно прекратил попытки завязать с ней нормальный разговор. Он помыл посуду, приготовил себе бутерброд и сварил кофе, потом оставил ее в покое и уселся перед телевизором смотреть повтор американского сериала.
Малин Эрикссон еще никогда не приходилось заниматься чем-либо более сложным, чем семейный бюджет. Правда, ей доводилось помогать Эрике Бергер с балансовыми отчетами за месяц, и основные принципы их составления она себе представляла. Теперь же она вдруг сделалась главным редактором, и ответственность за бюджет тоже упала на нее. Где-то после полуночи она решила, что ей в любом случае необходим помощник, с которым она могла бы советоваться. Интела Оскарссон, занимавшаяся один день в неделю бухгалтерскими делами, никакой ответственности за бюджет не несла, а значит, нечего было рассчитывать на ее помощь в вопросах о том, сколько можно заплатить внештатным сотрудникам или есть ли у редакции деньги на покупку нового лазерного принтера сверх суммы, выделенной на техническое перевооружение. На практике ситуация выглядела абсурдно — «Миллениум» даже давал прибыль, но только потому, что Эрика Бергер постоянно балансировала на нулевом бюджете. Такая примитивная вещь, как цветной лазерный принтер за 45 000 крон, превращалась в обычный черно-белый принтер за 8000.
На секунду она позавидовала Эрике Бергер — у той в «СМП» такой бюджет, что купить принтер для нее все равно что взять стаканчик кофе.
На момент последнего годового собрания акционеров экономическое положение «Миллениума» было благополучным, но держаться на плаву позволяла в основном прибыль от книги Микаэля Блумквиста о деле Веннерстрёма. Суммы, отведенные на инвестиции, исчезали с ужасающей быстротой, чему много способствовали расходы Микаэля, связанные с историей Саландер. Ресурсы журнала не позволяли сотрудникам постоянно брать напрокат автомобили, жить в гостиницах, ездить на такси, оплачивать сбор сведений и покупать дополнительные мобильные телефоны.
Подписав счет независимого журналиста Даниэля Густавссона из Гётеборга, Малин вздохнула. Микаэль Блумквист дал добро на сумму в 14 000 крон за недельную работу по сбору материала, который даже не предполагалось публиковать. Гонорар некоему Идрису Хиди из Гётеборга входил в бюджет для анонимных источников, которых нельзя называть поименно, а значит, ревизор станет критиковать их за отсутствие квитанции и дело придется выносить на одобрение правления. Кроме того, «Миллениум» выплачивал гонорар Аннике Джаннини, которой требовались наличные на покупку билетов на поезд и всего прочего.
Малин отложила ручку и посмотрела на получившиеся у нее конечные суммы. Микаэль Блумквист безжалостно спустил на историю Саландер более 150 000 крон сверх бюджета. Так продолжаться не может.
Она поняла, что ей придется с ним поговорить.
Вопреки планам посидеть на диване перед телевизором, Эрика Бергер провела вечер в отделении неотложной помощи больницы в районе Накка. Осколок стекла вонзился так глубоко, что кровотечение не прекращалось, и осмотр показал, что отломавшийся кончик осколка по-прежнему находится у нее в пятке и его необходимо удалить. Эрике сделали местное обезболивание, а потом зашили рану тремя стежками.
На протяжении всего визита в больницу Эрика Бергер, ругаясь, периодически пыталась звонить то Грегеру Бекману, то Микаэлю Блумквисту, однако ни муж, ни любовник так и не соизволили ответить. Около десяти вечера ногу крепко забинтовали, Эрика одолжила костыли, взяла такси и вернулась домой.
Некоторое время она, ковыляя на одной ноге и кончиках пальцев второй, подметала в гостиной и заказывала новое оконное стекло. Сначала ей повезло: вечер в городе выдался спокойным и служба срочной замены стекол прибыла в течение двадцати минут. Но потом везение кончилось: окно гостиной было таким большим, что на складе стекла нужного размера не оказалось. Мастер предложил временно закрыть окно фанерой, на что Эрика с благодарностью согласилась.
Пока фанеру устанавливали, Эрика позвонила дежурному частного охранного предприятия НИП, что расшифровывалось как «Накка интегрейтед протекши», и спросила, какого черта их дорогостоящая сигнализация не сработала, когда кто-то запустил кирпичом в самое большое окно виллы площадью в двести пятьдесят квадратных метров.
Предприятие НИП прислало машину для осмотра дома, и было выявлено, что техник, устанавливавший сигнализацию несколько лет назад, очевидно, забыл подключить провода от окон гостиной.
Эрика Бергер лишилась дара речи.
Охранное предприятие предложило устранить неполадки на следующее утро. Эрика попросила их не утруждаться. Вместо этого она позвонила ночному дежурному «Милтон секьюрити», объяснила ситуацию и выразила желание, чтобы ей как можно скорее установили сигнализацию во всем доме.
Под конец она еще позвонила в полицию. Ей сообщили, что не могут принять заявление, поскольку у них нет ни одной свободной машины, и посоветовали на следующий день обратиться в местное полицейское отделение.
Потом она долго сидела, кипя от негодования, пока адреналин не начал спадать и она не осознала, что ей предстоит в одиночестве спать в неохраняемом доме, когда вокруг разгуливает кто-то, называющий ее шлюхой и проявляющий склонность к насилию.
Она ненадолго задумалась, не поехать ли в город, чтобы переночевать в гостинице, но Эрика Бергер всегда была человеком, не любившим угроз и еще меньше любившим перед ними пасовать.
Правда, она приняла некоторые примитивные меры предосторожности.
Микаэль Блумквист рассказывал ей, как Лисбет Саландер справилась с серийным убийцей Мартином Вангером при помощи клюшки для гольфа. Поэтому она отправилась в гараж и десять минут посвятила поискам мешка с клюшками, которого не видела лет пятнадцать. Выбрав железную клюшку, позволяющую ударить особенно сильно, Эрика поместила ее в спальне, на удобном расстоянии от кровати. Она также оставила короткую клюшку в холле и еще одну железную — на кухне. Потом принесла из подвала молоток и поместила его в ванной комнате, возле спальни.
Достав из сумки баллончик со слезоточивым газом, Эрика поставила его на ночном столике, потом отыскала резиновую заглушку и заблокировала дверь в спальню. После всего этого она уже чуть ли не надеялась, что проклятый идиот, называвший ее шлюхой и расколотивший ей окно, окажется достаточно глупым, чтобы в течение ночи вернуться обратно.
Когда она наконец почувствовала себя вполне готовой к обороне, был час ночи. В «СМП» ей требовалось попасть к восьми утра. Заглянув в ежедневник, она обнаружила, что у нее четыре совещания, начиная с десяти часов. Нога сильно болела, и Эрика хромала, опираясь на пальцы. Она разделась и залезла в постель. Ночной рубашки у нее не было в принципе, и она подумала, не стоит ли надеть футболку или что-нибудь другое, но поскольку она с юности спала голой, то решила, что пущенный в окно гостиной кирпич не должен менять ее личных привычек.
Потом Эрика долго лежала, размышляя.
Она получила девять электронных писем, содержавших слово «шлюха» и будто бы отправленных из разных СМИ. Первое пришло из ее собственной редакции, но адрес отправителя был сфальсифицирован.
Она вылезла из кровати и принесла новый лэптоп, который ей подарили в связи с получением должности в «СМП».
Первое письмо — самое вульгарное и грозное из всех, где ее предлагали начать трахать отверткой, пришло 16 мая, десять дней назад.
Через два дня, 18 мая, пришло второе письмо.
Затем наступил недельный перерыв, после которого письма стали приходить снова, теперь уже с периодичностью примерно раз в двадцать четыре часа. Потом атаке подвергся дом и надпись «шлюха» появилась на стене.
За это время Эве Карлссон из отдела культуры пришли идиотские послания, автором которых являлась якобы сама Эрика. А раз Эва Карлссон получила идиотскую почту, вполне возможно, что автор писем преуспел и в других направлениях — что и другие люди получили почту как бы от нее, а ей об этом ничего не известно.
Эта мысль вызывала отвращение.
Однако самым тревожным фактом все-таки являлось нападение на дом.
Значит, кто-то потрудился добраться сюда, вычислить ее жилище и бросить в окно кирпич. Нападение было подготовленным — негодяй прихватил с собой баллончик с краской. В тот же миг она похолодела, поняв, что, возможно, следует включить в этот перечень еще один вражеский выпад. Когда она ночевала с Микаэлем Блумквистом в «Хилтоне», у ее машины прокололи все четыре колеса.
Вывод был столь же неприятным, сколь очевидным. Ее преследует какой-то маньяк.
Где-то бродит человек, который по непонятной причине занимается травлей Эрики Бергер.
То, что атаке подвергся ее дом, вполне понятно — он находится там, где находится, его трудно спрятать или переместить. Но раз нападению подвергся ее автомобиль, когда он стоял припаркованным в случайном месте, значит, преследователь все время пребывает в непосредственной близости от нее.
Проснулась Эрика Бергер в пять минут десятого от звонка мобильного телефона.
— Доброе утро, фрёкен Бергер. Драган Арманский. Насколько я понял, у вас ночью что-то произошло.
Эрика объяснила, что произошло, и спросила, может ли «Милтон секьюрити» заменить «Накка интегрейтед протекши».
— Мы, во всяком случае, можем установить сигнализацию, которая будет работать, — саркастически сказал Арманский. — Проблема в том, что в ночное время ближайшая машина у нас находится в центре Накки. В случае экстренного вызова она прибудет минут через тридцать. Если мы возьмемся за эту работу, мне придется отдать ваш дом подрядчику. У нас имеется договор о сотрудничестве с одним местным охранным предприятием из Фисксэтры, которое, при благоприятных обстоятельствах, может добраться до вас по экстренному вызову за десять минут.
— Это лучше, чем НИП, они вообще не появляются.
— Хочу вас проинформировать о том, что это семейное предприятие, состоящее из отца, двух сыновей и двух двоюродных братьев. Они греки, хороший народ, отца я знаю уже много лет. Они работают примерно триста двадцать дней в году. О тех днях, когда они не смогут работать из-за отпусков или чего-то другого, вам будут сообщать заранее, и тогда придется рассчитывать на нашу машину из Накки.
— Мне это подходит.
— Я пошлю к вам человека сегодня в первой половине дня. Его зовут Давид Русин, и он уже в пути. Он проведет анализ ситуации. Если вас не будет дома, ему потребуются ваши ключи и разрешение на исследование дома от подвала до чердака. Он сфотографирует здание, участок и окрестности.
— Понятно.
— Русин обладает большим опытом, и мы представим вам предложения по мерам безопасности. План будет готов через несколько дней. В перечень услуг войдет сигнализация на случай нападения, противопожарная безопасность, эвакуация и защита на случай вторжения.
— О'кей.
— Мы хотим также, чтобы на случай чрезвычайного происшествия вы знали, что вам следует делать в течение тех десяти минут, пока до вас будет добираться машина из Фисксэтры.
— Да.
— Сигнализацию мы установим уже сегодня к вечеру. Но потом надо будет подписать контракт.
Закончив разговор с Драганом Арманским, Эрика сообразила, что проспала. Она взяла мобильный телефон, позвонила ответственному секретарю редакции Петеру Фредрикссону, объяснила, что изувечилась, и попросила его отменить совещание в десять часов.
— Вы плохо себя чувствуете? — спросил он.
— Я разрезала ногу, — ответила Эрика. — Прихромаю, как только смогу.
Для начала она сходила в примыкавший к спальне туалет. Потом надела черные брюки и одолжила у мужа тапку, в которую помещалась забинтованная нога, выбрала черную блузку и прихватила жакет. Прежде чем вытащить из-под дверей спальни резиновую заглушку, она вооружилась баллончиком со слезоточивым газом.
Эрика медленно прошла через дом и включила кофеварку. Завтракала она за кухонным столом, все время прислушиваясь к звукам в окрестностях. Как раз когда она наливала себе вторую чашку кофе, в дверь позвонил Давид Русин из «Милтон секьюрити».
Придя пешком до Бергсгатан, Моника Фигуэрола собрала своих четверых сотрудников на раннее утреннее совещание.
— Теперь у нас появилась временная граница, — сказала она. — Наша работа должна быть завершена к тринадцатому июля, когда начнется суд над Лисбет Саландер. Это означает, что у нас есть чуть больше месяца. Давайте переберем все и решим, что для нас сейчас самое главное. Кто хотел бы начать?
Берглунд откашлялся.
— Блондин, который встречается с Мортенссоном. Кто он?
Все закивали. Разговор начался.
— У нас есть его фотографии, но нам неизвестно, где его искать. Объявить его в розыск мы не можем.
— А Гульберг? Должна существовать какая-то история, которую можно раскопать. Мы знаем, что он был в Тайной государственной полиции с начала пятидесятых годов до шестьдесят четвертого года, когда создали ГПУ/Без. Потом он скрывается в тени.
Фигуэрола кивнула.
— Можно ли сделать вывод о том, что «Клуб Залаченко» — это некая структура, основанная в шестьдесят четвертом году, то есть задолго до появления здесь Залаченко?
— Цель, вероятно, была другой… тайная организация внутри организации.
— Это было после Веннерстрёма. Тогда все посходили с ума.
— Своего рода тайная шпионская полиция?
— Вообще-то за границей имеются параллели. В США в шестидесятых годах внутри ЦРУ создали особую группу внутреннего надзора. Ею руководил Джеймс Англетон, и она чуть не разнесла все ЦРУ. Ребята Англетона были фанатиками и психами — они в каждом сотруднике ЦРУ подозревали русского агента. В результате деятельность ЦРУ оказалась во многом парализованной.
— Это одни разговоры…
— Где хранятся старые личные дела?
— Гульберга там нет. Я проверял.
— А бюджет? Такая операция должна ведь каким-то образом финансироваться…
Продолжению дискуссии помешал перерыв на ланч, а Моника Фигуэрола извинилась и отправилась в спортзал, чтобы спокойно подумать.
Хромающая Эрика Бергер появилась в редакции «СМП» только ближе к ланчу. Нога болела настолько сильно, что она вообще не могла прикоснуться ступней к полу. Доскакав до стеклянной клетки, она с облегчением опустилась на стул. Петер Фредрикссон взглянул на нее со своего места за центральным столом, и Эрика жестом пригласила его зайти.
— Что случилось? — спросил он.
— Я наступила на осколок стакана, и он вонзился мне в пятку.
— Как неудачно.
— Да. Неудачно. Петер, кому-нибудь приходили новые странные сообщения?
— Насколько мне известно, нет.
— О'кей. Держите ухо востро. Мне надо знать, если вокруг «СМП» будет происходить что-нибудь необычное.
— Что вы имеете в виду?
— Боюсь, что какой-то псих, рассылающий зловредные сообщения, избрал меня в качестве жертвы. Поэтому мне надо знать, если вы вдруг уловите, что происходит что-то странное.
— Типа сообщений, полученных Эвой Карлссон?
— Что угодно необычное. Я уже получила кучу дурацких сообщений, где меня обвиняют в самых разных вещах и предлагают совершить со мной разные извращенные действия.
Петер Фредрикссон помрачнел.
— Как давно это продолжается?
— Пару недель. А теперь рассказывайте. Что у нас будет завтра в газете?
— Хм.
— Что значит «хм»?
— Хольм и руководитель юридической редакции вступили на тропу войны.
— Вот как. Почему же?
— Из-за Юханнеса Фриска. Вы продлили ему срок работы и поручили готовить репортаж, а он не хочет рассказывать о чем.
— Он не имеет права рассказывать. Это мой приказ.
— Он так и говорит. Поэтому Хольм и руководитель юридической редакции на вас разозлились.
— Понятно. Назначьте на три часа встречу с юридической редакцией, и я им объясню ситуацию.
— Хольм довольно зол…
— А я довольно зла на Хольма, так что одно уравновешивает другое.
— Он настолько зол, что пожаловался в правление.
Эрика подняла взгляд.
— После обеда придет Боргшё, он хочет с вами встретиться. Подозреваю, что это заслуга Хольма.
— О'кей. В котором часу?
— В два.
Он начал пересказывать дневную докладную записку.
Во время обеда к Лисбет Саландер зашел доктор Андерс Юнассон, и она отставила тарелку с тушеными овощами. Он, как всегда, провел небольшой осмотр, но она отметила, что он перестал вкладывать в свои осмотры душу.
— Ты здорова, — заключил он.
— Хм. Ты должен тут что-то сделать с едой.
— С едой?
— Ты не можешь организовать мне пиццу или что-нибудь в этом роде?
— Сожалею. Бюджет не позволяет.
— Я так и думала.
— Лисбет, завтра мы будем подробно обследовать твое состояние…
— Понятно. А я здорова.
— Ты достаточно здорова, чтобы тебя можно было перевозить в тюрьму в Стокгольм.
Она кивнула.
— Я, вероятно, смог бы потянуть с переездом еще недельку, но мои коллеги начнут удивляться.
— Не надо.
— Точно?
Она кивнула.
— Я готова. Это ведь рано или поздно должно произойти.
Он кивнул.
— Тогда ладно, — сказал Андерс Юнассон. — Я завтра дам зеленый свет для транспортировки. Это означает, что тебя, вероятно, почти сразу перевезут.
Она кивнула.
— Возможно, это произойдет уже на выходных. Руководство больницы не заинтересовано в том, чтобы тебя здесь держать.
— Это понятно.
— Э… значит, твоя игрушка…
— Она будет находиться в дырке за прикроватной тумбочкой.
Она показала.
— О'кей.
Они немного посидели молча, а потом Андерс Юнассон поднялся.
— Я должен навестить других пациентов, которые больше нуждаются в моей помощи.
— Спасибо за все. Я твоя должница.
— Я просто выполнял свою работу.
— Нет. Ты сделал значительно больше. Я этого не забуду.
Микаэль Блумквист вошел в здание полицейского управления через вход с Польхемсгатан. Его встретила Моника Фигуэрола и провела в помещения отдела охраны конституции. В лифте они молча покосились друг на друга.
— Разве это разумно, что я показываюсь в полицейском управлении? — спросил Микаэль. — Меня кто-нибудь может увидеть, и возникнут вопросы.
Моника Фигуэрола кивнула.
— Здесь мы проведем только одно совещание. В дальнейшем будем встречаться в маленьком офисе, который мы сняли на площади Фридхемсплан. Отдел охраны конституции — небольшое самостоятельное подразделение, которое никого в ГПУ/Без не волнует. Мы находимся на другом этаже, чем остальная часть СЭПО.
Он кивнул Торстену Эдклинту, не обмениваясь с ним рукопожатием, и поздоровался с двумя сотрудниками, очевидно входившими в следственную группу. Те представились как Стефан и Андерс. Микаэль отметил, что никаких фамилий не называлось.
— С чего начнем? — поинтересовался Микаэль.
— Как насчет того, чтобы начать с кофе… Моника?
— Спасибо, с удовольствием.
Микаэль отметил, что начальник отдела охраны конституции секунду поколебался, прежде чем встать, принести кофейник и поставить его на стол, где уже были приготовлены чашки. Торстен Эдклинт, вероятно, предполагал, что подавать кофе будет Моника Фигуэрола. Микаэль также заметил, что Эдклинт улыбнулся про себя, и расценил это как добрый знак. Потом Эдклинт посерьезнел.
— Честно говоря, я не знаю, как быть в такой ситуации. Вероятно, присутствие журналиста на рабочем совещании в Службе государственной безопасности — вещь уникальная. То, о чем мы сейчас будем говорить, во многих отношениях является секретными сведениями.
— Военные тайны меня не интересуют. Меня интересует «Клуб Залаченко».
— Но нам необходимо найти некий баланс. Во-первых, присутствующие здесь сотрудники не должны называться в вашей статье по имени.
— О'кей.
Эдклинт посмотрел на Микаэля Блумквиста с удивлением.
— Во-вторых, вы не должны разговаривать с кем-либо из сотрудников, кроме меня и Моники Фигуэролы. Что можно вам рассказывать, решаем мы.
— Если у вас длинный перечень требований, вам следовало зачитать его вчера.
— Вчера я не успел все продумать.
— Тогда я вам кое-что открою. Это, вероятно, первый и последний раз в моей профессиональной карьере, когда я стану сообщать полиции содержание неопубликованного материала. Так что, если воспользоваться вашими словами… честно говоря, я не знаю, как быть в такой ситуации.
За столом воцарилось недолгое молчание.
— Возможно, нам…
— А что, если…
Эдклинт с Моникой Фигуэролой заговорили хором, и оба умолкли.
— Мне нужен «Клуб Залаченко». Вы хотите предъявить обвинение «Клубу Залаченко». Давайте и будем этого придерживаться, — предложил Микаэль.
Эдклинт кивнул.
— Что у вас есть?
Эдклинт объяснил, что накопали Моника Фигуэрола и ее ребята, и показал фотографию Эверта Гульберга вместе с полковником-шпионом Стигом Веннерстрёмом.
— Отлично. Я хочу копию этой фотографии.
— Она имеется в архиве издательства «Олен & Окерлунд», — сказала Моника Фигуэрола.
— Она имеется на столе передо мной. С текстом на обратной стороне, — возразил Микаэль.
— Ладно. Дайте ему копию, — распорядился Эдклинт.
— Это значит, что Залаченко убила «Секция».
— Убийство и самоубийство совершил человек, умирающий от рака. Гульберг пока жив, но врачи дают ему максимум несколько недель. У него после попытки самоубийства такие повреждения головного мозга, что он уже в принципе овощ.
— Именно он нес основную ответственность за Залаченко, когда тот перебежал в Швецию.
— Откуда вам это известно?
— Гульберг встречался с премьер-министром Турбьёрном Фельдином через шесть недель после прибытия Залаченко.
— Вы можете это доказать?
— Да, при помощи журнала посетителей Объединенной администрации министерств. Гульберг приходил вместе с тогдашним начальником ГПУ/Без.
— Который уже умер.
— Но Фельдин жив и готов об этом рассказать.
— Вы что…
— Нет, я с Фельдином не беседовал. Это сделал кое-кто другой. Имени назвать я не могу — источнику гарантирована анонимность.
Микаэль рассказал, как отреагировал Турбьёрн Фельдин на информацию о Залаченко и как он сам ездил в Голландию и беседовал с Янерюдом.
— Значит, «Клуб Залаченко» находится где-то в этом здании, — сказал Микаэль, указывая на фотографию.
— Отчасти. Мы считаем, что это некая структура внутри организации. «Клуб Залаченко» не может существовать без поддержки ключевых фигур всей службы, однако мы полагаем, что так называемая «Секция спецанализов» обосновалась где-то за пределами здания.
— То есть получается, что человек может числиться сотрудником СЭПО, получать в СЭПО зарплату, а на самом деле отчитываться перед другим работодателем.
— Примерно так.
— Тогда кто в этом здании работает на «Клуб Залаченко»?
— Мы пока не знаем. Но у нас есть несколько подозреваемых.
— Мортенссон, — предложил Микаэль.
Эдклинт кивнул.
— Мортенссон работает в СЭПО, а когда он требуется «Клубу Залаченко», его освобождают от обычной работы, — сказала Моника Фигуэрола.
— Как такое возможно чисто практически?
— Хороший вопрос. — Эдклинт слегка улыбнулся. — Вы не хотели бы начать работать у нас?
— Ни за что на свете.
— Я шучу. Но вопрос вполне естествен. У нас есть на подозрении один человек, но мы пока не можем подкрепить подозрения доказательствами.
— Послушайте, это должен быть кто-то, наделенный административными полномочиями.
— Мы подозреваем начальника канцелярии Альберта Шенке, — сказала Моника Фигуэрола.
— Вот мы и подошли к первому камню преткновения, — добавил Эдклинт. — Мы сообщили вам имя, но сведения не подкреплены документами. Как вы намереваетесь с этим поступить?
— Я не могу публиковать имя, не имея документации. Если Шенке невиновен, он подаст на «Миллениум» в суд за клевету.
— Отлично. Значит, договорились. Наше сотрудничество невозможно без взаимного доверия. Теперь ваша очередь. Что есть у вас?
— Три имени, — сказал Микаэль — Первые два были членами «Клуба Залаченко» в восьмидесятых годах.
Эдклинт и Фигуэрола сразу насторожились.
— Ханс фон Роттингер и Фредрик Клинтон. Роттингер уже умер, Клинтон сейчас на пенсии, но оба входили в ближайшее окружение Залаченко.
— А третье имя, — попросил Эдклинт.
— Телеборьян связан с человеком по имени Юнас. Фамилии мы не знаем, но нам известно, что он входит в «Клуб Залаченко» состава две тысячи пятого года. Мы даже подумываем, не он ли заснят вместе с Мортенссоном возле кафе «Копакабана».
— А в каком контексте возникло имя Юнас?
— Лисбет Саландер проникла в компьютер Петера Телеборьяна, и мы имеем возможность следить за корреспонденцией, показывающей, как Телеборьян плетет заговор при участии Юнаса таким же образом, как в девяносто первом году делал это при участии Бьёрка. Юнас дает Телеборьяну инструкции. И теперь мы подошли ко второму камню преткновения, — сказал Микаэль, улыбаясь Эдклинту. — Я могу подтвердить свои слова документально, но не могу передать вам документацию, не раскрыв источника. Вам придется верить мне на слово.
У Эдклинта сделался задумчивый вид.
— Может, какой-нибудь коллега Телеборьяна из Упсалы, — предположил он. — Ладно. Давайте начнем с Клинтона и фон Роттингера. Расскажите, что вам известно.
Председатель правления Магнус Боргшё принял Эрику Бергер у себя в кабинете, рядом с залом заседаний правления. Вид у него был озабоченный.
— Я слышал, что вы поранились, — сказал он, указывая на ее ногу.
— Пройдет, — ответила Эрика и, прислонив костыли к его письменному столу, уселась в кресло для посетителей.
— Ну, тогда хорошо. Эрика, вы проработали у нас уже месяц, и мне хотелось бы обсудить, как идут дела. Какие у вас впечатления?
— Я начала разбираться в ситуации. Имеются две стороны проблемы. С одной стороны, «СМП» испытывает экономические трудности и бюджет начинает душить газету. С другой стороны, в редакции «СМП» чрезвычайно много балласта.
— А положительных сторон нет?
— Есть. Много опытных профессионалов, знающих свое дело. Проблема в том, что имеются и другие, не позволяющие им работать.
— Со мной разговаривал Хольм…
— Я знаю.
Боргшё поднял брови.
— У него есть целый ряд соображений на ваш счет. Почти все негативные.
— Правильно. У меня тоже имеется целый ряд соображений на его счет.
— Негативных? Плохо, если вы с ним не можете сработаться…
— Я совершенно спокойно могу с ним работать. А вот у него со мной возникают проблемы.
Эрика вздохнула.
— Он доводит меня до бешенства. Хольм опытен и, без сомнения, один из самых компетентных руководителей информационного отдела, каких я встречала. Вместе с тем он мерзавец. Он плетет интриги и натравливает людей друг на друга. Я проработала в СМИ двадцать пять лет, но с такими руководителями прежде не сталкивалась.
— Чтобы справляться с работой, ему необходима твердая рука. Он испытывает давление со всех сторон.
— Твердая рука — да. Но это не значит, что он должен вести себя как идиот. К сожалению, Хольм является одной из главных причин того, что сотрудников почти невозможно заставить работать единой командой. Это просто какой-то человек-катастрофа. Он, похоже, считает, что его должностная инструкция предписывает ему править, разрушая.
— Суровые слова.
— Я даю Хольму месяц, чтобы одуматься. А потом сниму его с должности руководителя информационного отдела.
— Этого вы сделать не сможете. Ваша работа заключается не в том, чтобы разваливать организационную структуру.
Эрика замолчала и пристально посмотрела на председателя правления.
— Простите, что напоминаю, но вы наняли меня именно для этого. Мы даже составили контракт, дающий мне право свободно производить в редакции реорганизацию, которую я сочту необходимой. Моя цель состоит в том, чтобы обновить газету, а это невозможно без того, чтобы изменить организационную структуру и устоявшиеся принципы работы.
— Хольм посвятил «СМП» всю жизнь.
— Да. Но ему пятьдесят восемь, на пенсию он отправится через шесть лет, а я не могу себе позволить все это время терпеть такой балласт. Магнус, поймите меня правильно. С того момента, как я переступила порог стеклянной клетки, делом моей жизни является повышение качества газеты и увеличение ее тиража. Хольму придется выбирать: либо работать по-моему, либо заниматься чем-то другим. Я уничтожу кого угодно, кто встанет на пути к означенной цели или будет вредить «СМП» как-то иначе.
Боргшё внезапно улыбнулся.
— Право слово, у вас тоже твердая рука.
— Да, это так, что в данном случае прискорбно, поскольку тут лучше бы обойтись без силовых методов. Моя задача заключается в том, чтобы делать хорошую газету, а это возможно, только если у меня будет дееспособное руководство и сотрудники, работающие с удовольствием.
После беседы с Боргшё Эрика похромала обратно в стеклянную клетку. На душе у нее было тягостно. Она проговорила с Боргшё сорок пять минут, ни словом не коснувшись фирмы «Витавара». Иначе говоря, была с ним не слишком откровенна и честна.
Включив компьютер, Эрика Бергер обнаружила, что ей пришло сообщение от «MikBlom@millenium.nu». Поскольку она прекрасно знала, что такого почтового адреса в «Миллениуме» не существует, ей не составило труда понять, что это вновь напоминает о себе ее киберпреследователь. Эрика открыла сообщение.
ДУМАЕШЬ, БОРГШЁ СМОЖЕТ ТЕБЯ СПАСТИ, МАЛЕНЬКАЯ ШЛЮХА? КАК ТАМ ТВОЯ НОЖКА?
Она машинально подняла глаза и осмотрела редакцию. Ее взгляд упал на Хольма, который как раз смотрел на нее. Встретившись в ней глазами, он кивнул и улыбнулся.
«Письма пишет кто-то из "СМП"», — подумала Эрика.
Совещание в отделе охраны конституции завершилось только в начале шестого. Они договорились о том, что снова встретятся на следующей неделе, а если Микаэлю Блумквисту потребуется связаться с ГПУ/Без раньше, то он будет обращаться к Монике Фигуэроле. Микаэль взял сумку с ноутбуком и поднялся.
— Как мне теперь отсюда выбраться? — спросил он.
— Вам, пожалуй, не следует разгуливать тут в одиночку, — заметил Эдклинт.
— Я его провожу, — предложила Моника Фигуэрола. — Подождите несколько минут, пока я приберусь у себя в кабинете.
Они вместе направились через парк Крунубергспаркен в сторону площади Фридхемсплан.
— И что будет дальше? — поинтересовался Микаэль.
— Мы будем поддерживать контакт, — ответила Моника Фигуэрола.
— Мне начинает нравиться иметь дело с СЭПО, — улыбнувшись ей, сказал Микаэль.
— Хотите попозже вместе поужинать?
— Опять в боснийском ресторане?
— Нет, я не могу себе позволить каждый вечер ходить по ресторанам. Я имела в виду скорее что-нибудь простенькое у меня дома.
Она остановилась и улыбнулась ему.
— Знаете, чего мне сейчас хочется? — спросила Моника Фигуэрола.
— Нет.
— У меня большое желание отвести тебя к себе домой и раздеть.
— Это может создать проблемы.
— Знаю. Я не собираюсь докладывать об этом своему начальнику.
— Еще неизвестно, как вся эта история будет развиваться. Мы можем оказаться по разные стороны баррикады.
— Я готова рискнуть. Пойдешь добровольно или надеть наручники?
Он кивнул. Она взяла его под руку и повела в сторону Понтоньергатан. Голыми они оказались в течение тридцати секунд после того, как закрыли за собой дверь ее квартиры.
Когда Эрика Бергер около семи часов вечера вернулась домой, ее там поджидал Давид Русин, консультант по вопросам безопасности из «Милтон секьюрити». Нога сильно болела, и, доковыляв до кухни, Эрика опустилась на ближайший стул. Давид Русин предложил ей чашку кофе.
— Спасибо. Неужели приготовление кофе тоже входит в договор о предоставляемых «Милтон секьюрити» услугах?
Она вежливо улыбнулась. Давид Русин был полным пятидесятилетним мужчиной с рыжей бородкой.
— Спасибо, что разрешили мне воспользоваться кухней.
— Это самое меньшее, что я могла для вас сделать. Как дела?
— В течение дня здесь побывали наши техники и установили настоящую сигнализацию. Я вскоре покажу вам, как она работает. Я изучил ваш дом от подвала до чердака и прошелся по окрестностям. Теперь мне предстоит обсудить ситуацию с коллегами, и через несколько дней мы проведем анализ, с результатом которого хотели бы потом познакомить вас. А пока нам с вами надо обговорить кое-какие детали.
— О'кей.
— Во-первых, мы должны подписать несколько бумаг. Окончательный контракт мы сформулируем позже — в зависимости от того, о каких услугах договоримся, — но существует документация на то, что вы поручаете «Милтон секьюрити» установку сигнализации. Это стандартный двусторонний контракт, согласно которому мы предъявляем к вам определенные требования и принимаем на себя ряд обязательств, касающихся неразглашения сведений и тому подобного.
— Вы предъявляете требования ко мне?
— Да. Сама по себе сигнализация ничего не даст, если в вашей гостиной появится какой-нибудь ненормальный с автоматом в руках. Чтобы меры безопасности имели смысл, нам надо, чтобы вы с мужем помнили о некоторых вещах и выполняли определенные рутинные действия. Я обговорю их с вами по пунктам.
— О'кей.
— Не стану предвосхищать окончательные результаты анализа, но я представляю себе ситуацию следующим образом. Вы с мужем живете на вилле. За домом у вас находится пляж, и поблизости имеются отдельные крупные виллы. Насколько я мог заметить, соседям ваш дом виден не слишком хорошо — он расположен достаточно изолированно.
— Верно.
— Это означает, что нападающему легко приблизиться к вашему дому, оставаясь незамеченным.
— Соседи справа большую часть года отсутствуют, а слева живет пожилая пара, которая довольно рано ложится спать.
— Именно. Кроме того, дома обращены торцами друг к другу, там мало окон. Если злоумышленник заходит на ваш участок — свернуть с дороги и оказаться позади дома можно за пять секунд, — то его уже никому не видно. За домом у вас массивная живая изгородь, гараж и большое отдельное здание.
— Это студия мужа.
— Он, как я понял, художник.
— Верно. Дальше?
— Преступник, разбивший окно и разукрасивший фасад, мог действовать совершенно беспрепятственно. Возможно, он рисковал, что кто-нибудь услышит звук бьющегося стекла и среагирует, но дома стоят под углом друг к другу, и звук поглощается фасадами.
— Ага.
— Второй момент — у вас очень большой дом, примерно двести пятьдесят квадратных метров, плюс чердак и подвал. В нем одиннадцать комнат, размещенных на двух этажах.
— Дом чудовищен. Он принадлежал родителям Грегера и достался ему в наследство.
— Попасть внутрь можно массой разных способов: через парадный вход, через террасу, через балкон второго этажа и через гараж. Кроме того, имеются окна первого этажа и шесть подвальных окон, на которых не было сигнализации. И наконец, можно проникнуть внутрь, воспользовавшись пожарной лестницей с задней стороны дома и чердачным окошком, которое закрывается просто на крючок.
— Звучит так, будто все двери дома гостеприимно открыты. Что же нам делать?
— Сегодня мы установили только временную охрану. На следующей неделе мы вернемся и установим основательную сигнализацию, подключив к ней все окна первого этажа и подвала. Она будет защищать от вторжения на случай, если вы с мужем в отъезде.
— О'кей.
— Однако нынешняя ситуация возникла из-за того, что вы подверглись прямой атаке со стороны конкретного индивида. Это значительно серьезнее. Мы ничего не знаем о том, кто этот человек, каковы его мотивы и как далеко он готов зайти, но определенные выводы сделать можно. Если бы речь шла только об анонимных угрозах по почте, мы оценили бы степень опасности как невысокую, но мы имеем дело с человеком, который потрудился доехать до вашего дома — а до Сальтшёбадена путь неблизкий — и совершить покушение. Это явно предвещает недоброе.
— Согласна.
— Я в течение дня разговаривал с Арманским, и мы сошлись на том, что существует реальная угроза.
— Вот как.
— Пока мы не узнаем побольше о том, кто вам угрожает, необходимо исключить всякий риск.
— Что означает…
— Во-первых. Сигнализация, которую мы сегодня установили, состоит из двух компонентов: из обычной сигнализации, которая включается, когда вас нет дома, и из детекторов движения для первого этажа, которые вы должны включать, когда ночью находитесь на втором.
— О'кей.
— Это сопряжено со сложностями, поскольку вам придется каждый раз, когда вы спускаетесь вниз, отключать сигнализацию.
— Понятно.
— Во-вторых, мы сегодня заменили вам дверь в спальню.
— Заменили дверь спальни?
— Да. Мы установили надежную стальную дверь. Не беспокойтесь, она выкрашена в белый цвет и выглядит как обычная дверь спальни. Разница в том, что, когда вы ее закрываете, она автоматически запирается. Чтобы открыть ее изнутри, требуется лишь нажать на ручку, как с любой другой дверью. Но чтобы открыть ее снаружи, надо набрать код из трех цифр на панели, расположенной прямо на ручке.
— О'кей.
— Если вас станут преследовать внутри дома, то у вас, следовательно, имеется надежная комната, где вы сможете забаррикадироваться. Стены там прочные, а чтобы выломать дверь, потребуется довольно много времени, даже при наличии под рукой инструментов. В-третьих, мы установим камеры наблюдения, и, находясь в спальне, вы сможете видеть, что происходит на заднем дворе и на первом этаже. Это будет ближе к концу недели, и одновременно мы установим детекторы движения снаружи дома.
— Господи. Похоже, спальня в дальнейшем станет не слишком романтическим местом.
— Там будет всего лишь маленький монитор. Мы можем встроить его в гардеробную или в шкаф, чтобы он не торчал у вас перед глазами.
— О'кей.
— Ближе к концу недели я хочу сменить двери в кабинете и в одной из комнат внизу. Если что-то произойдет, вы сможете запереть дверь и быстро оказаться в безопасности, пока будете ждать помощи.
— Понятно.
— Если запустите охранную сигнализацию по ошибке, вам следует незамедлительно позвонить на центральный пульт «Милтон секьюрити» и отменить вызов. Для этого вам потребуется назвать зарегистрированный у нас пароль. Если вы забудете пароль, бригада выедет на вызов в любом случае, и тогда вам придется заплатить некоторую сумму денег.
— Ясно.
— В-четвертых, в четырех местах дома сейчас имеется сигнализация на случай нападения. Здесь, в кухне, в холле, в рабочем кабинете на втором этаже и в спальне. Сигнализация состоит из двух кнопок, на которые надо нажать одновременно и не отпускать в течение трех секунд. Вы сможете сделать это одной рукой, но права на ошибку у вас не будет.
— Вот оно что.
— Если вы запустите сигнализацию на случай нападения, произойдут три вещи. Во-первых, сюда немедленно направятся машины. Ближайшая приедет из Фисксэтры, и в течение десяти-двенадцати минут здесь окажутся два крепких парня. Во-вторых, приедет машина «Милтон секьюрити» из Накки. Ей потребуется в лучшем случае двадцать, но скорее двадцать пять минут. В-третьих, автоматически вызывается полиция. Иными словами, с интервалом в несколько минут на место прибудут несколько машин.
— О'кей.
— Этот вызов нельзя отменить так, как при ошибочном запуске основной охранной сигнализации. То есть вы не сможете позвонить и сказать, что произошла ошибка. Даже если вы встретите нас на подъезде к дому и заявите об ошибке, полиция все равно войдет в дом. Нам надо будет убедиться, что здесь никто не стоит, приставив к голове вашего мужа пистолет или что-нибудь подобное. Сигнализацию на случай нападения вы должны использовать только при возникновении реальной опасности.
— Ясно.
— Это не обязательно должно быть физическое нападение. Достаточно, чтобы кто-нибудь попытался проникнуть в дом или появился на заднем дворе и так далее. Если почувствуете минимальную угрозу, используйте эту сигнализацию, но действуйте разумно.
— Обещаю.
— Я заметил, что у вас в разных местах дома расставлены клюшки для гольфа.
— Да. Я сегодня ночевала одна.
— Я бы на вашем месте поехал в гостиницу. Что до меня, то, пожалуйста, принимайте собственные меры предосторожности. Однако надеюсь, вы понимаете, что клюшкой для гольфа нападающего легко можно убить.
— Хм.
— Если такое произойдет, то вас, по всей видимости, привлекут к судебной ответственности за убийство по неосторожности. Если же вы сообщите, что расставили клюшки в качестве оружия, то это уже смогут квалифицировать как умышленное убийство.
— Значит, я должна…
— Не продолжайте. Я знаю, что вы собираетесь сказать.
— Если кто-нибудь на меня нападет, то я уж всяко намерена проломить этому человеку башку.
— Я вас понимаю. Но смысл привлечения «Милтон секьюрити» как раз в том, чтобы у вас была альтернатива. Вы сможете вызвать помощь и, главное, не окажетесь в ситуации, когда вам придется проламывать чью-то башку.
— О'кей.
— И кстати, чем вам помогут клюшки, если он придет с огнестрельным оружием? Залог безопасности в том, чтобы на шаг опережать того, кто хочет причинить вам вред.
— А что мне делать, если у меня появился преследователь-маньяк?
— Старайтесь не дать ему шанса войти к вам в доверие. На настоящий момент ситуация такова: мы закончим установку оборудования только дня через два, и после этого нам будет необходимо еще побеседовать с вашим мужем. Он должен получить такую же информацию о системе безопасности, как и вы.
— Ага.
— До тех пор мне бы, честно говоря, не хотелось, чтобы вы тут жили.
— Я не могу никуда переехать. Муж вернется домой через пару дней. Но мы оба довольно много ездим, и кто-то из нас периодически остается тут в одиночестве.
— Понимаю. Но речь идет о нескольких днях, пока мы не установим оборудование. Не могли бы вы пока пожить у кого-нибудь из знакомых?
У Эрики мелькнула мысль о квартире Микаэля Блумквиста, но она вспомнила, что сейчас это не лучшая идея.
— Спасибо, но я все-таки лучше останусь дома.
— Этого я и боялся. В таком случае мне бы хотелось, чтобы до конца недели у вас кто-нибудь пожил.
— Хм.
— К вам может на время переехать кто-нибудь из знакомых?
— Наверняка. Но не в половине восьмого вечера, если у меня по заднему двору разгуливает сумасшедший убийца.
Давид Русин ненадолго задумался.
— О'кей. Вы бы не возражали против компании сотрудника «Милтон секьюрити»? Я могу позвонить и узнать, свободна ли сегодня вечером девушка по имени Сусанн Линдер. Она наверняка не прочь заработать несколько лишних сотен.
— Сколько это стоит?
— Об этом уж договаривайтесь с ней, за рамками всех формальных договоров. Но я действительно не хочу, чтобы вы оставались тут в одиночестве.
— Я не боюсь темноты.
— Это я уже понял, иначе бы вы сегодня тут не ночевали. Но Сусанн Линдер к тому же бывший сотрудник полиции. И это в порядке исключения. Организация личной охраны — совсем другое дело и достаточно дорогое.
Серьезный тон Давида Русина возымел воздействие. Эрика Бергер вдруг осознала, что этим деловым тоном он обсуждает опасность, грозящую ее жизни. А если считать, что страхи преувеличены, и не принимать во внимание его профессиональную озабоченность, тогда зачем было вообще звонить в «Милтон секьюрити» и просить их установить сигнализацию?
— О'кей. Звоните. Я постелю ей в комнате для гостей.
Только около девяти вечера Моника Фигуэрола и Микаэль Блумквист, завернувшись в простыни, вышли на кухню и сварганили себе салат из макарон, тунца, бекона и других остатков, имевшихся в холодильнике Моники. Этот ужин они запивали водой. Внезапно Моника Фигуэрола захихикала.
— Что?
— Подозреваю, что Эдклинт был бы слегка шокирован, если бы увидел нас сейчас. Велев мне держать тебя под контролем, он едва ли имел в виду занятия сексом.
— Начала все это ты. Меня поставили перед выбором: идти добровольно или в наручниках.
— Я знаю. Однако тебя не пришлось долго уговаривать.
— Может, ты и не осознаешь — хотя думаю, ты все прекрасно понимаешь, — что ты просто воплощенный секс. Какой же парень против такого устоит?
— Спасибо. Однако я не так уж сексуальна. И не слишком часто занимаюсь сексом.
— Хм.
— Это правда. Не так много людей, с которыми у меня доходит до постели. Этой весной я встречалась с одним парнем, но там все кончено.
— Почему же?
— Он довольно милый, но у нас получалось своего рода тоскливое соревнование по армрестлингу. Я была сильнее его, и он этого не вынес.
— О'кей.
— Ты тоже из тех, кому хочется потягаться со мной в рукоборстве?
— Ты хочешь знать, комплексую ли я из-за того, что ты более тренированная и физически сильная, чем я? Нет.
— По правде говоря, я заметила, что многие парни интересуются мной, но потом начинают меня провоцировать, пытаясь различными способами взять верх. Особенно когда обнаруживают, что я из полиции.
— Я не собираюсь с тобой соревноваться. Я сильнее тебя в своем деле, а ты сильнее меня в своем.
— Отлично. Такой подход меня устраивает.
— Почему ты меня подцепила?
— Я обычно поддаюсь импульсам, и это был как раз такой случай.
— О'кей. Но ты ведь работаешь не где-нибудь, а в СЭПО и пребываешь в эпицентре расследования, где я являюсь одним из действующих лиц…
— Ты считаешь, что я поступила непрофессионально? Возможно, да, мне не следовало этого делать. И если все выйдет наружу, у меня будут большие проблемы. Эдклинт рассвирепеет.
— Я не проболтаюсь.
— Спасибо.
Они немного помолчали.
— Не знаю, что из этого получится. Ты ведь, насколько я поняла, любитель создавать сложности. Это так?
— Да. К сожалению. И я, в общем-то, не ищу себе постоянной девушки.
— О'кей. Я предупреждена. Пожалуй, я тоже не ищу постоянного бойфренда. Может, сохраним это на дружеской основе?
— Желательно. Моника, я не стану никому рассказывать о наших отношениях. Но если дело обернется плохо, у меня может возникнуть жуткий конфликт с твоими коллегами.
— Честно говоря, не думаю. Эдклинт — человек справедливый. И мы действительно хотим разобраться с этим «Клубом Залаченко». Если твои построения верны, то это чистое безумие.
— Посмотрим.
— С Лисбет Саландер у тебя тоже была связь.
Микаэль Блумквист поднял взгляд на Монику Фигуэролу.
— Послушай… я не открытая книга, доступная любому желающему. Мои отношения с Лисбет никого не касаются.
— Она дочь Залаченко.
— Да. И ей приходится с этим жить. Но она не Залаченко. Между ними, черт возьми, есть огромная разница.
— Я не хотела никого обидеть. Меня интересует, почему тебя так волнует эта история.
— Лисбет мой друг. И этим все сказано.
Сусанн Линдер из «Милтон секьюрити», одетая в джинсы, черную кожаную куртку и кроссовки, прибыла в Сальтшёбаден около девяти часов вечера, получила от Давида Русина инструкции и обошла с ним вокруг дома. Ее снаряжение — лэптоп, телескопическая дубинка, баллончик со слезоточивым газом, наручники и зубная щетка — умещалось в зеленой военной сумке, которую она распаковала в комнате для гостей. После этого Эрика Бергер предложила ей кофе.
— Спасибо. Вы явно считаете меня гостем, которого надо развлекать всеми доступными способами. На самом же деле я отнюдь не гость. Я — необходимое зло, внезапно ворвавшееся в вашу жизнь, пусть и на пару дней. Я шесть лет прослужила в полиции и уже четыре года работаю в «Милтон секьюрити». Я профессиональный охранник.
— Вот как.
— Вам угрожает опасность, и я нахожусь здесь в качестве стражника, чтобы вы могли спокойно спать или работать, почитать книгу или делать то, что вам хочется. Если у вас есть потребность выговориться, я с удовольствием послушаю. А если нет, то у меня с собой имеется книга, которую я могу почитать.
— О'кей.
— Я хочу сказать, что вы должны вести нормальную жизнь и не обязаны меня развлекать. Иначе я буду только мешать вам. Лучше всего смотрите на меня как на временную коллегу.
— Должна признаться, что вся эта ситуация для меня в новинку. Будучи главным редактором «Миллениума», я тоже подвергалась угрозам, но на чисто профессиональном уровне. А тут какой-то отвратительный человек…
— Который зациклился именно на вас.
— Что-то в этом роде.
— Организация настоящей личной охраны будет стоить огромных денег, и вам придется договариваться лично с Драганом Арманским. Чтобы это имело смысл, должна существовать четкая и конкретная угроза. Для меня же это просто подработка. Я возьму по пятьсот крон за ночь за то, чтобы до конца недели спать здесь, а не дома. Это дешево и намного меньше того счета, который бы я выставила, работай я по заданию «Милтон секьюрити». Вам это подходит?
— Подходит.
— Если что-нибудь произойдет, я хочу, чтобы вы заперлись в спальне и предоставили разбираться мне. Ваша задача — нажать на кнопки сигнализации, которая установлена на случай нападения.
— Ясно.
— Я говорю серьезно. Если начнется драка, я не хочу, чтобы вы путались у меня под ногами.
Около одиннадцати Эрика Бергер пошла спать. Закрывая дверь спальни, она услышала, как щелкнул замок. Она, не торопясь, разделась и улеглась в постель.
Несмотря на заверения гостьи, что ее не нужно развлекать, Эрика и Сусанн Линдер два часа провели на кухне вместе. В обществе Сусанн Эрика чувствовала себя непринужденно, и они прекрасно понимали друг друга, обсуждая психологические факторы, толкающие некоторых мужчин на преследование женщин. Сусанн Линдер заявила, что плюет на всякую психологическую ерунду. Главное то, что таких психов нужно унимать, и работа в «Милтон секьюрити» давала ей возможность заниматься именно этим.
— Почему вы ушли из полиции? — поинтересовалась Эрика Бергер.
— Лучше спросите, почему я стала полицейским.
— О'кей. Почему же вы стали полицейским?
— Потому что, когда мне было семнадцать, мою близкую подругу ограбили и изнасиловали в машине три мерзавца. Я пошла работать в полицию, поскольку моя голова была забита романтическими представлениями вроде того, что полиция существует для предотвращения подобных преступлений.
— Да…
— Мне не удалось предотвратить ни единой мерзости. В качестве полицейского я всегда прибывала на место уже после совершения преступления. Я не выносила чванливого жаргона патрульной службы и быстро поняла, что некоторые правонарушения даже не расследуются. Ваш случай — классический тому пример. Вы пытались звонить в полицию и заявлять о случившемся?
— Да.
— И полиция приехала?
— Не совсем. Мне посоветовали подать заявление в ближайшее отделение.
— О'кей. Значит, вам все понятно. Теперь я работаю у Арманского и вступаю в дело еще до совершения преступления.
— При угрозе женщинам?
— Я занимаюсь самыми разными вещами. Анализом вопросов безопасности, личной охраной, слежкой и тому подобным. Но это чаще всего связано с людьми, подвергающимися угрозе, и мне здесь нравится гораздо больше, чем в полиции.
— О'кей.
— Есть, конечно, и минусы.
— Какие?
— Мы помогаем только клиентам, способным платить.
Лежа в постели, Эрика Бергер продолжала размышлять над словами Сусанн Линдер. Деньги на меры безопасности есть не у всех. Сама она, не моргнув глазом, приняла предложение Давида Русина сменить несколько дверей, установить двойную сигнализацию и поручить мастерам выполнение целого ряда работ. Стоимость всех действий выльется где-то в 50 000 крон, но у нее средства есть.
Ей вспомнилось подозрение, что угрожающий ей человек как-то связан с «СМП» — он ведь знал о том, что она повредила ногу, — и она подумала над этим. Первым на ум приходил Андерс Хольм. Он ей не нравился и, соответственно, сразу попадал под подозрение, однако едва она появилась в редакции на костылях, как новость распространилась молниеносно.
А еще необходимо браться за проблему с Боргшё.
Внезапно Эрика села в постели, нахмурила брови и огляделась по сторонам. Куда же она положила папку Хенри Кортеса с материалами о Боргшё и фирме «Витавара АБ»?
Эрика встала, натянула халат и оперлась о костыль. Потом открыла дверь спальни, прошла в кабинет и включила верхний свет. Нет, в кабинете она не была после того, как… как читала папку, лежа накануне вечером в ванне. А потом положила ее на подоконник.
Эрика заглянула в ванную комнату. Папки на окне не было.
Она долго стояла, вспоминая свои действия.
Она не помнила, чтобы утром видела папку. И никуда ее не переносила.
Внезапно Эрика похолодела. В последующие пять минут она систематично обыскала ванную, перетряхнула кипы бумаг и пачки газет на кухне и в спальне. Под конец ей пришлось констатировать, что папка исчезла.
В какой-то момент между тем, как она наступила на стекло, и появлением утром Давида Русина кто-то зашел в ванную и забрал папку «Миллениума» с материалами о «Витавара АБ».
Потом Эрика сообразила, что в доме у нее есть и другие секреты. Быстро дохромав обратно до спальни, она выдвинула нижний ящик стоящего возле кровати комода. Сердце ушло в пятки. Все люди имеют тайны. Она хранила свои в комоде, в спальне. Дневник Эрика Бергер регулярно не вела, но временами к нему обращалась. Там хранились старые любовные письма.
В комоде лежал конверт с фотографиями, казавшимися забавными во время съемки, но совершенно не подходящими для публичной демонстрации. Когда Эрике было лет двадцать пять, она состояла членом клуба «Экстрим», устраивавшего частные вечеринки для любителей выряжаться в кожу. Если глядеть на некоторые фотографии с вечеринок трезвыми глазами, едва ли можно сказать, что она выглядит на них вполне адекватной.
Но самое ужасное — там находилась видеозапись, сделанная во время отпуска в начале девяностых годов, когда они с мужем гостили у художника по стеклу Торкеля Боллингера в его летнем доме на Коста дель Соль. Во время того отпуска Эрика обнаружила у мужа явные бисексуальные наклонности, и они вместе оказались в постели у Торкеля. Отпуск проходил великолепно. Видеокамеры были еще в новинку, и созданный ими в шутку фильм, безусловно, не предназначался для просмотра с детьми.
Ящик комода оказался пуст.
На дне ящика кто-то выписал распылителем хорошо знакомые ей пять букв.
Около четырех утра пятницы Лисбет Саландер закончила писать автобиографию и отправила копию Микаэлю Блумквисту на адрес «Stolliga_Bordet» на yahoo. После этого она просто лежала в постели, глядя в потолок.
Лисбет сообразила, что 30 мая ей исполнилось двадцать семь лет, но она даже не вспомнила о своем дне рождения. Ей уже случалось встречать очередной день рождения в неволе, когда она лежала в детской психиатрической клинике Святого Стефана, и, если дело примет скверный оборот, она рискует в будущем провести в сумасшедшем доме много таких знаменательных дат.
Мириться с этим Лисбет не собиралась.
Когда ее лишили свободы в первый раз, она едва достигла подросткового возраста. Теперь же она взрослая и обладает более значительными знаниями и навыками. Лисбет задумалась над тем, сколько ей потребуется времени, чтобы сбежать, обосноваться в безопасном месте где-нибудь за границей, раздобыть новые документы и начать новую жизнь.
Встав с кровати, Лисбет пошла в туалет и посмотрелась в зеркало. Ходила она уже нормально, не хромая. Она пощупала внешнюю сторону бедра, где пулевое ранение благополучно зажило и остался только шрам. Потом покрутила руками и подвигала туда-сюда плечами. Немного тянуло, но она чувствовала себя практически здоровой. Постучав по голове, Лисбет решила, что ее мозг не слишком пострадал от того, что его продырявила пуля.
Ей чертовски повезло.
Пока у нее не появился доступ к компьютеру, она строила планы побега из запертой палаты Сальгренской больницы.
Но доктор Андерс Юнассон и Микаэль Блумквист, снабдившие ее компьютером, нарушили первоначальные планы. Прочитав тексты Микаэля, она долго размышляла, анализировала последствия, обдумывала его план и взвешивала собственные возможности. В виде исключения она решила последовать его совету — протестировать систему. Микаэль Блумквист уверял, что ей, собственно, нечего терять, и предлагал совершенно иную возможность бежать. Если его план не сработает, ей просто придется планировать побег из клиники Святого Стефана или из какого-то другого сумасшедшего дома.
Но на самом деле к решению сыграть в предложенную Микаэлем игру ее подтолкнула жажда мести.
Лисбет ничего не прощала.
Залаченко, Бьёрк и Бьюрман мертвы.
Но Телеборьян жив.
Равно как и ее братец Рональд Нидерман. Хоть, в принципе, он и не ее проблема. Конечно, он помогал ее убивать и закапывать, но это казалось не столь важным.
Но Микаэль прав — за заговором должны стоять еще другие, неизвестные лица, искалечившие ее жизнь. Ей необходимо заполучить имена и персональные идентификационные номера этих анонимных лиц.
И в результате Лисбет решила последовать плану Микаэля и написала голую, неприукрашенную правду о своей жизни в форме сухой автобиографии на сорока страницах. Она тщательно подбирала формулировки, и каждое предложение содержало только правду. Микаэль прав: шведские СМИ уже распространили о ней настолько чудовищные утверждения, что никакие безумные откровения уже не смогут нанести дополнительный ущерб ее репутации.
Вместе с тем автобиографию нельзя было назвать полностью правдивой: Лисбет едва ли рассказала
Вернувшись к кровати, Лисбет снова забралась под одеяло. Она испытывала какое-то непонятное раздражение. Протянув руку, она достала принесенный ей Анникой Джаннини блокнот, которым почти не пользовалась, и открыла первую страницу. Там была записана одна-единственная строчка:
(х3 + у3 = z3)
Прошлой зимой Лисбет провела несколько недель на Карибских островах, упорно размышляя над теоремой Ферма. Вернувшись в Швецию, она продолжала игру с уравнениями, пока ее не отвлекли поиски Залаченко. И теперь ее не покидало раздражающее чувство, что она когда-то нащупала решение…
Но не могла его вспомнить.
Невозможность что-то вспомнить была для Лисбет Саландер феноменом незнакомым. Она проверяла себя — заходила в Интернет и выбирала наобум несколько HTML-кодов, которые мельком просматривала, запоминала и потом воспроизводила с абсолютной точностью.
Она не утратила своей фотографической памяти, которую считала проклятием.
В голове все работало, как всегда.
За исключением того, что она вроде бы помнила, что нашла решение теоремы Ферма, но не могла сообразить, как, когда или где.
Главное, она не испытывала к этой загадке никакого интереса. Теорема Ферма ее больше не увлекала. Именно так Лисбет и была устроена — она увлекалась какой-нибудь загадкой, но, разгадав ее, сразу теряла к ней интерес.
Именно такое ощущение у нее и было по отношению к теореме Ферма. Она перестала быть неким чертиком на плече, который постоянно требовал внимания и дразнил ее ум. Просто какая-то маленькая формула, несколько закорючек на листе бумаги, и Лисбет не испытывала ни малейшего желания за нее браться.
Это ее беспокоило. Она отложила блокнот.
Надо бы поспать.
Вместо этого Лисбет достала компьютер и вышла в Интернет. Немного подумав, она зашла на жесткий диск Драгана Арманского, который еще не посещала с тех пор, как заполучила компьютер. Арманский сотрудничает с Микаэлем Блумквистом, но особой необходимости читать, чем он занимается, она не ощущала.
Лисбет стала рассеянно просматривать его электронную почту.
Потом нашла сделанные Давидом Русином выводы насчет обеспечения безопасности в доме Эрики Бергер и удивленно подняла брови.
Она наткнулась на докладную записку сотрудницы Сусанн Линдер, которая явно провела прошлую ночь у Эрики Бергер и отослала отчет, не дожидаясь утра. Лисбет посмотрела на время отправления: сообщение ушло около трех ночи, и в нем говорилось, что Бергер обнаружила исчезновение из комода в спальне личных дневников, писем и фотографий, а также видеозаписей сугубо интимного характера.
Обсудив ситуацию, мы с фру Бергер пришли к выводу, что кража, вероятно, произошла в то время, когда она находилась в больнице, после того как наступила на осколок стекла. Примерно в течение двух с половиной часов дом оставался без присмотра, а сигнализация от НИП не была подключена. Все остальное время, до момента обнаружения кражи, в доме находились либо Бергер, либо Давид Русин.
Напрашивается вывод о том, что преследователь постоянно держал фру Бергер под наблюдением и мог видеть, что она уехала на такси, а также, возможно, что она повредила ногу и хромает. Воспользовавшись случаем, он проник в дом.
Лисбет отсоединилась от жесткого диска Арманского и в задумчивости выключила компьютер. Она испытывала смешанные чувства.
У нее не было причин любить Эрику Бергер. Она по-прежнему помнила унижение, которое пережила однажды накануне Нового года, увидев, как Микаэль Блумквист идет к своему дому в обнимку с Эрикой.
Так глупо, как в тот миг, она себя не чувствовала никогда в жизни, и снова поддаваться подобным чувствам не намеревалась.
Лисбет вспомнила испытанную ею безрассудную ненависть и желание догнать их и ударить Эрику Бергер.
Ей было стыдно за те чувства, но теперь она излечилась.
Однако причин любить Эрику Бергер у нее от этого не прибавилось.
Через минуту она задумалась над тем, что могла содержать видеозапись Бергер «сугубо интимного характера». У нее самой имелась видеозапись в таком роде, показывавшая, как Слизняк Нильс Бьюрман ее насилует. Теперь эта запись находится в руках Микаэля Блумквиста. Лисбет задумалась над тем, как бы она сама отреагировала, если бы кто-нибудь проник к ней в квартиру и похитил запись. Собственно говоря, Микаэль Блумквист именно это и проделал, правда, не с целью причинить ей вред.
Хм.
Как все сложно.
В ночь на пятницу Эрика Бергер так и не смогла заснуть. Она неутомимо хромала по вилле, и страх густым туманом расползался вслед за ней по всем комнатам, а Сусанн Линдер присматривала за клиенткой.
Около половины третьего ночи Сусанн Линдер удалось уговорить Бергер если не поспать, то хоть лечь в постель и отдохнуть. Когда Эрика наконец захлопнула за собой дверь спальни, она вздохнула с облегчением, потом открыла свой лэптоп и обобщила произошедшее в электронном письме Драгану Арманскому. Едва успев отправить сообщение, она услышала, что Эрика Бергер снова встала и бродит по комнатам.
Около семи утра ей в конце концов удалось заставить хозяйку дома позвонить в «СМП» и взять на этот день больничный. Эрика Бергер с неохотой согласилась, что на работе от нее сейчас будет мало проку, и уснула на диване в гостиной перед закрытым фанерой окном. Сусанн Линдер принесла одеяло и укрыла ее, после чего сварила себе кофе, позвонила Драгану Арманскому и рассказала, по какой причине Давид Русин вызвал ее сюда.
— Я тоже не сомкнула ночью глаз, — сказала Сусанн Линдер.
— О'кей. Оставайся у Бергер. Пойди приляг и поспи пару часиков, — распорядился Арманский.
— Я не знаю, как мы будем выставлять счет…
— Решим позднее.
Эрика Бергер проспала до половины третьего дня, а проснувшись, обнаружила, что Сусанн Линдер спит в кресле в другом конце гостиной.
Моника Фигуэрола в пятницу утром проспала и уже не успевала совершить перед работой утреннюю пробежку. Вину за это обстоятельство она возложила на Микаэля Блумквиста и, приняв душ, вытолкала его из постели.
Микаэль Блумквист поехал в «Миллениум», где удивил всех столь ранним появлением. Он что-то пробормотал, принес кофе и позвал к себе в кабинет Малин Эрикссон и Хенри Кортеса. В течение трех часов они просматривали статьи для ближайшего тематического номера и проверяли, как продвигаются дела с выпуском книг.
— Книга Дага Свенссона вчера пошла в печать, — сказала Малин. — Мы выпустим ее в мягкой обложке.
— О'кей.
— Номер будет представлять собой The Lisbeth Salander Story,[214] — сказал Хенри Кортес. — Они все время меняют нам дату, но суд назначен на среду тринадцатого июля. К этому времени тираж уже будет напечатан, но мы придержим его распространение до середины недели. Когда его выпустить, решать тебе.
— Отлично. Значит, остается книга о Залаченко, а это пока сплошной кошмар. Назовем мы ее «Секция». В первую часть книги войдет практически тот же материал, что будет в «Миллениуме». Исходная точка — убийство Дага Свенссона и Миа Бергман, а далее — поиски Лисбет Саландер, Залаченко и Нидермана. Во второй части изложим то, что знаем о «Секции».
— Микаэль, хоть типография и идет для нас на все, но мы должны сдать готовый к печати оригинал не позднее конца июня, — сказала Малин. — Кристеру требуется по крайней мере пара дней для верстки. Таким образом, у нас остается чуть более двух недель. Не представляю, как мы все успеем.
— Раскопать историю полностью мы не успеем, — признал Микаэль. — Но думаю, мы бы не успели этого и за год. В этой книге мы расскажем о свершившихся событиях. Если будет не хватать ссылок на источники, я изложу свою точку зрения. Высказывать предположения надо четко и открыто. Следовательно, мы расскажем о том, что произошло и на что у нас есть документальное подтверждение, а потом напишем, что, на наш взгляд, могло произойти.
— Чертовски зыбко, — сказал Хенри Кортес.
Малин покачала головой.
— Если я утверждаю, что сотрудник СЭПО вламывался ко мне в квартиру, и могу предоставить видеозапись, значит, это утверждение документально подтверждено. Если же я заявляю, что он делал это по распоряжению «Секции», то высказываю предположение, которое не могу подтвердить документально, но в свете остальных разоблачений оно выглядит вполне обоснованным. Понимаешь?
— О'кей.
— Я не успею написать все сам. Хенри, вот перечень текстов, которые придется подготовить тебе. Малин, ты будешь помогать Хенри так же, как с редактированием книги Дага Свенссона. Все три имени выносятся на обложку в качестве авторов. Согласны?
— Конечно, — ответила Малин. — Но у нас есть еще кое-какие проблемы.
— Какие?
— Пока ты сидишь с книгой о Залаченко, нам тут приходится выполнять чертовски много работы…
— И ты считаешь, что я полностью выпадаю?
Малин Эрикссон кивнула.
— Ты права. Я сожалею.
— Не надо. Мы все знаем, что, когда ты захвачен каким-то материалом, для тебя больше ничего не существует. Но мы не справляемся. Я не справляюсь. У Эрики Бергер на подхвате была я. У меня есть Хенри, он гениален, но он работает над твоим материалом не меньше тебя. Даже считая тебя, нам все равно не хватает в редакции двух человек.
— О'кей.
— И я не Эрика Бергер, у меня нет ее навыков. Я только учусь работать. Моника Нильссон выбивается из сил, Лотта Карим тоже, но ни у кого нет времени даже задуматься.
— Это временно. Как только начнется судебный процесс…
— Нет, Микаэль. На этом все не закончится. Когда начнется суд, будет просто ад. Помнишь, как было с делом Веннерстрёма? Мы тебя не увидим еще месяца три, пока ты будешь мотаться по разным телевизионным передачам.
Микаэль вздохнул, потом медленно кивнул.
— Что ты предлагаешь?
— Чтобы осенью «Миллениум» выжил, нам надо взять новых сотрудников, как минимум двоих. У нас не хватает сил на то, что мы пытаемся делать, и…
— И?
— И я не уверена, что мне хочется это делать.
— Понимаю.
— Я серьезно. Я уже поднаторела быть ответственным секретарем, и это было piece of cake[215] под руководством Эрики Бергер. Мы договаривались, что летом проведем эксперимент… о'кей, мы его провели. Из меня вышел плохой главный редактор.
— Ерунда, — возразил Хенри Кортес.
Малин помотала головой.
— О'кей, — сказал Микаэль. — Я понимаю, что ты имеешь в виду. Но помни: у нас сложилась экстремальная ситуация.
Малин улыбнулась ему.
— Считай это жалобой со стороны персонала, — сказала она.
Оперативное подразделение отдела охраны конституции посвятило пятницу попыткам разобраться с полученной от Микаэля Блумквиста информацией. Двое сотрудников переместились во временный офис на Фридхемсплан, куда стекалась вся документация. Дело осложнялось тем, что внутренняя компьютерная сеть находилась в полицейском управлении, и, следовательно, сотрудникам приходилось ходить туда-сюда по нескольку раз в день. Конечно, дорога занимала всего десять минут, но это раздражало. Зато уже к обеду у них набралось много документальных подтверждений того, что Фредрик Клинтон и Ханс фон Роттингер в 60-х и начале 70-х годов имели отношение к Службе государственной безопасности.
Ханс фон Роттингер изначально служил в военной разведке и несколько лет проработал в отделе, координировавшем деятельность Вооруженных сил Швеции со Службой государственной безопасности. Фредрик Клинтон начинал в военно-воздушных силах и приступил к работе в отделе по контролю за сотрудниками в 1967 году.
Однако в начале 70-х годов оба покинули ГПУ/Без — Клинтон в 1971 году, а фон Роттингер в 1973-м. Клинтон стал консультантом в сфере частного предпринимательства, а фон Роттингер оставил военную службу, чтобы заниматься обследованиями для МАГАТЭ, и обосновался в Лондоне.
Только ближе к вечеру Моника Фигуэрола смогла постучаться в кабинет к Эдклинту и объявить, что карьеры Клинтона и фон Роттингера после ухода из ГПУ/Без, скорее всего, подделаны и являются прикрытием. Проследить путь Клинтона было трудно. Должность консультанта в сфере частного предпринимательства может по большому счету означать все, что угодно, и занимающий ее человек не обязан отчитываться перед государством в своей деятельности. Из налоговых деклараций следовало, что он хорошо зарабатывал, но, к сожалению, его клиентура, похоже, в основном состояла из анонимных фирм, базировавшихся в Швейцарии или подобных странах. Следовательно, доказать, что это фальшивка, было трудно.
Зато фон Роттингер никогда не переступал порога офиса в Лондоне, в котором должен был работать. Здание, где он, согласно документам, трудился, в 1973 году снесли в ходе расширения вокзала Кингс-Кросс. Похоже, что при разработке легенды кто-то допустил промах. В течение дня команда Фигуэролы побеседовала с несколькими вышедшими на пенсию сотрудниками МАГАТЭ и установила, что никто из них никогда о Хансе фон Роттингере не слышал.
— Значит, нам все ясно, — сказал Эдклинт. — Теперь остается узнать, чем они занимались на самом деле.
Моника Фигуэрола кивнула.
— Как мы поступим с Блумквистом?
— Что вы имеете в виду?
— Мы обещали сообщить ему, если найдем что-нибудь о Клинтоне с Роттингером.
Эдклинт задумался.
— Ладно. Через некоторое время он и сам до этого докопается, а нам лучше поддерживать с ним хорошие отношения. Можешь ему рассказать, только будь осторожна.
Моника Фигуэрола пообещала. Еще несколько минут они уделили обсуждению планов на выходные: двое сотрудников Моники собирались продолжить работу, сама же она намеревалась отдохнуть.
После этого Моника покинула рабочее место и отправилась в спортзал, где провела два часа, яростно наверстывая упущенное утром время. Придя домой около семи, она приняла душ, приготовила простой ужин и уселась перед телевизором слушать новости. В половине восьмого она уже не находила себе места. Надев спортивный костюм, возле входной двери она остановилась и задумалась.
— Мы раздобыли некоторую информацию о Роттингере и Клинтоне.
— Расскажи, — попросил Микаэль.
— Если приедешь в гости, расскажу.
— Хм, — произнес Микаэль.
— Я только что переоделась в спортивный костюм, чтобы сбросить немного лишней энергии, — сказала Моника Фигуэрола. — Мне отправляться или ждать тебя?
— Ничего, если я появлюсь после девяти?
— Прекрасно.
Около восьми вечера в пятницу Лисбет Саландер навестил доктор Андерс Юнассон. Он уселся на стул для посетителей и откинулся на спинку.
— Будешь меня осматривать? — спросила Лисбет Саландер.
— Нет. Сегодня не буду.
— О'кей.
— Мы сегодня проанализировали твое состояние и сообщили прокурору, что можем тебя выписать.
— Ясно.
— Они хотели забрать тебя в гётеборгский следственный изолятор прямо сегодня вечером.
— Так быстро?
Он кивнул.
— Стокгольм явно торопит. Я сказал, что должен провести завтра кое-какие заключительные тесты и не выпущу тебя раньше воскресенья.
— Зачем?
— Не знаю. Меня рассердил их напор.
Лисбет Саландер даже улыбнулась. Будь у нее в распоряжении несколько лет, она смогла бы сделать из доктора Андерса Юнассона отличного анархиста: в глубине души он явно имел предрасположенность к гражданскому неповиновению.
— Фредрик Клинтон, — произнес Микаэль Блумквист, глядя в потолок над кроватью Моники Фигуэролы.
— Если ты зажжешь эту сигарету, я загашу ее о твой пупок, — предупредила Моника.
Микаэль удивленно посмотрел на сигарету, которую машинально вытащил из кармана пиджака.
— Извини, — сказал он. — А на балконе можно покурить?
— Если потом почистишь зубы.
Он кивнул и завернулся в простыню. Моника последовала за ним на кухню, налила себе большой стакан холодной воды и прислонилась к косяку балконной двери.
— Фредрик Клинтон?
— Он жив и является связующим звеном с прошлым.
— Он при смерти. Ему требуется новая почка, и большую часть времени он проводит на диализе или других процедурах.
— Но он жив. Мы могли бы связаться с ним и задать ему вопросы напрямую. Возможно, он согласится рассказать.
— Нет, — возразила Моника. — Во-первых, это уже предварительное следствие, а им занимается полиция. В этом отношении никакого «мы» не существует. Во-вторых, у нас с тобой договоренность: ты получаешь информацию, но обещал не предпринимать никаких действий, которые могут повредить расследованию.
Микаэль посмотрел на нее, улыбнулся и загасил сигарету.
— Фу, — сказал он. — Служба безопасности дергает за поводок.
Ее лицо вдруг стало задумчивым.
— Микаэль, это не шутки.
Когда в субботу утром Эрика Бергер ехала в «Свенска моргонпостен», на душе у нее лежал тяжелый камень. Перед этим ей начало казаться, что процесс создания газеты уже под контролем, и на выходных она планировала отдохнуть — впервые с начала работы в «СМП». Однако пропажа самых личных и интимных вещей вместе с материалами о деятельности Боргшё поставила крест на ее надеждах расслабиться.
Во время бессонной ночи, в основном проведенной на кухне в обществе Сусанн Линдер, Эрика ожидала, что «Ядовитое перо» нанесет ей удар и что ее далеко не лестные изображения быстро распространятся. Интернет — превосходное орудие для негодяев.
Сусанн Линдер все-таки уговорила ее лечь, но всю ночь панический страх не давал ей спать.
В восемь часов утра она встала и поехала в «СМП». Оставаться в стороне она не могла — если буря разразилась, Эрика хотела встретить ее лицом.
Однако в полупустой по случаю субботы редакции все выглядело как обычно. Когда она проходила мимо центральной стойки, сотрудники приветливо поздоровались. У Андерса Хольма был выходной, и его обязанности выполнял Петер Фредрикссон.
— Доброе утро, а я думал, что вы сегодня будете отдыхать, — поприветствовал он Эрику.
— Я тоже. Но мне вчера нездоровилось, а надо кое-что сделать. Что-нибудь особенное происходит?
— Нет, в плане новостей утро выдалось спокойным. Самое животрепещущее — на деревообрабатывающем заводе в Даларна наметился подъем, и произошло ограбление в Норрчёпинге, один человек ранен.
— О'кей. Я немного посижу в стеклянной клетке и поработаю.
Она села, прислонила костыли к книжной полке и зашла в Интернет. Первым делом она проверила почту. Ей пришло несколько писем, но от «Ядовитого пера» ничего не было. Эрика нахмурила брови. С момента кражи прошло двое суток, а он еще не воспользовался приобретенными возможностями.
Конкретного дела у нее не было, и Эрика открыла документ со стратегией «СМП», которую постепенно вырабатывала. Пятнадцать минут она сидела, уставившись в экран, но не различая букв.
Потом попробовала позвонить Грегеру, но так и не смогла с ним связаться. Она даже не знала, работает ли за границей его мобильный телефон. Если бы она напряглась, то, конечно, сумела бы его разыскать, но чувствовала себя совершенно обессиленной страхом и отчаянием.
Эрика попробовала позвонить Микаэлю Блумквисту, чтобы рассказать о краже папки с документами про Боргшё, но его телефон не отвечал.
В десять часов, так толком ничего и не сделав, она решила ехать домой. Она как раз протянула руку, чтобы выключить компьютер, когда услышала сигнал ICQ. Эрика растерянно посмотрела на строчки меню. Что такое ICQ, она знала, но общалась в чате редко и с начала работы в «СМП» этой программой ни разу не пользовалась.
Она с сомнением кликнула на «Ответить».
Привет, Эрика.
Привет. Кто это?
Личное. Ты одна?
Да. Кто ты?
Мы встречались дома у Калле Блумквиста, когда он вернулся из Сандхамна.
Эрика Бергер с недоумением уставилась в экран и только через несколько секунд сообразила.
Ты на месте?
Да.
Никаких имен. Ты знаешь, кто я?
Как я могу узнать, что это не провокация?
Мне известно, откуда у Микаэля на шее взялся шрам.
Эрика сглотнула. Об этом знали только четыре человека на свете, и одним из них была Лисбет Саландер.
О'кей. Но как ты смогла выйти на меня в чате?
Я довольно хорошо разбираюсь в компьютерах.
О'кей.
Я могу на тебя положиться?
Что ты имеешь в виду?
Об этом разговоре никто не должен знать.
Нет проблем. Чего ты хочешь?
Расплатиться.
Что ты имеешь в виду?
«Миллениум» меня поддерживал.
Мы делали свою работу.
А другие газеты — нет.
Ты не виновна в том, в чем тебя обвиняют.
Тебя преследует маньяк.
Эрика Бергер вдруг почувствовала сердцебиение и ответила после долгих колебаний:
Что тебе известно?
Украденное видео. Ограбление.
Да. Ты можешь помочь?
Написав этот вопрос, Эрика Бергер не поверила собственным глазам. Чистейшее безумие. Лисбет Саландер лежит в Сальгренской больнице, оправляясь после тяжелейших ранений, и у нее своих проблем выше головы. Она уж точно последний человек, к которому Эрика могла обратиться в надежде на какую-то помощь.
Не знаю. Дай мне попробовать.
Как?
Вопрос. Ты думаешь, мерзавец находится в «СМП»?
Я не могу этого доказать.
Почему ты так думаешь?
Прежде чем ответить, Эрика надолго задумалась.
Предчувствие. Все началось, когда я стала работать в «СМП». Другие люди в «СМП» получили отвратительные письма от «Ядовитого пера», якобы от моего имени.
От «Ядовитого пера»?
Я так называю мерзавца.
О'кей. Почему объектом внимания «Ядовитого пера» стала именно ты?
Не знаю.
Что-нибудь указывает на личную неприязнь?
Что ты имеешь в виду?
Сколько в «СМП» сотрудников?
Чуть больше 230, включая издательство.
Скольких ты знаешь лично?
Трудно сказать. Со многими журналистами и сотрудниками я за эти годы при разных обстоятельствах встречалась.
Ты с кем-нибудь из них раньше ссорилась?
Нет. Ничего конкретного.
Может, кто-нибудь тебе мстит?
Мстит? За что?
Месть — мощная движущая сила.
Глядя на экран, Эрика пыталась понять, на что намекает Лисбет Саландер.
Ты еще здесь?
Да. Почему ты спрашиваешь про месть?
Я прочла составленный Русином список инцидентов, которые ты связываешь с «Ядовитым пером».
О'кей. И что из этого?
На маньяка не похоже.
Что ты имеешь в виду?
Маньяк подвинут на сексе. А тут, похоже, кто-то прикидывается маньяком. Трахать отверткой… просто пародия какая-то.
Вот как?
Я сталкивалась с настоящими маньяками. Они куда более извращенные, вульгарные и мерзкие. Они проявляют любовь и ненависть одновременно. Тут что-то не так.
Ты считаешь, что это недостаточно вульгарно?
Да. Письмо Эве Карлссон совсем не из этой оперы. Кто-то хочет свести счеты.
Ясно. Я так на это не смотрела.
Это не маньяк. Кто-то преследует лично тебя.
О'кей. Что ты предлагаешь?
Ты мне доверяешь?
Наверное.
Мне нужен доступ к сети «СМП».
Подожди.
Сейчас же. Меня скоро перевезут, и я лишусь Интернета.
Эрика секунд десять поколебалась. Выдать доступ к сети «СМП»… кому? Законченной психопатке? Возможно, в убийствах Лисбет и не виновна, но она определенно отличается от нормальных людей.
Но что ей терять?
Как?
Я должна вставить в твой компьютер программу.
У нас файрволы.
Ты должна помочь. Запусти Интернет.
Уже запущен.
Explorer?
Да.
Я напишу адрес. Скопируй и вставь в Explorer.
Готово.
Перед тобой перечень программ. Кликни на «Асфиксия сервер» и скачай.
Эрика выполнила инструкцию.
Готово.
Запусти «Асфиксию». Кликни на «установить» и выбери Explorer.
Готово. О'кей. Теперь ты должна перезагрузить компьютер. Мы ненадолго утратим контакт.
О'кей.
Когда мы снова соединимся, я переведу твой жесткий диск на один сервер в сети.
О'кей.
Перезагружай. До скорого.
Пока компьютер перезагружался, Эрика Бергер восхищенно смотрела на экран. Она задумалась, все ли у нее в порядке с головой. Потом снова раздался сигнал ICQ.
Привет, это опять я.
Привет.
Будет быстрее, если это сделаешь ты. Запусти Интернет и скопируй адрес, который я тебе пошлю.
О'кей.
Сейчас у тебя появится вопрос. Кликни на «Старт».
О'кей.
Сейчас тебя попросят назвать жесткий диск. Назови его SMP-2.
О'кей.
Можешь пока сходить за кофе. Это займет некоторое время.
В субботу утром Моника Фигуэрола проснулась около восьми — примерно на два часа позже обычного. Она села в постели и посмотрела на Микаэля Блумквиста. Тот храпел.
Вместе с тем она была не из тех девушек, кто увлекается one night stands,[217] хоть и считала секс прекрасным терапевтическим средством против подавляющего большинства недугов. А с Микаэлем Блумквистом секс получался вполне удовлетворительный, даже более того. Он хороший человек, и отношения с ним хотелось продолжать.
Что это — летний роман? Влюбленность? Может, она влюбилась?
Моника пошла в ванную, сполоснула лицо и почистила зубы, а потом, надев шорты для бега и тонкую куртку, тихонечко вышла из квартиры. Она поделала растяжки и совершила сорокапятиминутную пробежку мимо больницы Роламбхов, вокруг района Фредхелль и обратно. Вернувшись домой в девять часов, она обнаружила, что Блумквист по-прежнему спит. Моника наклонилась и стала кусать его за ухо, пока он в полной растерянности не открыл глаза.
— Доброе утро, дорогой. Надо, чтобы кто-нибудь потер мне спину.
Он посмотрел на нее и что-то пробурчал.
— Что ты сказал?
— Тебе незачем принимать душ. Ты и так насквозь мокрая.
— Я пробежалась. Тебе бы следовало ко мне присоединиться.
— Подозреваю, что, если бы я попытался поддерживать твой темп, тебе пришлось бы вызывать службу спасения. Остановка сердца на Северной набережной озера Меларен.
— Ерунда. Давай-ка. Пора просыпаться.
Он потер ей спину и намылил плечи. И бедра. И живот. И грудь. И через некоторое время Моника Фигуэрола, полностью утратив интерес к водным процедурам, увлекла Микаэля обратно в постель. Кофе они пили в кафе на набережной, когда на часах было уже одиннадцать.
— Ты можешь стать для меня дурной привычкой, — сказала Моника Фигуэрола. — Мы ведь знакомы всего несколько дней.
— Меня к тебе очень влечет. Но думаю, ты уже заметила.
Она кивнула.
— Интересно, почему?
— Сорри. На этот вопрос я ответить не могу. Я никогда не понимаю, почему какая-то женщина меня вдруг увлекает, а другая оставляет совершенно равнодушным.
Она задумчиво улыбнулась.
— Я сегодня свободна, — сказала она.
— А я нет. У меня гора работы вплоть до начала суда, а последние три ночи я провел у тебя, вместо того чтобы заниматься делом.
— Жаль.
Он кивнул, встал и поцеловал ее в щеку. Моника ухватила его за рукав рубашки.
— Блумквист, я очень хочу продолжать с тобой общаться.
— Я тоже, — кивнул он. — Но пока мы не разберемся с этой историей, все будет немного шиворот-навыворот.
И исчез по направлению к Хантверкаргатан.
Эрика Бергер принесла кофе и стала смотреть на экран. В течение пятидесяти трех минут абсолютно ничего не происходило, только экран периодически гас. Потом вновь возник сигнал ICQ.
Готово. У тебя на жестком диске очень много дерьма, в частности два вируса.
Сорри. Какой следующий шаг?
Кто администратор компьютерной сети «СМП»?
Не знаю. Вероятно, Петер Флеминг. Он — начальник технического отдела.
О'кей.
Что я должна делать?
Ничего. Иди домой.
Только и всего?
Я объявлюсь.
Оставить компьютер включенным?
Но Лисбет Саландер уже покинула ее ICQ. Эрика Бергер разочарованно уставилась в экран. В конце концов она выключила компьютер и отправилась на поиски кафе, где можно было бы посидеть и спокойно подумать.
Выйдя из автобуса возле Шлюза, Микаэль Блумквист поднялся на лифте Катаринахиссен на холм Мусебаккен и дошел до дома № 9 по Фискаргатан. В ближайшем магазине он купил хлеб, молоко и сыр и первым делом положил продукты в холодильник, а затем включил компьютер Лисбет Саландер.
После некоторого размышления он также включил синий телефон «Эрикссон Т10». На обычный мобильный телефон он решил плюнуть, поскольку все равно не хотел разговаривать ни с кем, кто не имел отношения к истории Залаченко. Оказалось, что за прошедшие сутки ему звонили семь раз — трижды Хенри Кортес, дважды Малин Эрикссон и один раз Эрика Бергер.
Для начала он позвонил Хенри Кортесу, который сидел в кафе в районе Васастан и хотел обсудить несколько мелочей, но ничего срочного.
Малин Эрикссон звонила просто для порядка.
Потом Микаэль позвонил Эрике Бергер, но у нее было занято.
Он открыл yahoo «Stolliga_Bordet» и обнаружил окончательный вариант биографии Лисбет Саландер. Микаэль улыбнулся, кивнул, распечатал документ и сразу принялся его читать.
Лисбет Саландер давила на клавиши своего «Палм Тангстен Т3». Проникнув в компьютерную сеть «СМП», она в течение часа разбиралась с ее содержимым. При этом она пользовалась регистрационным адресом Эрики Бергер — заниматься адресом Петера Флеминга Лисбет не стала, поскольку добывать полные административные полномочия у нее не было необходимости. Ее интересовал доступ к административному сайту «СМП» с личными файлами, а тут у Эрики Бергер и так имелись полные права.
Лисбет ужасно жалела, что Микаэль Блумквист не мог вместо карманного компьютера протащить в больницу ее ноутбук с настоящей клавиатурой и 17-дюймовым экраном. Она скачала себе перечень всех сотрудников «СМП» и стала его изучать. Он включал двести двадцать три человека, из них восемьдесят две женщины.
Для начала она вычеркнула всех женщин. Сумасшествие у женщин она не исключала, но статистика показывала, что в подавляющем большинстве случаев женщин преследуют мужчины. Оставался сто сорок один человек.
Опять-таки согласно статистике, большинство «ядовитых перьев» пребывает либо в подростковом, либо в среднем возрасте. Поскольку подростки в «СМП» не работали, Лисбет построила диаграмму и вычеркнула всех старше пятидесяти пяти и моложе двадцати пяти. После этого осталось сто три человека.
Она немного подумала. Времени было мало — возможно, даже меньше двадцати четырех часов. Лисбет приняла решение и одним махом вычеркнула всех работников отделов распространения, рекламы, художественного оформления, охраны и техники, сосредоточив внимание на группе журналистов и редакционного персонала. Получился список из сорока восьми мужчин в возрасте от двадцати шести до пятидесяти четырех лет.
Тут послышался звон связки ключей. Лисбет тотчас выключила компьютер и пристроила его под одеялом между ног. Прибыл ее последний обед в Сальгренской больнице, и Лисбет с тоской посмотрела на тушеную капусту. К тому же она знала, что после обеда ей некоторое время не дадут спокойно работать, поэтому положила компьютер в дырку за тумбочкой и терпеливо ждала, пока две женщины родом из Эритреи пропылесосят палату и перестелют кровать.
Одну из них звали Сара, и она в последний месяц регулярно приносила Лисбет по несколько сигарет «Мальборо лайт». Она также снабдила пациентку зажигалкой, которую та прятала за прикроватной тумбочкой. Лисбет с благодарностью приняла две сигареты, которые собиралась выкурить ночью возле вентилятора.
Только около двух, когда все опять успокоилось, Лисбет достала компьютер и подключилась к Сети. Она собралась было сразу вернуться к административному сайту «СМП», но сообразила, что не следует забывать о собственных проблемах. Ежедневную проверку она начала с yahoo «Stolliga_Bordet». За последние трое суток Микаэль Блумквист не выложил там ничего нового, и ее заинтересовало, чем же он занимается.
Потом Лисбет проверила, не добавил ли чего-нибудь Чума. Не добавил.
Далее она занялась проверкой жестких дисков прокурора Рихарда Экстрёма, где нашла малоинтересную корреспонденцию о предстоящем суде, и доктора Петера Телеборьяна.
Каждый раз, когда она углублялась в жесткий диск Телеборьяна, у нее возникало чувство, будто температура тела на несколько градусов понижается.
Она нашла результаты своей судебно-медицинской экспертизы, которые он уже сформулировал, хотя официально написать их мог только после осмотра. Прогноз, по его версии, несколько улучшился, но в целом ничего нового не появилось. Лисбет скачала экспертизу и отправила на адрес «Stolliga_Bordet», потом стала проверять электронную почту Телеборьяна, открывая одно письмо за другим, и чуть не упустила значение коротенького сообщения:
Суббота, 15.00, у кольца на Центральном вокзале. Юнас.
Лисбет Саландер перевела взгляд на электронные часы на тумбочке. 14.28. Она сразу нажала ICQ Микаэля Блумквиста, но ответа не последовало.
Микаэль Блумквист распечатал уже готовые 220 страниц, выключил компьютер и уселся за кухонный стол Лисбет Саландер с ручкой в руках, намереваясь заняться правкой.
Текст его удовлетворял, но в материалах оставалось большое белое пятно. Как же найти остальных членов «Секции»? Малин Эрикссон права. Это невозможно. И время поджимает.
Лисбет Саландер сердито выругалась и попыталась вызвать в ICQ Чуму. Тот не отвечал. Она покосилась на часы. 14.30.
Лисбет села на край кровати и стала вспоминать адреса ICQ. Сперва попробовала адрес Хенри Кортеса, потом Малин Эрикссон. Никто не отвечал.
Лисбет попыталась добраться до Эрики Бергер. Безуспешно.
Она могла бы послать SMS Микаэлю Блумквисту на мобильный телефон… но он прослушивается. Лисбет прикусила нижнюю губу.
В конце концов она в отчаянии повернулась к тумбочке и вызвала медсестру. В 14.35 она услышала, что в дверь вставляется ключ, и к ней заглянула сестра Агнета, женщина лет пятидесяти.
— Здравствуйте. У вас проблемы?
— Доктор Андерс Юнассон сейчас в отделении?
— Вы себя плохо чувствуете?
— Я хорошо себя чувствую. Но мне надо обменяться с ним парой слов. Если возможно.
— Я его только что видела. А в чем дело?
— Мне необходимо с ним поговорить.
Сестра Агнета нахмурила брови. Пациентка Лисбет Саландер обычно вызывала сестер, только если у нее болела голова или возникала какая-то другая неотложная проблема. Она никогда не вступала в споры и ни разу не просила о разговоре с конкретным врачом. Правда, сестра Агнета отметила, что Андерс Юнассон много возился с арестованной пациенткой, которая обычно бывала полностью закрыта для внешнего мира. Возможно, ему удалось установить с ней какой-то контакт.
— Ладно. Я узнаю, есть ли у него время, — приветливо сказала сестра Агнета и закрыла дверь. И заперла ее. На часах было 14.36 и тут же стало 14.37.
Лисбет встала с кровати и подошла к окну. Она регулярно косилась на часы. 14.39. 14.40.
В 14.44 она услышала шаги в коридоре и бряцание связки ключей охранника. Андерс Юнассон бросил на нее вопросительный взгляд и остановился, увидев в глазах Лисбет Саландер отчаяние.
— Что-нибудь случилось?
— Кое-что случается как раз сейчас. У тебя мобильник с собой?
— Что?
— Мобильный телефон. Мне необходимо позвонить.
Андерс Юнассон с сомнением покосился на дверь.
— Андерс… Мне нужен мобильник. Немедленно!
Услышав в ее голосе отчаяние, он сунул руку во внутренний карман и передал ей телефон, который Лисбет буквально вырвала у него из рук. Позвонить Микаэлю Блумквисту она не могла — предполагалось, что его телефон прослушивается. А номера анонимного синего «Эрикссон Т10» он ей не давал — зачем, если она все равно не сможет ему позвонить из-под ареста? Поколебавшись десятую долю секунды, Лисбет набрала номер Эрики Бергер, и после трех сигналов Эрика ответила.
Эрика Бергер находилась в своей машине «БМВ», в километре от дома, когда у нее состоялся неожиданный разговор. Правда, этим утром Лисбет Саландер уже удалось ее потрясти.
— Бергер.
— Это Саландер. На объяснения времени нет. У тебя есть номер анонимного телефона Микаэля? Того, который не прослушивается.
— Да.
— Позвони ему. Немедленно! Телеборьян встречается с Юнасом у кольца на Центральном вокзале в пятнадцать ноль-ноль.
— Что это…
— Торопись. Телеборьян. Юнас. Кольцо на вокзале. Пятнадцать ноль-ноль. У него четверть часа.
Лисбет оборвала связь, чтобы не дать Эрике тратить драгоценные секунды на ненужные вопросы, и покосилась на часы — там как раз появились цифры 14.46.
Эрика Бергер затормозила и припарковалась на обочине. Вытащив из сумки записную книжку, она нашла номер, полученный от Микаэля в тот вечер, когда они встречались в «Котелке Самира».
Услышав писк мобильного телефона, Микаэль Блумквист встал из-за кухонного стола, вернулся в кабинет Лисбет Саландер и взял аппаратик.
— Да?
— Это Эрика.
— Привет.
— Телеборьян встречается с Юнасом у кольца на Центральном вокзале в пятнадцать ноль-ноль. У тебя осталось несколько минут.
— Что-что?
— Телеборьян…
— Я слышал. Откуда тебе об этом известно?
— Кончай дискуссию и вперед!
Микаэль покосился на часы. 14.47.
— Спасибо. Пока.
Он схватил сумку с ноутбуком и, не дожидаясь лифта, бросился вниз по лестнице. На бегу он набрал номер синего Т10 Хенри Кортеса.
— Кортес.
— Где ты находишься?
— В Академическом книжном магазине.
— Телеборьян встречается с Юнасом у кольца на Центральном вокзале в пятнадцать ноль-ноль. Я в пути, но тебе ближе.
— О черт! Бегу.
Микаэль добежал по Гётгатан и с максимальной скоростью помчался в сторону Шлюза. Возле Шлюза он, запыхавшись, покосился на наручные часы. Возможно, в словах Моники Фигуэролы о пользе пробежек что-то есть. 14.56. Ему не успеть. Он принялся искать такси.
Лисбет Саландер вернула телефон Андерсу Юнассону.
— Спасибо, — сказала она.
— Телеборьян? — спросил доктор, который слышал весь разговор.
Она кивнула и посмотрела ему в глаза.
— Телеборьян — самый настоящий подлец. Ты просто не представляешь.
— Да. Но я представляю, что в настоящий момент происходит нечто такое, от чего ты разволновалась больше, чем за все это время. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.
Лисбет улыбнулась Андерсу Юнассону кривой улыбкой.
— Вероятно, ты в ближайшее время получишь ответ на этот вопрос, — сказала она.
Хенри Кортес выскочил из книжного магазина как безумный. Он пересек Свеавеген по виадуку улицы Местер Самуэльсгатан, спустился вниз и завернул на виадук Кларабергсвиадуктен через Васагатан. Потом перескочил через Кларабергсгатан между отчаянно сигналившими ему автобусом и двумя машинами и ровно в 15.00 проскользнул в двери Центрального вокзала.
Перепрыгивая через три ступеньки, он спустился по эскалатору на главный этаж, пробежал мимо книжного киоска и только тут сбавил скорость, чтобы не привлекать к себе внимания, и стал усиленно всматриваться в людей поблизости от кольца.
Ни Телеборьяна, ни мужчины, которого сфотографировал у кафе Кристер Мальм и которого они считали Юнасом, видно не было. Хенри посмотрел на часы. 15.01. Он дышал так, будто пробежал Стокгольмский марафон.
Он наугад пробежал через зал и выскочил из дверей, выходивших на Васагатан. Остановился, огляделся и стал рассматривать всех в поле зрения, одного человека за другим, но не нашел ни Петера Телеборьяна, ни Юнаса.
Хенри развернулся и снова бросился в здание вокзала. 15.03. У кольца было пусто.
Потом он поднял взгляд, и перед ним буквально на секунду мелькнули взъерошенный профиль и бородка Петера Телеборьяна, выходившего из газетного киоска в другом конце зала. В следующую секунду рядом с ним материализовался мужчина с фотографий Кристера Мальма. Юнас! Они пересекли центральный зал и вышли на Васагатан через северный выход.
Хенри Кортес перевел дух, вытер ладонью пот со лба и направился за ними.
Микаэль Блумквист прибыл на Стокгольмский центральный вокзал на такси в 15.07. Он поспешил в главный зал, но не увидел там ни одного знакомого лица.
Он достал свой Т10, собираясь вызвать Хенри Кортеса, но телефон у него в руке зазвонил сам.
— Я их вижу. Они сидят в пабе «Три кубка» на Васагатан, возле спуска к поездам, идущим в сторону Аккала.
— Спасибо, Хенри. А ты где?
— Стою у барной стойки и пью пиво. Я это заслужил.
— О'кей. Меня они знают в лицо, поэтому я заходить не буду. У тебя, вероятно, нет возможности слышать их разговор.
— Ни малейшей. Я вижу спину Юнаса, а этот чертов Телеборьян бормочет себе под нос так, что даже по губам ничего не разобрать.
— Ясно.
— Но у нас может возникнуть проблема.
— Какая?
— Этот Юнас выложил на стол бумажник и мобильный телефон. А поверх бумажника положил ключи от машины.
— О'кей. Это я беру на себя.
Мобильный телефон Моники Фигуэролы исполнил лейтмотив из «Однажды на Диком Западе», и она отложила книгу о восприятии бога в античности, которую ей никак не удавалось дочитать.
— Привет. Это Микаэль. Что ты делаешь?
— Сижу дома и разбираю фотографии старых любовников. Меня сегодня бессовестно бросили.
— Прости. Машина у тебя поблизости?
— Когда я в последний раз смотрела, она была на стоянке перед домом.
— Отлично. Ты не хочешь прокатиться по городу?
— Не особенно. Что происходит?
— Петер Телеборьян пьет пиво с Юнасом в районе Васастан. А поскольку я завел привычку стучать в СЭПО, то подумал, может быть, ты захочешь подключиться.
Моника Фигуэрола тут же соскочила с дивана и протянула руку к ключам от машины.
— Ты не шутишь?
— Едва ли. Кстати, перед Юнасом на столе лежат автомобильные ключи.
— Уже еду.
Малин Эрикссон по телефону не отвечала, но Микаэлю Блумквисту повезло поймать Лотту Карим, ходившую по универмагу с целью купить подарок мужу на день рождения. Микаэль потребовал, чтобы она взялась за сверхурочную работу, и попросил ее немедленно отправляться в паб, а потом снова позвонил Кортесу.
— План таков. Через пять минут у меня будет машина. Мы припаркуемся на Йернвегсгатан, неподалеку от паба.
— О'кей.
— Тебе в помощь через несколько минут появится Лотта Карим.
— Отлично.
— Когда они станут уходить, садись на хвост Юнасу. Иди за ним пешком и сообщай мне по мобильному, где вы находитесь. Нам надо знать, когда он приблизится к машине. Лотта пусть берет Телеборьяна. Если мы не успеем, запиши номер его машины.
— О'кей.
Моника Фигуэрола припарковалась возле гостиницы «Нордик Лайт Отель», перед местом отправления поездов в аэропорт. Буквально через минуту Микаэль Блумквист открыл дверцу с водительской стороны.
— В каком пабе они сидят? — спросила Моника.
Микаэль объяснил.
— Я должна вызвать подкрепление.
— Не беспокойся. Мы держим их под контролем. Семь нянек рискуют только все испортить.
Моника Фигуэрола посмотрела на него с подозрением.
— А как ты узнал об этой встрече?
— Сорри. Анонимный источник.
— У вас что, в «Миллениуме» имеется какая-то долбаная собственная разведка? — воскликнула она.
Микаэль стоял с довольным видом — всегда приятно обскакать СЭПО на их же территории.
На самом же деле он не имел ни малейшего представления о том, как получилось, что Эрика Бергер позвонила ему, словно гром среди ясного неба, и сообщила о встрече Телеборьяна с Юнасом. Начиная с 10 апреля она ничего не знала о редакционной работе «Миллениума». Про Телеборьяна она, разумеется, слышала, но Юнас возник только в мае, и, насколько Микаэлю было известно, Эрика не знала даже о его существовании и уж тем более о том, что он является предметом размышлений «Миллениума» и СЭПО.
В самое ближайшее время с Эрикой Бергер надо серьезно поговорить.
Лисбет Саландер выпятила губы, глядя на экран карманного компьютера. Вернув доктору Андерсу Юнассону его мобильный, она отбросила все мысли о «Секции» и сосредоточилась на проблемах Эрики Бергер. По зрелом размышлении она вычеркнула из оставшейся группы подозреваемых всех женатых мужчин. Она знала, что пошла по самому легкому пути и что за этим решением не стоит никакой надежной статистики или научных наблюдений. «Ядовитым пером» вполне мог оказаться добропорядочный отец семейства с пятью детьми и собакой, или кто-то из отдела охраны, или даже женщина, хотя в это Лисбет не верила.
Она просто-напросто хотела уменьшить количество имен в списке, а благодаря последнему решению группа сократилась с сорока восьми до восемнадцати человек. Среди оставшихся, как заметила Лисбет, оказались в основном известные репортеры и начальники или руководители среднего звена в возрасте тридцати пяти лет и старше. Если среди них она ничего интересного не найдет, район поисков можно будет опять расширить.
В четыре часа дня Лисбет зашла на домашнюю страничку Республики хакеров и перекинула список Чуме. Через несколько секунд он ее вызвал.
18 имен. Что?
Маленький побочный проект. Смотри на него как на упражнение.
О'кей?
Одно из имен принадлежит мерзавцу. Найди его.
Какие критерии?
Работать надо быстро. Завтра меня отрежут от Сети. До этого нам нужно его найти.
Она объяснила ситуацию с «Ядовитым пером» Эрики Бергер.
О'кей. Какая с этого будет выгода?
Лисбет Саландер на секунду задумалась.
Я не приеду в твое болото и не устрою там пожар.
А ты собиралась?
Я плачу деньги каждый раз, когда прошу тебя что-нибудь для меня сделать. Это — не для меня. Считай это налоговым сбором.
Ты начинаешь разбираться в социальных вопросах.
Ну?
О'кей.
Она переслала коды доступа к редакции «СМП» и отключила ICQ.
Хенри Кортес позвонил только в 16.20.
— Они, похоже, начинают собираться.
— Хорошо, мы готовы.
Тишина.
— Они расстаются перед пабом. Юнас идет на север. Лотта движется за Телеборьяном на юг.
Когда по Васагатан прошел Юнас, Микаэль поднял палец и показал. Моника Фигуэрола кивнула. Через несколько секунд Микаэль увидел и Хенри Кортеса. Моника завела машину.
— Он пересекает Васагатан и идет в сторону Кунгсгатан, — сказал из телефона Хенри Кортес.
— Держи дистанцию, чтобы он тебя не заметил.
— На улице довольно много народу.
Тишина.
— Он идет на север по Кунгсгатан.
— На север по Кунгсгатан, — повторил Микаэль.
Моника Фигуэрола нажала на газ и вывернула на Васагатан. На светофоре им пришлось немного задержаться.
— Где вы сейчас? — спросил Микаэль, когда они свернули на Кунгсгатан.
— На уровне универмага «ПУБ». Он идет довольно быстро. Опля, он поворачивает на Дроттнинггатан, на север.
— Дроттнинггатан, на север, — повторил Микаэль.
— О'кей, — сказала Моника Фигуэрола, совершила поворот в недозволенном месте и доехала до улицы Улофа Пальме. Завернув туда, она остановилась перед офисным центром. Юнас пересек улицу Улофа Пальме и направился к Свеавеген. Хенри Кортес двигался следом по другой стороне.
— Он повернул на восток…
— Ничего. Мы видим вас обоих.
— Он заворачивает на Холлендаргатан… Опля… Машина. Красная «ауди».
— Машина, — сказал Микаэль, записывая номер, который поспешно тараторил Кортес.
— В каком направлении она припаркована? — спросила Моника Фигуэрола.
— Носом к югу, — доложил Кортес. — Он выезжает перед вами на улицу Улофа Пальме… сейчас.
Моника Фигуэрола уже начала движение и проезжала Дроттнинггатан. Она посигналила и спугнула двух пешеходов, пытавшихся перебежать на красный свет.
— Спасибо, Хенри. Отсюда мы берем его на себя.
Красная «ауди» двинулась на юг по Свеавеген, Моника поехала следом, одновременно включая мобильный телефон и набирая левой рукой номер.
— Сообщите, пожалуйста, данные по номеру машины, красная «ауди», — сказала она, повторив номер, полученный от Хенри Кортеса.
— Юнас Сандберг, семьдесят первого года рождения. Что вы сказали… Хельсингёрсгатан, район Чиста. Спасибо.
Микаэль записал добытые сведения.
Вслед за красной «ауди» они выехали через Хамнгатан на набережную и потом сразу свернули на Артиллеригатан. Юнас Сандберг припарковался в квартале от Музея армии, потом пересек улицу и скрылся в парадной какого-то дома рубежа веков.
— Хм, — произнесла Моника Фигуэрола, покосившись на Микаэля.
Тот понимающе кивнул. Всего через квартал отсюда находился дом, в котором премьер-министр арендовал квартиру для личной встречи.
— Хорошая работа, — сказала Моника.
В тот же миг позвонила Лотта Карим и рассказала, что Петер Телеборьян, поднявшись по эскалатору на вокзале, вышел на Кларабергсгатан, а потом направился в полицейское управление на Кунгсхольмене.
— В полицейское управление. В семнадцать ноль-ноль в субботу? — переспросил Микаэль.
Моника Фигуэрола и Микаэль Блумквист посмотрели друг на друга. Несколько секунд Моника интенсивно размышляла, потом взяла мобильный телефон и позвонила инспектору уголовной полиции Яну Бублански.
— Здравствуйте. Это Моника из ГПУ/Без. Мы какое-то время назад встречались на Северной набережной.
— Что вы хотите? — спросил Бублански.
— У вас кто-нибудь дежурит на выходных?
— Соня Мудиг.
— Я хотела попросить об одной услуге. Как вы думаете, она сейчас в здании полиции?
— Сомневаюсь. Субботний вечер, да и погода прекрасная.
— Вы не могли бы найти ее или кого-нибудь другого из вашего отдела, кто потрудился бы дойти до коридора прокурора Рихарда Экстрёма? Меня интересует, не проходит ли у него совещание.
— Совещание?
— У меня нет времени объяснять. Мне бы надо знать, не встречается ли он с кем-нибудь и если да, то с кем.
— Вы хотите, чтобы я шпионил за прокурором, являющимся моим начальником?
Моника Фигуэрола нахмурила брови, потом пожала плечами.
— Да, — сказала она.
— О'кей, — произнес он и положил трубку.
В действительности Соня Мудиг находилась ближе к полицейскому управлению, чем опасался Бублански, — вместе с мужем она пила кофе на балконе дома подруги, жившей в районе Васастан. Они отдыхали от детей, поскольку родители Сони на одну неделю отпуска забрали тех к себе, и планировали провести время по-старомодному — где-нибудь перекусить и сходить в кино.
Бублански изложил свое дело.
— А какой у меня будет повод, чтобы зайти к Экстрёму?
— Я вчера обещал прислать ему новости о Нидермане, но, уходя, забыл их ему отправить. Бумаги лежат у меня на письменном столе.
— Хорошо, — сказала Соня Мудиг и посмотрела на мужа и подругу. — Мне надо в управление. Я возьму машину и, если повезет, вернусь через час.
Муж вздохнул. Подруга тоже.
— Вообще-то я на дежурстве, — напомнила она в порядке оправдания.
Она припарковалась на Бергсгатан, поднялась в кабинет Бублански и забрала три листа формата А4, содержавшие скудные результаты поисков Рональда Нидермана, объявленного в розыск за убийство полицейского. «Не густо», — подумала Соня.
Потом она вышла на лестницу и поднялась на один этаж. При входе в коридор Соня Мудиг остановилась. Этим летним вечером в полицейском управлении было почти совсем безлюдно. Она не кралась, просто шла очень тихо. Перед закрытой дверью в кабинет Экстрёма она замерла, услышала голоса и прикусила нижнюю губу.
Внезапно храбрости у нее поубавилось, и она почувствовала себя глупо. В обычной ситуации она бы постучала в дверь, открыла ее с возгласом: «Ой, вы еще на месте!» — и просто вошла бы, но сейчас это казалось неправильным.
Соня Мудиг огляделась.
Почему Бублански ей позвонил? Что это за совещание?
Она покосилась на противоположную сторону коридора. Напротив кабинета Экстрёма имелся маленький конференц-зал, рассчитанный на десять человек. Она сама выслушала там множество докладов.
Соня Мудиг зашла в темный конференц-зал и тихо прикрыла дверь. Жалюзи были опущены, а отделявшая зал от коридора стеклянная стена занавешена шторами. Она пододвинула стул, села и отогнула штору так, чтобы образовалась маленькая щелка, сквозь которую был виден коридор.
Ей было не по себе. Если кто-нибудь откроет дверь, будет очень трудно объяснить, что она тут делает. Соня вынула мобильный телефон и посмотрела на часы дисплея. Почти шесть. Она отключила звук, откинулась на спинку стула и посмотрела на закрытую дверь в кабинет Экстрёма.
В семь часов вечера Чума вызвал Лисбет Саландер.
У меня уже есть вся административная система «СМП».
Где?
Он переслал ей http-адрес.
За 24 часа мы не успеем. Хоть у нас и есть электронная почта всех 18, но на то, чтобы взломать их домашние компьютеры, понадобятся дни. Большинство, вероятно, субботним вечером даже не сидит в Сети.
Чума, сконцентрируйся на домашних компьютерах, а я займусь компьютерами «СМП».
Я так и подумал. Возможности твоего КПК слегка ограниченны. Хочешь, чтобы я сконцентрировался на ком-то конкретном?
Нет. Бери любого из них.
О'кей.
Чума.
Да.
Если мы до завтра никого не найдем, я хочу, чтобы ты продолжал.
О'кей.
В этом случае я тебе заплачу.
А-а, это просто развлечение.
Она отключила ICQ и зашла на http-адрес, куда Чума скачал все административные права «СМП». Для начала она посмотрела, подключен ли к системе компьютер Петера Флеминга и находится ли он в «СМП». Его там не было, и она спокойно воспользовалась его полномочиями и зашла на почтовый сервер «СМП». В результате у нее появилась возможность читать всё, пересылавшееся по электронной почте, даже письма, уже давно удаленные с конкретных адресов.
Лисбет начала с сорокатрехлетнего Эрнста Теодора Биллинга, одного из ночных руководителей «СМП». Она открыла его электронную почту и начала двигаться от последних сообщений к более ранним. Каждому она уделяла по две секунды — вполне достаточно, чтобы составить представление о содержании письма и его отправителе. Через несколько минут она усвоила, как выглядят рутинные сообщения типа служебных записок, графиков и тому подобных неинтересных вещей, и стала их просто прокручивать.
Изучая одно письмо за другим, Лисбет дошла до посланий трехмесячной давности. Потом начала смотреть по месяцам, читая только рубрики и открывая лишь те сообщения, которые чем-то привлекали ее внимание. Она узнала, что Эрнст Биллинг имел связь с женщиной по имени София, но обращался к ней в весьма неприятном тоне. Правда, в этом не было ничего особенного, поскольку Биллинг, как оказалось, использовал неприятный тон по отношению к большинству людей, которым писал что-либо личное, — к репортерам, дизайнерам и прочим. Тем не менее Лисбет сочла странным, что мужчина с легкостью адресует своей девушке такие слова, как «чертова толстуха», «безмозглая дура» или «проклятая сука».
Изучив его корреспонденцию за последний год, она плюнула на это дело, правда, еще зашла в его Explorer и проследила за его прогулками по Сети. Выяснилось, что он, как и большинство мужчин его возрастной группы, периодически посещает порностраницы, но в основном, похоже, использует Интернет в рабочих целях. Она также констатировала, что он интересуется машинами и часто заглядывает на сайты с новыми моделями.
Примерно через час Лисбет вычеркнула Биллинга из списка и перешла к Ларсу Эрьяну Вольбергу, пятидесяти одного года, репортеру-ветерану из юридической редакции.
Тем же вечером, около половины восьмого, в полицейское управление приехал Торстен Эдклинт. Его там уже ждали Моника Фигуэрола и Микаэль Блумквист. Втроем они уселись за тот же конференц-стол, за которым Блумквист сидел накануне.
Эдклинт подумал, что, предоставив Блумквисту доступ в этот коридор, он ступил на очень тонкий лед и что ряд внутренних правил уже нарушен. Моника Фигуэрола определенно не имела права приглашать его по собственной инициативе. В обычных случаях в тайные коридоры ГПУ/Без не допускались даже жены и мужья — им приходилось кротко дожидаться своих супругов на лестнице. А Блумквист еще к тому же журналист. В будущем его следует пускать только во временный офис на Фридхемсплан.
Правда, с другой стороны, по коридорам частенько бегают посторонние, получившие особые приглашения, — иностранные гости, научные работники, преподаватели, временные консультанты… Пожалуй, Блумквиста можно отнести к группе временных консультантов. Вся эта болтовня про классификацию мер безопасности все равно пустые слова. Какой-то человек решает, что некая личность наделяется определенными полномочиями. И Эдклинт решил, что, если подвергнется критике, будет утверждать, что лично наделил Блумквиста полномочиями.
Разумеется, если между ними не возникнет недопонимания. Эдклинт уселся и посмотрел на Фигуэролу.
— Как ты узнала о встрече?
— Мне около четырех позвонил Блумквист, — ответила она с улыбкой.
— А как вы узнали о встрече?
— Сообщил источник, — сказал Микаэль Блумквист.
— Я должен сделать вывод, что вы каким-то образом следите за Телеборьяном?
Моника Фигуэрола помотала головой.
— У меня тоже первым делом возникла такая мысль, — сказала она веселым голосом так, будто Микаэль Блумквист и не присутствовал в комнате. — Однако не сходится. Даже если кто-то по поручению Блумквиста следит за Телеборьяном, этот человек не смог бы заранее просчитать, что тот будет встречаться именно с Юнасом Сандбергом.
Эдклинт медленно кивнул.
— И… что же остается? Незаконное прослушивание или что-то подобное?
— Могу вас заверить, что я никого незаконно не прослушиваю и даже не слышал о том, чтобы нечто подобное происходило, — сказал Микаэль Блумквист, желая напомнить о своем присутствии. — Будьте реалистами. Незаконное прослушивание — это прерогатива государственных организаций.
Эдклинт выпятил губы.
— Значит, вы не хотите рассказывать, откуда у вас появилась информация о встрече.
— Да. Я уже рассказал. Наводка источника. Источнику гарантирована анонимность. Может, нам стоит лучше сконцентрироваться на плодах наводки?
— Не люблю незавязанных узелков, — сказал Эдклинт. — Ну да ладно. Что нам известно?
— Его зовут Юнас Сандберг, — начала Моника Фигуэрола. — Профессиональный водолаз-подрывник, учился в школе полиции в начале девяностых. Работал сперва в Упсале, потом в Стокгольме.
— Ты у нас из Упсалы.
— Да, но мы с ним разминулись примерно на год. Я начала работать, как раз когда он перебрался в Сёдертелье.
— О'кей.
— Его взяли в отдел контрразведки ГПУ/Без в девяносто восьмом году. А в двухтысячном перевели на секретную должность за границу. Согласно нашим собственным бумагам, он официально находится в посольстве в Мадриде. Я связывалась с посольством — они не имеют представления о том, кто такой Юнас Сандберг.
— Точно как Мортенссон. Официально переведен куда-то, где его на самом деле нет.
— Чтобы подобные операции проводились систематически, за ними должен стоять начальник канцелярии.
— В обычной ситуации никто бы не стал в этой путанице разбираться. Мы обращаем на нее внимание, поскольку целенаправленно изучаем. Если же кто-нибудь начнет цепляться, ему просто скажут: «Секретно» или что это связано с терроризмом.
— Еще надо кое-что проверить относительно бюджета.
— Финансовый директор?
— Возможно.
— О'кей. Еще?
— Юнас Сандберг живет в Соллентуне. Он не женат, но имеет ребенка от учительницы из Сёдертелье. Никаких замечаний по службе. Лицензия на два вида огнестрельного оружия. Вредных привычек не имеет, трезвенник. Единственное, что несколько выбивается, — он, похоже, верующий и в девяностых годах принадлежал к церкви «Слово жизни».
— Откуда ты это узнала?
— Я побеседовала со своим бывшим начальником из Упсалы. Он Сандберга прекрасно помнит.
— Отлично. Христианин, водолаз-подрывник, с двумя видами оружия и ребенком в Сёдертелье. Еще?
— Мы установили его личность около трех часов назад. Информация ведь и так собрана довольно быстро.
— Извини. Что нам известно о доме на Артиллеригатан?
— Пока немногое. Стефану пришлось отловить кого-то из бюро жилищного планирования. У нас есть план дома. Это кооперативный дом прошлого рубежа веков, шесть этажей с двадцатью двумя квартирами плюс восемь квартир во флигеле во дворе. Я посмотрела жильцов, но не обнаружила ничего особенно примечательного. Двое осуждались за преступления.
— Кто именно?
— Некий Линдстрём с первого этажа, шестидесяти трех лет. В семидесятых годах был осужден за манипуляции со страховкой. Некий Витфельт с третьего этажа, сорок семь лет, дважды осуждался за избиение бывшей жены.
— Хм.
— В доме живут различные представители среднего класса. Вопрос вызывает только одна квартира.
— Какая?
— На верхнем этаже. Одиннадцать комнат, что-то вроде представительских апартаментов. Квартирой владеет фирма под названием «Беллона АБ».
— И чем она занимается?
— Одному богу известно. Проводит анализы рынка и имеет ежегодный оборот порядка тридцати миллионов крон. Все владельцы «Беллоны» проживают за границей.
— Ага.
— Что ага?
— Просто ага. Займитесь «Беллоной» поподробнее.
В тот же миг в дверях появился сотрудник, которого Микаэлю представили как просто Стефана.
— Здравствуйте, шеф, — поприветствовал он Торстена Эдклинта. — Получается довольно забавно. Я посмотрел историю квартиры «Беллоны».
— И? — спросила Моника Фигуэрола.
— Фирма «Беллона» была основана в семидесятых годах и купила квартиру после смерти предыдущего владельца — женщины по имени Кристина Седерхольм, тысяча девятьсот семнадцатого года рождения.
— Вот как?
— Она была замужем за Хансом Вильгельмом Франке — ковбоем, поцапавшимся с Пером Гуннаром Винге, когда основали ГПУ/Без.
— Хорошо, — сказал Торстен Эдклинт. — Очень хорошо. Моника, за квартирой нужно установить круглосуточное наблюдение. Узнайте, какие там имеются телефоны. Мне надо знать, кто там бывает и какие машины посещают этот адрес. Ну, как обычно.
Эдклинт покосился на Микаэля Блумквиста. Он, казалось, хотел что-то сказать, но удержался. Микаэль поднял брови.
— Вы довольны полученной информацией? — спросил в конце концов Эдклинт.
— Вполне. А вы довольны сотрудничеством с «Миллениумом»?
Эдклинт медленно кивнул.
— Вы понимаете, что я могу огрести за это неприятности? — спросил он.
— Только не с моей стороны. Я рассматриваю получаемую здесь информацию как сведения от источника, которому гарантирована анонимность. Я буду излагать факты, не упоминая, каким образом их получил. Прежде чем сдавать материал в печать, я возьму у вас формальное интервью. Если вы не захотите отвечать, вы просто скажете: «Без комментариев». Или сможете высказать свои соображения о «Секции спецанализов». Решать будете сами.
Эдклинт кивнул.
Микаэль испытывал удовлетворение: в течение нескольких часов «Секция» вдруг обрела физическую форму, и это был настоящий прорыв.
Соня Мудиг с огорчением констатировала, что совещание в кабинете прокурора Экстрёма затягивается. На столе конференц-зала она нашла забытую бутылку минеральной воды и уже дважды звонила мужу, сообщая, что задерживается, и пообещала ему компенсацию в виде приятного вечера. Ей постепенно становилось все более не по себе, и в конце концов она начала чувствовать себя едва ли не преступницей.
Совещание закончилось только в половине восьмого. Совершенно неожиданно для Сони Мудиг дверь кабинета открылась, и в коридор вышел Ханс Фасте. Сразу за ним появился Петер Телеборьян, затем показался пожилой седовласый мужчина, которого Соня Мудиг раньше не видела. Последним вышел прокурор Экстрём и, надевая на ходу пиджак, выключил верхний свет и запер дверь.
Соня Мудиг поднесла мобильный телефон к щели в занавесках и дважды сфотографировала компанию перед дверью кабинета. Постояв несколько секунд, они двинулись по коридору.
Пока они проходили мимо конференц-зала, Соня Мудиг затаила дыхание. А когда дверь на лестницу наконец захлопнулась, Соня обнаружила, что вся покрылась холодным потом. Поднявшись со стула, она едва стояла на ногах.
В начале девятого вечера Монике Фигуэроле позвонил Бублански.
— Вы хотели знать, было ли у Экстрёма совещание.
— Да, — ответила Моника.
— Оно только что закончилось. Экстрём встречался с доктором Петером Телеборьяном, а также с моим бывшим сотрудником инспектором Хансом Фасте и пожилым человеком, которого мы не знаем.
— Минутку, — сказала Моника Фигуэрола, прикрыла телефон рукой и обратилась к остальным: — Наша спонтанная идея принесла плоды. Телеборьян поехал прямиком к прокурору Экстрёму.
— Вы слушаете?
— Простите. У нас есть какое-нибудь описание неизвестного третьего мужчины?
— Даже лучше. Я пошлю вам его фотографию.
— Снимок. Чудесно, я ваша вечная должница.
— Готов скостить долг, если мне сообщат, что происходит.
— Я вам перезвоню.
На минуту за столом воцарилось молчание.
— О'кей, — сказал под конец Эдклинт. — Телеборьян встречается с представителем «Секции» и потом едет прямо к прокурору Экстрёму. Я бы дорого дал, чтобы узнать, что там обсуждалось.
— Можете спросить у меня, — предложил Микаэль Блумквист.
Эдклинт с Фигуэролой посмотрели на него.
— Они встречались, чтобы уточнить детали стратегии, как им через месяц на суде лучше разобраться с Лисбет Саландер.
Моника окинула его пристальным взглядом, потом медленно кивнула.
— Это предположение, — заметил Эдклинт. — Если вы, конечно, не обладаете паранормальными способностями.
— Это не предположение, — возразил Микаэль. — Они встречались, чтобы обсудить детали судебно-психиатрической экспертизы Саландер. Телеборьян как раз закончил писать заключение.
— Нонсенс. Саландер еще не обследовали.
Микаэль Блумквист пожал плечами и открыл сумку с ноутбуком.
— Раньше это Телеборьяну не мешало. Вот последний вариант заключения судебно-психиатрической экспертизы. Как видите, она датирована той неделей, на которой начнется суд.
Эдклинт с Фигуэролой внимательно изучили положенные перед ними бумаги, потом обменялись многозначительным взглядом и посмотрели на Микаэля Блумквиста.
— И где вы это раздобыли? — поинтересовался Эдклинт.
— Сорри. Анонимный источник.
— Блумквист… мы должны доверять друг другу. Вы скрываете информацию. У вас имеются еще подобные сюрпризы?
— Да. Разумеется, тайны у меня есть. Я также убежден в том, что и вы не открываете мне всего, что имеется в СЭПО. Не так ли?
— Это не одно и то же.
— Нет. Как раз то же самое. Это мероприятие подразумевает наше сотрудничество. Мы должны, как вы справедливо говорите, доверять друг другу. Я не скрываю ничего, что может помочь вашему расследованию деятельности «Секции» или совершенных преступлений. Я уже передал материал, показывающий, что Телеборьян вместе с Бьёрком совершили в девяносто первом году преступление, и рассказал о том, что он вновь собирается сделать то же самое сейчас. И вот — подтверждающий это документ.
— Но тайны у вас имеются.
— Естественно. Вам придется либо прервать сотрудничество, либо смириться с этим.
Моника Фигуэрола дипломатично подняла палец, чтобы привлечь к себе внимание.
— Извините, но означает ли это, что прокурор Экстрём работает на «Секцию»?
Микаэль нахмурил брови.
— Не знаю. Я скорее склоняюсь к тому, что он — полезный им идиот, которого «Секция» просто использует. Он карьерист, но кажется мне порядочным и туповатым. Вместе с тем, по сведениям одного источника, он проглотил большую часть того, что Телеборьян рассказывал о Лисбет Саландер в то время, когда ее еще разыскивали.
— Вы хотите сказать, что им легко манипулировать?
— Именно. А Ханс Фасте — идиот, который думает, что Лисбет Саландер действительно лесбиянка-сатанистка.
Эрика Бергер сидела на вилле в Сальтшёбадене в полном одиночестве, чувствуя себя настолько напуганной и растерянной, что не могла сосредоточиться ни на одном деле. Ей все время казалось, что кто-нибудь вот-вот позвонит и расскажет, что на одном из сайтов в Интернете выложены ее фотографии.
Эрика поймала себя на мысли, что снова и снова думает о Лисбет Саландер и все больше понимает нелепость связанных с ней надежд. Саландер лежит в Сальгренской больнице под охраной, к ней не пускают посетителей и даже не разрешают читать газеты. Однако она удивительно сильная девушка. Несмотря на изоляцию, она сумела связаться с Эрикой в ICQ, а потом и по телефону. А два года назад она самостоятельно разоблачила империю Веннерстрёма и спасла «Миллениум».
В восемь часов вечера в дверь позвонила Сусанн Линдер. Эрика вздрогнула, будто кто-то выстрелил у нее в комнате из пистолета.
— Привет, Бергер. Сидим в темноте с мрачным видом?
Эрика кивнула и зажгла свет.
— Привет. Я пойду поставлю кофе…
— Нет. Лучше я. Есть что-нибудь новенькое?
— Нет. Ничего нового, — сказала она. — Но я хотела бы с твоей помощью кое-что проверить.
— О'кей.
— Как тебе такая возможность, что это не маньяк, а кто-то из моего окружения, желающий свести со мной счеты?
— А в чем разница?
— Маньяк — это неизвестный мне человек, который просто на мне зациклился. Во втором случае мы имеем дело со знакомым, который хочет мне отомстить или испортить мне жизнь по каким-то личным мотивам.
— Интересная мысль. Как она возникла?
— Я… обсуждала сегодня ситуацию с одним человеком. Назвать ее я не могу, но она предполагает, что угрозы от настоящего маньяка выглядели бы иначе. Прежде всего, маньяк не стал бы писать письма Эве Карлссон. Этот поступок совершенно не вписывается в типичную картину.
Сусанн Линдер медленно кивнула:
— В этом что-то есть. Знаешь, я ведь так и не читала писем, о которых ты говоришь. Можно на них взглянуть?
Эрика принесла лэптоп и установила его на кухонном столе.
Около десяти часов вечера Моника Фигуэрола и Микаэль Блумквист вышли из полицейского управления и остановились на том же месте в парке Крунубергспаркен, что и накануне.
— Вот мы и снова здесь. Ты собираешься исчезнуть, чтобы работать, или хочешь пойти ко мне домой и заняться сексом?
— Ну…
— Микаэль, не думай, что я на тебя давлю. Если тебе надо работать, иди.
— Послушай, Фигуэрола, я чувствую, что попадаю в страшную зависимость от тебя.
— А ты не желаешь ни от кого зависеть. Ты это хочешь сказать?
— Нет. Не совсем так. Но сегодня ночью я должен кое с кем поговорить, и это займет некоторое время. Ты заснешь раньше, чем я освобожусь.
Она кивнула.
— Пока.
Он поцеловал ее в щеку и направился к автобусной остановке на Фридхемсплан.
— Блумквист, — окликнула она.
— Что?
— Завтра утром я тоже свободна. Если успеешь, приходи завтракать.
Принявшись за начальника информационного отдела Андерса Хольма, Лисбет Саландер испытала недобрые предчувствия. Ему было пятьдесят восемь лет, и, следовательно, он выпадал из ее группы, но Лисбет все-таки включила его, поскольку они с Эрикой Бергер пребывали в ссоре. Он имел склонность к интригам и рассылал разным людям электронные письма с доносами о том, что кто-то плохо выполнил свою работу.
Лисбет сразу заметила, что Хольм не любит Эрику Бергер и что значительное место в его письмах занимают пассажи о том, что сказала или сделала «эта баба». В Интернете он посещал исключительно сайты, имеющие отношение к его профессиональной деятельности. Если же у него имелись другие интересы, то им он явно предавался в свободное время и при помощи другого компьютера.
Из списка кандидатов на роль «Ядовитого пера» Лисбет его не вычеркнула, хотя и не слишком верила в то, что это он, — Хольм чертовски высокомерен и не стал бы ходить окольными путями, сочиняя анонимные письма. Захоти он назвать Эрику Бергер шлюхой, он сделал бы это открыто. И он казался не похожим на человека, который взял бы на себя труд ночью лезть в чужой дом.
Около десяти Лисбет сделала перерыв и зашла на «Stolliga_Bordet», но Микаэль Блумквист пока не откликнулся. Это ее слегка раздосадовало — ее интересовало, чем он занимается и успел ли на встречу Телеборьяна с Юнасом.
Потом она вернулась к серверу «СМП».
Следующим в списке значился секретарь спортивной редакции Клас Лундин, двадцати девяти лет. Открыв его электронную почту, Лисбет остановилась и прикусила нижнюю губу, потом закрыла ящик Лундина и переключилась на электронную почту Эрики Бергер.
Она прокрутила список сообщений к более ранним. Их было довольно немного, поскольку адрес Эрики существовал только со 2 мая. Первым полученным ею сообщением была утренняя служебная записка, посланная ответственным секретарем редакции Петером Фредрикссоном, а далее в течение первого дня несколько человек прислали пожелания успешной работы в «СМП».
Лисбет принялась тщательно изучать каждое письмо, пришедшее на адрес Эрики Бергер. В переписке с начальником информационного отдела Андерсом Хольмом прямо с первого дня возникли враждебные нотки. Они, похоже, не сходились ни в одном вопросе, и Лисбет заметила, что Хольм осложнял Эрике жизнь, посылая по два-три сообщения даже по пустякам.
Она перескакивала через рекламу, спам и чисто служебные записки с новостями, сосредоточившись на личной корреспонденции. Прочла внутренние бюджетные расчеты, результаты рекламы и маркетинга и растянувшуюся на неделю переписку с начальником финансово-планового отдела Кристером Сельбергом, которая показалась ей просто бурной ссорой по поводу сокращений. Эрика Бергер получала раздраженные письма от начальника юридической редакции из-за временного сотрудника по имени Юханнес Фриск, которого она явно посадила за работу над каким-то материалом, считавшимся излишним. Если отбросить первые приветственные сообщения, складывалось впечатление, что никто из руководства не видел ничего позитивного ни в одном аргументе или предложении Эрики.
Через некоторое время Лисбет прокрутила почту обратно и занялась статистическими подсчетами. Выводы гласили, что из всех руководящих работников «СМП» только четверо не пытались подорвать позиции Эрики Бергер. Это были председатель правления Боргшё, ответственный секретарь редакции Петер Фредрикссон, отвечавший за главную страницу Гуннар Магнуссон и начальник отдела культуры Себастиан Страндлунд.
Меньше всего дел Эрика Бергер имела с начальником отдела культуры: за все время работы в «СМП» она обменялась с Себастианом Страндлундом только двумя сообщениями. Редактор главной страницы Магнуссон присылал самые любезные и приятные мейлы, Боргшё был краток и сух. Все остальные руководители спешили нанести как можно больше ударов в спину.
Теснее всего ей, похоже, приходилось сотрудничать с ответственным секретарем редакции Петером Фредрикссоном. Он непременно приглашался в качестве помощника на все совещания, готовил служебные записки и информировал Эрику о разных материалах и проблемах, то есть фактически заправлял всем ходом работы.
Он обменивался с Эрикой десятком писем ежедневно.
Лисбет отобрала все сообщения от Петера Фредрикссона к Эрике и стала читать их одно за другим. В нескольких случаях у него имелись возражения по поводу принятых Эрикой решений, и он излагал объективные причины. Эрика Бергер ему, похоже, доверяла, поскольку нередко меняла решения, соглашаясь с его доводами. Враждебности он никогда не проявлял. Правда, не чувствовалось и ни малейшего намека на какое-либо личное отношение к Эрике.
Лисбет закрыла почтовый ящик Эрики Бергер и ненадолго задумалась.
Потом открыла адрес Петера Фредрикссона.
Чума целый вечер без особого успеха возился с домашними компьютерами разных сотрудников «СМП». Ему удалось проникнуть к начальнику информационного отдела Андерсу Хольму, поскольку у того имелась открытая линия связи с рабочим компьютером, чтобы заходить в любое время суток, если потребуется вмешательство. Личный компьютер Хольма оказался одним из скучнейших, какие Чуме доводилось взламывать. С остальными семнадцатью сотрудниками из полученного от Лисбет Саландер списка он потерпел неудачу: никто из тех, к кому он толкался, субботним вечером в интерактивном режиме не работал. Чума уже начал уставать от попыток решить нерешаемую задачу, когда в половине одиннадцатого его вызвала Лисбет Саландер.
Что?
Петер Фредрикссон.
О'кей.
Наплюй на остальных. Сконцентрируйся на нем.
Почему?
Интуиция.
На это потребуется время.
Есть короткий путь. Фредрикссон у них ответственный секретарь и работает с программой «Интегрейтор», чтобы иметь возможность из дома контролировать то, что происходит в его компьютере в «СМП».
Я ничего об этой программе не знаю.
Маленькая программка, появившаяся пару лет назад. Сейчас уже не актуальна. «Интегрейтор» имеет ошибочку. Есть в архиве Респ. хакеров. Теоретически программу можно развернуть и войти в его домашний компьютер с работы.
Чума вздохнул. Девушка, бывшая когда-то его ученицей, теперь уже ориентируется лучше его.
О'кей. Попробую.
Если что-нибудь найдешь, передай Калле Блумквисту, если у меня уже не будет доступа.
Около двенадцати уставший Микаэль Блумквист вернулся в квартиру Лисбет Саландер и для начала принял душ и включил кофеварку. Потом открыл компьютер Лисбет Саландер и кликнул на ее ICQ.
Давно пора бы.
Сорри.
Где ты пропадал последние дни?
Занимался сексом с тайным агентом. И гонялся за Юнасом.
Ты успел на встречу?
Да. Это ты сообщила Эрике???
Это был единственный способ до тебя добраться.
Ловко.
Меня завтра перевозят в тюрьму.
Знаю.
С Сетью будет помогать Чума.
Отлично.
Остается только финал.
Микаэль мысленно кивнул.
Салли… мы сделаем все, что сможем.
Знаю. Ты предсказуем.
Ты, как всегда, мила.
Есть что-нибудь еще, что мне надо знать?
Нет.
Тогда мне надо закончить в Сети последнее дело.
О'кей. Счастливо.
Сусанн Линдер мгновенно проснулась от писка в наушнике — сработала сигнализация от детекторов движения, установленная в холле виллы Эрики Бергер. Сусанн поднялась на локте и увидела, что часы показывают 05.23. Тихо выскользнув из постели, она натянула джинсы, футболку и кроссовки. Сунула в задний карман баллончик со слезоточивым газом и прихватила дубинку.
Она беззвучно прошла мимо двери в спальню Эрики Бергер, отметив, что дверь закрыта и, следовательно, заперта.
Возле лестницы Сусанн остановилась и прислушалась. С первого этажа донеслось слабое потрескивание. Она медленно спустилась, а в холле вновь остановилась и прислушалась.
На кухне скрипнул стул. Зажав в руке дубинку, Сусанн беззвучно подошла к двери кухни и увидела лысого, небритого мужчину — он сидел за кухонным столом со стаканом апельсинового сока и читал «СМП». Почувствовав ее присутствие, он поднял взгляд и спросил:
— Черт возьми, кто вы такая?
Сусанн Линдер расслабилась и прислонилась к дверному косяку.
— Вы, вероятно, Грегер Бекман. Здравствуйте. Меня зовут Сусанн Линдер.
— Вот как. Вы собираетесь огреть меня по голове дубинкой или хотите стакан сока?
— С удовольствием, — ответила Сусанн, откладывая дубинку в сторону. — Я имею в виду сок.
Грегер Бекман потянулся к мойке за стаканом и налил ей из пакета сока.
— Я работаю в «Милтон секьюрити», — сказала Сусанн Линдер. — Пожалуй, будет лучше, если мое присутствие здесь вам объяснит ваша жена.
Грегер Бекман встал.
— С Эрикой что-то случилось?
— С ней все в порядке. Но тут были кое-какие неприятности. Мы пытались разыскать вас в Париже.
— В Париже? Я же, черт побери, был в Хельсинки.
— Вот оно что. Извините, но ваша жена думала, что вы в Париже.
— Это в следующем месяце.
Грегер направился к двери.
— Дверь спальни заперта. Если вы захотите ее открыть, вам потребуется код, — сказала Сусанн Линдер.
— Код?
Она назвала ему три цифры, которые следовало набрать, чтобы открыть дверь спальни. Он помчался на второй этаж, а Сусанн Линдер потянулась через стол и взяла оставленную им газету.
В воскресенье, в десять часов утра, к Лисбет Саландер зашел доктор Андерс Юнассон.
— Здравствуй, Лисбет.
— Здравствуй.
— Я хотел только предупредить, что полиция появится в районе обеда.
— О'кей.
— Тебя это, кажется, не слишком волнует.
— Не особенно.
— У меня для тебя подарок.
— Подарок? Чего ради?
— Ты была одной из моих самых занимательных пациенток за долгое время.
— Вот как, — с подозрением сказала Лисбет Саландер.
— Ты, как я понял, увлекаешься ДНК и генетикой.
— Кто тебе насплетничал… вероятно, психологиня.
Андерс Юнассон кивнул.
— Если тебе будет скучно в тюрьме… это последний писк в исследованиях ДНК.
Он протянул ей кирпич с названием «Спирали — загадки ДНК», написанный профессором Токийского университета Ёсито Такамурой. Лисбет Саландер открыла книгу и просмотрела оглавление.
— Красиво, — сказал она.
— Когда-нибудь было бы интересно узнать, как получилось, что ты читаешь статьи исследователей, которых не понимаю даже я.
Как только за Андерсом Юнассоном закрылась дверь, Лисбет достала карманный компьютер. Последний заход. Из архива отдела кадров «СМП» Лисбет выудила, что Петер Фредрикссон проработал в газете шесть лет. За это время он дважды подолгу болел: два месяца в 2003 году и три месяца в 2004-м. Причиной в обоих случаях являлось нервное переутомление. Предшественник Эрики Бергер Хокан Морандер один раз даже ставил вопрос о возможности дальнейшего пребывания Фредрикссона на должности ответственного секретаря редакции.
Болтовня, одна болтовня и ничего конкретного, за что можно зацепиться.
Без четверти двенадцать ее вызвал Чума.
Что?
Ты еще в больнице?
Догадайся.
Это он.
Ты уверен?
Он зашел в рабочий компьютер из дома полчаса назад. Я воспользовался случаем и залез в его домашний компьютер. У него на жестком диске сканированы фотографии Эрики Бергер.
Спасибо.
Она выглядит привлекательно.
Чума.
Я знаю. Что будем делать?
Он уже выложил снимки в Сети?
Насколько я вижу, нет.
Ты можешь заминировать его компьютер?
Уже. Если он попытается переслать снимки по электронной почте или выложит в Сети что-нибудь больше двадцати килобайтов, у него полетит жесткий диск.
Супер.
Я собираюсь поспать. Справишься дальше сама?
Как всегда.
Лисбет отсоединилась от ICQ. Бросив взгляд на часы, она поняла, что сейчас принесут обед. Она поспешно составила электронное сообщение и адресовала его на yahoo «Stolliga_Bordet».
Микаэль. Важно. Немедленно позвони Эрике Бергер и сообщи, что «Ядовитым пером» является Петер Фредрикссон.
Только она успела отослать сообщение, как в коридоре послышалось движение. Она подняла свой «Палм Тангстен Т3» и поцеловала экран. Потом выключила его и поместила в дырку за прикроватной тумбочкой.
— Здравствуй, Лисбет, — сказала от дверей адвокат Анника Джаннини.
— Здравствуй.
— Через несколько минут тебя заберет полиция. Я принесла тебе одежду. Надеюсь, размер подойдет.
Лисбет с подозрением посмотрела на несколько пар аккуратных темных брюк и светлые блузки.
Забирать Лисбет Саландер прибыли две одетые в форму женщины из гётеборгской полиции. В следственный изолятор она отправилась в сопровождении своего адвоката.
Когда они, выйдя из палаты, проходили по коридору, Лисбет заметила, что за ней с любопытством наблюдает несколько человек из персонала. Она им приветливо кивнула, и кто-то помахал в ответ рукой. Возле стойки дежурного как бы случайно оказался Андерс Юнассон. Они посмотрели друг на друга и кивнули. Лисбет отметила, что не успели они завернуть за угол, как Андерс Юнассон двинулся в сторону ее палаты.
Во время всей поездки Лисбет Саландер не сказала полицейским ни слова.
В воскресенье в семь часов утра Микаэль Блумквист закончил работу, закрыл ноутбук и немного посидел за письменным столом Лисбет Саландер, устремив перед собой невидящий взгляд.
Потом пошел в ее спальню и посмотрел на гигантскую двуспальную кровать. Через минуту он вернулся обратно в кабинет, взял мобильный телефон и позвонил Монике Фигуэроле.
— Привет. Это Микаэль.
— Привет. Ты уже встал?
— Я только что закончил работать и собираюсь ложиться спать. Хотел просто отметиться.
— Мужчины, которые звонят просто отметиться, всегда имеют задние мысли.
Он засмеялся.
— Блумквист, если хочешь, можешь приезжать спать сюда.
— Из меня будет плохая компания.
— Я как-нибудь это переживу.
Он взял такси и поехал на Понтоньергатан.
Эрика Бергер провела воскресенье в постели с Грегером Бекманом. Они лежали, разговаривая или подремывая, а ближе к вечеру оделись и совершили длинную прогулку до пристани и вокруг селения.
— Переход в «СМП» был ошибкой, — сказала Эрика Бергер, когда они вернулись домой.
— Не говори так. Сейчас тебе тяжело, но ты ведь знала, что так будет. Когда ты освоишься, все образуется.
— Дело не в работе. Справиться с ней я могу. Дело в отношении.
— Хм.
— Мне там не нравится. Но бросить все через несколько недель нельзя.
Она мрачно села за кухонный стол и уставилась прямо перед собой безразличным взглядом. Такой подавленной Грегер Бекман жену еще никогда не видел.
Инспектор уголовной полиции Ханс Фасте впервые лично встретился с Лисбет Саландер в воскресенье, в половине первого, когда женщина-полицейский из Гётеборга ввела ее в кабинет Маркуса Эрландера.
— До тебя, однако, оказалось нелегко добраться, — приветствовал подозреваемую Ханс Фасте.
Лисбет Саландер смерила его долгим взглядом и решила, что он идиот и факт его существования ее внимания не стоит.
— Инспектор полиции Гунилла Веринг будет сопровождать вас во время транспортировки в Стокгольм, — сказал Эрландер.
— Ага, — ответил Фасте. — Тогда сразу и отправимся. Саландер, там есть много желающих с тобой серьезно побеседовать.
Эрландер попрощался с Лисбет Саландер, но она не ответила.
Для простоты они решили отвезти заключенную на служебной машине. Гунилла Веринг села за руль. В начале пути Ханс Фасте сидел на переднем сиденье, повернув голову назад и пытаясь разговаривать с Лисбет Саландер. Но к тому времени, как они проезжали Алингсос, у него затекла шея и он от этой затеи отказался.
Лисбет Саландер рассматривала пейзаж за боковым стеклом и, казалось, вообще не замечала, что на свете есть инспектор Фасте.
«Телеборьян прав, — подумал Фасте. — Она же, черт побери, действительно умственно отсталая. Ничего, в Стокгольме мы это поправим».
Он периодически косился на Лисбет Саландер, стараясь составить себе представление о женщине, за которой так долго гонялся. Даже у Ханса Фасте возникли некоторые сомнения, когда он увидел эту хрупкую девушку. Он задумался над тем, сколько же она весит, но потом вспомнил, что она лесбиянка и, следовательно, не настоящая женщина.
Вместе с тем с сатанизмом, пожалуй, вышло преувеличение — на сатанистку она как-то не тянула.
Как это ни смешно, но он чувствовал, что с гораздо большим удовольствием арестовал бы ее за те три убийства, из-за которых ее первоначально разыскивали, поскольку управиться с пистолетом может и хрупкая девица, однако там подозрения уже были с нее сняты. Теперь же ее арестовали за причинение тяжких телесных повреждений заправилам «Свавельшё МК», в чем она без сомнения виновна, и имеются технические доказательства на случай, если она попробует отпираться.
Моника Фигуэрола разбудила Микаэля Блумквиста около часу дня. Перед этим она сидела на балконе, дочитывая книгу об античном восприятии бога, и доносящийся и из спальни храп Микаэля приносил ей чувство умиротворенности. Войдя в спальню и взглянув на него, она осознала, что увлеклась Микаэлем так, как уже несколько лет ни одним мужчиной не увлекалась.
Это чувство казалось приятным, но тревожным — ведь едва ли можно было надеяться, что Микаэль Блумквист сделается постоянной частью ее жизни.
Когда он проснулся, они отправились на Северную набережную озера Меларен и выпили кофе. Потом они вернулись к ней домой и до вечера занимались сексом. Микаэль ушел в семь часов, и в тот же миг, когда он поцеловал ее в щеку и закрыл за собой дверь, на Монику накатила тоска.
В восемь вечера воскресенья к Эрике Бергер наведалась Сусанн Линдер. Поскольку Грегер Бекман вернулся, ночевать у них она не собиралась, и ее визит с работой был никак не связан. За те несколько суток, пока она жила у Эрики в качестве ночного гостя и часами беседовала с ней на кухне, они успели сблизиться. Сусанн симпатизировала Эрике и видела, что та в полном отчаянии, хотя и старается не подавать виду. С делано невозмутимым видом Эрика каждый день отправлялась на работу, но на самом деле все ее существо было переполнено страхом.
Сусанн Линдер подозревала, что этот страх внушают Эрике не только действия «Ядовитого пера». Однако опеку над Эрикой Бергер никто на нее не возлагал и проблемы последней ее не касались. Сусанн поехала к Бергер, просто чтобы ее навестить и узнать, все ли в порядке. Она нашла Эрику с мужем на кухне, тихими и подавленными. Казалось, они провели воскресенье за обсуждением каких-то серьезных вещей.
Грегер Бекман поставил кофе. Не успела Сусанн Линдер пробыть у них и несколько минут, как у Эрики зазвонил мобильный телефон.
Каждый раз, как раздавался звонок, Эрика Бергер брала трубку с ожиданием разразившейся катастрофы.
— Бергер.
— Привет, Рикки.
— Привет, Микке.
— Саландер сегодня вечером перевезли в следственный изолятор Гётеборга, чтобы дожидаться завтрашней транспортировки в Стокгольм.
— Ясно.
— Она передала… сообщение для тебя.
— Вот как?
— Оно весьма таинственное.
— Какое?
— Она говорит, что «Ядовитым пером» является Петер Фредрикссон.
Эрика Бергер десять секунд просидела молча. «Это невозможно. Петер не таков. Должно быть, Саландер ошиблась», — отрывочно мелькало у нее в голове.
— Что-нибудь еще?
— Нет. Только это. Ты понимаешь, о чем речь?
— Да.
— Рикки, чем вы там с Лисбет занимаетесь? Она звонила тебе, чтобы навести меня на Телеборьяна и…
— Спасибо, Микке. Поговорим позже.
Она выключила мобильный телефон и посмотрела на Сусанн Линдер совершенно безумным взглядом.
— Рассказывай, — сказала та.
Сусанн Линдер испытывала противоречивые чувства. Эрика Бергер внезапно получила известие о том, что «Ядовитым пером» является ее ответственный секретарь Петер Фредрикссон. Когда она об этом рассказывала, слова лились из нее прямо потоком. А потом Сусанн Линдер спросила, каким образом она узнала, что ее маньяк — Фредрикссон.
Тут Эрика Бергер вдруг сразу замолчала, и вид у нее сделался растерянный.
— Я не могу рассказать…
— Что ты имеешь в виду?
— Сусанн, я знаю, что «Ядовитое перо» — Фредрикссон. Но не могу объяснить, откуда получила эту информацию. Что мне делать?
— Чтобы я смогла тебе помочь, ты должна мне все рассказать.
— Я… я не могу. Ты не понимаешь.
Эрика Бергер поднялась и встала возле кухонного окна, спиной к Сусанн Линдер. Наконец она снова обернулась.
— Я поеду к этому дьяволу домой.
— Нет, черт побери. Тебе нельзя никуда ехать, особенно домой к человеку, которого мы подозреваем в том, что он тебя дико ненавидит.
На лице Эрики Бергер читалась растерянность.
— Сядь. Расскажи, что произошло. Это ведь звонил Микаэль Блумквист?
Эрика кивнула.
— Я… днем попросила одного хакера проверить домашние компьютеры персонала.
— Ага. Тем самым ты, вероятно, совершила тяжкое преступление в сфере информационных технологий. И теперь не хочешь говорить, кто этот хакер.
— Я пообещала не рассказывать… Это касается других людей. Одного материала, над которым работает Микаэль.
— А Блумквист знает о «Ядовитом пере»?
— Нет, он только передал информацию.
Сусанн Линдер склонила голову набок и пристально посмотрела на Эрику Бергер. Вдруг у нее в голове образовалась ассоциативная цепочка.
Эрика Бергер. Микаэль Блумквист. «Миллениум». Таинственные полицейские, которые вторгались в квартиру Блумквиста и прослушивали ее. Сусанн Линдер следила за наблюдателями. Блумквист как одержимый работает над материалом о Лисбет Саландер.
То, что Лисбет Саландер ас компьютерного дела, в «Милтон секьюрити» знали все. Никто не понимал, откуда у нее такие навыки, и Сусанн никогда не слышала о том, что Саландер является хакером. Но Драган Арманский как-то говорил, что, занимаясь изучением личных обстоятельств, Саландер подавала совершенно обескураживающие отчеты. Хакер…
Но ведь Саландер лежит взаперти в Сальгренской больнице.
Это безумие.
— Мы говорим о Саландер? — спросила Сусанн Линдер.
У Эрики Бергер сделался такой вид, будто ее поразило молнией.
— Я не имею права обсуждать, откуда пришла информация. Ни единым словом.
Сусанн Линдер вдруг фыркнула.
Это Саландер. Подтвердить отчетливее Бергер просто не могла. Она совершенно выбита из равновесия.
Но это же невозможно.
Что, черт побери, происходит?
Получается, что, находясь в заключении, Лисбет Саландер взялась выяснить, кто является «Ядовитым пером». Это чистое безумие.
Сусанн Линдер интенсивно размышляла.
Что было в истории Лисбет Саландер правдой, а что нет, она не имела ни малейшего представления. Они встречались от силы раз пять в то время, когда Саландер работала в «Милтон секьюрити», и ни разу не обменялись ни одним словом не по служебным поводам. Она считала Саландер угрюмым, необщительным и неприятным в общении человеком, с настолько прочной скорлупой, что ее не взял бы даже бур. Сусанн также замечала, что Драган Арманский взял Лисбет Саландер под свое крыло. А поскольку Арманского Сусанн Линдер уважала, она предполагала, что для подобного отношения к этой угрюмой девушке у него имеются веские причины.
И вот она заявляет, что «Ядовитым пером» является Петер Фредрикссон.
Действительно ли она права? Есть ли доказательства?
Потом Сусанн Линдер в течение двух часов расспрашивала Эрику Бергер обо всем, что той известно о Петере Фредрикссоне, какова его роль в «СМП» и какие у них сложились отношения. От ответов ей легче не стало.
Эрика Бергер пребывала в полной растерянности и мучилась, не зная, как ей теперь быть. Ей хотелось поехать к Фредрикссону домой и в лицо спросить, что все это значит, но она сомневалась, что такой поступок будет правильным. В конце концов Сусанн Линдер убедила ее не спешить с обвинениями — если Петер Фредрикссон невиновен, Бергер будет выглядеть полной идиоткой — и пообещала разобраться сама. О своем обещании она пожалела в тот же миг, когда его произнесла, поскольку не имела представления, как ей следует действовать.
Припарковав свой старенький «фиат страда» максимально близко к дому Петера Фредрикссона в Фисксэтре, она заперла машину и огляделась. Она не имела четкого плана, но полагала, что ей следует зайти к нему и каким-то образом заставить его ответить на ряд вопросов. При этом она отдавала себе отчет, что это все выходит далеко за рамки ее должностных обязанностей в «Милтон секьюрити» и что Драган Арманский пришел бы в бешенство, если бы узнал, чем она занимается.
Но этот план, и сам по себе не блестящий, рухнул еще до того, как она попыталась претворить его в жизнь.
В тот же миг, как она зашла во двор и стала приближаться к подъезду, дверь открылась и оттуда вышел человек — это и был Петер Фредрикссон, Сусанн Линдер тотчас узнала его по фотографии с персонального сайта, который изучала в компьютере Эрики Бергер. Они шли навстречу друг другу и вскоре разминулись. Петер Фредрикссон скрылся в подземном гараже. Остановившись, Сусанн Линдер посмотрела ему вслед. Бросив взгляд на часы, она отметила, что уже около одиннадцати вечера, и довольно странно, что Петер Фредрикссон куда-то собирается. Она побежала обратно к машине.
После того как Эрика Бергер отсоединилась, Микаэль Блумквист долго сидел, глядя на мобильный телефон. Его очень интересовало, что происходит. Он растерянно посмотрел на компьютер Лисбет Саландер, но к этому времени ее уже должны были перевести в Гётеборгскую тюрьму и связаться с ней возможности уже не представится.
Он открыл синий Т10 и позвонил Идрису Хиди в Ангеред.
— Здравствуйте. Это Микаэль Блумквист.
— Здравствуйте, — отозвался Идрис Хиди.
— Я хочу сообщить, что вы можете прекратить выполнять мое поручение.
Идрис Хиди молча кивнул. Он уже вычислил, что Микаэль Блумквист ему позвонит, поскольку Лисбет Саландер перевезли в следственный изолятор.
— Понятно, — сказал он.
— Мобильный телефон можете оставить себе, как мы и договаривались. Оставшиеся деньги я вышлю вам на неделе.
— Спасибо.
— Это я должен благодарить вас за помощь.
Закончив разговор, Микаэль открыл ноутбук и принялся за работу. События последних дней привели к необходимости переделывать солидную часть рукописи и добавлять совершенно новый материал.
Он вздохнул.
В четверть двенадцатого Петер Фредрикссон припарковался в трех кварталах от дома Эрики Бергер. Сусанн Линдер, уже понимая, куда он направляется, держала дистанцию, чтобы не привлекать к себе внимания. Через две с лишним минуты она проехала мимо его машины и отметила, что та уже пуста. Миновав дом Эрики Бергер, Сусанн припарковалась чуть подальше, чтобы ее не было видно. От волнения у нее вспотели ладони.
Она достала коробочку и сунула в рот порцию жевательного табака.
Потом открыла дверцу машины и огляделась. Как только Сусанн осознала, что Фредрикссон движется в сторону Сальтшёбадена, она сразу поняла, что информация Саландер верна. Как именно Саландер действовала, она не знала, но уже больше не сомневалась в том, что «Ядовитым пером» является именно Фредрикссон. Судя по всему, ехал он в Сальтшёбаден не ради развлечения, а явно что-то затевал.
Будет здорово, если ей удастся поймать его с поличным.
Она вынула из бокового отделения на дверце машины телескопическую дубинку и повертела ее в руках. Потом нажала на предохранитель на рукоятке, выпустила тяжелую стальную пружину и сжала зубы.
Вот почему она ушла из патрульной службы.
В одном-единственном случае ее охватил безумный приступ ярости, когда патруль в третий раз за три дня выехал по адресу в местечке Хегерстен: женщина опять позвонила в полицию с криком о помощи, поскольку ее избил муж. И в точности как в первых двух случаях, к моменту прибытия патруля ситуация уже успела нормализоваться.
Они в очередной раз вывели мужа на лестницу и стали беседовать с женщиной. Нет, подавать заявление в полицию она не хочет. Нет, это недоразумение. Нет, он хороший… на самом деле это ее вина. Она его спровоцировала…
Все это время мерзавец стоял, ухмыляясь и глядя Сусанн Линдер прямо в глаза.
Она не могла объяснить, почему так поступила. Но внезапно ее просто прорвало — она выхватила дубинку и ударила его по губам. Первый удар оказался несильным. Губа у него раздулась, и он присел. В течение следующих десяти секунд — пока коллеги не обхватили ее и силой не вытащили на улицу — она бешено колотила его дубинкой по спине, почкам, бедрам и плечам.
Де́ла возбуждать так и не стали. Сусанн тем же вечером уволилась, поехала домой и неделю прорыдала. Потом она взяла себя в руки и пришла к Драгану Арманскому. Она рассказала о содеянном и о причинах увольнения из полиции. Ей хотелось устроиться на работу. Арманский засомневался и попросил время на обдумывание. Сусанн уже оставила надежду, когда шесть недель спустя он позвонил ей и сказал, что готов ее испытать.
Сусанн Линдер состроила суровую гримасу и засунула телескопическую дубинку за пояс. Она проверила, на месте ли баллончик со слезоточивым газом в правом кармане куртки и хорошо ли завязаны шнурки кроссовок. Потом вернулась назад к дому Эрики Бергер и зашла на участок.
Она знала, что на заднем дворе детекторы движения еще не установили, и беззвучно перемещалась по газону вдоль живой изгороди на границе участка. Фредрикссона видно не было. Обойдя вокруг дома, она замерла и внезапно увидела, как он тенью скользнул в полумраке возле студии Грегера Бекмана.
Он не понимает, какой идиотизм с его стороны сюда возвращаться. Просто не может удержаться.
Сидя на корточках, он пытался заглянуть через щель в занавесках в примыкающую к гостиной комнату. Потом переместился на открытую террасу и стал всматриваться в дом через щель в опущенных жалюзи, рядом с панорамным окном, по-прежнему закрытым фанерой.
Внезапно Сусанн Линдер улыбнулась.
Пока он стоял к ней спиной, она проскользнула через двор к углу дома и спряталась у фронтона за двумя кустами смородины. Сквозь ветки обзор открывался неважный, но все же она его видела. Со своего места Фредрикссон, вероятно, мог наблюдать внутри дома холл и даже кусочек кухни. Там он, надо думать, обнаружил нечто интересное, поскольку двинулся дальше только минут через десять. И оказался совсем рядом с Сусанн Линдер.
Когда он обогнул угол дома и прошел мимо нее, Сусанн Линдер встала во весь рост и негромко его окликнула:
— Привет, Фредрикссон.
Он резко остановился и обернулся к ней.
Его глаза сверкнули в темноте. Видеть его лица она не могла, но слышала, что от потрясения он затаил дыхание.
— Мы можем пойти по простому пути или же по сложному, — сказала она. — Сейчас мы отправимся к вашей машине и…
Он развернулся и собрался бежать.
Сусанн Линдер подняла дубинку и нанесла сокрушительный болезненный удар по внешней стороне его левого колена.
Он сдавленно вскрикнул и упал.
Сусанн занесла дубинку для следующего удара, но удержалась, спиной почувствовав взгляд Драгана Арманского.
Она наклонилась, перевернула пленника на живот и придавила коленом пониже спины. Потом схватила его за правую руку, заломила ее на спину и надела наручник. Фредрикссон был слабым и никакого сопротивления не оказал.
Эрика Бергер погасила свет в гостиной и, прихрамывая, пошла на второй этаж. Костыли ей больше не требовались, но ступня по-прежнему болела, когда Эрика переносила на нее вес. Грегер Бекман выключил свет на кухне и последовал за женой. Ему еще не доводилось видеть Эрику Бергер такой несчастной — казалось, никакие его слова не приносили ей облегчения и не могли приглушить страх.
Она разделась, заползла в постель и повернулась к нему спиной.
— Ты ни в чем не виноват, Грегер, — сказала она, услышав, что он тоже укладывается.
— Ты плохо себя чувствуешь, — откликнулся он. — Я хочу, чтобы ты несколько дней посидела дома.
Он обнял ее за плечи. Она не пыталась его оттолкнуть, но оставалась безучастной. Он наклонился, осторожно поцеловал ее в шею и обнял покрепче.
— Ты ничего не можешь сказать или сделать для облегчения ситуации. Я знаю, что мне необходим перерыв. Я чувствую себя так, будто села на скорый поезд и обнаружила, что перепутала платформу.
— Мы можем несколько дней провести на яхте. Уехать от всего этого.
— Нет. Уезжать мне нельзя.
Она обернулась к нему.
— Сбежать — это самое глупое, что я могу сейчас сделать. Я должна разобраться с проблемами. А потом мы сможем уехать.
— О'кей, — сказал Грегер. — От меня явно не много помощи.
Она слабо улыбнулась.
— Да. Не много. Но спасибо за то, что ты здесь. Я тебя безумно люблю, ты же знаешь.
Он кивнул.
— Не могу поверить в то, что это Петер Фредрикссон, — сказала Эрика Бергер. — Я никогда не чувствовала с его стороны ни малейшей враждебности.
Увидев, что на первом этаже гасят свет, Сусанн Линдер подумала, не позвонить ли в дверь к Эрике Бергер. Потом опустила взгляд на Петера Фредрикссона. Тот пока не произнес ни единого слова и держался абсолютно пассивно. Она надолго задумалась и затем приняла решение.
Наклонившись, она ухватилась за наручники, подняла Фредрикссона на ноги и прислонила к стене.
— Стоять можешь? — спросила она.
Он не ответил.
— О'кей, тогда мы упростим дело. Если окажешь сопротивление, я точно так же обработаю тебе правую ногу. А если сопротивление повторится, я переломаю тебе руки. Ты меня понял?
Она уловила, что он часто дышит. Испугался?
Толкая его перед собой, она вывела его на улицу и повела к стоящей за три квартала машине. Он хромал, и ей приходилось его поддерживать. Когда они подошли к его машине, им встретился какой-то человек, выгуливающий собаку, — остановившись, он стал разглядывать наручники Петера Фредрикссона.
— Полицейская операция, — решительным голосом заявила Сусанн Линдер. — Идите домой.
Она поместила Фредрикссона на заднее сиденье и повезла обратно в Фисксэтру. Была половина первого ночи, и на пути к его парадной им никто не встретился. Сусанн Линдер выудила у него ключи и повела пленника по лестнице в расположенную на третьем этаже квартиру.
— Вы не имеете права заходить ко мне в квартиру, — сказал Петер Фредрикссон, впервые подав голос с тех пор, как она надела на него наручники. — Вы не имеете права. У вас должно быть разрешение на обыск…
— Я не из полиции, — тихим голосом произнесла она.
Он уставился на нее с недоверием.
Сусанн Линдер ухватила его за рубашку, завела, толкая впереди себя, в гостиную и пихнула на диван. В трехкомнатной квартире царил идеальный порядок, слева от гостиной располагалась спальня, по другую сторону от прихожей — кухня, а к гостиной примыкал маленький кабинет.
Заглянув в кабинет, она с облегчением вздохнула.
Услышав, что Петер Фредрикссон зашевелился, она вернулась в гостиную и поймала его, ударила, затащила в кабинет, усадила на пол и велела:
— Сиди смирно!
Потом она пошла на кухню, отыскала большой бумажный пакет из магазина «Консум» и по одной сняла со стены все фотографии. Разорванный альбом и дневники Эрики Бергер вскоре тоже нашлись.
— Где видеозапись? — спросила она.
Петер Фредрикссон не ответил. Сусанн Линдер вышла в гостиную и включила телевизор. В видеомагнитофоне имелась кассета, но Сусанн пришлось немного повозиться, чтобы найти на пульте видеоканал.
Она вынула видеокассету и долго проверяла, не копировал ли он ее.
Обнаружив старые любовные письма Бергер и материалы о Боргшё, она переключилась на компьютер Петера Фредрикссона. К персональному компьютеру IBM у него подсоединен сканер «Микротек». Приподняв крышку сканера, Сусанн нашла забытую фотографию, изображавшую Эрику Бергер на вечеринке в клубе «Экстрим», судя по баннеру на стене, посвященной празднованию Нового 1986 года.
Включив компьютер, она обнаружила, что он защищен паролем.
— Какой у тебя пароль? — спросила она.
Петер Фредрикссон, со злобным видом сидевший на полу, не пожелал с ней разговаривать.
Сусанн Линдер вдруг совершенно успокоилась. Она знала, что с формальной точки зрения весь вечер совершала преступление за преступлением, включая то, что можно классифицировать как противоправное принуждение и даже грубое похищение человека. Но ей было наплевать. Она почти ликовала.
Пожав плечами, она вытащила из кармана швейцарский армейский нож. Отсоединила все кабели, повернула компьютер к себе задней стенкой и вскрыла его при помощи крестовой отвертки. На то, чтобы разобрать аппарат и извлечь жесткий диск, потребовалось пятнадцать минут.
Сусанн огляделась по сторонам. Она уже собрала все, но на всякий случай тщательно проверила ящики письменного стола, пачки бумаг и книжные полки. Внезапно ее взгляд упал на лежащий на подоконнике школьный альбом — из гимназии Юшхольма[219] датированный 1978 годом. «Кажется, Эрика Бергер родом из юшхольмской знати», — вспомнила Сусанн, открыла альбом и начала один за другим просматривать страницы выпускных классов.
Она нашла восемнадцатилетнюю Эрику Бергер в студенческой кепочке, с солнечной улыбкой и ямочками на щеках. Она была одета в тонкое белое хлопчатобумажное платье и держала в руках букет цветов, являя собой воплощение невинной юной отличницы.
Нужную связь она чуть было не упустила, но на следующей странице что-то зацепило ее взгляд. По фотографии Сусанн бы его ни за что не узнала, однако подпись не оставляла места сомнениям. Петер Фредрикссон. Он учился в параллельном классе с Эрикой Бергер. Перед Сусанн предстал тощий юноша с серьезным лицом, смотревший в объектив из-под козырька.
Она подняла глаза и встретилась взглядом с Петером Фредрикссоном.
— Она уже тогда была шлюхой.
— Очаровательно, — сказала Сусанн Линдер.
— Она трахалась в школе со всеми парнями подряд.
— Сомневаюсь.
— Она была проклятой…
— Не продолжай. Что произошло? Тебе не удалось забраться к ней в трусики?
— Она меня игнорировала. Смеялась надо мной. А начав работать в «СМП», меня даже не узнала.
— Да-да, — произнесла Сусанн Линдер. — У тебя наверняка было скучное детство. Может, поговорим серьезно?
— Что вам надо?
— Я не из полиции, — сказала Сусанн Линдер. — Я из тех, кто занимается такими, как ты.
Она подождала, предоставив его фантазии поработать.
— Я хочу знать, выложил ли ты ее фотографии где-нибудь в Интернете?
Он помотал головой.
— Точно?
Он кивнул.
— Эрика Бергер будет сама решать, подавать ли ей на тебя заявление в полицию за преследования, угрозу насилия и нарушение неприкосновенности жилища или пойти на мировое соглашение.
Он промолчал.
— Если она решит на тебя наплевать — а я считаю, что большего ты и не заслуживаешь, — то я буду за тобой приглядывать.
Она подняла телескопическую дубинку.
— Если ты еще когда-нибудь приблизишься к дому Эрики Бергер, пошлешь ей какой-нибудь мейл или нарушишь ее покой каким-либо иным способом, я к тебе вернусь. Я тебя так изувечу, что родная мать не узнает. Ты меня понял?
Он промолчал.
— У тебя имеется возможность повлиять на финал этой истории. Хочешь узнать какая?
Он кивнул.
— В таком случае я рекомендую Эрике Бергер отпустить тебя на все четыре стороны. Ходить на работу можешь больше не утруждаться. Ты уволен, прямо с этой минуты.
Он кивнул.
— Ты исчезнешь из ее жизни и из Стокгольма. Мне наплевать на то, как ты поступишь и где окажешься. Поищи работу в Гётеборге или Мальме. Скажись больным. Делай, что хочешь. Но оставь Эрику Бергер в покое.
Он кивнул.
— Договорились?
Петер Фредрикссон вдруг заплакал.
— Я не хотел ей зла, — сказал он. — Я хотел только…
— Ты хотел только превратить ее жизнь в ад, и ты в этом преуспел. Даешь мне слово?
Он кивнул.
Она наклонилась, перевернула его на живот и освободила ему руки. Потом взяла пакет из «Консума», заключавший в себе всю жизнь Эрики Бергер, и ушла, оставив Фредрикссона лежать на полу.
Из парадной Фредрикссона Сусанн Линдер вышла в половине третьего ночи. Она подумала было отложить дело до завтра, но решила, что, если бы речь шла о ней самой, она предпочла бы узнать новости прямо ночью. Кроме того, ее машина так и осталась в Сальтшёбадене. Сусанн позвонила и вызвала такси.
Грегер Бекман открыл дверь еще прежде, чем она успела нажать на звонок. Он был в джинсах и, казалось, даже не ложился спать.
— Эрика не спит? — спросила Сусанн Линдер.
Грегер помотал головой.
— Есть что-нибудь новое? — поинтересовался он.
Она кивнула и улыбнулась ему.
— Заходи. Мы сидим на кухне и разговариваем.
Они зашли в дом.
— Привет, Бергер, — сказала Сусанн Линдер. — Тебе следует научиться иногда спать.
— Что случилось?
Она протянула пакет из «Консума».
— Петер Фредрикссон обещает в дальнейшем оставить тебя в покое. Одному дьяволу известно, можно ли ему доверять, но, если он сдержит слово, нам всем это дешевле обойдется, чем возиться с заявлением в полицию и судом. Решать тебе.
— Значит, это действительно он?
Сусанн Линдер кивнула. Грегер Бекман стал разливать кофе, но Сусанн отказалась — за последние дни она выпила слишком много кофе. Вместо этого она села и рассказала о событиях этой ночи.
Эрика Бергер долго сидела молча. Потом встала, поднялась на второй этаж и, вернувшись со школьным альбомом, принялась внимательно всматриваться в лицо Петера Фредрикссона.
— Я его помню, — сказала она под конец. — Но я представления не имела, что он и есть тот самый Петер Фредрикссон, который работает в «СМП». Я даже не помнила его имени, пока не посмотрела в альбом.
— Что же произошло? — поинтересовалась Сусанн Линдер.
— Ничего. Абсолютно ничего. Он был молчаливым и совершенно неинтересным парнем из параллельного класса. Кажется, мы вместе изучали какой-то предмет. Французский, если я правильно помню.
— Он сказал, что ты его игнорировала.
Эрика кивнула.
— Вероятно, да. Он не принадлежал к числу моих знакомых и не входил в нашу компанию.
— Вы его травили или что-нибудь в этом роде?
— Видит бог, нет. Я всегда не выносила травли. У нас в гимназии проводились кампании против травли, а я была председателем ученического совета. Даже не могу припомнить, чтобы он когда-нибудь со мной заговаривал или чтобы я обменялась с ним хоть словом.
— О'кей, — сказала Сусанн Линдер. — Все равно он явно затаил на тебя обиду. Он дважды подолгу находился на больничном по поводу стресса и полного изнеможения. Возможно, для больничных листов имелись и другие причины, о которых нам неизвестно.
Она встала и надела кожаную куртку.
— Его жесткий диск я оставлю у себя. С формальной точки зрения он является краденым имуществом, и ему незачем находиться здесь. Не волнуйся, я его обезврежу, как только окажусь дома.
— Сусанн, подожди… Как же мне тебя отблагодарить?
— Ну, можешь вступиться, когда гнев Арманского обрушится на меня, подобно грому.
Эрика пристально посмотрела на нее.
— Тебе за это здорово достанется?
— Не знаю… честно говоря, не знаю.
— Давай мы тебе заплатим за…
— Нет. Но Арманский, возможно, выставит за эту ночь счет. Надеюсь, что он так и поступит, поскольку это будет означать, что он одобрил мои действия и, следовательно, не намеревается меня выгнать.
— Я прослежу за тем, чтобы он выставил счет.
Эрика Бергер встала и заключила Сусанн Линдер в объятия.
— Спасибо, Сусанн. Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, ты всегда можешь на меня рассчитывать. Чего бы это ни касалось.
— Спасибо. Проследи, чтобы эти фотографии не валялись где попало. Кстати, «Милтон секьюрити» занимается установкой очень крутых сейфов.
Эрика Бергер улыбнулась.
В понедельник Эрика Бергер проснулась в шесть утра. Хоть она и проспала от силы час, чувствовала она себя на удивление отдохнувшей. Видимо, это была какая-то особая реакция организма. Впервые за несколько месяцев она надела спортивный костюм и в бешеном темпе пробежалась до пристани. Правда, бежать быстро получилось только метров сто, пока поврежденная пятка не разболелась настолько, что Эрике пришлось сбавить скорость и дальше двигаться более спокойно.
Она чувствовала себя заново рожденной, и даже боль в ноге, возникавшая при каждом шаге, доставляла ей чуть ли не наслаждение. Будто бы смерть, подойдя к ее двери, в последний миг передумала и проследовала к соседнему дому. Эрика просто не могла понять, как ей могло настолько повезти, что Петер Фредрикссон просидел над ее снимками четверо суток, ничего при этом не предприняв. Сканирование свидетельствовало о том, что он вынашивал какие-то планы, но осуществить их не успел.
Что бы ни случилось, она в этом году сделает Сусанн Линдер какой-нибудь дорогой и неожиданный рождественский подарок. Придумает что-нибудь особенное.
В половине восьмого, оставив Грегера спать дальше, Эрика села в «БМВ» и поехала в редакцию «СМП». Поставив машину в гараж, она поднялась на лифте в редакцию, уселась в стеклянной клетке и первым делом позвонила охраннику.
— Петер Фредрикссон вчера уволился из «СМП», — сказала она. — Найдите большую коробку, соберите его личные вещи и проследите за тем, чтобы их доставили ему уже в первой половине дня.
Эрика посмотрела на информационную стойку. Только что вошедший Андерс Хольм встретил ее взгляд и кивнул.
Она кивнула в ответ.
Хольм, конечно, засранец, но после их стычки несколько недель назад он перестал осложнять ей жизнь. Если он будет и дальше демонстрировать такое позитивное отношение, то, возможно, останется на должности начальника информационного отдела. Возможно.
Она чувствовала, что в силах переломить ситуацию.
В 08.45 она мельком увидела Боргшё, когда тот выходил из лифта и удалялся по внутренней лестнице к себе в кабинет, расположенный этажом выше. «Я должна поговорить с ним сегодня же», — напомнила она себе.
Сходив за кофе, Эрика просмотрела утреннюю служебную записку. Утро выдалось небогатым на новости. Единственным, что привлекло внимание, оказалась маленькая заметка, деловым тоном сообщавшая о переводе Лисбет Саландер в следственный изолятор Гётеборга. Эрика одобрила материал и переслала его Андерсу Хольму.
В 08.59 позвонил Боргшё.
— Бергер. Зайдите ко мне в кабинет, немедленно.
Сказав это, он положил трубку.
Когда Эрика Бергер открыла дверь в его кабинет, Магнус Боргшё сидел с белым лицом. Он встал, повернулся к ней и швырнул на стол пачку бумаг.
— Что это, черт возьми, такое? — проревел он.
Сердце Эрики Бергер ушло в пятки. Ей достаточно было только взглянуть на обложку, чтобы понять, что именно Боргшё обнаружил в утренней почте.
С фотографиями Фредрикссон ничего сделать не успел. Но он успел отправить Боргшё статью Хенри Кортеса.
Она села напротив него и спокойно ответила:
— Это статья, написанная журналистом Хенри Кортесом, которую журнал «Миллениум» собирался дать в номер, вышедший неделю назад.
Боргшё был вне себя.
— Что вы, черт подери, себе позволяете? Я сам привел вас в «СМП», а вы первым делом начинаете интриговать. Да вы просто какая-то медийная шлюха!
Глаза Эрики Бергер сузились, она вся похолодела. Слова «шлюха» с нее уже хватило.
— Неужели вы действительно верите в то, что кто-нибудь станет с этим считаться? Думаете, что вам удастся при помощи этой пустой болтовни отправить меня в отставку? И какого черта было посылать мне эту писанину анонимно?
— Дело обстоит совсем не так, Боргшё.
— В таком случае расскажите, как оно обстоит.
— Статью вам послал Петер Фредрикссон. Он со вчерашнего дня уволен из «СМП».
— Дьявол, о чем это вы говорите?
— Долгая история. Но я держала статью при себе уже больше двух недель, пытаясь придумать, как мне лучше с вами о ней поговорить.
— За этим текстом стоите вы.
— Нет, не я. Собрал материал и написал статью Хенри Кортес. Я о ней ничего не знала.
— И вы хотите, чтобы я в это поверил?
— Как только мои коллеги из «Миллениума» обнаружили, что текст касается вас, Микаэль Блумквист приостановил его публикацию, позвонил мне и передал копию статьи, чтобы я могла решить, как выйти из этой истории с наименьшими потерями. У меня статью выкрали, и теперь она оказалась у вас. В «Миллениуме» хотели дать мне шанс поговорить с вами до ее публикации, а публиковать статью предполагается в августе.
— Я еще никогда не встречал такой бесстыжей журналистки. Вы обскакали всех.
— О'кей. Раз уж вы прочитали репортаж, может быть, вы заодно просмотрели и материалы журналистского расследования. К статье Кортеса не подкопаешься, ее вполне можно публиковать. И вам это известно.
— Что это, черт возьми, должно означать?
— Если вы останетесь председателем правления к моменту, когда «Миллениум» опубликует статью, «СМП» это сильно повредит. Я отчаянно размышляла, пытаясь найти выход, но так и не нашла.
— Что вы хотите сказать?
— Вам необходимо уйти.
— Вы шутите? Я не сделал ничего такого, что противоречит закону.
— Магнус, неужели вы действительно не понимаете масштабов этого разоблачения? Не заставляйте меня созывать правление, это приведет только к лишнему позору.
— Вам не придется ничего созывать. Ваша работа в «СМП» закончена.
— Сорри. Уволить меня может только правление. Пожалуйста, приглашайте их на экстренное заседание. Я бы предложила прямо сегодня во второй половине дня.
Боргшё обошел вокруг стола и встал так близко к Эрике Бергер, что она ощущала его дыхание.
— Бергер… у тебя еще есть шанс остаться здесь. Отправляйся к своим проклятым приятелям из «Миллениума» и проследи за тем, чтобы эта статейка никогда не увидела свет. Если справишься с этим, я, возможно, забуду все то, что ты натворила.
Эрика Бергер вздохнула.
— Магнус, вы просто не понимаете серьезности ситуации. Я не имею никакого влияния на то, что публикует «Миллениум». Что бы я ни говорила, статью все равно опубликуют. Меня интересует только то, как это скажется на «СМП». Поэтому вы должны уйти.
Боргшё оперся руками о спинку кресла и наклонился к Эрике.
— Твои приятели из «Миллениума», возможно, призадумаются, если узнают, что в тот же миг, как они предадут эту чушь огласке, тебя отсюда выгонят.
Он вновь выпрямился.
— Я сегодня еду на совещание в Норрчёпинг. — Он посмотрел на нее и со значением добавил. — Со «СвеаБюгг».
— Вот как.
— Когда я завтра вернусь, ты доложишь мне, что с этим покончено. Ясно?
Он надел пиджак. Эрика Бергер наблюдала за ним, прищурив глаза.
— Выполнишь аккуратненько, может, и удержишься в «СМП». А теперь освободи мой кабинет.
Она встала, вернулась обратно в стеклянную клетку и в течение двадцати минут сидела в кресле абсолютно неподвижно. Потом подняла трубку и попросила Андерса Хольма зайти. Памятуя прошлые ошибки, он появился в течение минуты.
— Садитесь.
Андерс Хольм поднял брови и сел.
— Ну, в чем я провинился на этот раз? — иронично поинтересовался он.
— Андерс, это мой последний день в «СМП». Я сейчас подаю заявление об уходе. Во время ланча я приглашу вице-председателя и остальных членов правления на заседание.
Он уставился на нее с неподдельным изумлением.
— Я буду рекомендовать вас в качестве исполняющего обязанности главного редактора.
— Что?
— Вы не против?
Андерс Хольм откинулся на спинку стула и посмотрел на Эрику Бергер.
— Я, черт возьми, никогда не хотел становиться главным редактором, — сказал он.
— Я знаю. Но у вас достаточно жесткая хватка, и ради публикации хорошего материала вы пойдете по трупам. Мне бы только хотелось, чтобы у вас было побольше мозгов.
— Что все-таки произошло?
— У нас с вами разный стиль работы. Мы с вами все время ругались по поводу того, как следует подавать материал, и тут мы никогда не сойдемся.
— Да, — сказал он. — Мы никогда не сойдемся. Но возможно, мой стиль старомоден.
— Я не уверена, что «старомоден» правильное слово. Вы классный специалист в области информации, но ведете себя как засранец. В этом нет никакой необходимости. Но больше всего мы ссорились из-за вашей убежденности в том, что на оценку новостей не должны влиять личные пристрастия и что вы как начальник информационного отдела не должны подобного допускать.
Эрика Бергер вдруг язвительно улыбнулась Андерсу Хольму, потом открыла сумку и достала оригиналы материалов о Боргшё.
— Давайте проверим ваше чутье на новости. У меня имеется статья, полученная от Хенри Кортеса, сотрудника «Миллениума». Я сегодня утром решила, что мы дадим эту статью как главный материал дня.
Она бросила папку Хольму на колени.
— Вы — начальник информационного отдела. Будет интересно узнать, разделяете ли вы мою оценку данной новости.
Андерс Хольм открыл папку и принялся читать. Уже после первых строк его глаза расширились, он выпрямился на стуле и посмотрел на Эрику Бергер в упор. Потом опустил глаза и прочел статью от начала до конца, затем открыл и стал внимательно читать документацию, на что ушло двадцать минут. Потом он медленно отложил папку в сторону.
— Разразится грандиозный скандал.
— Знаю. Поэтому я сегодня подаю заявление об уходе. «Миллениум» предполагал напечатать статью в июньском номере, но Микаэль Блумквист наложил вето. Он дал текст мне, чтобы я могла поговорить с Боргшё до выхода статьи.
— И?
— Боргшё приказал мне замять это материал.
— Ясно. И вы в отместку хотите выпустить его в «СМП».
— Нет. Не в отместку. Просто не вижу другого выхода. Если статью напечатает «СМП», у нас будет шанс выйти из ситуации с честью. Боргшё должен уйти. Но после всего этого я тоже не могу здесь оставаться.
Хольм две минуты помолчал.
— Черт, Бергер… Я не предполагал, что вы такая крутая. Никак не думал, что скажу это, но, раз у вас такой боевой характер, мне действительно жаль, что вы уходите.
— Вы могли бы остановить публикацию, но раз мы оба ее одобряем… Вы собираетесь давать ей ход?
— Черт возьми, конечно, мы ее напечатаем. Информация ведь просочится в любом случае.
— Именно.
Андерс Хольм встал, но замялся возле ее стола.
— Идите работайте, — сказала Эрика Бергер.
Выждав пять минут после ухода Хольма, она подняла трубку и позвонила Малин Эрикссон в «Миллениум».
— Привет, Малин. Нет ли там поблизости Хенри Кортеса?
— Есть. Сидит у себя за столом.
— Не могла бы ты пригласить его к себе в кабинет и включить на телефоне громкую связь? Нам надо посовещаться.
Хенри Кортес подошел в течение пяти секунд.
— Что происходит?
— Хенри, я сегодня совершила аморальный поступок.
— Неужели?
— Я передала твою статью о «Витаваре» Андерсу Хольму, начальнику отдела информации «СМП».
— Вот как…
— Я велела ему завтра дать статью в «СМП». За твоей подписью. Тебе, разумеется, заплатят. Ты сможешь сам назвать цену.
— Эрика… что, черт возьми, происходит?
Она кратко рассказала о событиях последних недель и о том, как Петер Фредрикссон ее чуть не уничтожил.
— Дьявол, — сказал Хенри Кортес.
— Хенри, я знаю, что материал твой. У меня просто нет выбора. Ты можешь на это пойти?
Хенри Кортес несколько секунд помолчал.
— Спасибо, что позвонила, Эрика. Можешь печатать статью за моей подписью. Если, разумеется, Малин не возражает.
— Я не возражаю, — вступила в разговор Малин.
— Отлично, — сказала Эрика. — Проинформируйте, пожалуйста, Микаэля. Думаю, его еще нет на месте.
— Я поговорю с Микаэлем, — пообещала Малин Эрикссон. — Но, Эрика, ведь это означает, что ты с сегодняшнего дня безработная?
Эрика засмеялась.
— Я решила устроить себе отпуск до конца года. Поверьте, что нескольких недель в «СМП» с меня вполне хватило.
— Думаю, тебе не следует начинать планировать отпуск, — заметила Малин.
— Почему нет?
— Ты можешь во второй половине дня заглянуть в «Миллениум»?
— Зачем?
— Мне требуется помощь. Если захочешь вернуться на должность главного редактора, можешь приступать завтра утром.
— Малин, главный редактор «Миллениума» ты. Ни о чем другом не может быть и речи.
— О'кей. Тогда выходи на должность ответственного секретаря редакции, — засмеялась Малин.
— Ты серьезно?
— Черт возьми, Эрика, мне так тебя не хватает, что я просто умираю. Я пришла в «Миллениум», в частности, за тем, чтобы иметь возможность работать с тобой. А ты вдруг взяла и оказалась не в той газете.
Эрика Бергер с минуту помолчала. Она даже не успела обдумать возможность возвращения в «Миллениум».
— Вы хотите, чтобы я вернулась? — медленно спросила она.
— А ты как думаешь? Подозреваю, что мы начнем с шикарного праздника, и главным организатором стану я. Ты вернешься как раз к тому моменту, когда нам предстоит публиковать сама знаешь что.
Эрика посмотрела на часы на письменном столе. Без пяти десять. В течение одного часа вся ее жизнь перевернулась. Она вдруг почувствовала, как сильно ей хочется вновь подняться по лестнице в «Миллениум».
— В ближайшие часы мне еще надо разобраться кое с чем в «СМП». Можно, я зайду к вам около четырех?
Рассказывая Драгану Арманскому о ночных событиях, Сусанн Линдер смотрела ему прямо в глаза. Она не упомянула лишь о своей уверенности в том, что к проникновению в компьютер Фредрикссона имела отношение Лисбет Саландер. Сусанн опустила это по двум причинам: во-первых, ей казалось, что это звучит слишком неправдоподобно, а во-вторых, она знала, что Драган Арманский активно участвует в деле Саландер вместе с Микаэлем Блумквистом.
Слушал Арманский очень внимательно. Закончив рассказ, Сусанн Линдер замолчала, ожидая его реакции.
— Около часа назад мне звонил Грегер Бекман, — сказал он.
— Вот как.
— Они с Эрикой Бергер заедут на неделе, чтобы подписать контракт. Они выражают благодарность за вклад «Милтон секьюрити» и, прежде всего, за твое участие.
— Ясно. Приятно, когда клиенты довольны.
— Он хочет также заказать домой сейф. Мы должны его установить и закончить все дела с сигнализацией к концу недели.
— Отлично.
— Он хочет, чтобы мы выставили им счет за твою работу в эти выходные.
— Хм.
— Иными словами, нам предстоит отправить им солидный счет.
— Ага.
Арманский вздохнул.
— Сусанн, ты ведь понимаешь, что Фредрикссон может пойти в полицию и заявить на тебя по множеству пунктов.
Она кивнула.
— Разумеется, он сам со свистом отправится в тюрьму, но, может, он решит, что дело того стоит.
— Не думаю, чтобы у него хватило пороху пойти в полицию.
— Пусть так, но ты действовала вопреки всем полученным от меня инструкциям.
— Я знаю, — сказала Сусанн Линдер.
— И как, ты считаешь, я должен на это отреагировать?
— Решать вам.
— А как, по твоему мнению, мне следует реагировать?
— Мое мнение никакого значения не имеет. За вами всегда остается право меня выставить.
— Едва ли. Я не могу себе позволить лишиться сотрудника твоего уровня.
— Спасибо.
— Но если ты снова проделаешь нечто подобное, я очень рассержусь.
Сусанн Линдер кивнула.
— Что ты сделала с жестким диском?
— Он уничтожен. Я сегодня утром сунула его в тиски и раздавила в крошки.
— О'кей. Тогда будем считать, что дело закрыто.
Первую половину дня Эрика Бергер посвятила обзвону членов правления «СМП». Вице-председателя она застала на даче неподалеку от Ваксхольма и уговорила его немедленно сесть в машину и мчаться в редакцию. После ланча правление собралось, правда, в сильно урезанном составе. В течение часа Эрика Бергер докладывала, как у них появилась папка Кортеса и к каким это привело последствиям.
Когда она закончила, послышались ожидаемые предложения поискать какое-нибудь альтернативное решение. Эрика объявила, что «СМП» собирается дать статью в завтрашний номер, и сообщила также, что работает у них последний день и ее решение бесповоротно.
В результате всего этого Эрика заставила правление одобрить и занести в протокол два решения: просить Магнуса Боргшё незамедлительно оставить занимаемый пост и назначить Андерса Хольма временно исполняющим обязанности главного редактора. После этого она извинилась и оставила правление обсуждать ситуацию без нее.
В 14.00 она спустилась в отдел кадров и составила контракт. Затем пошла в редакцию отдела культуры и пригласила для беседы начальника отдела Себастиана Страндлунда и журналистку Эву Карлссон.
— Насколько я понимаю, отдел культуры считает Эву Карлссон толковым и талантливым репортером.
— Верно, — подтвердил Страндлунд.
— А в последние два года вы в бюджетных заявках просили усилить редакцию как минимум двумя сотрудниками.
— Да.
— Эва, принимая во внимание полученные вами письма, если я возьму вас на постоянную должность, возможно, поползут неприятные слухи. Вы по-прежнему заинтересованы в ней?
— Естественно.
— В таком случае моим последним решением в «СМП» станет подписание этого трудового договора.
— Последним?
— Долгая история. Я сегодня увольняюсь. Будьте добры, не говорите никому об этом где-то с час.
— Что…
— Вскоре появится служебная записка.
Эрика Бергер подписала контракт и передала через стол Эве Карлссон.
— Удачи, — сказала она с улыбкой.
— Неизвестного пожилого мужчину, участвовавшего в субботнем совещании у Экстрёма, зовут Георг Нюстрём, он комиссар, — сказала Моника Фигуэрола, выкладывая полученные в результате оперативной съемки фотографии на стол перед Торстеном Эдклинтом.
— Комиссар, — пробормотал Эдклинт.
— Стефан вычислил его вчера вечером. Он посещал квартиру на Артиллеригатан и приехал на машине.
— Что нам о нем известно?
— Начинал он в обычной полиции, а в ГПУ/Без работает с восемьдесят третьего года. С девяносто шестого года находится на должности следователя с персональной ответственностью и осуществляет внутренний контроль за уже законченными делами.
— О'кей.
— Начиная с субботы в подъезд заходило шесть человек, представляющих интерес. Помимо Юнаса Сандберга и Георга Нюстрёма в здании находится Фредрик Клинтон. Он сегодня утром ездил на больничном транспорте на диализ.
— Кто остальные трое?
— Некий господин Отто Хальберг. Он работает в ГПУ/Без с восьмидесятых годов, но вообще-то прикреплен к Штабу обороны — числится в военно-морских силах и военной разведке.
— Вот как. Меня это почему-то не удивляет.
Моника Фигуэрола предъявила еще один снимок.
— Этого парня мы пока не вычислили. Он ходил обедать вместе с Хальбергом. Попробуем установить, кто он такой, когда он вечером пойдет домой.
— О'кей.
— Однако самый интересный человек — вот этот.
Она положила на стол еще одну фотографию.
— Его я знаю, — сказал Эдклинт.
— Его зовут Ваденшё.
— Точно. Он работал в отделе по борьбе с терроризмом лет эдак пятнадцать назад. Офисный генерал. Когда-то считался в «Фирме» одним из кандидатов на должность большого начальника. Что с ним произошло, я не знаю.
— Он в девяносто первом году уволился. Угадайте, с кем он обедал примерно час назад?
Она представила последнюю фотографию.
— Начальник канцелярии Альберт Шенке и финансовый директор Густав Аттербум. Я хочу, чтобы за этими личностями велось круглосуточное наблюдение. Мне надо точно знать, с кем они встречаются.
— Это невозможно. У меня в распоряжении имеется только четыре человека. И хотя бы кто-то из них должен работать с документацией.
Эдклинт кивнул и задумчиво прикусил нижнюю губу. Через некоторое время он посмотрел на Монику Фигуэролу.
— Нам требуются еще люди, — сказал он. — Ты не могла бы без особого шума связаться с инспектором уголовной полиции Яном Бублански и спросить, не согласится ли он сегодня после работы со мной поужинать? Скажем, около семи.
Эдклинт потянулся к телефонной трубке и набрал номер, который знал наизусть.
— Привет, Арманский. Это Эдклинт. Памятуя приятный ужин, на который ты меня недавно приглашал, мне хотелось бы сделать тебе ответное предложение… нет, я настаиваю. Скажем, около семи?
Лисбет Саландер провела ночь в следственном изоляторе «Крунуберг», в камере площадью примерно четыре на четыре метра. О меблировке нечего было и говорить. Лисбет заснула в течение пяти минут после того, как ее заперли, и, проснувшись в понедельник ранним утром, послушно проделала рекомендованные терапевтом Сальгренской больницы упражнения на растяжки. Потом она позавтракала и молча уселась на койку, уставившись прямо перед собой.
В половине девятого ее повели в помещение для допросов, расположенное в другом конце коридора. Конвоиром оказался пожилой лысый дядя небольшого роста, с круглым лицом и очками в роговой оправе. Он держался с ней корректно и добродушно.
Анника Джаннини приветливо поздоровалась с ней, Ханса Фасте Лисбет проигнорировала. Потом она познакомилась с прокурором Рихардом Экстрёмом и последующие полчаса провела, сидя на стуле и неотрывно глядя в одну точку, чуть повыше головы Экстрёма. За все это время она не произнесла ни слова и не шевельнула ни единым мускулом.
В десять часов Экстрём прервал неудавшийся допрос. Он испытывал раздражение, поскольку не сумел добиться от нее ни малейшего отклика. Глядя на тоненькую, кукольного вида девушку, он впервые засомневался: неужели она действительно могла жестоко избить Магге Лундина и Сонни Ниеминена? Разве суд поверит в эту историю даже при наличии убедительных доказательств?
В двенадцать часов Лисбет принесли нехитрый обед, а последующий час она провела за решением в уме уравнений из области сферической астрономии, вспомнив о книге, которую читала двумя годами раньше.
В 14.30 ее снова отвели в помещение для допросов. На этот раз конвоиром оказалась молодая женщина. В комнате никого не было. Лисбет села на стул и продолжила размышлять над одним особенно сложным уравнением.
Через десять минут дверь открылась.
— Здравствуй, Лисбет, — приветливо поздоровался улыбающийся Петер Телеборьян.
Лисбет Саландер оледенела. Части уравнения, которое она выстраивала перед собой в воздухе, рухнули вниз. Она даже услышала, как цифры и знаки зазвенели, ударяясь об пол.
С минуту Петер Телеборьян постоял неподвижно, разглядывая ее, а потом уселся напротив. Она продолжала смотреть в стену.
Через некоторое время она перевела взгляд и посмотрела ему в глаза.
— Мне жаль, что ты попала в такую ситуацию, — сказал Петер Телеборьян. — Я постараюсь помочь тебе всеми возможными способами. Надеюсь, нам удастся установить взаимное доверие.
Лисбет разглядывала его, перемещая взгляд по сантиметру. Взъерошенные волосы. Борода. Маленькая щелка между передними зубами. Тонкие губы. Коричневый пиджак. Расстегнутый ворот рубашки.
— Надеюсь также, что сумею помочь тебе лучше, чем при нашей прошлой встрече, — донесся до нее его мягкий и обманчиво дружелюбный голос.
Он положил перед собой на стол маленький блокнотик и ручку. Лисбет опустила взгляд и посмотрела на ручку. Та представляла собой остроконечную серебристую трубочку.
Анализ последствий.
Лисбет подавила порыв протянуть руку и схватить ручку.
Поискав глазами его левый мизинец, она увидела едва заметную белую полоску на том месте, в которое пятнадцать лет назад впилась зубами и сжала челюсти с такой силой, что чуть не откусила ему палец. Потребовались усилия трех санитаров, чтобы усмирить ее и заставить разомкнуть челюсти.
Она уперлась взглядом в точку на стене позади Телеборьяна, подобрала рухнувшие на пол цифры и математические знаки и начала заново выстраивать уравнение.
Доктор Петер Телеборьян разглядывал Лисбет Саландер с непроницаемым выражением лица. Он не стал бы психиатром с международной известностью, если бы не разбирался в людях и не обладал способностью читать чувства и настроения. Телеборьян ощутил, что в комнате повеяло холодом, но истолковал это как знак того, что под внешней невозмутимостью пациентка скрывает страх и стыд. Он счел это позитивным признаком того, что она все-таки реагирует на его присутствие. Его также обрадовало, что ее поведение ничуть не изменилось. В суде она сама подпишет себе приговор.
Перед уходом из «СМП» у Эрики Бергер оставалось последнее дело — сесть и составить служебную записку сотрудникам. Она начала писать, пребывая в растрепанных чувствах, и, вопреки здравому смыслу, у нее получилось аж две страницы формата А4, на которых она объясняла, почему уходит из «СМП», и высказывала свое личное мнение о некоторых людях. Уничтожив весь этот текст, Эрика начала заново, в более деловом тоне.
Петера Фредрикссона она упоминать не стала. В противном случае весь интерес сосредоточился бы на нем, и настоящие причины утонули бы в скандалах на тему сексуальных преследований.
Эрика привела две причины своего ухода. Главным было то, что, предложив урезать зарплаты и бонусы руководителям и владельцам, она натолкнулась на мощное сопротивление. Вместо этого ее вынуждали начать работу в «СМП» с крупного сокращения персонала, что, с ее точки зрения, не только являлось нарушением ранее данных ей обещаний, но и сводило на нет любые попытки в перспективе изменить газету и упрочить ее положение.
Второй причиной было разоблачение Боргшё. Она объяснила, что он распорядился замять эту историю и тем самым нарушить ее долг как журналиста, после чего у нее не оставалось выбора и она сочла себя обязанной покинуть редакцию. В заключение она делала вывод, что проблемы «СМП» заключаются не в персонале, а в руководстве.
Эрика один раз перечитала служебную записку, исправила орфографические ошибки и разослала ее по электронной почте всем сотрудникам концерна. Сделав копию, она отправила ее в журнал «Прессенс тиднинг» и в орган профсоюза «Журналистен». Потом упаковала свой лэптоп и пошла к Андерсу Хольму.
— До свидания, — сказала она.
— До свидания, Бергер. Работать с вами было кошмаром.
Они улыбнулись друг другу.
— У меня осталось последнее дело, — добавила Эрика.
— Какое?
— Юханнес Фриск работает по моему поручению над одним материалом.
— И ни одна собака не знает, чем он занимается.
— Поддержите его. Он уже довольно многое сделал, и я буду сохранять с ним контакт. Дайте ему закончить работу. Гарантирую, что вы от этого только выиграете.
У него сделался задумчивый вид. Потом он кивнул.
Пожимать друг другу руки они не стали. Эрика положила Хольму на письменный стол пропуск в редакцию, спустилась в гараж и забрала свою машину. В начале пятого она припарковалась поблизости от редакции «Миллениума».
За две недели до суда над Лисбет Саландер Кристер Мальм закончил оформление книги объемом в 364 страницы и с сухим названием «Секция». Обложка была синей, надписи на ней — желтыми, а в самом низу Кристер поместил семь черно-белых портретов шведских премьер-министров, размером с почтовую марку. Над ними простиралось изображение Залаченко. Для иллюстрации Кристер воспользовался паспортной фотографией бывшего шпиона и настолько увеличил контрастность, что выступали лишь темные части снимка, словно тенью покрывая всю обложку. Дизайн получился не слишком изысканным, но впечатляющим. В качестве авторов значились Микаэль Блумквист, Хенри Кортес и Малин Эрикссон.
Была половина шестого утра — Кристер Мальм проработал всю ночь. Его немного подташнивало, и он ощущал острую потребность пойти домой и поспать. Малин Эрикссон просидела с ним все это время, внося последние исправления в уже одобренные Кристером страницы и распечатывая текст. Она уже заснула прямо на диване в редакции.
Кристер Мальм собрал в папку документы с фотографиями и образцами шрифта. Потом запустил программу «Тост» и перенес все на два диска. Один он поместил в редакционный сейф, а второй передал пришедшему около семи заспанному Микаэлю Блумквисту.
— Иди домой и поспи, — сказал Микаэль.
— Уже иду, — ответил Кристер.
Будить Малин Эрикссон они не стали, но включили сигнализацию на входе. В восемь часов на вахту должен был заступить Хенри Кортес. Выйдя из парадной, они хлопнули друг друга по ладошкам и расстались.
Микаэль Блумквист дошел до Лундагатан, где снова без разрешения взял брошенную Лисбет Саландер «хонду». Не желая доверять пересылку диска почте, он лично отвез его Яну Чёбину, директору типографии, располагавшейся в невзрачном кирпичном здании возле железной дороги в местечке Моргонгова, неподалеку от городка Сала.
Уезжать Микаэль не спешил и подождал, пока в типографии проверили, что диск открывается. Он удостоверился также в том, что книга будет готова ко дню начала суда. Проблема заключалась не в печати, а в брошюровке, которая могла затянуться, но Ян Чёбин пообещал, что минимум 500 экземпляров из первого издания тиражом в 10 000 будут доставлены к нужной дате. Книга выпускалась в мягкой обложке, но крупным форматом.
Микаэль еще раз проверил, все ли знают о необходимости соблюдать строжайшую секретность. На самом деле напоминать об этом было излишним: два года назад та же типография при аналогичных обстоятельствах печатала книгу Микаэля о финансисте Хансе-Эрике Веннерстрёме, и все ее работники знали, что книги, поступающие от маленького издательства «Миллениум», таят какую-нибудь сенсацию.
После этого Микаэль, не торопясь, вернулся в Стокгольм. Завернув к себе домой на Бельмансгатан, он взял дорожную сумку, куда упаковал смену одежды, бритву и зубную щетку, потом доехал до пристани Ставнес в Вермдё, оставил там машину и отправился на пароме в Сандхамн.
В своем летнем домике Микаэль появился впервые после рождественских праздников. Он открыл ставни, впустил свежий воздух и глотнул минеральной воды. Как и всегда, заканчивая работу, когда текст отправлялся в печать и ничего уже нельзя было изменить, он ощущал опустошенность.
Затем он целый час посвятил уборке: подмел, вытер пыль, вымыл душевую комнату, запустил холодильник, проверил, работает ли водопровод, и сменил постельное белье на спальной антресоли. Он сходил в продовольственный магазин и купил все необходимое для выходных. Потом включил кофеварку, уселся на веранде и закурил, ни о чем особо не думая.
Около пяти он отправился на пристань встречать Монику Фигуэролу.
— Я не думал, что тебе удастся освободиться, — сказал он, целуя ее в щеку.
— Я тоже не думала. Но я сказала Эдклинту как есть. В последние недели я работала почти круглосуточно, и от меня уже стало мало толку. Мне необходимо два свободных дня, чтобы зарядить аккумуляторы.
— В Сандхамне?
— Я не сообщила, куда собираюсь ехать, — ответила она с улыбкой.
Некоторое время Моника Фигуэрола разглядывала домик Микаэля, общей площадью в двадцать пять квадратных метров. Подвергнув критическому осмотру мини-кухню, душевую и спальную антресоль, она одобрительно кивнула. Пока Микаэль жарил бараньи отбивные в винном соусе и накрывал стол на веранде, она ополоснулась и надела тонкое летнее платье. Ели они молча, глядя на яхты, направляющиеся в сторону гостевой гавани Сандхамна или обратно, и выпили бутылку вина.
— Замечательный у тебя домик. Это сюда ты возишь всех своих подружек? — вдруг поинтересовалась Моника Фигуэрола.
— Не всех. Только главных.
— Эрика Бергер тут была?
— Много раз.
— А Лисбет Саландер?
— Она жила здесь несколько недель, когда я писал книгу о Веннерстрёме. И два года назад мы провели тут вместе Рождество.
— Значит, Бергер и Саландер обе играют в твоей жизни важную роль?
— Эрика — мой лучший друг. Мы дружим уже больше двадцати пяти лет. Лисбет — совсем другое дело. Она очень своеобразна, я никогда не встречал более асоциального человека. Можно сказать, что она произвела на меня большое впечатление при первой же встрече. Она мне нравится. И она мой друг.
— Ты ее жалеешь?
— Нет. То, что на нее навалилась масса дерьма, ее собственная заслуга. Но я испытываю к ней большую симпатию и чувствую в ней родственную душу.
— Но ты не влюблен ни в нее, ни в Бергер?
Он пожал плечами. Моника Фигуэрола посмотрела на запоздавший пароходик «Амиго 23», который с зажженными навигационными огнями протарахтел мимо моторной лодки, направляясь в гостевую гавань.
— Если очень хорошо к кому-то относиться — это проявление любви, то полагаю, что влюблен в нескольких человек, — сказал он.
— А теперь еще и в меня?
Микаэль кивнул. Моника Фигуэрола посмотрела на него, нахмурив брови.
— Тебя это беспокоит? — спросил он.
— То, что у тебя раньше были женщины? Нет. Но меня беспокоит то, что я никак не пойму, что между нами происходит. Я не думаю, что могу иметь отношения с парнем, который трахается налево и направо…
— Извиняться за свою жизнь я не намерен.
— А я, как мне кажется, не могу перед тобой устоять именно потому, что ты такой, какой есть. С тобой легко заниматься сексом, поскольку это не сопровождается никакими перебранками, и мне с тобой спокойно. Но все началось с того, что я поддалась какому-то безумному импульсу. Со мной такое бывает нечасто, и я ничего, собственно, не планировала. А теперь мы добрались до той стадии, когда я оказалась одной из девок, которых ты приглашаешь сюда.
Микаэль немного помолчал.
— Ты могла и не приезжать.
— Нет. Не могла. Дьявол, Микаэль…
— Я знаю.
— Я чувствую себя несчастной. Я не хочу в тебя влюбляться. Будет слишком больно, когда все это закончится.
— Я получил этот дом, когда отец умер и мама переехала домой в Норрланд.[220] Мы разделили так, что сестре досталась наша квартира, а мне — дом. Он у меня уже почти двадцать пять лет.
— Ага.
— За исключением нескольких случайных знакомых в начале восьмидесятых годов, здесь до тебя побывало ровным счетом пять женщин. Эрика, Лисбет и моя бывшая жена, с которой мы совместно существовали в восьмидесятых годах. Одна девушка, на которую у меня были очень серьезные виды в конце девяностых годов, и женщина, немного старше меня, с которой я познакомился два года назад и изредка встречаюсь. Там несколько особые обстоятельства…
— Вот как.
— Я держу этот дом для того, чтобы иметь возможность уехать из города и от всего отключиться. И почти всегда бываю здесь в одиночестве. Читаю книги, пишу, отдыхаю, сижу на пристани и смотрю на корабли. Это отнюдь не тайное любовное гнездышко холостяка.
Он встал и принес бутылку вина, которую поставил в тени перед дверью в дом.
— Я не собираюсь ничего обещать, — сказал он. — Мой брак распался из-за того, что мы с Эрикой не смогли держаться вдали друг от друга. Been there, done that, got the t-shirt.[221]
Он наполнил рюмки.
— Но ты самый интересный человек из встретившихся мне за очень долгое время. У меня такое ощущение, будто наши отношения стали серьезными в первый же день. Мне кажется, что я потерял голову уже тогда, когда ты подстерегла меня на моей лестнице. В те немногие ночи, которые я теперь сплю у себя дома, я просыпаюсь посреди ночи и хочу тебя. Не знаю, хочется ли мне постоянно быть вместе, но я смертельно боюсь тебя потерять.
Он посмотрел на нее.
— Ну и что же нам, по-твоему, делать?
— Давай обдумаем, — сказала Моника Фигуэрола. — Меня к тебе тоже чертовски тянет.
— Дело начинает приобретать серьезный оборот, — сказал Микаэль.
Она кивнула с ощущением внезапно нахлынувшей грусти. Потом они довольно долго просидели молча. Когда стемнело, они убрали со стола, зашли в дом и закрыли дверь.
В пятницу, за неделю до суда, Микаэль остановился у газетного киоска возле Шлюза и стал разглядывать утренние газеты. Генеральный директор и председатель правления «Свенска моргонпостен» Магнус Боргшё капитулировал и объявил о своем уходе. Купив газеты, Микаэль дошел до кафе «Ява» на Хурнсгатан и заказал себе поздний завтрак. Причиной своего внезапного ухода Боргшё называл семейные обстоятельства. Он не захотел комментировать утверждения о том, будто его уход как-то связан с увольнением Эрики Бергер, после того как он приказал ей замять сюжет о деятельности оптовой фирмы «Витавара АБ». Правда, в одном столбце сообщалось, что председатель Объединения шведских работодателей назначил комиссию по этике, которая занялась проверкой контактов шведских фирм с предприятиями Юго-Восточной Азии, использующими детский труд.
Микаэль Блумквист внезапно захохотал.
Потом он сложил газету, достал мобильный телефон «Эрикссон Т10» и позвонил «Той, с ТВ-4», оторвав ее от ланча.
— Привет, дорогая, — сказал Микаэль Блумквист. — Полагаю, ты по-прежнему откажешься как-нибудь вечерком прийти ко мне на свидание.
— Привет, Микаэль, — засмеялась «Та, с ТВ-4». — Сорри, но ты настолько не в моем вкусе, что дальше некуда. Правда, ты все равно довольно мил.
— Может, ты, по крайней мере, согласишься со мной сегодня поужинать, чтобы поговорить о работе?
— Что там у тебя наклевывается?
— Эрика Бергер два года назад заключала с тобой сделку по поводу Веннерстрёма. Получилось неплохо. Я хочу заключить с тобой аналогичную сделку.
— Рассказывай.
— Только после того, как мы договоримся об условиях. В точности как с Веннерстрёмом, мы опубликуем книгу вместе с тематическим номером журнала. Эта история получит большой резонанс. Я предлагаю тебе предварительно ознакомиться с материалом при условии, что ты не выдашь информацию до нашей публикации. На этот раз с публикацией особенно сложно, поскольку она должна выйти в определенный день.
— Каков объем материала?
— Больше, чем про Веннерстрёма, — сказал Микаэль Блумквист. — Тебе это интересно?
— Издеваешься? Где встретимся?
— Что ты скажешь о «Котелке Самира»? Эрика Бергер тоже придет.
— А что там за история с Бергер? Она вернулась в «Миллениум» после того, как ее выгнали из «СМП»?
— Ее не выгнали. Когда у них с Боргшё возникли разногласия, она тут же уволилась.
— Он, похоже, полный дебил.
— Да, — откликнулся Микаэль Блумквист.
Фредрик Клинтон слушал Верди через наушники. По большому счету музыка осталась единственным, что могло отвлечь его от аппарата диализа и нарастающей боли в крестце. Он слегка подпевал и, закрыв глаза, двигал в такт правой рукой, которая парила в воздухе и, казалось, жила собственной жизнью, отдельно от его разрушающегося тела.
Все просто. Мы рождаемся. Живем. Стареем. Умираем. Он свое отжил. Осталось только разложение.
Фредрик Клинтон чувствовал себя на удивление довольным.
Он поставил музыку в память своего друга Эверта Гульберга.
Была суббота, 9 июля. Оставалось меньше недели до того момента, как начнется суд, и «Секция» сможет постепенно забыть об этой злосчастной истории. Известие он получил утром. Гульберг оказался на редкость живуч. Когда пускаешь себе в висок пулю девятимиллиметрового калибра, то предполагаешь, что умрешь. Тем не менее потребовалось три месяца, чтобы тело Гульберга уступило. Хотя возможно, это больше объяснялось случайностью, чем упорством, с которым доктор Андерс Юнассон отказывался признать свое поражение. Дело в конце концов решил рак, а не пуля.
Однако умирал Гульберг мучительно, что очень огорчало Клинтона. Общаться с окружающим миром Гульберг не мог, но временами хотя бы отчасти приходил в сознание и мог воспринимать окружающих. Больничный персонал замечал, что Гульберг улыбался, если кто-нибудь гладил его по щеке, и бурчал, когда, казалось, испытывал неприятные ощущения. Иногда он общался с персоналом, пытаясь произносить слова, которых никто не понимал.
Родственников у него не было, и никто из друзей его в больнице не навещал. Из мира живых его проводила ночная сестра по имени Сара Китама, бывшая родом из Эритреи, которая дежурила у его постели и держала его за руку, когда он уходил.
Фредрик Клинтон сознавал, что вскоре последует за своим бывшим товарищем по оружию. В этом не было никаких сомнений. Вероятность того, что ему удастся дождаться трансплантации столь необходимой почки, с каждым днем уменьшалась, а разложение его тела продолжалось. Каждое обследование показывало, что у него ухудшается функционирование печени и кишечника.
Клинтон надеялся дождаться Рождества.
Но он был доволен. Он испытывал почти запредельное, будоражащее удовлетворение оттого, что под конец жизни ему совершенно неожиданно довелось вновь вернуться на службу.
Такого подарка судьбы он никак не ожидал.
Последние звуки Верди смолкли, как раз когда Биргер Ваденшё открыл дверь в маленькую комнату отдыха, отведенную Клинтону в ставке «Секции» на Артиллеригатан.
Клинтон поднял веки.
Он уже давно считал Ваденшё балластом. Тот совершенно не подходил на роль руководителя главной ударной силы шведской обороны. Клинтон не мог понять, как они с Хансом фон Роттингером могли совершить в свое время столь фундаментальную ошибку, посчитав Ваденшё подходящим преемником.
Ваденшё — парус, которому необходим попутный ветер. В момент кризиса он проявил слабость и полную неспособность принимать решения. Пугливый и бесхребетный, на роль капитана во время шторма он явно не годился — допусти они его до штурвала, он оказался бы совершенно недееспособен и обрек бы «Секцию» на погибель.
Все так просто.
Одним это по плечу. Другие же в момент истины всегда дают слабину.
— Вы хотели со мной поговорить? — спросил Ваденшё.
— Садись, — сказал Клинтон.
Ваденшё сел.
— Я пребываю в таком возрасте, когда у меня больше нет времени ходить вокруг да около. Я вынужден говорить без обиняков. Когда это закончится, я хочу, чтобы ты ушел с поста руководителя «Секции».
— Вот как?
— Ты хороший человек, Ваденшё, — уже мягче продолжал Клинтон. — Но заменить Гульберга ты, к сожалению, не способен. На тебя не следовало взваливать такую ответственность. Это наша с Роттингером ошибка — когда я заболел, нам стоило обстоятельнее рассмотреть вопрос о престолонаследовании.
— Вы меня всегда не любили.
— В этом ты ошибаешься. Ты был прекрасным администратором, когда «Секцией» руководили мы с Роттингером. Без тебя мы бы не справились, и я совершенно уверен в твоем патриотизме. Но я сомневаюсь в твоей способности принимать решения.
Ваденшё вдруг горько усмехнулся.
— После этого я не уверен, что хочу оставаться в «Секции».
— Теперь, когда Гульберга и Роттингера нет в живых, мне приходится принимать главные решения в одиночку. Ты же все последние месяцы последовательно саботируешь каждое мое решение.
— И я опять повторю — решения, которые вы принимаете, безумны. Это кончится катастрофой.
— Возможно. Но твоя нерешительность гарантировала бы нам крах. А сейчас у нас, по крайней мере, есть шанс, и, похоже, все получается. «Миллениум» скован по рукам и ногам. Они, возможно, подозревают о нашем существовании, но им не хватает документации, и они лишены возможности разыскать как ее, так и нас. Мы держим все их действия под жестким контролем.
Ваденшё посмотрел в окно, откуда виднелись коньки крыш нескольких соседних домов.
— Нам осталось только разобраться с дочерью Залаченко. Если кто-нибудь начнет копаться в ее истории и прислушиваться к ее словам, может произойти все, что угодно. Но через несколько дней начнется суд, и потом все будет кончено. На этот раз мы должны закопать ее настолько глубоко, чтобы она уже никогда больше не могла представлять для нас опасности.
Ваденшё помотал головой.
— Я не понимаю твоего отношения к делу, — сказал Клинтон.
— Да. Разумеется, вам его не понять. Вам только что исполнилось шестьдесят восемь. Вы умираете. Ваши решения нерациональны, но вам тем не менее удалось околдовать Георга Нюстрёма и Юнаса Сандберга. Они слушаются вас так, будто вы — Бог Отец.
— Я действительно Бог Отец во всем, что касается «Секции». Наша решимость дала «Секции» шанс. И я со всей уверенностью заявляю, что «Секция» никогда больше не попадет в такое бедственное положение. Когда все закончится, мы должны провести комплексную проверку ее деятельности.
— Ясно.
— Новым руководителем станет Георг Нюстрём. Он, конечно, слишком стар, но других кандидатов у нас нет, а он пообещал остаться еще минимум на шесть лет. Сандберг слишком молод и, вследствие твоего руководства, неопытен. К настоящему моменту ему следовало бы уже быть полностью обученным.
— Клинтон, неужели вы не понимаете, что натворили. Вы убили человека. Бьёрк проработал на «Секцию» тридцать пять лет, а вы приказали его убить. Разве вы не понимаете…
— Ты прекрасно знаешь, что это было необходимо. Он нас предал, да и не смог бы выдержать давления, начни полиция его прижимать.
Ваденшё встал.
— Я еще не закончил.
— Тогда нам придется продолжить разговор попозже. Вы тут лежите и воображаете себя Всемогущим, а меня ждет работа.
Ваденшё направился к двери.
— Если это противоречит твоим моральным принципам, почему бы тебе не пойти к Бублански и не сознаться в своих преступлениях?
Ваденшё повернулся к больному.
— Эта мысль мне в голову приходила. Но что бы вы там ни думали, я изо всех сил защищаю интересы «Секции».
Открыв дверь, он столкнулся с Георгом Нюстрёмом и Юнасом Сандбергом.
— Привет, Клинтон, — сказал Нюстрём. — Нам необходимо кое-что обсудить.
— Заходите. Ваденшё как раз собирался уходить.
Нюстрём подождал, пока дверь закроется.
— Фредрик, я очень беспокоюсь, — сказал Нюстрём.
— Почему же?
— Мы тут с Сандбергом размышляли. Происходят какие-то непонятные вещи. Сегодня утром адвокат Саландер передала прокурору ее автобиографию.
—
Пока прокурор Рихард Экстрём наливал из термоса кофе, инспектор уголовной полиции Ханс Фасте разглядывал Аннику Джаннини. Экстрём был обескуражен документом, который получил, приехав на работу. Они с Фасте вместе прочли сорок страниц, содержавшие объяснительную записку Лисбет Саландер, и потом долго обсуждали этот странный документ. Под конец он почувствовал необходимость пригласить Аннику Джаннини для неформальной беседы.
Они уселись за небольшим столом для совещаний в кабинете Экстрёма.
— Спасибо, что согласились заглянуть, — начал Экстрём. — Я прочитал эту… хм, объяснительную записку, которую вы представили сегодня утром, и чувствую потребность снять кое-какие вопросительные знаки…
— Да? — попыталась помочь ему Анника Джаннини.
— Даже не знаю, с какого конца начать. Вероятно, прежде всего мне следует объяснить, что мы с инспектором Фасте оба глубоко озадачены.
— Вот как?
— Я пытаюсь понять ваши намерения.
— Что вы имеете в виду?
— Эта автобиография, или как ее следует называть, какие она преследует цели?
— Это вроде бы совершенно очевидно. Моя клиентка хочет изложить свою версию развития событий.
Экстрём добродушно засмеялся и провел рукой по бородке уже хорошо знакомым жестом, который почему-то начал Аннику раздражать.
— Да, но для объяснений у вашей клиентки было несколько месяцев. Она не сказала ни слова на всех допросах, которые пытался проводить с ней Фасте.
— Насколько мне известно, у нас нет закона, который обязывает ее говорить тогда, когда это удобно инспектору Фасте.
— Да, но я хочу сказать… через два дня над Саландер начинается судебный процесс, а она в последний момент представляет вот это. Я же в данном случае чувствую ответственность, которая несколько выходит за рамки моих обязанностей как прокурора.
— Вот как?
— Я ни в коем случае не хочу, чтобы вы восприняли мои слова как оскорбление. Это никак не входит в мои намерения. Однако в нашей стране существуют процессуальные нормы. А вы, фру Джаннини, являетесь адвокатом по защите прав женщин и раньше никогда не представляли клиента в уголовном процессе. Я предъявил Лисбет Саландер обвинение не потому, что она женщина, а поскольку она совершила тяжкие преступления с применением насилия. Полагаю, вы тоже наверняка понимаете, что она серьезно больна психически и нуждается в лечении и помощи общества.
— Позвольте, я вам помогу, — любезно ответила Анника Джаннини. — Вы боитесь, что я не обеспечу Лисбет Саландер полноценной защиты.
— В этом нет ничего оскорбительного, — сказал Экстрём. — Я не ставлю под сомнение вашу компетентность. Я лишь указываю на то, что у вас нет опыта.
— Я понимаю. Позвольте сказать, что я с вами полностью согласна. У меня совсем нет опыта в уголовных делах.
— И тем не менее вы последовательно отказывались от помощи значительно более опытных адвокатов…
— В соответствии с желанием моей клиентки. Лисбет Саландер хочет видеть своим адвокатом меня, и через два дня я буду представлять ее интересы в суде.
Она вежливо улыбнулась.
— О'кей. Но меня интересует, неужели вы на полном серьезе собираетесь представить суду содержание этого сочинения?
— Естественно. Это история Лисбет Саландер.
Экстрём с Фасте покосились друг на друга. Фасте поднял брови. Он не понимал, чего, собственно, Экстрём добивается. Если Джаннини не соображает, что полностью потопит свою клиентку, то какое, черт подери, до этого дело прокурору. Надо просто с благодарностью согласиться и покончить с этим делом.
Фасте ни на секунду не сомневался в том, что Саландер совершенно чокнутая. Он пытался, привлекая все свои навыки, заставить ее сказать хотя бы, где она живет. Но эта проклятая девчонка допрос за допросом сидела, словно язык проглотила, и разглядывала стену у него за спиной. Она отказывалась принимать из его рук сигареты, кофе или прохладительные напитки. Она никак не реагировала, когда он к ней взывал или, в минуты сильного раздражения, повышал голос.
Никакие другие допросы в жизни Ханса Фасте не стоили ему столько нервов.
Он вздохнул.
— Фру Джаннини, — сказал в конце концов Экстрём. — Я считаю, что вашу клиентку следовало бы избавить от суда. Она больна. Я опираюсь на результаты высококвалифицированной судебно-медицинской экспертизы. Саландер следует предоставить психиатрическое лечение, в котором она уже давно нуждается.
— В таком случае вы, вероятно, предложите это в суде.
— Разумеется. В мои задачи не входит учить вас, как строить ее защиту. Но если вы всерьез намерены придерживаться этой линии, то складывается совершенно абсурдная ситуация. Автобиография содержит безумные и беспочвенные обвинения в адрес ряда лиц… особенно в адрес ее бывшего опекуна, адвоката Бьюрмана, и доктора Петера Телеборьяна. Надеюсь, вы всерьез не думаете, что суд примет во внимание какие-либо заявления, которые, без всякого намека на доказательства, ставят под сомнение деятельность Телеборьяна. Этот документ просто станет — прошу простить за сравнение — последним гвоздем в крышке гроба вашей клиентки.
— Я понимаю.
— Вы можете во время процесса заявить, что она не больна, и потребовать дополнительной судебно-медицинской экспертизы, и тогда дело будет передано в Государственное управление судебной медицины. Но, честно говоря, при наличии этой объяснительной записки от Саландер нет никакого сомнения в том, что любые другие судебные психиатры придут к такому же выводу, как Петер Телеборьян. Ее собственный рассказ подкрепляет все документы о том, что у нее параноидальная шизофрения.
Анника Джаннини вежливо улыбнулась.
— Ведь существует и альтернативный вариант, — сказала она.
— Какой? — поинтересовался Экстрём.
— Ну, что ее рассказ абсолютно правдив и что суд решит ему поверить.
Прокурор Экстрём был явно очень удивлен. Потом он почтительно улыбнулся и погладил бородку.
Усевшись за маленький столик, стоявший у него в комнате возле окна, Фредрик Клинтон внимательно слушал Георга Нюстрёма и Юнаса Сандберга. Все лицо у него было в глубоких морщинах, но глаза, благодаря напряженному и сосредоточенному взгляду, казались двумя черными точками.
— Мы следили за телефонными разговорами и электронной почтой главных сотрудников «Миллениума» начиная с апреля, — сказал Клинтон. — Наблюдение показывало, что Блумквист, Малин Эрикссон и этот Кортес близки к отчаянию. Мы прочли предварительный вариант следующего номера «Миллениума». Похоже, что Блумквист теперь и сам признает, что Саландер все-таки ненормальная. Он пытается оправдывать ее в социальном плане — дескать, она не имела от общества той поддержки, которую должна была бы получить, и поэтому вина за ее попытку убить отца лежит далеко не только на ней… но эти рассуждения ведь совершенно ничего не значат. Там нет ни слова о вторжении в его квартиру или о нападении на его сестру в Гётеборге и об исчезнувших отчетах. Он знает, что ничего не может доказать.
— В этом-то и проблема, — заметил Юнас Сандберг. — Блумквист явно должен понимать, что что-то не так. Но он ведет себя так, будто ничего не замечает. Простите, но это не в стиле «Миллениума». Кроме того, в редакцию вернулась Эрика Бергер. Весь следующий номер «Миллениума» настолько пуст и бессодержателен, что представляется просто насмешкой.
— Что ты хочешь сказать… что это фальшивка?
Юнас Сандберг вздохнул.
— Летний номер «Миллениума» вообще-то должен был выйти в последнюю неделю июня. Судя по тому, что Малин Эрикссон писала по электронной почте Микаэлю Блумквисту, этот номер должен печататься на одном предприятии в Сёдертелье. Но когда я сегодня связался с предприятием, оказалось, что им еще даже не сдали оригинал. У них имеется только коммерческое предложение, полученное месяц назад.
— Хм, — произнес Фредрик Клинтон.
— Где они печатались раньше?
— В некой типографии в Моргонгове. Я позвонил туда, сделав вид, что работаю в «Миллениуме», и спросил, как далеко они продвинулись. Директор типографии отказался говорить на эту тему. Я собираюсь вечером туда наведаться.
— Ясно. Георг?
— Я прошелся по всем доступным телефонным разговорам за последнюю неделю, — сказал Нюстрём. — Странно, но никто из сотрудников «Миллениума» не обсуждает ничего, связанного с судом или с делом Залаченко.
— Ничего?
— Да. Упоминания об этом всплывают только в разговорах с людьми, не имеющими отношения к «Миллениуму». Вот, послушайте. Микаэлю Блумквисту звонит репортер из газеты «Афтонбладет» и интересуется, может ли тот как-то прокомментировать приближающийся процесс.
Он поставил на стол магнитофон.
Он выключил магнитофон.
— Раньше мы как-то об этом не задумывались, но я вернулся назад и прослушал разговоры выборочно. Так было все время. Он обсуждает дело Залаченко почти исключительно в общих словах. Не говорит об этом даже с сестрой, хотя она адвокат Саландер.
— Может, ему действительно нечего сказать.
— Он последовательно отказывается делать какие бы то ни было предположения. Такое впечатление, что он круглосуточно живет в редакции и почти не бывает дома на Бельмансгатан. А если он круглосуточно работает, то должен был бы создать нечто большее, чем эта ерунда в очередном номере «Миллениума».
— А прослушивать редакцию мы по-прежнему не можем?
— Нет, — вступил в разговор Юнас Сандберг. — В редакции постоянно кто-нибудь находится. Это тоже примечательно.
— Хм?
— С того дня, как мы побывали в квартире у Блумквиста, в редакции все время кто-то есть. Блумквист там днюет и ночует, в его кабинете постоянно горит свет. Если не он, то Кортес, или Малин Эрикссон, или этот гомик… э-э, Кристер Мальм.
Клинтон провел рукой по подбородку и ненадолго задумался.
— Ладно. Выводы?
Георг Нюстрём немного поколебался.
— Ну… за неимением лучшего, я предположил бы, что они разыгрывают для нас спектакль.
Клинтон почувствовал, как волосы на голове шевельнулись.
— Почему мы не заметили этого раньше?
— Мы слушали то, что говорится, а не то, что не говорится. Мы радовались, замечая их растерянность или читая их электронную почту. Блумквист понимает, что кто-то похитил отчет о Саландер девяносто первого года и у него, и у сестры. Но что же ему, черт побери, делать?
— Они не заявляли в полицию о нападении?
Нюстрём помотал головой.
— Джаннини присутствует на допросах Саландер. Она любезна, но не говорит ничего существенного. А Саландер просто молчит.
— Но это ведь нам на руку. Чем меньше она открывает рот, тем лучше. Что говорит Фасте?
— Я встречался с ним два часа назад. Он как раз получил эти показания Саландер.
Он показал на лежавшую на коленях у Клинтона копию.
— Экстрём в растерянности. Хорошо, что Саландер не слишком одарена литературно. Для несведущего человека эта автобиография — чистый бред сумасшедшего с вымышленными заговорами и элементами порнографии. Но она бьет очень близко к цели. Абсолютно точно рассказывает, как ее заперли в клинику Святого Стефана, утверждает, что Залаченко работал на СЭПО и тому подобное. Она упоминает, что речь, как ей кажется, идет о некой секте внутри СЭПО, то есть фактически подозревает существование чего-то вроде «Секции». В целом она дает очень точное описание. Но оно, как я уже сказал, не вызывает доверия. Экстрём растерян, поскольку похоже, что Джаннини собирается положить это в основу защиты в суде.
— Дьявол! — воскликнул Клинтон.
Он опустил голову и несколько минут напряженно думал. Под конец он поднял взгляд.
— Юнас, поезжай вечером в Моргонгову и проверь, что там делается. Если они печатают «Миллениум», мне нужна копия.
— Я возьму с собой Фалуна.
— Отлично. Георг, я хочу, чтобы ты во второй половине дня пошел к Экстрёму и прощупал его. До сих пор все шло как по маслу, но отмахнуться от этих ваших соображений я не могу.
— О'кей.
Клинтон опять немного помолчал.
— Лучше бы суда вообще не было… — сказал он под конец.
Он поднял взгляд и посмотрел Нюстрёму в глаза. Тот кивнул. Они понимали друг друга без слов.
— Нюстрём, проверь, какие имеются возможности.
Юнас Сандберг и слесарь по замкам Ларе Фаульссон, больше известный как Фалун, припарковались неподалеку от железной дороги и двинулись пешком через местечко Моргонгова. Было девять часов вечера, и еще недостаточно стемнело, чтобы предпринимать какие-либо действия, но им хотелось разведать обстановку и составить себе общую картину.
— Если у них стоит сигнализация, я туда соваться не хочу, — сказал Фалун.
Сандберг кивнул.
— Тогда лучше пройтись по окнам. Если у них что-нибудь лежит, ты швырнешь в стекло камнем, схватишь то, что тебе надо, и бросишься наутек.
— Хорошо, — ответил Сандберг.
— Если тебе нужен только экземпляр журнала, мы можем заглянуть в мусорные контейнеры позади здания. Там наверняка будет брак, пробная печать или что-нибудь в этом роде.
Типография располагалась в кирпичном здании. Они приближались к ней с юга, по другой стороне улицы. Сандберг уже собирался пересечь улицу, но Фалун схватил его за локоть.
— Продолжай идти прямо, — сказал он.
— Почему?
— Продолжай идти прямо, как будто мы просто совершаем вечернюю прогулку.
Они миновали типографию и обошли вокруг квартала.
— В чем дело? — спросил Сандберг.
— Надо смотреть глазами. У них там не просто сигнализация. Рядом со зданием стояла машина.
— Ты думаешь, там кто-нибудь есть?
— Это машина из «Милтон секьюрити». Типография, блин, надежно охраняется.
— «Милтон секьюрити»! — воскликнул Фредрик Клинтон. У него внутри все оборвалось.
— Если бы не Фалун, я угодил бы прямо к ним в руки, — сказал Юнас Сандберг.
— Там готовится какая-то чертовщина, — произнес Георг Нюстрём. — Маленькой типографии в провинции совершенно незачем нанимать для постоянного наблюдения «Милтон секьюрити».
Клинтон вздохнул. Его рот превратился в узкую полоску. Было уже одиннадцать часов вечера, и ему требовался отдых.
— Следовательно, «Миллениум» что-то затевает, — сделал очевидный вывод Сандберг.
— Это я уже понял, — ответил Клинтон. — Ладно. Давайте проанализируем ситуацию. Каков самый худший сценарий? Что им может быть известно?
Он вопросительно посмотрел на Нюстрёма.
— Вероятно, отчет о Саландер девяносто первого года, — сказал тот. — После того как мы выкрали копии, они усилили меры безопасности. Должно быть, догадались, что за ними следят. В худшем случае у них сохранилась еще одна копия отчета.
— Но Блумквист же места себе не находил из-за того, что лишился отчета.
— Я знаю. Но нас вполне могли надуть. Такую возможность исключать нельзя.
Клинтон кивнул.
— Будем исходить из этого. Сандберг?
— Нам ведь известно, как будет защищаться Саландер. Она расскажет правду, такой, как она ей представляется. Я еще раз прочел ее так называемую автобиографию. Она, в общем-то, играет нам на руку. Там содержатся настолько грубые обвинения в изнасиловании и правонарушениях, что это покажется просто пустой болтовней мифоманки.
Нюстрём кивнул.
— Кроме того, она не сможет абсолютно ничего доказать. Экстрём обернет этот рассказ против нее и объявит ее свидетельства недостоверными.
— О'кей. Телеборьян написал прекрасный текст новой экспертизы. Конечно, остается возможность, что Джаннини приведет собственного эксперта, который заявит, что Саландер совершенно нормальная, и тогда дело передадут в Государственное управление судебной медицины. Но опять-таки — если Саландер не изменит тактику и снова откажется говорить, то они придут к выводу, что Телеборьян прав, а она сумасшедшая. Ее злейший враг — она сама.
— Все-таки надежнее всего было бы не допустить судебного процесса, — сказал Клинтон.
Нюстрём покачал головой.
— Это почти невозможно. Саландер сидит в изоляторе «Крунуберг» и с другими заключенными не общается. Ее ежедневно выводят на часовую прогулку в отдельный отсек на крыше, но там ее не достать. У нас нет своих людей среди персонала изолятора.
— Понятно.
— Если мы хотели до нее добраться, это надо было делать, пока она лежала в Сальгренской больнице. Теперь же остается только действовать открыто. Убийцу почти на сто процентов поймают. А где найдешь «стрелка», который на это пойдет? Организовать самоубийство или несчастный случай за такое короткое время просто нельзя.
— Я так и думал. Кроме того, неожиданные смертные случаи имеют тенденцию вызывать вопросы. Ладно, посмотрим, что получится в суде. По сути ведь ничего не изменилось. Мы все время ждали от них ответного хода — очевидно, эта так называемая автобиография и есть ее ответный ход.
— Проблема заключается в «Миллениуме», — заметил Юнас Сандберг.
Остальные закивали.
— «Миллениум» и «Милтон секьюрити», — задумчиво произнес Клинтон. — Саландер работала на Арманского, а Блумквист состоял с ней в близких отношениях. Можем ли мы сделать вывод, что они объединились?
— Такая мысль представляется вполне логичной, раз «Милтон секьюрити» охраняет типографию, где печатается «Миллениум». Это не может быть случайностью.
— О'кей. Когда же они намерены выпустить номер? Сандберг, ты говорил, что они задерживаются уже на две недели. Если предположить, что «Милтон секьюрити» охраняет типографию, чтобы никто не добрался до «Миллениума» заранее, значит, они собираются опубликовать материал, который не хотят до поры до времени раскрывать, и вполне вероятно, что журнал уже напечатан.
— К началу суда, — сказал Юнас Сандберг. — Остальное маловероятно.
Клинтон кивнул.
— Что же они там могут напечатать? Каков самый худший вариант?
Все трое надолго задумались. Молчание нарушил Нюстрём.
— В худшем случае, как я уже говорил, у них сохранилась копия отчета девяносто первого года.
Клинтон с Сандбергом кивнули, соглашаясь с этим выводом.
— Вопрос в том, что они могут из него извлечь, — добавил Сандберг. — В отчете засвечены Бьёрк и Телеборьян. Бьёрк мертв. Они набросятся на Телеборьяна, но тот сможет утверждать, что просто проводил обычную судебно-медицинскую экспертизу. Получится слово против слова, а Телеборьян, разумеется, просто откажется понимать, в чем его обвиняют.
— Что нам делать, если они опубликуют отчет? — спросил Нюстрём.
— Думаю, тут у нас имеются козыри, — ответил Клинтон. — Если начнется болтовня вокруг отчета, все внимание сконцентрируется на СЭПО, а не на «Секции». И когда журналисты станут задавать вопросы, СЭПО извлечет его из архива…
— А там, разумеется, будет уже другой отчет, — добавил Сандберг.
— Шенке положил в архив модифицированную версию, то есть ту, которую читал Экстрём. Тут мы сможем довольно быстро выдать СМИ много дезинформации… Ведь оригинал, который раздобыл Бьюрман, у нас, а у «Миллениума» — всего лишь копия. Мы даже можем распространить информацию с намеками на то, что Блумквист сам сфальсифицировал свою версию отчета.
— Отлично. Что еще может быть известно «Миллениуму»?
— О «Секции» они ничего знать не могут. Это исключено. Следовательно, они набросятся на СЭПО, в результате чего Блумквист предстанет неким выдумщиком заговоров, и СЭПО станет утверждать, что у него не все дома.
— Он довольно известен, — медленно произнес Клинтон. — После дела Веннерстрёма он пользуется большим доверием.
Нюстрём кивнул.
— Можно ли как-нибудь подорвать это доверие? — поинтересовался Юнас Сандберг.
Нюстрём с Клинтоном обменялись взглядами, потом оба кивнули. Клинтон посмотрел на Нюстрёма.
— Ты мог бы достать… скажем, пятьдесят грамм кокаина?
— Возможно, у югославов.
— О'кей. Попробуй. Но дело срочное. Суд начинается через два дня.
— Я не понимаю… — начал Юнас Сандберг.
— Этот трюк столь же стар, как и наша профессия. Но по-прежнему весьма эффективен.
— Моргонгова? — переспросил Торстен Эдклинт, нахмурив брови. Когда ему позвонила Моника Фигуэрола, он сидел в халате на диване у себя дома и уже в третий раз читал автобиографию Саландер. Поскольку было уже далеко за полночь, он предположил, что разворачивается какая-то чертовщина.
— Моргонгова, — повторила Моника Фигуэрола. — Сандберг с Ларсом Фаульссоном отправились туда сегодня около семи вечера. Курт Свенссон из группы Бублански следил за ними всю дорогу, что было нетрудно, поскольку в машине Сандберга имеется определитель местоположения. Они припарковались поблизости от старой железнодорожной станции, а потом прогулялись по нескольким кварталам, вернулись к машине и уехали в Стокгольм.
— Понятно. Они с кем-то встречались или?..
— Нет. Это-то и странно. Они приехали, прогулялись, сели в машину и вернулись в Стокгольм.
— Ага. А зачем ты звонишь мне в половине первого ночи и все это рассказываешь?
— Мы не сразу, но сообразили. Они прогуливались мимо здания, где помещается типография. Я переговорила с Микаэлем Блумквистом — там печатается «Миллениум».
— О черт, — произнес Эдклинт.
Он сразу уловил взаимосвязь.
— Судя по присутствию Фалуна, они, вероятно, собирались нанести поздний визит в типографию, но отменили операцию, — сказала Моника Фигуэрола.
— Почему же?
— Потому что Блумквист попросил Драгана Арманского охранять типографию до тех пор, пока журнал не начнут распространять. Они, вероятно, увидели машину «Милтон секьюрити». Я решила, что вам захочется получить эту информацию незамедлительно.
— Ты не ошиблась. Это означает, что они почуяли неладное…
— В любом случае звоночек наверняка прозвонил, когда они увидели машину. Сандберг высадил Фаульссона в Сити и вернулся на Артиллеригатан. Мы знаем, что там находится Фредрик Клинтон. Георг Нюстрём прибыл приблизительно в то же время. Вопрос в том, как нам действовать.
— Суд начинается во вторник… Позвони Блумквисту и попроси его усилить меры безопасности в «Миллениуме». На случай непредвиденных обстоятельств.
— С охраной дело у них и так поставлено неплохо. А уж тень на ясный день они наводят по прослушиваемым телефонам просто профессионально. Блумквист ведь настолько чокнутый, что разработал целую методику обманных маневров, которая вполне могла бы пригодиться и нам.
— О'кей. Но в любом случае позвони ему.
Моника Фигуэрола выключила мобильный телефон и положила на прикроватную тумбочку. Она подняла взгляд и посмотрела на Микаэля Блумквиста, который голым лежал, опершись о спинку в ногах кровати.
— Я должна позвонить тебе и предложить усилить охрану «Миллениума», — сказала она.
— Спасибо за совет, — сухо откликнулся он.
— Я серьезно. Если они почуяли неладное, есть риск, что они начнут действовать необдуманно. Не исключено, что они сейчас к вам вламываются.
— Там сегодня ночует Хенри Кортес. И у нас стоит сигнализация на случай взлома, напрямую соединенная с «Милтон секьюрити», а оно в трех минутах ходьбы.
Микаэль секунду помолчал.
— Чокнутый, — пробурчал он.
В понедельник Микаэлю Блумквисту в шесть утра на мобильный телефон Т10 позвонила Сусанн Линдер из «Милтон секьюрити».
— Ты когда-нибудь спишь? — поинтересовался заспанный Микаэль.
Он покосился на Монику Фигуэролу, которая уже стояла в спортивных шортах, но еще не успела надеть футболку.
— Да. Но меня разбудил ночной дежурный. Все время молчавшая сигнализация, которую мы установили в твоей квартире, сегодня в три часа ночи сработала.
— Вот как?
— Мне пришлось поехать посмотреть, что случилось. Дело довольно хитрое. Ты не мог бы заглянуть утром в «Милтон секьюрити»? Чем скорее, тем лучше.
— Это уже серьезно, — сказал Драган Арманский.
Встреча происходила в начале девятого перед телевизионным монитором в конференц-зале «Милтон секьюрити». На нее собрались Арманский, Микаэль Блумквист и Сусанн Линдер. Арманский также пригласил шестидесятидвухлетнего Юхана Фреклунда, в прошлом инспектора уголовной полиции в Сольне, а ныне начальника оперативного подразделения «Милтон секьюрити», и сорокавосьмилетнего бывшего инспектора полиции Сонни Бомана, который следил за делом Саландер с самого начала. Все обдумывали показанную Сусанн Линдер запись с камеры наблюдения.
— Мы видим, как Юнас Сандберг сегодня ночью в три часа семнадцать минут открывает дверь квартиры Микаэля Блумквиста. У него имеются собственные ключи. Вы помните, что слесарь Фаульссон снял слепок с запасных ключей Блумквиста, когда они с Йораном Мортенссоном несколько недель назад незаконно проникли в квартиру?
Арманский мрачно кивнул.
— Сандберг находится в квартире чуть более восьми минут. За это время он проделывает следующее: приносит с кухни маленький полиэтиленовый пакетик и наполняет его, потом откручивает заднюю стенку динамика, который находится у тебя в гостиной, Микаэль, и помещает туда мешочек.
— Хм, — произнес Микаэль Блумквист.
— Примечательно, что он берет пакетик с твоей кухни.
— Это мешочек из «Консума», в котором у меня были булочки, — объяснил Микаэль. — Я обычно сохраняю такие мешочки, чтобы класть туда сыр и тому подобное.
— Я дома тоже так делаю. Примечательно, разумеется, что на мешочке имеются твои отпечатки пальцев. Потом он приносит старую газету из лежащего в прихожей мешка с мусором. Он использует страницу газеты, чтобы завернуть некий предмет, который затем помещает на верхнюю полку твоего платяного шкафа.
— Хм, — снова произнес Микаэль Блумквист.
— Здесь то же самое. На газете имеются твои отпечатки пальцев.
— Понятно.
— Я приехала к тебе на квартиру около пяти утра и обнаружила следующее. В твоем динамике находится около ста восьмидесяти грамм кокаина. Я взяла оттуда один грамм для анализа.
Она положила на стол маленький мешочек с доказательством.
— Что находится в шкафу? — поинтересовался Микаэль.
— Примерно сто двадцать тысяч крон наличными.
Арманский знаком велел Сусанн Линдер выключить монитор и посмотрел на Фреклунда.
— Следовательно, Микаэль Блумквист замешан в торговле кокаином, — добродушно заявил Фреклунд. — Они явно заволновались по поводу того, чем занимается Блумквист.
— Это ответный ход, — сказал Микаэль.
— Ответный ход?
— Они вчера вечером обнаружили ваших охранников в Моргонгове.
Он рассказал о том, что узнал от Моники Фигуэролы относительно поездки Сандберга в типографию.
— Шустрый маленький негодяй, — буркнул Сонни Боман.
— Но почему именно сейчас?
— Они явно волнуются по поводу того, что может устроить «Миллениум», когда начнется суд, — сказал Фреклунд. — Если Блумквиста арестуют за торговлю кокаином, доверие к нему будет сильно подорвано.
Сусанн Линдер кивнула. На лице Микаэля читалось сомнение.
— Как нам следует с этим разбираться? — спросил Арманский.
— Давайте пока ничего делать не будем, — предложил Фреклунд. — Придержим козыри на руках. У нас имеется отличное документальное подтверждение того, что Сандберг подкинул наркотики и деньги тебе в квартиру, Микаэль. Пускай ловушка захлопнется. Мы сможем немедленно доказать твою невиновность, и, кроме того, это станет лишним доказательством преступных действий «Секции». Я бы с удовольствием оказался на месте прокурора, когда эти шалуны предстанут перед судом.
— Не знаю, — медленно произнес Микаэль Блумквист. — Суд начинается послезавтра. «Миллениум» выйдет в пятницу, на третий день суда. Если они собираются засадить меня за торговлю кокаином, то это, вероятно, произойдет раньше… а я до выхода журнала ничего не смогу объяснить. Это означает, что я рискую оказаться за решеткой и пропустить начало судебного процесса.
— Иными словами, тебе стоит на неделю куда-нибудь скрыться, — предложил Арманский.
— Ну… я должен работать с ТВ-четыре и заниматься еще кое-какой подготовкой. Это было бы некстати…
— Почему все-таки именно сейчас? — поинтересовалась вдруг Сусанн Линдер.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Арманский.
— У них было три месяца на то, чтобы очернить Блумквиста. Почему они взялись за дело именно сейчас? Что бы они сейчас ни предпринимали, журнал ведь все равно выйдет.
Все на некоторое время замолчали.
— Это может быть связано с тем, что они не понимают, что именно ты собираешься опубликовать, Микаэль, — медленно проговорил Арманский. — Они знают, что ты что-то затеваешь… но, возможно, думают, что у тебя есть только отчет Бьёрка от девяносто первого года.
Микаэль с сомнением кивнул.
— Им не приходит в голову, что ты собираешься представить всю «Секцию». Если речь идет только об отчете Бьёрка, то вполне достаточно вызвать к тебе недоверие. Предполагаемые разоблачения будут обесценены фактом твоего ареста. Разразится громкий скандал: известный журналист Микаэль Блумквист арестован за грубое преступление, связанное с наркотиками. От шести до восьми лет тюрьмы.
— Вы можете сделать мне две копии этой записи? — попросил Микаэль.
— Что ты собираешься делать?
— Отдать одну копию Эдклинту. А потом я через три часа встречаюсь с ТВ-четыре. Думаю, лучше, если к моменту, когда все разразится, мы будем готовы сразу показать это по телевидению.
Моника Фигуэрола выключила DVD-проигрыватель и положила пульт дистанционного управления на стол. Они собрались во временном офисе на Фридхемсплан.
— Кокаин, — сказал Эдклинт. — Они используют крутые методы.
Моника Фигуэрола с озадаченным видом покосилась на Микаэля.
— Я решил, что лучше вас проинформировать. — Тот пожал плечами.
— Мне это не нравится, — заметила она. — Тут явно чувствуется отчаяние и непродуманность действий. Должны же они понимать, что, если вас арестуют за преступление, связанное с наркотиками, вы не позволите им так просто засадить себя в тюрьму.
— Да, — ответил Микаэль.
— Даже если вас осудят, все равно останется риск, что народ поверит вашим словам. Да и ваши коллеги из «Миллениума» явно не станут молчать.
— Кроме того, это довольно недешево, — добавил Эдклинт. — Значит, их бюджет позволяет, не моргнув глазом, выложить сто двадцать тысяч крон плюс стоимость кокаина.
— Само собой, — согласился Микаэль. — Однако их план совсем не плох. Они рассчитывают на то, что Лисбет Саландер попадет в психушку, а я исчезну в облаке подозрений. К тому же они полагают, что все потенциальное внимание будет обращено на СЭПО, а не на «Секцию». У них довольно хороший исходный посыл.
— Но как они собираются уговорить отдел по борьбе с наркотиками провести у вас дома обыск? Ведь анонимной наводки недостаточно, чтобы кто-то отправился вышибать дверь в квартиру известного журналиста. А чтобы все это сработало, вас необходимо подвести под подозрение в самые ближайшие дни.
— Ну, насчет установленных ими сроков я не в курсе, — сказал Микаэль, который чувствовал себя усталым и мечтал, чтобы все поскорее закончилось.
Он поднялся.
— Куда вы сейчас? — поинтересовалась Моника Фигуэрола. — Я бы хотела знать, где вы в ближайшее время предполагаете находиться.
— Я в обед встречаюсь с ТВ-четыре. А потом, в шесть часов, с Эрикой Бергер, за котелком с бараниной у Самира. Нам надо доработать пресс-сообщение, с которым мы собираемся выступить. Остаток вечера, вероятно, проведу в редакции.
Когда он упомянул Эрику Бергер, глаза Моники Фигуэролы немного сузились.
— Я хочу, чтобы в течение дня вы поддерживали со мной контакт. Лучше всего, если мы будем на связи вплоть до начала суда.
— О'кей. Может, мне стоит на пару дней переехать к вам домой, — сказал Микаэль и улыбнулся, как будто пошутил.
Моника Фигуэрола потемнела лицом и поспешно покосилась на Эдклинта.
— Моника права, — заявил Эдклинт. — Думаю, вам лучше всего особенно не разгуливать, пока все не закончится. Если вас арестует наркополиция, вам придется до начала суда хранить молчание.
— Не беспокойтесь, — заверил Микаэль. — Я не намерен впадать в панику и ставить дело под угрозу. Занимайтесь своей частью, а я займусь своей.
«Та, с ТВ-4» едва могла скрыть возбуждение по поводу переданного Микаэлем Блумквистом нового видеоматериала. Ее жадное любопытство вызвало у Микаэля улыбку. Они в течение недели вкалывали, как звери, чтобы составить удобоваримый материал о «Секции» для показа по телевидению. И ее продюсер, и начальник информационного отдела ТВ-4 поняли, какой горячей новостью станет эта история. Материал готовился в строжайшей тайне, и посвящены в нее были всего несколько человек. Микаэль поставил условие дать сюжет в эфир только вечером на третий день суда, и было решено сделать часовой выпуск «Новостей» с подробностями.
Микаэль уже предоставил ей возможность поиграть с рядом обычных фотографий, но для телевидения в сравнение с движущимися изображениями не идет ничто. Четкая видеозапись, показывающая, как совершенно конкретный полицейский размещает кокаин в квартире Микаэля Блумквиста, привела ее чуть ли не в состояние экстаза.
— Это будет просто гениально, — сказала она. — Заставка: СЭПО помещает кокаин в квартире журналиста.
— Не СЭПО… «Секция», — поправил Микаэль. — Их нельзя смешивать.
— Сандберг же, черт возьми, работает в СЭПО, — запротестовала она.
— Да, но в действительности он является просочившимся туда диверсантом. Ты должна проводить четкую границу.
— Хорошо, в центре внимания будет «Секция». Не СЭПО. Микаэль, ты можешь мне объяснить, каким образом ты вечно оказываешься впутанным в такие громкие скандалы? Но ты прав — это будет посерьезнее дела Веннерстрёма.
— Думаю, у меня талант. По иронии судьбы эта история тоже началась с дела Веннерстрёма, только другого — с дела о шпионаже в шестидесятых годах.
В четыре часа дня позвонила Эрика Бергер. Она отправилась на совещание в Объединение издателей газет, чтобы высказать свой взгляд на планирующиеся в «СМП» сокращения, по поводу которых после ее увольнения возник крупный профсоюзный конфликт. Эрика объяснила, что не успеет, как договорились, приехать к шести часам на ужин в «Котелке Самира» и сможет появиться там не раньше половины седьмого.
В комнате отдыха, в которой разместился командный пост Клинтона в ставке на Артиллеригатан, Юнас Сандберг помог ветерану перебраться из инвалидного кресла на койку. Клинтон только что вернулся в офис «Секции», проведя всю первую половину дня на диализе. Он чувствовал себя безумно старым и бесконечно усталым. В последние дни он почти не спал и мечтал только о том, чтобы все наконец закончилось. Едва он успел устроиться на кровати, как к ним присоединился Георг Нюстрём. Клинтон собрался с силами и спросил:
— Все готово?
Георг Нюстрём кивнул.
— Я только что встречался с братьями Николик, — отчитался он. — Это обойдется в пятьдесят тысяч.
— Деньги у нас есть, — сказал Клинтон.
Он повернул голову и изучающим взглядом окинул по очереди Георга Нюстрёма и Юнаса Сандберга.
— Никаких угрызений совести? — поинтересовался он.
Оба замотали головами.
— Когда? — спросил Клинтон.
— В течение двадцати четырех часов, — ответил Нюстрём. — Чертовски трудно разнюхать, где этот Блумквист находится, но, в крайнем случае, они займутся им возле редакции.
Клинтон кивнул.
— У нас имеется потенциальная возможность провернуть все сегодня вечером, через два часа, — заметил Юнас Сандберг.
— Неужели?
— Ему недавно звонила Эрика Бергер. Они сегодня вечером ужинают в «Котелке Самира» — это ресторанчик поблизости от Бельмансгатан.
— Бергер… — медленно произнес Клинтон.
— Будем молить бога, чтобы она не… — начал Георг Нюстрём.
— Это было бы не так уж плохо, — перебил его Юнас Сандберг.
Клинтон с Нюстрёмом посмотрели на него.
— Мы пришли к выводу, что Блумквист представляет для нас наибольшую опасность и что он, по всей видимости, в следующем номере «Миллениума» что-то опубликует. Предотвратить публикацию мы не можем. Следовательно, мы должны подорвать к нему доверие. Если его убьют будто бы при разборках в преступном мире, а потом полиция обнаружит у него в квартире наркотики и деньги, следствие сделает определенные выводы. В любом случае они не кинутся первым делом искать заговоры, имеющие отношение к Службе государственной безопасности.
Клинтон кивнул.
— Эрика Бергер ведь состоит с Блумквистом в любовной связи, — многозначительно добавил Сандберг. — Она замужем и изменяет мужу. Если она тоже скоропостижно скончается, это вызовет еще множество других предположений.
Клинтон с Нюстрёмом обменялись взглядами. Сандберг обладал природным талантом создавать дымовые завесы и быстро прогрессировал. Но и у Клинтона, и у Нюстрёма возникло минутное сомнение. Уж слишком легко Сандберг подходил к решению вопроса о жизни и смерти людей. Ничего хорошего в этом не было. К такой чрезвычайной мере, как убийство, не следовало прибегать только потому, что представилась удобная возможность. Это не универсальное решение проблем, а мера, применяемая лишь при отсутствии других вариантов.
Клинтон покачал головой.
Он покосился на Юнаса Сандберга. Оставалось надеяться, что этот молодой человек не превратится в психопата.
— Что известно братьям Николик?
— Ничего. В смысле, о нас. С ними встречался только я, а я представлялся другим именем, и им меня не выследить. Они думают, что убийство как-то связано с траффикингом.
— Что произойдет с братьями Николик после убийства?
— Они незамедлительно покинут Швецию, — ответил Нюстрём. — Как и в случае с Бьёрком. Если полицейское расследование не даст результатов, они смогут через несколько недель потихоньку вернуться.
— А план?
— Сицилийская модель. Они просто подходят к Блумквисту, разряжают обойму и исчезают.
— Оружие?
— У них автоматическое оружие. Какого типа, я не знаю.
— Надеюсь, они не собираются замочить весь ресторан…
— Не волнуйтесь. Они хладнокровны и знают, что делают. Но если Бергер будет сидеть за одним столиком с Блумквистом…
— Послушайте, — сказал Клинтон. — Важно, чтобы Ваденшё не узнал о том, что мы имеем к этому отношение. Особенно если жертвой окажется еще и Эрика Бергер. Он уже и так напряжен до предела. Боюсь, что когда все закончится, нам придется отправить его на пенсию.
Нюстрём кивнул.
— Соответственно, получив известие об убийстве Блумквиста, мы должны разыграть спектакль. Мы созовем кризисное совещание и будем делать вид, что поражены развитием событий. Станем обсуждать, кто может за этим стоять, не говоря ни слова о наркотиках, пока их не обнаружит полиция.
С «Той, с ТВ-4» Микаэль Блумквист расстался около пяти часов. Всю вторую половину дня они посвятили рассмотрению неясных моментов материала, а потом у Микаэля взяли длинное интервью под запись.
Ему задали вопрос, на который он затруднился вразумительно ответить, и им пришлось несколько раз переписывать его реплику.
Микаэль долго раздумывал над этим вопросом еще до того, как «Та, с ТВ-4» его задала. «Секция», вероятно, рассматривала Залаченко как исключительную угрозу, но такой ответ его все же не удовлетворял. Ответ, который Микаэль в конце концов дал, тоже не казался ему исчерпывающим.
— Единственное разумное, на мой взгляд, объяснение заключается в том, что «Секция» с годами выродилась в некую секту, в полном смысле этого слова. Они превратились в своего рода Кнатби или пастора Джима Джонса, что-то в этом роде, и живут по собственным законам, в которых такие понятия, как «правильное» и «неправильное», утратили привычный смысл, а сами эти люди в результате, похоже, полностью оторвались от нормального общества.
— Это похоже на некое психическое заболевание?
— Такое описание, пожалуй, недалеко от истины.
Микаэль доехал на метро до Шлюза и обнаружил, что в «Котелок Самира» идти еще рано. Он ощущал беспокойство, но вместе с тем ему казалось, что в жизни вдруг все опять встало на свои места. Только после того, как Эрика Бергер вернулась в «Миллениум», он понял, как катастрофически ему ее недоставало. К тому же ее возвращение к рулю не привело к каким-либо внутренним конфликтам из-за того, что Малин Эрикссон пришлось перейти обратно на должность ответственного секретаря редакции. Напротив, Малин безумно обрадовалась тому, что в жизни (как она выразилась) опять воцарился порядок.
Возвращение Эрики также открыло всем глаза на то, насколько им в последние месяцы не хватало сотрудников. Эрика с огромным энтузиазмом снова приступила к своим обязанностям в «Миллениуме», и им с Малин Эрикссон удалось справиться с частью возникших организационных трудностей. Они также провели собрание редакции, на котором было решено, что «Миллениуму» необходимо увеличить штат на одного или, возможно, двух сотрудников. Правда, никто не имел представления, откуда взять на это деньги.
Под конец Микаэль купил газету и отправился пить кофе в кафе «Ява» на Хурнсгатан, чтобы убить оставшееся до встречи с Эрикой время.
Прокурор Рагнхильд Густавссон из Генеральной прокуратуры положила очки для чтения на стол и оглядела собравшихся в конференц-зале. Ей было пятьдесят восемь лет, на ее лице отчетливо виднелись морщины, щеки напоминали яблоки, а коротко стриженные волосы тронуло сединой. Она уже двадцать пять лет была прокурором, а в Генеральной прокуратуре работала с начала 90-х годов.
Прошло всего три недели с тех пор, как ее внезапно вызвали в кабинет генерального прокурора для встречи с Торстеном Эдклинтом. В тот день она собиралась закончить несколько рутинных дел и отправиться в шестинедельный отпуск на дачу, на остров Хюсарё. Вместо этого ей поручили вести следствие против группы представителей властной структуры, проходивших под именем «Секция». Все планы на отпуск пришлось отложить. Ей сообщили, что в обозримом будущем это должно стать ее главным заданием и что ей предоставляется почти полная свобода действий в организации рабочего процесса и принятии необходимых решений.
— Это станет одним из самых сенсационных расследований в истории Швеции, — сказал генеральный прокурор.
Рагнхильд Густавссон была склонна с ним согласиться.
С нарастающим изумлением она слушала, как Торстен Эдклинт кратко излагал суть дела и ход расследования, проведенного им по заданию премьер-министра. Расследование было еще не закончено, но он посчитал, что продвинулся достаточно далеко и уже необходимо представить дело прокурору.
Для начала она обобщила переданный Торстеном Эдклинтом материал. Когда масштаб правонарушений начал проясняться, она осознала, что все принятые ею решения будут в дальнейшем обсуждаться в книгах по истории. С этого момента она каждую свободную минуту посвящала попыткам разобраться в грандиозном перечне преступлений, которыми ей предстояло заниматься. Для шведской правовой истории дело было совершенно уникальным, и, поскольку речь шла о раскрытии преступной деятельности, продолжавшейся как минимум тридцать лет, Рагнхильд Густавссон посчитала, что ей необходимо организовать работу особым образом. Ей вспомнились итальянские государственные следователи, которым в 70-х и 80-х годах приходилось вести дела против мафии почти подпольно. Она понимала, почему Эдклинт был вынужден собирать материал втайне, не зная, кому может доверять.
Первым делом она привлекла к работе троих сотрудников Генеральной прокуратуры, которых знала уже много лет. Затем обратилась к известному историку, работавшему в Государственном совете по предупреждению преступности, за сведениями о том, как в течение десятилетий формировались ведомства по обеспечению государственной безопасности. И наконец, формальным руководителем расследования она назначила Монику Фигуэролу.
Тем самым следствие по делу «Секции» обрело конституционную форму. Теперь его можно было рассматривать как любое полицейское расследование, правда, при полном запрете на разглашение информации.
За прошедшие две недели прокурор Густавссон приглашала к себе большое количество людей для формального, но сугубо секретного допроса. Помимо Эдклинта и Фигуэролы вызывались также инспектора уголовной полиции Бублански, Соня Мудиг, Курт Свенссон и Йеркер Хольмберг. Далее настала очередь Микаэля Блумквиста, Малин Эрикссон, Хенри Кортеса, Кристера Мальма, Анники Джаннини, Драгана Арманского, Сусанн Линдер и Хольгера Пальмгрена. За исключением сотрудников «Миллениума», принципиально не отвечавших на вопросы, которые могли привести к раскрытию источников, все остальные с готовностью предоставили полные объяснения и документацию.
Рагнхильд Густавссон отнюдь не пришла в восторг от того, что ей передали составленный «Миллениумом» график, согласно которому от нее требовалось арестовать ряд людей в строго определенный день. Она считала, что для доведения расследования до стадии арестов необходимо несколько месяцев подготовки, но в данном случае выбора у нее не было. Микаэль Блумквист из журнала «Миллениум» сговорчивости не проявлял. Он не подчинялся никаким государственным постановлениям или регламентам и собирался опубликовать материал на третий день суда над Лисбет Саландер. Это вынуждало Рагнхильд Густавссон подстраиваться и наносить удар одновременно, чтобы подозреваемые, а также возможные доказательства не успели исчезнуть. Правда, Блумквиста, как ни странно, поддержали Эдклинт с Фигуэролой, и задним числом прокурор начала понимать, что блумквистовская модель имеет ряд явных преимуществ. Как прокурор она получала хорошо организованную поддержку СМИ, столь необходимую при возбуждении судебного преследования. Кроме того, при таком быстром развитии процесса информация об этом сложном расследовании не могла успеть просочиться в коридоры власти, а следовательно, и дойти до «Секции».
— Для Блумквиста главное добиться справедливости для Лисбет Саландер. А выведение на чистую воду «Секции» — лишь следствие, — заметила Моника Фигуэрола.
Суд над Лисбет Саландер начинался в среду — через два дня, — и на этом совещании предполагалось провести полный разбор доступного материала и распределить задания.
В совещании принимало участие тринадцать человек. От Генеральной прокуратуры Рагнхильд Густавссон пригласила двоих ближайших сотрудников. Отдел охраны конституции представляла руководитель расследования Моника Фигуэрола вместе с сотрудниками Стефаном Бладом и Андерсом Берглундом. Начальник отдела охраны конституции Торстен Эдклинт присутствовал в качестве наблюдателя.
Рагнхильд Густавссон решила, что дело такого масштаба не должно замыкаться только на ГПУ/Без. Поэтому она пригласила инспектора уголовной полиции Яна Бублански и его группу, состоявшую из Сони Мудиг, Йеркера Хольмберга и Курта Свенссона. Они ведь занимались делом Саландер, начиная с Пасхи, и были хорошо знакомы со всей историей. Кроме того, она вызвала из Гётеборга прокурора Агнету Йервас и инспектора Маркуса Эрландера. Расследование дела «Секции» имело самое непосредственное отношение к расследованию убийства Александра Залаченко.
Когда Моника Фигуэрола упомянула, что в качестве свидетеля, возможно, следует допросить бывшего премьер-министра Турбьёрна Фельдина, полицейские Йеркер Хольмберг и Соня Мудиг с беспокойством заерзали на стульях.
В течение пяти часов один за другим обсуждались люди, значившиеся как активисты «Секции», затем определялись составы преступления и принимались решения об аресте. В общей сложности насчитывалось семь человек, связанных с квартирой на Артиллеригатан. Помимо них удалось установить личности еще девяти человек, имевших отношение к «Секции», но никогда не посещавших Артиллеригатан. Они в основном работали в ГПУ/Без на Кунгсхольмене, но встречались с кем-то из активистов «Секции».
— Мы по-прежнему не можем определить масштабы заговора. Нам неизвестно, при каких обстоятельствах эти лица встречаются с Ваденшё или с кем-либо другим. Они могут оказаться информаторами или думать, что работают на внутренние расследования или нечто подобное. Значит, с уверенностью говорить об их причастности мы сможем только после того, как допросим. Кроме того, это лишь те, кого мы заметили в течение тех недель, пока шло расследование; значит, не исключено, что имеются еще люди, о которых мы пока просто не знаем.
— А начальник канцелярии и финансовый директор…
— Про них мы можем с уверенностью утверждать, что они работают на «Секцию».
В шесть часов вечера Рагнхильд Густавссон объявила часовой перерыв на ужин, после чего обсуждение предполагалось продолжить.
В тот момент, когда все встали и собрались расходиться, сотрудник Моники Фигуэролы из оперативного подразделения отдела охраны конституции Йеспер Тумс попросил у нее минутку внимания, чтобы доложить о том, что удалось узнать за последние часы.
— Клинтон большую часть дня провел на диализе и вернулся на Артиллеригатан около пяти. Единственный, кто занимался чем-то любопытным, был Георг Нюстрём, хотя мы не можем с уверенностью сказать, что именно он делал.
— Ну и? — произнесла Моника Фигуэрола.
— В тринадцать тридцать Нюстрём поехал на Центральный вокзал и встретился с двумя людьми. Они прошли до отеля «Шератон» и выпили в баре кофе. Встреча продолжалась около двадцати минут, после чего Нюстрём вернулся на Артиллеригатан.
— Вот как. С кем он встречался?
— Мы не знаем. Это новые лица. Двое мужчин, лет по тридцать пять; по виду похоже, что они восточноевропейского происхождения. К сожалению, наш оперативник потерял их, когда они вошли в метро.
— Ага, — устало отозвалась Моника Фигуэрола.
— Вот фотографии, — сказал Йеспер Тумс, протягивая ей результаты оперативной съемки.
Она посмотрела на укрупненные изображения незнакомых лиц.
— Хорошо, спасибо, — сказала она, положила фотографии на стол и встала, чтобы пойти поискать что-нибудь поесть.
Стоявший рядом Курт Свенссон взглянул на снимки.
— Черт, — сказал он. — Какое к ним отношение имеют братья Николик?
Фигуэрола остановилась.
— Кто?
— Это два отъявленных негодяя, — пояснил Курт Свенссон. — Томи и Миро Николики.
— Ты знаешь, кто они?
— Да. Два брата из Худдинге, они сербы. Мы несколько раз их разыскивали, когда им было лет по двадцать, а я работал в тамошней полиции. Миро Николик более опасен. Он, кстати, уже год как объявлен в розыск за нанесение тяжких телесных повреждений. А я-то думал, что они уехали в Сербию и сделались там политиками или чем-то подобным.
— Политиками?
— Да. Они ездили в Югославию в начале девяностых и помогали проводить там этнические чистки. Они работали на мафиозного босса Аркана, который держал нечто вроде частной фашистской полиции. Оба прославились как «стрелки».
— «Стрелки»?
— Да, то есть наемные убийцы. Они некоторое время порхали между Белградом и Стокгольмом. Их дядя владел ресторанчиком в районе Норрмальм, и они периодически официально у него работали. У нас имелся ряд сведений об их причастности по крайней мере к двум убийствам, связанным с внутренними разборками между югославами в так называемой сигаретной войне, но нам так и не удалось их за что-нибудь посадить.
Моника Фигуэрола молча разглядывала фотографии. Потом она внезапно страшно побледнела и пристально посмотрела на Торстена Эдклинта.
— Блумквист! — воскликнула она с паникой в голосе. — Они не намерены довольствоваться тем, что опозорят его. Они собираются его убить и предоставить полиции обнаружить кокаин в процессе расследования и сделать собственные выводы.
Эдклинт не отрывал от нее взгляда.
— Он собирался встретиться с Эрикой Бергер в «Котелке Самира», — сказала Моника Фигуэрола и схватила Курта Свенссона за плечо. — Ты вооружен?
— Да…
— За мной!
Моника Фигуэрола бросилась вон из конференц-зала. Ее кабинет находился на три двери дальше по коридору; отперев дверь, она выхватила из ящика письменного стола табельное оружие и помчалась к лифтам, вопреки всем правилам оставив дверь в кабинет распахнутой. Курт Свенссон на секунду застыл в нерешительности.
— Ступай, — сказал ему Бублански. — Соня… отправляйся с ними.
Микаэль Блумквист прибыл в «Котелок Самира» в двадцать минут седьмого. Эрика Бергер только что пришла и успела найти свободный столик рядом с барной стойкой, неподалеку от входной двери. Она поцеловала Микаэля в щеку. Они заказали каждый по большому бокалу крепкого пива и котелку с бараниной. Пиво им принесли сразу.
— Как поживает «Та, с ТВ-четыре»? — поинтересовалась Эрика Бергер.
— Холодна, как и всегда.
Эрика Бергер засмеялась.
— Если не поостережешься, она станет у тебя навязчивой идеей. Подумать только, есть девушка, не поддающаяся обаянию Блумквиста.
— Вообще-то за все эти годы таких девушек было несколько, — сказал Микаэль Блумквист. — Как прошел твой день?
— Понапрасну. Но я согласилась принять участие в дебатах о «СМП» в Клубе публицистов. Это будет мой последний вклад в данное дело.
— Замечательно.
— До чего же я рада, что вернулась обратно в «Миллениум», — сказала она.
— А я-то как рад этому, ты даже не представляешь. Никак в себя не приду.
— Опять стало приятно ходить на работу.
— Хм.
— Я счастлива.
— А мне надо сбегать в сортир, — сказал Микаэль, поднимаясь.
Он сделал несколько шагов и чуть не столкнулся с мужчиной лет тридцати пяти, как раз вошедшим в дверь. Микаэль отметил, что у того восточноевропейская внешность, и пристально на него посмотрел. Затем он увидел автомат.
Когда они проезжали Риддархольмен, позвонил Торстен Эдклинт и сообщил, что ни Микаэль Блумквист, ни Эрика Бергер на звонки не отвечают. Возможно, оба отключили на время ужина мобильные телефоны.
Моника Фигуэрола выругалась и проскочила площадь Сёдермальмсторг на скорости, приближавшейся к восьмидесяти километрам в час. Нажав на гудок, она резко завернула на Хурнсгатан. Курту Свенссону пришлось схватиться за дверцу машины — он как раз вытащил табельное оружие и проверял, заряжено ли оно. Сидевшая на заднем сиденье Соня Мудиг занималась тем же самым.
— Надо запросить подкрепление, — сказал Курт Свенссон. — Братья Николик — это серьезно.
Моника Фигуэрола кивнула.
— Поступим так, — распорядилась она. — Мы с Соней пойдем прямо в «Котелок Самира» в надежде, что они сидят там. А ты, Курт, поскольку знаешь братьев Николик в лицо, останешься снаружи и будешь вести наблюдение.
— О'кей.
— Если все спокойно, мы сразу заберем Блумквиста с Бергер и отвезем их в управление. Если же почувствуем неладное, то останемся в ресторане и вызовем подкрепление.
— Хорошо, — согласилась Соня Мудиг.
Моника Фигуэрола все еще ехала по Хурнсгатан, когда у нее под панелью управления затрещала полицейская рация.
Моника Фигуэрола почувствовала, что у нее внутри все опустилось.
Эрика Бергер видела, как по дороге в туалет Микаэль Блумквист столкнулся у входной двери с мужчиной лет тридцати пяти. Ей показалось, что этот неизвестный мужчина посмотрел на Микаэля с удивлением, и она подумала, что, возможно, Микаэль с ним знаком.
Потом Эрика увидела, как мужчина шагнул назад и бросил сумку на пол. Поначалу она даже не поняла, что происходит. Мужчина поднял автомат и направил ствол на Микаэля Блумквиста, а она сидела, словно парализованная.
Микаэль Блумквист среагировал, не задумываясь. Он выбросил вперед левую руку, ухватился за ствол и направил его в потолок. На микроскопическую долю секунды дуло мелькнуло у него перед лицом.
Стрекотание автомата прозвучало в тесном помещении оглушительно. Миро Николик произвел одиннадцать выстрелов, на Микаэля с потолка дождем сыпались штукатурка и осколки ламп. На какой-то краткий миг Микаэль Блумквист уставился прямо в глаза убийце.
Потом Миро Николик шагнул назад и рванул оружие на себя. Не ждавший этого Микаэль выпустил дуло. Внезапно он понял, что ему угрожает смертельная опасность. Вместо того чтобы попытаться укрыться, он, не раздумывая, бросился прямо на убийцу. Позднее Микаэль понял, что, среагируй он иначе — если бы он присел или отступил назад, — его бы пристрелили на месте. Микаэль снова ухватился за дуло автомата и попытался всем своим весом прижать убийцу к стене. Он услышал еще шесть или семь выстрелов и стал отчаянно дергать за автомат, чтобы направить дуло в пол.
Когда раздалась вторая серия выстрелов, Эрика Бергер инстинктивно присела на корточки и упала, ударившись головой о стул. Потом она свернулась на полу, подняла взгляд и увидела, что на стене, прямо за тем местом, где она только что сидела, появились три пулевых отверстия.
Она в шоке повернула голову и увидела, что Микаэль Блумквист борется с мужчиной возле входа — опустившись на одно колено, пытается вырвать автомат, за который держится двумя руками, а убийца дергается, стараясь высвободиться, и раз за разом бьет Микаэля кулаком в лицо и в висок.
Моника Фигуэрола резко затормозила перед «Котелком Самира», распахнула дверцу машины и кинулась к ресторану. Пистолет «ЗИГ-Зауэр» уже был у нее в руке, и, снимая его с предохранителя, она обратила внимание на стоящую возле самого ресторана машину.
Увидев за рулем Томи Николика, она через стекло направила пистолет ему в лицо.
— Полиция. Руки вверх! — закричала она.
Томи Николик поднял руки.
— Выходи из машины и ложись на землю, — яростно проревела Моника, потом повернула голову и быстро взглянула на Курта Свенссона. — Ресторан!
Курт Свенссон с Соней Мудиг бросились через улицу.
Соня Мудиг подумала о своих детях. Врываясь в помещение с оружием в руках, не дождавшись подкрепления, без бронежилетов и предварительного ознакомления с обстановкой, они с Куртом действовали наперекор всем полицейским инструкциям…
Потом она услышала хлопок раздавшегося в ресторане выстрела.
Когда Миро Николик снова начал стрелять, Микаэль Блумквист засунул средний палец между курком и скобой. Сзади раздавался звон бьющегося стекла. Убийца раз за разом давил на курок, зажимая его палец, Микаэль испытывал отчаянную боль, но, пока палец оставался на месте, стрелять было невозможно. Сбоку ему на голову градом сыпались удары, и он вдруг ощутил, что ему сорок пять лет и что он в чертовски плохой форме.
Это было его первой внятной мыслью с тех пор, как он увидел мужчину с автоматом.
Он стиснул зубы и просунул палец еще дальше за курок.
Потом он уперся ногами, прижался плечом к туловищу убийцы и заставил себя снова встать на ноги. Он выпустил автомат из правой руки и выставил вперед локоть, чтобы защититься от кулачных ударов. Тогда Миро Николик ударил его в подмышку и по ребрам. На секунду они вновь оказались лицом к лицу.
И тут же Микаэль почувствовал, что убийцу от него оттаскивают. Палец снова пронзила боль, и Микаэль увидел могучую фигуру Курта Свенссона. Крепко ухватив Миро Николика за шею, Свенссон буквально приподнял его и ударил головой о стену возле дверного косяка. Миро Николик рухнул, словно тряпичная кукла.
— Лежать! — донесся до него крик Сони Мудиг. — Полиция. Не двигаться!
Микаэль повернул голову и увидел, как она стоит среди общего хаоса, широко расставив ноги, держит двумя руками пистолет и пытается понять ситуацию. Под конец она подняла оружие стволом вверх и взглянула на Микаэля Блумквиста.
— Вы ранены? — спросила она.
Микаэль посмотрел на нее растерянным взглядом. Из разбитых бровей и носа у него текла кровь.
— Думаю, я сломал палец, — сказал он, опускаясь на пол.
Патруль Сёдермальма прибыл на помощь Монике Фигуэроле меньше чем через минуту после того, как она заставила Томи Николика лечь на тротуар. Она предъявила удостоверение и передала задержанного полицейским, а сама побежала в ресторан. Остановившись у входа, она попыталась разобраться в обстановке.
Микаэль Блумквист и Эрика Бергер сидели на полу. У него по лицу текла кровь, и он, похоже, пребывал в шоковом состоянии, но он был жив, и Моника перевела дух. Потом она нахмурила брови, увидев, как Эрика Бергер обнимает Микаэля за плечи.
Соня Мудиг сидела на корточках, разглядывая руку Блумквиста. Курт Свенссон надевал наручники на Миро Николика, который выглядел так, будто столкнулся с поездом. На полу валялся автомат модели, находящейся на вооружении шведской армии.
Моника подняла взгляд, увидела потрясенный персонал ресторана и перепуганных посетителей, отметила разбитую посуду, перевернутые стулья и столы, а также причиненные выстрелами разрушения. Чувствовался запах пороха, однако убитых или раненых видно не было. Полицейские из патрульной службы с оружием наготове начали протискиваться в ресторан. Моника протянула руку и коснулась плеча Курта Свенссона. Тот поднялся.
— Ты говорил, что Миро Николик в розыске?
— Верно. Причинение тяжких телесных повреждений примерно год назад. Драка в Халлунде.
— О'кей. Сделаем так. Я пулей исчезаю с Блумквистом и Бергер. Ты остаешься. Легенда такая: вы с Соней Мудиг пришли сюда поужинать, и ты опознал Николика, о делах которого помнил со времен работы в патруле. Когда ты попытался его задержать, он выхватил оружие и открыл стрельбу. Ты его повязал.
Курт Свенссон смотрел на нее с удивлением.
— Легенда провалится… ведь есть свидетели.
— Свидетели будут рассказывать, что кто-то дрался и стрелял. Нам надо дотянуть хотя бы до завтрашних вечерних газет. Значит, легенда такова, что братьев Николик взяли по чистой случайности, поскольку ты их опознал.
Курт Свенссон оглядел окружавший его хаос, потом коротко кивнул.
Пробившись сквозь толпу полицейских на улицу, Моника Фигуэрола усадила Микаэля Блумквиста с Эрикой Бергер на заднее сиденье своей машины, потом примерно полминуты что-то негромко говорила командиру патрульной службы, кивая на машину, где сидели Микаэль с Эрикой. Командир казался растерянным, но под конец кивнул. Моника проехала несколько кварталов, припарковала машину и обернулась.
— Насколько плохо ты себя чувствуешь?
— Мне несколько раз дали в нос, но зубы на месте. И я повредил палец.
— Поехали в отделение экстренной помощи больницы Святого Йорана.
— Что произошло? — поинтересовалась Эрика Бергер. — И кто вы такая?
— Простите, — сказал Микаэль. — Эрика, это Моника Фигуэрола. Она работает в СЭПО. Моника, это Эрика Бергер.
— Я уже догадалась, — отозвалась Моника Фигуэрола нейтральным тоном, не глядя на Эрику.
— Мы с Моникой познакомились в процессе расследования. Она мой контакт в ГПУ/Без.
— Понятно, — сказала Эрика Бергер и вдруг затряслась — наконец все случившееся дошло до ее сознания.
Моника Фигуэрола пристально посмотрела на нее.
— Что произошло? — спросил Микаэль.
— Мы неверно истолковали предназначение кокаина. Мы думали, они подстроили ловушку, чтобы тебя опорочить. А на самом деле они собирались тебя убить и предоставить полиции обнаружить кокаин во время осмотра квартиры.
— Какой кокаин? — спросила Эрика Бергер.
Микаэль ненадолго прикрыл глаза.
— Отвези меня в больницу, — попросил он.
— Арестованы? — воскликнул Фредрик Клинтон. Он почувствовал, как у него слегка сдавило сердце.
— Мы считаем, что все спокойно, — заверил Георг Нюстрём. — Похоже, это была чистая случайность.
— Случайность?
— Миро Николик значился в розыске за давнюю историю с избиением. Какой-то полицейский из патрульной службы его случайно опознал и схватил, когда тот вошел в «Котелок Самира». Николика охватила паника, и он начал стрелять, пытаясь вырваться на свободу.
— А Блумквист?
— До него дело так и не дошло. Нам даже неизвестно, находился ли он в «Котелке Самира» во время задержания.
— Черт возьми, это звучит совершенно невероятно. — Фредрик Клинтон покачал головой. — Что братьям Николик известно?
— О нас? Ничего. Они считают, что и Бьёрк, и Блумквист — работа, связанная с траффикингом.
— Но они знают, что мишенью был Блумквист?
— Разумеется, однако они едва ли начнут трепаться о том, что взялись за заказное убийство. Они, скорее всего, до самого суда будут держать язык за зубами. Их осудят за незаконное ношение оружия и, подозреваю, что за применение насилия в отношении должностного лица.
— Чертовы бездари, — сказал Клинтон.
— Да уж, ребята облажались. Придется Блумквиста пока оставить в покое, но ничего страшного, собственно говоря, не произошло.
Было уже одиннадцать часов вечера, когда Сусанн Линдер вместе с двумя крепкими парнями из отдела личной охраны «Милтон секьюрити» приехала забирать Микаэля Блумквиста и Эрику Бергер из полицейского управления.
— У тебя и впрямь беспокойная жизнь, — сказала Сусанн Эрике.
— Сорри, — мрачно ответила Эрика.
По дороге в больницу Эрика практически впала в ступор. До нее вдруг дошло, что их с Микаэлем Блумквистом чуть не убили.
Микаэль провел час в отделении экстренной помощи, где ему заклеили пластырем ссадины на лице, сделали рентген и наложили повязку на средний палец левой руки. Верхняя фаланга пальца оказалась сильно расплющена, и Микаэлю, по всей видимости, предстояло лишиться ногтя. По иронии судьбы, самое серьезное повреждение он получил уже в тот момент, когда к нему на помощь подоспел Курт Свенссон и стал отрывать от него Миро Николика — средний палец Микаэля, намертво зажатый в скобе автомата, попросту сломался. Боль была адской, но опасности для жизни травма явно не представляла.
Микаэль толком осознал произошедшее только почти через два часа, когда уже прибыл в отдел охраны конституции ГПУ/Без и стал рассказывать о случившемся инспектору Бублански и прокурору Рагнхильд Густавссон. Его вдруг забил озноб, и он почувствовал такую усталость, что начал засыпать прямо между вопросами. Потом возникло некоторое несогласие.
— Нам неизвестны их планы, — говорила Моника Фигуэрола. — Мы не знаем, предполагали они убить только Блумквиста или Бергер тоже. Мы не знаем, собираются ли они повторить попытку и не находится ли под угрозой еще кто-нибудь из «Миллениума». И почему бы им не убить Саландер, которая представляет для «Секции» действительно серьезную опасность?
— Я уже обзвонила сотрудников «Миллениума», пока Микаэля перевязывали, — сказала Эрика Бергер. — Все постараются не высовываться, пока не выйдет журнал. В редакции никого не будет.
Первым побуждением Торстена Эдклинта было немедленно предоставить Микаэлю Блумквисту и Эрике Бергер персональных телохранителей, но потом они с Моникой Фигуэролой посчитали обращение к отделу личной охраны Службы безопасности не самым умным шагом.
Проблему решила Эрика Бергер. Отказавшись от полицейской охраны, она подняла трубку, позвонила Драгану Арманскому и объяснила ему ситуацию, в результате чего Сусанн Линдер поздно вечером поспешно вызвали на работу.
Микаэля Блумквиста и Эрику Бергер разместили на втором этаже safe house,[223] расположенного за Дроттнингхольмом, на пути к центру муниципалитета Экерё. Это была большая вилла с видом на озеро, впечатляющим садом, дворовыми постройками и земельными владениями. Поместье принадлежало «Милтон секьюрити», но проживала там Мартина Шёгрен, шестидесяти восьми лет, вдова Ханса Шёгрена, который много лет прослужил в охранном предприятии и пятнадцать лет назад погиб при выполнении задания, провалившись сквозь прогнивший пол заброшенного дома неподалеку от городка Сала. После похорон Драган Арманский переговорил с Мартиной Шёгрен и нанял ее на работу в качестве домоправительницы и управляющего поместьем. Она бесплатно проживала на первом этаже пристройки и держала второй этаж наготове для случаев, когда «Милтон секьюрити» внезапно требовалось спрятать кого-то из клиентов, имевшего реальные или вымышленные основания опасаться за свою безопасность. Обычно такое случалось несколько раз в год.
Моника Фигуэрола поехала с ними и выпила кофе на первом этаже, пока Эрика Бергер и Микаэль Блумквист устраивались на втором, а Сусанн Линдер проверяла сигнализацию и электронное оборудование наружного наблюдения.
— В комоде перед ванной комнатой имеются зубные щетки и туалетные принадлежности, — прокричала Мартина Шёгрен вверх по лестнице.
Сусанн Линдер и двое охранников из «Милтон секьюрити» поселились в комнатах первого этажа.
— Я на ногах с тех пор, как меня разбудили в четыре утра, — сказала Сусанн Линдер. — Составьте график дежурств, но дайте мне поспать хотя бы до пяти.
— Можешь спать всю ночь, мы справимся сами, — ответил один из охранников.
Сусанн Линдер поблагодарила и отправилась спать.
Моника Фигуэрола рассеянно слушала, как охранники включают датчики движения в саду и тянут спички, распределяя вахты. Заступивший на дежурство сделал себе бутерброд и уселся в телевизионной комнате рядом с кухней. Моника Фигуэрола посмотрела на чашки с цветочками. Она тоже была на ногах с раннего утра и чувствовала себя достаточно вялой. Она уже собиралась ехать домой, когда на кухню спустилась Эрика Бергер и, налив себе чашку кофе, уселась по другую сторону стола.
— Микаэль заснул, как убитый, едва добравшись до постели.
— Реакция на адреналин, — пояснила Моника Фигуэрола.
— Что будет дальше?
— Вам придется несколько дней посидеть тут. В течение недели все закончится, хотя еще неизвестно, как именно. Как ты себя чувствуешь?
— Ничего. По-прежнему немного трясет. Такое приключается не каждый день. Я только что позвонила мужу и объяснила, почему не приеду домой.
— Хм.
— Я замужем за…
— Я знаю, за кем ты замужем.
Повисло молчание. Моника Фигуэрола потерла глаза и зевнула.
— Надо ехать домой спать, — пробормотала она.
— Бога ради. Кончай болтать, иди и ложись у Микаэля, — ответила Эрика.
Моника Фигуэрола внимательно посмотрела на нее и спросила:
— Это так очевидно?
Эрика кивнула.
— Микаэль что-нибудь говорил…
— Ни слова. Он обычно помалкивает, когда дело касается его знакомых дам. Но порой бывает словно открытая книга. А ты проявляешь такую враждебность, когда смотришь на меня. Вы явно пытаетесь что-то скрывать.
— Дело в моем начальнике, — сказала Моника Фигуэрола.
— В начальнике?
— Да. Эдклинт страшно разозлится, если узнает, что мы с Микаэлем…
— Понятно.
Они снова помолчали.
— Не знаю, что там у вас с Микаэлем происходит, но я тебе не соперница, — сказала Эрика.
— Нет?
— Мы с Микаэлем периодически спим. Но он мне не муж.
— Я поняла, что у вас с ним особые отношения. Он рассказывал мне о вас в Сандхамне.
— Ты ездила с ним в Сандхамн? Значит, это серьезно.
— Не издевайся надо мной.
— Моника… я надеюсь, что вы с Микаэлем… Я постараюсь вам не мешать.
— А если не сможешь?
Эрика Бергер пожала плечами.
— Его бывшая жена совсем спятила, когда Микаэль ей со мной изменил, и выгнала его. Виновата была я. Пока Микаэль живет один, я не намерена терзаться угрызениями совести. Но я дала себе слово, что, когда у него возникнут с кем-нибудь серьезные отношения, я буду держаться от него подальше.
— Я не знаю, можно ли решиться воспринимать его всерьез.
— Микаэль не такой, как все. Ты в него влюблена?
— Думаю, да.
— Ну и хорошо. Не говори ему об этом раньше времени. Иди спать.
Моника немного подумала. Потом поднялась на второй этаж, разделась и заползла в постель к Микаэлю. Он что-то пробормотал и обнял ее за талию.
Эрика Бергер еще долго сидела на кухне в одиночестве и размышляла. Внезапно она почувствовала себя глубоко несчастной.
Микаэля Блумквиста всегда занимало, почему в судах такие тихие и деликатные громкоговорители. Он с трудом разобрал слова объявления о том, что разбирательство по делу Лисбет Саландер начнется в зале номер пять в десять ноль-ноль. Правда, он пришел заблаговременно и расположился у входа в зал суда, так что был впущен одним из первых. Он сел в отведенном для публики месте, по левую сторону зала, откуда был лучше всего виден стол ответчика. Публика быстро прибывала. По мере приближения суда интерес СМИ постепенно нарастал, и в последнюю неделю у прокурора Рихарда Экстрёма брали интервью почти ежедневно.
Экстрём старался изо всех сил.
Лисбет Саландер предъявили обвинение в нанесении побоев и причинении тяжких телесных повреждений — по делу Карла Магнуса Лундина; в угрозе применения насилия, попытке убийства и причинении тяжких телесных повреждений — по делу покойного Карла Акселя Бодина, он же Александр Залаченко; в двух случаях проникновения в чужое жилище — на дачу покойного Нильса Бьюрмана в Сталлархольме и в его же квартиру на Уденплан; в незаконном завладении транспортным средством — мотоциклом марки «Харлей-Дэвидсон», принадлежавшим некоему Сонни Ниеминену, члену клуба «Свавельшё МК»; в трех случаях незаконного владения оружием — баллончиком со слезоточивым газом, электрошокером и польским пистолетом «Р-83 ванад», найденными в Госсеберге; в краже или сокрытии доказательственного материала — формулировка была неотчетливой, но подразумевала документы, найденные ею на даче у Бьюрмана, а также в ряде более мелких проступков. В общей сложности Лисбет Саландер обвинялась по шестнадцати пунктам.
Экстрём даже выдал информацию, намекавшую на то, что душевное здоровье Лисбет Саландер оставляет желать лучшего. Он ссылался, с одной стороны, на заключение судебно-медицинской экспертизы, написанное доктором Йеспером X. Лёдерманом, когда ей исполнилось восемнадцать лет, а с другой — на экспертизу, проведенную по решению суда доктором Петером Телеборьяном во время предварительного следствия. Поскольку психически больная девушка, верная своей привычке, категорически отказывалась общаться с психиатрами, анализ проводился на основе «наблюдений», сделанных в период ее пребывания в следственном изоляторе «Крунуберг» в Стокгольме непосредственно перед судом. Телеборьян, обладавший многолетним опытом общения с пациенткой, утверждал, что Лисбет Саландер страдает серьезными психическими отклонениями, и употреблял такие слова, как психопатия, патологический нарциссизм и параноидальная шизофрения.
В СМИ сообщалось также, что с обвиняемой было проведено семь полицейских допросов, на которых она отказалась даже здороваться со следователями. Первые допросы проводились полицией Гётеборга, а остальные происходили уже в Стокгольме. На магнитофонных записях протоколов допросов можно было услышать лишь разнообразные любезные попытки уговоров и повторяющиеся настойчивые вопросы, но ни единого ответа.
Обвиняемая даже ни разу не кашлянула.
В нескольких случаях на пленке слышался голос Анники Джаннини, констатировавшей, что ее подзащитная явно не намерена отвечать на вопросы. Следовательно, обвинение против Лисбет Саландер строилось исключительно на технических доказательствах и тех фактах, которые смогло установить полицейское расследование.
Молчание Лисбет временами причиняло неудобства ее адвокату, поскольку той приходилось оставаться почти столь же молчаливой, как и ее клиентка. Разговоры Анники Джаннини с Лисбет Саландер с глазу на глаз относились к разряду конфиденциальных.
Экстрём не делал тайны и из того, что намерен требовать в первую очередь помещения Лисбет Саландер в психиатрическое учреждение закрытого типа, а уже во вторую — длительного тюремного заключения. При нормальных обстоятельствах порядок был бы обратным, но он считал, что в ее случае налицо столь явные психические отклонения, о чем говорят однозначные результаты судебно-психиатрической экспертизы, что он просто не видел альтернативы. С заключением судебно-психиатрической экспертизы суд не соглашался крайне редко.
Экстрём полагал также, что Саландер должна по-прежнему считаться недееспособной. В одном интервью он с озабоченным лицом заявил, что в Швеции имеется ряд социопатических личностей с тяжелыми психическими отклонениями, представляющих опасность для самих себя и окружающих, и что наука пока не знает иных путей, кроме как держать таких людей взаперти. Он упомянул случай со склонной к насилию девушкой Аннет, имя которой в 70-х годах не сходило со страниц газет и которая уже тридцать лет содержится в закрытом учреждении. Любые попытки ослабить ей ограничения приводили к тому, что она как безумная набрасывалась на родственников и больничный персонал или пыталась причинить вред самой себе. Экстрём считал, что Лисбет Саландер страдает аналогичными психопатическими нарушениями.
Интерес СМИ подогревался и тем обстоятельством, что адвокат Лисбет Саландер Анника Джаннини в прессе не высказывалась. Она последовательно отказывалась давать интервью с целью изложить свою точку зрения. В результате СМИ пребывали в затруднительной ситуации — сторона обвинения щедро делилась информацией, в то время как сторона защиты, в виде исключения, ни словом не намекала на то, как Саландер относится к обвинению и какую стратегию собирается применить защита.
Это обстоятельство комментировалось юридическим экспертом, нанятым для освещения дела одной из вечерних газет. Эксперт констатировал, что Анника Джаннини является уважаемым адвокатом по правам женщин, но не имеет никакого опыта работы за рамками данной области, и делал вывод, что она совершенно не подходит для защиты Лисбет Саландер. Микаэль Блумквист также знал от сестры, что той звонили многие известные адвокаты и предлагали свои услуги, но по поручению своей подзащитной Анника Джаннини любезно отклоняла все подобные предложения.
В ожидании начала суда Микаэль покосился на других слушателей. На месте возле самого выхода он вдруг заметил Драгана Арманского.
Их взгляды на мгновение встретились.
У Экстрёма на столе лежала внушительная кипа бумаг. Он приветливо кивал некоторым журналистам.
Анника Джаннини сидела за своим столом напротив Экстрёма. Она разбирала бумаги, не глядя по сторонам. Микаэлю показалось, что сестра немного нервничает. Легкое волнение перед выходом на сцену, подумал он.
Потом в зал вошли председатель, юридический советник судьи и заседатели. Председателем был судья Йорген Иверсен — пятидесятисемилетний мужчина с белыми волосами, худощавым лицом и легкой походкой. Микаэль ознакомился с биографией Иверсена и выяснил, что тот известен как очень опытный и справедливый судья, уже работавший на многих громких процессах.
Под конец в зал суда ввели Лисбет Саландер.
Хотя Микаэль и привык к способности Лисбет подбирать вызывающую одежду, он изумился тому, что Анника Джаннини позволила ей появиться в зале суда в короткой черной кожаной юбке с оторванным подгибом и черной майке с надписью «I am irritated»,[224] скрывавшей лишь малую часть ее татуировок. Еще на ней были ботинки, ремень с заклепками и гольфы в черную и лиловую полоску, в каждом ухе виднелось с десяток колечек и еще по нескольку на губе и бровях. Коротенькие, отросшие за три месяца после черепной операции, черные волосы торчали во все стороны. Кроме того, она была необычайно сильно накрашена — серая губная помада, подведенные брови и густо наложенная черная тушь. Такой Микаэль никогда ее не видел — в то время, когда они тесно общались, косметика ее не интересовала.
Выражаясь дипломатическим языком, выглядела она несколько вульгарно и напоминала готов или даже вампира из какого-нибудь фильма 60-х годов в стиле поп-арт. Микаэль заметил, что при ее появлении у некоторых сидевших среди публики репортеров от удивления захватило дух и они радостно заулыбались. Наконец им представилась возможность увидеть овеянную скандалами девушку, о которой они столько писали, и она полностью оправдала их ожидания.
Потом он понял, что Лисбет Саландер так вырядилась специально. Обычно она одевалась небрежно и вроде бы безвкусно — не пытаясь следовать моде, а стремясь скорее подчеркнуть свою индивидуальность, как считал Микаэль. Таким неприступным видом Лисбет Саландер защищала свою личную территорию. Сам Микаэль всегда воспринимал заклепки на ее кожаной куртке как защитный механизм, аналогичный иголкам ежа. Она подавала окружению некий сигнал — не пытайтесь меня погладить, будет больно.
Перед появлением в зале суда она еще усилила этот стиль, так что получилась чуть ли не пародия.
И Микаэль вдруг понял, что это не случайность, а часть стратегии Анники.
Если бы Лисбет Саландер пришла гладко причесанной, в наглухо застегнутой блузке и аккуратных туфельках, она выглядела бы как обманщица, пытающаяся втереться суду в доверие. Теперь же она предстала самой собой, а не кем-то другим. Правда, в несколько преувеличенном варианте — для большей ясности. Она не изображала того, кем не являлась. Она демонстрировала суду, что у нее нет причин стыдиться или притворяться. Если суду ее вид неприятен, то это не ее проблема. Общество выдвинуло против нее ряд обвинений, а прокурор притащил в суд. Своим неприукрашенным видом она сразу подчеркнула, что намерена отклонить рассуждения прокурора как чушь.
Она двигалась уверенно и села на указанное ей место, рядом со своим адвокатом. Потом обвела взглядом зал. В ее взгляде не чувствовалось никакого любопытства — казалось, она старается рассмотреть и запомнить людей, уже осудивших ее на страницах газет.
Микаэль увидел ее впервые с тех пор, как она, словно окровавленная и бездыханная кукла, лежала на кухонном диване в Госсеберге, и больше чем через полтора года после того, как они в последний раз встречались при нормальных обстоятельствах — если выражение «нормальные обстоятельства» вообще было применимо к Лисбет Саландер. На несколько секунд они встретились глазами. Она ненадолго задержала на нем взгляд, но не проявила никаких признаков узнавания, зато внимательно изучила яркие синяки, покрывавшие щеку и висок Микаэля и хирургический пластырь на его правой брови. На какую-то долю секунды Микаэлю показалось, что он видит в ее глазах намек на улыбку, но он не был уверен, привиделось ему это или нет. Потом судья Иверсен постучал по столу и начал судебное разбирательство.
Публика присутствовала в зале суда в общей сложности тридцать минут, в течение которых выслушала вступительную речь прокурора Экстрёма, перечислившего все пункты обвинения.
Все журналисты, за исключением Микаэля Блумквиста, усердно записывали, хотя уже заранее знали, в чем Экстрём собирается ее обвинить. Микаэль свой материал уже написал и пришел в суд только для того, чтобы обозначить свое присутствие и встретиться взглядом с Лисбет Саландер.
Вступительное слово Экстрёма заняло чуть более двадцати двух минут. Потом настала очередь Анники Джаннини. Ее речь заняла тридцать секунд. Говорила она четко и уверенно.
— Со стороны защиты мы отклоняем все пункты обвинения, кроме одного. Моя подзащитная признает свою ответственность за незаконное ношение оружия, а именно баллончика со слезоточивым газом. По всем остальным пунктам обвинения моя подзащитная отрицает свою ответственность или преступный умысел. Мы докажем, что утверждения прокурора ошибочны и что моя подзащитная стала жертвой грубых правонарушений. Я буду требовать признания моей подзащитной невиновной, отмены постановления о ее недееспособности и ее полного оправдания.
Репортеры зашелестели бумагами. Стратегия адвоката Джаннини наконец прояснилась и оказалась для репортеров полной неожиданностью. Они в основном предполагали, что Анника Джаннини сошлется на психическое заболевание обвиняемой и постарается таким образом снять с нее ответственность. Микаэль вдруг улыбнулся.
— Вот как, — сказал судья Иверсен, что-то записывая. Он посмотрел на Аннику Джаннини. — Вы закончили?
— Это все мое заявление.
— Хочет ли прокурор что-нибудь добавить? — спросил Иверсен.
Тут-то прокурор Экстрём и потребовал, чтобы дело слушалось за закрытыми дверьми. Он сослался на то, что речь идет о психическом состоянии и благополучии несчастного человека, а также о деталях, которые могут нанести урон безопасности государства.
— Я полагаю, вы намекаете на так называемую историю Залаченко, — сказал Иверсен.
— Совершенно верно. Александр Залаченко прибыл в Швецию как политический беженец, ищущий защиты от кошмарной диктатуры. Несмотря на то что господин Залаченко скончался, существуют некоторые моменты, связанные с его судьбой, которые по-прежнему носят секретный характер. Поэтому я настаиваю на том, чтобы судебное разбирательство проходило за закрытыми дверьми и чтобы на его особо деликатные фрагменты распространялось требование неразглашения служебной тайны.
— Я вас понимаю, — сказал Иверсен, нахмурив лоб.
— Кроме того, значительная часть разбирательства будет касаться опекунства над обвиняемой. Речь пойдет о вопросах, которые в обычной ситуации почти автоматически объявляются секретными, и я прошу о закрытом слушании из сострадания к обвиняемой.
— Как относится к такому требованию адвокат Джаннини?
— Что касается нас, то нам все равно.
Судья Иверсен немного подумал, посовещался с юридическим консультантом и затем, к досаде присутствовавших журналистов, объявил, что согласен с требованием прокурора. В результате Микаэль Блумквист в числе прочих покинул зал.
Драган Арманский дожидался Микаэля Блумквиста у подножия лестницы ратуши. Стояла страшная июльская жара, и Микаэль почувствовал, как под мышками стали немедленно расплываться два влажных пятна. Когда он вышел из ратуши, к нему присоединились два охранника; они кивнули Драгану Арманскому и занялись изучением окружающей обстановки.
— Очень непривычно разгуливать повсюду с телохранителями, — сказал Микаэль. — Сколько это будет стоить?
— Фирма берет расходы на себя, — ответил Арманский. — У меня есть личный интерес в том, чтобы ты остался в живых. Но мы в последние месяцы выложили pro bono[225] порядка двухсот пятидесяти тысяч крон.
Микаэль кивнул.
— Кофе? — предложил Микаэль, указывая на итальянское кафе на Бергсгатан.
Арманский не возражал и в кафе взял себе двойной эспрессо с чайной ложкой молока. Микаэль заказал себе кофе латте, а охранники сели за соседний столик и пили колу.
— Итак, закрытое слушание, — констатировал Арманский.
— Этого можно было ожидать. Ну и хорошо, так нам будет легче управлять информационным потоком.
— Да, в принципе, все равно, но прокурор Рихард Экстрём мне все меньше нравится.
Микаэль согласился. Они пили кофе, глядя на ратушу, где решалась судьба Лисбет Саландер.
— Последний бой, — произнес Микаэль.
— Она к нему готова, — утешил его Арманский. — Должен сказать, что мне очень понравилась твоя сестра. Когда она начала излагать стратегию, я посчитал, что она шутит, но чем больше я вдумываюсь, тем более разумным мне все это представляется.
— Судьба процесса будет решаться не в здании суда, — сказал Микаэль.
Он уже в течение нескольких месяцев повторял эти слова, словно заклинание.
— Тебя вызовут в качестве свидетеля, — предупредил Арманский.
— Знаю. Я готов. Но это произойдет только послезавтра. Наш расчет, по крайней мере, строится именно на этом.
Прокурор Рихард Экстрём забыл дома бифокальные очки, и, чтобы прочесть в собственных заметках что-нибудь написанное мелким шрифтом, ему приходилось поднимать очки на лоб и щуриться. Он быстро провел рукой по светлой бородке, а потом вновь надел очки и огляделся.
Лисбет Саландер сидела, выпрямив спину, и наблюдала за прокурором загадочным взглядом. Ее лицо и глаза были неподвижны, а мысли, казалось, витали где-то далеко. Прокурору пришло время начинать ее допрашивать.
— Я хочу напомнить вам, фрёкен Саландер, что вы говорите под присягой, — сказал наконец Экстрём.
На лице Лисбет Саландер не шевельнулся ни единый мускул. Прокурор Экстрём помедлил несколько секунд в ожидании какого-то отклика и поднял брови.
— Значит, вы говорите под присягой, — повторил он.
Лисбет Саландер склонила голову набок. Анника Джаннини что-то читала в протоколе предварительного следствия, по виду совершенно не интересуясь действиями прокурора. Экстрём собрал свои бумаги и после некоторого неловкого молчания откашлялся.
— Так вот, — рассудительно начал он. — Давайте начнем прямо с событий шестого апреля в летнем доме покойного адвоката Бьюрмана возле Сталлархольма, послуживших исходной точкой моего изложения обстоятельств дела сегодня утром. Нам надо попытаться внести ясность в вопрос, как получилось, что вы поехали в Сталлархольм и стреляли в Карла Магнуса Лундина.
Экстрём призывно посмотрел на Лисбет Саландер. Ее лицо по-прежнему оставалось неподвижным. На лице прокурора вдруг отразилось отчаяние. Он развел руками и посмотрел на председателя суда. Судья Йорген Иверсен сидел с задумчивым видом. Он покосился на Аннику Джаннини, которая по-прежнему изучала какую-то бумагу, полностью отключившись от происходящего вокруг.
Судья Иверсен кашлянул. Потом перевел взгляд на Лисбет Саландер.
— Должны ли мы понимать ваше молчание как то, что вы не хотите отвечать на вопросы? — спросил он.
Лисбет Саландер повернула голову и посмотрела судье Иверсену в глаза.
— Я с удовольствием отвечу на вопросы, — произнесла она.
Судья Иверсен кивнул.
— Тогда, может быть, вы ответите на мой вопрос, — вставил прокурор Экстрём.
Лисбет Саландер снова обратила взгляд к Экстрёму, но продолжала молчать.
— Будьте добры, ответьте на вопрос, — сказал судья Иверсен.
Лисбет снова повернулась к председателю суда и подняла брови.
— На какой вопрос? — четко и твердо сказала она. — До сих пор вот он, — она кивнула в сторону Экстрёма, — только сделал несколько бездоказательных утверждений. Я не уловила никакого вопроса.
Анника Джаннини подняла взгляд. Она поставила локоть на стол и подперла лицо ладонью, в ее глазах внезапно появился интерес.
Прокурор Экстрём на несколько секунд потерял нить рассуждений.
— Не могли бы вы повторить вопрос? — предложил судья Иверсен.
— Я спросил… поехали ли вы на дачу адвоката Бьюрмана в Сталлархольме с намерением застрелить Карла Магнуса Лундина?
— Нет, вы сказали, что хотите попытаться внести ясность в вопрос, как получилось, что я поехала в Сталлархольм и стреляла в Карла Магнуса Лундина. Это не вопрос. Это общее утверждение, в котором вы предвосхищаете мой ответ. Я не несу ответственности за ваши утверждения.
— Не цепляйтесь к словам. Отвечайте на вопрос.
— Нет.
Молчание.
— Что значит нет?
— Это ответ на вопрос.
Прокурор Рихард Экстрём вздохнул. День явно будет длинным. Лисбет Саландер смотрела на него с ожиданием.
— Пожалуй, лучше начать сначала, — сказал он. — Вы находились на даче покойного адвоката Бьюрмана в Сталлархольме вечером шестого апреля?
— Да.
— Как вы туда добирались?
— Я доехала на электричке до Сёдертелье, а оттуда на автобусе до Стренгнеса.
— Зачем вы поехали в Сталлархольм? Вы договорились встретиться там с Карлом Магнусом Лундином и его другом Сонни Ниеминеном?
— Нет.
— Как получилось, что они там оказались?
— Это надо спросить у них.
— Сейчас я спрашиваю вас.
Лисбет Саландер не ответила.
Судья Иверсен откашлялся.
— Я предполагаю, что фрёкен Саландер не отвечает, потому что вы чисто автоматически вновь высказали утверждение, — любезно предположил Иверсен.
Анника Джаннини вдруг фыркнула достаточно громко, чтобы все могли услышать, но сразу умолкла и снова уткнулась в бумаги. Экстрём посмотрел на нее с раздражением.
— Как вы думаете, почему Лундин с Ниеминеном появились на даче Бьюрмана?
— Этого я не знаю. Я предполагаю, что они поехали туда, чтобы устроить поджог. У Лундина в седельной сумке «харлей-дэвидсона» имелась бутылка с литром бензина.
Экстрём выпятил губы.
— А зачем вы поехали на дачу адвоката Бьюрмана?
— Я искала информацию.
— Какого рода информацию?
— Ту информацию, которую, вероятно, Лундин с Ниеминеном хотели уничтожить и которая могла внести ясность в вопрос, кто убил подлеца.
— Вы считаете, что адвокат Бьюрман был подлецом? Я вас правильно понял?
— Да.
— А почему вы так считаете?
— Он был садистской свиньей, скотиной и насильником, то есть подлецом.
Она процитировала текст татуировки на животе покойного адвоката Бьюрмана, тем самым косвенно подтвердив свою причастность к ее появлению, однако это в обвинение против Лисбет Саландер не входило. Бьюрман никогда не заявлял в полицию о нанесении ему телесных повреждений, и было невозможно доказать, позволил он сделать татуировку добровольно или же это произошло насильственным путем.
— Иными словами, вы утверждаете, что ваш опекун подвергал вас насилию. Вы могли бы рассказать, когда эти насильственные действия имели место?
— Во вторник восемнадцатого февраля две тысячи третьего года и повторно в пятницу седьмого марта того же года.
— Вы отказывались отвечать на все вопросы следователей, которые пытались вас допрашивать. Почему?
— Мне было нечего им сказать.
— Я прочел вашу так называемую автобиографию, которую несколько дней назад внезапно представила ваш адвокат. Должен сказать, что это странный документ, мы к нему еще вернемся. Но там вы утверждаете, что адвокат Бьюрман в первом случае принудил вас к оральному сексу, а во втором случае в течение целой ночи подвергал вас насилию и жестоким пыткам.
Лисбет не ответила.
— Это верно?
— Да.
— Вы заявили об изнасилованиях в полицию?
— Нет.
— Почему же?
— Когда я в предыдущие разы пыталась им что-нибудь рассказать, полиция меня не слушала. Поэтому заявлять им о чем-либо не имело никакого смысла.
— Вы с кем-нибудь обсуждали эти акты насилия? С какой-нибудь подругой?
— Нет.
— Почему же?
— Потому что это никого не касалось.
— Ладно, а вы обращались к какому-нибудь адвокату?
— Нет.
— Вы обращались к какому-нибудь врачу по поводу нанесенных вам, как вы утверждаете, увечий?
— Нет.
— И вы не обращались ни в какой женский кризисный центр.
— Вы опять высказываете утверждение.
— Простите. Вы обращались в женский кризисный центр?
— Нет.
Экстрём повернулся к председателю суда.
— Я хочу обратить внимание суда на то, что подсудимая сообщила, что дважды подверглась половому принуждению, причем во втором случае исключительно жестокому. Она утверждает, что виновным в этих актах насилия является ее опекун, покойный адвокат Нильс Бьюрман. В то же время данные факты следует рассматривать в свете…
Экстрём стал перебирать свои бумаги.
— В материалах расследования, проведенного отделом по борьбе с насильственными преступлениями, нет никаких данных, которые бы подтверждали достоверность рассказа Лисбет Саландер. Бьюрман никогда не был осужден за какое-либо правонарушение. На него ни разу не подавали заявлений в полицию, и ни в каких расследованиях его имя не упоминалось. Он и раньше был опекуном или наставником у других молодых людей, и никто из них не утверждает, что подвергался каким-либо формам насилия. Напротив, они решительно заявляют, что Бьюрман всегда вел себя с ними дружелюбно и корректно.
Экстрём перевернул страницу.
— Я должен также напомнить, что у Лисбет Саландер диагностировали параноидальную шизофрению. Перед нами молодая женщина с документально подтвержденной склонностью к насилию, у которой уже с раннего подросткового возраста имелись серьезные проблемы при контактах с обществом. Она несколько лет провела в детской психиатрической клинике и с восемнадцати лет находится под присмотром опекуна. Как ни печально, но это не лишено оснований. Лисбет Саландер представляет опасность для самой себя и окружающих. Я убежден, что в данном случае будет уместно не тюремное заключение, а лечение.
Он сделал краткую паузу.
— Обсуждать умственные способности молодого человека — задача не из приятных. Ведь так легко нарушить неприкосновенность личности, поскольку предметом толкований оказывается психическое состояние. В данном же случае нам надо дать оценку присущему Лисбет Саландер искаженному восприятию мира. Оно со всей наглядностью проявляется в ее так называемой автобиографии. Здесь, как нигде, ясно ощущается полный отрыв подсудимой от реальности. В данном случае нам не требуются какие-либо свидетели или толкования — слова говорят сами за себя. У нас имеются ее собственные слова, и мы в силах сами оценить достоверность ее утверждений.
Его взгляд упал на Лисбет Саландер. Их глаза встретились. Она вдруг улыбнулась. Вид у нее был злобный. Экстрём нахмурил лоб.
— Хочет ли фру Джаннини что-нибудь сказать? — поинтересовался судья Иверсен.
— Нет, — ответила Анника Джаннини. — Только то, что выводы прокурора Экстрёма — полная ерунда.
Послеобеденное заседание началось с допроса свидетельницы Ульрики фон Либенсталь из комитета по надзору за органами опеки и попечительства, которую Экстрём вызвал с целью установить, подавались ли на адвоката Бьюрмана жалобы. Наличие таковых фон Либенсталь резко отрицала и считала подобные утверждения оскорбительными.
— За опекунскими делами ведется строгий контроль. До того как адвоката Бьюрмана столь постыдным образом убили, он выполнял поручения нашего комитета на протяжении почти двадцати лет.
Она посмотрела на Лисбет Саландер уничижительным взглядом, хотя ту в убийстве не обвиняли и уже было установлено, что убил Бьюрмана Рональд Нидерман.
— За все эти годы на адвоката Бьюрмана не поступило ни единой жалобы. Он был добросовестным человеком и часто вкладывал в дела своих подопечных всю душу.
— Значит, вам не кажется правдоподобным, что он мог подвергать Лисбет Саландер грубому сексуальному насилию?
— Я считаю это утверждение абсурдом. У нас имеются ежемесячные отчеты адвоката Бьюрмана, и я неоднократно лично обсуждала с ним данное дело.
— Адвокат Джаннини выдвинула требование незамедлительно освободить Лисбет Саландер от опекунства.
— Никто не радуется больше нашего комитета, когда появляется возможность отменить опекунство. Но, к сожалению, на нас лежит ответственность, означающая, что мы должны следовать действующим правилам. Со стороны комитета мы требуем, чтобы Лисбет Саландер сначала в обычном порядке признала здоровой психиатрическая экспертиза, а потом уже можно ставить вопрос об изменении формы опекунства.
— Понятно.
— Это означает, что ей необходимо пройти психиатрическое обследование, от которого она, как известно, наотрез отказывается.
Допрос Ульрики фон Либенсталь продолжался чуть более сорока минут и сопровождался изучением ежемесячных отчетов Бьюрмана.
Под самый конец допроса Анника Джаннини задала один-единственный вопрос.
— Вы находились в спальне адвоката Бьюрмана в ночь с седьмого на восьмое марта две тысячи третьего года?
— Разумеется, нет.
— Значит, вы не имеете ни малейшего представления о том, правдивы сведения моей подзащитной или нет?
— Выдвинутое против адвоката Бьюрмана обвинение нелепо.
— Это ваша точка зрения. Вы можете составить ему алиби или каким-то иным образом документально подтвердить, что он не насиловал мою подзащитную?
— Естественно, не могу. Но правдоподобность…
— Спасибо. Это все, — сказала Анника Джаннини.
Около семи часов вечера Микаэль Блумквист встретился с сестрой в офисе «Милтон секьюрити» возле Шлюза, чтобы подвести итоги дня.
— Все было примерно так, как мы и предполагали, — сказала Анника. — Экстрём купился на автобиографию Саландер.
— Отлично. Как она держится?
Анника вдруг рассмеялась.
— Она держится замечательно и предстает законченной психопаткой. Ведет себя совершенно естественно.
— Хм.
— Сегодня речь в основном шла о Сталлархольме. Завтра очередь Госсеберги — допрос сотрудников из технического отдела и тому подобное. Экстрём будет пытаться доказать, что Саландер поехала туда с целью убить отца.
— О'кей.
— Но у нас может возникнуть техническая проблема. Сегодня после обеда Экстрём вызывал Ульрику фон Либенсталь из комитета по надзору за органами опеки и попечительства, и та завела речь о том, что я не имею права представлять Лисбет.
— Как это?
— Она считает, что, поскольку Лисбет объявлена недееспособной, она не имеет права сама выбирать себе адвоката.
— Вот как?
— То есть чисто технически я не могу быть ее адвокатом без одобрения комитета по надзору за органами опеки и попечительства.
— И?
— Судья Иверсен должен завтра утром объявить о своей позиции по данному вопросу. Я с ним наскоро переговорила после окончания судебного заседания. Думаю, он разрешит мне продолжать ее представлять. Я аргументировала тем, что для протестов у комитета имелось три месяца и что несколько самонадеянно выступать с подобным заявлением, когда процесс уже начался.
— На пятницу в качестве свидетеля вызван Телеборьян. Помни, его допрашивать должна ты.
В четверг, изучив калибры и фотографии и выслушав многословные выводы технической экспертизы по поводу произошедшего в Госсеберге, прокурор Экстрём твердо заявил, что все доказательства указывают на намерение Лисбет Саландер разыскать отца с целью его убить. Главный акцент в цепочке доказательств делался на то, что она привезла с собой в Госсебергу стрелковое оружие — польский пистолет «Р-83 ванад».
Тот факт, что Александр Залаченко (согласно рассказу Лисбет Саландер) или, возможно, убийца полицейского Рональд Нидерман (согласно свидетельству, оставленному Залаченко до того, как его убили в Сальгренской больнице), в свою очередь, пытался убить Лисбет Саландер и закопал ее в яме посреди леса, ни в коей мере не смягчал того обстоятельства, что она, выследив отца в Госсеберге, направилась туда с целью лишить его жизни. Ей к тому же почти удалось воплотить замысел в жизнь, когда она ударила его топором по лицу. Экстрём настаивал на том, чтобы Лисбет Саландер судили за попытку убийства или его подготовку, а также — в любом случае — за нанесение тяжких телесных повреждений.
По словам самой Лисбет Саландер, она поехала в Госсебергу с целью встретиться с отцом и заставить его признаться в убийстве Дага Свенссона и Миа Бергман. Это заявление имело чрезвычайную важность для определения умысла.
Когда Экстрём закончил допрос свидетеля Мелкера Ханссона из технического отдела полиции Гётеборга, адвокат Анника Джаннини задала тому несколько коротких вопросов.
— Господин Ханссон, среди всех полученных вами данных есть ли хоть один факт, опираясь на который вы могли бы уличить Лисбет Саландер во лжи относительно цели ее поездки в Госсебергу? Вы можете доказать, что она отправилась туда с целью убить отца?
Мелкер Ханссон немного подумал.
— Нет, — ответил он под конец.
— Следовательно, вы не можете ничего сказать по поводу ее умысла?
— Не могу.
— Значит, вывод прокурора Экстрёма, пусть красноречивый и многословный, является лишь предположением?
— Думаю, да.
— Лисбет Саландер заявила, что привезла с собой польский пистолет «Р-83 ванад» чисто случайно, поскольку просто не знала, как ей поступить с оружием, отобранным накануне в Сталлархольме у Сонни Ниеминена, и держала его в сумке. Имеется ли среди технических доказательств что-либо, опровергающее это заявление?
— Нет.
— Спасибо, — сказала Анника Джаннини, садясь. За тот час, пока допрашивали Ханссона, она не произнесла больше ни слова.
Биргер Ваденшё покинул квартиру «Секции» на Артиллеригатан около шести часов вечера в четверг. У него было ощущение, что над ним сгущаются грозовые тучи и близится катастрофа. Он уже несколько недель сознавал, что должность директора, то есть руководителя «Секции спецанализов», он занимает лишь по виду, но на деле никто не обращает внимания на его взгляды, протесты и мольбы. Решения принимает исключительно Фредрик Клинтон. Будь «Секция» открытой и публичной структурой, он обратился бы к вышестоящему начальнику и изложил свои претензии. Но в сложившейся ситуации жаловаться было некому. Он оказался в одиночестве, отданным на милость человека, которого считал психически больным. Самое ужасное, что Клинтон пользовался непререкаемым авторитетом. И сопливые щенки вроде Юнаса Сандберга, и верные работники вроде Георга Нюстрёма — все, казалось, дружно подстроились и подчиняются любому слову этого смертельно больного психа.
Ваденшё признавал, что Клинтон — человек скромный, работающий не ради собственной выгоды, а во благо «Секции», таким, как оно ему представляется. Однако Ваденшё казалось, что вся организация пребывает в свободном падении, под воздействием массового гипноза, при котором бывалые сотрудники отказываются понимать, что каждое их движение, каждое принятое и воплощенное в жизнь решение только приближают к преисподней.
По дороге к Линнегатан, где ему удалось в тот день припарковаться, Ваденшё чувствовал тяжесть в груди. Он отключил сигнализацию, вытащил ключи и уже собирался открыть дверцу машины, когда услышал позади себя какое-то движение и обернулся. Щурясь против света, он несколько секунд вглядывался в стоявшего на тротуаре рослого мужчину, прежде чем сумел его узнать.
— Добрый вечер, господин Ваденшё, — поздоровался Торстен Эдклинт, начальник отдела охраны конституции. — Давненько я не работал на земле, но сегодня мое присутствие показалось мне необходимым.
Ваденшё растерянно посмотрел на стоявших по обеим сторонам Эдклинта полицейских в штатском. Это были Ян Бублански и Маркус Эрландер.
Внезапно он понял, что сейчас произойдет.
— Мне выпала печальная обязанность сообщить вам, что генеральный прокурор решил арестовать вас за целый ряд преступлений, на составление точного перечня которых, вероятно, потребуются недели.
— Что происходит? — возмущенно спросил Ваденшё.
— Происходит то, что вас, с вескими основаниями, арестовывают по подозрению в причастности к убийствам. Вы также подозреваетесь в шантаже, даче взяток, незаконном прослушивании телефонов, в неоднократной грубой подделке документов, в растратах с отягчающими обстоятельствами, в соучастии в проникновении в чужое жилище, в превышении должностных полномочий, в шпионаже и ряде других хороших вещей. Сейчас мы с вами поедем в полицейское управление, где нам никто не помешает, и проведем долгую и серьезную беседу.
— Я никаких убийств не совершал, — задыхаясь, выговорил Ваденшё.
— Следствие разберется.
— Это Клинтон. Это все дело его рук, — сказал Ваденшё.
Торстен Эдклинт удовлетворенно кивнул.
Каждому полицейскому известно, что существуют два классических способа ведения допроса подозреваемого. Злой полицейский и добрый полицейский. Злой полицейский угрожает, ругается, бьет кулаком по столу и ведет себя крайне грубо, чтобы запугать арестованного и таким путем добиться раскаяния и признания. Добрый полицейский — лучше всего этакий седеющий дядя — угощает сигаретами и кофе, ласково кивает и использует рассудительный тон.
Большинству полицейских — но не всем — известно также, что техника допроса доброго полицейского приводит к значительно лучшим результатам. Нахальному закоренелому вору злой полицейский отнюдь не импонирует, а неуверенный в себе любитель, от которого злой полицейский добивается признания запугиванием, скорее всего, сознался бы в любом случае, независимо от техники ведения допроса.
Микаэль Блумквист слушал допрос Биргера Ваденшё из соседней комнаты. Его присутствие стало поначалу предметом споров, но потом Эдклинт решил, что, вероятно, сможет извлечь из наблюдений Микаэля кое-какую пользу.
Микаэль констатировал, что Торстен Эдклинт использовал третий вариант ведения допроса — незаинтересованный полицейский, что в данном случае, похоже, подходило лучше всего. Эдклинт вошел в помещение, разлил в казенные кружки кофе, включил магнитофон и откинулся на спинку кресла.
— Дело в том, что у нас уже имеется против вас весь мыслимый технический арсенал доказательств. Ваши показания интересуют нас лишь в качестве подтверждения того, что нам уже и так известно. Вопрос, на который нам, пожалуй, любопытно было бы получить ответ, — почему? Как вы дошли до такого безумия, что решились начать ликвидировать людей в Швеции так, будто мы находимся в Чили во времена диктатуры Пиночета? Магнитофон работает. Если вы хотите что-нибудь сказать, то сейчас самое время. Если вы откажетесь говорить, я выключу магнитофон, а потом мы снимем с вас галстук, выдернем из ботинок шнурки и поместим вас в следственный изолятор дожидаться адвоката, суда и приговора.
Затем Эдклинт сделал глоток кофе и замолчал. Через две минуты абсолютной тишины он протянул руку и выключил магнитофон. Потом встал.
— Я прослежу за тем, чтобы вас увели в течение пары минут. До свидания.
— Я никого не убивал, — сказал Ваденшё, когда Эдклинт уже открыл дверь.
Эдклинт остановился на пороге.
— Я не заинтересован в том, чтобы вести с вами какие-либо разговоры общего характера. Если вы хотите дать показания, я сяду и включу магнитофон. Все властные структуры Швеции — и особенно премьер-министр — с нетерпением ждут ваших объяснений. Если вы будете говорить, я смогу уже сегодня вечером поехать к премьер-министру и изложить ему вашу версию развития событий. Если же вы рассказывать не станете, то все равно пойдете под суд.
— Садитесь, — сказал Ваденшё.
Все поняли, что он уже сломался. Микаэль вздохнул с облегчением. Вместе с ним здесь находились Моника Фигуэрола, прокурор Рагнхильд Густавссон, анонимный сотрудник СЭПО Стефан и еще двое совершенно неизвестных ему людей. Микаэль подозревал, что по крайней мере один из них представляет министра юстиции.
— Я не имею к убийствам никакого отношения, — повторил Ваденшё, когда Эдклинт снова включил магнитофон.
— К убийствам, — сказал Микаэль Блумквист Монике Фигуэроле. — Их несколько.
— Ш-ш, — откликнулась она.
— Это все Клинтон с Гульбергом. Я ничего не знал об их намерениях. Клянусь. Я был просто в шоке, узнав о том, что Гульберг застрелил Залаченко. Я просто не мог поверить, что это правда… я не мог поверить. А услыхав про Бьёрка, я чуть не получил инфаркт.
— Расскажите об убийстве Бьёрка, — предложил Эдклинт, не меняя тона. — Как оно произошло?
— Клинтон кого-то нанял. Как там все было, мне неизвестно, но его убили два югослава. Серба, если я не ошибаюсь. Задание им давал и расплачивался с ними Георг Нюстрём. Как только я обо всем узнал, я понял, что дело кончится катастрофой.
— Давайте начнем с начала, — сказал Эдклинт. — Когда вы приступили к работе в «Секции»?
Когда Ваденшё начал рассказывать, его было уже не остановить. Допрос продолжался почти пять часов.
В пятницу утром место для свидетелей занял доктор Петер Телеборьян. Его речь, безусловно, внушала доверие. Прокурор Экстрём допрашивал его почти девяносто минут, и Телеборьян отвечал на все вопросы спокойно и со знанием дела. Его лицо периодически выражало озабоченность, а периодически — живой интерес.
— Чтобы суммировать… — сказал Экстрём, перелистывая свои записи. — Вы, как психиатр с многолетним опытом, считаете, что Лисбет Саландер страдает параноидальной шизофренией?
— Я все время подчеркиваю, что дать точную оценку ее состояния крайне сложно. Пациентка, как известно, проявляет почти аутизм по отношению к врачам и представителям власти. Я считаю, что она страдает тяжелым психическим заболеванием, но поставить точный диагноз я в настоящий момент не могу. Без обстоятельного обследования я также не могу определить, в какой стадии психоза она пребывает.
— Но вы в любом случае считаете, что она психически нездорова.
— Вся ее история красноречиво свидетельствует о том, что это так.
— Вы имели возможность ознакомиться с так называемой «автобиографией», которую Лисбет Саландер сочинила и представила суду в качестве объяснений. Как бы вы могли ее прокомментировать?
Петер Телеборьян развел руками и пожал плечами.
— А как вы оцениваете достоверность рассказанного?
— О достоверности даже и говорить не приходится. Там имеется ряд утверждений по поводу разных людей, и одна история фантастичнее другой. В целом ее письменное объяснение только усугубляет подозрения, что она страдает параноидальной шизофренией.
— Вы можете привести какой-нибудь пример?
— Описание изобилует деталями и являет собой классический пример гротескных фантазий, свойственных детям. Существует множество аналогичных документов из широко известных дел об инцестах, когда ребенок представлял описание, опирающееся на собственный вымысел, при полном отсутствии технических доказательств. То есть даже очень маленькие дети способны предаваться эротическим фантазиям и говорят об этом так, словно пересказывают фильм ужасов, который видели по телевидению.
— Но ведь Лисбет Саландер не ребенок, а взрослая женщина, — возразил Экстрём.
— Да, и остается только установить, на каком именно уровне умственного развития она находится. Однако по сути вы правы. Она взрослая и, вероятно, верит в то описание, которое представила.
— Вы полагаете, что это ложь?
— Нет, если она верит в то, что говорит, это не ложь. Перед нами доказательства того, что Лисбет Саландер не в силах отличить фантазию от реальности.
— Значит, адвокат Бьюрман не совершал над ней никакого насилия?
— Да. Правдоподобность такого утверждения равна нулю. Ей требуется квалифицированная медицинская помощь.
— Вы сами фигурируете в рассказе Лисбет Саландер…
— Да, это несколько пикантно. Но здесь мы опять-таки наблюдаем, что она дает волю своей фантазии. Если верить этой несчастной девушке, то я чуть ли не педофил… — Он улыбнулся и продолжил: — Но это лишь отражение того, о чем я все время говорю. Из биографии Саландер мы узнаем, что в клинике Святого Стефана ее истязали, большую часть времени держа привязанной к кровати ремнями, и что я приходил к ней в палату по ночам. Это классический пример проявления ее неспособности толковать действительность или, вернее, того, как она истолковывает действительность.
— Спасибо. Я передаю слово защите, если у фру Джаннини имеются какие-либо вопросы.
Поскольку в первые два дня судебного процесса Анника Джаннини почти не задавала вопросов и не высказывала возражений, все ожидали, что она вновь ограничится несколькими обязательными вопросами и затем прекратит допрос. «Защита ведется до неловкости слабо», — подумал Экстрём.
— Да. Имеются, — сказала Анника Джаннини. — У меня действительно есть ряд вопросов, и боюсь, что дело может несколько затянуться. Сейчас уже половина двенадцатого. Я предлагаю сделать перерыв на ланч, чтобы я потом смогла допрашивать свидетеля, не прерываясь.
Судья Иверсен решил пойти навстречу ее пожеланию.
Ровно в 12.00 перед рестораном «Мастер Андерс» на Хантверкаргатан Курт Свенссон опустил свою могучую руку на плечо комиссара Георга Нюстрёма. Курта сопровождали двое полицейских в форме. Нюстрём с изумлением поднял взгляд на незнакомца, сунувшего ему под нос удостоверение.
— Добрый день. Вы арестованы по подозрению в причастности к убийствам и попыткам убийства. Пункты обвинения будут вам зачитаны генеральным прокурором во время оглашения постановления о взятии под стражу сегодня во второй половине дня. Предлагаю вам пройти с нами добровольно, — сказал Курт Свенссон.
Георг Нюстрём, казалось, не понимал языка, на котором к нему обратились, но решил, что Курт Свенссон явно относится к тем людям, за кем лучше идти без лишних протестов.
Инспектор уголовной полиции Ян Бублански прибыл в сопровождении Сони Мудиг и семи полицейских в форме. Ровно в 12.00 сотрудник отдела охраны конституции Стефан Блад впустил их в закрытый отсек владений Службы государственной безопасности на Кунгсхольмене. Они прошли по коридору и остановились возле указанного Стефаном кабинета. Секретарь начальника канцелярии явно впал в полную растерянность, когда Бублански предъявил ему свое полицейское удостоверение.
Он решительно проследовал к внутренней двери и вошел, заставив начальника канцелярии Альберта Шенке прервать телефонный разговор на середине.
— Что происходит? — поинтересовался Шенке.
— Я инспектор уголовной полиции Ян Бублански. Вы арестованы за преступления против шведской конституции. Во второй половине дня вас познакомят с длинным перечнем отдельных пунктов обвинения.
— Это неслыханно, — сказал Шенке.
— Да, безусловно, — согласился Бублански.
Он велел опечатать кабинет Шенке и поставил перед дверьми двух полицейских, приказав им никого не впускать. Если бы кто-нибудь попытался прорваться в кабинет силой, им разрешалось применять дубинки и даже табельное оружие.
Процессия двинулась дальше по коридору, пока Стефан не указал на еще одну дверь, и вся процедура вновь повторилась с финансовым директором Густавом Аттербумом.
Йеркер Хольмберг, сопровождаемый патрулем полиции Сёдермальма, ровно в 12.00 заколотил в дверь временного офиса на третьем этаже здания, расположенного через дорогу от редакции «Миллениума» на Гётгатан.
Поскольку никто не открывал, Йеркер Хольмберг приказал полицейским ломать дверь, но не успели они взяться за лом, как дверь приоткрылась.
— Полиция, — сказал Йеркер Хольмберг. — Выходите с поднятыми руками.
— Я полицейский, — возразил инспектор полиции Йоран Мортенссон.
— Знаю. И у вас имеются лицензии на чертову массу стрелкового оружия.
— Да, но я полицейский при исполнении служебных обязанностей.
— Плевать я на это хотел, — ответил Йеркер Хольмберг.
Ему помогли прислонить Мортенссона к стене и отобрать у него табельное оружие.
— Вы арестованы за незаконное прослушивание телефонов, грубые нарушения должностной инструкции, неоднократные вторжения в квартиру журналиста Микаэля Блумквиста на Бельмансгатан и, вероятно, по еще ряду пунктов обвинения. Наденьте ему наручники.
Йеркер Хольмберг быстро проверил офис и обнаружил там оборудование, которого хватило бы для студии звукозаписи. Одного полицейского он оставил охранять офис, велев неподвижно сидеть на стуле, не оставляя нигде отпечатков пальцев.
Когда Мортенссона выводили из парадной, Хенри Кортес поднял цифровую камеру «Никон» и сделал серию из двадцати двух фотографий. Правда, профессиональным фотографом он не был, и качество снимков оставляло желать лучшего. Тем не менее пленка была на следующий день продана одной из вечерних газет просто за баснословную сумму.
Единственный за время облавы этого дня не предусмотренный планом инцидент произошел у Моники Фигуэролы. Имея при себе группу поддержки в составе полицейского пикета Норрмальма и трех коллег из ГПУ/Без, она ровно в 12.00 вошла в парадную на Артиллеригатан и поднялась по лестнице в квартиру на последнем этаже, принадлежавшую фирме «Беллона».
Операция планировалась в очень сжатые сроки. Как только силы подтянулись к двери в квартиру, Моника дала сигнал. Двое крепких полицейских подняли сорокакилограммовое стальное стенобитное орудие и двумя точными ударами вынесли дверь. После этого силы пикета, снабженные бронежилетами и дополнительным оружием, заняли квартиру примерно за десять секунд.
Согласно данным наблюдения, проводившегося с самого рассвета, за утро в квартиру проследовало пять человек, считавшихся сотрудниками «Секции». Всех пятерых захватили в течение нескольких секунд и заковали в наручники.
Одетая в бронежилет Моника Фигуэрола прошла по квартире, которая с 60-х годов служила «Секции» ставкой командования, распахивая дверь за дверью, и после беглого осмотра пришла к выводу, что для сортировки множества бумаг, заполнявших комнаты, ей потребуется помощь археолога.
Буквально через несколько секунд Моника открыла дверь в небольшое помещение в глубине квартиры и обнаружила, что оно использовалось как место ночного отдыха. Здесь она внезапно оказалась лицом к лицу с Юнасом Сандбергом. Во время распределения заданий утром еще никто не знал, где его можно будет найти и арестовать, поскольку приставленный к нему наблюдатель накануне вечером упустил его из виду; машина Сандберга стояла на стоянке на Кунгсхольмене, и у себя дома он в течение ночи не показывался.
Они на ночь не оставляют квартиру пустой из соображений безопасности. Естественно. И Сандберг отсыпается после ночного дежурства.
Юнас Сандберг был в одних трусах и выглядел заспанным. Он потянулся к лежавшему на тумбочке табельному оружию, но Моника Фигуэрола наклонилась вперед и смахнула пистолет на пол, подальше от владельца.
— Юнас Сандберг, вы задержаны по подозрению в причастности к убийствам Гуннара Бьёрка и Александра Залаченко, а также за участие в покушении на убийство Микаэля Блумквиста и Эрики Бергер. Наденьте брюки.
Замахнувшись, Юнас Сандберг попытался ударить Монику Фигуэролу кулаком, но та парировала удар чуть ли не рефлекторным движением.
— Шутить изволите? — спросила она.
Ухватив его за руку, Моника с такой силой вывернула ему запястье, что Сандберг попятился и осел на пол. Она перевернула его на живот, придавила коленом крестец и лично надела на него наручники. С момента начала работы в ГПУ/Без ей впервые довелось по долгу службы воспользоваться наручниками.
Передав Сандберга одному из полицейских, Моника Фигуэрола двинулась дальше и в конце концов открыла последнюю дверь в самой глубине квартиры. Согласно полученным в бюро жилищного планирования чертежам, там находилась маленькая каморка с окном во двор. Застыв на пороге, Моника глядела на самое исхудавшее огородное пугало, какое ей когда-либо доводилось видеть. Она ни секунды не сомневалась, что перед ней смертельно больной человек.
— Фредрик Клинтон, вы арестованы за участие в убийствах, покушениях на убийства и целый ряд других преступлений, — сказала она. — Лежите, не шевелясь. Мы вызвали машину «скорой помощи», чтобы доставить вас на Кунгсхольмен.
Кристер Мальм расположился непосредственно против выхода на Артиллеригатан. В отличие от Хенри Кортеса, он со своей цифровой камерой «Никон» обращаться умел. Он использовал короткий телеобъектив, и снимки получились профессионального уровня.
Они запечатлели, как членов «Секции» одного за другим выводили из парадной и помещали в полицейские машины и как «скорая помощь» забирала Фредрика Клинтона. Последний даже взглянул в объектив камеры, и именно в этот миг Кристер нажал на кнопку. В глазах Клинтона читались тревога и отчаяние.
Позднее этот снимок получил премию как лучшая фотография года.
В 12.30 судья Иверсен постучал по столу молотком и объявил, что судебное разбирательство возобновляется. Он не мог не отметить, что за столом Анники Джаннини внезапно появился третий человек — Хольгер Пальмгрен, сидящий в инвалидном кресле.
— Здравствуйте, Хольгер, — сказал судья Иверсен. — Давненько я не видел вас в зале суда.
— Добрый день, судья Иверсен. Некоторые дела столь сложны, что юниорам требуется некоторая помощь.
— Я думал, что вы прекратили адвокатскую практику.
— Я болел. Но адвокат Джаннини пригласила меня в качестве помощника по этому делу.
— Ясно.
Анника Джаннини откашлялась.
— Следует добавить, что Хольгер Пальмгрен многие годы представлял интересы Лисбет Саландер.
— Я не намерен заострять на этом вопросе внимание, — сказал судья Иверсен.
Он кивком показал Аннике Джаннини, что можно начинать. Она встала. Ей всегда не нравилась странная шведская привычка вести судебное разбирательство в неофициальном тоне, интимным кружком сидя у стола, словно это чуть ли не званый ужин. Она чувствовала себя гораздо более уверенно, если могла говорить стоя.
— Полагаю, мы можем начать с заключительных комментариев утреннего заседания. Господин Телеборьян, почему вы последовательно отвергаете все высказывания Лисбет Саландер?
— Потому что они, несомненно, далеки от истины, — ответил Петер Телеборьян.
Он чувствовал себя спокойно и расслабленно. Анника Джаннини кивнула и обратилась к судье Иверсену.
— Господин судья, Петер Телеборьян утверждает, что Лисбет Саландер лжет и фантазирует. Сейчас защита продемонстрирует, что каждое слово автобиографии Лисбет Саландер правда. Мы представим доказательства — в виде письменной документации, видеозаписей и свидетельских показаний. Мы дошли в данном судебном разбирательстве до того момента, когда прокурор изложил основные положения, на которых строится обвинение. Мы его выслушали и теперь знаем, что именно инкриминируют Лисбет Саландер.
У Анники Джаннини вдруг пересохло во рту, и она почувствовала, что у нее дрожат руки. Она сделала глубокий вдох и выпила глоток минеральной воды. Потом крепко взялась за спинку кресла руками, чтобы они не выдавали ее волнения.
— Из представления прокурора можно сделать вывод о том, что у него имеется много суждений, но очень мало доказательств. Он считает, что Лисбет Саландер стреляла в Карла Магнуса Лундина в Сталлархольме. Он утверждает, что она отправилась в Госсебергу с целью убить своего отца. Он полагает, что моя подзащитная страдает параноидальной шизофренией и является во всех отношениях психически больной. И такое предположение базируется у него на сведениях, полученных из одного-единственного источника, а именно от доктора Петера Телеборьяна.
Анника сделала паузу, перевела дух и постаралась говорить помедленнее.
— Доказательная база такова, что иск прокурора держится исключительно на мнениях Петера Телеборьяна. Если он прав, все прекрасно: тогда моей подзащитной необходимо квалифицированное психиатрическое лечение, которого они с прокурором для нее добиваются.
Пауза.
— Но если доктор Телеборьян ошибается, положение вещей сразу меняется. А если он к тому же лжет сознательно, то речь идет о том, что моя подзащитная тем самым подвергается правонарушениям — противозаконным действиям, продолжающимся уже многие годы.
Она обратилась к Экстрёму.
— В течение этого заседания мы докажем, что ваш свидетель ошибается и что вы как прокурор поддались на обман и купились на ложные выводы.
Петер Телеборьян насмешливо заулыбался, развел руками и пригласительно кивнул Аннике Джаннини. Та снова обратилась к судье Иверсену.
— Господин судья, я продемонстрирую, что так называемая судебно-психиатрическая экспертиза Петера Телеборьяна от начала до конца является блефом. Я покажу, что он намеренно лжет относительно Лисбет Саландер. Я продемонстрирую, что моя подзащитная подвергалась грубым правонарушениям. И докажу, что она столь же разумна, как любой другой из сидящих в этом зале.
— Простите, но… — начал Экстрём.
— Минутку. — Она подняла палец. — Я не мешала вам спокойно высказываться в течение двух дней. Теперь моя очередь.
Она вновь обратилась к судье Иверсену.
— Я не стала бы выдвигать перед лицом суда столь серьезных обвинений, не будь у меня веских доказательств.
— Пожалуйста, продолжайте, — сказал Иверсен. — Но я не желаю слушать неподкрепленных рассуждений о заговорах. Помните, что за высказанные в суде утверждения вас могут обвинить в посягательстве на честь и достоинство.
— Спасибо. Я буду об этом помнить.
Она обратилась к Телеборьяну, которого, похоже, по-прежнему веселила эта ситуация.
— Защита неоднократно просила дать ей возможность познакомиться с журналом Лисбет Саландер того времени, когда она в раннем подростковом возрасте находилась взаперти у вас в клинике Святого Стефана. Почему нам не предоставили этот журнал?
— Потому что, по решению суда, на него наложен гриф секретности. Решение было принято в порядке проявления заботы о Лисбет Саландер, но если вышестоящий суд отменит это решение, я, разумеется, предоставлю вам журнал.
— Спасибо. Сколько ночей в течение двух лет, проведенных в клинике Святого Стефана, она пролежала привязанной ремнями?
— Я с ходу точно сказать не могу.
— Она утверждает, что речь идет о трехстах восьмидесяти из семисот восьмидесяти шести суток, которые она провела в этой больнице.
— Я не могу сейчас точно указать количество дней, но это, конечно, преувеличение. Откуда взялась такая цифра?
— Из ее автобиографии.
— И вы полагаете, что она сейчас может точно вспомнить каждую ночь, проведенную в ремнях? Это же невозможно.
— Неужели? А сколько ночей помнится вам?
— Лисбет Саландер была очень агрессивной и склонной к насилию пациенткой, и ее, безусловно, приходилось в ряде случаев помещать в палату, свободную от раздражителей. Может, мне следует объяснить предназначение подобных палат…
— Спасибо, в этом нет необходимости. Теоретически в такой палате пациент не получает никаких чувственных впечатлений, способных вызвать беспокойство. Сколько суток тринадцатилетняя Лисбет Саландер пролежала в такой палате привязанной ремнями?
— Речь может идти… навскидку, где-то о тридцати случаях за все время ее пребывания в больнице.
— Тридцать. Это ведь лишь маленькая часть от трехсот восьмидесяти случаев, о которых она говорит.
— Безусловно.
— Меньше десяти процентов от указанной ею цифры.
— Да.
— А ее журнал мог бы дать нам более точные данные?
— Возможно.
— Отлично, — сказала Анника Джаннини, извлекая из портфеля солидную пачку бумаг. — Тогда я хотела бы передать суду копию журнала Лисбет Саландер из больницы Святого Стефана. Я подсчитала записи о пристегивании ремнями, и у меня получилась цифра триста восемьдесят один, то есть даже больше, чем утверждает моя подзащитная.
Глаза Петера Телеборьяна расширились.
— Остановитесь… эта информация засекречена. Откуда вы взяли журнал?
— Я его получила от одного журналиста из журнала «Миллениум». То есть этот документ больше не является тайной, он просто валяется у них в редакции. Мне, возможно, следует сказать, что выдержки из него публикуются в номере «Миллениума», который выходит сегодня. Поэтому я считаю, что суду тоже следует дать возможность на него взглянуть.
— Это незаконно…
— Нет. Лисбет Саландер дала согласие на публикацию выдержек. Моей подзащитной нечего скрывать.
— Ваша подзащитная признана недееспособной и не имеет права самостоятельно принимать подобные решения.
— К признанию ее недееспособной мы еще вернемся. Но сперва разберемся с тем, что с ней происходило в клинике Святого Стефана.
Судья Иверсен нахмурил брови и принял протянутый Анникой Джаннини журнал.
— Для прокурора я копии делать не стала. С другой стороны, он получил эти документы, подтверждающие нарушение прав личности, еще месяц назад.
— Каким образом? — поинтересовался Иверсен.
— Прокурор Экстрём получил копию этого засекреченного журнала от Телеборьяна во время совещания у него в кабинете в субботу четвертого июня этого года, в семнадцать ноль-ноль.
— Это правда? — спросил Иверсен.
Первым побуждением прокурора Экстрёма было все отрицать, но потом он подумал, что у Анники Джаннини могут быть доказательства.
— Я попросил разрешения прочесть журнал, при условии соблюдения служебной тайны, — признался Экстрём. — Мне требовалось убедиться в том, что история, поведанная Саландер, соответствует действительности.
— Спасибо, — сказала Анника Джаннини. — Следовательно, мы получили подтверждение тому, что доктор Телеборьян не только распространяет ложные сведения, но еще и преступил закон, выдав журнал, который, по его собственному утверждению, имеет гриф секретности.
— Мы берем это на заметку, — сказал Иверсен.
Судья Иверсен вдруг насторожился. Анника Джаннини только что весьма необычным образом жестко атаковала свидетеля и уже свела на нет важную часть его показаний. И она утверждает, что может документально подтвердить все свои заявления. Иверсен поправил очки.
— Доктор Телеборьян, можете ли вы, исходя из написанного вами собственноручно журнала, ответить мне, сколько суток Лисбет Саландер пролежала привязанной ремнями?
— Я совершенно не помню, чтобы цифра была столь значительной, но раз в журнале так сказано, я должен этому верить.
— Триста восемьдесят одни сутки. Разве такая цифра не носит исключительный характер?
— Да, необычно много.
— Если бы вам было тринадцать лет и кто-нибудь больше года держал бы вас привязанным кожаными ремнями к кровати со стальным каркасом, как бы вы это восприняли? Как пытку?
— Вы должны понимать, что пациентка представляла опасность для самой себя и окружающих…
— О'кей. Представляла опасность для самой себя — Лисбет Саландер когда-нибудь причиняла себе вред?
— Существовали такие опасения…
— Я повторяю вопрос: Лисбет Саландер когда-нибудь причиняла себе вред? Да или нет?
— Как психиатры мы обязаны учиться истолковывать картину в комплексе. Что касается Лисбет Саландер, вы можете, к примеру, увидеть на ее теле множество татуировок и колец, что тоже является самодеструктивным поведением и способом повредить себе тело. Мы можем трактовать это как проявление самоненависти.
Анника Джаннини обратилась к Лисбет Саландер:
— Ваши татуировки являются проявлением самоненависти?
— Нет, — ответила Лисбет Саландер.
Анника Джаннини снова обратилась к Телеборьяну.
— Значит, вы считаете, что раз я ношу серьги и тоже имею татуировку на в высшей степени интимном месте, то я представляю для себя опасность?
Хольгер Пальмгрен фыркнул, но обратил фырканье в кашель.
— Нет, не так… татуировки могут быть и частью некого социального ритуала.
— Следовательно, вы считаете, что случай Лисбет Саландер под понятие социального ритуала не подпадает?
— Вы же сами видите, что ее татуировки гротескны и покрывают значительные части тела. Это не просто проявление фетишизма в плане красоты или украшательства тела.
— Сколько процентов?
— Простите?
— При скольких процентах татуированной поверхности тела это перестает быть фетишизмом украшательства и переходит в некое психическое заболевание?
— Вы извращаете мои слова.
— Разве? Как же получается, что, применительно ко мне или другим молодым людям это является, по вашему мнению, частью вполне приемлемого социального ритуала, и в то же время засчитывается в минус моей подзащитной при оценке ее психического состояния?
— Будучи психиатром, я, как уже говорилось, обязан рассматривать картину в комплексе. Татуировки — это лишь сигнал, один из многих сигналов, которые я должен принимать во внимание при оценке ее состояния.
Анника Джаннини несколько секунд помолчала, пристально глядя на Петера Телеборьяна. Потом неторопливо заговорила:
— Но, доктор Телеборьян, вы начали привязывать мою подзащитную ремнями в двенадцать лет, когда ей еще только должно было исполниться тринадцать. В то время у нее не имелось ни единой татуировки, не так ли?
Петер Телеборьян на несколько секунд замешкался. Слово снова взяла Анника.
— Думаю, вы привязывали ее ремнями не потому, что предвидели, что она в будущем собирается делать себе татуировки.
— Разумеется, нет. К ее состоянию в девяносто первом году татуировки отношения не имеют.
— Тем самым мы возвращаемся к моему исходному вопросу. Причиняла ли когда-либо Лисбет Саландер себе такой вред, который мог послужить основанием для того, чтобы держать ее связанной в течение целого года? Может быть, она резала себя ножом, или бритвой, или чем-либо подобным?
У Петера Телеборьяна на секунду сделался неуверенный вид.
— Нет, но у нас имелись основания полагать, что она представляет для себя опасность.
— Основания полагать. Вы хотите сказать, что связывали ее, поскольку что-то предвидели…
— Мы производим оценку ситуации.
— Я уже примерно пять минут задаю тот же самый вопрос. Вы утверждаете, что самодеструктивное поведение моей подзащитной явилось причиной того, что за те два года, пока она находилась у вас на излечении, вы больше года продержали ее связанной. Не будете ли вы так добры наконец привести мне пример ее самодеструктивного поведения в двенадцатилетнем возрасте.
— Девочка, например, пребывала в стадии крайнего истощения. Это было, в частности, результатом того, что она отказывалась есть. Мы подозревали у нее анорексию. Нам неоднократно приходилось кормить ее насильно.
— С чем это было связано?
— Естественно, с тем, что она отказывалась есть.
Анника Джаннини обратилась к своей подзащитной:
— Лисбет, вы действительно отказывались есть в клинике Святого Стефана?
— Да.
— Почему?
— Потому что этот подлец подмешивал мне в еду психотропные средства.
— Вот как. То есть доктор Телеборьян пытался давать вам лекарства. Почему вы не хотели их принимать?
— Мне не нравились лекарства, которые мне давали. Я от них тупела. Не могла думать и на большую часть дня теряла сознание. Это было неприятно. А подлец отказывался сообщать мне, что эти психотропные средства содержат.
— Значит, вы отказывались принимать лекарства?
— Да. Тогда он начал пихать эту мерзость мне в еду. Поэтому я прекратила есть. Каждый раз, когда мне что-нибудь подмешивали в еду, я отказывалась есть в течение пяти дней.
— Значит, вы оставались голодной?
— Не всегда. Несколько санитаров иногда потихоньку приносили мне бутерброды. Особенно один санитар частенько приносил мне еду поздно ночью. Такое случалось много раз.
— То есть вы хотите сказать, что персонал больницы понимал, что вам хотелось есть, и приносил еду, чтобы вы не голодали?
— Это было в тот период, когда я воевала с подлецом из-за психотропных средств.
— Значит, для отказа от еды имелась совершенно рациональная причина?
— Да.
— Следовательно, это не было вызвано тем, что вам не хотелось есть?
— Не было. Я часто чувствовала себя голодной.
— Можно ли утверждать, что между вами и доктором Телеборьяном возник конфликт?
— Да, можно.
— Вы попали в клинику Святого Стефана, потому что полили отца бензином и подожгли.
— Да.
— Почему вы это сделали?
— Потому что он избивал мою мать.
— Вы это кому-нибудь объясняли?
— Да.
— Кому же?
— Я все рассказала полицейским, которые меня допрашивали, социальной комиссии, комитету по делам детей и молодежи, врачам, пастору и подлецу.
— Под подлецом вы имеете в виду?..
— Вот его.
Она указала на доктора Петера Телеборьяна.
— Почему вы называете его подлецом?
— Когда я только попала в клинику Святого Стефана, я пыталась объяснить ему, что произошло.
— И что сказал доктор Телеборьян?
— Он не захотел меня слушать. Он утверждал, что я фантазирую, и в наказание велел привязывать меня к кровати, пока я не прекращу фантазировать. А потом он пытался пичкать меня психотропными средствами.
— Это чушь, — сказал Петер Телеборьян.
— И поэтому вы с ним не разговариваете?
— Я не сказала ему ни слова с той ночи, когда мне исполнилось тринадцать. Тогда я тоже лежала связанной. Это был мой подарок самой себе на день рождения.
Анника Джаннини снова обратилась к Телеборьяну:
— Доктор Телеборьян, похоже, что причиной отказа моей подзащитной от еды было то, что она не соглашалась принимать психотропные средства, которые вы ей давали.
— Возможно, что она это воспринимает именно так.
— А как это воспринимаете вы?
— У меня имелась чрезвычайно сложная пациентка. Я утверждаю, что ее поведение свидетельствовало о наличии угрозы по отношению к самой себе, но, возможно, это вопрос толкования. Зато она буйствовала и демонстрировала психотическое поведение. Нет никакого сомнения в том, что она представляла опасность для окружающих. Она ведь попала к нам в больницу из-за того, что пыталась убить отца.
— К этому мы еще вернемся. Вы отвечали за ее лечение в течение двух лет. При этом триста восемьдесят один день вы продержали ее связанной ремнями. Не может ли быть, что вы использовали ремни в качестве наказания, когда моя подзащитная отказывалась вам подчиняться?
— Это чистейший нонсенс.
— Неужели? Я вижу, что, согласно журналу пациентки, ее в основном привязывали ремнями в первый год, на который приходится триста двадцать случаев из трехсот восьмидесяти одного. Почему ее перестали связывать?
— Пациентка развивалась и становилась более гармоничной.
— А не в том ли дело, что другие сотрудники больницы сочли ваши меры излишне жестокими?
— Что вы имеете в виду?
— Разве персонал не подавал жалоб, в частности, на насильственное кормление Лисбет Саландер?
— Вполне естественно, что ситуацию можно оценивать по-разному. Тут нет ничего необычного. Но кормить ее насильно было затруднительно, поскольку она оказывала яростное сопротивление…
— Поскольку отказывалась принимать психотропные средства, делавшие ее тупой и пассивной. Она ела без проблем, когда ее не накачивали наркотиками. Разве лечение не пошло бы успешнее, не начни вы сразу применять насильственные меры?
— Прошу прощения за прямоту, фру Джаннини. Но я все-таки врач. Я подозреваю, что моя медицинская компетентность несколько выше вашей. Уж предоставьте мне решать, какие медицинские меры следует применять.
— Вы правы, доктор Телеборьян, я не врач. Однако я здесь не полностью некомпетентна. Наряду со званием адвоката у меня имеется законченное психологическое образование, полученное в Стокгольмском университете. В моей профессии эти знания необходимы.
В зале суда воцарилась полная тишина. Экстрём с Телеборьяном растерянно уставились на Аннику Джаннини, а она неумолимо продолжала:
— Разве не правда, что ваши методы лечения моей подзащитной привели потом к сильным противоречиям между вами и вашим руководителем, тогдашним главным врачом Юханнесом Кальдином?
— Нет… это неправда.
— Юханнеса Кальдина уже несколько лет как нет в живых, и он не может свидетельствовать на данном процессе. Но у нас в суде присутствует человек, неоднократно встречавшийся с главным врачом Кальдином, — мой помощник Хольгер Пальмгрен.
Она обратилась к нему:
— Вы могли бы рассказать, как это получилось?
Хольгер Пальмгрен откашлялся. Он по-прежнему страдал от последствий инсульта, и ему приходилось прилагать усилия, чтобы говорить разборчиво.
— Меня назначили наставником Лисбет, когда ее отец нанес столь тяжкий вред здоровью матери, что та стала инвалидом и больше не смогла заниматься дочерью. Она получила неизлечимые повреждения головного мозга, и у нее неоднократно делались кровоизлияния в мозг.
— Вы говорите об Александре Залаченко?
Прокурор Экстрём с пристальным вниманием наклонился вперед.
— Совершенно верно, — ответил Пальмгрен.
Экстрём кашлянул.
— Попрошу отметить, что мы касаемся темы, подлежащей строжайшей секретности.
— То, что Александр Залаченко в течение ряда лет жестоко избивал мать Лисбет Саландер, едва ли является тайной, — сказала Анника Джаннини.
Петер Телеборьян поднял руку.
— Дело обстоит не совсем так просто, как его представляет фру Джаннини.
— Что вы хотите сказать?
— Нет сомнения в том, что Лисбет Саландер стала свидетелем семейной трагедии, приведшей в девяносто первом году к причинению тяжкого вреда здоровью. Однако нет никаких документов, подтверждающих, что такое положение дел продолжалось в течение многих лет, как утверждает фру Джаннини. Это мог быть единичный случай или вышедшая из-под контроля ссора. По правде говоря, отсутствуют даже документы, подтверждающие, что мать Саландер избил именно господин Залаченко. Мы располагаем сведениями, что она занималась проституцией, и избить ее вполне могли другие лица.
Анника Джаннини посмотрела на Петера Телеборьяна с изумлением и даже, казалось, на краткий миг лишилась дара речи. Потом ее взгляд вновь стал сосредоточенным.
— Вы не могли бы развить эту мысль? — попросила она.
— Я хочу сказать, что на самом деле у нас имеются только утверждения Лисбет Саландер.
— И?
— Во-первых, сестер было двое. Сестра Лисбет, Камилла Саландер, таких утверждений никогда не высказывала. Она отрицала, что подобное имело место. Во-вторых, если бы действительно произошло избиение таких масштабов, как заявляет ваша подзащитная, оно бы, естественно, нашло отражение в отчетах социальных комиссий и тому подобном.
— Можем ли мы ознакомиться с каким-нибудь допросом Камиллы Саландер?
— С допросом?
— Имеются ли у вас какие-либо документы, показывающие, что Камиллу Саландер вообще спрашивали о происшедшем у них дома?
При упоминании имени сестры Лисбет Саландер вдруг заерзала и покосилась на Аннику Джаннини.
— Я предполагаю, что социальная служба проводила расследование…
— Вы только что заявили, что Камилла Саландер никогда не утверждала того, что Александр Залаченко избивал их мать, и, напротив, это отрицала. Это категоричное высказывание. Откуда у вас такие сведения?
Петер Телеборьян вдруг на несколько секунд замолчал. Анника Джаннини заметила, как изменилось выражение его глаз, когда он понял, что совершил ошибку. Он понимал, куда она метит, но уклониться от ответа было невозможно.
— Насколько я помню, это выяснилось из материалов полицейского расследования, — в конце концов выдавил он.
— Насколько вы помните… А я вот изо всех сил искала полицейское расследование по поводу событий на Лундагатан, когда Александр Залаченко получил тяжелые ожоги. Единственным доступным документом оказался немногословный отчет, написанный полицией на месте происшествия.
— Возможно…
— Поэтому мне хотелось бы знать, как получилось, что вы читали материалы полицейского расследования, недоступные для защиты?
— На это вопрос я ответить не могу, — сказал Телеборьян. — Мне дали с ними ознакомиться, когда я в девяносто первом году проводил судебно-психиатрическую экспертизу Лисбет Саландер после покушения на жизнь отца.
— А прокурор Экстрём знакомился с этим отчетом?
Экстрём заерзал и схватился за бородку. Он уже понял, что недооценил Аннику Джаннини. Вместе с тем врать ему было незачем.
— Да, знакомился.
— Почему же этот материал оказался недоступным для защиты?
— Я счел, что он не представляет для суда интереса.
— Будьте добры, расскажите мне, как к вам попали эти документы. Когда я обратилась в полицию, мне сообщили, что такого отчета не существует.
— Расследование проводилось Службой государственной безопасности. Оно имеет гриф секретности.
— Неужели Служба безопасности занималась расследованием грубого избиения женщины и решила поставить на отчете гриф секретности?
— Это связано с личностью виновника… Александра Залаченко. Он был политическим беженцем.
— Кто проводил расследование?
Молчание.
— Я не слышу ответа. Чье имя значилось на титульном листе?
— Расследование проводил Гуннар Бьёрк из отдела ГПУ/Без по работе с иностранцами.
— Спасибо. Это тот же Гуннар Бьёрк, который, как утверждает моя подзащитная, совместно с Петером Телеборьяном сфальсифицировал ее судебно-психиатрическую экспертизу девяносто первого года?
— Полагаю, да.
Анника Джаннини вновь обратила свое внимание на Петера Телеборьяна.
— В девяносто первом году суд постановил запереть Лисбет Саландер в детской психиатрической клинике. Чем было обусловлено такое решение?
— Суд тщательным образом изучил деяния и психическое состояние вашей подзащитной — она все-таки пыталась убить отца при помощи зажигательной бомбы. Это ведь нельзя назвать нормальным поступком подростка, независимо от того, с татуировкой он или нет.
Петер Телеборьян изобразил вежливую улыбку.
— А на чем основывалось заключение суда? Если я правильно понимаю, они опирались только на одну-единственную судебно-психиатрическую экспертизу, написанную вами совместно с полицейским по имени Гуннар Бьёрк.
— Тут уже речь идет о заговорах, выдуманных фрёкен Саландер. Я должен…
— Простите, но я еще не задала вопроса, — сказала Анника Джаннини и снова обратилась к Хольгеру Пальмгрену: — Хольгер, вы говорили, что встречались с начальником доктора Телеборьяна, главным врачом Кальдином.
— Да. Меня ведь назначили наставником Лисбет Саландер. К тому времени я видел ее лишь мельком. У меня, как и у всех остальных, сложилось впечатление, что она страдает серьезным психическим заболеванием. Но поскольку я получил такое задание, я справился об общем состоянии ее здоровья.
— И что сказал главврач Кальдин?
— Лисбет ведь была пациенткой доктора Телеборьяна, и доктор Кальдин не уделял ей особого внимания, за исключением оценок состояния и тому подобного. Примерно через год я начал поднимать вопрос о том, как ее можно снова приобщить к нормальной жизни. Предложил приемную семью. Я не знаю точно, что происходило внутри клиники Святого Стефана, но, когда Лисбет пролежала у них приблизительно год, доктор Кальдин вдруг начал проявлять к ней интерес.
— В чем это выражалось?
— Я понял, что он оценивает ее состояние иначе, чем доктор Телеборьян. Как-то раз он рассказал мне, что решил изменить методы ее лечения. Я только позднее понял, что речь шла о так называемом связывании. Кальдин попросту велел прекратить привязывать ее ремнями, поскольку не видел для этого оснований.
— Следовательно, он пошел против доктора Телеборьяна?
— Простите, но вам это известно понаслышке, — возразил Экстрём.
— Нет, — сказал Хольгер Пальмгрен. — Не только. Я затребовал рекомендацию по поводу того, как можно вернуть Лисбет Саландер обратно в общество. Доктор Кальдин такую рекомендацию написал. Она у меня сохранилась.
Он протянул Аннике Джаннини какую-то бумагу.
— Вы можете рассказать, что тут написано?
— Это письмо доктора Кальдина ко мне. Оно датировано октябрем девяносто второго года, то есть к этому времени Лисбет пролежала в клинике двадцать месяцев. Доктор Кальдин пишет буквально следующее — я цитирую: «Мое решение запретить связывать и насильно кормить пациентку дало очевидный эффект — она успокоилась. Необходимости в психотропных препаратах нет. Однако пациентка крайне замкнута и закрыта и нуждается в дальнейших мерах поддержки». Конец цитаты.
— То есть он четко пишет, что это было его решение.
— Совершенно верно. Доктор Кальдин, опять-таки лично, принял решение о том, что Лисбет можно вернуть в общество через приемную семью.
Лисбет кивнула. Она помнила доктора Кальдина так же отчетливо, как каждую деталь своего пребывания в клинике Святого Стефана. Она отказывалась разговаривать с доктором Кальдином — он был психдоктором, еще одним в череде белых халатов, которые стремились копаться в ее чувствах. Но он был приветливым и добродушным. Она сидела у него в кабинете и слушала его, когда он объяснял ей свое видение ее проблем.
Он, казалось, обижался на то, что она не хотела с ним разговаривать. В конце концов она посмотрела ему в глаза и объяснила свое решение: «Я никогда не стану разговаривать с вами или любым другим психдоктором. Вы не слушаете то, что я говорю. Вы можете держать меня тут взаперти до самой смерти. Это ничего не изменит. Разговаривать с вами я не стану». Он посмотрел на нее с удивлением, потом кивнул, словно что-то поняв.
— Доктор Телеборьян… Я констатировала, что вы заперли Лисбет Саландер в детскую психиатрическую клинику. Вы снабдили суд экспертизой, составившей единственную основу решения. Это верно?
— Это верно по сути. Но я считаю…
— У вас будет достаточно времени объяснить, что вы считаете. Когда Лисбет Саландер исполнилось восемнадцать лет, вы снова вторглись в ее жизнь и попытались опять запереть ее в больнице.
— В тот раз судебно-медицинскую экспертизу проводил не я…
— Да, ее писал доктор Йеспер X. Лёдерман, который, по случайному стечению обстоятельств, был в то время вашим аспирантом. Вы являлись его научным руководителем. Следовательно, экспертиза получила ваше одобрение.
— В этих экспертизах не содержится ничего неэтичного или несправедливого. Они делались по всем правилам.
— Теперь Лисбет Саландер двадцать семь лет, и мы в третий раз оказываемся в ситуации, когда вы пытаетесь убедить суд в том, что она психически больна и нуждается в помещении в закрытое психиатрическое учреждение.
Доктор Петер Телеборьян сделал глубокий вдох. Анника Джаннини оказалась хорошо подготовленной. Ей удалось задать ему несколько неожиданных коварных вопросов и извратить его ответы. Она не поддавалась его обаянию и игнорировала его авторитет. Он уже привык к тому, что, когда он говорит, люди согласно кивают.
Он покосился на прокурора Экстрёма, но понял, что с той стороны помощи ждать не приходится. Надо выпутываться самому.
Он вспомнил, что все же является авторитетным специалистом.
Анника Джаннини подняла со стола заключение судебно-психиатрической экспертизы.
— Давайте поближе познакомимся с вашей последней экспертизой. Вы уделяете много внимания анализу внутреннего мира Лисбет Саландер. Здесь много ваших суждений о ее личности, поведении и сексуальных привычках.
— Я пытался представить в экспертизе всестороннюю картину.
— Отлично. И, исходя из этой всесторонней картины, вы приходите к заключению, что Лисбет Саландер страдает параноидальной шизофренией.
— Я не хочу связывать себя точным диагнозом.
— Но к данному выводу вы пришли не на основании бесед с Лисбет Саландер, не так ли?
— Вам прекрасно известно, что ваша подзащитная последовательно отказывается отвечать на вопросы, если их задаю я или какой-нибудь представитель властей. Уже само такое поведение говорит за себя. Его можно толковать следующим образом: параноидальные черты пациентки проявляются настолько мощно, что она буквально не в силах вести простейшую беседу с облеченным властью человеком. Она думает, что все только и стремятся причинить ей вред, и ощущает такую сильную угрозу, что замыкается в непробиваемой скорлупе и буквально немеет.
— Хотелось бы отметить, что вы выражаетесь очень осторожно. Вы говорите, что это можно толковать как…
— Да, правильно. Я выражаюсь осторожно. Психиатрия не принадлежит к числу точных наук, и я должен быть осторожен в своих выводах. Вместе с тем психиатры не делают безосновательных предположений.
— Вы очень тщательно подстраховываетесь. На самом же деле вы не обменялись с моей подзащитной ни единым словом с той ночи, когда ей исполнилось тринадцать лет, поскольку она последовательно отказывается с вами разговаривать.
— Не только со мной. Она не в силах вести беседу ни с одним психиатром.
— Это означает, что, как вы тут пишете, ваши выводы базируются на опыте и наблюдениях над моей подзащитной.
— Совершенно верно.
— Что можно узнать, изучая девушку, которая сидит на стуле, скрестив руки, и отказывается говорить?
Петер Телеборьян вздохнул, и по его виду стало понятно, что ему наскучило объяснять очевидные вещи. Он улыбнулся.
— О пациентке, которая сидит в полном молчании, можно узнать лишь то, что она хорошо умеет хранить молчание. Это уже само по себе является отклонением, но в своих выводах я основываюсь не на этом.
— Я пригласила на вечернее заседание другого психиатра. Его зовут Сванте Бранден, и он является главврачом Государственного управления судебной медицины и специалистом по судебной психиатрии. Вы его знаете?
Петер Телеборьян вновь почувствовал неуверенность, но улыбнулся. Он предвидел, что Джаннини приведет другого психиатра, чтобы попытаться поставить под сомнение его выводы. К такой ситуации он был готов и мог без проблем ответить на любое возражение. Ему будет куда проще справиться с ученым коллегой в дружеской пикировке, чем с таким человеком, как адвокат Джаннини, готовым иронизировать над его словами.
— Да. Он признанный специалист в области судебной психиатрии. Но поймите, фру Джаннини, составление экспертизы такого рода — это отвлеченный научный процесс. Вы можете не соглашаться с моими выводами, и другой психиатр может истолковывать какое-то действие или происшествие не так, как я. Тут все дело в разных углах зрения или, возможно, просто в том, насколько хорошо врач знает пациента. Не исключено, что он придет к совершенно другому выводу относительно Лисбет Саландер. В психиатрии такое случается часто.
— Я пригласила его не поэтому. Он не встречался с Лисбет Саландер, не обследовал ее и не станет делать никаких выводов о ее психическом состоянии.
— Вот как…
— Я попросила его прочесть вашу экспертизу и всю составленную вами документацию о Лисбет Саландер, а также ознакомиться с ее журналом периода пребывания в клинике Святого Стефана. Я попросила его оценить не состояние здоровья моей подзащитной, а то, имеются ли, с чисто научной точки зрения, в представленном вами материале достаточные основания для сделанных вами выводов.
Телеборьян пожал плечами.
— При всем уважении… я считаю, что знаю Лисбет Саландер лучше, чем любой другой психиатр нашей страны. Я следил за ее развитием с тех пор, как ей было двенадцать лет, и мои выводы, к сожалению, все время подтверждаются ее действиями.
— Очень хорошо, — сказала Анника Джаннини. — Тогда обратимся к вашим выводам. В своем заключении вы пишете, что лечение прервалось, когда ей было пятнадцать лет, и ее поместили в приемную семью.
— Совершенно верно. Это было серьезной ошибкой. Если бы нам дали завершить курс лечения, возможно, сегодня бы мы здесь не сидели.
— Вы считаете, что, если бы вам позволили держать ее связанной еще год, она стала бы более сговорчивой?
— Это довольно дешевый комментарий.
— Прошу прощения. Вы обильно цитируете экспертизу, составленную вашим аспирантом Йеспером X. Лёдерманом, когда Лисбет Саландер исполнилось восемнадцать лет. Вы пишете, что «ее самодеструктивное и асоциальное поведение подтверждается злоупотреблениями и промискуитетом, которые она демонстрировала после выхода из больницы Святого Стефана». Что вы под этим понимаете?
Петер Телеборьян несколько секунд сидел молча.
— Ну… надо вернуться немного назад. После того как Лисбет Саландер выпустили из больницы, у нее, как я и предсказывал, возникли проблемы с алкоголем и наркотиками. Ее неоднократно забирала полиция. Социальная комиссия установила также, что она предавалась бесконтрольному сексуальному общению с пожилыми людьми и, по всей видимости, занималась проституцией.
— Давайте разберем это поподробнее. Вы говорите, что она злоупотребляла алкоголем. Как часто она бывала пьяной?
— Простите?
— В период между тем, как ее выпустили из больницы, и до восемнадцати лет она бывала пьяной ежедневно? Или раз в неделю?
— На это я, естественно, ответить не могу.
— Но вы ведь утверждаете, что она злоупотребляла алкоголем?
— Будучи несовершеннолетней, она неоднократно попадала за пьянство в полицию.
— Вы уже второй раз говорите, что ее неоднократно забирали. Как часто это происходило? Раз в неделю или раз в две недели?..
— Нет, речь идет не о таком большом числе случаев…
— Лисбет Саландер забирали в полицию за пьянство дважды — в шестнадцать и, соответственно, в семнадцать лет. В одном из этих случаев она была настолько неуправляемой, что ее отправили в больницу. Это и есть те неоднократные случаи, на которые вы ссылаетесь? Бывала ли она пьяной еще когда-либо?
— Этого я не знаю, но боюсь, что ее поведение…
— Простите, я верно расслышала? Значит, вам неизвестно, была ли она на протяжении подросткового периода пьяна более двух раз, но вы опасаетесь, что да. Тем не менее вы заключаете, что Лисбет Саландер вращается в порочном круге алкоголя и наркотиков?
— Это сведения службы социальной защиты. Не мои. Речь шла об общей жизненной ситуации, в которой находилась Лисбет Саландер. После прекращения лечения у нее вполне предсказуемо образовались мрачные перспективы, и ее жизнь превратилась в порочный круг из алкоголя, приводов в полицию и бесконтрольного промискуитета.
— Вы используете выражение «бесконтрольный промискуитет».
— Да… этот термин подразумевает, что она не контролировала свою жизнь. Занималась сексуальным общением с пожилыми мужчинами.
— Это не является преступлением.
— Да, но является анормальным поведением для шестнадцатилетней девушки. Можно, конечно, разбираться, предавалась она этому общению добровольно или по принуждению.
— Но вы утверждали, что она занималась проституцией.
— Это явилось, вероятно, естественным следствием того, что она не имела образования, не могла осилить дальнейшее обучение и, соответственно, найти работу. Возможно, она рассматривала пожилых людей как папочек, а материальное вознаграждение за сексуальные услуги считала просто бонусом. В любом случае я воспринимаю это как невротическое поведение.
— Вы считаете, что шестнадцатилетняя девушка, которая занимается сексом, является невротиком?
— Вы извращаете мои слова.
— Но вы не знаете, получала ли она когда-либо материальное вознаграждение за сексуальные услуги?
— За проституцию ее в полицию ни разу не забирали.
— За это ее едва ли могли забрать, поскольку в ее действиях не было состава преступления.
— Э, верно. В ее случае речь может идти о вынужденном невротическом поведении.
— И, основываясь на таком слабом материале, вы сделали решительный вывод о том, что Лисбет Саландер сумасшедшая. Когда мне было шестнадцать лет, я как-то напилась до бессознательного состояния бутылкой водки, которую украла у отца. Следовательно, вы считаете меня сумасшедшей?
— Разумеется, нет.
— А разве не правда, что, когда вам самому было семнадцать, вы пошли на вечеринку, где все так ужасно напились, что отправились в город и побили на площади в Упсале окна. Вас забрали в полицию, привели в чувство, а потом наложили взыскание.
Петер Телеборьян был явно обескуражен.
— Ведь это правда?
— Да… каких только глупостей не сделаешь в семнадцать лет. Но…
— Но это не заставляет вас делать вывод о том, что у вас серьезное психическое заболевание?
Петер Телеборьян пришел в сильное раздражение. Эта проклятая… Джаннини все время извращала его слова и цеплялась к отдельным деталям. Она не желала видеть целостной картины. Ударилась в не имеющие отношения к делу рассуждения о том, что он сам когда-то напивался… и где она, черт побери, раздобыла эти сведения?
Он откашлялся и повысил голос.
— Отчеты службы социальной защиты не оставляли места сомнениям и, в основных моментах, подтверждали, что образ жизни Лисбет Саландер был непосредственно связан с алкоголем, наркотиками и промискуитетом. Социальная служба считала также, что Лисбет Саландер занималась проституцией.
— Нет. Служба социальной защиты никогда не утверждала, что Саландер проститутка.
— Ее арестовывали за…
— Нет. Ее не арестовывали. Когда ей было семнадцать лет, ее подвергли личному досмотру в парке Тантолунден, где она находилась в компании мужчины намного старше себя. В тот же год ее забрали за пьянство. Опять-таки в обществе мужчины значительно старше ее. Служба социальной защиты опасалась, что она, возможно, занимается проституцией. Но никаких доказательств это подозрение так и не нашло.
— Она предавалась весьма сомнительному сексуальному общению с большим количеством людей, как юношей, так и девушек.
— В своей экспертизе, я цитирую со страницы четыре, вы останавливаетесь на сексуальных привычках Лисбет Саландер. Вы утверждаете, что ее отношения с подругой Мириам By подтверждают опасения по поводу сексуальной психопатии. Каким образом?
Петер Телеборьян вдруг умолк.
— Я очень надеюсь, вы не станете утверждать, что гомосексуальность является психическим заболеванием. Такое утверждение может быть уголовно наказуемо.
— Нет, разумеется нет. Я имею в виду элементы сексуального садизма в их отношениях.
— Вы хотите сказать, что она садистка?
— Я…
— У нас имеется полученное полицией свидетельство Мириам By. В их отношениях не было никакого насилия.
— Они занимались нетрадиционным сексом и…
— Мне кажется, что вы просто начитались вечерних газет. Лисбет Саландер с подругой Мириам By несколько раз предавались сексуальным играм, в процессе которых Мириам By связывала мою подзащитную и доставляла ей сексуальное удовлетворение. В этом нет ничего необычного или запрещенного. Вы хотите изолировать мою подзащитную от общества именно поэтому?
Петер Телеборьян отрицательно замахал рукой.
— Если позволите, я приведу некоторые личные факты. Когда мне было шестнадцать лет, я напилась до бесчувствия. За годы учебы в гимназии я еще несколько раз напивалась. Я пробовала наркотики. Курила марихуану и лет двадцать назад однажды даже испробовала кокаин. В сексуальном отношении я вместе с одним одноклассником дебютировала в пятнадцать лет, а в двадцатилетнем возрасте я имела отношения с парнем, который привязывал мне руки к спинке кровати. Когда мне было двадцать два, я в течение трех месяцев состояла в связи с мужчиной, которому было сорок семь лет. Иными словами, я сумасшедшая?
— Фру Джаннини… вы иронизируете по этому поводу, но ваш сексуальный опыт не имеет отношения к данному процессу.
— Почему же? Когда я читаю вашу так называемую психиатрическую экспертизу Лисбет Саландер, я раз за разом нахожу факты, которые, будучи вырванными из контекста, полностью совпадают с фактами моей биографии. Почему же я являюсь нормальным и здоровым человеком, а Лисбет Саландер — опасной для общества садисткой?
— Решающее значение имеют совсем не эти детали. Вы не пытались дважды убить своего отца…
— Доктор Телеборьян, реальность такова, что вас совершенно не касается, с кем Лисбет Саландер занимается сексом. Вас не касается, какого пола партнеров она себе выбирает и в каких формах они осуществляют сексуальное общение. А вы тем не менее выдираете детали из ее жизни и используете их в качестве доказательства того, что она больна.
— Вся жизнь Лисбет Саландер, начиная с учебы в начальной школе, давала повод для многочисленных записей в журналах о ее немотивированных вспышках дикой ярости по отношению к учителям и одноклассникам.
— Минуточку…
Голос Анники Джаннини вдруг зазвучал, как скребок для снятия наледи с автомобильного стекла.
— Посмотрите на мою подзащитную.
Все посмотрели на Лисбет Саландер.
— Моя подзащитная выросла в крайне неблагополучной семье, с отцом, который в течение ряда лет последовательно жестоко избивал ее мать.
— Это…
— Дайте мне договорить. Мать Лисбет Саландер до смерти боялась Александра Залаченко. Она не осмеливалась протестовать, не осмеливалась обращаться к врачу или в женский кризисный центр. Под конец ее так жестоко избили, что у нее образовались неизлечимые повреждения головного мозга. Человеком, которому пришлось взять на себя ответственность, единственным человеком, который пытался взять на себя ответственность за семью, еще задолго до достижения подросткового возраста, оказалась Лисбет Саландер. Эту ответственность ей пришлось брать единолично, поскольку шпион Залаченко был важнее матери Лисбет.
— Я не могу…
— Перед нами ситуация, когда общество бросило мать Лисбет и детей на произвол судьбы. Вас удивляет, что у Лисбет имелись проблемы в школе? Посмотрите на нее. Она маленькая и хрупкая и всегда оказывалась самой маленькой девочкой в классе. Она была замкнутой, не такой, как все, и не имела друзей. Вам известно, как дети обычно относятся к одноклассникам, которые отличаются от остальных?
Петер Телеборьян вздохнул.
— Я могу вернуться к ее школьным журналам и пройтись по ситуации за ситуацией, когда Лисбет проявляла агрессию, — сказала Анника Джаннини. — Им предшествовали провокации. Я без труда узнаю все признаки травли. И знаете, что я вам скажу?
— Что?
— Я восхищаюсь Лисбет Саландер. Она сильнее меня. Если бы я в тринадцатилетнем возрасте год пролежала связанной ремнями, я бы наверняка совершенно сломалась. А она давала сдачи единственным имевшимся в ее распоряжении оружием — ненавистью. Она отказывается с вами разговаривать.
Внезапно Анника Джаннини повысила голос. Нервозность давно отступила, и Анника чувствовала, что контролирует ситуацию.
— Давая показания сегодня утром, вы кое-что говорили о ее фантазиях, утверждали, например, что таковой является описание насилия, совершенного над ней адвокатом Бьюрманом.
— Совершенно верно.
— На чем основан сделанный вами вывод?
— На опыте знакомства с ее обычными фантазиями.
— На опыте знакомства с ее фантазиями… Как вы определяете, когда она фантазирует? Когда она говорит, что пролежала связанной триста восемьдесят суток, это, по вашему мнению, является фантазией, хотя ваш собственный журнал полностью подтверждает ее слова.
— Это совсем другое дело. Нет даже намека на технические доказательства того, что адвокат Бьюрман совершал по отношению к Лисбет Саландер насильственные действия. Я имею в виду то, что при прокалывании сосков иголками и столь грубом насилии ее, безусловно, отвезли бы на «скорой помощи» в больницу… Это само по себе уже подтверждает, что ничего подобного быть не могло.
Анника Джаннини обратилась к судье Иверсену.
— Я просила на сегодня установить проектор для демонстрации диска через компьютер…
— Он на месте, — сказал Иверсен.
— Можно задернуть занавески?
Анника Джаннини открыла свой ноутбук и присоединила кабели к проектору. Потом обратилась к своей подзащитной:
— Лисбет. Мы посмотрим одну запись. Вы к этому готовы?
— Я с ней уже знакома, — сухо ответила Лисбет Саландер.
— Вы даете мне добро на ее показ?
Лисбет Саландер кивнула. Она неотрывно смотрела на Петера Телеборьяна.
— Вы можете рассказать, когда сделана запись?
— Седьмого марта две тысячи третьего года.
— Кто делал запись?
— Я. Я воспользовалась скрытой камерой, которая является стандартным оборудованием «Милтон секьюрити».
— Минутку! — прокричал прокурор Экстрём. — Это начинает напоминать цирковые трюки.
— Что вы собираетесь нам показать? — суровым голосом спросил судья Иверсен.
— Петер Телеборьян утверждает, что рассказ Лисбет Саландер является фантазией. Я же хочу продемонстрировать документальное подтверждение того, что он правдив от первого до последнего слова. Предупреждаю, что запись содержит ряд неприятных сцен.
— Это какой-то монтаж? — спросил Экстрём.
— Существует прекрасный способ это проверить, — ответила Анника Джаннини, запуская диск.
«Ты что, даже на часы не научилась смотреть?» — раздраженно сказал вместо приветствия адвокат Бьюрман, и камера вошла в его квартиру.
Через девять минут, в тот момент, когда в записи адвокат Нильс Бьюрман яростно вдавливал затычку в анальное отверстие Лисбет Саландер, судья Иверсен ударил молотком по столу. Анника Джаннини с самого начала установила большую громкость, и сдавленные крики Лисбет сквозь скотч, которым Бьюрман заклеил ей рот, разносились по всему залу суда.
— Выключите запись, — очень громким и решительным голосом сказал судья Иверсен.
Анника Джаннини нажала на «стоп». Зажгли верхнее освещение. Судья Иверсен сидел весь красный. Прокурор Экстрём словно окаменел. Петер Телеборьян был мертвенно-бледен.
— Адвокат Джаннини, сколько времени, вы сказали, продолжается эта запись? — спросил судья Иверсен.
— Девяносто минут. Сам акт насилия продолжался сериями в течение пяти-шести часов, но в последние часы у моей подзащитной сохранилось лишь смутное представление о времени. — Анника Джаннини обратилась к Телеборьяну. — Зато там имеется сцена, когда Бьюрман вдавливает в сосок моей подзащитной иголку, а доктор Телеборьян утверждает, что это плод сомнительных фантазий Лисбет Саландер. Эпизод происходит на семьдесят второй минуте, и я готова показать его прямо сейчас.
— Спасибо, в этом нет необходимости, — сказал Иверсен. — Фрёкен Саландер…
Он на секунду сбился с мысли и не знал, как ему продолжать.
— Фрёкен Саландер, зачем вы сделали эту запись?
— Бьюрман меня уже однажды насиловал и требовал продолжения. Во время первого насилия мне пришлось сосать старого слизняка. Я думала, что последует повторение и я смогу обзавестись хорошим документальным подтверждением того, чем он занимается, и что мне удастся при помощи шантажа заставить его держаться от меня подальше. Но я его недооценила.
— А почему вы не заявили о жестоком изнасиловании в полицию, раз у вас имеется такое… убедительное доказательство?
— Я не разговариваю с полицейскими, — монотонным голосом ответила Лисбет Саландер.
Вдруг Хольгер Пальмгрен совершенно неожиданно поднялся из инвалидного кресла и заговорил четким голосом, опираясь руками о край стола:
— Наша подзащитная не разговаривает с полицейскими или другими представителями властей, а с психиатрами уж подавно, из принципа. Причина проста. Начиная с самого детства, она раз за разом пыталась говорить с полицейскими, социальными кураторами и разными органами власти, объясняя, что Александр Залаченко избивает ее мать. И каждый раз это оборачивалось для нее наказанием, поскольку государственные чиновники решили, что Залаченко для них важнее, чем Саландер.
Он откашлялся и продолжал:
— Когда же она наконец поняла, что ее никто не слушает, ей оставалось только попытаться спасти мать, применив к Залаченко силу. И тогда этот подлец, называющий себя доктором, — он показал на Телеборьяна, — составил сфальсифицированный судебно-психиатрический диагноз, объявив ее сумасшедшей, что дало ему возможность в течение трехсот восьмидесяти суток держать ее в клинике связанной. Черт его подери.
Пальмгрен сел. Иверсен, явно пораженный выпадом Пальмгрена, обратился к Лисбет Саландер:
— Может быть, вы хотите сделать перерыв…
— Зачем? — спросила Лисбет.
— Ну хорошо, тогда продолжим. Адвокат Джаннини, видеозапись обследуют, и я потребую технического заключения о том, что она аутентична. А пока пойдемте дальше.
— С удовольствием. Мне это тоже представляется крайне неприятным. Но правда заключается в том, что моя подзащитная подверглась физическому и психическому насилию, а также правонарушениям. И человеком, который несет за это наибольшую ответственность, является Петер Телеборьян. Он предал врачебную присягу, предал свою пациентку. Совместно с Гуннаром Бьёрком, сотрудником нелегальной группировки внутри Службы государственной безопасности, он состряпал судебно-психиатрическую экспертизу с целью изолировать неудобного свидетеля. Я полагаю, что данный случай является уникальным в шведской истории права.
— Это неслыханные обвинения, — сказал Петер Телеборьян. — Я всеми способами старался помочь Лисбет Саландер. Она пыталась убить своего отца. Совершенно очевидно, что с ней было что-то не в порядке…
Анника Джаннини не дала ему договорить.
— Я хотела бы обратить внимание суда на вторую судебно-психиатрическую экспертизу моей подзащитной, составленную доктором Телеборьяном. На экспертизу, озвученную сегодня в суде. Я утверждаю, что она содержит ложь, точно так же, как фальшивка девяносто первого года.
— Но это же…
— Судья Иверсен, не могли бы вы попросить свидетеля меня не прерывать?
— Господин Телеборьян…
— Я буду молчать. Но это неслыханные обвинения. Нет ничего удивительного в том, что меня возмущает…
— Господин Телеборьян, пока вам не задали вопроса, молчите. Продолжайте, адвокат Джаннини.
— Вот судебно-психиатрическая экспертиза, которую предоставил суду доктор Телеборьян. Она строится на так называемых наблюдениях над моей подзащитной, которые якобы имели место с момента ее перевода в следственный изолятор «Крунеберг» шестого июня и до окончания обследования пятого июля.
— Да, я именно так это и понял, — сказал судья Иверсен.
— Доктор Телеборьян, соответствует ли действительности то, что до шестого июня вы не имели возможности проводить тесты и наблюдать за моей подзащитной? До этого момента она, как известно, находилась в полной изоляции в Сальгренской больнице.
— Да, — ответил Телеборьян.
— Вы дважды пытались получить доступ к моей подзащитной в Сальгренской больнице. Оба раза вам отказали. Это верно?
— Да.
Анника Джаннини снова открыла портфель и достала какой-то документ. Она обошла вокруг стола и вручила документ судье Иверсену.
— Ага, — сказал Иверсен. — Это копия экспертизы доктора Телеборьяна. Что она доказывает?
— Я хотела бы вызвать двух свидетелей, дожидающихся за дверьми зала суда.
— Кто эти свидетели?
— Микаэль Блумквист из журнала «Миллениум» и комиссар Торстен Эдклинт из Службы государственной безопасности, отдел охраны конституции.
— И они ожидают вызова?
— Да.
— Пригласите их, — распорядился судья Иверсен.
— Это противоречит порядку, — заявил прокурор Экстрём, долгое время сидевший очень тихо.
Экстрём с ужасом понял, что Анника Джаннини просто-напросто уничтожает его ключевого свидетеля. Видеозапись уже нанесла сокрушительный удар, а теперь Иверсен, проигнорировав возражение Экстрёма, сделал знак охранникам открыть дверь. В зал вошли Микаэль Блумквист и Торстен Эдклинт.
— Я бы хотела первым допросить Микаэля Блумквиста.
— Тогда я попрошу Петера Телеборьяна ненадолго отойти в сторону.
— Вы со мной уже закончили? — спросил Телеборьян.
— Отнюдь нет, — ответила Анника Джаннини.
Микаэль Блумквист сменил Телеборьяна за кафедрой свидетеля. Судья Иверсен быстро уточнил формальности, и Микаэль под присягой пообещал говорить правду.
Анника Джаннини подошла к Иверсену и попросила дать ей на время судебно-психиатрическую экспертизу, которую только что ему вручила, потом передала эту копию Микаэлю.
— Вы раньше видели этот документ?
— Да, видел. Он у меня имеется в трех версиях. Первую я получил приблизительно двенадцатого мая, вторую — девятнадцатого мая, а третью, вот эту, — третьего июня.
— Вы можете рассказать, как к вам попала эта копия?
— Я получил ее как журналист от источника, чье имя я раскрывать не намерен.
Лисбет Саландер не отрывала взгляда от Петера Телеборьяна, который внезапно сильно побледнел.
— Что вы сделали с этой экспертизой?
— Передал ее Торстену Эдклинту из отдела охраны конституции.
— Спасибо, Микаэль. Теперь я хотела бы пригласить Торстена Эдклинта, — сказала Анника Джаннини, забирая обратно бумаги, после чего передала их Иверсену. У того был задумчивый вид.
Процедура с присягой повторилась.
— Комиссар Эдклинт, соответствует ли действительности то, что вы получили от Микаэля Блумквиста материалы судебно-психиатрической экспертизы Лисбет Саландер?
— Да.
— Когда вы ее получили?
— Она зарегистрирована в ГПУ/Без четвертым июня.
— И это та самая экспертиза, которую я только что передала судье Иверсену?
— Если с обратной стороны имеется моя подпись, значит, та самая.
Иверсен перевернул документ и убедился в наличии подписи Торстена Эдклинта.
— Комиссар Эдклинт, можете ли вы мне объяснить, каким образом у вас в руках оказалась судебно-психиатрическая экспертиза человека, лежащего в Сальгренской больнице в полной изоляции?
— Да, могу.
— Расскажите.
— Судебно-психиатрическая экспертиза Петера Телеборьяна является фальсификацией, которую он составил совместно с человеком по имени Юнас Сандберг, так же как он в девяносто первом году написал подобную фальшивку вместе с Гуннаром Бьёрком.
— Это ложь, — слабо возразил Телеборьян.
— Это ложь? — поинтересовалась Анника Джаннини.
— Вовсе нет. Мне, вероятно, следует упомянуть, что Юнас Сандберг является одним из десятка человек, которых сегодня арестовали по решению генерального прокурора. Сандберг арестован за причастность к убийству Гуннара Бьёрка. Он входит в нелегальную группировку, орудовавшую внутри Службы государственной безопасности и с семидесятых годов прикрывавшую Александра Залаченко. Эта же группировка стояла и за решением изолировать Лисбет Саландер от общества в девяносто первом году. У нас имеется много доказательств, а также признание руководителя группировки.
В зале суда повисла мертвая тишина.
— Хотел ли бы Петер Телеборьян прокомментировать сказанное? — осведомился судья Иверсен.
Телеборьян помотал головой.
— В таком случае я могу сообщить, что вы рискуете быть обвиненным в даче под присягой заведомо ложных показаний и, возможно, по ряду других пунктов, — заявил судья Иверсен.
— Если позволите… — подал голос Микаэль Блумквист.
— Да? — поинтересовался Иверсен.
— У Петера Телеборьяна будут более крупные проблемы. За дверью стоят двое полицейских, которые дожидаются возможности отвести его на допрос.
— Вы полагаете, мне стоит их пригласить? — спросил Иверсен.
— Пожалуй, это хорошая идея.
Иверсен махнул охранникам, и те впустили в зал инспектора уголовной полиции Соню Мудиг и еще одну женщину, которую прокурор Экстрём сразу узнал. Ее звали Лиса Кольшё, и она являлась инспектором уголовной полиции из отдела по особым объектам — подразделения Государственного полицейского управления, занимавшегося, в частности, вопросами посягательства на половую неприкосновенность детей и детской порнографией.
— В чем состоит ваше дело? — поинтересовался Иверсен.
— Мы здесь для того, чтобы, не нарушая хода судебного разбирательства, при первой же возможности арестовать Петера Телеборьяна.
Иверсен покосился на Аннику Джаннини.
— Я с ним еще не совсем закончила, но пусть идет.
— Пожалуйста, — разрешил Иверсен.
Лиса Кольшё подошла к Петеру Телеборьяну.
— Вы арестованы за грубое нарушение законов о запрете детской порнографии.
Петер Телеборьян сидел, затаив дыхание. Анника Джаннини заметила, что его взгляд помертвел.
— А конкретно, за наличие в вашем компьютере более восьми тысяч детских порнографических снимков.
Она наклонилась и подняла сумку с ноутбуком, которую он принес с собой.
— Это мы изымаем, — сказала она.
Пока Петера Телеборьяна выводили из зала суда, его спину все время, словно огонь, жег взгляд Лисбет Саландер.
Судья Иверсен постучал ручкой о край стола, чтобы утихомирить возникшее вслед за уводом Петера Телеборьяна бормотание. После этого он довольно долго сидел молча, явно пытаясь понять, как следует продолжать процедуру, а затем обратился к прокурору Экстрёму:
— Не хотели бы вы что-либо добавить к происходившему в последний час?
Рихард Экстрём не имел ни малейшего представления о том, что ему говорить. Он поднялся и посмотрел на Иверсена, затем на Торстена Эдклинта, после чего повернул голову и наткнулся на беспощадный взгляд Лисбет Саландер. И понял, что сражение проиграно. Переведя взгляд на Микаэля Блумквиста, он вдруг с ужасом осознал, что сам рискует попасть на страницы «Миллениума»… А это уже сокрушительная катастрофа.
Вместе с тем Экстрём не понимал, что же произошло. Он начинал процесс в убеждении, что хорошо разбирается в этой истории.
После многочисленных откровенных разговоров с комиссаром Георгом Нюстрёмом он прекрасно сознавал необходимость деликатного подхода к этому делу, которого требовала безопасность государства. Его ведь заверили в том, что документы по делу Саландер от 1991 года были сфальсифицированы, снабдили всей необходимой конфиденциальной информацией. Он задавал вопросы — сотни вопросов — и на все получил ответы. А теперь, по утверждению адвоката Джаннини, выходит, что Нюстрём арестован. Так что же — все его ответы были ложью? Он ведь доверял Петеру Телеборьяну, который казался таким… таким компетентным и сведущим. Таким убедительным.
«Господи, в какую кашу я угодил?» — сам себе задал вопрос прокурор Рихард Экстрём. А из этого первого вопроса логично вытекал второй: «Как, черт возьми, мне из этой каши выбираться?»
Он провел рукой по бородке, откашлялся, неторопливо снял очки.
— Сожалею, но, кажется, меня по целому ряду существенных пунктов данного расследования ввели в заблуждение.
Он подумал, а не возложить ли ему вину на полицейских следователей, но внезапно увидел перед собой инспектора уголовной полиции Бублански. Этот ни за что его не поддержит. Стоит совершить неверный шаг, как Бублански созовет пресс-конференцию и потопит его.
Экстрём встретился взглядом с Лисбет Саландер. Она терпеливо ждала, глядя на него с любопытством и откровенной жаждой мести.
Никаких компромиссов.
У него по-прежнему оставалась возможность добиться для нее наказания за причинение тяжких телесных повреждений в Сталлархольме. И вероятно, за покушение на убийство отца в Госсеберге. Однако для этого он должен был на ходу полностью поменять стратегию, опустив все связанное с Петером Телеборьяном. В таком случае отпадали все построения, основанные на ее психической ненормальности, и тем самым подтверждалась вся ее история начиная с 1991 года. Отпадало решение о недееспособности, и тем самым…
И у нее имелась эта проклятая видеозапись, которая…
Потом его осенило.
— Господин судья… не знаю, что произошло, но я считаю, что больше не могу полагаться на имеющиеся у меня данные.
— М-да, — сухо произнес Иверсен.
— Полагаю, что мне придется просить объявить перерыв или прервать судебное разбирательство до тех пор, пока я не сумею точно разобраться в том, что произошло.
— Фру Джаннини? — спросил Иверсен.
— Я требую, чтобы мою подзащитную оправдали по всем пунктам предъявленного обвинения и незамедлительно освободили прямо в зале суда. Я требую также, чтобы суд рассмотрел вопрос о недееспособности фрёкен Саландер. Я считаю, что ей положена компенсация за те правонарушения, которым она подверглась.
Лисбет Саландер обратила взгляд на судью Иверсена.
Никаких компромиссов.
Судья Иверсен посмотрел на автобиографию Лисбет Саландер. Потом перевел взгляд на прокурора Экстрёма.
— Я тоже считаю, что следует точно разобраться в происшедшем. Но боюсь, что вы вряд ли способны провести подобное расследование.
Он немного подумал.
— За все годы работы в качестве юриста и судьи мне не доводилось наблюдать ничего, хоть отдаленно напоминающего юридическую ситуацию данного процесса. Должен признаться, что чувствую себя в тупике. Я никогда даже не слышал такого, чтобы главного свидетеля прокурора арестовывали прямо в зале суда, а убедительные на первый взгляд доказательства оказывались фальсификацией. Честно говоря, я просто не знаю, что из пунктов обвинения прокурора у нас при таких обстоятельствах остается.
Хольгер Пальмгрен кашлянул.
— Да? — спросил Иверсен.
— Как представитель защиты, я могу только разделить ваши чувства. Иногда приходится отступать, предоставляя разуму возобладать над формальностями. Я хочу заявить, что вы, как судья, стали свидетелем лишь начала дела, которое потрясет все властные структуры Швеции. В течение этого дня было арестовано около десяти полицейских из СЭПО. Им будет предъявлено обвинение в убийствах и в таком длинном перечне преступлений, что для их расследования потребуется значительное время.
— Полагаю, я должен объявить паузу в данном процессе.
— Простите, но я считаю такое решение едва ли удачным.
— Я вас слушаю.
Медленная речь Пальмгрена давалась ему с трудом, но он не запинался.
— Лисбет Саландер невиновна. Ее невероятная автобиография, которую господин Экстрём столь презрительно отверг, на самом деле правдива. Ее можно подтвердить документами. Лисбет подверглась возмутительным правонарушениям. Как суд, мы, разумеется, вправе придерживаться формальностей и еще какое-то время продолжать разбирательство, пока не придем к оправдательному приговору. Альтернатива же очевидна. Передать все связанное с Лисбет Саландер совершенно новому следствию. Такое следствие уже идет и является частью того кавардака, в котором предстоит разбираться генеральному прокурору.
— Я понимаю вашу мысль.
— Как судья, вы сейчас можете сделать выбор. Самым разумным будет полностью забраковать предварительное следствие прокурора и велеть ему переделать домашнее задание.
Судья Иверсен задумчиво посмотрел на Экстрёма.
— Справедливым же будет освободить нашу подзащитную прямо в зале суда. Ей должны к тому же принести извинения, но сатисфакция займет время и будет завязана на остальное расследование.
— Я понял вашу точку зрения, адвокат Пальмгрен. Но прежде чем признать вашу подзащитную невиновной, я должен полностью прояснить для себя всю ситуацию. На это потребуется немного времени…
Он засомневался и посмотрел на Аннику Джаннини.
— Если я объявлю перерыв в слушании дела до понедельника и пойду вам навстречу, приняв решение, что у нас больше нет оснований держать вашу подзащитную в следственном изоляторе и вы, следовательно, будете вправе рассчитывать на то, что ее, во всяком случае, не приговорят к тюремному заключению, сможете ли вы мне гарантировать, что она по первому требованию явится для продолжения судебного разбирательства?
— Разумеется, — поспешно сказал Хольгер Пальмгрен.
— Нет, — резко возразила Лисбет Саландер.
Все взгляды обратились к главному действующему лицу драмы.
— Что вы хотите этим сказать? — спросил судья Иверсен.
— Как только вы меня выпустите, я сразу уеду. Я больше не намерена уделять этому суду ни единой минуты своей жизни.
Судья Иверсен посмотрел на Лисбет Саландер с изумлением.
— Вы откажетесь явиться?
— Совершенно верно. Если вы хотите, чтобы я ответила еще на какие-то вопросы, вам придется держать меня в изоляторе. В тот миг, когда вы меня выпустите, эта история будет для меня окончена. И это означает, что я уже больше не окажусь в любой момент в вашем распоряжении, в распоряжении Экстрёма или каких-либо других полицейских.
Судья Иверсен вздохнул. У Хольгера Пальмгрена сделался обескураженный вид.
— Я согласна со своей подзащитной, — произнесла Анника Джаннини. — Ведь не Лисбет Саландер совершила преступление по отношению к государству и властям, а наоборот. Она заслуживает того, чтобы выйти из этих дверей свободным человеком и забыть обо всей этой истории.
Никаких компромиссов.
Судья Иверсен покосился на наручные часы.
— Уже начало четвертого. Это означает, что вы вынуждаете меня оставить вашу подзащитную в следственном изоляторе.
— Если вы так решите, нам останется только подчиниться. Как представитель Лисбет Саландер я требую, чтобы ее признали невиновной во всех преступлениях, в которых ее обвинил прокурор Экстрём. Я настаиваю на том, чтобы вы освободили мою подзащитную без всяких ограничений и прямо в зале суда. И требую отмены постановления о ее недееспособности — ей должны незамедлительно вновь вернуть все гражданские права.
— Вопрос о недееспособности требует много времени. Я должен получить заключение психиатрической экспертизы после проведения обследования. Принять такое решение с ходу я не могу.
— Нет, — возразила Анника Джаннини. — Это для нас неприемлемо.
— Как вас понимать?
— Лисбет Саландер должна иметь такие же гражданские права, как все остальные шведы. Против нее было совершено преступление. Ее признали недееспособной обманным путем. Фальсификацию можно доказать. Тем самым решение об установлении над ней опекунства лишается юридической основы и должно быть безоговорочно отменено. Нет никаких оснований подвергать мою подзащитную судебно-психиатрической экспертизе. Если против человека было совершено преступление, он не обязан доказывать, что он не сумасшедший.
Иверсен немного поразмыслил над ее словами.
— Фру Джаннини, — сказал Иверсен, — я считаю, что у нас исключительный случай. Я намерен сейчас объявить перерыв на пятнадцать минут, чтобы мы могли размять ноги и немного собраться с мыслями. Если ваша подзащитная невиновна, у меня нет ни малейшего желания отправлять ее обратно в изолятор, но это означает, что суд будет продолжаться до тех пор, пока мы во всем не разберемся.
— Прекрасно, — отозвалась Анника Джаннини.
Во время перерыва Микаэль Блумквист поцеловал сестру в щеку.
— Как все прошло?
— Микаэль, я замечательно выступала против Телеборьяна. Я его совершенно уничтожила.
— Я же говорил, что ты будешь в этом процессе непобедима. Если разобраться, то речь в этой истории идет в первую очередь не о шпионах и государственных сектах, а об обычном проявлении насилия по отношению к женщинам и о мужчинах, которые таковое допускают. Я видел очень маленькую часть, но там ты была великолепна. Значит, ее освободят?
— Да. Сомневаться в этом больше не приходится.
После перерыва судья Иверсен постучал по столу.
— Не могли бы вы рассказать все от начала до конца, чтобы я смог разобраться в том, что на самом деле произошло.
— С удовольствием, — сказала Анника Джаннини. — Может, стоит начать с поразительной истории о группе сотрудников СЭПО, называющих себя «Секцией», которым пришлось в середине семидесятых годов заниматься советским перебежчиком? История полностью опубликована в вышедшем сегодня журнале «Миллениум». По всей видимости, это станет главной новостью всех вечерних выпусков.
Около шести часов вечера судья Иверсен решил выпустить Лисбет Саландер на свободу и отменить постановление о ее недееспособности.
Правда, решение было принято с одним условием. Судья Йорген Иверсен потребовал, чтобы Лисбет явилась на формальный допрос, где сообщила бы о том, что ей известно по делу Залаченко. Поначалу Лисбет наотрез отказалась. Ее отказ повлек за собой небольшую перепалку, пока судья Иверсен не повысил голос. Он наклонился вперед и пристально посмотрел на Лисбет.
— Фрёкен Саландер, раз я отменяю над вами опекунство, это означает, что вы наделяетесь точно такими же правами, как все остальные граждане. Это, однако, означает и то, что у вас появляются такие же обязанности. Тем самым, хотите вы того или нет, разбираться с собственным экономическим положением, платить налоги, быть законопослушной и оказывать содействие полиции в расследовании тяжких преступлений становится вашим долгом. И вас, соответственно, вызывают на допрос, как любого другого гражданина, обладающего ценными для следствия сведениями.
Логика аргументов, похоже, на Лисбет Саландер подействовала. Она с недовольным видом выставила вперед нижнюю губу, но протестовать прекратила.
— Когда полиция получит ваши показания, руководитель предварительного следствия — в данном случае генеральный прокурор — решит, надо ли вас вызывать в качестве свидетеля, если в будущем состоится судебный процесс. Подобно всем остальным шведским гражданам, вы можете не подчиниться такому вызову. Как вы поступите, меня не касается, но от ответственности вас никто не освободит. Если вы откажетесь явиться, вас, как и любого другого дееспособного человека, могут привлечь к судебной ответственности за неповиновение закону или сокрытие истины. Исключений ни для кого не делается.
Лисбет Саландер помрачнела еще больше.
— Как вы намерены поступить? — спросил Иверсен.
После минутного размышления она коротко кивнула.
Во время вечернего разбора дела Залаченко Анника Джаннини подвергла прокурора Экстрёма резкой критике, и тот был вынужден признать, что все происходило приблизительно так, как описала Анника Джаннини. При проведении предварительного следствия Экстрём действительно воспользовался помощью комиссара Георга Нюстрёма и принял информацию от Петера Телеборьяна. Об участии Экстрёма в заговоре речь не шла: он, в качестве руководителя предварительного следствия, выполнял поручения «Секции» без злого умысла. Когда до него всерьез дошли масштабы происшедшего, он прекратил уголовное преследование Лисбет Саландер. Такое решение означало, что отпадал целый ряд бюрократических формальностей, от чего Иверсен явно испытал облегчение.
Хольгер Пальмгрен, впервые за несколько лет принявший участие в судебном процессе, был совершенно обессилен. Ему требовалось вернуться обратно в постель реабилитационного интерната в Эрсте, и его отвез туда одетый в форму охранник из «Милтон секьюрити». Прежде чем покинуть зал, Пальмгрен положил руку на плечо Лисбет Саландер. Они посмотрели друг на друга. Через несколько секунд Лисбет кивнула и слегка улыбнулась.
В семь часов вечера Анника Джаннини второпях позвонила Микаэлю Блумквисту и сообщила, что Лисбет Саландер оправдана по всем пунктам обвинения, но что она еще на несколько часов задержится в полицейском управлении для допроса.
Когда поступило это известие, все сотрудники «Миллениума» находились в редакции. С того момента, как посыльные начали посреди дня разносить первые экземпляры свежего номера по другим редакциям газет и журналов Стокгольма, телефоны в «Миллениуме» звонили непрерывно. Ближе к вечеру канал ТВ-4 пустил в эфир первые экстренные передачи о Залаченко и «Секции». Всеобщее внимание в этот вечер было приковано к СМИ.
Микаэль вышел на середину комнаты, сунул пальцы в рот и по-мальчишески свистнул.
— Мне только что сообщили, что Лисбет оправдана по всем пунктам.
Собравшиеся в едином порыве зааплодировали, а потом все продолжили говорить каждый по своему телефону, словно бы ничего и не случилось.
Микаэль поднял взгляд и посмотрел на включенный в центре редакционной комнаты телевизор. На ТВ-4 как раз начинались «Новости». В качестве рекламной заставки появился коротенький фрагмент видеозаписи, на которой Юнас Сандберг подкладывает кокаин в квартиру на Бельмансгатан.
— Сотрудник СЭПО помещает кокаин дома у журналиста Микаэля Блумквиста из журнала «Миллениум».
Потом на экране появился ведущий программы.
— Около десяти сотрудников Службы государственной безопасности были сегодня арестованы за серию тяжких преступлений, включая убийства. Мы предлагаем вашему вниманию специальный выпуск «Новостей».
Увидев, как на экране появляется «Та, с ТВ-4» и как он сам опускается в кресло в студии, Микаэль выключил звук — он и так знал, что там будет сказано. Потом он перевел взгляд на письменный стол, за которым когда-то трудился Даг Свенссон. Следы его работы над репортажем о траффикинге уже исчезли, и стол снова начал превращаться в свалку для газет и неразобранных бумаг, которыми никому не хотелось заниматься.
Именно за этим письменным столом для Микаэля начиналось дело Залаченко. Ему вдруг захотелось, чтобы Даг Свенссон мог присутствовать при его завершении. Несколько экземпляров книги Дага о траффикинге красовались рядом с книгой самого Микаэля о «Секции».
Микаэль слышал, что у него в кабинете звонит телефон, но был не в силах с кем-то беседовать. Он захлопнул дверь, пошел к Эрике Бергер, которая в это время говорила по телефону, опустился в удобное кресло возле стоящего у окна маленького столика и огляделся. Эрика вернулась месяц назад, но еще не успела загромоздить кабинет личными вещами, которые забрала с собой, покидая редакцию в апреле. На книжных полках по-прежнему имелось место, а на стенах пока еще отсутствовали картины.
— Ну, как ты? — поинтересовалась она, опуская трубку.
— Думаю, я счастлив, — ответил он.
Она засмеялась.
— «Секция» станет сенсацией. Во всех редакциях народ прямо с ума посходил. Не хочешь поехать, выступить в девятичасовых «Новостях» на первом канале?
— Нет.
— Я так и подозревала.
— Нам еще придется выступать по этому поводу не один месяц. Торопиться незачем.
Она кивнула.
— Что ты собираешься делать попозже вечером?
— Не знаю.
Он прикусил нижнюю губу.
— Эрика… я…
— Фигуэрола, — с улыбкой сказала Эрика Бергер.
Он кивнул.
— Это серьезно?
— Не знаю.
— Она в тебя по уши влюблена.
— Думаю, что я тоже в нее влюблен.
— Я буду держаться от тебя подальше, пока ты не разберешься.
Он кивнул.
— Возможно, — добавила она.
В восемь часов в дверь редакции позвонили Драган Арманский и Сусанн Линдер. Они посчитали, что случай требует шампанского, и принесли с собой пакет с бутылками. Эрика Бергер обняла Сусанн Линдер и повела ее смотреть редакцию, а Арманский уселся в кабинете у Микаэля.
Они выпили и довольно долго молчали, пока наконец Арманский не произнес:
— Знаешь что, Блумквист? Когда мы впервые встретились в связи с этой историей в Хедестаде, ты мне ужасно не понравился.
— Вот как.
— Вы пришли подписывать контракт, когда ты нанимал Лисбет исследователем.
— Я помню.
— Думаю, я тебе позавидовал. Ты был знаком с ней всего пару часов, а вы уже вместе смеялись. Я же в течение нескольких лет пытался стать Лисбет другом, но так и не добился даже намека на улыбку.
— Ну… в целом я тоже большого успеха не достиг.
Они еще немного помолчали.
— Приятно, что все закончилось, — сказал Арманский.
— Аминь, — отозвался Микаэль.
Формальный допрос Лисбет Саландер в качестве свидетеля проводили инспекторы уголовной полиции Ян Бублански и Соня Мудиг. Едва разойдясь по домам после весьма продолжительного рабочего дня, они оба были вынуждены почти сразу вернуться обратно в полицейское управление.
Для поддержки Саландер к ним присоединилась Анника Джаннини, у которой, однако, не возникло поводов вмешиваться. Лисбет Саландер четко отвечала на все вопросы.
Она последовательно лгала в двух главных моментах. Описывая происшедшее во время драки в Сталлархольме, она упорно утверждала, что в ногу Карлу Магнусу, иначе Магге Лундину, случайно выстрелил Сонни Ниеминен — в ту секунду, когда она припечатала его электрошокером. Откуда у нее взялся электрошокер? Она объяснила, что конфисковала его у Магге Лундина.
Бублански с Мудиг смотрели на нее с сомнением, но какие-либо доказательства или свидетели, способные опровергнуть ее объяснения, отсутствовали. Возможно, опровергнуть ее слова мог бы Сонни Ниеминен, но он вообще отказывался говорить что-либо по поводу того дня. На самом деле он просто не имел представления о том, что произошло в первые секунды после того, как Лисбет применила к нему электрошокер.
Относительно поездки в Госсебергу Лисбет заявила, что отправилась туда с целью встретиться с отцом и уговорить его сдаться полиции.
Вид у Лисбет Саландер был искренний.
Никто не мог понять, говорит она правду или нет. Анника Джаннини по этому поводу ничего не знала.
Точно знал, что Лисбет Саландер поехала в Госсебергу с целью раз и навсегда разобраться с отцом, лишь Микаэль Блумквист, но его вскоре после возобновления судебного разбирательства выпроводили из зала. О том, что они с Лисбет Саландер вели долгие ночные разговоры в Сети, когда она лежала в полной изоляции в Сальгренской больнице, никому известно не было.
Сам момент освобождения СМИ полностью упустили. Будь им известно точное время, полицейское управление оккупировала бы огромная толпа представителей прессы, но после разразившегося днем переполоха, когда вышел номер «Миллениума» и оказалось, что одни полицейские из Службы безопасности арестовали других, репортеры пребывали в изнеможении.
«Та, с ТВ-4» по традиции была единственной журналисткой, оказавшейся полностью в курсе дела. Ее часовой репортаж стал классикой и несколько месяцев спустя получил премию как лучшая информационная программа года.
Соня Мудиг вывела Лисбет Саландер из полицейского управления, просто спустившись с ней и Анникой Джаннини в подземный гараж, а затем отвезла их на машине до офиса Анники на площади Чюркуплан. Там они пересели в машину Анники Джаннини. Анника подождала, пока Соня Мудиг скроется из виду, завела мотор и поехала в сторону района Сёдермальм. Когда они миновали здание Риксдага, Анника нарушила молчание.
— Куда? — спросила она.
Лисбет на несколько секунд задумалась.
— Можешь выпустить меня где-нибудь на Лундагатан.
— Мириам By там нет.
Лисбет покосилась на Аннику Джаннини.
— Она почти сразу после выхода из больницы уехала во Францию. Если захочешь с ней связаться, то она живет у родителей.
— Почему ты мне не говорила?
— Ты не спрашивала.
— Хм.
— Ей надо было отключиться. Микаэль дал мне утром вот это, сказав, что тебе это может понадобиться.
Она передала Лисбет связку ключей, и та взяла ее, не говоря ни слова.
— Спасибо. Можешь выпустить меня где-нибудь на Фолькунгагатан?
— Ты не хочешь говорить мне, где живешь?
— Позже. Я хочу, чтобы меня оставили в покое.
— Хорошо.
Покинув здание полиции, Анника включила мобильный телефон, и тот начал пищать, как раз когда они проезжали Шлюз. Анника взглянула на дисплей.
— Это Микаэль. Он в последние часы звонит каждые десять минут.
— Я не хочу с ним разговаривать.
— Твое дело. Но можно, я задам тебе личный вопрос?
— Да?
— Что тебе все-таки сделал Микаэль, что ты его так сильно ненавидишь? Ведь если бы не он, тебя, скорее всего, упекли бы сегодня в сумасшедший дом.
— Я Микаэля не ненавижу. Он ничего мне не сделал. Просто сейчас не хочу с ним встречаться.
Анника Джаннини покосилась на свою подзащитную.
— Я не собираюсь вмешиваться в твои личные дела, но ты в него влюблена, не так ли?
Лисбет смотрела в боковое стекло, ничего не отвечая.
— Мой брат совершенно безответствен, когда дело касается женщин. Он трахается направо и налево, не понимая, какую боль может причинять женщинам, которые рассматривают его как нечто большее, чем случайно подвернувшегося парня.
Лисбет посмотрела ей в глаза.
— Я не хочу обсуждать с тобой Микаэля.
— Ладно, — согласилась Анника. Она припарковалась у тротуара, немного не доезжая Эрстагатан. — Здесь подойдет?
— Да.
Они немного посидели молча. Лисбет не делала попыток открыть дверцу машины. Через некоторое время Анника заглушила мотор.
— Что будет дальше? — спросила в конце концов Лисбет.
— Дальше… начиная с сегодняшнего дня ты больше не являешься недееспособной и можешь делать, что хочешь. Сегодня в суде мы добились своего, но еще остается целый ряд бюрократических формальностей. В Комитете по надзору за органами опеки и попечительства пойдут разбирательства по поводу ответственности за случившееся, и возникнут вопросы о компенсации и тому подобном. Да и расследование преступлений будет продолжаться.
— Мне не нужна никакая компенсация. Я хочу, чтобы меня оставили в покое.
— Я понимаю. Но твое желание большой роли не играет. Этот процесс пойдет независимо от тебя. Я бы предложила тебе нанять адвоката, который сможет представлять твои интересы.
— А ты не хочешь продолжать быть моим адвокатом?
Анника потерла глаза. После такого тяжелого дня она чувствовала себя совершенно опустошенной. Ей хотелось поехать домой, принять душ и подставить мужу спину для массажа.
— Не знаю. Ты мне не доверяешь. А я не доверяю тебе. У меня нет никакого желания втягиваться в долгий процесс, где мои предложения или попытки что-либо обсудить будут наталкиваться на глухое молчание.
Лисбет долго сидела молча.
— Я… я плохо умею поддерживать отношения. Но на самом деле я тебе доверяю.
Это прозвучало как извинение.
— Возможно. Твое неумение поддерживать человеческие отношения — не моя проблема, но она станет моей, если мне придется представлять твои интересы.
Молчание.
— Ты хочешь, чтобы я и дальше была твоим адвокатом?
Лисбет кивнула. Анника вздохнула.
— Я живу на Фискаргатан, девять. Над площадью Мусебакке. Ты можешь меня туда отвезти?
Анника еще раз покосилась на свою подзащитную, но в конце концов завела машину и предоставила Лисбет показывать ей дорогу. Они остановились неподалеку от нужного дома.
— О'кей, — сказала Анника. — Давай попробуем. Вот мои условия. Я буду представлять твои интересы. Мне надо, чтобы ты не уклонялась от встреч, когда ты мне понадобишься. Если мне потребуется знать твое мнение по поводу того, как мне действовать, я хочу получать четкие ответы. Если я позвоню и скажу, что ты должна встретиться с полицейским или прокурором или сделать что-либо другое, касающееся расследования преступлений, значит, я оценила ситуацию и пришла к выводу, что это необходимо. В таком случае я требую, чтобы ты появлялась в условленном месте, в нужное время, без всяких препирательств. Ты сможешь с этим жить?
— О'кей.
— И если только ты начнешь выкидывать фокусы, я прекращаю быть твоим адвокатом. Тебе это понятно?
Лисбет кивнула.
— Еще одно. Я не желаю участвовать в какой-нибудь драме между тобой и моим братом. Если у вас с ним имеются какие-то проблемы, тебе придется с ними разобраться. Но он тебе в любом случае не враг.
— Я знаю. Я разберусь. Но мне нужно время.
— Что ты собираешься делать?
— Не знаю. Ты сможешь связываться со мной по электронной почте. Я обещаю отвечать при первой возможности, но не исключено, что я буду проверять почту не каждый день…
— От того, что ты обзавелась адвокатом, ты не становишься крепостной. Этого пока вполне достаточно. А теперь вылезай из машины. Я смертельно устала и хочу поехать домой и лечь спать.
Лисбет открыла дверцу машины и выбралась на тротуар. Закрывая дверцу, она остановилась. Она, похоже, пыталась еще что-то высказать, но не находила слов. Аннике на какой-то миг показалось, что она выглядит чуть ли не беззащитной.
— Все нормально, — сказала Анника. — Иди домой и ложись спать. И не впутайся во что-нибудь в ближайшее время.
Лисбет Саландер стояла на тротуаре и смотрела вслед Аннике Джаннини, пока задние фонари ее машины не скрылись за углом.
— Спасибо, — наконец сказала она.
В холле она обнаружила на комоде свой карманный компьютер «Палм Тангстен Т3». Там же лежали ключи от ее машины и сумка, которой она лишилась, когда Магге Лундин набросился на нее возле парадной на Лундагатан, а еще вскрытая и не вскрытая почта, взятая из почтового ящика на Хурнсгатан.
Лисбет медленно обошла меблированную часть квартиры, повсюду натыкаясь на следы его присутствия. Он спал в ее постели и работал за ее письменным столом. Он пользовался ее принтером, а в корзине для бумаг она нашла черновики текстов о «Секции», выброшенные записи и разные каракули.
Он купил и оставил в холодильнике литр молока, хлеб, сыр, икру и десять упаковок пиццы.
На кухонном столе она обнаружила маленький белый конверт со своим именем. Внутри лежала маленькая записка от него — номер его мобильного телефона. И все.
Лисбет Саландер вдруг поняла, что теперь все в ее руках. Он закончил работу, вернул ей ключи от квартиры и искать с ней встречи не намеревался. Если ей что-нибудь понадобится, она может позвонить. Проклятый упрямец.
Лисбет поставила вариться кофе, сделала четыре бутерброда, уселась у окна и посмотрела на остров Юргорден. Потом закурила сигарету и задумалась.
Все закончилось, и тем не менее она чувствовала себя еще более одиноко, чем когда-либо.
Мириам By уехала во Францию.
Она вдруг оказалась в долгу у множества разных людей.
У Хольгера Пальмгрена. У Драгана Арманского. Надо позвонить им и поблагодарить. У Паоло Роберто. У Чумы с Троицей. Даже проклятые полицейские Бублански и Мудиг, объективно говоря, заняли ее сторону. Она не любила быть у кого-нибудь в долгу и теперь чувствовала себя пешкой в игре, которую не могла контролировать.
В долгу у Чертова Калле Блумквиста и, возможно, даже у Чертовой Эрики Бергер с ямочками на щеках, красивой одеждой и уверенной манерой держаться.
Все позади, сказала Анника Джаннини, когда они выходили из здания полиции. Да. Суд позади. Позади для Анники Джаннини. Позади и для Микаэля Блумквиста, который опубликовал свой материал и теперь попадет на телевидение и наверняка заработает какую-нибудь чертову премию.
Но далеко не позади для Лисбет Саландер. Для нее это только первый день всей оставшейся жизни.
В четыре утра она закончила думать. Сбросила наряд панка на пол в спальне, пошла в ванную и приняла душ. Она тщательно смыла макияж, с которым явилась в суд, надела свободные темные льняные брюки, белую майку и тонкую куртку. Потом уложила в дорожную сумку перемену одежды, нижнее белье и две майки и надела простые прогулочные туфли.
Прихватив с собой карманный компьютер, Лисбет заказала такси к площади Мусебакке, отправилась в аэропорт и прибыла туда около шести. Изучив табло с расписанием вылетов, Лисбет купила билет наугад. При этом воспользовалась собственным паспортом и была поражена тем, что ни при покупке билета, ни при регистрации ее, похоже, никто не узнал и не среагировал на ее имя.
Лисбет получила билет на утренний самолет в Малагу и уже днем приземлилась посреди палящей жары. Некоторое время она нерешительно постояла в зале прилета, потом подошла к карте и задумалась над тем, что бы ей сделать в Испании. Примерно через минуту она приняла решение. У нее не было сил раздумывать над автобусными маршрутами или другими видами транспорта. Она купила в магазине аэропорта солнечные очки, вышла на стоянку такси и уселась на заднее сиденье первой свободной машины.
— Гибралтар. Я заплачу кредитной карточкой.
Поездка по новому шоссе вдоль южного берега заняла три часа. Такси высадило Лисбет возле паспортного контроля, на границе британской территории. Оттуда она прошла пешком до гостиницы «Рок-отель», расположенной на Европа-роуд, в верхней части склона скалы высотой 425 метров, и спросила, есть ли у них свободные номера. У них имелся номер на двоих, и Лисбет зарезервировала его на две недели, воспользовавшись кредитной карточкой.
Приняв душ и завернувшись в купальную простыню, она уселась на балконе и стала смотреть на Гибралтарский пролив. Она увидела грузовые пароходы и несколько яхт и даже смогла различить в дымке Марокко на другой стороне пролива. Все вокруг дышало покоем.
Через некоторое время она легла спать и сразу заснула.
На следующее утро Лисбет Саландер проснулась в половине шестого. Она встала, приняла душ и выпила кофе в баре отеля на первом этаже. В семь часов она вышла из гостиницы, купила мешок манго и яблок, доехала на такси до вершины скалы и отправилась к обезьянам. Лисбет приехала настолько рано, что туристов еще почти не было, и она оказалась с животными почти наедине.
Гибралтар ей нравился. Она уже в третий раз посещала эту удивительную скалу посреди Средиземного моря, где располагался английский город с абсурдно густым населением. Гибралтар не походил ни на какое другое место. В течение десятилетий этот город-колония находился в изоляции, стойко противясь воссоединению с Испанией. Испанцы, разумеется, протестовали против оккупации. (Лисбет Саландер считала, однако, что испанцам следовало помалкивать, пока они сами владеют анклавом Сеута на марокканской территории по другую сторону Гибралтарского пролива.) Этот странный город площадью чуть более двух квадратных километров, расположенный на причудливой скале, дополненный аэродромом, который начинался и заканчивался в море, был удивительным образом отгорожен от всего мира. В маленькой колонии использовался каждый квадратный сантиметр, а любое расширение площадей могло происходить только за счет моря. Чтобы попасть в город, приезжим приходилось пересекать посадочную полосу аэродрома.
Гибралтар придавал понятию compact living[226] новое содержание.
Мощная обезьяна забралась на стену возле дорожки и уставилась на нее — это был берберийский макак. Лисбет знала, что пытаться гладить животных не следует.
— Привет, приятель, — сказала она. — Вот я и вернулась.
Во время первого посещения Гибралтара Лисбет о здешних обезьянах даже не слыхала. Она просто поехала на вершину, чтобы полюбоваться видом, и была совершенно поражена, когда, примкнув к группе туристов, вдруг оказалась посреди стаи обезьян, которые карабкались и лазали по обеим сторонам дороги.
Когда просто бредешь по тропинке и внезапно вокруг появляется две дюжины обезьян, возникает совершенно особое чувство. Лисбет смотрела на них с величайшей подозрительностью. Они не казались опасными или агрессивными, но в то же время обладали достаточной силой, чтобы нанести смертельный укус, если почувствуют, что их дразнят или что им угрожает опасность.
Лисбет нашла смотрителя, показала ему принесенный мешок и спросила, можно ли дать обезьянам фрукты. Он ответил, что можно.
Она вынула манго и положила на стене, чуть в стороне от макака.
— Завтрак, — сказала она, прислонившись к стене и откусывая от яблока.
Макак посмотрел на нее, показал зубы и охотно схватил манго.
Пятью днями позже, около четырех часов, Лисбет Саландер упала со стула в «Баре Харри», находившемся на одной из параллельных Мейн-стрит улиц, в двух кварталах от гостиницы. Посетив обезьянью гору, она с тех пор пила не просыхая, и в основном у Харри О'Коннелла, владевшего баром и говорившего с деланым ирландским акцентом, хотя в Ирландии ни разу в жизни не был. Он наблюдал за ней с озабоченным видом.
Когда она впервые заказала выпивку четыре дня назад, Харри потребовал от нее удостоверение личности, поскольку она выглядела гораздо моложе своих лет. Он знал, что ее зовут Лисбет, и называл ее Лиз. Она обычно появлялась после ланча, усаживалась на высокую табуретку в глубине бара, прислонялась к стене и принималась поглощать пиво или виски в весьма неумеренных количествах.
Пиво она пила, не обращая внимания на марку или сорт — просто брала то, что ей наливали. Заказывая виски, она всегда выбирала «Талламор Дью», и только однажды, внимательно изучив бутылки за прилавком, заинтересовалась сортом «Лагавулин». Получив стакан, она его понюхала, подняла брови и сделала очень маленький глоток. Потом поставила стакан и минуту смотрела на него с таким выражением, будто его содержимое отныне считала своим непримиримым врагом.
Под конец она отодвинула стакан и попросила Харри дать ей чего-нибудь такого, чем она не смогла бы смолить лодку. Он снова налил ей «Талламор Дью», и она продолжила напиваться. За прошедшие четверо суток она в одиночестве употребила целую бутылку. За количеством выпитого ею пива Харри даже не следил. Он был, мягко говоря, удивлен тем, что девушка столь скромного телосложения могла в себя так много вливать, но решил, что раз уж ей хочется пить спиртное, то она все равно обязательно напьется, если не в его баре, так в каком-нибудь другом.
Пила она медленно, ни с кем не разговаривая и не затевая ссор. Помимо алкоголя ее, похоже, занимала только игра с карманным компьютером, который она периодически подключала к мобильному телефону. Харри несколько раз пытался с ней заговаривать, но натыкался на мрачное молчание. Общения она, казалось, избегала. В некоторых случаях, когда в баре оказывалось слишком много народу, она перемещалась за столик на улице, а иногда уходила в итальянский ресторан, двумя дверьми дальше, ужинала, а потом снова возвращалась к Харри и заказывала «Талламор Дью». Около десяти вечера она обычно покидала бар и, покачиваясь, удалялась в северном направлении.
В тот день она пила больше и быстрее обычного, и Харри уже начал за ней приглядывать. Примерно за два часа она влила в себя семь стаканов любимого напитка, и он решил больше спиртного ей не давать. Но еще не успев воплотить свое решение в жизнь, он услышал грохот и увидел, что она упала со стула.
Харри поставил стакан, который в этот момент протирал, обошел стойку и поднял девушку. Та посмотрела на него с возмущением.
— Думаю, тебе уже хватит, — сказал он.
Она посмотрела на него мутным взглядом и на удивление твердым голосом ответила:
— Думаю, ты прав.
Опершись рукой о стойку, она выгребла из нагрудного кармана купюры и двинулась к выходу, качаясь на ходу. Харри мягко придержал ее за плечо:
— Подожди минутку. Может, тебе лучше пойти в туалет, удалить излишки и еще немного посидеть в баре. Мне не хочется отпускать тебя в таком состоянии.
Она не стала протестовать, когда он повел ее в туалет, и последовала его совету, сунув два пальца в рот. Когда она вновь появилась в баре, Харри налил ей большой стакан содовой. Она опустошила стакан и рыгнула. Харри налил ей еще стакан.
— Завтра тебе придется туго, — сказал он.
Она кивнула.
— Это не мое дело, но на твоем месте я бы пару дней воздержался от спиртного.
Она снова кивнула. Потом пошла обратно в туалет, где ее опять вырвало.
Примерно через час ее взгляд прояснился настолько, что Харри решился ее отпустить. Она покинула бар на ватных ногах, дошла до аэродрома и побрела по берегу, вдоль лодочной станции. Бродила Лисбет примерно до половины девятого, пока земля наконец не перестала качаться у нее под ногами. Только после этого она вернулась в гостиницу, у себя в номере почистила зубы, сполоснула лицо и переоделась, а потом спустилась в бар гостиницы и заказала чашку черного кофе и бутылку минеральной воды.
Молча сидя возле колонны и не привлекая к себе внимания, Лисбет изучала посетителей бара, например парочку лет тридцати, поглощенную тихой беседой. Женщина была в светлом летнем платье. Мужчина под столом держал ее за руку. Через два столика от них сидела темнокожая семья: он — с седеющими висками, она — в красивом платье, пестрящем золотистыми, черными и красными красками. У них было двое детей младшего школьного возраста. Лисбет отметила группу бизнесменов в белых рубашках и галстуках, которые пили пиво, повесив пиджаки на спинки стульев. Вот компания пенсионеров — наверняка американских туристов: мужчины в бейсболках, теннисках и свободных брюках, женщины в фирменных джинсах, красных топах и с солнечными очками на шнурках. Потом Лисбет обратила внимание на мужчину в светлом льняном пиджаке, серой рубашке и темном галстуке, который зашел с улицы, взял в рецепции ключи, а затем направился к бару и заказал пиво. Она сидела в трех метрах от него и пристально его разглядывала, когда он вынул мобильный телефон и заговорил по-немецки.
«Привет, это я… все в порядке? …все идет хорошо, следующая встреча у нас завтра во второй половине дня… нет, думаю, получится… я пробуду здесь еще минимум пять или шесть дней, а потом поеду в Мадрид… нет, я вернусь домой не раньше конца следующей недели… я тоже… я тебя люблю… ну, конечно… я позвоню ближе к концу недели… целую».
Рост 185 сантиметров, пятьдесят или, возможно, пятьдесят пять лет, волосы светлые, тронутые сединой, коротко стриженные, второй подбородок и лишние отложения на талии. Тем не менее в очень приличной форме. Он читал «Файненшл таймс». Когда он допил пиво и пошел к лифту, Лисбет Саландер последовала за ним.
Он нажал кнопку шестого этажа. Лисбет встала рядом с ним и прислонилась затылком к стенке лифта.
— Я пьяная, — заявила она.
Он посмотрел на нее.
— Неужели?
— Да. Такая выдалась неделя. Давай-ка я отгадаю. Ты — какой-то бизнесмен, приехал из Ганновера или откуда-то из Северной Германии. Ты женат. Любишь свою жену. И тебе надо еще на несколько дней задержаться в Гибралтаре. Это то, что я поняла из твоего телефонного разговора в баре.
Он посмотрел на нее с изумлением.
— Я сама из Швеции. И испытываю непреодолимое желание заняться с кем-нибудь сексом. Мне наплевать, что ты женат, и меня не интересует твой номер телефона.
Он поднял брови.
— Я живу в номере семьсот одиннадцать, этажом выше тебя. Я собираюсь подняться к себе, раздеться, принять ванну и лечь в постель. Если захочешь составить мне компанию, постучись через полчасика. Иначе я засну.
— Это какая-то шутка? — спросил он, когда лифт остановился.
— Нет. Мне лень напрягаться, чтобы идти в кабак кого-нибудь снимать. Либо ты ко мне постучишься, либо обойдусь.
Через двадцать пять минут в дверь номера Лисбет постучали. Она открыла, обмотавшись купальной простыней.
— Заходи, — пригласила она.
Он вошел и с подозрением огляделся.
— Кроме меня, тут никого нет, — сказала она.
— Сколько тебе лет?
Она протянула руку, взяла лежавший на комоде паспорт и протянула ему.
— Ты выглядишь моложе.
— Знаю, — ответила она, размотала купальную простыню и бросила ее на пол. Потом подошла к кровати и откинула покрывало.
Он посмотрел на ее татуировки. Она покосилась на него через плечо.
— Это не ловушка. Я одинокая девушка и провожу здесь несколько дней. Я не занималась сексом несколько месяцев.
— Почему ты выбрала именно меня?
— Потому что в баре только ты был вроде как в одиночестве.
— Я женат…
— А меня не интересует, кто она и даже кто ты. И у меня нет желания обсуждать вопросы общественной жизни. Я хочу трахаться. Раздевайся или отправляйся обратно к себе.
— Просто так?
— А почему бы и нет. Ты уже взрослый и знаешь, что от тебя ожидается.
Он с полминуты подумал. По его виду казалось, что он собирается уйти. Она села на край кровати и ждала. Он прикусил нижнюю губу, потом все же снял брюки и рубашку и засомневался относительно трусов.
— Все, — сказала Лисбет Саландер. — Я не намерена трахаться с кем-то, кто не снимает трусов. И обязательно надень презерватив. Я знаю, где была сама, но не знаю, где побывал ты.
Он стянул трусы, подошел к ней и положил руку ей на плечо. Когда он наклонился и поцеловал ее, Лисбет закрыла глаза. Его поцелуй был приятным на вкус. Она позволила ему опустить ее на кровать. Он оказался тяжелым.
Открыв дверь в свой офис в центре «Бьюкенен хаус» на пристани Куинсвей над лодочной станцией, адвокат Джереми Стюард Макмиллан почувствовал, что волосы у него на затылке поднимаются. Он ощутил запах табачного дыма и услышал, как скрипнул стул. Было около семи утра, и он первым делом подумал, что в офис забрался грабитель.
Потом с мини-кухни до него донесся запах кофе. Через несколько секунд он нерешительно переступил через порог, прошел через холл и заглянул в просторный и элегантно обставленный кабинет. В его офисном кресле, спиной к нему и положив ноги на подоконник, сидела Лисбет Саландер. Его рабочий компьютер был включен, и ей явно не составило проблемы преодолеть пароль. С той же легкостью она открыла его сейф. На коленях у нее лежала папка с его в высшей степени интимной корреспонденцией и бухгалтерскими документами.
— Доброе утро, фрёкен Саландер, — в конце концов сказал он.
— Мм, — ответила она. — Там есть свежезаваренный кофе и круассаны.
— Спасибо, — поблагодарил он, смиренно вздохнув.
Офис он, конечно, купил на ее деньги и по ее просьбе, но никак не ожидал, что она станет появляться без предупреждения, будто из воздуха. Кроме того, она нашла и явно просмотрела порнографический журнал для гомосексуалистов, который он прятал у себя в ящике стола.
Как неловко.
А может, и нет.
По опыту общения с Лисбет Саландер он знал, что она непримирима в отношении тех людей, которые ее раздражают, но даже бровью не поведет по поводу человеческих слабостей. Она знала, что официально он считается гетеросексуалом, но втайне увлекается мужчинами и после состоявшегося пятнадцать лет назад развода дает волю самым интимным фантазиям.
Раз уж она все равно оказалась в Гибралтаре, Лисбет решила посетить адвоката Джереми Макмиллана, занимавшегося ее финансовыми делами. В последний раз она общалась с ним перед Новым годом и хотела узнать, не разорил ли он ее, пока она не могла за ним присматривать.
Но никакой спешки с этим не было, и отправилась она в Гибралтар прямо после освобождения отнюдь не поэтому. Ей просто безумно хотелось от всего отключиться, и Гибралтар прекрасно для этого подходил. Неделю она пьянствовала, потом еще несколько дней занималась сексом с немецким бизнесменом — в конце концов тот представился, назвавшись Дитером. Она сомневалось в том, что это его настоящее имя, но проводить расследование не стала. Целыми днями он сидел на разных совещаниях, а по вечерам они вместе ужинали и потом отправлялись к нему или к ней в номер.
Лисбет констатировала, что в постели он совсем недурен. Возможно, ему чуть-чуть не хватало опыта, и временами он проявлял излишнюю грубость.
Дитер, похоже, действительно изумился тому, что она, просто поддавшись импульсу, подцепила корпулентного немецкого бизнесмена, который вовсе не думал искать приключений. Он и вправду был женат и не имел привычки изменять жене или знакомиться с женщинами во время деловых поездок. Но когда ему преподнесли на блюдечке такую возможность в виде хрупкой девушки с татуировками, он не смог устоять перед искушением. Это он так говорил.
Лисбет Саландер его слова особенно не волновали. Она предполагала лишь позаниматься сексом в восстановительных целях, но, к ее удивлению, он действительно старался доставить ей удовлетворение. Только на четвертую, их последнюю совместную ночь его вдруг охватил панический страх и он начал задумываться над тем, что скажет жена. Лисбет Саландер считала, что ему следует держать язык за зубами и ничего жене не рассказывать, но говорить ему об этом она не стала. Он взрослый человек и вполне мог отказаться от ее приглашения. Если его мучают угрызения совести или он собирается признаться жене, это не ее проблема. Она лежала, повернувшись к нему спиной, и в течение пятнадцати минут терпеливо слушала, а потом закатила глаза, перевернулась и уселась на него верхом.
— Ты не можешь ненадолго перестать терзаться и еще разок меня удовлетворить? — поинтересовалась она.
Джереми Макмиллан — это совершенно другая история. В эротическом плане он Лисбет Саландер совершенно не интересовал. Он был негодяем, хотя внешне, как ни странно, походил на Дитера. В свои сорок восемь лет он имел приятную наружность, хотя и был несколько полноват, седеющие русые вьющиеся волосы зачесывал назад и носил тонкие очки в золоченой оправе.
Когда-то он был бизнес-юристом с первоклассным образованием и работал инвестиционным менеджером в Лондоне. Перед ним открывались прекрасные перспективы — он являлся совладельцем адвокатской конторы, обслуживавшей крупные предприятия и недавно сколотивших себе состояния яппи, которые занимались покупкой недвижимости и планированием налогов. Он провел веселые 80-е, общаясь со знаменитостями-нуворишами, много пил и баловался кокаином в компании людей, с которыми совершенно не мечтал просыпаться вместе на следующее утро. Под суд он ни разу не угодил, но лишился жены и двоих детей и был уволен с работы после того, как запорол дела и ввалился пьяным на переговоры о мировом соглашении.
Протрезвев, он без особых раздумий позорно бежал из Лондона. Почему его понесло именно в Гибралтар, он не знал и сам, но в 1991 году вместе с одним местным юристом открыл в глуховатом местечке непритязательную контору, которая официально занималась описями куда менее гламурного имущества и составлением завещаний. Несколько менее официально фирма «Макмиллан и Маркс» занималась созданием оффшорных компаний и выполняла роль подставного лица для разных сомнительных личностей из Европы. Дела их шли ни шатко ни валко до тех пор, пока Лисбет Саландер не выбрала Джереми Макмиллана на роль управляющего двумястами шестидесятью миллионами долларов, которые она похитила из разваливающейся империи Ханса Эрика Веннерстрёма.
Макмиллан, без сомнения, был негодяем. Но она рассматривала его как своего собственного негодяя, и он сам удивлялся тому, что проявлял по отношению к ней безукоризненную порядочность. Для начала она наняла его для простого задания: за скромное вознаграждение он создал для нее ряд оффшорных компаний, где она разместила миллион долларов. Она связалась с ним по телефону и долгое время оставалась для него лишь голосом издалека. Откуда взялись деньги, он не спрашивал. Просто сделал то, о чем она просила, и дебетовал ей пять процентов от суммы. Вскоре она перевела ему более крупную сумму для создания фирмы «Уосп энтерпрайзис», которая купила квартиру в Стокгольме. То есть контакт с Лисбет Саландер становился прибыльным, хотя для него это и были маленькие деньги.
Два месяца спустя она внезапно появилась в Гибралтаре. Позвонила ему и пригласила на частный ужин у нее в номере в отеле «Рок», являвшемся если не крупнейшей, то самой знаменитой гостиницей на Скале. Он толком не знал, чего ожидал, но никак не думал, что его клиентка окажется кукольного вида девушкой, лет пятнадцати на вид. Он решил, что над ним странным образом подшутили.
Однако он быстро изменил свое мнение. Удивительная девушка преспокойно разговаривала с ним, ни разу не улыбнувшись, без намека на какое-либо личное отношение. В течение нескольких минут она полностью развеяла образ респектабельного специалиста и светского человека, который он так старательно себе создавал. Макмиллан сидел как парализованный.
— Чего ты хочешь? — спросил он.
— Я похитила крупную сумму денег, — на полном серьезе заявила она. — Мне нужен негодяй, который смог бы ими управлять.
Он задумался, в своем ли она уме, но стал вежливо подыгрывать. Она казалась потенциальной жертвой для быстрой обводки, которая сулила ему небольшой доход. Потом его словно молнией поразило, когда она рассказала, у кого похитила деньги, каким образом и о какой сумме идет речь. Дело Веннерстрёма было самой горячей темой разговоров среди финансистов всего мира.
— Ясно.
У него в голове проносились возможности.
— Ты талантливый бизнес-юрист и инвестиционный менеджер. Будь ты идиотом, тебе никогда бы не доверили тех заданий, которые ты получал в восьмидесятых годах. Правда, ты повел себя как идиот и тебя уволили.
Он удивленно поднял брови.
— В дальнейшем я буду твоим единственным клиентом.
Она посмотрела на него самыми невинными глазами, какие ему только доводилось видеть.
— У меня есть два требования. Первое — ты не должен совершать ничего противозаконного или ввязываться во что-то такое, что сможет создать нам проблемы и привлечь внимание властей к моим предприятиям и счетам. Второе — ты не должен мне врать. Никогда. Ни единого раза. Ни при каких условиях. Если ты мне солжешь, наши деловые отношения сразу прекратятся, а если ты меня рассердишь достаточно сильно, то я тебя разорю.
Она налила ему бокал вина.
— Врать мне не имеет смысла. Я уже знаю о твоей жизни все, что надо. Знаю, сколько ты зарабатываешь в хороший месяц и сколько в плохой. Знаю, сколько ты тратишь. Мне известно, что тебе всегда не хватает денег. Я знаю, что у тебя сто двадцать тысяч фунтов долгов, долгосрочных и краткосрочных, и что тебе постоянно приходится рисковать и пускаться в разные махинации с деньгами, чтобы вовремя выплачивать амортизационные взносы. Ты элегантно одеваешься и пытаешься создавать видимость успешного человека, но дела у тебя идут хуже некуда, и ты уже несколько месяцев не покупал себе нового пиджака. Зато две недели назад тебе латали подкладку на старом пиджаке. Ты увлекаешься коллекционированием редких книг, но периодически вынужден их продавать. В прошлом месяце ты продал раннее издание «Оливера Твиста» за семьсот шестьдесят фунтов.
Она замолчала, не отрывая от него взгляда. Он сглотнул.
— Правда, на прошлой неделе тебе удалось сорвать куш — довольно ловко надуть вдову, интересы которой ты представляешь. Ты урвал шесть тысяч фунтов, которых она едва ли хватится.
— Откуда, черт побери, тебе это известно?
— Я знаю, что ты был женат и у тебя в Англии остались двое детей, не желающих с тобой знаться, а также что после развода ты в основном поддерживаешь гомосексуальные отношения. Вероятно, ты этого стыдишься, поскольку не посещаешь клубов для голубых и избегаешь ходить по городу в обществе своих друзей-мужчин, а также судя по тому, что ты часто пересекаешь границу Испании для встреч с мужчинами.
Потрясенный Джереми Макмиллан буквально онемел. Ему стало страшно. Он понятия не имел, откуда она раздобыла информацию, но она знала достаточно, чтобы его уничтожить.
— Я больше об этом говорить не буду. Мне совершенно наплевать, с кем ты занимаешься сексом. Меня это не касается. Мне просто надо знать, что ты за человек, но своими знаниями я никогда не воспользуюсь. Я не собираюсь тебе угрожать или тебя шантажировать.
Идиотом Макмиллан не был. Он, разумеется, понимал, что имеющиеся у нее сведения представляют угрозу и что он полностью у нее в руках. На мгновение он задумался, не сбросить ли ее с балкона, но сдержался. Такого страха ему испытывать еще не доводилось.
— Чего ты хочешь? — выдавил он из себя.
— Я хочу взять тебя в компаньоны. Ты должен покончить с любым другим бизнесом и работать исключительно на меня. Ты будешь получать больше, чем когда-либо мечтал.
Она объяснила, что от него требуется и как, по ее мнению, это должно выглядеть.
— Я хочу оставаться невидимой. Моими делами будешь заниматься ты. Все должно быть законно. То, во что я впутаюсь сама, никак не будет касаться тебя или иметь отношение к нашему бизнесу.
— Понятно.
— Значит, я буду твоей единственной клиенткой. Тебе дается неделя на то, чтобы отделаться от других клиентов и покончить с мелкими махинациями.
Он посчитал, что такое предложение бывает раз в жизни, и, подумав шестьдесят секунд, согласился. У него возник только один вопрос:
— Откуда ты будешь знать, что я тебя не надуваю?
— Лучше не пробуй. Тебе придется жалеть об этом весь остаток твоей жалкой жизни.
Причин для надувательства не имелось. Лисбет Саландер предлагала работу, которая потенциально сулила ему такую прибыль, что было бы абсурдно рисковать этим ради мелкой сиюминутной выгоды. Пока он ведет себя скромно и не выкидывает никаких номеров, его будущее может считаться обеспеченным.
Надувать Лисбет Саландер он, следовательно, не собирался.
Соответственно, он стал честным или, по крайней мере, настолько честным, насколько может считаться переутомленный адвокат, управляющий краденым капиталом астрономических размеров.
Саму Лисбет управление финансами совершенно не интересовало. В задачу Макмиллана входило размещать ее деньги и следить за обеспечением кредитных карточек, которыми она пользовалась. Их беседа продолжалась несколько часов: она объяснила, как именно ей хочется, чтобы ее финансы работали, а ему осталось следить за тем, чтобы они действительно работали.
Значительная часть краденой суммы помещалась в стабильные фонды, что создавало Лисбет материальную независимость на всю оставшуюся жизнь, даже если бы ей пришло в голову вести ее на исключительно широкую ногу и крайне расточительно. Именно из этих фондов пополнялись ее кредитные карточки.
С остатком денег он мог играть и вкладывать их по собственному усмотрению, при условии, что его вложения не приведут к каким-либо проблемам с полицией. Лисбет запретила ему заниматься нелепыми мелкими махинациями, которые в случае неудачи могли вылиться в расследования и, как следствие, привлечь внимание к ней.
Оставалось только определить, сколько он будет получать.
— Для начала я выплачу тебе пятьсот тысяч фунтов. Тогда ты сможешь рассчитаться со всеми долгами, и у тебя еще останется кругленькая сумма. Потом зарабатывать деньги будешь сам. Организуй фирму, где мы оба будем значиться совладельцами, а тебе пойдет двадцать процентов от прибыли. Я хочу, чтобы ты был достаточно богат, чтобы не поддаваться соблазну и не пускаться в какие-нибудь аферы, но не настолько богат, чтобы можно было расслабиться.
Он приступил к новой работе 1 февраля. К концу марта он расплатился с личными долгами и стабилизировал свое материальное положение. Лисбет настояла на том, чтобы он прежде всего разобрался со своими финансовыми делами и стал платежеспособен. Первого мая он разорвал партнерство с пьющим коллегой Джорджем Марксом, составлявшим вторую половину названия «Макмиллан и Маркс». По отношению к бывшему партнеру его терзали некоторые угрызения совести, но привлекать Маркса к делам Лисбет Саландер он не мог ни под каким видом.
Он обсудил этот вопрос с Лисбет Саландер, когда та, неожиданно вернувшись в Гибралтар в начале июля, обнаружила, что Макмиллан работает в своей квартире, а не в офисе, который занимал раньше.
— Мой партнер алкоголик, и вести такие дела он не в силах. Зато он может стать колоссальным фактором риска. Но пятнадцать лет назад, когда я приехал в Гибралтар, он спас мне жизнь, взяв меня в свое дело.
Она две минуты подумала, изучая лицо Макмиллана.
— Я понимаю. Ты негодяй лояльный. Такое качество, вероятно, похвально. Я предлагаю тебе открыть маленький счет, с которым он сможет заниматься махинациями. Следи за тем, чтобы он зарабатывал несколько тысяч в месяц и ему хватало на жизнь.
— Ты можешь на это пойти?
Она кивнула и огляделась в его холостяцкой каморке. Он жил в однокомнатной квартире с кухонным углом, в одном из переулков поблизости от больницы. Единственным, что ей здесь понравилось, был вид из окна. С другой стороны, такой вид в Гибралтаре имелся повсюду.
— Тебе нужен офис и квартира получше, — сказала она.
— У меня не было времени, — ответил он.
— О'кей.
Потом она пошла и купила ему офис, выбрав помещение в 130 квадратных метров с маленькой террасой, выходящей на море, расположенное в офисном центре «Бьюкенен хаус» на пристани Куинсвей, что в Гибралтаре, несомненно, считалось высшим классом. Она также наняла специалиста, который отремонтировал и обставил офис.
Макмиллан вспомнил, что, пока он занимался бумагами, Лисбет лично следила за установкой сигнализации, компьютерного оборудования и сейфа, так что и вскрыть его ей не составило труда.
— Я впал в немилость? — поинтересовался он.
Она опустила папку с корреспонденцией, которую внимательно изучала перед этим.
— Нет, Джереми. В немилость ты не попал.
— Отлично, — сказал он и отправился за кофе. — Ты обладаешь способностью появляться, когда этого меньше всего ждешь.
— Я в последнее время была занята. Мне просто хотелось посмотреть, что у нас нового.
— Если я правильно понял, тебя разыскивали за тройное убийство, тебе прострелили голову и предъявили обвинение в ряде преступлений. Я какое-то время здорово волновался. Я думал, ты еще сидишь в тюрьме. Ты сбежала?
— Нет. Меня оправдали по всем пунктам и выпустили. Насколько много тебе известно?
Он немного поколебался.
— О'кей. Говорю чистую правду. Когда я понял, что ты влипла в дерьмо, я нанял переводческое бюро, которое прочесывало шведские газеты и снабжало меня свежей информацией. Я довольно хорошо знал положение дел.
— Если твои сведения почерпнуты из газет, то ты ничего не знал. Но подозреваю, ты проник в ряд моих тайн.
Он кивнул.
— Что теперь будет?
Она посмотрела на него с удивлением.
— Ничего. Все останется как прежде. Наши отношения никак не связаны с моими проблемами в Швеции. Расскажи, как шли дела в мое отсутствие. Ты себя хорошо вел?
— Я не пью, — сказал он. — Если ты это имеешь в виду.
— Нет. Твоя частная жизнь меня не касается, пока она не вредит бизнесу. Меня интересует, стала я богаче или беднее, чем год назад?
Он пододвинул кресло для посетителей и сел. В каком-то смысле то, что она оккупировала его место, не имело значения — вступать с ней в борьбу за главенство он не собирался:
— Ты вручила мне двести шестьдесят миллионов долларов. Двести миллионов мы разместили в фондах для тебя. С остальными ты предоставила играть мне.
— Да.
— Твои личные фонды изменились почти только на проценты. Я могу увеличить прибыль, если…
— Увеличение прибыли меня не интересует.
— О'кей. Ты потратила пустяковую сумму. Самых крупных расходов потребовали покупка квартиры и создание благотворительного фонда для этого адвоката Пальмгрена. В остальном же ты просто нормально тратила деньги, не слишком роскошествуя. Процентные ставки были благоприятными. У тебя примерно плюс-минус ноль.
— Хорошо.
— Остаток денег я вложил. В прошлом году мы заработали не слишком много. Я пребывал в неважной форме и большую часть времени посвятил тому, чтобы заново изучить рынок. У нас были расходы. Доходы стали поступать только в этом году. Пока ты сидела за решеткой, мы приобрели около семи миллионов. Разумеется, долларов.
— Из которых двадцать процентов идет тебе.
— Из которых двадцать процентов идет мне.
— Тебе достаточно?
— Я за полгода заработал более полумиллиона долларов. Да. Мне достаточно.
— Знаешь… не разевай рот на слишком многое. Когда сочтешь, что тебе уже хватит, можешь бросить. Но продолжай периодически уделять по несколько часов моим делам.
— Десять миллионов долларов, — сказал он.
— Как это?
— Когда я соберу десять миллионов долларов, я закончу работать. Хорошо, что ты появилась. Нам надо кое-что обсудить.
— Говори.
Он развел руками.
— Это такая грандиозная сумма денег, что мне чертовски страшно. Я не знаю, как с ними управляться. Цель моей деятельности состоит только в том, чтобы заработать еще больше денег. А для чего они будут использоваться?
— Я не знаю.
— Я тоже. Но деньги могут стать самоцелью. Это идиотизм. Поэтому я и решил, что, заработав десять миллионов, выйду из игры. Я не хочу больше нести ответственность.
— О'кей.
— Перед тем как я все это брошу, мне бы хотелось, чтобы ты решила, как управлять состоянием в дальнейшем. Необходимо иметь цель, основные направления и организацию, которой это можно передать.
— Мм.
— Один человек просто не в силах вести дела таким образом. Я выделил сумму на долгосрочные постоянные инвестиции — недвижимость, ценные бумаги и тому подобное. В компьютере имеется полный перечень.
— Я его прочла.
— Вторую половину я оставил для игры на бирже, но приходится следить за таким количеством денег, что я не успеваю. Поэтому я основал в Джерси инвестиционную компанию. У тебя на настоящий момент имеется в Лондоне шесть сотрудников. Два ловких молодых инвестиционных менеджера и офисный персонал.
— «Иеллоу боллрум лимитед»? Меня как раз интересовало, что это такое.
— Наша компания. Здесь, в Гибралтаре, я нанял секретаря и молодого многообещающего юриста… они, кстати, примерно через полчаса появятся.
— Ага. Молли Флинт, сорок один год, и Брайан Делани, двадцать шесть.
— Хочешь с ними встретиться?
— Нет. Брайан твой любовник?
Он был явно шокирован.
— Я не смешиваю…
— Отлично.
— Кстати… меня не интересуют молоденькие мальчики… я имею в виду, неопытные.
— Да, тебя больше привлекают парни с чуть более крутым норовом, чем у сопляков. Меня это по-прежнему не касается, но, Джереми…
— Да?
— Будь осторожен.
Поначалу Лисбет планировала провести в Гибралтаре лишь пару недель, чтобы вновь обрести почву под ногами, но внезапно обнаружила, что не имеет представления о том, чем бы ей заняться и куда направиться, и в итоге задержалась там на двенадцать недель. Она ежедневно проверяла электронную почту и дисциплинированно отвечала на письма Анники Джаннини в тех немногих случаях, когда та ей писала. Где она находится, Лисбет не сообщала и не общалась ни с кем другим. Она продолжала посещать «Бар Харри», но заходила туда только по вечерам, чтобы выпить бокал пива. Бо́льшую часть дня она проводила в гостинице — либо на балконе, либо в постели. Успела завести еще одну временную связь с тридцатилетним офицером британского флота, но из этого получилось one night stand,[227] не оставившее особых воспоминаний.
Лисбет изнемогала от скуки.
С Джереми Макмилланом они встречались лишь несколько раз и как-то в начале октября поужинали вместе. Уже стемнело, они пили какое-то белое вино с фруктовым запахом и обсуждали, как следует использовать миллионы Лисбет. Вдруг он удивил ее, спросив, что ее угнетает.
Она посмотрела на него, подумала, а потом неожиданно рассказала о своих отношениях с Мириам By и о том, как ту почти до смерти избил Рональд Нидерман. А виновата была она. За исключением переданного через Аннику Джаннини привета, Лисбет от Мириам By ни слова не слышала, а теперь Мириам уехала во Францию.
Джереми Макмиллан довольно долго сидел молча.
— Ты в нее влюблена? — внезапно спросил он.
Подумав над ответом, Лисбет Саландер потом помотала головой:
— Нет. Думаю, я не из тех, кто влюбляется. Она мой друг. И у нас получался хороший секс.
— Влюбленности не избежать никому, — сказал он. — Возможно, в это не хочется верить, но дружба, пожалуй, является самой обычной формой любви.
Она посмотрела на него с изумлением.
— Ты рассердишься, если я буду откровенен?
— Нет.
— Ради бога, поезжай в Париж, — посоветовал он.
В аэропорту Шарля де Голля Лисбет приземлилась в половине третьего дня, после чего доехала на экспрессе до Триумфальной арки и два часа бродила по ближайшим кварталам в поисках свободного гостиничного номера. Пройдя в южную сторону, к Сене, она наконец получила номер в маленькой гостинице «Виктор Гюго» на рю Коперник.
Приняв душ, она позвонила Мириам By, и они встретились около девяти вечера в баре поблизости от Нотр-Дам. Мириам By пришла в белой рубашке и пиджаке и выглядела прекрасно. Лисбет сразу смутилась. Они расцеловались.
— Я очень сожалею, что никак не проявлялась и не пришла на суд, — сказала Мириам By.
— Все нормально. Суд в любом случае проходил за закрытыми дверьми.
— Я три недели пролежала в больнице, а потом обнаружила дома, на Лундагатан, полный хаос. Я не могла спать, мне снились кошмары про этого проклятого Нидермана. Я позвонила маме и сказала, что хочу приехать.
Лисбет кивнула.
— Прости меня.
— Не валяй дурака. Ведь я приехала сюда, чтобы просить прощения у тебя.
— С чего вдруг?
— Я не подумала. Мне просто не пришло в голову, что я подвергаю тебя смертельной опасности, когда поселила в квартире, которая по-прежнему считалась моей. Я виновата в том, что тебя чуть не убили. Если ты меня ненавидишь, я это пойму.
Мириам By смотрела на нее растерянно.
— Я так даже не думала. Меня пытался убить Рональд Нидерман, а не ты.
Они немного посидели молча.
— Вот оно что, — наконец произнесла Лисбет.
— Да? — откликнулась Мириам By.
— Я приехала следом за тобой не потому, что влюблена в тебя, — сказала Лисбет.
Мириам кивнула.
— У нас получался чертовски хороший секс, но я в тебя не влюблена, — подчеркнула она.
— Лисбет… я думаю…
— Я хотела сказать, что надеюсь… черт.
— Что?
— У меня не так много друзей…
Мириам By кивнула:
— Я еще немного задержусь в Париже. Моя учеба дома пошла прахом, и я записалась в здешний университет. Придется остаться тут минимум на год.
Лисбет кивнула.
— Дальше не знаю. Но я вернусь в Стокгольм. Я продолжаю платить за квартиру на Лундагатан и хотела бы ее сохранить. Если ты не против.
— Квартира твоя. Делай с ней, что хочешь.
— Лисбет, ты совершенно особый человек. Я бы очень хотела остаться твоим другом.
Они проговорили два часа. У Лисбет не было причин скрывать от Мириам By свое прошлое: дело Залаченко теперь стало известно всем, кто читал шведские газеты, а Мириам By следила за ним с огромным интересом. Она подробно рассказала о том, что произошло в Нюкварне в ту ночь, когда Паоло Роберто спас ей жизнь.
Потом они поехали домой к Мириам, жившей в общежитии, неподалеку от университета.
Когда около девяти часов вечера Анника Джаннини пришла на встречу с Лисбет Саландер в бар театра «Сёдер», та пила крепкое пиво и уже приканчивала второй бокал.
— Извини, что опоздала, — сказала Анника и покосилась на наручные часы. — Пришлось разбираться с другим клиентом.
— Вот как, — отозвалась Лисбет.
— Что ты празднуешь?
— Ничего. Мне просто хочется напиться.
Усаживаясь на стул, Анника посмотрела на нее скептическим взглядом.
— И как часто у тебя возникает такое желание?
— Когда меня выпустили, я первое время напивалась до бесчувствия, но не думай, предрасположенности к алкоголизму у меня нет. Мне просто пришло в голову, что я впервые в жизни являюсь дееспособной и имею законное право напиться дома, в Швеции.
Анника заказала кампари.
— О'кей, — сказала она. — Ты предпочитаешь пить одна или в компании?
— Лучше одна. Но если ты не будешь слишком много болтать, можешь со мной посидеть. Я полагаю, у тебя нет желания отправиться ко мне домой и заняться сексом.
— Прости? — переспросила Анника.
— Да, так я и думала. Ты ведь безумно гетеросексуальный человек.
Анника Джаннини вдруг развеселилась.
— Мне еще никто из клиентов секса не предлагал.
— Ты заинтересовалась?
— Сорри. Ни в малейшей степени. Но спасибо за приглашение.
— Чего же ты хочешь, адвокат?
— Две вещи. Либо я сейчас прямо здесь отказываюсь от работы в качестве твоего адвоката, либо ты начинаешь подходить к телефону, когда я тебе звоню. Мы ведь уже это обсуждали, когда тебя освободили.
Лисбет Саландер посмотрела на Аннику Джаннини.
— Я пытаюсь тебя поймать уже целую неделю. Я звонила, писала и слала мейлы.
— Я уезжала.
— До тебя было не добраться большую часть осени. Так не пойдет. Я согласилась быть твоим юридическим представителем во всем, что касается твоих взаимоотношений с государством. Это означает, что необходимо заниматься формальностями и документами. Надо подписывать бумаги, отвечать на вопросы. Я должна иметь возможность с тобой связываться и не желаю сидеть, как идиотка, не зная, где ты находишься.
— Я понимаю. Я две недели провела за границей, а вчера вернулась домой и позвонила тебе, как только услышала, что ты меня разыскиваешь.
— Так не годится. Пока все вопросы о компенсации и тому подобном не утрясутся, ты обязана информировать меня о том, где находишься, и звонить мне минимум раз в неделю.
— Мне плевать на компенсацию. Я хочу, чтобы государство оставило меня в покое.
— Но государство не оставит тебя в покое, как бы тебе того ни хотелось. Твое освобождение в суде влечет за собой длинную цепь последствий. И речь идет не только о тебе. Петера Телеборьяна будут судить за то, что он с тобой вытворял. Это означает, что тебе придется выступать свидетелем. Служебные проступки прокурора Экстрёма стали предметом расследования, и, кроме того, если окажется, что он по заданию «Секции» сознательно пренебрегал служебным долгом, его могут привлечь к судебной ответственности.
Лисбет подняла брови. На секунду у нее сделался почти заинтересованный вид.
— Думаю, до суда дело не дойдет. Экстрём купился на блеф и к «Секции» на самом деле никакого отношения не имеет. Но на прошлой неделе прокурор начал предварительное следствие в отношении Комитета по надзору за органами опеки и попечительства. Там имеется ряд заявлений от омбудсмена юстиции и одно обращение на имя канцлера юстиции.
— Я ни на кого не заявляла.
— Да. Но совершенно очевидно, что были совершены грубые должностные преступления, и требуется все расследовать. Ты не единственная, за кого комитет в ответе.
Лисбет пожала плечами:
— Меня это не касается. Но я обещаю поддерживать с тобой контакт лучше, чем прежде. Две последние недели были исключением. Я работала.
Анника Джаннини посмотрела на свою клиентку с подозрением.
— Чем ты занималась?
— Консалтингом.
— О'кей, — в конце концов сказала Анника. — Второе дело: готова опись имущества.
— Какого еще имущества?
— Оставшегося после твоего отца. Государственный адвокат обратился ко мне, поскольку никто, похоже, не знал, как связаться с тобой. Вы с сестрой единственные наследницы.
Лисбет Саландер с каменным лицом посмотрела на Аннику Джаннини. Потом поймала взгляд официантки и показала пальцем на свой бокал.
— Мне не надо никакого папашиного наследства. Делай с ним, что хочешь.
— Неверно. Это ты можешь делать с ним все, что захочешь, а моя задача — проследить за тем, чтобы у тебя имелась такая возможность.
— Я не хочу ни гроша после этой свиньи.
— О'кей. Подари деньги Гринпис или еще кому-нибудь.
— Мне плевать на китов.
— Лисбет, если ты хочешь быть дееспособной, тебе пора начинать вести себя соответствующим образом, — тоном наставницы ответила Анника. — Мне плевать на то, что ты сделаешь со своими деньгами. Подпиши, что ты их получила, и можешь продолжать спокойно пить.
Лисбет покосилась на Аннику из-под челки, а потом уткнулась взглядом в стол. Анника расценила этот жест как своего рода извинение, имеющееся в ограниченном регистре мимики Лисбет Саландер.
— О'кей. Что там?
— Довольно прилично. У твоего отца было около трехсот тысяч в ценных бумагах. Недвижимость в Госсеберге даст при продаже порядка полутора миллионов — туда входит кусок леса. Кроме того, твой отец владел еще тремя видами недвижимого имущества.
— Недвижимого имущества?
— Да. Похоже, он вложил в него кое-какие деньги. Там не какие-то безумно ценные объекты. Ему принадлежит небольшой дом в Уддевалле с шестью квартирами, что приносит некоторый доход от их сдачи. Недвижимость в плохом состоянии, ремонтом твой отец явно не утруждался. Домом даже занималась комиссия по жилищным спорам. На нем ты не разбогатеешь, но при продаже небольшую сумму получишь. Твоему отцу принадлежит также дачный участок в Смоланде,[228] который оценивается приблизительно в двести пятьдесят тысяч крон.
— Ага.
— Еще ему принадлежит разваливающееся промышленное здание в Норртелье.
— Зачем, скажи на милость, он обзавелся этим дерьмом?
— Представления не имею. По предварительным оценкам, наследство может при продаже составить четыре с лишним миллиона, за вычетом налогов и тому подобного, но…
— Да?
— Потом наследство должны разделить поровну между тобой и сестрой. Проблема в том, что никто, похоже, не знает, где твоя сестра находится.
Лисбет смотрела на Аннику Джаннини и молчала.
— Ну?
— Что, ну?
— Где находится твоя сестра?
— Представления не имею. Я не виделась с ней десять лет.
— Ее данные засекречены, но я узнала, что она числится покинувшей страну.
— Вот как, — сказала Лисбет со сдержанным интересом.
Анника обреченно вздохнула.
— О'кей. Тогда я предлагаю реализовать все доходы и поместить половину суммы в банк до тех пор, пока нам не удастся установить местонахождение твоей сестры. Если ты даешь согласие, я могу начать переговоры.
Лисбет пожала плечами.
— Я не хочу иметь к его деньгам никакого отношения.
— Я тебя понимаю. Но подвести черту все равно надо. Это часть твоей ответственности как дееспособного человека.
— Тогда продай это дерьмо. Положи половину в банк, а остальное подари, кому захочешь.
Анника Джаннини подняла одну бровь. Она понимала, что у Лисбет Саландер есть какие-то средства, но не думала, что их размер позволяет наплевать на наследство в миллион крон или больше. Она также не имела представления, откуда у Лисбет деньги и о какой сумме может идти речь, однако в основном ее заботило завершение бюрократической процедуры.
— Лисбет, дорогая… Прочти, пожалуйста, опись имущества и дай мне сигнал к действию, чтобы мы могли обо всем этом забыть.
Лисбет немного поворчала, но под конец сдалась и сунула папку к себе в сумку. Она пообещала прочесть ее и дать инструкции относительно дальнейших действий, а затем вновь переключилась на пиво. Анника Джаннини посидела с ней еще около часа, правда, пила преимущественно минеральную воду.
Только несколько дней спустя, когда Анника Джаннини позвонила и напомнила Лисбет Саландер об описи имущества, та достала и расправила смявшуюся папку, а потом, усевшись за кухонный стол, прочла все документы.
Опись имущества занимала несколько страниц и содержала массу сведений о всевозможном хламе — какая посуда имелась в кухонном шкафу в Госсеберге, какая осталась одежда, какова стоимость фотоаппаратов и других личных вещей. Особых ценностей Александр Залаченко после себя не оставил, и ни один из предметов не представлял для Лисбет Саландер ни малейшего интереса. Немного поразмыслив, она решила, что не изменила своей позиции со времен встречи в баре и что инструкции по-прежнему просты: продай дерьмо, а с деньгами сделай что хочешь. Лисбет была совершенно уверена в том, что не хочет от этого наследства ни гроша, но подозревала, и небезосновательно, что настоящие сбережения Залаченко припрятаны в таком месте, где ни один составитель описи имущества их не искал.
Потом она открыла свидетельство о праве собственности на недвижимость в Норртелье.
Недвижимость представляла собой помещение промышленного назначения, состоящее из трех зданий общей площадью в 20 000 квадратных метров и расположенное поблизости от местечка Шедерид, между Норртелье и Римбу.
Автор описи нанес туда краткий визит и констатировал, что это бывший кирпичный завод, более или менее пустовавший с момента закрытия в 60-х годах и использовавшийся в качестве склада для лесоматериалов в 70-х. По его мнению, помещения находятся в «крайне плачевном состоянии» и не подлежат ремонту с целью использования для какого-либо другого рода деятельности. Под плачевным состоянием, в частности, имелось в виду то, что «северное здание» выгорело во время пожара и обвалилось. В «главном здании» кое-какой ремонт, однако, производился.
Прочитав историческую справку, Лисбет Саландер вздрогнула. Александр Залаченко купил недвижимость за гроши 12 марта 1984 года, но покупателем в бумагах значилась Агнета София Саландер.
Следовательно, первоначально недвижимостью владела мать Лисбет Саландер, однако уже в 1987 году Залаченко выкупил у нее недвижимость за 2000 крон. Затем постройки, похоже, лет пятнадцать никак не использовались. Согласно описи имущества, 17 сентября 2003 года фирма «КАБ» наняла строительную компанию «НоррБюгг АВ» для производства ремонтных работ, включавших ремонт полов и крыш, а также улучшение водоснабжения и электропроводки. Работы продолжались примерно два месяца, до конца ноября 2003 года, а затем прекратились. «НоррБюгг» выставила счет, который был оплачен.
Этот момент озадачивал, и Лисбет Саландер нахмурила брови. Если отец хотел сделать вид, что его фирма «КАБ» занимается каким-то родом деятельности или обладает некоторыми средствами, то покупка промышленного помещения была делом естественным. Вполне понятным казалось и то, что он использовал мать Лисбет в качестве подставного лица при покупке, а потом отобрал у нее контракт.
Но зачем, скажите на милость, он в 2003 году выложил почти 440 000 крон за ремонт ветхой хибары, которая, согласно данным описи, в 2005 году по-прежнему не использовалась?
Лисбет Саландер испытывала недоумение, но этот вопрос не слишком ее заинтересовал. Она сложила папку и позвонила Аннике Джаннини.
— Я прочла опись имущества. Мое решение осталось прежним. Продай дерьмо и делай с деньгами что угодно. Я не хочу от него никакого наследства.
— О'кей. Тогда я прослежу, чтобы половину суммы положили в банк на имя твоей сестры, а потом предложу тебе несколько вариантов, куда можно пожертвовать деньги.
— Ага, — ответила Лисбет и без лишних слов положила трубку.
Потом она уселась у окна, закурила сигарету и посмотрела на пролив Сальтшён.
Следующую неделю Лисбет Саландер провела, помогая Драгану Арманскому со срочным делом. Требовалось найти и установить личность человека, подозревавшегося в том, что его наняли для похищения ребенка в процессе судебной тяжбы об опеке, возникшей после развода шведки с гражданином Ливана. В задачи Лисбет входил контроль за электронной почтой человека, которого считали заказчиком, но работа прекратилась в связи с тем, что стороны достигли юридического соглашения и примирились.
Последнее воскресенье перед Рождеством пришлось на 18 декабря. Лисбет проснулась в половине седьмого и подумала, что ей надо купить рождественский подарок Хольгеру Пальмгрену, а заодно поразмыслила, не следует ли ей купить подарок еще кому-нибудь — скажем, Аннике Джаннини. Потом не спеша встала, приняла душ и позавтракала — выпила кофе с тостами с сыром и апельсиновым джемом.
Особых планов на день у нее не было, и она немного поразбирала на письменном столе бумаги и газеты. Потом ее взгляд упал на папку с описью имущества. Лисбет открыла папку и еще раз прочла свидетельство о праве собственности на промышленное помещение в Норртелье. В конце концов она вздохнула.
Одевшись потеплее, в половине девятого утра она выехала на красной «хонде» из подземного гаража на Фискаргатан, 9. Стояла очень холодная, но ясная погода, на светло-голубом небе сияло солнце. Лисбет не торопясь проехала через Шлюз и Кларабергследен и вывернула на шоссе Е18 в сторону Норртелье. В десять часов она свернула к бензоколонке в нескольких километрах от местечка Шедерид, чтобы спросить, как проехать к старому кирпичному заводу. Но, едва остановившись, Лисбет поняла, что необходимости спрашивать нет.
С холма, на котором она находилась, открывался хороший вид на расположенную по другую сторону шоссе низину. Слева, по направлению к Норртелье, она заметила склад красок и чего-то связанного со стройматериалами, а также выставленное шахтное оборудование. Справа, на краю промышленной зоны, примерно в 400 метрах от главной дороги, располагалось мрачное кирпичное здание с развалившейся трубой. Завод стоял, как последний аванпост промзоны, на отшибе — по другую сторону небольшой дороги и узкой речки. Лисбет задумчиво смотрела на здание, не понимая, что заставило ее посвятить день поездке в Норртелье.
Повернув голову, она покосилась на бензоколонку, куда как раз подъехал трейлер с табличкой TIR — Международные дорожные перевозки. Внезапно она осознала, что находится на главной дороге, ведущей к паромной гавани в Капельсчере, через которую осуществлялась значительная часть грузовых перевозок между Швецией и Прибалтикой.
Лисбет завела машину, выехала обратно на шоссе и свернула к заброшенному кирпичному заводу. Она припарковалась прямо посреди участка и вышла из машины. На улице сразу дала себя знать минусовая температура, и Лисбет надела черную вязаную шапочку и черные кожаные перчатки.
Главное здание состояло из двух этажей. Все окна нижнего ряда были заколочены фанерой, верхние по большей части разбиты. Кирпичный завод оказался куда более крупным зданием, чем она себе представляла, но выглядел невероятно ветхим. Никаких следов ремонта ей обнаружить не удалось. Здесь не было ни одной живой души, только посреди стоянки валялся использованный презерватив, а часть фасада носила следы нападения любителей граффити.
Лисбет обошла вокруг завода и обнаружила с задней стороны рухнувший флигель. Под конец она принялась растерянно изучать входную дверь в торце. Все двери в главное здание были заперты при помощи цепей и висячих замков, укреплены мощными железными болтами и защищены от взлома, и только замок на торце казался менее крепким и держался лишь на одном большом гвозде. «А, черт возьми, здание ведь принадлежит мне», — подумала Лисбет. Оглядевшись, она заметила в куче хлама тонкую металлическую трубу и воспользовалась ею как рычагом, чтобы сбить висячий замок.
Перед ней открылась лестница и вход в помещение первого этажа. Из-за заколоченных окон внутри было почти совсем темно, лишь по краям фанерных листов пробивались отдельные полоски света. Лисбет постояла несколько минут, пока глаза не привыкли к темноте, потом разглядела, что зал имеет метров сорок пять в длину и двадцать в ширину. Потолок подпирали массивные столбы, а все вокруг было забито всяким хламом — брошенными табуретками, старыми деталями оборудования и лесоматериалами. Старые печи кирпичного завода, похоже, демонтировали и вынесли. Их фундаменты превратились в заполненные водой бассейны, а на полу стояли огромные заплесневелые лужи. От хлама несло гнилью, и Лисбет наморщила нос.
Она развернулась и пошла вверх по лестнице. Второй этаж оказался сухим и состоял из двух расположенных одно за другим помещений, площадью примерно двадцать на двадцать и не менее восьми метров высотой. Окна находились на недоступном расстоянии, почти под крышей. Выглянуть в них было нельзя, но они хорошо освещали верхний этаж. Здесь, как и внизу, валялась масса хлама, в том числе десятки сложенных друг на друга упаковочных ящиков. Она потрогала один из них — сдвинуть ящик с места оказалось невозможно. На нем виднелась надпись: Machine parts 0-А77. Ниже располагался аналогичный текст по-русски: «Детали оборудования 0-А77». В первом зале она отметила наличие открытого товарного лифта.
Короче, это был склад какого-то оборудования, которое, ржавея без дела на старом кирпичном заводе, едва ли способно приносить сколько-нибудь солидный доход.
Лисбет прошла во второй зал и поняла, что именно здесь проводились ремонтные работы. Помещение оказалось заполнено хламом, ящиками и старой офисной мебелью, установленной странным лабиринтом. Одна секция пола была вынута и заменена новыми досками. Лисбет отметила, что ремонтные работы явно прервались чрезвычайно поспешно — тут по-прежнему валялись инструменты, торцовочная и рамная пилы, гвоздезабивной пистолет, гвоздодер, лом и ящики для инструментов. Она нахмурила брови: даже при внезапном окончании работ строительной компании следовало забрать оборудование. Однако ответ и на этот вопрос нашелся, когда, подняв отвертку, она увидела на ручке русские буквы. Залаченко импортировал инструмент, а возможно, и рабочую силу.
Лисбет подошла к торцовочной пиле и повернула выключатель. Загорелась зеленая лампочка. Электричество есть. Она вернула выключатель в прежнее положение.
В глубине зала имелось три двери в маленькие помещения — возможно, там располагалась контора. Лисбет попробовала ручку крайней двери и убедилась, что заперто. Оглядевшись, она вернулась к инструментам и принесла гвоздодер.
Дверь поддалась не сразу. В комнате было совершенно темно и пахло затхлым. Протянув руку, Лисбет нащупала выключатель и зажгла одиноко висевшую под потолком лампочку. Потом стала с изумлением оглядываться.
В комнате стояли три кровати с перепачканными матрасами, и еще три матраса лежали прямо на полу. Повсюду валялось грязное постельное белье. Справа имелась электроплитка, возле ржавого крана стояло несколько кастрюлек. В одном из углов находилось железное ведро, а рядом — рулон туалетной бумаги.
Тут кто-то жил. Явно несколько человек.
Лисбет вдруг заметила, что ручка с внутренней стороны двери отсутствует. По спине побежали мурашки.
В глубине комнаты стоял платяной шкаф. Она вернулась, открыла дверцы шкафа и увидела две дорожные сумки. Вытащив верхнюю, Лисбет обнаружила одежду и вытянула юбку с этикеткой на русском языке. Потом она нашла дамскую сумочку и вытряхнула содержимое на пол. Среди косметики и разной ерунды нашелся паспорт с фотографией темноволосой девушки лет двадцати. Написано все было по-русски, но Лисбет решила, что имя девушки Валентина.
Она медленно вышла из комнаты, полная ощущения де-жавю. Два с половиной года назад Лисбет Саландер уже доводилось осматривать аналогичное место преступления в одном из подвалов селения Хедебю. Женская одежда. Тюрьма. Она остановилась и надолго задумалась. Ее волновало, что паспорт и одежду оставили. Тут явно что-то не так.
Потом она вернулась обратно к инструментам и стала в них копаться, пока не отыскала мощный фонарь. Удостоверившись, что батарейки на месте, Лисбет спустилась на первый этаж и зашла в большой зал. Ей приходилось ступать прямо по лужам, стоявшим на полу, и ботинки постепенно промокали. По мере того как она продвигалась в глубь зала, отвратительный запах гнили усиливался. Она остановилась возле фундамента одной из бывших кирпичных печей. Он почти до краев был заполнен водой. Лисбет посветила фонарем на черную воду, но ничего различить не смогла. Поверхность воды была частично покрыта водорослями, превратившимися в зеленую слизь. Лисбет огляделась по сторонам и нашла трехметровый кусок стальной арматуры, сунула его в бассейн и пошевелила. Яма оказалась примерно полметра глубиной, и почти сразу Лисбет на что-то наткнулась. Буквально через несколько секунд на поверхность всплыло тело. Сперва показалось лицо — скалящаяся маска смерти и разложения. Лисбет задышала ртом и стала рассматривать лицо в свете фонаря. Это была женщина — возможно, владелица паспорта со второго этажа. С какой скоростью происходит разложение в холодной стоячей воде, она не знала, но предположила, что тело пролежало в бассейне довольно долго.
Внезапно она заметила, что на поверхности воды что-то движется. Какие-то личинки.
Лисбет опустила тело обратно в воду и продолжила орудовать стальным прутом. У края бассейна она наткнулась на что-то, что сочла еще одним телом. Оставив его в покое, она вытащила из ямы прут, бросила его на пол и остановилась возле бассейна в раздумьях.
Потом Лисбет Саландер снова поднялась на второй этаж и с помощью гвоздодера вскрыла среднюю дверь. Комната оказалась пустой — ее, похоже, вообще не использовали.
Лисбет подошла к третьей двери и уже приставила к нужному месту инструмент, но взламывать ее не потребовалось — дверь приоткрылась сама. Здесь оказалось не заперто. Лисбет толкнула в дверь гвоздодером и огляделась.
Площадь комнаты составляла примерно тридцать квадратных метров. Окна находились на нормальной высоте, и из них открывался вид на двор перед кирпичным заводом, Лисбет даже различила возвышающуюся над шоссе бензоколонку. Тут имелись кровать, стол и мойка с посудой. Потом она увидела на полу открытую сумку, а в ней деньги. Сделав два нетвердых шага, она осознала, что в комнате тепло — взгляд упал на стоявший на полу электрический обогреватель. Потом она увидела кофеварку, на которой горел красный огонек.
Лисбет резко развернулась, выскочила во внутренний зал, оттуда — во внешний и устремилась к выходу. В пяти шагах от лестницы она резко затормозила, обнаружив, что дверь на лестницу закрыта и на ней висит замок. Ее заперли. Она медленно обернулась и посмотрела по сторонам. Никого видно не было.
— Привет, сестренка, — услышала она сбоку веселый голос.
Лисбет повернула голову и увидела, как из-за ящиков с деталями оборудования появляется могучая фигура Рональда Нидермана.
В руках он держал штык-нож.
— Я очень надеялся снова с тобой повстречаться, — произнес Нидерман. — В прошлый раз встреча вышла чересчур короткой.
Лисбет огляделась.
— Бесполезно, — сказал Нидерман. — Мы с тобой одни, и единственный выход заперт.
Лисбет перевела взгляд на сводного брата и поинтересовалась:
— Как твоя рука?
По-прежнему улыбаясь, Нидерман поднял правую руку и продемонстрировал отсутствие мизинца.
— Туда попала инфекция. Пришлось его отпилить.
Рональд Нидерман страдал сильнейшей анальгезией и не мог ощущать боли. Лисбет рассекла ему руку лопатой около Госсеберги, за несколько секунд до того, как Залаченко выстрелил ей в голову.
— Надо было целиться тебе в башку, — безразлично проговорила Лисбет Саландер. — Какого черта ты здесь делаешь? Я думала, что ты еще несколько месяцев назад убрался за границу.
Он только улыбнулся вместо ответа.
Если бы Рональд Нидерман попытался ответить на вопрос Лисбет Саландер о том, что он делает на ветхом кирпичном заводе, у него, вероятно, ничего бы не получилось. Объяснить это он не мог даже себе самому.
Госсебергу он покидал с чувством освобождения. Он рассчитывал на то, что Залаченко мертв и фирма перейдет к нему. Себя же он считал прекрасным организатором.
Рональд Нидерман сменил машину в Алингсосе, затолкал перепуганную медсестру Аниту Касперссон в багажник и поехал в сторону Буроса. Никакого плана у него не было, и он импровизировал на ходу. Судьба Аниты Касперссон его не волновала. Останется она в живых или умрет, ему было безразлично, но он полагал, что от лишнего свидетеля необходимо отделаться. Где-то на подъезде к Буросу он вдруг решил, что сможет использовать ее иначе. Проехав сколько-то в южном направлении, он нашел пустынный лесной массив неподалеку от местечка Сеглора, потом привязал ее в каком-то сарае и бросил. Он рассчитывал на то, что она сможет через несколько часов отвязаться и направит полицию на юг. Если же она не освободится, а умрет от голода или холода, это не его забота.
На самом же деле Рональд Нидерман вернулся в Бурос и направился на восток, в сторону Стокгольма. Он поехал прямо в «Свавельшё МК», но в помещении клуба показываться не стал: к его досаде, Магге Лундин сидел за решеткой. Вместо этого он двинул домой к клубному приставу Хансу-Оке Валтари и потребовал от того помощи и укрытия. Валтари ему все организовал, направив его к Виктору Йоранссону, кассиру и финансовому директору клуба. Там он, правда, задержался только на несколько часов.
Теоретически Рональд Нидерман особых материальных затруднений не испытывал. Конечно, он оставил почти 200 000 крон в Госсеберге, но у него имелся доступ к значительно более крупным суммам, размещенным в фондах за границей. Проблема заключалась лишь в том, что ему страшно не хватало наличных. Йоранссон отвечал за деньги «Свавельшё МК», и Нидерман решил, что ему подворачивается удобный случай. Он без труда уговорил Йоранссона показать ему спрятанный в хлеву сейф и разбогател примерно на 800 000 крон наличными.
Вроде бы в доме присутствовала еще и женщина, но что именно он с ней сделал, Нидерман точно не помнил.
У Йоранссона он позаимствовал также машину, которая еще не успела засветиться в полиции, и двинул на север, предполагая воспользоваться одним из таллиннских паромов, отправлявшихся из Каппельшера.
Доехав до Каппельшера, он остановился на стоянке и заглушил мотор. Потом минут тридцать посидел, изучая обстановку. Всюду торчали полицейские.
Нидерман завел машину и просто поехал дальше, без всякого плана. Ему требовалось укрытие, где он смог бы на некоторое время затаиться. Подъезжая к Норртелье, он вдруг вспомнил о старом кирпичном заводе. С тех пор как год назад там проводились ремонтные работы, он этим зданием совершенно не интересовался. Кирпичный завод использовали братья Харри и Атхо Ранта, превратившие его в перевалочный пункт для торговли с Прибалтикой, но братья Ранта перебрались за границу еще тогда, когда журналист Даг Свенссон начал копать вокруг транспортировки шлюх. Завод пустовал.
Спрятав «сааб» Йоранссона в сарае позади завода, Нидерман забрался внутрь. Ему пришлось взломать одну из дверей на первом этаже, но он чуть ли не первым делом организовал себе резервный выход через отвалившуюся в торце фанеру. Сломанный висячий замок он позднее заменил. А затем обустроил себе комнату на втором этаже.
В тот же день, уже ближе к вечеру, до него через стены донеслись какие-то звуки. Поначалу он подумал, что это обычные привидения. Примерно час он просидел как на иголках, а потом вдруг поднялся, вышел в большой зал и прислушался. Было тихо, но он продолжал терпеливо ждать, пока вновь не услышал какое-то царапание.
Около мойки обнаружился ключ.
Рональд Нидерман был на редкость поражен, когда, открыв дверь, обнаружил двух русских шлюх. Они выглядели совершенно изможденными и явно просидели несколько недель без еды: после того как у них закончился пакет риса, они жили на одном чае и воде.
Одна из шлюх настолько обессилела, что не могла встать с кровати. Вторая оказалась в лучшей форме. Она говорила только по-русски, но ему хватило знания языка, чтобы понять, что она благодарит Бога и его за спасение. Упав на колени, она обвила руками его ноги, но он с изумлением отпихнул ее, вышел из комнаты и запер дверь.
Из найденных на кухне консервов он сварил суп и отнес им, а сам глубоко задумался. Нидерман не знал, что ему со шлюхами делать. Потихоньку силы к ним вернулись, и даже более изможденная женщина, та, что на кровати, пришла в себя. Весь вечер он их допрашивал и в конце концов установил, что эти женщины не шлюхи, а студентки, заплатившие братьям Ранта за возможность перебраться в Швецию. Им обещали вид на жительство и разрешение на работу. Они прибыли в Каппельшер в феврале, а оттуда их прямиком отвезли в здание склада и здесь заперли.
Нидерман помрачнел. Проклятые братья Ранта имели побочный доход, который утаивали от Залаченко. А потом, поспешно покидая Швецию, они просто-напросто забыли про этих женщин, а может, сознательно бросили на произвол судьбы.
Теперь возникал вопрос, как ему с ними поступить. Никаких оснований причинять им зло он не видел, однако отпускать их на свободу ему тоже не хотелось, поскольку в этом случае они, скорее всего, навели бы на кирпичный завод полицию. Отправить их обратно в Россию он не мог, ведь тогда ему пришлось бы везти их в Каппельшер, а это было слишком сложно. Темноволосая девушка по имени Валентина в обмен на помощь предложила ему секс. Секс его совершенно не интересовал, но само предложение автоматически превратило ее в шлюху. Все женщины шлюхи. Только и всего.
Через три дня ему надоели их постоянные мольбы, нытье и стук в стену. Ему хотелось, чтобы его оставили в покое, и он не видел никакого другого выхода. В результате он в последний раз отпер дверь и быстро покончил с этой проблемой. Попросив у Валентины прощения, он протянул руки и одним движением свернул ей шею между вторым и третьи позвонками. Затем подошел к блондинке, имени которой так и не узнал. Та лежала на кровати безучастно и никакого сопротивления не оказала. Тела он перенес на первый этаж и спрятал в заполненном водой бассейне, после чего наконец-то обрел своего рода покой.
Оставаться на кирпичном заводе Рональд Нидерман не планировал. Он намеревался только переждать здесь, пока уляжется самая страшная полицейская шумиха. Обрив голову и отпустив маленькую бородку, он сильно изменил внешность, а к тому же нашел почти подходящий по размеру комбинезон, оставленный кем-то из рабочих строительной компании. Надев комбинезон и забытую кепку, он сунул в карман складной метр и поехал на расположенную на холме бензоколонку за продуктами. Благодаря казне «Свавельшё МК» наличных у него было предостаточно. В магазинчике он появился под вечер и выглядел как самый обычный работяга, остановившийся на бензоколонке по пути домой. Никто, похоже, не обратил на него внимания, и у него вошло в привычку ездить за покупками раз или два в неделю. На бензоколонке с ним всегда любезно здоровались и вскоре уже стали узнавать.
Поначалу Нидерман уделял много времени защите от населявших здание призраков. Те прятались в стенах, а по ночам выбирались на свободу, и он слышал, как они бродят по залу.
Он сооружал в комнате баррикаду, но через несколько дней ему это надоело, и тогда он, вооружившись найденным в одном из кухонных ящиков штык-ножом, вышел из комнаты, чтобы встретиться с чудовищами. Необходимо было положить этому конец.
И они отступили — впервые в жизни ему удалось одержать над ними победу. Стоило ему приблизиться, как они бросились врассыпную, он видел, как их хвосты и бесформенные туши уползают за ящики и шкафы. Он заревел им вслед, и они пустились наутек.
Изумленный Нидерман вернулся в обжитую комнату и всю ночь просидел в ожидании, что призраки вернутся. На рассвете они предприняли новую атаку, и он еще раз вышел им навстречу, снова обратив врага в бегство. При этом он испытывал нечто среднее между паникой и эйфорией.
Всю жизнь эти существа преследовали его, выползая из темноты, и теперь он впервые почувствовал, что в силах дать им отпор. Больше он ничего не делал — только спал, ел, думал, и постепенно им овладело ощущение покоя.
Из дней складывались недели, и вот наступило лето. С помощью радиоприемника и вечерних газет он мог следить за тем, как охота на Рональда Нидермана потихоньку сходит на нет. Он с интересом прочел репортаж об убийстве Александра Залаченко и нашел забавным, что точку в жизни Залаченко поставил какой-то психопат. В июле он заинтересовался судом над Лисбет Саландер и был поражен, когда ее оправдали. Это казалось неправильным. Она на свободе, а ему приходится скрываться.
Он купил на бензоколонке «Миллениум» и прочел тематический номер о Лисбет Саландер, Александре Залаченко и Рональде Нидермане. Какой-то журналист по имени Микаэль Блумквист изобразил его патологическим убийцей и психопатом. Нидерман нахмурил брови.
Внезапно настала осень, а он все еще не двинулся с места. С наступлением холодов пришлось купить на той же бензоколонке электрообогреватель, но объяснить, почему не уезжает, Нидерман не мог.
Несколько раз во двор заявлялась молодежь и парковалась перед заводом, но в здание не вламывалась и покоя Нидермана не нарушала. В сентябре однажды во дворе остановилась машина, и какой-то мужчина в синей ветровке принялся разгуливать по участку, дергать за ручки дверей и что-то вынюхивать. Нидерман наблюдал за ним из окна второго этажа. Периодически что-то записывая в блокнот, мужчина слонялся вокруг зданий минут двадцать, а потом огляделся в последний раз, сел в свою машину и уехал. Нидерман вздохнул с облегчением. Он не имел представления о том, кем был этот мужчина и в чем состояло его дело, но создавалось впечатление, что тот осматривал недвижимость. То, что смерть Залаченко должна повлечь за собой опись имущества, Нидерману в голову не пришло.
Он много думал о Лисбет Саландер. Он не думал, что они еще когда-нибудь встретятся, но она внушала ему восхищение и ужас. Живых людей Рональд Нидерман не боялся, однако сводная сестра произвела на него неизгладимое впечатление. Еще никому не удавалось победить его таким образом, как ей. Она вернулась, несмотря на то что он закопал ее в могилу, вернулась и погналась за ним, а теперь каждую ночь преследовала его во сне. Просыпаясь в холодном поту, он понимал, что она пришла на смену его обычным призракам.
В октябре Нидерман решился: он не покинет Швеции, пока не отыщет сестру и не уничтожит ее. Никакого плана у него не было, но жизнь вновь обрела цель. Он не знал ни где сестра находится, ни как ее искать. А потому день за днем, неделю за неделей сидел у себя в комнате, на втором этаже кирпичного завода, уставившись в окно.
И вот однажды перед зданием вдруг остановилась красная «хонда» и оттуда, к его невероятному изумлению, вылезла Лисбет Саландер. Бог милостив, подумал он. Лисбет Саландер присоединится к тем женщинам в бассейне на первом этаже, чьи имена он уже успел позабыть. Ожидание позади, и теперь он наконец сможет двигаться по жизни дальше.
Оценив ситуацию, Лисбет Саландер поняла, что под контролем ее явно не держит. Ее мозг напряженно работал.
Когда Нидерман вдруг шагнул в ее сторону, она бросила в него гвоздодером, но он спокойно уклонился. Лисбет Саландер рванулась с места, поставила ногу на табуретку, вскочила на упаковочный ящик, а потом, как паук, забралась еще на два ящика выше. Остановившись на высоте примерно в четыре метра, она выжидающе посмотрела вниз, на Нидермана.
— Спускайся, — спокойно посоветовал он. — Тебе не удрать. Конец неизбежен.
Ее интересовало, нет ли у него какого-нибудь стрелкового оружия — вот это создало бы проблему.
Он наклонился, поднял стул и запустил им в Лисбет, но не попал. Нидерман вдруг явно рассердился. Опираясь на табуретку, он полез следом за Лисбет. Она подождала, пока он не оказался почти на одном уровне с ней, а затем, сделав два скачка, оттолкнулась, перепрыгнула через проход и приземлилась на ящик, стоявший на несколько метров дальше, слезла на пол и схватила гвоздодер.
Нидерман был довольно ловок, но знал, что при его весе прыжки с ящиков чреваты переломом ног. Поэтому слезать следовало осторожно и методично — за свою жизнь он привык, что управление телом стоит ему некоторого труда. Нидерман уже почти достиг пола, когда услышал позади себя шаги и едва успел развернуться. Удар гвоздодера он успел парировать плечом, но при этом выронил штык-нож.
Нанеся удар, Лисбет гвоздодер сразу выпустила, но времени поднимать штык-нож у нее не было, поэтому она оттолкнула его ногой подальше, вдоль ряда табуреток, уклонилась от удара огромного кулака и вновь забралась на ящики по другую сторону центрального прохода. Уголком глаза заметив, что Нидерман уже тянется к ней, она молниеносно подтянула ноги. Ящики стояли в два ряда — в три яруса вдоль центрального прохода и в два с внешней стороны. Лисбет спустилась на высоту второго яруса, уперлась спиной и изо всех сил надавила ногами. Ящик весил, вероятно, не меньше 200 килограммов, но все же ей удалось его сдвинуть и свалить в центральный проход.
Нидерман увидел ящик и едва успел броситься в сторону. Угол ящика ударил его в грудь, но никаких увечий не причинил. Нидерман остановился и с удивлением понял, что она действительно оказывает сопротивление. Он опять полез за ней, и, как только его голова поднялась к третьему ярусу, Лисбет ударила его ногой в лоб. Он закряхтел, но продолжал лезть. Лисбет Саландер мгновенно перепрыгнула на другую сторону центрального прохода, сразу перевалилась через край ящика и исчезла из поля зрения. Он услышал ее шаги и увидел, как она мелькнула в дверях на пути во внутренний зал.
Лисбет Саландер озиралась, прикидывая свои возможности.
Ей нужно оружие.
Пистолет. Автомат. Бронебойно-трассирующий снаряд. Противопехотная мина.
Черт возьми, что угодно.
Но ничего подобного в ее распоряжении не имелось.
Она огляделась.
Никакого оружия.
Только инструменты.
Оружие… или укрытие. Внезапно она замерла.
Нидерман не спешил. Он знал, что выход перекрыт и что рано или поздно он сестру настигнет. Но она, несомненно, представляет опасность. Она все-таки дочь Залаченко. Получать травмы ему не хотелось, и он предпочел подождать, пока она выбьется из сил.
Остановившись на пороге внутреннего зала, он оглядел кучи инструментов, половиц и мебели, но ее нигде не обнаружил.
— Я знаю, что ты здесь. Я тебя все равно найду.
Рональд Нидерман замер и прислушался, но уловил лишь звук собственного дыхания. Она спряталась. Он улыбнулся: она бросает ему вызов. Брат и сестра играют в прятки, как мило. Потом он вдруг услышал предательское шуршание, доносившееся откуда-то из центра старого зала. Он повернул голову, но поначалу не смог определить, откуда доносится звук. Затем вновь улыбнулся. На полу, чуть в стороне от остального хлама, стоял деревянный верстак метров пять в длину, на нем возвышался ряд ящиков, а внизу имелся шкафчик с раздвижными дверцами.
Нидерман подошел к шкафчику сбоку и заглянул за него, чтобы убедиться, что она не пытается его обмануть. Пусто.
Она спряталась в шкафу. Какая глупость.
Он отодвинул первую дверцу, закрывавшую левую секцию.
Сразу послышалось движение — в шкафу явно кто-то перемещался. Звук доносился из средней секции. Нидерман сделал два быстрых шага и с торжествующим видом откинул дверцу в сторону.
Пусто.
Потом он услышал серию резких хлопков, напоминавших пистолетные выстрелы. Звук раздался столь неожиданно, что он даже не сразу понял, откуда он исходит. Нидерман завертел головой, потом ощутил странное давление на левую ногу. Боли он не чувствовал. Опустив взгляд, он как раз успел увидеть, как рука Лисбет Саландер переместила гвоздезабивной пистолет к его правой ноге.
Она находилась под шкафом.
Как парализованный, он простоял несколько секунд, а она за это время успела приставить дуло к его ботинку и прострелить ему ногу еще пятью семидюймовыми гвоздями.
Он попробовал пошевелиться.
Потратив впустую несколько драгоценных секунд, он понял, что его ступни прикованы к новому дощатому полу. Лисбет Саландер вновь перенесла гвоздезабивной пистолет к левой ноге, и раздался звук, напоминающий автоматную стрельбу очередями. Пока Нидерман раздумывал, она для верности всадила ему в ноги еще четыре семидюймовых гвоздя.
Он потянулся вниз, пытаясь схватить Лисбет Саландер за руку, но сразу потерял равновесие. Правда, ему удалось удержаться на ногах, опершись о шкаф, а пистолет тем временем продолжал разряжаться:
Внезапно Рональд Нидерман взвыл от ярости и вновь потянулся к руке Лисбет Саландер.
Из своего укрытия под шкафом она заметила, что его брючины задираются, сигнализируя о том, что он наклоняется, и бросила свое оружие. На глазах у Рональда Нидермана ее рука со змеиной быстротой исчезла под шкафчиком прежде, чем он успел ее коснуться.
Он потянулся за пистолетом, но, когда он уже почти достал его, Лисбет Саландер утянула шнур под шкаф.
Расстояние между шкафом и полом составляло около двадцати сантиметров. Навалившись со всей силы, Нидерман опрокинул шкаф и увидел Лисбет Саландер — она смотрела на него снизу удивленными глазами и с оскорбленным выражением лица. Повернув гвоздезабивной пистолет, она выстрелила с расстояния в полметра и всадила несколько гвоздей ему прямо в голень.
В следующее мгновение Лисбет бросила пистолет, молниеносно откатилась от Нидермана и вскочила на ноги уже вне пределов его досягаемости. Отступив на два метра, она остановилась.
Рональд Нидерман попытался сдвинуться с места, покачнулся и замахал руками в воздухе, пытаясь вновь обрести равновесие. Наконец ему это удалось, и он в бешенстве наклонился.
На этот раз ему удалось достать пистолет. Он поднял его и направил дуло на Лисбет Саландер. Нажал на курок.
Ничего не произошло. Он растерянно посмотрел на пистолет. Потом опять поднял взгляд на Лисбет Саландер. Та спокойно показала ему вилку шнура. Он в бешенстве швырнул пистолет прямо в нее, но она молниеносно уклонилась в сторону.
Затем она снова вставила вилку в розетку удлинителя и подтянула шнур к себе.
Нидерман посмотрел в ничего не выражающие глаза Лисбет Саландер и почувствовал внезапное удивление. Он уже понял, что она его победила.
Лисбет Саландер уселась перед ним на стул с отломанной спинкой, пытаясь понять, удастся ли ему сойти с места. Поскольку боли он испытывать не мог, вопрос заключался лишь в том, хватит ли ему сил протащить шляпки гвоздей прямо сквозь ступни. Минут десять она сидела, не шевелясь, и наблюдала за его борьбой. Все это время ее глаза совершенно ничего не выражали.
Потом она встала, обошла вокруг него и приставила гвоздезабивной пистолет ему к позвоночнику, у самого основания шеи.
Лисбет Саландер напряженно думала. Стоящий перед ней мужчина завозил в Швецию женщин партиями и мелким оптом, потом накачивал наркотиками, избивал, убивал и продавал. Он убил по меньшей мере восемь человек, включая полицейского в Госсеберге и кассира из «Свавельшё МК». Она представления не имела, сколько еще жизней на совести у ее сводного брата, но благодаря ему за ней гонялись по всей Швеции, как за бешеной собакой, обвиняя в трех из совершенных им убийств.
Она не отрывала пальца от спусковой кнопки.
Он убил Дага Свенссона и Миа Бергман.
Вместе с Залаченко он убивал и закапывал в могилу в Госсеберге ее саму. И теперь он вернулся, чтобы ее снова убить.
Можно было разозлиться и за меньшее.
Она не видела причин оставлять его в живых. Он ненавидел ее со страстью, которой ей было не понять. Что произойдет, если она передаст его в руки полиции? Судебный процесс? Пожизненное заключение? Когда его отпустят из тюрьмы на побывку? Как скоро он сумеет сбежать? Теперь, когда отца наконец больше нет, — сколько еще лет ей придется жить с оглядкой и ждать того дня, когда внезапно снова объявится братец? Она ощущала в руке тяжесть пистолета и понимала, что можно покончить с этим раз и навсегда.
Она прикусила нижнюю губу.
Лисбет Саландер не боялась ни людей, ни предметов. Она считала, что ей не хватает чего-то, возможно, воображения, заставляющего людей ясно видеть неприятные последствия и бояться их, и это служило неким доказательством того, что у нее в голове и впрямь что-то не совсем так.
Рональд Нидерман ее ненавидел, и она отвечала ему такой же непримиримой ненавистью. Он стоял в одном ряду с мужчинами типа Магге Лундина, Мартина Вангера, Александра Залаченко и еще десятка подлецов, которым, по ее мнению, вообще было не место среди живых. Она бы с удовольствием собрала их всех на каком-нибудь необитаемом острове и шарахнула ядерной бомбой.
Но убийство? Стоит ли игра свеч? Что будет с ней, если она его убьет? Насколько велик шанс, что убийство не раскроют? Чем она готова пожертвовать ради удовольствия выстрелить из гвоздезабивного пистолета в последний раз?
Она сможет сослаться на самозащиту и право на необходимую оборону… нет, едва ли, учитывая его прибитые к дощатому полу ступни.
Внезапно она подумала о Харриет Вангер, которую тоже истязали отец с братом. Ей вспомнился разговор с Микаэлем Блумквистом, когда она резко осудила Харриет Вангер и возложила на нее ответственность за то, что ее брат Мартин Вангер остался безнаказанным и смог продолжать год за годом совершать убийства.
— А что бы сделала ты? — спросил тогда Микаэль.
— Убила бы дьявола, — ответила она с убежденностью, исходившей из глубины ее холодной души.
А теперь она оказалась в точно такой же ситуации, как в свое время Харриет Вангер. Скольких еще женщин убьет Рональд Нидерман, если она оставит его в живых? Она теперь полноправный член общества и несет ответственность за свои поступки. Сколько лет жизни она готова принести в жертву? Сколькими годами не захотела пожертвовать Харриет Вангер?
Потом ей стало слишком тяжело держать гвоздезабивной пистолет приставленным к позвоночнику Нидермана, даже двумя руками.
Лисбет опустила оружие. Это движение словно бы вернуло ее к действительности, и она расслышала, что Рональд Нидерман что-то бессвязно бормочет. Говорил он по-немецки — о дьяволе, который явился, чтобы его забрать.
Вдруг она осознала, что он разговаривает не с ней, а с кем-то, кого вроде бы видит в другом конце помещения. Она повернула голову и проследила за его взглядом — там никого не было. Она почувствовала, как у нее поднимаются волосы на затылке.
Потом Лисбет развернулась, взяла лом, вышла во внешний зал и отыскала свою сумку. Наклоняясь, чтобы ее поднять, она увидела на полу штык-нож. Перчатки она так и не снимала и прямо в них подняла оружие.
Немного поколебавшись, она положила штык-нож на видном месте, в центральном проходе между ящиками. Ей потребовалось три минуты, чтобы при помощи лома сбить висячий замок, запиравший выход.
Лисбет долго сидела в машине, погрузившись в раздумья. Под конец она открыла мобильный телефон и минуты через две отыскала номер здания клуба «Свавельшё МК».
— Да, — услышала она голос на другом конце.
— Ниеминена, — сказала она.
— Подождите.
Через три минуты исполняющий обязанности главы клуба «Свавельшё МК» Сонни Ниеминен ответил:
— Кто это?
— Тебя это не касается, — ответила Лисбет таким тихим голосом, что Ниеминен едва разобрал слова и не мог даже определить, звонит ему мужчина или женщина.
— Вот как. Чего же тебе надо?
— Ты хочешь получить наводку на Рональда Нидермана.
— Разве?
— Не болтай ерунды. Ты хочешь знать, где он, или нет?
— Я слушаю.
Лисбет описала ему дорогу к бывшему кирпичному заводу около Норртелье и сказала, что Нидерман пробудет там достаточно долго, чтобы Ниеминен, если поторопится, успел его застать.
Закрыв мобильный телефон, она завела машину и доехала до бензоколонки, расположенной по другую сторону шоссе, где остановилась так, чтобы ей был хорошо виден кирпичный завод.
Ждать пришлось более двух часов. Около половины второго она заметила фургон, медленно проехавший по находившемуся чуть ниже нее шоссе. Он остановился у обочины, подождал минут пять, развернулся и двинулся к заводу. Начинало смеркаться.
Лисбет открыла бардачок, достала бинокль «Минолта 2x8» и увидела, что фургон паркуется. Она разглядела Сонни Ниеминена, Ханса-Оке Валтари и еще троих незнакомых. Видимо, это были кандидаты в члены клуба — Ниеминену приходилось организовывать деятельность заново.
Когда Сонни Ниеминен с сообщниками отыскали в торце открытую дверь, Лисбет снова открыла мобильный телефон, составила сообщение и отправила его в центральное отделение полиции Норртелье.
УБИЙЦА ПОЛИЦЕЙСКОГО Р. НИДЕРМАН НАХОДИТСЯ НА СТАРОМ КИРПИЧНОМ ЗАВОДЕ РЯДОМ С БЕНЗОКОЛОНКОЙ ОКОЛО ШЕДЕРИДА. ЕГО СЕЙЧАС УБИВАЮТ С. НИЕМИНЕН & ЧЛЕНЫ «СВАВЕЛЬШЁ МК». НА 1-М ЭТАЖЕ В БАССЕЙНЕ МЕРТВАЯ ЖЕНЩИНА.
Никакого движения возле завода видно не было.
Лисбет засекла время.
Ожидая результатов, она достала из телефона СИМ-карту и уничтожила ее, разрезав на маленькие кусочки маникюрными ножницами, потом опустила боковое стекло и выбросила обрезки. В телефон она вставила новую СИМ-карту, вынув ее из бумажника. Она пользовалась картами фирмы «Комвик», отследить которые и установить владельца было почти невозможно. Позвонив в «Комвик», она положила на новую карту 500 крон.
Через одиннадцать минут к заводу со стороны Норртелье завернула патрульная машина, без сирены, но с маячком, и остановилась на подъездной дороге. Примерно через минуту прибыли еще две полицейские машины. Посовещавшись, они сплоченной группой рванули к кирпичному заводу и припарковались рядом с фургоном Ниеминена. Лисбет подняла бинокль и увидела, что один из полицейских вынул рацию и передает куда-то номер фургона. Полицейские оглядывались по сторонам, но выжидали. Две минуты спустя на большой скорости подъехала еще одна патрульная машина.
Лисбет вдруг поняла, что все наконец позади.
История, начавшаяся в день ее рождения, завершилась на кирпичном заводе.
Она свободна.
Когда полицейские получили у патруля дополнительное оружие, надели бронежилеты и стали рассредоточиваться по территории завода, Лисбет Саландер зашла в здание бензоколонки и купила стаканчик кофе с завернутым в полиэтиленовую пленку бутербродом. Ела она, стоя за столиком импровизированного кафе.
Когда Лисбет вернулась к машине, уже стемнело. Открывая дверцу, она услышала с другой стороны шоссе два отдаленных хлопка, которые посчитала выстрелами из огнестрельного оружия. Она увидела, что несколько темных фигур — вероятно, полицейских — стоят, прижавшись к фасаду поблизости от торцового входа. Донесся звук сирены — со стороны Упсалы приближалась еще одна патрульная машина. У обочины остановились несколько легковых автомобилей, водители наблюдали за представлением.
Лисбет завела темно-красную «хонду», вывернула на шоссе Е18 и направилась домой, в Стокгольм.
В семь часов вечера Лисбет Саландер, к своему безграничному раздражению, услышала звонок в дверь. Она лежала в ванне, и от воды еще поднимался пар. По большому счету позвонить в эту дверь мог только один человек.
Поначалу она решила игнорировать визит, но, когда на звонок нажали в третий раз, она вздохнула и обмоталась купальной простыней. Выпятив нижнюю губу, Лисбет вышла в холл. Вода капала с нее на пол.
— Привет, — сказал Микаэль Блумквист, когда она открыла дверь.
Лисбет не ответила.
— Ты слушала новости?
Она помотала головой.
— Я подумал, что, возможно, тебе будет интересно узнать, что Рональд Нидерман мертв. Его сегодня в Норртелье убила компания из «Свавельшё МК».
— Неужели? — сдержанно сказала Лисбет Саландер.
— Я разговаривал с дежурным из Норртелье. Похоже, там состоялась какая-то внутренняя разборка. Нидермана явно пытали, а потом закололи штык-ножом. Там обнаружили сумку с несколькими сотнями тысяч крон.
— Вот как.
— Компанию из «Свавельшё» арестовали прямо на месте. Они к тому же оказали сопротивление. Завязалась перестрелка, и полиции пришлось вызывать армейское подкрепление из Стокгольма. Компания капитулировала сегодня около шести вечера.
— Ага.
— Твоего старого знакомого по Сталлахрольму Сонни Ниеминена пристрелили. Он совершенно вышел из себя и пытался отстреливаться, чтобы вырваться на свободу.
— Хорошо.
Несколько секунд они стояли молча, глядя друг на друга через приоткрытую дверь.
— Я помешал? — спросил Микаэль Блумквист.
Она пожала плечами:
— Я лежала в ванне.
— Вижу. Составить тебе компанию?
Она взглянула на него сердито.
— Я не имел в виду — в ванне. Я принес бейглы, — сказал он, приподняв пакет. — А еще я купил кофе эспрессо. Раз у тебя на кухне стоит кофеварка Jura Impressa Х7, тебе следует, по крайней мере, научиться ею пользоваться.
Лисбет подняла брови. Она не знала, испытывает она разочарование или облегчение.
— Только составить компанию? — спросила она.
— Именно, — подтвердил он. — Я — хороший друг, пришедший навестить своего доброго друга. Если меня, конечно, хотят видеть.
Лисбет несколько секунд поколебалась. В течение двух лет она старалась держаться от Микаэля Блумквиста как можно дальше. Тем не менее он, казалось, все время прилипал к ее жизни, словно жевательная резинка к подметке, либо в Сети, либо в реальности. В Сети все шло хорошо — там он проявлялся всего лишь в виде букв на экране. В реальной жизни, стоя на пороге, он по-прежнему оставался дьявольски привлекательным мужчиной. И ему были известны ее тайны, точно так же, как его тайны ей.
Она посмотрела на него и отметила, что никаких чувств к нему больше не питает. Во всяком случае, никаких этаких чувств.
В течение прошедшего года он действительно вел себя как настоящий друг.
Она ему доверяет. Возможно. И в то же время ее страшно раздражает то, что почти единственным человеком, кому она доверяет, является тот, с которым она не хочет видеться. Внезапно она решилась. Глупо притворяться, будто его не существует. Ведь его вид больше не причиняет ей боли.
Она распахнула дверь и снова впустила его в свою жизнь.
David Lagercrantz
Det som inte dödar oss
Det som inte dödar oss © David Lagercrantz, first published by Norstedts, Sweden, in 2015.
© Савицкая А. В., перевод на русский язык, 2014
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015
Год назад, на рассвете
Эта история начинается со сна, причем не слишком примечательного. Всего лишь рука, которая ритмично и истово бьет по матрасу в старой комнате на улице Лундагатан.
Тем не менее сон вынуждает Лисбет Саландер встать с постели при первых проблесках рассвета. Она садится за компьютер и начинает охоту.
АНБ, Агентство национальной безопасности, является федеральной организацией, подчиняющейся Министерству обороны США. Ее штаб-квартира располагается в Форт-Миде, штат Мэриленд, вдоль шоссе Патаксент.
С момента основания в 1952 году АНБ занимается радиоэлектронной разведкой — на сегодняшний день, прежде всего, в области Интернета и телефонного трафика. Организация раз за разом получала все большие полномочия и в настоящее время ежедневно контролирует более двадцати миллиардов разговоров и писем.
Франс Бальдер всегда считал себя плохим отцом.
Несмотря на то, что Августу уже исполнилось восемь, он еще даже толком не пробовал брать на себя роль отца, да и сейчас трудно было утверждать, что эта задача ему особенно по душе. Но он считал это своим долгом. Мальчику явно плохо приходилось у его бывшей жены и ее проклятого мужа, Лассе Вестмана.
Поэтому Франс Бальдер, уволившись с работы в Силиконовой долине, прилетел домой и теперь в состоянии, близком к шоковому, стоял в аэропорту Арланда, ожидая такси. Погода была адская. Шквалистый ветер хлестал его по лицу дождем, и Бальдер в сотый раз задумался над тем, правильно ли поступил.
Такой эгоцентричный псих, как он, собрался стать полноценным отцом — ну не безумие ли? С таким же успехом Франс мог бы взяться за работу в зоопарке. Он ничего не знал о детях и почти ничего не знал о жизни вообще. И, что самое удивительное, его никто об этом не просил. Ему не звонили ни мама, ни бабушка, его не умоляли и не призывали взять ответственность на себя.
Решение он принял сам и теперь намеревался, вопреки старому постановлению суда об опеке, без всякого предупреждения просто прийти к бывшей жене и забрать сына к себе. Наверняка разразится скандал. Ему наверняка достанется по первое число от проклятого Лассе Вестмана. Однако теперь уже ничего не поделаешь, и он вскочил в такси. Женщина-водитель истово жевала резинку и всячески пыталась завязать с ним беседу. У нее ничего бы не получилось даже в один из его лучших дней. Болтать Франс Бальдер не любил.
Он просто сидел на заднем сиденье в мыслях о сыне и обо всем произошедшем за последнее время. Август был не единственной или даже не главной причиной того, что он уволился из «Солифона». Вся его жизнь находилась на стадии перелома, и на мгновение он задумался над тем, хватит ли у него сил. По пути в район Васастан он вдруг почувствовал себя совершенно обескровленным, но подавил порыв на все наплевать. Отступать было нельзя.
На улице Торсгатан Франс Бальдер расплатился, вынул из такси багаж и оставил его в подъезде, а с собой наверх взял только пустую дорожную сумку с красочной картой мира, которую купил в международном аэропорту Сан-Франциско. Перед дверью в квартиру остановился, тяжело дыша, закрыл глаза и стал представлять себе все возможные сцены скандалов и безумия. «Да и кто, собственно, сможет их осудить?» — подумал он. Нормальный человек не должен ни с того ни с сего являться и выдергивать ребенка из привычной среды, а уж тем более отец, все участие которого раньше сводилось лишь к переводу денег на банковский счет. Но ситуация представлялась ему экстраординарной, поэтому, как бы ему ни хотелось сбежать, Франс расправил грудь и позвонил.
Поначалу никто не ответил. Затем дверь распахнулась, и на пороге предстал Лассе Вестман. У него были выразительные голубые глаза, мощная грудь и огромные ручищи, словно созданные для того, чтобы наносить людям увечья, благодаря чему его часто приглашали играть в кино гнусных типов, хотя ни одна из его ролей — в этом Франс Бальдер был убежден — не отличалась такой гнусностью, как та, которую он играл в жизни.
— О, Господи, — произнес Лассе. — Ничего себе. К нам пожаловал гений собственной персоной.
— Я здесь, чтобы забрать Августа, — сказал Бальдер.
— Что?
— Ларс, я намерен забрать его с собой.
— Ты, наверное, шутишь.
— Я никогда еще не был так серьезен.
Тут из расположенной слева комнаты появилась его бывшая жена Ханна, правда, уже не такая красивая, как раньше. Она пережила слишком много несчастий и к тому же, вероятно, злоупотребляла сигаретами и алкоголем. Тем не менее у него сжалось сердце от неожиданно нахлынувшей нежности, особенно когда он заметил у нее на шее синяк и почувствовал, что она все-таки хочет сказать ему что-то приветливое. Но Ханна даже не успела открыть рот.
— С чего это ты вдруг решил проявить заботу? — спросил Вестман.
— Потому что уже хватит. Августу необходим надежный дом.
— И ты сможешь ему его предоставить, гениальный изобретатель? Ведь ты же никогда ничего не делал, только пялился в компьютер.
— Я изменился, — ответил он, почувствовав себя жалким, причем не только из-за сомнений в том, что хоть сколько-нибудь изменился.
К тому же Франс задрожал, когда к нему приблизилась мощная фигура Лассе Вестмана, с трудом сдерживавшего злость. Стало убийственно ясно, что ему будет нечего противопоставить, если этот псих набросится на него, и что вся идея, от начала до конца, была чистым безумием. Но, как ни странно, вместо вспышки ярости или какой-нибудь сцены последовали лишь мрачная усмешка и слова:
— Так это же здорово!
— Что ты имеешь в виду?
— Что самое время, правда, Ханна? Наконец-то господин Занят собрался проявить немного чувства ответственности. Браво, браво! — продолжил Лассе, театрально хлопая в ладоши.
Задним числом Бальдера больше всего напугало именно это — то, с какой легкостью они отпустили мальчика. Позволили забрать его, не протестуя, разве что чисто символически. Возможно, они рассматривали Августа исключительно как бремя. Откуда Франсу было знать? Ханна периодически бросала на него непонятные взгляды, руки у нее дрожали, зубы были стиснуты. Но она задала слишком мало вопросов. Ей следовало устроить перекрестный допрос, высказать тысячу требований и наставлений, волноваться из-за того, что у мальчика нарушится привычная жизнь…
— Ты уверен? Ты справишься? — лишь спросила она.
— Я уверен, — ответил он, после чего они пошли в комнату Августа, где Франс увидел его впервые за год с лишним и устыдился.
Как он мог бросить такого мальчика? Такого удивительно красивого, с пышными кудрявыми волосами, худенького, с серьезными голубыми глазами, полностью погруженными в огромный пазл с изображением парусника… Весь облик сына, казалось, кричал: «Не мешайте мне!», и Франс просто медленно подошел к нему, словно приблизился к незнакомому и непредсказуемому существу.
Однако ему удалось отвлечь мальчика, убедить дать руку и вывести его в коридор. Этого Франсу не забыть никогда. Что Август подумал? На что рассчитывал? Он не взглянул ни на него, ни на мать и, естественно, проигнорировал прощальные слова и взмахи рук. Просто удалился с Франсом в лифте. Только и всего.
Август был аутистом. Вероятно, у него также имелись серьезные отклонения в умственном развитии, хотя однозначного подтверждения они не получили, и, глядя на него со стороны, можно было заподозрить обратное. Благодаря изысканному сосредоточенному личику мальчик излучал королевское величие или, по крайней мере, ауру, говорившую о том, что он не видит смысла в общении с окружающим миром. Однако при ближайшем рассмотрении становилось заметно, что взгляд у него словно бы с пеленой, и к тому же он пока еще не произнес ни единого слова.
Тем самым он не оправдал прогнозов, полученных в двухлетнем возрасте. В то время врачи считали, что Август, скорее всего, принадлежит к меньшинству детей-аутистов, обладающих нормальными способностями, и при проведении интенсивной поведенческой терапии у него все-таки имеются довольно хорошие предпосылки. Однако их надежды совершенно не оправдались, и, по правде говоря, Франс не знал, что произошло со всеми деньгами, предназначенными для помощи и поддержки, или даже с обучением мальчика в школе. Бальдер жил в собственном мире, сбежал в США и угодил в конфликтные отношения со всеми сразу.
Он поступил, как идиот. Но теперь ему предстояло вернуть долг и позаботиться о сыне, и он с жаром принялся за дело. Заказал медицинские карты, обзвонил специалистов и педагогов — и быстро понял, что деньги, которые он посылал, тратились не на Августа, а разошлись на что-то другое; наверняка на загулы и карточные долги Лассе Вестмана. Мальчика, похоже, в основном оставляли плыть по течению, позволяя ему закоснеть в навязчивых привычках, и, вероятно, подвергали намного худшим вещам, что стало одной из причин возвращения Франса домой.
Ему позвонил один из психологов, чтобы выразить беспокойство по поводу таинственных синяков на теле мальчика, и Франс тоже обратил на них внимание. Они присутствовали у Августа повсюду — на руках и ногах, на груди и на плечах. По словам Ханны, синяки появились в результате собственных припадков мальчика, когда тот метался то туда, то сюда, и Бальдеру действительно довелось наблюдать один из таких припадков уже на второй день, что напугало его до безумия. Однако, по его мнению, синяки имели какое-то иное происхождение.
Заподозрив насилие, он обратился за помощью к терапевту и бывшему полицейскому, которых знал лично, и хотя те не смогли с полной уверенностью подтвердить его подозрения, Бальдер еще больше заволновался и написал ряд официальных писем и заявлений. О мальчике он чуть ли не позабыл. Забыть о нем было на редкость легко. Август в основном сидел на полу в комнате с выходящими на море окнами, которую обустроил для него Франс на вилле в Сальтшёбадене[229], и складывал пазлы, безнадежно трудные пазлы, состоящие из сотен кусочков, которые он виртуозно составлял вместе только для того, чтобы сразу опять разбросать их и начать все заново.
Поначалу Франс смотрел на него с восхищением. Это было все равно, что наблюдать за работой великого художника, и иногда у него возникала иллюзия, что мальчик в любой момент поднимет глаза и скажет ему что-нибудь совершенно взрослое. Но Август не произносил ни слова, а если поднимал голову от пазла, то смотрел мимо него в сторону окна и отражавшегося в воде солнечного света, и в конце концов Франс оставил его в покое. Август получил возможность сидеть в одиночестве, и, честно говоря, Франс редко выводил его на улицу, даже в сад.
Чисто формально Бальдер не имел права заботиться о мальчике и не хотел чем-либо рисковать, прежде чем наведет порядок в юридической стороне вопроса, поэтому все покупки, приготовление еды и уборку он препоручил домоправительнице Лотти Раск. По этой части Франс силен не был. Он хорошо разбирался в компьютерах и алгоритмах, но больше почти ни в чем, и чем дальше, тем больше занимался ими и перепиской с адвокатами, а по ночам спал так же плохо, как в США.
Вскоре ему предстояли вызовы в суд и разные бури, и по вечерам он выпивал бутылку красного вина, обычно «Амароне», но помогало это лишь на короткое время. Чувствовал он себя все хуже и мечтал о том, чтобы раствориться в воздухе или скрыться в каком-нибудь гостеприимном месте у черта на куличках. Но вот в одну ноябрьскую субботу кое-что произошло. Вечер выдался ветреный и холодный, они с Августом шли по улице Рингвэген в районе Сёдер[230] и мерзли.
Перед этим они ужинали у Фарах Шариф, на Цинкенс-вэг, и Августу давно пора было спать. Но ужин затянулся, и Бальдер излишне разговорился. Фарах Шариф обладала способностью вызывать людей на откровенность. Они с Франсом знали друг друга еще по лондонскому Империал-колледжу, где вместе изучали компьютерные науки, а на сегодняшний день Фарах была одной из немногих в стране, кто соответствовал уровню Франса или, по крайней мере, мог достаточно хорошо следить за ходом его мыслей, и для него было невероятным освобождением встретиться с понимающим человеком.
Впрочем, она ему еще и нравилась, однако, несмотря на неоднократные попытки, ему так и не удалось ее соблазнить. Соблазнять женщин Бальдер умел плохо. Но на этот раз ему на прощание досталось объятие, почти поцелуй, и Франс расценил это как большой успех, о чем он и думал, когда они с Августом проходили мимо стадиона «Цинкенсдамм». Франс решил, что в следующий раз наймет няню и тогда, возможно… Как знать?
Неподалеку лаяла собака. Позади него кричала женщина — то ли от возмущения, то ли от радости, сразу не разберешь, — но он смотрел в сторону улицы Хурнсгатан и перекрестка, где намеревался поймать такси или сесть на метро, чтобы доехать до Шлюза[231]. В воздухе запахло дождем, светофор у перехода переключился на красный, на другой стороне улицы остановился потрепанный мужчина лет сорока, показавшийся Франсу смутно знакомым.
В этот момент Бальдер взял Августа за руку. Ему хотелось убедиться в том, что сын не сошел с тротуара, и тут он почувствовал: рука была напряжена так, будто мальчик на что-то сильно среагировал. Кроме того, его глаза стали пронзительными и ясными, словно с них, как от взмаха волшебной палочки, спала пелена, и вместо того, чтобы неотрывно смотреть внутрь, в собственные завихрения, Август видел в переходе и перекрестке нечто более глубокое и важное, чем остальные, поэтому Франс решил не обращать внимания на загоревшийся зеленый свет.
Он дал сыну постоять и понаблюдать за развитием событий, и непонятно почему его вдруг охватило сильное душевное волнение, что показалось ему странным. Всего лишь взгляд и только, причем не слишком светлый или радостный. Тем не менее он напомнил Франсу о чем-то далеком, забытом, дремавшем в его памяти, и впервые за долгое время собственные мысли показались ему по-настоящему обнадеживающими.
Микаэль Блумквист поспал всего пару часов, но лишь потому, что слишком зачитался детективом Элизабет Джордж. Конечно, это было не особенно разумно. В первой половине дня журнальный гуру Уве Левин из медиахолдинга «Сернер Медиа» собирался представлять «Миллениуму» свою программу, и Микаэлю следовало быть отдохнувшим и готовым к бою.
Однако проявлять разумность ему совершенно не хотелось. Он чувствовал, что ему все надоело. Блумквист нехотя встал и приготовил необычно крепкий капучино в «Jura Impressa X7» — кофеварке, доставленной ему однажды домой с запиской: «Ты скажешь: я все равно не смогу ею пользоваться», но стоявшей теперь у него на кухне, подобно памятнику лучшим временам. С приславшим кофеварку человеком у него на сегодняшний день не было никаких контактов, да и работа не слишком стимулировала их.
В прошедшие выходные он даже раздумывал, не заняться ли ему чем-нибудь другим — довольно глобальная идея для такого человека, как Микаэль Блумквист. «Миллениум» был его жизнью и страстью, и многие из лучших и наиболее драматических событий его жизни были непосредственным образом связаны с этим журналом. Однако ничто не вечно, возможно, даже любовь к «Миллениуму»; кроме того, сейчас было не самое благоприятное время для владельцев журналов, занимающихся журналистскими расследованиями.
Все публикации, ставившие перед собою крупные и амбициозные задачи, урезáлись, и он не мог отделаться от мысли, что его собственное видение «Миллениума», возможно, прекрасное и правильное в какой-то высшей перспективе, совсем не обязательно способствовало выживанию журнала.
Микаэль зашел в гостиную, потягивая кофе, и взглянул на залив Риддарфьерден. Там довольно сильно штормило. Бабье лето, озарявшее город солнцем еще добрую половину октября и позволявшее уличным кафе работать дольше обычного, резко сменилось просто адским климатом с регулярными порывистыми ветрами и ливнями, и люди в основном бегали по городу, согнувшись в три погибели. Все выходные Блумквист просидел дома, собственно, не только из-за погоды. Он вынашивал грандиозные планы реванша, но все ушло в песок — ни то, ни другое было на него не похоже.
Микаэль отнюдь не являлся лузером, которому вечно требовалось отбиваться, и, в отличие от многих других тяжеловесов шведских СМИ, не страдал раздутым самомнением, нуждавшимся в регулярном подтверждении и подпитке. С другой стороны, у него выдалось несколько неблагоприятных лет, и всего с месяц назад репортер-экономист Уильям Борг опубликовал в принадлежащем холдингу «Сернер» журнале «Деловая жизнь» обзор под заглавием: «Время Микаэля Блумквиста прошло».
Сама по себе публикация, да еще с таким громким названием, была, конечно, всего лишь признаком того, что позиции Блумквиста по-прежнему сильны, и никто не утверждал, что статья отличалась особенно удачными формулировками или оригинальностью. Пожалуй, от нее можно было бы с легкостью отмахнуться как от нападок завистливого коллеги. Но по какой-то причине — задним числом уже не понять, по какой именно, — все это разрослось в нечто большее, что поначалу могло, вероятно, истолковываться как дискуссия о профессии репортера — надо ли, «как Блумквист, все время искать в экономике страны ошибки и держаться за устаревшую журналистику семидесятых годов», или надо, как сам Уильям Борг, «отбросив всяческую зависть, видеть величие выдающихся предпринимателей, ускоривших развитие Швеции».
Однако шаг за шагом дискуссия вышла за эти рамки, и уже начали злобно утверждать, что Блумквист не случайно оказался в последние годы в хвосте, «поскольку он, похоже, исходит из того, что все крупные предприятия жульничают», и поэтому ведет «свои расследования слишком жестко и слепо». Говорилось, что подобное в конечном счете непременно ждет кара. Впридачу ко всему даже о старом архибандите Хансе-Эрике Веннерстрёме, которого Блумквист, как утверждалось, довел до смерти, писали с некоторой симпатией, и хотя серьезные СМИ оставались в стороне, в социальных СМИ оскорбления выплескивались оптом и в розницу, причем нападки исходили не только от экономических репортеров и представителей деловых кругов, у которых имелись причины наброситься на врага, раз он в данный момент вроде бы ослаб.
Ряд молодых журналистов тоже не упустили шанса заявить о себе, они указывали, что Микаэль Блумквист даже мыслит не современно, не пользуется ни «Твиттером», ни «Фейсбуком», и его прямо-таки следует рассматривать как реликвию из минувших времен, когда имелись деньги на то, чтобы копаться в любых старых кипах бумаг. Или же народ просто пользовался случаем прицепиться и создавать забавные хэштеги типа «
С другой стороны, нельзя сказать, чтобы ситуацию улучшало то, что со времен дела Залаченко хорошего материала у него не было и что «Миллениум» действительно пребывал в кризисе. Тираж по-прежнему находился на приличном уровне — двадцать одна тысяча подписчиков. Но доходы от объявлений и рекламы катастрофически сокращались, а дополнительных средств от книг-бестселлеров больше не поступало, и поскольку совладелица, Харриет Вангер, не имела возможности вкладывать дополнительный капитал, правление против воли Микаэля позволило норвежской журнальной империи «Сернер» купить тридцать процентов акций. Это было не столь странным, как казалось или, по крайней мере, как казалось поначалу. Медиахолдинг «Сернер» издавал еженедельники и вечерние газеты, владел большим сайтом знакомств, двумя платными телевизионными каналами и футбольной командой из высшего дивизиона Норвегии, и, казалось бы, не имел никакого отношения к такому журналу, как «Миллениум».
Однако представители «Сернер» — прежде всего шеф отдела публицистики Уве Левин — заверили, что нуждаются в престижном издании и что «все» руководство восхищается «Миллениумом» и больше всего хочет, чтобы журнал оставался прежним. «Мы здесь не для того, чтобы зарабатывать деньги, — как выразился Левин. — Мы хотим делать нечто важное». И он сразу позаботился о существенной добавке в кассу журнала.
Поначалу «Сернер» не вмешивался в редакционную работу. Деятельность шла своим чередом — правда, с чуть лучшим бюджетом, — и по редакции распространилось новое ощущение надежды; иногда оно возникало даже у Микаэля Блумквиста, почувствовавшего, что он, в виде исключения, может посвятить время журналистике, а не волнениям из-за финансовой ситуации. Но приблизительно одновременно с началом гонений на него журналиста не покидали подозрения, что холдинг воспользовался ситуацией — тон изменился, и появились первые случаи давления.
Разумеется, Левин сказал, что журнал будет продолжать докапываться до глубины, сохранит литературную форму изложения, социальный пафос и тому подобное. Но ведь необязательно посвящать все статьи нарушениям в области экономики, несправедливостям и политическим скандалам. Он заявил, что о гламурной жизни — о знаменитостях и премьерах — тоже можно делать прекрасные репортажи, и принялся вдохновенно говорить о журналах «Вэнити фэйр» и «Эсквайр» в США, о Гее Телизе и его классическом портрете Синатры — «Frank Sinatra has a Cold»[232], а также о Нормане Мейлере, Трумене Капоте, Томе Вулфе[233] и еще бог знает о чем.
По существу, Блумквист ничего не мог возразить — тогда. Он сам всего полгода назад написал длинный репортаж об индустрии папарацци, и если б нашел хороший и серьезный угол зрения, то сумел бы описать любую незначительную персону. Микаэль обычно говорил, что качество журналистики определяется не темой, а подходом. Нет, воспротивился он тому, что почувствовал между строк: это прелюдия к более существенному вмешательству, а «Миллениум» начинал становиться для холдинга таким же, как любой другой журнал, то есть изданием, которое можно менять как угодно, пока оно не станет прибыльным — и выхолощенным.
Поэтому, услыхав о том, что Уве Левин нанял консультанта и велел тому провести целый ряд обследований рынка, о результатах которых намерен доложить в понедельник, Микаэль просто-напросто отправился в пятницу после обеда домой и долго, сидя за письменным столом или лежа в постели, формулировал разные пламенные речи о том, почему «Миллениум» обязан держаться за собственную концепцию. В пригородах происходят беспорядки. В риксдаге сидит партия с откровенно неприязненным отношением к иностранцам. Растет нетерпимость. Фашизм укрепил свои позиции, повсюду есть бездомные и нищие. Швеция стала во многих отношениях постыдной страной. Блумквист сформулировал множество прекрасных, возвышенных фраз и в мечтах пережил целый ряд фантастических триумфов, произнеся так много метких и убедительных слов, что вся редакция и даже весь холдинг «Сернер» очнулись от своих ошибочных представлений и дружно решили следовать за ним.
Однако по здравому размышлению Микаэль осознал, насколько легковесны подобные слова, если никто не верит в них чисто экономически.
Со времени своей сенсационной публикации Блумквист стал чем-то вроде новостного центра. Ежедневно он получал наводки на правонарушения и темные дела. В большинстве своем, по правде говоря, это была чистейшая ерунда. Разные правдоискатели, заговорщики-теоретики, вруны и выскочки поставляли ему истории самого бессмысленного свойства, не выдерживавшие даже поверхностной проверки, или, по крайней мере, недостаточно интересные, чтобы вылиться в статью. С другой стороны, за чем-то совершенно банальным или будничным иногда крылся великолепный материал. Простое дело, связанное со страховкой, или тривиальное заявление об исчезновении человека могло вмещать в себя большую историю общечеловеческого уровня. Никогда точно не знаешь. Надо все методично изучать на свежую голову, и поэтому в субботу утром Микаэль уселся с ноутбуком и блокнотами и стал штудировать все, что у него имелось.
Он просидел до пяти часов и, в общем-то, обнаружил кое-что, увлекшее бы его лет десять назад, но теперь не вызвавшее особого энтузиазма — классическая проблема, уж кому-кому, а ему хорошо известная. После нескольких десятилетий в профессии большинство тем кажется знакомыми, и хотя ты умом понимаешь, что какой-то материал хорош, он все равно тебя не увлекает. Когда вдобавок на крышу обрушился холодный проливной дождь, Микаэль прервал работу и переключился на Элизабет Джордж.
Это не только эскапизм, убеждал он себя. Иногда самым лучшим идеям надо вылежаться, говорил его опыт. Если заняться чем-то другим, фрагменты мозаики могут внезапно встать на свои места. Однако никакой другой конструктивной мысли, кроме того, что следует почаще лежать, читая хорошие романы, ему в голову не пришло, и к утру понедельника, снова принесшему отвратительную погоду, Блумквист успел проглотить полтора детектива Джордж плюс три старых номера журнала «Нью-Йоркер», давно пылившихся у него на ночном столике.
И вот теперь Микаэль сидел на диване в гостиной с чашкой капучино в руках и смотрел на непогоду за окном. Чувствовал он себя усталым и безразличным ко всему вплоть до того момента, как резким рывком — словно внезапно решив, что вновь обрел дееспособность, — поднялся, натянул ботинки и зимнее пальто и вышел из дома. На улице было на редкость противно.
Леденящие порывы ветра с дождем пронизывали до мозга костей, и Микаэль быстрым шагом двинулся в сторону улицы Хурнсгатан, казавшейся необычайно серой. Весь район Сёдер словно бы лишился своих красок. Даже ни единого сверкающего осеннего листочка не кружило в воздухе. Опустив голову и скрестив руки на груди, Блумквист продолжил путь мимо церкви Марии Магдалины к Шлюзу, а затем свернул направо, на холм Гётгатсбаккен и, как обычно, зашел в здание между магазином одежды «Монки» и пабом «Индиго». Поднявшись в редакцию, находившуюся на четвертом этаже, прямо над помещениями Гринпис, он уже при входе услышал шум голосов.
Внутри оказалось необычно много народу. Тут была редакция в полном сборе, плюс главные внештатные сотрудники, а также три представителя «Сернер» — два консультанта и Уве Левин, который по случаю такого дня оделся даже чуть более демократично. Он уже не походил на директора и явно подцепил несколько новых выражений, в частности, простонародное «здорóво».
— Здорóво, Микке, как дела?
— Это зависит от тебя, — ответил Блумквист, в принципе ничего худого не имея в виду.
Однако он заметил, что это было воспринято как объявление войны, и, сдержанно кивнув, прошел дальше и сел на один из стульев, расставленных в редакции, как в небольшой аудитории.
Уве Левин откашлялся и нервно взглянул в сторону Микаэля Блумквиста. Знаменитый репортер, казавшийся в дверях настроенным воинственно, теперь выглядел вежливо заинтересованным и не проявлял никаких признаков стремления ссориться или аргументировать. Впрочем, Уве это ничуть не успокоило. Когда-то они с Блумквистом вместе замещали штатных репортеров в газете «Экспрессен». Писали они в то время в основном новости короткой строкой и кое-какую чушь. Зато потом, в кафе, мечтали о солидных репортажах и разоблачениях, часами рассуждая о том, что никогда не станут довольствоваться чем-то традиционным или сглаженным, а всегда будут докапываться до глубины. Молодым и амбициозным, им хотелось всего сразу. Порой Уве скучал по тому времени — не по зарплате, разумеется, или по работе, или даже по вольной жизни с барами и девушками, — а по мечтам: ему не хватало в них мощи. Он временами тосковал по клокочущему желанию изменить общество и журналистику и писать так, чтобы мир замирал, а власти пригибались, и, конечно, даже такой большой человек, как он, неизбежно иногда задавался вопросом: «Что со всем этим стало? Куда подевались мечты?»
А Микке Блумквист воплотил в жизнь каждую из них — и не только потому, что являлся автором нескольких наиболее громких за последнее время разоблачений. Он к тому же писал именно с теми силой и пафосом, о которых они некогда мечтали, и никогда не сгибался под нажимом властей и не шел на компромисс со своими идеалами, в то время как сам Уве… Да, но ведь отличную карьеру-то сделал он? На сегодняшний день Левин зарабатывал наверняка в десять раз больше Блумквиста, что его безумно радовало. Какую пользу принесли Микке его сенсации, если он не мог даже купить себе более крутую дачу, чем малюсенький домик в Сандхамне? Господи, что такое эта хибара по сравнению с новым домом Уве в Каннах? Ничто!.. Нет, правильный путь избрал он, а не другие.
Вместо того чтобы корпеть в разных ежедневных газетах, Уве нанялся в «Сернер» медийным аналитиком и сумел завязать личные отношения с самим Хоконом Сернером, что изменило его жизнь и сделало богатым. Сегодня в его ведении находилась публицистика целого ряда крупных журнальных издательских домов и каналов, и ему это очень нравилось. Он обожал власть, деньги и все, что отсюда вытекало. Но тем не менее… он был достаточно великодушен, чтобы признаваться, что иногда мечтает и о другом, разумеется, в ограниченных дозах, но все-таки. Ему хотелось еще считаться отличным публицистом — таким, как Блумквист, и наверняка именно поэтому он так жестко настаивал на покупке концерном акций «Миллениума». Маленькая птичка принесла ему на хвосте, что журнал пребывает в экономическом кризисе и что главный редактор Эрика Бергер, в которую Уве всегда был тайно влюблен, хочет сохранить двоих сотрудников из последнего набора — Софи Мелкер и Эмиля Грандена, — а без новых капиталовложений в журнал ей это едва ли удастся.
Короче говоря, Уве увидел, что открылась неожиданная возможность стать совладельцем одного из крупных и престижных изданий Швеции. Правда, нельзя сказать, что руководство «Сернер» проявило особый энтузиазм. Напротив, там стали поговаривать, что «Миллениум» старомоден, отличается левой ориентацией и имеет тенденцию конфликтовать с важными рекламодателями и партнерами, и не аргументируй Уве столь пылко, дело наверняка бы ушло в песок. Но он упорствовал. Инвестиция в «Миллениум» является в общем контексте пустяковой суммой, говорил он, незначительным вложением, которое, скорее всего, не принесет сверхприбыли, но зато поможет создать нечто куда более важное — доверие, а на данном этапе, после всех сокращений и кровавых бань, о «Сернер» можно было сказать что угодно, но уровень доверия не являлся главным достоинством холдинга, и поэтому вложение в «Миллениум» могло бы стать показателем того, что он все-таки проявляет интерес к журналистике и свободе слова. Правление «Сернер», разумеется, не отличалось излишней любовью к свободе слова или журналистским расследованиям а-ля «Миллениум». Но, с другой стороны, чуть больше доверия им бы не повредило. Это все-таки понимали все, поэтому Уве удалось добиться покупки, и долгое время она казалась удачей для обеих сторон.
«Сернер» приобрел хорошее паблисити, а «Миллениум» смог сохранить персонал и сделать ставку на то, в чем журнал был силен, — глубоко копающие, хорошо написанные репортажи. Сам же Уве сиял, точно солнце, и даже принял участие в дебатах в Клубе журналистов, где со всей скромностью заявил:
— Я верю в это замечательное предприятие. Я всегда боролся за журналистские расследования.
Но потом… об этом ему думать не хотелось. Началась травля Блумквиста, и Уве это особенно не расстроило — во всяком случае, поначалу. С тех самых пор, как Микаэль стал большой звездой на небосклоне журналистики, Левин не мог втайне не радоваться, когда Блумквиста высмеивали в СМИ. Впрочем, на этот раз удовлетворение продолжалось недолго. Юный сын Сернера — Торвальд — заметил шумиху в социальных СМИ и раздул из нее целое дело — разумеется, не потому, что его волновала суть. Торвальд был не из тех парней, кого интересуют взгляды журналистов. Он любил власть, обожал интриговать и усмотрел здесь шанс заработать несколько очков или просто утереть нос старшему поколению правления, и за короткое время сумел заставить исполнительного директора Стига Шмидта — который совсем недавно не имел для подобных мелочей времени — заявить, что никаких привилегий «Миллениуму» они предоставлять не будут, и журналу придется приспосабливаться к новому времени наравне с остальными изданиями холдинга.
Уве, как раз успевший заверить Эрику Бергер в том, что не станет вмешиваться в работу редакции, разве только как «друг и советчик», почувствовал, что у него связаны руки, и был вынужден вести сложную закулисную игру. Он всеми возможными способами пытался увлечь Эрику, Малин и Кристера идеей журнала с новой целью, так четко и не сформулированной — поспешно придуманное в панике ведь редко обретает конкретные формы, — но каким-то образом направленной на омоложение и коммерциализацию «Миллениума».
Естественно, Уве раз за разом подчеркивал, что речь не идет о компромиссе в главном — об отступлении от духа журнала и его дерзкой позиции, хотя, по правде говоря, сам не был до конца уверен в том, что имеет в виду. Он знал только, что ему надо ввести в журнал больше гламура, чтобы порадовать правление, и что длинных расследований в области экономики должно стать меньше, поскольку они могут раздражать рекламодателей и создавать правлению врагов — хотя этого он, разумеется, Эрике не говорил.
Лишних конфликтов ему не хотелось, и на встречу с редакцией Левин на всякий случай пришел одетым более демократично, чем обычно. Он не хотел провоцировать коллектив блестящими костюмами и галстуками, ставшими невероятно модными в головном офисе. Вместо этого Уве надел джинсы, простую белую рубашку и темно-синий джемпер с V-образным вырезом, даже не из кашемира, а длинные вьющиеся волосы — всегда бывшие его маленькой бунтарской уловкой — собрал в хвост, в точности как самые крутые журналисты на телевидении. Но главное, свою речь он начал исключительно смиренно, как его учили на разных курсах менеджмента:
— Всем здравствуйте! Какая кошмарная погода! Я уже несколько раз говорил, но с удовольствием повторю: мы в «Сернер» невероятно гордимся сопричастностью к вашей деятельности, а лично для меня это означает даже больше. Участие в создании таких журналов, как «Миллениум», придает моей работе весомости и заставляет меня вспомнить о том, зачем я когда-то пошел в эту профессию. Помнишь, Микке, как мы сидели в баре при Оперном театре и мечтали о том, что будем создавать вместе? Трезвее мы от этого, правда, не становились, хе-хе!
Микаэль Блумквист, похоже, ничего не припоминал. Но Уве Левин не дал себя смутить.
— Нет, нет, я не собираюсь предаваться ностальгии, — продолжал он, — да, собственно, для этого и нет повода. В то время денег в нашей отрасли было сколько угодно. Если в местечке Крокемола случалось какое-нибудь паршивое убийство, мы нанимали вертолет, бронировали целый этаж в лучшей гостинице и заказывали шампанское для вечеринки. Знаете, собираясь в первую зарубежную поездку, я спросил журналиста-международника Ульфа Нильсона, каков курс немецкой марки. Он ответил, что не имеет понятия, потому что сам устанавливает курсы валют. Хе-хе! И мы вволю раздували командировочные счета, помнишь, Микке? Пожалуй, именно тогда мы были наиболее креативными. От нас требовалось только побыстрее строчить статейки, но тем не менее мы распродавали любые тиражи. Однако с тех пор многое изменилось — мы все это знаем. Конкуренция теперь убийственная, и зарабатывать деньги на журналистике нелегко, даже являясь, как вы, лучшей редакцией Швеции, и сегодня мне бы хотелось немного поговорить о вызовах будущего. Я отнюдь не воображаю, что могу вас чему-то научить. Просто хочу дать вам немного материала для дискуссии. Мы в «Сернер» заказали ряд исследований, касающихся круга ваших читателей и того, как общественность смотрит на «Миллениум». Не исключено, что некоторые результаты могут вас немного напугать. Но вместо того, чтобы расстраиваться, вы должны рассматривать это как вызов и подумать о том, что вокруг происходят просто сумасшедшие перемены.
Уве сделал маленькую паузу и задумался о том, не было ли выражение «сумасшедшие перемены» ошибкой, преувеличенной попыткой казаться расслабленным и моложавым, и вообще не получилось ли начало излишне панибратским и шутливым. «Всегда надо помнить об отсутствии у моралистов с плохой зарплатой чувства юмора», — говорил обычно Хокон Сернер. Но нет, решил Уве, я справлюсь.
Я перетащу их на свою сторону.
Микаэль Блумквист бросил слушать примерно, когда Левин стал объяснять, что они все должны задуматься над своей «дигитальной зрелостью», и поэтому пропустил мимо ушей сообщение о том, что молодое поколение не знает ни «Миллениума», ни Микаэля Блумквиста. К несчастью, именно в этот момент он почувствовал, что с него хватит, и пошел выпить кофе, а потому не имел ни малейшего представления о том, что норвежский консультант Арон Ульман, не стесняясь, заявил:
— Плачевно. Неужели он так боится оказаться забытым?
На самом же деле в данную минуту это волновало Микаэля меньше всего. Его разозлило то, что Уве Левин, похоже, полагал, будто их могут спасти анализы общественного мнения. Журнал создали не какие-то проклятые исследования рынка, а пафос и пыл. «Миллениум» достиг своей позиции потому, что они делали ставку на то, что казалось им правильным и важным, а не тыкали пальцем в небо. Микаэль долго просто стоял на кухне, прикидывая, сколько пройдет времени, прежде чем к нему выйдет Эрика.
Ответом стало примерно две минуты. По звуку ее каблуков Блумквист пытался определить, насколько она сердита. Но, оказавшись перед ним, Бергер лишь подавленно улыбнулась ему.
— Как ты? — спросила она.
— Просто не было сил слушать.
— Ты сознаешь, что людям чертовски неловко, когда ты себя так ведешь?
— Сознаю.
— И думаю, ты также понимаешь, что «Сернер» ничего не сможет сделать без нашего разрешения. Мы по-прежнему контролируем ситуацию.
— Ни черта мы не контролируем. Мы их заложники, Рикки! Неужели тебе это не ясно? Если мы им не подчинимся, они лишат нас поддержки, и тогда мы окажемся в заднице, — сказал он чуть слишком громко и сердито, и когда Эрика, шикнув на него, покачала головой, добавил потише: — Извини. Я веду себя, как ребенок. Но сейчас я пойду обратно домой. Мне надо подумать.
— Ты стал очень сокращать себе рабочие дни.
— Думаю, у меня не отгуляны еще кое-какие давние переработки, и их можно зачесть.
— Можно. Зайти к тебе вечером?
— Даже не знаю. Правда не знаю, Эрика, — сказал он, после чего покинул редакцию и вышел на Гётгатан.
Ветер и дождь били ему в лицо, Микаэль мерз и чертыхался. На мгновение он задумался, не забежать ли ему в книжный магазин и не купить ли еще один английский детектив — чтобы отвлечься. Но вместо этого Блумквист свернул на Сант-Паульсгатан, и как раз возле суши-ресторана у него зазвонил мобильный. Микаэль был уверен, что это Эрика. Но в телефоне оказалась Пернилла, его дочь, выбравшая, пожалуй, самый неподходящий момент для общения с отцом, который уже изначально терзался угрызениями совести из-за того, что слишком мало для нее делает.
— Привет, дорогая, — отозвался он.
— Что это шумит?
— Думаю, буря.
— О’кей, о’кей, я быстренько. Я поступила на курсы для писателей и журналистов в Бископс Арнё[235].
— Значит, теперь тебе захотелось писать, — произнес Микаэль излишне сурово, почти с сарказмом, что было, разумеется, несправедливо во всех отношениях.
Ему следовало просто поздравить ее и пожелать удачи. Но Пернилла так много лет металась между странными христианскими сектами и изучала то одно, то другое, не доводя ничего до конца, что, когда она объявила о новом роде занятий, он ощутил в основном усталость.
— Это не слишком похоже на радостный возглас.
— Сорри, Пернилла. Я сегодня не в себе.
— А когда ты бываешь в себе?
— Мне просто хочется, чтобы ты нашла себе что-нибудь действительно подходящее. Я не уверен, что учиться писать — это особенно удачный выбор, принимая во внимание то, как сейчас выглядит наша отрасль.
— Я не собираюсь заниматься какой-нибудь скучной журналистикой, как ты.
— А что же ты собираешься делать?
— Писать по-настоящему.
— О’кей, — согласился Микаэль, не спрашивая, что она под этим подразумевает. — У тебя достаточно денег?
— Я подрабатываю в «Wayne’s Coffee»[236].
— Не хочешь прийти сегодня поужинать? Мы могли бы все обсудить.
— Не успею, папа. Я только хотела сообщить, — сказала она и повесила трубку.
Несмотря на попытки увидеть положительную сторону в ее энтузиазме, Микаэль лишь пришел в еще худшее настроение и, поспешно миновав площадь Мариаторгет и улицу Хурнсгатан, добрался до своей мансарды на Бельмансгатан.
Казалось, он буквально только что отсюда вышел. У него возникло странное ощущение, будто никакой работы у него больше нет и он пребывает на пути к новой форме существования, где не надо будет вкалывать из последних сил, зато образуется масса времени, и Блумквист ненадолго задумался, не прибрать ли в квартире. Повсюду валялись газеты, книги и одежда. Однако вместо этого он достал из холодильника две бутылки пива «Пилзнер Урквел», уселся на диване в гостиной и стал все обдумывать более трезво — или, во всяком случае, настолько трезво, как смотрит на жизнь человек, принявший немного пива. Что же ему делать?
Микаэль не имел об этом никакого представления, и, пожалуй, больше всего его тревожила утрата желания бороться. Напротив, он ощущал странное смирение, как будто «Миллениум» ускользал из сферы его интересов. Он вновь подумал: «Не пришло ли время заняться чем-нибудь новым?» Конечно, это стало бы страшным предательством по отношению к Эрике и остальным. Но способен ли он на самом деле руководить журналом, существующим за счет рекламы и подписки? Возможно, он подошел бы лучше в каком-то другом месте?
Сейчас туго приходится даже таким монстрам, как большие утренние газеты, и единственное место, где есть ресурсы и деньги для журналистских расследований, это в общественно-правовом вещании, либо в «Экот»[237], либо на Шведском телевидении… ну, почему бы и нет? Микаэль подумал о Кайсе Окерстам, человеке довольно симпатичном, с которым они время от времени выпивали по паре бокалов вина. Кайса являлась руководителем телевизионной программы, посвященной журналистским расследованиям, и год за годом пыталась переманить его к себе. Но для него это никогда не было актуальным.
Все равно, что бы она ему ни предлагала и как свято ни обещала поддержку и полную свободу, домом и сердцем для него был «Миллениум». Но теперь… он, возможно, и согласился бы, если предложение по-прежнему осталось в силе после всей той грязи, которую на него вылили. В своей профессии Блумквист делал многое, но не на телевидении — там он лишь участвовал в сотнях дискуссионных программ и утренних ток-шоу. Работа в программе, посвященной журналистским расследованиям, возможно, зажгла бы в нем новый огонь…
Зазвонил мобильный телефон, и Микаэль на мгновение обрадовался. Независимо от того, Эрика это или Пернилла, он чувствовал готовность быть приветливым и действительно слушать их. Но нет, номер не высветился, и Микаэль ответил уклончиво.
— Это Микаэль Блумквист? — спросил молодой голос.
— Да.
— У тебя найдется время поговорить?
— Если ты представишься, возможно, найдется.
— Меня зовут Линус Брандель.
— О’кей, Линус, что тебе надо?
— У меня есть для тебя материал.
— Выкладывай!
— Расскажу, если дойдешь до паба «Бишопс Армс» на противоположной стороне улицы и встретишься со мной.
Микаэль рассердился — мало того, что говорит командным тоном, так еще заявился в его собственный квартал.
— Думаю, сойдет и по телефону.
— Такое не следует обсуждать по открытой линии.
— Линус, почему разговор с тобой нагоняет на меня тоску?
— Возможно, у тебя был плохой день.
— День действительно был плохой, так что тебе очко.
— Вот видишь… Спускайся в паб, я угощу тебя пивом и расскажу нечто очень увлекательное.
Больше всего Микаэлю хотелось прошипеть: «Прекрати указывать мне, что делать!» Тем не менее, сам не понимая почему или, возможно, просто из-за отсутствия более разумного занятия, чем размышления над будущим, он сказал:
— За свое пиво я плачу сам… Ладно, приду.
— Мудро.
— Но, Линус…
— Да?
— Если начнешь грузить меня множеством диких теорий заговоров о том, что Элвис жив и что тебе известно, кто застрелил Улофа Пальме, а не перейдешь прямо к делу, я сразу уйду домой.
— Fair enough[238], — ответил Линус Брандель.
Ханна Бальдер стояла на кухне, в квартире на Торсгатан, и курила сигарету «Кэмел» без фильтра. На ней был голубой халат и стоптанные серые тапки, и, невзирая на прекрасные густые волосы и еще сохранившуюся красоту, выглядела она измученной. Губа у нее опухла, а обильный слой тона вокруг глаз имел не только эстетическую цель. Ханне Бальдер опять крепко досталось.
Доставалось ей часто. Было бы, конечно, неправдой сказать, что она с этим свыклась. К побоям такого рода не привыкают. Но они стали частью ее жизни, и она уже почти не помнила того, каким веселым человеком была когда-то. Страх сделался теперь неотъемлемой частью ее личности, и с некоторых пор Ханна курила по шестьдесят сигарет в день и принимала успокоительные таблетки.
В гостиной выкрикивал ругательства Лассе Вестман, что не слишком удивляло Ханну. Она уже давно поняла, что он пожалел о щедром жесте по отношению к Франсу. Собственно говоря, это было для нее загадкой изначально. Ведь Лассе зависел от денег, которые Франс присылал им на Августа. Временами он подолгу на них жил, по большому счету, и Ханне иногда приходилось сочинять лживые мейлы о непредвиденных расходах на какого-нибудь педагога или особый тренинг, которых, разумеется, не было и в помине, поэтому ей казалось таким странным: почему он отказался от всего этого и позволил Франсу забрать мальчика?
В глубине души ответ Ханна все-таки знала. Вызванная алкоголем самонадеянность. Обещание роли в новом полицейском сериале на четвертом канале, еще прибавившее ему спеси. Но прежде всего — Август. Лассе считал мальчика гадким и подозрительным, и это было самым непостижимым из всего. Как кто-то мог испытывать к Августу отвращение? Он ведь просто сидел на полу со своими пазлами и никому не мешал. Тем не менее Лассе его, казалось, ненавидел, и связано это, вероятно, было со взглядом, с тем самым странным взглядом, устремленным скорее внутрь, чем наружу, который обычно вызывал у других людей улыбку и наводил их на мысль, что у мальчика, наверное, богатая внутренняя жизнь, но почему-то действовал Лассе на нервы.
— Черт, Ханна! Он прямо пронзает меня взглядом! — иногда выкрикивал он.
— Ты же говоришь, что он идиот.
— Он действительно идиот, но в нем все равно есть что-то подозрительное. У меня такое чувство, будто он что-то против меня замышляет.
Это был чистой воды нонсенс, Август даже не смотрел на Лассе, да и ни на кого другого тоже, и он никому не хотел зла. Внешний мир ему лишь мешал, больше всего мальчику нравилось замыкаться в себе. Однако Лассе, пребывая в белой горячке, полагал, будто мальчик планирует какую-то форму мести, и наверняка поэтому позволил Августу и деньгам исчезнуть из их жизни. Какая глупость! По крайней мере, так истолковала это Ханна. Но сейчас, когда она, стоя возле раковины, так напряженно и нервно курила, что табак попадал ей на язык, ей подумалось, что, может, что-то в этом все-таки было. Возможно, Август питал к Лассе ответную ненависть. Возможно, ему действительно хотелось наказать его за все полученные удары, а возможно… Ханна закрыла глаза и прикусила губу… мальчик плохо относился и к ней тоже.
Подобные самоуничижительные мысли появились у нее с тех пор, как по вечерам ее начала охватывать почти нестерпимая тоска, и она стала задаваться вопросом, не навредили ли они с Лассе Августу. «Я плохой человек», — пробормотала Ханна, и тут как раз Лассе ей что-то крикнул. Женщина не расслышала.
— Что? — переспросила она.
— Где, черт побери, постановление суда об опеке?
— Зачем оно тебе?
— Я докажу, что он не имеет права держать его у себя.
— Ты же только что так радовался, что избавился от него.
— Тогда я был пьян и глуп.
— А сейчас ты вдруг протрезвел и поумнел?
— Чертовски поумнел, — подходя к ней, прошипел он, озлобленный и вместе с тем полный решимости.
Ханна снова закрыла глаза и в тысячный раз задумалась над тем, почему все пошло наперекосяк.
Франс Бальдер больше не походил на того элегантного служащего, который приходил к бывшей жене. Теперь волосы у него стояли дыбом, над верхней губой сверкали капельки пота, и он уже по меньшей мере три дня не брился и не принимал душ. Невзирая на намерение полностью посвятить себя отцовству и на яркое мгновение надежды и душевного волнения на Хурнсгатан, он вновь сидел, погрузившись в глубокую концентрацию, которую можно было ошибочно принять за злость.
Бальдер даже скрипел зубами, и вот уже несколько часов, как мир и буря за окнами перестали для него существовать, поэтому он не замечал происходящего возле его ног — мелких, неловких движений, словно между ног проскользнул кот или какой-то зверек. Лишь через несколько минут он осознал, что к нему под стол заполз Август. Франс посмотрел на него мутным взглядом, как будто поток кодов программирования по-прежнему пеленой застилал ему глаза.
— Что ты хочешь?
Август поднял на него умоляющие, ясные глаза.
— Что? — продолжал Франс. — Что?
И тут что-то произошло. Мальчик взял с пола лист, полный квантовых алгоритмов, и принялся лихорадочно водить по нему рукой, взад и вперед. На мгновение Франсу подумалось, что у мальчика сейчас случится новый припадок. Но нет, Август скорее притворялся, будто суетливо что-то пишет, и тогда Франс напрягся всем телом, вновь вспомнив о чем-то важном и далеком, в точности как на перекрестке на Хурнсгатан. Только на этот раз он понял, что это.
Ему вспомнилось собственное детство, когда цифры и уравнения были для него важнее самой жизни, и поэтому он, просияв, воскликнул:
— Тебе хочется считать! Ведь правда, тебе хочется считать?
В следующее мгновение он бросился за ручками и линованными листами формата А4 и положил их перед Августом. Затем написал простейшую серию чисел, пришедшую ему в голову, — последовательность Фибоначчи, где каждая цифра равнялась сумме двух предыдущих: 1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21, — и оставил место для следующей суммы, равнявшейся 34. Но тут он подумал, что это, вероятно, слишком просто, и поэтому написал еще геометрическую серию: 2, 6, 18, 54…, где каждая цифра умножалась на три, и таким образом, недостающим оказывалось число 162 — для решения этой задачи, по его мнению, талантливому ребенку никаких особых подготовительных знаний не требовалось. Иными словами, у Франса было достаточно своеобразное представление о простом в математике, и ему сразу стало казаться, что мальчик вовсе не отстает в развитии, а скорее является улучшенной копией его самого — ведь он тоже запаздывал с речью и социальной интерактивностью, но зато понимал математические связи задолго до того, как произнес первое слово.
Бальдер долго сидел рядом с мальчиком, выжидая. Но, разумеется, ничего не происходило. Август просто фиксировал цифры своим стеклянным взглядом, будто надеясь, что ответы поднимутся с бумаги сами собой, и под конец Франс оставил его в одиночестве, пошел на второй этаж, выпил газированной воды и продолжил работать за кухонным столом с ручкой и бумагой. Однако концентрацию словно ветром сдуло. В конце концов он стал немного рассеянно листать новый номер журнала «Нью сайентист» и провел за этим занятием, вероятно, полчаса или около того. Потом встал и снова спустился к Августу.
На первый взгляд казалось, что ничего не произошло; Август сидел на корточках в том же неподвижном положении, в каком его оставили. Затем Франс обнаружил кое-что, вызвавшее у него поначалу лишь небольшое любопытство.
В следующее мгновение ему подумалось, что перед ним нечто совершенно необъяснимое.
Посетителей в «Бишопс Армс» было не слишком много. Еще только начиналась вторая половина дня, да и погода не располагала к прогулкам, даже до ближайшего паба. Тем не менее Микаэля встретили криками и смехом, а какой-то хриплый голос завопил:
— Калле Блумквист!
Голос принадлежал мужчине с красным одутловатым лицом, пышной шевелюрой и закрученными маленькими усиками, которого Микаэль много раз видел в своем квартале и подозревал, что его зовут Арне. Обычно он с точностью минутной стрелки каждый день прибывал в паб ровно в два часа, но сегодня, вероятно, появился здесь раньше и вместе с тремя собутыльниками уселся за столик слева от бара.
— Микаэль, — с улыбкой поправил его Микаэль.
Арне, или как его там зовут, и его друзья захохотали, словно правильное имя Микаэля было самым забавным из того, что им доводилось слышать.
— Готовишь какую-нибудь сенсацию? — не унимался Арне.
— Подумываю над разоблачением всех сомнительных делишек в «Бишопс Армс».
— Считаешь, Швеция уже созрела для такого материала?
— Вероятно, нет.
Вообще-то Микаэлю эта компания нравилась. Не потому, что его разговор с ними когда-либо выходил за рамки таких незатейливых фраз и приветственных возгласов. Но эти мужики тем не менее были частью его будней, благодаря которым он так хорошо чувствовал себя в этом квартале, и Блумквист ничуть не обиделся, когда один из них изрек:
— Говорят, твои дела идут под гору?
Напротив, его слова, казалось, низвели всю травлю на тот низкий, почти комичный уровень, где ей было самое место.
— Друг бутылка, под гору мой путь! Милое не вечно — вот в чем суть, — ответил Микаэль, цитируя Фрёдинга[239] и озираясь в поисках кого-нибудь достаточно надменного вида, чтобы выставлять из кабака усталых журналистов, но, кроме Арне с компанией, вообще никого не увидел и поэтому подошел к стоящему за барной стойкой Амиру.
Амир — толстый, добродушный и работающий, не покладая рук, отец четверых детей — открыл этот паб несколько лет назад. Они с Микаэлем успели неплохо подружиться. Назвать Блумквиста завсегдатаем заведения можно было лишь с натяжкой, но они помогали друг другу в делах иного рода; пару раз, когда Микаэль, ожидая в гости даму, не успевал сходить в винный магазин, Амир снабжал его несколькими бутылками красного вина, а тот, в свою очередь, помог не имевшему документов приятелю Амира составить ходатайства властям.
— Чему обязаны такой честью? — спросил Амир.
— Мне надо кое с кем встретиться.
— Что-нибудь интересное?
— Не думаю. Как дела у Сары?
Жена Амира Сара только что перенесла операцию на бедре.
— Ноет и ест болеутоляющие таблетки.
— Звучит не слишком весело. Передавай ей привет.
— Обязательно, — пообещал Амир, и они продолжили болтать о том о сем.
Однако Линус Брандель не появлялся, и Микаэль подумал, что его просто разыграли. С другой стороны, бывают шутки и похуже, чем выманить человека в ближайший паб, и, еще пятнадцать минут пообсуждав разные заботы, связанные с финансами и здоровьем, он развернулся и направился к дверям. Тут-то парень и прибыл.
Дело было не в том, что Август дополнил серии чисел правильными ответами. Этим произвести впечатление на такого человека, как Франс Бальдер, довольно трудно. Его внимание привлекло то, что лежало возле цифр и на первый взгляд казалось фотографией или картиной, но на самом деле представляло собою рисунок — точное изображение светофора на углу Хурнсгатан, мимо которого они проходили вечером несколько дней назад. Он был не просто потрясающе пойман — до мельчайших деталей и с какой-то математической строгостью. Светофор буквально светился. Хотя никто не учил Августа каким-либо правилам трехмерного изображения или тому, как художники работают со светом и тенью, сын, казалось, владел техникой в совершенстве. Красный глаз светофора сверкал им навстречу, и вокруг, тоже будто пылая, сгущалась осенняя темнота, а посреди улицы виднелся мужчина, показавшийся Франсу смутно знакомым. Лицо мужчины было схвачено только по брови. Он выглядел испуганным или, по крайней мере, неприятно удивленным, словно Август выбил его из равновесия и он шел чуть нетвердой походкой… Как, черт возьми, мальчик сумел это отобразить?
— Господи, — произнес Франс. — Неужели это сделал ты?
Август не кивнул, не помотал головой, а просто смотрел мимо него, в сторону окна, и у Бальдера возникло странное ощущение, что с этой секунды его жизнь изменится.
Микаэль даже толком не знал, чего ожидал: вероятно, представителя золотой молодежи, какого-нибудь юного щеголя… Но перед ним возник неотесанный невысокий парень в рваных джинсах, с длинными немытыми волосами и чуть сонным, насупленным взглядом. На вид ему было лет двадцать пять или меньше, кожа плохая, челка нависала на глаза, а губу рассекал довольно некрасивый шрам. Линус Брандель не выглядел парнем, обладавшим интересным материалом.
— Линус Брандель, полагаю?
— Точно. Извини, что опоздал. Наткнулся на знакомую девушку. Мы вместе учились в девятом классе, и она…
— Будем считать, что с этим уже разобрались, — прервал его Микаэль и повел к столику подальше от входа.
Когда к ним, тихонько улыбаясь, подошел Амир, они заказали два бокала пива «Гиннесс» и несколько секунд просидели молча. Микаэль не мог понять, почему он так злится. На него это не похоже — вероятно, дело все-таки в драме с «Сернер». Он улыбнулся Арне с компанией, внимательно их изучавшей.
— Я перейду прямо к делу, — сказал Линус.
— Отлично.
— Ты знаешь Super Craft?
Блумквист мало знал о компьютерных играх. Но о Super Craft слышал даже он.
— Только название.
— И всё?
— Да.
— Тогда тебе неизвестно, что эту игру отличает или делает такой специфической наличие особой AI-функции[240], благодаря которой ты можешь общаться с комбатантом на тему военной стратегии, не зная наверняка — по крайней мере, поначалу, — разговариваешь ты с реальным человеком или дигитальным созданием.
— Надо же, — произнес Микаэль. Ничто не интересовало его меньше, чем тонкости какой-то проклятой игры.
— Это маленькая революция в отрасли, и я, между прочим, участвовал в ее создании, — продолжал Линус Брандель.
— Поздравляю. Значит, ты, наверное, основательно подзаработал.
— Вот к этому я и подвожу.
— Что ты хочешь сказать?
— У нас сперли технологию, и теперь TrueGames зарабатывает миллиарды, а мы не получаем ни эре.
Эту песню Микаэлю слышать уже доводилось. Он даже разговаривал с пожилой дамой, утверждавшей, будто на самом деле книги о Гарри Поттере написала она, а Роулинг все украла путем телепатии.
— Как же это произошло? — спросил он.
— Нас хакнули.
— Откуда вы это знаете?
— Это установили эксперты Радиотехнического центра Министерства обороны; если хочешь, я могу дать тебе там одно имя, и вот, в…
Линус осекся.
— Да?
— Ничего. Замешано было даже СЭПО[241], можешь поговорить там с Габриэллой Гране, их аналитиком; думаю, она все подтвердит. Она даже упоминает это в официальном отчете за прошлый год. У меня здесь есть номер дела…
— Значит, это старая новость.
— В общем-то, да.
— Зачем же мне тогда слушать тебя, Линус?
— Потому что Франс вернулся домой из Сан-Франциско и, похоже, понял, что произошло. Думаю, он просто сидит на пороховой бочке. Он стал маньяком безопасности. Пользуется только жутко зашифрованными телефоном и мейлом и на днях установил новую сигнализацию с камерами, сенсорами и прочим дерьмом. Я считаю, тебе следует поговорить с ним, поэтому и позвонил. Парень вроде тебя может заставить его открыться. Меня он не слушает.
— Значит, ты вызвал меня сюда, потому что некто по имени Франс, возможно, сидит на пороховой бочке?
— Не некто по имени Франс, Блумквист, а сам Франс Бальдер, разве я не сказал? Я был одним из его ассистентов.
Микаэль покопался в памяти; фамилия Бальдер связывалась у него в голове только с Ханной, актрисой, — что-то с ней теперь стало?
— Кто это? — спросил он.
Его одарили взглядом, полным такого презрения, что он был поражен.
— Ты, что, живешь на Марсе? Франс Бальдер — это легенда. Понятие.
— Правда?
— Господи, да! — продолжал Линус. — «Погугли» его, и сам увидишь. Он стал профессором компьютерных наук всего в двадцать семь лет и уже два десятилетия является ведущим мировым авторитетом в области исследования искусственного интеллекта. Едва ли кто-нибудь, кроме него, так далеко продвинулся в развитии квантовых компьютеров и нейронных сетей. Он непрерывно находит безумные, неортодоксальные решения. Обладает великолепным, повернутым задом наперед мозгом. Мыслит совершенно иначе, новаторски, и, как можешь легко догадаться, компьютерная индустрия годами его доила. Но Бальдер отказался продолжать работать на кого-то, захотел действовать в одиночку. Правда, что считать «одиночкой» — ведь у него всегда были ассистенты, из которых он выжимал все соки. Франс требует результатов, остальное его не волнует, и он идет напролом: «Ничего невозможного нет, наша работа — раздвигать границы», и так далее и тому подобное. Но народ его слушается. Для него все готовы на что угодно. Ради него можно почти что умереть. Для нас, фанатов, он просто бог.
— Это чувствуется.
— Только не подумай, что я какой-нибудь слепой поклонник. Отнюдь. Все имеет свою цену, уж мне ли не знать этого. Вместе с ним ты делаешь грандиозные вещи. Но можно и сломаться. Самому Франсу даже не доверяют сына. Он каким-то непростительным образом оскандалился, да есть и еще подобные истории… Ассистенты, которые дорабатывались до ручки и ломали себе жизни и бог знает, что еще. Но, хоть Бальдер всегда был одержимым и безнадежным, так он себя не вел еще никогда. Не был так безумно зациклен на безопасности, поэтому-то я, в частности, здесь и сижу. Мне хочется, чтобы ты с ним поговорил. Я просто уверен, что он нащупал нечто великое.
— Ты просто уверен?
— Пойми же, обычно он паранойей вовсе не страдал. Напротив, страдал ею даже слишком мало, принимая во внимание уровень того, чем занимался. А сейчас он заперся у себя в доме и почти не выходит оттуда. Похоже, боится, хотя вообще-то он далеко не из пугливых. Он, скорее, всегда был упертым типом, вечно шедшим напролом.
— И он занимался компьютерными играми? — уточнил Микаэль, не скрывая скепсиса.
— Значит, так… Франс знал, что мы все фанаты игр, и посчитал, что нам лучше работать с чем-то, что нам нравится. А его AI-программы подходили и для этой отрасли тоже. Получилась идеальная экспериментальная мастерская, и мы добились потрясающих результатов. Мы вспахали целину. Вот только…
— Ближе к делу, Линус.
— Дело в том, что Бальдер и его юристы — специалисты по патентам — написали заявление для получения патента на самые инновационные части технологии, и тут мы получили первый шок. Какой-то русский инженер из TrueGames чуть раньше состряпал заявление, заблокировавшее наш патент, и это едва ли произошло случайно. Но это не имело значения. Ведь патент в общем контексте был лишь «бумажным тигром». Нас интересовало, каким, черт возьми, образом они пронюхали о наших наработках, а поскольку мы все безоговорочно доверяли Франсу, оставалось думать только одно: несмотря на все меры предосторожности, нас, очевидно, хакнули.
— И тогда вы связались с СЭПО и Радиотехническим центром?
— Не сразу. Франс плохо переносит людей, надевающих галстуки и просиживающих на работе с девяти до пяти. Он предпочитает одержимых идиотов, торчащих за компьютером целыми ночами, и поэтому разыскал какую-то чокнутую хакершу, с которой где-то познакомился, и та сразу сказала, что имело место вторжение. Особого доверия эта девица не вызывала. К себе на фирму я бы ее не взял, если понимаешь, что я имею в виду. Возможно, она просто трепалась. Но главное, что ее выводы потом подтвердили люди из Радиотехнического центра.
— Но кто вас хакнул, осталось неизвестным?
— Нет, часто отследить хакерское вторжение невозможно. Ясно только, что это наверняка дело рук профи. Мы ведь много трудились над своей IT-безопасностью.
— А теперь ты думаешь, что Франс Бальдер узнал какие-то подробности?
— Определенно. Иначе бы он так не темнил. Я уверен, что он что-то пронюхал в «Солифоне».
— Так он там работал?
— Как ни странно, да. Раньше Франс, как я говорил, отказывался связываться с компьютерными гигантами. Он больше всех в мире разглагольствовал об отчужденности, о важности сохранять свободу и не становиться рабом коммерческих сил, и всякое такое. И вот ни с того ни с сего, когда у нас украли технологию и мы оказались в дураках, Бальдер вдруг клюнул на предложение не какой-нибудь там компании, а «Солифона», и никто ничего не понял. О’кей, они предложили гигантскую зарплату, полную свободу и все прочее дерьмо, типа «делай, что тебе заблагорассудится, но работай на нас», и возможно, это звучало круто. Безусловно круто — для кого угодно, только не для Франса Бальдера. Ведь подобные предложения он оптом и в розницу получал от «Гугл», «Эппл» и всех прочих. Почему вдруг это его так заинтересовало? Он нам не объяснил. Просто собрал свои шмотки и рванул, и, насколько я слышал, поначалу все шло прекрасно. Франс развил нашу технологию дальше, и думаю, владелец «Солифона», Николас Грант, уже начал мечтать о новых миллиардных доходах. Царило большое возбуждение. Но потом что-то произошло.
— Что-то, о чем тебе известно не слишком много…
— Да, мы утратили контакт. Франс, по большому счету, утратил контакт со всем миром. Но я не сомневаюсь, что произошло нечто серьезное. Франс всегда проповедовал открытость, говорил много теплых слов о Wisdom of Crowds[242] и тому подобном; о важности использования знаний многих, ну, по типу идеи создания операционных систем «Линукс». Однако в «Солифоне» он явно держал в тайне каждую запятую, даже от самых близких, а потом — бум, трах — уволился, поехал домой и теперь сидит в своем доме в Сальтшёбадене, даже в сад не выходит, и абсолютно не заботится о том, как выглядит.
— Значит, все, что у тебя есть, Линус, это история о профессоре, которого, похоже, здорово прижали, и он не заботится о своем внешнем виде. Как, кстати, соседи могут это видеть, если он не выходит из дома?
— Да, но я думаю…
— Линус, я тоже думаю, что эта история может быть интересной. Но, к сожалению, мне она не подходит. Я ведь не IT-репортер, а, как на днях кто-то мудро написал, человек каменного века. Я бы посоветовал тебе связаться с Раулем Сигвардссоном из газеты «Свенска моргонпостен». Он знает об этом мире все.
— Нет-нет, Сигвардссон обладает слишком малым весом. Это не его уровень.
— Думаю, ты его недооцениваешь.
— Да ладно, не увиливай! Это может стать твоим громким возвращением, Блумквист.
Микаэль устало махнул рукой Амиру, вытиравшему столик неподалеку от них.
— Можно я дам тебе совет? — произнес он.
— Что… да… конечно.
— Когда в следующий раз соберешься продавать материал, постарайся не объяснять репортеру, что он может для него означать. Знаешь, сколько раз мне уже доводилось слышать эту песню? «Это будет самым крупным делом в твоей жизни. Это крупнее Уотергейта!» Ты добьешься большего с помощью чуть более делового подхода, Линус.
— Я только хотел…
— Чего ты, собственно, хотел?
— Чтобы ты с ним поговорил. Думаю, ты бы ему понравился. Вы с ним оба одинаково бескомпромиссны.
Линус, казалось, мгновенно утратил уверенность в себе, и Микаэль задумался, не проявил ли он излишней жесткости. Обычно Блумквист, практически из принципа, беседовал со своими наводчиками любезно и сочувственно, какие бы дикости те ни говорили, не только потому, что даже в представлявшемся на первый взгляд безумном мог обнаружиться хороший материал, но и поскольку знал, что часто является для них последней соломинкой. Многие обращались к нему, когда все остальные переставали их слушать. Блумквист нередко бывал для людей последней надеждой, а это отнюдь не повод для насмешек.
— Послушай, — сказал он. — У меня был чудовищный день, и я вовсе не собирался проявлять сарказм.
— Все нормально.
— Вообще-то ты прав, — продолжил Микаэль. — Кое-что в этой истории меня действительно интересует. Ты упомянул, что вас посещала какая-то хакерша…
— Да, но это, по сути, никакого отношения к делу не имеет. Она скорее была каким-то социальным проектом Бальдера.
— Но она, похоже, разбиралась в своем деле.
— Или оказалась права случайно… Она несла всякую чушь.
— Значит, ты с нею встречался?
— Да, сразу после того, как Бальдер свалил в Силиконовую долину.
— Как давно это было?
— Одиннадцать месяцев назад. Я перевез наши компьютеры к себе в квартиру на Брантингсгатан. Мою жизнь едва ли можно было назвать классной. Одиночка, без гроша, да еще с бодуна, дома бардак… Я как раз поговорил по телефону с Франсом, который наставлял меня, как усталый старый папаша. Я выслушал много всего: «Не суди о ней по внешнему виду и тому подобное, внешность бывает обманчива и бу-бу-бу», — и, блин, это он говорил мне! Я ведь сам далеко не мечта тещи. В жизни не носил пиджака и галстука, и уж кому, как не мне, знать, как обычно выглядит народ в хакерских кругах. Как бы то ни было, я сидел и ждал эту девицу. Думал, она хотя бы постучится. А она просто открыла дверь и вошла.
— Как она выглядела?
— Чудовищно… или, вернее, она, пожалуй, была и сексапильной тоже, каким-то противоестественным образом… Но чудовищной!
— Линус, я не просил тебя оценивать ее внешность. Мне просто хочется знать, как она была одета и не назвала ли случайно свое имя.
— Понятия не имею, кто она такая, — ответил Линус. — Правда, откуда-то я ее знал; мне подумалось, что с нею было связано нечто плохое. Татуировки, пирсинг и прочее дерьмо; по виду то ли из готик-рок-группы, то ли гот, то ли панк, и к тому же тощая, как палка.
Микаэль почти неосознанно подал Амиру знак принести ему еще пива.
— Что же произошло? — спросил он.
— Ну, как бы это сказать… Мне подумалось, что незачем сразу приступать к делу, поэтому я уселся на кровать — больше сидеть было почти не на чем — и предложил сперва чего-нибудь выпить. И знаешь, что она сделала? Попросила меня убраться. Велела мне покинуть мой собственный дом так, будто ничего естественнее и быть не могло, и я, разумеется, отказался. Выдавил что-то, типа: «Вообще-то я здесь живу». Но она сказала только: «Вали, исчезни», и я не видел другого выхода, как удалиться, и отсутствовал довольно долго. Когда я вернулся, она лежала на моей кровати и курила — рехнуться можно! — и читала книгу о теории струн или чем-то таком, и я, возможно, уставился на нее как-то подозрительно, не знаю. Она заявила, что не собирается со мною трахаться, даже на пробу. «Даже на пробу», — так и сказала и, по-моему, ни разу не посмотрела мне в глаза. Она изрекла, что в наших компьютерах побывал «троян», RAT[243], и что рисунок вторжения ей знаком, прямо «порог оригинальности» в программировании. «Вас надули», — заключила она и ушла.
— Не попрощавшись?
— Ни черта не сказав.
— Господи, — вырвалось у Микаэля.
— Хотя, честно говоря, думаю, она больше фасонила. Парень из Радиотехнического центра, проводивший то же исследование чуть позже и, конечно, лучше разбиравшийся в атаках такого типа, твердо сказал, что подобные выводы сделать нельзя, и как он ни копался в компьютере, никакого старого вируса-шпиона не обнаружил. Тем не менее и он — его, кстати, зовут Мольде, Стефан Мольде — склонялся к тому, что мы подверглись вторжению.
— А та девица, она, что, вообще никак не представилась?
— Я к ней с этим приставал, но она лишь сказала, и то очень кисло, что я могу называть ее Пиппи[244], но мне было совершенно ясно, что это отнюдь не настоящее имя, хотя…
— Что?
— Мне показалось, что оно ей, в каком-то смысле, подходит.
— Послушай, — сказал Микаэль. — Минуту назад я был готов уйти домой.
— Я заметил.
— Но сейчас ситуация в корне изменилась. Ты ведь говорил, что Франс Бальдер знает эту девицу?
— Ну да.
— Тогда я хочу связаться с Франсом Бальдером как можно скорее.
— Из-за девицы?
— Что-то вроде того.
— О’кей, ладно, — задумчиво произнес Линус. — Правда, найти какие-нибудь его контактные данные тебе, вероятно, не удастся — он, как я говорил, чертовски засекретился… Ты пользуешься айфоном?
— Да.
— Можешь о нем забыть. Франс считает, что компания «Эппл» более или менее продалась АНБ. Чтобы разговаривать с ним, вам придется купить «Блэкфон» или хотя бы одолжить штуку с «Андроид» и скачать специальную зашифрованную программу. Но я попробую заставить его позвонить тебе, чтобы вы с ним смогли назначить встречу в каком-нибудь надежном месте.
— Супер, Линус, спасибо.
После ухода Бранделя Микаэль еще немного посидел, допивая пиво и глядя на непогоду на улице. У него за спиной над чем-то смеялись Арне с компанией. Но Блумквист был настолько глубоко погружен в мысли, что ничего не слышал и даже почти не обратил внимания на то, что Амир присел возле него и начал излагать последний прогноз.
Погода явно ожидалась просто безумная. Температура опустится до минус десяти. Выпадет первый в году снег, причем не мягко и приятно. Метель будет налетать порывами, в горизонтальном направлении, и выльется в самую жуткую бурю за все последнее время.
— Вероятны ураганные ветры, — сказал Амир.
— Как хорошо, — кратко ответил по-прежнему не слушавший его Микаэль.
— Хорошо?
— Да… что… во всяком случае, лучше такая погода, чем никакой.
— Действительно. Но что с тобой? У тебя совершенно потрясенный вид. Встреча получилась неудачной?
— Да нет, вполне нормальной.
— Но ты все-таки услышал нечто, что тебя взбудоражило?
— Даже не знаю. Просто сейчас у меня все несколько сумбурно… Я подумываю, не уйти ли из «Миллениума».
— Я думал, ты с этим журналом — единое целое…
— Я тоже так думал. Но подозреваю, что всему свое время.
— Пожалуй, так, — согласился Амир. — Мой старый отец обычно говорил, что даже у вечного есть свое время.
— И что он под этим подразумевал?
— Думаю, вечную любовь. Вскоре после этого он оставил мою мать.
Микаэль фыркнул.
— Ну что ж. У меня у самого не слишком получалось с вечной любовью. Зато…
— Да, Микаэль?
— Есть женщина, которую я когда-то знал, но она уже довольно давно исчезла из моей жизни.
— Тяжело.
— Да, это особый случай. Но сейчас она вдруг дала о себе знать — по крайней мере, я так думаю, — и, возможно, поэтому у меня такой странный вид.
— Понимаю.
— Ну ладно, подозреваю, что мне пора домой. Сколько я должен?
— Разберемся позже.
— Отлично, береги себя, Амир, — сказал Блумквист, прошел мимо завсегдатаев, отпустив несколько новых спонтанных комментариев, и шагнул навстречу буре.
Ощущение было почти убийственным. Порывы ветра пронизывали все тело, но, невзирая на непогоду, Микаэль немного постоял на месте, поглощенный старыми воспоминаниями, а потом медленно побрел домой и почему-то никак не мог отпереть дверь. Пришлось изрядно повозиться с ключом. Дома он скинул ботинки, уселся за компьютер и принялся искать информацию о профессоре Франсе Бальдере.
Но сосредоточиться никак не удавалось, и вместо этого он уже далеко не в первый раз задался вопросом: куда подевалась Лисбет? Помимо сведений, полученных от ее бывшего работодателя Драгана Арманского, Микаэль не слышал о ней ни слова. Она словно сквозь землю провалилась, и хотя они жили, по большому счету, в одном квартале, он даже мельком ее не видел, и, вероятно, поэтому на него так подействовали слова Линуса.
В принципе у Бранделя в тот день мог возникнуть кто-то другой. Возможно, но маловероятно. Кто, кроме Лисбет Саландер, вваливается к людям, даже не глядя им в глаза, выставляет их из дому, проникает в самые глубинные тайны их компьютеров и выпаливает вещи вроде: «Я не собираюсь с тобой трахаться, даже на пробу»? Наверняка это Лисбет. И Пиппи — разве это для нее не типично?
На дверях ее квартиры на Фискарсгатан значилось: «В-кулла»[245], и Блумквист прекрасно понимал, почему она не пользуется своим настоящим именем: оно вызывало слишком большой интерес и ассоциировалось с большими драмами и дикостями. Где же она теперь? Вообще-то, эта девушка уже не впервые растворяется в воздухе. С того самого дня, когда он пришел к ней в квартиру на Лундагатан и выругал ее за то, что она написала слишком подробный отчет о его личных обстоятельствах, они никогда не расставались так надолго, и это казалось ему несколько странным. Ведь Лисбет все-таки его… да кто, черт возьми?
Едва ли друг. С друзьями он встречается. Друзья просто так не исчезают. Друзья не дают о себе знать только тем, что вламываются в ваши компьютеры. Однако Микаэль был неразрывно связан с Лисбет и, прежде всего — этого нельзя отрицать, — волновался за нее. Правда, ее бывший опекун Хольгер Пальмгрен обычно говорил, что Лисбет умеет справляться с любой ситуацией. Несмотря на ее кошмарное детство — или, возможно, благодаря ему, — она обладает дьявольской способностью к выживанию, и в этом наверняка что-то есть.
Но в отношении девушки с ее прошлым и ее умением наживать себе врагов уверенным ни в чем быть нельзя. Возможно, она действительно сбилась с пути, как намекал Драган Арманский, когда они с Микаэлем вместе обедали в «Гондоле» года полтора назад. Дело было весной, в субботу, и Драган настоял на том, чтобы самому заплатить за пиво, шнапс и все прочее. У Блумквиста возникло ощущение, что Арманскому требуется выговориться, и хотя официально они просто встречались, как старые друзья, не было никакого сомнения в том, что на самом деле Драгану хотелось поговорить о Лисбет и с помощью нескольких бокалов предаться некоторой сентиментальности.
Арманский рассказал, в частности, что его фирма «Милтон секьюрити» поставила аппаратуру для тревожной предупредительной сигнализации в дом престарелых в Хёгдалене — хорошую аппаратуру, как он сказал. Но она не помогает, если нарушается энергоснабжение, и никто не заботится о том, чтобы принять меры, а вышло именно так. Поздно вечером в доме отключилось электричество, и ночью пожилая дама по имени Рут Окерман упала и сломала шейку бедра, после чего час за часом, лежа, нажимала на тревожную кнопку без всякого толку. Утром состояние Рут было близким к критическому, и поскольку газеты как раз в то время сосредоточились на целом ряде проблем и халатности в сфере ухода за престарелыми, происшествие получило широкую огласку.
К счастью, Рут выжила. Но по неудачному стечению обстоятельств она оказалась матерью одного из влиятельных лиц в партии «Шведские демократы»[246], и когда на сайте партии Avpixlat — «Без пикселей» — появилась информация о том, что Арманский араб — что отнюдь не соответствовало действительности, хотя его и вправду иногда называли Арабом, — отведенные для комментариев места буквально взорвались. Сотни анонимных авторов писали, что так происходит, «когда технику нам поставляют иммигранты», и Арманский очень расстроился, особенно потому, что грубые оскорбления сыпались и в адрес его старой матери.
Но вдруг все эти авторы, словно по взмаху волшебной палочки, перестали быть анонимными. У каждого появилось точное имя, адрес, место работы и указание, сколько ему лет. Выглядело очень красиво — будто они дружно заполнили некий формуляр. Можно сказать, что весь сайт оказался без пикселей, и выяснилось, разумеется, что среди авторов были не только асоциальные поборники справедливости, но и многие весьма благополучные граждане, а также несколько конкурентов Арманского из отрасли обеспечения безопасности. Ответственные за сайт долго были совершенно бессильны и ничего не понимали. Они только рвали на себе волосы, пока, наконец, не сумели ликвидировать эту страницу, и поклялись отомстить виновным. На том все, конечно, и закончилось; никто не знал, кто стоит за хакерской атакой, — никто, кроме самого Драгана Арманского.
— Это ведь была классическая выходка Лисбет, — сказал он, — а я, ясное дело, был заинтересованной стороной. Мне не хватило великодушия, чтобы пожалеть всех выставленных напоказ, сколько бы я, по роду профессии, ни пекся об IT-безопасности. Знаешь, я ведь целую вечность от нее ничего не слышал и ничуть не сомневался в том, что ей на меня просто наплевать; впрочем, ей плевать и на всех остальных. Но вот произошел этот случай, и мне было очень приятно. Она прямо возникла у меня перед глазами. Я отправил по электронной почте слова безграничной благодарности — и, к своему удивлению, получил ответ. Знаешь, что она написала?
— Нет.
— Только одно предложение: «Как, черт возьми, вы можете защищать эту сволочь Сандваля из Эстермальмской клиники?»
— Кто такой Сандваль?
— Пластический хирург, которому мы предоставили личную охрану, поскольку ему стали угрожать, когда вскрылось, что он лапал молодую эстонку, делавшую у него операцию на груди. Эстонка оказалась девушкой криминального авторитета.
— Ничего себе…
— Именно, не слишком-то умно, и поэтому я ответил Лисбет, что тоже не отношу Сандваля к лучшим чадам божьим. Я даже знал, что он не таков. Но попытался подчеркнуть, что мы не можем оценивать клиентов с такой точки зрения и защищать исключительно безупречных в моральном отношении. Даже безобразно относящиеся к женскому полу мужчины имеют право на определенную безопасность, а поскольку Сандвалю серьезно угрожали и он обратился к нам за помощью, мы ему ее оказали — правда, по двойной таксе. Только и всего.
— Но Лисбет такое рассуждение не устроило?
— Во всяком случае, она не ответила — по крайней мере, по электронной почте. Но, можно сказать, подала реплику иным образом.
— И как это выглядело?
— Она решительно подошла к нашим охранникам в клинике и велела им не беспокоиться. Думаю, она даже передала им привет от меня. Затем, минуя пациентов, сестер и докторов, направилась прямо в кабинет Сандваля, сломала ему три пальца и пригрозила еще более страшным.
— О, Господи!
— Это самое меньшее, что можно сказать. Полный идиотизм. Я имею в виду, поступить так в присутствии многих свидетелей, да еще в кабинете врача…
— Да, не слишком умно.
— Разумеется, потом поднялся страшный шум, и начали кричать о привлечении к суду, обвинениях и всякой чертовщине. Сам посуди: сломать пальцы хирургу, обязавшемуся сделать множество дорогостоящих подтяжек, разрезов и прочего дерьма… От такого лучшим адвокатам начнут повсюду мерещиться долларовые купюры.
— И что же произошло?
— Ничего. Вообще ничего, и это, пожалуй, самое странное. Дело ушло в песок — вероятно, потому, что хирург сам не захотел давать ему ход. Но тем не менее, Микаэль, это было чистейшее безумие. Ни один человек в здравом уме не заходит среди бела дня в медицинский кабинет и не ломает пальцы врачу. Даже Лисбет Саландер в нормальном состоянии так не поступает.
Блумквиста подобный анализ, вообще-то, до конца не убедил. Ему это показалось скорее довольно логичным, в духе логики Лисбет, а уж в данном вопросе он был более или менее экспертом. Микаэль лучше всех знал, насколько рационально мыслит эта женщина — рационально не в общем понимании, а исходя из установленных ею основных предпосылок, — и он ни на секунду не усомнился в том, что этот врач совершил нечто куда худшее, чем посягательство на девушку не того человека. Тем не менее Микаэль не мог не задуматься над тем, не изменила ли Лисбет выдержка, хотя бы в анализе риска.
Ему даже приходила в голову мысль, что ей
С интеллектом у нее все в порядке, и если она сочла нужным потратить на эту историю время, то, пожалуй, и у него есть причины в нее углубиться. Он может, по крайней мере, немного покопаться в этом деле и, если чуть-чуть повезет, вдобавок узнать что-нибудь о Лисбет, поскольку тут уже в изначальном раскладе присутствует вопрос на миллион.
Почему она вообще стала вмешиваться?
Лисбет ведь отнюдь не консультант из компьютерной «скорой помощи», но ее, правда, могут выводить из себя творящиеся несправедливости. Она способна кинуться вершить собственный суд. Однако чтобы женщину, которая может беззастенчиво вломиться в любой компьютер, возмутило хакерское вторжение, это все же несколько удивительно. Сломать пальцы хирургу — ну, еще ладно; но включиться в борьбу с незаконными действиями хакеров — это все равно что рубить сук, на котором сидишь. С другой стороны, ему ничего не известно.
Вероятно, тут имеется предыстория. Возможно, они с Бальдером друзья или заядлые спорщики… Решив, что это не исключено, Микаэль попробовал «погуглить» их имена вместе, но без сколько-нибудь существенного результата, и стал просто смотреть на метель, думая о татуировке дракона на худенькой бледной спине, о резком похолодании в Хедестаде и разрытой могиле в Госсеберге.
Затем Блумквист продолжил искать на Франса Бальдера, и тут уже недостатка в материале для чтения не было. На имя профессора выскочило два миллиона ответов, однако составить представление о его биографии оказалось нелегко. Тут в основном присутствовали научные статьи и комментарии, а вот интервью Франс Бальдер, похоже, не давал вообще. Поэтому все факты его жизни носили какой-то мифологический отпечаток — словно бы раздутые и романтизированные восхищенными студентами.
Там значилось, что в детстве Франса считали более или менее умственно отсталым до тех пор, пока он не пришел к директору своей школы на Экерё[247] и не указал на ошибку в учебниках математики для девятого класса, касающуюся так называемых мнимых чисел. Впоследствии исправление внесли в новые издания, а Франс следующей весной выиграл национальную олимпиаду по математике. Утверждалось, что он способен говорить задом наперед, создавая собственные длинные палиндромы. В одном из ранних школьных сочинений, которое опубликовали в Интернете, Бальдер выступил с критикой романа Герберта Уэллса «Война миров», поскольку не понимал, как превосходящие нас во всем существа не разбирались в таких основополагающих вещах, как различия между Марсом и Землей в бактериальной флоре.
После гимназии Франс изучал компьютерные науки в Империал-колледже, в Лондоне, и защитил диссертацию об алгоритмах в нейронной сети, которую признали эпохальной. Затем стал рекордно молодым профессором Стокгольмского технологического института и членом Королевской академии инженерных наук. На сегодняшний день Бальдер считался ведущим мировым авторитетом в области гипотетического понятия «технологическая сингулярность», состояния, когда интеллект компьютеров превзойдет наш собственный.
Внешней привлекательностью или шармом Франс не отличался. На всех фотографиях он походил на неухоженного тролля с маленькими глазками и торчащими во все стороны волосами. Тем не менее ученый женился на очаровательной актрисе Ханне Линд, позднее Бальдер. У пары родился сын, который, согласно репортажу в вечерней газете, озаглавленному «Великое горе Ханны», страдал тяжелыми умственными расстройствами, хотя мальчик — по крайней мере, на фотографии в статье — отнюдь не выглядел умственно отсталым.
Брак распался, и перед судом, рассматривавшим бурную тяжбу об опеке, в драму вмешался анфан террибль театра, Лассе Вестман, агрессивно заявивший, что Бальдеру вообще нельзя доверять ребенка, поскольку его больше волнуют «интеллектуальные способности компьютеров, а не детей». Однако дальше углубляться в проблематику развода Микаэль не стал, а попытался разобраться в исследованиях Бальдера и судебных процессах, в которых тот участвовал, и еще долго сидел, погрузившись в витиеватое рассуждение о квантовых процессорах в компьютерах.
Потом Блумквист зашел в свои документы и открыл файл, созданный около года назад. Файл назывался «ящик Лисбет». Микаэль понятия не имел, залезала ли она по-прежнему к нему в компьютер и продолжала ли интересоваться его журналистской деятельностью. В глубине души он на это надеялся и сейчас задумался, не стоит ли все-таки послать ей привет. Правда, возникала проблема: что писать?
Длинные письма личного характера не для нее — они бы ее только смутили. Скорее надо попробовать сочинить что-то краткое и чуть загадочное. Он остановился на вопросе:
Что нам думать об искусственном интеллекте Франса Бальдера?
Затем встал и снова посмотрел на снежную бурю за окном.
Эдвин Нидхэм, или Эд-Кастет, как его иногда называли, не являлся самым высокооплачиваемым в США специалистом по обеспечению безопасности. Зато, возможно, был лучшим и самым гордым. Его отец Сэмми был негодяем милостью Божией, пьющим сорвиголовой, иногда подрабатывавшим в порту, но частенько отправлявшимся в безрассудные загулы, которые нередко заканчивались в следственном изоляторе или в травмпункте, что, разумеется, никого не радовало.
Тем не менее пьяные загулы Сэмми бывали для семьи лучшим временем. Когда он где-нибудь напивался, у них иногда образовывалась передышка, в которую мать Рита могла прижать обоих детей к себе и сказать, что все у них будет хорошо. А вообще-то, дела у них дома обстояли из рук вон плохо. Семья жила в районе Дорчестер, в Бостоне, и когда отец изволил присутствовать дома, то нередко сильно избивал Риту, и той приходилось часами, а иногда и целыми днями сидеть, запершись в туалете, и рыдать.
В худшие периоды ее рвало кровью, и никто особенно не удивился, когда она умерла всего в сорок шесть лет от внутренних кровотечений или когда старшая сестра Эда подсела на кокаин, и еще меньше, когда отец с детьми потом оказался на грани бездомного существования.
Детство Эда располагало к разным заморочкам в дальнейшей жизни, и в подростковые годы он входил в компанию, именовавшую себя «The F…kers»[248], державшую весь Дорчестер в страхе и занимавшуюся разборками с другими бандами и грабежами продуктовых магазинов. Лучшего друга Эда, парня по имени Даниэль Готфрид, убили, повесив на крюк для мяса и зарубив мачете. В подростковые годы Эд стоял на краю пропасти.
Его внешность рано приобрела налет туповатости и брутальности, что лишь усугублялось отсутствием двух верхних зубов и тем, что он никогда не улыбался. Эд был крепкого телосложения, высоким и бесстрашным, и на его лице, как правило, имелись следы драк — либо от схваток с отцом, либо от разборок между группировками. В школе большинство учителей боялись Эда до смерти. Все были уверены, что он кончит тюрьмой или простреленной головой. Однако нашлись взрослые, которые взялись за него — вероятно, обнаружив, что в его горящих голубых глазах присутствуют не только агрессия и насилие.
Эд обладал неукротимой жаждой открытий, энергией, благодаря которой он набрасывался на книги с такой же мощью, с какой крушил салоны автобусов. Днем он часто не торопился уходить домой, а предпочитал задержаться в школе, в так называемом техническом кабинете, где стояли несколько персональных компьютеров, за которыми он просиживал час за часом. Учитель физики с звучащей на шведский манер фамилией Ларсон заметил у Эда способности к работе с оборудованием, и после обследования, проведенного с участием социальных служб, тому дали стипендию и возможность перейти в школу с более мотивированными учащимися.
Эд начал блистать в учебе, получал все новые стипендии и награды и в конце концов, что было небольшим чудом, принимая во внимание его исходные обстоятельства, поступил учиться в МИТ — Массачусетский институт технологий, на специальность «Электротехника и компьютерные науки». Он написал докторскую диссертацию о некоторых специфических опасениях в отношении таких новых асимметрических криптосистем, как RSA[249], далее занимал высокие должности в «Майкрософт» и «Циско», а под конец его взяли на работу в Агентство национальной безопасности, АНБ, в Форт-Миде, штат Мэриленд.
Резюме Эда, вообще-то, не отличалось полной безупречностью, причем не только из-за криминальных действий в подростковые годы. В колледже он покуривал травку и проявлял склонность к социалистическим или даже анархистским идеалам, и во взрослом возрасте тоже два раза попадал в изолятор за избиения — дрался он в основном в кабаках, ничего особенного. Характер у него оставался агрессивным, и все, кто его знал, предпочитали с ним не ссориться. Однако в АНБ видели другие его качества, да и дело было осенью 2001 года. Американские разведывательные службы настолько остро нуждались в компьютерщиках, что принимали на работу, по большому счету, кого угодно, и в последующие годы никто не ставил под сомнение лояльность или патриотизм Эда, а если кто-то все же пытался, то его плюсы всегда перевешивали.
Эд обладал не только ярким талантом. Присущие его характеру одержимость, маниакальная аккуратность и невероятная эффективность как нельзя лучше подходили для человека, которого посадили защищать IT-безопасность в самом секретном из американских ведомств. Не допустить, чтобы какой-нибудь гад взломал его системы, стало для Эда вопросом чести, и он быстро сделался в Форт-Миде незаменимым, к нему постоянно стояли в очередь за консультациями. Многие продолжали до смерти его бояться, а он частенько крепко ругал сотрудников, не думая о последствиях. Даже самого руководителя АНБ, легендарного адмирала Чарльза О’Коннора он как-то попросил убираться к черту.
— Употреби свою проклятую занятую башку на то, в чем разбираешься! — рявкнул Эд, когда адмирал попытался высказать свои соображения по поводу его работы.
Но Чарльз О’Коннор и все остальные смотрели на это сквозь пальцы. Они знали, что Эд кричит и ругается по веской причине — потому что люди пренебрегают правилами безопасности или рассуждают о вещах, в которых ничего не понимают. Зато в остальную деятельность шпионской организации Нидхэм никогда не вмешивался, хотя в силу своих полномочий имел доступ почти ко всему, и невзирая на то, что в последние годы ведомство находилось в центре бурных дискуссий, в которых представители как правых, так и левых рассматривали АНБ как дьявола собственной персоной, как инкарнацию Старшего Брата Оруэлла. Но Эд считал, что организация может заниматься, чем ей заблагорассудится, лишь бы его системы безопасности оставались надежны и неприкосновенны, и поскольку семьей он еще не обзавелся, то жил более или менее в офисе.
Нидхэм был силой, на которую полагались, и хотя, конечно, он сам неоднократно подвергался проверке личности, против него никогда ничего не находилось, за исключением нескольких крупных пьянок, при которых он в последнее время становился настораживающе сентиментальным и начинал говорить о том, через что ему довелось пройти. Правда, даже тогда не наблюдалось никаких признаков того, чтобы он рассказывал посторонним, с чем работает. Находясь в другом мире, Эд молчал, как мидия, и если кто-то вдруг начинал на него давить, он всегда придерживался заученной лжи, которую подтверждали Интернет и компьютерные базы данных.
По служебной лестнице он поднялся не по воле случая, не в результате интриг или закулисных игр, и, став шефом службы безопасности Штаб-квартиры, перевернул все вверх дном, «чтобы никакие новые правдоискатели не смогли опять высунуться и надавать нам по морде». Эд и его команда усилили все аспекты системы внутреннего наблюдения и за бесконечные бессонные ночи создали то, что он попеременно именовал «непробиваемой стеной» и «маленькой разъяренной ищейкой».
— Ни один гад сюда не проникнет, и ни один гад не сможет тут копаться без разрешения, — говорил он с невероятной гордостью.
Гордиться Нидхэм продолжал вплоть до того проклятого ноябрьского утра. День выдался хороший, безоблачный. В Мэриленде не ощущалось никаких признаков накрывшей Европу адской непогоды. Народ вокруг ходил в рубашках и тонких ветровках, а Эд, у которого с годами изрядно округлился живот, характерной раскачивающейся походкой возвращался от кофейного автомата.
В силу своего положения на дресс-коды он внимания не обращал — носил джинсы и красную клетчатую рубашку навыпуск, не слишком обтягивающую в талии. Усаживаясь за компьютер, Эд вздохнул. Самочувствие у него было не из лучших. Болели спина и правое колено, и он проклинал коллегу — бывшего копа ФБР, откровенную и весьма очаровательную лесбиянку Алону Касалес, которой удалось два дня назад выманить его на пробежку, вероятно, из чистого садизма.
К счастью, ничем особенно срочным ему заниматься не требовалось. Надо было только отправить ответственным за COST — программу сотрудничества с крупными IT-концернами — памятку для внутреннего пользования с чуть измененными инструкциями. Однако особенно продвинуться ему не удалось. Он успел лишь написать в привычном резковатом стиле: «
Эд не слишком заволновался. Его предупредительные системы были настолько чувствительными, что реагировали на малейшее отклонение в информационном потоке. Наверняка просто маленькая аномалия, возможно, знак того, что кто-то пытается превысить свои полномочия, или что-нибудь в этом роде, какая-то помеха.
Но ничего проверить он не успел. В следующее мгновение произошло нечто настолько ужасное, что в течение нескольких секунд Эд отказывался в это верить. Он просто сидел, уставившись в экран. Тем не менее Нидхэм точно знал, что случилось. Во всяком случае, знал той частью мозга, которая еще сохраняла способность трезво мыслить. В их внутренней сети, NSANet, появился RAT. Будь он в любом другом месте, Эд подумал бы: «Мерзавцы, я их уничтожу». Но здесь, в самой закрытой и контролируемой сети, которую он со своей командой только за последний год тщательнейшим образом изучал семь тысяч одиннадцать раз, чтобы отследить малейшую уязвимость, здесь — нет-нет, это невозможно, просто исключено.
Сам того не сознавая, Нидхэм закрыл глаза, точно в надежде, что стоит их подольше не открывать, как все исчезнет. Но когда он вновь посмотрел на экран, его начатое предложение оказалось законченным. Его «
— Проклятье, проклятье, — пробормотал он, проявляя тем самым признак того, что потихоньку приходит в себя.
Но текст продолжился: «
Ханне Бальдер следовало сходить в магазин. В холодильнике не было ни пива, ни сколько-нибудь нормальной еды. Кроме того, Лассе мог вернуться домой в любой момент, а он едва ли обрадуется, если не получит даже пива. Но погода казалась совершенно удручающей, и, оттягивая выход, Ханна сидела на кухне, курила — хотя это было вредно для ее кожи, и вообще вредно — и пересматривала содержимое своего телефона.
Дважды или трижды она прошлась по телефонной книжке в надежде, что там всплывет какое-нибудь новое имя. Но, естественно, ничего не обнаружила. Там присутствовали только все те же, уже уставшие от нее люди, и, вопреки здравому смыслу, она позвонила Мийе. Мийа была ее агентом, и когда-то они были лучшими подругами, мечтавшими о совместном завоевании мира. Теперь же Ханна стала для Мийи в основном муками совести, и она даже не знала, сколько извинений и ни к чему не обязывающих слов ей за последнее время довелось от нее выслушать. «Женщине-актрисе очень нелегко стареть, ля-ля-ля…» Это было невыносимо. Почему прямо не сказать: «У тебя потрепанный вид, Ханна, публика тебя больше не любит»?
Мийа, разумеется, не ответила — ну и хорошо, ни одной из них разговор все равно удовольствия бы не доставил. Ханна не удержалась и заглянула в комнату Августа, только чтобы ощутить прилив тоски, заставлявшей ее прочувствовать, что она лишилась важнейшего дела жизни — материнства, и, как ни парадоксально, это придало ей немного сил. Каким-то извращенным образом жалость к себе приносила ей утешение, и она уже было задумалась, не сходить ли все-таки за пивом, как зазвонил телефон.
Увидев на дисплее имя Франса, женщина еще чуть больше скривилась. Она весь день собиралась — но не решилась — позвонить ему и сказать, что хочет вернуть Августа. Не просто потому, что тоскует без сына, и — тем более — не из-за того, что думает, будто для него будет лучше жить у них. А чтобы избежать катастрофы, только и всего.
Лассе хочет забрать парня домой, чтобы снова получать алименты, и бог знает, думала Ханна, что может случиться, если он явится в Сальтшёбаден и начнет отстаивать свое право. Возможно, силой вытащит Августа из дома, напугав его до безумия, и изобьет Франса. Ей надо заставить бывшего понять это. Но когда она ответила на звонок и попыталась изложить свое дело, разговаривать с Франсом оказалось вообще невозможно. Он кинулся взахлеб рассказывать какую-то странную историю, явно представлявшуюся ему «просто потрясающей и совершенно уникальной» и тому подобное.
— Франс, извини, я не понимаю. О чем ты говоришь? — спросила она.
— Август — савант. Он гений.
— Ты сошел с ума?
— Напротив, дорогая, я наконец поумнел. Ты должна приехать сюда, да, и немедленно! Думаю, это единственный способ. Иначе ты не поймешь. Такси я оплачу. Обещаю, ты упадешь в обморок. Представляешь, у него, вероятно, фотографическая память, и он каким-то непостижимым образом самостоятельно освоил все тайны изображения перспективы. Это так красиво, Ханна, так точно! Он светится, словно сияние из другого мира.
— Что светится?
— Огонь его светофора. Ты, что, не слушала? Светофора, мимо которого мы проходили накануне вечером и который Августу сейчас удалось несколько раз идеально изобразить, даже больше, чем идеально…
— Больше, чем…
— Ну, как бы это сказать? Он не просто скопировал, Ханна, не просто точно поймал светофор, а привнес некое художественное измерение. В его работе присутствует такое удивительное сияние и, как ни парадоксально, еще нечто математическое, словно он разбирается даже в аксонометрии.
— Аксо…
— Пустяки, Ханна! Ты должна приехать и посмотреть, — настаивал он, и она постепенно начала понимать.
Август внезапно и без предупреждения начал рисовать, как виртуоз — по крайней мере, по утверждению Франса, — и было бы, разумеется, здорово, окажись это правдой. Но Ханна, как это ни печально, не обрадовалась и поначалу не поняла, почему. Потом догадалась. Потому что это случилось у Франса. Здесь, у них с Лассе, мальчик жил годами, и вообще ничего не происходило. Здесь он просто сидел со своими пазлами и кубиками, не произнося ни слова, и только страдал отвратительными припадками да кричал душераздирающим голосом и метался в разные стороны — и вот, пожалуйста, несколько недель у отца, и его уже называют гением…
Это просто чересчур. Не то чтобы Ханна не радовалась за мальчика, но ее это все равно огорчало. И самое ужасное: она не так уж сильно удивилась. Не качала головой, бормоча: «Невероятно, невероятно»… Напротив, она, казалось, предчувствовала — не именно то, что сын станет идеально изображать светофоры, но что за внешними проявлениями у него скрывается нечто большее.
Ханна читала это в его глазах, во взгляде, который иногда в минуты сильного волнения, казалось, регистрировал мельчайшие детали вокруг. Она угадывала это по тому, как мальчик слушал школьных учителей, как нервно перелистывал купленные ею учебники математики, и прежде всего: по его цифрам. Ничего более странного, чем его цифры, ей видеть не доводилось. Он мог час за часом записывать бесконечные серии непостижимо больших чисел, и Ханна действительно пыталась их понять или, по крайней мере, уловить в них какой-то смысл. Но, как она ни старалась, разобраться ей так и не удалось, и сейчас она догадывалась, что упустила в этих числах нечто важное. Наверное, она была слишком несчастна и слишком занята собой для того, чтобы понимать, что творится в мыслях сына?
— Я не знаю, — произнесла Ханна.
— Не знаешь что? — раздраженно уточнил Франс.
— Не знаю, смогу ли я приехать, — продолжила она и в тот же миг услышала возню у входной двери.
Лассе прибыл вместе со своим старым собутыльником Рогером Винтером, что заставило Ханну испуганно попятиться, пробормотать Франсу слова извинения и в тысячный раз подумать, что она плохая мать.
Франс выругался, стоя с телефоном в руках посреди спальни, на полу в шахматную клетку. Выложить пол таким образом он велел, потому что этот рисунок отвечал его чувству математического порядка, а также поскольку шахматные клетки размножались до бесконечности в зеркалах платяных шкафов, стоявших по обе стороны кровати. Бывали дни, когда он рассматривал удвоение клеток в зеркалах как расползающуюся загадку, как нечто почти живое, возникающее из схематичности и регулярности, подобно тому как из нейронов мозга рождаются мысли и мечты или из бинарных кодов компьютерные программы. Но в данную минуту его полностью занимали мысли иного рода.
— Солнышко, что случилось с твоей мамой? — проговорил он.
Август, который сидел на полу рядом с ним и ел бутерброд с сыром и соленым огурцом, посмотрел на отца сосредоточенным взглядом, и у того возникло странное предчувствие, что сын вот-вот скажет нечто взрослое и разумное. Но это, конечно, была глупость. Август говорил не больше, чем всегда, и ничего не знал об опустившихся и потухших женщинах, и то, что Франсу вообще могло взбрести в голову нечто подобное, естественно, объяснялось рисунками.
Рисунки — к этому времени их стало уже три — временами представлялись ему доказательством не только художественного и математического таланта, но и какой-то особой мудрости. Они казались настолько зрелыми и сложными по геометрической точности, что никак не сочетались у Франса с образом Августа как умственно отсталого ребенка. Или, вернее, так: ему не хотелось, чтобы сочетались, поскольку он, естественно, уже давно догадался, в чем дело, и не только потому, что в свое время смотрел «Человека дождя»[251].
Будучи отцом мальчика-аутиста, Бальдер, конечно, рано столкнулся с понятием «савант», описывающим людей с тяжелыми когнитивными недостатками, но тем не менее обладающих блестящими способностями в ограниченных областях, талантами, которые тем или иным образом включают потрясающую память и умение видеть мельчайшие детали. Франс изначально догадывался, что при таком диагнозе многие родители надеются на это как на утешительный приз. Но обстоятельства часто оказываются против них.
Согласно приблизительным оценкам, только один из десяти детей-аутистов наделен синдромом саванта, причем чаще всего он проявляется не в таких феноменальных талантах, как у Человека дождя из фильма. Существуют, например, аутисты, способные сказать, на какой день недели приходилась определенная дата во временном промежутке в несколько сотен лет — ну, в исключительных случаях в рамках сорока тысяч лет. Другие обладают энциклопедическими знаниями в узкой сфере, типа расписаний автобусов или телефонных номеров. Некоторые могут складывать в уме большие числа или точно помнят, какая погода была в каждый день их жизни, или способны с точностью до секунды определить время, не глядя на часы. Существует целый ряд более или менее странных талантов, и, насколько понимал Франс, людей, обладающих подобными качествами, называют талантливыми савантами, людьми, которые наделены чем-то уникальным, принимая во внимание их отклонения в развитии.
Далее имелась другая группа, гораздо более редкая, и Франсу хотелось верить, что Август принадлежит именно к ней. К так называемым гениальным савантам — личностям, чьи таланты, при всех условиях, сенсационны. Взять, например, недавно умершего от инфаркта Кима Пика. Ким не мог самостоятельно одеться и страдал тяжелыми умственными нарушениями. Тем не менее он хранил в памяти содержание двенадцати тысяч книг и мог молниеносно ответить на любой фактический вопрос. Он был словно живая компьютерная база данных. Его называли Кимпьютер.
Еще были музыканты, например, Лесли Лемке — слепой, умственно отсталый человек, который в шестнадцать лет однажды встал посреди ночи и, не учась и не упражняясь, блестяще сыграл Первый фортепианный концерт Чайковского после того, как лишь раз услышал его по телевизору. Но прежде всего, существовали такие парни, как Стивен Уилтшир — английский мальчик-аутист, который в детстве отличался крайней формой отсталости и произнес первое слово только в шесть лет, причем им оказалось слово «бумага».
Лет в восемь-десять Стивен мог, лишь бегло взглянув на большой архитектурный комплекс, идеально начертить его в мельчайших деталях. Однажды он летел над Лондоном на вертолете, глядя вниз на дома и улицы. Оказавшись на земле, мальчик нарисовал потрясающую, пеструю панораму всего города. При этом он отнюдь не просто копировал. В его работах рано проявилось удивительное своеобразие, и сейчас его считают во всех отношениях большим художником.
Да, есть такие, как он, — и именно мальчики! На шесть савантов встречается только одна девочка, что, вероятно, связано с одной из основных причин аутизма — циркуляцией слишком больших количеств тестостерона в матке; прежде всего, естественно, при вынашивании мальчиков. Тестостерон может повредить мозговую ткань эмбриона, и почти всегда страдает левое полушарие, поскольку оно развивается медленнее и более уязвимо. Синдром саванта является компенсацией правого полушария головного мозга за повреждения в левом.
Однако из-за того, что полушария отличаются друг от друга — левое полушарие отвечает за абстрактное мышление и способность видеть более широкий контекст, — результат оказывается все-таки своеобразным. Возникает некая новая перспектива, особый тип фиксации деталей, и если Франс все понял правильно, то они с Августом видели тот светофор совершенно по-разному. Не только потому, что мальчик был явно гораздо больше сконцентрирован, но и поскольку мозг Франса молниеносно отбросил все неважное и сосредоточился на главном — на безопасности и самом посыле светофора: иди или стой. Весьма вероятно, что его взгляд еще затуманивало многое другое, прежде всего Фарах Шариф. Для последнего переход слился с потоком воспоминаний о ней и надежд, а для Августа он, наверное, представал в точности таким, как был.
Мальчик смог в мельчайших деталях зафиксировать и сам переход, и переходившего улицу смутно знакомого мужчину. Потом он держал этот образ в голове, точно прекрасную гравюру, и только через две недели ощутил потребность выпустить его наружу. И самое удивительное: он не просто передал светофор и мужчину, а наделил их каким-то тревожным светом. Франс никак не мог отделаться от мысли, что Август хочет сказать ему нечто большее, чем: «Смотри, что я умею!» Он в сотый раз пристально всматривался в рисунки, и тут ему словно бы вонзилась в сердце игла.
Бальдер испугался. До конца он не понимал, но это явно имело какое-то отношение к мужчине на рисунке. У того были блестящие и жестокие глаза; челюсти напряжены, а губы на удивление узкие, едва заметные, хотя последняя деталь едва ли могла говорить против него. Тем не менее чем дольше Франс его разглядывал, тем более пугающим он казался, и внезапно Бальдера охватил леденящий страх, как будто он столкнулся с неким предзнаменованием.
— Я люблю тебя, сынок, — пробормотал он, едва сознавая, что говорит, и, вероятно, повторил фразу несколько раз, поскольку эти слова стали казаться ему все более чужеродными.
Франс с какой-то новой болью сообразил, что никогда прежде не произносил их, а когда пришел в себя от первого шока, его осенило, что в этом есть нечто глубоко постыдное. Неужели для того, чтобы он полюбил собственного ребенка, потребовался исключительный талант? В таком случае это чересчур типично. Ведь он всю жизнь был так судорожно нацелен на результат.
Не являвшееся новаторским или в высшей степени талантливым его не волновало, и, покидая Швецию ради Силиконовой долины, Франс едва ли даже вспоминал об Августе. Сын был, по большому счету, лишь источником раздражения, мешавшим эпохальным открытиям, которыми занимался Бельдер.
Но теперь все изменится, пообещал он себе. Он забудет научную работу и все то, что терзало и мучило его в последние месяцы, — и полностью посвятит себя сыну.
Он станет новым человеком, несмотря ни на что.
Как Габриэлла Гране попала в СЭПО, не понимал никто, и меньше всех она сама. Она принадлежала к типу девушек, которым все предрекали блестящее будущее. То, что ей уже исполнилось тридцать три, а она не стала известной или состоятельной и даже не вышла замуж — за богатого или вообще, — очень тревожило ее старых подруг из Юшхольма[252].
— Что с тобой произошло, Габриэлла? Неужели ты собираешься всю жизнь быть полицейским?
Чаще всего у нее не хватало сил отругиваться или объяснять, что она вовсе не полицейский, а отобрана как лучший аналитик и пишет теперь гораздо более квалифицированные тексты, чем когда служила в МИДе или подрабатывала летом в качестве автора передовиц в газете «Свенска дагбладет». Кроме того, она все равно почти ни о чем не имела права рассказывать. Тогда уж лучше молчать, не обращая внимания на нелепую зацикленность подруг на престиже, и просто смириться с тем, что работа в Службе безопасности рассматривается как полное фиаско — и друзьями из высшего общества, и приятелями-интеллектуалами.
В их глазах СЭПО представляло собой сборище недотеп с правым уклоном, которые, по негласным расистским соображениям, гоняются за курдами и арабами и не гнушаются тяжких преступлений и правонарушений, чтобы защищать бывших советских шпионов высшего ранга, — и временами она, конечно, бывала с ними согласна. В организации действительно имели место некомпетентность и сомнительные оценки, и большим позорным пятном оставалось дело Залаченко. Но ведь этим все не исчерпывалось. Интересная и важная работа здесь тоже шла, особенно теперь, после проведенных чисток, и Габриэлле иногда казалось, что именно в Службе безопасности высказываются интересные мысли — или, во всяком случае, здесь, а не в университетских аудиториях или из передовиц лучше понимаешь произошедший в мире переворот. Правда, она часто задавалась вопросом: «Как я сюда попала и почему не ухожу?»
Определенную роль, вероятно, сыграло то, что ей польстили. С нею связался не кто-нибудь, а новый руководитель СЭПО Хелена Крафт, сказавшая, что после всех катастроф и уничижительных статей Служба безопасности должна начать набирать людей по-новому. Нам надо брать пример с британцев, сказала она, и «привлекать настоящие таланты из университетов, и, честно говоря, Габриэлла, лучше тебя нам не найти», — а большего и не требовалось.
Габриэллу приняли на работу аналитиком в отдел контрразведки, а затем перевели в отдел промышленной безопасности, и хотя она не слишком подходила для своей должности в том плане, что была молодой, да еще и женщиной, причем красивой, с аристократическим налетом, но во всех остальных отношениях она им подходила. Ее называли «папенькиной дочкой» и «гламурной девицей», что создавало кое-какие ненужные помехи. Но в целом ее считали отличным приобретением — сотрудником быстрым, восприимчивым, способным мыслить нешаблонно. Кроме того, она знала русский язык.
Его Габриэлла выучила параллельно с занятиями в Стокгольмском институте менеджмента, где, разумеется, была образцовой студенткой, правда, не особенно заинтересованной. Она мечтала о чем-то большем, чем жизнь в мире бизнеса, и по окончании школы попыталась поступить в МИД, куда ее, естественно, приняли. Однако работа там ее тоже не больно вдохновляла. Дипломаты казались ей слишком скучными и благовоспитанными. Но тут ей как раз позвонила Хелена Крафт — и сейчас она уже проработала в СЭПО пять лет, и ее талант постепенно оценили, хотя временами ей, конечно, приходилось нелегко.
Сегодня день тоже выдался нелегкий, не только из-за проклятой погоды. В кабинете Габриэллы возник начальник управления Рагнар Улофссон и с недовольным и серьезным видом указал ей на то, что, находясь на задании, нельзя, черт возьми, флиртовать.
— Флиртовать? — переспросила она.
— Сюда доставили цветы.
— Разве я в этом виновата?
— Да, думаю, ответственность лежит на тебе. При выполнении задания мы должны вести себя корректно и сдержанно. Мы представляем один из центральных органов власти.
— Отлично, дорогой Рагнар! У тебя всегда можно чему-нибудь научиться. Теперь я, наконец, понимаю, что виновата в том, что начальник научного отдела компании «Эрикссон» не умеет отличать обычное вежливое обхождение от флирта. Теперь мне ясно, что я несу ответственность за то, что некоторые мужчины настолько принимают желаемое за действительное, что видят в простой улыбке сексуальный подтекст.
— Не мели чепухи, — отрезал Рагнар и ушел.
Задним числом Габриэлла пожалела о своих словах. Подобные высказывания, как правило, ни к чему не ведут. С другой стороны, она слишком долго терпела всякую мерзость.
Настала пора постоять за себя, и она быстро расчистила письменный стол и достала представленный британским Центром правительственной связи анализ русского промышленного шпионажа против европейских компаний, занимающихся программным обеспечением, который еще не успела прочесть. Тут позвонил телефон. Это оказалась Хелена Крафт, и Габриэлла обрадовалась. Хелена еще ни разу не звонила, чтобы пожаловаться или обвинить, — напротив.
— Я перейду прямо к делу, — сказала Хелена. — Мне звонят из США — и, похоже, по довольно срочному вопросу. Ты можешь принять информацию по своему «Циско»-телефону? Мы организовали надежную линию.
— Естественно.
— Хорошо. Я хочу, чтобы ты перевела мне информацию и оценила степень ее важности. Звучит серьезно, но сообщающая сведения женщина ведет себя как-то странно. Кстати, она говорит, что знает тебя.
— Переключайте.
Звонила Алона Касалес из АНБ, из Мэриленда; правда, Габриэлла на мгновение засомневалась, действительно ли это она. Когда они в последний раз встречались на конференции в Вашингтоне, Алона, уверенная в себе и харизматичная, выступала с докладом о том, что она, прибегнув к некоторому эвфемизму, называла активной сигнальной разведкой, — то есть о работе хакеров, — а потом они с Габриэллой немного постояли вместе, потягивая напитки. Габриэлла, сама того не желая, подпала под ее очарование. Алона курила сигариллы и низким чувственным голосом отпускала крепкие остроты, часто с сексуальным подтекстом. Но сейчас, по телефону, она казалась совершенно растерянной и временами каким-то непостижимым образом теряла нить.
Алона никогда особенно не нервничала и обычно без проблем концентрировалась на нужной теме. Ей было сорок восемь лет, она была высокорослой, откровенной в своих высказываниях, с пышным бюстом и маленькими умными глазами, способными любого лишить уверенности. Она, казалось, часто видела людей насквозь и уж точно не отличалась особым почтением к начальству. Ей ничего не стоило выругать кого угодно — даже если к ним заезжал министр юстиции, — и это тоже служило одной из причин того, что Эд-Кастет отлично с нею ладил. Никто из них особенно не пекся о карьере. Их интересовал исключительно талант, и поэтому начальник службы безопасности в такой маленькой стране, как Швеция, был для Алоны лишь мелкой сошкой.
Тем не менее за время обычных проверок ее звонка она совершенно сбилась с мысли. Но это не имело никакого отношения к Хелене Крафт. Всему виной была разыгрывавшаяся у них в офисе драма. К вспышкам ярости Эда все уже, конечно, привыкли. Он мог орать, рычать и колотить кулаком по столу почти на ровном месте. Однако сейчас что-то сразу подсказало ей: здесь ситуация другого уровня.
Эд казался полностью парализованным, и пока Алона выпаливала в телефон несколько растерянных слов, вокруг шефа собрался народ — кое-кто доставал свои телефоны, и вид у всех без исключения был взволнованный и испуганный. Однако Алона, от собственного идиотизма или просто от сильного шока, трубку не положила и не попросила разрешения перезвонить позже. Она лишь согласилась на переключение разговора и попала, как и хотела, к Габриэлле Гране — очаровательной молодой сотруднице-аналитику, с которой познакомилась в Вашингтоне и сразу попыталась закадрить; и хотя из этого ничего не вышло, Алона рассталась с нею с чувством глубокой приязни.
— Привет, подруга, — сказала она. — Как поживаешь?
— Спасибо, хорошо, — ответила Габриэлла. — У нас кошмарная погода, а в остальном все о’кей.
— Мило мы в прошлый раз посидели, правда?
— Безусловно, было очень приятно. Похмелье ощущалось весь следующий день. Но полагаю, ты звонишь не для того, чтобы куда-нибудь меня пригласить?
— К сожалению, нет, как это ни печально. Я звоню потому, что мы перехватили серьезную угрозу в адрес шведского ученого.
— Кого именно?
— Мы долго не могли разобраться в информации или даже понять, о какой стране идет речь. Там использовались только неясные коды; бóльшая часть сообщения была зашифрована, и ее никак не удавалось раскусить, но все-таки, как часто бывает, с помощью маленьких кусочков мозаики… о, черт…
— Извини?
— Подожди немного…
Компьютер Алоны замигал. Затем погас, и насколько она поняла, то же самое произошло по всему офису. Она на мгновение задумалась, что же ей делать, но решила продолжить разговор, по крайней мере, пока; возможно, это все-таки просто отключение электроэнергии, хотя остальное освещение работало.
— Я жду, — сказала Габриэлла.
— Спасибо, очень любезно с твоей стороны. Извини, пожалуйста. Тут у нас полная неразбериха. Так на чем я остановилась?
— Ты говорила о кусочках мозаики.
— Точно, точно, мы сложили кое-что вместе… ведь кто-нибудь всегда проявляет неосторожность, какими бы профессионалами им ни хотелось казаться, или…
— Да?
— …разговаривает, упоминает какой-нибудь адрес или еще что-то, в данном случае скорее…
Алона снова умолкла. В офис вошел не кто-нибудь, а сам коммандер Джонни Ингрэм — один из настоящих тяжеловесов организации, с контактами в верхушке Белого дома. Конечно, Джонни Ингрэм старался держаться невозмутимо и надменно — как обычно. Он даже выдал какую-то шутку стоявшей поодаль компании. Но никого не обманул. За ухоженной, загорелой внешностью — еще со времен руководства шифровальным центром АНБ на острове Оаху он ходил загорелым круглый год — у него угадывалась нервозность во взгляде, и ему, похоже, хотелось привлечь всеобщее внимание.
— Алло, ты меня слышишь? — заволновалась Габриэлла.
— Я, к сожалению, должна закончить разговор. Я перезвоню, — сказала Алона и положила трубку, уже всерьез разволновавшись.
В самом воздухе чувствовалось, что случилось нечто ужасное — возможно, новое покушение террористов. Однако Джонни Ингрэм продолжал изображать спокойствие, и хотя он потирал руки и над верхней губой и на лбу у него выступил пот, он раз за разом подчеркивал, что ничего серьезного не произошло. Скорее всего, говорил Ингрэм, речь идет о каком-то вирусе, проникшем во внутреннюю сеть, невзирая на все меры предосторожности.
— Мы на всякий случай отключили наши серверы, — объявил он, на какое-то мгновение действительно сумев разрядить обстановку.
— Черт побери, вирус — это все-таки не так уж и опасно, — казалось, заговорили вокруг.
Но затем Джонни Ингрэм стал многословен и уклончив, и тут Алона, не выдержав, выкрикнула:
— Не темни!
— Мы пока почти ничего не знаем, ведь это произошло только что. Но, возможно, в наши компьютеры вторглись. Как только будем знать больше, мы сразу вам сообщим, — ответил Джонни Ингрэм, снова заметно разволновавшись.
По офису пробежал шум.
— Это опять иранцы? — поинтересовался кто-то.
— Мы думаем… — продолжил Ингрэм.
Закончить фразу он не успел. Его резко прервал тот, кому, естественно, полагалось бы давать объяснения с самого начала и кто только сейчас предстал перед собравшимися во всю свою медвежью мощь, — и вид у него в этот момент был, безусловно, впечатляющий. Эд Нидхэм, еще секунду назад раздавленный и пребывавший в шоковом состоянии, теперь излучал невероятную решимость.
— Нет, — прошипел он. — Это точно хакер, какой-то долбаный суперхакер, которому я отрежу яйца…
Габриэлла только надела пальто, чтобы идти домой, как снова позвонила Алона Касалес, и поначалу Гране рассердилась, не только из-за неразберихи в прошлый раз. Ей хотелось уйти, пока непогода не разбушевалась окончательно. Согласно новостям по радио, ожидался ветер до тридцати метров в секунду и понижение температуры до минус десяти, а она была слишком легко одета.
— Извини за задержку, — сказала Алона. — У нас выдалось просто безумное утро. Полный хаос.
— Здесь тоже, — вежливо ответила Габриэлла, поглядывая на часы.
— Но у меня, как я говорила, важное дело — по крайней мере, я так думаю. Оценить не очень-то легко. Я как раз начала вычислять группировку русских, я тебе сказала?
— Нет.
— Ну, вероятно, там есть еще немцы и американцы, а возможно, и кое-кто из шведов.
— О какой группировке мы говорим?
— О преступниках, я бы сказала, об изощренных преступниках, которые больше не занимаются ограблением банков или торговлей наркотиками, а воруют секреты предприятий и конфиденциальную бизнес-информацию.
— Черные хакеры?
— Это не просто хакеры. Они еще шантажируют и подкупают людей. Возможно, занимаются даже таким старомодным делом, как убийства. Но, по правде говоря, у меня пока на них собрано не слишком много — в основном кое-какие кодовые слова и неподтвержденные связи плюс пара настоящих имен нескольких молодых компьютерщиков нижнего звена. Группировка занимается квалифицированным промышленным шпионажем, поэтому, в частности, дело и попало ко мне на стол. Мы опасаемся того, что новейшие американские технологии попали в руки к русским.
— Понятно.
— Но добраться до них нелегко. Они хорошо шифруются, и как я ни старалась подобраться к руководящей прослойке, мне удалось установить только, что их лидера называют Таносом.
— Таносом?
— Да, это производное от Танатоса, бога смерти в греческой мифологии, который приходится сыном Нюкте, ночи, и братом-близнецом Гипнозу, сну.
— Как драматично.
— Скорее по-детски. Танос является злым разрушителем в комиксах компании «Марвел» — ну, где еще есть такие герои, как Халк, Железный человек и Капитан Америка, — и, во-первых, все это не слишком русское, а главное… как бы это сказать…
— Несерьезное и высокомерное?
— Да, будто они — сборище самоуверенных студентов колледжа, которое над нами издевается. И это меня раздражает. Честно говоря, в данной истории меня беспокоит многое, поэтому я, конечно, очень заинтересовалась, когда мы, благодаря радиотехнической разведке, узнали, что, судя по всему, из этой компании кто-то улизнул. Нам подумалось, что через него мы, пожалуй, могли бы кое-что разузнать, если только сумеем заполучить этого парня, прежде чем они доберутся до него сами. Однако, разобравшись в ситуации получше, мы поняли, что дело обстоит совсем не так, как мы предполагали.
— В каком смысле?
— Их бросил не какой-нибудь криминальный тип, а напротив, человек порядочный. Он уволился с фирмы, где у этой организации имеются осведомители, и, похоже, случайно узнал нечто для них крайне важное.
— Ясно.
— По нашим оценкам, этот человек сегодня находится под серьезной угрозой. Ему необходима защита. Но до самого последнего времени мы не представляли, где его искать. Не знали даже, на какой фирме он работал. А сейчас мы полагаем, что вычислили его, — продолжала Алона. — Понимаешь, на днях один из этих персонажей случайно обмолвился о беглеце и сказал, что «с ним улетучились все чертовы Тэ».
— Чертовы Тэ?
— Да, это прозвучало загадочно и странно, но имело то преимущество, что было очень специфично и крайне легко поддавалось поиску. Правда, именно сочетание «чертовы Тэ» ничего не давало, а Тэ вообще, слова на Тэ, связанные с фирмами, предположительно с высокотехнологичными компаниями, все время приводили к одному и тому же — к Николасу Гранту и его максиме: Толерантность, Талант и Теснота.
— Имеется в виду «Солифон»? — уточнила Габриэлла.
— Мы считаем, что да. По крайней мере, нам показалось, будто все встало на свои места, и поэтому мы начали проверять, кто в последнее время покинул «Солифон», и поначалу ничего не добились — ведь там большая текучка. Думаю даже, что так и было задумано. Таланты должны сменять друг друга. И тогда мы стали размышлять над этими Тэ. Знаешь, что Грант имеет в виду?
— Не совсем.
— Это его рецепт креативности. Под толерантностью он подразумевает, что нужна терпимость по отношению к необычным идеям и необычным людям. Чем больше ты открыт для людей с отклонениями или вообще для меньшинств, тем больше к тебе стекается новаторских мыслей. Немного напоминает Ричарда Флориду с его гей-индексом. Там, где толерантно относятся к таким, как я, присутствует также бóльшая открытость и креативность.
— Слишком гомогенные и осуждающие организации ничего не создают.
— Именно. А таланты, по его словам, не только выдают хорошие результаты — они еще притягивают другие таланты. Создают среду, где людям приятно находиться. И с самого начала Грант пытался скорее заманивать к себе гениев в своей отрасли, нежели заполучать идеально подходящих специалистов. Пусть направление определяют таланты, а не наоборот, считал он.
— А теснота?
— От талантов должно быть тесно, то есть пусть работают сплошные таланты. Незачем разводить бюрократию для организации встреч. Не нужно заранее оговаривать время встречи и беседовать с секретарями. Просто вваливайся и обсуждай. Надо иметь возможность перебрасываться идеями беспрепятственно. И, как ты наверняка знаешь, «Солифон» добился сказочного успеха. Они поставили новаторские технологии в целый ряд мест, даже сюда, в АНБ, между нами говоря. Но затем появился новый маленький гений, твой соотечественник, и с ним…
— …улетучились все чертовы Тэ.
— Точно.
— И это был Бальдер.
— Совершенно верно. И я не думаю, чтобы у него в нормальной ситуации имелись проблемы с толерантностью, да и с теснотой. Однако он с самого начала распространял вокруг себя какой-то яд и отказывался хоть чем-то делиться. Ему с ходу удалось испортить хорошую атмосферу среди элитарных ученых компании, особенно когда Бальдер начал обвинять народ в воровстве и эпигонстве. Кроме того, он крупно поругался с владельцем, Николасом Грантом. Но тот отказывается рассказывать, в чем было дело; говорит только, что оно носило личный характер. Вскоре после этого Бальдер уволился.
— Я знаю.
— Да, и большинство только обрадовалось его уходу. В компании стало легче дышать, и люди снова начали доверять друг другу, хотя бы в какой-то степени. Но Николас Грант не обрадовался, и, прежде всего, не порадовались его адвокаты. Бальдер забрал с собою свои наработки, а все подозревали — возможно, потому что никто о его исследованиях ничего толком не знал, и слухи сменяли друг друга, — что он додумался до чего-то сенсационного, способного произвести революционные преобразования в квантовом компьютере, над которым работал «Солифон».
— А чисто юридически его достижения принадлежали компании, а не лично ему.
— Именно. Соответственно, хотя Бальдер громко кричал о воровстве, в конечном счете вором оказался он сам, и скоро, вероятно, грянет суд, если только Бальдер не сможет запугать ведущих адвокатов тем, что ему известно. Он передал им, что информация является для него страховкой жизни, и возможно, так и есть. Но в худшем случае она станет также…
— Его смертью.
— Меня, по крайней мере, это беспокоит, — продолжала Алона. — У нас появляются все более явные признаки того, что затевается нечто серьезное, а по словам твоего шефа я поняла, что ты можешь помочь нам с кое-какими фрагментами мозаики.
Бросив взгляд на бурю за окном, Габриэлла испытала сильное желание бросить все и рвануть домой. Тем не менее она сняла пальто и с отвратительным настроением уселась обратно за стол.
— В чем вам нужна помощь?
— Как ты думаешь, что он разузнал?
— Должна ли я понимать это так, что вам не удалось ни наладить его прослушку, ни проникнуть к нему в компьютер?
— На это, душенька, я тебе не отвечу. Но как тебе кажется?
Габриэлла вспомнила, как Франс недавно, стоя в дверях ее кабинета, бормотал о том, что мечтает о «новой жизни»… Что он под этим подразумевал?
— Предполагаю, тебе известно, — сказала она, — что Бальдер считал, будто у него в Швеции украли результаты исследования. Радиотехнический центр Министерства обороны провел довольно обширное обследование и в какой-то мере признал справедливость его слов, хотя дальше разбираться не стал. Тогда же я впервые встретилась с Бальдером, и он мне не слишком понравился. Заговорил меня до смерти и закрывал глаза на все, не касавшееся его самого и его исследований. Помню, мне подумалось, что никакой успех на свете не стоит подобной однобокости. Если для мирового признания требуется такая жизненная позиция, мне оно не нужно, даже в мечтах. Впрочем, возможно, на мое отношение к нему повлияло постановление суда.
— Об опеке?
— Да, его тогда только что лишили права заниматься сыном-аутистом, поскольку он не уделял тому никакого внимания и даже не заметил, когда мальчику свалился на голову чуть ли не целый стеллаж его книг, и, услышав, что он восстановил против себя буквально весь «Солифон», я прекрасно поняла, почему. Мне подумалось: так ему и надо.
— А дальше?
— Дальше он вернулся домой, и у нас заговорили о том, что ему бы надо предоставить какую-то форму защиты; тогда я снова с ним встретилась. Всего несколько недель назад. Просто невероятно, но он совершенно изменился. Не только потому, что сбрил бороду, привел в порядок прическу и похудел. Он сделался более тихим и даже немного неуверенным. От его одержимости не осталось и следа, и я помню, что спросила его, не волнуется ли он по поводу предстоящих процессов. И знаешь, что он ответил?
— Нет.
— Он с невероятным сарказмом заявил, что не волнуется, поскольку перед законом все равны.
— И что же он имел в виду?
— Что мы все равны, если одинаково расплачиваемся. В его мире, сказал он, закон — не что иное, как меч, которым пронзают таких, как он. То есть он, конечно, волновался. Волновался и потому, что знает вещи, которые не так-то легко носить в себе, даже при том, что они могут его спасти.
— А он не сказал, что это?
— Он сказал, что не хочет лишиться своей единственной козырной карты. Хочет подождать и посмотреть, насколько далеко готов пойти противник. Но я заметила по нему, что он выбит из колеи. В какой-то момент он выпалил, что есть люди, желающие причинить ему вред.
— Каким образом?
— Не чисто физически, по его мнению. Они главным образом хотят отобрать у него его исследования и доброе имя. Но я не уверена, что он действительно считает, будто на этом все закончится, поэтому предложила ему завести сторожевую собаку. Мне вообще кажется, что собака была бы отличной компанией человеку, живущему в пригороде, причем в слишком большом доме. Однако он отказался. Резко заявил, что сейчас держать собаку не может.
— Как ты думаешь, почему?
— Не знаю. Но у меня возникло ощущение, что его что-то тяготит, и Бальдер не стал особенно громко протестовать, когда я организовала установку у него в доме новейшей системы сигнализации. Ее только что установили.
— Кто?
— Охранное предприятие, с которым мы обычно сотрудничаем, — «Милтон секьюрити».
— Хорошо, очень хорошо. Но я бы все-таки предложила вам перевезти его в какое-нибудь надежное место.
— Дело обстоит так плохо?
— Риск, во всяком случае, существует, и этого достаточно, ты согласна?
— О, да, — ответила Габриэлла. — Ты можешь прислать сюда какие-нибудь документы, чтобы я сразу же могла поговорить с начальством?
— Посмотрим, но я даже не знаю, что могу в данный момент предпринять. У нас тут… довольно серьезные компьютерные проблемы.
— Неужели ваше ведомство может себе такое позволить?
— Нет, ты права, полностью права. Я тебе перезвоню, душенька, — сказала она и положила трубку, а Габриэлла несколько секунд не двигалась с места, глядя на метель, все более злобно хлеставшую по окну. Затем достала свой «Блэкфон» и позвонила Франсу Бальдеру. Она звонила снова и снова — не только чтобы предупредить его и проследить за тем, чтобы он немедленно переехал в какое-нибудь безопасное место; ей вдруг захотелось поговорить с ним, узнать, что он имел в виду, говоря: «В последние дни я мечтаю о новой жизни».
Однако никто не знал, а если бы узнал, то не поверил бы, что Франс Бальдер был полностью поглощен попытками заставить сына нарисовать еще один рисунок, сияющий странным светом, будто из другого мира.
На компьютере замигали слова:
Mission Accomplished![253]
Чума громко закричал хриплым, почти безумным голосом, что было, пожалуй, немного неосмотрительно. Впрочем, соседи, если и услышали его случайно, едва ли могли догадаться, в чем дело.
Дом Чумы не слишком напоминал место для совершения переворотов в сфере политики национальной безопасности на высшем международном уровне. Он больше походил на пристанище асоциального элемента. Жил Чума на Хёгклинтавэген в Сундбюберге — крайне непрестижном районе Стокгольма с унылыми четырехэтажными домами из блеклого кирпича, а о самой квартире вообще ничего хорошего сказать было нельзя. Там не только пахло чем-то кислым и затхлым. На письменном столе Чумы, среди всевозможного хлама, валялись остатки еды из «Макдоналдса» и банки из-под кока-колы, скомканные листки с записями, крошки от печенья, немытые кофейные чашки и пустые пакетики от конфет, а если часть всего этого и попадала в корзину для бумаг, то последняя не опорожнялась неделями, и по комнате нельзя было пройти ни метра, не наступив на хлебные крошки и гравий. Впрочем, никого из его знакомых это не удивляло.
К тому же Чума обычно не принимал душ и без особой необходимости не менял одежду. Жил он целиком и полностью перед компьютером и даже в не самые напряженные периоды работы выглядел удручающе: разжиревший и неухоженный, хоть и с намеком на стильную бороду-эспаньолку. Правда, борода у него давно превратилась в бесформенный куст. Чума был огромный, как великан, кособокий и при каждом движении любил попыхтеть. Но у него имелись другие достоинства.
Прежде всего, он был виртуозным компьютерщиком, хакером, который беспрепятственно перемещался по киберпространству и имел в этой области одного-единственного достойного соперника — или в данном конкретном случае, пожалуй, следует сказать соперницу, — и сам вид его пальцев, танцующих по клавиатуре, радовал глаз. Чума был столь же легок и гибок в Сети, сколь тяжел и неуклюж в другом, более зримом мире, и пока сосед откуда-то сверху — вероятно, господин Янссон — стучал в пол, он отвечал на полученное сообщение:
Оса, проклятущий гений… Тебе надо поставить памятник!
Потом он с блаженной улыбкой откинулся на спинку кресла и попытался суммировать весь ход событий — или, на самом деле, просто немного понаслаждаться триумфом, — прежде чем выведать у Осы мельчайшие детали и, возможно, заодно убедиться в том, что она опять замела все следы. Никому не удастся их отследить, никому!
Над могущественными организациями они издевались и раньше. Но тут речь шла о новом уровне, и многие в эксклюзивной компании, к которой они принадлежали, в так называемой «Республике хакеров», воспротивились этой идее, и прежде всего — сама Оса. Если требовалось, она могла бороться с любыми ведомствами или людьми. Но драться просто из любви к искусству она не любила.
Подобная детская хакерская возня ей не нравилась. Она не из тех, кто вламывается в суперкомпьютеры, только чтобы выпендриться. Осе всегда хотелось иметь четкую цель, и она вечно проводила свои чертовы анализы последствий. Сопоставляла долгосрочные риски с краткосрочным удовлетворением потребностей, и в этом отношении едва ли кто-нибудь взялся бы утверждать, что вламываться в компьютеры АНБ особенно разумно. Тем не менее она дала себя убедить, и никто толком не понял, почему.
Возможно, ей требовался стимул. Скажем, ей все наскучило и захотелось создать небольшой хаос, чтобы не умереть от тоски. Или же, как утверждал кое-кто из их группы, Оса уже пребывала в состоянии конфликта с АНБ, и поэтому вторжение было просто ее личной местью. Впрочем, другие члены группы ставили это под сомнение, настаивая на том, что она ищет информацию, будто за чем-то охотится с тех самых пор, как ее отца Александра Залаченко убили в Гётеборге, в Сальгренской больнице.
Однако наверняка никто не знал. У Осы всегда водились тайны, и мотив, вообще-то, никакой роли не играет — так они, во всяком случае, пытались себя убеждать. Если она готова помочь, надо просто с благодарностью принять помощь, не вникая в то, что изначально она не проявляла особого энтузиазма, да и вообще почти никаких эмоций. По крайней мере, она больше не упиралась, и этого достаточно.
С подключением Осы проект сразу приобрел более обнадеживающий вид, а они все лучше большинства людей знали, что АНБ в последние годы грубейшим образом превышало свои полномочия. На сегодняшний день агентство прослушивало не только террористов и лиц, представлявших потенциальную угрозу безопасности, или даже не исключительно важных потентатов, типа глав иностранных государств или власть имущих, а всех, почти всех. Отслеживались миллионы, миллиарды, биллионы разговоров, переписок и действий в Сети, и с каждым днем АНБ расширяло свои позиции, глубже и глубже внедрялось в нашу частную жизнь, превращаясь в одно большое недремлющее злое око.
По правде говоря, никто из членов «Республики хакеров» не вел себя в этом отношении особенно примерно. Все они, без исключения, забирались в такие места цифрового пространства, где им было нечего делать. Это, так сказать, входило в правила игры. Хакер — это нарушитель границ со всеми вытекающими отсюда плюсами и минусами; человек, который исключительно в силу своей деятельности пренебрегает правилами и расширяет границы собственного знания, не всегда считаясь с разницей между частным и публичным.
Однако моральные принципы у них существовали, и главное, они знали — тоже по собственному опыту, — что такое коррупция во власти, особенно власти без надзора, и никому из них не нравилась мысль о том, что злостные и беззастенчивые хакерские атаки теперь осуществляются не отдельными бунтарями и изгоями, а государственными гигантами, стремящимися контролировать свое население. Поэтому Чума, Троица, Боб Собака, Клешня, Дурак, Кот и вся компания из «Республики хакеров» решили нанести ответный удар, взломав компьютеры АНБ и так или иначе навредив.
Задача была не из легких. Она немного походила на кражу золота с военной базы Форт-Нокс, а будучи самонадеянными идиотами, они хотели не просто забраться в систему — им хотелось еще завладеть ею. Они хотели создать себе статус суперпользователя, или Root, если говорить на языке «Линукса», а для того, чтобы это получилось, им требовалось найти неизвестные уязвимости в системе безопасности, так называемые Zero days[254] — сперва на серверной платформе АНБ, а затем во внутренней сети бюро, откуда ведется радиотехническая разведка по всему миру.
Начали они, как обычно, с небольшого социального инжиниринга. Им требовалось найти имена системных администраторов и аналитиков инфраструктуры, владевших сложными паролями для входа во внутреннюю сеть, а еще не повредило бы обнаружить какого-нибудь раздолбая, который может пренебрегать рутинными мерами безопасности. И действительно, по собственным каналам они получили четыре, пять, шесть имен, в частности парня, звавшегося Ричард Фуллер.
Он работал в группе информационной системы АНБ по реагированию на чрезвычайные ситуации, которая контролировала внутреннюю сеть организации и постоянно охотилась за утечками информации и незаконно вторгшимися лицами. Фуллер был «правильным» парнем — Гарвардский диплом юриста, республиканец, куотербек[255], патриотическая мечта, если верить его резюме. Однако Бобу Собаке удалось узнать через бывшую любовницу этого парня, что он втихаря страдает биполярным расстройством и, возможно, балуется кокаином.
В минуты возбуждения Фуллер совершает самые разные глупости — например, даже скачивает файлы и документы, не поместив их предварительно в «песочницу»[256]. Кроме того, он обладал красивой внешностью, пожалуй, чуть слащавой, и больше походил на финансиста типа Гордона Гекко[257], чем на тайного агента, и кто-то — вероятно, сам Боб Собака — подбросил идею, что Оса могла бы поехать к нему в Балтимор, переспать с ним и устроить ему «медовую ловушку».
Оса послала их всех к черту.
Затем она отвергла другую их идею — написать в головной офис в Форт-Миде документ с якобы взрывными сведениями как раз о незаконных вторжениях и утечках, зараженный новейшим «трояном», шпионской программой с высоким порогом оригинальности, которую разработают Чума с Осой. Мысль заключалась в том, чтобы потом выложить в Сети наводки, которые смогли бы привлечь к файлу внимание Фуллера и в случае удачи настолько его взволновать, что он пренебрежет безопасностью. План был вовсе не плох — прежде всего, он мог бы ввести их в компьютерную систему АНБ без применения активного вторжения, которое, возможно, сумели бы отследить.
Но Оса не собиралась, как она выразилась, сидеть и ждать, пока кретин Фуллер опростоволосится. Она не хотела зависеть от промахов других и вообще сопротивлялась и упрямилась, поэтому никого не удивило, когда девчонка вдруг решила взять всю операцию на себя, и хотя это вызвало кое-какие споры и протесты, под конец все согласились — правда, выдав ей ряд инструкций. Она действительно аккуратно записала добытые ими имена и сведения о системных администраторах, а еще попросила помощи с так называемой операцией дактилоскопии — исследованием серверных платформ и оперативных систем. А потом отгородилась от «Республики хакеров» и от всего мира, и Чуме казалось, что она не слишком прислушивается к его советам — например, что ей нельзя использовать свой ник, свой псевдоним, и не следует работать дома, а скорее, в какой-нибудь удаленной гостинице, под вымышленным именем, на случай если ищейкам АНБ удастся отследить ее через запутанные лабиринты программы Tor. Но она, естественно, делала все по собственному усмотрению, и Чуме оставалось только сидеть за письменным столом в Сундбюберге и ждать с вконец измотанными нервами; поэтому он по-прежнему не имел представления о том, как она действовала.
Наверняка Чума знал лишь одно: совершенное ею грандиозно и легендарно, и пока за окном завывала буря, он немного расчистил хлам на письменном столе, склонился над компьютером и написал:
Расскажи! Какое у тебя ощущение?
Опустошенность, — ответила она.
ОПУСТОШЕННОСТЬ.
Именно такое ощущение у нее и было. Целую неделю Лисбет Саландер почти не спала и, вероятно, пила и ела тоже слишком мало, — и теперь у нее болела голова, глаза налились кровью, руки тряслись, и больше всего ей хотелось скинуть все свое оборудование на пол. Впрочем, где-то в глубине души она испытывала удовлетворение, хотя едва ли по той причине, по какой думал Чума или кто-нибудь другой из «Республики хакеров». Лисбет была довольна тем, что узнала кое-что новое о криминальной группировке, которую исследовала, и тем, что смогла констатировать связь, о наличии которой раньше только предполагала или догадывалась. Но это она держала при себе, и ее удивляло, что остальные могли подумать, будто она хакнула систему из любви к искусству.
Она не подросток с играющими гормонами и не ищущий кайфа идиот, желающий показать класс. Если уж Лисбет бралась за такое рискованное предприятие, то хотела чего-то очень конкретного, хотя когда-то хакерство и вправду было для нее больше, чем просто орудием. В худшие моменты детства оно являлось для нее способом бегства от действительности, возможностью почувствовать себя в этой жизни чуть менее изолированной. С помощью компьютеров она могла сокрушать стены и барьеры, обычно возводившиеся перед нею, и ощущать мгновения свободы, — и в известной степени это наверняка по-прежнему присутствовало.
Но главным образом она занималась охотой, причем с тех самых пор, как однажды на рассвете проснулась от сна о кулаке, ритмично и истово бьющем по матрасу в квартире на Лундагатан. И никто бы не взялся утверждать, что охота эта была простой. Противники скрывались за дымовыми завесами, и поэтому, в частности, Лисбет Саландер в последнее время казалась необычно трудной и резкой в общении. Она словно бы испускала какой-то новый мрак; за исключением здоровенного громогласного тренера по боксу по имени Обинце и двух-трех любовников и любовниц, больше почти ни с кем не общалась и больше, чем когда-либо, выглядела, как ходячий сгусток проблем — волосы взъерошены, взгляд мрачен… И даже если она иногда пыталась произносить любезности, они удавались ей немногим лучше, чем прежде. Говорила Лисбет правду — или ничего.
А ее квартира здесь, на Фискаргатан… ну, это отдельная история. По размеру она могла вместить семейство с семью детьми и, невзирая на прошедшие годы, сколько-нибудь обставленной или уютной не была. Лишь кое-где стояла наобум расставленная мебель из ИКЕА, отсутствовал даже музыкальный центр — возможно, отчасти потому, что в музыке Лисбет не разбиралась. Она видела больше музыки в дифференциальном уравнении, чем в произведении Бетховена. При этом Саландер была богата, как тролль. Украденные ею когда-то у негодяя Ханса-Эрика Веннерстрёма деньги выросли в сумму, чуть превышавшую пять миллиардов крон. Однако состояние — что было вполне типично для нее — никак не отразилось на ее личности, разве что сознание собственного богатства сделало ее еще более бесстрашной. По крайней мере, в последнее время Лисбет приходили в голову все более радикальные меры, типа: сломать пальцы насильнику и поползать по внутренней сети АНБ.
Тут она явно перешла границы, но рассматривала это как необходимость и на протяжении многих дней и ночей была полностью поглощена, забыв обо всем остальном. Теперь, по завершении дела, Саландер, сощурив усталые глаза, оглядывала два своих рабочих стола, составленные под углом в форме буквы L. На столах располагалось ее оборудование — собственный обычный компьютер и специально купленный тестовый, куда она установила копию сервера и операционной системы АНБ.
Тестовый компьютер она затем атаковала специально написанной фаззинговой программой, искавшей в платформе ошибки и уязвимости. Потом добавила отладочную и тестовую атаки, а также атаку в режиме «черного ящика». Полученные результаты Лисбет положила в основу своего вируса-шпиона, собственного RAT, и поэтому не могла допустить небрежности ни в одном пункте. Разумеется, только тщательно исследовав систему сверху донизу, она инсталлировала копию сервера у себя дома. Набросься Саландер напрямую на реальный сервер, инженеры АНБ сразу бы это заметили и почуяли неладное, и тогда веселью быстро настал бы конец.
Теперь она могла беспрепятственно работать, день за днем, почти без сна и еды, и если вдруг все же покидала компьютер, то лишь чтобы чуть-чуть вздремнуть на диване или разогреть в микроволновке какую-нибудь пиццу. В общем, Лисбет работала изо всех сил, пока глаза не наливались кровью, в особенности со своим «эксплойтом нулевого дня» — софтом, который выискивал неизвестные АНБ уязвимости и должен был, после проникновения внутрь, обновлять ее статус. И, честно говоря, это было чистым безумием.
Лисбет написала программу, дававшую ей не только контроль над системой, но и возможность дистанционного управления всем, чем угодно, во внутренней сети, о которой она обладала лишь отрывочными знаниями, что на самом деле являлось наиболее абсурдным из всего.
Ей предстояло не просто проникнуть внутрь, а войти в сеть АНБ, представлявшую собой самостоятельную собственную вселенную, едва ли вообще связанную с обычным Интернетом. Внешне Лисбет, возможно, напоминала подростка, получившего неуд по всем предметам. Но в области исходных кодов компьютерных программ и общих логических связей ее мозг делал только: «щелк, щелк», и в итоге она создала совершенно новую улучшенную шпионскую программу, новейший вирус, обладавший собственной самостоятельной жизнью. И когда Лисбет, наконец, почувствовала, что удовлетворена, в ее работе наступила следующая фаза. Теперь ей предстояло перестать играть в собственной «лаборатории» и перейти к настоящей атаке.
Поэтому она достала купленную в Берлине сим-карту оператора «Ти-Мобайл» и, вставив ее в свой телефон, подсоединилась к Интернету. Пожалуй, ей действительно было бы лучше сидеть где-нибудь в другом месте, в какой-нибудь удаленной части света, возможно, «переодетой» в свой второй облик, под именем Ирене Нессер.
Теперь же парни из службы охраны АНБ, если они достаточно усердны и умны, может быть, сумеют проследить ее до базовой станции «Теленор»[258] в этом квартале. До самого конца им, правда, не добраться — во всяком случае, техническим путем. Но все-таки они смогут подойти достаточно близко, что было бы неудачно со всех точек зрения. Тем не менее Саландер сочла, что преимущества работы из дома перевешивают, и приняла все известные ей меры предосторожности. Как многие другие хакеры, она пользовалась tor-сетью, позволявшей ее трафику затеряться среди тысяч и тысяч пользователей. Однако Лисбет знала, что в данном случае это недостаточно надежно — для деанонимизации пользователей системы АНБ использовало технику EgotisticalGiraffe, — поэтому долго трудилась над улучшением личной безопасности и только потом перешла к атаке.
Она вскрыла сервер, как консервную банку. Но никаких причин для самонадеянности это не давало. Теперь надо было быстро-быстро найти тех системных администраторов, имена которых ей дали, внедрить свою шпионскую программу в какой-нибудь из их файлов и создать мостик между серверной и внутренней сетями, что представляло собой отнюдь не сложную операцию. Нельзя было допустить никаких оповещений со стороны антивирусных программ, и, выбрав под конец человека по имени Том Брекинридж, она под его именем вошла в сеть АНБ, и тут… каждый мускул ее тела напрягся. Перед ее измученными от работы и недосыпа глазами стала происходить магия.
Шпионская программа уводила ее все дальше и дальше в самое тайное из тайного, и она, конечно, точно знала, куда направляется. Ей надо было в Active Directory — Службу Каталогов, или ее аналог, чтобы поднять свой статус. Из скромного нежелательного визитера ей предстояло превратиться в суперпользователя этой густонаселенной вселенной, и, достигнув цели, она попыталась получить некое представление о системе, что оказалось нелегко. Вернее, совершенно невозможно; а временем она не располагала.
Надо было спешить, спешить, и Саландер изо всех сил боролась, чтобы разобраться в поисковой системе, уловить все кодовые слова, выражения и гиперссылки, всю эту галиматью, и уже собиралась все бросить, когда в конце концов обнаружила документ, помеченный Top Secret, NOFORN — No foreign distribution[259]. Сам по себе документ ничего особенного не представлял, но в сочетании с парой линков между Зигмундом Экервальдом из «Солифона» и киберагентами из отдела «Охраны стратегических технологий» АНБ все же образовывалась взрывчатая смесь, и Лисбет с улыбкой запомнила каждую мельчайшую деталь, хотя в следующее мгновение она громко выругалась, увидев еще один документ, который, похоже, имел отношение к делу. Он был зашифрован, поэтому она не видела иного выхода, как скачать его, но тут же догадалась, что в Форт-Миде появится какое-нибудь предостережение.
Лисбет чувствовала, что ситуация становится критической. Кроме того, ей нужно было приниматься за официальное задание, если считать «официальное» подходящим в данном контексте словом. Но она торжественно пообещала Чуме и остальным членам «Республики хакеров» опозорить АНБ и сбить с организации немного спеси, поэтому попыталась узнать, с кем ей следует связаться. Кому стоит послать сообщение?
Саландер выбрала Эдвина Нидхэма, Эда-Кастета. Его имя все время всплывало в контексте IT-безопасности, а быстро разузнав о нем кое-что во внутренней сети, она невольно прониклась к нему уважением. Эд-Кастет был звездой. Но она его все-таки перехитрила.
На мгновение Лисбет заволновалась, что ее обнаружат. Ее вторжение вызовет суматоху. Но ведь именно суматоха ей и требовалась, поэтому она пошла в наступление. Она не имела ни малейшего представления о том, который теперь час. Это могли быть день или ночь, осень или весна, она лишь смутно, в самой глубине сознания, чувствовала, что буря на улице еще усилилась, точно погода синхронизировалась с ее атакой, а в далеком Мэриленде — вблизи от знаменитого перекрестка Балтимор-паркуэй и Мэриленд-рут 32 — Эд-Кастет начал писать мейл.
Далеко продвинуться он не успел, поскольку секундой позже она перехватила инициативу и продолжила его предложение: «
Ощущение было, несомненно, ошеломляющим, но тем не менее, как уже говорилось, тем не менее… Когда она отсоединилась и все логи ее работы автоматически стерлись, пришло похмелье. Появилось такое чувство, как после оргазма с неправильным партнером, и фразы, казавшиеся только что такими меткими, звучали все больше по-детски, как болтовня хакеров. Внезапно ей захотелось напиться в стельку, не меньше. Усталыми, шаркающими шагами Саландер добралась до кухни, принесла бутылку виски «Талламор Дью» и несколько бутылок пива, чтобы сполоснуть рот, и уселась пить возле компьютеров. Не чтобы отпраздновать, отнюдь. Никаких победных ощущений в теле не осталось. Скорее… что же? Пожалуй, упрямство.
Она все пила и пила, а за окном бушевала буря, и из «Республики хакеров» потоком лились приветственные возгласы. Но ее больше ничего не трогало. Едва держась в вертикальном положении, Лисбет быстро взмахнула рукой над столом, равнодушно наблюдая за тем, как летят на пол бутылки и пепельницы. Потом она подумала о Микаэле Блумквисте.
Наверняка все дело в алкоголе. Блумквист обычно всплывал у нее в мыслях, когда она напивалась, как спьяну могут вспоминаться бывшие любовники, и она почти бессознательно влезла в его компьютер — это вам не АНБ. Туда Лисбет со старых времен знала кратчайший путь, и поначалу ее даже заинтересовало, что она там, собственно, забыла.
Ей ведь на него плевать, или нет? Он ушел в историю; привлекательный идиот, в которого ее когда-то угораздило влюбиться, и повторять эту ошибку она не намеревалась. Нет, на самом деле ей следовало бы просто отключиться от Сети и несколько недель даже не смотреть на компьютер. Но она все-таки осталась на его сервере — и в следующее мгновение просияла. Чертов Калле Блумквист создал файл под названием «Ящик Лисбет», и в этом документе имелся вопрос:
Что нам думать об искусственном интеллекте Франса Бальдера?
Она все же слегка улыбнулась, отчасти, пожалуй, из-за Франса Бальдера.
Он был в ее вкусе: фанат компьютеров, зацикленный на исходных кодах, квантовых процессах и возможностях логики. Но прежде всего улыбку вызвал у нее сам факт, что Микаэль наткнулся на ту же область, что и она. И хотя Лисбет уже давно подумывала все выключить и пойти спать, она написала ответ:
Интеллект Бальдера вовсе не искусственный. А как в настоящее время обстоит дело с твоим собственным?
И что произойдет, Блумквист, если мы создадим машину, которая будет слегка шустрее нас самих?
Потом пошла в одну из своих спален и прямо в одежде рухнула на кровать.
В редакции журнала произошло что-то еще, что-то нехорошее. Но обсуждать детали по телефону Эрика не хотела. Она настаивала на приезде к нему домой.
— Ты отморозишь свою красивую попку! — пробовал отговорить ее Микаэль.
Эрика его не слушала, и, если бы не ее тон, Блумквиста даже обрадовало бы ее упорство. Ему все равно с самого ухода из редакции хотелось поговорить с нею, а возможно, еще затащить в спальню и сорвать с нее одежду. Но что-то подсказывало ему, что сейчас об этом не могло быть и речи. Эрика звучала раздраженно и пробормотала: «прости», что разволновало его еще больше.
— Я беру такси прямо сейчас, — сказала она.
Но Бергер все-таки задержалась, и за неимением других занятий Микаэль зашел в ванную и стал разглядывать себя в зеркале. Он знавал и лучшие дни. Волосы взъерошены, неподстрижены, под глазами круги и мешки. Всему виной Элизабет Джордж… Выругавшись, он вышел из ванной и принялся прибирать в квартире.
По крайней мере, на это Эрика пожаловаться не сможет. Как бы долго они друг друга ни знали и как бы тесно ни были переплетены их жизни, у него по-прежнему развивался небольшой комплекс порядка. Он — холостяк из рабочей семьи, она — замужняя дама из высшего общества с прекрасным домом в Сальтшёбадене, и при любых обстоятельствах приличный вид его квартире не повредит. Загрузив посудомоечную машину и вымыв раковину, Микаэль побежал выносить мусор. Он даже успел пропылесосить гостиную, полить цветы на окне и навести относительный порядок на книжном стеллаже и полке с газетами, прежде чем, наконец, раздался звонок. В дверь не только звонили, но и стучали — явно пришел кто-то нетерпеливый.
Открыв, Блумквист по-настоящему растрогался. Перед ним стояла совершенно окоченевшая Эрика. Она дрожала, как осиновый лист, причем не только из-за погоды. Ее одежда тоже внесла в общий вид свою лепту. У нее даже шапки на голове не было. От утренней идеальной прически не осталось и следа, а на правой щеке появилось нечто новое, похожее на царапину.
— Рикки, что с тобой? — спросил он.
— Отморозила свою красивую попку. Не удалось поймать такси.
— А что у тебя на щеке?
— Поскользнулась. Думаю, раза три.
Блумквист посмотрел на ее бордовые итальянские сапоги на высоких каблуках.
— Да у тебя же идеальные башмаки для глубокого снега!
— Совершенно идеальные. Не говоря уже о том, что я утром решила не надевать кальсоны… Гениально!
— Заходи, я тебя согрею.
Эрика упала к нему в объятия, задрожав еще сильнее, и он крепко прижал ее к себе.
— Прости, — снова сказала она.
— За что?
— За все. За «Сернер». Я была идиоткой.
— Не преувеличивай, Рикки.
Он смахнул снежинки с ее волос и лба и осторожно рассмотрел рану на щеке.
— Нет, нет, я должна рассказать, — проговорила Эрика.
— Только сперва я сниму с тебя одежду и усажу тебя в горячую ванну. Хочешь, еще дам бокал красного?
Она захотела — и потом долго сидела в ванне с бокалом, в который Микаэль дважды или трижды доливал. Блумквист сидел рядом с нею на унитазе, слушая ее рассказ, и, невзирая на отнюдь не добрые новости, их разговор носил примирительный характер, словно они прорвались сквозь стену, которую в последнее время между собой воздвигли.
— Я знаю, ты с самого начала считал, что я поступаю как идиотка, — говорила Эрика. — Нет, не протестуй, я тебя слишком хорошо знаю. Но ты должен понять, что мы с Кристером и Малин не видели другого выхода. Мы взяли к себе Эмиля и Софи, чуть ли не самых популярных репортеров, и так этим гордились… Для нас это было невероятно престижно. Это показывало, что мы набираем силу. И о нас действительно снова пошла хорошая молва, появились положительные статьи в «Резюме» и «Дагенс медиа»[260]. Прямо как в старые времена. Честно говоря, лично для меня большое значение имело то, что я пообещала и Софи, и Эмилю, что в нашем журнале они смогут чувствовать себя уверенно. Сказала, что у нас стабильное финансовое положение. У нас за спиною Харриет Вангер. У нас будут деньги на глубокие, потрясающие репортажи. Да, как ты понимаешь, я сама в это действительно верила. А потом…
— А потом небо слегка рухнуло.
— Именно, и дело ведь было не только в газетно-журнальном кризисе и крахе рекламного рынка. Еще целый клубок противоречий в Вангер-концерне. Не знаю, до конца ли ты понимал, какая каша там заварилась. Временами я рассматриваю это почти как государственный переворот. Все старые темные силы семьи — и мужчины, и женщины, ты ведь их знаешь, как никто, — все старые расисты и ретрограды объединились и вонзили Харриет в спину нож. Мне никогда не забыть ее звонок. Я раздавлена, сказала она. Уничтожена. Прежде всего, их, конечно, разозлили ее попытки обновить и модернизировать концерн, ну и, естественно, ее решение избрать в правление Давида Гольдмана, сына раввина Виктора Гольдмана. Мы тоже сыграли свою роль, как ты знаешь, — Андрей как раз написал статью о стокгольмских нищих, которая казалась нам его лучшей работой и повсюду цитировалась, даже за границей. Но люди из концерна…
— Сочли ее левацкой ерундой.
— Хуже того, Микаэль, — пропагандированием «ленивых мерзавцев, которые не в силах даже взяться за работу».
— Неужели они так сказали?
— Что-то в этом роде. Но, думаю, на самом деле статья никакого значения не имела. Она просто стала для них предлогом еще больше подорвать позиции Харриет в концерне. Им хотелось отказаться от всех изначальных идей Хенрика и Харриет.
— Идиоты.
— Господи, конечно, но нам от этого было не легче. Я помню те дни. Казалось, будто почва уходила у меня из-под ног, и, разумеется, я знаю, знаю, что мне следовало больше привлекать тебя. Но я полагала, что мы все выиграем от того, что ты сможешь концентрироваться на своих материалах.
— А я ничего путного не поставлял…
— Ты старался, Микаэль, действительно старался. Но я это говорю к тому, что Уве Левин позвонил именно тогда, когда казалось, что все пропало.
— Вероятно, ему кто-то нашептал про случившееся.
— Наверняка. И тебе, вероятно, не надо говорить, что поначалу я была настроена скептически. «Сернер» казался мне бульварной ерундой. Но Уве продолжал уговаривать, пустив в ход все свое красноречие, и пригласил меня к себе, в большой новый дом в Каннах…
— Что?
— Да, прости, об этом я тебе тоже не рассказывала. Думаю, мне было стыдно. Но я все равно собиралась на кинофестиваль, чтобы написать о той иранке, кинорежиссере. Ну, знаешь, о той, что преследовали за документальный фильм о девятнадцатилетней Саре, которую забросали камнями, и мне подумалось, что ничего страшного, если «Сернер» поможет нам с оплатой дороги. Как бы то ни было, мы с Уве проговорили целую ночь, и у меня по-прежнему сохранялось довольно скептическое отношение. Он так нелепо хвастался, пускал в ход разные коммерческие уловки… Но под конец я все-таки стала к нему прислушиваться, и знаешь, почему?
— Он оказался потрясающим в постели?
— Ха, нет; из-за его отношения к тебе.
— Ему хотелось переспать со мной?
— Он тобой безмерно восхищается.
— Ерунда.
— Нет, Микаэль, тут ты ошибаешься. Он любит власть, деньги и свой дом в Каннах. Но еще больше его гложет то, что его не считают таким же крутым, как тебя. Если говорить об авторитете, Микаэль, то Уве беден, а ты безумно богат. В глубине души он хочет быть таким, как ты, я это сразу почувствовала, и мне следовало бы сообразить, что подобная зависть может быть и опасна. Ведь ты же понимаешь, что в основе кампании против тебя лежало именно это. Твоя бескомпромиссность заставляет людей чувствовать себя жалкими. Ты просто фактом своего существования напоминаешь им о том, насколько они продажны, и чем больше тебя прославляют, тем более ничтожными предстают они сами. А в таких обстоятельствах есть только один способ защиты: окунуть тебя в грязь. Если ты упадешь, они почувствуют себя чуть лучше. Наговоры придают им немножко достоинства — по крайней мере, они себе это внушают.
— Спасибо, Эрика, но мне действительно плевать на травлю.
— Да, я знаю… во всяком случае, надеюсь, что так оно и есть. Но я поняла, что Уве действительно хочет присоединиться, почувствовать себя одним из нас. Ему хотелось приобрести немного нашего реноме, и мне подумалось, что это может послужить хорошим стимулом. Если он мечтает быть таким же крутым, как ты, превращение «Миллениума» в обычное коммерческое издание «Сернер» стало бы для него крушением надежд. Если он прославится как парень, уничтоживший один из самых овеянных мифами журналов Швеции, то сможет навсегда распрощаться с остатками своего авторитета. Поэтому я поверила ему, когда он сказал, что и он сам, и холдинг нуждаются в престижном журнале, в алиби, если угодно, и что он будет лишь помогать нам заниматься той журналистикой, в которую мы верим. Ему, правда, хотелось принимать участие в журнале, но я восприняла это просто как проявление тщеславия. Подумала, он хочет слегка повыпендриваться, иметь возможность говорить своим дружкам-яппи, что является у нас пиарщиком или кем-то в этом роде… Я даже не представляла, что он осмелится покуситься на душу журнала.
— Тем не менее сейчас он осмелился.
— К сожалению, да.
— А как же твоя прекрасная психологическая теория?
— Я недооценила власть оппортунизма. Как ты заметил, до начала кампании против тебя Уве и «Сернер» вели себя образцово, но потом…
— Он этим воспользовался.
— Нет-нет, этим воспользовался кто-то другой. Кто-то, кто хотел ему навредить. Я только задним числом осознала, что Уве нелегко далось согласие остальных на покупку наших акций. Как ты понимаешь, не все в «Сернер» страдают комплексом журналистской неполноценности. Большинство из них являются просто обычными бизнесменами и презирают всякие разговоры об ответственности за что-то важное и тому подобное. Их раздражал «фальшивый идеализм» Уве, как они выразились, и в кампании против тебя они усмотрели шанс прищемить ему хвост.
— Ну надо же…
— Если бы ты только знал. Поначалу все выглядело вполне удобоваримо. От нас потребовали лишь немного подстроиться к рыночной ситуации, и, как ты знаешь, многое из этого мне понравилось. Ведь я тоже много думала над тем, как привлечь молодого читателя. Мне казалось, что в этом вопросе мы с Уве хорошо друг друга понимаем, и поэтому я не слишком волновалась по поводу его сегодняшней презентации.
— Да, я заметил.
— Но тогда переполох еще не начался.
— О каком переполохе мы говорим?
— О том, который разразился, когда ты саботировал выступление Уве.
— Эрика, я ничего не саботировал. Я просто ушел.
Эрика, лежа в ванне, отпила глоток вина и с некоторой грустью улыбнулась.
— Когда до тебя наконец дойдет, что ты являешься Микаэлем Блумквистом? — спросила она.
— Я думал, что уже потихоньку начинает доходить.
— Не похоже, иначе ты бы понимал, что когда Микаэль Блумквист уходит посреди доклада о перспективах его собственного журнала, получается громкий скандал, хочет он того или нет.
— Тогда прошу прощения за саботаж.
— Нет-нет, я тебя не осуждаю… больше не осуждаю. Как ты мог заметить, теперь прощения прошу я. Это я поставила нас в такое положение. Наверняка все равно получилось бы черт знает что, независимо от того, ушел бы ты или нет. Они только ждали повода, чтобы на нас наброситься.
— Что же случилось?
— После твоего исчезновения мы все утратили энтузиазм, и Уве, получив еще один удар по чувству собственного достоинства, решил плюнуть на презентацию. Сказал, что не видит в ней смысла. Затем он отправился звонить в головной офис, чтобы обо всем рассказать, и меня не удивило бы, если он основательно сгустил краски. Та зависть, на которую я возлагала надежды, вероятно, превратилась в нечто по-настоящему мелочное и злобное. Примерно через час он вернулся и сообщил, что холдинг готов основательно вложиться в «Миллениум» и использовать все свои каналы для продвижения журнала на рынке.
— И, очевидно, оказалось, что это плохо.
— Да, и я знала это еще до того, как он произнес первое слово. Поняла по выражению его лица. Оно словно излучало смесь страха и триумфа, и поначалу Уве никак не мог подобрать нужные слова. Он нес в основном какую-то чепуху — сказал, что холдинг хочет иметь большее влияние на нашу деятельность, омолодить содержание и привлечь больше знаменитостей. Но потом…
Эрика закрыла глаза, провела рукой по мокрым волосам и допила остатки вина.
— Да, Эрика?
— Сказал, что они хотят удалить тебя из редакции.
— Что?
— Естественно, ни он, ни холдинг не могли себе позволить высказать это прямо, и тем более получить заголовки типа «“Сернер” изгоняет Блумквиста», поэтому Уве сформулировал это очень красиво, заявив, что хочет предоставить тебе бóльшую свободу и возможность сконцентрироваться на том, в чем ты наиболее силен: на написании статей. Он предложил стратегическое местонахождение в Лондоне и щедрый договор внештатного корреспондента.
— В Лондоне?
— Он сказал, что Швеция слишком мала для парня твоего калибра, но ты же понимаешь, в чем тут дело.
— Они думают, что не смогут провести свои преобразования, если я останусь в редакции?
— Примерно так. Вместе с тем, думаю, никого из них не удивило, когда мы с Кристером и Малин сказали однозначное: «Нет, даже не подлежит обсуждению», не говоря уже о реакции Андрея.
— Что же он сделал?
— Я почти стесняюсь рассказывать. Андрей встал и заявил, что ничего более позорного в жизни не слышал. Сказал, что ты принадлежишь к лучшему, что есть в нашей стране, что ты — гордость демократии и журналистики и что холдингу «Сернер» следует накрыться с головой и стыдиться. А еще назвал тебя великим человеком.
— Он явно переусердствовал.
— Но он хороший мальчик.
— Это точно. А что же сделали люди из «Сернер»?
— Уве, конечно, был к этому готов. Вы, разумеется, можете выкупить у нас наши акции, сказал он. Дело только в том…
— Что цена возросла, — дополнил Микаэль.
— Именно. По его словам, согласно любой форме фундаментального анализа, доля «Сернер» должна, по крайней мере, удвоиться с момента вхождения холдинга в журнал, учитывая добавочную стоимость и репутацию, которые они нам создали.
— Репутацию?! Они, что, с ума сошли?
— Абсолютно, но они хваткие и хотят загнать нас в угол. Меня интересует, не хотят ли они убить двух зайцев: сорвать куш и, добив нас финансово, отделаться от конкурента.
— Что же нам, черт возьми, делать?
— То, что мы умеем лучше всего, Микаэль: бороться. Я возьму из своих денег, мы выкупим их долю и будем биться за то, чтобы делать лучший журнал Северной Европы.
— Конечно, круто, Эрика, а дальше? Мы попадем в жуткое финансовое положение, с которым даже ты ничего не сможешь поделать.
— Знаю, но у нас получится. Нам уже доводилось выбираться из трудных ситуаций. Мы с тобою можем на какое-то время снизить себе зарплаты до нуля. Мы ведь обойдемся?
— Всему приходит конец, Эрика.
— Не говори так! Никогда!
— Даже если это правда?
— Особенно в этом случае.
— О’кей.
— Нет ли у тебя в работе какого-нибудь материала? — продолжила Бергер. — Любого, такого, чем бы мы смогли дать по голове медийной Швеции?
Микаэль закрыл лицо руками и почему-то подумал о Пернилле, дочке, сказавшей, что она, в отличие от него, собирается писать «по-настоящему», хотя что она считала не «настоящим» в его текстах, осталось непонятным.
— Пожалуй, нет, — произнес он.
Эрика ударила рукой по воде так, что забрызгала ему носки.
— Черт, что-нибудь у тебя должно быть! Ведь никто в этой стране не получает столько наводок, сколько ты!
— Большинство из них — просто ерунда, — сказал Блумквист. — Впрочем, возможно… я только что проверял одну штуку…
Эрика села в ванне.
— Что именно?
— Нет, ничего, — поправился он. — Просто размечтался.
— В создавшейся ситуации нам надо мечтать.
— Да, но это ничто — просто масса тумана, и все недоказуемо.
— И все же какая-то доля уверенности у тебя есть?
— Возможно, но она связана с одной мелочью, не имеющей отношения к самой истории.
— С какой же?
— Кое-кто из моих бывших соратников тоже присматривался к этому материалу.
— Соратница с большой буквы?
— Она.
— Разве это все-таки не звучит многообещающе? — произнесла Эрика, вылезая из ванны, голая и красивая.
Август, сидя на шахматном полу спальни, рассматривал составленный для него отцом натюрморт: свеча на синем блюде, два зеленых яблока и апельсин. Но ничего не происходило. Мальчик лишь устремил пустой взгляд на непогоду за окном, и Франс задумался, не глупость ли это — давать ему сюжет?
Стоило сыну просто покоситься на что-то, как оно явно намертво запечатлевалось в его мыслях; тогда зачем же отцу выбирать за него, что ему следует рисовать? У Августа в голове, вероятно, есть тысяча собственных образов, и, возможно, блюдо с несколькими фруктами кажется ему совершенно неподходящим и нелепым. Может, его интересуют совсем другие вещи… Франс снова спросил себя: «Не хотел ли мальчик своим светофором сказать нечто конкретное?» Рисунок представлял собой отнюдь не милое маленькое наблюдение. Красный свет, напротив, светился подобно вытаращенному злому глазу, и, возможно — откуда Франсу было знать? — Август чувствовал угрозу со стороны того мужчины на переходе…
Бальдер посмотрел на сына, в сто одиннадцатый раз за день. Ну разве не позор? Раньше он воспринимал мальчика только как странного и непостижимого. Теперь же он опять задался мыслью: а может, они с сыном на самом деле довольно похожи? Во времена Франса врачи не слишком заботились о диагнозах. От людей более легко отмахивались, называя их странными, с отклонениями. Сам он определенно был необычным — слишком серьезным, с неподвижной мимикой, и на школьном дворе его не считали особенно приятным. С другой стороны, компания других детей его тоже не привлекала — он сбегал к своим цифрам и уравнениям и не произносил понапрасну лишних слов.
Его, пожалуй, едва ли признали бы аутистом — таким, как Августа. Но сегодня на него наверняка навесили бы ярлык больного синдромом Аспергера, и хорошо бы это было или плохо, не так уж важно. Главное, что они с Ханной полагали, что раннее диагностирование у Августа им поможет. Тем не менее почти ничего не произошло, и только теперь, когда сыну уже исполнилось восемь лет, Франс впервые осознал, что тот обладает особым талантом, связанным с ощущением трехмерности пространства и математикой. Почему же Ханна и Лассе ничего такого не заподозрили?
Лассе, конечно, засранец, но бывшая в основе своей человек хороший и восприимчивый. Франсу никогда не забыть их первой встречи. Она произошла на вечере Королевской академии инженерных наук в Ратуше. Он тогда получил какую-то премию, совершенно его не волновавшую, и весь ужин нудил, мечтая поскорее попасть домой к своему компьютеру. Но вдруг к нему подошла смутно знакомая красивая женщина — Франс обладал крайне ограниченными познаниями в области знаменитостей — и заговорила с ним. В глубине души Бальдер по-прежнему считал себя фанатом-компьютерщиком, на которого одноклассницы смотрели с презрением.
Он не мог понять, что в нем нашла такая женщина, как Ханна, в то время находившаяся — как он вскоре узнал — на вершине своей карьеры. Но она соблазнила его — и в ту ночь занималась с ним любовью так, как ни одна женщина до нее. Далее последовало, вероятно, самое счастливое время в жизни Франса, и тем не менее… бинарные коды взяли верх над любовью.
Он погубил их брак работой, и все покатилось под гору. Его место занял Лассе Вестман, Ханна поникла, и Август, вероятно, тоже, и Франсу следовало бы прийти от этого в ярость. Но он знал, что всему виной сам. Откупился, получив свободу, и наплевал на сына — и, возможно, на суде, рассматривавшем дело об опеке, правильно сказали, что он предпочел собственному ребенку мечту об искусственной жизни. Каким же кретином он был!
Бальдер достал ноутбук и принялся искать в «Гугле» более подробную информацию об одаренности савантов. Он уже заказал ряд книг, в частности, важнейшую публикацию по данной теме — книгу профессора Даролда Трефферта «Острова гениальности». Собрался по привычке изучить все, что доступно. Ни один проклятый психолог или педагог не сможет лучше его разобраться в том, что сейчас требуется Августу, и давать ему советы — он будет знать намного больше любого из них.
Продолжив поиски, Франс на этот раз заинтересовался рассказом о девочке-аутистке Надии. Ее судьба описывалась в книге Лорны Селфе «Надия. Необыкновенные способности к рисованию у ребенка-аутиста» и у Оливера Сакса в книге «Человек, который принял жену за шляпу», и Бальдер принялся с восхищением читать. Надия, в точности как Август, казалась при рождении совершенно здоровой, но потом родители стали постепенно понимать, что что-то не так.
Девочка никак не начинала говорить. Не смотрела людям в глаза. Не любила телесного контакта и не реагировала на улыбки и предложения матери. В основном вела себя тихо и необщительно и навязчиво разрезáла бумагу на невероятно узкие полоски. В шесть лет она по-прежнему еще не произносила ни слова.
Тем не менее Надия рисовала, как Леонардо да Винчи. Уже в три года она без всякого предупреждения стала рисовать лошадей и, в отличие от других детей, начинала не с формы, не с целого, а с какой-нибудь маленькой детали — с копыта, сапога всадника или с хвоста — и, самое удивительное из всего, рисовала она быстро. С невероятной скоростью соединяла части — одну отсюда, другую оттуда — в идеальное целое, в галопирующую или идущую шагом лошадь. По собственным попыткам в подростковые годы Франс знал, что нет ничего сложнее, чем нарисовать животное в движении. Как ни старайся, получается неестественно и скованно. Чтобы добиться легкости в изображении прыжка, требуется мастер.
Надия была мастером уже в три года. Лошади получались у нее, как идеальные фотографии, сделанные легкой рукой, что явно не являлось следствием долгой тренировки. Ее виртуозность, прорвавшаяся словно сквозь лопнувшую плотину, восхищала современников. Как ей удается? Как она может всего несколькими быстрыми движениями руки перескакивать через столетия в развитии истории искусства? Австралийские исследователи Аллан Снайдер и Джон Митчелл, изучив ее рисунки, в 1999 году предложили теорию — постепенно получившую всеобщее признание, — согласно которой, мы все обладаем врожденной способностью к такого рода виртуозности, но у большинства из нас она блокирована.
Если мы видим футбольный мяч или что угодно другое, то не сразу понимаем, что перед нами трехмерный объект. Напротив, мозг молниеносно выхватывает ряд деталей, падающие тени и разницу в глубине и нюансах и, исходя из них, делает выводы о форме. Мы этого не осознаем. Однако нам требуется некий анализ для понимания такой простой вещи, что перед нами мяч, а не круг.
Мозг сам создает окончательную форму, после чего мы уже не видим всех деталей, которые уловили поначалу. Лес, так сказать, заслоняет нам деревья. Но Митчелл и Снайдер додумались до того, что если бы нам удалось вызвать из мозга первоначальный образ, мы рассматривали бы мир совершенно по-новому и, возможно, смогли бы легче его воссоздавать, в точности как это делала Надия, — без малейшего напряжения.
Иными словами, идея заключалась в том, что девочка эта как раз имела доступ к исходному образу, к изначальному материалу мозга. Она видела множество деталей и теней до того, как те подвергались обработке, и поэтому, в частности, всегда начинала с отдельных частей — с копыта или морды, — а не с целого, поскольку целое, в нашем понимании, еще не было создано. Хоть Франс Бальдер и видел в этой теории кое-какие проблемы или, по крайней мере, задался, как всегда, рядом критических вопросов, сама мысль ему понравилась.
В своей научной работе он во многих отношениях всегда искал именно такой исходный способ рассмотрения — подход, не принимавший вещи, как данные, а ведущий дальше лежащего на поверхности, к мелким деталям. Тема все больше захватывала Франса, и он читал с нараставшим восхищением, пока не содрогнулся. Он даже громко выругался — и с некоторой тревогой посмотрел на сына. Впрочем, вздрогнуть Франса заставило не что-либо из этих научных открытий, а описания первого года Надии в школе.
Ее поместили в класс для детей-аутистов, где обучение в основном заключалось в попытках заставить ее начать говорить, и девочка делала успехи. Слова появлялись одно за другим. Но цена оказалась высокой. В результате того, что она заговорила, исчезла ее гениальность в работе с мелками, и, по словам писательницы Лорны Селфе, один язык, вероятно, заменился другим. Из гениального художника Надия превратилась в обычную девочку-аутиста с сильным отставанием в развитии. Конечно, она немного говорила, но полностью утратила то, что изумляло мир. Стоило ли это того? Ради возможности выговаривать несколько слов?
«Нет!» — хотелось выкрикнуть Франсу — вероятно, еще и потому, что он сам всегда был готов заплатить любую цену, чтобы только стать гением в своей области. Лучше быть человеком, не способным поддержать ни единого разумного диалога во время беседы за ужином, чем посредственностью. Что угодно, только не заурядность! Такой ориентир он ставил себе всю жизнь, но тем не менее… Бальдер был не настолько глуп, чтобы не понимать: его собственные элитарные принципы необязательно являлись здесь хорошим руководством к действию. Может, несколько потрясающих рисунков — ничто по сравнению с возможностью самому попросить стакан молока или перекинуться несколькими словами с приятелем или отцом, откуда ему знать?
И все же он отказывался стоять перед таким выбором. Ему была невыносима мысль, что придется исключить самое потрясающее из того, что произошло в жизни Августа. Нет, нет… подобный вопрос не имеет права на существование. Нельзя требовать от родителя, чтобы тот выбирал между гением и не гением. Ведь никому не дано заранее знать, что будет лучше для ребенка.
Чем дольше Франс думал об этом, тем более нелепым оно ему представлялось, и его осенило, что он в это не верит — или, скорее, не
Бальдер чувствовал, что необходимо узнать больше, и поэтому продолжил поиски в Интернете. Тут у него зазвонил телефон. В последние часы звонки раздавались неоднократно. Звонили с какого-то неопределяющегося номера, и еще досаждал Линус — его бывший ассистент, которого Франс переносил все хуже и которому, пожалуй, даже не доверял, а уж говорить с ним точно не имел сейчас никакого желания. Ему хотелось только одного: дальше изучать судьбу Надии.
Однако он ответил — возможно, просто от нервозности. В телефоне оказалась Габриэлла Гране, очаровательный аналитик из СЭПО, и Франс, невзирая ни на что, даже улыбнулся. Если больше всего ему хотелось быть с Фарах Шариф, то Габриэлла занимала твердое второе место. У нее были сверкающие красивые глаза, и она быстро соображала. А он питал слабость к женщинам, схватывающим все на лету.
— Габриэлла, — сказал Бальдер. — Я бы с огромным удовольствием поговорил с вами, но у меня нет времени. Я занят важным делом.
— Для этого время у вас точно есть, — с необычной строгостью ответила она. — Вы находитесь в опасности.
— Ерунда, Габриэлла! Я вам уже говорил. Они, возможно, попытаются затаскать меня по судам и обобрать до нитки. И на этом всё.
— Франс, я боюсь, что у нас появились новые сведения, причем из самого верного источника… Похоже, угроза действительно существует.
— Что вы имеете в виду? — не слишком вникая, спросил Бальдер.
Зажав телефон между плечом и ухом, он продолжал поиски информации об утраченном таланте Надии.
— Мне, правда, трудно оценить эти сведения, но они меня беспокоят, Франс. Думаю, их стоит принять всерьез.
— Тогда я тоже приму. Обещаю проявлять дополнительную осторожность. Я, как обычно, не буду выходить из дома. Но сейчас я немного занят, как уже говорил, и, кроме того, я уверен, что вы ошибаетесь. В «Солифоне»…
— Конечно, я могу ошибаться, — перебила она. — Такое вполне возможно. А если я права… подумайте, если существует минимальный риск того, что я права?
— Разумеется, но…
— Никаких «но», Франс, вообще никаких «но». Лучше послушайте меня. Я полагаю, что ваш анализ верен. Никто в «Солифоне» не хочет причинить вам чисто физического вреда. Это все-таки цивилизованная компания. Но похоже, что кто-то из концерна имеет контакты с криминальной организацией, с крайне опасной группировкой с филиалами в России и Швеции, и опасность исходит именно оттуда.
Франс впервые оторвал взгляд от экрана компьютера. Он знал, что Зигмунд Экервальд из «Солифона» сотрудничает с криминальной группировкой. Ему даже удалось перехватить несколько кодовых слов о ее лидере, но он не мог представить, зачем группировке нападать на него — или все-таки мог?
— Криминальная организация? — пробормотал он.
— Именно, — продолжала Габриэлла. — Разве это не логично, в каком-то смысле? Вам, наверное, и самому приходили в голову подобные мысли? Раз люди начали воровать чужие идеи и зарабатывать на них деньги, значит, они уже перешли границу, и тогда все начинает катиться по наклонной.
— Думаю, я скорее говорил, что им хватит кучки адвокатов. С кучкой ловких юристов можно спокойно воровать что угодно. Адвокаты являются киллерами нашего времени.
— О’кей, возможно. Но, послушайте, я пока не получила постановления о личной охране. Поэтому я хочу поместить вас в потайное место. Я собираюсь забрать вас прямо сейчас.
— Что?
— Думаю, мы должны действовать без промедления.
— Ни за что, — сказал Бальдер. — Я и…
Он засомневался.
— У вас в доме есть кто-то еще? — спросила она.
— Нет-нет, но в данный момент я никуда не могу ехать.
— Вы не слышите, что я говорю?
— Очень хорошо слышу. Но при всем уважении мне кажется, что вы в основном высказываете предположения.
— Предположения являются неотъемлемой частью угрозы как таковой, Франс. Но мне звонил… ну, вообще-то, мне не следует этого говорить… агент из АНБ, занимающийся этой организацией.
— АНБ, — усмехнулся Франс.
— Я знаю, что вы скептически настроены по отношению к ним.
— Скептически — это еще мягко сказано.
— Ладно, ладно. Но в этот раз они на вашей стороне — во всяком случае, агент, который мне звонил. Она хороший человек. В результате прослушки ей удалось перехватить нечто, весьма напоминающее план убийства.
— Моего?
— Многое указывает на это.
—
Прямо перед ним Август потянулся за фломастерами, и Франсу каким-то образом удалось полностью сконцентрироваться на нем.
— Я остаюсь, — продолжил он.
— Вы шутите?
— Нет-нет. Я с удовольствием перееду, если к вам поступит больше сведений, но не сейчас. Кроме того, фирма «Милтон секьюрити» установила прекрасную охранную систему. У меня повсюду камеры и сенсоры.
— Вы это серьезно?
— Да, и вам известно, что я чертовски упрям.
— У вас есть оружие?
— Что на вас нашло, Габриэлла? Я — и оружие! Самое опасное, что у меня имеется, это, пожалуй, новая сырорезка.
— Послушайте-ка… — задумчиво произнесла она.
— Да?
— Я организую за вами наблюдение, хотите вы того или нет. Беспокоиться по этому поводу не стоит. Думаю, вы даже ничего не заметите. Но раз уж вы так чертовски упрямы, я дам вам другой совет.
— Какой же?
— Go public[261], это может оказаться своего рода страховкой жизни. Расскажите СМИ, что вам известно; тогда, при удачном раскладе, вас станет бессмысленно убирать с пути.
— Я подумаю.
Франс услышал по голосу, что Габриэллу внезапно что-то отвлекло.
— Да? — произнес он.
— Подождите минутку, — ответила она. — Мне звонят по другому телефону. Я должна…
Она исчезла, а Франса, которому, естественно, следовало бы подумать о другом, терзала в этот момент лишь одна мысль: «Утратит ли Август способность рисовать, если я научу его разговаривать?»
— Вы слушаете? — вскоре уточнила Габриэлла.
— Разумеется.
— Я, к сожалению, вынуждена закончить разговор. Но клянусь, что прослежу за тем, чтобы за вами в кратчайшие сроки организовали какое-нибудь наблюдение. Я вам позвоню. Берегите себя!
Положив трубку, Бальдер вздохнул. Вновь подумал о Ханне, Августе, об отражавшемся в платяном шкафу полу в шахматную клетку и о всякой всячине, не столь важной в данном контексте, и рассеянно пробормотал:
— Они за мной охотятся.
В глубине души Франс сознавал, что ничего невероятного в этом нет, отнюдь, хотя все время отказывался верить в то, что дело может дойти до насилия. Но что ему, собственно, известно? Ничего. Кроме того, сейчас у него не было сил браться за это. Он продолжил поиски информации о судьбе Надии и о том, что она может означать для его сына, хотя на самом деле это было безумием. Франс притворялся, будто ничего не случилось. Невзирая на угрозу, он просто ползал по Сети и вскоре наткнулся на профессора неврологии, ведущего специалиста по синдрому саванта, по имени Чарльз Эдельман, и вместо того, чтобы, как обычно, прочитать о нем побольше — Бальдер всегда предпочитал людям литературу, — позвонил на коммутатор Каролинского института[262].
Потом он сообразил, что час уже довольно поздний. Эдельман едва ли еще на работе, а его личный номер держится в тайне. Но погодите-ка… Эдельман также заведует чем-то под названием «Эклиден» — учреждением для детей-аутистов с особыми талантами, — и Франс попробовал позвонить туда. После нескольких гудков ему ответила дама, представившаяся сестрой Линдрус.
— Извините, что беспокою в такой поздний час, — сказал Бальдер. — Я ищу профессора Эдельмана. Не задержался ли он случайно на работе?
— Да, он здесь. В такую непогоду никому домой не добраться. Как вас представить?
— Франс Бальдер, — ответил он и добавил в надежде, что это поможет: — Профессор Франс Бальдер.
— Подождите минутку, — попросила сестра Линдрус. — Я посмотрю, не занят ли он.
Франс устремил взгляд на Августа, который вновь взялся за фломастер и явно сомневался, что несколько разволновало Франса, словно это был недобрый знак.
— Криминальная группировка, — снова пробормотал он.
— Чарльз Эдельман слушает, — произнес голос в телефоне. — Я действительно говорю с профессором Бальдером?
— Именно с ним. У меня к вам маленький…
— Вы не представляете, какая это для меня честь, — продолжил Эдельман. — Я только что вернулся домой с конференции в Стэнфорде, и там мы как раз говорили о ваших исследованиях в области нейронных сетей, да… мы даже подняли вопрос о том, не можем ли мы, неврологи, через исследования искусственного интеллекта узнать кое-что о мозге окольным путем. Мы поинтересовались…
— Я очень польщен, — перебил его Франс. — Но дело в том, что у меня есть маленький вопрос.
— О, правда? Вам нужна какая-то помощь в ваших исследованиях?
— Нет-нет, но мой сын — аутист. Ему восемь лет, а он по-прежнему не говорит ни слова. Но на днях мы проходили мимо светофора на Хурнсгатан, и потом…
— Да?
— Он сел и нарисовал его с невероятной скоростью — и совершенно идеально. Просто поразительно!
— И теперь вы хотите, чтобы я приехал и посмотрел на его работу?
— Мне было бы очень приятно. Но я звоню не поэтому. Я волнуюсь. Я прочел, что рисунки, возможно, являются его языком общения с внешним миром и что если он научится говорить, то может утратить свой талант. Один способ выражать себя может замениться другим.
— Вы, конечно, прочли о Надии.
— Откуда вы знаете?
— О ней всегда говорят в таких случаях. Но успокойтесь… могу я называть вас Франсом?
— Разумеется.
— Отлично. Франс, я безумно рад, что вы позвонили, и могу сразу сказать, что вам не о чем волноваться, — напротив. Надия является лишь исключением, подтверждающим правило, только и всего. Все исследования показывают, что языковое развитие скорее углубляет талант саванта. Возьмите хотя бы Стивена Уилтшира — вы ведь наверняка о нем читали?
— Это тот, что нарисовал практически весь Лондон?
— Именно. Он развился во всех отношениях: и в творческом, и в интеллектуальном, и в языковом. Сегодня его считают большим художником. Так что чувствуйте себя спокойно, Франс. Случается, конечно, что дети утрачивают талант саванта, но это чаще всего связано с чем-то другим. Им надоедает, или с ними что-нибудь случается… Вы ведь читали, что Надия одновременно лишилась матери?
— Да.
— Возможно, это и явилось настоящей причиной. Ну, правда, наверняка ни я, ни кто-нибудь другой не знает. Но едва ли дело в том, что она научилась говорить. Других документально подтвержденных примеров аналогичного развития почти нет, и я говорю это не просто так — или потому, что как раз в этом заключается моя собственная научная гипотеза. Сегодня большинство ученых сходится на том, что саванты только выигрывают от развития своих интеллектуальных способностей во всех областях.
— Вы это серьезно?
— Абсолютно.
— Он еще хорошо разбирается в цифрах.
— Неужели? — удивился Чарльз Эдельман.
— Почему вы так говорите?
— Потому что у савантов художественная одаренность крайне редко сочетается с математическим талантом. Здесь речь идет о двух разных видах способностей, они вовсе не родственны и даже иногда, похоже, блокируют друг друга.
— Но это правда. В его рисунках присутствует некая геометрическая точность, как будто он сумел рассчитать пропорции.
— Крайне интересно… Когда я могу встретиться с ним?
— Даже не знаю… Я хочу, прежде всего, попросить совета.
— Тогда совет несомненен: вкладывайтесь в мальчика. Стимулируйте его. Пусть развивает свои таланты всеми способами.
— Я…
Франс почувствовал, что ему странным образом сдавило грудь и ему стало трудно произносить слова.
— Я хочу поблагодарить, — продолжил он. — Я вам действительно очень признателен. А теперь мне надо…
— Для меня такая честь говорить с вами, и я бы с удовольствием встретился с вашим сыном. Если позволите немного похвастаться, то я скажу, что разработал довольно сложный тест для савантов. Вместе мы смогли бы лучше узнать мальчика.
— Да, конечно, это было бы замечательно. Но сейчас мне надо… — пробормотал Франс, сам толком не зная, что хочет сказать. — До свидания и спасибо.
— Ну, что ж, разумеется. Надеюсь, вы скоро опять со мною свяжетесь.
Франс положил трубку и несколько секунд сидел неподвижно, скрестив руки на груди и глядя на Августа, который по-прежнему с сомнением держался за желтый фломастер и посматривал на горящую свечу. Потом плечи Франса вздрогнули, и у него внезапно потекли слезы, а о профессоре Бальдере можно было сказать многое, но понапрасну он никогда не плакал.
Франс не мог вспомнить, когда такое случалось с ним в последний раз. Когда умерла мать, он не плакал, и точно не плакал, когда видел или читал что-нибудь захватывающее — сам он считал себя каменным истуканом. А сейчас, перед сыном и его рядами фломастеров и мелков профессор плакал, как дитя, и даже не пытался остановить слезы… Конечно, все дело в словах Чарльза Эдельмана.
Теперь Август сможет научиться говорить и продолжать рисовать — это потрясающе. Но плакал Франс, естественно, не только поэтому. Сюда примешивались еще драма в «Солифоне», угроза убийства, тяготившие его тайны и тоска по Ханне или Фарах, или по кому угодно, способному заполнить пустоту у него в груди.
— Мой малыш! — произнес Бальдер.
Он был настолько растроган и вне себя, что не заметил, как у него включился ноутбук и начал показывать изображения с одной из камер наружного наблюдения у него на участке.
По саду, невзирая на бушующий ураган, шел долговязый мужчина в утепленной кожаной куртке и серой бейсболке, надвинутой так, что она тщательно скрывала его лицо. Кто бы он ни был, но мужчина знал, что его снимают, и хотя он казался худощавым и немощным, что-то в его раскачивающейся, слегка театральной походке напоминало боксера-тяжеловеса, направляющегося на ринг.
Габриэлла Гране по-прежнему сидела у себя в кабинете, занимаясь поисками в Интернете и регистре СЭПО. Ясности не прибавлялось; это было, конечно, связано с тем, что она толком не знала, что ищет. Но что-то новое и тревожное ее мучило, что-то смутное, неотчетливое…
Их разговор с Бальдером прервали. Ей снова позвонила Хелена Крафт, руководитель СЭПО, причем по тому же поводу, что в прошлый раз. С нею хотела поговорить Алона Касалес из АНБ, и теперь Алона звучала гораздо спокойнее и даже пыталась слегка флиртовать.
— Вам удалось разобраться со своими компьютерами? — спросила Габриэлла.
— Ха… да, кое-какой цирк тут был, но, думаю, ничего страшного. Прошу прощения, что в прошлый раз немного темнила. Вероятно, мне и сейчас надо отчасти продолжать в том же духе… Но я хочу сообщить тебе побольше — и снова подчеркнуть, что считаю угрозу профессору Бальдеру основательной и серьезной, хотя мы ничего не знаем наверняка. Вы успели взяться за это дело?
— Я с ним поговорила. Он отказывается покидать дом. Сказал, что чем-то очень занят. Я организую наблюдение.
— Отлично. Как ты, возможно, догадываешься, ты мне не просто приглянулась. Я под большим впечатлением, фрёкен Гране. Разве таким, как ты, не следует работать в «Голдман Сакс»[263] и получать миллионы?
— Не в моем вкусе.
— И не в моем тоже. От денег я не отказалась бы, но это плохо оплачиваемое вынюхивание подходит мне больше… Итак, душенька, дело обстоит следующим образом. По нашей части ничего особенно важного тут нет, что я, кстати, считаю ошибочным выводом. Не только потому, будто уверена, что эта группировка представляет угрозу национальным экономическим интересам. Я думаю, здесь имеются еще политические привязки. Русский компьютерщик, о котором я упоминала, по имени Анатолий Хабаров, имеет отношение к печально известному члену русской Думы Ивану Грибанову, крупному акционеру «Газпрома».
— Понятно.
— Но это пока в основном отдельные ниточки, и я потратила много времени, пытаясь раскрыть личность их лидера.
— Того, кого называют Танос?
— Или ту.
— Ту?
— Да, хотя я, вероятно, ошибаюсь. Криминальные группировки такого типа ведь обычно используют женщин, но не выдвигают на руководящие позиции, да и этот персонаж чаще всего упоминается как
— Что же тебя заставляет думать, что это все-таки может быть женщина?
— Можно сказать, какое-то почтение. Об этом человеке говорят так, как мужчины во все времена говорили о женщинах, которыми они восхищаются и которых желают.
— Значит, присутствует красота…
— Похоже на то. Но, возможно, я просто почуяла легкую гомосексуальную эротику, а уж кто бы порадовался больше меня, если бы русские гангстеры или вообще русские руководители уделяли этой дисциплине побольше внимания…
— Ха, точно!
— Но на самом деле я упоминаю об этом только для того, чтобы у тебя был шире обзор, если эта неразбериха попадет к тебе в руки. Понимаешь, там замешаны кое-какие адвокаты. Ведь они всегда присутствуют. С помощью хакеров можно воровать, а с помощью адвокатов — легализовать кражу… Как там сказал Бальдер?
— Мы равны перед законом, если одинаково расплачиваемся.
— Именно, сейчас тот, кто имеет средства на хорошую защиту, может присваивать все, что угодно. Тебе, конечно, известны юридические противники Бальдера, вашингтонское бюро «Дакстоун & Партнер».
— О, да.
— Тогда ты знаешь, что к ним обычно обращаются технологические фирмы, которые хотят засудить изобретателей и рационализаторов, надеющихся получить небольшое вознаграждение за свои творения.
— Конечно, знаю — еще с тех пор, как мы разбирались с процессами изобретателя Хокана Ланса.
— Тоже жуткая история. Но самое интересное, что бюро «Дакстоун & Партнер» встречается в тех немногих переговорах этой криминальной группировки, которые нам удалось отследить и прочесть; правда, оно там именуется Д.П. или даже просто Д.
— Значит, «Солифон» и эти негодяи используют тех же юристов?
— Похоже, что да. Мало того, сейчас «Дакстоун & Партнер» открывают офис в Стокгольме, и знаешь, как мы об этом узнали?
— Нет, — ответила Габриэлла, чувствуя нарастающий стресс.
Ей хотелось поскорее закончить разговор и заняться организацией полицейской охраны для Бальдера.
— В результате наблюдения за группировкой, — продолжала Алона. — Об этом случайно обмолвился Хабаров, что указывает на их тесную связь с бюро. Группировка знала об открытии офиса еще до официальной информации.
— Неужели?
— Да, и в Стокгольме «Дакстоун & Партнер» объединятся со шведским адвокатом по имени Кенни Брудин, который раньше специализировался на уголовных делах и известен тем, что слишком сближался со своими клиентами.
— Помимо всего прочего, существует классическая фотография, просочившаяся в вечернюю прессу, где Кенни Брудин развлекается со своими бандитами и лапает какую-то девочку по вызову, — сказала Габриэлла.
— Я ее видела, и думаю, что если вам тоже захочется познакомиться с этой историей, то лучше всего начать с мистера Брудина. Как знать, может, он является связующим звеном между финансовыми магнатами и этой группировкой…
— Я погляжу, — ответила Габриэлла. — Но сейчас мне надо заняться кое-чем другим. Мы наверняка еще созвонимся.
Потом она позвонила дежурному Отдела личной охраны. В этот вечер им оказался не кто иной, как Стиг Иттергрен, что не облегчало дело. Шестидесятилетний Иттергрен был человеком корпулентным, в меру пьющим и больше всего любил играть в карты и раскладывать пасьянс в Интернете. Его иногда называли «Господин Ничего Невозможно», поэтому Габриэлла объяснила ситуацию максимально солидным голосом и потребовала, чтобы профессору Франсу Бальдеру из Сальтшёбадена как можно скорее предоставили телохранителей. Стиг Иттергрен привычно ответил, что это будет очень трудно и, скорее всего, невозможно, а когда она парировала, сказав, что это приказ руководителя СЭПО, он пробормотал нечто вроде «злобная сучка».
— Этого я не слышала, — сказала она. — Но смотрите, чтобы никаких задержек.
Без задержек, разумеется, не получилось, и в ожидании Габриэлла, нервно постукивая пальцами по столу, искала информацию о «Дакстоун & Партнер» и обо всем, что рассказала ей Алона. Тут-то у нее и возникло ощущение чего-то тревожно знакомого.
Но ничего толком не прояснялось, и прежде чем она успела до чего-нибудь додуматься, ей действительно перезвонил Стиг Иттергрен, и, естественно, оказалось, что никто из Отдела личной охраны не доступен. Он сказал, что в этот вечер у них необычно много хлопот с королевской семьей — там какой-то цирк вместе с норвежским кронпринцем и его супругой, да еще председателю партии «Шведские демократы» запустили в волосы мягким мороженым, а охранники не успели вмешаться, и поэтому пришлось усилить охрану на его следующем выступлении в Сёдертелье[264].
Вместо своих сотрудников Иттергрен откомандировал «двоих потрясающих парней из полиции», которых зовут Петер Блум и Дан Флинк, и Габриэлле пришлось удовольствоваться этим, хотя имена Блум и Флинк вызвали у нее ассоциацию с Клингом и Клангом из «Пеппи Длинныйчулок», и на мгновение ее охватили дурные предчувствия. Затем она разозлилась на себя. Как типично для ее снобистского воспитания судить людей по их именам! Ей скорее следовало бы больше волноваться, зови их Юллентофс или как-нибудь в этом роде. Тогда они наверняка оказались бы мягкотелыми выродками. «Все будет хорошо», — подумала Габриэлла, отбросив опасения.
Она продолжила работу. Ночь ей предстояла длинная.
Лисбет проснулась, лежа наискосок в большой двуспальной постели, и поняла, что ей сейчас снился отец. Ее, словно плащом, накрыло ощущение чего-то угрожающего. Но тут она вспомнила вечер накануне и сообразила, что с таким же успехом это может быть химическая реакция в организме. Чувствуя тяжелое похмелье, Саландер встала и на подкашивающихся ногах пошла в огромную ванную комнату, с джакузи, мрамором и прочим кретинским люксом, уверенная в том, что ее вырвет. Однако ничего такого не произошло, и она, тяжело дыша, опустилась на пол.
Через некоторое время Лисбет встала и посмотрела в зеркало — зрелище было не слишком вдохновляющим. Глаза налиты кровью. С другой стороны, шел только первый час ночи — значит, она проспала не более нескольких часов. Саландер достала из шкафчика в ванной стакан и наполнила его водой. Но в тот же миг на нее нахлынули воспоминания из сна, и она, стиснув стакан, раздавила его и поранила руку. Кровь закапала на пол, Лисбет выругалась и поняла, что едва ли сможет снова уснуть.
Не попробовать ли ей взломать скачанный накануне шифрованный файл? Нет, бесполезно, по крайней мере, сейчас. Вместо этого она, обмотав руку полотенцем, подошла к стеллажу, достала новое исследование физика из Принстонского университета, Джулии Таммет, описывающее коллапс крупной звезды и ее превращение в черную дыру, и улеглась с книгой на красном диване возле окна с видом на Шлюз и залив Риддарфьерден.
Начав читать, Лисбет почувствовала себя немного лучше. Правда, с обеих сторон полотенца капала кровь, а голова не переставала болеть. Однако молодая женщина все глубже погружалась в книгу, делая временами пометки на полях. Собственно говоря, ничего нового для нее тут не было. Она лучше большинства людей знала, что жизнь звезды поддерживают две противоборствующие силы: ядерные взрывы у нее внутри, позволяющие ей расширяться, и гравитация, сжимающая ее. Лисбет рассматривала это как эквилибристику, затяжную борьбу, долгое время равную, но в конце концов, когда ядерное топливо истощается и взрывы ослабевают, неизбежно обретающую победителя.
Когда сила притяжения берет верх, небесное тело сжимается, подобно выпустившему воздух шару, и становится все меньше и меньше. Карл Шварцшильд еще во время Первой мировой войны с невероятной элегантностью, сформулированной в формуле:
2GM
rsch = с9,
где G — гравитационная константа, описал стадию, когда звезда настолько сжимается, что ее не может покинуть даже луч света, а при таком положении обратного пути уже нет. В подобной ситуации небесное тело обречено на коллапс. Все его атомы тянутся внутрь, к сингулярной точке, где заканчиваются время и пространство, а возможно, происходят еще более странные вещи — вкрапления чистой иррациональности прямо посреди подчиняющейся законам Вселенной.
Эта сингулярность, которая, пожалуй, является скорее не точкой, а неким событием, конечной станцией для всех известных физических законов, окружается «горизонтом событий» и вместе с ним образует так называемую черную дыру. Черные дыры Лисбет нравились. Она чувствовала с ними родство.
Тем не менее ее, как и Джулию Таммет, в первую очередь интересовали не сами черные дыры, а создающий их процесс, и главным образом — тот факт, что коллапс звезд начинается в широченной части Вселенной, которую мы обычно объясняем с помощью теории относительности Эйнштейна, а завершается в исчезающем маленьком мире, подчиняющемся принципам квантовой механики.
Лисбет продолжала пребывать в убеждении, что если ей только удастся описать этот процесс, она сможет объединить два несовместимых языка Вселенной: квантовую физику и теорию относительности. Но это наверняка было ей не по силам, как и этот проклятый шифр, и под конец ее мысли вновь обратились к отцу.
Когда она была маленькой, этот гад раз за разом насиловал ее мать. Насилие продолжалось до тех пор, пока мать не получила непоправимые увечья, а сама Лисбет в двенадцать лет не дала ему сдачи со страшной силой. В то время она понятия не имела о том, что отец являлся крупным беглым шпионом из советского военного разведывательного управления, ГРУ, и уж тем более о том, что его любой ценой защищает особый отдел СЭПО, так называемая Секция. Впрочем, она уже тогда понимала, что вокруг отца существует загадка, некая темнота, к которой никто не имел права приближаться или даже указывать на ее существование. Это касалось даже такой простой вещи, как его имя.
На всех письмах и бумагах значилось: Карл Аксель Будин, и ожидалось, что все посторонние тоже будут звать его Карлом. Но семья на Лундагатан знала, что это фальсификация и что его настоящее имя — Зала, или, точнее, Александр Залаченко. Он был человеком, способным с легкостью запугивать людей до смерти и, главное, прикрытым мантией неуязвимости — по крайней мере, Лисбет воспринимала это так.
Еще не зная тогда его тайн, она все же понимала, что отцу все сходит с рук. Это являлось одной из причин того, что Залаченко всем своим поведением излучал мерзость и надменность. Он был личностью, до которой обычным путем не доберешься, и хорошо это сознавал. На других отцов можно было заявить в социальные службы и в полицию. А за спиной Залаченко стояли силы, занимавшие гораздо более высокое положение, и в сегодняшнем сне Лисбет вспомнился день, когда она нашла мать лежавшей на полу в бессознательном состоянии и решила обезвредить отца в одиночку.
Ее истинной черной дырой было это — и еще кое-что.
В 01.18 сработала сигнализация, и Бальдер резко проснулся. Неужели кто-то забрался в дом? Почувствовав необъяснимый страх, Франс вытянул в постели руку. Август лежал рядом с ним. Вероятно, мальчик, как обычно, потихоньку залез к нему и теперь беспокойно поскуливал, словно бы вой сирены проник в его сны. «Мой малыш», — подумал Франс. Затем он застыл. Неужели шаги?
Нет, ему наверняка просто почудилось. Кроме сигнализации, во всяком случае, ничего слышно не было, и он с беспокойством бросил взгляд на непогоду за окном. Ветер, похоже, разбушевался хуже, чем когда-либо. Волны в заливе бились в пристань и выплескивались на берег. Оконные стекла дрожали и прогибались от ураганного ветра. А не могли ли порывы ветра сами запустить сигнализацию? Может, все объясняется так просто?
Тем не менее, конечно, надо все проверить и при необходимости позвонить, чтобы вызвать подмогу, а также посмотреть, прибыли ли наконец организованные Габриэллой Гране охранники. Двое полицейских добирались к нему в течение нескольких часов… Просто смешно! Их все время задерживали непогода и ряд других приказаний: «Приезжайте и помогите то тут, то там!» Возникало то одно, то другое, и он был согласен с Габриэллой, что все это выглядело безнадежно непрофессионально.
Впрочем, с этим можно разобраться позднее. Сейчас необходимо позвонить. Проблема только в том, что Август проснулся или начал просыпаться, а значит, действовать надо быстро. Последнее, в чем Франс сейчас нуждался, это чтобы у Августа случилась истерика и тот бился всем телом об изголовье кровати. «Беруши, — вдруг осенило его. — Старые зеленые беруши, купленные в аэропорту Франкфурта…»
Франс взял беруши с ночного столика и осторожно вдавил их в уши сыну. Потом укутал его одеялом, поцеловал в щеку и провел рукой по копне вьющихся волос. Проверил правильность расположения воротничка пижамы и то, удобно ли голова лежит на подушке. Непостижимо! Франс боялся и, вероятно, спешил — или, по крайней мере, должен был бы торопиться. Тем не менее, ухаживая за сыном, он действовал неторопливыми движениями. Возможно, в критический момент в нем проявилась сентиментальность. Или ему просто хотелось оттянуть встречу с тем, что его ждало снаружи… На мгновение он даже пожалел о том, что у него нет оружия — правда, как им пользоваться, он все равно не знал.
Просто он, проклятый программист, на склоне лет обрел родительские чувства, только и всего. Ему не следовало ввязываться в эту кашу. Черт бы побрал «Солифон», и АНБ, и все криминальные группировки! Но теперь ему требовалось стиснуть зубы. Крадущимися, нетвердыми шагами Бальдер вышел в холл и первым делом, даже не бросив взгляда на дорогу на улице, отключил сигнализацию. Этот шум полностью вывел из равновесия его нервную систему, и во внезапно наступившей тишине он неподвижно стоял посреди холла, неспособный к каким-либо действиям. Тут у него зазвонил мобильный телефон, и хотя Франс подскочил от испуга, он был все же благодарен своей рассеянности.
— Да, — ответил он.
— Алло, это Юнас Андерберг, дежурный из «Милтон секьюрити». У вас всё в порядке?
— Что… да, думаю, в порядке. У меня сработала сигнализация.
— Я знаю. Согласно нашим инструкциям, вы должны в таких случаях спускаться в специальную комнату в подвале и запирать дверь. Вы в подвале?
— Да, — солгал Франс.
— Хорошо, очень хорошо. Вы знаете, что произошло?
— Отнюдь. Меня разбудила сигнализация. Я представления не имею, что заставило ее сработать. Не может ли это быть ураган?
— Едва ли… подождите минутку!
В голосе Юнаса Андерберга послышалась некоторая растерянность.
— В чем дело? — нервно спросил Франс.
— Похоже…
— Договаривайте, черт возьми! Мне страшно.
— Извините, успокойтесь, успокойтесь… я просматриваю записи с ваших камер, и, похоже, дело обстоит так…
— Как обстоит?
— Что к вам заходил визитер. Мужчина… да вы можете потом посмотреть сами — довольно высокий мужчина в темных очках и бейсболке обследовал ваши владения. Насколько я понимаю, он делал два захода, хотя, как я сказал… я обнаружил это только что. Чтобы сказать побольше, мне надо подробнее изучить записи.
— Что это за тип?
— Ну, послушайте, мне не так-то легко разобраться…
Юнас Андерберг, похоже, снова принялся изучать записи.
— Но возможно… не знаю… нет, мне не следует строить предположения на такой ранней стадии, — продолжил он.
— О, пожалуйста, скажите! Мне нужно что-то конкретное. Просто в качестве терапии.
— Ладно, тогда, по крайней мере, об одном обстоятельстве можно говорить с уверенностью.
— О каком?
— О его походке. Мужчина идет, как наркоман, как парень, только что принявший изрядную дозу наркоты. В том, как он двигается, присутствует нечто преувеличенно напыщенное и неестественное; это может указывать на то, что он обычный наркоман и мелкий воришка. С другой стороны…
— Да?
— Немного настораживает то, как хорошо он скрывает лицо. И потом…
Юнас опять умолк.
— Продолжайте!
— Подождите секунду.
— Вы понимаете, что я из-за вас нервничаю?
— Я не нарочно. Но погодите-ка…
Бальдер оцепенел. С подъездной дороги к его гаражу донесся звук мотора.
— …к вам гости.
— Что же мне делать?
— Оставайтесь там, где находитесь.
— О’кей, — сказал Франс и остался стоять, в более или менее парализованном состоянии, совсем не в том месте, где полагал Юнас Андерберг.
Когда в 01.58 зазвонил телефон, Микаэль Блумквист по-прежнему не спал. Но поскольку мобильный остался в лежащих на полу джинсах, ответить вовремя он все-таки не успел. К тому же номер не определился, поэтому Микаэль выругался, залез обратно в постель и закрыл глаза.
Нельзя допустить еще одну бессонную ночь. С тех пор, как Эрика около полуночи заснула, он лежал, вертелся и думал о своей жизни, в которой его почти все не удовлетворяло, даже отношения с Эрикой. Он любил ее на протяжении десятилетий, и она, судя по всему, испытывала к нему те же чувства. Однако теперь дело обстояло уже не так просто — возможно, Микаэль начал испытывать симпатию к Грегеру. Художника Грегера Бекмана, мужа Эрики, нельзя было назвать завистливым или мелочным. Напротив, заподозрив, что Эрике никогда не удастся забыть Микаэля или даже удерживаться от того, чтобы срывать с него одежду, Грегер не взвился до потолка или не пригрозил, что увезет жену жить в Китай. Он заключил с нею соглашение. «Ты можешь проводить с ним время при условии, что всегда будешь возвращаться ко мне». Так и повелось.
Они создали ménage а trois[265], нетрадиционное объединение, при котором Эрика в основном ночевала дома, в Сальтшёбадене, с Грегером, но иногда оставалась у Микаэля, на Бельмансгатан, и на протяжении многих лет Блумквист считал такое решение потрясающим — таким, к какому следовало бы прийти многим парам, живущим под гнетом единобрачия. Каждый раз, когда Эрика говорила: «Я больше люблю мужа, когда могу побыть и с тобою тоже» или когда Грегер на какой-нибудь коктейльной вечеринке по-братски обнимал его, Микаэль благодарил свою счастливую звезду за их договоренность.
Однако в последнее время он начал сомневаться. Возможно, потому, что у него вообще появилось больше времени для размышлений над собственной жизнью, и ему пришло в голову, что не все, называемое соглашениями, обязательно таковым является. Напротив, одна из сторон может своевольно добиться чего-то под видом общего решения, а в конечном счете оказывается, что кто-то страдает, несмотря на заверения в обратном. И, честно говоря, звонок Эрики Грегеру накануне поздно вечером был воспринят без бурных аплодисментов. Как знать, возможно, Грегер сейчас тоже лежит без сна…
Микаэль постарался заставить себя подумать о чем-нибудь другом. Даже попробовал немного помечтать. Помогало не слишком хорошо, и под конец он встал, полный решимости сделать что-нибудь путное: почему бы, например, не почитать о промышленном шпионаже или, что еще лучше, набросать альтернативный план финансирования «Миллениума»? Он оделся, уселся за компьютер и стал проверять почту.
Там в основном была, как обычно, разная чушь — правда, несколько писем придали ему немного сил. В них содержались слова поддержки в преддверии битвы с «Сернер» от Кристера, Малин, Андрея Зандера и Харриет Вангер, и он ответил на эти письма с большей жаждой борьбы, чем на самом деле испытывал. Затем Микаэль, без всякой надежды, проверил ящик Лисбет. И просиял: она ответила! Впервые за целую вечность подала признаки жизни:
Интеллект Бальдера вовсе не искусственный. А как в настоящее время обстоит дело с твоим собственным?
И что произойдет, Блумквист, если мы создадим машину, которая будет слегка шустрее нас самих?
Микаэль улыбнулся, вспоминая их последнюю встречу за чашкой кофе в кафе на Сант-Паульсгатан, и поэтому не сразу сообразил, что в ее привете содержится два вопроса, и в первом из них — маленькой научной подколке — присутствует, к сожалению, чуточка правды. В опубликованном им за последнее время в журнале действительно не хватало интеллекта и истинного фактора новизны. Как и многие другие журналисты, он просто работал, используя опробованные приемы и формулировки. Но тут уже ничего не поделаешь, поэтому ему больше захотелось поразмышлять над вторым вопросом Лисбет, над ее маленькой загадкой — и, прежде всего, не потому, что она его особенно заинтересовала, а поскольку ему захотелось написать в ответ что-нибудь остроумное.
«Если мы создадим машину, которая будет шустрее нас самих, — думал Блумквист, — что же произойдет?» Он пошел на кухню, открыл бутылку минеральной воды и сел за кухонный стол. Этажом ниже довольно сильно кашляла фру Гемер, а где-то вдали, посреди городской суеты и бури, завывала сирена «Скорой помощи». «Да, — ответил он сам себе, — тогда мы получим машину, способную делать те же умные штуки, что и мы, плюс еще немного, например…» Микаэль громко захохотал, уловив самую соль вопроса. Такая машина должна также уметь создавать нечто более умное, чем она сама, поскольку ее-то сумели создать мы, — и что же тогда произойдет? Конечно: новая машина сможет делать нечто более умное, то же произойдет со следующей машиной, и следующей, и следующей, и вскоре создатель всего этого — сам человек — станет для последнего компьютера не более интересным, чем маленькие белые мышки. Мы достигнем интеллектуального взрыва, не поддающегося контролю; получится, как в фильмах «Матрица». Микаэль улыбнулся, вернулся к компьютеру и написал:
Если мы создадим такую машину, то получим мир, где даже Лисбет Саландер не сможет быть такой самоуверенной.
Затем он немного посидел, глядя в окно на то, что можно было рассмотреть сквозь пургу, и периодически бросая взгляд через открытую дверь на Эрику, которая спала глубоким сном и ничего не знала о машинах, которые будут умнее людей, — или, во всяком случае, в данный момент не беспокоилась по этому поводу. Через некоторое время он взял телефон.
Ему показалось, будто телефон звякнул, — и действительно, ему пришло новое сообщение. Тут Микаэль немного заволновался, сам не зная почему. За исключением бывших любовниц, которые звонят спьяну, желая заняться сексом, по ночам обычно приходят только плохие новости, поэтому он сразу прослушал сообщение. Голос на автоответчике звучал взволнованно:
Меня зовут Франс Бальдер. Конечно, звонить так поздно неприлично. Прошу меня простить. Но у меня создалась довольно критическая ситуация, во всяком случае, я воспринимаю ее именно так, а я только что узнал, что вы пытались со мной связаться, — удивительное совпадение. Я хотел бы кое о чем рассказать, и, думаю, вас это может заинтересовать. Буду рад, если вы свяжетесь со мною как можно скорее. Чувствую, что дело не терпит отлагательств.
Далее Бальдер сообщал номер телефона и адрес электронной почты, Микаэль записал их и немного посидел, постукивая пальцами по кухонному столу. Затем он позвонил.
Франс лежал в постели, по-прежнему взволнованный и испуганный. Правда, теперь он чувствовал себя немного спокойнее. Машина, подъехавшая к его гаражу, оказалась под конец полицейской охраной. В ней прибыли двое мужчин лет сорока, один очень высокий, а второй довольно маленький; оба выглядели слегка самоуверенно и многозначительно, у обоих были однотипные стильные короткие стрижки, но вели они себя почтительно и с надлежащим уважением попросили прощения за опоздание.
— Нас уже проинформировали о ситуации люди из «Милтон секьюрити» и Габриэлла Гране из СЭПО, — пояснили они.
Следовательно, полицейские знали, что какой-то мужчина в бейсболке и темных очках что-то вынюхивал на участке и что им следует проявлять бдительность. Поэтому они отказались от предложения выпить на кухне по чашке горячего чаю. Им хотелось вести наблюдение за домом, и Франс счел это профессиональным и разумным. У него не создалось о них чересчур приятного впечатления; с другой стороны, слишком плохого впечатления тоже не создалось. Взяв у них номера телефонов, Бальдер вернулся в постель, к Августу, который по-прежнему спал, свернувшись калачиком, с зелеными берушами в ушах.
Но снова заснуть Франс, конечно, не мог. Он прислушивался к звукам бушующей на улице бури и в конце концов сел в постели. Необходимо было что-нибудь предпринять. Иначе можно сойти с ума. Бальдер прослушал свой мобильный телефон. Ему оставил два сообщения Линус Брандель, который явно пребывал в ярости и одновременно оправдывался, и поначалу Франс хотел просто положить трубку. Слушать нытье Линуса сил не было.
Однако он все-таки уловил пару интересных вещей. Линус поговорил с Микаэлем Блумквистом из журнала «Миллениум», и теперь тот хочет с ним связаться.
— Микаэль Блумквист… может, он станет моей связью с миром? — пробормотал Франс, погрузившись в размышления.
Бальдер не особенно хорошо разбирался в шведских журналистах, но о Микаэле Блумквисте слышал, и, насколько он знал, тот был человеком, который всегда глубоко копает в своих статьях и никогда не поддается нажиму. Собственно говоря, это еще не означает, что он подходит для данной работы, и Франс припомнил, что где-то слышал о нем и менее лестные вещи. Поэтому он встал и снова позвонил Габриэлле Гране, знавшей о СМИ почти все и сказавшей, что будет работать всю ночь.
— Алло, — сразу ответила она. — Я как раз собиралась вам позвонить. Я рассматриваю мужчину с камеры наблюдения. Нам все-таки надо немедленно вас переселить.
— Господи, Габриэлла, ведь полицейские наконец прибыли. Они сидят у меня прямо под дверью.
— Мужчина совсем необязательно вернется через главный вход.
— Зачем ему вообще возвращаться? В «Милтоне» сказали, что он выглядит как закоренелый наркоман.
— Я не так в этом уверена. Он держит какой-то ящик, что-то техническое… Все-таки лучше не рисковать.
Франс бросил взгляд на лежащего рядом Августа.
— Я готов переехать завтра. Это, пожалуй, пойдет на пользу моим нервам. Но сегодня ночью я ничего делать не буду — ваши полицейские кажутся мне профессионалами… во всяком случае, достаточно профессиональными.
— Вы опять намерены упорствовать?
— Опять.
— Ладно, тогда я прослежу за тем, чтобы Флинк и Блум не рассиживались, а держали под контролем весь участок.
— Хорошо, хорошо, но звоню я не поэтому. Вы посоветовали мне «go public», помните?
— Да… но… Конечно, не самый обычный совет от СЭПО, хотя я по-прежнему считаю это хорошей идеей. Однако мне хотелось бы, чтобы вы сперва рассказали все, что вам известно, нам. Эта история начинает вызывать у меня недобрые предчувствия.
— Мы поговорим завтра утром, когда выспимся. А пока скажите, что вы думаете о Микаэле Блумквисте из «Миллениума»? Может ли он подойти для такого разговора?
Габриэлла засмеялась.
— Если хотите спровоцировать у моих коллег инсульт, то обязательно поговорите с ним.
— Дело обстоит так плохо?
— Здесь, в СЭПО, от него бегают почти как от чумы. У нас обычно говорят, что если у тебя в подъезде появился Микаэль Блумквист, значит, весь год будет испорчен. Хелена Крафт отсоветовала бы вам самым решительным образом.
— Но я спрашиваю вас.
— Тогда я отвечу, что мысль совершенно правильная. Он чертовски хороший журналист.
— Но разве он не подвергался критике?
— Безусловно, в последнее время заговорили о том, что его время прошло, что он пишет недостаточно позитивно и оптимистично, или что-то в этом духе. Он — старомодный, глубоко копающий репортер в лучшем смысле слова. У вас есть его координаты?
— Мне их сообщил мой бывший ассистент.
— Хорошо, замечательно! Но прежде чем связаться с ним, вы должны все рассказать нам. Обещаете?
— Обещаю, Габриэлла. А сейчас мне надо несколько часов поспать.
— Давайте, а я буду поддерживать контакт с Флинком и Блумом и организую вам завтра надежный адрес.
Положив трубку, Франс снова попытался успокоиться. Однако у него по-прежнему ничего не получалось, и непогода навевала на него навязчивые мысли. Ему казалось, будто по заливу несется что-то недоброе и направляется к нему, и вопреки собственному желанию он напряженно вслушивался в малейшие отклонения в окружавших его звуках, постепенно все больше волнуясь и нервничая.
Конечно, он обещал Габриэлле сперва поговорить с нею. Но вскоре ему стало казаться, что ждать нельзя. Все, что Бальдер так долго носил в себе, рвалось наружу, хоть он и понимал, что это иррационально. Такой срочности ни с чем быть не может. Сейчас середина ночи, и, невзирая на сказанное Габриэллой, нынче он, разумеется, в большей безопасности, чем был все последнее время. У него полицейская охрана и первоклассная сигнализация. Но легче от этого не становилось. Бальдер страшно волновался, поэтому извлек оставленный Линусом номер и позвонил, но Блумквист, естественно, не ответил. Да и почему он должен был ответить? Ведь время слишком позднее…
Наговорив сообщение на автоответчик торопливым шепотом, чтобы не разбудить Августа, Франс встал и зажег лампу на ночном столике со своей стороны. Затем принялся перебирать книги на стеллаже справа от кровати. Здесь стояла литература, не имевшая отношения к его работе, и он, рассеянно и нервно, начал листать старый роман Стивена Кинга «Кладбище домашних животных». Но тут на него с еще большей силой нахлынули мысли о злых личностях, мчащихся сквозь ночную тьму, и он долго просто стоял с книгой в руке. И тут с ним что-то произошло. Ему пришло в голову страшное опасение, которое при дневном свете он, возможно, отверг бы как нонсенс, но сейчас оно казалось в высшей степени реальным, и Франса охватило внезапное желание поговорить с Фарах Шариф или, пожалуй, скорее со Стивеном Уорбертоном из Лос-Анджелеса, который наверняка не спит. Размышляя над этим вопросом и представляя себе всевозможные жуткие сценарии, Бальдер смотрел на залив, ночь и безудержно несущиеся по небу облака.
В это мгновение у него зазвонил телефон, словно услышав его мольбу. Но звонили, конечно, не Фарах или Стивен.
— Меня зовут Микаэль Блумквист, — сказал голос. — Вы меня искали.
— Точно. Прошу прощения за столь поздний звонок.
— Ничего страшного. Я не спал.
— Я тоже. Вы сейчас можете разговаривать?
— Безусловно. Я как раз только что отвечал на сообщение человека, которого, думаю, мы оба знаем. Ее фамилия Саландер.
— Кто?
— Извините, возможно, я все неправильно понял… Но у меня сложилось впечатление, что вы нанимали ее, чтобы проверить ваши компьютеры и отследить возможное вторжение.
Франс усмехнулся.
— Да, Господи, она очень специфическая девушка, — сказал он. — Но она так и не открыла своей фамилии, хотя мы какое-то время довольно много общались. Я предположил, что у нее имеются на то свои причины, и никогда на нее не давил. Я познакомился с нею на одной из своих лекций в Королевском технологическом институте. Когда-нибудь я вам об этом с удовольствием расскажу; это было довольно удивительно. Но я хотел спросить… м-да, вам это наверняка покажется безумной идеей…
— Иногда безумные идеи мне нравятся.
— Вы не хотите приехать сюда, прямо сейчас? Для меня это было бы очень важно. У меня есть материал, который, на мой взгляд, обладает определенной взрывной силой. Я оплачу вам такси, туда и обратно.
— Очень любезно с вашей стороны, но мы всегда берем собственные расходы на себя. А почему нам обязательно разговаривать сейчас, посреди ночи?
— Потому что… — Франс колебался. — Потому что у меня такое ощущение, что надо спешить… или, на самом деле, больше, чем ощущение. Я только что узнал, что мне грозит опасность, а всего с час назад вокруг моего дома кто-то рыскал. По правде говоря, мне страшно, и я хочу выплеснуть из себя эту информацию. Не хочу больше оставаться с нею один на один.
— О’кей.
— О’кей что?
— Я приеду, если сумею поймать машину.
Дав ему адрес и положив трубку, Франс позвонил по зашифрованной линии профессору Стивену Уорбертону в Лос-Анджелес и проговорил с ним, собранно и живо, около двадцати-тридцати минут. Затем он встал, надел джинсы и черный кашемировый джемпер и достал бутылку «Амароне»[266], на случай, если Микаэль Блумквист склонен к подобным удовольствиям. Но, дойдя до дверного проема, испуганно вздрогнул.
Ему показалось, что он уловил какое-то движение, будто что-то пропорхнуло мимо, и Бальдер стал нервно присматриваться к мосткам и заливу. Но ничего не увидел. Снаружи был все тот же пустынный, охваченный ураганом пейзаж, что и прежде, и Франс посчитал увиденное плодом воображения, результатом своего нервного состояния — по крайней мере, попытался посчитать. Он вышел из спальни и двинулся вдоль панорамного окна, собираясь подняться на верхний этаж. Но тут его опять охватило тревожное ощущение; он вновь поспешно обернулся — и на этот раз действительно различил кое-что возле дома соседа, Седерваля.
Там, под прикрытием деревьев, бежала какая-то фигура, и хотя Франс видел этого человека не очень долго, он все-таки отметил, что тот мощного телосложения, с рюкзаком и в темной одежде. Мужчина бежал пригнувшись, и что-то в его движениях казалось профессиональным, словно он бегал таким образом много раз, возможно, во время какой-то давней войны. В его действиях присутствовали эффективность и заученность, вызвавшие у Франса ассоциации с чем-то киношным и пугающим. Возможно, поэтому он помедлил несколько секунд, прежде чем выхватить из кармана мобильный телефон и попытаться понять, какой из номеров в перечне его разговоров принадлежит полицейским на улице.
Он не записал их в свои контакты — просто позвонил им, чтобы номера зафиксировались у него на дисплее, — и теперь сомневался. Какие номера принадлежат им? Он не знал и дрожащей рукой попробовал номер, казавшийся ему правильным. Поначалу никто не ответил. Прозвучало три, четыре, пять гудков, прежде чем какой-то голос, тяжело дыша, произнес:
— Это Блум, что случилось?
— Я видел, как какой-то мужчина бежал вдоль деревьев около соседского дома. Где он сейчас, я не знаю. Но вполне возможно, что он уже возле дороги, ведущей к вам.
— Ладно, мы посмотрим.
— Он казался… — продолжил Франс.
— Каким?
— Не знаю… шустрым.
Дан Флинк и Петер Блум сидели в полицейской машине, болтая о своей молодой коллеге, Анне Берцелиус, и размерах ее задницы.
Петер и Дан оба недавно развелись. Их разводы были поначалу довольно болезненными. У обоих имелись маленькие дети, жены, чувствовавшие себя преданными, и родители жен, которые на разные лады называли их безответственными подлецами. Но когда все улеглось, когда они получили возможность участвовать в воспитании детей на равных правах с женами и обзавелись новым, пусть и непритязательным, жильем, мужчины внезапно осознали, как соскучились по холостой жизни. И в последнее время, в недели, которые дети проводили у матерей, они гуляли напропалую, как никогда прежде, а затем, прямо как в подростковые годы, обсуждали все детали вечеринок и сверху донизу рассматривали встреченных ими женщин, подробно комментируя их тела и способности в постели. Однако на этот раз они не успели настолько углубиться в задницу Анны Берцелиус, как им того хотелось.
У Петера зазвонил мобильный, и они оба вздрогнули, отчасти потому, что Блум поменял мелодию звонка на довольно экстремальный вариант «Satisfaction»[267], но, прежде всего, конечно, потому, что ночь, буря и одиночество сделали их пугливыми. Кроме того, телефон лежал у Петера в кармане брюк, а поскольку те сидели очень плотно — живот от разгульной жизни изрядно увеличился, — ему потребовалось некоторое время, чтобы его достать. Разговор он закончил с озабоченным видом.
— В чем дело? — спросил Дан.
— Бальдер увидел мужика, какого-то шустрого гада.
— Где?
— Возле деревьев у соседского дома. Но парень, похоже, направляется к нам.
Петер и Дан вышли из машины и снова поразились холоду. За этот долгий вечер и ночь они оказывались на улице уже много раз. Но настолько, до мозга костей, их еще не пробирало, и в течение нескольких минут они просто стояли, растерянно поглядывая то налево, то направо. Затем Петер — более высокий из них — взял командование на себя и велел Дану оставаться у дороги, пока он сам сходит к воде.
Ему предстояло спуститься с небольшого холма, протянувшегося вдоль деревянного забора и маленькой аллеи, образованной недавно посаженными деревьями. Уже успело нападать довольно много снега, было скользко, а внизу находилось море, залив Баггенсфьерд, решил Петер, и ему показалось странным, что вода еще не замерзла. Возможно, волны били слишком сильно. Шторм был чудовищным, и Петер выругался по этому поводу и по поводу ночных дежурств, изнурявших его и не дававших ему хорошенько выспаться. Тем не менее он попытался выполнить свою работу — возможно, не от всей души, но все-таки.
Он стал прислушиваться к звукам и озираться, но поначалу не замечал ничего особенного. С другой стороны, было темно. На участке горел один-единственный фонарь — прямо перед мостками, и Петер пошел вниз, мимо унесенного ветром то ли серого, то ли зеленого садового кресла. И в следующее мгновение через огромное окно увидел Франса Бальдера.
Тот стоял в глубине дома, склонившись над большой кроватью в напряженной позе. Возможно, он поправлял одеяло — определить было нелегко. Казалось, будто он занят какой-то маленькой деталью в постели, и к Петеру это никакого отношения не имело. Ему следовало наблюдать за участком. Тем не менее что-то в языке жестов Бальдера его восхитило, и он на секунду или две утратил концентрацию. Затем снова вернулся к действительности. И тут у него возникло леденящее ощущение, будто кто-то его рассматривает. Поспешно обернувшись, он принялся метать взгляды из стороны в сторону, но поначалу ничего не увидел и уже начал было успокаиваться, когда уловил сразу две вещи: внезапное движение у блестящих стальных мусорных контейнеров возле забора и звук машины на дороге. Машина остановилась, и у нее открылась дверь.
В принципе, ничего примечательного. Возле мусорных контейнеров вполне могло пробежать какое-нибудь животное, и, естественно, сюда могут приезжать машины, даже поздно ночью. Тем не менее Петер напрягся всем телом и на мгновение застыл на месте, сомневаясь, как ему следует действовать. Тут послышался голос Дана:
— Кто-то идет!
Петер не шевельнулся. Он чувствовал, что за ним наблюдают, и почти бессознательно нащупал у бедра табельное оружие, внезапно подумав о матери, бывшей жене и детях так, будто вот-вот действительно должно произойти нечто серьезное. Но дальше этого он в своих мыслях пойти не успел. Дан снова закричал, теперь уже с отчаянием в голосе:
— Полиция! Стой, черт возьми!
Петер побежал к дороге, хотя даже сейчас не был уверен в правильности своего выбора. Он не мог отделаться от подозрения, что оставил возле мусорных контейнеров нечто угрожающее и неприятное. Но раз его коллега так кричит, значит, выбора нет, и втайне Петер даже испытал облегчение. Он испугался больше, чем хотел признавать, и поэтому рванул вперед и, спотыкаясь, выскочил на дорогу.
Вдали Дан гнался за пошатывающимся мужчиной с широкой спиной и в слишком тонкой одежде, и хотя Петер подумал, что этот персонаж едва ли можно определить как «шустрого гада», он побежал следом, и вскоре они повалили беглеца на землю возле обочины, совсем рядом с двумя почтовыми ящиками и маленьким фонарем, слабо освещавшим все действо.
— Кто ты, черт возьми, такой? — взревел Дан на удивление агрессивно, вероятно, тоже здорово перетрусив.
И тут мужчина посмотрел на них растерянным, испуганным взглядом. Он был без шапки, щетину и волосы покрывал иней, и было видно, что он мерзнет и вообще чувствует себя паршиво. Но главное, в его лице присутствовало нечто невероятно знакомое.
На мгновение Петер подумал, что они поймали известного бандита, находящегося в розыске, и несколько секунд испытывал гордость.
Франс Бальдер вернулся в спальню и подоткнул вокруг Августа одеяло — возможно, чтобы спрятать его на случай, если что-нибудь произойдет. Тут ему пришла в голову безумная мысль, основанная на испытанном только что чувстве опасности и подкрепленная разговором со Стивеном Уорбертоном. Мысль, которую он сперва отверг как величайшую глупость, способную возникнуть только посреди ночи, когда его мозг помутнен от волнения и страха.
Затем Франс сообразил, что идея вообще-то не нова, а напротив, созрела у него в подсознании еще во время бесконечных бессонных ночей в США, и поэтому достал ноутбук, собственный маленький суперкомпьютер, подключенный к целому ряду других машин, чтобы иметь достаточную мощность, и открыл свою AI-программу, которой посвятил всю жизнь, и… просто непостижимо, разве нет?
Бальдер почти не думал. Просто стер файлы и все резервные копии — и почувствовал себя злым богом, уничтожившим жизнь; но, пожалуй, именно это он и сделал. Никому не дано знать, даже ему самому… Он немного посидел, размышляя, будет ли сокрушаться от сожаления и раскаяния. Дело его жизни исчезло в результате всего лишь нескольких ударов по клавишам.
Но, как ни странно, Франс почувствовал себя спокойнее, словно бы защитился хотя бы в одном отношении. Он встал и снова посмотрел на ночь и непогоду за окном.
Зазвонил телефон. Это оказался Дан Флинк, второй полицейский.
— Я только хочу сказать, что мы поймали человека, которого вы видели, — сообщил полицейский. — Иными словами, вы можете успокоиться. Мы держим ситуацию под контролем.
— Кого же вы поймали? — спросил Франс.
— Этого я сказать не могу. Он сильно пьян, и нам надо его успокоить. Я просто хотел поставить вас в известность. Мы перезвоним.
Франс положил трубку на ночной столик, рядом с ноутбуком, и попытался себя поздравить. Теперь мужчина схвачен, и его исследования не смогут попасть в неправильные руки. Однако спокойнее он себя не чувствовал и поначалу не понимал, почему. Потом сообразил: с опьянением что-то не сходится. Бежавший вдоль деревьев был каким угодно, только не пьяным.
Прошло примерно с минуту, прежде чем Петер Блум понял, что они схватили вовсе не известного и разыскиваемого преступника, а артиста Лассе Вестмана, который, правда, играл бандитов и киллеров в телепостановках, но едва ли находился в розыске, и это открытие не прибавило Петеру спокойствия. Во-первых, у него вновь возникло подозрение, что уходить от деревьев и мусорных контейнеров было ошибкой, а во-вторых, он сразу сообразил, что данный инцидент может привести к скандалам и громким газетным публикациям.
Во всяком случае, он знал, что действия Лассе Вестмана слишком часто попадают в вечернюю прессу, а выглядел артист не слишком радостно. Он со стонами и руганью пытался встать на ноги, а Петер пробовал разобраться в том, что ему понадобилось тут посреди ночи.
— Ты здесь живешь? — спросил он.
— С какой стати я должен с тобою объясняться? Ни черта я тебе не скажу, — прошипел Вестман.
Тогда Петер обернулся к Дану, чтобы попытаться понять, с чего началась вся эта драма. Но тот уже стоял поодаль и разговаривал по телефону, явно с Бальдером. Ему, наверное, хотелось продемонстрировать усердие и сообщить о поимке подозреваемого, если это действительно был подозреваемый.
— Ты рыскал по участку профессора Бальдера? — продолжил Петер.
— Ты, что, не слышал? Я вам ни черта не скажу. С какой стати? Я тут мирно прогуливаюсь, и вдруг появляется этот псих, размахивая пистолетом… Это возмутительно! Да вы знаете, кто я?
— Мне известно, кто ты такой, и если мы вели себя некорректно, прошу прощения. Нам наверняка еще представится случай к этому вернуться. Но в данный момент у нас чрезвычайно напряженная ситуация, и я требую, чтобы ты немедленно рассказал, что у тебя за дело к профессору Бальдеру… Нет, нет, даже не пробуй улизнуть!
Лассе Вестману удалось, наконец, подняться, и он явно вовсе не пытался улизнуть. Мужчина явно с трудом держался на ногах. Чуть мелодраматично покашляв, он сплюнул; однако плевок улетел не слишком далеко, его, точно бумеранг, принесло обратно, и он примерз к щеке Лассе.
— Знаешь, что я тебе скажу? — произнес тот, обтирая лицо.
— Нет.
— Мерзавец в этой истории вовсе не я.
Петер с беспокойством посмотрел в сторону воды и аллеи и опять задумался над тем, что же он там видел. Тем не менее полицейский не сдвинулся с места, парализованный абсурдностью ситуации.
— А кто же? — спросил он.
— Бальдер.
— Почему?
— Это вам надо спрашивать не у меня. Спросите там, в доме, у компьютерного гения! Этот гад не имеет никакого права держать его у себя, — сказал Лассе Вестман и полез во внутренний карман, словно что-то ища.
— Ребенка у него в доме нет, если ты это имеешь в виду, — ответил Петер.
— Черт возьми, конечно, есть.
— Действительно?
— Действительно!
— Значит, ты решил прийти сюда посреди ночи, пьяный в стельку, и забрать ребенка, — продолжил Петер, собираясь сказать что-нибудь более убийственное, но его прервал какой-то звук, слабое позвякивание, донесшееся со стороны воды.
— Что это было? — спросил он.
— Ты про что? — отозвался Дан, уже снова стоявший рядом с ним и, похоже, ничего не слышавший — звук действительно прозвучал не особенно громко; по крайней мере, так казалось отсюда.
Тем не менее у Петера по телу пробежала дрожь, напомнившая ему о том,
Мимо них проехало такси, остановившееся возле ворот Франса Бальдера, и это послужило Петеру оправданием, чтобы остаться на дороге. Пока шофер с пассажиром такси разбирались с оплатой, он бросил еще один встревоженный взгляд в сторону воды, и ему показалось, будто он опять услышал какой-то отнюдь не успокаивающий звук.
Но уверен он не был, а тут открылась дверца машины, и вышел мужчина, в котором Петер после секундной растерянности узнал журналиста Микаэля Блумквиста. Почему, черт подери, всем знаменитостям понадобилось собраться именно здесь, да еще посреди ночи?
Бальдер стоял в спальне рядом с компьютером и телефоном, глядя на Августа, который беспокойно поскуливал во сне. Франса интересовало, что снится мальчику. Способен ли он вообще понять его мир? Бальдер чувствовал, что ему хочется это знать. Чувствовал, что ему хочется начать жить и больше не хоронить себя в квантовых алгоритмах и исходных кодах — и тем более не бояться и не сходить с ума.
Ему хотелось обрести счастье, не терзаться от постоянной тяжести в теле, а напротив, удариться в какое-нибудь безрассудство — даже в роман, в любовную связь. И в течение нескольких секунд он интенсивно думал о целом ряде нравившихся ему женщин: о Габриэлле, Фарах и всех прочих.
Думал он и о женщине, которую, судя по всему, звали Саландер. В свое время она его словно околдовала, и когда он стал вновь вспоминать о ней, ему показалось, будто он видит в ней нечто новое, хорошо знакомое и чуждое одновременно. Внезапно его осенило: она напоминает ему Августа. Чистое безумие, конечно. Август — маленький мальчик-аутист; Лисбет, конечно, тоже не такая уж великовозрастная, и, пожалуй, в ней есть что-то мальчишеское, но в остальном она его полная противоположность. Носит исключительно черное, похожа на панка и совершенно бескомпромиссна. Тем не менее Франсу пришло в голову, что ее взгляд обладает тем же странным блеском, какой был у Августа, когда тот смотрел на светофор на Хурнсгатан.
Бальдер встретился с Лисбет во время лекции в Королевском технологическом институте, где он рассказывал о технологической сингулярности, о гипотетическом состоянии, когда компьютеры станут умнее человека. Он как раз начал объяснять понятие сингулярности в математическом и физическом значении, когда открылась дверь и в зал вошла одетая в черное худенькая девушка. Первой его мыслью было сожаление о том, что наркоманам больше некуда пойти. Затем он задумался о том, действительно ли эта девушка наркоманка. Она выглядела не такой опустившейся, как они. Зато казалась усталой и недовольной и, похоже, совсем не слушала его лекцию. Просто сидела, бесформенно нависая над столом. В конце концов, посреди рассуждения о сингулярной точке в комплексном математическом анализе, где пределы становятся бесконечными, он прямо спросил ее, что она обо всем этом думает. Это было зло, по-снобистски. Зачем ему понадобилось вколачивать ей в голову собственные фанатичные знания?
И что же произошло? Девушка подняла взгляд и сказала, что ему бы лучше вместо того, чтобы сыпать направо и налево сумбурными понятиями, проявить скепсис, раз уж основа его расчетов разваливается. Это скорее не какой-то физический коллапс в реальном мире, а признак того, что его собственная математика не отвечает требованиям, и поэтому он, по большому счету, занимается чистым популизмом, мистифицируя сингулярности черных дыр, когда глобальной проблемой явно является отсутствие в квантовой механике способа подсчета гравитации.
Затем она с холодной откровенностью, вызвавшей в зале шум, полностью раскритиковала процитированных им теоретиков сингулярности, и он сумел в ответ лишь ошеломленно спросить:
— Кто вы, черт возьми, такая?
Так они познакомились, и позже Лисбет поражала его еще несколько раз. Она молниеносно — или с одного такого сверкающего взгляда — сразу поняла, чем он занимается, и когда Бальдер в конце концов сообразил, что у него похитили технологию, то обратился к ней за помощью, и это их сплотило. С тех пор у них появилась общая тайна. И вот теперь он стоял в спальне и думал о Лисбет…
Но тут размышления Франса резко прервались. Его вновь охватило леденящее беспокойство, и он глянул через дверной проем на огромное окно, выходящее на воду.
Перед окном стоял какой-то рослый тип в темной одежде и плотно прилегающей черной шапке с фонариком на лбу. Этот тип делал что-то с окном. Он быстрым, мощным рывком очертил окно, примерно как художник, готовящийся к новой работе, и прежде чем Франс успел даже вскрикнуть, стекло рухнуло, и тип пришел в движение.
Тип именовал себя Яном Хольцером и чаще всего говорил, что занимается вопросами безопасности предприятий. На самом же деле он являлся бывшим русским солдатом элитного подразделения и скорее не изыскивал новые возможности обеспечения безопасности, а преодолевал их. Он проводил операции типа этой, и, как правило, настолько тщательно их подготавливал, что риски бывали вовсе не столь велики, как можно было предположить.
У него имелся маленький штат толковых людей, и хотя он был, конечно, уже не молод — пятьдесят один год, — но поддерживал форму с помощью усиленных тренировок и был известен своей эффективностью и умением импровизировать. Если возникали непредвиденные обстоятельства, он принимал их во внимание и менял план.
Утраченную юношескую легкость Хольцер компенсировал опытом, а иногда — в ограниченном кругу, где мог говорить открыто, — рассказывал о некоем шестом чувстве, приобретенном инстинкте. Годы научили его, когда требуется выждать, а когда решиться, и несмотря на то, что пару лет назад он совершил большую оплошность и проявил признаки слабости — человечности, сказала бы его дочь, — сейчас он чувствовал себя компетентнее, чем когда-либо.
К нему вернулись радость работы, прежнее ощущение нерва и напряжения. Правда, он по-прежнему пользовался лекарствами — принимал перед операцией по десять миллиграмм «Стезолида». Но только для того, чтобы увеличить точность стрельбы. В критические минуты он сохранял ясную голову и концентрацию, а главное, всегда выполнял намеченное. Ян Хольцер был не из тех, кто предает или сбегает, — так считал он сам.
Тем не менее этой ночью, хотя работодатель подчеркивал необходимость торопиться, он взвешивал, не прервать ли ему операцию. Одним из факторов была, конечно, непогода, вынуждавшая работать в неуправляемых условиях. Впрочем, сама по себе буря никогда не являлась достаточной причиной, чтобы заставить его даже обдумывать отмену операции. Он был русским и солдатом, поэтому ему доводилось воевать в худших условиях, чем эти, и он ненавидел людей, ноющих по пустякам.
Волновала же его полицейская охрана, появившаяся внезапно и без всякого предупреждения. Прибывшие полицейские явно ничего собой не представляли. Хольцер сидел, спрятавшись и изучая их, и видел, как невнимательно и нехотя они осматривали участок, точно мальчишки, которых отправили на улицу в плохую погоду. Больше всего им нравилось сидеть в машине и трепаться, а кроме того, они легко пугались. Особенно пугливым был высокий. Ему явно не нравились темнота, буря и черная вода. Совсем недавно этот парень стоял тут, похоже, вконец перетрусив, и всматривался в деревья, вероятно, почувствовав присутствие Яна, но того это не слишком взволновало. Он знал, что сможет беззвучно и молниеносно перерезать парню горло. Но все-таки ничего хорошего в этом, конечно, не было.
Хоть копы и были чайниками, присутствие полицейской охраны очень сильно увеличивало риски и, прежде всего, являлось индикатором того, что произошла какая-то утечка информации и имеет место повышенная готовность. Не исключено даже, что профессор заговорил — и тогда операция бессмысленна, или ее проведение может просто-напросто ухудшить их ситуацию, а Яну не хотелось даже на секунду подвергать работодателя ненужным рискам. В этом, по его мнению, отчасти заключалась его сила. Хольцер всегда смотрел на ситуацию широко, и, невзирая на свою профессию, часто к осторожности призывал именно он.
Ян знал, что на его родине множество криминальных организаций было повержено и уничтожено из-за того, что они обладали излишней склонностью к насилию. Насилие способно вызывать уважение. Насилие может заставлять молчать, пугать и устранять риски и угрозы. Но насилие может также создавать неразбериху и целую цепь нежелательных эффектов. Обо всем этом Хольцер думал, притаившись за деревьями и мусорными контейнерами. В течение нескольких секунд он даже пребывал в убеждении, что ему надо прервать операцию и вернуться к себе в гостиницу. Однако вышло иначе.
Там, наверху, кто-то подъехал на машине и отвлек внимание полицейских. И тогда он увидел возможность, временной зазор, и, до конца не сознавая побудительных причин, прикрепил на лоб фонарик. Затем достал стеклорез и оружие — пистолет «Ремингтон 1911 R1 Кэрри» с глушителем особой конструкции — и примерил его к руке. Затем, как всегда, произнес:
— Да будет воля твоя, аминь.
Тем не менее Хольцер не двигался с места. Его не покидала неуверенность. Правильно ли он поступает? Действовать придется с молниеносной скоростью. С другой стороны, дом он знает, как свои пять пальцев, а Юрий дважды побывал здесь и хакнул сигнализацию. Кроме того, полицейские безнадежно непрофессиональны. Даже если ему придется задержаться в доме — если, например, профессор не держит компьютер возле кровати, как все уверяют, и полиция успеет прийти к нему на помощь, — ему не составит труда ликвидировать копов тоже. Яну даже хотелось этого, и поэтому он во второй раз пробормотал:
— Да будет воля твоя, аминь.
Затем, сняв пистолет с предохранителя, он быстро переместился к огромному окну, выходящему на воду, и заглянул в дом. Возможно, под влиянием всей этой ненадежной ситуации Хольцер непривычно сильно отреагировал, увидев, что Франс Бальдер стоит в спальне, глубоко погруженный в какие-то мысли. Конечно, он попытался внушить себе, что это даже хорошо — мишень отлично видна. Однако его вновь охватили недобрые предчувствия, и он опять стал прикидывать: не остановиться ли?
Но не остановился. Вместо этого он напряг правую руку, со всей силы провел по периметру окна стеклорезом и надавил. Стекло шумно рухнуло внутрь, он ворвался в дом и навел пистолет на Франса Бальдера, который неотрывно смотрел на него и махал рукой, словно в знак отчаянного приветствия. Затем профессор, точно в трансе, начал растерянно и торжественно произносить что-то, напоминавшее молитву, литанию. Однако вместо слов «Бог» или «Иисус» Ян услышал: «Идиот». Больше он ничего не разобрал, но это в любом случае не имело никакого значения. Народ говорил ему самые разные странные вещи. И он все равно никого не миловал.
Тип со страшной скоростью и почти беззвучно пересек холл и оказался в спальне. Тем не менее Франс успел удивиться тому, что не сработала сигнализация, и заметить изображение серого паука у мужчины на свитере, чуть пониже плеча, и узкий, продолговатый шрам на бледном лбу, пониже шапки и фонарика.
Потом он увидел оружие — мужчина направил на него пистолет. Бальдер поднял руку, словно в качестве нелепой защиты, и подумал об Августе. Да, хотя его жизнь с такой очевидностью подверглась угрозе и страх запустил в него свои когти, он думал о сыне, и только о нем. Пусть произойдет все, что угодно! Пусть умрет он сам, но не Август. Поэтому он выкрикнул:
— Не убивайте моего ребенка! Он идиот, он ничего не понимает!
Но что из этого он успел произнести, Франс Бальдер не знал. Весь мир застыл, ночь и непогода за окном, казалось, накрыли его, и все стало черным.
Ян Хольцер выстрелил. Как и ожидалось, глаз его не подвел. Он дважды попал Франсу Бальдеру в голову. Профессор рухнул на пол, взмахнув руками, как огородное пугало, и не оставалось никаких сомнений в том, что он мертв. Тем не менее что-то казалось неправильным. В комнату ворвался штормовой ветер с залива и провел Яну по затылку, подобно холодному живому существу; секунду или две тот не понимал, что с ним творится. Все прошло по плану, и вон там стоит компьютер Бальдера, в точности как ему говорили. Яну следовало просто схватить его и бежать. Следовало действовать быстро и эффективно. Однако он стоял, словно оледенев, и только со странной задержкой сообразил, почему.
В большой двуспальной постели, почти полностью скрытый пуховым одеялом, лежал маленький мальчик с копной растрепанных волос и смотрел на него каким-то стеклянным взглядом. От этого взгляда Яну стало не по себе, причем не только потому, что тот, казалось, пронзал его насквозь. Тут примешивалось кое-что еще. Впрочем, с другой стороны, это не играло никакой роли.
Он обязан выполнить задание до конца. Нельзя допустить, чтобы что-либо поставило операцию под угрозу и подвергло их всех риску, и перед ним очевидный свидетель, а свидетелей быть не должно — особенно теперь, когда он продемонстрировал свое лицо. Поэтому Хольцер направил пистолет на мальчика, посмотрел в его странно сверкающие глаза и в третий раз пробормотал:
— Да будет воля твоя, аминь.
Микаэль Блумквист вышел из такси, одетый в черные ботинки, белую шубу с широким овчинным воротником, которую извлек из гардероба, и старую меховую шапку; последние два предмета облачения он унаследовал от отца.
Было без двадцати три ночи. По радио, в программе новостей, сообщили о серьезной аварии с трейлером, которая, по словам репортера, блокировала шоссе Вермдёледен. Но Блумквист с водителем такси пронеслись в одиночестве через темные, охваченные бурей пригороды, не заметив никаких следов аварии. Микаэля подташнивало от усталости, и больше всего ему хотелось остаться дома, заползти под одеяло к Эрике и заснуть.
Но отказать Бальдеру он не смог. И сам толком не понимал, почему. Возможно, дело было в своего рода долге, ощущении, что он не имеет права расслабляться, раз журнал находится в кризисе, или просто Бальдер звучал так одиноко и испуганно, что Микаэль почувствовал симпатию и любопытство. Не то чтобы он предполагал услышать нечто сенсационное — скорее, хладнокровно рассчитывал на разочарование. Возможно, ему придется главным образом играть роль психотерапевта, ночного охранника во время бури. С другой стороны, никогда не знаешь наверняка… Он снова подумал о Лисбет. Та редко делала что-либо без веских причин. Кроме того, Франс Бальдер был, несомненно, интересным человеком, никогда не дававшим интервью. «Это наверняка будет любопытно», — думал Микаэль, озираясь в темноте.
Дом освещался голубоватым светом одного-единственного уличного фонаря, причем был он весьма солидный, построенный по индивидуальному проекту, с большими панорамными окнами и по внешнему виду слегка напоминал поезд. Возле почтового ящика стоял высокий полицейский лет сорока, чуть загорелый, с некоторой напряженностью и нервозностью в лице. Немного поодаль на дороге находился его более низкорослый коллега, ругавшийся с размахивающим руками пьяным мужчиной. Обстановка тут явно была куда менее спокойной, чем рассчитывал Микаэль.
— Что происходит? — спросил он у высокого полицейского.
Получить ответ Блумквист не успел. У полицейского зазвонил телефон, и Микаэль сразу понял: что-то случилось. Похоже, как-то ненормально вела себя система сигнализации. Но тратить впустую время и дослушивать он не стал. С низинной части участка до него донесся какой-то звук, настораживающий хруст, и Микаэль инстинктивно связал его с телефонным разговором. Он сделал несколько шагов вправо и проследил глазами вдоль холма, спускавшегося к мосткам, заливу и к еще одному фонарю, слабо светившемуся голубоватым светом. В это мгновение откуда-то выскочила фигура, и Микаэль понял, что дело обстоит очень серьезно.
Ян Хольцер уже положил палец на спусковой крючок пистолета и как раз собирался застрелить мальчика, когда с дороги донесся шум машины, и он засомневался, несмотря ни на что. Даже не из-за машины. В его сознании вдруг опять всплыло слово «идиот» — правда, он понимал, что у профессора имелись все мыслимые причины для того, чтобы врать в последнее мгновение жизни. Однако, посмотрев на ребенка, Ян подумал, что, возможно, так и есть.
Мальчик держался слишком спокойно, а его лицо излучало скорее удивление, чем страх, как будто он ничего не понимал из происходящего. Его взгляд казался слишком пустым и стеклянным, чтобы что-нибудь по-настоящему фиксировать.
Взгляд принадлежал немому, не соображающему человеку, и это не просто пришло в голову Яну сейчас. Он вспомнил кое о чем, прочитанном в подготовительный период. У Бальдера действительно имелся сын с серьезными умственными отклонениями. Правда, в газетах и судебных протоколах утверждалось, что профессора лишили права опеки, — но парень тем не менее здесь, и Ян просто не мог его застрелить, да этого и не требовалось. Бессмысленно, к тому же нарушение его профессиональной этики… Осознание этого внезапно принесло ему колоссальное облегчение, которое, будь он повнимательнее к самому себе, насторожило бы его.
Однако Хольцер просто опустил пистолет, взял с ночного столика компьютер и телефон и сунул их в рюкзак. Затем рванул в бурю и ночь к намеченному для бегства пути. Но далеко убежать ему не удалось. Он услышал позади себя голос и обернулся. На холме, у дороги, стоял мужчина, не один из полицейских, а новый персонаж, одетый в шубу и меховую шапку, производивший гораздо более авторитетное впечатление, и, вероятно, поэтому Ян Хольцер снова поднял пистолет. Он почуял опасность.
Промчавшийся мимо мужчина был весь в черном, хорошо тренированный и с фонариком на шапке, и Микаэлю почему-то — он сам до конца не понимал, почему — показалось, будто эта личность является частью чего-то более крупного, некой скоординированной операции. Он прямо-таки ожидал, что в темноте появится еще несколько подобных фигур, и ему стало здорово не по себе.
— Эй, остановись! — закричал он.
Это было ошибкой. Микаэль понял это в тот же миг, как мужчина застыл всем телом, в точности как солдат во время боя, и наверняка поэтому Блумквист среагировал так быстро. Когда мужчина выхватил пистолет и с обескураживающей естественностью выстрелил, журналист уже успел броситься на землю, за углом дома. Выстрела почти не было слышно. Но поскольку пуля угодила в почтовый ящик Бальдера, не оставалось никаких сомнений в том, что произошло, и высокий полицейский резко прервал разговор. Тем не менее он не двинулся с места — стоял, словно парализованный, — и единственным, кто сохранил в этот момент способность разговаривать, был пьяный мужчина.
— Что это, черт побери, за цирк? Что тут происходит? — закричал он мощным, на удивление знакомым голосом.
И только тут полицейские заговорили друг с другом нервными, хриплыми голосами:
— Кто-то стреляет?
— Думаю, да.
— Что будем делать?
— Нужно вызвать подкрепление.
— Но он сбежит понизу.
— Тогда надо пойти посмотреть, — ответил высокий, и они медленными, неуверенными движениями, будто им хотелось, чтобы стрелок убежал, вытащили пистолеты и направились вниз, к воде.
Вдали в зимней темноте лаяла собака — маленькая, злобная собачонка; с залива дул штормовой ветер. Метель свирепствовала, и было скользко. Полицейский пониже чуть не упал и замахал руками, точно клоун. Если немного повезет, им удастся избежать внизу встречи с мужчиной. Что-то подсказывало Микаэлю, что этот тип с легкостью уберет парней со своего пути. То, как быстро и слитно он обернулся и выхватил пистолет, давало понять, что нападавший подготовлен к таким ситуациям, и Микаэль задумался над тем, следует ли ему самому что-нибудь предпринять.
Защищаться ему было нечем. Но он все-таки поднялся, стряхнул с одежды снег и осторожно снова посмотрел на подножье холма. Насколько понял Блумквист, ничего драматичного там не происходило. Полицейские спускались вдоль воды по направлению к соседней вилле. Никаких следов одетого в черное стрелка видно не было, и Микаэль тоже направился вниз, но вскоре заметил, что в доме разбито большое окно.
Там зияла огромная дыра, а прямо перед ним виднелась открытая дверь, и он уже подумал, не следует ли ему позвать полицейских. Но не успел. Он уловил какое-то странное тихое поскуливание и поэтому шагнул в разбитое окно. Попав в коридор со слегка поблескивающим в темноте прекрасным дубовым полом, медленно двинулся к открытой двери. Звук совершенно очевидно исходил оттуда.
— Бальдер! — крикнул он. — Это я, Микаэль Блумквист. У вас что-то случилось?
Ему никто не ответил, но поскуливание усилилось. Сделав глубокий вдох, журналист вошел, вздрогнул и застыл в полном оцепенении.
Потом он уже не знал, на что обратил внимание сперва или что напугало его больше всего. Возможно, даже не тело на полу, несмотря на кровь, выражение лица и застывший безжизненный взгляд. С таким же успехом это могла быть сцена, разыгрывавшаяся рядом, на большой двуспальной кровати, хотя она далеко не сразу поддавалась пониманию. Маленький ребенок, вероятно, лет семи или восьми, мальчик с тонкими чертами лица и копной русых волос, одетый в клетчатую голубую пижаму, методично бился всем телом об изголовье кровати и стену. Мальчик, казалось, изо всех сил старался нанести себе увечья, и когда он скулил, то звучал не как ребенок, который страдает или плачет, а скорее, как человек, напрягающийся, чтобы удариться посильнее. Не успев толком подумать, Микаэль бросился к нему. Но лучше от этого не стало. Мальчик дико пинался.
— Успокойся, успокойся, — попытался Блумквист и заключил его в объятия.
Но мальчик, вертясь и извиваясь с поразительной, взрывной силой, умудрился молниеносно — возможно, поскольку Микаэлю не хотелось держать его слишком крепко — вырваться из его рук и броситься через дверь в коридор, босиком по осколкам стекла, к разбитому окну. Блумквист побежал следом, крича: «Нет, нет!» — и тут встретился с полицейскими.
Они стояли снаружи, в снегу, с выражением полной растерянности на лицах.
Впоследствии констатировали, что полиция вновь действовала не в соответствии с установленным порядком и что район оцепили слишком поздно. Застреливший профессора Франса Бальдера мужчина, вероятно, сумел преспокойно скрыться, а оказавшиеся на месте первыми полицейские, Петер Блум и Дан Флинк, которых коллеги чуть насмешливо называли между собой Казановами, допустили промедление с объявлением тревоги или, по крайней мере, подняли ее недостаточно настойчиво.
Только без двадцати четыре утра прибыли криминалисты и следователи из отдела по борьбе с насилием, а также молодая дама, представившаяся как Габриэлла Гране, которую, учитывая ее взволнованное состояние, большинство поначалу приняло за родственницу, но которая, как потом стало ясно, являлась аналитиком Службы безопасности, направленным сюда лично руководителем СЭПО. Впрочем, много Габриэлла от этого не выиграла. В силу общего предубеждения коллег или, возможно, чтобы подчеркнуть, что ее считают посторонней, ей поручили отвечать за ребенка.
— Ты, похоже, обладаешь нужными навыками, — сказал руководитель дежурной группы розыска Эрик Цеттерлунд, увидев, как Габриэлла заботливо наклонилась, чтобы осмотреть израненные ноги мальчика, и хотя она огрызнулась и заявила, что у нее имеются другие дела, но потом, посмотрев мальчику в глаза, уступила.
Август — так его звали — буквально окаменел от страха и долго сидел на полу, на втором этаже, механически водя рукой по красному персидскому ковру. Петер Блум, проявивший себя в других отношениях не слишком дееспособным, отыскал носки и заклеил ступни мальчика пластырем. Тогда же констатировали, что у Августа все тело в синяках и разбита губа. По словам журналиста Микаэля Блумквиста — чье присутствие создавало в доме заметную нервозность, — мальчик бился головой о кровать и стену в спальне, а также пробежал босиком по осколкам стекла в коридоре первого этажа.
Габриэлла Гране, которая почему-то остерегалась представляться Блумквисту, конечно, сразу сообразила, что Август является свидетелем. Но установить с ним контакт у нее никак не получалось, как не удавалось и утешить его. Объятия и нежность, в обычном смысле слова, здесь явно не подходили. Спокойнее всего Август становился, когда Габриэлла просто сидела рядом, чуть поодаль, и занималась своими делами; лишь однажды он, казалось, проявил интерес — когда Габриэлла в разговоре с Хеленой Крафт упомянула номер дома, 79. Но тогда она не придала этому особого значения и почти сразу дозвонилась до взволнованной Ханны Бальдер.
Ханна захотела немедленно получить сына обратно и объяснила — несколько странно, — что Габриэлле надо скорее достать пазл, лучше всего с военным кораблем «Васа», который наверняка находится у Франса где-нибудь на видном месте. Зато она не обвиняла бывшего мужа в том, что тот незаконно забрал ребенка, и не могла ответить, почему ее жених приезжал сюда и требовал его вернуть. Но, во всяком случае, складывалось впечатление, что Лассе Вестмана привела сюда не забота о ребенке.
Вообще, мальчик проливал кое-какой свет на имевшиеся у Габриэллы вопросы. Она поняла, почему Франс Бальдер проявлял в некоторых отношениях уклончивость и почему отказывался от сторожевой собаки. В течение утренних часов Габриэлла также договорилась, что сюда приедут психолог и врач, которые, если не окажется, что Август нуждается в экстренном лечении, отвезут его к матери.
Потом ей в голову пришла совершенно другая мысль. Она сообразила, что мотивом убийства необязательно было желание заставить Бальдера замолчать. Преступник с таким же успехом мог хотеть ограбить его — украсть не такую банальную вещь, как деньги, а его исследования. Чем Франс Бальдер занимался в последний год жизни, Габриэлла не знала. Возможно, это было известно только ему одному. Впрочем, приблизительно просчитать было нетрудно: скорее всего, он продолжал развивать свою AI-программу, которая, когда ее украли еще в первый раз, уже считалась революционной. Коллеги из «Солифона» изо всех сил старались получить к ней доступ, и, судя по тому, о чем однажды обмолвился Франс, он трясся над нею, как мать над младенцем. А следовательно, подумала Габриэлла, он, вероятно, спал с нею или, по крайней мере, держал ее возле кровати. Поэтому женщина встала, велела Петеру Блуму приглядывать за Августом и пошла на первый этаж, в спальню, где работали полицейские эксперты.
— Тут стоял компьютер? — спросила она.
Криминалисты покачали головами, а Габриэлла достала свой телефон и снова позвонила Хелене Крафт.
Довольно быстро установили, что Лассе Вестман исчез. Очевидно, просто сбежал, воспользовавшись общей суматохой, из-за чего исполняющий обязанности руководителя следственной группы Эрик Цеттерлунд ругался и кричал, особенно когда оказалось, что дома, на Торсгатан, Вестмана тоже нет.
Эрик Цеттерлунд даже взвешивал, не объявить ли Лассе в розыск, в результате чего его молодой коллега, Аксель Андерссон, спросил, следует ли считать Лассе Вестмана опасным. Возможно, Андерссон был не в силах отделить Вестмана от его ролей. Впрочем, оправданием ему могло послужить то, что ситуация становилась все более сумбурной.
Убийство совершенно очевидно являлось не результатом какой-нибудь обычной семейной разборки или перешедшей все границы пьянки; это было не преступление, совершенное в состоянии аффекта, а хорошо спланированное нападение на одного из ведущих шведских ученых. Ситуацию только усугубил звонок начальника полиции лена, Яна-Хенрика Рольфа, сказавшего, что убийство надо рассматривать как серьезный удар по интересам шведской промышленности. Эрик Цеттерлунд внезапно оказался в центре важного внутриполитического события, и хотя он не считался у себя в подразделении самым острым умом, но все-таки понял, что его нынешние действия будут иметь решающее значение для дальнейшего расследования.
Цеттерлунд, которому всего два дня назад исполнилось сорок один (и определенные последствия празднования по-прежнему давали о себе знать), никогда даже близко не стоял к ответственности за расследование подобного уровня. Такая задача выпала ему — пусть даже всего на несколько часов, — конечно, только потому, что ночью доступно не слишком много компетентных людей, и его начальник предпочел не будить господ из отдела по расследованию убийств Государственной уголовной полиции или кого-нибудь другого из более опытных следователей Стокгольмской полиции.
Находясь в эпицентре неразберихи, Эрик Цеттерлунд выкрикивал приказы с нарастающим ощущением неуверенности. Прежде всего, он пытался организовать эффективный опрос соседей. Ему хотелось быстро получить максимальное количество свидетельских показаний, хотя, на самом деле, он не слишком на это надеялся. Ночь, темнота. да еще и буря… соседи, наверное, мало что видели. С другой стороны, никогда не знаешь, что найдешь. Еще он допросил Микаэля Блумквиста — что, черт возьми, он здесь делал?
Присутствие одного из самых известных журналистов Швеции отнюдь не облегчало положение, и Эрик Цеттерлунд на несколько минут вообразил, будто Блумквист критически за ним наблюдает, чтобы написать разоблачительную статью. Но это наверняка были всего лишь его собственные страхи. Журналист явно сам был потрясен, в течение всего допроса вел себя исключительно вежливо и старался помочь. Тем не менее сообщить он мог не слишком много. Все произошло чересчур быстро, что, по мнению журналиста, уже само по себе являлось примечательным.
В том, как подозреваемый двигался, присутствовало что-то жестокое и действенное, и Блумквист не считал чересчур смелой догадкой, что мужчина служит или служил в армии, может быть, даже в элитном подразделении. Его манера поворачиваться и стрелять выглядела результатом долгих тренировок, и хотя на его черной, плотно облегающей шапке был прикреплен фонарик, разглядеть черты его лица Блумквист не сумел. Расстояние было слишком велико; к тому же в тот миг, когда человек обернулся, Микаэль бросился на землю. Ему просто повезло, что он остался в живых. Поэтому Блумквист мог описать только фигуру и одежду и справился с этим, в общем-то, весьма достойно. По словам журналиста, мужчина был, вероятно, не слишком молод, возможно, даже чуть за сорок. Хорошо тренирован, выше среднего роста, где-то между 185 и 195 сантиметрами, мощного телосложения, с узкой талией и широкими плечами, одет в ботинки и черную, похожую на военную одежду. Он нес рюкзак, и к правой ноге у него, вероятно, был пристегнут нож.
Блумквист полагал, что мужчина скрылся вдоль кромки воды, мимо соседних вилл, и это соответствовало показаниям Петера Блума и Дана Флинка. Увидеть мужчину полицейские, собственно, не успели. Но они слышали, как его шаги удалялись вдоль залива, и тщетно пытались его догнать — так они, во всяком случае, утверждали. Однако Эрик Цеттерлунд не был в этом полностью уверен. Он думал, что Блум и Флинк, скорее всего, перетрусили и просто стояли в темноте и дрожали, не в силах ни на что решиться. Во всяком случае, главная ошибка была совершена именно на этой стадии. Вместо того чтобы подключить полицию, определить все возможные выезды из района и попытаться организовать оцепление, делалось, похоже, вообще крайне мало. Правда, тогда Флинк и Блум еще не знали, что произошло убийство, а потом они почти сразу полностью переключились на маленького босого мальчика, выбежавшего из дома в истерическом состоянии, и сохранять холодную голову им наверняка было нелегко. Тем не менее время утекало, и несмотря на сдержанность, проявленную Блумквистом в рассказе, было нетрудно почувствовать, что и он настроен критически. Журналист дважды спрашивал полицейских, объявили ли они тревогу, и получал в ответ кивок.
Позже, когда Микаэль уловил разговор Флинка с диспетчерской службой, он понял, что кивок, вероятно, все же означал «нет» или, в лучшем случае, какое-то растерянное непонимание. Как бы то ни было, с тревогой вышла задержка, и даже когда ее объявили, все делалось некорректно — похоже, из-за слишком нечеткого донесения Флинка.
Эта недееспособность передалась на другие уровни, и Эрик Цеттерлунд безумно радовался тому, что обвинить в этом его не смогут. В этот момент он еще не подключился к расследованию. С другой стороны, сейчас он здесь и не имеет права ухудшить положение. Список его заслуг за последнее время нельзя было назвать блестящим, и он должен воспользоваться шансом и продемонстрировать свои способности — или, во всяком случае, не опозориться.
Цеттерлунд стоял на пороге гостиной, только что закончив беседовать с людьми из «Милтон секьюрити» о типе, который этой ночью, чуть пораньше, засветился на камерах наружного наблюдения. Этот мужчина вовсе не соответствовал описанию, данному предполагаемому убийце Микаэлем Блумквистом, а напротив, слегка напоминал худощавого наркомана со стажем, но, судя по всему, все-таки обладал высокой технологической компетентностью. В «Милтон секьюрити» полагали, что он хакнул охранную сигнализацию и вывел из строя все камеры и сенсоры, что по-всякому не делало историю менее неприятной. С одной стороны, профессиональное планирование. С другой — сама идея осуществить убийство, несмотря на полицейскую охрану и новейшую охранную сигнализацию. На какую же уверенность в себе это указывает?
Вообще-то, Эрик собирался спуститься на первый этаж к криминалистам. Однако он задержался наверху и просто озабоченно смотрел в пространство, пока его взгляд не остановился на сыне Бальдера, который хоть и являлся их ключевым свидетелем, но явно не мог говорить и ни слова не понимал из сказанного ими — иными словами, примерно чего-то подобного и следовало ожидать при такой неразберихе.
Понаблюдав за тем, как мальчик взялся за маленький кусочек огромного пазла, Эрик двинулся к изогнутой лестнице, ведущей на первый этаж. Но в следующее мгновение он застыл на месте. Ему вспомнилось первое впечатление от ребенка. Когда он только ступил в дом, почти ничего не зная о происшедшем, мальчик показался ему самым обычным. В нем не было ничего примечательного, подумал он, разве что возбужденный взгляд и напряженные плечи. Эрик, пожалуй, даже описал бы его как необыкновенно красивого парня с большими глазами и непослушными вьющимися волосами. Уже позже Цеттерлунд узнал, что мальчик — аутист и страдает тяжелой формой умственной отсталости. То есть он не сам это увидел, а ему об этом рассказали; значит, подумал он, убийца либо встречался с мальчиком раньше, либо точно знал, как обстоит дело. Иначе он едва ли оставил бы пацана в живых и стал бы рисковать тем, что свидетель опознает его на очной ставке, не так ли?… Хотя Эрик даже не дал себе времени додумать мысль до конца, она привела его в возбуждение, и он поспешно подошел к мальчику.
— Мы должны его немедленно допросить, — заявил он, сам того не желая, слишком громким и раздраженным голосом.
— Господи, будьте с ним немного поделикатнее, — сказал Микаэль Блумквист, случайно оказавшийся рядом.
— Не вмешивайтесь, — прошипел Эрик. — Он, возможно, знал преступника. Надо раздобыть альбом с фотографиями и показать ему. Надо каким-то образом…
Мальчик прервал его, разрушив пазл внезапным взмахом руки, и Цеттерлунду ничего не оставалось, как только пробормотать слова извинения и отправиться вниз, к криминалистам.
Когда полицейский скрылся на первом этаже, Микаэль остался стоять, наблюдая за мальчиком. Казалось, с ним вот-вот опять что-то произойдет, — возможно, новый припадок; а последнее, чего хотелось Блумквисту, это чтобы ребенок снова стал наносить себе увечья. Но тот застыл и принялся с бешеной скоростью крутить правой рукой по ковру. Потом резко остановился и поднял умоляющий взгляд, и хотя Микаэль на мгновение заинтересовался тем, что бы это могло означать, он оставил свою мысль, когда высокий полицейский, которого, как он уже запомнил, звали Петер Блум, уселся рядом с мальчиком и попытался опять увлечь того пазлом. Сам же Микаэль пошел на кухню, чтобы немного передохнуть. Он смертельно устал, и ему хотелось уехать домой. Но, по-видимому, сперва следовало посмотреть на несколько снимков с камеры наружного наблюдения. Когда ему их покажут, он не знал. Все затягивалось и казалось беспорядочным и неорганизованным, а Микаэлю отчаянно хотелось в постель.
Он уже успел дважды поговорить с Эрикой и проинформировать ее о случившемся, и хотя им пока было известно об убийстве крайне мало, оба сошлись на том, что Микаэлю следует написать об этом большую статью в следующий номер. Не только потому, что преступление само по себе казалось большой драмой, а жизнь Франса Бальдера представлялась достойной описания. Микаэль ведь оказался лично причастен к материалу, что повышало ценность его репортажа и давало ему преимущество перед конкурентами. Один только драматичный разговор этой ночью, заставивший его поехать сюда, придаст его статье неожиданный нерв.
Никому из них не требовалось особенно распространяться на тему ситуации с «Сернер» и кризиса в журнале. В их разговорах это просто подразумевалось, и Эрика уже спланировала, что пока Микаэль будет отсыпаться, подготовительной работой и сбором материала займется их вечный временный сотрудник Андрей Зандер. Она довольно решительно — как нечто среднее между заботливой мамой и авторитарным главным редактором — заявила, что не желает, чтобы ее знаменитый репортер вышел из строя еще до того, как работа даже не началась.
Микаэль с легкостью согласился. Андрей — амбициозный и симпатичный парень, а будет так приятно, проснувшись, сразу получить весь базовый материал, желательно со списками тех людей из окружения Бальдера, кого ему следует проинтервьюировать… И, чтобы попытаться просто ненадолго переключиться на что-нибудь другое, Микаэль задумался над проблемами Андрея с женщинами, в которые был посвящен во время нескольких вечерних посиделок в «Мельнице». Андрей молод, умен и привлекателен. Он должен бы быть находкой для кого угодно. Но из-за какой-то мягкости и уступчивости характера его постоянно бросали, а он воспринимал это тяжело. Андрей — неисправимый романтик, постоянно мечтающий о большой любви и о большой сенсации.
Микаэль уселся за кухонный стол Бальдера и посмотрел на темноту за окном. Перед ним на столе, возле спичечного коробка, экземпляра журнала «Нью сайентист» и блокнота с несколькими непонятными уравнениями, лежал красивый, но чуть угрожающий рисунок с изображением перехода. Рядом со светофором виднелся мужчина с мутными, прищуренными глазами и узкими губами. Мужчина был пойман на бегу, но тем не менее просматривались каждая морщина у него на лице и складка на куртке и брюках. Выглядел он не особенно приятно. На подбородке у него имелось родимое пятно в форме сердца.
Однако доминировал на рисунке светофор. Он горел выразительным, тревожным светом и был передан в соответствии с какой-то математической технологией. За ней почти угадывались геометрические линии. Вероятно, Франс Бальдер баловался рисованием; правда, Микаэля немного удивил не слишком традиционный сюжет.
С другой стороны, зачем такой личности, как Бальдер, рисовать закаты и корабли? Светофор наверняка не менее интересен, чем что-либо другое. Блумквиста покорило ощущение мгновенной фотографии. Даже если Франс долго изучал светофор, он едва ли мог попросить мужчину снова и снова проходить по улице. Возможно, парень является просто вымышленной добавкой, или же Бальдер обладал фотографическим взглядом в точности, как… Микаэль погрузился в мысли. Потом схватил телефон и в третий раз позвонил Эрике.
— Ты едешь домой? — спросила она.
— К сожалению, пока нет. Мне надо сперва тут кое-что посмотреть. Но мне бы хотелось попросить тебя об одной услуге.
— Для чего же еще я предназначена?
— Подойди, пожалуйста, к моему компьютеру и зарегистрируйся. Ты ведь знаешь мой пароль?
— Я знаю о тебе все.
— Ладно, ладно. Тогда зайди в мои документы и открой файл, который называется «Ящик Лисбет».
— Думаю, я догадываюсь, к чему идет дело.
— Неужели? Мне надо, чтобы ты написала в документе следующее…
— Погоди немного, мне еще надо его открыть. О’кей, теперь… подожди, тут уже кое-что есть.
— Наплюй на это. Я хочу, чтобы текст оказался над всем остальным, ты слушаешь?
— Слушаю.
— Пиши: «Лисбет, возможно, ты уже знаешь, что Франс Бальдер мертв, застрелен двумя выстрелами в голову. Не можешь ли ты попробовать узнать, зачем кому-то понадобилось его убивать?»
— Это всё?
— Это не так уж мало, учитывая, что мы давно не общались. Она наверняка сочтет наглостью, что я только задаю вопрос. Но думаю, ее помощь нам не повредит.
— Ты хочешь сказать, не повредит немного незаконных хакерских действий…
— Я этого не слышал. Надеюсь, скоро увидимся.
— Надеюсь.
Лисбет все-таки удалось снова уснуть, и теперь она пробудилась в половине восьмого утра, причем не в лучшей форме. Ее подташнивало, голова болела. Тем не менее чувствовала она себя лучше и, быстро одевшись, наскоро позавтракала — двумя разогретыми в микроволновке пирожками с мясом и большим стаканом кока-колы. Потом сунула в черную сумку тренировочный костюм и вышла на улицу. Буря улеглась, однако повсюду валялись мусор и газеты, которые разнесло по городу ветром.
От площади Мосебакке Саландер пошла вниз и дальше по Гётгатан, бормоча что-то про себя. Выглядела она озлобленно, и, по крайней мере, два человека испуганно отступили в сторону. Но Лисбет вовсе не была сердита — просто собранна и целеустремленна. Она не имела ни малейшего желания тренироваться. Ей просто хотелось не отступать от заведенного порядка и выгнать из организма яды. Поэтому Саландер продолжила путь к Хурнсгатан и перед самой «горбушкой» свернула направо, в боксерский клуб «Зеро», расположенный в подвале и казавшийся в это утро обшарпанным, как никогда.
Помещению не повредило бы, если бы по нему разок прошлись краской и вообще немного освежили. Здесь, похоже, ничего не делали с семидесятых годов — ни с интерьером, ни с афишами. На стенах по-прежнему висели Али и Джордж Форман. Все по-прежнему выглядело так, как на следующий день после легендарного матча в Киншасе[268], что вполне могло объясняться тем, что отвечавший за зал Обинце маленьким мальчиком наблюдал за боем на месте и потом носился под очищающим муссонным дождем с криком: «Ali Bomaye!»[269] Этот бег стал не только его лучшим воспоминанием, но и, как он говорил, последней точкой в «днях невинности».
Вскоре после этого ему с семьей пришлось бежать от террора Мобуту, и вся его жизнь переменилась; и, пожалуй, не было ничего удивительного в том, что ему хотелось сохранить это мгновение истории или в каком-то смысле продлить его в богом забытом боксерском зале в Стокгольме. Обинце по-прежнему постоянно говорил о том поединке. Вообще-то, он постоянно говорил о чем угодно.
Крупный, мощный и лысый, он был болтуном милостью Божьей и одним из немногих в зале относился к Лисбет доброжелательно, хотя, подобно многим другим, и считал ее более или менее сумасшедшей. Периодами она тренировалась исступленнее всех остальных и с дикой силой набрасывалась на боксерские груши, мешки и спарринг-партнеров. В ней присутствовала какая-то первобытная, яростная энергия, которую прежде Обинце почти не встречал, и однажды, еще хорошенько не узнав ее, он предложил ей начать участвовать в соревнованиях боксеров.
Услышанное в ответ фырканье навсегда отбило у него охоту повторять это предложение, и он так и не понимал, зачем Лисбет так истово тренируется; впрочем, ответа на этот вопрос ему и не требовалось. Истово тренироваться можно вообще без всякой причины. Это лучше, чем истово пить, лучше и многого другого. А может, она действительно не покривила душой, когда поздно вечером, с год назад, сказала ему, что хочет быть физически подготовленной, если вдруг опять попадет в переплет…
А то, что ей уже доводилось побывать в переплете, Обинце знал. Обнаружил в «Гугле». Он прочел о ней все, что имелось в Интернете, и прекрасно понимал, что ей хочется быть в форме на случай, если возникнет какая-нибудь новая зловещая тень из ее прошлого. Уж это-то он понимал лучше всего. Оба его родителя были убиты киллерами Мобуту.
Чего он не понимал, так это почему Лисбет периодически полностью забрасывала тренировки, при этом, похоже, вообще не двигалась и упорно питалась только паршивой едой. Такого рода резкие метания между крайностями оставались для него непостижимыми, но к моменту ее появления в это утро — как всегда, демонстративно одетой в черное и с пирсингом, — он не видел ее уже две недели.
— Привет, красавица! Где ты пропадала? — спросил Обинце.
— Занималась кое-чем жутко противозаконным.
— Могу себе представить. Отделала компанию байкеров или что-нибудь в этом роде?
Но Саландер даже не ответила на шутку. Просто мрачно двинулась в раздевалку, и тогда он, зная, что она это ненавидит, все-таки встал у нее на пути и посмотрел ей прямо в лицо.
— У тебя жутко красные глаза.
— Я вчера напилась, как собака. Подвинься!
— Тогда я не желаю тебя здесь видеть, тебе это известно.
— Skip the crap[270]. Я хочу, чтобы ты выбил из меня все дерьмо, — прошипела Лисбет.
Потом она пошла, переоделась и вернулась обратно в слишком больших боксерских шортах и белой майке с черным черепом на груди, и у него не оставалось иного выхода, как действительно вышибить из нее дерьмо.
Он прессовал ее до тех пор, пока ее трижды не вырвало в мусорную корзину, и изо всех сил ругал ее. Она с успехом отругивалась. А потом ушла, переоделась и покинула зал, даже не попрощавшись, и на Обинце, как это с ним часто случалось в такие минуты, нахлынуло ощущение пустоты. Возможно, он был даже немного в нее влюблен. Во всяком случае, неравнодушен — а как можно было оставаться равнодушным к девушке, боксирующей таким образом?
Последнее, что он видел, были ее икры, исчезавшие вверх по лестнице, и поэтому Обинце не имел представления о том, что, когда она вышла на Хурнсгатан, мир у нее перед глазами покачнулся. Лисбет, тяжело дыша, оперлась о стену дома. Немного постояв, она двинулась дальше, в сторону своей квартиры на Фискаргатан, и, добравшись до дома, выпила еще один большой стакан кока-колы, а также пол-литра сока. Затем рухнула в постель и минут десять-пятнадцать смотрела в потолок, думая то об одном, то о другом — о сингулярностях, горизонтах событий, о некоторых особых аспектах уравнения Шрёдингера, об Эде-Кастете и многом другом.
Только когда мир обрел прежние краски, Саландер снова встала и подошла к компьютеру. Как бы она внутренне ни сопротивлялась, ее постоянно тянуло туда с силой, не ослабевавшей с самого детства. В этот день Лисбет не была расположена к каким-нибудь более сложным эскападам. Она лишь вломилась в компьютер Микаэля Блумквиста — и в следующий миг остолбенела. Она просто отказывалась верить. Ведь они только что шутили по поводу Бальдера. А теперь Микаэль написал, что тот убит, застрелен двумя выстрелами в голову.
— Проклятье, — пробормотала Саландер и принялась просматривать в Интернете вечерние газеты.
Там об этом еще ничего не говорилось — впрямую. Впрочем, многого не требовалось, чтобы понять, что за сведениями о «шведском ученом, застреленном у себя дома в Сальтшёбадене», скрывался именно Бальдер. Полиция явно пока отмалчивалась, а журналисты не проявили себя особенно ловкими ищейками — вероятно, потому, что еще не поняли масштаба происшествия или не приложили достаточных усилий. Этой ночью, очевидно, произошли более важные события: буря и отключение электричества по всей стране, безумные задержки поездов и кое-какие новости в жизни знаменитостей, в которые Лисбет даже не попыталась вникнуть.
Об убийстве писали только, что оно произошло около трех часов ночи и что полиция опрашивает соседей в поисках свидетельских показаний и любых наблюдений, показавшихся необычными. Подозреваемого у полиции пока нет, но свидетели, судя по всему, заметили на участке незнакомых и подозрительных лиц. О них требуется более подробная информация. В конце статей сообщалось, что ближе к вечеру состоится пресс-конференция под руководством комиссара уголовной полиции Яна Бублански. Лисбет грустно улыбнулась. Ей доводилось иметь кое-какие дела с Бублански — или Бублой, как его иногда называли, — и она подумала, что, пока к его рабочей группе не подключат какого-нибудь кретина, расследование будет вестись довольно эффективно.
Затем она еще раз перечитала сообщение Блумквиста. Ему требовалась помощь, и Лисбет, не раздумывая, написала: «О’кей». Не только потому, что он ее об этом попросил. Она воспринимала это как личное дело. Скорбь, в традиционном смысле, была ей чужда. Но зато присутствовала злость, холодная тикающая ярость, и хотя она испытывала к Яну Бублански определенное уважение, на служителей правопорядка Лисбет просто так не полагалась. Она привыкла брать дело в свои руки, и у нее имелись всевозможные причины для того, чтобы узнать, почему Франса Бальдера убили. Ведь она не случайно разыскала его и приняла деятельное участие в его ситуации. Вполне возможно, что его враги были и ее врагами тоже.
Все началось со старого вопроса: не продолжает ли ее отец в каком-то смысле жить дальше? Александр Залаченко, Зала, не только убил ее мать и испортил ей детство. Он еще руководил криминальной структурой, торговал наркотиками и оружием, жил за счет использования и унижения женщин, а такое зло, согласно ее убеждению, бесследно не исчезает. Оно просто переходит в другие формы жизни, и еще с того дня, чуть более года назад, когда Лисбет проснулась на рассвете в отеле «Замок Эльмау» в Баварских Альпах, она проводила собственное расследование того, что произошло с этим наследством.
Однако оказалось, что его бывшие подельники в основном стали неудачниками, распутными бандитами, грязными сутенерами или мелкими гангстерами. Подлеца, равного по масштабу ее отцу, ни из кого не получилось, и Лисбет долго пребывала в убеждении, что их организация со смертью Залаченко выродилась и развалилась. Тем не менее она не сдавалась — и в конце концов наткнулась на кое-что, дававшее ее поискам совершенно неожиданное направление. Привели ее туда следы одного из молодых адептов Залы, некоего Зигфрида Грубера.
Грубер еще при жизни Залаченко был одним из наиболее умных членов группировки и, в отличие от остальных подельников, получил университетское образование по специальностям «компьютерные науки» и «экономика предприятия», что явно ввело его в более высокие круги. На сегодняшний день он упоминался в нескольких расследованиях тяжких преступлений против высокотехнологичных предприятий: кражи новых технологий, шантаж, мошенничество с использованием инсайдерской информации, хакерские атаки…
В нормальной ситуации Лисбет по такому следу дальше не шла. Не только потому, что дело, не считая замешанности Грубера, казалось, не имело отношения к прежней деятельности ее отца. Ведь ничто не могло озаботить ее меньше, чем кража нескольких инноваций у парочки богатых промышленных концернов. Но потом все изменилось.
В обнаруженном ею засекреченном отчете Центра правительственной связи в Челтнеме она наткнулась на несколько кодовых слов, ассоциировавшихся с той группировкой, к которой, похоже, принадлежал Грубер, и слова эти заставили ее содрогнуться, после чего она уже не могла бросить эту историю. Лисбет разузнала о группировке все, что сумела, и под конец — на неквалифицированно сделанном, полуоткрытом сайте хакеров — наткнулась на повторяющийся слух о том, что организация похитила AI-технологию Франса Бальдера и продала ее русско-американской игровой компании «TrueGames».
Из-за этих сведений Лисбет и появилась на лекции профессора в Королевском технологическом институте и препиралась с ним по поводу сингулярностей в глубине черных дыр — во всяком случае, это было частью причины.
Эйдетика — изучение людей с эйдетической, или так называемой фотографической, памятью.
Исследования показывают, что люди с эйдетической памятью легче других приходят в нервное и стрессовое состояние.
В большинстве своем люди с эйдетической памятью являются аутистами, но не все. Существует также связь между фотографической памятью и синестезией — состоянием, когда два или более органа чувств взаимосвязаны — например, когда цифры видятся в цвете, и каждая последовательность чисел образует в мыслях картину.
Ян Бублански с нетерпением ждал выходного дня и долгого разговора с раввином Гольдманом из прихода Сёдер по поводу некоторых мучивших его в последнее время вопросов относительно существования Бога.
Не то чтобы он превращался в атеиста. Но само представление о Боге становилось для него все более проблематичным, и ему хотелось поговорить об этом, об охватившем его в последнее время ощущении бессмысленности, а возможно, и о мечтах уйти с работы.
Конечно, Ян Бублански считал себя хорошим специалистом по расследованию убийств. Процент раскрываемости был у него в целом великолепным, и временами работа его по-прежнему стимулировала. Но он не был уверен в том, что ему хочется продолжать расследовать убийства. Возможно, ему следовало переквалифицироваться, пока еще есть время. Бублански мечтал преподавать, выращивать молодых людей и учить их вере в себя — наверное, потому что сам часто погружался в глубочайшее неверие в собственные силы. Однако он не знал, какой бы в таком случае это мог быть предмет. Ян Бублански так и не приобрел специальности в какой-либо области, помимо той, что выпала на его долю: внезапная трагическая смерть и патологические человеческие извращения, а это преподавать ему точно не хотелось.
Было десять минут девятого утра, и он, стоя перед зеркалом в ванной, примерял свою кипу, к сожалению, уже далеко не новую. Когда-то она имела ярко-голубой цвет и считалась слегка экстравагантной; теперь же выглядела поблекшей и поношенной, как маленький символический образ его собственного развития, подумал он, поскольку явно был недоволен своей внешностью в целом.
Ян чувствовал себя отяжелевшим, изнуренным и лысым. Он рассеянно взял роман Зингера[271] «Люблинский штукарь», который настолько страстно любил, что еще несколько лет назад положил возле унитаза на случай, если ему захочется почитать, когда возникнут проблемы с желудком. Но сейчас углубиться в чтение ему не удалось. Зазвонил телефон, и жизнь не стала казаться лучше, когда Бублански понял, что это главный прокурор Рикард Экстрём. Его звонок означал не просто работу, а скорее всего работу, имеющую важное политическое и медийное значение. Иначе Экстрём увернулся бы, как змея.
— Привет, Рикард, рад тебя слышать, — сказал Бублански. — Но я, к сожалению, занят.
— Что… нет-нет, только не для этого, Ян. Это ты просто не можешь пропустить. Я слышал, что у тебя сегодня выходной…
— Действительно, но я собираюсь… — Ему не хотелось говорить «в синагогу», его еврейство не слишком одобряли на работе. — …К врачу, — добавил он.
— Ты заболел?
— Не совсем.
— Что ты имеешь в виду? На грани?
— Что-то в этом роде.
— Ну, тогда никаких проблем. Ведь мы все на грани заболевания. Дело важное, Ян. Мне даже звонила министр промышленности Лиса Грин, и она уже в курсе, что расследованием займешься ты.
— Мне крайне трудно поверить, что Лиса Грин знает, кто я такой.
— Ну, возможно, не по имени… да она, в общем-то, и не имеет права вмешиваться. Но мы все сходимся на том, что нам необходим лучший специалист.
— Лесть на меня больше не действует, Рикард. Что там за дело? — спросил Бубла, сразу же пожалев об этом.
Сам вопрос уже говорит о полусогласии, и было заметно, что Рикард Экстрём воспринял его как маленькую победу.
— Сегодня ночью в своем доме в Сальтшёбадене был убит профессор Франс Бальдер.
— А кто это?
— Один из наших самых известных ученых международного уровня. Он ведущий специалист в мире в области AI-технологий.
— В области чего?
— Он занимался нейронными сетями, цифровыми квантовыми процессами и тому подобным.
— По-прежнему ничего не понимаю.
— Иными словами, он пытался заставить компьютеры думать… ну, просто-напросто подражать человеческому мозгу.
«Подражать человеческому мозгу»? Яна Бублански заинтересовало, как отнесется к этому раввин Гольдман.
— Полагают, что он уже подвергался промышленному шпионажу, — продолжал Рикард Экстрём. — Отсюда интерес Министерства промышленности. Ты наверняка знаешь, как торжественно Лиса Грин говорила о защите шведских исследований и инновационных технологий.
— Да, пожалуй.
— К тому же ему явно угрожали. У Бальдера имелась полицейская охрана.
— Ты хочешь сказать, что его убили, невзирая на это?
— Возможно, охрана была не из лучших — его охраняли Флинк и Блум из обычной полиции.
— Казановы?
— Да, причем их бросили туда посреди ночи, во время бури и всеобщего хаоса. В их защиту, правда, можно сказать, что им пришлось нелегко. Там была неразбериха. Франса Бальдера застрелили в голову, пока парням пришлось разбираться с каким-то алкашом, откуда ни возьмись появившимся у ворот. Ну, сам понимаешь, убийца воспользовался шансом, когда их внимание ненадолго отвлекли.
— Звучит неважно.
— Да, работа кажется очень профессиональной, и в довершение всего им, похоже удалось хакнуть охранную сигнализацию.
— Значит, их было несколько?
— Мы думаем, да. Кроме того…
— Да?
— Есть кое-какие щекотливые детали.
— Которые понравятся СМИ?
— Которые безумно понравятся СМИ, — продолжил Экстрём. — Оказалось, например, что алкашом, появившимся у ворот, был ни больше ни меньше как Лассе Вестман.
— Артист?
— Именно. И это крайне неприятно.
— Потому что попадет на первые страницы газет?
— Отчасти, разумеется, да, но еще и потому, что мы рискуем заполучить массу скользких бракоразводных проблем. Лассе Вестман утверждал, что явился туда, чтобы забрать домой восьмилетнего пасынка, которого Франс Бальдер держал у себя, мальчика… Подожди минутку… я должен посмотреть, чтобы сказать правильно… мальчика, которому Бальдер, правда, приходится биологическим отцом, но за которым он, согласно постановлению об опеке, не способен ухаживать.
— Почему же профессор, который может заставлять компьютеры походить на людей, вдруг оказался не способен ухаживать за собственным ребенком?
— Потому что ему раньше катастрофически не хватало чувства ответственности, и вместо того, чтобы смотреть за сыном, он работал и, если я правильно понял, был вообще безнадежно плохим отцом. История в любом случае деликатная. Маленький мальчик, который, следовательно, не должен был находиться у Бальдера, по всей видимости, стал свидетелем убийства.
— Господи! И что он говорит?
— Ничего.
— Он в тяжелом шоке?
— Наверняка, но он вообще не разговаривает. Он немой и страдает тяжелой формой умственной отсталости. Поэтому нам от него никакой пользы не будет.
— Значит, предстоит долгое расследование.
— Если только не окажется, что у Лассе Вестмана имелась причина для появления как раз в тот момент, когда убийца проник на первый этаж и застрелил Бальдера. Вероятно, очень важно, чтобы ты побыстрее допросил Вестмана.
— При условии, что я возьму расследование на себя.
— Возьмешь.
— Ты уверен?
— Я бы сказал, что у тебя нет выбора. Кроме того, самое лучшее я припас под конец.
— И что же это?
— Микаэль Блумквист.
— А с ним что?
— Он по какой-то причине тоже там находился. Полагаю, что Франс Бальдер обратился к нему, чтобы что-то поведать.
— Посреди ночи?
— Очевидно.
— И потом его застрелили?
— Перед самым приходом Блумквиста, и тот, похоже, даже мельком видел убийцу.
Ян Бублански засмеялся. Такая реакция была неправильной со всех мыслимых точек зрения, и он не мог ее объяснить даже самому себе. Возможно, он отреагировал так от нервного напряжения или же от ощущения, что все в жизни повторяется.
— Ты что? — спросил Рикард Экстрём.
— Просто у меня небольшой кашель. Значит, теперь вы боитесь, что вам на голову свалится частный детектив, который выставит вас всех не в лучшем свете…
— Хм, пожалуй. В любом случае мы предполагаем, что «Миллениум» уже готовит материал, и я в данный момент пытаюсь изыскать законную возможность остановить их или, по крайней мере, поставить в определенные рамки. Не исключено, что это дело можно считать касающимся безопасности государства.
— Значит, нам на голову сядет еще и СЭПО?
— Без комментариев, — ответил Экстрём.
«Пошел к черту», — подумал Бублански.
— Этим делом занимаются Рагнар Улофссон и другие из отдела Охраны промышленности? — спросил он.
— Как я уже сказал, без комментариев. Когда ты можешь приступить?
«Пошел к черту еще раз», — подумал Бублански.
— Я приступлю только при определенных условиях, — сказал он. — Я хочу, чтобы со мною работала моя обычная команда: Соня Мудиг, Курт Свенссон, Йеркер Хольмберг и Аманда Флуд.
— Конечно, хорошо, но тебе придадут еще Ханса Фасте.
— Ни за что! Только через мой труп!
— Сорри, Ян, это не обсуждается. Радуйся, что тебе разрешают выбрать всех остальных.
— Тебе известно, что ты безнадежен?
— Мне доводилось это слышать.
— Значит, Фасте будет нашим маленьким агентом СЭПО?
— Отнюдь, но я считаю, что всем рабочим группам полезно иметь кого-то, кто мыслит по-другому.
— Значит, когда мы, остальные, избавились от всех предрассудков и предвзятых мнений, нам навязывают человека, который потянет нас обратно?
— Не говори глупостей.
— Ханс Фасте — идиот.
— Нет, Ян, он вовсе не идиот, а скорее…
— Кто же?
— Консерватор. Человек, который не позволяет себе поддаваться последним феминистским веяниям.
— И даже первым веяниям… Он, возможно, только сейчас признал за женщинами право голоса.
— Возьми себя в руки, Ян. Ханс Фасте является в высшей степени надежным и лояльным следователем, и я больше не хочу это обсуждать. У тебя есть еще какие-нибудь требования?
«Чтобы ты куда-нибудь провалился», — подумал Бублански.
— Я хочу сходить к врачу, и чтобы пока расследованием руководила Соня Мудиг, — сказал он.
— Разве это разумно?
— Чертовски разумно, — прошипел он.
— Ладно, ладно, я прослежу за тем, чтобы Эрик Цеттерлунд передал ей дела, — ответил Рикард Экстрём, скорчив гримасу.
Прокурор был совсем не уверен, что сам согласился бы взяться за это расследование.
Алона Касалес редко работала по ночам. В течение нескольких лет ей удавалось уклоняться от этого, не без оснований ссылаясь на ревматизм, который периодически вынуждал ее принимать сильнодействующие таблетки «Кортизона». От них ее лицо приобретало лунообразную форму, давление подскакивало вверх, и ей требовались нормальный сон и правильный жизненный распорядок. Тем не менее сейчас она находилась на рабочем месте. Было десять минут четвертого ночи. Алона под небольшим дождем проехала на машине от дома, из городка Лорел в Мэриленде, по шоссе 175-Ист и миновала указатель «АНБ, следующий поворот направо, только для сотрудников».
После заграждений и электрифицированного ограждения она направилась в сторону черного, напоминающего куб главного здания Форт-Мида и припарковалась на большой беспорядочной стоянке справа от голубого, похожего на мяч для гольфа обтекателя, кишащего параболическими антеннами, и, пройдя через турникеты, поднялась на свое рабочее место на двенадцатом этаже. Особой активности там не наблюдалось, однако общая атмосфера была накалена. Алона довольно быстро сообразила, что ощущение повышенной серьезности распространяется по всему помещению от Эда-Кастета и его молодых хакеров, и, несмотря на близкое знакомство с Эдом, подходить к нему здороваться она не стала.
Вид у Нидхэма был совершенно безумный; в данный момент он стоял, отчитывая молодого мужчину, лицо которого излучало леденящий бледноватый свет — вообще странный парень, подумала Алона, как, впрочем, и вся компания юных гениев хакерского дела, собранная Эдом. Парень был молодой, анемичный, с прической точно прямо из ада. Кроме того, он странно сутулился — ему словно сводило судорогой плечи. Он периодически вздрагивал, возможно, всерьез пугаясь, а когда Эд поддал ногой по ножке стула, стало еще хуже. Парень, похоже, ожидал оплеухи, затрещины. Но тут произошло нечто неожиданное. Эд-Кастет успокоился и потрепал парня по волосам, как любящий отец, что было ему не свойственно. Нидхэм не слишком-то любил нежности и пустую болтовню. Он был ковбоем и никогда не решился бы проделать нечто столь подозрительное, как обнимать мужчину. Но, возможно, Эд пребывал в таком отчаянии, что даже решился проявить немного человечности. Брюки у него были расстегнуты, рубашка закапана кофе или кока-колой, лицо нездорово налилось кровью, а голос стал настолько хриплым и грубым, как будто он слишком много кричал, и Алоне подумалось, что никому в его возрасте и при его тучности не следует себя так изматывать.
Хотя прошло лишь около полутора суток, казалось, будто Эд и его парни прожили здесь неделю. Повсюду валялись стаканчики из-под кофе, остатки еды быстрого приготовления, заношенные бейсболки и худи, а от тел исходил кисловатый запах пота и напряжения. Компания совершенно очевидно переворачивала весь мир вверх дном в попытке отследить того хакера, и Алона в конце концов крикнула им с наигранным задором:
— Навалитесь посильней, ребята!
— Если б ты только знала…
— Ладно, ладно. Главное, засадите этого мерзавца!
Алона слегка кривила душой. Втайне она считала вторжение немного забавным. У них многие, похоже, считают, что могут делать все, что угодно, будто имеют карт-бланш, и им, пожалуй, даже полезно понять, что другая сторона способна нанести ответный удар. «Тот, кто наблюдает за народом, в конце концов сам оказывается под наблюдением народа», — так написал хакер, и Алона находила это довольно забавным, хотя, разумеется, не соответствующим действительности.
Здесь, во «Дворце головоломок»[272], господствовали над всем, и их недостаточность проявлялась только тогда, когда они пытались разобраться в чем-нибудь действительно серьезном, как она сейчас. Ее разбудил телефонный звонок Катрин Хопкинс, которая сообщила, что шведский профессор убит у себя дома, под Стокгольмом, и хотя для АНБ это дело особой важности не представляло — по крайней мере, пока, — для Алоны оно кое-что означало.
Убийство показывало, что она правильно истолковала сигналы, и теперь ей надо было посмотреть, не сможет ли она продвинуться еще на шаг. Поэтому она зашла в свой компьютер и открыла файл с общей картиной организации, во главе которой стоял неуловимый мистический Танос, но где имелось еще несколько установленных имен, таких как Иван Грибанов, депутат русской Думы, и немец Грубер — человек с отличным образованием, в прошлом подонок из большой и разветвленной сети, торговавшей людьми.
Вообще-то, она не понимала, почему у них этому делу отводилось столь скромное место и почему шефы все время отсылали ее к другим, более рядовым организациям по борьбе с преступностью. Ей же казалось вполне правдоподобным, что данная группировка может пользоваться государственной защитой или иметь связи с русской разведкой и что в целом это можно рассматривать как часть торговой войны между Востоком и Западом. Несмотря на небольшой объем материала и почти полное отсутствие однозначных доказательств, все же налицо были явные признаки того, что западная технология похищается и попадает в руки к русским.
Правда, составить общую картину действительно трудно, и не всегда даже удается установить, совершено ли преступление — или же просто в другом месте, по случайному стечению обстоятельств разработали аналогичную технологию. Кража в промышленности стала теперь понятием в высшей степени растяжимым. Там все время воруют и заимствуют — иногда в качестве части креативного обмена, иногда в силу того, что посягательству придается юридическая легитимность.
Крупные предприятия регулярно, с помощью грозных адвокатов, до смерти запугивают небольшие компании, и никто не видит ничего странного в том, что отдельные изобретатели оказываются более или менее бесправными. Кроме того, промышленный шпионаж и хакерские атаки часто рассматриваются как чуть ли не обычный анализ окружающего мира, и трудно утверждать, что здесь, во «Дворце головоломок», способствуют какому-нибудь подъему морали в данной сфере.
С другой стороны… От убийств нельзя отмахиваться с такой же легкостью, и Алона прямо-таки торжественно решила перевернуть все до единого фрагменты пазла, чтобы попытаться пробить в группировке брешь. Но далеко не продвинулась. Она успела, по сути дела, только вытянуть руки и помассировать затылок, когда услышала позади себя шаги и пыхтение.
Это оказался Эд, и вид у него был весьма странный, совершенно перекошенный. Вероятно, у него спина тоже надломилась. Стоило Алоне взглянуть на него, как ее собственной шее сразу стало лучше.
— Эд, чем я обязана такой чести?
— Похоже, у нас появилась общая проблема.
— Присаживайся, старичок. Тебе надо посидеть.
— Или чтобы меня растянули на дыбе. Знаешь, на мой ограниченный взгляд…
— Не принижай себя, Эд.
— Ни черта я себя не принижаю. Но, как тебе известно, меня не волнует, высокий у кого-то чин или нет, или кто там что считает. Я концентрируюсь на своем. Я защищаю наши системы, и единственное, что меня действительно впечатляет, это профессионализм.
— Ты завербовал бы самого дьявола, будь он талантливым компьютерщиком.
— Во всяком случае, я испытываю уважение к любому врагу, если он достаточно компетентен. Ты меня понимаешь?
— Понимаю.
— Я начинаю думать, что мы с ним похожи и лишь по чистой случайности находимся по разные стороны. Как ты наверняка слыхала, RAT — шпионская программа — проникла в наш сервер и дальше, во внутреннюю сеть; а эта программа, Алона…
— Да?
— Прямо чистая музыка. Так компактно и элегантно написана…
— Ты встретил достойного противника.
— Несомненно, и то же относится к сидящим там моим парням. Они изображают возмущение и патриотизм, или черт знает что еще. А на самом деле им больше всего хочется встретиться с этим хакером и выразить ему свое восхищение, и какое-то время я тоже пытался думать: «Ладно, хорошо, переживем! Ущерб, пожалуй, не так уж велик. Просто одному хакеру-гению захотелось блеснуть, и, возможно, это даже пойдет на пользу». Гоняясь за этим персонажем, мы уже узнали массу всего о собственной уязвимости. Но потом…
— Да?
— Потом я начал задумываться, а не обманули ли меня, не является ли вся эта демонстрация с моим почтовым сервером просто дымовой завесой, прикрытием для чего-то другого.
— Для чего же?
— Для того, чтобы кое-что узнать.
— У меня просыпается любопытство.
— Ему стоит проснуться. Нам удалось установить, что именно искал хакер, и речь, по большому счету, идет об одном и том же — о группировке, которой занималась ты, Алона. Не называют ли они себя «Пауками»?
— Даже «Обществом Пауков». Но, пожалуй, в основном в шутку.
— Хакер искал информацию об этой компашке и их сотрудничестве с «Солифоном», и тогда я подумал, что он, возможно, сам принадлежит к группировке и хотел узнать, что нам про них известно.
— Звучит вполне правдоподобно. Они явно умелые хакеры.
— Но потом я снова засомневался.
— Почему?
— Потому что выглядит так, будто хакер еще хотел нам что-то показать. Знаешь, ему удалось создать себе статус суперпользователя, и поэтому он смог читать документы, с которыми, возможно, не знакомилась даже ты, — документы с высокой степенью секретности. Правда, файл, который он скопировал и скачал, настолько трудно зашифрован, что ни у него, ни у нас нет шансов его прочесть, если только написавший его гад не выдаст нам личные ключи, но тем не менее…
— Что?
— Хакер через нашу собственную систему обнаружил, что мы тоже сотрудничаем с «Солифоном» точно таким же образом, как «Пауки». Ты об этом знала?
— Нет, черт возьми, нет…
— Я так и предполагал. Но, похоже, дело обстоит так, что у нас тоже имеются люди в группе Экервальда. «Солифон» оказывает «Паукам» и нам одни и те же услуги. Эта компания является частью нашего промышленного шпионажа, и наверняка именно поэтому твое задание так задвигáли. Они боятся, что твое расследование забрызгает дерьмом и нас.
— Проклятые идиоты.
— Тут я, наверное, с тобой согласен, и, пожалуй, вполне вероятно, что тебя теперь вообще отстранят от этой работы.
— Тогда я им такое устрою, что мало не покажется.
— Успокойся, успокойся, существует другой выход, поэтому-то, в частности, я и дотащил свое несчастное тело аж до твоего стола. Ты сможешь вместо этого начать работать на меня.
— Что ты имеешь в виду?
— Этот проклятый хакер наверняка знает о «Пауках», и если нам удастся вычислить его, то, пожалуй, мы оба совершим прорыв, и тогда у тебя появится шанс говорить любую правду.
— Понимаю, к чему ты клонишь…
— Значит, да?
— И да, и нет, — ответила Алона. — Я собираюсь по-прежнему концентрироваться на том, чтобы узнать, кто застрелил Франса Бальдера.
— Но ты будешь делиться со мной информацией?
— О’кей.
— Хорошо.
— Но послушай, — продолжила она, — если хакер настолько ловок, неужели ему не хватило ума замести за собой следы?
— Тут ты можешь не волноваться. Неважно, насколько хитроумно он действовал. Мы в любом случае намерены найти его и содрать с него шкуру живьем.
— Куда же подевалось все твое уважение к противнику?
— Оно на месте, подруга. Но мы его все равно отделаем и засадим в тюрягу, пожизненно. Ни одному гаду не позволено взламывать мою систему.
Микаэлю Блумквисту не удалось особенно долго проспать и на этот раз. События ночи не отпускали его, и в четверть двенадцатого утра он сел в постели и сдался.
Он отправился на кухню, приготовил два бутерброда с ветчиной прошутто и сыром «Чеддер» и наполнил тарелку йогуртом с мюсли. Но есть не хотелось, и вместо еды Микаэль сделал ставку на кофе, воду и таблетки от головной боли. Он выпил пять или шесть стаканов минеральной воды, принял две таблетки «Альведона», достал тетрадку с гранитолевой обложкой и попробовал суммировать произошедшее. Однако особенно далеко продвинуться ему не удалось. Разразился форменный ад. Начали трезвонить телефоны, и Микаэль довольно быстро сообразил, что случилось.
Новость произвела эффект разорвавшейся бомбы, а состояла она в том, что «знаменитый журналист Микаэль Блумквист и артист Лассе Вестман» находились в центре «мистической» драмы с убийством; мистической потому, что никто, похоже, не мог вычислить, каким образом во время убийства шведского профессора двумя выстрелами в голову на месте преступления из всех людей оказались именно Вестман и Блумквист, вместе или по отдельности. В вопросах содержались некие намеки — наверняка потому, что Микаэль не скрывал, что поехал туда, невзирая на поздний час, поскольку думал, что Бальдер способен рассказать нечто важное.
— Я был там по долгу профессии, — говорил он.
Ему приходилось излишне много оправдываться. Но он чувствовал в вопросах обвинение и хотел дать объяснения, хотя это и могло спровоцировать других репортеров начать копаться в том же материале. На остальные вопросы он отвечал: «Без комментариев», — правда, эта реплика тоже не казалась ему идеальной. Но плюсом этих слов, по крайней мере, являлось то, что они звучали прямо и четко. Затем Микаэль выключил мобильный телефон, снова облачился в старую шубу отца и отправился в город, по направлению к Гётгатан.
Бурная деятельность в редакции напомнила ему о прежних днях. Повсюду, буквально в каждом углу, сидели коллеги и сосредоточенно работали. Эрика наверняка произнесла кое-какие подстрекательские речи, и все явно прониклись важностью момента. Дело было не только в том, что до дэдлайна оставалось десять дней. Над ними витала угроза со стороны Левина и «Сернер», и вся компания, казалось, настроилась на борьбу. Тем не менее при виде его все, естественно, встрепенулись и захотели услышать о Бальдере, о ночных событиях и о его реакции на выпады норвежцев. Однако Микаэль не намеревался отставать от остальных.
— Потом, попозже, — отговорился он и подошел к Зандеру.
Андрею было двадцать шесть лет, и он являлся самым молодым членом коллектива. Он проходил в журнале практику и осел у них, иногда, как сейчас, замещая постоянного сотрудника, иногда работая внештатно. Микаэля мучило то, что они не могут взять его на постоянную должность, особенно после того, как взяли Эмиля Грандена и Софи Мелкер. На самом деле он предпочел бы видеть в штате Андрея. Но тот пока не считался именем и, возможно, по-прежнему писал недостаточно хорошо.
К тому же он был замечательным командным игроком, что было хорошо для журнала, но не всегда хорошо для него самого — в такой меркантильной отрасли. Парню явно недоставало тщеславия, хотя у него имелись для этого все основания. Он выглядел, как молодой Антонио Бандерас, и схватывал все быстрее большинства. Ему хотелось просто участвовать и создавать хорошую журналистику, а еще он любил «Миллениум», и Микаэль внезапно ощутил, что любит тех, кто любит «Миллениум». В один прекрасный день он сделает для Зандера что-нибудь потрясающее.
— Привет, Андрей, — поздоровался он. — Как дела?
— Ничего. Вкалываю.
— Другого я и не ожидал. Что тебе удалось раздобыть?
— Довольно многое. Все лежит у тебя на столе, и еще я написал резюме. Но можно дать тебе совет?
— Хороший совет — это как раз то, что мне надо.
— Тогда беги прямиком на Цинкенсвэг и пообщайся с Фарах Шариф.
— С кем?
— С одним очень красивым профессором компьютерных наук, которая там живет и взяла на сегодня выходной.
— Ты хочешь сказать, что в данный момент мне больше всего требуется очаровательная и умная женщина?
— Не совсем. Но профессор Шариф только что звонила, поскольку поняла, что Франс Бальдер хотел тебе что-то рассказать. Она думает, что знает, о чем могла идти речь, и очень хочет с тобой поговорить. Возможно, чтобы просто выполнить его собственную волю. Мне это кажется идеальным стартом.
— Ты собрал о ней сведения?
— Естественно, и, конечно, мы не можем исключить того, что у нее имеется собственный интерес. Но она хорошо знала Бальдера. Они вместе учились и написали в соавторстве несколько научных статей. Имеется также пара-тройка снимков, где они вместе в разных компаниях. Ее имя очень весомо в своей сфере.
— Ладно, я пошел. Ты сообщишь ей, что я уже иду?
— Хорошо, — сказал Андрей и дал Микаэлю точный адрес.
Получилось точно как накануне. Микаэль покинул редакцию, едва успев туда прийти; по пути к Хурнсгатан он на ходу читал собранный материал. Раза два или три Блумквист натыкался на людей, но был настолько сконцентрирован, что толком не извинился, и поэтому его самого удивило, что он не пошел прямо к Фарах Шариф, а задержался в кафе-баре «Мельквист» и стоя выпил два двойных эспрессо. Не только чтобы выгнать из тела усталость. Он думал, что кофеиновый шок поможет от головной боли. Правда, потом засомневался в правильности такого лекарства. Выходя из кафе, Микаэль чувствовал себя хуже, чем когда вошел, — и не из-за эспрессо. Всему виной были дебилы, которые прочли о ночной драме и выкрикивали разные идиотские реплики. Говорят, молодежь больше всего мечтает об известности. Ему бы следовало объяснить им, что стремиться к ней не стоит. Ты просто звереешь от нее, особенно если не выспался и повидал такое, что человеку вообще лучше не видеть.
Блумквист продолжил путь по Хурнсгатан, мимо «Макдоналдса» и продовольственного магазина, перешел наискосок Рингвэген, бросив взгляд направо, и замер так, будто увидел нечто важное. Что же здесь могло быть важного? Ничего! Просто безнадежно аварийный перекресток с большим количеством выхлопных газов. Но потом он понял.
Светофор! Именно этот светофор нарисовал с математической точностью Франс Бальдер, и Микаэль во второй раз удивился сюжету. Даже в качестве пешеходного перехода это место ничего особенного собой не представляло — разметка затертая и непритязательная. С другой стороны, может, в этом и заключался смысл…
Сюжет тут ни при чем; главное — что человек в нем видит. Художественное произведение существует в глазах наблюдателя, да и никакого отношения к делу это не имеет. Разве что рассказывает о том, что Франс Бальдер здесь когда-то был — возможно, сидел где-то на стуле, наблюдая за светофором…
Микаэль пошел дальше, мимо стадиона «Цинкендамм», и свернул направо на Цинкенсвэг.
Все утренние часы инспектор уголовной полиции Соня Мудиг провела за интенсивной работой. Сейчас она сидела у себя в кабинете и ненадолго отвлеклась, бросив взгляд на стоявшую на письменном столе фотографию в рамочке. На снимке был ее шестилетний сын Аксель, бурно радовавшийся на футбольном стадионе забитому голу. Соня воспитывала сына одна, и для создания нормальной жизни ей периодически приходилось изрядно крутиться. Она холодно прикинула, что в ближайшее время тоже придется как-то выкручиваться. В дверь постучали. Это, наконец, явился Бублански, а значит, она сможет передать ему ответственность за расследование. Правда, по виду Бублы не казалось, что ему хочется за что-либо отвечать.
Он был, против обыкновения, хорошо одет — в пиджаке, свежевыглаженной голубой рубашке и при галстуке; волосы были зачесаны на лысину, мечтательный взгляд где-то блуждал. Похоже, он думал о чем угодно, кроме расследований убийств.
— Что сказал врач? — поинтересовалась Соня.
— Врач сказал, что важно не то, верим ли мы в Бога. Бог не мелочен. Важно, чтобы мы понимали, что жизнь сложна и богата. Надо ценить ее, а еще пытаться сделать мир лучше. Тот, кто найдет баланс между тем и другим, приблизится к Богу.
— Значит, на самом деле ты был у своего раввина?
— Верно.
— Ладно, Ян. Не знаю, что могу предпринять в отношении того, чтобы ценить жизнь. Разве что угостить тебя кусочком швейцарского апельсинового шоколада, который у меня случайно оказался в столе. Но если мы поймаем парня, застрелившего Франса Бальдера, то определенно сделаем мир немного лучше.
— Швейцарский апельсиновый шоколад и раскрытое убийство кажутся мне хорошим началом.
Соня достала шоколад, отломала кусочек и дала Бублански, который принялся жевать его с некоторым благоговением.
— Изысканно, — произнес он.
— Конечно.
— Представляешь, если бы жизнь иногда могла быть такой, — сказал он, указывая на фотографию ликующего Акселя у нее на столе.
— Что ты имеешь в виду?
— Если бы счастье давало себя знать с такой же силой, как боль, — продолжил он.
— Да, вот именно.
— Как обстоят дела с сыном Бальдера? — спросил Бублански. — Его ведь зовут Августом?
— Трудно сказать, — ответила Соня. — Он сейчас у матери. Его обследовал психолог.
— А что у нас уже есть?
— К сожалению, пока немногое. Мы установили тип оружия. Пистолет «Ремингтон 1911 R1 Кэрри», вероятно, довольно недавно купленный. Мы будем продолжать проверку, но я почти уверена в том, что нам не удастся его отследить. У нас есть снимки с камер наблюдения, мы их анализируем, но, как ни вертим, лица мужчины не видим и не находим никаких отличительных признаков, никаких родимых пятен, ничего, кроме наручных часов, которые отрывочно просматриваются и выглядят дорогими. Одежда у парня черная. Бейсболка серая, без надписей. Йеркер говорит, что он двигается, как заправский наркоман. На одном из снимков он держит маленький черный ящик — вероятно, какой-то компьютер или GSM-подстанцию. По всей видимости, с его помощью он хакнул охранную сигнализацию.
— Это я уже слышал. А как можно хакнуть сигнализацию?
— Йеркер в этом тоже разбирался; это нелегко, особенно сигнализацию такого уровня, но возможно. Система была подключена к Сети и мобильной системе и постоянно посылала информацию в офис «Милтон секьюрити», расположенный возле Шлюза. Вполне возможно, что парень при помощи своего ящика записал какую-то частоту сигнализации и сумел хакнуть ее таким образом. Или же столкнулся с Бальдером на какой-нибудь прогулке и электронным образом похитил информацию с NFC профессора.
— С чего?
— С Near Field Communication[273], функции в мобильном телефоне Франса Бальдера, при помощи которой тот включал сигнализацию.
— Раньше, когда воры пользовались «фомкой», было проще, — заметил Бублански. — Никаких машин в окрестностях?
— Метрах в ста у обочины стоял припаркованный черный автомобиль, который периодически заводил мотор, но видела машину только пожилая дама по имени Биргитта Руус, а она не имеет представления, что это была за марка. Говорит, возможно, «Вольво». Или такая, как у ее сына. А у сына «БМВ».
— Тоскливо.
— Да, на поисковом фронте все выглядит довольно мрачно, — продолжила Соня Мудиг. — Преступники воспользовались ночью и бурей. Они могли беспрепятственно перемещаться по окрестностям, и за исключением показаний Микаэля Блумквиста, у нас есть только одно наблюдение. Им поделился тринадцатилетний Иван Греде, немного чудной худенький парень, в детстве болевший лейкемией, который полностью обставил свою комнату в японском стиле. Говорит не по годам рассудительно. Иван посреди ночи ходил в туалет и из окна ванной видел возле кромки воды здорового мужчину. Тот смотрел на залив и крестился кулаками. По словам Ивана, это выглядело одновременно агрессивно и религиозно.
— Не лучшая комбинация.
— Да, религия и насилие в «одном флаконе» обычно ничего хорошего не предвещают. Правда, Иван не уверен, осенял ли он себя крестом. Говорит, что это походило на крест с какой-то добавкой. Или, возможно, на военную присягу. Иван поначалу боялся, что мужчина зайдет в воду и покончит с собой. Во всей ситуации чувствовалась какая-то торжественность и агрессивность.
— Но самоубийство не состоялось.
— Нет. Мужчина побежал дальше, в сторону дома Бальдера. Он был с рюкзаком, в черной одежде, возможно, в камуфляжных брюках. Мощный и хорошо тренированный, он напомнил Ивану его старые игрушки — воинов ниндзя.
— Тоже звучит не больно хорошо.
— Совсем не хорошо, и, по-видимому, этот же мужчина стрелял в Микаэля Блумквиста.
— И Блумквист не видел его лица?
— Нет, он бросился на землю, когда мужчина обернулся и выстрелил. Кроме того, все произошло очень быстро. Но, по словам Блумквиста, мужчина, вероятно, прошел военную подготовку, что совпадает с наблюдениями Ивана Греде, и я могу только согласиться с ними. Быстрота и эффективность операции указывают на то же.
— А вам удалось понять, почему там оказался Блумквист?
— О, да. Если сегодняшней ночью что-то было сделано как следует, то это допрос Блумквиста. Можешь посмотреть сам, — Соня протянула ему распечатку. — Он общался с одним из бывших ассистентов Бальдера, который утверждает, что к профессору в компьютер вломились и похитили его технологию, и Блумквиста эта история заинтересовала. Он захотел связаться с Бальдером, но тот не объявлялся. Он обычно ни с кем не общался. Жил в последнее время изолированно и почти не вступал в контакт с внешним миром. Всеми покупками и делами занималась экономка, которую зовут… погоди-ка… Лотти Раск, фру Раск, которой, кстати, было строго приказано не говорить ни слова о том, что в доме присутствует сын. Я к этому сейчас вернусь. Но сегодня ночью что-то произошло. Подозреваю, что Бальдер волновался и хотел выплеснуть наружу нечто, его тяготившее. Не забудь, что ему как раз сообщили о серьезной угрозе. Кроме того, у него сработала сигнализация, и за домом наблюдали двое полицейских. Возможно, он предчувствовал, что его дни сочтены. Не знаю. Как бы то ни было, он посреди ночи позвонил Блумквисту и захотел что-то рассказать.
— В прежние времена в таких случаях вызывали священника.
— Теперь, похоже, звонят журналисту… Ну, все это чистейшей воды догадки. Нам известно только то, что Бальдер наговорил на автоответчик Блумквиста. О том, что именно он собирался рассказать, мы не имеем ни малейшего представления. Микаэль говорит, что тоже не знает, и я ему верю. Но в этом я, похоже, довольно одинока. Рикард Экстрём — кстати, невероятный зануда — убежден в том, что Блумквист утаивает информацию, которую намерен опубликовать у себя в журнале. Но мне трудно в это поверить. Всем известно, что Блумквист хитрый дьявол, но он не из тех, кто станет сознательно вредить полицейскому расследованию.
— Это точно.
— Проблема только в том, что Экстрём рвется в наступление, как идиот, и заявляет, что Блумквиста следует арестовать за ложные показания и неповиновение, и бог знает за что еще. Он шипит, что тот знает больше. Такое впечатление, что он будет действовать.
— Едва ли это приведет к чему-нибудь хорошему.
— Да, и учитывая мощь Блумквиста, думаю, нам лучше оставаться с ним друзьями.
— Предполагаю, нам придется его снова допросить.
— Согласна.
— А что Лассе Вестман?
— Его мы только что выслушали, и история не слишком вдохновляющая. Вестман побывал в ресторанах «КБ» и «Театергриллен», в баре при Опере и еще бог знает где и час за часом кричал и возмущался по поводу Бальдера и мальчика. Его приятели просто обалдели от этого. Чем больше Вестман пил и чем больше пускал денег на ветер, тем больше зацикливался.
— Почему это было для него так важно?
— Отчасти потому, что у него, наверное, был пунктик — типичная заморочка алкаша. Я знаю это по своему старому дяде. Каждый раз, как он напивался, ему что-нибудь втемяшивалось в голову. Но дело, разумеется, этим не ограничивалось, и поначалу Вестман все время говорил о решении суда об опеке; и будь он другим, более душевным человеком, это могло бы, пожалуй, кое-что объяснить. Тогда можно было бы подумать, что он хотел мальчику добра. Но теперь… ты ведь знаешь, что Лассе Вестман в свое время был осужден за избиение.
— Я этого не знал.
— Несколько лет назад он жил с этой модной блогершей Ренатой Капусински. Он избил ее до потери сознания. Кажется, даже откусил ей щеку.
— Худо.
— Кроме того…
— Да?
— Бальдер написал несколько заявлений, которые не отослал — возможно, из-за своей правовой ситуации, — но из них явно следует, что он подозревал Лассе Вестмана в избиении сына тоже.
— Неужели?
— Бальдер увидел на теле мальчика подозрительные синяки, и его, кстати, поддерживает психолог из Центра по борьбе с аутизмом. Значит…
— …в Сальтшёбаден Лассе Вестмана едва ли привели любовь и забота.
— Да, скорее деньги. Забрав сына, Бальдер отменил или, по крайней мере, урезал алименты, которые обязался выплачивать.
— А Вестман не пытался за это на него заявить?
— Наверное, не решился, принимая во внимание обстоятельства.
— Что там еще говорится в постановлении суда? — спросил Бублански.
— Что Бальдер был никуда не годным отцом.
— И это правда?
— Во всяком случае, он не был злым человеком, как Вестман. Но у них произошел один инцидент. После развода Бальдер забирал сына каждые вторые выходные, а жил он в то время в Эстермальме[274], в квартире, с пола до потолка уставленной книгами. В одни из выходных, когда Августу было шесть лет, он находился в гостиной, а Бальдер, как всегда, сидел, погрузившись в размышления, перед компьютером в соседней комнате. Что именно произошло, нам неизвестно. Но там имелась маленькая стремянка, стоявшая прислоненной к книжному стеллажу. Август залез на нее и, очевидно, взял несколько книг под самым потолком — а затем упал, сломал локоть и, ударившись, потерял сознание. А Франс ничего не слышал. Он просто продолжал работать и только несколько часов спустя обнаружил, что Август стонет на полу возле книг. Тут с ним случилась истерика, и он отвез мальчика в травмпункт.
— И потом его полностью лишили права опеки?
— Не только. Было констатировано, что он человек эмоционально незрелый и не способен заботиться о ребенке. Ему запретили находиться с Августом один на один. Но, честно говоря, этот приговор вызывает у меня некоторое недоверие.
— Почему?
— Потому что это был процесс без защиты. Адвокат бывшей жены занял очень жесткую позицию, а Франс Бальдер только каялся, говорил, что он никчемный, безответственный, не приспособленный к жизни, и бог знает что еще. Суд записал — на мой взгляд, злонамеренно и тенденциозно, — что Бальдер никогда не умел нормально общаться с другими людьми и постоянно искал прибежище в компьютерах. Поскольку я успела немного присмотреться к его жизни, я с этим не очень согласна. Суд просто принял его отягощенные чувством вины тирады и полные самобичевания заявления за правду, но, во всяком случае, Бальдер проявил колоссальную сговорчивость. Он согласился выплачивать очень большие алименты — думаю, сорок тысяч крон в месяц, плюс разово выдать девятьсот тысяч крон на непредвиденные расходы. Вскоре после этого он удалился в США.
— Но потом вернулся.
— Да, и на то, судя по всему, имелось несколько причин. У него похитили технологию, и он, возможно, узнал, кто ее украл. Он пребывал в серьезном конфликте с работодателем. Но думаю, не последнюю роль в его решении сыграл сын. Женщина из Центра по борьбе с аутизмом, которую я упоминала — ее, кстати, зовут Хильда Мелин, на ранней стадии смотрела на перспективы мальчика очень оптимистично. Но все пошло не так, как она надеялась. Кроме того, ей сообщили, что Ханна и Лассе Вестман проявляют безответственность в отношении его школьного образования. Согласно договоренности Августа должны были учить на дому. Но отвечавшие за обучение специальные педагоги, похоже, натравливались друг на друга, и, по всей видимости, имел место также обман с деньгами на учебу и вымышленными именами учителей… ну, в общем, все мыслимое дерьмо. Но это уже другая история, и кому-нибудь потом придется ею заняться.
— Ты упомянула женщину из Центра по борьбе с аутизмом…
— Да, Хильду Мелин. Заподозрив неладное, она позвонила Ханне и Лассе, и ей сообщили, что все прекрасно. Однако что-то подсказывало ей, что это неправда. Поэтому она, вопреки нормальной практике, нанесла им визит без предупреждения, и когда ее, наконец, впустили в дом, у нее возникло сильное ощущение, что мальчик не чувствует себя хорошо и явно остановился в развитии. Кроме того, она увидела те самые синяки и после визита позвонила в Сан-Франциско Франсу Бальдеру и имела с ним долгий разговор. Вскоре после этого профессор вернулся домой и, невзирая на постановление суда, забрал сына к себе, в новый дом в Сальтшёбадене.
— Как же это произошло, если Лассе Вестман так пекся о своих алиментах?
— Это тоже вопрос. По словам Вестмана, Бальдер более или менее похитил мальчика. Но у Ханны другая версия. Она говорит, что когда Франс появился, он казался переменившимся, и она позволила ему забрать мальчика. Она даже думала, что Августу у него будет лучше.
— А Вестман?
— По ее словам, он был пьян и только что получил большую роль в новом телесериале, а потому вел себя вообще заносчиво и высокомерно. И тоже согласился. Сколько бы Вестман ни болтал о благополучии мальчика, я думаю, он просто был рад от него отделаться.
— А дальше?
— Дальше он передумал, вдобавок его выгнали из сериала за постоянное пьянство, и тут ему внезапно захотелось вернуть Августа — или, на самом деле, не его, конечно…
— А алименты.
— Именно, и это подтверждают его собутыльники, в частности, этот устроитель праздников, Риндеваль. Когда Вестман обнаружил, что на его кредитке ничего не осталось, он сразу начал особенно сильно распинаться про мальчика. Потом стрельнул у девушки в баре пятьсот крон на такси и прямо посреди ночи рванул в Сальтшёбаден.
Ян Бублански немного поразмыслил и еще раз взглянул на фотографию ликующего Акселя.
— Какая каша, — произнес он.
— Да.
— В нормальных случаях мы бы уже приближались к развязке. Тогда мотив следовало бы искать где-то в тяжбе об опеке и давнем разводе. Но парни, которые вламываются в систему сигнализации и выглядят, как воины ниндзя, сюда не вписываются.
— Да.
— Кроме того, меня интересует еще одна вещь.
— Что же?
— Если Август не умел читать, зачем ему понадобились те книги?
Микаэль Блумквист сидел с чашкой кофе в руках напротив Фарах Шариф за кухонным столом, смотрел на парк Тантолунден и, сознавая, что это признак слабости, мечтал о том, чтобы ему не надо было писать репортаж. Ему хотелось бы просто сидеть здесь, никак на нее не давя.
Возможность выговориться, похоже, ничего ей не даст. Лицо у нее осунулось, а темные проницательные глаза, видевшие в дверях его прямо насквозь, теперь казались дезориентированными, и временами она бормотала имя Франса, точно мантру или заклинание. Возможно, она его любила. Он-то наверняка любил ее. В пятьдесят два года Фарах была пленительной — не красивой в классическом понимании, но выглядящей, как королева.
— Каким он был? — попытался Микаэль.
— Франс?
— Да.
— Парадоксом.
— В каком отношении?
— Во всех возможных отношениях. Но, пожалуй, прежде всего потому, что он усиленно работал над тем, что волновало его больше всего остального. Возможно, приблизительно, как Оппенгеймер в Лос-Аламосе. Франс занимался тем, что, как он полагал, могло стать нашей погибелью.
— Я плохо понимаю.
— Франс хотел воссоздать биологическую эволюцию на цифровом уровне. Он работал над самообучающимися алгоритмами, которые путем проб и ошибок могут усовершенствовать сами себя. Он способствовал также развитию так называемых квантовых компьютеров, с которыми работают «Гугл», «Солифон» и АНБ. Его целью было создать AGI,
— А что это такое?
— Нечто столь же умное, как человек, но в то же время обладающее быстротой и точностью компьютера во всех дисциплинах механики. Подобное творение дало бы нам колоссальные преимущества во всех областях науки.
— Наверняка.
— Исследования в этой области чрезвычайно обширны, и хотя большинство прямо не говорит о стремлении достичь AGI, конкуренция нас к этому подталкивает. Никто не может позволить себе не создавать максимально умные прикладные программы или сдерживать развитие этой области. Подумайте только, что нами уже создано на данный момент. Подумайте, например, о том, что имелось в вашем телефоне пять лет назад — и что имеется сегодня.
— Да.
— Раньше, до того, как он стал так скрытен, Франс прикидывал, что мы сможем достичь AGI в ближайшие тридцать-сорок лет, и это звучит глобально. Но лично я думаю, не проявлял ли он излишнюю осторожность. Мощность компьютеров удваивается каждые восемнадцать месяцев, и нашему мозгу не уловить, что означает такое экспоненциальное развитие. Знаете, это немного напоминает зернышко риса на шахматной доске. Вы кладете одно зернышко на первую клеточку, два — на вторую, четыре — на третью, восемь — на четвертую…
— И вскоре зернышки риса заполоняют весь мир.
— Темпы прироста только увеличиваются и в конце концов выходят из-под нашего контроля. Самое интересное, однако, не когда мы достигнем AGI, а что произойдет потом. Тут существует много сценариев, в зависимости от того, каким путем мы туда доберемся. Но мы точно будем пользоваться программами, которые обновляют и улучшают нас самих, и при этом нельзя забывать, что у нас появится новое представление о времени.
— Что вы имеете в виду?
— Что мы выйдем за человеческие ограничения. Нас забросит в новый порядок, где механизмы обновляют себя круглые сутки. Всего через несколько дней после достижения AGI мы получим ASI.
— А это что такое?
—
— Скажите.
— Вот именно. Сам по себе интеллект непредсказуем. Мы не знаем, куда нас заведет человеческий интеллект. И еще меньше знаем о том, что произойдет с суперинтеллектом.
— В худшем случае мы станем не больше интересны для компьютера, чем белые мыши, — вставил Микаэль, подумав о том, что написал Лисбет.
— В худшем случае? Девяносто процентов нашей ДНК одинаковы с мышами, и мы считаемся примерно в сто раз умнее, в сто раз, не больше. Здесь же мы стоим перед чем-то совершенно новым, не имеющим, согласно математическим моделям, подобных ограничений и, возможно, способным стать в миллионы раз интеллектуальнее. Вы можете себе это представить?
— Я пытаюсь, — осторожно улыбаясь, ответил Микаэль.
— Я хочу сказать вот что, — продолжала Фарах Шариф. — Как, по-вашему, почувствует себя компьютер, очнувшись и обнаружив, что он взят в плен и контролируется такими примитивными тварями, как мы? Почему он должен терпеть такую ситуацию? Зачем ему вообще проявлять к нам повышенное уважение или, тем более, позволять нам копаться в его внутренностях, чтобы остановить процесс? Мы рискуем оказаться перед интеллектуальным взрывом, технологической сингулярностью, как назвал это Вернор Виндж[277]. Все, что произойдет после этого, находится за пределами нашего горизонта событий.
— Значит, в тот миг, когда мы создадим суперинтеллект, мы утратим контроль над всем?
— Есть риск, что все наши знания о нашем мире окажутся недействительными, и это станет концом человеческого существования.
— Вы шутите?
— Я знаю, что для не посвященного в данную проблематику человека это звучит идиотизмом. Но вопрос этот в высшей степени реален. Сегодня тысячи людей по всему миру работают над тем, чтобы воспрепятствовать подобному развитию. Многие проявляют оптимизм или даже впадают в утопию. Говорят о
— Он не мог прекратить строить своих монстров…
— Приблизительно так, выражаясь рационально.
— Как далеко он продвинулся?
— Думаю, дальше, чем кто-либо мог себе даже представить, и, вероятно, это являлось еще одной причиной того, что Франс так скрытничал в отношении своей работы в «Солифоне». Он боялся, что его программа попадет в неправильные руки. Боялся даже того, что программа вступит в контакт с Интернетом и объединится с ним. Он назвал ее «Август», в честь сына.
— А где она сейчас?
— Он никогда шагу не ступал, не имея ее при себе. Наверное, когда его застрелили, она находилась у него возле кровати. Но самое ужасное, что полиция утверждает, будто там не было никакого компьютера.
— Я его тоже не видел. Правда, я был, в общем-то, сосредоточен на другом…
— Это наверняка было жутко.
— Возможно, вы знаете, что я еще видел преступника, — продолжил Микаэль. — Он нес на спине большой рюкзак.
— Звучит нехорошо… Если немного повезет, окажется, что компьютер всплыл где-нибудь в доме. Я разговаривала с полицией, только очень коротко, и у меня сложилось впечатление, что они пока еще не владеют ситуацией.
— Будем надеяться на лучшее. Вы имеете представление о том, кто похитил у него технологию в первый раз?
— Да, имею.
— Меня это очень интересует.
— Понимаю. Но самое печальное для меня в этой истории то, что я отчасти несу личную ответственность за заварившуюся кашу. Знаете, Франс работал на износ, и я волновалась, что он просто сломается. Он как раз тогда утратил право опеки над Августом…
— Когда это было?
— Два года назад, Франс бродил вокруг, как тень, и винил самого себя. Тем не менее бросить научную деятельность он не мог. Он набросился на работу так, будто кроме нее у него в жизни ничего не осталось, и поэтому я организовала ему нескольких ассистентов, чтобы они его немного разгрузили. Я выделила своих лучших студентов, хотя, конечно, знала, что они не святые. Однако они были амбициозны, талантливы и буквально боготворили Бальдера, и все казалось обнадеживающим. Но потом…
— Его обокрали.
— Он получил доказательство черным по белому, когда в августе прошлого года в американское патентное бюро поступила заявка на патент от «TrueGames». Там были скопированы и записаны все уникальные части его технологии, и поначалу ребята, разумеется, подозревали, что их компьютеры хакнули. Сама я сразу отнеслась к этому скептически. Я ведь знала, на каком высоком уровне Бальдер все зашифровывал. Но поскольку любые другие объяснения казались невозможными, это стало отправной точкой, и какое-то время в хакерское вторжение, пожалуй, верил даже Франс. Но это, конечно, были глупости.
— Что вы говорите? — взволнованно воскликнул Микаэль. — Ведь вторжение в компьютеры подтвердили эксперты.
— Подтвердил какой-то идиот из Радиотехнического центра, которому хотелось показать свою значительность. Для Франса же это был лишь способ защитить своих парней, хотя боюсь, что на самом деле не только это. Я подозреваю, что ему к тому же хотелось поиграть в детектива. Как он мог быть так глуп! Понимаете…
Фарах поглубже вдохнула.
— Да? — произнес Микаэль.
— Недели две назад я обо всем узнала. Франс с маленьким Августом ужинали у меня, и я сразу почувствовала, что Франс хочет поделиться чем-то важным. Это прямо висело в воздухе, и уже после первых бокалов он попросил меня убрать мобильный телефон и говорить шепотом. Должна признаться, что поначалу я в основном возмущалась. Он снова завел песню о гениальном молодом хакере…
— О гениальном хакере? — уточнил Микаэль, стараясь, чтобы голос его звучал бесстрастно.
— О некоей девице. Он говорил о ней так много, что буквально просверлил мне в голове дырку. Не стану вас этим утомлять, но речь идет о девице, которая откуда ни возьмись появилась у него на лекции и болтала там о понятии сингулярности.
— Каким образом?
Фарах погрузилась в свои мысли.
— Ну… собственно говоря, это не имеет никакого отношения к делу, — ответила она наконец. — Но понятие «технологическая сингулярность» заимствовано из гравитационной сингулярности.
— А что это такое?
— Как я обычно говорю, сердце тьмы — то, что находится в глубине черных дыр и является конечной станцией всех наших познаний о Вселенной. Возможно, оттуда даже есть выходы в другие миры и эпохи. Многие рассматривают сингулярность как нечто совершенно иррациональное и полагают, что она обязательно должна быть защищена горизонтом событий. А эта девица искала квантово-механический подход и утверждала, что вполне могут существовать голые сингулярности, без горизонтов событий… В общем, позвольте мне в это не углубляться. Однако она произвела на Франса большое впечатление, и он начал ей открываться, что, пожалуй, можно понять. Франсу редко доводилось встречать таких суперфанатов, с которыми он мог разговаривать на своем уровне; а поняв, что девушка является еще и хакером, Бальдер попросил ее исследовать их компьютеры. Все оборудование стояло тогда дома у одного из ассистентов, у парня по имени Линус Брандель.
Микаэль снова решил не рассказывать того, что ему известно.
— Линус Брандель, — лишь повторил он.
— Точно, — продолжила Фарах. — Девушка пришла к нему и выставила его из дому. Затем спокойно занялась компьютерами. Она не обнаружила абсолютно никаких признаков вторжения, но не удовольствовалась этим. У нее имелся список ассистентов Франса, и с компьютера Линуса она всех их хакнула и довольно быстро установила, что один из них продал его именно «Солифону».
— Кто?
— Франс не хотел рассказывать, как я на него ни давила. Но девушка явно позвонила ему прямо из квартиры Линуса. Франс тогда находился в Сан-Франциско… Можете себе представить: предан своими же! Я ожидала, что он сразу заявит на парня, лишит его чести и достоинства и устроит ему «красивую жизнь». Но у него возникла другая идея. Он попросил девушку сделать вид, будто действительно произошло вторжение.
— Зачем?
— Он не хотел, чтобы уничтожили какие-нибудь следы или доказательства. Ему хотелось подробнее разобраться в происшедшем, и, пожалуй, это можно понять, невзирая ни на что. Если одно из ведущих мировых предприятий по созданию программного обеспечения похитило и продало его технологию, это, конечно, серьезнее, чем если просто какой-то аморальный студент-говнюк действовал у него за спиною. «Солифон» ведь не только один из самых уважаемых исследовательских концернов США. К тому же люди оттуда год за годом пытались уговорить Франса поработать у них. «Эти подлецы обхаживали меня — и одновременно обкрадывали», — прошипел он.
— Подождите минутку, — попросил Микаэль. — Мне надо убедиться, что я все правильно понимаю. Значит, вы считаете, что он согласился работать в «Солифоне», чтобы узнать, зачем и как они его обокрали?
— Если я чему и научилась за прошедшие годы, так это тому, что понять мотивы людей не так-то легко. Зарплата, свобода и ресурсы наверняка тоже имели определенное значение. Но в целом — да! Так, вероятно, и было. Еще до того, как эта девица исследовала его компьютеры, Франс сообразил, что в краже замешан «Солифон». Но девушка дала ему более детальную информацию, и тогда он начал всерьез копаться в этом дерьме. Конечно, это оказалось гораздо труднее, чем ему представлялось, он вызывал массу подозрений, и вскоре к нему стали на удивление плохо относиться, а он все больше сторонился остальных. Но Бальдер действительно кое-что нашел.
— Что?
— Тут ситуация становится чрезвычайно деликатной, и мне вообще-то не следовало бы вам об этом рассказывать.
— И тем не менее мы с вами беседуем.
— Да, тем не менее, — и не только потому, что я всегда очень уважала ваш журналистский труд. Утром меня осенило, что, возможно, Франс не случайно позвонил ночью вам, а не в Отдел промышленной защиты СЭПО, с которым тоже имел контакт. Думаю, он начал подозревать, что там существует утечка информации. Разумеется, это могла быть чистейшая паранойя — Франс проявлял все признаки мании преследования. Но все-таки позвонил он вам, и теперь я надеюсь, что в случае удачи сумею выполнить его волю.
— Понимаю.
— В «Солифоне» существует отдел, именуемый просто-напросто «Y», — продолжала Фарах. — Прообразом является «Google Х», отдел «Гугла», где они занимаются тем, что называют
— Почему?
— Потому что от своей хакерши Франс узнал, что в отделе Y существует секретная группа аналитиков, исследующих внешнюю ситуацию, и руководит ею человек по имени Зигмунд Экервальд.
— Зигмунд Экервальд?
— Да, его еще называют Зеке.
— А кто это?
— Как раз тот человек, с которым общался предавший Франса ассистент.
— Значит, вором является Экервальд.
— Так вполне можно сказать. Вором на высоком уровне. Внешне работа в группе Экервальда велась совершенно легитимно. Они обобщали данные о работе ведущих ученых и о многообещающих научных проектах. Подобной деятельностью занимаются все крупные компании, работающие с ультрасовременными технологиями. Всем хочется знать, что происходит и кого следует пригласить к себе. Но Бальдер понял, что эта группа идет дальше. Они не только исследовали, но и крали — при помощи хакерских атак, шпионажа, «подсадных уток» и взяток.
— Почему он на них не заявил?
— Не хватало доказательств. Они, естественно, действовали осторожно. Но под конец Франс все-таки пошел к владельцу, Николасу Гранту. Тот страшно возмутился и, по словам Бальдера, велел провести внутреннее расследование. Однако расследование ничего не дало, либо потому что Экервальд уничтожил доказательства, либо потому что расследование было просто игрой на публику. Франс оказался в жуткой ситуации. Вся злость обратилась на него. Думаю, роль движущей силы сыграл Экервальд, а втянуть остальных ему, вероятно, было нетрудно. Франса уже и так считали параноиком и вообще подозрительным типом, а теперь все начали от него постепенно отворачиваться. Я прямо вижу его в этой ситуации, — как он сидит там, проявляет все больше неприязни, действует наперекор всему и отказывается с кем-либо разговаривать.
— Значит, по-вашему, у него не было никаких веских доказательств?
— Ну, во всяком случае, у него имелось доказательство, полученное от хакерши: что Экервальд похитил его собственную технологию и продал ее дальше.
— Значит, это он знал наверняка?
— Похоже, вне всяких сомнений. Кроме того, он понял, что группа Экервальда работает не в одиночку. Группа пользовалась поддержкой извне — по всей видимости, американских служб безопасности, и еще…
Фарах остановилась.
— Да?
— Тут Франс проявлял бóльшую скрытность, а может, просто довольно мало знал. Он говорил, что наткнулся на кодовое слово, обозначавшее человека, который являлся истинным руководителем, за пределами «Солифона». Кодовое слово было Танос.
— Танос?
— Именно. Франс сказал, что этого типа все очень боятся. Больше он ничего говорить не захотел. Утверждал, что когда до него доберутся адвокаты, ему, Франсу, потребуется страховка жизни.
— Вы сказали, что не знаете, кто из ассистентов его продал. Но вы наверняка над этим размышляли, — поинтересовался Микаэль.
— Конечно, размышляла. И иногда… даже не знаю…
— Что?
— Мне думалось, не все ли вместе.
— Почему вы так говорите?
— Когда эти ребята начали работать у Франса, они были молодыми, талантливыми и амбициозными. А закончили нервными и уставшими от жизни. Возможно, Франс их просто загнал, или же их что-то мучило.
— У вас есть все имена?
— Конечно. Это же мои мальчики, хотя приходится говорить «к сожалению». Первым идет Линус Брандель, которого я уже упоминала. Ему сейчас двадцать четыре, и он просто болтается без дела, играет в компьютерные игры и слишком много пьет. Какое-то время у него была хорошая работа — разработчик игр в «CrossFire». Но он лишился ее, когда начал регулярно брать больничные и обвинять коллег в том, что они за ним шпионят. Дальше — Арвид Вранге, о котором вы, возможно, слышали. Он был когда-то многообещающим шахматистом. Его отец давил на него просто нечеловечески, и в конце концов Арвиду надоело, и он начал учиться у меня. Я надеялась, что он давно защитится. Но вместо этого парень болтается по питейным заведениям вокруг Стуреплан[280] и производит впечатление человека неприкаянного. У Франса он, правда, на какое-то время ожил. Но между мальчиками разгорелась дурацкая конкуренция, и Арвид с Басимом, третьим парнем, возненавидели друг друга — во всяком случае, Арвид ненавидел Басима. Басим Малик, пожалуй, на ненависть не способен, он чувствительный и талантливый человек. Год назад его приняли на работу в «Солифон Норден», но долго он там не выдержал. Сейчас Басим лежит в больнице в связи с депрессией. Кстати, сегодня утром мне звонила его мать, с которой я немного знакома, и рассказала, что его погрузили в сон. Узнав, что произошло с Франсом, он вскрыл себе вены, из-за чего я, конечно, очень переживаю. Вместе с тем меня, естественно, интересует: только ли от горя? Или еще от чувства вины?
— Как он сейчас себя чувствует?
— Чисто физически с ним все не так страшно… И последний, Никлас Лагерфельдт, он… что же мне сказать о нем? Он, во всяком случае, не такой, как остальные, глядя со стороны. Он не из тех, кто допивается до чертиков или решает причинить себе вред. У этого молодого человека имеются моральные барьеры против большинства пороков, даже против агрессивных компьютерных игр и порнографии. Он активно участвует в деятельности Миссионерской церкви. Жена у него педиатр, и у них есть маленький сын по имени Йеспер. Кроме того, он является консультантом Государственной уголовной полиции — отвечает за компьютерную систему, которую начнут использовать после Нового года, а это означает, что его, конечно, проверяли. Правда, не знаю, насколько основательно.
— Почему вы так говорите?
— Потому что за внешней порядочностью скрывается мелкий алчный проходимец. Я случайно узнала, что он частично присвоил состояние тестя и жены. Он лицемер.
— Парней допрашивали?
— С ними разговаривали люди из СЭПО, но из этого ничего не вышло. Ведь в то время все думали, что компьютеры Франса действительно подверглись вторжению.
— Подозреваю, что теперь полиция будет их снова допрашивать.
— Думаю, да.
— Вы, кстати, не знаете, Бальдер много рисовал в свободное время?
— Рисовал?
— Я видел у него дома потрясающий рисунок, изображающий светофор — здешний, на перекрестке Хурнсгатан и Рингвэген. Он просто потрясающий, вроде моментального снимка в темноте.
— Звучит удивительно. Франс здесь раньше не бывал.
— Странно.
— Да…
— Что-то в этом рисунке не дает мне покоя, — сказал Микаэль и с удивлением почувствовал, что Фарах сжала его руку.
Он погладил ее по волосам. Затем встал с чувством, что сильно продвинулся вперед, попрощался и вышел на пешеходную дорожку.
По пути обратно к Цинкенсвэг Блумквист позвонил Эрике и попросил ее написать в «Ящик Лисбет» новый вопрос.
Уве Левин сидел в своем кабинете с видом на Шлюз и залив Риддарфьерден, и, по сути дела, ничем не занимался, кроме поисков в «Гугле» информации о самом себе, которая могла бы его порадовать. Однако вместо этого прочел — в блоге, написанном какой-то девицей из Высшей школы журналистики, — что он толстый слизняк, продавший свои идеалы, и пришел в такую ярость, что даже не смог занести ее имя в черную книгу лиц, которым никогда не видать работы в медиахолдинге «Сернер».
Левин был не в силах грузить мозг идиотами, которые ни черта не понимают в том, что требуется, и обречены всю жизнь, в лучшем случае, писать плохо оплачиваемые статейки «за культуру» в сомнительных журналах. Не зацикливаясь на деструктивных размышлениях, Уве зашел в свой интернет-банк и проверил портфель, что ему немного помогло — по крайней мере, поначалу. День на рынке выдался удачный. Накануне индексы «Насдак» и Доу-Джонса поднялись, и Стокгольмский индекс стоял на уровне +1,1 %. Доллар, на который он делал главную ставку, вырос, и его портфель, после последнего обновления секунду назад, оценивался в 12 161 389 крон.
Недурно для парня, который когда-то писал о пожарах и поножовщине в утреннем издании газеты «Экспрессен». Двенадцать миллионов плюс квартира в привилегированном районе Стокгольма и дом в Каннах! Пусть они там пишут в своих блогах что угодно. Зато у него надежное экономическое положение… Он проверил сумму еще раз. 12 149 101. Черт, неужели пошло вниз? 12 131 737. Он скорчил гримасу. У биржи вроде бы нет никаких причин для падения? Ведь цифры занятости были хорошими. Левин воспринял спад почти как личную обиду и против собственной воли начал снова думать о «Миллениуме», каким бы незначительным это дело ни казалось в данном контексте. Тем не менее он опять разволновался, и, как ни пытался вытеснить эти мысли, ему еще раз вспомнилось, как накануне вечером с выражением открытой враждебностью застыло красивое лицо Эрики Бергер, а утром стало и того хуже.
Его чуть не хватил удар. Микаэль Блумквист появился на всех сайтах, что было крайне неприятно. Не только потому, что Уве еще накануне с такой радостью отмечал, что младшее поколение едва знает, кто такой Блумквист. К тому же он ненавидел логику СМИ, превращавших в звезд всех — журналистов, артистов и черт знает кого — только потому, что те попадали в передряги. Им бы следовало написать: вышедший в тираж Блумквист, которому даже не позволят остаться в собственном журнале, если только решать будут Уве и «Сернер Медиа». Но главное: не кто-нибудь, а Франс Бальдер…
Почему именно его убили на глазах у Микаэля Блумквиста? Так типично, так безнадежно… Хотя все эти тупые журналисты явно еще не врубились в ситуацию, Уве знал, что Франс Бальдер — крупная фигура. Не так давно принадлежавшая «Сернер» газета «Дагенс аффэрслив» в специальном приложении, посвященном шведской науке, даже снабдила его ценником: четыре миллиарда… как они только это вычислили? Но Бальдер, несомненно, являлся звездой, и главное, он вел себя, как Гарбо[281] — не давал никаких интервью, что, конечно, добавляло ему яркости.
Сколько вопросов задавали ему одни только журналисты «Сернер»… От стольких же он отказывался, или даже не отказывался, а просто не удостаивал ответом. Многие коллеги — Уве это знал — считали, что мужик скрывает потрясающий материал, и поэтому Левину был ненавистен факт, что Бальдер, по сведениям газет, захотел посреди ночи поговорить с Блумквистом. Неужели дело может обстоять так плохо, что Микаэль, посреди всех разборок, заполучил сенсацию? Это было бы слишком ужасно. Уве снова, почти с маниакальной навязчивостью, зашел на сайт газеты «Афтонбладет», и ему сразу попался на глаза заголовок:
ЧТО ХОТЕЛ ЗНАМЕНИТЫЙ ШВЕДСКИЙ УЧЕНЫЙ СКАЗАТЬ МИКАЭЛЮ БЛУМКВИСТУ?
Таинственный разговор прямо перед убийством
Статью иллюстрировала крупная фотография Микаэля, на которой тот отнюдь не казался располневшим. Проклятые редакторы, конечно, выбрали самый выигрышный снимок — по этому поводу Уве тоже слегка ругнулся. «Я должен что-то предпринять», — подумал он. Но что? Как можно остановить Микаэля, не вмешавшись, подобно старому восточнонемецкому цензору, и не навредив еще больше? Как же ему… Левин снова посмотрел на залив, и ему в голову пришла идея. «Уильям Борг, — подумал он. — Враг моего врага может стать моим лучшим другом».
— Санна! — закричал он.
Санна Линд была его молоденькой секретаршей.
— Слушаю, Уве?
— Закажи нам с Уильямом Боргом ланч в ресторане «Стурехоф»[282], немедленно. Если Борг занят, скажи ему, что это важно. Он сможет даже получить прибавку к зарплате, — сказал Уве и подумал: «Почему бы и нет? Если он согласится помочь мне в этой неразберихе, ему вполне можно будет немного подкинуть».
Ханна Бальдер стояла в гостиной на Торсгатан и с отчаянием смотрела на Августа, который опять вытащил бумагу и мелки, а Ханне было дано указание ему препятствовать, и ей это не нравилось. Не то чтобы она ставила под сомнение советы и компетентность психолога, но все-таки полной уверенности у нее не было. У Августа на глазах убили отца, и если ему хочется рисовать, почему его надо останавливать? Правда, ему от этого, похоже, действительно становилось плохо.
Начиная рисовать, он дрожал всем телом, и глаза у него светились интенсивным, мученическим светом, да и шахматные клетки, распространявшиеся и делившиеся в зеркалах, казались странным сюжетом, учитывая то, что произошло. Но что она, собственно, знает? Возможно, дело обстояло так же, как с его цепочками цифр. Хоть она в этом ничего не понимает, для него это наверняка имеет какое-то значение, и, может — как знать? — при помощи шахматных клеток он пытается пережить страшные события… Не наплевать ли ей на запрет? Ведь никто не узнает — а она где-то читала, что мать должна полагаться на свою интуицию. Внутреннее чувство часто оказывается лучшим орудием, чем любые психологические теории, и поэтому она решила, невзирая ни на что, позволить Августу рисовать.
Но вдруг спина мальчика напряглась, точно натянутый лук, и Ханна все-таки подумала о словах психолога, растерянно шагнула вперед и посмотрела на лист бумаги. И вздрогнула от сильного неприятного ощущения — правда, поначалу не поняла, почему.
Те же шахматные клетки, размножающиеся в двух окружающих их зеркалах, причем поразительно умело изображенные. Но там присутствовало и кое-что другое — тень, выраставшая из клеток, словно некое чудовище, призрак, и это до безумия напугало Ханну. Ей даже вспомнились фильмы о детях, в которых вселяются злые духи. Она выхватила у мальчика рисунок и поспешно скомкала его, сама толком не понимая, зачем. Потом закрыла глаза, ожидая опять услышать хриплый крик.
Но крика не последовало — только бурчание, даже похожее на слова. Ведь этого не может быть! Мальчик же не разговаривает… Ханна приготовилась к припадку, к вспышке ярости, когда Август будет биться всем телом о пол гостиной. Однако припадка тоже не последовало. Сын молча и целеустремленно схватил новый лист бумаги и снова принялся рисовать те же шахматные клетки. И тогда Ханна, не видя иного выхода, просто отнесла Августа в его комнату. Потом она будет описывать это как чистый кошмар.
Мальчик пинался, кричал и вырывался, и Ханне едва удавалось его удерживать. Она долго лежала с ним в постели, крепко обхватив его руками, тоже готовая биться в истерике, и хотя она на мгновение задумалась, не разбудить ли Лассе и попросить его затолкать в Августа выданные им успокоительные таблетки, но быстро отбросила эту мысль. Лассе наверняка страшно разозлится, а сколько бы сама Ханна ни принимала «Валиум», давать детям успокоительное она терпеть не могла. Должен быть какой-то другой выход.
Она разрывалась на части, отчаянно перебирая возможности. Подумала о матери, живущей в Катринехольме[283], о своем агенте Мийе, о Габриэлле — приятной женщине, звонившей этой ночью, и опять о психологе, Эйнаре Форс… как-то там, который привез Августа. Он ей не слишком понравился. С другой стороны, психолог предлагал время от времени брать мальчика к себе, и в любом случае создавшаяся ситуация — его вина. Ведь это он сказал, что Августу нельзя рисовать, вот пусть теперь и разбирается…
Наконец отпустив сына, Ханна отыскала визитную карточку Эйнара и позвонила ему, а Август тем временем, естественно, бросился в гостиную, чтобы снова рисовать свои злосчастные шахматные клетки.
Эйнар Форсберг особенно большим опытом не обладал. Ему было сорок восемь лет, и благодаря глубоко посаженным голубым глазам, новеньким очкам от Диора и коричневому вельветовому пиджаку его легко можно было принять за человека умного. Однако все, кто пытался вступать с ним в дискуссии, знали, что в его образе мыслей присутствует нечто закоснелое и догматическое и что он часто прикрывает незнание заученными фразами и уверенными высказываниями.
К тому же диплом психолога Форсберг получил только два года назад. Первоначально он работал в пригороде учителем физкультуры, и если бы его бывших учеников спросили о нем, они, вероятно, дружно завопили бы: «Стадо, смирно! Копыта ровно!» Эйнар очень любил выкрикивать эти слова, как бы в шутку, когда хотел угомонить класс, и хотя никто из мальчиков отнюдь не считал его любимым учителем, дисциплины он действительно добивался хорошей, и эта способность убедила Форсберга в том, что его психологические способности могут найти лучшее применение в других сферах деятельности.
Уже в течение года он работал в Центре помощи детям и молодежи под названием «Óдин», на Свеавэген в Стокгольме. «Один» оказывал неотложную помощь детям и молодежи, когда с ними не справлялись родители. Даже Эйнар — всегда с некоторой страстью защищавший свои рабочие места — считал, что центр работает не особенно хорошо. Там слишком много внимания уделяли выводу из кризисной ситуации и слишком мало заботились о перспективе пациентов. Дети попадали в центр после полученной дома травмы, и психологи были чересчур заняты борьбой с нервными срывами и проявлениями агрессии, чтобы разбираться в их первопричинах. Впрочем, Эйнар считал, что приносит пользу, особенно когда ему с помощью прежнего учительского авторитета удавалось угомонить истерических молодых людей или когда он справлялся с критическими ситуациями на местах.
Ему нравилось работать с полицией, и он очень любил напряжение и тишину, царившие в воздухе после драматических событий. Выезжая во время последнего ночного дежурства в дом в Сальтшёбадене, Форсберг был преисполнен волнения и ожиданий. Весь расклад, по его мнению, немного отдавал Голливудом. Убит шведский ученый, его восьмилетний сын оказался свидетелем, и не кому-нибудь, а ему, Эйнару, предстояло заставить мальчика открыться.
По пути он раз за разом поглядывал в зеркало заднего вида на свои волосы и очки — ему хотелось появиться стильно. Но, добравшись до места, особого успеха он не достиг. Мальчика Эйнар совершенно не понимал. Тем не менее он чувствовал, что все обратили на него внимание и сочли важным. Полицейские интересовались, как им допросить мальчика, и хотя Эйнар не имел об этом представления, его ответы воспринимались с уважением. Он еще немного подтянулся, изо всех сил постарался помочь — и узнал, что мальчик страдает инфантильным аутизмом и не разговаривает, или вообще не слишком восприимчив к окружающему миру.
«В настоящий момент мы ничего поделать не можем, — заключил он. — У него слишком слабые умственные способности. Как психолог, я должен ставить на первое место его потребности в уходе». И полицейские, выслушав его с серьезными минами, позволили ему отвезти мальчика домой к матери, что придало этой истории дополнительную пикантность.
Матерью оказалась Ханна Бальдер. Она понравилась Форсбергу еще тогда, когда он увидел ее в фильме «Мятежники»; он помнил ее бедра и длинные ноги, и хотя она несколько постарела, но по-прежнему была привлекательной. Кроме того, ее теперешний муж — явно мерзавец, и Эйнар изо всех сил старался казаться компетентным и скромно очаровательным, и ему почти сразу представилась возможность проявить решительность, чем он особенно гордился.
Сын с откровенно безумным выражением принялся рисовать черно-белые кубики, и Эйнар сразу понял: нездоровое поведение. Дети-аутисты легко впадают в такую деструктивную поведенческую персеверацию, и он настоял на том, чтобы мальчик прекратил рисовать. Правда, приказ восприняли, вопреки его надеждам, без особой благодарности. Тем не менее он почувствовал себя способным действовать по-мужски и собирался было похвалить Ханну за «Мятежников», раз уж владел инициативой. Но потом посчитал, что случай все-таки неподходящий. Возможно, это было ошибкой.
В час дня Эйнар, наконец, приехал домой — в таунхаус, в Веллингбю[284] — и теперь стоял в ванной с электрической зубной щеткой в руках, чувствуя себя совершенно измотанным. Тут у него зазвонил мобильный телефон, и сперва он просто рассердился. Но затем все-таки улыбнулся — звонила Ханна Бальдер.
— Форсберг слушает, — светски ответил он.
— Алло, — произнесла она.
В ее голосе чувствовалось отчаяние и злость. Но он не понял, в чем дело.
— Август, — проговорила она. — Август…
— Что с ним?
— Он не желает ничего делать, кроме как рисовать шахматные клетки. Но вы ему это запретили.
— Да, да, это навязчивое поведение. Но успокойтесь…
— Как, черт возьми, я могу успокоиться?
— Мальчику необходимо ваше спокойствие.
— Но я не справляюсь. Он кричит и отбивается. Вы говорили, что сможете помочь.
— Да, — произнес Эйнар, поначалу с некоторым сомнением. Затем он просиял, словно одержал какую-то победу. — Безусловно, само собой. Я прослежу за тем, чтобы ему предоставили место у нас в центре «Óдин».
— Но это не будет предательством с моей стороны?
— Напротив, вы просто пойдете навстречу его потребностям, а я лично прослежу за тем, чтобы вам разрешили навещать его сколько угодно.
— Наверное, это все-таки лучший выход…
— Я совершенно убежден в этом.
— Вы приедете прямо сейчас?
— Буду там, как только смогу добраться, — ответил Форсберг, подумав, что прежде всего надо немного привести себя в порядок. Затем он на всякий случай добавил: — Я сказал, что вы мне очень понравились в «Мятежниках»?…
Уве Левин не удивился тому, что Уильям Борг уже ждал его в ресторане «Стурехоф», и еще меньше удивился тому, что тот заказал самое дорогое из имевшегося в меню: морской язык а-ля Меньер и бокал «Пуйи Фюме». Журналисты обычно не упускали случая, когда он приглашал их на ланч. Зато удивительным показалось то, что Уильям взял инициативу на себя так, будто деньги и власть находились в его руках, и это рассердило Уве. Зачем он сболтнул про повышение зарплаты? Ему следовало бы держать Уильяма в напряжении, чтобы тот сидел и покрывался потом.
— Одна птичка шепнула мне на ухо, что у вас проблемы с «Миллениумом», — сказал Борг.
Уве подумал: «Двинуть бы ему правой, чтобы сбить с лица эту самодовольную ухмылку».
— Тебя неверно информировали, — строго ответил он.
— Неужели?
— Мы держим ситуацию под контролем.
— Можно спросить, каким образом?
— Если редакция окажется готовой к переменам и способной понять собственные проблемы, мы будем поддерживать журнал.
— А если нет…
— Значит, мы выйдем оттуда, и тогда «Миллениум» едва ли продержится на плаву больше нескольких месяцев, что будет, разумеется, очень печально. Но так уж устроен рынок. Лопались журналы и получше «Миллениума», а для нас это было ничтожное вложение. Мы без него легко обойдемся.
—
— Это просто бизнес.
— Я слышал, что вы хотите удалить из редакции Микаэля Блумквиста.
— Мы подумываем переместить его в Лондон.
— Пожалуй, это несколько бессовестно, учитывая все, что он сделал для журнала.
— Мы сделали ему шикарное предложение, — сказал Уве, чувствуя, что зачем-то уныло обороняется. Он чуть ли не забыл о собственном деле.
— Я вас не обвиняю, — продолжал Уильям Борг. — Что до меня, то можете забросить его хоть в Китай. Но мне лишь любопытно, не возникнут ли у вас небольшие неприятности, если Микаэль Блумквист сейчас с помпой возродится благодаря истории с Франсом Бальдером?
— С чего бы ему возрождаться? Он же потерял форму. Ведь именно ты это подметил, причем со значительным успехом, — попытался подпустить сарказма Уве.
— Ну, мне, правда, немного помогли…
— Не я, можешь быть уверен. Я испытывал отвращение к той статье. Она казалась мне плохо написанной и тенденциозной. Травлю начал Торвальд Сернер, и ты это прекрасно знаешь.
— Но теперь, раз уж так получилось, ты едва ли полностью против подобного развития событий?
— Послушай-ка, Уильям. Я глубоко уважаю Микаэля Блумквиста…
— Тебе незачем играть со мной в политика, Уве.
Левину больше всего хотелось засунуть все политиканство Уильяму Боргу в глотку.
— Я просто открыт и честен, — сказал он. — И действительно всегда считал Микаэля потрясающим репортером… да, совсем другого калибра, чем ты и все остальные в его поколении.
— Вот как, — ответил Уильям Борг, внезапно присмирев, и Уве сразу почувствовал себя немного лучше.
— Да, так и есть. Нам следует быть благодарными за все разоблачения, подаренные нам Блумквистом, и я желаю ему всего хорошего, причем искренне. Но, к сожалению, должен сказать, что оглядываться назад и испытывать ностальгию в мою работу не входит, и поэтому я готов согласиться с тобой в том, что Блумквист идет слегка не в ногу со временем и может стать препятствием на пути обновления «Миллениума».
— Верно, верно.
— Поэтому думаю, было бы хорошо, чтобы вокруг него сейчас не поднималось слишком много шума.
— Ты имеешь в виду, в положительном смысле?
— Пожалуй, да, — продолжал Уве. — И, в частности, поэтому я пригласил тебя на ланч.
— Я, конечно, очень признателен. И думаю, у меня есть для тебя кое-что хорошее. Утром мне звонил бывший приятель по сквошу, — торопливо заговорил Борг, явно пытаясь вновь обрести прежнюю самоуверенность.
— И кто это?
— Рикард Экстрём, главный прокурор. Он возглавляет предварительное следствие по делу убийства Бальдера. И уж точно не принадлежит к фанатам Блумквиста.
— После истории с Залаченко?
— Именно. Блумквист спутал ему все карты, и теперь он волнуется, что Микаэль будет препятствовать — или, вернее, уже препятствует — этому расследованию.
— Каким же образом?
— Блумквист не говорит всего, что знает. Он разговаривал с Бальдером перед самым убийством и к тому же смотрел убийце прямо в лицо. Тем не менее он на удивление мало смог сообщить на допросе. Экстрём подозревает, что он приберегает самое увлекательное для собственной статьи.
— Интересно.
— А разве нет? Ведь речь идет о парне, который, после всех насмешек в СМИ, так отчаянно жаждет сенсации, что готов даже позволить убийце уйти от ответа. О бывшем знаменитом репортере, который, раз его журнал находится в финансовом кризисе, готов наплевать на всякую ответственность перед обществом. К тому же он только что узнал, что «Сернер Медиа» хочет вышвырнуть его из редакции. Разве странно, что он утратил чувство реальности?
— Я понимаю ход твоих мыслей. Ты собираешься об этом написать?
— Честно говоря, не думаю, что это удачная идея. Слишком хорошо известно, что мы с Блумквистом имеем друг на друга зуб. Вам бы лучше сдать эту информацию новостным репортерам и дать ей ход в ваших передовицах. Вы получите хорошие цитаты от Рикарда Экстрёма.
— Хм, — произнес Уве.
Он посмотрел на площадь Стуреплан и, увидев там красивую женщину в ярко-красном пальто и с длинными рыжими волосами, впервые за день широко и искренне улыбнулся.
— Пожалуй, идея все-таки неплохая, — добавил он и тоже заказал себе немного вина.
Микаэль Блумквист шел по Хурнсгатан в сторону площади Мариаторгет. Чуть впереди, возле церкви Марии Магдалины стоял белый автофургон с большой вмятиной на капоте, а рядом размахивали руками и кричали друг на друга двое мужчин. Но хотя эта ситуация привлекала внимание большинства окружающих, Микаэль ее почти не заметил.
Он думал о том, как сын Франса Бальдера сидел на втором этаже большого дома в Сальтшёбадене и водил рукой по персидскому ковру. Ему вспомнилось, что рука была белой, с пятнами на пальцах и тыльной стороне ладони, словно от мелков или фломастеров, а само движение по ковру выглядело так, будто мальчик рисовал в воздухе что-то сложное — разве нет? Микаэль внезапно увидел всю сцену в новом свете и снова подумал о том же, что у Фарах Шариф: может, светофор нарисовал все-таки не Франс Бальдер?
Вероятно, мальчик обладал неожиданным и большим талантом, и почему-то Микаэля это удивило не настолько, как можно было ожидать. Уже когда Блумквист впервые встретился с Августом Бальдером в спальне, на первом этаже, и увидел, как тот бьется телом о спинку кровати, он почувствовал в мальчике нечто особенное. И сейчас, при переходе площади, Микаэля посетила странная мысль — наверняка далекая от реальности, но никак его не отпускавшая, — и, поднявшись на «горбушку» Гётгатан, он остановился.
Ему требовалось по крайней мере проверить эту мысль, поэтому он достал мобильный телефон и принялся искать номер Ханны Бальдер. Ее номер оказался засекречен, и едва ли он мог присутствовать в телефонной книжке «Миллениума». Что же делать? Микаэль подумал про Фрейю Гранлиден. Она работала репортером светской хроники в газете «Экспрессен», и нельзя сказать, чтобы ее статьи делали честь их общей профессии. Речь в них шла о разводах, романах и жизни королевской семьи. Однако девушка отличалась сообразительностью и за словом в карман не лезла, и в те разы, что они встречались, время они проводили весело, поэтому Микаэль набрал ее номер. Телефон, конечно, оказался занят — репортеры вечерней прессы теперь висели на телефоне нон-стоп. Их так поджимало время, что они никогда не успевали оторваться от стульев и взглянуть на то, как все выглядит в действительности. Они просто сидели на своих местах и строчили тексты. Но под конец Блумквист все-таки поймал ее — и ничуть не удивился тому, что Фрейя издала радостный вопль.
— Микаэль! — воскликнула она. — Какая честь! Не собираешься ли ты, наконец, подкинуть мне сенсацию? Я уже заждалась…
— Сорри. На этот раз
— А что мне за это будет? Может, классная цитата о том, что ты выкинул ночью?
— Я могу дать тебе несколько профессиональных советов.
— Например?
— Кончай писать ерунду.
— Ха, а кто же тогда будет снабжать качественных журналистов необходимыми телефонами? Кто тебе нужен?
— Ханна Бальдер.
— Догадываюсь, почему… Ее парень явно был вчера здорово пьян. Вы с ним там встретились?
— Кончай забрасывать удочки. Ты знаешь, где она живет?
— На Торсгатан, сорок.
— Ты можешь сказать такое вот так запросто, прямо с ходу?
— У меня отличная память на ерунду… Погоди минутку, тогда получишь еще код парадного и номер телефона.
— Спасибо.
— Но…
— Да?
— Ее ищешь не только ты. Наши собственные ищейки тоже за нею гоняются, и, насколько я знаю, она весь день не отвечает по телефону.
— Мудрая женщина.
Микаэль постоял на улице несколько секунд, раздумывая, что ему предпринять. Ситуация ему откровенно не нравилась. Гоняться за несчастными матерями вместе с репортерами уголовной хроники вечерних газет едва ли было в этот день пределом его мечтаний. Тем не менее он, махнув рукой, остановил такси и двинулся в район Васастан.
Ханна Бальдер поехала вместе с Августом и Эйнаром Форсбергом в центр «Óдин», располагавшийся на Свеавэген напротив Обсерваторского парка. Центр состоял из двух больших квартир, объединенных вместе, и хотя в обстановке и прилегающем дворе присутствовало ощущение чего-то личного и уютного, он все-таки немного напоминал психиатрическую лечебницу — наверное, не столько из-за длинного коридора и закрытых дверей, сколько из-за сурового, настороженного выражения лиц персонала. Казалось, у сотрудников развилась определенная подозрительность по отношению к детям, за которых они отвечали.
Директор центра Торкель Линден — невысокий, тщеславный мужчина — утверждал, что имеет большой опыт работы с детьми-аутистами, что, конечно, внушало доверие. Правда, Ханне не понравилось то, как он смотрел на Августа, и вообще здешнее распределение по возрасту. Она видела подростков вперемежку с малышами. Но ей подумалось, что менять решение поздно, и по пути домой она утешала себя мыслью, что это только на короткое время. Может, забрать Августа уже сегодня вечером?
Ханна глубоко погрузилась в размышления — думала о Лассе, его пьянках и опять о том, что надо бросить его и заняться собственной жизнью. Выйдя из лифта на Торсгатан, она вздрогнула. На площадке лестницы сидел привлекательный мужчина и что-то писал в блокноте. Когда он встал и поздоровался с нею, она увидела, что это Микаэль Блумквист, и ей стало страшно. Возможно, ее мучило сознание вины, и ей подумалось, что он собирается ее разоблачить… Глупости, конечно. Он только смущенно улыбался, дважды попросив прощения за беспокойство, и Ханна не могла не испытать большое облегчение. Она уже давно восхищалась им.
— Я не даю никаких комментариев, — сказала женщина голосом, намекавшим на обратное.
— А мне они и не нужны, — ответил Блумквист.
Тут она вспомнила, что сегодня ночью они с Лассе приехали к Франсу вместе — или, во всяком случае, одновременно, — хотя никак не могла понять, что у них общего; напротив, в этот момент они казались ей полной противоположностью друг друга.
— Вам нужен Лассе? — спросила Ханна.
— Я хотел бы узнать о рисунках Августа, — сказал он, и тут она ощутила приступ паники.
Тем не менее Ханна позволила ему войти. Наверняка это было неосмотрительно: ведь Лассе побежал лечить похмелье в какой-то кабак поблизости и мог вернуться в любую минуту, а увидев у них дома журналиста такого калибра, он просто взбесится. Однако Ханна не только беспокоилась, но и испытывала любопытство. Откуда, черт возьми, Блумквист узнал про рисунки? Она пригласила его сесть на серый диван в гостиной, а сама пошла на кухню и приготовила чай с сухариками. Когда женщина вернулась с подносом, Микаэль сказал:
— Я бы не побеспокоил вас, если б это не было совершенно необходимо.
— Вы мне не помешали, — ответила она.
— Понимаете, я встретился с Августом этой ночью, — продолжил журналист, — и все время мысленно к этому возвращаюсь.
— Неужели? — удивилась Ханна.
— Тогда я этого не понял. Но у меня возникло ощущение, будто он хотел нам что-то сказать, и задним числом я стал думать, что он хотел рисовать. Он так целеустремленно водил рукой по полу…
— Август был одержим этим.
— Значит, он продолжал и дома?
— Не то слово! Он начал рисовать, едва войдя в квартиру. Рисовал просто маниакально, но получалось действительно потрясающе красиво. Правда, он ужасно раскраснелся и тяжело дышал, и присутствовавший здесь психолог сказал, что Август должен немедленно прекратить. Он счел его действия навязчивыми и деструктивными.
— Что рисовал ваш сын?
— Ничего особенного; я предполагаю, что его вдохновил пазл. Но рисовал он очень умело — с тенями, перспективой и тому подобным.
— Но что именно он рисовал?
— Клеточки.
— Какие клеточки?
— Думаю, шахматные клетки, — ответила она, и, возможно, ей это только показалось, но она вроде бы уловила в глазах Микаэля Блумквиста напряжение.
— Просто шахматные клетки? — уточнил он. — И ничего больше?
— Еще зеркала. Шахматные клетки, отражавшиеся в зеркалах.
— Вы бывали у Франса дома? — спросил он с какой-то новой резкостью в голосе.
— Почему вы спрашиваете?
— Потому что пол в спальне, где его убили, как раз состоит из шахматных клеток, отражающихся в зеркалах платяного шкафа.
— О, нет!
— Почему вы так реагируете?
— Потому что…
Ханну захлестнула волна стыда.
— Потому что последнее, что я видела перед тем, как вырвала у него рисунок, была грозная тень, выраставшая из этих клеток.
— Рисунок у вас здесь?
— Да… или нет.
— Нет?
— Боюсь, я его выбросила.
— Ну, надо же!..
— Но, возможно,…
— Что?
— Он еще валяется среди мусора.
Вымазав руки в кофейной гуще и йогурте, Микаэль Блумквист вытащил из пакета с мусором скомканный лист бумаги и осторожно развернул его на столе возле раковины. Тыльной стороной ладони он очистил рисунок и стал рассматривать его при свете точечных лампочек под кухонной вытяжкой. Рисунок был еще далеко не закончен и действительно, как сказала Ханна, состоял в основном из шахматных клеток, увиденных сверху и сбоку; человеку, не побывавшему в спальне Бальдера, наверняка было трудно понять, что это пол. Но Микаэль сразу узнал справа зеркала платяного шкафа; узнал он также и темноту — особую темноту, встретившую его ночью.
Ему даже показалось, будто его вернули обратно в тот миг, когда он влез через разбитое окно, за исключением одной маленькой важной детали. Комната, в которую попал Микаэль, была почти совершенно темной. На рисунке же виднелся тоненький конус света, который шел под углом, откуда-то сверху, распространялся по клеткам и придавал контуры тени, не слишком отчетливой и выразительной, но, возможно, именно поэтому казавшейся такой зловещей. Тень протягивала руку, и Микаэль, смотревший на рисунок совсем другими глазами, чем Ханна, без труда понял, что представляла собой эта рука. Она хотела убить. А над шахматными клетками и тенью виднелось еще не дорисованное лицо.
— Где сейчас Август? — спросил Микаэль. — Он спит?
— Нет. Он…
— Что?
— Я его временно отдала. Честно говоря, мне было с ним не справиться.
— Где он?
— В Центре помощи детям и молодежи «Óдин», на Свеавэген.
— Кто знает о том, что он там?
— Никто.
— Значит, только вы и персонал…
— Да.
— Пусть так и остается. Извините, я на минутку…
Микаэль достал мобильный телефон и позвонил Яну Бублански. В голове он уже сформулировал еще один вопрос для «Ящика Лисбет».
Ян Бублански нервничал. Расследование топталось на месте, им не удалось обнаружить ни «Блэкфон», ни ноутбук Франса Бальдера, и поэтому они, несмотря на обстоятельные беседы с оператором, не смогли установить его контакты с внешним миром или даже получить представление о его юридических процессах.
Бублански считал, что пока у них есть лишь одни дымовые завесы и стандартные подходы, и нет почти ничего, кроме того, что какой-то воин ниндзя быстро и результативно появился — и исчез в темноте. Вообще, операция казалась чересчур идеальной, будто ее исполнителю были чужды обычные человеческие недостатки и противоречия, которые всегда угадываются в общей картине убийства. Здесь же все выглядело каким-то клинически чистым, и Бублански не мог отделаться от мысли, что для преступника это был просто обычный рабочий день. Об этом и разном другом он и размышлял, когда ему позвонил Микаэль Блумквист.
— О, привет, — сказал Бублански. — Мы как раз о тебе говорили. Нам хочется — как можно скорее — снова допросить тебя.
— Конечно, пожалуйста, — ответил Блумквист. — Но сейчас я хочу поделиться более срочной информацией. Свидетель, Август Бальдер, является савантом.
— Что это значит?
— Мальчик, возможно, страдающий тяжелой формой умственной отсталости, но тем не менее обладающий совершенно особым талантом. Он рисует, как художник, с удивительной математической точностью. Вы видели изображения светофора, лежавшие на кухонном столе в Сальтшёбадене?
— Да, просматривали. Ты хочешь сказать, что их рисовал не Франс Бальдер?
— Отнюдь. Это сделал мальчик.
— Но работы выглядели невероятно зрелыми…
— Однако они принадлежат мальчику. А сегодня утром он уселся и нарисовал шахматные клетки на полу в спальне Бальдера… и не только их. Он изобразил еще луч света и тень. Лично я думаю, что это тень преступника и свет от его фонарика на лбу. Но точно пока ничего сказать нельзя. Мальчику не дали дорисовать.
— Ты шутишь?
— Сейчас едва ли подходящее время для шуток.
— Откуда ты это знаешь?
— Я дома у его матери, Ханны Бальдер, на Торсгатан, сижу и смотрю на рисунок. Но мальчика здесь нет. Он в… — Журналист, казалось, заколебался. — Я не хочу больше ничего рассказывать по телефону, — добавил он.
— Ты сказал, что мальчику не дали дорисовать?
— Ему запретил рисовать психолог.
— Как можно запретить что-то подобное?
— Психолог, очевидно, не понял,
— Сейчас едем. Тогда нам к тому же представится случай немного поговорить с тобою.
— Я, к сожалению, уже ухожу. Мне надо обратно в редакцию.
— Я бы предпочел, чтобы ты немного задержался… но я понимаю. И, послушай…
— Да?
— Спасибо!
Ян Бублански положил трубку, вышел из кабинета и проинформировал о новых обстоятельствах дела всю группу. Что позднее окажется ошибкой…
Лисбет Саландер находилась в шахматном клубе «Курильщик» на Хэльсингсгатан. Играть ей не хотелось. Болела голова. Лисбет весь день охотилась, и охота привела ее сюда. Еще когда она поняла, что Франса Бальдера предали свои, она пообещала ему оставить предателей в покое. Такая стратегия ей не нравилась. Но она держала слово и только в связи с убийством посчитала себя свободной от обещания.
Теперь она собиралась действовать по-своему. Но это оказалось не совсем просто. Дома Арвида Вранге не было, но звонить ему Лисбет не хотела, а предпочитала ворваться в его жизнь, как молния, и поэтому бродила в поисках, натянув на голову капюшон. Арвид вел жизнь бездельника. Однако, как и у многих других ему подобных, в его образе жизни присутствовала определенная рутина, и благодаря снимкам, которые он выложил в «Инстаграме» и «Фейсбуке», Лисбет все-таки установила кое-какие «явки»: рестораны «Рич» на Биргер-Ярлсгатан и «Театергриллен» на Нюбругатан, шахматный клуб «Курильщик», кафе «Риторно» на Оденгатан и некоторые другие, тир на Фридхемсгатан и адреса двух подружек. С тех пор как она в последний раз направляла на него свой радар, Арвид Вранге изменился.
Он не только полностью очистил внешность от фанатизма. Уровень его морали тоже опустился. Лисбет, правда, не слишком доверяла психологическим теориям, но тем не менее смогла констатировать, что первое крупное нарушение повлекло за собой ряд новых. Арвид больше не был амбициозным и любознательным студентом. Теперь он ползал по порносайтам на грани злоупотребления и покупал через Интернет секс в жесткой форме. Две или три женщины потом грозились на него заявить.
Вместо компьютерных игр и AI-исследований Вранге интересовался проститутками и алкоголем. У парня явно водились деньги. Присутствовали у него явно и кое-какие проблемы. Не далее как этим утром он заходил на сайт «Защита свидетелей, Швеция», что было, конечно, неосторожно. Даже если он долго не имел контактов с «Солифоном» — по крайней мере, через свой компьютер, — они наверняка держали его под наблюдением. Иначе это было бы непрофессионально. Возможно, под новой светской оболочкой у него пошла какая-то внутренняя ломка, что, конечно, хорошо. Это отвечало целям Лисбет, и когда она вновь позвонила в шахматный клуб — шахматы, похоже, оставались единственным связующим звеном Арвида с прошлой жизнью, — ей неожиданно сообщили, что Вранге только что прибыл.
Поэтому она спустилась по маленькой лестнице на Хэльсингегатан и прошла по коридору в серое, обветшалое помещение, где, разбросанная по разным углам, сидела за шахматными досками кучка мужчин, преимущественно пожилых. Атмосфера была сонной, и никто не обратил внимания на появление Лисбет и не удивился ее присутствию. Все занимались своим делом; слышались только щелчки шахматных часов и отдельные ругательства. На стенах висели фотографии Каспарова, Магнуса Карлсена, Бобби Фишера и даже юного, прыщавого Арвида Вранге, игравшего с Юдит Полгар.
Арвид в иной, взрослой версии сидел за столом в глубине направо и, похоже, пробовал какое-то новое начало партии. Возле него стояли два больших пакета с покупками. На нем были желтый кашемировый джемпер со свежевыглаженной белой рубашкой и сверкающие английские туфли. В этой обстановке он казался чуть слишком шикарным, и, подойдя к нему осторожными, неуверенными шагами, Лисбет спросила, не хочет ли он с ней сыграть. В ответ Вранге оглядел ее с головы до ног.
— О’кей, — сказал он затем.
— Очень любезно с твоей стороны, — ответила Саландер, как воспитанная девочка, и села, не говоря больше ни слова.
Когда она начала пешкой на d4, он ответил ходом на d5 — польский гамбит, — после чего Лисбет закрыла глаза, предоставив ему вести игру.
Арвид Вранге пытался сконцентрироваться на игре, но получалось неважно. Кроме того, эта девица-панк была далеко не звездой. Играла она в принципе неплохо — вероятно, очень увлекалась шахматами. Но на этом далеко не уедешь. Он играл с нею, как с ребенком, и ей это наверняка импонировало. Как знать, может, потом удастся прихватить ее домой… Правда, вид у нее был мрачный, а мрачных девиц Арвид не любил. Впрочем, у нее клёвые сиськи, и он, пожалуй, смог бы выместить на ней все свое раздражение… Новость об убийстве Франса Бальдера буквально добила его.
Но испытал он не столько горе, сколько страх. Сам себе Арвид Вранге, конечно, упорно доказывал, что поступил правильно. Чего мог ожидать этот проклятый профессор, если обращался с ним, как с пустым местом? Естественно, получится некрасиво, если выйдет наружу, что Арвид его продал, и самое ужасное, что наверняка существует связь… Какая именно связь, он не понимал и утешал себя тем, что такой идиот, как Бальдер, наверняка обзавелся тысячами врагов. Но где-то в глубине души Вранге знал: одно событие связано с другим, и это его до смерти пугало.
С тех самых пор как Франс приступил к работе в «Солифоне», Арвид волновался, что драма приобретет новый тревожный оборот, и теперь ему хотелось только, чтобы все исчезло, и, конечно, поэтому он с утра отправился в город, с маниакальной навязчивостью накупил массу брендовой одежды и под конец попал в шахматный клуб. Шахматы иногда по-прежнему отвлекали его от дурных мыслей, и Вранге уже действительно чувствовал себя немного лучше. Он ощущал, что владеет ситуацией и достаточно ловок для того, чтобы продолжать их всех обманывать. Взять хотя бы, как он играет, — притом что девица не из слабых… Напротив, в ее игре присутствовало нечто особенное, креативное, и она, пожалуй, задала бы жару большинству присутствующих. Но он-то, Арвид Вранге, ее разбивал. Играл так умно и изысканно, что она даже не замечала, что он подбирается к ее ферзю. Потихоньку продвигая свои фигуры вперед, Вранге забрал у нее ферзя, не пожертвовав ничем, кроме пешки, и откровенно флиртующим тоном, который наверняка ей понравился, произнес:
— Sorry baby. Your Queen is down![286]
Однако он ничего не получил в ответ — ни улыбки, ни единого слова, ничего. Девушка только взвинтила темп, словно хотела побыстрее покончить с унижением. Почему бы и нет? Он с удовольствием укоротит процесс, пригласит ее выпить где-нибудь по паре бокалов, а потом трахнет. В постели он, возможно, не будет с нею слишком миндальничать. Тем не менее она, вероятно, его потом поблагодарит. Эта мрачная телка наверняка давно не занималась сексом и, скорее всего, вообще не знала таких крутых парней, как он, — играющих в шахматы на таком уровне. Арвид решил устроить ей спектакль и объяснить шахматную теорию более высокого класса…
Однако из этого ничего не получилось. Что-то вроде пошло не так. Вранге начал встречать какое-то непонятное сопротивление в игре, какую-то новую неподатливость. Он долго внушал себе, что это лишь игра воображения или результат нескольких неосторожных ходов с его стороны; стоит ему только сконцентрироваться, как все наверняка встанет на свои места. Поэтому он мобилизовал весь свой инстинкт киллера. Но становилось только хуже. Арвид чувствовал себя запертым, и как он ни старался, девчонка парировала все его выпады. Наконец ему пришлось признать, что расстановка сил безвозвратно изменилась, как это ни невероятно. Он забрал ее ферзя, но вместо того, чтобы нарастить преимущество, оказался в невыигрышном положении. Что произошло? Не могла же она просто пожертвовать ферзем? На такой ранней стадии? Это невозможно. О подобном читают в книгах, но такое не воплощают в жизнь в районных шахматных клубах, тем более девицы-панки с пирсингом и поведенческими проблемами, особенно в игре против такого великого шахматиста, как он…
Тем не менее спасения уже не было. Через четыре-пять ходов его победят, поэтому Арвид не видел иного выхода, как уронить указательным пальцем своего короля и пробормотать слова поздравления. И хотя ему хотелось пуститься в отговорки, что-то подсказывало ему, что это только усугубит ситуацию. Тут он почувствовал, что нынешнее поражение не было следствием каких-то злосчастных обстоятельств, и, сам того не желая, снова испугался. Кто она, черт возьми, такая?
Вранге осторожно посмотрел ей в глаза. Теперь телка уже больше не выглядела мрачной, слегка неуверенной и невзрачной. Сейчас она казалась ему леденяще холодной — словно хищник, рассматривающий свою добычу, и его пронзило острое неприятное чувство, будто поражение на доске являлось лишь прелюдией к чему-то гораздо худшему. Арвид бросил взгляд на дверь.
— Ты никуда не пойдешь, — сказала она.
— Кто ты такая? — спросил он.
— Так, ничего особенного.
— Значит, мы уже встречались?
— Не напрямую.
— Но почти или?
— Мы встречались в твоих кошмарах, Арвид.
— Ты шутишь?
— Не особенно.
— Тогда что ты имеешь в виду?
— А как ты думаешь?
— Откуда мне знать?
Вранге не мог понять, почему ему так страшно.
— Сегодня ночью убили Франса Бальдера, — монотонно продолжала телка.
— Да… ну… я об этом читал. — Он едва выговаривал слова.
— Ужасно, правда?
— Действительно.
— Особенно для тебя, не так ли?
— Почему это должно быть особенно ужасно для меня?
— Потому что ты его предал, Арвид. Ты коснулся его поцелуем Иуды.
Арвид остолбенел.
— Ерунда, — выдавил он.
— Отнюдь. Я хакнула твой компьютер, взломала твой шифр и увидела это очень отчетливо. И знаешь что? — не унималась она.
Ему стало трудно дышать.
— Я уверена, что, проснувшись сегодня утром, ты задумался, не ты ли виноват в его смерти. Я могу тебе подсказать. Это твоя вина. Не будь ты таким алчным, озлобленным и ничтожным и не продай его технологию «Солифону», Франс Бальдер был бы жив. И должна предупредить тебя, Арвид, что это приводит меня в ярость. Я причиню тебе колоссальный вред. Для начала подвергну тебя такому же обращению, какое доводится испытывать женщинам, которых ты находишь в Сети…
— Ты что, совсем чокнутая?
— Вероятно, да, немного, — ответила девица. — Лишена сострадания. Чрезмерно жестокая. Что-то в этом роде.
Она схватила его за руку с силой, напугавшей его до безумия.
— Так что, честно говоря, Арвид, твои дела плохи. А знаешь, чем я сейчас занимаюсь? Знаешь, почему я кажусь рассеянной? — продолжала она.
— Нет.
— Сижу и пытаюсь придумать, что с тобою сделать. Я думаю о чисто библейском страдании. Поэтому я немного рассеянна.
— Чего ты хочешь?
— Хочу отомстить, разве тебе еще не ясно?
— Ты несешь чепуху.
— Вовсе нет, и полагаю, ты это тоже знаешь. Но вообще-то, имеется выход.
— Что я должен сделать?
Вранге не понимал, почему так сказал. «Что я должен сделать?» Это прозвучало почти как согласие, капитуляция, и он обдумывал, не взять ли ему свои слова обратно и надавить на нее, чтобы посмотреть, есть ли у нее вообще какие-нибудь доказательства, или же она просто блефует. Но он не смог — и лишь потом понял, что не только из-за брошенных ею угроз или даже жуткой силы ее рук.
Дело было в шахматной партии и жертве ферзя. Арвид пребывал от этого в шоке, и что-то в подсознании говорило ему, что девушка, играющая таким образом, должна иметь и доказательства в отношении всех его тайн.
— Что я должен сделать? — повторил он.
— Ты сейчас выйдешь со мной отсюда, а потом все расскажешь, Арвид. Ты расскажешь, при каких именно обстоятельствах продал Франса Бальдера.
— Это чудо, — произнес Ян Бублански, стоя на кухне дома у Ханны Бальдер и рассматривая помятый рисунок, который вытащил из мусора Микаэль Блумквист.
— Не заходись так, а то лопнешь, — сказала стоявшая с ним рядом Соня Мудиг, и была, разумеется, права.
Ведь это все-таки не многим более, чем несколько шахматных клеток на листе бумаги, и в точности, как отметил по телефону Микаэль, в работе присутствовало нечто удивительно математическое, будто мальчика больше интересовали геометрия клеток и удвоения в зеркалах, чем грозная тень над ними. Тем не менее Бублански продолжал переживать. Ему раз за разом говорили о том, насколько слабоумен Август Бальдер и как мало он сможет им помочь. А мальчик создал рисунок, дававший Бублански больше надежд, чем что-либо другое в данном расследовании, и это захватило его и укрепило в старом представлении, что нельзя никого недооценивать или зацикливаться на предвзятых суждениях.
Конечно, они даже точно не знали, действительно ли Август Бальдер пытался поймать мгновение убийства. Тень могла — по крайней мере, теоретически — относиться к другому случаю, и не было никаких гарантий того, что мальчик видел лицо убийцы или смог бы его нарисовать. И тем не менее… В глубине души Ян Бублански в это верил, и не только потому, что рисунок уже в нынешнем состоянии был виртуозным.
Бублански уже изучал другие рисунки, даже сделал копии и взял их с собой, и на них виднелись не только переход и светофор, но и потрепанный мужчина с узкими губами, которого, с чисто полицейской точки зрения, застигли на месте преступления. Мужчина явно шел на красный свет, а его лицо было не просто мастерски схвачено. Аманда Флуд из его группы мгновенно опознала в нем бывшего безработного артиста Рогера Винтера, который был осужден и за вождение в нетрезвом виде, и за избиения.
Фотографическая точность взгляда Августа Бальдера должна быть просто мечтой для любого, кто расследует убийство. Впрочем, Бублански, естественно, понимал, что предаваться слишком большим надеждам непрофессионально. Возможно, убийца был в маске, или его лицо уже стерлось в памяти ребенка. Существовал целый ряд возможных сценариев, и Бублански посмотрел на Соню Мудиг с некоторой грустью.
— Ты считаешь, что я просто размечтался? — спросил он.
— Для человека, который начал сомневаться в Боге, ты подозрительно легко распознаешь чудо.
— Возможно.
— Но нам определенно стоит проверить все до конца. С этим я согласна, — сказала Соня Мудиг.
— Хорошо, тогда давай встретимся с мальчиком.
Бублански вышел из кухни и кивнул Ханне Бальдер, которая задумчиво сидела на диване в гостиной, перебирая какие-то таблетки.
Саландер и Вранге вошли в парк Васапаркен под руку, как старые знакомые. Однако их вид был, разумеется, обманчив. Лисбет подвела перепуганного Арвида к скамейке. Погода не слишком располагала к тому, чтобы сидеть на улице и кормить голубей. Снова задул ветер, температура поползла вниз, и Арвид мерз. Но Лисбет посчитала, что скамейка вполне сойдет, крепко обхватила его руку и проследила за тем, чтобы он сел.
— Ну, — сказала она. — Давай не будем затягивать.
— Ты не выдашь мое имя?
— Я ничего не обещаю, Арвид. Но у тебя очень существенно повысятся шансы вернуться к твоей убогой жизни, если ты расскажешь.
— О’кей. Ты знаешь Даркнет?
— Знаю, — ответила она.
Это было еще мягко сказано. Никто не знал Даркнет лучше Лисбет Саландер. Сеть Даркнет являлась незаконным подвидом Интернета. Туда никак не попасть без особой зашифрованной программы. Анонимность пользователя гарантируется. Тебя нельзя найти через поисковики или проследить твои действия. Поэтому сеть Даркнет полна торговцев наркотиками, террористов, сутенеров и черных хакеров. Нигде в цифровом пространстве не происходит столько грязных дел, как там. Если интернетовский ад и существует, то именно там.
Но сама по себе сеть Даркнет злом не является. Уж кто-кто, а Лисбет это знала. Сегодня, когда шпионские организации и крупные компании, занимающиеся программным обеспечением, отслеживают каждый наш шаг в Интернете, многим честным людям тоже требуется место, где их никто не видит, и поэтому Даркнет стал также прибежищем диссидентов, разоблачителей и тайных источников оперативной информации. Здесь оппозиционеры могут высказываться и протестовать, не боясь реакции своих правительств, и здесь Лисбет Саландер предпринимала свои самые тайные исследования и атаки.
Так что, да, она знала сеть Даркнет. Ей были знакомы ее сайты, поисковики и слегка устаревший, медлительный организм далеко за пределами известной, видимой части Сети.
— Ты выставил технологию Бальдера на продажу в Даркнет? — спросила она.
— Нет-нет, я просто бесцельно ползал по «сетке». Я пребывал в ярости. Знаешь, Франс со мною едва здоровался. Он обращался со мной, как с пустым местом; да и, честно говоря, собственная технология его тоже не волновала. Ему хотелось только проводить с ее помощью исследования, а не заботиться о ее применении. Мы же понимали, что на технологии можно заработать кучу денег и что мы все можем разбогатеть. Но ему было наплевать на это — он хотел только играть и экспериментировать с нею, как ребенок. И однажды, изрядно выпив, я забросил на сайт компьютерщиков-фанатов вопрос: «Кто может заплатить за революционную AI-технологию?»
— И получил ответ.
— Не сразу. Я даже успел забыть о своем вопросе. Однако в конце концов мне ответил кто-то, называвший себя Богги, и стал задавать вопросы, причем компетентные, и поначалу я отвечал до идиотизма неосторожно, будто просто играл в какую-то глупую игру. Но потом вдруг осознал, что здорово запутался, и безумно испугался, что Богги похитит технологию.
— И оставит тебя с носом.
— Я ведь не понимал, в какую рискованную игру полез. Подозреваю, что это классика. Чтобы продать технологию Франса, я был вынужден о ней рассказывать. Но стоило мне рассказать слишком много, как я ее потерял бы. А Богги мне просто дьявольски льстил. Под конец он точно знал, где мы сидим и с каким программным обеспечением работаем.
— Он собирался вас хакнуть.
— Вероятно. И еще он окольными путями разузнал, как меня зовут, и это меня окончательно добило. Я запаниковал и заявил, что хочу выйти из игры. Но было уже поздно. Богги мне не угрожал — во всяком случае, прямо. Он в основном твердил, что мы с ним сможем вместе проворачивать большие дела и зарабатывать массу денег, и в конце концов я согласился встретиться с ним в Стокгольме, в китайском ресторане-«поплавке», на набережной Сёдер-Меларстранд. Помню, день выдался холодный и ветреный, я пришел заранее и мерз. А он все не шел… Я прождал не менее получаса и уже задним числом подумал, не наблюдает ли он за мной.
— Но потом он появился?
— Да. Поначалу я был обескуражен, не мог поверить, что это он. Богги выглядел как наркоман или нищий, и не заметь я у него на руке часы «Патек Филипп», я бы сунул ему двадцатку. Руки у него были в подозрительных шрамах и самодельных татуировках и болтались при ходьбе, а тренч смотрелся просто кошмарно. Казалось, он живет на улице — и, самое странное, гордится этим. Собственно, только часы и туфли ручной работы показывали, что он таки выбрался из грязи. В целом же ему, похоже, не хотелось отрываться от своих корней, и когда я позже все ему выдал и мы отмечали сделку парой бутылок вина, я спросил о его прошлом.
— Ради твоего же блага, я надеюсь, что он сообщил тебе кое-какие детали.
— Если ты собираешься его выследить, должен тебя предостеречь…
— Советы мне не нужны, Арвид. Мне нужны факты.
— О’кей, он, конечно, осторожничал, — продолжил Вранге. — Тем не менее кое-что я узнал. Вероятно, ему не хватило выдержки. Вырос он в каком-то большом городе в России. Где именно, так и не сообщил. Но сказал, что все было против него. Все! Его мать была шлюхой и героинщицей, а отцом мог оказаться кто угодно, и уже малышом он попал в чудовищный детский дом. Там, по его словам, был какой-то псих, который имел обыкновение класть его на кухне на разделочный стол и лупить обломком трости. В одиннадцать лет Богги сбежал из детского дома и стал жить на улице. Он воровал, вламывался в подвалы и парадные, чтобы обогреться, напивался дешевой водкой и нюхал растворитель и клей, его использовали и били. Но он обнаружил кое-что…
— Что же?
— Открыл у себя талант. То, для чего другим требовались часы, Богги проделывал за несколько секунд. Он оказался мастером взлома, и это стало его первой гордостью, его отличительным признаком. Если раньше он был просто презренным беспризорником, на которого все плевали, то теперь стал парнем, способным проникнуть куда угодно, и довольно скоро это превратилось у него в навязчивую идею. Целыми днями он мечтал сделаться таким, как Гудини[287], только наоборот. Ему хотелось не вырываться наружу, а вламываться внутрь, — и он тренировался, стремясь повысить свое мастерство, иногда по десять, двенадцать, четырнадцать часов в день. Наконец Богги стал легендой на улицах — по крайней мере, по его словам — и начал проворачивать более крупные операции, используя компьютеры, которые крал и пересобирал. Он вламывался повсюду и здорово зарабатывал. Но все уходило на наркотики и разную ерунду, и его часто грабили и просто использовали. Взломы Богги совершал с кристально ясной головой, но потом лежал в наркотическом тумане, и на него вечно кто-нибудь нападал. Он сказал, что был гением и полным идиотом одновременно. Но однажды все изменилось. Его спасли, вытащили из ада.
— Что же произошло?
— Он спал в каком-то предназначенном на снос доме и выглядел хуже, чем когда-либо. А когда открыл глаза и огляделся в желтоватом свете, перед ним стоял ангел.
— Ангел?
— Он так и сказал: ангел. Возможно, по контрасту со всем остальным — с использованными иглами, остатками еды, тараканами и черт знает с чем еще. Он сказал, что женщины красивей никогда не видел, даже едва мог на нее смотреть, и решил, что умирает. Он преисполнился великой, судьбоносной торжественности. Но женщина заявила, как нечто совершенно естественное, что сделает его богатым и счастливым, и если я правильно понял, сдержала свое обещание. Она снабдила его новыми зубами и поместила в санаторий. А еще помогла выучиться на инженера-компьютерщика.
— И с тех пор он взламывает компьютеры и ворует для этой женщины и ее окружения.
— Приблизительно так. Богги стал новым человеком… или, пожалуй, не совсем — во многих отношениях он остался тем же вором и оборванцем. Но говорит, что не принимает никаких наркотиков и посвящает свободное время знакомству с новой техникой. Он очень многое находит в Даркнете и, по его словам, безумно богат.
— А эта женщина? О ней он ничего не сказал?
— Нет, тут он проявлял невероятную осторожность. Выражался так туманно и почтительно, что я на какое-то время засомневался, не является ли она плодом фантазии или галлюцинацией. Но все-таки, думаю, она существует. Когда Богги говорил о ней, я чувствовал в воздухе прямо физический страх. Он сказал, что скорее умрет, чем предаст ее, и показал мне русский православный крест, который она ему подарила. Знаешь, такой крест, у основания которого имеется перекладина, наложенная наискосок и поэтому указывающая и вверх, и вниз. Он рассказал, что перекладина намекает на Евангелие от Луки и двух разбойников, распятых вместе с Иисусом. Один разбойник верит в него — и попадет на небо. А второй насмехается над ним — и рухнет в ад.
— И если ты ее предашь, то тебя ждет именно это.
— Да, примерно так.
— Значит, она считала себя Иисусом?
— Крест в этой ситуации, пожалуй, не имел никакого отношения к христианству. Парень просто хотел донести до меня главную идею.
— Верность — или муки ада…
— Что-то в этом духе.
— И тем не менее, Арвид, ты сидишь тут и все мне выбалтываешь.
— У меня не было выбора.
— Надеюсь, тебе хорошо заплатили.
— Да, ну… прилично.
— И потом технологию Бальдера перепродали «Солифону» и «TrueGames».
— Да, но я не понимаю… как ни пытаюсь…
— Чего ты не понимаешь?
— Откуда ты могла узнать?
— Ты сглупил, Арвид, когда послал мейл Экервальду из «Солифона», помнишь?
— Но я ведь не написал ничего, указывавшего на то, что технологию продал я. Я очень тщательно подбирал формулировки.
— Того, что ты сказал, мне достаточно, — заявила Лисбет, вставая, и тут он весь поник.
— Послушай, а как же будет со мной? Ты не выдашь мое имя?
— Можешь надеяться, — ответила она и быстрым, целеустремленным шагом направилась в сторону площади Оденплан.
Когда они спускались по лестнице на Торсгатан, у Бублански зазвонил телефон. Это оказался профессор Чарльз Эдельман. Полицейский пытался связаться с ним, когда понял, что мальчик является савантом. По Интернету Бублански установил, что в Швеции существует два авторитета в этом вопросе, которых постоянно цитируют: профессор Лена Эк в Лундском университете и Чарльз Эдельман в Каролинском институте. Однако дозвониться ни до кого из них ему не удалось, поэтому он, бросив эту затею, отправился к Ханне Бальдер. Теперь Чарльз Эдельман ему перезвонил — и казался откровенно потрясенным. Он сказал, что находится в Будапеште, на конференции, посвященной повышенным возможностям памяти. Ученый только что прибыл и как раз увидел новость об убийстве по Си-эн-эн.
— Иначе я, конечно, сразу позвонил бы вам, — заявил он.
— Что вы хотите этим сказать?
— Франс Бальдер звонил мне вчера вечером.
Бублански вздрогнул, будучи запрограммированным на то, чтобы реагировать на все случайные связи.
— Зачем он звонил?
— Хотел поговорить о своем сыне и его таланте.
— Вы были знакомы?
— Отнюдь нет. Он позвонил, потому что беспокоился за мальчика, и меня это поразило.
— Почему?
— Потому что позвонил именно Франс Бальдер. Для нас, неврологов, он ведь своего рода понятие. Мы обычно говорим, что он, как и мы, хочет понять мозг. Разница заключается в том, что он хотел также создать новый мозг и заняться его улучшением.
— Я что-то об этом слышал…
— Но главное, мне известно, что он очень закрытый и трудный человек. Иногда шутили, что он сам немного напоминает машину: воплощенная логика. Однако со мной он был невероятно эмоционален, и, честно говоря, меня это просто потрясло. Как будто… не знаю, как если бы вы, например, услышали плач самого крутого полицейского. И я, помню, подумал, что наверняка произошло что-то еще, помимо того, о чем мы говорили.
— Звучит, как точное наблюдение… Он понял, что ему грозит серьезная опасность, — сказал Бублански.
— Правда, у него имелись причины для волнения. Его сын явно превосходно рисует, что действительно необычно для такого возраста, даже для савантов, особенно в комбинации с математическим талантом.
— С математическим?
— Да, по словам Бальдера, его сын обладает также математическими способностями, и об этом я мог бы говорить долго.
— Что вы имеете в виду?
— Дело в том, что меня это, с одной стороны, удивило невероятно, а с другой, пожалуй, не очень. Ведь нам сегодня известно, что у савантов тоже присутствует наследственный фактор, а тут у нас имеется отец, ставший легендой благодаря своим чрезвычайно сложным алгоритмам. Но в то же время…
— Да?
— У таких детей художественный и арифметический таланты никогда не сочетаются.
— Разве жизнь не прекрасна как раз тем, что периодически подбрасывает нам поводы для изумления?
— Вы правы, комиссар… Чем я могу вам помочь?
Бублански вспомнил все произошедшее в Сальтшёбадене, и его осенило, что осторожность не помешает.
— Пожалуй, ограничимся тем, что нам довольно срочно требуются ваша помощь и знания.
— Ведь мальчик стал свидетелем убийства?
— Да.
— И теперь вы хотите, чтобы я постарался уговорить его нарисовать то, что он видел?
— Я бы не хотел это комментировать.
Чарльз Эдельман стоял в рецепции конференц-отеля «Босколо» в Будапеште, недалеко от сверкающего Дуная. Холл отеля слегка напоминал оперный театр: роскошное помещение, высокий потолок со старинными куполами, колонны… Эдельман с таким нетерпением ждал этой недели с ужинами и докладами. Теперь же на его лице все-таки появилась гримаса сомнения; он провел рукой по волосам и порекомендовал молодого коллегу — доцента Мартина Вольгерса.
— Сам я, к сожалению, не могу вам помочь. У меня завтра важный доклад, — сказал он комиссару Бублански, что было, несомненно, правдой.
Эдельман готовился к докладу неделями и собирался вступить в полемику с несколькими ведущими исследователями памяти. Но положив трубку и бегло встретившись взглядом с Леной Эк — та пробегала мимо с сэндвичем в руке, — он начал раскаиваться. И даже позавидовал молодому Мартину, которому еще даже не исполнилось тридцать пять и который всегда так бессовестно хорошо получался на фотографиях и уже начал тоже приобретать имя.
Конечно, Чарльз Эдельман не полностью понимал, что именно произошло. Комиссар говорил загадками. Вероятно, он боялся, что телефон прослушивается, но тем не менее общую картину представить себе было нетрудно. Мальчик прекрасно рисует, и он стал свидетелем убийства. Это могло означать только одно — и чем дольше Эдельман думал об этом, тем больше сожалел. Важных докладов в его жизни будет еще много. А участвовать в расследовании убийства подобного уровня — такой шанс ему снова никогда не представится. Как он ни смотрел на задание, которое столь необдуманно передал Мартину, оно казалось ему куда интереснее того, что могла бы ему дать конференция в Будапеште; и, кто знает, возможно, оно даже принесет славу…
Ученый уже видел перед собой заголовок: «Известный невролог помог полиции раскрыть убийство», или еще лучше: «Исследования Эдельмана привели к прорыву в погоне за убийцей». Как он мог быть таким дураком, что отказался? Поступил, как идиот… Он схватил телефон и позвонил Яну Бублански.
Бублански положил трубку. Они с Соней Мудиг нашли парковку неподалеку от Стокгольмской городской библиотеки и как раз перешли улицу. Погода опять стала кошмарной, и у комиссара мерзли руки.
— Он передумал? — спросила Соня.
— Да. Он плюнет на доклад.
— Когда он сможет оказаться здесь?
— Он узнает. Самое позднее — завтра в первой половине дня.
Они направлялись в Центр помощи детям и молодежи «Óдин» на Свеавэген, чтобы встретиться с директором Торкелем Линденом. Собственно, цель встречи заключалась в том, чтобы обсудить практические обстоятельства, связанные со свидетельскими показаниями Августа Бальдера — так, во всяком случае, предполагал Бублански. Но, хотя Торкель Линден еще ничего не знал об их истинном деле, по телефону он звучал на удивление категорично и сказал, что мальчика не следует тревожить «никоим образом». Инстинктивно почувствовав враждебность, Бублански имел глупость тоже разговаривать не слишком любезно. Такое начало ничего хорошего не предвещало.
Вопреки ожиданиям комиссара, Торкель Линден оказался вовсе не крупным и тучным человеком. Напротив, ростом он был не более 150 сантиметров, с короткими, возможно, крашеными черными волосами и стиснутыми губами, подчеркивавшими строгость его характера. На нем были черные джинсы и черная водолазка, а на шее висел маленький крестик. По виду он напоминал священника, и сомневаться в его враждебности не приходилось.
В его глазах светилось высокомерие, и Бублански сразу ощутил свое еврейство — как это часто с ним бывало, когда он встречал такого рода недоброжелательность. Вероятно, взгляд мужчины являлся также демонстрацией власти. Торкель Линден хотел показать свое превосходство, поскольку ставил на первое место здоровье мальчика, а не использование его в полицейских целях, и Бублански не видел иного выхода, как начать разговор самым обходительным образом.
— Очень приятно, — сказал он.
— Неужели? — удивился Торкель Линден.
— О, да, с вашей стороны было так любезно согласиться принять нас почти без предупреждения… Но мы ни за что не стали бы навязываться, если б не полагали, что у нас дело крайней важности.
— Я предполагаю, что вы хотите каким-то образом допросить мальчика.
— Не совсем так, — продолжил Бублански, уже не столь обходительно. — Мы скорее хотим… да, я должен сперва подчеркнуть, что сказанное мною останется между нами. Это важный вопрос безопасности.
— Для нас секретность — вещь само собой разумеющаяся. У нас здесь нет никаких утечек информации, — сказал Торкель Линден, словно намекая на то, что у Бублански они есть.
— Я хочу только убедиться в том, что мальчик находится в безопасности, — строго проговорил комиссар.
— Значит, для вас это главное?
— Да, именно так, — еще строже произнес полицейский, — и поэтому я серьезно говорю: нельзя, чтобы что-нибудь из рассказанного мною каким-то образом просочилось наружу — прежде всего, по электронной почте или по телефону. Мы можем где-нибудь уединиться?
Соне Мудиг центр не слишком понравился. Наверняка из-за плача — где-то поблизости все время отчаянно плакала маленькая девочка. Они сидели в комнате, пахнувшей моющими средствами и еще слабо отдававшей чем-то другим — возможно, ладаном. На стене висел крест, а на полу лежал потрепанный коричневый мишка. Больше ничего особенного в обстановке комнаты не было, и особого уюта в ней не чувствовалось.
Поскольку обычно такой добродушный Бублански явно пребывал на грани срыва, Соня взяла дело в свои руки и деловито и спокойно рассказала о случившемся.
— Но теперь, как мы поняли, — продолжила она, — ваш сотрудник, психолог Эйнар Форсберг, сказал, что Августу не следует рисовать.
— Это был его профессиональный вывод, и я его разделяю. Мальчик от этого плохо себя чувствует, — ответил Торкель Линден.
— Но ведь сейчас он, можно сказать, едва ли может хорошо себя чувствовать, при всех сложившихся обстоятельствах… Он видел, как убили отца.
— Нам нельзя усугубить это положение, не так ли?
— Конечно. Но рисунок, который Августу не дали закончить, может привести нас к прорыву в расследовании, и поэтому мы вынуждены настаивать. Мы обеспечим присутствие компетентного персонала.
— Тем не менее я должен сказать «нет».
Соня просто не поверила своим ушам.
— Что? — переспросила она.
— Со всем уважением к вашей работе, — неколебимо стоял на своем Торкель Линден. — Здесь, в «Óдине», мы помогаем детям, попавшим в тяжелую ситуацию. Это наша задача и наше призвание. Мы не состоим в услужении у полиции, вот так. И гордимся этим. Пока дети находятся здесь, они должны чувствовать себя защищенными благодаря тому что мы ставим во главу угла их интересы.
Мудиг положила руку на колено Бублански, чтобы помешать тому вспылить.
— Мы можем легко получить постановление суда по данному вопросу, — сказала она. — Но нам бы не хотелось идти таким путем.
— Умно с вашей стороны.
— Позвольте мне вас кое о чем спросить, — продолжила Соня. — Вы с Эйнаром Форсбергом действительно точно знаете, что лучше для Августа — или, например, для девочки, которая там плачет? Не может ли нам всем, напротив, требоваться выражать наши мысли? Мы с вами можем разговаривать и писать, или даже связываться с адвокатами. Август Бальдер лишен таких средств выражения. Но он умеет рисовать и, похоже, хочет нам что-то сказать. Неужели мы должны препятствовать ему в этом? Разве запрещать ему это не столь же негуманно, как не давать другим детям высказываться? Не следует ли нам позволить Августу изобразить то, что должно мучить его больше всего остального?
— По нашим оценкам…
— Нет, — оборвала его Соня. — Не говорите о своих оценках. Мы связались с человеком, который лучше всех в стране разбирается в подобной проблематике. Его зовут Чарльз Эдельман, он профессор неврологии, и он уже едет сюда из Венгрии, чтобы встретиться с мальчиком. Не правильно ли будет позволить решать ему?
— Мы, разумеется, можем его выслушать, — нехотя согласился Торкель Линден.
— Не просто выслушать. Мы позволим ему решать.
— Я обещаю провести конструктивный диалог между специалистами.
— Хорошо. Что Август делает сейчас?
— Спит. Его привезли к нам совершенно обессиленным.
Соня поняла, что если она будет настаивать на том, чтобы мальчика разбудили, это едва ли приведет к чему-нибудь хорошему.
— Тогда мы вернемся завтра с профессором Эдельманом, и я надеюсь, что мы совместными усилиями сумеем решить этот вопрос.
Габриэлла Гране закрыла лицо руками. Она не спала уже сорок восемь часов, и ее терзало глубокое чувство вины, усугублявшееся стрессом от недосыпания. Тем не менее она весь день усиленно работала. С этого утра Габриэлла стала членом группы Службы безопасности — своего рода теневой следственной группы, — которая занималась убийством Франса Бальдера: официально — чтобы разобраться в глобальной внутриполитической картине, но втайне она была посвящена во все мельчайшие детали.
В группу входил и формально возглавлял ее старший инспектор Мортен Нильсен, который недавно вернулся домой из США после года обучения в Мэрилендском университете и, несомненно, был умен и начитан, но придерживался, на вкус Габриэллы, несколько правых взглядов. Мортен являл собой уникальный пример хорошо образованного шведа, от всей души поддерживавшего в США республиканцев и даже проявлявшего известное понимание по отношению к «Движению чаепития»[288]. Кроме того, он страстно увлекался историей войн, читал лекции в Военной академии и, несмотря на достаточно молодой возраст — тридцать девять лет, — обладал, как считалось, большой сетью международных контактов.
Однако ему часто бывало трудно отстаивать свою позицию, и руководство, по сути дела, принадлежало Рагнару Улофссону, который был старше и самоувереннее и мог одним сердитым маленьким вздохом или единственной недовольной морщиной над густыми бровями заставить Мортена замолчать. Присутствие в группе комиссара Ларса Оке Гранквиста положение Мортена не облегчало.
До прихода в СЭПО Ларс Оке был легендарным следователем комиссии по расследованию убийств Государственной уголовной полиции — по крайней мере, в том смысле, что мог, как утверждали, перепить любого и при помощи своего громогласного шарма обзаводился в каждом городе новой любовницей. В общем, для отстаивания своей позиции компания подобралась не из легких, и Габриэлла тоже вела себя во второй половине дня все тише и тише. Правда, не столько из-за петушившихся мужиков, сколько из-за нарастающего ощущения неуверенности. Иногда ей казалось, что сейчас она знает меньше, чем раньше.
Она, например, осознала, что в старом деле о подозрении на взлом компьютера было крайне мало доказательств, если таковые вообще существовали. Там, собственно говоря, имелось только заключение Стефана Мольде из Радиотехнического центра, но он сам не был до конца уверен в нем. В своем анализе он, по ее мнению, наговорил массу ерунды, а Франс Бальдер, казалось, прежде всего, доверял нанятой им женщине-хакеру, у которой в расследовании даже не существовало имени, но которую в красках живописал ассистент Линус Брандель. Разумеется, Бальдер многое скрывал от нее еще до отъезда в США.
Например, случайностью ли было то, что он поступил на работу именно в «Солифон»?
Габриэлла мучилась от неуверенности и злилась на то, что не получала больше помощи из Форт-Мида. До Алоны Касалес было не добраться, и дверь в АНБ снова захлопнулась. Поэтому сама Габриэлла не могла сообщить никаких новостей. Она, как и Мортен с Ларсом Оке, оказалась в тени Рагнара Улофссона, который постоянно узнавал новую информацию от своего источника в отделе по борьбе с насилием и сразу же передавал ее руководителю СЭПО Хелене Крафт.
Габриэлле это не нравилось, и она безуспешно указывала на то, что подобная логистика только увеличивает риск утечек. Казалось также, что это ведет к утрате ими самостоятельности. Вместо того чтобы искать по своим каналам, они слишком рабски следовали сведениям, поступавшим из компании Яна Бублански.
— Мы как жулики на письменном экзамене, — вместо того, чтобы подумать самим, ждем, пока нам шепнут ответы, — заявила она перед всей группой, что не прибавило ей популярности.
Теперь Габриэлла сидела одна у себя в кабинете с твердой решимостью работать самостоятельно, попытаться глянуть на дело пошире и продвинуться вперед. Возможно, это ни к чему не приведет. С другой стороны, не повредит, если она пойдет собственным путем, не заглядывая в тот же туннель, что все остальные. Тут она услышала в коридоре шаги — высокие решительные каблуки, которые Габриэлла к этому времени уже слишком хорошо знала. К ней в кабинет вошла Хелена Крафт, одетая в серый пиджак от Армани и с уложенными строгим узлом волосами.
— Как дела? — спросила она. — На ногах еще держишься?
— Едва-едва.
— После этого разговора я намерена отправить тебя домой. Тебе надо выспаться. Нам нужен аналитик с ясной головой.
— Звучит разумно.
— И знаешь, что говорил Эрих Мария Ремарк?
— Что в окопах невесело, или что-то подобное.
— Ха, нет; что угрызения совести всегда испытывают не те люди. Тем, кто действительно приносит в мир страдания, все равно. А те, кто борется за хорошее, терзаются муками совести. Тебе нечего стыдиться, Габриэлла. Ты сделала все, что могла.
— Я в этом не уверена. Но все равно спасибо.
— Ты слышала о сыне Бальдера?
— Мельком, от Рагнара.
— Завтра в десять часов комиссар Бублански, инспектор Мудиг и некий профессор Чарльз Эдельман встречаются с мальчиком в Центре помощи детям и молодежи «Óдин» на Свеавэген. Они попробуют уговорить его нарисовать побольше.
— Тогда я буду держать кулачки. Но мне не нравится, что я об этом знаю.
— Спокойно, спокойно, проявлять чрезмерную подозрительность входит в мою задачу. Эти сведения известны только тем, кто умеет держать язык за зубами.
— Тогда я на это полагаюсь.
— Я хочу тебе кое-что показать.
— Что именно?
— Фотографии парня, который хакнул сигнализацию Бальдера.
— Я их уже видела. Даже детально изучала.
— Ты уверена? — произнесла Хелена Крафт, протягивая Габриэлле нечеткий увеличенный снимок запястья.
— Ну, и что тут такого?
— Посмотри еще раз. Что ты видишь?
Габриэлла посмотрела и увидела две вещи: эксклюзивные часы, о наличии которых догадывалась раньше, и неотчетливо под ними, в щели между перчаткой и курткой, несколько черточек, напоминавших самодельные татуировки.
— Какой контраст, — произнесла она и добавила: — Несколько дешевых татуировок и очень дорогие часы.
— Более того, — сказала Хелена Крафт. — Это «Патек Филипп» 1951 года, модель 2499, первая серия или, возможно, вторая.
— Мне это ничего не говорит.
— Это лучшие из существующих наручных часов. Такие часы несколько лет назад продали на аукционе «Кристис» в Женеве более чем за два миллиона долларов.
— Вы шутите?
— Нет. И купил их не кто-нибудь, а Ян ван дер Валь, адвокат из «Дакстоун & Партнер». Он приобрел их для одного клиента.
— Из бюро «Дакстоун & Партнер», представляющего «Солифон»?
— Именно.
— Нам, конечно, неизвестно, те же ли часы на фотографии с камеры, которые были проданы в Женеве; и нам не удалось узнать, что это был за клиент. Но это начало, Габриэлла. Теперь у нас есть худощавый тип, который выглядит, как наркоман, и носит часы такого класса. Это должно сузить поиск.
— Бублански об этом знает?
— Это обнаружил его криминалист Йеркер Хольмберг. Но я хочу, чтобы ты с твоим аналитическим мозгом раскрутила это дальше. Иди домой, поспи, а завтра с утра принимайся за дело.
Мужчина, именовавший себя Яном Хольцером, сидел в своей квартире на Хёгбергсгатан в Хельсинки, неподалеку от Эспланады, и просматривал фотоальбом со снимками дочери Ольги, которой сегодня исполнилось двадцать два года и которая училась на врача в Гданьске, в Польше.
Ольга была высокой, темноволосой и энергичной, всем лучшим в его жизни, как он обычно говорил. Не только потому, что это красиво звучало и создавало ему образ ответственного отца. Ему хотелось в это верить. Однако это, вероятно, больше не соответствовало действительности. Ольга догадалась, чем он занимается.
— Ты защищаешь злых людей? — спросила она однажды. А потом стала с маниакальным упорством заниматься тем, что называла своим участием в судьбе «слабых» и «беззащитных».
По мнению Яна, это был просто-напросто левый идиотизм, ничуть не подходивший характеру Ольги. Хольцер рассматривал его лишь как проявление ее эмансипации. Он считал, что, при всей напыщенной болтовне о нищих и больных, дочь по-прежнему похожа на него. Когда-то Ольга была многообещающей бегуньей на сто метров. Мускулистая и взрывная, ростом 186 сантиметров, она в прежние времена очень любила смотреть боевики и слушать его военные воспоминания. В школе все знали, что с нею лучше не ссориться. Она давала сдачи, как боец. Ольга определенно не была создана для возни с дегенератами и слабаками.
Тем не менее она утверждала, что хочет работать на организацию «Врачи без границ» или отправиться в Калькутту, как некая чертова Мать Тереза. Ян Хольцер не мог этого выносить. Мир, по его мнению, принадлежал сильным. Но в то же время он очень любил дочь, что бы та ни заявляла. Завтра она впервые за полгода приезжала на несколько дней домой, и он торжественно решил, что на этот раз проявит больше чуткости и не станет разглагольствовать о Сталине, великих лидерах и обо всем таком, что она ненавидит. Напротив, он постарается снова привязать ее к себе. Хольцер был уверен в том, что она нуждается в нем, и почти не сомневался, что сам нуждается в ней.
Было восемь часов вечера, и Ян пошел на кухню, выдавил соковыжималкой сок из трех апельсинов, налил в стакан водки «Смирнов» и сделал коктейль. В третий раз за день. По завершении работы он иногда выпивал по шесть-семь штук и сегодня, возможно, поступит так же. Хольцер чувствовал себя усталым и изнуренным от бремени легшей на его плечи ответственности, и ему требовалось расслабиться. Несколько минут он постоял с коктейлем в руке, предаваясь мечтам о совершенно иной жизни. Но мужчина, именовавший себя Яном Хольцером, слишком размечтался.
Его умиротворению сразу пришел конец, когда по защищенному от прослушивания мобильному телефону ему позвонил Юрий Богданов. Поначалу Ян надеялся, что Юрий просто хочет выговориться, снять часть возбуждения, которое неизбежно влекло за собой каждое задание. Но у коллеги имелось конкретное дело, и звучал он озадаченно.
— Я разговаривал с Т., — сказал он.
Ян испытал смешанные чувства — пожалуй, больше всего ревность. Почему Кира позвонила Юрию, а не ему? Несмотря на то, что Богданов добывал огромные деньги и получал в награду дорогие подарки и крупные суммы, Ян все же пребывал в убеждении, что Кире он ближе. Но Хольцер почувствовал и беспокойство. Неужели что-нибудь все-таки пошло не так?
— Возникли какие-то проблемы? — спросил он.
— Работа не завершена.
— Ты где?
— В городе.
— Тогда приходи сюда и объясни, что ты, черт возьми, имеешь в виду.
— Я заказал столик в «Пострес».
— У меня нет сил на шикарные кабаки и твой выпендреж. Так что двигай сюда.
— Я не ел.
— Я тебе что-нибудь поджарю.
— Ладно. У нас впереди длинная ночь.
Яну Хольцеру не хотелось никакой новой длинной ночи. Еще меньше ему хотелось сообщать дочери, что завтра его не будет дома. Но выбора не было. Он знал это так же точно, как то, что очень любит Ольгу. Отказывать Кире нельзя.
Она обладала над ним незримой властью, и хотя Хольцер пытался, ему никогда не удавалось держаться с нею с тем достоинством, с каким хотелось. Она превращала его в мальчишку, и он часто прямо из шкуры вон лез, чтобы заставить ее улыбнуться или, лучше всего, пустить в ход свои чары.
Кира была сногсшибательно красива и умела пользоваться этим, как ни одна красавица до нее. Она потрясающе использовала власть, прекрасно владея всем регистром: могла быть слабой и умоляющей, но также непреклонной, жесткой и холодной, как лед, а иногда просто злобной. Никто, кроме нее, не умел так пробуждать в Яне садизм.
Возможно, она не была чересчур интеллектуальна в классическом понимании, и многие подчеркивали это — вероятно, от потребности опустить ее на землю. Однако те же люди, стоя перед ней, чувствовали себя дураками. Кира все равно одерживала над ними верх, и даже самых крутых мужчин могла заставить краснеть и хихикать, как школьники.
В девять часов Юрий сидел рядом с ним, поедая баранье филе, поджаренное для него Яном. Вел он себя за столом, как ни странно, почти подобающим образом — наверняка тоже влияние Киры. Богданов во многих отношениях стал человеком, хотя, конечно, не до конца. Как бы он ни притворялся, ему так и не удалось отделаться от повадок воришки и наркомана. Несмотря на то, что Юрий давно избавился от наркозависимости и стал дипломированным компьютерным инженером, в его движениях и размашистой походке по-прежнему присутствовали следы уличной неотесанности.
— Где твои буржуйские часы? — спросил Ян.
— С ними покончено.
— Попал в немилость?
— Мы оба в немилости.
— Все так плохо?
— Может, и нет.
— Но ты сказал, что работа не завершена?
— Да, дело в мальчишке.
— В каком мальчишке?
Ян притворился, будто не понимает.
— В том, которого ты так благородно пощадил.
— А что с ним? Он же идиот.
— Возможно, но он начал рисовать.
— Что значит рисовать?
— Он — савант.
— Кто?
— Тебе следовало бы читать что-нибудь, кроме твоих дурацких военных журналов.
— Ты о чем?
— Савант — это аутист или человек с какой-нибудь другой инвалидностью, обладающий при этом особым талантом. Этот мальчишка, возможно, не умеет говорить и сколько-нибудь разумно мыслить, но у него, похоже, фотографическая память. Комиссар Бублански полагает, что парень сможет нарисовать твое лицо с математической точностью, а потом он надеется запустить рисунок в полицейскую программу идентификации лиц, и тогда тебе конец, не так ли? Разве ты не присутствуешь где-нибудь в регистре Интерпола?
— Да, но Кира ведь не считает…
— Именно так она и считает. Мы должны убрать парня.
На Яна нахлынуло возмущение и растерянность; он снова увидел перед собой пустой стеклянный взгляд с двуспальной кровати, который его так неприятно поразил.
— Она, что, совсем обалдела? — произнес он, сам не до конца веря в правоту своих слов.
— Я знаю, что у тебя есть проблемы с детьми. Мне это тоже не нравится. Но, боюсь, нам не отвертеться. Кроме того, тебе следует быть благодарным. Ведь Кира с таким же успехом могла бы тебя сдать.
— Вообще-то, да…
— Ну и ладно! У меня в кармане авиабилеты. Мы вылетаем в Стокгольм первым самолетом, в 06.30, и затем направляемся в какой-то Центр помощи детям и молодежи «Óдин» на Свеавэген.
— Значит, мальчик находится в интернате?
— Да, и поэтому требуется кое-что спланировать. Сейчас только доем, и сразу приступим.
Мужчина, именовавший себя Яном Хольцером, закрыл глаза, пытаясь придумать, что ему сказать Ольге.
Лисбет Саландер встала на следующий день в пять часов утра и вломилась в суперкомпьютер Технологического института Нью-Джерси, созданный на грант Национального научного фонда, ННФ. Ей требовалась вся математическая поддержка, какую только можно раздобыть, и поэтому она достала собственную программу для факторизации с помощью эллиптических кривых.
Затем Лисбет принялась расшифровывать файл, который скачала у АНБ. Но, как она ни пыталась, ничего не выходило. Впрочем, иного она и не ожидала. Тут был изощренный RSA-шифр. RSA — названный по фамилиям создателей: Rivest, Shamir и Adleman — имеет два ключа, открытый и закрытый, и строится на функции Эйлера и малой теореме Ферма, но прежде всего на том простом факте, что два крупных простых числа легко перемножить. Просто раздается «бреньк», и счетная машина выдает ответ. Однако идти в обратном направлении, то есть, исходя из ответа, узнать, какие натуральные числа были использованы, почти невозможно. Компьютеры пока еще не слишком хорошо факторизуют целые числа, по поводу чего уже неоднократно чертыхались и Лисбет, и спецслужбы всего мира.
Обычно наиболее эффективным алгоритмом для данной цели считается Общий метод решета числового поля. Но Саландер уже около года полагала, что добиться результата все-таки легче с помощью метода эллиптических кривых. Поэтому в течение бесконечных ночей она разрабатывала для факторизации собственную программу.
Однако сейчас, в утренние часы, Лисбет поняла: чтобы иметь хотя бы шанс на удачу, программу необходимо еще улучшить, и после трех часов работы она сделала перерыв, пошла на кухню, выпила прямо из пакета апельсинового сока и съела два пирожка. Затем вернулась к письменному столу и влезла в компьютер Микаэля Блумквиста, чтобы посмотреть, не нашел ли он чего-нибудь нового. Журналист задал ей два новых вопроса, и она сразу поняла — он все-таки не безнадежен.
Кто из ассистентов предал Франса Бальдера?
— написал Микаэль, задав вполне разумный, с ее точки зрения вопрос.
Тем не менее Саландер не ответила. Не потому, что ее волновал Арвид Вранге. Но она продвинулась дальше и поняла, кто тот наркоман с запавшими глазами, с которым общался Вранге. Парень называл себя Богги, а Троица из «Республики хакеров» вспомнил, что несколько лет назад на некоторых хакерских сайтах фигурировал кто-то с таким именем. Правда, это еще ничего не значило.
Богги — отнюдь не уникальный и не слишком оригинальный ник. Но Лисбет отследила и прочла его реплики, и у нее возникло ощущение, что, возможно, она попала в точку, особенно когда Богги в неосторожном пассаже сообщил, что он — инженер-программист из Московского университета.
Лисбет не узнала год его выпуска или вообще какие-нибудь даты. Но она нашла нечто лучшее, парочку эксцентричных деталей: Богги становился сам не свой от хороших часов и тащился от старых французских фильмов семидесятых годов про Арсена Люпена — «джентльмена-грабителя», — хотя фильмы и не относились к его поколению.
Лисбет на всех возможных сайтах спросила у бывших и нынешних студентов Московского университета, не знает ли кто-нибудь худого парня с запавшими глазами, бывшего наркомана, уличного ребенка и классного вора, который любит фильмы про Арсена Люпена. Очень скоро у нее появился нужный результат.
«Это похоже на Юрия Богданова», — написала девушка, представившаяся Галиной.
По словам Галины, Юрий слыл в университете легендой. Не только потому, что вламывался в компьютеры преподавателей и держал их всех на крючке. Он еще постоянно заключал пари, спрашивая людей: «Поставишь сто рублей на то, что я не смогу влезть вон в тот дом?»
Многие, кто его не знал, считали это легкими деньгами. Но Юрий проникал всюду. Он вскрывал любые двери, а если у него вдруг не получалось, то забирался по фасадам и стенам. Он был известен отчаянностью и злостью. Говорили, что однажды Богданов до смерти забил ногами помешавшую ему работать собаку. Он постоянно обворовывал людей, часто просто из вредности. Галина полагала, что парень, возможно, страдал клептоманией. Вместе с тем его считали гениальным хакером и талантливым аналитиком, и после окончания университета перед ним был открыт весь мир. Однако поступать на работу он не захотел — говорил, что хочет идти собственным путем. И Лисбет, разумеется, не потребовалось много времени, чтобы узнать, что именно он нашел себе после университета — по официальной версии.
Оказалось, что сейчас Юрию Богданову тридцать четыре года. Он покинул Россию и теперь проживает на Будапештер-штрассе, 8 в Берлине, неподалеку от ресторана для гурманов «Хугос». У него собственная компания «белых» хакеров «Ауткаст секьюрити» — «Защита от изгоев» — с семью сотрудниками, которая в последнем отчетном году имела оборот двадцать два миллиона евро. В том, что его прикрытием являлась компания, которая должна была защищать промышленные концерны от таких лиц, как он сам, присутствовала легкая ирония — хотя, возможно, была здесь и логика. После окончания университета в 2009 году Юрий ни разу не был осужден за какое-либо преступление, и сеть его контактов представлялась обширной. У него в правлении числился, в частности, Иван Грибанов — депутат русской Думы и крупный акционер нефтяной компании «Газпром». Но ничего другого, что могло бы повести ее дальше, Лисбет не обнаружила.
Второй вопрос Блумквиста звучал так:
Центр помощи детям и молодежи «Один» на Свеавэген. Это надежно? (Сотри это, как только прочтешь.)
Почему его интересует центр, Микаэль не объяснил. Однако Саландер достаточно хорошо знала Блумквиста, чтобы понимать: просто так он вопросов обычно не задает. К тому же он не из любителей темнить. Если говорит загадками, значит, у него есть на то причины, и раз он велел сразу стереть это предложение, значит, информация носит конфиденциальный характер. Было совершенно очевидно, что с Центром помощи детям и молодежи связано нечто важное, и Лисбет быстро обнаружила, что на «Один» поступало много жалоб. О детях там забывали или попросту игнорировали, и те получали возможность наносить себе увечья. Центр принадлежал лично директору Торкелю Линдену и его компании «Позаботься обо мне», и, похоже — если верить бывшим сотрудникам, — работал в условиях практически полного единовластия. Там ожидалось, что слова Торкеля Линдена будут восприниматься как истина в последней инстанции, и ничего понапрасну не покупалось, поэтому показатели рентабельности всегда бывали высокими.
Торкель Линден был когда-то известным гимнастом, в частности, чемпионом Швеции в упражнениях на перекладине. Теперь он страстно увлекался охотой и являлся членом прихода «Друзья Христа», который вел непримиримую борьбу с гомосексуалистами. Лисбет зашла на домашние странички Союза охотников и «Друзей Христа» и посмотрела, не проводятся ли у них какие-нибудь привлекательные мероприятия. Затем послала Торкелю Линдену два фальшивых, но исключительно любезных мейла с приглашениями, выглядевших так, будто они отправлены этими организациями. В мейлах присутствовали PDF-файлы с изощренным вирусом-шпионом, который автоматически открывался при прочтении Торкелем Линденом сообщений.
В 8.23 она уже попала на его сервер, сразу начала сосредоточенно работать и укрепилась в своих подозрениях. Накануне днем в центр «Один» поступил Август Бальдер. В журнале, там, где описывались трагические обстоятельства, обусловившие принятие в Центр, значилось:
Инфантильный аутизм, сильное отставание в умственном развитии. Нервный. Тяжело травмирован смертью отца. Требует постоянного наблюдения. Неконтактен. Имеет при себе пазл. Рисование запрещено! Считается навязчивым и деструктивным. Решение психолога Форсберга, поддержано Т.Л.
Под этим было подписано, явно несколько позже:
В среду 22 ноября в 10.00 мальчика посетят профессор Чарльз Эдельман, комиссар Бублански и инспектор уголовной полиции Мудиг. Т.Л. будет присутствовать. Рисование под наблюдением.
Еще ниже стояла приписка:
Место встречи изменено. Т.Л. и профессор Эдельман повезут мальчика к матери Ханне Бальдер на Торсгатан, где их встретят полицейские Бублански и Мудиг. Считается, что мальчику будет легче рисовать в домашней обстановке.
Лисбет быстро проверила, кто такой профессор Эдельман, и, увидев, что тот специализируется на талантах савантов, сразу поняла, что происходит. Речь наверняка идет о какой-то форме свидетельских показаний, которым предстояло появиться на бумаге. Иначе почему бы Бублански и Соня Мудиг стали интересоваться рисованием мальчика, и зачем бы Микаэлю Блумквисту проявлять такую осторожность?
Следовательно, разумеется, нельзя, чтобы что-нибудь просочилось наружу. Преступник не должен узнать, что мальчик, возможно, сумеет его нарисовать. Поэтому Лисбет решила проверить, насколько Торкель Линден соблюдал в своей корреспонденции осторожность. К счастью, все выглядело благополучно. О рисунках мальчика он больше ничего не написал. Зато в 23.10 Линден получил мейл от Чарльза Эдельмана, с копией Соне Мудиг и Яну Бублански. Мейл, очевидно, стал причиной смены места встречи. Чарльз Эдельман написал:
Здравствуйте, Торкель! Как любезно с вашей стороны согласиться принять меня у вас в Центре. Я это очень ценю. Однако боюсь, что должен причинить вам некоторое беспокойство. Я считаю, что наши шансы добиться хорошего результата существенно повысятся, если мы позволим мальчику рисовать в той среде, где он чувствует себя уверенно. Этим я отнюдь не хочу сказать ничего плохого о вашем Центре. Я слышал о нем много хорошего.
«Ни черта ты не слышал», — подумала Лисбет и стала читать дальше:
Поэтому мне бы хотелось, чтобы мы завтра утром перевезли мальчика к матери Ханне Бальдер, на Торсгатан. Причина состоит в том, что в литературе обычно считают, что присутствие матери имеет положительное воздействие на детей с талантами савантов. Если вы с мальчиком будете стоять у входа на Свеавэген в 09.15, я смогу подобрать вас по пути. Тогда у нас будет возможность немного побеседовать, как коллегам.
С наилучшими пожеланиями,
Чарльз Эдельман
В 07.01 и 07.14, соответственно, Ян Бублански и Соня Мудиг ответили на этот мейл. Они написали, что есть основания полагаться на знания Эдельмана и последовать его совету. Торкель Линден только что, в 07.57, подтвердил, что будет стоять с мальчиком у входа на Свеавэген и ждать Чарльза Эдельмана.
Лисбет Саландер немного посидела, размышляя. Потом пошла на кухню и, глядя на Шлюз и залив Риддарфьерден, вытащила из кладовки несколько старых сухарей. «Значит, встречу изменили», — думала она. Вместо того чтобы рисовать в Центре, мальчика отвезут домой к маме. Это должно иметь
Лисбет села за компьютер и просмотрела в Интернете несколько статей Эдельмана — пожалуй, там даже в самых деловых фрагментах проскальзывали чуть глуповатые нотки превосходства. Но никакой излишней языковой неуклюжести или чего-либо психологически наивного она не обнаружила. Эдельман, напротив, писал емко и хлестко… Вернувшись к мейлам, Лисбет проверила SMTP-сервер, с которого они были отправлены, — и содрогнулась. Сервер назывался Birdino и был ей незнаком — да, собственно, это ей было и не нужно. Саландер отправила на него несколько команд, чтобы посмотреть, что это такое, и в следующее мгновение все стало предельно ясно. Сервер исходящей почты работал по принципу открытого релея, а значит, пользователь мог отправлять послания с любого адреса.
Иными словами, мейл от Эдельмана был фальшивкой, а копии Бублански и Мудиг — просто дымовой завесой. Эти сообщения блокировались и не отправлялись, поэтому Лисбет, даже никуда не заглядывая, уже знала — ответ полицейских и согласие на изменение плана тоже блеф. Стало быть, дело обстоит серьезно… Это означало не только, что кто-то выдавал себя за Эдельмана. Явно существовала утечка информации — и, главное, кто-то хотел, чтобы мальчика вывели на Свеавэген. Кто-то хотел, чтобы тот оказался на улице беззащитным для того, чтобы… что? Похитить его или убрать?
Лисбет посмотрела на часы — было уже без пяти девять. Всего через двадцать минут Торкель Линден и Август Бальдер выйдут на улицу и станут ждать кого-то, кто не является Чарльзом Эдельманом и едва ли настроен дружелюбно. Что же делать? Позвонить в полицию? Делать это Лисбет не любила, особенно если существовал риск утечки информации. Она зашла на домашнюю страницу «Óдина» и нашла телефон Торкеля Линдена. Но добралась только до диспетчера — Линден сидел на совещании. Тогда Саландер нашла его мобильный телефон и позвонила туда, но услышала автоответчик, и, громко выругавшись, написала ему смс-сообщение и мейл о том, что он ни за что, ни при каких условиях не должен выходить с мальчиком на улицу. Подписалась она как Оса. Просто не придумала ничего лучшего.
Затем Лисбет набросила кожаную куртку и вышла на улицу. Но сразу бегом вернулась обратно в квартиру и сунула в черную спортивную сумку компьютер с зашифрованным файлом и свой пистолет, «Беретта 92». Потом снова выбежала на улицу и задумалась над тем, не стоит ли ей взять пылившуюся в гараже собственную машину — кабриолет «БМВ M6», — но решила, что лучше вызвать такси. Ей подумалось, что так будет быстрее. Правда, вскоре она об этом пожалела. Такси задерживалось, а когда пришло, то оказалось, что час пик еще не закончился.
Машина просто ползла, а на Центральном мосту виднелась пробка. Может, произошла авария? Все тянулось медленно — все, кроме времени, которое буквально летело. Часы уже показывали пять, десять минут десятого. Времени почти совсем не оставалось, и в худшем случае было уже поздно. Вполне вероятно, что Торкель Линден с мальчиком вышел на Свеавэген заранее, и преступник, или кто бы он там ни был, уже успел напасть на них.
Лисбет снова набрала номер Линдена. Послышались сигналы, но никто не ответил. Саландер опять выругалась и подумала про Микаэля Блумквиста. Она не говорила с ним целую вечность. Но сейчас позвонила. Он ответил мрачным голосом и, только когда понял, что это она, обрадованно воскликнул:
— Лисбет, это ты?
— Заткнись и слушай, — велела она.
Микаэль стоял в редакции, на Гётгатан, в отвратительном настроении, и дело было не только в том, что он опять плохо спал. Выступил не кто-нибудь, а Шведское телеграфное агентство. Серьезное, спокойное, обычно такое корректное новостное агентство распространило статью, которая вкратце сводилась к тому, что Микаэль препятствует расследованию убийства, скрывая решающую информацию, которую собирается сначала опубликовать в «Миллениуме». Целью Блумквиста являлось спасение журнала от финансовой катастрофы и восстановление собственного «подпорченного реноме».
О том, что статья готовится, Микаэль знал. Накануне вечером он имел долгий разговор с автором статьи Харальдом Валлином. Но даже не мог себе представить, что результат окажется таким убийственным — особенно поскольку все это представляло собою одни дурацкие намеки и беспочвенные обвинения.
Тем не менее Харальду Валлину удалось соорудить нечто, казавшееся прямо-таки обстоятельным и достоверным. У парня явно имелись хорошие источники как в «Сернер», так и в полиции. Заголовок, правда, звучал всего лишь как «Прокурор критикует Блумквиста», да и содержание статьи оставляло Микаэлю много возможностей для защиты. Сама по себе эта информация наносила не слишком большой урон. Но его враг, спланировавший этот материал, хорошо знал логику СМИ. Если такой серьезный распространитель новостей, как Телеграфное агентство, публикует подобную статью, то всем остальным это не просто дает законное право присоединиться — это является предписанием ужесточить свои позиции. Если Телеграфное агентство шипит, то вечерним газетам следует рычать и бить тревогу. Это — старый журналистский основополагающий принцип, и поэтому Микаэль, проснувшись, увидел в Интернете такие заголовки, как «Блумквист препятствует расследованию убийства» и «Блумквист, желая спасти свой журнал, позволяет убийце избежать наказания». Газетам, правда, хватило дружелюбия, чтобы заключить заголовки в кавычки. Но все-таки возникало общее впечатление, что к утреннему кофе представили новую правду, и хроникер по имени Густав Лунд, утверждавший, что устал от лицемерия, написал во вступлении: «Микаэля Блумквиста, который всегда норовил ставить себя немного выше других, теперь разоблачили как самого главного циника из всех нас».
— Будем надеяться, что они не начнут размахивать юридическими принудительными мерами, — заметил дизайнер и совладелец Кристер Мальм, стоящий рядом с Микаэлем и нервно жующий резинку.
— Будем надеяться, что они не вызовут сюда морских пехотинцев, — ответил Блумквист.
— Что?
— Я пытаюсь шутить. Это просто глупость.
— Естественно. Но мне не нравится твой настрой, — сказал Кристер.
— Он никому не нравится. Однако единственное, что мы можем сделать, это стиснуть зубы и работать, как обычно.
— У тебя жужжит телефон.
— Он все время жужжит.
— Не разумнее ли ответить, чтобы они не придумали еще чего-нибудь похуже?
— Да, да, — пробормотал Микаэль и ответил не слишком любезно.
Звонила какая-то девушка. Голос показался ему знакомым, но поскольку он ожидал чего-то совершенно другого, то поначалу не мог понять, кто она.
— Кто это? — спросил он.
— Саландер, — ответил голос, и тогда Микаэль широко улыбнулся.
— Лисбет, это ты?
— Заткнись и слушай, — велела она, и он подчинился.
Пробка рассосалась, и Саландер с шофером такси — молодым иракцем по имени Ахмед, повидавшим войну вблизи и лишившимся в результате теракта матери и двоих братьев, — добрались до Свеавэген и проехали мимо расположенного по левой стороне Стокгольмского концертного зала. Лисбет, не любившая просто пассивно сидеть в машине, послала еще одно смс-сообщение Торкелю Линдену и попыталась дозвониться до кого-нибудь другого из персонала «Óдина», кто мог бы побежать и предупредить его. Но никто не отвечал. Громко выругавшись, она понадеялась на то, что у Микаэля получится лучше.
— Мы опаздываем? — спросил с переднего сиденья Ахмед.
— Да, — ответила Лисбет.
Тогда водитель проехал на красный, чем заставил Саландер на секунду улыбнуться.
Затем она полностью сконцентрировалась на дороге, по которой они проезжали, и впереди с левой стороны разглядела Стокгольмский институт менеджмента и городскую библиотеку. Оставалось совсем немного, и Лисбет стала следить за номерами домов по правой стороне. Тут она увидела нужный адрес. К счастью, на тротуаре никто не лежал. Был самый обычный ноябрьский день, и только; люди шли на работу. Но погодите-ка… Лисбет швырнула несколько сотенных купюр Ахмеду, глядя на низкую стену в зеленых пятнах на противоположной стороне улицы.
Там стоял мощный мужчина в шапке и темных очках, напряженно смотревший на дверь на Свеавэген прямо напротив него, и в языке его жестов присутствовало нечто особенное. Правую руку видно не было, но она явно пребывала в напряжении и готовности. Лисбет снова перевела взгляд на правую сторону и, хотя по-прежнему находилась под углом к двери, постаралась разглядеть ее получше. И заметила, что дверь открывается.
Открывалась она неторопливо, будто тот, кто собирался выйти, сомневался или находил дверь слишком тяжелой. Лисбет закричала Ахмеду, чтобы тот остановился. Затем молниеносно выскочила из машины, более или менее одновременно с тем, как мужчина на противоположной стороне улицы поднял правую руку и направил пистолет с оптическим прицелом на дверь, которая медленно открывалась.
Мужчине, именовавшему себя Яном Хольцером, ситуация не нравилась. Место открытое, да и время суток неправильное. Слишком много народу в движении, и хотя он, насколько мог, замаскировался, его сильно нервировали дневной свет и люди, прогуливающиеся у него за спиной по парку. И еще он более, чем когда-либо, ощущал, что ненавидит убивать детей.
Но как вышло, так вышло, и где-то внутренне Хольцеру приходилось признавать, что он сам виноват в этой ситуации. Он недооценил мальчика и теперь должен исправить ошибку. И на этот раз нельзя пасть жертвой пустых надежд или собственных страхов. Он сосредоточится исключительно на задании, станет полноценным профессионалом, каким на самом деле и является, и главное, не будет думать об Ольге и тем более о стеклянном взгляде, устремленном на него в упор в спальне Бальдера.
Ему надо сфокусироваться на двери на противоположной стороне улицы и на пистолете, который он прятал под ветровкой и в любой момент мог достать. Но почему ничего не происходит? Ян почувствовал, что у него пересохло во рту. Дул пронизывающий ледяной ветер. Вдоль мостовой и на тротуаре лежал снег, вокруг спешили на работу люди. Еще крепче сжав пистолет, он бросил взгляд на наручные часы. Было 09.16, стало 09.17. Но из двери напротив по-прежнему никто не выходил, и Хольцер выругался про себя: неужели что-то не сработало? В принципе, у него не было других гарантий, кроме слов Юрия. Правда, обычно этого хватало с лихвой. С компьютерами Богданов разбирается, как волшебник. Вчера вечером он сидел, глубоко погрузившись в работу — строчил фальшивые мейлы и советовался со своими друзьями в Швеции по языковым вопросам. Ян же углубился в другое — в найденные ими снимки места действия, в выбор оружия и главным образом в разработку побега оттуда на машине, которую арендовал для них Деннис Уилтон из мотоклуба «Свавельшё МК» под фальшивым именем и которая теперь стояла в нескольких кварталах отсюда в полной готовности, с Юрием за рулем.
Прямо за собою Ян почувствовал движение и вздрогнул. Но ничего страшного — просто двое молодых мужчин, проходя мимо, подошли чуть слишком близко. Вообще казалось, будто народу вокруг него делается все больше, и ему это не нравилось. Ситуация нравилась ему меньше, чем когда-либо. Где-то вдали лаяла собака, чем-то противно пахло — возможно, чадом из «Макдоналдса». Но вот… за стеклом парадного на другой стороне улицы, наконец, показался низкорослый мужчина в сером пальто, а рядом с ним — мальчик в красном пуховике и с копной волос. Тогда Ян, как всегда, перекрестился левой рукой и взялся за курок пистолета. Но что случилось?
Дверь не открылась. Мужчина за стеклом с сомнением смотрел на свой телефон. «Ну, давай же, — думал Хольцер. — Открывай!» В конце концов дверь все-таки медленно открылась, и они направились на улицу. Ян вскинул пистолет, зафиксировал в оптическом прицеле лицо мальчика, опять увидел эти стеклянные глаза и неожиданно ощутил прилив ярости. Внезапно ему действительно захотелось убить мальчика. Внезапно ему захотелось навсегда погасить этот нервирующий взгляд.
Но тут кое-что произошло.
Откуда ни возьмись выскочила молодая женщина и бросилась к мальчику. Ян выстрелил — и попал. По крайней мере, куда-то. Затем выстрелил еще раз и еще, но мальчик с женщиной молниеносно перекатились за машину. Тогда Хольцер, задержав дыхание, огляделся по сторонам и рванул через улицу — по его представлениям, в стиле бойца идущей на штурм группы захвата.
Снова потерпеть неудачу он не намеревался.
Торкель Линден не слишком дружил со своими телефонами. В отличие от жены Саги, которая всегда радостно вздрагивала при каждом телефонном звонке в надежде на известие о новой работе или каком-то интересном предложении, он, услышав знакомый сигнал, испытывал только досаду, обусловленную, разумеется, многочисленными жалобами.
Его самого и Центр постоянно ругали, что представлялось ему вполне естественным. «Óдин» являлся кризисным центром, и поэтому эмоции легко брали верх над людьми. Впрочем, где-то в глубине души он знал, что жалобы эти небезосновательны. С требованиями экономии Торкель, пожалуй, немного перебарщивал, а иногда просто сбегал от всего, отправляясь в лес и предоставляя разбираться с проблемами другим. Правда, похвалы ему тоже доставались — и в последний раз его похвалил не кто-нибудь, а профессор Эдельман.
Поначалу Линден сердился на профессора — ему не нравилось, когда посторонние вмешиваются в его деятельность. Но после похвалы в утреннем мейле он немного сменил гнев на милость и подумал, что, кто знает, возможно, ему удастся убедить профессора повлиять на то, чтобы мальчика еще на какое-то время оставили в «Óдине». Это украсило бы его, Торкеля, жизнь, хотя он сам толком не понимал, почему. Обычно он, как правило, держался от детей на расстоянии.
Но в характере Августа Бальдера присутствовала какая-то загадочность, притягивавшая Линдена, и он с первого мгновения рассердился на полицейских и их требования. Ему хотелось держать Августа при себе и, возможно, немного заразиться его таинственностью — или, по крайней мере, разгадать, что за бесконечные ряды цифр тот написал на детском журнале в игровой комнате. Однако ситуация была непростой. Август Бальдер, похоже, отвергал любые формы общения, и сейчас он отказывался выходить на улицу. Мальчишка вновь проявлял безнадежное упрямство, и Торкелю приходилось буквально тащить его вперед.
— Ну, давай же, — бормотал он.
У него зажужжал телефон. Кто-то упорно его добивался.
Торкель решил не отвечать. Наверняка какая-нибудь ерунда, очередная жалоба… Однако возле самых дверей он все-таки глянул на экран. Пришло несколько смс-сообщений с нераспознанного номера, и в них было написано нечто странное, что он воспринял как шутку или насмешку: ему нельзя выходить на улицу.
И тут Август как раз, похоже, собрался улизнуть. Торкель снова схватил его за руку, с некоторым сомнением открыл дверь, вытащил мальчика наружу, и в первые мгновения все было нормально. Люди проходили мимо так, будто ничего не случилось и не должно случиться, и Линден опять удивился содержанию сообщения. Но не успел он додумать эту мысль, как слева кто-то выскочил и бросился на мальчика. В ту же секунду Торкель услышал выстрел.
Он понял, что находится в опасности, испуганно посмотрел через улицу и увидел там высокорослого тренированного мужчину, бежавшего через Свеавэген прямо к нему… и что, черт возьми, у него в руке? Неужели оружие?
Даже не подумав об Августе, Торкель попытался снова войти в дверь, и на какое-то мгновение показалось, что ему это удалось. Но до укрытия Линден так и не добрался…
Лисбет среагировала инстинктивно и бросилась на мальчика, чтобы его защитить. Она сильно расшиблась, ударившись о тротуар — во всяком случае, так ей показалось. Плечо и грудь пронзила резкая боль. Но подумать об этом Саландер не успела. Она просто притянула к себе мальчика и спряталась с ним за машиной, где они и лежали, тяжело дыша, пока в них кто-то стрелял. Затем стало тихо, подозрительно тихо, и, посмотрев из-под машины на улицу, Лисбет увидела ноги стрелка; сильные, они мчались через улицу. У нее на секунду мелькнула мысль, не вытащить ли ей из сумки пистолет и открыть ответную стрельбу. Но она быстро сообразила, что едва ли успеет. Зато…
Мимо буквально проползала большая машина «Вольво», и Лисбет вскочила на ноги. Схватив мальчика, она кинулась к машине, распахнула заднюю дверцу и вместе с ним, единым клубком, ввалилась внутрь.
— Езжай! — крикнула Саландер и в ту же секунду обнаружила, что на сиденье хлещет кровь — либо из нее, либо из мальчика.
Двадцатидвухлетний Якоб Чарро был гордым владельцем машины «Вольво XC60», которую купил в кредит под поручительство отца. Он ехал в Упсалу, чтобы пообедать вместе с кузенами, дядей и его женой, и радовался предстоящей встрече. Ему не терпелось рассказать им о том, что он попал в играющую в высшем дивизионе команду футбольного клуба «Сюрианска»[289].
По радио звучал сингл Авичи[290] «Wake me up», и, проезжая мимо Концертного зала и Института менеджмента, Якоб постукивал пальцами по рулю. Между тем впереди на улице что-то происходило. Люди бежали в разные стороны. Какой-то мужчина кричал, и машины двигались рывками, поэтому Якоб сбросил скорость, не особенно переживая по этому поводу. Если произошла авария, не исключено, что он сможет чем-то помочь. Якоб Чарро был человеком, постоянно мечтавшим стать героем.
Однако на этот раз он всерьез испугался — вероятно, из-за мужчины слева, который мчался прямо через проезжую часть и выглядел, как идущий в атаку солдат. В его движениях угадывалась невероятная жестокость, и Якоб уже собрался до предела надавить на газ, как почувствовал, что заднюю дверцу машины резким рывком распахнули. Кто-то забирался внутрь, и Чарро что-то завопил, сам не зная что, — возможно, даже не по-шведски. Но забравшаяся в машину девушка с ребенком только крикнула в ответ:
— Езжай!
На мгновение он засомневался. Что это за люди? Может, они хотят его ограбить и угнать машину? Мыслить трезво Якоб не мог. Вся ситуация казалась безумной. Но затем его просто вынудили действовать. Вдребезги разбилось заднее стекло — в них кто-то стрелял. И тогда он дико газанул и с колотящимся сердцем проехал на красный свет через перекресток с Оденгатан.
— В чем дело? — закричал Чарро. — Что происходит?
— Молчать! — прошипела в ответ девушка.
В зеркало заднего вида Якоб увидел, что она быстро, привычными движениями, как медсестра, обследует маленького мальчика с большими испуганными глазами, и лишь тут заметил, что заднее сиденье не только усыпано осколками. Там была еще кровь.
— Он ранен?
— Не знаю. Езжай, просто езжай. Или нет, сверни там налево… Сейчас!
— О’кей, о’кей, — едва дыша от страха, ответил Якоб, резко повернул налево по Ванадисвэген и на высокой скорости помчался в район Васастан, задаваясь вопросом, преследуют ли их и будут ли в них опять стрелять.
Он пригнул голову к рулю и почувствовал, как дует из-за разбитого стекла. Во что его, черт побери, втянули, и кто эта девица? Чарро посмотрел на нее в зеркало заднего вида. Черные волосы, пирсинг, взгляд мрачный… На мгновение у него возникло ощущение, что он для нее вообще не существует. Но тут девица пробормотала что-то, прозвучавшее почти радостно.
— Хорошие новости? — спросил он.
Она не ответила. Просто сдернула с себя кожаную куртку, взялась за белую футболку и… что за черт? Внезапным рывком она разорвала футболку и осталась совершенно голой до пояса, без бюстгальтера или чего-либо еще, и Якоб на секунду пораженно уставился на торчащую вперед грудь — и прежде всего на кровь, ручейком стекавшую с груди на живот и джинсы.
В девушку попали где-то пониже плеча, недалеко от сердца; рана сильно кровоточила, и, как теперь понял Чарро, девушка собиралась использовать футболку в качестве перевязочного материала. Она крепко-накрепко перетянула рану, чтобы остановить кровотечение, а затем снова надела кожаную куртку, и вид у нее получился до нелепости заносчивый, особенно поскольку часть крови попала ей на щеку и лоб — прямо картина из военной жизни.
— Значит, хорошая новость состоит в том, что ранили тебя, а не мальчика, — сказал Якоб.
— Что-то вроде того, — ответила она.
— Отвезти тебя в Каролинскую больницу?
— Нет.
Лисбет обнаружила как входное, так и выходное отверстия. Пуля, очевидно, попала в плечо спереди и прошла насквозь. Кровотечение было очень сильным, и боль отдавала повсюду, вплоть до висков. Но никакие артерии не перебиты — тогда дело обстояло бы хуже. По крайней мере, Лисбет на это надеялась… Она снова оглянулась назад. У убийцы, скорее всего, поблизости имелась машина для бегства. Но за ними, похоже, никто не гонится. Вроде бы они рванули с места достаточно быстро…
Саландер поспешно посмотрела на мальчика — на Августа. Тот сидел, скрестив руки на груди, и раскачивался верхней половиной тела взад и вперед. Лисбет поняла: надо срочно что-то предпринять. Она стряхнула осколки стекла с волос и ног мальчика, и Август на мгновение успокоился. Однако Саландер не была уверена в том, что это хороший знак: взгляд мальчика казался слишком застывшим и пустым. Она откинула голову назад, пытаясь сделать вид, будто держит ситуацию под контролем. Получалось у нее, вероятно, не слишком хорошо. Она ощущала дурноту и головокружение, а обмотанная вокруг раны футболка уже стала кроваво-красной. Неужели она теряет сознание? Лисбет испугалась и поэтому попыталась быстро составить что-то вроде плана. Одно ей было ясно сразу: полиция — это не выход. Полиция привела мальчика прямо в руки к преступнику и, похоже, вообще не владеет ситуацией. Но что же ей делать?
Ехать дальше на этой машине, скорее всего, нельзя. Ее видели на месте преступления, и разбитым стеклом она будет привлекать внимание народа. Лисбет подумала, что надо бы попросить парня отвезти ее домой, на Фискаргатан, чтобы она могла взять свою машину «БМВ», записанную на ее второе имя — на Ирене Нессер. Но в состоянии ли она вести машину?
Чувствовала Лисбет себя отвратительно.
— Поезжай на мост Вестербрун! — скомандовала она.
— О’кей, о’кей, — отозвался парень с водительского места.
— У тебя есть что-нибудь выпить?
— У меня есть бутылка виски, которую я собирался подарить дяде.
— Давай.
Получив бутылку «Грантс», она с великим трудом открыла ее, сорвала временную повязку, полила виски рану, потом сделала один, два, три основательных глотка и, уже собираясь предложить немного Августу, сообразила, что это плохая идея. Дети виски не пьют. Даже пребывающие в шоке. Неужели у нее начинают путаться мысли?
— Тебе придется снять рубашку, — заявила она парню за рулем.
— Что?
— Мне нужно перевязать плечо чем-нибудь еще.
— О’кей, но…
— Никаких возражений.
— Если я должен вам помогать, мне надо хотя бы знать, почему в вас стреляли. Вы преступники?
— Я пытаюсь защитить этого мальчика, только и всего. За ним охотится несколько скотов.
— Почему?
— Это тебя не касается.
— Значит, он не твой сын?
— Я его не знаю.
— Почему же тогда ты ему помогаешь?
Лисбет засомневалась.
— У нас общие враги, — сказала она.
Тогда парень начал нехотя и с трудом стягивать с себя джемпер с V-образным вырезом, управляя машиной левой рукой. Потом он расстегнул рубашку, стащил ее с себя и протянул Лисбет, которая принялась тщательно обматывать ее вокруг плеча, посматривая на Августа. Тот сидел на удивление неподвижно и с застывшим взглядом смотрел на свои худенькие ноги.
Лисбет опять задумалась над тем, куда бы ей податься. Конечно, они могли бы спрятаться у нее дома, на Фискаргатан. Кроме Микаэля Блумквиста, этого адреса никто не знает, и его невозможно отследить по ее имени в каких-нибудь официальных регистрах. Но рисковать она не хотела. Прошли те времена, когда она была рисковой дурочкой, да и нынешний враг явно ловко умеет добывать информацию.
К тому же вполне вероятно, что кто-нибудь узнал ее на Свеавэген, и полиция уже переворачивает все вверх дном, чтобы ее выследить. Ей необходимо новое укрытие, не связанное ни с одним из ее имен, и поэтому ей нужна помощь. Но кто может помочь? Хольгер?
Ее бывший опекун Хольгер Пальмгрен почти полностью оправился от инсульта и теперь жил в двухкомнатной квартире на площади Лильехольмсторгет. Он был единственным, кто ее действительно хорошо знал. Он проявил бы неколебимую преданность и сделал бы все, что в его силах, чтобы помочь ей. Но в то же время Хольгер стар и боязлив, и ей не хотелось впутывать его в такое дело без крайней необходимости.
Дальше, конечно, имелся Микаэль Блумквист, и его, в общем-то, не в чем было упрекнуть. Тем не менее снова звонить ему она остерегалась — возможно, именно потому, что его не в чем упрекнуть. Он весь такой чертовски хороший, корректный и всякое прочее дерьмо. Но какого черта… нельзя же его за это винить — во всяком случае, чересчур сильно. И она позвонила ему. Он ответил после первого же сигнала, очень взволнованным голосом:
— Алло, как приятно слышать твой голос… Что произошло?
— Я сейчас не могу рассказывать.
— Говорят, что кого-то из вас ранили. Здесь есть пятна крови…
— Мальчик чувствует себя хорошо.
— А ты?
— Нормально.
— Ты ранена?
— Подожди, Блумквист.
Саландер огляделась, определила, что они уже находятся возле самого моста, и обратилась к парню за рулем:
— Останови на автобусной остановке.
— Вы выйдете?
—
— Да, да.
Испуганно посмотрев на нее, парень отдал ей мобильный, остановился и вышел. Лисбет продолжила разговор.
— Что произошло? — спросил Микаэль.
— Не бери в голову, — сказала она. — Я хочу, чтобы с этого момента ты носил при себе телефон с платформой «Андроид» — например, «Самсунг». У вас в редакции такой, наверное, найдется?
— Да, должна быть парочка.
— Хорошо, зайди сразу же на «Гугл Плэй», скачай приложение Headphone и приложение Threema для смс-сообщений. Нам необходима надежная связь.
— О’кей.
— И если ты не идиот до такой степени, как я думаю, имя человека, который тебе будет помогать, должно сохраняться в тайне. Мне не нужны прорехи в обороне.
— Конечно.
— Кроме того…
— Да?
— Телефон должен использоваться только при крайней необходимости. В остальном мы будем общаться через шифрованный канал связи в твоем компьютере. Поэтому я хочу, чтобы ты или человек, который не является идиотом, зашел на www.pgpi.org и скачал для твоей почты шифрующую программу. Мне надо, чтобы вы сделали это немедленно, а затем нашли для нас с мальчиком хорошее и надежное место, которое никак не связано с «Миллениумом» или с тобой, и сообщили мне адрес зашифрованным мейлом.
— Лисбет, содержать мальчика в безопасности — не твоя работа.
— Полиции я не доверяю.
— Тогда тебе надо найти кого-нибудь другого, кому ты доверяешь. Мальчик — аутист, и у него имеются особые потребности. Я не думаю, что тебе следует брать за него ответственность на себя, особенно если ты ранена…
— Ты будешь болтать чушь или помогать мне?
— Конечно, я буду тебе помогать.
— Отлично. Проверь «Ящик Лисбет» через пять минут. Я сообщу туда больше информации. Потом все сотри.
— Лисбет, послушай меня, тебе надо в больницу. Ты нуждаешься в лечении. Я слышу по твоему голосу…
Саландер положила трубку, покричала парню на автобусной остановке, достала ноутбук и с помощью мобильного телефона проникла в компьютер Микаэля. Потом написала инструкции, как следует скачивать и инсталлировать шифрующую программу. Затем велела парню отвезти ее на площадь Мосебакке. Это было рискованно, но Лисбет не видела иного выхода. Город за окном все больше уходил в туман.
Микаэль молча выругался про себя. Он стоял на Свеавэген, неподалеку от мертвого тела и ограждения, только что установленного местной полицией, которая прибыла на место первой.
После первого звонка Лисбет Блумквист не знал ни минуты покоя. Он сразу бросился в такси и по дороге сделал все возможное, чтобы помешать мальчику и директору выйти на улицу. Но ему удалось дозвониться только до сотрудницы центра «Один» по имени Биргитта Линдгрен, которая, выбежав ко входу, увидела лишь, как ее коллега падает у дверей со смертельным ранением в голову. Когда десятью минутами позже подъехал Микаэль, Биргитта Линдгрен была сама не своя, но тем не менее они вместе с другой женщиной, по имени Ульрика Франсен, которая как раз направлялась в издательство «Альберт Бонниерс фёрлаг», расположенное чуть дальше Центра, сумели довольно внятно описать Микаэлю развитие событий.
Поэтому еще до звонка Лисбет Блумквист знал, что она спасла Августу Бальдеру жизнь. Он понял, что они с мальчиком находятся в машине, водитель которой едва ли особенно расположен помогать им после того, как его самого обстреляли. Но главное, Микаэль видел пятна крови на тротуаре и мостовой, и хотя после разговора ему немного полегчало, он по-прежнему очень волновался. Голос Лисбет звучал обессиленно, но тем не менее — что его не слишком удивило — она твердо стояла на своем.
Невзирая на то, что Саландер, по всей видимости, ранена, она хотела спрятать мальчика сама, что, принимая во внимание ее прошлое, понять в общем-то можно; но следует ли ему и журналу оказывать ей в этом помощь? Как бы героически она ни поступила на Свеавэген, в строго юридическом понимании ее действия наверняка рассматриваются как похищение. Помочь в этом Микаэль ей не мог. Он уже и так погряз в проблемах со СМИ и прокурором.
Однако речь шла о Лисбет, и он ей пообещал. Конечно, черт возьми, он ей поможет, хотя Эрика взбесится, и один бог знает, что произойдет. Поэтому, вдохнув поглубже, Блумквист достал телефон. Но набрать номер он не успел — позади него раздался знакомый голос. Это был Ян Бублански. Комиссар спешил по тротуару в состоянии, явно близком к нервному срыву, а рядом с ним шли инспектор уголовной полиции Соня Мудиг и высокий, спортивного вида мужчина лет пятидесяти — очевидно, профессор, которого упоминала по телефону Лисбет.
— Где мальчик? — тяжело дыша, выпалил Бублански.
— Он исчез в северном направлении на большой красной машине «Вольво», его кто-то спас.
— Кто же?
— Я расскажу, что мне известно, — сказал Микаэль, не в силах с ходу сообразить, что именно следует рассказать. — Но сперва я должен позвонить.
— Нет, нет, сперва ты поговоришь с нами. Мы должны объявить их розыск…
— Поговорите вон с той женщиной. Ее зовут Ульрика Франсен. Она знает больше. Она видела, как все происходило, и даже может описать преступника. Я приехал только десять минут назад.
— А того, кто спас мальчика?
—
— Как вообще получилось, что ты знал о том, что здесь что-то произойдет? — с неожиданной злостью прошипела Соня Мудиг. — По радио сообщили, что ты позвонил в колл-центр еще до того, как раздались выстрелы.
— Я получил наводку.
— От кого?
Микаэль снова сделал глубокий вдох и, мобилизовав всю свою мыслимую невозмутимость, посмотрел Соне прямо в глаза.
— Невзирая на то, какую мерзость сегодня пишут в газетах, я действительно хочу сотрудничать с вами всеми возможными способами и надеюсь, вы это понимаете.
— Я всегда доверяла тебе, Микаэль. Но, честно говоря, впервые начинаю сомневаться, — ответила Соня.
— О’кей, я отношусь к этому с пониманием. Но тогда вы тоже должны с пониманием относиться к тому, что
— Ты прав. Это слишком ужасно, — вставил Бублански.
— Ну, ладно, теперь мне надо позвонить, — проговорил Микаэль и отошел чуть подальше, чтобы беспрепятственно разговаривать.
Но он так и не позвонил. Он подумал, что пора начать относиться к вопросам безопасности серьезно, и поэтому сообщил Бублански и Мудиг, что ему, к сожалению, необходимо немедленно поехать в редакцию, но что, как только он им понадобится, он, естественно, будет в их распоряжении.
Соня, к собственному удивлению, схватила Микаэля под руку.
— Ты должен сперва рассказать нам, откуда узнал о том, что что-то произойдет, — сурово сказала она.
— Я вынужден, к сожалению, сослаться на право источника на защиту, — ответил Микаэль с вымученной улыбкой.
Затем он подозвал такси и поехал в редакцию, глубоко погруженный в размышления. Для более сложных IT-решений «Миллениум» уже некоторое время назад нанял консультационную фирму «Tech Source» — группу девушек, которые обычно быстро и эффективно помогали редакции. Но вмешивать их ему не хотелось. Не хотелось и подключать Кристера Мальма, хотя тот лучше всех в редакции разбирался в вопросах IT. Вместо этого Блумквист подумал про Андрея — он уже вовлечен в материал и, кроме того, невероятно ловко управляется с компьютерами. Микаэль решил спросить его, пообещав себе, что, если только им с Эрикой удастся выбраться из этой заварухи, он будет биться за то, чтобы взять парня в штат.
У Эрики утро выдалось кошмарным еще до выстрелов на Свеавэген — естественно, из-за проклятого сообщения Телеграфного агентства, которое в каком-то смысле явилось продолжением предыдущей травли Микаэля. На поверхность вновь вылезли все завистливые жалкие душонки и принялись изрыгать желчь в «Твиттере», по электронной почте и в комментариях в Интернете, причем на этот раз к ним подключился и расистский сброд — конечно, потому, что «Миллениум» уже несколько лет вел борьбу против любых форм ксенофобии и расизма.
Самое ужасное все-таки заключалось в том, что всем сотрудникам редакции стало намного труднее работать. Народ, казалось, внезапно утратил желание снабжать журнал информацией. Кроме того, распространился слух, что главный прокурор Рикард Экстрём готовится провести в редакции обыск. Эрика в это не особенно верила. Обыск в журнале — вещь серьезная, прежде всего учитывая право источников на защиту.
Впрочем, Бергер была согласна с Кристером Мальмом, что тучи настолько сгустились, что даже юристам и разумным людям может взбрести в голову начать заниматься глупостями, и она как раз раздумывала над тем, какие ответные меры можно принять, когда в редакцию вошел Микаэль. К ее удивлению, он не захотел поговорить с ней, а направился прямо к Андрею Зандеру и увлек того в свой кабинет. Эрика чуть погодя последовала за ними.
Когда она вошла, вид у Андрея был напряженный и сосредоточенный, и она уловила слово PGP. Эрика знала его, поскольку прошла курс IT-безопасности, и заметила, что Андрей записывает что-то в блокнот. Потом, не удостоив ее ни единым взглядом, он покинул кабинет и пошел к ноутбуку Микаэля, лежавшему в общем помещении редакции.
— Что происходит? — спросила Эрика.
Микаэль шепотом разъяснил ей ситуацию, и Бергер страшно разволновалась. Она почти не воспринимала информацию, и Микаэлю пришлось несколько раз повторить.
— Значит, ты хочешь, чтобы я нашла им укрытие? — уточнила она.
— Прости, что вовлекаю тебя в это, Эрика, — ответил Блумквист. — Но у меня нет никого, кто знал бы стольких людей с дачами, как ты.
— Даже не знаю, Микаэль… Правда, не знаю.
— Мы не можем предать их, Эрика. Лисбет ранена. Ситуация просто отчаянная.
— Если она ранена, ей надо в больницу.
— Но она отказывается. Она хочет любой ценой защитить мальчика.
— Чтобы он смог спокойно рисовать убийцу?
— Да.
— Слишком большая ответственность, Микке, и слишком большой риск… Если с ними что-нибудь случится, виноватыми окажемся мы, и это погубит журнал. Мы не должны заниматься охраной свидетелей, это не наша задача. Это прерогатива полиции — подумай только, как много вопросов технического и психологического свойства могут повлечь за собой эти рисунки! У проблемы должны быть какие-то иные пути решения.
— Наверняка — если бы мы имели дело с кем-то другим, а не с Лисбет Саландер.
— Мне иногда так надоедает, что ты ее вечно защищаешь…
— Я просто пытаюсь смотреть на ситуацию реалистически. Власти грубо предали Августа Бальдера и подвергли его смертельной опасности, и я знаю, что Лисбет это приводит в ярость.
— И, по-твоему, мы должны с этим мириться?
— У нас нет другого выхода. Она вне себя и сейчас болтается где-то, и ей некуда податься.
— Тогда отвези их в Сандхамн.
— Мы с Лисбет слишком тесно связаны. Если только выйдет наружу, что это она, все мои адреса сразу начнут проверять.
— Ладно.
— Что — ладно?
— Я что-нибудь найду.
Эрика сама едва верила, что произнесла это. Но с Микаэлем всегда так — когда он о чем-нибудь просил, она не могла отказать — и знала, что с его стороны дело обстоит так же. Ради нее он пошел бы на что угодно.
— Отлично, Рикки. Где?
Она попробовала прикинуть, но в голову ничего не приходило. Ничего не всплывало — ни имени, ни человека, будто она внезапно осталась совсем без связей.
— Мне надо подумать, — сказала Бергер.
— Думай быстро, а потом сообщи адрес и описание дороги Андрею. Он знает, как действовать.
Эрика почувствовала, что ей нужно выйти на воздух, поэтому она спустилась по лестнице, вышла на Гётгатан и направилась в сторону площади Медборгарплатсен. В голове у нее тем временем проносилось одно имя за другим, но все они казались ей неподходящими. На карту поставлено слишком многое, и она видела минусы и недостатки у всех, о ком думала, а если и не видела, ей не хотелось подвергать их риску или беспокоить подобным вопросом — возможно, потому, что он все время не давал покоя ей самой. С другой стороны… речь идет о маленьком мальчике, в него стреляли, и она пообещала. Она должна что-то придумать.
Вдали завыла сирена полицейской машины, и Эрика посмотрела в сторону парка, станции метро и возвышающейся на холме мечети. Мимо прошел молодой человек, шурша бумагами так, словно ему выдали на дом нечто секретное… И тут вдруг ей в голову пришло — Габриэлла Гране. Поначалу это ее удивило. Габриэлла не была ей близкой подругой и работала в таком месте, где определенно не следует пренебрегать какими-либо параграфами закона. Значит, нет, идея идиотская. Даже просто взвешивая ее предложение, Габриэлла уже рисковала бы работой. И тем не менее… эта мысль не отпускала Эрику.
Габриэлла была не просто на редкость хорошим и ответственным человеком. Напрашивалось одно воспоминание. Дело было прошлым летом, где-то за полночь или даже на рассвете, на празднике раков у Габриэллы на даче, на острове Ингарё. Они вдвоем сидели в гамаке на небольшой открытой террасе и смотрели в просвет между деревьями на воду. «Сюда бы мне хотелось сбежать, когда за мной будут гоняться гиены», — сказала тогда Эрика, сама толком не зная, каких гиен имела в виду; но, вероятно, она чувствовала себя усталой и незащищенной на работе, а в этом доме присутствовало что-то, наводившее ее на мысль, что он мог бы стать прекрасным прибежищем.
Дом находился на небольшой горе и был со всех сторон защищен от посторонних глаз деревьями и склоном, и Бергер хорошо помнила, как Габриэлла сказала, что воспринимает это как обещание: «Когда гиены перейдут в наступление, тебе здесь всегда будут рады, Эрика». И сейчас, вспомнив об этом, она подумала, не стоит ли все-таки позвонить Габриэлле.
Возможно, задавать такой вопрос — нахальство. Но тем не менее Эрика решила попробовать. Проверив список своих контактов, она вернулась обратно в редакцию и позвонила с помощью шифровального приложения Redphone, которое Андрей установил ей тоже.
Габриэлла Гране как раз собиралась идти на экстренное совещание с Хеленой Крафт и рабочей группой СЭПО по поводу разразившейся на Свеавэген драмы, когда у нее зажужжал ее личный мобильный телефон. И хотя она пребывала в ярости — или, возможно, именно поэтому, — Габриэлла быстро ответила:
— Да?
— Это Эрика.
— Привет. Я сейчас не могу разговаривать. Созвонимся позже.
— Я только… — продолжила та.
Но Габриэлла уже положила трубку. Сейчас было не время для разговоров с друзьями, и она вошла в зал для совещаний с таким лицом, будто собиралась развязать небольшую войну. Произошла утечка ключевой информации, в результате чего убит еще один человек, а другой, по всей видимости, серьезно ранен, и ей больше чем когда-либо хотелось послать всех собравшихся к черту. Они проявили такую беспечность и так самозабвенно гонялись за новой информацией, что потеряли голову. В течение полуминуты Габриэлла не слышала ни слова из сказанного группой. Она просто сидела, предаваясь злости.
Внезапно Гране насторожилась. Говорили о том, что Микаэль Блумквист позвонил в колл-центр еще до того, как на Свеавэген раздались выстрелы. Это было очень странно. А сейчас звонила Эрика Бергер, которая обычно никогда не звонит без повода, особенно в рабочее время. Может, она хотела сказать что-то важное или даже решающее? Габриэлла встала и извинилась.
— Габриэлла, я считаю очень важным, чтобы ты послушала, — необычно сурово сказала Хелена Крафт.
— Мне необходимо ответить на звонок, — ответила она, вдруг совершенно не заботясь о том, чтобы угодить руководителю СЭПО.
— Что за звонок?
— Всего один звонок, — произнесла Гране.
Покинув коллег, она пошла к себе в кабинет и немедленно перезвонила Эрике Бергер.
Эрика сразу попросила Габриэллу положить трубку и позвонить ей на телефон «Самсунг». Когда подруга вновь оказалась на проводе, Бергер тотчас уловила, что с нею произошла какая-то перемена. В ее голосе не осталось ничего от обычного дружелюбного энтузиазма. Напротив, он звучал нервно и строго, как будто его хозяйка изначально предчувствовала, что Эрика сообщит нечто важное.
— Привет, — только и сказала она. — У меня по-прежнему чертовски напряженно со временем. Это касается Августа Бальдера?
Эрика почувствовала себя крайне неловко.
— Откуда ты знаешь? — спросила она.
— Я работаю с расследованием и только что услышала, что Микаэль получил какую-то предварительную наводку по поводу того, что произойдет на Свеавэген.
— Значит, вас уже проинформировали?
— Да, и теперь нас, конечно, очень интересует, как такое могло получиться.
— Сорри. Вынуждена сослаться на защиту источника.
— О’кей. Но что ты хотела? Зачем звонила?
Эрика закрыла глаза и набрала побольше воздуха. Как она могла быть такой идиоткой?
— Боюсь, что должна обратиться к кому-нибудь другому. Не хочу вовлекать тебя в этический конфликт.
— Я готова на любой этический конфликт, Эрика. Но мне невыносимо думать, что ты от меня что-то скрываешь. Это расследование важнее, чем ты можешь себе представить.
— Неужели?
— Да. Дело в том, что меня тоже заранее предупреждали. Я узнала, что над Бальдером нависла серьезная угроза. Но я все равно не сумела помешать убийству, и с этим мне придется жить всю оставшуюся жизнь. Так что давай не темни.
— Пожалуй, я все-таки должна, Габриэлла. Мне жаль, но я не хочу, чтобы тебе из-за нас крепко досталось.
— Я встретилась с Микаэлем в Сальтшёбадене в ночь убийства.
— Он об этом ничего не говорил.
— Я посчитала, что ничего не выиграю, если напомню ему, что мы знакомы.
— Возможно, это было умно.
— Мы могли бы помочь друг другу в этой неразберихе.
— Звучит хорошо. Я скажу Микаэлю, чтобы он тебе позвонил. Но сейчас мне надо разобраться с этим делом.
— Мне, как и вам, известно, что в полиции существует утечка. Я понимаю, что в такой ситуации союзников надо подбирать очень осторожно.
— Безусловно. Мне жаль, но я должна продолжать поиски.
— О’кей, — разочарованно сказала Габриэлла. — Я сделаю вид, что этого разговора не было. Удачи!
— Спасибо, — ответила Эрика и продолжила перебирать своих знакомых.
Габриэлла вернулась на совещание в глубокой задумчивости. Что же хотела Эрика? Она не поняла этого. И все же ей казалось, что она о чем-то догадывается… Но в ее мыслях ничего проясниться не успело.
Как только она вошла, все сразу замолчали и посмотрели на нее.
— О чем шла речь? — спросила Хелена Крафт.
— Просто кое-что личное.
— Что тебе потребовалось выяснять именно сейчас?
— Что мне требовалось выяснить… На чем мы остановились?
— Мы говорили о произошедшем на Свеавэген, но, как я подчеркнул, у нас пока нет достаточной информации, — сказал руководитель отдела Рагнар Улофссон. — В данный момент ситуация хаотичная. К тому же мы, кажется, лишились источника в группе Бублански. После случившегося комиссар, похоже, совсем обезумел.
— У него есть на то все основания, — резко заметила Габриэлла.
— Да… да, об этом мы тоже говорили. Мы, конечно, не сдадимся, пока не поймем, как стрелок узнал, что мальчик находится в Центре, или откуда он знал, что тот выйдет из дверей именно в это время. Мне едва ли надо говорить, что мы не пожалеем для этого никаких усилий. Однако я должен также заострить внимание на том, что утечка совсем не обязательно произошла в полиции. Сведения, похоже, были известны многим: разумеется, в Центре, и матери с ее ненадежным женихом Лассе Вестманом, и в редакции «Миллениума». Кроме того, конечно, нельзя исключить хакерские атаки. К этому я еще вернусь. Но, если позволите, я продолжу свой отчет…
— Конечно.
— Мы только что обсуждали роль Микаэля Блумквиста, и здесь мы чрезвычайно озадачены. Откуда он мог знать о драме со стрельбой до того, как она произошла? На мой взгляд, у него должен иметься источник в близком окружении самих преступников, и тут у нас нет причин чересчур уважать право источника на защиту.
— Особенно потому, что он, похоже, пребывает в отчаянии и идет на все, чтобы заполучить материал, — вставил старший инспектор Мортен Нильсен.
— У Мортена явно тоже есть отличные источники. Он читает вечерние газеты, — язвительно произнесла Габриэлла.
— Не вечерние газеты, старушка, а Телеграфное агентство. К данной инстанции иногда питаем известное доверие даже мы, в Службе безопасности.
— Это была спланированная клеветническая статья, и ты знаешь это не хуже меня, — возразила Габриэлла.
— Не знал, что ты по уши втрескалась в Блумквиста.
— Идиот.
— Сейчас же прекратите, — вмешалась Хелена. — Что это еще за ерунда? Продолжай, Рагнар. Что нам известно о самом развитии событий?
— Первыми на месте оказались патрульные полицейские Эрик Сандстрём и Турд Ландгрен, — продолжал Рагнар Улофссон. — В настоящий момент я ссылаюсь на информацию от них. Они прибыли туда ровно в девять двадцать четыре, когда все закончилось. Торкель Линден был убит выстрелом в затылок, а мальчик… ну, тут мы не знаем. Есть свидетельства, что в него тоже попали — на тротуаре и мостовой имеются пятна крови. Но полной уверенности у нас нет. Мальчик исчез в красной машине «Вольво», и нам известны части регистрационного номера плюс модель. Думаю, что мы довольно скоро установим владельца.
Габриэлла обратила внимание на то, что Хелена Крафт тщательно все записывает — в точности как на предыдущих совещаниях поступала она сама.
— Но что произошло? — спросила Гране.
— По словам двух молодых людей, студентов Института менеджмента, стоявших на другой стороне Свеавэген, это напоминало разборку между двумя криминальными группировками, охотившимися за мальчиком, Августом Бальдером.
— Звучит не слишком реалистично.
— Я не так в этом уверен, — возразил Рагнар Улофссон.
— Что заставляет тебя так говорить? — спросила Хелена Крафт.
— С обеих сторон действовали профессионалы. Стрелок, кажется, стоял, наблюдая за дверью от низкой зеленой стены по другую сторону улицы, прямо перед парком. Многое говорит за то, что это был тот же мужчина, который убил Бальдера. Правда, никому, похоже, не удалось толком разглядеть его лицо — возможно, оно было как-то закамуфлировано. Но он вроде бы двигался с той же скоростью и эффективностью. А к другому лагерю относилась та женщина.
— Что нам известно о ней?
— Немногое. Одета, как мы полагаем, в черную кожаную куртку и темные джинсы. Молодая, темноволосая, вроде бы с пирсингом, немного похожа на рокершу или панка, и еще маленького роста и какая-то взрывная. Она появилась ниоткуда, бросилась на мальчика и спасла его. Все свидетели сходятся на том, что она едва ли обычный человек из толпы. Женщина мчалась так, будто специально тренировалась, или, во всяком случае, как будто ей уже доводилось бывать в подобных ситуациях. Она действовала крайне целеустремленно. Далее — машина «Вольво»; и тут у нас противоречивые сведения. Кто-то утверждает, что она просто случайно проезжала мимо и что женщина с мальчиком вскочили в нее на ходу. Другие — прежде всего парни из Института менеджмента — считают, что машина являлась частью операции… В любом случае боюсь, что нам на голову свалилось еще и похищение.
— Какой же в нем смысл?
— Вопрос не ко мне.
— Значит, получается, что женщина не только спасла мальчика, но и похитила его? — спросила Габриэлла.
— Похоже на то, а разве нет? Иначе она уже наверняка проявилась бы.
— Как она попала на место происшествия?
— Пока неизвестно. Но один свидетель, бывший главный редактор профсоюзной газеты, говорит, что женщина показалась ему знакомой или попросту известной, — ответил Рагнар Улофссон.
Он добавил что-то еще, но Габриэлла уже перестала слушать. Она даже оцепенела и подумала: «Дочь Залаченко, это должна быть дочь Залаченко», — хотя, конечно, знала, что данное определение крайне несправедливо. Дочь не имела с отцом ничего общего. Напротив, она его ненавидела. Однако Габриэлла стала рассматривать ее как дочь Залаченко с тех пор, как несколько лет назад прочла о деле Залы все, что могла найти. И пока Рагнар Улофссон высказывал свои соображения, ей подумалось, что все встало по своим местам.
Еще накануне Габриэлла увидела несколько точек соприкосновения между бывшей сетью контактов Залы и группировкой, называвшей себя Пауками. Но тогда она отвергла эту мысль, посчитав, что существуют пределы того, насколько преступники способны развить свою компетентность. Проделать путь от потрепанных типов, тусующихся в кожаных жилетках по мотоклубам и листающих порножурналы, до воровства новейших технологий — это звучало неправдоподобно. Тем не менее эта мысль засела у нее в голове, и Габриэлла даже подумывала, не могла ли девушка, которая помогла Линусу Бранделю отследить вторжение в компьютеры Бальдера, оказаться дочерью Залаченко. В одном из документов Службы безопасности, касавшемся этой женщины, значилось: «Хакер? разбирается в компьютерах?», и хотя вопрос казался скорее случайным, вызванным тем, что женщина получила на удивление хорошие отзывы о своей работе в «Милтон секьюрити», было ясно, что она уделяет много времени изучению преступного синдиката отца.
Однако самым очевидным в данном контексте представлялось все-таки наличие связи между ней и Микаэлем Блумквистом. Как именно выглядела эта связь, было неясно, но Габриэлла ни на секунду не верила в злобную болтовню о подцеплении на крючок или садомазохистском сексе. Однако связь существовала, и оба они — Микаэль Блумквист и женщина, которая подходила под описание дочери Залаченко и, по словам свидетеля, выглядела знакомой, — похоже, что-то знали заранее о выстрелах на Свеавэген. А потом Габриэлле позвонила Эрика Бергер и хотела поговорить о чем-то важном, связанном с этим происшествием… Разве все это не указывает в одну сторону?
— Мне тут кое-что пришло в голову, — произнесла Габриэлла, возможно слишком громко, и прервала Рагнара Улофссона.
— Да? — раздраженно отозвался тот.
— Мне подумалось… — продолжила она, уже собираясь изложить свою теорию, как обратила внимание на кое-что, заставившее ее засомневаться.
В общем-то, ничего особенно странного в этом не было. Просто Хелена Крафт опять усиленно записывала только что сказанное Рагнаром Улофссоном. Вроде бы хорошо, когда высокий начальник проявляет такой интерес к делу. Однако какое-то чрезмерное усердие в скрипе ручки все-таки заставило Габриэллу задаться вопросом, неужели этому высокому начальнику, в задачи которого входит следить за общей картиной, действительно следует проявлять такую дотошность в отношении каждой маленькой детали? Гране почему-то стало очень неприятно. Это ощущение могло объясняться тем, что она собралась указать на человека без достаточных оснований, а может, скорее, тем, что Хелена Крафт, осознав, что за ней наблюдают, пристыженно отвела глаза и даже покраснела, — но, так или иначе, Габриэлла решила не заканчивать мысль.
— Или, вернее говоря…
— Да, Габриэлла?
— Нет, ничего особенного, — сказала она, почувствовав внезапную потребность уйти, и, сознавая, что это будет выглядеть нехорошо, еще раз покинула совещание и пошла в туалет.
Потом Гране будет вспоминать, как смотрела там в зеркало на собственное лицо и пыталась понять, что же она такое видела. Неужели Хелена Крафт покраснела? Что же это в таком случае означало? Наверняка ничего, решила Габриэлла, абсолютно ничего, и даже если она действительно усмотрела в лице начальницы стыд или вину, это могло относиться к чему угодно — скажем, к мелькнувшей у нее в голове какой-то неловкой мысли… Габриэлла подумала, что на самом деле знает Крафт не слишком хорошо. Впрочем, она все-таки не сомневалась в том, что Хелена не послала бы ребенка на смерть ради какой-то финансовой или другой выгоды… нет, такое невозможно. Габриэлла просто стала параноиком, классическим чокнутым шпионом, которому повсюду видятся «подсадные утки», даже в собственном зеркальном отражении. «Идиотка», — пробормотала она, грустно улыбнувшись сама себе, чтобы отбросить всякие глупости и вернуться к реальности. Но на этом все не закончилось. В эту секунду ей показалось, будто она увидела у себя в глазах некую новую истину.
Она почувствовала, что похожа на Хелену Крафт. Похожа на нее в том смысле, что хочет считаться способной, амбициозной, и чтобы начальники похлопывали ее по плечу, — а ведь это стремление может быть не только положительным. Если среда, в которой ты работаешь, нездорова, с подобными наклонностями ты рискуешь сам стать нездоровым — и кто знает, возможно, желание угождать приводит людей к преступлениям и аморальным поступкам столь же часто, как злоба и алчность.
Люди хотят вписаться, проявить себя с лучшей стороны — и совершают ради этого невообразимые глупости. Внезапно Габриэлле подумалось: может, именно так получилось и здесь? Во всяком случае, Ханс Фасте — ведь, наверное, именно он был их источником в группе Бублански? — сдал им информацию, поскольку это являлось его задачей, и ему хотелось заработать очки у Службы безопасности, а уж Рагнар Улофссон проследил за тем, чтобы Хелена Крафт познакомилась с каждой мельчайшей деталью, потому что она его начальник, и ему хочется быть на хорошем счету, а потом… да, потом Хелена Крафт, возможно, передала информацию дальше, поскольку ей тоже хотелось продемонстрировать свои способности. Но кому? Шефу Государственного полицейского управления, правительству или иностранной службе безопасности — скорее всего, американской или английской, которая, возможно, в свою очередь…
Продолжать мысль Габриэлла не стала и вновь задалась вопросом, не съехала ли у нее крыша. И хотя ей казалось, что так, пожалуй, и есть, она чувствовала, что не доверяет своей группе. И подумала, что ей, конечно, тоже хочется быть хорошим специалистом, но совсем необязательно в духе Службы безопасности. Ей хотелось только, чтобы Август Бальдер уцелел…
Увидев перед собою вместо лица Хелены Крафт глаза Эрики Бергер, Габриэлла поспешила к себе в кабинет и достала свой «Блэкфон» — тот самый телефон, которым обычно пользовалась при разговорах с Франсом Бальдером.
Эрика Бергер снова вышла на улицу, чтобы иметь возможность спокойно разговаривать, и теперь, стоя перед книжным магазином на Гётгатан, раздумывала, не совершила ли глупость. Но Габриэлла Гране так аргументировала свою речь, что не дала Эрике ни малейшего шанса от нее отделаться. Дружба со слишком умными женщинами обладает одним минусом — они видят тебя насквозь.
Габриэлла не только вычислила, что у Эрики было за дело. Она также убедила ее в том, что чувствует моральную ответственность и ни за что на свете не выдаст укрытия, каким бы нарушением профессиональной этики с ее стороны это ни считалось. Она сказала, что считает себя виноватой, и поэтому хочет помочь, и сейчас же перешлет ключи от своего дома на Ингарё, а также проследит за тем, чтобы описание дороги попало на зашифрованное приложение, созданное Андреем Зандером согласно инструкциям Лисбет Саландер.
Чуть подальше на Гётгатан упал нищий, по тротуару разлетелись два мешка пластиковых бутылок, и Эрика бросилась помогать. Но довольно быстро вставший на ноги мужчина от любой помощи отказался, и Эрика, грустно ему улыбнувшись, пошла обратно в редакцию.
Когда она вернулась, Микаэль выглядел совершенно измученным и выбитым из колеи. Волосы у него стояли дыбом, а рубашка торчала из брюк. Таким изнуренным Эрика его давно не видела. Тем не менее она не забеспокоилась. Когда его глаза горели таким образом, его уже было не остановить. Значит, он вошел в состояние абсолютной концентрации и не выйдет из него, пока полностью не разберется с этой историей.
— Ты нашла укрытие? — спросил он.
Эрика кивнула.
— Пожалуй, лучше ничего больше не говори. Чем меньше людей будет знать об этом, тем лучше, — продолжил он.
— Звучит разумно. Но будем надеяться, что это ненадолго. Мне не нравится, что за мальчика отвечает Лисбет.
— Может, они хорошо подходят друг другу, кто знает…
— Что ты сказал полиции?
— Слишком мало.
— Не лучший момент для сокрытия сведений.
— Да уж…
— Возможно, Лисбет согласится сделать какое-нибудь заявление, чтобы тебя немного оставили в покое.
— Сейчас я не хочу на нее давить. Я за нее волнуюсь. Попроси, пожалуйста, Андрея узнать у нее, не послать ли нам туда врача?
— Хорошо. Но знаешь…
— Да…
— Я вообще-то начала думать, что она поступает правильно, — сказала Эрика.
— С чего вдруг?
— Потому что у меня есть свои источники. Складывается впечатление, что в настоящий момент здание полиции не является особенно надежным местом, — ответила она и решительным шагом направилась к Андрею Зандеру.
Ян Бублански в одиночестве стоял у себя в кабинете. Ханс Фасте в конце концов сознался в том, что все время информировал Службу безопасности, и Бублански, даже не выслушав его оправдания, отстранил его от расследования. Но хотя тем самым он получил дополнительные доказательства того, что Фасте — ненадежный карьерист, ему было очень трудно поверить в то, что парень также снабжал информацией преступников. Бублански вообще с трудом верил в то, что кто-либо это делал.
Конечно, даже в полиции имеются коррумпированные и испорченные люди. Но выдать хладнокровному убийце маленького мальчика-инвалида — это нечто иное, и Бублански отказывался верить, что кто-то из коллег способен на подобное. Возможно, информация просочилась наружу каким-то другим образом. У них могли прослушать телефоны или хакнуть компьютеры, хотя он не думал, чтобы они заносили в какой-нибудь компьютер информацию о том, что Август Бальдер может нарисовать преступника, или тем более о том, что он находится в Центре помощи детям и молодежи под названием «Óдин». Бублански попытался связаться с руководителем СЭПО Хеленой Крафт, чтобы обсудить это. Однако, хотя он подчеркнул важность вопроса, она ему не перезвонила.
Кроме того, ему звонили взволнованные представители Экспортного совета и Министерства промышленности, и хотя напрямую ничего сказано не было, но складывалось впечатление, что их главным образом беспокоили не мальчик или дальнейшее развитие драмы на Свеавэген, а исследовательская программа, которой занимался Франс Бальдер и которую, похоже, действительно похитили в ночь убийства.
Невзирая на то, что в Сальтшёбадене побывали несколько лучших компьютерщиков полиции, а также три программиста из Линдчёпингского университета и Стокгольмского технологического института, никаких следов его исследований обнаружить не удалось — ни в компьютерах, ни в оставшихся после Бальдера бумагах.
— Значит, в довершение всего теперь в бегах находится еще искусственный интеллект, — пробормотал Бублански себе под нос и почему-то припомнил старую загадку, при помощи которой любивший пошутить кузен Самуэль обычно приводил в замешательство в синагоге своих ровесников.
Загадка представляла собой парадокс, состоявший в следующем: если Бог всемогущ, может ли Он создать что-либо более умное, чем Он сам? Ее считали, как ему помнилось, непочтительной или даже кощунственной, поскольку она была такого уклончивого свойства, что любой ответ оказывался неверным. Но углубиться дальше в проблематику Бублански не успел. В дверь постучали. Появившаяся Соня Мудиг с некоторой торжественностью протянула ему еще кусочек швейцарского апельсинового шоколада.
— Спасибо, — сказал он. — Что можешь доложить?
— Мы думаем, что знаем, как преступнику удалось выманить Торкеля Линдена с мальчиком на улицу. Они послали фальшивые мейлы от нашего имени и имени Чарльза Эдельмана и назначили встречу на улице.
— Значит, такое тоже можно проделать?
— Это даже не слишком трудно.
— Противно…
— Да, но это по-прежнему ничего не говорит о том, как преступникам удалось узнать, что им нужно попадать именно в компьютер «Óдина», и откуда они узнали, что в дело замешан профессор Эдельман.
— Подозреваю, нам надо проверить и наши собственные компьютеры.
— Их уже проверяют.
— Неужели дошло до такого, Соня?
— Что ты имеешь в виду?
— Что нельзя осмелиться ничего написать или сказать, не рискуя, что тебя прослушают?
— Не знаю. Надеюсь, что нет. У нас дожидается допроса некий Якоб Чарро.
— Кто это?
— Талантливый футболист из клуба «Сюрианска». И, кроме того, парень, который увез женщину и Августа Бальдера со Свеавэген.
Соня Мудиг сидела в комнате для допросов с молодым мускулистым мужчиной, с короткими темными волосами и выступающими скулами. Мужчина был в оранжевом джемпере с V-образным вырезом, без рубашки, и казался одновременно измученным и немного гордым.
— Допрос начат в восемнадцать тридцать пять, двадцать второго ноября; проводится для получения информации у свидетеля Якоба Чарро, двадцати двух лет, проживающего в Норсборге. Расскажите о том, что произошло сегодня утром, — начала она.
— Ну, значит… — заговорил Якоб Чарро. — Я ехал по Свеавэген, заметил впереди какую-то неразбериху и подумал, что произошла авария, поэтому сбавил ход. Но тут я увидел, что с левой стороны через улицу бежит мужчина. Он мчался вперед, даже не глядя на транспорт… Помню, я подумал, что это террорист.
— Почему вы так подумали?
— Он казался исполненным священной ярости.
— Вы успели рассмотреть его внешность?
— Я бы этого не сказал, но задним числом мне подумалось, что в ней было нечто неестественное.
— Что вы имеете в виду?
— Лицо у него казалось как будто ненастоящим. Круглые темные очки, вероятно, привязанные к ушам. Потом щеки… Он словно бы держал что-то во рту, не знаю… а еще усы, брови и цвет лица.
— Вы полагаете, он был замаскирован?
— Что-то в этом роде. Но я не успел хорошенько подумать. В следующее мгновение заднюю дверцу распахнули и… как бы это сказать? Это было одно из тех мгновений, когда одновременно происходит слишком многое, будто весь мир рушится тебе на голову. Внезапно у меня в машине оказались посторонние люди, а все заднее стекло разлетелось вдребезги. Я был в шоке.
— Что вы сделали?
— Газанул, как безумный. Думаю, запрыгнувшая девушка крикнула мне ехать, а я был настолько напуган, что едва соображал, что делаю. Я просто подчинялся приказам.
— Вы говорите, приказам?
— Было такое ощущение. Я думал, что нас преследуют, и не видел другого выхода, как подчиниться. Я поворачивал туда и сюда, в точности как говорила девушка, и кроме того…
— Да?
— Ее голос. Он был такой холодный и решительный, что я за него вроде как уцепился. Казалось, будто ее голос был единственной контролируемой вещью во всем этом безумии.
— Вы говорили, что вроде бы знаете, кто эта женщина?
— Тогда я ничего не знал. Я был полностью сфокусирован на кромешном безумии этой истории и страшно боялся. Кроме того, на заднем сиденье лилась кровь.
— Из мальчика или из женщины?
— Поначалу я не знал, и они вроде бы тоже. Но потом я внезапно услышал «Йес!» — такой возглас, будто произошло что-то хорошее.
— О чем же шла речь?
— Девушка поняла, что ранена она, а не мальчик, и я помню, что задумался над этим. Это прозвучало, как «ура, я ранена», и надо сказать, что рана была далеко не пустяковой. Как девушка ее ни перевязывала, кровотечение ей остановить не удавалось. Кровь все текла и текла, и девушка становилась все бледнее. Чувствовала она себя отвратно.
— И тем не менее она обрадовалась, что попали в нее, а не в мальчика.
— Именно. Точно заботливая мамаша.
— Но она не приходилась мальчику матерью?
— Отнюдь. Она сказала, что они друг друга не знают, и, кстати, это становилось все более очевидным. Девушка, похоже, с детьми не очень-то… Даже намека не было на то, чтобы она обняла мальчика или сказала ему что-нибудь в утешение. Она обращалась с ним скорее как со взрослым и разговаривала с ним тем же тоном, что и со мной. В какой-то момент казалось, что она собирается дать ему виски.
— Виски? — спросил Бублански.
— У меня в машине была бутылка, которую я хотел подарить дяде, но я дал ее девушке, чтобы она продезинфицировала рану и немного выпила. Выпила она, к слову, прилично.
— А как вам показалось ее обращение с мальчиком в целом? — спросила Соня Мудиг.
— Честно говоря, даже не знаю, что ответить. Гением общительности ее точно не назовешь. Со мной она обращалась, как с паршивым слугой и ни черта не понимала в том, как обходиться с детьми, но тем не менее…
— Да?
— Думаю, она человек хороший. В качестве няни я бы ее не нанял, если вы понимаете, что я имею в виду. Но она нормальная.
— Значит, вы считаете, что ребенок в надежных руках?
— Я бы сказал, что девушка наверняка может быть страшно опасной или буйной. Но ради этого малыша… Августа, кажется?
— Точно.
— Ради Августа она, если потребуется, жизни не пожалеет. Так я понял.
— Как вы расстались?
— Она попросила меня отвезти их на площадь Мосебакке.
— Она там живет?
— Не знаю. Она мне вообще ничего не объясняла. Просто велела ехать туда, и мне подумалось, что у нее где-то там есть собственная машина. Никаких лишних слов она не произносила. Но попросила меня записать мои данные. Сказала, что хочет компенсировать мне повреждения машины плюс заплатить еще немного.
— Она казалась состоятельной?
— Ну… если бы я судил только по ее внешнему виду, то сказал бы, что она живет в какой-нибудь дыре. Но ее манера себя вести… не знаю. Меня не удивило бы, если она на самом деле крутая. Казалось, она привыкла поступать, как ей угодно.
— Что же произошло?
— Она велела мальчику выходить.
— И он вышел?
— Он был в полной отключке. Только раскачивался всем телом взад и вперед и не двигался с места. Но когда она более строгим голосом сказала, что это жизненно важно или нечто подобное, он вылез наружу с совершенно неподвижными руками, будто шел во сне.
— Вы видели, куда они пошли?
— Только что они пошли налево, в сторону Шлюза. Но девушка…
— Да?
— Явно чувствовала себя слишком паршиво. Она шагнула в сторону и, казалось, могла в любой момент потерять сознание.
— Звучит нехорошо… А мальчик?
— Наверное, тоже чувствовал себя неважно. Взгляд у него был совсем потухший, и на протяжении всей поездки я волновался, что с ним случится какой-нибудь припадок. Но, выйдя из машины, он, похоже, адаптировался к ситуации. Во всяком случае, он несколько раз спросил: «куда?», «куда?».
Соня Мудиг и Бублански переглянулись.
— Вы уверены? — спросила Соня.
— С чего бы мне не быть уверенным?
— Я имею в виду, что вы могли подумать, будто слышали, как он это сказал, потому что он, например, вопросительно смотрел…
— Почему это?
— Потому что мать Августа Бальдера говорит, что мальчик вообще не разговаривает, — продолжила Соня Мудиг.
— Вы шутите?
— Нет, и очень странно, если он при таких обстоятельствах действительно произнес первые в жизни слова.
— Я слышал то, что слышал.
— Ладно, а что ответила ему женщина?
— Думаю, «туда», «вперед». Что-то в этом роде. Потом она чуть не рухнула, как я сказал. Кроме того, она велела мне уезжать.
— И вы уехали?
— Просто рванул с места. Помчался, как дьявол.
— Но потом вы поняли, кого везли?
— Я уже раньше сообразил, что парень приходится сыном тому гению, я читал о нем в Интернете. Но девушка… она казалась мне лишь смутно знакомой, вызывала какие-то ассоциации. Под конец я не мог больше вести машину. Меня всего трясло, и я остановился на Рингвэген, забежал в гостиницу «Кларион», чтобы выпить пива и попытаться немного успокоиться, — и тут меня осенило. Эту девушку несколько лет назад разыскивали за убийство, но потом полностью оправдали, зато выяснилось, что в детстве она подвергалась всякому жестокому обращению в психушке. Я довольно хорошо это запомнил, поскольку у меня был приятель, у которого отца в свое время истязали в Сирии, и из-за того, что отец не справлялся с воспоминаниями, его как раз тогда подвергали приблизительно тому же — регулярному электрошоку и прочей мерзости. Казалось, будто его решили теперь истязать здесь.
— Вы в этом уверены?
— Что его истязали?…
— Нет, что это она, Лисбет Саландер?
— Я посмотрел в телефоне по Интернету на все фотографии — и совершенно уверен. Остальное тоже сходится, знаете…
Якоб засомневался, словно смущаясь.
— Она разделась до пояса, потому что футболка требовалась ей для повязки, и когда она немного повернулась, чтобы перевязать плечо, я увидел у нее на спине, до самых лопаток, здоровенную татуировку дракона. Эта татуировка упоминалась в одной из старых газетных статей.
Эрика Бергер стояла в летнем доме Габриэллы, на острове Ингарё, с двумя большими пакетами с едой, мелками, бумагой, несколькими сложными пазлами и кое-чем еще. Но Августа и Лисбет нигде видно не было, и связаться с ними тоже никак не получалось. Саландер не отвечала ни через приложение Redphone, ни по шифрованному каналу связи, и Эрика не находила себе места от беспокойства.
Ситуация, как ни крути, казалась ей крайне тревожной. Конечно, Лисбет не большая любительница общих фраз или успокаивающих слов. Но ведь она сама просила найти ей надежное укрытие. Кроме того, на ней лежала ответственность за ребенка, и если она не отвечает на их призывы, значит, ей, вероятно, очень плохо. В худшем случае Лисбет лежит где-нибудь со смертельным ранением.
Эрика выругалась и вышла на открытую террасу, ту самую, где они с Габриэллой сидели и говорили о возможности спрятаться от мира. Это было всего несколько месяцев назад, но казалось, что очень давно. Теперь тут никто не шумел; не было ни столов, ни стульев, ни бутылок, а только снег, ветки и принесенный ураганом мусор. Складывалось впечатление, что сама жизнь покинула это место, и воспоминание о празднике раков лишь усугубляло ощущение заброшенности дома. Праздник спрятался в стенах, подобно призраку.
Эрика вернулась на кухню и положила в холодильник еду, которую можно было разогревать в микроволновке, — фрикадельки, упаковку спагетти с соусом из фарша с томатами, упаковку бефстроганова из колбасы, рыбные запеканки и картофельные котлеты, — а также массу еще более паршивой провизии, которую ей посоветовал купить Микаэль: пиццы, пирожки, картофель фри, кока-колу, бутылку виски «Талламор дью», блок сигарет, три пакета чипсов, карамельки, три шоколадных кекса, батончики со свежей лакрицей. На большой круглый кухонный стол Бергер выложила бумагу для рисования, мелки, фломастеры, стиральную резинку, линейку и циркуль. На верхнем листе бумаги она нарисовала солнце и цветок и написала: «Добро пожаловать!» — четырьмя теплыми цветами.
Дом находился на горé, неподалеку от пляжа, и увидеть его издали было невозможно — его надежно защищали хвойные деревья. В нем имелись четыре комнаты, а его центром являлась большая кухня со стеклянными дверьми, выходившими на террасу; помимо круглого обеденного стола, в кухне стояли старое кресло-качалка и два потертых и просиженных дивана, которые благодаря новым красным пледам казались симпатичными и уютными. Жить в таком доме наверняка было приятно. Вероятно, так же прекрасно он подходил и в качестве укрытия.
Эрика оставила дверь открытой, положила ключи, согласно договоренности, в верхний ящик шкафа в прихожей и побрела вниз по длинной деревянной лестнице, идущей по крутому склону горы — единственному пути к дому для человека, приехавшего на машине.
Небо стало темным и тревожным, снова задул сильный ветер. У Эрики было тяжело на душе, и ее настроение вовсе не улучшилось от того, что по пути домой она начала думать о матери мальчика. С Ханной Бальдер Эрика никогда не встречалась и в прежние годы отнюдь не принадлежала к числу ее фанатов. В те времена Ханна часто играла женщин, воспринимавшихся всеми мужчинами как легкодоступные, одновременно сексапильных и глуповато-невинных, и Эрика считала типичным, что в кино показывали именно таких персонажей. Но теперь все это осталось в прошлом, и Бергер стыдилась своего тогдашнего неприязненного отношения к ним. Она судила Ханну Бальдер слишком сурово — так часто бывает, когда речь идет о хорошеньких девушках, рано добивающихся большого успеха.
Теперь же — в те немногие разы, когда Ханна появлялась в сколько-нибудь значительных фильмах, — ее глаза излучали скорее сдержанную печаль, придававшую ее ролям глубину — и, возможно (откуда Эрика могла знать?), печаль была подлинной. Ханне Бальдер явно приходилось нелегко. В последние сутки ей уж точно было нелегко, и Эрика с самого утра настаивала на том, чтобы ей всё рассказали и отвезли к Августу. Журналистке казалось, что в такой ситуации ребенок нуждается в матери.
Однако Лисбет, которая тогда еще поддерживала с ними связь, воспротивилась этой идее. Она написала, что пока еще неизвестно, откуда произошла утечка информации, и нельзя исключить того, что как раз из окружения матери и Лассе Вестмана, которому никто не доверял и который теперь, похоже, круглосуточно находился дома, чтобы не сталкиваться с поджидавшими его снаружи журналистами. Ситуация представлялась безнадежной, Эрике это не нравилось, и она молила Бога, чтобы им удалось достойно и основательно описать эту историю, без крупных неприятностей для журнала или кого-нибудь другого.
В способностях Микаэля она в любом случае не сомневалась — когда он выглядел так, как сейчас. Кроме того, ему помогает Зандер… К Андрею Эрика питала слабость. Красивый мальчик, которого иногда ошибочно принимают за гея. Недавно за ужином, дома у них с Грегером в Сальтшёбадене, он рассказал свою историю жизни, которая только еще больше расположила к нему Эрику.
Когда Андрею было одиннадцать лет, он потерял обоих родителей при взрыве бомбы в Сараево и жил после этого в Тенсте, под Стокгольмом, у сестры матери, которая ничего не понимала в его складе ума — и даже в том, какую он получил травму. При смерти родителей Андрей не присутствовал. Тем не менее его тело реагировало так, будто он страдает от посттравматического стресса, и Зандер по сей день ненавидел громкие звуки и резкие движения. Ему не нравилось, когда в ресторанах или в общественных местах стояли бесхозные сумки, и он так страстно ненавидел насилие и войну, что Эрике ничего подобного видеть не доводилось.
В детстве Андрей находил прибежище в собственных мирах. Погружался в фэнтези, читал поэзию, биографическую литературу, обожал Сильвию Плат, Борхеса и Толкиена, изучил все, связанное с компьютерами, и мечтал писать душераздирающие романы о любви и трагедиях. Неисправимый романтик, он надеялся залечить свои раны великими страстями, ничуть не заботясь о происходящем в обществе или в мире. Однако ближе к двадцати годам Андрей сходил на открытую лекцию Микаэля Блумквиста в Стокгольмскую высшую школу журналистики, и это изменило его жизнь.
Что-то в пафосе Микаэля заставило его открыть глаза и увидеть мир, истекающий кровью от несправедливостей, нетерпимости и обмана. Вместо слезоточивых романов он начал мечтать о написании социально-критических репортажей — и вскоре после этого пришел в «Миллениум» и попросил позволения делать все равно что: варить кофе, вычитывать корректуры, бегать по поручениям… Ему хотелось участвовать в общем деле любой ценою, принадлежать к редакции, и Эрика, с самого начала увидевшая в его глазах огонь, позволила ему выполнять кое-какую небольшую работу: заметки, предварительные исследования, краткие портреты. Но прежде всего она велела ему учиться, и Зандер принялся за учебу с такой же энергией, как за все, чем занимался. Он изучал политологию, средства массовой коммуникации, экономику, исследования проблем мира и конфликтов — и параллельно подрабатывал в «Миллениуме» на временных должностях, конечно, мечтая стать известным журналистом-исследователем, таким как Микаэль.
Однако, в отличие от других глубоко копающих репортеров, крутизной Андрей не отличался. Он оставался романтиком, по-прежнему мечтал о великой любви, и Эрика с Микаэлем посвятили много времени его проблемам на любовном фронте. Женщины тянулись к Андрею, но с такой же легкостью бросали его. Возможно, в его желании присутствовало какое-то излишнее отчаяние, или многих отпугивала интенсивность его чувств — и, вероятно, он слишком необдуманно рассказывал о своих недостатках и слабостях. Зандер был чересчур открытым и прозрачным, чересчур хорошим, как обычно говорил Микаэль.
Но Эрика считала, что Андрей уже избавляется от этой юношеской уязвимости. Во всяком случае, она замечала это по его журналистике. Судорожное стремление затронуть все, делавшее его прозу перегруженной, сменилось новым, более трезвым и эффективным подходом, и Эрика знала — сейчас, когда ему представился шанс помочь Микаэлю с историей Бальдера, он сделает все, что в его силах.
Согласно плану, Блумквист будет писать большой основополагающий очерк, а Андрей — помогать ему со сбором материала и еще писать часть поясняющих, сопутствующих статей и портретов, и Эрика находила это многообещающим. Когда она, припарковав машину на улице Хёкенс, вошла в редакцию, Микаэль и Андрей оба сидели, как она и предполагала, глубоко погрузившись в сосредоточенные размышления. Блумквист, правда, периодически что-то бормотал себе под нос, и в его глазах Эрика увидела не только искрящуюся целеустремленность — она подметила в них еще какую-то истерзанность, что ее не удивило. Микаэль ужасно плохо спал. На него здорово наехали СМИ, и он побывал на допросе в полиции, где ему пришлось заниматься именно тем, в чем его обвиняла пресса, — скрывать правду, а этого Микаэль не любил.
Блумквист был до мозга костей законопослушным, примерным гражданином — в каком-то смысле. Но если кто и мог заставить его перейти границы дозволенного, то это Лисбет Саландер. Микаэль предпочел бы навлечь на себя бесчестие, чем предать ее хоть в чем-то, и поэтому, сидя в полиции, он отвечал: «Я вынужден сослаться на право источника на защиту», — и его это, естественно, тяготило и заставляло волноваться за последствия. Тем не менее он был прежде всего сосредоточен на материале и, в точности как она сама, гораздо больше беспокоился за Лисбет и мальчика, чем за их собственную ситуацию.
Немного понаблюдав за ним, Эрика подошла и спросила:
— Как идут дела?
— Что… да, хорошо. Как все прошло?
— Я застелила постели и положила в холодильник еду.
— Отлично. И никто из соседей тебя не заметил?
— Я не видела там ни души.
— Почему же они так тянут?
— Не знаю. И безумно волнуюсь.
— Будем надеяться, что они отдыхают у Лисбет.
— Будем надеяться… А тебе что удалось разузнать?
— Кое-что.
— Звучит обнадеживающе.
— Но…
— Да?
— Только вот…
— Что?
— Мне кажется, будто меня перебросили назад во времени или будто я приближаюсь к местам, где уже побывал.
— Это тебе, пожалуй, придется объяснить поподробнее, — сказала Эрика.
— Я должен… — Микаэль бросил взгляд на экран компьютера. — Мне надо покопать поглубже. Обсудим позже.
Она оставила его в покое и собралась ехать домой с тем, чтобы, разумеется, в любую секунду быть готовой к тому, что ее могут вызвать.
Ночь прошла спокойно, настораживающе спокойно, и в восемь часов утра Ян Бублански в задумчивости стоял перед своей группой в комнате для совещаний. Выгнав Ханса Фасте, он был в достаточной степени уверен в том, что опять может говорить свободно. Во всяком случае, здесь, с коллегами, Бубла чувствовал себя увереннее, чем за компьютером или с мобильным телефоном в руках.
— Вы все понимаете серьезность ситуации, — начал он. — Наружу просочились секретные сведения. Из-за этого погиб человек. Маленький мальчик пребывает в смертельной опасности. Несмотря на лихорадочные усилия, мы пока не знаем, как это получилось. Утечка могла произойти у нас или в СЭПО, или в центре «Óдин», или в окружении профессора Эдельмана, или через мать и ее жениха Лассе Вестмана. Мы ничего не знаем наверняка — и поэтому должны проявлять крайнюю осторожность, до сумасшествия.
— Еще мы могли подвергнуться хакерской атаке или прослушке. Похоже, мы имеем дело с преступниками, которые владеют новыми технологиями на совершенно ином уровне, чем мы привыкли, — дополнила Соня Мудиг.
— Именно, и это еще неприятнее, — поддержал ее Бублански. — Мы должны проявлять осторожность на всех уровнях, не говорить ничего важного по телефону, сколько бы наши начальники ни восхваляли нашу новую мобильную систему.
— Они хвалят ее, поскольку ее установка дорого обошлась, — заметил Йеркер Хольмберг.
— Возможно, нам следует подумать и над нашей собственной ролью, — продолжил Бублански. — Я только что говорил с молодым талантливым аналитиком из СЭПО — с Габриэллой Гране, если это имя вам знакомо. Она указала мне на то, что понятие лояльности не так однозначно для нас, полицейских, как можно подумать. У нас имеются разные виды лояльности. Существует очевидная — верность законам. Есть лояльность по отношению к общественности, а есть по отношению к коллегам, но существует также лояльность по отношению к начальству, а еще другой ее вид — по отношению к самим себе и нашей карьере; и иногда, как мы все знаем, эти разновидности сталкиваются друг с другом. Иногда человек защищает товарища по работе в ущерб лояльности по отношению к общественности, а иногда человек получает приказ свыше, как Ханс Фасте, и тогда этот вид лояльности сталкивается с тем, который ему следовало бы проявлять по отношению к нам. Но в дальнейшем, и я говорю это на полном серьезе, мне хотелось бы слышать только об одном виде лояльности — по отношению к самому расследованию. Мы должны поймать виновных и проследить за тем, чтобы больше никто не пал жертвой преступников. Согласны? Не играет никакой роли, позвонит ли нам сам премьер-министр или руководитель ЦРУ и заговорит о патриотизме и невероятном карьерном росте, — вы все равно не пророните ни звука. Согласны?
— Да, — в унисон ответили все.
— Отлично! Как вы все знаете, на Свеавэген в дело вмешался не кто-нибудь, а Лисбет Саландер, и мы прилагаем все усилия, чтобы определить ее местонахождение, — продолжил Бублански.
— И поэтому надо сообщить ее имя СМИ! — с некоторым возбуждением закричал Курт Свенссон. — Нам необходима помощь общественности.
— Я знаю, что на этот счет существуют разные мнения, и поэтому хочу снова обсудить данный вопрос. Для начала мне, наверное, нет необходимости подчеркивать, что с Саландер уже раньше очень плохо обошлись и мы, и СМИ.
— Сейчас это не имеет значения, — возразил Свенссон.
— Конечно, вполне возможно, что ее узнали еще какие-то люди на Свеавэген, и ее имя станет известно в любом случае, — и тогда вопрос снимается. Но прежде я хотел бы напомнить, что Лисбет Саландер спасла мальчику жизнь, и это заслуживает нашего уважения.
— Безусловно, — не отступался Курт Свенссон. — Но потом она его вроде как похитила.
— У нас скорее имеются сведения, что она хотела любой ценой спасти мальчика, — вставила Соня Мудиг. — У Лисбет Саландер весьма прискорбный опыт общения с властями. Все ее детство представляло собой одно сплошное насилие со стороны шведских органов опеки, и если она, как и мы, подозревает, что в полиции существует утечка информации, она добровольно с нами не свяжется, можете быть уверены.
— Это имеет еще меньше отношения к делу, — настаивал Курт.
— В каком-то смысле верно, — продолжила Соня. — Мы с Яном, конечно, согласны с тобой, что единственное действительно важное в данной связи — насколько мотивирована выдача ее имени с точки зрения ведения расследования. Главенствующую роль играет вопрос безопасности мальчика, и тут мы тоже очень не уверены.
— Я понимаю ход твоих рассуждений, — негромко и вдумчиво произнес Йеркер Хольмберг, сразу заставив всех себя слушать. — Если люди увидят Саландер, мальчик тоже «засветится». Тем не менее остается целый ряд вопросов, и прежде всего такой, немного высокопарный: «Что будет правильно?» И тут я должен подчеркнуть, что, даже если у нас имеется утечка, мы не можем мириться с тем, что Саландер прячет Августа Бальдера. Мальчик является важной частью расследования, и мы, с утечкой или без, способны лучше защитить ребенка, чем молодая женщина с эмоциональными расстройствами.
— Конечно, да, естественно, — пробормотал Бублански.
— Именно, — продолжил Йеркер. — И хотя речь не идет о похищении в обычном смысле — даже если всё преследует исключительно благие цели, — ребенок может все равно пострадать столь же сильно. С психологической точки зрения ему наверняка чрезвычайно вредно находиться в бегах после всего, что с ним произошло.
— Верно, верно, — пробормотал Бублански. — Но вопрос все-таки в том, как нам поступить с информацией.
— Тут я согласен с Куртом. Надо обнародовать ее имя вместе с фотографией. Это может дать бесценные наводки.
— Здесь ты, конечно, прав, — согласился Бублански. — Но это может дать бесценные наводки и преступникам тоже. Мы должны исходить из того, что убийцы не прекратили охоту за мальчиком, а даже напротив, и поскольку нам ничего не известно о связи между мальчиком и Саландер, мы также не знаем, какие подсказки ее имя может дать преступникам. Я вовсе не уверен, что если мы выйдем в СМИ с этими данными, то упрочим безопасность мальчика.
— Но защитим ли мы его, промолчав обо всем этом, мы тоже не знаем, — возразил Хольмберг. — Чтобы делать подобные выводы, нам не хватает слишком многих фрагментов мозаики. Например, работает ли Саландер на кого-то, и есть ли у нее собственный план в отношении ребенка, или же она хочет только защитить его?
— И как она могла узнать, что мальчик выйдет с Торкелем Линденом из дверей на Свеавэген именно тогда? — добавил Курт Свенссон.
— Она могла оказаться там случайно.
— Звучит неправдоподобно.
— Правда часто выглядит неправдоподобно, — возразил Бублански. — Это даже является ее отличительной чертой. Но я согласен: не похоже, чтобы Саландер появилась там по какой-то случайности, принимая во внимание обстоятельства.
— В частности, то, что Микаэль Блумквист тоже знал о том, что что-то должно произойти, — вставила Аманда Флуд.
— И что между Блумквистом и Саландер существует какая-то связь, — подхватил Йеркер Хольмберг.
— Верно.
— Микаэль Блумквист ведь знал о том, что мальчик находится в реабилитационном центре «Óдин», не так ли?
— Ему рассказала мать, Ханна Бальдер, — сказал Бублански. — Она, как вы понимаете, чувствует себя сейчас не слишком хорошо. Недавно я имел с нею долгий разговор. Но Блумквист не должен был бы ничего знать о том, что мальчика и Торкеля Линдена выманят на улицу.
— Не мог ли он иметь доступ к компьютерам «Одина»? — задумчиво спросила Аманда Флуд.
— Не могу себе представить, чтобы Микаэль Блумквист занимался хакерством, — сказала Соня Мудиг.
— А Саландер? — поинтересовался Йеркер Хольмберг. — Что мы о ней, собственно, знаем? У нас на нее есть огромное досье. Но когда мы имели с нею дело в последний раз, она удивила нас по всем пунктам. Возможно, внешняя сторона вводит нас в заблуждение и сейчас.
— Именно, — согласился Курт Свенссон. — У нас слишком много вопросительных знаков.
— У нас, на самом деле, и есть почти одни вопросительные знаки. И именно поэтому нам следует действовать в соответствии с кодексом, — подытожил Йеркер Хольмберг.
— Я не знал, что кодекс настолько всеобъемлющ, — произнес Бублански с сарказмом, который вообще-то не любил.
— Я только имею в виду, что надо трактовать ситуацию как то, чем она и является, — как похищение ребенка. С момента их исчезновения прошли почти сутки, а мы не слышали от них ни слова. Мы выдадим СМИ имя и фотографию Саландер, а потом тщательно обработаем всю полученную информацию, — очень веско заявил Йеркер Хольмберг и, казалось, привлек на свою сторону всю группу.
Бублански закрыл глаза и подумал, что очень любит свою команду. Он ощущал большее единение с ними, чем со своими братьями и родителями. Однако сейчас Ян чувствовал, что все-таки должен пойти против коллег.
— Мы попытаемся отыскать их всеми возможными способами. Но выдавать имя и фотографию подождем. Это только взбудоражит обстановку, и я не желаю давать преступникам каких-либо подсказок.
— Кроме того, ты ощущаешь вину, — холодно заметил Йеркер.
— Кроме того, я ощущаю большую вину, — ответил Бублански и вновь подумал о раввине.
Микаэль страшно волновался за мальчика и Лисбет и поэтому ночью почти не спал. Раз за разом он пытался звонить Саландер через приложение Redphone. Но она не отвечала. Блумквист не слышал от нее ни слова с середины вчерашнего дня. И теперь он сидел в редакции, пытаясь уйти в работу и понять, что он упустил. У него уже какое-то время назад возникло подозрение, что в общей картине недостает чего-то основополагающего, что могло бы пролить на всю эту историю новый свет. Впрочем, возможно, он сам себя обманывал и просто принимал желаемое за действительное, стремясь увидеть за всем этим нечто более значительное. Последнее, что Лисбет написала ему на зашифрованное приложение, это: «Юрий Богданов, Блумквист. Проверь его. Это он продал технологию Бальдера Экервальду из “Солифона”».
В Сети имелось несколько фотографий Богданова. На них он был в костюмах в тонкую полоску, но, как бы идеально костюмы на нем ни сидели, казалось, они ему не подходили. Как будто он украл их по пути на фотосессию. У Богданова были длинные прямые волосы, кожа в оспинах, темные круги под глазами и грубоватые татуировки, угадывавшиеся под рукавами рубашки. Темные глаза смотрели пристально и, казалось, видели человека насквозь. Юрий был высокий, но весил наверняка не более шестидесяти килограмм.
Он походил на бывшего уголовника, но главное: что-то в языке его жестов казалось Микаэлю знакомым по снимкам с камер наблюдения, которые ему показывали у Бальдера в Сальтшёбадене. Мужчина производил то же надломленное, неуклюжее впечатление. В немногих данных им интервью в связи с успехами его предпринимательской деятельности в Берлине он намекал, что родился в общем-то на улице. «Я был обречен на погибель, на то, чтобы меня нашли в каком-нибудь переулке мертвым с иглой в локтевом сгибе. Но я поднялся из грязи. Я умный и к тому же яростный боец», — хвастливо говорил он.
С другой стороны, его жизнь ничем этого не опровергала, за исключением разве что ощущения, что поднялся он не только благодаря собственной силе. Имелись кое-какие признаки того, что ему помогли влиятельные люди, распознавшие его талант. В одном немецком техническом журнале приводилось высказывание начальника охраны кредитного учреждения «Хорст», который заявил, что «Богданов обладает магическим взглядом. Он видит уязвимые места системы безопасности, как никто другой. Он — гений».
Богданов явно был суперхакером, хотя, согласно официальной версии, действовал исключительно как «белый» хакер — как человек, служивший положительной, законной стороне и за хорошее вознаграждение помогавший предприятиям находить недостатки в их IT-безопасности. В его компании «Ауткаст секьюрити» тоже не было, разумеется, ничего настораживающего или даже вызывавшего малейшее подозрение в том, что она является ширмой для чего-то иного. Все члены правления — солидные люди с хорошим образованием и полным отсутствием отметок в регистре. Впрочем, Микаэль этим, естественно, не удовольствовался. Они с Андреем обследовали каждого человека, имевшего хоть какое-то отношение к компании, вплоть до компаньонов их компаньонов, — и обнаружили человека по фамилии Орлов, недолгое время замещавшего члена правления. Уже при первой проверке это показалось им немного странным. Владимир Орлов был не айтишником, а мелким торговцем в строительной отрасли. Когда-то раньше он жил в Крыму и считался многообещающим боксером-тяжеловесом, а на единичных фотографиях, обнаруженных Микаэлем в Сети, он выглядел изможденным и жестоким — ни одна девушка не пригласила бы его с ходу домой на чашку чая. Имелись неподтвержденные сведения о том, что Орлов был осужден за грубое избиение и сутенерство. Он был дважды женат; обе жены умерли, но причину смерти Микаэлю обнаружить не удалось.
Однако действительно интересным в общем контексте представлялось то, что в свое время он также замещал кого-то в правлении незначительной и давно ликвидированной компании «Будин. Строительство & Экспорт», занимавшейся «продажей стройматериалов». Владельцем являлся Карл Аксель Будин, он же Александр Залаченко, а это имя вызвало к жизни целый мир зла и заставило Микаэля вспомнить свою большую сенсационную публикацию. Но главное, Залаченко был отцом Лисбет и человеком, убившим ее мать и испортившим ее детство. Зала являлся ее темной тенью, черным вдохновителем ее жгучего желания давать сдачи.
Неужели он возник в материале случайно? Микаэль лучше всех знал, что если достаточно глубоко копать в любой истории, то можно найти самые разные точки соприкосновения. Жизнь постоянно подбрасывает иллюзорные аналогии. Вот только… когда дело доходило до Лисбет Саландер, он не особенно верил в случайности. Если она ломала пальцы хирургу или интересовалась кражей новейшей AI-технологии, то не просто хорошо обдумывала это. У нее всегда имелась причина, имелся мотив. Лисбет не забывала несправедливостей или оскорблений. Она давала сдачи и восстанавливала справедливость. Можно ли привязать все ее действия в этой истории к ее собственному прошлому? Во всяком случае, это не исключено…
Микаэль оторвал взгляд от компьютера и посмотрел на Андрея. Тот кивнул в ответ. Из коридора доносился слабый запах еды. С Гётгатан слышался грохот рок-музыки. За окном завывал штормовой ветер, небо было по-прежнему темным и тревожным. Микаэль зашел в шифрованный канал связи, больше в силу новой привычки, ничего не ожидая. И просиял. Он даже издал небольшой радостный вопль.
Там было написано:
Сейчас о’кей. Вскоре отправляемся в укрытие.
Он сразу ответил:
Рад слышать. Езжай осторожно.
Потом не удержался и добавил:
Лисбет, кого же мы, собственно, ловим?
Она немедленно ответила:
Ты скоро это вычислишь, умник!
«О’кей» было преувеличением. Лисбет чувствовала себя лучше, но по-прежнему пребывала в необъяснимо плохой форме. Накануне она полдня вообще почти не имела представления о времени и пространстве и с великим трудом дотащилась до квартиры и дала Августу поесть и попить, а также снабдила его фломастерами, мелками и листами формата А4, чтобы он мог рисовать убийцу. Однако сейчас, приблизившись к нему, Саландер еще издали увидела, что он все еще ничего не нарисовал. Правда, перед ним по всему журнальному столику лежали листы бумаги, но это были не рисунки, а скорее длинные ряды каких-то каракулей, и Лисбет, больше рассеянно, чем с любопытством, принялась рассматривать, что же это такое. Она увидела бесконечные серии цифр, и, хотя поначалу Саландер ничего не понимала, ей становилось все более интересно. Внезапно она, присвистнув, пробормотала:
— Черт побери…
Лисбет как раз уставилась в несколько невероятно больших чисел, которые, правда, ей тоже ничего особенного не говорили, однако в комбинации с соседними цифрами образовывали какой-то знакомый образец, а когда она, пролистав дальше, наткнулась на простую серию чисел — 641, 647, 653 и 659, — сомнений больше не оставалось: это было то, что иногда называют «шестеричными четверками простых», то есть серии из четырех целых чисел, между которыми шесть единиц. Тут имелись и натуральные числа-близнецы, и всевозможные другие комбинации простых чисел… Лисбет не смогла сдержать улыбки.
— Лихо, — сказала она. — Круто.
Но Август не ответил и даже не взглянул на нее. Он просто сидел на полу возле журнального столика с таким видом, будто ему больше всего хотелось продолжить писать цифры. Тогда Лисбет вспомнила, что где-то читала о савантах и натуральных числах, но думать дальше на эту тему не стала. Она слишком плохо себя чувствовала для любых форм сложных мыслей, поэтому предпочла пойти в ванную и принять еще две таблетки «Доксициклина», который уже несколько лет как держала дома.
Принимать антибиотики по собственному усмотрению Лисбет начала сразу, как только, едва живая, оказалась дома. Затем она упаковала пистолет, компьютер и немного сменной одежды и велела мальчику вставать. Тот не захотел — лишь судорожно сжал фломастер. С минуту она стояла перед ним в полной растерянности. Потом строго сказала:
— Вставай!
И тут он послушался, а она на всякий случай надела парик и темные очки.
После этого они надели верхнюю одежду, спустились на лифте в гараж и поехали на остров Ингарё в ее «БМВ». Машину Лисбет вела правой рукой. Туго забинтованное левое плечо болело. Болела и грудь с внешней стороны. У Лисбет по-прежнему держалась температура, и ей пару раз приходилось останавливаться на обочине, чтобы передохнуть. Когда они в конце концов добрались до пляжа и пристани у залива Стура-Барнвик, на Ингарё, и, согласно инструкциям, поднялись по длинной деревянной лестнице вдоль склона и зашли в дом, Саландер в изнеможении рухнула на кровать в комнате рядом с кухней. Ее сильно знобило.
Тем не менее вскоре она встала, села за круглый кухонный стол, взяла ноутбук и, тяжело дыша, вновь попыталась открыть скачанный у АНБ файл. Естественно, сейчас у нее тоже не получилось. Она даже не приблизилась к решению. Рядом с нею сидел Август, неподвижным взглядом смотревший на горы бумаги и мелков, оставленные ему Эрикой Бергер. Но сейчас он был не в силах писать какие-либо серии целых чисел или тем более рисовать убийцу. Возможно, он пребывал в слишком сильном шоке.
Человек, называвший себя Яном Хольцером, сидел в номере гостиницы «Кларион Отель Арланда» и разговаривал по телефону с дочерью Ольгой, которая, как он и ожидал, ему не верила.
— Ты меня боишься? — спросила она. — Ты боишься, что я припру тебя к стенке?
— Нет-нет, правда, нет, — попытался выкрутиться он. — Мне просто пришлось…
Ему было трудно подбирать слова. Ян знал: Ольга понимает, что он что-то скрывает, — и закончил разговор быстрее, чем ему хотелось. Рядом с ним на гостиничной кровати сидел Юрий и ругался. Он уже не менее ста раз проверил компьютер Франса Бальдера, не найдя, как он выразился, «ни черта». «Просто вообще ни хрена!»
— Значит, я спер компьютер, в котором ничего нет? — уточнил Ян Хольцер.
— Именно так.
— Зачем же тогда профессор его держал?
— Ясно, что для каких-то особых целей. Я вижу, что здесь совсем недавно стерли большой файл, который, вероятно, был соединен с другими компьютерами. Но, как я ни пытаюсь, восстановить его не получается. Этот парень знал свое дело.
— Безмазово, — произнес Ян Хольцер.
— Полный голяк, будь оно все проклято, — добавил Юрий.
— А телефон, «Блэкфон»?
— Там значатся кое-какие разговоры, которые мне не удалось отследить; похоже, звонили из СЭПО или Радиотехнического центра. Но меня больше всего беспокоит другое.
— Что?
— Долгий разговор, который профессор вел непосредственно перед тем, как ты ворвался в дом; он разговаривал с каким-то сотрудником MIRI, Научно-исследовательского института искусственного интеллекта.
— И что в этом такого страшного?
— Естественно, само время разговора. Кроме того, сам Институт. Он работает на то, чтобы умные компьютеры в будущем не стали опасны для человека… Даже не знаю, но мне это не нравится. У меня такое чувство, будто Бальдер либо поделился с Институтом частью своих исследований, либо…
— Да?
— Заложил нас со всеми потрохами или выдал, что он там знал.
— Это было бы паршиво.
Юрий кивнул, и Ян Хольцер выругался про себя. Все получилось не так, как они надеялись. А ведь оба они не привыкли к неудачам. Но сейчас потерпели неудачу два раза подряд, причем из-за ребенка, умственно отсталого ребенка, что было уже само по себе достаточно позорно. Впрочем, это еще не самое худшее.
Самым худшим было то, что сюда направлялась Кира, к тому же совершенно выбитая из колеи, а к этому они тоже не привыкли. Напротив, они были избалованы ее холодной элегантностью, придававшей их деятельности ауру непобедимости. Сейчас же Кира пришла в безудержную ярость и вопила, что они ничтожные, некомпетентные идиоты. Но причиной являлись не неудачи — выстрелы, то ли попавшие, то ли нет в умственно отсталого мальчика. Причина заключалась в женщине, которая возникла ниоткуда и защитила Августа Бальдера. Кира потеряла самообладание из-за нее.
Когда Ян начал ее описывать — насколько успел разглядеть, — Кира буквально завалила его вопросами. Получая правильные или неправильные ответы, в зависимости от того, как посмотреть, она выходила из себя, ругалась и кричала, что им следовало ее убить и что все это типично и безнадежно. Ни Ян, ни Юрий не понимали, почему она так сильно реагирует. Никому из них раньше не доводилось слышать, чтобы Кира так кричала.
С другой стороны, они мало что о ней знали. Ян Хольцер не мог забыть, как в шикарных апартаментах отеля «Англетер» в Копенгагене он занимался с нею сексом в третий или четвертый раз и как они потом лежали в двуспальной постели, пили шампанское и уже далеко не впервые беседовали о его войнах и убийствах. Тогда он погладил ее по плечу и руке и обнаружил на запястье расходящийся в три стороны шрам.
— Откуда он у тебя, моя красавица? — спросил Ян и получил в ответ убийственный взгляд, полный ненависти.
После этого ему ни разу не позволили с ней переспать. Он воспринимал это как наказание за вопрос. Кира заботилась о них и давала им массу денег. Но ни он, ни Юрий, ни кто-нибудь другой из их окружения не имел права спрашивать о ее прошлом. Это являлось частью неписаных правил, и никому из них даже в голову больше не приходило пытаться. Она была их благодетельницей, со всеми плюсами и минусами, но плюсов они видели больше, и поэтому им приходилось подстраиваться под ее капризы и жить в постоянной неизвестности, будет она с ними нежна или же холодна, или даже отчитает и внезапно залепит оплеуху.
Сидящий перед ним Юрий закрыл ноутбук и пригубил коктейль. Они оба старались, насколько возможно, воздерживаться от спиртного, чтобы Кира не обернула против них и это тоже. Но удержаться было практически невозможно. Слишком большое количество огорчений и адреналина подталкивали их к выпивке. Ян нервно постукивал пальцами по телефону.
— Ольга тебе не поверила? — спросил Юрий.
— Абсолютно. И скоро она, наверное, увидит во всех газетах детский рисунок с моим изображением.
— Я не слишком верю в этот рисунок. Он кажется мне в основном мечтой полицейских о хоть каком-нибудь следе.
— Значит, мы пытаемся убить ребенка зазря?
— Меня бы это не удивило. Кире не пора бы уже приехать?
— Может появиться в любую минуту.
— Кто, ты думаешь, это был?
— Кто?
— Девица, возникшая ниоткуда.
— Понятия не имею, — ответил Ян. — Не уверен, что и Кира знает. Больше похоже на то, что она из-за чего-то волнуется.
— Подозреваю, нам придется убить их обоих.
— Боюсь, этим дело не ограничится…
Август чувствовал себя плохо — это не вызывало никаких сомнений. На шее у него пылали красные пятна, кулаки были сжаты. Лисбет Саландер, сидевшая рядом с ним за круглым кухонным столом на Ингарё и работавшая над своим шифром, испугалась, что с ним может случиться какой-нибудь припадок. Однако произошло только то, что Август схватил мелок — черного цвета.
В то же мгновение штормовой ветер затряс большие оконные стекла перед ними, и мальчик, замявшись, поводил левой рукой по столу взад и вперед. Но потом все-таки начал рисовать: одну черточку сюда, другую туда; маленькие кружки — пуговицы, подумала Лисбет, — затем руку, детали подбородка, расстегнутую на груди рубашку. Дальше дело пошло быстрее, и постепенно спина и плечи мальчика расслабились. Словно бы в ране лопнул нарыв, и она начала заживать. Правда, Август от этого не начал производить более гармоничное впечатление — глаза у него горели мученическим светом, и его периодически трясло. Но что-то внутри у мальчика, несомненно, отпустило. Он поменял мелки и теперь рисовал пол дубового цвета, а на нем — массу кусочков пазла, которым, возможно, предстояло образовать сверкающий ночными огнями город. Тем не менее уже было понятно, что рисунок не будет добрым.
Оказалось, что рука и расстегнутая на груди рубашка принадлежат здоровому мужчине с выступающим круглым животом. Он стоял, согнувшись, как складной нож, и колотил маленькую фигурку на полу — человека, не привлекавшего внимание по той простой причине, что он являлся наблюдателем и тем, кто принимал удары. Картина была отвратительной, в этом сомневаться не приходилось.
Однако она вроде бы не имела никакого отношения к убийству, хотя тоже выдавала преступника. В самой середине и эпицентре проступало яростное потное лицо, в котором была точно схвачена каждая озлобленная, ожесточенная морщинка. Лисбет узнала лицо, хотя не слишком много смотрела телевизор или ходила в кино. Тем не менее она поняла, что лицо принадлежало артисту Лассе Вестману, отчиму Августа, и поэтому, склонившись к мальчику, со священным гневом, заставляющим ее трепетать, произнесла:
— Он больше никогда не сможет так с тобой поступить, никогда!
Когда к Эду-Кастету приблизилась долговязая фигура коммандера Джонни Ингрэма, Алона Касалес поняла, что проблемы у них действительно серьезные. Уже по его неуверенным телодвижениям было видно, что он пришел с плохими новостями, хотя обычно его мало что трогало.
Джонни часто вонзал людям нож в спину со злорадным видом. Но с Эдом дело обстояло иначе. Его боялись даже высокие начальники. Если кто-нибудь пытался начинать с ним разборки, Эд устраивал дикий скандал, а Ингрэм сцен не любил и еще больше не любил иметь жалкий вид. Но если он собрался ссориться с Эдом, то именно это его и ожидало.
Ему предстояло выглядеть так, будто из него выпустили воздух. Если Эд был тучным и взрывным, то Джонни Ингрэм — изящным мальчиком из высшего света, с тонкими ногами и некоторой наигранностью в жестах. Он обладал большой властью и не испытывал недостатка влияния в каком-либо из важных кругов, будь то Вашингтон или экономические небеса. В руководстве он занимал следующую позицию после шефа АНБ Чарльза О’Коннора, и хотя часто улыбался и ловко раздавал комплименты, его улыбка никогда не достигала глаз. Его боялись, как мало кого.
Он держал людей на крючке и отвечал, в частности, за «надзор за стратегическими технологиями», или, выражаясь более цинично, за промышленный шпионаж — ту часть АНБ, которая в ситуации глобальной конкуренции помогает американской промышленности в области ультрасовременных технологий.
Но сейчас он стоял перед Эдом в своем шикарном костюме; все его тело, казалось, обвисло, и хотя Алона сидела метрах в тридцати оттуда, она точно знала, что произойдет: Эд взорвется. Его бледное, осунувшееся от работы лицо приобрело красноватый оттенок. Внезапно встав, с перекошенной спиной и большим животом, он громко завопил яростным голосом:
— Чертов слизняк!
Никто, кроме Эда, не назвал бы Джонни Ингрэма «чертовым слизняком», и Алона почувствовала, что любит его за это.
Август начал новый рисунок.
Он провел по бумаге несколько быстрых черточек. Провел с такой силой, что черный мелок раскрошился. В точности как в первый раз, рисовал он быстро — одну деталь здесь, другую там, разрозненные кусочки, которые приближались друг к другу и образовывали целое. На листе опять возникла та же комната. Но пазл на полу был теперь другой, легче различимый. Он представлял собой мчащуюся вперед красную спортивную машину и кричащую толпу зрителей на трибуне; и над ним стоял не один мужчина, а два. Одним опять был Лассе Вестман, одетый в футболку и шорты, с налитыми кровью, чуть косящими глазами. Он казался нетвердо стоящим на ногах и пьяным, но от этого не менее разъяренным. Изо рта у него текли слюни. Тем не менее он был не самым страшным персонажем на рисунке. Самым страшным выглядел второй мужчина. Его воспаленные глаза излучали откровенный садизм. Небритый и тоже пьяный, с тонкими, едва различимыми губами, он, похоже, пинал Августа, хотя мальчика, как и в первый раз, на рисунке видно не было, но его присутствие остро ощущалось именно благодаря отсутствию.
— А кто второй? — спросила Лисбет.
Август не ответил. Но его плечи затряслись, а ноги переплелись под столом узлом.
— Кто второй? — повторила она немного строже, и тогда Август написал прямо на рисунке детским, чуть неровным почерком:
РОГЕР
Рогер — это ничего не сказало Лисбет.
В Форт-Миде, несколькими часами позже, когда его парни-хакеры, убрав за собой, расползлись по домам, Эд подошел к Алоне. Но странное дело: он больше вовсе не выглядел злым или оскорбленным. Скорее, чуть самодовольно сиял, и, казалось, даже спина его не особенно мучила. В руке Эд держал блокнот. Одна лямка его подтяжек свисала с плеча.
— Старик, — сказала Алона, — мне очень любопытно. Что произошло?
— Мне дали отпуск, — ответил он. — Уезжаю в Стокгольм.
— Тоже мне, выбрал… Там разве не холодно в такое время года?
— Похоже, холоднее, чем обычно.
— Но на самом деле ты едешь туда не в отпуск?
— Между нами говоря, нет.
— Теперь мне еще более любопытно.
— Джонни Ингрэм приказал нам свернуть расследование. Хакера надо оставить гулять на свободе, а нам следует удовольствоваться тем, что мы заткнем несколько дыр в системе безопасности. И на сем велено забыть об этой истории.
— Как Ингрэм, черт побери, может такое приказывать?
— Как он выразился, чтобы не будить спящего зверя и не рисковать тем, что сведения об атаке просочатся наружу. Если станет известно, что нас хакнули, это будет сокрушительный удар, не говоря уже о злорадстве, которое это вызовет, и обо всех людях — со мною в первых рядах, — которых руководству придется выставить, чтобы сохранить лицо.
— Значит, он тебе еще и угрожал?
— Угрожал до хрена и даже больше. Говорил о том, как меня будут публично унижать, гонять по судам и топить.
— Но ты, похоже, не слишком испугался.
— Я собираюсь его свалить.
— Каким же образом? У этого сноба повсюду мощные связи.
— Я тоже кое-кого знаю. Кроме того, не только Ингрэм держит людей на крючке. Этот проклятый хакер ведь был настолько любезен, что соединил наши регистры и продемонстрировал нам кое-что из нашего собственного грязного белья.
— В этом есть доля иронии, согласен?
— Еще бы; чтобы разоблачить одного мерзавца, требуется другой. Впрочем, поначалу это даже не казалось таким уж примечательным по сравнению со всем тем, чем мы тут занимаемся. Но потом, когда мы начали изучать ситуацию подробнее…
— Да?
— Оказалось, что это чистый динамит.
— В каком смысле?
— Приближенные Джонни Ингрэма не только собирают информацию о тайнах предприятий, чтобы помогать нашим собственным крупным концернам. Иногда они ее еще дорого продают, а денежки, Алона, не всегда попадают в кассу организации…
— А оседают в их карманах.
— Именно. И у меня уже достаточно доказательств для того, чтобы отправить в тюрьму Джоакима Баркли и Брайана Эббота.
— Господи!
— Плохо только, что с Ингрэмом дело обстоит немного сложнее. Я уверен, что он является мозгом всех этих махинаций. Иначе фишка не раскладывается. Но неопровержимых доказательств пока нет; это меня бесит и делает всю операцию рискованной. Конечно, не исключено — хотя я в этом сомневаюсь, — что на него есть что-нибудь конкретное в том файле, который скачал хакер. Но этот файл нам не по зубам. Там безнадежный чертов RSA-шифр.
— Что же ты намерен предпринять?
— Затянуть вокруг него сеть. Показать всем и каждому, что его собственные сотрудники тесно связаны с крутыми преступниками.
— Такими, как «Пауки»?
— Как «Пауки». Они повязаны одной веревочкой с кое-какими настоящими подонками. Я бы даже не удивился, если бы они оказались причастны к убийству твоего профессора в Стокгольме. Во всяком случае, они явно были заинтересованы в его смерти.
— Ты шутишь.
— Ничуть. Твой профессор обладал сведениями, которые могли их прикончить.
— Проклятье!
— Приблизительно так.
— И теперь ты собираешься поехать в Стокгольм в качестве мелкого частного детектива и все разведать?
— Не в качестве частного детектива, Алона. У меня будет надежная крыша, и раз уж я все равно в это влез, я собираюсь так отделать нашего хакера, чтобы она едва смогла держаться на ногах.
— Я, наверное, ослышалась, Эд. Ты сказал «она»?
— Я сказал «она», друг мой. Она!
Рисунки Августа вернули Лисбет в прошлое, и ей вновь вспомнился кулак, ритмично и исступленно ударяющий по матрасу.
Она вспомнила доносившиеся из спальни удары, ворчание и плач. Вспомнила время на Лундегатан, когда ее единственным прибежищем были комиксы и мечты о мести. Но она отбросила эти мысли. Занялась своей раной и сменила повязку, проверила пистолет и убедилась, что он заряжен. Затем зашла на PGP-линк.
Андрей Зандер интересовался, как у них дела, и она кратко ответила. На улице деревья и кусты сотрясались от штормового ветра. Лисбет выпила виски с кусочком шоколада, а потом вышла на террасу и двинулась дальше по склону, тщательно изучая местность, особенно маленькую расщелину, расположенную чуть пониже. Она даже подсчитала количество шагов дотуда и запомнила каждую малейшую перемену в ландшафте.
Вернувшись в дом, Саландер обнаружила, что Август нарисовал новое изображение Лассе Вестмана и Рогера. Лисбет догадалась, что ему требуется выплеснуть это из себя. Но он по-прежнему не нарисовал ничего про момент убийства, ни черточки. Может, у него в мыслях это впечатление заблокировано?
Лисбет охватило неприятное ощущение, что они упускают время, и она озабоченно посмотрела на Августа, на его новый рисунок и на громадные числа, которые он написал рядом, и, с минуту пристально поизучав их комплексирование, вдруг увидела серию цифр, которая вроде бы туда не вписывалась.
Серия была относительно короткой:
23058430081399952128.
Лисбет сразу увидела: это не натуральное число, а скорее — она просияла — число, которое, в соответствии с идеальной гармонией, получается из суммы всех своих положительных делителей. Иными словами, это было совершенное число, в точности как 6, поскольку 6 можно разделить на 3, 2 и 1, а 3+2+1 даст именно 6. Тут Лисбет улыбнулась, и ей в голову пришла странная мысль…
— Теперь уж ты просто обязан объяснить, — потребовала Алона.
— Ладно, — ответил Эд. — Но, хоть я и знаю, что в этом нет необходимости, все же хочу, чтобы ты торжественно пообещала, что ни слова никому не скажешь.
— Обещаю, дуралей.
— Хорошо. Значит, дело обстоит так: выдав Джонни Ингрэму пару теплых слов, в основном для видимости, я признал его правоту. Даже притворился, будто благодарен ему за то, что он положил конец нашим исследованиям. Я сказал, что мы все равно не продвинулись бы дальше, и в некотором смысле это было правдой. Чисто технически мы свои возможности исчерпали. Сделали всё и еще чуть-чуть — но безрезультатно. Хакер оставил во всех углах ложные следы и только уводил нас в новые дебри и лабиринты. Один из моих парней сказал, что даже если мы, вопреки всему, доберемся до цели, то все равно не поверим в это. Мы просто вообразим, будто попали в новую ловушку. От этого хакера мы ожидали всего, чего угодно, кроме уязвимых мест и слабостей. Так что, следуя обычным путем, шансов у нас не было.
— Но ты ведь не большой любитель обычных путей.
— Да, я больше верю в окольный путь. На самом деле мы вовсе не сдались. Мы пообщались со знакомыми хакерами и с нашими друзьями-программистами из разных фирм. Провели усложненные поиски, прослушивания и собственные вторжения. Понимаешь, при таких сложных атаках, как эта, всегда прибегают к изысканиям. Задают специфические вопросы. Посещают специальные сайты. И что-нибудь из этого неизбежно становится известным. Но главное, Алона, один фактор говорил в нашу пользу — талант хакера. Он был настолько велик, что ограничивал круг подозреваемых. Скажем, если какой-то преступник вдруг пробегает на месте преступления стометровку за 9,7. Тогда можно с большой долей уверенности утверждать, что виновным является Болт[291] или кто-нибудь из его конкурентов.
— Значит, уровень так высок.
— Знаешь, некоторые части этой атаки заставляют меня раскрыть рот — а я все-таки многое повидал. Поэтому мы потратили невероятно много усилий на разговоры с хакерами и сведущими в этой сфере людьми, спрашивая их: кто способен сотворить нечто очень-очень масштабное? Какие на сегодняшний день есть действительно крупные звезды? Вопросы, конечно, приходилось задавать малость хитроумно, чтобы никто не догадался о том, что произошло на самом деле. Мы долго ничего не могли добиться. Казалось, будто стреляешь в воздух, будто кричишь в потемках… Никто ничего не знал или притворялся, что не знает; естественно, называлась масса имен, но ни одно из них не казалось тем, что надо. Одно время мы занимались одним русским, Юрием Богдановым. Это бывший наркоман и вор с магическими пальцами. Он проникает, куда хочет. Может взломать любую систему. Еще когда он был жалким бездомным в Санкт-Петербурге, угонял машины и весил со всеми потрохами сорок килограмм, его пытались нанять охранные предприятия. Даже люди из полиции и службы безопасности хотели привязать его к себе, чтобы их не опередили криминальные группировки. Но эту битву они, разумеется, проиграли, и сегодня Богданов свободен от наркозависимости, преуспевает и поправился, по меньшей мере, до пятидесяти килограмм. Мы почти уверены в том, что этот мерзавец из твоей компашки, Алона, что явилось одной из причин нашего к нему интереса. Мы ведь понимали, что связь с «Пауками» присутствует, учитывая те поиски, которые предпринимались, но потом…
— Вы не могли понять, чего ради один из них стал бы давать нам новые наводки и связи?
— Именно. Тогда мы продолжили розыск, и через какое-то время в разговорах возникла еще одна компашка.
— Кто такие?
— Они называют себя «Республикой хакеров». Их статус в Сети очень высок. «Республика хакеров» состоит исключительно из суперталантов, которые очень осмотрительно и тщательно подходят к своим шифрам. Можно, пожалуй, добавить, что отнюдь не безосновательно. Мы и многие другие стараемся постоянно проникать в такие группировки, и не только чтобы узнать, чем они занимаются. Нам хочется вербовать оттуда народ. За самых крутых хакеров сейчас идет драка.
— Сейчас, когда мы все сделались криминальными элементами…
— Ха, возможно. Как бы то ни было, «Республика хакеров» обладает колоссальными ресурсами. Мы получили тому много свидетельств. Но дело не только в этом. Прошел слух, что они затевают нечто крупное, а главное, что человек, известный как Боб Собака, которого, мы полагаем, можно привязать к этой компании, похоже, занимался поисками и расспрашивал о нашем парне по имени Ричард Фуллер. Ты его знаешь?
— Нет.
— Маниакально-депрессивный и самодовольный парень, который меня давно беспокоит. Во время своих маниакальных припадков он становится надменным и небрежным — одним словом, классический риск для безопасности. Для компании хакеров, затевающей атаку, он как раз подходящий человек, но чтобы это узнать, требуется квалифицированная информация. Сведения о его психическом здоровье не то чтобы являлись общественным достоянием. Даже его мамаша едва ли в курсе. Впрочем, сейчас я уверен, что они все-таки проникли не через Фуллера. Мы обследовали все файлы, принятые им за последнее время, и там ничего нет. Мы проверили его с ног до головы. Но я думаю, что Ричард Фуллер был частью первоначального плана «Республики хакеров». Никаких доказательств против этой группы у меня нет, но внутреннее чувство все-таки подсказывает мне, что за вторжением стоят именно они — особенно после того, как нам сегодня, похоже, удалось исключить иностранные государства.
— Ты сказал, что это девушка.
— Точно. Вычислив эту группу, мы разузнали о них все, что смогли, хотя нам было не очень-то легко отделить слухи от фактов. Но одна вещь всплывала с такой регулярностью, что под конец я уже не видел оснований сомневаться.
— Что же?
— Что главной звездой «Республики хакеров» является некто, называющий себя Осой.
— Осой?
— Именно. Не буду утомлять тебя техническими подробностями, но в определенных кругах Оса является почти легендой, в частности потому, что обладает способностью переворачивать вверх тормашками отработанные методы. Кто-то сказал, что почувствовать Осу в хакерской атаке можно так же, как Моцарта в хуке[292]. Оса обладает собственным ярко выраженным стилем, и один из моих парней, изучив вторжение, действительно сразу сказал: «Это отличается от всего, с чем мы сталкивались раньше; тут совершенно новый порог оригинальности, нечто перевернутое задом наперед и неожиданное, но в то же время прямое и эффективное».
— Стало быть, гений.
— Несомненно. Поэтому мы принялись искать в Сети все, что есть про эту Осу, чтобы попробовать «пробить» ее ник. Но никто особенно не удивился, когда ничего не получилось — вряд ли этот человек стал бы оставлять такие щели. И знаешь, что я тогда сделал? — с гордостью спросил Эд.
— Нет.
— Я начал проверять, что означает само слово.
— Помимо его буквального значения?
— Да, и не потому, что я или кто-то другой верили, что это к чему-нибудь приведет. Но, как я уже сказал, когда не достигаешь цели, двигаясь по главной дороге, начинаешь петлять. Никогда не знаешь, что найдешь. И, конечно, оказалось, что Оса — Wasp — может означать все, что угодно. «Wasp» — это британский боевой самолет времен Второй мировой войны, а также комедия Аристофана[293], а также известный короткометражный фильм 1915 года, а также сатирический журнал, издававшийся в Сан-Франциско в девятнадцатом веке, а также, разумеется, сокращение от White Anglo-Saxon Protestants[294], плюс кое-кто еще. Правда, все это казалось слишком благопристойными идентификаторами для хакера-гения; это никак не соответствовало данной культуре. А знаешь, что соответствовало?
— Нет.
— То, на что «Оса» чаще всего указывает в Сети, — супергероиня Оса из комиксов компании «Марвел комикс», являющаяся одним из богов «Мстителей».
— Тех комиксов, по которым сняты фильмы?
— Точно. Там есть вся команда: Тор, Железный человек, Капитан Америка и прочие. В первых выпусках она даже была их лидером. Должен сказать, что Оса — довольно крутой персонаж комиксов, по виду немного напоминает рокера и бунтаря, одета в черное и желтое, с крылышками насекомого, у нее черные волосы, держится самоуверенно, бьет даже из проигрышного положения и обладает способностью увеличиваться и уменьшаться в размере. Все источники, с которыми мы общались, полагают, что речь идет об этой Осе. Конечно, человек за ником совсем не обязательно является фанатом «Марвел комикс» — по крайней мере сейчас. Этот ник существует уже давно. Возможно, это всего лишь дань детскому увлечению или просто легкий иронический намек, нечто, означающее не больше, чем то, что я в свое время назвал кота Питером Пэном, и отнюдь не из пристрастия к этому самодовольному персонажу, не желавшему взрослеть. Но тем не менее…
— Да?
— Я не мог не констатировать, что криминальная группировка, которой интересовалась Оса, тоже использует кодовые слова из «Марвел комикс», и даже более того. Они ведь иногда называют себя «Обществом Пауков»?
— Да, но я считаю, что это просто игра, чтобы поиздеваться над теми, кто их анализирует.
— Конечно, конечно, согласен, но игры тоже могут давать подсказки или прикрывать нечто серьезное. Знаешь, что отличает «Общество Пауков» в комиксах?
— Нет.
— То, что они воюют против «Братства Осы».
— О’кей, понимаю, тут есть пища для размышлений; но как это могло повести дальше?
— Погоди, сейчас узнаешь. Нет ли у тебя желания проводить меня до машины? Мне уже надо скоро двигать в аэропорт.
У Микаэля Блумквиста начали слипаться глаза. Было еще не особенно поздно, но он всем телом ощущал, что сил больше нет. Журналист понимал, что надо отправляться домой, поспать несколько часов и снова взяться за дело ночью или рано утром. Кстати, возможно, полезно было бы выпить по дороге пару бокалов пива. От недосыпа у него стучало в висках, а ему требовалось поймать кое-какие ускользающие воспоминания и опасения, и, пожалуй, стоило прихватить с собой Андрея.
Он посмотрел на коллегу. Зандер выглядел таким молодым и энергичным, что хватило бы и половины этого. Он сидел и, время от времени поспешно просматривая свои записи, печатал на компьютере так, будто только что сюда пришел. Однако Зандер находился в редакции с пяти часов утра, а сейчас было без четверти шесть вечера, и перерывов он почти не делал.
— Что скажешь, Андрей? Не пойти ли нам выпить пива, чего-нибудь съесть и обсудить нашу историю?
Поначалу Зандер, казалось, не понял вопроса. Но затем поднял голову и внезапно полностью утратил энергичный вид. Слегка поморщившись, он помассировал плечо.
— Что… да… возможно, — медленно произнес он.
— Я воспринимаю это как согласие, — сказал Микаэль. — Как ты смотришь на «Фолькоперан»?
Бар и ресторан «Фолькоперан» находились на Хурнсгатан, неподалеку от них, и туда любили наведываться журналисты и люди с художественными наклонностями.
— Вот только… — отозвался Андрей.
— Что?
— Мне надо заниматься портретом продавца произведений искусства с аукциона «Буковскис», который сел на поезд на Центральном вокзале в Мальмё, но так и не вернулся. Эрика считает, что он хорошо подойдет для раздела «разное».
— Господи, как эта женщина тебя эксплуатирует…
— Я так вовсе не думаю. Но у меня что-то не складывается. Текст получается очень путаным и неживым.
— Хочешь, я посмотрю?
— С удовольствием, но мне хотелось бы сперва немного продвинуться. Я сгорю со стыда, если ты увидишь текст в таком состоянии.
— Тогда подождем. Но давай, по крайней мере, сходим немного поедим. Потом ты сможешь вернуться и продолжить работу, раз уж тебе так надо, — предложил Микаэль и посмотрел на Андрея.
Эта картина будет долго вставать у него перед глазами: Зандер, в пиджаке в коричневую клетку и расстегнутой у ворота белой рубашке, выглядящий как кинозвезда, или, во всяком случае, больше обычного похожий на молодого Антонио Бандераса, на растерянного Бандераса.
— Мне, пожалуй, все-таки лучше остаться и разобраться с этим, — с сомнением в голосе проговорил он. — У меня в холодильнике есть немного еды, которую можно разогреть в микроволновке.
Блумквист задумался, не потребовать ли, по праву старшего, чтобы Андрей составил ему компанию на пиво. Но потом сказал:
— Ладно, увидимся завтра. Как там у них дела? Рисунка убийцы пока нет?
— Похоже, что нет.
— Завтра нам придется найти другое решение. Смотри не переработай, — сказал Микаэль, встал и надел пальто.
Лисбет припомнила, что когда-то давно читала о савантах в журнале «Сайенс». В одной из статей специалист по теории чисел Энрико Бомбиери ссылался на эпизод из книги Оливера Сакса «Человек, который принял жену за шляпу», где два умственно отсталых близнеца-аутиста сидели, откинувшись на спинки стульев, и повторяли друг за другом огромные целые числа так, будто видели их перед собой в каком-то внутреннем математическом ландшафте, или даже нашли некий загадочный кратчайший путь к таинству чисел.
Конечно, то, что удавалось близнецам, и то, что стремилась создать Лисбет, было двумя разными вещами. Однако ей подумалось, что некое родство все-таки существует, и она решила попробовать, хотя в успех почти не верила. Поэтому Саландер снова извлекла зашифрованный файл АНБ и собственную программу для факторизации с помощью эллиптических кривых. Затем опять повернулась к Августу. Тот ответил раскачиванием верхней частью тела взад и вперед.
— Натуральные числа. Ты любишь натуральные числа, — сказала она.
Мальчик не посмотрел на нее и отнюдь не прекратил раскачиваться.
— Мне они тоже нравятся, — продолжила Лисбет. — Но сейчас меня больше всего интересует одна вещь. Она называется факторизацией. Ты знаешь, что это такое?
Август, раскачиваясь, уставился в стол и, казалось, ничего не понимал.
— Факторизация целых чисел — это когда мы переписываем цифру в произведение натуральных чисел. Под произведением я имею в виду результат умножения. Ты следишь за моей мыслью?
У Августа не дрогнул ни один мускул лица, и Лисбет задумалась, не стоит ли ей просто-напросто заткнуться.
— Согласно фундаментальной теореме арифметики, каждое натуральное число можно уникальным образом факторизовать, и это довольно увлекательно. Такое простое число, как 24, мы можем получить разными способами, например, умножив 12 на 2, или 3 на 8, или 4 на 6. Тем не менее существует только один способ факторизовать его целыми числами: 2 х 2 х 2 х 3. Ты слушаешь? Все числа обладают уникальной факторизацией. Проблема же заключается только в том, что умножать целые числа и получать большие числа легко. Но часто бывает безнадежным идти обратным путем, от ответа обратно к целым числам, и один очень глупый человек воспользовался этим в тайном сообщении. Понимаешь? Это немного напоминает смешивание сока со спиртным: смешать легко, а снова разделить куда труднее.
Август не ответил ни кивком, ни словом, но хотя бы перестал раскачиваться.
— Давай посмотрим, хорошо ли у тебя получается факторизация натуральных чисел, Август. Давай?
Тот не сдвинулся с места.
— Я рассматриваю это как согласие. Давай начнем с числа 456.
Взгляд у мальчика стал пустым и отсутствующим, и Лисбет больше чем когда-либо уверилась в мысли, что вся ее затея — глупость.
На улице было холодно и ветрено. Впрочем, Микаэль посчитал, что холод даже пошел ему на пользу — он немного проснулся. Народу на улице было относительно мало. Блумквист думал о дочери Пернилле и ее желании писать «по-настоящему», и, разумеется, о Лисбет и мальчике. Что они сейчас делают?
Поднимаясь на «горбушку» Хурнсгатан, он немного засмотрелся на выставленную в витрине картину. Картина изображала веселых, беспечных людей на коктейльной вечеринке, и в этот момент ему подумалось — хотя наверняка ошибочно, — что сам он в последний раз беззаботно стоял с бокалом в руке целую вечность назад. На мгновение его потянуло куда-нибудь вдаль. Затем он вздрогнул, охваченный ощущением, будто его кто-то преследует. Но, обернувшись, Микаэль понял, что это ложная тревога, возможно, следствие всего того, что ему довелось пережить за последние дни.
Позади него стояла лишь восхитительно красивая женщина в ярко-красном пальто, с распущенными русыми волосами, чуть неуверенно и застенчиво ему улыбавшаяся. Он тихонько улыбнулся в ответ и уже собрался идти дальше, но все-таки задержал на ней взгляд, возможно, даже с удивлением, будто ожидая, что женщина в любую минуту превратится в нечто иное, более будничное.
Но она с каждой секундой скорее становилась более ослепительной, почти как королевская особа, как большая звезда, по ошибке блуждавшая среди обычных людей. По правде говоря, в этот момент, в первый миг изумления, Микаэль едва смог бы ее описать или указать хоть какую-то мелкую отличительную деталь ее внешности. Она представлялась неким клише, воплощением чего-то шикарного из модного журнала.
— Могу я вам чем-нибудь помочь? — спросил он.
— Нет-нет, — ответила она, похоже, снова смутившись, и ее неуверенность нельзя было не найти очаровательной.
Про такую женщину не подумаешь, что она застенчива. Судя по внешности, она должна бы владеть всем миром.
— Ну, тогда приятного вечера, — сказал он и отвернулся, но она остановила его нервным покашливанием.
— Вы случайно не Микаэль Блумквист? — еще более неуверенно спросила женщина, глядя на булыжники мостовой.
— Да, это я, — ответил он с почтительной улыбкой.
Он буквально заставил себя улыбнуться таким же почтительным образом, как улыбнулся бы любому.
— Я только хотела сказать, что всегда восхищалась вами, — продолжила она, осторожно подняв голову и посмотрев на него в упор темными глазами.
— Мне очень приятно. Правда, я давно ничего путного не писал… Кто вы?
— Меня зовут Ребекка Свенссон, — сказала она. — Я теперь живу в Швейцарии.
— А сейчас приехали домой в гости?
— К сожалению, совсем ненадолго. Мне не хватает Швеции. Не хватает даже стокгольмского ноября.
— Тогда дело зашло далеко.
— Ха, да! Но ведь с ностальгией по дому так и бывает.
— Что вы имеете в виду?
— Что человеку не хватает даже плохого.
— Верно.
— Но знаете, как я от всего лечусь? Слежу за шведской журналистикой. Думаю, за последние годы я не пропустила ни единой статьи в «Миллениуме».
Тут Блумквист снова посмотрел на нее и обратил внимание, что все предметы ее одежды, от черных туфель на высоких каблуках до кашемировой шали в синюю клетку, дорогие и эксклюзивные.
Ребекка Свенссон мало походила на типичного читателя «Миллениума». Но почему надо относиться с предубеждением даже к живущим за границей богатым шведам?
— Вы там работаете? — спросил он.
— Я вдова.
— Понимаю.
— Иногда мне становится невыносимо скучно. Вы куда-то направлялись?
— Я собирался выпить бокальчик и поесть, — ответил он, сразу почувствовав, что недоволен собственной репликой — та прозвучала слишком пригласительно и была слишком ожидаемой. Но, по крайней мере, правдивой — он ведь действительно шел выпить и поесть.
— Можно я составлю вам компанию? — поинтересовалась Ребекка.
— Буду только рад, — произнес с сомнением Микаэль.
И тут женщина быстро коснулась его руки — вероятно, неумышленно, во всяком случае, ему хотелось в это верить. Она по-прежнему казалась застенчивой. Они медленно пошли вверх по «горбушке» Хурнсгатан, мимо целого ряда галерей.
— Как приятно пройтись здесь с вами, — сказала Ребекка.
— Получилось несколько неожиданно…
— Не совсем так, как я предполагала, проснувшись сегодня утром.
— А что вы предполагали?
— Что будет так же скучно, как обычно.
— Не знаю, веселая ли я сегодня компания. Я довольно сильно поглощен кое-каким материалом.
— Вы работаете слишком много?
— Можно и так сказать.
— Тогда вам просто необходим маленький перерыв, — сказала она, улыбнувшись обворожительной улыбкой, неожиданно полной желания или какого-то обещания
В это мгновение что-то в Ребекке показалось Микаэлю знакомым, как будто он уже видел эту улыбку — только по-другому, в каком-то искажающем зеркале.
— Мы раньше встречались? — спросил он.
— Не думаю. Если не считать того, что я, разумеется, тысячи раз видела вас на фотографиях и по телевизору.
— И вы никогда не жили в Стокгольме?
— Только в детстве, будучи совсем маленькой.
— А где вы тогда жили?
Ребекка неопределенно указала рукой вдаль по Хурнсгатан.
— Прекрасное было время, — сказала она. — О нас заботился отец. Я иногда об этом думаю. Мне его не хватает.
— Его уже нет в живых?
— Он умер слишком молодым.
— Я сожалею.
— Да, иногда мне его по-прежнему не хватает… Куда мы идем?
— Даже не знаю, — ответил Блумквист. — Тут чуть подальше, на Бельмансгатан, есть паб, «Бишопс Армс». Я знаком с его владельцем. Это довольно приятное заведение.
— Наверняка…
Ее лицо вновь приобрело смущенное, робкое выражение, и ее рука опять коснулась его пальцев — на этот раз он не был так уверен, что неумышленно.
— Или это недостаточно изысканно?
— Нет, нет, наверняка вы правы, — извиняющимся тоном произнесла она. — Но в пабах я часто чувствую, что на меня пялятся. Я сталкивалась со многими свиньями…
— Могу себе представить.
— Вы не хотели бы…
— Что?
Ребекка снова уставилась в землю и покраснела. Поначалу Микаэль подумал, что ошибся. Взрослые люди ведь так не краснеют? Но Ребекка Свенссон из Швейцарии, смотревшаяся примерно на семь миллионов долларов, действительно стала красной, как школьница.
— Вы не хотели бы вместо этого пригласить меня к себе домой на пару бокалов вина? — продолжила она. — Это было бы приятнее.
— Ну…
Микаэль колебался. Ему требовалось выспаться и быть завтра с раннего утра в хорошей форме. Тем не менее он согласился.
— Конечно, разумеется. У меня есть бутылка «Бароло», — с расстановкой ответил журналист и на мгновение подумал, что его это, невзирая ни на что, вдохновит, словно ему предстояло небольшое увлекательное приключение.
Однако сомнения не исчезали. Поначалу Микаэль этого не понимал. Обычно никаких сложностей у него в таких ситуациях не возникало, и, честно говоря, он был избалован вниманием женщин. Правда, сейчас события развивались со страшной скоростью, но такое ему тоже было не в новинку, и сам он отнюдь не отличался сентиментальностью в данном вопросе. Значит — нет, дело не в скорости процесса, или, во всяком случае, не только в ней. Это как-то связано с Ребеккой Свенссон, не так ли? Конечно, она молода, безумно красива и должна бы иметь иные занятия, кроме как охотиться за потными и изнуренными журналистами средних лет. Но, кроме того, что-то было в ее взгляде, в колебаниях между решительностью и робостью и в случайных на вид прикосновениях к его рукам. Все то, что поначалу казалось ему таким неотразимым, теперь представлялось скорее расчетом.
— Как приятно! Я не засижусь, я ведь не хочу испортить вам какой-нибудь репортаж, — проговорила женщина.
— Беру на себя всю полноту ответственности за все испорченные репортажи, — ответил Блумквист, попытавшись улыбнуться, но улыбка едва ли получилась естественной.
В это мгновение Микаэль уловил во взгляде Ребекки нечто странное — внезапный лед, который через секунду опять превратился в свою полную противоположность — в теплоту и нежность, как у большой актрисы, демонстрирующей свои способности, — и тут он еще больше уверился в том, что здесь что-то нечисто. Однако что именно, Микаэль не понимал. Он решил не раскрывать свои подозрения — по крайней мере, пока. Ему хотелось понять, что происходит. Блумквист был уверен, что разобраться в этом важно.
Они двинулись дальше по Бельмансгатан. Правда, вести ее к себе домой он больше не собирался, но ему требовалось время, чтобы во всем разобраться. Микаэль снова посмотрел на нее. Она была действительно поразительно красива. Тем не менее ему пришло в голову, что столь сильно захватила его, прежде всего, не ее красота, а скорее что-то другое, более неуловимое, отправляющее мысли в совсем другой мир, нежели гламур модных журналов. В эту минуту Ребекка Свенссон представлялась ему загадкой, на которую необходимо найти ответ.
— Здесь приятные кварталы, — сказала она.
— Недурные, — задумчиво ответил Блумквист, посмотрев в сторону «Бишопс Армс».
Напротив паба, на перекрестке с Тавастгатан, стоял худой долговязый мужчина в черной бейсболке и темных очках и изучал карту. Его легко можно было принять за туриста. В руке он держал коричневую дорожную сумку, на нем были белые сникерсы[295] и черная кожаная куртка с большим поднятым меховым воротником. В обычной ситуации Микаэль наверняка не обратил бы на него внимания. Однако сейчас он не был просто сторонним наблюдателем, и поэтому ему показалось, что в движениях мужчины присутствует нервозность и напряженность. Впрочем, это могло объясняться изначальной подозрительностью Микаэля. Но ему действительно показалось, что в слегка рассеянном обращении с картой чувствуется наигранность.
Тут парень как раз поднял голову и посмотрел на Микаэля с женщиной. Буквально мгновение он тщательно изучал их, а затем снова опустил взгляд на карту, причем не слишком удачно. Он явно испытывал неловкость и, казалось, хотел спрятать лицо под бейсболкой. Что-то в этой склоненной, словно испуганной голове кое о чем напомнило Микаэлю, и он снова посмотрел в темные глаза Ребекки Свенссон. Смотрел он долго и пристально — и получил в ответ нежный взгляд. Но не ответил на него, а продолжал сурово и сосредоточенно всматриваться в нее. Ее лицо застыло — и только в эту секунду Микаэль Блумквист улыбнулся ей.
Он улыбнулся, потому что внезапно все понял.
Лисбет встала из-за стола. Ей не хотелось больше мучить Августа. На мальчика и так навалилось достаточно, а вся ее идея была идиотской с самого начала.
Это так типично — возлагать слишком большие надежды на несчастных савантов! Август уже продемонстрировал достаточно впечатляющие способности… Лисбет снова вышла на террасу и осторожно пощупала рану, которая по-прежнему болела. Позади нее послышались какие-то звуки — быстрое царапанье по бумаге. Она развернулась и подошла обратно к кухонному столу. И в следующее мгновение улыбнулась.
Август написал:
Лисбет уселась на стул и сказала мальчику, теперь уже не глядя на него:
— О’кей! Впечатляет. Но давай немного усложним задачу. Возьми 18206927.
Мальчик съежился над столом, и Лисбет подумала, что, пожалуй, было наглостью сразу подбросить ему восьмизначное число. Но чтобы вообще иметь шанс на удачу, им необходимо пойти гораздо дальше этого, и ее не удивило, что Август опять начал нервно раскачиваться верхней частью тела. Однако через пару секунд он наклонился вперед и написал на своем листе:
9419 х 1933
— Отлично, а что ты скажешь о 971230541?
— Отлично, — сказала Лисбет и продолжила…
Алона и Эд стояли перед черным, походившим на куб, головным офисом Форт-Мида с зеркальными стеклянными стенами, на забитой до отказа стоянке, неподалеку от большого обтекателя радиоантенны. Эд нервно вертел в руках ключи от машины, поглядывая в сторону электрифицированного заграждения и окружающего леса. Ему надо было в аэропорт, и он говорил, что уже опаздывает. Но Алона не хотела его отпускать. Она держала руку у него на плече и качала головой.
— Это же потрясающе.
— Да, довольно-таки примечательно, — ответил он.
— Значит, все выловленные нами в группе «Пауков» кодовые слова — Танос, Энчантресс, Земо, Алкема, Циклон и тому подобные, — все они характеризуются тем, что являются…
— Врагами Осы в первом выпуске комиксов, да.
— Отпад.
— Какой-нибудь психолог наверняка смог бы извлечь из этого что-нибудь интересное.
— Тут должна быть какая-то навязчивая идея, причем глубокая.
— Без сомнения. У меня возникает ощущение ненависти, — сказал он.
— Надеюсь, ты будешь осторожен.
— Не забывай, что я по сути своей бывший парень из банды.
— Это было давно, Эд, много килограммов назад.
— Вес тут ни при чем. Как это там теперь говорят: можно забрать парня из гетто…
— Но нельзя забрать гетто у парня[296].
— От этого не избавишься. Кроме того, в Стокгольме мне будет помогать Радиотехнический центр вооруженных сил. Они так же, как и я, заинтересованы в том, чтобы раз и навсегда обезвредить этого хакера.
— А если об этом узнает Джонни Ингрэм?
— Будет нехорошо. Но, как ты понимаешь, я подстелил немного соломки. Даже обменялся парой слов с О’Коннором.
— Я так и подозревала… Могу я что-нибудь для тебя сделать?
— Да-с.
— Выкладывай.
— Компашка Джонни Ингрэма, похоже, полностью в курсе шведского полицейского расследования.
— Ты подозреваешь, что они каким-то образом прослушивают полицию?
— Или же у них где-то имеется источник, предположительно какой-нибудь карьерист в шведской Службе безопасности. Если я соединю тебя с двумя своими лучшими хакерами, ты можешь в этом покопаться.
— Звучит рискованно…
— Ладно, забудь.
— Нет, мне это нравится.
— Спасибо, Алона. Я пришлю тебе больше информации.
— Удачной поездки, — пожелала она.
Эд чуть надменно улыбнулся, сел в машину и уехал.
Потом Микаэль даже толком не мог объяснить, как он понял. Вероятно, что-то в лице Ребекки Свенссон — что-то одновременно знакомое и незнакомое, — возможно, именно из-за полной гармонии в его чертах напоминало о своей полной противоположности и, в сочетании с другими предчувствиями и подозрениями, возникшими у Микаэля в процессе работы над статьей, подсказало ему ответ. Правда, до конца уверен он по-прежнему не был. Но уже не сомневался в том, что творится что-то очень нечистое.
Мужчина у перекрестка, теперь неторопливо двинувшийся дальше со своей картой и коричневой сумкой, несомненно, являлся тем же персонажем, которого он видел на камере наблюдения в Сальтшёбадене, а такое совпадение казалось слишком неправдоподобным и явно должно было что-то означать, поэтому Микаэль на несколько секунд замер на месте и задумался. Затем он повернулся к женщине, называвшей себя Ребеккой Свенссон, и максимально уверенным тоном сказал:
— Ваш друг уходит.
— Мой друг? — с откровенным удивлением переспросила она. — Что вы имеете в виду?
— Вон тот человек, — уточнил Микаэль, показывая на худую спину мужчины, который немного раскачивающейся походкой уходил по Тавастгатан.
— Вы шутите? Я в Стокгольме никого не знаю.
— Что вам от меня надо?
— Я хотела только познакомиться с вами, Микаэль, — ответила она, опустив руку на блузку, словно желая расстегнуть пуговицу.
— Прекратите! — резко возразил он, уже собираясь сказать все, что думает, когда она посмотрела на него так беззащитно и жалобно, что он совершенно сбился и на мгновение подумал, что все-таки ошибся.
— Вы на меня сердитесь? — обиженно спросила женщина.
— Нет, но…
— Что?
— Я вам не доверяю, — произнес он жестче, чем собирался.
— Похоже, вы сегодня несколько не в себе, Микаэль? Лучше встретимся как-нибудь в другой раз, — сказала Ребекка с грустной улыбкой.
Она поцеловала его в щеку, так деликатно и быстро, что он не успел ей помешать. Потом, кокетливо помахав ему пальцами, двинулась вверх по холму на своих высоких каблуках, с такой изощренной самоуверенностью, будто ничто в мире ее не волновало. На мгновение Блумквист задумался, не следует ли остановить ее и подвергнуть своего рода допросу, но не понимал, как это сможет привести к чему-нибудь конструктивному. Вместо этого он решил пойти следом.
Микаэль понимал, что это безумие, но не видел другого выхода. Дав ей скрыться за вершиной холма, он двинулся за ней. Быстрым шагом дошел до перекрестка, в полной уверенности, что уйти далеко она не могла. Однако наверху Блумквист убедился, что ее и след простыл — и ее, и мужчины. Они словно сквозь землю провалились. Улица была совершенно пуста, если не считать парковавшегося чуть подальше черного «БМВ» да парня с козлиной бородкой и в старомодной дубленке, шедшего ему навстречу по другой стороне улицы.
Куда же они подевались? Тут нет никаких боковых улиц, куда можно ускользнуть, никаких незаметных переулков. Может, они зашли в какой-нибудь подъезд? Микаэль спустился к Торкель-Кнутссонсгатан, всматриваясь направо и налево, но ничего не увидел. Прошел мимо того, что когда-то было «Котелком Самира» — их бывшим излюбленным заведением, а теперь стало ливанским кафе «Таббоули» и, конечно, могло использоваться в качестве убежища. Впрочем, Блумквист не понимал, как она смогла бы успеть дотуда добраться. Он ведь шел за нею по пятам… Где же она, черт возьми? Может, они с мужчиной стоят где-то и наблюдают за ним? Микаэль дважды оборачивался, подозревая, что они могут возникнуть у него за спиной, и еще раз вздрогнул от леденящего ощущения, что кто-то смотрит на него в оптический прицел. Но тревога была ложной — по крайней мере, насколько он мог понять.
Мужчины и женщины нигде видно не было, и когда Микаэль, наконец, сдался и побрел домой, ему казалось, будто он избежал большой опасности. Он не имел представления, насколько это ощущение соответствовало действительности. Но сердце у него колотилось, а в горле пересохло. Обычно Блумквист не очень-то легко пугался. Но сейчас его перепугала почти пустая улица. Этого он не понимал. Микаэль лишь точно знал, с кем ему необходимо поговорить. Надо связаться с Хольгером Пальмгреном, бывшим опекуном Лисбет.
Но сперва ему следовало выполнить свой гражданский долг. Если увиденный им мужчина действительно был тем же человеком, что и на камере наблюдения Франса Бальдера, и имелся хотя бы минимальный шанс его найти, необходимо поставить в известность полицию, поэтому Микаэль позвонил Яну Бублански. Убедить комиссара оказалось не так-то легко, но прежде всего Микаэлю было не так-то просто убедить самого себя. Однако, несмотря на многочисленные уклонения от истины в последнее время, у него, видимо, сохранился старый кредит доверия. Бублански пообещал выслать наряд.
— Что ему понадобилось в твоих кварталах?
— Не знаю, но подозреваю, что поискать его будет не лишним.
— По-прежнему чертовски неприятно, что Август Бальдер находится неизвестно где, — добавил Бублански с некоторым укором в голосе.
— По-прежнему чертовски неприятно, что у вас произошла утечка, — ответил Микаэль.
— Могу сообщить тебе, что
— Неужели? Это же замечательно!
— Боюсь, что не так замечательно. Мы полагаем, что могло иметься несколько утечек, из которых все относительно безобидны, за исключением, возможно, самой последней.
— Тогда вам надо постараться найти ее.
— Мы делаем все, что можем. Но мы начинаем подозревать…
— Что?
— Ничего…
— Ладно, ты не обязан рассказывать.
— Мы живем в безумном мире, Микаэль.
— Правда?
— В мире, где безумное считается нормальным.
— В этом ты, пожалуй, прав. До свидания, комиссар.
— До свидания, Микаэль. Только не делай больше глупостей.
— Я постараюсь, — ответил он.
Микаэль пересек Рингвэген и спустился в метро. Он поехал по красной линии в сторону станции «Норсборг» и вышел в районе Лильехольмен, где уже около года в маленькой современной квартире без порогов жил Хольгер Пальмгрен. Услышав в телефоне голос Блумквиста, он явно испугался. Но как только Микаэль заверил, что с Лисбет всё в порядке — надеясь, что в этом отношении не грешит против истины, — журналист сразу почувствовал, что ему рады гораздо больше.
Вышедший на пенсию адвокат Хольгер Пальмгрен на протяжении многих лет являлся опекуном Лисбет, с тех самых пор, когда она тринадцатилетней девочкой находилась взаперти в психиатрической клинике Святого Стефана в Упсале. К настоящему моменту Хольгер перенес два или три инсульта, был старым и несчастным человеком и уже какое-то время передвигался лишь с помощью ходунков, а иногда почти не мог передвигаться даже с ними. Левая сторона его лица отвисла, а левая рука почти не двигалась. Но мозг его был ясным, а память — исключительной, если речь шла о давних событиях, и особенно если дело касалось Лисбет Саландер. Никто не знал ее так, как он.
Хольгер Пальмгрен добился успеха там, где все психиатры и психологи совершали ошибки или, возможно, не слишком старались. После проведенного в аду детства, когда девочка утратила доверие ко всем взрослым и представителям властей, Хольгер Пальмгрен нашел к ней подход и заставил разговаривать. Микаэль считал это маленьким чудом. Лисбет являлась кошмаром для всех психотерапевтов. А Хольгеру она рассказывала о своих самых болезненных детских воспоминаниях. В частности, именно поэтому Микаэль сейчас набрал код на дверях дома 96 на площади Лильехольмсторг, поднялся на лифте на пятый этаж и позвонил.
— Старый друг, — приветствовал его в дверях Хольгер. — Как я рад тебя видеть… Но у тебя бледный вид.
— Я просто немного плохо спал.
— Легко понять, если в тебя стреляют… Я читал об этом в газете. Жуткая история.
— Это точно.
— Произошло что-то еще?
— Я сейчас расскажу, — ответил Микаэль, усаживаясь на красивый желтый мягкий диван возле балкона и ожидая, пока Хольгер с огромным трудом опустится в стоящее рядом инвалидное кресло.
Затем журналист начал в общих чертах пересказывать события. Но когда он дошел до своих соображений-подозрений, зародившихся на булыжной мостовой Бельмансгатан, его тотчас прервали.
— Что ты говоришь?
— Я думаю, это была Камилла.
Хольгер буквально оцепенел.
— Та Камилла?
— Именно та.
— Господи, — произнес Хольгер. — И что произошло?
— Она исчезла. Но задним числом возникло ощущение, будто в мозгу у меня все завертелось…
— Могу понять. Я полагал, что Камилла пропала из нашей жизни раз и навсегда.
— Сам-то я почти забыл, что их было двое…
— Еще как двое — две сестры-двойняшки, которые ненавидели друг друга.
— Конечно, я это знал, — продолжал Микаэль. — Но потребовалось напоминание, чтобы я начал задумываться всерьез. Я ведь, как уже говорилось, размышлял над тем, почему Лисбет ввязалась в эту историю. Зачем ей, бывшему суперхакеру, понадобилось интересоваться примитивным вторжением в компьютеры?
— И теперь ты хочешь, чтобы я помог тебе понять…
— Что-то в этом роде.
— Ладно, — начал Хольгер. — Предыстория тебе известна, не так ли? Мать, Агнета Саландер, работала кассиршей в супермаркете «Консум Цинкен» и жила одна с двумя дочерьми на Лундагатан. Возможно, их совместная жизнь могла бы сложиться довольно удачно. Денег в доме частенько не хватало, и Агнета, тогда еще совсем молоденькая, не имела возможности получить образование. Но она была любящей и внимательной. Ей хотелось создать дочкам хорошие условия. Дело было только в том…
— Что иногда их навещал отец.
— Да, иногда появлялся отец, Александр Залаченко, и его посещения почти всегда заканчивались одним и тем же. Он насиловал и избивал Агнету, а дочери сидели в соседней комнате и все слышали. Однажды Лисбет нашла мать на полу без сознания…
— И тогда она отомстила в первый раз.
— Во второй. В первом случае она ударила Залаченко ножом в плечо.
— Верно, но в этот раз она бросила ему в машину пакет от молока, наполненный бензином, и подожгла.
— Именно. Залаченко горел, словно факел, получил тяжелые ожоги, и ему пришлось ампутировать ногу. Саму же Лисбет заперли в детской психиатрической клинике.
— А мать попала в пансионат для тяжелобольных.
— Да, и для Лисбет это стало во всей истории самым тяжелым ударом. Матери было всего двадцать девять лет, и она уже так и не пришла в себя. В течение четырнадцати лет Агнета жила в пансионате с тяжелым повреждением мозга и очень мучилась. Часто она вообще оказывалась неспособна общаться с окружающими. Лисбет навещала ее так часто, как только могла, и я знаю, что она мечтала о том, что мать когда-нибудь поправится, и они опять смогут начать разговаривать и заботиться друг о друге. Но этого так и не случилось. Для Лисбет это стало сущим мраком. Она наблюдала, как мать чахнет и постепенно умирает.
— Понимаю, это ужасно, но я так толком и не понял роль Камиллы в этой истории.
— Эта роль более сложная, и в каком-то смысле я считаю, что девочку следует простить. Она ведь была всего лишь ребенком и, даже не успев этого осознать, стала пешкой в чужой игре.
— Что же произошло?
— Наверное, можно сказать, что они избрали в битве разные стороны. Будучи двуяйцевыми близнецами, девочки никогда не походили друг на друга ни внешностью, ни поведением. Лисбет родилась первой. Камилла появилась на свет двадцатью минутами позже — и, будучи еще совсем малышкой, уже радовала глаз. Если Лисбет была существом злобным, то Камилла заставляла всех восклицать: «О, какая симпатичная девочка!», — и наверняка не случайность, что Залаченко с самого начала относился к ней более снисходительно. Я говорю — снисходительно, поскольку ни о чем другом в первые годы речь, разумеется, не шла. Агнету он считал просто шлюхой, а ее детей, вполне логично, рассматривал лишь как ублюдков, тварей, которые только путались под ногами. Но тем не менее…
— Да?
— Тем не менее даже Залаченко замечал, что одна из девочек, во всяком случае, по-настоящему красива. Лисбет иногда говорила, что в ее семье имеется генетическая ошибка, и хотя с чисто медицинской точки зрения это высказывание сомнительно, можно, пожалуй, согласиться с тем, что Зала оставил после себя детей с крайностями. С единокровным братом Лисбет, Рональдом, ты ведь сталкивался? Огромный блондин, он страдал конгениальной аналгезией, неспособностью чувствовать боль, и поэтому являлся идеальным наемником и убийцей, а Камилла… ну, в ее случае генетическая ошибка заключалась просто-напросто в том, что она была исключительно, просто до абсурда красива, и с годами все становилось только хуже. Я говорю — хуже, поскольку почти убежден в том, что это было своего рода несчастьем, и, возможно, проявлялось с особой силой из-за того, что ее сестра-близнец всегда выглядела недовольной и сердитой. При виде ее взрослые нередко морщились. А потом они замечали Камиллу, сияли и просто теряли голову. Представляешь, как это на нее влияло?
— Ей, вероятно, приходилось тяжело.
— Я говорю сейчас не о Лисбет; думаю, что никогда не замечал у нее каких-либо проявлений зависти. Будь дело только в красоте, она, наверное, ничего не имела бы против сестры. Нет, я имею в виду Камиллу. Представляешь, какое воздействие на не слишком умеющую сочувствовать девочку оказывает то, когда ей все время говорят, что она прекрасна и восхитительна?
— Это ударяет ей в голову.
— Это дает ей ощущение власти. Когда она улыбается, мы таем. А если она не улыбается, мы ощущаем себя отвергнутыми и делаем все, что угодно, лишь бы снова увидеть ее сияющей. Камилла рано научилась этим пользоваться. Она достигла высот мастерства, стала мастером манипуляции. У нее были большие выразительные глаза косули.
— Они у нее по-прежнему такие.
— Лисбет рассказывала, как Камилла часами просиживала перед зеркалом, просто тренируя свой взгляд. Глаза были для нее потрясающим оружием. Они могли и очаровывать, и отталкивать — заставлять детей и взрослых чувствовать себя в один день избранными и особенными, а в другой — отвергнутыми и изгнанными. Это был нехороший талант. Как ты можешь догадаться, в школе Камилла сразу сделалась невероятно популярной. Всем хотелось с нею дружить, и она пользовалась этим всеми мыслимыми способами. Она устраивала так, чтобы одноклассники каждый день дарили ей маленькие подарочки: мраморные шарики, конфетки, мелкие деньги, бусинки, брошки; а те, кто ничего не дарил или вообще вел себя не так, как ей хотелось, на следующий день не удостаивались от нее приветствия или даже взгляда, и все, кому однажды доводилось побывать в центре ее внимания, знали, какую боль это причиняло. Одноклассники изо всех сил подлизывались к ней. Они пресмыкались перед нею — все, кроме, разумеется, одного человека.
— Сестры.
— Именно, и поэтому Камилла настраивала одноклассников против Лисбет. Она организовала безумную травлю, в результате чего Лисбет макали головой в унитаз, обзывали выродком, соплей и еще много чем. Они занимались этим, пока не обнаружили, с кем взялись ссориться. Но это уже другая история, и тебе она известна.
— Лисбет не из тех, кто подставляет другую щеку.
— Отнюдь. Но примечательным в этой истории — чисто в психологическом отношении — является то, что Камилла научилась добиваться власти над своим окружением и манипулировать им. Она научилась держать под контролем всех, кроме двух важных для ее жизни людей, Лисбет и отца, и это ее раздражало. Она приложила массу усилий для того, чтобы выиграть эти поединки тоже, а для каждого из них требовалась, естественно, собственная стратегия. Перетянуть на свою сторону Лисбет ей никогда не удавалось, и не думаю, чтобы ее это особенно интересовало. В ее глазах Лисбет была всего лишь странной, мрачной и упрямой девчонкой. Зато отец…
— Он был просто злодеем.
— Злым он, конечно, был, но в то же время представлял собою само поле силы семьи. Все, собственно говоря, крутилось вокруг него, хоть он и редко бывал у них. Он был отсутствующим отцом, а таковые, даже в нормальных случаях, могут иметь для ребенка чисто мифическое значение. Здесь же дело зашло значительно дальше.
— Что вы имеете в виду?
— Я считаю, что Камилла и Зала вместе представляли собой очень неудачную комбинацию. Думаю, что Камилла, сама до конца не отдавая себе в этом отчета, уже тогда интересовалась одной-единственной вещью: властью. А ее отец… ну, его можно упрекнуть во многом, но только не в недостатке власти. Об этом говорили многие, в особенности те бедняги из Службы безопасности. Они с невероятной решимостью готовились отказать ему и выставить свои требования, однако, сталкиваясь с ним лицом к лицу, превращались в стадо боязливых овец. Залаченко излучал отвратительное могущество, которое, конечно, только усиливалось тем, что до него нельзя было добраться, тем, что не играло никакой роли, сколько раз на него заявляли в социальные службы. Его всегда прикрывало СЭПО, что и убедило Лисбет — естественно, знавшую об этом — в необходимости брать дело в собственные руки. А Камилла видела в этом нечто совсем другое.
— Она сама хотела стать такой же…
— Думаю, да. Отец был для нее идеалом, и ей хотелось тоже иметь аналогичные иммунитет и силу. Но, возможно, больше всего она хотела, чтобы он обратил на нее внимание, рассматривал как достойную дочь.
— Она ведь должна была знать, как жутко он обращается с ее матерью.
— Разумеется, она знала. Но все-таки принимала сторону отца. Можно сказать, принимала сторону силы и власти. Уже в детстве Камилла несколько раз заявляла, что презирает слабых людей.
— Значит, по-вашему, мать она тоже презирала?
— Боюсь, что да. Лисбет однажды рассказала мне кое-что, чего мне никогда не забыть.
— Что же?
— Я этого никогда никому не рассказывал.
— Может, пришло время?
— Да, возможно… Но сперва мне надо принять чего-нибудь крепкого. Как ты смотришь на рюмку хорошего коньяка?
— Идея, пожалуй, неплохая… Сидите, я принесу рюмки и бутылку, — сказал Микаэль и пошел к стоявшему возле двери в кухню шкафчику красного дерева, служившему баром.
Он как раз начал перебирать бутылки, когда зазвонил его айфон — на дисплее высветилось имя Андрея Зандера. Но когда Микаэль ответил, в телефоне никого не оказалось. Вероятно, телефон просто сработал в кармане, подумал он и, налив в некоторой задумчивости две рюмки «Реми Мартен», снова уселся рядом с Хольгером Пальмгреном.
— Рассказывайте, — попросил он.
— Даже не знаю, с чего начать… Насколько я понял, дело происходило хорошим летним днем; Камилла с Лисбет сидели запертыми в детской…
Август опять застыл. Продолжать отвечать он не мог. Числа стали слишком большими, и вместо того, чтобы схватиться за фломастер, мальчик сжал кулаки с такой силой, что тыльные стороны ладоней побелели. Он даже бился головой о стол, и Лисбет, конечно, следовало бы попытаться его утешить или, по крайней мере, последить за тем, чтобы он не нанес себе увечий. Но Саландер до конца не осознавала происходящее. Она думала только о своем шифрованном файле, понимая, что таким путем тоже никуда не продвинется. Да и чему тут, собственно, было удивляться? Как могло Августу удасться то, с чем не справились суперкомпьютеры? Надежды были идиотскими с самого начала, а достижения Августа и так достаточно впечатляли. Но Лисбет все равно испытывала разочарование.
Оставив мальчика на кухне, она вышла в темноту и принялась рассматривать дикий, заросший ландшафт. Внизу, под крутым склоном, находились пляж и покрытое снегом поле с заброшенным гумном для танцев. Пригожими летними днями там наверняка толпились люди. Сейчас же все было пустынным. Лодки вытащены на берег, вокруг ни души, в домах по другую сторону залива никаких огней. Снова задул сильный ветер. Лисбет это место нравилось — во всяком случае, в качестве укрытия в конце ноября. Правда, ее едва ли смог бы предупредить звук мотора, если бы кто-нибудь решил их навестить. Единственная возможная парковка располагалась внизу, возле пляжа, и чтобы добраться до дома, требовалось взобраться по деревянной лестнице вдоль склона. Под защитой ночной темноты к ним наверняка можно было подкрасться. Но Лисбет думала, что этой ночью ей удастся поспать. Она в этом нуждалась. Ее по-прежнему мучила рана, и, вероятно, поэтому она так сильно отреагировала на то, во что изначально не верила. Но, вернувшись в дом, Саландер поняла, что дело было не только в этом.
— Обычно Лисбет не волнует погода или какие-нибудь события, происходящие где-то на периферии, — продолжал Хольгер Пальмгрен. — Ее взгляд отсекает несущественное. Но в тот раз она действительно упомянула о том, что на Лундагатан и над соседним парком светило солнце. Она слышала, как смеются дети. Возможно, она хотела сказать, что по другую сторону окна люди были счастливы. Хотела подчеркнуть контраст. Обычные люди ели мороженое и играли с драконами и мячами. Камилла и Лисбет сидели взаперти у себя в комнате и слушали, как отец насилует и избивает мать. Думаю, это было непосредственно перед тем, как Лисбет всерьез дала Залаченко сдачи. Но за хронологию я не ручаюсь. Случаев насилия было много, и они все имели один и тот же сценарий. Зала заявлялся во второй половине дня или вечером, сильно пьяный, и иногда трепал Камиллу по голове, приговаривая что-нибудь вроде: «Как у такой красивой девочки может быть такая отвратительная сестра?» Затем он запирал дочерей в детской и усаживался на кухне, чтобы еще выпить. Пил он одну водку и часто вначале сидел молча, только причмокивая, как голодный зверь. Потом чуть ли не ласково бормотал что-нибудь, типа: «А как сегодня себя чувствует моя потаскушка?» Но дальше Агнета совершала какую-нибудь ошибку — или, вернее, Залаченко решал, что видит какую-то ошибку, — и сразу следовал первый удар, как правило, пощечина, сопровождаемая словами: «А я-то думал, что моя потаскушка сегодня будет доброй». После этого он волок ее в спальню и вскоре уже пускал в ход кулаки. Лисбет вычисляла это по звукам. Она точно различала, какие именно удары он наносил и куда они попадали. Она знала это столь же отчетливо, как если бы избивали ее саму. За ударами следовали пинки. Зала пинал мать и колотил ее о стену, выкрикивая: «сука», «потаскуха», «шлюха», и от этого возбуждался. Он заводился, глядя на ее страдания. Только когда мать была уже вся в синяках и истекала кровью, он ее насиловал, а кончая, выкрикивал еще худшие мерзости, и потом все ненадолго смолкало. Слышались только сдавленные всхлипывания Агнеты и его собственное тяжелое дыхание. Затем он вставал, выпивал еще, недолго бормотал, ругался и плевал на пол. Иногда он отпирал дверь к Камилле и Лисбет, выпаливая нечто вроде: «Теперь мама опять добрая», — и уходил, хлопая дверью. Таков был обычный вариант. Но в тот день кое-что произошло.
— Что же?
— Комната у девочек была довольно маленькой. Как ни пытались они отдалиться друг от друга, их кровати все равно стояли почти вплотную, и во время избиения и насилия они, как правило, сидели каждая на своем матрасе, напротив друг друга. Разговаривали они редко и чаще всего старались не встречаться взглядами. В тот день Лисбет почти не отрывала глаз от окна, выходившего на Лундагатан, и, наверное, поэтому могла рассказывать о лете и детях на улице. Но в какое-то мгновение она повернулась к сестре и тут увидела…
— Что увидела?
— Правую руку сестры. Рука целеустремленно ударяла по матрасу, что, конечно, совсем необязательно заключало в себе нечто особенное. Это вполне могло быть проявлением какой-то нервозности или навязчивой черты. Поначалу Лисбет так и подумала. Но потом она заметила, что рука бьет в такт доносящимся из спальни ударам, и посмотрела на лицо Камиллы. Глаза сестры горели от возбуждения, и, что самое жуткое, Камилла в этот момент походила на самого Залу. И хотя Лисбет сперва отказывалась в это верить, не было никаких сомнений в том, что ее сестра улыбалась. По ее лицу гуляла насмешливая ухмылка. В эту секунду Лисбет осознала, что Камилла пытается встать на сторону отца и подражать его властному стилю. Она также поддерживает его удары. Болеет за него.
— Это же чистое безумие!
— Но так и было. И знаешь, что сделала Лисбет?
— Нет.
— Сохраняя полное спокойствие, она уселась рядом с Камиллой и почти нежно обхватила ее руку. Подозреваю, что Камилла вообще не поняла, что происходит. Возможно, подумала, что сестра ищет утешения или близости. Случались ведь и более странные вещи. Лисбет закатала рукав ее блузки, и в следующее мгновение…
— Да?
— Вонзила ногти в ее запястье, до самой кости, и процарапала жуткую рану. На кровать хлынула кровь, а Лисбет стащила Камиллу на пол и поклялась убить их с отцом, если побои и насилие не прекратятся. Впоследствии рана выглядела так, будто Камиллу порвал тигр.
— Господи!..
— Можешь теперь представить себе степень ненависти между сестрами. И Агнета, и социальные службы боялись, как бы не произошло чего-нибудь действительно серьезного. Камилле даже на время подыскали приемную семью в другом городе. Но этого, конечно, не хватило бы — рано или поздно они бы обязательно сцепились. Однако, как тебе известно, вышло все-таки иначе. Случилось нечто другое. Агнета получила травму головного мозга, Залаченко загорелся, как факел, а Лисбет изолировали от общества. Если я правильно понял, с тех пор сестры виделись только раз, несколькими годами позже, и тогда дело чуть не кончилось плохо, хотя детали мне неизвестны. На сегодняшний день Камиллу уже давно считают исчезнувшей. Последним следом является приемная семья, у которой она жила в Упсале, их фамилия Дальгрен. Если хочешь, я могу достать тебе их телефон. Правда, с тех пор, как Камилла в восемнадцать или девятнадцать лет упаковала сумку и покинула страну, никто о ней ничего не слышал; поэтому-то я чуть дух не испустил, когда ты сказал, что встретил ее. Даже Лисбет, с ее способностью отслеживать людей, не сумела ее отыскать.
— Значит, она пыталась?
— О да — в последний раз, насколько мне известно, когда распределялось наследство отца.
— Я этого не знал.
— Лисбет упомянула об этом только мимоходом. Она, естественно, не хотела из этого наследства ни эре. Считала эти деньги кровавыми. Однако сразу поняла, что с наследством что-то не так. Речь в общей сложности шла об имуществе на четыре миллиона крон. Туда входили хутор в Госсеберге, кое-какие ценные бумаги, обветшавшее промышленное помещение в Норртэлье и какой-то участок. Немало, очень даже немало. Но тем не менее…
— Зала должен был иметь гораздо больше.
— Да. Ведь Лисбет, как никто другой, знала, что он контролировал целую преступную империю. В этом контексте четыре миллиона представлялись сущей мелочью.
— Значит, вы полагаете, что она интересовалась, не унаследовала ли Камилла настоящую, основную часть?
— Думаю, именно это она и пыталась узнать. Сама мысль, что деньги отца продолжают причинять вред и после его смерти, мучила ее. Но она долго ничего не могла добиться.
— Должно быть, Камилла ловко поменяла имя и документы.
— Думаю, да.
— Вы полагаете, что она могла взять на себя бизнес отца по торговле людьми?
— Возможно, а может, и нет. Или же занялась чем-нибудь совершенно новым.
— Например?
Хольгер Пальмгрен закрыл глаза и сделал большой глоток коньяка.
— Этого, Микаэль, я, разумеется, не знаю. Но когда ты рассказывал о Франсе Бальдере, у меня, вообще-то, возникла одна мысль. Ты имеешь представление о том, почему Лисбет так хорошо разбирается в компьютерах? Тебе известно, с чего все началось?
— Нет.
— Тогда я тебе расскажу. Меня занимает, не там ли находится ключ к твоей истории…
Вернувшись с террасы и увидев Августа застывшим за кухонным столом в судорожной, неестественной позе, Лисбет сообразила, что мальчик напоминает ей саму себя в детстве. Именно так она чувствовала себя на Лундагатан до тех самых пор, пока однажды не поняла, что вынуждена слишком рано повзрослеть и отомстить отцу. Намного легче ей от этого не стало — ребенок не должен нести такое бремя. Однако это явилось началом настоящей и достойной жизни. Нельзя позволять никакой долбаной твари безнаказанно делать то, что совершил Залаченко или убийца Франса Бальдера. Никому из таких злодеев нельзя давать спуску. Поэтому она подошла к Августу и торжественно, словно важный приказ, произнесла:
— Сейчас ты пойдешь спать. А когда проснешься, ты должен нарисовать рисунок, который прибьет убийцу твоего папы. Уловил?
Мальчик кивнул и поплелся в спальню, а Лисбет открыла ноутбук и принялась искать информацию об артисте Лассе Вестмане и его друзьях.
— Я думаю, сам Залаченко не слишком разбирался в компьютерах, — продолжил Хольгер Пальмгрен. — Он все-таки не из того поколения. Но, возможно, его грязный бизнес настолько разросся, что он был вынужден заносить сведения в базу данных, и ему, вероятно, требовалось держать эту бухгалтерию подальше от своих дружков… Однажды он пришел на Лундагатан с компьютером IBM и поставил его на письменном столе, рядом с окном. К тому времени, думаю, вряд ли кто-нибудь из остальных членов семьи даже видел компьютер. У Агнеты ведь не было возможности совершать экстравагантные покупки, и мне известно, что Залаченко заявил, что сдерет живьем шкуру с любого, кто хотя бы прикоснется к машине. Не знаю, но чисто педагогически этот ход, возможно, оказался удачным. Он усилил соблазн.
— Запретный плод.
— Лисбет тогда было, думаю, лет одиннадцать. Дело происходило до того, как она разодрала Камилле правую руку, и раньше, чем стала бросаться на отца с ножами и детскими бомбами. Это было, можно сказать, непосредственно перед тем, как она стала той Лисбет, какую мы знаем сегодня. В то время она вынашивала мысли о том, как обезвредить Залаченко, к тому же ей остро не хватало стимулов в жизни. О каких-нибудь друзьях даже говорить не приходилось — отчасти, конечно, потому, что Камилла на нее клеветала и следила за тем, чтобы в школе с ней никто не сближался, а отчасти поскольку она действительно сильно отличалась от остальных. Не знаю, понимала ли уже это сама Лисбет. Но ее учителя и окружение точно не понимали. Однако она была невероятно одаренным ребенком и выделялась именно в силу своего таланта. В школе ей было дико скучно. Все казалось само собой разумеющимся и простым. Ей требовалось лишь мельком заглянуть в учебник, чтобы сразу все понять, и на уроках она в основном предавалась мечтаниям. Думаю, правда, что уже тогда в свое свободное время Лисбет находила интересовавшие ее вещи — например, учебники математики для старших классов и тому подобное. Но, по большому счету, ей было невероятно скучно. Она в основном сидела с комиксами, с альбомом «Марвел комикс», то есть занималась тем, что совершенно не отвечало ее уровню, но, возможно, выполняло другую, терапевтическую функцию.
— Что вы имеете в виду?
— Вообще-то, я не люблю копаться в психологии Лисбет; она возненавидела бы меня, если бы узнала об этом… Но в этих комиксах присутствует множество супергероев, которые воюют против врагов-злодеев, берут дело в свои руки, мстят и восстанавливают справедливость. В каком-то смысле комиксы ей, вероятно, подходили, откуда мне знать… Возможно, эти истории с их слишком очевидными выводами помогали ей прийти к пониманию.
— Вы считаете, что она поняла, что должна вырасти и сама стать супергероиней?
— По-видимому, да, — в собственном маленьком мирке. В то время Лисбет, разумеется, еще не знала, что Залаченко являлся бывшим советским супершпионом и что его тайны создали ему совершенно особое положение в шведском обществе. Она, несомненно, не имела представления о том, что его защищает специальный отдел Службы безопасности. Правда, она, так же как и Камилла, чувствовала, что отец защищен неким иммунитетом. К ним даже как-то раз приходил господин в сером пальто, который намеками дал им понять, что отцу нельзя попадать в неприятности — просто нельзя, и всё. Лисбет рано заподозрила, что заявлять на Залаченко в полицию или в социальные службы бессмысленно. Результатом могло стать лишь то, что к ним заявится новый мужик в сером пальто.
Нет, предыстории Лисбет не знала. Она еще ничего не знала о службах безопасности и действиях по обеспечению прикрытия. Но в глубине души она очень болезненно переживала бессилие семьи. Бессилие, Микаэль, может обернуться сокрушительной силой, и пока Лисбет еще недостаточно повзрослела для того, чтобы что-нибудь предпринять, она нуждалась в убежищах и местах, откуда могла бы черпать силу. Таким местом стал для нее мир супергероев. Многие из моего поколения, разумеется, презирают такого рода вещи. Но я лучше других знаю, что литература, будь то комиксы или изящные старые романы, может иметь большое значение. И мне известно, что Лисбет особенно прикипела к юной героине по имени Джанет ван Дайн.
— Ван Дайн?
— Именно. Девушка, отцом которой был богатый ученый. Отца, если я правильно помню, убили инопланетяне, и, чтобы суметь отомстить, Джанет ван Дайн разыскивает одного из его коллег и получает у него в лаборатории суперсилу. Обретает крылья, способность уменьшаться и увеличиваться в размере и кое-что еще. Она становится просто-напросто непобедимой, одевается в черное и желтое, как оса, и поэтому называет себя именно Осой, человеком, на которого невозможно сесть ни в прямом, ни в переносном смысле.
— Ха, этого я не знал… Значит, ее ник происходит оттуда?
— Думаю, не только ник. Я же ничего не знал о таких вещах, был замшелым стариком, который по-прежнему называл комиксы «Фантом» «Драгосом»[297]. Но, увидев в первый раз изображение Осы, я содрогнулся. В ней было так много от Лисбет… а в каком-то смысле так и осталось. Думаю, она взяла часть своего стиля от этого персонажа; правда, я не склонен придавать этому излишне большое значение. Оса была всего лишь персонажем комиксов, а Лисбет жила в высшей степени реальном мире. Впрочем, мне известно, что она частенько задумывалась над тем изменением, которое претерпела Джанет ван Дайн, став Осой. Где-то в глубине души она понимала, что вынуждена сама измениться столь же основательно: из ребенка и жертвы превратиться в кого-то, кто сможет противостоять высококлассному шпиону и совершенно беспощадному человеку.
Подобные мысли занимали ее день и ночь, и поэтому в переходный период Оса стала для нее важным образом, вымышленным источником вдохновения. Это обнаружила Камилла. Эта девчонка обладала просто жуткой способностью вынюхивать слабости людей. Она выискивала своими щупальцами чужие болевые точки и наносила удар, и поэтому начала всячески высмеивать Осу, или даже более того. Разузнав, кто является в комиксах врагами Осы, она стала называть себя их именами — Таносом и всеми прочими.
— Вы сказали, Таносом? — вдруг встрепенулся Микаэль.
— По-моему, его звали так. Персонаж-мужчина, злодей, который однажды влюбился в саму смерть, представшую перед ним в облике женщины, а потом стремился проявить себя достойным ее, или что-то в этом роде. Камилла приняла его сторону, чтобы провоцировать Лисбет. Она даже называла свою компашку «Обществом Пауков», потому что эта группа в каких-то комиксах является смертельными врагами «Братства Осы».
— Правда? — в глубокой задумчивости переспросил Микаэль.
— Да, ребячество, конечно, но отнюдь не невинное. Сестры уже тогда так сильно враждовали, что эти имена приобрели жуткое наполнение. Знаешь, как на войне, когда символы раздуваются и приобретают какой-то смертоносный оттенок.
— Это может по-прежнему иметь значение?
— Ты имеешь в виду имена?
— Думаю, да.
Микаэль толком не знал, что имел в виду. У него лишь возникло смутное ощущение, что он напал на след чего-то важного.
— Не знаю, — продолжал Хольгер Пальмгрен. — Они теперь взрослые люди, хотя нельзя забывать, что как раз в то время в их жизни все решалось и менялось. Задним числом даже мелкие детали могли приобрести роковое значение. Ведь не только Лисбет потеряла мать и попала в психиатрическую лечебницу. Жизнь Камиллы тоже разбилась вдребезги. Она лишилась дома, а отец, которым она так глубоко восхищалась, получил тяжелые ожоги. Залаченко, как ты знаешь, так до конца и не оправился после зажигательной бомбы Лисбет, а саму Камиллу поместили в приемную семью, очень далеко от того мира, где она являлась бесспорным центром. Ей это наверняка тоже причинило жуткую боль, и я ни секунды не сомневаюсь в том, что она с тех пор ненавидит Лисбет всей душой.
— Уверен, что так и есть, — сказал Микаэль.
Пальмгрен отпил еще глоток коньяку.
— Как я сказал, нельзя недооценивать тот период в их жизни. Сестры пребывали в состоянии полномасштабной войны, и, вероятно, обе сознавали, что дело идет к взрыву. Думаю даже, что они к нему готовились.
— Но по-разному.
— О, да. Лисбет очень быстро соображала, и у нее в голове непрерывно возникали новые дьявольские планы и стратегии. Но она действовала в одиночку. Камилла острым умом не отличалась — в традиционном смысле. Она не блистала способностями к учебе и не понимала абстрактных рассуждений. Но она умела манипулировать. Умела, как никто другой, привязывать к себе людей и использовать их, и поэтому, в отличие от Лисбет, никогда не оказывалась в одиночестве. У нее всегда имелись люди, выполнявшие ее поручения. Если Камилла обнаруживала, что Лисбет хорошо разбирается в чем-нибудь, что может представлять для нее опасность, она никогда не пыталась разобраться в этом сама — по той простой причине, что знала: в конкуренции с сестрой у нее не будет ни малейшего шанса.
— Что же она делала?
— Вместо этого она находила человека, а еще лучше нескольких, понимавших дело, что бы там ни было, и давала сдачи с их помощью. У нее всегда имелись подручные, приятели, готовые ради нее на что угодно… Но извини, я забежал вперед.
— Да, что случилось с компьютером Залаченко?
— Лисбет, как я сказал, не хватало стимулов. Кроме того, она плохо спала. Лежа по ночам без сна, девочка волновалась за мать. После изнасилований у Агнеты бывали тяжелые кровотечения, но к врачу она не шла — вероятно, стыдилась — и временами погружалась в глубокие депрессии. Временами она была не в силах ходить на работу или заботиться о дочерях, и Камилла презирала ее еще больше. Она говорила, что мать — слабачка. А в ее мире, как я сказал, быть слабаком считалось самым худшим. Лисбет, напротив…
— Да?
— Видела человека, которого любила, единственного, кого вообще любила, видела ужасную несправедливость и думала об этом по ночам. Конечно, она была всего лишь ребенком. Но все больше убеждалась в том, что является единственным человеком на свете, способным защитить мать от того, чтобы ее забили до смерти. Она думала об этом и о многом другом и под конец встала, разумеется осторожно, чтобы не разбудить Камиллу. Может, она собиралась взять что-нибудь почитать; может, просто не выдержала своих собственных мыслей… Неважно. Главное, что ее взгляд упал на стоявший на окне компьютер.
В то время она едва знала, как его включают. Но, конечно, вычислила, ощутив в теле дрожь. Компьютер, казалось, шептал ей: «Разгадай мои тайны». Впрочем, естественно, далеко она не продвинулась — поначалу. Требовался пароль, и она раз за разом пыталась нащупать его. Отец называл себя Зала; Лисбет попробовала и это, и Зала666, и похожие комбинации, и всякие разные варианты. Но ничего не получалось, и думаю, так прошло ночи две или три; а если она где и спала, то в школе за партой или дома после уроков.
И вот однажды ночью Лисбет вспомнила фразу, которую отец написал по-немецки на маленькой бумажке на кухне:
— Да?
— Поначалу она ничего не поняла. Все оказалось по-русски: разные русские словосочетания и кое-какие цифры. Предполагаю, что это были описания доходов Залаченко от торговли людьми. Правда, я и по сей день не знаю, как много Лисбет поняла тогда и что разузнала позднее. Но она достаточно разобралась, чтобы осознать, что Залаченко причиняет вред не только ее матери. Он разрушал жизни других женщин тоже, и это, разумеется, привело ее в ярость, в каком-то смысле сформировало ту Лисбет, которую мы знаем сегодня, — Лисбет, ненавидящую мужчин, которые…
— …ненавидят женщин[299].
— Именно. Однако это сделало ее сильнее, и она поняла, что пути назад больше нет. Она сознавала, что должна остановить отца, и поэтому продолжала исследования на других компьютерах, в частности, в школе. Лисбет прокрадывалась в учительскую и несколько раз даже притворялась, будто остается ночевать у кого-то из друзей, которых не имела, а сама проникала ночью в школу и до рассвета сидела за компьютерами. Она начала учиться хакерству и программированию, и я предполагаю, что получилось так, как бывает, когда другие дети-вундеркинды находят своё. Ее словно околдовали. Она чувствовала, что рождена для этого, и многие, с кем у нее завязалось общение в цифровом мире, начали принимать участие в ее судьбе, точно так же, как старшее поколение всегда бросается на молодые таланты с целью либо поддержать, либо подавить. Лисбет встречала много сопротивления и глупой болтовни; многих возмущало то, что она все делает шиворот-навыворот или попросту новым способом. Однако были и такие, кто восхищался ею, и у нее появились друзья — в частности, этот Чума. Своих первых настоящих друзей она обрела через компьютеры и, главное, впервые в жизни почувствовала себя свободной. В киберпространстве она летела вперед в точности как Оса. Ее там ничто не связывало.
— А Камилла понимала, какой умной стала ее сестра?
— По крайней мере, догадывалась; точно я не знаю, а строить предположения мне бы не хотелось. Но иногда я представляю себе Камиллу именно как черную сторону Лисбет, как ее тень.
—
— Нечто подобное. Я не люблю называть людей злыми, особенно молодых женщин. Тем не менее часто думаю о ней именно так. Но мне так и не хватило сил углубиться в это дело — во всяком случае, всерьез, — и если хочешь сам покопаться в нем, рекомендую тебе обратиться к Маргарете Дальгрен, приемной матери Камиллы после катастроф, произошедших на Лундагатан. Маргарета теперь живет в Стокгольме, кажется в Сольне. Она вдова, и жизнь у нее сложилась очень трагично.
— В каком смысле?
— Это, конечно, тоже интересно. Ее муж Челль, работавший компьютерным программистом в компании «Эрикссон», повесился непосредственно перед отъездом Камиллы. Годом позже их девятнадцатилетняя дочь покончила с собой, спрыгнув с финского парома — по крайней мере, к такому выводу пришло следствие. У девушки имелись личные проблемы, она чувствовала себя некрасивой и слишком толстой. Но Маргарета в это так до конца и не поверила и одно время даже пользовалась услугами частного детектива. Она полностью зациклена на Камилле, и, честно говоря, мне никогда не хватало сил ее выносить. Я этого немного стыжусь. Маргарета связалась со мной сразу после того, как ты опубликовал свой материал о Залаченко, а меня тогда только что выписали из реабилитационного центра. Я был совершенно измотан, и морально, и физически, а Маргарета заговаривала меня почти до смерти. Она была просто одержима. Стоило мне только увидеть ее номер на дисплее, как на меня наваливалась усталость, и я потратил довольно много времени, чтобы отделаться от нее. Но сейчас, думая об этом, я все больше понимаю ее. Полагаю, она будет рада поговорить с тобой, Микаэль.
— У вас есть ее данные?
— Я тебе их принесу… Погоди немного. Значит, ты уверен, что Лисбет и мальчик находятся в надежном месте?
— Да, — ответил Микаэль.
«По крайней мере, я на это надеюсь», — подумал он, встал и обнял Хольгера.
На площади Лильехольмсторгет Блумквиста снова обдало штормовым ветром, он поплотнее запахнул пальто и задумался о Камилле и Лисбет, и почему-то еще об Андрее Зандере. Микаэль решил позвонить ему и узнать, как идут дела с историей об исчезнувшем продавце произведений искусства. Но дозвониться до Андрея не смог.
Андрей Зандер позвонил Микаэлю, потому что, естественно, передумал. Конечно, ему хотелось выпить с ним пива. До него даже не доходило, как он мог отказаться. Ведь Блумквист был его кумиром и главной причиной того, что он пошел в журналистику. Но уже позвонив, Андрей засмущался и положил трубку. Может, Микаэль нашел какое-нибудь более приятное занятие? Зандер не принадлежал к любителям беспокоить людей понапрасну, и больше всего ему не хотелось беспокоить Блумквиста.
Он продолжил работу, но, как ни старался, ничего не выходило. Формулировки никак не давались, и примерно через час Андрей решил сделать перерыв и выйти на улицу. Поэтому он прибрал у себя на письменном столе и еще раз проверил, что все до единого слова в шифрованном канале связи стерты. Затем он окликнул Эмиля Грандена, единственного человека, остававшегося в редакции, кроме самого Андрея.
Эмиль Гранден был, в общем-то, вполне нормальным коллегой. Ему стукнуло тридцать восемь лет, он уже имел опыт работы в новостных программах канала ТВ4 и в прошлом году получил Большую журналистскую премию как «Разоблачитель года». Однако Андрею все-таки казалось — хоть он и пытался побороть в себе это ощущение, — что Эмиль держится напыщенно и высокомерно, по крайней мере, по отношению к такому молодому временному сотруднику, как он.
— Пойду пройдусь, — произнес Зандер.
Эмиль посмотрел на него так, будто забыл ему что-то сказать. Потом, немного помедлив, ответил:
— О’кей.
Андрей почувствовал себя в этот момент довольно несчастным, сам толком не понимая, почему. Возможно, в этом было повинно надменное отношение Эмиля, но, скорее всего, это главным образом из-за статьи о продавце произведений искусства. Почему она давалась ему с таким трудом? Наверняка потому, что больше всего ему хотелось помогать Микаэлю с историей Бальдера. Все остальное казалось второстепенным. К тому же Андрей чувствовал себя трусливым идиотом. Почему он не позволил Микаэлю посмотреть то, что уже написал? Никто не умел, как Блумквист, несколькими исправлениями поднять репортаж на другой уровень… Ну и ладно, черт с нею. Завтра он, Андрей, посмотрит на статью свежим взглядом и тогда даст почитать Микаэлю, какой бы плохой она ни получилась.
Зандер закрыл дверь в редакцию и направился к лифту. В следующее мгновение он вздрогнул. Чуть ниже на лестнице разворачивалась драма. Поначалу ему было трудно разобраться, в чем дело. Но какой-то худощавый человек с запавшими глазами явно приставал к красивой женщине. Андрей застыл в оцепенении. Он всегда испытывал отвращение к насилию. С тех самых пор, как его родителей убили в Сараево, он стал до нелепости легко пуглив и ненавидел драки. Но сейчас Зандер понял: на карту поставлено его уважение к себе. Одно дело — сбежать самому, а совсем другое — бросить в опасности ближнего. Поэтому он побежал вниз с криком: «Прекратите, отпустите ее!», что, похоже, оказалось роковой ошибкой.
Парень с запавшими глазами, выхватив нож, забормотал что-то по-английски, и у Андрея стали подкашиваться ноги. Тем не менее он собрал последние остатки мужества и прошипел в ответ, как в плохом боевике:
—
После нескольких секунд борьбы нервов мужчина действительно убрался, поджав хвост, и Андрей с женщиной остались вдвоем. С этого все началось — и тоже как в кино.
Поначалу оба держались неуверенно. Женщина была потрясена и смущена. Она говорила так тихо, что Андрею приходилось склоняться к ней, чтобы разбирать слова, и поэтому прошло некоторое время, прежде чем он понял, что произошло. Женщине явно довелось пережить кошмарный брак, и хотя она развелась и жила теперь с засекреченными личными данными, бывший муж сумел выследить ее и время от времени посылал кого-нибудь из своих подручных ее домогаться.
— Сегодня этот тип напал на меня уже во второй раз, — сказала она.
— Как вы оказались здесь, на лестнице?
— Я попыталась убежать и заскочила сюда, но это не помогло.
— Какой ужас…
— У меня не хватает слов, чтобы выразить вам мою благодарность.
— Ну, что вы, какие пустяки.
— Я так устала от злых мужчин, — произнесла она.
— Я добрый мужчина, — отозвался Зандер, пожалуй, чуть поспешно, и почувствовал себя глупо. Его нисколько не удивило, что женщина не ответила, а лишь смущенно опустила взгляд на каменную лестницу.
Андрей устыдился того, что попытался создать себе рекламу такой дешевой репликой. Но вдруг — как раз когда он подумал, что отвергнут, — женщина подняла голову и одарила его робкой улыбкой.
— Я думаю, что так и есть. Меня зовут Линда.
— А я Андрей.
— Очень приятно, Андрей, и спасибо еще раз.
— Это вам спасибо.
— За что же?
— За то, что вы…
Зандер не закончил фразы. Почувствовал, как у него заколотилось сердце и пересохло во рту. Он перевел взгляд на лестницу.
— Я слушаю, Андрей.
— Хотите, я провожу вас домой?
Об этой фразе он тоже пожалел, испугавшись, что его поймут превратно. Но Линда только улыбнулась — той же восхитительной, неуверенной улыбкой — и сказала, что рядом с ним будет чувствовать себя защищенной.
Они вышли на улицу и направились к Шлюзу. Линда рассказала, как жила более или менее взаперти в большом доме в Юшхольме[302]. Он ответил, что понимает ее — по крайней мере, отчасти, — поскольку написал серию статей об истязании женщин.
— Вы журналист? — спросила она.
— Я работаю в «Миллениуме».
— О, — произнесла Линда. — Правда? Я восхищаюсь этим журналом.
— Он принес кое-какую пользу, — робко начал Андрей.
— Действительно, — подхватила женщина. — Некоторое время назад я прочла замечательную статью о пострадавшем на войне иракце, который работал уборщиком в кафе в центре; но его выгнали, и он оказался совсем без средств. А сегодня этот человек является владельцем целой сети ресторанов. Читая эту статью, я плакала. Она была так красиво написана и вселяла надежду на то, что всегда можно вернуться…
— Ее написал я, — сказал Зандер.
— Вы шутите? — удивилась она. — Статья просто потрясающая.
Андрей не был избалован комплиментами в адрес своих статей, и уж тем более от незнакомых женщин. Как только речь заходила о «Миллениуме», всем хотелось говорить о Микаэле Блумквисте, и Андрей, в общем-то, ничего не имел против. Но втайне он мечтал о том, чтобы его тоже заметили, а сейчас красавица Линда расхваливала его, и даже не специально…
Он так обрадовался и возгордился, что отважился предложить выпить по бокалу вина в ресторане «Папагалло», который они как раз проходили. К его радости, она ответила: «Какая чудесная идея!», поэтому они зашли в ресторан. Сердце у Андрея колотилось, и он изо всех сил избегал смотреть Линде в глаза.
Ее глаза лишали его почвы под ногами, и он едва мог поверить в то, что это правда, когда они уселись за столик неподалеку от бара, и Линда неуверенно протянула руку, а Андрей взял ее, улыбнулся и что-то пробормотал, сам не зная, что говорит. Он знал только, что ему звонил Эмиль Гранден, а он, к собственному удивлению, наплевал на его звонок и отключил у телефона звук. Пусть журнал, в виде исключения, подождет. Ему хотелось лишь смотреть в лицо Линде, тонуть в нем. Она была такой привлекательной, что у него дух захватывало, и при этом казалась такой хрупкой и уязвимой, как раненая птичка…
— Я не понимаю, как кто-нибудь мог хотеть причинить тебе зло, — сказал он, переходя на «ты».
— Тем не менее это происходит регулярно, — ответила она.
Зандер подумал, что, пожалуй, все-таки способен это понять. Такая женщина, как она, наверняка притягивает к себе психопатов. Никто, кроме них, не отважится подойти к ней и куда-нибудь пригласить. Все остальные съеживаются от ощущения собственной неполноценности. Только самоуверенные мерзавцы обладают достаточным мужеством, чтобы запустить в нее когти.
— Как приятно сидеть здесь с
— Как приятно сидеть здесь с тобой, — повторила она, осторожно поглаживая его руку.
Они заказали по бокалу красного вина и принялись болтать наперебой, поэтому Андрей вряд ли обратил внимание на то, что телефон опять звонил, даже два раза, и в результате получилось, что он впервые в жизни проигнорировал звонок Микаэля Блумквиста.
Вскоре после этого Линда встала, взяла его за руку и вывела на улицу. Зандер не спрашивал, куда они идут. Казалось, он готов следовать за ней куда угодно. Она представлялась ему самым восхитительным существом из всех, кого ему доводилось встречать. Периодически Линда улыбалась ему, неуверенно и вместе с тем обворожительно, заставляя каждый булыжник посреди непогоды, каждый вдох и выдох кричать о том, что происходит нечто грандиозное и все переворачивающее. «Ради такой прогулки стоит жить», — думал Андрей, не обращая внимания на холод и город вокруг.
Его опьяняло ее присутствие и мысль о том, что его ожидало. Впрочем, возможно — он не знал, — как раз в этом что-то вызывало у него подозрительность, хотя поначалу он отвергал ее, списывая на счет своего обычного скепсиса по поводу любых форм счастья. Тем не менее этот вопрос неизбежно всплывал у него в мыслях: «Не слишком ли это хорошо, чтобы быть правдой?»
Он стал по-новому пристально всматриваться в Линду — и заметил в ней уже не только приятные черты. Когда они проходили мимо подъемника Катаринахиссен[303], ему показалось, будто он уловил в ее глазах нечто леденяще холодное, и Зандер с беспокойством посмотрел на охваченную штормом воду.
— Куда мы идем? — спросил он.
— У меня есть одна подруга, — ответила она. — И у нее есть маленькая квартирка на переулке Мортен-Тротсигс, которой я могу воспользоваться. Может, выпьем там еще по бокалу? — продолжила она.
Андрей улыбнулся так, будто никогда не слышал более прекрасной идеи. Но все-таки он испытывал все большую растерянность. Ведь только что он о ней заботился, а сейчас она перехватила инициативу. Зандер быстро взглянул на свой телефон и, увидев, что ему дважды звонил Микаэль Блумквист, захотел сразу ему перезвонить. Что бы ни происходило, предавать журнал нельзя.
— С удовольствием, — сказал он. — Только сперва я должен позвонить по работе. Я занимаюсь одним материалом…
— Нет, Андрей, — на удивление решительно заявила она. — Никому звонить ты не будешь. Этот вечер принадлежит только нам с тобой.
— О’кей, — с некоторым неудовольствием согласился он.
Они вышли на площадь Йернторгет. Несмотря на непогоду, народу на площади оказалось много, и Линда уставилась в землю, словно не хотела, чтобы ее заметили. Сам же Андрей смотрел направо, в сторону Эстерлонггатан и статуи Эверта Тоба[304]. Поэт неколебимо стоял с нотным листом в правой руке и смотрел в небо через темные очки. Не лучше ли предложить встретиться завтра?
— Может… — начал Андрей.
Больше он ничего не успел сказать, потому что Линда притянула его к себе и поцеловала. Она поцеловала его с силой, заставившей забыть мужчину обо всех мыслях, а потом снова ускорила шаг. Держа Андрея за руку, потянула его налево, на Вестерлонггатан, откуда они внезапно свернули направо в темный переулок. Неужели за ними кто-то идет? Нет, нет, шаги и голоса, которые он слышал, доносились издали. Только Линда и он, разве нет?
Они миновали окно с красными рамами и черными ставнями и вошли в серую дверь, которую женщина, достав из сумочки ключ, открыла с некоторым трудом. Андрей заметил, что руки у нее дрожат, и его это заинтересовало. Неужели она по-прежнему боится бывшего мужа и его пособников?
Они стали подниматься по темной лестнице. Слышалось эхо их шагов, и Зандер почувствовал слабый запах чего-то затхлого. На одной из ступенек третьего этажа лежала игральная карта, дама пик, и ему это не понравилось; правда, он не понял, почему — просто какое-то глупое суеверие. Андрей попытался вытеснить эту мысль и подумать о том, как все-таки здорово, что они встретились. Линда тяжело дышала. Ее правая рука была сжата в кулак. Снаружи, в переулке, смеялся какой-то мужчина. Уж не над ним ли? Глупости! Он просто разволновался. Однако ему казалось, что они идут, идут и никак не придут. Неужели дом действительно такой высокий?…
Нет, они уже пришли. Подруга жила на самом верху, в мансарде. На двери имелась табличка с надписью «Орлов», Линда опять достала связку ключей. Но на этот раз рука ее не дрожала.
Микаэль Блумквист сидел в старомодно обставленной квартире на улице Проствэген, в Сольне, совсем рядом с большим кладбищем. Как и предсказывал Хольгер Пальмгрен, Маргарета Дальгрен, ничуть не колеблясь, сразу пригласила его к себе, и хотя по телефону ее голос звучал чуть маниакально, в жизни она оказалась элегантной худощавой дамой лет шестидесяти. Маргарета была одета в красивый желтый джемпер и черные брюки с заглаженными складками. Возможно, она успела принарядиться специально для него. На ней были туфли на высоком каблуке, и если бы не ее блуждающий взгляд, Микаэль, несмотря ни на что, принял бы ее за благополучную женщину.
— Значит, вы хотите узнать о Камилле? — спросила она.
— Прежде всего, о ее жизни в последние годы, если вам что-нибудь о них известно, — ответил Блумквист.
— Я помню, когда мы ее получили, — начала она так, будто не слушала его. — Мой муж Челль посчитал, что мы сможем одновременно оказать услугу обществу и увеличить нашу маленькую семью. У нас ведь был только один ребенок, бедняжка Муа… Ей тогда было четырнадцать, и она чувствовала себя довольно одинокой. Мы подумали, что ей пойдет на пользу, если мы возьмем приемную дочь ее возраста.
— Вы знали о том, что произошло в семье Саландер?
— Всего мы, разумеется, не знали, но нам было известно, что произошло нечто ужасное и травмирующее, что мать больна, а отец получил тяжелые ожоги. Нас это глубоко потрясло, и мы ожидали встретить убитую горем девочку, которая потребует от нас невероятно много заботы и любви. А знаете, кто приехал?
— Нет?
— Самая восхитительная девочка, какую мы когда-либо видели. И дело не только в том, что она была так красива. Вы бы слышали ее в то время! Она была настолько умной и зрелой и рассказывала такие душераздирающие истории о том, как ее психически больная сестра терроризировала семью… Да, да, я знаю, что это очень далеко от истины, но как мы тогда могли усомниться в ее словах? Ее глаза излучали убежденность, а когда мы сказали: «Какой ужас, бедняжка», — она ответила: «Было нелегко, но я все равно люблю сестру; просто она больна и сейчас проходит лечение». Это звучало так по-взрослому, с сочувствием… Какое-то время казалось, что чуть ли не она заботится о нас, а не мы о ней. Вся семья сияла, словно в наше существование ворвалось нечто роскошное, сделавшее все красивее и крупнее, — и мы расцвели, особенно Муа. Она начала интересоваться своей внешностью и сразу стала более популярной в школе. Тогда я могла бы сделать ради Камиллы все, что угодно, а Челль, мой муж… ну, что сказать? Он стал другим человеком. Он постоянно улыбался и смеялся — в первое время, — начал опять заниматься со мной любовью, простите мою откровенность… Возможно, мне следовало насторожиться уже тогда. Но я думала, что это просто от радости, что все в нашей семье, наконец, встало на свои места. Какое-то время мы были счастливы, в точности как и все, кто сталкивается с Камиллой. Поначалу они счастливы, а потом… им хочется только умереть. Проведя с нею некоторое время, люди не хотят больше жить.
— Неужели дело обстоит так ужасно?
— Да, так ужасно.
— Что же произошло?
— Через какое-то время среди нас распространился яд. Камилла потихоньку завладела в нашей семье властью. Задним числом уже почти невозможно сказать, когда закончился праздник и начался кошмар. Это происходило так незаметно и постепенно, что мы просто внезапно очнулись и поняли, что все разрушено: доверие, надежность, сама основа нашей семьи. Чувство собственного достоинства нашей дочери, которое вначале раздувалось, теперь было сведено к нулю. Муа не спала по ночам, плакала и говорила, что она уродливая и ужасная, и не заслуживает того, чтобы жить. Только позже мы поняли, что ее сберегательный счет опустел. Я по-прежнему не знаю, что произошло, но уверена, что Камилла шантажировала ее. Шантаж давался ей столь же естественно, как дыхание. Она собирала на людей компромат. Я долго думала, что она ведет дневник. Но оказалось, Камилла записывала и каталогизировала всю гадость об окружавших ее людях, какую ей только удавалось разузнать. А Челль… проклятый мерзавец Челль… знаете, я поверила ему, когда он сказал, что у него возникли проблемы со сном и ему необходимо спать в гостевой комнате, в подвале. Но ему, конечно, просто нужна была возможность принимать Камиллу. Начиная с шестнадцати лет она стала прибегать к нему по ночам и заниматься с ним сумасшедшим сексом. Я говорю — сумасшедшим, потому что заподозрила их, когда меня заинтересовали резаные раны у Челля на груди. Тогда он мне, конечно, ничего не сказал, лишь придумал какое-то глупое и странное объяснение, и мне удалось кое-как придушить свои подозрения. Но знаете, что там происходило? Челль под конец сознался: Камилла связывала его и резала ножом. Он сказал, что ей это доставляло наслаждение. Иногда я почти надеялась, что это правда. Но иногда мне казалось, что в результате Камилла приобретет нечто такое, что будет доставлять мучения и портить жизнь не только ему.
— Его она тоже шантажировала?
— О, да, но тут у меня тоже остались неясности. Камилла унижала его настолько сильно, что он, даже когда все уже пошло прахом, не смог открыть мне всей правды. Челль был в нашей семье стабильной скалой. Если мы сбивались с пути, нам угрожало наводнение или кто-нибудь заболевал, он всегда действовал спокойно и решительно. «Все образуется», — обычно говорил Челль чудесным голосом, который мне по-прежнему слышится. Но после нескольких лет с Камиллой он превратился в развалину. Едва отваживался перейти улицу, сто раз перед этим оглядываясь. На работе утратил всякую мотивацию — просто сидел, повесив голову. Один из его ближайших сотрудников, Матс Хедлунд, позвонил мне и по секрету рассказал, что создана комиссия по расследованию того, каким образом Челль продал тайны компании. Это звучало чистым безумием. Челль был самым порядочным из всех известных мне людей. А если он действительно что-то продал, то куда в таком случае подевались деньги? У нас их было меньше, чем когда-либо. Его счет был совершенно пуст, наш общий счет — почти что тоже.
— Как он умер?
— Он повесился, не объяснив ни слова. Однажды, придя домой с работы, я обнаружила его висящим под потолком в гостевой комнате в подвале… да, в той самой комнате, где с ним развлекалась Камилла. В то время я была высокооплачиваемым ведущим экономистом, и предполагаю, что у меня могла бы сложиться хорошая карьера. Но после этого для нас с Муа все рухнуло. Не буду вдаваться в подробности. Вы хотели знать, что случилось с Камиллой… Это просто уму непостижимо. Муа начала резать себя и почти прекратила есть. Однажды она спросила меня, считаю ли я ее быдлом. «Господи, душа моя, — возмутилась я. — Как ты можешь такое говорить?» Тогда она ответила, что это сказала Камилла. Что она сказала, будто все до одного, кто когда-либо встречался с Муа, считают ее мерзким быдлом. Я призвала на помощь всех, кого могла: психологов, врачей, умных подруг, использовала препарат «Прозак», — но ничего не помогало. В один прекрасный весенний день, когда вся остальная Швеция праздновала какой-то дурацкий триумф на песенном конкурсе Евровидения, Муа спрыгнула с финского парома — и моя жизнь тоже кончилась, так мне казалось. Я утратила всякий интерес к жизни и долго лечилась в больнице от глубокой депрессии. Но потом… не знаю… паралич и горе в каком-то смысле превратились в злость, и я почувствовала, что должна разобраться. Что же на самом деле произошло с нашей семьей? Что за злая сила к нам просочилась? Я начала собирать материалы про Камиллу; не потому, что хотела снова с ней встретиться, ни в коем случае, но мне хотелось понять ее — наверное, как родителю убитого в конце концов начинает хотеться понять убийцу и разобраться в его мотиве.
— Что вам удалось узнать?
— Поначалу — ничего. Она полностью замела за собою следы. Это напоминало погоню за тенью, за призраком, и я не знаю, сколько десятков тысяч крон потратила на частных детективов и других ненадежных людей, обещавших мне помочь. Я никуда не продвигалась, и это сводило меня с ума. Я сделалась одержимой, почти не спала, и никто из подруг уже не мог меня выносить. Это было жуткое время. Меня считали зациклившейся на бесплодной борьбе, и, возможно, по-прежнему считают — не знаю, что вам сказал Хольгер Пальмгрен. Но…
— Да?
— Опубликовали ваш материал о Залаченко. Естественно, это имя мне ничего не сказало. Но я начала сопоставлять факты. Прочтя о его шведском имени — Карл Аксель Будин — и сотрудничестве с мотоклубом «Свавельшё МК», я вспомнила ужасные вечера в самом конце, когда Камилла уже давно от нас отвернулась. В то время я часто просыпалась от звука мотоциклов и из окна спальни видела кожаные жилеты с этой отвратительной эмблемой. Меня не слишком удивляло, что она общается с людьми такого сорта. В отношении ее у меня уже не осталось никаких иллюзий. Но мне и в голову не приходило, что речь шла о ее корнях, о бизнесе ее отца, который она надеялась заполучить.
— Неужели?
— О, да. В своем грязном мире она боролась за права женщин — по крайней мере, за свои собственные, — и мне известно, что это имело большое значение для многих девушек клуба, особенно для Кайсы Фальк.
— Кто это?
— Симпатичная, самоуверенная девушка, жившая с одним из их руководителей. Она неоднократно заходила к нам домой в последний год, и помню, что она мне нравилась. У нее были большие голубые глаза, которые слегка косили. За крутым внешним обликом у нее скрывалось человеческое, уязвимое лицо. Прочитав ваш репортаж, я разыскала ее. О Камилле она, конечно, не сказала ни слова. Неприязни Кайса не проявляла, отнюдь, но я обратила внимание на то, что она поменяла стиль. Девушка из мотоклуба стала бизнес-леди. Но она молчала, и я решила, что это еще один тупик.
— А оказалось, что нет?
— Да. Примерно год назад Кайса разыскала меня по собственной инициативе, и к тому времени она еще раз изменилась. В ней не осталось ничего холодного или самоуверенного. Скорее она производила впечатление задерганной и нервной. Вскоре после этого ее нашли убитой, застреленной на стадионе в Бромме. Но тогда, во время нашей встречи, она рассказала, что после смерти Залаченко был спор из-за наследства. Лисбет, сестра-близнец Камиллы, оказалась практически обездоленной, но она явно не захотела даже той малости, которую ей выделили. Реальные активы достались двум оставшимся после Залаченко сыновьям и частично Камилле. Последняя унаследовала часть бизнеса по торговле людьми, который вы описали в репортаже так, что у меня в душе все переворачивалось. Я сомневаюсь в том, что Камиллу волновали эти женщины или что она хоть сколько-нибудь им сочувствовала. Но она тем не менее не захотела иметь ничего общего с этой деятельностью. Она сказала Кайсе, что таким дерьмом занимаются только лузеры. У нее имелось совершенно другое, современное видение того, что должна делать ее организация, и после жестких переговоров она заставила сводных братьев выкупить ее долю. Затем уехала в Москву, взяв с собой капитал и часть сотрудников, которых привязала к себе, — в частности, Кайсу Фальк.
— Вы знаете, во что она собиралась вложиться?
— Кайса так и не получила достаточного доступа к информации, чтобы понять целиком и полностью, но кое-какие подозрения у нас имелись. Я думаю, что это было как-то связано с теми секретами компании «Эрикссон». Сегодня я почти не сомневаюсь в том, что Камилла действительно заставила Челля продать нечто ценное, вероятно, путем шантажа. Я также узнала, что в первые же годы пребывания у нас она познакомилась в школе с несколькими хакерами и попросила их залезть в мой компьютер. По словам Кайсы, она была более или менее одержима хакерством, не в том смысле, что освоила что-нибудь сама, отнюдь. Однако Камилла постоянно говорила о том, сколько можно зарабатывать на уводе денег со счетов, взламывании серверов, краже информации и всяком таком. Поэтому я думаю, что она продолжила заниматься чем-то подобным.
— Похоже, вы правы.
— Да, и происходит это, вероятно, на очень высоком уровне. Камилла никогда не удовольствовалась бы меньшим. По словам Кайсы, в Москве она быстро проникла во влиятельные круги — в частности, стала любовницей депутата Думы, какого-то богатого и могущественного типа, и вместе с ним начала собирать вокруг себя странную компанию из высококлассных инженеров и преступников. Камилла явно с легкостью вила из них веревки и точно знала, где у экономической власти находится болевая точка.
— И где же?
— Дело в том, что Россия представляет собою ненамного больше, чем бензоколонку с флагом. Она экспортирует нефть и природный газ, но ничего путного не производит. Эта страна нуждается в новейших технологиях.
— И Камилла хотела снабдить ее ими?
— По крайней мере, она делала вид, что хотела. Но у нее, конечно, имелся собственный план, и я знаю, что Кайсу невероятно восхищало то, как Камилла умеет привязывать к себе людей и создавать себе политическую защиту. Она наверняка осталась бы навсегда преданной Камилле, если б не испугалась.
— Что же произошло?
— Кайса познакомилась с одним бывшим солдатом элитного подразделения, кажется, с майором, и после этого словно бы утратила почву под ногами. Согласно конфиденциальным сведениям, которыми обладал любовник Камиллы, этот мужчина выполнял по поручению русского правительства кое-какие сомнительные задания — попросту убийства. Он, в частности, убил известную журналистку — думаю, вы ее знаете — Ирину Азарову. Она критиковала режим в ряде репортажей и книг.
— О, да, настоящая героиня. Жуткая история…
— Именно. У них кое-что пошло не по плану. Ирина Азарова собиралась встретиться с одним противником режима в квартире на тихой улице в пригороде к юго-востоку от Москвы, и, согласно плану, майор должен был застрелить ее, когда она оттуда выйдет. Но никто не знал, что сестра журналистки заболела воспалением легких, и на Иринином попеченье внезапно оказались две племянницы, восьми и десяти лет; и когда Ирина с девочками вышли из парадного, майор застрелил всех троих. Он стрелял им в лицо и после этого угодил в немилость. Думаю, не потому, что кого-то волновали дети, а поскольку общественное мнение было уже не сдержать и возникла угроза, что операцию раскроют и обернут против правительства. Майор, полагаю, испугался, что его выдадут. У него, кажется, одновременно с этим возникло еще много личных проблем. От него ушла жена, оставив его с малолетней дочкой, и, думаю, даже существовал риск, что его вышвырнут из квартиры. А с точки зрения Камиллы, это был, разумеется, идеальный расклад: беспощадный человек, которого она могла использовать, и при этом находящийся в бедственном положении.
— И она его тоже привязала к себе…
— Да, они встретились. Кайса при этом присутствовала, и самое странное то, что она сразу же прикипела к этому мужчине. Он оказался совсем не таким, как она ожидала, ничуть не похожим на известных ей людей из «Свавельшё МК», которые кого-нибудь убили. Конечно, он был хорошо натренирован и выглядел жестоким. Но она говорила, что он также был воспитанным и вежливым и в каком-то смысле ранимым и чувствительным. Кайса ощущала, что он действительно переживает из-за того, что ему пришлось застрелить тех детей. Естественно, он был убийцей, человеком, специализировавшимся на пытках во время войны в Чечне, но тем не менее у него, по ее словам, имелись моральные барьеры, и поэтому она так расстроилась, когда Камилла запустила в него когти… Да, почти в буквальном смысле слова. Говорят, она провела ногтями по его груди и прошипела, как кошка: «Я хочу, чтобы ты убивал для меня!» Камилла подкрепляла свои слова сексом, эротической властью, с дьявольской ловкостью пробуждая в мужчине садистические наклонности, и чем более жуткие детали о своих убийствах он рассказывал, тем более возбужденной она якобы выглядела, — правда, не знаю, сумела ли я до конца понять… Но именно это, а не что-то другое, до смерти напугало Кайсу. Не убийца как таковой, а Камилла, то, как она с помощью своей красоты и привлекательности вызывала в нем дикого зверя и заставляла его чуть печальные глаза гореть, как у обезумевшего хищника.
— Вы никогда не сообщали эти сведения полиции?
— Я раз за разом спрашивала об этом Кайсу. Говорила ей, что она кажется напуганной и ей необходима охрана. Она отвечала, что охрана у нее уже есть. Кроме того, запретила мне обращаться в полицию, и я проявила глупость, послушавшись ее. После ее смерти я рассказала следователям все, о чем слышала, но поверили они мне или нет, не знаю; скорее всего, нет. Я ведь могла только понаслышке говорить о безымянном мужчине из другой страны — Камиллу было уже не найти ни в одном регистре, а ее новых личных данных я так и не узнала. Убийство Кайсы по-прежнему не раскрыто.
— Понятно, — произнес Микаэль.
— Правда?
— Думаю, да, — сказал он и уже собирался в знак сочувствия коснуться руки Маргареты Дальгрен, но его прервал зажужжавший в кармане телефон.
Микаэль надеялся, что это Андрей, но оказалось, что звонит некий Стефан Мольде. Прошло несколько секунд, прежде чем Микаэль сообразил, что это человек из Радиотехнического центра Министерства обороны, с которым в свое время общался Линус Брандель.
— В чем состоит ваше дело? — спросил он.
— Я звоню по поводу встречи с одним высокопоставленным чиновником, который направляется в Швецию и хотел бы встретиться с вами в «Гранд-отеле» завтра утром, как можно раньше.
Микаэль жестом извинился перед Маргаретой Дальгрен.
— У меня довольно плотный график, — сказал он, — и для того, чтобы я вообще стал с кем-то встречаться, мне нужно, по крайней мере, знать имя и повод.
— Человека зовут Эдвин Нидхэм, а дело касается личности, использующей ник Оса и подозревающейся в серьезном преступлении.
Микаэль ощутил приступ паники.
— О’кей, — согласился он. — В котором часу?
— В пять часов утра подошло бы идеально.
— Вы шутите!
— Мне вовсе не до шуток. Я бы рекомендовал вам проявить пунктуальность. Мистер Нидхэм примет вас у себя в номере. Мобильный телефон вам придется оставить на ресепшне. Вас обыщут.
— Ясно, — ответил Блумквист с нарастающей неприязнью.
После этого он встал и попрощался с Маргаретой Дальгрен на Проствэген в Сольне.
Иногда бывает легче сложить, чем разложить.
Сегодня компьютеры могут с легкостью перемножать целые числа с миллионами цифр. Тем не менее невероятно сложно проделать ту же процедуру в обратном порядке. Числа, состоящие всего лишь из ста цифр, уже доставляют большие проблемы.
Трудность факторизации натуральных чисел используется такими шифровальными алгоритмами, как RSA. Натуральные числа стали другом тайн.
Лисбет не потребовалось много времени, чтобы найти того Рогера, которого нарисовал Август. На домашней страничке бывших актеров театра, называвшего себя «Театром революции в Васастане», она увидела этого мужчину в молодости. Его звали Рогер Винтер, и о нем говорилось, что он агрессивен и завистлив. В молодости Винтер сыграл пару значительных ролей в кино, но в последнее время оказался в хвосте очереди и был гораздо менее известен, чем его прикованный к инвалидному креслу брат Тобиас — не скрывающий своих убеждений профессор биологии, который, как утверждалось, сейчас полностью прекратил общение с Рогером.
Лисбет записала адрес Винтера, а потом вломилась в суперкомпьютер ННФ. Она извлекла также свою компьютерную программу, где попыталась создать активную систему для поиска эллиптических кривых, которые могли бы справиться с задачей лучше всего, причем, разумеется, с наименьшим числом итераций. Но сколько она ни старалась, ей ни на шаг не удавалось приблизиться к решению — файл АНБ оставался непробиваемым. В конце концов она встала, бросив взгляд в спальню и на Августа. Тут она выругалась. Мальчик не спал, а сидел в кровати и писал что-то на листе бумаги, лежавшем на ночном столике. Подойдя поближе, Лисбет увидела, что это новые факторизации целых чисел. Тогда она немного поворчала, а потом строго сказала монотонным голосом:
— Нет смысла. Таким путем мы все равно ничего не добьемся.
Когда же Август снова начал истерически раскачиваться, она велела ему взять себя в руки и спать. Час был уже очень поздний, поэтому она решила, что ей надо немного отдохнуть, улеглась в соседнюю постель и попыталась расслабиться. Но это оказалось совершенно невозможно. Август извивался и скулил, и под конец Лисбет решила все-таки сказать еще что-нибудь. Лучшее, что пришло ей в голову, было:
— Ты знаешь что-нибудь об эллиптических кривых?
Ответа Саландер, естественно, не получила. Тем не менее она принялась объяснять так просто и наглядно, как только могла.
— Ты улавливаешь? — спросила она.
Август, конечно, не ответил.
— Ну, ладно, — не унималась она. — Возьмем, например, число 3034267. Я знаю, что ты можешь с легкостью найти его факторы. Но их можно также получить при помощи эллиптических кривых. Давай выберем, к примеру, кривую y2 = x3 — x + 4, и точку P = (1,2) на этой кривой.
Лисбет аккуратно записала уравнение на лежавшем на ночном столике листе. Но Август, казалось, вообще ничего не понимал. Тогда она опять вспомнила тех близнецов-аутистов, о которых читала. Они каким-то загадочным образом умели находить большие целые числа, однако оказывались не в силах составлять даже простейшие уравнения. Возможно, с Августом дело обстояло так же. Возможно, он был больше счетной машиной, нежели математическим талантом… Впрочем, в данный момент это не играло никакой роли — у Лисбет начала болеть рана, и ей требовалось поспать. Требовалось изгнать старых призраков детства, проснувшихся в ней из-за мальчика…
Микаэль Блумквист пришел домой уже за полночь, и хотя он безумно устал и ему предстояло вставать ни свет ни заря, он сразу уселся за компьютер и принялся искать информацию об Эдвине Нидхэме. В мире оказалось довольно много людей с таким именем и фамилией — в частности, успешный регбист, которому после лечения от лейкемии удалось вернуться в спорт. Один Эдвин Нидхэм, похоже, являлся экспертом по очистке воды, а другой ловко умел попадать на общие снимки, причем с глупым видом. Но никто из них не годился на роль человека, расколовшего личность Осы и обвинявшего ее в преступлении.
Зато существовал некий Эдвин Нидхэм, компьютерный инженер, защитивший диссертацию в Массачусетском технологическом институте, а это уже хотя бы нужная отрасль. Однако он тоже, казалось, не подходил. Конечно, сейчас этот Нидхэм был высоким начальником в «Сейфлайне» — ведущей компании по защите компьютеров от вирусов, но хакерами эта компания точно не интересовалась. Однако в интервью, которые давал Эд, как его называли, речь шла исключительно о долях продаж на рынке и новых продуктах. Ни одно слово не поднималось над уровнем обычных штампов, свойственных болтовне торговцев, даже когда ему предоставлялась возможность рассказать о своих хобби — боулинге и ловле рыбы на мушку. Он говорил, что любит природу, любит соревновательный момент… Казалось, самое страшное, на что он способен, это занудить людей до смерти.
Имелась также его фотография, на которой он, голый до пояса, ухмыляясь, вытаскивал крупного лосося, но таких снимков в рыболовном контексте существует великое множество. Такая же скукота, как и все остальное. И тем не менее постепенно Микаэль начал задумываться над тем, не являются ли скукота и безликость намеренными. Он еще раз перечитал материал, и у него возникло ощущение вымысла, ширмы, и медленно, но верно стало появляться убеждение: это тот самый парень. Тут попахивает разведкой, разве нет? Напоминает АНБ или ЦРУ…
Блумквист снова посмотрел на фотографию с лососем, и ему показалось, будто он видит уже нечто другое — крутого парня, который просто притворяется. В его постановке ног и насмешливой ухмылке на камеру чувствовалось нечто неколебимое, по крайней мере, так посчитал Микаэль. И он опять подумал о Лисбет. Следовало ли ей что-нибудь сказать? Нет причин сейчас волновать ее, особенно раз он сам еще ничего не знает, и журналист решил лучше лечь в постель. Ему требовалось пару часов поспать и иметь более или менее ясную голову, когда он ранним утром встретится с Эдом Нидхэмом. Блумквист в задумчивости почистил зубы, разделся, лег — и только тут осознал, что устал сверх всякой меры. В сон он погрузился мгновенно. Ему снилось, что его тянут вниз и начинают топить в реке, в которой стоял Эд Нидхэм. Потом у него останется смутное воспоминание о том, как он ползал по дну реки с мечущимися, бьющимися лососями…
Но проспал он, вероятно, не слишком долго. Резко проснулся с ощущением того, будто что-то упустил. На ночном столике у него лежал телефон, и Микаэль подумал об Андрее. Он все время подсознательно думал про Андрея…
Линда заперла дверь на два замка, и в этом, разумеется, не было ничего странного. Женщина с ее прошлым, естественно, должна соблюдать меры предосторожности. Тем не менее у Андрея возникло неприятное ощущение. Он убеждал себя в том, что дело в квартире. Она выглядела совсем не так, как он ожидал. Неужели это действительно дом подруги?
Широкая, но не особенно длинная кровать с обоих концов была снабжена сверкающими стальными решетчатыми спинками. Черное покрывало вызывало ассоциацию с носилками или могилой. Украшения на стенах Андрею тоже не понравились — они в основном состояли из обрамленных фотографий мужчин с оружием. Да и вообще, в целом квартира производила какое-то стерильное и холодное впечатление. Возникало ощущение, что здесь едва ли живет добрый человек.
С другой стороны, он сильно нервничает и наверняка все преувеличивает. Возможно, просто пытается найти оправдание, чтобы сбежать… Человеку всегда хочется сбежать от того, что он любит, — кажется, нечто подобное говорил Оскар Уайльд? Андрей посмотрел на Линду. Он по-прежнему считал, что никогда не видел такой обворожительно красивой женщины, и уже одно это пугало его. Но тут она подошла к нему в своем облегающем синем платье, подчеркивающем ее формы, и спросила, точно прочитав его мысли:
— Тебе хочется уйти домой, Андрей?
— У меня довольно много дел.
— Понимаю, — сказала она и поцеловала его. — Тогда, конечно, иди домой и занимайся своей работой.
— Наверное, так будет лучше, — пробормотал Зандер.
Она прижалась к нему и снова поцеловала его — с такой силой, что Андрей больше не мог сопротивляться. Он поцеловал ее в ответ, обхватил руками, и тут она оттолкнула его — так сильно, что он закачался и упал спиной на кровать. На какую-то долю секунды Зандер испугался. Но Линда улыбалась столь же нежно, как раньше. Тогда он сообразил: это просто игривая агрессивность любви. Кажется, она действительно хочет его? Она хочет заниматься с ним любовью здесь и сейчас…
Андрей позволил ей усесться на нем верхом, расстегнуть ему рубашку и провести ногтями по животу; глаза ее при этом горели ярким огнем, а большая грудь вздымалась под платьем. Рот был открыт; струйка слюны стекала к подбородку, и она что-то ему шептала. Поначалу он не расслышал, что именно. Но это было: «Сейчас, Андрей».
— Сейчас!
— Сейчас, — неуверенно повторил он, чувствуя, как Линда стаскивает с него брюки.
Она оказалась более ловкой, чем он ожидал, более умелой и неистовой в своем вожделении, чем кто-либо из его знакомых.
— Закрой глаза и лежи, не шевелясь, — велела Линда.
Он закрыл глаза, замер и заметил, что она чем-то шуршит, но не понял, чем. Затем послышался щелчок, и он почувствовал что-то металлическое у себя на запястьях, а открыв глаза, увидел, что на них надели наручники. Зандер захотел было воспротивиться, но протестовать он умел плохо, а тут все произошло быстро, молниеносно… Словно обладая большим опытом, Линда пристегнула его руки к спинке кровати, затем связала ему ноги веревкой и крепко стянула.
— Осторожней, — попросил он.
— Ну, конечно.
— Хорошо.
Она посмотрела на него каким-то новым взглядом, не совсем приятным, как ему подумалось. Затем что-то сказала громким голосом. Вероятно, он ослышался.
— Что? — переспросил он.
— Сейчас я буду резать тебя ножом, Андрей, — сказала Линда и заклеила ему рот большим куском скотча.
Микаэль Блумквист попытался уговорить себя, что беспокоиться незачем. Почему с Андреем должно было что-то случиться? Никто — кроме него самого и Эрики — не знал о том, что Зандер знает об укрытии Лисбет и мальчика. Они проявляли крайнюю осторожность с информацией, бóльшую, чем когда-либо. Но все же… почему до парня не дозвониться?
Андрей не из тех, кто пренебрегает телефоном. Напротив, когда Микаэль звонил, он обычно отвечал прямо после первого гудка. А сейчас его было никак не достать — разве не странно? Или же… Блумквист снова попытался убедить себя в том, что Зандер просто работает, забыв обо всем на свете, или, в худшем случае, потерял мобильный телефон. Наверняка не более того. Но, черт побери… После стольких лет откуда ни возьмись возникла Камилла… Явно что-то затевается. Как там сказал комиссар Бублански?… «Мы живем в мире, где безумное считается нормальным…»
Микаэль потянулся за лежащим на ночном столике телефоном и снова позвонил Андрею. Опять не услышав ответа, он решил разбудить нового сотрудника Эмиля Грандена, живущего неподалеку от Андрея. В голосе Эмиля, пожалуй, чувствовалось некоторое замешательство, но он все-таки пообещал сразу сбегать к Зандеру и проверить, дома ли тот. Через двадцать минут Эмиль перезвонил и сказал, что долго колотил в дверь Андрея и что его там совершенно точно нет.
Положив трубку, Микаэль натянул одежду, вышел на улицу и помчался через безлюдный, охваченный бурей район Сёдер в редакцию журнала, на Гётгатан. «Если повезет, — думал он, — Андрей спит там на диване». С Зандером уже случалось так, что он засыпал на работе и не слышал телефона. Можно было надеяться, что все объяснялось именно этим. Тем не менее Микаэль ощущал все большее беспокойство. Отперев дверь и отключив сигнализацию, он вздрогнул, словно ожидал обнаружить разгром. Но сколько он ни ходил по комнатам, никаких следов чего-либо необычного не заметил, и все сведения в его зашифрованной почтовой программе были тщательно стерты — в точности как они договаривались. Все выглядело нормально, но на редакционном диване Андрея не оказалось.
Диван выглядел таким же обшарпанным и пустым, как обычно, и Микаэль несколько минут посидел на нем, погрузившись в размышления. Затем он опять позвонил Грандену.
— Эмиль, — сказал он. — Извини, что терроризирую тебя посреди ночи, но вся эта история сделала меня психопатом.
— Я понимаю.
— И поэтому я не мог не почувствовать в твоем голосе замешательство, когда ты говорил об Андрее. Может, ты мне что-нибудь не рассказал?
— Ничего, кроме того, что ты уже знаешь, — ответил Эмиль.
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, что тоже разговаривал с «Проверкой компьютеров».
— Что значит «тоже»?
— Ты хочешь сказать, что не…
— Да! — оборвал его Микаэль и услышал, как на другом конце линии тяжело задышали.
Блумквист понял, что произошла какая-то чудовищная ошибка.
— Выкладывай, Эмиль, и побыстрее, — велел он.
— Значит, так…Позвонила очень приятная и профессиональная дама из «Проверки компьютеров», назвавшаяся Линой Робертссон, и сказала, что вы общались с нею и договорились, принимая во внимание обстоятельства, повысить уровень безопасности твоего компьютера. Речь шла о некоторых деликатных личных сведениях.
— И…
— И она, очевидно, дала тебе ошибочные рекомендации, что ее ужасно мучило. Она сказала, что ей стыдно за свою некомпетентность, и она беспокоится, что защиты не хватит, и поэтому хочет как можно скорее связаться с тем, кто устанавливал тебе шифрование.
— И что ты ей сказал?
— Что я ничего об этом не знаю; видел только, как Андрей сидел за твоим компьютером и что-то делал.
— Значит, ты порекомендовал ей связаться с Андреем?
— Я как раз ненадолго выходил в город и сказал ей, что Андрей наверняка сидит в редакции и она может ему позвонить. Вот и всё.
— Проклятье, Эмиль…
— Но она звучала действительно…
— Плевать мне на то, как она звучала! Я надеюсь, ты потом сообщил Андрею об этом разговоре.
— Возможно, не сразу. Я ведь сейчас вкалываю довольно плотно, как и все…
— Но потом ты рассказал?
— Ну, получилось так, что он ушел раньше, чем я успел что-нибудь сказать.
— И ты ему позвонил?
— Конечно, звонил несколько раз. Но…
— Да?
— Он не отвечал.
— О’кей, — сказал Микаэль ледяным голосом.
Он положил трубку и набрал номер Яна Бублански. Ему пришлось сделать это дважды, прежде чем разбуженный комиссар подошел к телефону, и Микаэль, не видя другого выхода, рассказал ему всю историю. Он рассказал все, кроме того, где находятся Лисбет и Август.
Потом он еще проинформировал Эрику.
Лисбет Саландер действительно заснула, пребывая, однако, в состоянии боеготовности. Она спала в одежде, даже не снимая кожаной куртки и сапог. Кроме того, спала Саландер чутко, и ее периодически будили либо буря, либо Август, который скулил и хныкал во сне. Но в большинстве случаев она снова засыпала или, по крайней мере, впадала в полузабытье, и иногда ей снились странные реалистические отрывочные сны. Сейчас ей снилось, как отец бьет мать, и Лисбет даже во сне испытывала прежнюю безудержную злость из детства. Она ощутила ее так явственно, что снова проснулась.
Было без четверти четыре утра; на ночном столике, как и раньше, лежали листы, на которых они с Августом писали цифры. На улице шел снег. Но буря, похоже, немного улеглась, и слышался только завывающий и шумящий в кронах деревьев ветер.
Тем не менее Лисбет чувствовала, что ей как-то не по себе, и поначалу подумала, что ее сон распространился по комнате в виде растрового изображения. Затем она вздрогнула — кровать рядом с нею была пуста. Август исчез. Лисбет молниеносно и беззвучно вскочила, выхватила из стоявшей на полу сумки пистолет и проскользнула в большую комнату, выходящую на террасу.
В следующее мгновение она выдохнула. Август сидел за круглым обеденным столом и чем-то занимался. Осторожно, чтобы не помешать ему, Лисбет склонилась через его плечо и обнаружила, что мальчик занят не новыми факторами целых чисел или изображением каких-то новых издевательств со стороны Лассе Вестмана и Рогера Винтера. Он рисовал отражавшиеся в зеркалах гардероба шахматные клетки, а над ними угадывалась грозная фигура с вытянутой вперед рукой. Лисбет улыбнулась — наконец-то стали обретать форму черты преступника. Затем она удалилась.
Вернувшись в спальню, Саландер села на кровать, сняла футболку и повязку и осмотрела рану. Та по-прежнему выглядела нехорошо, и Лисбет все еще испытывала слабость и головокружение. Приняв две таблетки антибиотиков, она попыталась еще немного отдохнуть и, вероятно, снова заснула. Потом у нее осталось смутное впечатление, будто она видела во сне Залу и Камиллу. И сразу вслед за этим Лисбет что-то почувствовала, но не поняла, что именно. У нее лишь возникло ощущение чьего-то присутствия. На улице вспорхнула птица. Из большой комнаты слышалось, как Август тяжело и страдальчески дышит. Лисбет как раз собиралась снова встать, когда воздух пронзил леденящий крик.
К моменту, когда Микаэль ранним утром выходил из редакции, чтобы поймать такси и ехать в «Гранд-отель», он по-прежнему еще ничего не слышал от Андрея и вновь пытался убедить себя в том, что излишне бурно отреагировал и что коллега в любую минуту позвонит ему от какой-нибудь девушки или приятеля. Однако беспокойство не отпускало. На Гётгатан, отметив, что снова пошел снег и что кто-то оставил на тротуаре одну дамскую туфлю, Блумквист достал телефон «Самсунг» и позвонил Лисбет через приложения Redphone. Саландер не ответила, и это не прибавило ему спокойствия. Он попытался еще раз, затем послал из приложения Threema текстовое сообщение:
За вами охотится Камилла. Вам следует покинуть убежище!
Затем Блумквист поймал такси, едущее со стороны улицы Хёкенс, и на мгновение удивился тому, что шофер при виде его вздрогнул. Но в ту минуту Микаэль действительно выглядел решительно настроенным и опасным, и ситуация не улучшилась от того, что он не откликнулся на попытки шофера завязать беседу, а просто сидел сзади в темноте, с беспокойными горящими глазами.
Стокгольм был более или менее пуст. Шторм немного стих, но на воде еще виднелись белые барашки. Микаэль смотрел на «Гранд-отель» по другую сторону залива и размышлял над тем, не следует ли ему наплевать на встречу с мистером Нидхэмом и не лучше ли поехать к Лисбет — или, по крайней мере, обеспечить выезд туда наряда полиции… Нет, так поступить, не проинформировав ее, он не может. Если имеется утечка, распространение этих сведений может привести к катастрофическим последствиям. Микаэль снова открыл приложение Threema и написал:
Организовать помощь?
Ответа он, естественно не получил.
Вскоре после этого, расплатившись, Микаэль задумчиво вылез из машины и через вращающуюся дверь вошел в гостиницу. Было двадцать минут пятого утра — он прибыл на сорок минут раньше. Наверное, никогда еще Блумквист не приходил куда-нибудь на сорок минут раньше. Но у него внутри словно все горело, и прежде чем, согласно договоренности, подойти на ресепшн и оставить телефоны, он опять позвонил Эрике и велел ей постараться поймать Лисбет, держать связь с полицией и принимать те решения, которые она сочтет нужным.
— Как только узнаешь что-нибудь новое, позвони в «Грандотель» и спроси мистера Нидхэма.
— А кто это?
— Человек, который хочет со мною встретиться.
— В такое время?
— В такое время, — повторил Микаэль и подошел к рецепции.
Эдвин Нидхэм жил в номере 654, и Блумквист постучал. Дверь открылась, и на пороге возник мужчина, от которого несло потом и яростью. Он походил на персонажа с интернетовского снимка на рыбалке примерно в той же степени, в какой едва проснувшийся диктатор с тяжелым похмельем походит на свою стилизованную статую. В руке Эд Нидхэм держал стакан грога; он был зол и взъерошен и напоминал бульдога.
— Мистер Нидхэм, — произнес Микаэль.
— Эд, — уточнил Нидхэм. — Извини, что побеспокоил тебя в такой безбожный час, но у меня важное дело.
— Похоже на то, — сухо сказал Блумквист.
— Ты имеешь представление, о чем речь?
Журналист помотал головой и уселся в кресло рядом с письменным столом, на котором стояли бутылка джина и тоник «Швепс».
— Нет, да и откуда? — продолжал Эд. — С другой стороны, с такими парнями, как ты, никогда не знаешь наверняка… Я, конечно, проверил тебя. Честно говоря, я ненавижу льстить людям — это оставляет у меня во рту привкус фальши, — но ты довольно выдающийся человек в своей профессии, не так ли?
Микаэль натянуто улыбнулся.
— Буду рад, если ты перейдешь к делу, — сказал он.
— Успокойся, успокойся, я буду предельно четок. Думаю, ты знаешь, где я работаю?
— Я не совсем уверен, — честно ответил Микаэль.
— Во «Дворце головоломок», в SIGINT city[305]. Я работаю во всемирном посмешище.
— АНБ.
— Точно. И ты можешь хотя бы представить себе, какой это дьявольский кретинизм — издеваться над нами, можешь, Микаэль Блумквист?
— Думаю, могу, — сказал тот.
— И понимаешь, где, как я, вообще-то, считаю, твоей подруге самое место?
— Нет.
— Ей самое место в тюрьме. Пожизненно.
Блумквист улыбнулся, надеясь, что улыбка у него получилась спокойная, уверенная. На самом же деле в его голове лихорадочно завертелись мысли, и хотя он понимал, что произойти могло все, что угодно, и ему не следует делать поспешных выводов, он незамедлительно подумал: «Неужели Лисбет хакнула АНБ?» Уже сама эта мысль привела его в страшное волнение. Мало того, что она сидит в укрытии и ее разыскивают убийцы; неужели за нею, кроме того, гоняются все службы безопасности США? Это звучало… ну, как это звучало? Неправдоподобно.
Если что и отличало Лисбет, так это то, что она никогда ничего не делала без анализа последствий. Ни одна из ее задумок не бывала импульсивной и непродуманной, поэтому Блумквист не мог представить себе, чтобы она сотворила что-нибудь такое идиотское, как взлом АНБ, если существовал малейший риск быть обнаруженной. Конечно, иногда она действительно делала опасные вещи. Но риски при этом всегда соответствовали пользе, и Микаэль отказывался верить в то, что она залезла туда только для того, чтобы дать себя перехитрить стоящему перед ним желчному бульдогу.
— Думаю, вы сделали поспешные выводы, — сказал он.
— И не мечтай, парень. Но, подозреваю, ты слышал, что я употребил слово «вообще-то»?
— Слышал.
— Гадкое словечко, правда? Его можно употреблять как угодно. Вообще-то я не пью по утрам — и тем не менее сижу здесь с выпивкой, хе-хе!.. Я клоню к тому, что ты, возможно, сумеешь спасти свою подругу, если пообещаешь мне кое с чем помочь.
— Я слушаю.
— Молодец. Тогда для начала я хочу получить гарантии неразглашения источника информации.
Микаэль посмотрел на него с удивлением? Этого он не ожидал.
— Ты, что, какая-то «подсадная утка»?
— Боже милостивый, нет. Я лояльная старая ищейка.
— Но ты не представляешь официальные интересы АНБ?
— Можно сказать, что в данный момент у меня есть собственный интерес и что я слегка укрепляю свои позиции. Ну, так как же?
— Я гарантирую неразглашение источника.
— Отлично. Я также хочу быть уверенным в том, что сказанное здесь останется между тобой и мной. Это может, конечно, показаться странным: какого черта я рассказываю потрясающую историю журналисту-правдоискателю, а потом прошу его держать язык за зубами?
— Хороший вопрос.
— У меня есть свои причины, и, что самое странное, я думаю, мне даже нет надобности тебя об этом просить. У меня есть основания полагать, что ты захочешь защитить свою подругу, а интересный для тебя материал, совершенно очевидно, находится где-то в другом месте… Впрочем, вполне возможно, что я тебе с ним помогу, если ты готов сотрудничать.
— Посмотрим, — сдержанно ответил Микаэль.
— Ну ладно. Несколько дней назад у нас произошло вторжение во внутреннюю сеть, популярно именуемую NSANet[306]; тебе это понятие, наверное, знакомо?
— В какой-то степени.
— NSANet усовершенствовали после одиннадцатого сентября, чтобы добиться лучшей координации действий наших национальных спецслужб, с одной стороны, и шпионских организаций в англосаксонских странах, так называемых «Пяти глаз», — с другой. Это закрытая система с собственными маршрутизаторами, портами и мостами, полностью изолированными от остального Интернета. Оттуда мы через сателлиты и оптоволоконные кабели управляем нашей радиотехнической разведкой; там у нас также находятся крупные банки данных и, конечно, наши засекреченные анализы и отчеты, независимо от того, обозначаются ли они
— Удалось.
— Да. И я бы где-то смирился с этим — ведь уязвимости есть всегда. Они существуют для того, чтобы мы находили их и улучшали систему. Уязвимости держат нас в форме, начеку. Но дело не только в самом факте, что она проникла внутрь. Дело в том, как она это сделала. Она взломала наш сервер, создала хитроумный мост и вошла во внутреннюю сеть через одного из наших системных администраторов. Только эта часть операции — уже шедевр. Но на этом был еще далеко не конец. Эта чертовка превратила себя в
— В кого?
— В пользователя-призрака, в привидение, которое летало внутри системы, а мы ничего не замечали.
— И твои предупреждения не сработали?
— Эта гениальная чертовка ввела шпионский вирус, который, вероятно, отличался от всего нам известного, иначе бы наши системы его сразу идентифицировали, и этот вирус все время повышал ее статус. Получая все большие и большие полномочия, она извлекала самые секретные пароли и коды и уже начала объединять регистры и базы данных. И вдруг — бинго!
— В каком смысле бинго?
— Она нашла то, что искала, и в эту секунду не захотела дальше оставаться призраком. Ей, напротив, захотелось показать нам, что она нашла, и только тут сработали мои предупреждения. Именно тогда, когда она этого захотела.
— И что же она нашла?
— Она нашла нашу двойную мораль, Микаэль, наши махинации; вот почему, в частности, я сейчас здесь, с тобой, а не сижу на своей жирной заднице в Мэриленде и не посылаю за ней морскую пехоту. Она действовала подобно квартирному взломщику, который проник в дом только для того, чтобы показать всем, что там уже имеется краденое; и в тот миг, когда мы это поняли, она стала для нас действительно опасной. Настолько опасной, что некоторые наши шишки захотели оставить ее на свободе.
— Но не ты.
— Да. Я хотел привязать ее к фонарному столбу и содрать с нее кожу. Но меня вынудили прекратить охоту, и это, Микаэль, меня взбесило. Возможно, я сейчас выгляжу довольно собранным, но вообще-то, как я уже говорил…
— Ты дико зол.
— Именно. И поэтому я позвал тебя сюда в такую рань. Мне хотелось найти твою Осу, пока она не сбежала из страны.
— Зачем ей сбегать?
— Потому что она придумывает одно безумство за другим, разве не так?
— Не знаю.
— Конечно, знаешь.
— А что вообще заставляет тебя думать, что она и есть твой хакер?
— Я как раз собирался тебе это рассказать…
Но он не успел.
Зазвонил гостиничный телефон, и Эд быстро ответил. Парень с ресепшн искал Микаэля Блумквиста. Нидхэм передал трубку и довольно быстро понял, что журналисту сообщили какую-то тревожную информацию, поэтому его не удивило, что швед, пробормотав неотчетливые слова извинения, выбежал из номера. Он не удивился, но смириться с этим тоже не мог, поэтому, схватив с вешалки пальто, выскочил следом.
Блумквист бежал чуть дальше по коридору, словно спринтер, и хотя Эд не знал, что именно случилось, он заподозрил, что дело касается той самой истории, и решил не отставать. Если речь идет об Осе и Бальдере, то он намеревался присутствовать. Но поскольку журналист был не в состоянии дожидаться лифта, а просто помчался вниз по лестнице, то Эду было трудно за ним поспевать, и когда он, тяжело дыша, добрался до вестибюля, Микаэль уже забрал свои телефоны и, поглощенный новым разговором, выбегал через вращающиеся двери на улицу.
— Что случилось? — спросил Эд, когда Блумквист, положив трубку, пытался поймать такси чуть подальше на набережной.
— Проблемы, — ответил Микаэль.
— Я могу тебя туда отвезти.
— Ни черта подобного, ты выпил.
— Но мы можем взять мою машину.
Микаэль на мгновение замедлил шаг и пристально посмотрел на Эда.
— Что тебе надо?
— Я хочу, чтобы мы помогли друг другу.
— Тебе придется ловить твоего хакера самому.
— У меня больше нет полномочий никого ловить.
— О’кей, где стоит твоя машина?
Они побежали к взятой Эдом напрокат машине, которая стояла чуть подальше, возле Национального музея, и Блумквист в двух словах объяснил, что им предстоит ехать в шхеры, к острову Ингарё. Он сказал, что описание дороги получит по пути и не намерен обращать внимание на ограничения скорости.
Август закричал, и в ту же секунду Лисбет услышала шаги, быстрые шаги вдоль короткой стороны дома. Она схватила пистолет и вскочила на ноги. Чувствовала Лисбет себя отвратительно, но не стала тратить время на то, чтобы в этом разбираться. Она бросилась к дверному проему и увидела, как на террасе появился высокий мужчина. На мгновение ей подумалось, что она имеет преимущество, одну секунду в запасе. Но картина драматическим образом изменилась.
Мужчину не остановили даже стеклянные двери. Он ворвался прямо сквозь них, держа пистолет наготове, и молниеносно и уверенно выстрелил в мальчика. И тогда Лисбет ответила на огонь — или, возможно, выстрелила раньше. Она не знала. Она даже не поняла, в какой момент бросилась к мужчине. Уловила лишь, что схватилась с ним со страшной силой и потом оказалась лежащей поверх него на полу, как раз перед круглым кухонным столом, где только что сидел мальчик.
Ни секунды не колеблясь, Саландер ударила мужчину головой. Ударила с такой силой, что в голове у нее зазвенело. Шатаясь, она поднялась на ноги. Вся комната ходила ходуном. Футболка у нее была в крови. Неужели в нее снова попали? Думать было некогда. Где же Август? Под столом валялись только фломастеры, рисунки, мелки и расчеты целых чисел. Где же он, черт возьми? Затем Лисбет услышала всхлипывания возле холодильника. И действительно, Август сидел там и трясся, прижав колени к груди. Очевидно, он успел броситься на пол.
Лисбет уже собиралась подбежать к нему, когда услышала чуть поодаль новые настораживающие звуки — приглушенные голоса, ломающиеся ветки. К ним направлялись еще люди, и она поняла, что необходимо торопиться. Им нужно выбираться отсюда. Если это сестра, значит, она тащит с собой кучу народа. Так бывало всегда — Лисбет действовала одна, а Камилла собирала целую компанию. Поэтому надо, как в старые времена, быть более ловкой и быстрой. Она, будто в лучах вспышки, увидела перед собой окружающую местность и в следующее мгновение кинулась к Августу.
— Идем! — скомандовала Лисбет.
Мальчик не двинулся с места. Он словно примерз к полу. Тогда Лисбет быстрым рывком подняла его, и ее лицо исказила гримаса. Каждое движение причиняло боль. Но времени терять было нельзя, и, очевидно, Август все-таки понял это. Он показал, что может бежать сам, после чего Лисбет бросилась к кухонному столу, схватила компьютер и побежала к террасе, мимо лежащего на полу мужчины, который в полубессознательном состоянии приподнялся и попытался поймать Августа за ноги.
Лисбет задумалась, не убить ли его. Но вместо этого со страшной силой ударила его ногой в шею и в живот и отбросила подальше его пистолет. Затем вместе с Августом побежала через террасу к скалам и склону. Внезапно Саландер остановилась, вспомнив про рисунок. Она не видела, насколько успел продвинуться Август. Может, следует вернуться? Нет, они могут оказаться здесь в любой момент. Надо бежать. Но все-таки… рисунок ведь тоже оружие — и главная причина всего этого безумия. Поэтому Лисбет пристроила Августа и компьютер на уступе скалы, который выбрала накануне вечером, а сама снова помчалась наверх и в дом.
Она осмотрела стол и поначалу не нашла рисунка. Повсюду валялись лишь эскизы с проклятым Лассе Вестманом и цифры. Но вот, наконец-то — это он, и над шахматными клетками и зеркалами теперь виднелся бледный персонаж с четким шрамом на лбу, с которым Лисбет уже успела слишком хорошо познакомиться. Это был тот же мужчина, что лежал перед нею на полу и скулил. Тогда Саландер с молниеносной быстротой достала мобильный телефон, сфотографировала рисунок и отправила его полицейским — Яну Бублански и Соне Мудиг. Она даже наспех набросала одну строчку в самом верху листа.
Но в следующее мгновение Лисбет поняла, что совершила ошибку.
Ее начали окружать.
На его телефон «Самсунг» Лисбет написала то же слово, что Эрике: КРИЗИС, — и превратно понять его было едва ли возможно. Особенно когда оно исходило от Лисбет. Как Микаэль ни думал над ним, он мог истолковать его лишь как то, что преступники выследили ее и в худшем случае напали на нее в ту самую минуту, когда она писала, поэтому, едва миновав гавань и выехав на шоссе Вермдёледен, он нажал на газ до отказа.
Блумквист ехал на новенькой серебристой машине «Ауди А8», а рядом с ним сидел Эд Нидхэм. Вид у него был мрачный. Он периодически что-то записывал в своем телефоне. Микаэль точно не знал, почему позволил Эду поехать с ним. Возможно, ему хотелось узнать,
Он выехал к мосту Данвиксбрун. Эд Нидхэм что-то сказал — что именно, Микаэль не понял. Его мысли находились в другом месте. Он думал об Андрее — что они сделали с ним? Блумквист явственно увидел, как тот задумчиво и растерянно сидит в редакции, так похожий на молодого Антонио Бандераса… Почему, черт подери, Андрей не пошел с ним пить пиво? Микаэль снова позвонил ему. Попробовал также позвонить Лисбет. Но ему нигде не ответили. И тут он опять услышал голос Эда.
— Хочешь, чтобы я рассказал, что у нас есть? — спросил он.
— Да… пожалуй… давай, — ответил Блумквист.
Однако и на этот раз им не удалось ничего обсудить. У Микаэля зазвонил телефон. Это оказался Ян Бублански.
— Нам с тобою придется потом кое о чем поговорить — думаю, ты понимаешь, о чем, — и вы можете твердо рассчитывать на какого-то рода правовые последствия.
— Я понимаю.
— Но сейчас я звоню, чтобы дать тебе немного информации. Мы знаем, что в четыре двадцать две Лисбет Саландер была жива. Это до или после того, как она подняла тревогу?
— До, непосредственно перед этим.
— О’кей.
— Откуда появилось это время?
— Саландер кое-что прислала нам, кое-что невероятно интересное.
— Что?
— Рисунок. И я должен сказать, Микаэль, что он превзошел все наши ожидания.
— Значит, Лисбет заставила парня рисовать?
— О, да. Я, конечно, не знаю, какого рода технические претензии могут предъявить к этому доказательству или какие возражения против рисунка сумеет выдвинуть умелый адвокат, — но у меня нет сомнений в том, что это убийца. Рисунок выполнен невероятно мастерски, и опять с удивительной математической точностью. Да, там в самом низу даже написано какое-то уравнение, с координатами X и Y. Я совершенно не знаю, имеет ли оно отношение к делу. Но я послал рисунок в Интерпол на проверку программой для опознания лиц. Если только мужчина присутствует в одной из их баз данных, он погорел.
— В прессу вы его тоже передадите?
— Мы обдумываем этот вариант.
— Когда вы сможете прибыть на место?
— Как только поспеем… погоди-ка!
Микаэль услышал, что на заднем плане звонит другой телефон. С минуту Бублански разговаривал по нему. Вернувшись обратно, он коротко сообщил:
— Мы получили сведения о том, что там стреляют. Боюсь, дело плохо.
Микаэль сделал глубокий вдох.
— Об Андрее ничего нового? — спросил он.
— Мы отследили его телефон до базовой станции в Старом городе, но дальше не продвинулись. С некоторых пор мы вообще не получаем сигналов, как будто мобильник сломался или перестал работать.
Блумквист положил трубку и еще прибавил скорости. В какой-то момент он разогнался до ста восьмидесяти километров в час, поэтому говорил очень мало — лишь кратко рассказал Эду Нидхэму, что происходит. Но в конце концов он не выдержал — ему требовалось занять мысли чем-нибудь другим.
— Ладно, что вы там узнали?
— Про Осу?
— Да.
— Долго не знали ни хрена. Мы были уверены, что так ничего и не добьемся, — продолжил Нидхэм. — Мы сделали все, что было в наших силах, и даже больше. Заглянули под каждый камень и тем не менее ни к чему не пришли. И где-то в глубине души я считал это логичным.
— Как это?
— Хакер, способный на такое вторжение, должен обладать способностью заметать за собою все следы. Я рано понял, что обычным путем мы едва ли чего-нибудь добьемся. Но не сдался и в конце концов наплевал на все наше изучение места преступления. Я перешел прямо к глобальному вопросу: кто способен на такую операцию? Я уже тогда знал, что этот вопрос является нашим главным шансом. Уровень вторжения был настолько высок, что вряд ли многие способны его осуществить. В этом смысле талант хакера обернулся против него. Кроме того, мы проанализировали сам шпионский вирус, и…
Эд Нидхэм опять посмотрел на свой телефон.
— Да?
— Вирус обладал художественными особенностями, а нам это, конечно, было на руку. Мы, можно сказать, имели работу высокого уровня с неким исключительно личным почерком, и нам оставалось только найти создателя. Поэтому мы начали рассылать вопросы коллективам хакеров, и довольно быстро стало вырисовываться одно имя, один идентификатор. Можешь угадать, какой?
— Возможно.
— Оса! Вообще-то, других имен тоже хватало, но Оса становилась для нас все более интересной — ну, еще и в силу самого имени… это долгая история, которой я не буду тебя утомлять. Но имя…
— …происходило из той же мифологии комиксов, которую использует организация, стоящая за убийством Франса Бальдера.
— Верно. Значит, тебе это известно?
— Да. Но я знаю также, что связи бывают иллюзорными, обманчивыми. Если достаточно упорно ищешь, то находишь соответствия между чем угодно.
— Конечно, уж нам ли это не знать? Мы набрасываемся на связи, которые ничего не означают, и упускаем те, в которых действительно что-то содержится… Нет, я на это не слишком полагался. Слово «Оса» ведь могло означать массу разных вещей. Но у меня на тот момент не было почти никаких других зацепок. Кроме того, мне наговорили так много мифической ерунды об этой личности, что я хотел, при всех условиях, расколоть ее. Мы углубились в далекое прошлое, реконструировали старые диалоги на хакерских сайтах, прочли каждое слово, какое смогли, из написанного Осой в Сети, изучили каждую операцию, за которой, мы знали, стоит эта персона, — и довольно быстро, хоть и вкратце, познакомились с Осой. Мы уверились в том, что это женщина, хотя она и выражалась не чисто по-женски, и поняли, что она шведка. Много ранних реплик было написано по-шведски, но это, в общем-то, тоже не слишком много давало. Однако поскольку в организации, которую она изучала, имелась шведская привязка и поскольку Франс Бальдер тоже был шведом, это делало след еще более притягательным. Я связался с людьми из вашего Радиотехнического центра, они начали поиски в своих регистрах, и действительно…
— Что?
— Нашли нечто, приведшее к прорыву. Много лет назад они изучали хакерское дело именно с ником Оса. Это было настолько давно, что Оса тогда еще не особенно хорошо умела шифровать.
— Что же тогда произошло?
— Радиотехнический центр насторожило то, что она пыталась раздобыть сведения о лицах, сбежавших из спецслужб других стран, и этого хватило для того, чтобы запустить в ход охранные системы центра. Они предприняли расследование, которое привело к компьютеру в детской психиатрической клинике в Упсале, принадлежавшему главному врачу по фамилии Телеборьян. По какой-то причине — вероятно, поскольку Телеборьян оказывал шведской службе безопасности некоторые услуги, — его считали выше всяких подозрений. Вместо этого центр сосредоточился на двух санитарах, считавшихся подозрительными, потому что они были… ну, попросту иммигрантами. Мысль непостижимо кретинская и стереотипная, и они ничего не добились.
— Могу себе представить.
— Но сейчас, много позже, я попросил одного парня из Радиотехнического центра переслать мне тот старый материал, и мы подошли к нему совершенно по-другому. Знаешь, для того, чтобы быть хорошим хакером, необязательно быть большим и толстым и бриться по утрам. Я встречал бесподобных мастеров в возрасте двенадцати-тринадцати лет, и поэтому мне представлялось само собой разумеющимся проверить каждого ребенка, лежавшего в то время в клинике. В материале имелся полный список, и я засадил троих своих парней изучать их всех от и до. И знаешь, что мы обнаружили? Среди детей оказалась дочь бывшего шпиона и большого мерзавца Залаченко, которым в то время так интенсивно интересовались наши коллеги из ЦРУ, и тут все внезапно стало чрезвычайно интересным. Как тебе, возможно, известно, существуют точки соприкосновения между группировкой, которую исследовал хакер, и бывшим преступным синдикатом Залаченко.
— Это не обязательно означает, что Оса хакнула вас именно поэтому.
— Конечно, нет. Но мы присмотрелись к этой девочке поближе, и… как бы сказать… У нее волнующее прошлое, не так ли? Правда, очень много информации о ней в официальных источниках таинственным образом оказалось стертой. Однако мы нашли более чем достаточно. Не знаю, возможно, я ошибаюсь, но у меня ощущение, что перед нами какой-то чудовищный случай, глобальная травма. У нас имеется маленькая квартирка в Стокгольме и мать-одиночка, которая работает кассиршей в универсаме и борется за то, чтобы обеспечить себе и дочерям-близнецам хоть сколько-нибудь приличное существование. Казалось бы, мы находимся вдали от большого мира. Но тем не менее…
— …большой мир там присутствует.
— Да, тем не менее, когда их навещает отец, туда врывается ветер большой политики… Микаэль, ты же ни черта обо мне не знаешь.
— Да.
— Но мне хорошо известно, каково приходится ребенку, когда в непосредственной близости от него творится грубое насилие.
— Значит, тебе это знакомо?
— Да, и еще лучше я знаю, каково ощущается, когда общество ни хрена не делает, чтобы наказать виновных. Это причиняет боль, парень, жуткую боль, и меня ничуть не удивляет, что большинство детей, оказавшихся свидетелями такого, погибает. Вырастая, они сами становятся деструктивными сволочами.
— К сожалению, да.
— Но единицы, Микаэль, становятся сильными, как медведи, поднимаются и дают сдачи. Оса ведь из таких, правда?
Блумквист задумчиво кивнул и еще сильнее надавил на газ.
— Ее заперли в психушку и раз за разом пытались сломить. Но она все время восставала, и знаешь, что я думаю? — продолжал Эд.
— Нет.
— Что она с каждым разом становилась сильнее. Она боролась с этим кошмаром и росла. Честно говоря, я думаю, она стала смертельно опасной и наверняка не забыла ничего из происшедшего. Оно врезалось в нее, впечаталось. Возможно даже, что пережитое в детстве безумие как раз и положило начало всему дальнейшему.
— Не исключено.
— Именно. Далее, у нас есть две сестры, на которых по-разному повлияло нечто жуткое, и они стали злейшими врагами. Но прежде всего: у нас есть наследство огромной криминальной империи.
— Лисбет не имеет в нем доли. Она ненавидит все, что связано с отцом.
— Уж кто-кто, а я-то это знаю, Микаэль. Но что стало с наследством? Разве не его она ищет? Разве не его она хочет уничтожить, в точности как хотела уничтожить его хозяина?
— Чего ты добиваешься? — резко спросил Микаэль.
— Пожалуй, отчасти того же, что Оса. Я хочу расставить все по своим местам.
— И схватить своего хакера?
— Я хочу встретиться с ней, устроить ей головомойку и заткнуть каждую проклятую дыру в своей системе безопасности. Но прежде всего я хочу намылить шею некоторым лицам, не позволившим мне довести работу до конца только потому, что Оса спустила с них штаны, и у меня есть основания полагать, что ты мне в этом поможешь.
— Почему же?
— Потому что ты хороший репортер. А хорошие репортеры не хотят, чтобы грязные тайны оставались тайнами.
— А Оса?
— Ей придется все выложить, выложить больше, чем за всю жизнь, и с этим ты мне тоже поможешь.
— Иначе?
— Иначе я найду способ ее засадить и снова превратить ее жизнь в ад, это я тебе обещаю.
— Но в настоящий момент ты хочешь только поговорить с ней?
— Я больше не позволю ни одному гаду хакнуть мою систему, Микаэль, а для этого мне необходимо досконально понимать, как она действовала. Я хочу, чтобы ты это передал. Я готов позволить твоей подруге гулять на свободе, если она просто сядет со мной и расскажет все про вторжение, шаг за шагом.
— Я передам. Будем надеяться… — начал Микаэль.
— Что она жива, — дополнил Эд, после чего они на страшной скорости повернули налево, к пляжу Ингарё.
Было 04.48. С тех пор, как Лисбет Саландер забила тревогу, прошло двадцать минут.
Так сильно Ян Хольцер ошибался редко.
Он питал романтические иллюзии в отношении того, что можно издали определить, выдержит ли человек ближний бой или большое физическое испытание, и поэтому он, в отличие от Орлова и Богданова, не удивился, когда план с Микаэлем Блумквистом провалился. Сами же они были абсолютно уверены: еще не родился тот мужчина, который может устоять перед Кирой. Но Хольцер, лишь на секунду издали видевший журналиста в Сальтшёбадене, сомневался. Микаэль Блумквист показался ему проблемой. Он выглядел, как мужчина, которого не так-то легко обмануть или сломить, и ничто из увиденного или услышанного Яном с тех пор не заставило его изменить свое мнение.
С молодым журналистом дело обстояло иначе. Он производил впечатление классического образца слабого, чувствительного мужчины. Тем не менее оно оказалось настолько ошибочным, что дальше некуда. Андрей Зандер боролся дольше всех, кого Яну доводилось пытать. Невзирая на страшную боль, он не сдавался. В его глазах светилась какая-то неколебимость, которая, казалось, поддерживалась высшими принципами, и Хольцер даже подумал, что им придется отступиться, что Андрей Зандер скорее вынесет любое страдание, чем расскажет что-либо, и только когда Кира торжественно пообещала, что Эрике и Микаэлю из «Миллениума» тоже предстоит так мучиться, Андрей, наконец, сломался.
Было уже половина четвертого утра. Это мгновение было из числа тех, про которые Ян думал, что запомнит их навсегда. На окно в потолке падал снег. Лицо молодого человека казалось усохшим, глаза ввалились. Брызгавшая из груди кровь оставила пятна вокруг его рта и на щеках. Долгое время заклеенные скотчем губы потрескались и кровоточили. Он был весь искромсан. Тем не менее было видно, что он красивый молодой человек, и Яну вспомнилась Ольга. Что бы она о нем подумала? Разве этот журналист не как раз такой образованный парень, который борется против несправедливости и заступается за нищих и обездоленных, как ей нравятся? Ян задумался об этом и разном другом в собственной жизни. Потом перекрестился русским крестом, где одна дорога ведет на небо, а другая — в ад, и покосился на Киру.
Она выглядела красивее, чем когда-либо. Глаза у нее горели. Она сидела на табуретке возле кровати в дорогом синем платье, почти не забрызганном кровью, и что-то говорила Андрею по-шведски, что-то, звучавшее очень нежно. Потом взяла его за руку. Он сжал ее руку. Наверное, ему было больше не в чем искать утешения. В переулке завывал ветер. Кира кивнула и улыбнулась Яну. На окно падали новые снежинки.
Потом они все вместе сидели в «Лендровере» по пути к Ингарё. Ян чувствовал себя опустошенным, и развитие событий ему не нравилось. Но он не мог отделаться от мысли, что привела их сюда его собственная ошибка, и поэтому в основном помалкивал, слушая Киру, так удивительно взволнованную и с пылкой ненавистью говорившую о женщине, к которой они направлялись. Ян не считал это хорошим знаком, и будь его воля, он посоветовал бы ей развернуться и покинуть страну. Но он молчал.
За окнами продолжал валить снег, а они мчались все дальше в темноту. Когда Хольцер временами поглядывал на Киру и ее сверкающие ледяные глаза, она его пугала. Он гнал от себя эту мысль, и ему пришло в голову, что, по крайней мере, в одном он должен признать ее правоту: она поразительно быстро до всего догадалась. Не только вычислила, кто бросился вперед на Свеавэген и спас Августа Бальдера, а также заподозрила, кто может знать, куда подевались мальчик с женщиной, и назвала имя ни больше ни меньше как Микаэля Блумквиста. Никто из них не понял логики ее рассуждений. Чего ради шведский журналист с хорошей репутацией будет прятать человека, появившегося ниоткуда и увезшего ребенка с места преступления? Однако чем дольше они изучали ее теорию, тем больше им казалось, что в ней что-то есть. Оказалось не только то, что женщина — которую звали Лисбет Саландер — была тесно связана с журналистом, но и что в редакции «Миллениума» что-то произошло.
Утром после убийства в Сальтшёбадене Юрий хакнул компьютер Микаэля Блумквиста, чтобы попытаться понять, почему Франс Бальдер вызвал его посреди ночи. Тогда он справился с задачей без особых проблем. Но со вчерашнего утра доступ к почте журналиста оказался перекрыт, а когда такое случалось в последний раз, чтобы Юрий не сумел прочесть мейлы какого-нибудь репортера? Насколько знал Ян, никогда. Микаэль Блумквист вдруг стал намного осторожнее, и произошло это в связи с исчезновением женщины и мальчика со Свеавэген.
Собственно, это еще не являлось гарантией того, что журналисту известно, где находятся Саландер и ребенок. Но чем дальше, тем больше появлялось признаков того, что теория может оказаться верна, а Кире в любом случае явно не требовалось стопроцентных доказательств. Ей хотелось напасть на Блумквиста. За неимением самого Микаэля, она хотела напасть на кого-нибудь другого из журнала, но, главным образом, с близкой к одержимости целеустремленностью рвалась выследить женщину с ребенком.
Уже одно это должно бы было заставить их почуять неладное. Правда, Яну все равно оставалось только испытывать благодарность. Всех нюансов Кириных мотивов он, вероятно, не понимал, но убить ребенка они собирались в первую очередь ради него — и на том спасибо. Кира с таким же успехом могла пожертвовать Хольцером. Однако она предпочла пойти на значительный риск, чтобы сохранить его, и это радовало Яна, действительно радовало, хотя в данный момент, в машине, он ощущал главным образом неприязнь.
Хольцер пытался черпать силы в Ольге. Что бы ни случилось, нельзя допустить, чтобы она, проснувшись, увидела во всех газетах рисунок с изображением отца, и он раз за разом уговаривал себя, что пока им везет и что самое страшное уже позади. Если только Андрей Зандер выдал правильный адрес, задание должно оказаться легким. У них трое вооруженных до зубов мужчин… четверо, если считать Юрия, который, конечно, по обыкновению, в основном занимался компьютером. На их стороне Ян, Юрий, Орлов и Деннис Уилтон — бандит, который раньше принадлежал к «Свавельшё МК», а теперь регулярно оказывал Кире услуги и помогал им с планированием в Швеции. Трое или четверо тренированных мужчин плюс Кира, а противостояла им только одна-единственная женщина, которая, вероятно, спит, и к тому же должна защитить ребенка. Никаких проблем не предвиделось. Они смогут быстро напасть, закончить работу и покинуть страну. Но Кира все равно не унималась. Она почти с маниакальной настойчивостью повторяла:
— Вы не должны недооценивать Саландер!
Она сказала это столько раз, что даже Юрий, обычно во всем с ней соглашавшийся, начал раздражаться. Конечно, Ян на Свеавэген тоже видел, что эта девица, похоже, тренированная, быстрая и бесстрашная. Но по словам Киры получалось, что она прямо-таки какая-то супервумэн. Даже смешно. Ян никогда не встречал женщины, которая в бою могла бы хоть в чем-то сравниться с ним или даже с Орловым. Тем не менее он пообещал проявлять осторожность. Обещал сначала подняться наверх, произвести рекогносцировку местности и выработать стратегию, план. Им нельзя торопиться, нельзя угодить в какую-нибудь ловушку. Ян раз за разом подтверждал это и, когда они наконец остановились возле маленького залива, рядом с горным склоном и заброшенной лодочной пристанью, незамедлительно взял командование на себя. Он велел остальным приготовиться, укрывшись в машине, пока он сам пойдет вперед, чтобы узнать, где находится дом. Разыскать его явно было не слишком легко.
Ян Хольцер любил раннее утро. Ему нравилась тишина и переходное ощущение в воздухе, и сейчас он шел, чуть согнувшись и прислушиваясь. Его окружала надежная темнота — не было видно ни души, ни единой горящей лампы. Миновав лодочную пристань и обогнув горный склон, он подошел к деревянному забору и шаткой калитке, рядом с елью и разросшимся кустом шиповника. Открыл калитку и двинулся вверх по крутой деревянной лестнице с перилами по правой стороне. Вскоре Хольцер заподозрил, что дом находится наверху.
Дом скрывали сосны и осины, свет в нем не горел, с южной стороны имелась терраса, а за нею — стеклянная дверь, которую легко преодолеть. При первом взгляде никаких особых сложностей Ян не увидел. Им не составит труда ворваться внутрь через стеклянную дверь и обезвредить врага. Никаких проблем быть не должно. Он отметил, что двигается почти беззвучно, и на мгновение задумался, не лучше ли ему завершить работу самому. Пожалуй, это даже его моральный долг. Он один поставил их в такую ситуацию. И разбираться с ней ему тоже следует одному. Работа представлялась ему не сложнее той, что он уже выполнял, — даже наоборот. Здесь явно нет полицейских, как у Бальдера, никаких охранников или даже признаков сигнализации. Правда, он не взял с собой автомат, но его и не требуется. Автоматы были полным излишеством, плодом разгоряченного воображения Киры. У него есть пистолет «Ремингтон», и этого вполне достаточно.
Внезапно — без обычного тщательного планирования — Хольцер рванул вперед, эффективный, как всегда. Он быстро-быстро начал перемещаться вдоль короткой стороны дома к террасе и стеклянной двери. Но вдруг замер, поначалу не понимая, почему. Это могло быть все, что угодно: какой-то звук, движение, опасность, которую он подсознательно ощутил… Ян быстро поднял взгляд к четырехугольному окну. Увидеть, что там внутри, отсюда он не мог. Тем не менее застыл на месте, с нарастающей неуверенностью. Может, это не тот дом?
Ян решил подойти поближе и заглянуть, на всякий случай, и тут… он оцепенел в темноте. За ним наблюдают. Глаза, уже однажды смотревшие на него, уставились стеклянным взглядом в его сторону из-за круглого стола. Ему следовало действовать — добежать до террасы, молниеносно ворваться внутрь и выстрелить; ему следовало в полной мере ощутить инстинкт киллера. Но Хольцер опять засомневался, не в силах выхватить пистолет. Он словно терялся перед этим взглядом…
Возможно, Ян оставался бы в той же позиции еще несколько секунд, не сделай мальчик такого, на что, казалось, был мало способен. Он издал пронзительный крик, от которого, казалось, задребезжали стекла. Только тут Ян, сбросив оцепенение, помчался на террасу и, ни секунды не размышляя, ворвался в дом прямо сквозь стеклянную дверь и выстрелил. Выстрелил, как ему думалось, с большой точностью. Но он так и не успел увидеть, попал ли.
Похожая на тень фигура метнулась к нему с такой скоростью, что Хольцер даже не успел обернуться или занять выгодную позицию. Он точно помнил, что снова выстрелил и что кто-то выстрелил в ответ. Больше Ян ничего подумать не успел, поскольку в следующее мгновение ударился всем своим весом об пол, а поверх него свалилась молодая женщина с такой яростью в глазах, какую ему никогда видеть не доводилось. Он инстинктивно отреагировал с той же злостью — попытался снова выстрелить. Но женщина действовала, как дикое животное, и вот она уже сидит на нем, поднимает голову… Бац. Ян не успел понять, что произошло. Вероятно, он потерял сознание.
Когда он очнулся, во рту ощущался вкус крови, а под свитером было влажно и липко. Наверное, его ранили. Как раз в этот момент мимо него проходили мальчик и женщина, и он попытался схватить мальчика за ноги. По крайней мере, ему так подумалось. Но, очевидно, его опять атаковали. Внезапно он ощутил острую нехватку воздуха.
Хольцер уже больше не понимал, что происходит. Знал только, что уничтожен и побежден. И кем? Какой-то девицей… Осознание этого стало частью его боли, когда он, закрыв глаза и тяжело дыша, лежал на полу среди осколков стекла и собственной крови и надеялся, что скоро все кончится. Но тут он вновь что-то уловил — голоса вдали. Когда он открыл глаза, то, к своему изумлению, увидел женщину. Она здесь. Разве она не ушла? Нет, она стояла прямо возле кухонного стола, на тонких мальчишеских ногах, и чем-то занималась. Тогда Ян напрягся изо всех сил, чтобы подняться. Своего пистолета он не нашел, но сумел принять сидячее положение — и тут же уловил, что в окне мелькнул Орлов. Хольцер опять попытался наброситься на нее. Но дальше этого дело не пошло.
Женщина взорвалась — так ему показалось. Она схватила несколько листов бумаги, с бешеной силой рванулась наружу и прямо с террасы плашмя бросилась вниз, в лес. Сразу вслед за этим в темноте затрещали выстрелы, и он пробормотал про себя, словно желая помочь: «Убейте этих сволочей!» На самом же деле помочь Ян уже больше ничем не мог. Ему с трудом удалось подняться на ноги, и он был даже не в силах интересоваться суматохой снаружи. Он лишь стоял, покачиваясь, думая о том, что Орлов с Уилтоном наверняка уложили женщину и ребенка, и, пытаясь радоваться этому, воспринимая это как реабилитацию.
Полностью поглощенный тем, чтобы держаться на ногах, Хольцер вяло покосился на стоявший перед ним стол. Там валялась масса мелков и листов бумаги, и Ян смотрел на них, ничего толком не понимая. Потом словно коготь вонзился ему в сердце. Он увидел самого себя — или, вернее, сперва увидел лишь злого человека, демона с бледным лицом, который поднял руку, чтобы убить. Лишь по прошествии нескольких секунд Хольцер сообразил, что демон — это он сам, и задрожал, охваченный ужасом. Однако оторвать взгляд от рисунка он не мог, рисунок словно гипнотически притягивал его.
Присмотревшись, Ян обнаружил, что там имеется не только какое-то уравнение — в самом низу; наверху небрежным, корявым почерком было написано:
Mailed to police 04.22![307]
Когда Арам Барзани из шведской оперативной группы в 04.52 утра вошел в дом Габриэллы Гране, он увидел огромного, одетого в черное, мужчину, лежащего на полу возле круглого обеденного стола.
Арам осторожно приблизился. Дом казался пустым, однако рисковать не хотелось. Совсем недавно им сообщили, что здесь, наверху, ведется интенсивная стрельба, а снаружи, с уступов скал доносились возбужденные крики коллег.
— Здесь! — кричали они. — Здесь!
Арам не понимал, к чему это относилось, и на мгновение засомневался: бежать ли ему к ним? Наконец он решил остаться здесь и посмотреть, в каком состоянии находится мужчина на полу. Вокруг него были осколки стекла и кровь. На столе кто-то разорвал в клочки лист бумаги и растер в порошок несколько мелков. Мужчина лежал на спине и слабым движением руки крестился. Теперь он что-то забормотал — очевидно, молитву. Язык напоминал русский, Арам уловил слово «Ольга» и сказал мужчине, что медики уже едут.
—
Но это было произнесено так растерянно, что Арам не придал его словам значения. Вместо этого он обыскал его одежду, констатировав, что мужчина безоружен и, по всей видимости, ранен в живот. Свитер у него намок от крови, и выглядел мужчина подозрительно бледным. Арам спросил, что случилось. Сперва ответа не последовало. Затем мужчина прошипел еще одно странное предложение по-английски.
—
Арам постоял еще несколько минут, чтобы убедиться, что мужчина не сможет создать им проблем. Но услышав, что персонал «Скорой помощи» уже на подходе, он оставил мужчину и вышел на скалы. Ему хотелось узнать, о чем кричали коллеги.
Снег продолжал валить, было скользко и холодно. Из расположенной пониже долины доносились голоса и звук моторов подъезжавших машин. Было по-прежнему темно и плохо видно, повсюду лежали камни и торчали ветки хвойных деревьев. Колоритный ландшафт, да и спуск с горы крутой. Воевать на такой местности явно нелегко, и Арама охватили недобрые предчувствия. Ему показалось, что стало удивительно тихо, и он не понимал, куда подевались коллеги.
Однако они стояли неподалеку, прямо возле обрыва, за большой, бурно разросшейся осиной. Обнаружив их, Арам вздрогнул. Это было на него не похоже, но он испугался, увидев, что они устремили в землю серьезные взгляды. Что там такое? Неужели мальчик-аутист мертв?
Арам медленно пошел вперед, думая о собственных детях; им уже шесть и девять лет, и они помешаны на футболе. Ничем больше не занимаются и ни о чем другом не говорят. Их зовут Бьёрн и Андерс. Они с Дильван дали сыновьям шведские имена, посчитав, что это поможет им в жизни… Что же это за люди такие, которые отправляются сюда, чтобы убить ребенка? Его охватила внезапная ярость, и он покричал коллегам. В следующее мгновение полицейский вздохнул с облегчением.
На земле лежал не мальчик, а двое мужчин, тоже явно раненных в область живота. Один из них — здоровенный, жестокого вида тип со щербатой кожей и приплюснутым боксерским носом — попытался встать, но его быстро уложили обратно. В лице поверженного читалось унижение. Правая рука у него дрожала от боли — или от злости. Второй мужчина, в кожаной куртке и завязанными хвостом волосами, похоже, чувствовал себя хуже. Он лежал неподвижно, потрясенно уставившись в темное небо.
— Никаких следов ребенка? — спросил Арам.
— Никаких, — ответил его коллега Клас Линд.
— А женщины?
— Тоже.
Арам был не уверен, хороший ли это знак, и задал еще несколько вопросов. Но никто из коллег не имел отчетливого представления о том, что произошло. Точно известно было только то, что метрах в тридцати-сорока ниже по склону обнаружили два автомата марки «Барретт REC7». Оружие посчитали принадлежавшим мужчинам. Но почему автоматы оказались там, оставалось неясным. Щербатый мужчина на этот вопрос выдал какой-то маловразумительный ответ.
В течение следующих пятнадцати минут Арам вместе с коллегами прочесывали местность, но не обнаружили ничего, кроме новых следов битвы. Тем временем прибывало все больше народу: медицинский персонал, инспектор уголовной полиции Соня Мудиг, пара-тройка криминалистов, множество полицейских, а также журналист Микаэль Блумквист и какой-то американец с коротко стриженными волосами и грузным телосложением, который сразу вызвал у всех непонятное уважение. В 05.25 поступило сообщение, что на берегу, возле парковки, имеется свидетель, ожидающий допроса. Мужчина хотел, чтобы его называли КоГе[310]. На самом деле его звали Карл-Густав Матсон, и он совсем недавно приобрел новый дом на другой стороне залива. По словам Класа Линда, к мужчине следовало относиться с известной долей скептицизма.
— Старик несет небылицы, — сказал он.
Соня Мудиг и Йеркер Хольмберг уже стояли на берегу и пытались понять, что произошло. Общая картина пока все еще оставалась слишком фрагментарной, и они надеялись, что свидетель КоГе Матсон внесет ясность в развитие событий.
Однако, увидев его идущим вдоль берега, они сильно засомневались в успехе. На голове у КоГе Матсона была ни больше ни меньше как тирольская шляпа. Одет он был в зеленые клетчатые брюки и красную куртку фирмы «Канада гуз» и носил замысловатые усы. По его виду казалось, что он намерен шутить.
— КоГе Матсон? — спросила Соня Мудиг.
— Собственной персоной, — ответил мужчина.
После чего он, без всяких просьб — возможно, понимая, что надо повысить к себе доверие, — сообщил, что владеет книжным издательством «Тру краймс», которое издает правдивые рассказы об известных преступлениях.
— Отлично. Но на этот раз нам нужны правдивые свидетельские показания, а не какая-нибудь реклама готовящейся к изданию книги, — на всякий случай предупредила Мудиг.
На это КоГе Матсон ответил, что, разумеется, все понимает, поскольку «человек серьезный». Далее рассказал, что проснулся до нелепого рано, лежал и слушал «тишину и спокойствие». Но непосредственно перед половиной пятого он услышал нечто такое, что незамедлительно определил как выстрел из пистолета. Тогда он поспешно оделся и вышел на террасу, с которой видны пляж, гора и парковка, где они сейчас стоят.
— И что вы увидели?
— Ничего. Стояла зловещая тишина. Потом воздух взорвался. Послышались такие звуки, будто началась война.
— Вы слышали стрельбу?
— Громыхало с горы на другой стороне залива, и я пораженно уставился туда, и тогда… я сказал, что я орнитолог?
— Нет.
— Понимаете, это натренировало мне зрение. У меня прямо-таки соколиные глаза. Я привык фиксировать детали на дальнем расстоянии, поэтому обратил внимание на маленькую точку на уступе скалы там, наверху, видите его? Уступ как бы вдается в гору, точно карман.
Соня посмотрела вверх по склону и кивнула.
— Поначалу я никак не мог сообразить, что это, — продолжал КоГе Матсон. — Но потом понял, что это ребенок, мальчик, как мне думается. Он сидел там наверху и трясся — по крайней мере, я представлял себе это так, — и вдруг… Господи, я этого никогда не забуду.
— Чего?
— Сверху кто-то выскочил, молодая женщина… она бросилась прямо вперед и приземлилась на горный уступ с такой страшной силой, что чуть не свалилась вниз; а потом они сидели там вместе, она и мальчик, и просто ждали, ждали неизбежного, а затем…
— Да?
— Появились двое мужчин с автоматами в руках, и всё стреляли и стреляли, и, сами понимаете, я бросился на пол — испугался, что в меня попадут. Но я все-таки не мог удержаться от того, чтобы посматривать туда. Знаете, с моей стороны мальчика и женщину было видно прекрасно. Но от мужчин наверху они были скрыты — по крайней мере, пока. Однако я понимал, что это лишь вопрос времени, их наверняка обнаружат, а деваться им некуда. Стоит им покинуть уступ, как мужчины увидят их и убьют. Ситуация казалась безнадежной.
— Тем не менее мы не нашли там ни мальчика, ни женщины, — сказала Соня.
— Именно что! Мужчины подходили все ближе, и под конец на уступе, наверное, даже слышалось их дыхание. Они стояли так близко, что им достаточно было наклониться вперед, чтобы увидеть женщину с ребенком. Но тут…
— Да?
— Вы не поверите! Тот парень из оперативной группы мне явно не поверил…
— Лучше рассказывайте, а достоверность мы обсудим потом.
— Когда мужчины остановились, чтобы прислушаться, или просто заподозрив, что их цель поблизости, в этот самый миг женщина рывком поднялась и застрелила их. Пиф, паф! Затем подскочила и сбросила их оружие с горы. Действовала она безумно круто, как в боевике, а потом побежала, или, вернее, помчалась вместе с мальчиком, перекатываясь и падая, к стоявшей на парковке машине «БМВ». Перед тем, как они залезли в машину, я заметил, что женщина что-то держала в руке, сумку или компьютер.
— Значит, они уехали на «БМВ»?
— С дикой скоростью. Куда, я не знаю.
— Хорошо.
— Но это еще не конец.
— Что вы имеете в виду?
— Там стояла еще одна машина, думаю, «Лендровер», высокая машина, черная, новой модели.
— Что произошло с ней?
— Я о ней, честно говоря, не думал; а потом, я был полностью занят тем, что звонил в колл-центр. Но когда я как раз собирался положить трубку, увидел, что вон с той деревянной лестницы спускаются два человека, высокий худой мужчина и женщина, и хорошо рассмотреть их я, конечно, не сумел. Они были слишком далеко. Тем не менее две вещи об этой женщине я сказать могу.
— Что именно?
— Она была прямо как королева, и очень злая.
— Как королева — в смысле, красивая?
— Во всяком случае, эффектная, яркая. Это было видно издалека. А еще она была в ярости. Перед тем, как сесть в «Лендровер», она влепила мужчине пощечину, и, что самое странное, парень почти не отреагировал. Он просто кивнул, будто считал, что заслужил. Потом они уехали. За рулем сидел мужчина.
Соня Мудиг все записала и поняла, что должна как можно скорее объявить «БМВ» и «Лендровер» в общегосударственный розыск.
Габриэлла Гране пила капучино на кухне у себя дома, на Виллагатан, и чувствовала себя все-таки довольно собранной. Но, вероятно, она просто пребывала в шоке.
Хелена Крафт вызвала ее для разговора к себе в кабинет к восьми утра. Габриэлла догадывалась, что ее не просто выгонят. Будут еще правовые последствия, и тем самым она практически лишится возможности найти другую работу. Ее карьера закончится в возрасте тридцати трех лет.
Однако это было далеко не самое худшее. Габриэлла знала, что пренебрегла буквой закона и сознательно пошла на риск. Но поступила она так, поскольку думала, что это лучший способ защитить сына Франса Бальдера. А теперь, после яростной стрельбы у нее на даче, никто, похоже, не знал, где находится мальчик. Возможно, он тяжело ранен или мертв. Душа Габриэллы разрывалась на части от чувства вины — сперва отец, потом сын…
Она встала и посмотрела на часы: четверть восьмого. Габриэлла хотела выйти пораньше, чтобы успеть до встречи с Хеленой немного почистить ящики своего письменного стола. Она решила держаться достойно, не извиняться и не умолять, чтобы ее оставили. Она собиралась быть сильной или, по крайней мере, такой казаться. У нее зазвонил «Блэкфон». Сил отвечать не было. Габриэлла надела сапоги, пальто от «Прада» и экстравагантный красный шарф. Ей подумалось, что погибать тоже надо красиво, поэтому она встала перед висевшим в прихожей зеркалом и принялась подправлять макияж. С юмором висельника Габриэлла сделала пальцами V-образный жест, как Никсон перед своим уходом. Тут «Блэкфон» снова зазвонил, и на этот раз она нехотя ответила. Это оказалась Алона Касалес из АНБ.
— Я уже слышала, — сказала она.
Естественно, слышала.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила Алона.
— А как ты думаешь?
— Ты ощущаешь себя самым худшим человеком на свете.
— Приблизительно так.
— Которого больше никогда опять не возьмут на работу.
— В точку, Алона.
— Тогда могу тебе сообщить, что тебе нечего стыдиться. Ты действовала совершенно правильно.
— Ты надо мной издеваешься?
— Не самое подходящее время для шуток, душенька. У вас имелась «подсадная утка».
Габриэлла вдохнула поглубже.
— Кто это?
— Мортен Нильсен.
Габриэлла оцепенела.
— У вас есть доказательства?
— О, да! Через несколько минут я тебе все перешлю.
— Зачем Мортену понадобилось предавать нас?
— Подозреваю, что он не рассматривал это как предательство.
— А как же он это рассматривал?
— Возможно, как сотрудничество с Большим Братом, как долг по отношению к ведущей нации свободных стран, откуда мне знать…
— Значит, он снабжал вас информацией?
— Он скорее следил за тем, чтобы мы могли снабжать себя сами. Поставлял нам сведения о ваших серверах и шифрах, и в нормальной ситуации это было бы не хуже всего остального дерьма, которым мы занимаемся. Мы ведь прослушиваем всё — от сплетен соседей до телефонных разговоров премьер-министра.
— А сейчас утечка пошла дальше?
— Сейчас просочилось — будто мы какая-то воронка. Я знаю, Габриэлла, что ты действовала не совсем по уставу, но с моральной точки зрения ты поступила правильно, я в этом уверена, и обязательно прослежу за тем, чтобы довести это до сведения твоих начальников. Ты понимала, что в вашей организации что-то прогнило, и поэтому не могла действовать внутри ее, но тебе все-таки не хотелось уклоняться от ответственности.
— И тем не менее получилось плохо…
— Иногда получается плохо, как тщательно ты все ни просчитываешь.
— Спасибо за добрые слова, Алона. Но я все равно никогда не прощу себе, если с Августом Бальдером что-нибудь случится.
— Габриэлла, с мальчиком все в порядке. Он сейчас едет на машине в засекреченном направлении, с юной фрёкен Саландер, на случай если кому-нибудь вздумается продолжить за ними погоню.
Габриэлла, казалось, не поняла.
— Что ты имеешь в виду?
— Что он невредим, душенька, и благодаря ему убийца его отца пойман и опознан.
— То есть ты хочешь сказать, что Август Бальдер жив?
— Именно это я и хочу сказать.
— Откуда ты знаешь?
— У меня есть источник… можно сказать, очень удачно стратегически расположенный.
— Алона…
— Да?
— Если то, что ты говоришь, правда, то ты вернула мне жизнь.
Закончив разговор, Габриэлла Гране позвонила Хелене Крафт и настояла на том, чтобы на их встрече присутствовал Мортен Нильсен. Начальница хоть и неохотно, но согласилась.
В половине восьмого утра Эд Нидхэм и Микаэль Блумквист спускались по лестнице от дома Габриэллы Гране к стоявшей на парковке у пляжа машине «Ауди». Все вокруг было покрыто снегом, оба мужчины молчали.
В половине шестого Микаэль получил от Лисбет сообщение — такое же краткое, как и всегда:
Август невредим. Мы ненадолго спрячемся.
Лисбет опять ничего не написала о собственном состоянии. Но известие о мальчике все равно принесло колоссальное успокоение.
После этого Микаэля долго допрашивали Соня Мудиг и Йеркер Хольмберг, и он подробно рассказал о том, как действовали в последние дни он сам и журнал. К нему отнеслись без излишней благосклонности. Тем не менее у него сложилось впечатление, что они его в какой-то степени поняли.
Теперь, часом позже, Блумквист шел вдоль лодочной пристани и склона. Чуть поодаль скрылась в лесу косуля. Журналист уселся на водительское место и ждал, пока подойдет на несколько метров отставший Эд. У американца явно болела спина.
На выезде к местечку Брюнн они неожиданно попали в пробку. В течение нескольких минут вообще не двигались, и Микаэль подумал про Андрея. Собственно, он и не переставал о нем думать. Андрей по-прежнему не подавал никаких признаков жизни.
— Включи какую-нибудь крикливую радиостанцию, — попросил Эд.
Микаэль настроил частоту 107.1 и сразу же услышал Джеймса Брауна, который вопил о том, как он неутомим в сексе.
— Дай мне свои телефоны, — продолжил Эд.
Получив телефоны, он положил их сзади, возле самых усилителей. Очевидно, Нидхэм собирался рассказать что-то деликатное, и Микаэль, конечно, ничего не имел против. Ему предстояло писать репортаж, и он нуждался во всех фактах, какие только мог добыть. Однако он лучше большинства других знал о том, что, занимаясь журналистскими расследованиями, человек всегда рискует стать орудием для защиты интересов одной из сторон.
Никто не выдает информации, не имея собственного плана. Иногда мотивом является нечто благородное, например, чувство справедливости, желание указать на коррупцию или насилие. Но чаще всего речь идет о борьбе за власть — о том, чтобы потопить противника и усилить собственную позицию. Поэтому репортеру никогда нельзя забывать о вопросе: «Зачем мне это рассказывают?»
Конечно, можно согласиться на роль пешки в чьей-то игре — во всяком случае, в какой-то мере. Любое разоблачение неизбежно кого-то ослабляет, тем самым усиливая влияние других. Каждый поверженный властитель быстро заменяется другим, который совсем не обязательно будет лучше. Но если журналист становится частью этого, ему или ей надо непременно понимать предпосылки и знать, что победителем из борьбы выйдет не только одно-единственное действующее лицо. Победителями должны также становиться свобода слова и демократия. Даже если сведения выдаются исключительно из корыстных побуждений — из алчности или из жажды власти, — это все равно может приводить к чему-то хорошему: к тому, что какие-то нарушения вытаскиваются на свет и исправляются. Журналист просто должен понимать стоящие за этим механизмы — и в каждой строчке, в каждом вопросе, в каждой проверке фактов биться за собственные нравственные принципы. И хотя Микаэль ощущал известное родство душ с Эдом Нидхэмом и даже симпатизировал его угрюмому шарму, он ни на секунду ему не доверял.
— Выкладывай, — сказал Блумквист.
— Можно сказать так, — начал Эд. — Существует некая разновидность знаний, которая легче других провоцирует действие.
— Та, что дает деньги?
— Именно. Мы знаем, что в экономике почти всегда кто-нибудь норовит воспользоваться инсайдерской информацией. Даже притом что кое-кто попадается, до обнародования предприятием положительных новостей курсы постоянно растут. Кто-нибудь всегда пользуется случаем и покупает.
— Верно.
— В мире спецслужб мы долгое время были от этого благополучно избавлены по той простой причине, что тайны, которыми мы владели, имели другую природу. Взрывоопасное вещество находилось в другом месте. Но после окончания «холодной войны» многое изменилось. Промышленный шпионаж вышел на новые позиции. Вообще шпионаж и наблюдение за людьми и предприятиями вышли на передний план, и сегодня мы неизбежно владеем массой материала, на котором можно разбогатеть, иногда быстро.
— И ты хочешь сказать, что этим пользуются?
— Сама основополагающая идея заключается в том, что это должно использоваться. Мы занимаемся промышленным шпионажем, чтобы помогать собственной промышленности — создавать нашим концернам преимущество, информировать их о сильных и слабых сторонах конкурентов. Промышленный шпионаж является частью патриотического задания. Однако, как и вся разведывательная деятельность, он пребывает в «серой зоне». А когда помощь переходит в нечто откровенно преступное?
— Действительно, когда?
— Вот то-то и оно. Здесь, несомненно, произошла некая нормализация. То, что несколько десятилетий назад считалось преступным или аморальным, сегодня признается комильфо. С помощью адвокатов кражи и жестокости признаются законными, и должен, пожалуй, признаться, что в АНБ действуют ненамного лучше, а возможно, даже…
— Хуже.
— Спокойно, спокойно, дай мне договорить, — продолжил Эд. — Я бы сказал, что определенная мораль у нас все-таки есть. Но мы — большая организация с десятками тысяч сотрудников, и у нас неизбежно встречаются негодяи; есть даже несколько высокопоставленных негодяев, которых я, собственно, и собирался тебе сдать.
— Разумеется, исключительно из благородных побуждений, — уточнил Микаэль с легким сарказмом.
— Ха, ну, возможно, не совсем… Но послушай-ка. Когда у нас несколько высокопоставленных лиц во всех отношениях переходят грань преступного, что, по-твоему, происходит?
— Ничего хорошего.
— Они становятся серьезными конкурентами организованной преступности.
— Государство и мафия всегда состязались на одной арене.
— Конечно, конечно, оба вершат собственное правосудие, продают наркотики, предоставляют людям охрану и даже убивают, как в нашем случае. Но настоящая проблема возникает тогда, когда они начинают сотрудничать в какой-то области.
— И такое произошло?
— К сожалению, да. В «Солифоне», как тебе известно, существует квалифицированный отдел, руководимый Зигмундом Экервальдом, который занимается сбором сведений о том, чем занимаются высокотехнологичные конкуренты.
— Не только.
— Да, еще они воруют и продают то, что воруют, и это, разумеется, очень плохо для «Солифона» и, возможно, даже для всей биржи «Насдак».
— Но и для вас тоже.
— Именно, поскольку оказалось, что наши сомнительные парни — два больших начальника из отдела промышленного шпионажа; их, кстати, зовут Джоаким Баркли и Брайан Эббот. Я потом дам тебе все детали. Эти парни и их подручные пользуются помощью Экервальда и его команды и, в свою очередь, помогают им с масштабной прослушкой. «Солифон» указывает, где находятся главные инновации, а наши проклятые идиоты добывают чертежи и технические детали.
— А вырученные деньги не всегда попадают в государственную казну…
— Все обстоит еще хуже, приятель. Если ты занимаешься такими делами, будучи государственным служащим, то становишься очень уязвимым, особенно поскольку Экервальд с командой еще помогают злостным преступникам… или, вернее, поначалу они, вероятно, не знали о том, что те злостные преступники.
— Но они были преступниками?
— О, да, и к тому же не идиотами. У них имелись хакеры такого уровня, что я мог бы только мечтать их нанять, а самой их профессией было использование информации. Так что можешь представить, что произошло: когда они поняли, чем занимаются наши парни из АНБ, они обнаружили золотое дно.
— В удобной для шантажа ситуации?
— Представляешь, какое это преимущество! И они, конечно, используют его по максимуму. Наши ребята ведь воровали не только у крупных концернов. Они еще грабили мелкие семейные предприятия и новаторов-одиночек, которые борются за выживание. Было бы очень некрасиво, если б это вышло наружу, поэтому возникает достойная крайнего сожаления ситуация, когда наши парни понимают, что вынуждены помогать не только Экервальду с командой, но и преступникам.
— Ты имеешь в виду «Пауков»?
— Именно. И какое-то время все стороны, наверное, остаются довольны. У них получается большой бизнес, и у всех денег куры не клюют. Но вот в действие вступает маленький гений, некий профессор Бальдер, и начинает разнюхивать с той же компетентностью, какая свойственна ему во всем, за что он берется; поэтому он узнает об их деятельности — по крайней мере, частично. Тут все, ясное дело, страшно пугаются и осознают, что надо что-то делать. Как именно происходило принятие решения, я точно не знаю. Однако, предполагаю, наши парни надеялись, что будет достаточно юридических мер, шумихи и угроз со стороны адвокатов. Но не тут-то было — ведь они повязаны с бандитами. «Пауки» же предпочитают насилие. На какой-то поздней стадии они посвятили наших парней в свои планы, чтобы привязать их к себе еще теснее.
— Господи!
— Именно. Но это всего лишь маленький гнойник на теле нашей организации. Мы проанализировали остальную деятельность, и она…
— Наверняка является чудом высокой морали, — резко сказал Микаэль. — Но мне на это наплевать. Мы здесь говорим о людях, которые не остановятся ни перед чем.
— Насилие обладает собственной логикой. Начатое необходимо завершать. Но знаешь, что в этой истории забавно?
— Не вижу ничего забавного.
— Ну, тогда парадоксально. Я ничего не узнал бы об этом, если б к нам во внутреннюю сеть не внедрился хакер.
— Еще одна причина оставить хакера в покое.
— Я оставлю, пусть она только расскажет, как действовала.
— Почему это так важно?
— Ни один гад больше не сможет взломать мою систему. Я хочу точно знать, как действовала Оса, и принять меры. Потом я оставлю ее в покое.
— Не знаю, насколько можно верить твоим обещаниям… Но меня интересует кое-что другое, — продолжил Микаэль.
— Выкладывай.
— Ты назвал двух парней, Баркли и Эббота, если не ошибаюсь. Ты уверен, что на них все заканчивается? Кто начальник отдела промышленного шпионажа? Наверняка кто-нибудь из ваших шишек, не так ли?
— К сожалению, я не могу назвать его имя. Оно засекречено.
— Значит, мне придется с этим смириться.
— Придется, — неколебимо заявил Эд, и в этот момент Микаэль заметил, что пробка рассосалась.
Профессор Чарльз Эдельман стоял на парковке Каролинского института и размышлял над тем, какого черта он согласился. Он сам толком этого не понимал, да и нельзя сказать, чтобы у него имелось свободное время. Однако он только что согласился заняться делом, из-за которого ему пришлось отменить целый ряд встреч, лекций и конференций.
Тем не менее профессор почему-то пребывал в приподнятом настроении. Он был очарован не только мальчиком, но и молодой женщиной, которая выглядела так, будто приехала прямо после драки в переулке, но при этом управляла новеньким «БМВ» и говорила с непререкаемым авторитетом. Почти не сознавая, что делает, он отвечал на ее вопросы «да, ладно, почему бы и нет?», хотя это явно было неразумно и поспешно, и проявил лишь капельку независимости, отказавшись от всякого вознаграждения. Даже сказал, что сам будет оплачивать дорогу и гостиницу. Вероятно, он испытывал чувство вины. Конечно, его переполняла доброжелательность по отношению к мальчику, но, что еще важнее, у него проснулось научное любопытство. Савант, способный одновременно рисовать с фотографической точностью и факторизовать натуральные числа — это его глубоко восхитило, и, к собственному удивлению, он решил даже плюнуть на Нобелевский банкет. Эта молодая женщина просто лишила его рассудка.
Ханна Бальдер сидела на кухне, на Торсгатан, и курила. Казалось, будто она в последние дни почти только и делала, что сидела здесь и дымила с ощущением кома в желудке. Правда, ей усиленно оказывали поддержку и помощь. Но это не играло особой роли, поскольку ее также необычайно часто били. Лассе Вестман не переносил ее волнения — вероятно, оно лишало его возможности в полной мере терзаться самому. Он постоянно взрывался и кричал: «Неужели ты не можешь даже уследить за собственным сыном?» — и частенько распускал руки или швырял ее через всю квартиру, точно тряпичную куклу. Сейчас он наверняка тоже взбесится — она неосторожным движением пролила кофе на посвященные культуре страницы газеты «Дагенс нюхетер», а Лассе только что ругался по поводу напечатанной там театральной рецензии, сочтя ее слишком доброжелательной по отношению к нескольким коллегам, которых не любил.
— Что ты, черт побери, наделала? — зашипел он.
— Извини, — поспешно сказала она. — Я сейчас вытру.
По уголкам его рта Ханна видела, что этого недостаточно. Она поняла, что он ударит ее, еще до того, как он сам осознал это, и поэтому настолько хорошо подготовилась к его пощечине, что не произнесла ни слова и даже не шевельнула головой. Просто почувствовала, как на глаза навернулись слезы и заколотилось сердце. Но дело было, собственно, не в ударе. Пощечина просто сыграла роль толчка. Утром ей позвонили и говорили настолько путано, что она почти ничего не поняла: Август найден, но опять исчез, и он, «по всей видимости», цел и невредим… «По всей видимости»… Ханна даже не понимала, стала меньше волноваться после этого известия или больше — тогда она была едва в силах слушать. И вот теперь время шло, а ничего не происходило, и никто, похоже, ничего нового не знал…
Внезапно Ханна встала, не заботясь о том, будут ее бить дальше или нет. Она пошла в гостиную, слыша за собой пыхтение Лассе. На полу по-прежнему лежали листы для рисования, на улице завывала сирена «Скорой помощи». Послышались шаги на лестнице. Кто-то идет сюда?… В дверь позвонили.
— Не открывай. Это опять какой-нибудь проклятый журналист, — прошипел Лассе.
Ханне тоже не хотелось открывать. Мысль о любых встречах вызывала у нее неприязнь. Тем не менее ей подумалось, что игнорировать звонок нельзя. Возможно, полиция хочет еще раз ее допросить, или вдруг они уже узнали что-то еще, хорошее или плохое… Она пошла к двери — и вспомнила Франса.
Ей вспомнилось, как он стоял на площадке лестницы и хотел забрать Августа. Она припомнила его глаза, и отсутствие бороды, и собственное желание вернуться к прежней жизни, до Лассе Вестмана, когда звонили телефоны и поступали предложения и когда страх еще не вонзил в нее свои когти. Затем она открыла дверь, не снимая предохранительной цепочки, и поначалу ничего не увидела — только лифт и рыжевато-коричневые стены. Потом ее словно током ударило, и в первое мгновение она почти отказывалась этому верить. Но перед нею действительно стоял Август! Волосы одним сплошным колтуном, одежда в грязи, на ногах слишком большие кроссовки — и тем не менее… Он смотрел на нее обычным серьезным, непостижимым взглядом. Ханна сорвала предохранительную цепочку и распахнула дверь. В общем-то, она не ожидала, что Август появится один, но все равно вздрогнула. Рядом с мальчиком, уставившись в пол, стояла крутая молодая женщина в кожаной куртке, с царапинами на лице и землей в волосах. В руке она держала большую дорожную сумку.
— Я здесь для того, чтобы вернуть тебе сына, — сказала незнакомка, не поднимая глаз.
— Господи, — произнесла Ханна. — Господи!
Большего она выдавить из себя не смогла и несколько секунд стояла в дверях в полном оцепенении. Затем у нее затряслись плечи. Она опустилась на колени, совершенно не думая о том, что Август ненавидит объятия. Затем обняла его, бормоча: «Мальчик мой, мальчик мой», — пока у нее не полились слезы. И, самое странное, Август не только не сопротивлялся — он, похоже, даже собирался что-то сказать, как будто в довершение ко всему научился разговаривать. Но не успел. В дверях возник Лассе Вестман.
— Какого черта… так он здесь? — прошипел он с таким видом, будто собирается продолжить драться.
Внезапно Вестман приосанился. В каком-то смысле это было прекрасной демонстрацией актерского мастерства. За одну секунду он начал блистать великосветскими манерами, обычно производившими впечатление на женщин.
— К тому же парня доставили нам прямо к дверям, — продолжил он. — Уж куда роскошней! Он хорошо себя чувствует?
— Он в порядке, — удивительно монотонным голосом ответила стоявшая в дверях женщина и, не спрашивая разрешения, вошла в квартиру со своей большой сумкой и в перепачканных глиной сапогах.
— Конечно, заходите, — кисло произнес мужчина. — Не стесняйтесь.
— Я здесь для того, чтобы помочь тебе собрать вещи, Лассе, — проговорила женщина тем же ледяным голосом.
Однако реплика была настолько странной, что Ханна не усомнилась в том, что ослышалась, и Лассе явно тоже не понял. Он просто разинул рот с глупым выражением лица.
— Что ты говоришь? — переспросил он.
— Ты переезжаешь.
— Ты пытаешься шутить?
— Отнюдь. Ты должен сейчас же убраться из этого дома и никогда больше не приближаться к Августу. Ты видишь его в последний раз.
— Так ты действительно чокнутая!
— Напротив, я на удивление щедра. Я собиралась просто спустить тебя с лестницы и причинить тебе очень большой вред. Но сейчас у меня с собою сумка. Я решила позволить тебе упаковать немного рубашек и трусов.
— Что ты за уродина такая? — прошипел Лассе изумленно и вместе с тем яростно.
Он двинулся к женщине с угрожающим видом, и Ханна на секунду или две задумалась, не изобьет ли он ее тоже.
Однако что-то заставило его заколебаться. Возможно, глаза женщины или то простое обстоятельство, что она не отреагировала, как другие. Вместо того чтобы с испуганным видом отступить, она просто холодно улыбнулась, достала из внутреннего кармана несколько помятых листов бумаги и протянула их Лассе.
— Если вы с твоим дружком Рогером начнете скучать по Августу, то всегда сможете посмотреть на это и вспомнить, — сказала она.
Лассе явно был обескуражен ее действиями. Растерянно полистав бумаги, он весь скривился, и тогда Ханна не удержалась и тоже взглянула. Это были рисунки, и верхний изображал… Лассе, который с безумно злым видом размахивал кулаками…
Задним числом она едва ли смогла бы объяснить то, что произошло потом. Дело было не только в том, что Ханна поняла,
— Он должен убраться, не так ли, Ханна? — спросила женщина.
Вопрос был страшно опасным, и она опустила глаза на кроссовки Августа.
— Что это на нем за кроссовки?
— Мои.
— Почему?
— Утром мы очень спешили.
— А что вы делали?
— Прятались.
— Я не понимаю… — начала она, но больше ничего сказать не успела. Лассе яростно дернул ее за руку.
— Не объяснишь ли ты этой психопатке, что единственный, кто должен убраться отсюда, это она?! — заорал он.
— Ну да, — произнесла Ханна.
— Тогда давай!
Но затем… Она толком не могла этого объяснить. Возможно, это было связано с выражением лица Лассе или с ощущением неколебимости в теле и ледяных глазах молодой женщины. Внезапно Ханна услышала, как говорит:
— Убирайся, Лассе! И никогда больше не возвращайся!
Она едва могла поверить, что это правда. Ей казалось, будто в ней говорит кто-то другой.
А дальше все произошло очень быстро. Лассе поднял руку, чтобы ударить ее. Но удара не последовало — от него. Молодая женщина среагировала с молниеносной быстротой и дважды или трижды двинула его в лицо, как тренированный боксер, а потом подсекла его ударом по ногам.
— Какого черта! — только и успел выкрикнуть он, после чего рухнул на пол, а молодая женщина поставила на него ногу.
Потом Ханна будет раз за разом вспоминать то, что в эту минуту сказала Лисбет Саландер. Этими словами ей словно бы вернули какую-то часть ее самой, и она поняла, насколько сильно и долго желала изгнать Лассе Вестмана из своей жизни.
Бублански мечтал о встрече с раввином Гольдманом.
Он мечтал об апельсиновом шоколаде Сони Мудиг, о своей новой кровати и другом времени года. Но его назначили разбираться с этим расследованием, чем ему и предстояло заниматься. В одном отношении он, правда, был доволен. Ему сообщили, что Август Бальдер невредим и направляется домой к матери. Убийца его отца схвачен, благодаря именно мальчику и Лисбет Саландер, хотя еще неизвестно, выживет ли он. Этот тип тяжело ранен и находится в реанимации Дандерюдской больницы. Его зовут Борис Лебедев, но он уже давно живет по документам на имя Яна Хольцера, в Хельсинки. Он являлся майором и бывшим солдатом элитного подразделения Советской армии и раньше уже фигурировал в нескольких расследованиях убийств, но поймать его не удавалось. Официально Лебедев-Хольцер числился предпринимателем в охранной сфере и обладал двойным гражданством — финским и русским; по всей видимости, кто-то подправил его данные в компьютерном регистре.
Двух других мужчин, обнаруженных возле дома на Ингарё, тоже идентифицировали по отпечаткам пальцев; это оказались Деннис Уилтон, бывший бандит из «Свавельшё МК», неоднократно сидевший за разбой и жестокое избиение, и Владимир Орлов — русский, осужденный в Германии за злостное сутенерство, чьи две жены умерли при злосчастных и подозрительных обстоятельствах. Никто из мужчин пока не сказал ни слова о случившемся, да и вообще ни о чем, и Бублански не питал особых надежд на то, что они заговорят позже. Подобные парни обычно бывают не слишком разговорчивы на полицейских допросах. С другой стороны, это входит в правила игры.
Действительно же не нравилось Яну ощущение, что мужчины являются только пехотинцами, а над ними имеется командование, и, очевидно, со связями в высших слоях общества, как в России, так и в США. Бублански ничего не имел против того, что один журналист знает о его деле больше его. В этом отношении он был неамбициозен. Ему хотелось только продвинуться в расследовании, и он с благодарностью принимал информацию, от кого бы она ни исходила. Однако глубокое проникновение в дело Микаэля Блумквиста напоминало ему об их собственных промахах, об утечке информации и опасности, которой они подвергли мальчика. Это всегда будет продолжать его бесить, и, возможно, именно поэтому Бублу так раздражало то, что руководитель СЭПО Хелена Крафт настоятельно хотела с ним связаться, да и не только Хелена Крафт. Этого же хотели айтишники из Государственной уголовной полиции, главный прокурор Рихард Экстрём и некий профессор из Института машинного интеллекта, из Стэнфорда, по имени Стивен Уорбертон, который, по словам Аманды Флуд, хотел поговорить о «значительной опасности».
Яна Бублански раздражало это — и тысяча других вещей. А тут еще к нему в кабинет постучали… Вошла Соня Мудиг, усталая и совершенно не накрашенная. В ее лице появилось что-то новое и обнаженное.
— Всех троих задержанных оперируют, — сообщила она. — Снова допрашивать их можно будет только через некоторое время.
— Ты имеешь в виду, пытаться допрашивать?
— Да, пожалуй. Но мне вообще-то удалось коротко переговорить с Лебедевым. Перед операцией он ненадолго пришел в сознание.
— И что он сказал?
— Что хочет поговорить со священником.
— Почему все психи и убийцы теперь так религиозны?
— Ты хочешь сказать, в то время как все разумные старые комиссары сомневаются в своем Боге?
— Ну ладно!..
— Но Лебедев, похоже, пребывает в отчаянии, а это, я считаю, добрый знак, — продолжила Соня. — Когда я показала ему рисунок, он лишь печально от него отмахнулся.
— Значит, он не пытался утверждать, что рисунок является вымыслом?
— Он просто закрыл глаза и начал говорить про священника.
— Ты поняла, чего хочет этот американский профессор, который все время названивает?
— Что… нет… Он настаивает на том, чтобы ему дали поговорить с тобой. Я думаю, речь идет об исследованиях Бальдера.
— А этот молодой журналист, Зандер?
— Я как раз хотела о нем поговорить. По-моему, дело плохо.
— Что нам известно?
— Что он засиделся на работе и поздно вечером скрылся в сторону подъемника Катаринахиссен с красивой женщиной, светло-рыжей или темно-русой, в дорогой эксклюзивной одежде.
— Этого я еще не слышал.
— Их видел один парень, пекарь из Скансена[311] по имени Кен Эклунд, который живет в одном доме с редакцией «Миллениума». Ему показалось, что они выглядели влюбленными — по крайней мере Зандер.
— Ты считаешь, что это могла быть какая-то наживка?
— Вполне возможно.
— А это не могла быть та же женщина, которую видели на Ингарё?
— Мы это проверяем. Но меня беспокоит то, что они, похоже, направлялись в Старый город.
— Понимаю.
— Не только потому, что мы засекли сигналы мобильного телефона Зандера в Старом городе. Орлов, эта тварь, которая плюет в меня, когда я пытаюсь его допрашивать, имеет квартиру в переулке Мортен-Тротсигс.
— Наши люди там уже побывали?
— Еще нет, но направляются туда. Мы об этом только что узнали. Квартира была записана на одну из его фирм.
— Тогда будем надеяться, что не найдем там чего-нибудь неприятного.
— Будем надеяться…
Лассе Вестман лежал на полу в прихожей на Торсгатан, не понимая, почему он так испугался. Ведь это всего лишь панк с пирсингом, девица, едва доходящая ему до груди. Казалось бы, ему ничего не стоило вышвырнуть ее, как мелкую крысу. Тем не менее он чувствовал себя парализованным и думал, что это вряд ли связано с тем, как девица умеет драться, и еще меньше с ее ногой у него на животе. Дело было в чем-то другом, в чем-то более непонятном у нее во взгляде или во всем ее облике. Несколько минут он просто неподвижно лежал, как дурак, и слушал.
— Мне только что напомнили о том, — говорила она, — что в моей семье существует какой-то ужасный порок. Мы, похоже, способны на что угодно. На самые непостижимые жестокости. Возможно, это какая-то форма генетического нарушения. Лично у меня это проявляется по отношению к мужчинам, которые причиняют боль детям и женщинам, — я становлюсь просто смертельно опасной; и когда я увидела рисунок Августа с изображением тебя и Рогера, у меня возникло желание разобраться с тобой по-крупному. Об этом я могла бы говорить долго. Но сейчас я считаю, что Августу уже довелось пережить достаточно, поэтому существует маленькая возможность, что вы с другом отделаетесь немного полегче.
— Я… — начал Лассе.
— Молчи, — велела она. — Это не переговоры и не беседа. Я просто объявляю условия, и всё. С юридической точки зрения никаких проблем нет. У Франса хватило ума записать квартиру на Августа. В остальном условия таковы: ты собираешь вещи ровно за четыре минуты и убираешься отсюда. Если ты или Рогер вернетесь сюда или каким-то образом свяжетесь с Августом, я наврежу вам так сильно, что вы будете неспособны заниматься чем-нибудь приятным всю оставшуюся жизнь. Тем временем я подготовлю заявление в полицию о побоях, которым вы подвергали Августа — и тут у нас имеются не только рисунки, как ты знаешь. Существуют свидетельские показания психологов и специалистов. Я также предварительно свяжусь с вечерней прессой и расскажу, что обладаю материалом, который подтверждает и усугубляет представление, сложившееся о тебе в связи с избиением Ренаты Капусински. Что ты там сделал, Лассе? Кажется, ты откусил ей щеку и бил ее ногами по голове?
— Значит, ты собираешься обратиться в прессу?
— Я собираюсь обратиться в прессу. Я причиню тебе и твоему другу весь мыслимый вред. Но, возможно — я говорю, возможно, — вам удастся избежать самого страшного унижения, если вы больше никогда не появитесь поблизости от Ханны и Августа и никогда больше не причините вреда женщине. На вас мне, собственно говоря, наплевать. Я хочу только, чтобы Август и мы все больше никогда вас не видели. Поэтому ты исчезнешь, и если будешь вести себя прилежно, как робкий маленький боязливый монах, возможно, этого хватит. Я в этом сомневаюсь — частотность рецидивов избиения женщин велика, ты ведь знаешь, и по сути своей ты говнюк и подонок, — но если тебе немного повезет, то, возможно… Ты понял?
— Я понял, — ответил Лассе, ненавидя себя за свои слова.
Но он не видел иной возможности, как согласиться и подчиниться, поэтому встал, пошел в спальню и быстро упаковал немного одежды. Затем взял пальто и свой телефон и вышел в дверь, не имея представления, куда ему идти.
Лассе чувствовал себя более жалким, чем за всю прежнюю жизнь. А на улице шел отвратительный дождь со снегом, налетевший на него сбоку.
Лисбет услышала, как хлопнула входная дверь в квартиру и стих звук спускавшихся по каменной лестнице шагов. Она посмотрела на Августа. Тот стоял неподвижно, вытянув руки по швам, и пристально смотрел на нее, что ее озадачило. Если только что она держала все под контролем, то сейчас вдруг почувствовала неуверенность. Да и что, скажите на милость, происходит с Ханной Бальдер? Она, казалось, вот-вот разрыдается. А Август… он в довершение всего начал качать головой и что-то неслышно бормотать, на этот раз не натуральные числа, а что-то совершенно другое. Лисбет больше всего хотелось удалиться, но она осталась. Ее задача еще не была выполнена до конца, поэтому Саландер достала из кармана два авиабилета, ваучер на гостиницу и толстую пачку купюр, крон и евро.
— Я хочу только от всей души… — начала Ханна.
— Молчи, — прервала ее Лисбет. — Вот авиабилеты до Мюнхена. Ваш самолет улетает сегодня вечером в четверть восьмого, поэтому надо спешить. Вам предоставят транспорт прямо до «Замка Эльмау» — это шикарный отель неподалеку от Гармиш-Партенкирхена. Вы будете жить в большом номере на самом верху, под фамилией Мюллер, и для начала останетесь там на три месяца. Я связалась с профессором Чарльзом Эдельманом и объяснила ему важность полной секретности. Он будет регулярно навещать вас и следить за тем, чтобы Август получал лечение и помощь. Эдельман организует также подходящее квалифицированное школьное обучение.
— Ты шутишь?
— Я сказала, молчи. Это чрезвычайно серьезно. Конечно, у полиции есть рисунок Августа, и убийца схвачен. Но его работодатели на свободе, и невозможно предугадать, что они планируют. Вы должны немедленно покинуть квартиру. У меня есть другие дела, но я организовала вам шофера, который довезет вас до аэропорта. У него, возможно, странноватый вид, но он вполне нормальный. Вы можете называть его Чума. Поняли?
— Да, но…
— Вообще никаких «но». Лучше послушай: во время вашего пребывания там вам нельзя будет пользоваться кредитками или звонить с твоего телефона, Ханна. Я организовала тебе зашифрованный телефон «Блэкфон», на случай если вам понадобится поднять тревогу. Мой номер там уже забит. В гостинице все оплачиваю я. Вы получите сто тысяч крон на непредвиденные расходы. Вопросы есть?
— Это безумие…
— Нет.
— Но откуда у тебя такие деньги?
— У меня есть средства.
— Как же мы…
Ханна осеклась. Вид у нее был совершенно растерянный, и казалось, она не знает, что ей думать. Внезапно женщина начала плакать.
— Как же мы сможем отблагодарить? — выдавила она.
— Отблагодарить?
Лисбет повторила слово так, будто оно было ей совершенно непонятно, и когда Ханна подошла к ней с распростертыми руками, она отступила назад и, устремив взгляд в пол прихожей, сказала:
— Соберись! Ты должна взять себя в руки и завязать с той чертовней, которой ты пользуешься, с таблетками или что там у тебя. Можешь отблагодарить меня таким образом.
— Конечно, обязательно…
— И если кому-нибудь придет в голову, что Августу надо в какой-нибудь интернат или другое учреждение, ты должна отбиваться, жестко и беспощадно. Ты должна бить в их самое слабое место. Ты должна быть как воин.
— Как воин?
— Именно. Никому нельзя…
Лисбет осеклась, сообразив, что это не самые удачные прощальные слова. Потом решила, что сойдет, развернулась и направилась к входной двери. Много шагов она сделать не успела. Август снова начал бормотать, и теперь было слышно, что он говорит.
— Не уходи, не уходи… — бормотал он.
На это у Лисбет тоже не нашлось ответа. Она только коротко сказала: «Ты справишься», и затем добавила, словно разговаривая сама с собой: «Спасибо за то, что закричал утром». На мгновение воцарилась тишина, и у Лисбет мелькнула мысль, не следует ли ей сказать еще что-нибудь. Но она махнула рукой, развернулась и вышла в дверь.
— Я не могу описать, что это для меня значит! — крикнула ей вслед Ханна.
Но Лисбет не услышала ни слова. Она уже бежала вниз по лестнице, направляясь к стоявшей на Торсгатан машине. Когда Саландер выехала на мост Вестербрун, ей через приложение Redphone позвонил Микаэль Блумквист и рассказал, что АНБ вышло на ее след.
— Передай им, что я тоже вышла на их след, — буркнула в ответ Лисбет.
Затем она поехала к Рогеру Винтеру и напугала его до полусмерти. После этого отправилась домой и снова засела за свой шифрованный файл АНБ. Но опять ни на шаг не приблизилась к решению.
Нидхэм и Блумквист целый день напряженно работали в номере «Гранд-отеля». Эд предложил потрясающую историю, и Микаэль теперь мог написать эксклюзивный материал, в котором он, Эрика и «Миллениум» так нуждались. Это было замечательно. Тем не менее его не покидало неприятное ощущение, причем не только из-за того, что никто по-прежнему ничего не знал про Андрея. Эд явно что-то недоговаривал. Почему он вообще появился и почему прилагает столько энергии, чтобы помочь маленькому шведскому журналу, вдали от всех центров власти США?
Конечно, такой расклад можно было рассматривать как обмен услугами. Микаэль пообещал не раскрывать хакерского вторжения и, по крайней мере, наполовину согласился попытаться убедить Лисбет поговорить с Эдом. Но в качестве объяснения это казалось недостаточным, и поэтому Микаэль уделял столько же времени тому, чтобы слушать Эда, сколько чтению между строк.
Нидхэм вел себя так, будто основательно рисковал. Занавески были задернуты, телефоны лежали на безопасном расстоянии. В комнате присутствовало ощущение паранойи. На гостиничной кровати лежали секретные документы, которые Микаэлю позволялось читать, но не цитировать или копировать, и Эд периодически прерывал свой рассказ, чтобы обсудить технические аспекты неприкосновенности источника. Казалось, он с маниакальной тщательностью следит за тем, чтобы утечку информации нельзя было связать с ним. Иногда он нервно прислушивался к шагам в коридоре и пару раз смотрел в щель между занавесками, чтобы убедиться в том, что никто не следит за ними снаружи. Тем не менее Микаэль не мог отделаться от подозрения, что это в основном театр. Ему все больше казалось, что на самом деле Эд полностью контролирует ситуацию, точно знает, чем занимается, и даже не слишком боится прослушки. Блумквисту пришло в голову, что его действия, вероятно, санкционированы свыше, и, возможно, его самого наделили в этой игре ролью, которую он пока не понимает.
Поэтому интересным представлялось не только то, что Эд говорил, но и то, о чем он умалчивал и чего он, кажется, хочет добиться при помощи этой публикации. Совершенно очевидно здесь присутствовала определенная доля злости. «Несколько проклятых идиотов» из отдела «Надзора за стратегическими технологиями» помешали Эду прищучить вторгшегося в его систему хакера только потому, что не хотели собственного разоблачения, и это, как он сказал, его взбесило. Здесь у Микаэля не было причин ему не доверять или тем более сомневаться в том, что Эд искренне хочет уничтожить этих людей, «раздавить их сапогом, стереть в порошок».
В то же время в его рассказе, похоже, присутствовало нечто иное, дававшееся ему не столь легко. Иногда казалось, будто Эд борется с какой-то внутренней цензурой, и Микаэль периодически прерывал работу и спускался на ресепшн — для того, чтобы позвонить Эрике и Лисбет. Бергер всегда отвечала с первого гудка, и хотя они оба проявляли большой энтузиазм по поводу материала, в их разговорах ощущался тяжелый и мрачный подтекст — поскольку про Андрея никто по-прежнему ничего не знал.
Лисбет вообще не отвечала. Блумквисту удалось дозвониться до нее только в 17.20; звучала она сосредоточенно и высокомерно и сообщила, что мальчик находится в безопасности у матери.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.
— О’кей.
— Невредима?
— В целом да.
Микаэль набрал побольше воздуха.
— Лисбет, ты вторглась во внутреннюю сеть АНБ?
— Ты разговаривал с Эдом-Кастетом?
— Этого я комментировать не могу.
Он не мог давать комментариев даже Лисбет. Неприкосновенность источника была для него свята.
— Значит, Эд все же не так глуп, — сказала она так, будто он ответил нечто совершенно другое.
— Значит, ты вторглась?
— Возможно.
Микаэль почувствовал, что ему хочется выругать ее и спросить, чем она, черт возьми, занимается. Однако он проявил максимальную выдержку и сказал только:
— Они готовы оставить тебя в покое, если ты встретишься с ними и подробно расскажешь, как действовала.
— Передай им, что я тоже вышла на их след.
— Что ты имеешь в виду?
— Что у меня есть больше, чем они думают.
— О’кей, — задумчиво произнес Микаэль. — Но ты могла бы встретиться с…
— С Эдом?
«Какого черта, — подумал Микаэль. — Эд ведь сам хотел выдать себя ей».
— С Эдом, — повторил он.
— Высокомерный мерзавец.
— Довольно высокомерный. Но ты могла бы встретиться с ним, если мы обеспечим гарантии того, что тебя не схватят?
— Таких гарантий не существует.
— А ты согласишься, если я свяжусь со своей сестрой Анникой и попрошу ее быть твоим представителем?
— У меня есть другие дела, — ответила Лисбет так, будто не хотела больше об этом разговаривать.
Тогда он не удержался и сказал:
— История, которой мы занимаемся…
— Что с ней?
— Я не уверен, полностью ли я ее понимаю.
— В чем проблема? — спросила Лисбет.
— Для начала я не понимаю, почему Камилла вдруг появилась тут после стольких лет.
— Думаю, она дождалась своего часа.
— Что ты имеешь в виду?
— Что она, наверное, всегда знала, что вернется обратно, чтобы отомстить за то, что я сделала ей и Зале. Но ей хотелось дождаться, пока она станет сильной на всех уровнях. Для Камиллы нет ничего важнее, чем быть сильной, и сейчас она вдруг увидела возможность, случай убить одним ударом двух зайцев — по крайней мере, мне так кажется. Можешь спросить у нее, когда в следующий раз будешь пить с ней вино.
— Ты разговаривала с Хольгером?
— Я была занята.
— Но у нее все-таки не получилось. Ты, слава богу, уцелела, — продолжил Микаэль.
— Я уцелела.
— А тебя не беспокоит, что она в любой момент может вернуться?
— Мне это приходило в голову.
— Ладно. А тебе известно, что мы с Камиллой всего лишь немного прогулялись по Хурнсгатан?
Лисбет не ответила на вопрос.
— Я знаю тебя, Микаэль, — лишь сказала она. — А теперь ты встретился еще и с Эдом… Подозреваю, что от него мне тоже придется защищаться.
Блумквист усмехнулся про себя.
— Да, — ответил он. — Ты, пожалуй, права. Излишне полагаться на него мы не будем. Я даже боюсь оказаться для него полезным идиотом.
— Не самая подходящая для тебя роль, Микаэль.
— Да, и поэтому я бы с удовольствием узнал, что ты обнаружила во время вторжения.
— Массу раздражающего дерьма.
— Об отношениях Экервальда и «Пауков» с АНБ?
— Это и еще немного.
— И ты собиралась мне об этом рассказать?
— Если бы ты хорошо себя вел, пожалуй, — сказала Лисбет насмешливым тоном, который не мог не порадовать Микаэля.
Затем он фыркнул, поскольку в эту секунду точно понял, чем занимается Эд Нидхэм.
Он понял это настолько отчетливо, что ему было трудно не подавать виду, когда, вернувшись в гостиничный номер, он продолжал работать с американцем до десяти часов вечера.
Ничего неприятного в квартире Владимира Орлова на переулке Мортен-Тротсигс они не обнаружили. Квартира оказалась прибранной и чистой, кровать — застеленной, простыни — свежими. Корзина для белья в ванной была пуста. Тем не менее имелись признаки того, что не все было спокойно. Соседи сообщили, что утром туда приходили грузчики, а при более пристальном обследовании на полу и на стене, над короткой стороной кровати, обнаружились пятна крови. Ее сравнили со следами слюны в квартире Андрея, и оказалась, что эта кровь принадлежит молодому журналисту.
Однако задержанные — те двое, что еще могли общаться, — притворялись, будто ничего не знают о пятнах или о Зандере, поэтому Бублански со своей группой сосредоточился на добывании дополнительной информации о женщине, которую видели с Андреем. К тому времени СМИ напечатали множество столбцов не только о драме на Ингарё, но и об исчезновении Зандера. Обе вечерние газеты, а также «Свенска моргонпостен» и «Метро» опубликовали большие фотографии журналиста. Никто из репортеров еще не понимал общей картины. Но уже встречались рассуждения о том, что Андрея, возможно, убили, а такое обычно обостряет у людей память или, по крайней мере, заставляет их вспоминать то, что показалось им подозрительным. Сейчас же эффект был скорее обратным.
Расценивавшиеся как достоверные свидетельские показания были на удивление неопределенными, и все, кто высказывался — за исключением Микаэля Блумквиста и пекаря из Скансена, — считали себя обязанными подчеркнуть, что не верят в то, что женщина могла совершить преступление. У всех, сталкивавшихся с этой особой, сложилось о ней исключительно хорошее впечатление. Один бармен — пожилой мужчина по имени Сёрен Карлсен, — обслуживавший женщину и Андрея Зандера в ресторане «Папагалло» на Гётгатан, даже долго хвастался своим знанием людей и с уверенностью утверждал, что эта женщина «не способна никого обидеть».
«Она — уникальное чудо».
Если верить свидетелям, она представляла собой всевозможные разновидности чуда, и, насколько понял Бублански, составить ее фоторобот будет крайне сложно. Все видевшие эту женщину характеризовали ее по-разному, будто вместо того, чтобы описывать ее, проецировали на нее свои мечты о женщине. Это граничило с нелепостью, а фотографий с каких-нибудь камер наружного наблюдения у них пока не было. Микаэль Блумквист говорил, что женщина совершенно точно является Камиллой Саландер, сестрой-близнецом Лисбет, и оказалось, что когда-то такая личность действительно имелась. Однако ни в одном регистре уже много лет никаких ее следов не значилось, как будто она перестала существовать. Если Камилла Саландер продолжала жить, то под другим именем, и Яну Бублански это не нравилось, особенно после того, как выяснилось, что после ее отъезда из Швеции в ее приемной семье произошло два нераскрытых смертельных случая, а проводившиеся полицейские расследования оказались некачественными и полными вопросов, так и оставшихся без ответа.
Бублански прочел материалы, краснея за коллег, которые из какого-то уважения к семейной трагедии даже не разобрались до конца с той очевидной странностью, что и отец, и дочь непосредственно перед смертью первого обнулили свои банковские счета, или с тем, что отец за неделю до того, как его нашли повесившимся, начинал писать письмо, первая фраза которого звучала так:
«Камилла, почему тебе так важно разрушить мою жизнь?»
Человека, который, похоже, околдовал всех свидетелей, окружала настораживающая темнота.
Было восемь часов утра. Бублански сидел у себя в кабинете, в здании полиции, опять погрузившись в старые расследования, в надежде, что они смогут пролить свет на развитие событий. Он прекрасно понимал, что существует сотня других вещей, до которых у него еще не дошли руки, и поэтому раздраженно и с ощущением вины вздрогнул, когда узнал, что к нему пришел посетитель.
Женщина, которую уже допросила Соня Мудиг, настаивала на встрече с ним, и, услышав об этом, Ян подумал, что сейчас едва ли особенно восприимчив — возможно, потому, что не ожидает ничего иного, кроме новых проблем и осложнений. Появившаяся в дверях женщина была невысокой, но с королевской осанкой и темными пристальными глазами, смотревшими на его с некоторой грустью. Она была, вероятно, лет на десять моложе его, одета в строгое серое пальто и напоминавшее сари красное платье.
— Меня зовут Фарах Шариф, — представилась она. — Я профессор компьютерных наук и была близким другом Франса Бальдера.
— Да, конечно, — внезапно смутившись, произнес Бублански. — Садитесь, пожалуйста. Прошу прощения за беспорядок.
— Я видела гораздо худшее.
— Вот как, действительно… Вы случайно не иудейка?
Вопрос был идиотским. Фарах Шариф, естественно, не может быть иудейкой, да и какая, собственно, разница? Но у него это просто вырвалось. Страшно неловко.
— Что… нет… я иранка — и мусульманка, если меня еще можно таковой считать. Я приехала сюда в семьдесят девятом году.
— Понятно. Я говорю глупости. Чем обязан такой чести?
— Во время разговора с вашей коллегой Соней Мудиг я повела себя слишком наивно.
— Почему вы так считаете?
— Потому что сейчас я располагаю большей информацией. Я имела долгий разговор с профессором Стивеном Уорбертоном…
— Да, да. Он мне тоже звонил. Но тут такой хаос… У меня не было времени ему перезвонить.
— Стивен является профессором кибернетики в Стэнфорде и ведущим исследователем технологической сингулярности. Сейчас он работает в Институте машинного интеллекта, в институте, который трудится во имя того, чтобы искусственный интеллект помогал нам, а не напротив.
— Звучит хорошо, — отозвался Бублански, которому каждый раз, когда речь заходила об этой теме, становилось не по себе.
— Стивен живет немного в собственном мире. Он только вчера узнал о том, что произошло с Франсом, и поэтому не позвонил раньше. Но он рассказал, что разговаривал с Франсом в понедельник.
— В связи с чем?
— С его исследованиями. Знаете, с тех самых пор, как Франс уехал в США, он стал очень скрытным. Даже я, его близкий друг, ничего не знала о том, чем он занимается, хотя довольно самонадеянно полагала, что все-таки немного понимаю. Но теперь оказалось, что я ошибалась.
— В каком смысле?
— Постараюсь не вдаваться в технические подробности, но похоже, что Франс не только развил дальше свою старую AI-программу, но и нашел новые алгоритмы и новый топологический материал для квантовых компьютеров.
— Это, к сожалению, не мой технический уровень.
— Квантовые компьютеры — это компьютеры, базирующиеся на квантовой механике. Пока это еще довольно ново. «Гугл» и АНБ вложили огромные суммы в машину, которая уже в определенных областях более чем в тридцать пять тысяч раз быстрее любого обычного компьютера. «Солифон», где Франс работал, тоже разрабатывает аналогичный проект, но, по иронии судьбы — особенно если эти сведения верны, — продвинулся не так далеко.
— О’кей, — неуверенно вставил Бублански.
— Главное преимущество квантовых компьютеров заключается в том, что основополагающие единицы — квантовые биты, кубиты — являются суперпозицией базовых состояний.
— Что?
— Они могут не только принимать положения «единица» или «ноль», как традиционные компьютеры, но быть также единицей и нулем одновременно. Проблема заключается в том, что для того, чтобы такие машины прилично работали, требуются особые методы расчетов и глубокие знания физики, прежде всего того, что мы называем квантовой декогеренцией, а здесь мы пока продвинулись не особенно далеко. Квантовые компьютеры пока слишком специализированны и неповоротливы. Но Франс — как бы мне это получше объяснить? — судя по всему, нашел методы, позволяющие сделать их более умными, подвижными и самообучающимися, и здесь он явно сотрудничал с рядом экспериментаторов, то есть с людьми, которые могли тестировать и проверять его результаты. То, что он создал, было грандиозным… по крайней мере, могло быть. Тем не менее он ощущал не только гордость и, конечно, поэтому позвонил Стивену Уорбертону. У него было очень тяжело на душе.
— Почему?
— Если говорить о долгосрочной перспективе, то, думаю, потому, что он подозревал: его создание может стать опасным для мира. Но непосредственно в тот момент — потому что он знал кое-что об АНБ.
— Что именно?
— Про один уровень я не имею представления. Это касалось проникновения в самую грязную часть их промышленного шпионажа. Но про другой знаю очень хорошо. Сегодня известно, что эта организация усиленно работает над развитием именно квантовых компьютеров. Для АНБ это было бы прямо манной небесной. С помощью эффективной квантовой машины в перспективе стало бы возможным взламывать любые шифры, любые цифровые охранные системы. В такой ситуации никто не смог бы защититься от бдительного ока АНБ.
— Как отвратительно, — сказал Бублански с многозначительностью, удивившей его самого.
— Но на самом деле существует еще худший сценарий. В случае если такая вещь попадет в руки жестоких преступников, — продолжила Фарах Шариф.
— Я понимаю, куда вы клоните.
— И поэтому меня, разумеется, интересует, что вам удалось конфисковать у схваченных вами мужчин.
— Боюсь, что ничего подобного, — ответил Бублански. — Но этих парней едва ли можно назвать уникумами в умственном отношении. Сомневаюсь, чтобы они сумели справиться даже с курсами математики средней школы.
— Значит, настоящему компьютерному гению удалось скрыться?
— К сожалению, да. Он и подозреваемая женщина бесследно исчезли. Вероятно, у них есть документы на несколько имен.
— Тревожно…
Бублански кивнул и посмотрел в темные глаза Фарах, глядевшие на него умоляюще, и, возможно, именно поэтому его не охватил новый приступ отчаяния, а посетила обнадеживающая мысль.
— Я не знаю, что это означает… — начал он.
— Что?
— Наши компьютерщики исследовали компьютеры Бальдера. Это было непросто, учитывая его постоянную заботу о безопасности. Но все-таки у них получилось. Можно сказать, что нам немного повезло, и мы быстро установили, что один компьютер, судя по всему, похитили.
— Я так и предполагала, — сказала она. — Черт побери!
— Успокойтесь, успокойтесь, я еще не договорил. Мы также поняли, что несколько машин было соединено между собой и что они, в свою очередь, периодически подключались к суперкомпьютеру в Токио.
— Звучит правдоподобно.
— Именно. Поэтому мы смогли увидеть, что большой файл — или, во всяком случае, некий большой объект — был совсем недавно уничтожен. Восстановить его нам не удалось, но мы констатировали, что это имело место.
— Вы хотите сказать, что Франс уничтожил собственную научную работу?
— Я, в общем-то, не делаю никаких выводов. Но когда я услышал ваш рассказ, такая мысль пришла мне в голову.
— А файл не мог уничтожить преступник?
— Вы имеете в виду, что преступник мог сперва скопировать его, а потом стереть из компьютеров Бальдера?
— Да.
— В это мне крайне трудно поверить. Убийца забегал в дом очень ненадолго, он ни за что не успел бы провернуть такое; да ему и не хватило бы знаний.
— Ладно… это все-таки звучит обнадеживающе, — с сомнением в голосе произнесла Фарах Шариф. — Вот только…
— Да?
— Для меня это не вписывается в характер Франса. Неужели он действительно был человеком, способным уничтожить главное дело своей жизни? Это ведь все равно… я не знаю… как если бы он отрубил себе руку, или хуже того, как если бы он убил друга, уничтожил потенциальную жизнь…
— Иногда человек вынужден приносить большую жертву, — задумчиво сказал Бублански. — Уничтожать то, что любил, чем жил…
— Или же где-то существует копия.
— Или же где-то существует копия, — повторил Ян, внезапно протянув вперед руку.
Фарах Шариф явно не поняла. Она просто смотрела на руку, словно ожидая, что он ей что-то даст. Но Бублански решил не сдаваться.
— Знаете, что говорит мой раввин?
— Нет.
— Что человека отличают противоречия. Мы одновременно стремимся домой — и уехать подальше. Я не был знаком с Франсом Бальдером, и, возможно, он посчитал бы, что я просто старый дурак. Но одно я, во всяком случае, знаю: мы способны одновременно любить свою работу и бояться ее — в точности как Франс Бальдер, похоже, любил сына и бежал от него. Жить, профессор Шариф, означает не вписываться целиком и полностью в какие-то рамки, а разрываться во многие стороны. Я вот думаю: не находился ли ваш друг на какой-то переломной стадии? Может, он действительно уничтожил дело жизни. Может, он под конец проявил себя во всей своей противоречивости — и стал истинным человеком, в лучшем смысле этого слова…
— Вы так думаете?
— Я не знаю. Но ведь он изменился, не так ли? Суд постановил, что Бальдер не способен заботиться о сыне. Тем не менее он занялся именно этим, и даже добился того, что мальчик расцвел и начал рисовать.
— Вы правы, комиссар.
— Называйте меня Яном.
— О’кей.
— Знаете, народ иногда называет меня Бубла.
— Это потому, что вы так приятно бубните?
— Ха, нет, не думаю. Но одно я знаю совершенно точно.
— Что же?
— Что вы…
Дальше он не продвинулся, но этого и не требовалось. Фарах Шариф одарила его улыбкой, которая в силу своей простоты заставила Бублански снова начать верить в жизнь и в Бога.
В восемь часов утра Лисбет Саландер поднялась со своей большой кровати на Фискаргатан. Она опять не выспалась, и не только потому, что без всякого результата боролась с шифрованным файлом АНБ. Саландер еще прислушивалась к шагам на лестнице и периодически проверяла сигнализацию и камеры наблюдения на лестничной клетке. Ей так же, как всем остальным, не было известно, покинула ли сестра страну.
После позора на Ингарё нельзя было исключить того, что Камилла готовит новую атаку, еще большей силы, или же что в квартиру ворвутся люди из АНБ. В этом отношении Лисбет не питала никаких иллюзий. Но сейчас, утром, она, отбросив эти мысли, решительным шагом пошла в ванную, разделась до пояса и проверила рану.
Ей показалось, что рана выглядит лучше, хотя это, конечно, соответствовало действительности лишь отчасти. Тем не менее она в безумном порыве решила отправиться в боксерский клуб на Хурнсгатан и потренироваться.
Зло надо изгонять злом.
После тренировки Лисбет в полном изнеможении сидела в раздевалке, будучи почти не в силах думать. Зажужжал мобильный телефон, но она не обратила на него внимания. Вошла в душ и встала под струи горячей воды, и только тут мысли стали постепенно проясняться. В ее сознании опять всплыл рисунок Августа. Правда, на этот раз Саландер занимало не само изображение убийцы, а написанное в самом низу листа.
Законченную работу Лисбет видела в доме на Ингарё лишь несколько мгновений и была тогда полностью сосредоточена на отправке рисунка Бублански и Мудиг; а если бы даже и задумалась над ним, то, как и все остальные, восхитилась бы точностью изображения деталей. Но теперь, когда она с помощью своего фотографического взгляда восстанавливала рисунок в памяти, ее гораздо больше интересовало написанное под изображением уравнение. В состоянии глубокой концентрации Лисбет вышла из душа. Однако она почти не слышала собственных мыслей, поскольку около раздевалки бушевал Обинце.
— Заткнись! — крикнула она ему. — Я думаю!
Но это не особенно помогло. Тренер разошелся не на шутку, и любой другой человек, кроме Лисбет, его, вероятно, понял бы. Обинце удивило то, насколько устало и посредственно она била по мешку с песком, а вскоре, когда она начала опускать голову и кривиться от боли, он заволновался и под конец, совершив неожиданный маневр, подскочил к ней, задрал ей рукав футболки, обнаружил рану и совершенно обезумел. Судя по всему, он все еще не пришел в себя.
— Знаешь, ты идиотка! Сумасшедшая! — кричал тренер.
Лисбет была не в силах отвечать. Силы полностью оставили ее, увиденное на рисунке постепенно стиралось из мыслей, и она в полном изнеможении опустилась на скамейку в раздевалке. Рядом с ней сидела Джамиля Ачебе, крутая девушка, с которой она обычно боксировала и занималась любовью — как правило, именно в таком порядке, — поскольку, когда они бились особенно отчаянно, это часто ощущалось как некая дикая прелюдия. Несколько раз они вели себя в душе не совсем прилично. Ни одну из них правила этикета особенно не волновали.
— Вообще-то я согласна с этим крикуном. У тебя не все в порядке с головой, — сказала Джамиля.
— Возможно, — ответила Лисбет.
— Твоя рана выглядит отвратительно.
— Она заживает.
— Но тебе незачем боксировать.
— Явно.
— Пойдем ко мне домой?
Лисбет не ответила. Ее телефон снова зажужжал, она достала его из черной сумки и посмотрела, что там. Ей пришли три сообщения с тем же содержанием, с засекреченного номера. Прочитав их, она сжала кулаки и приобрела такой яростный вид, что Джамиля почувствовала, что лучше заняться любовью с Лисбет Саландер в какой-нибудь другой день.
Микаэль проснулся уже в шесть часов утра, с парочкой отличных формулировок в голове, и по пути на работу статья сама собой вырастала у него в мыслях. В редакции он работал с полной отдачей, едва замечая происходящее вокруг; правда, иногда он отключался от статьи и вспоминал об Андрее.
Хотя он по-прежнему надеялся на лучшее, но подозревал, что Андрею пришлось пожертвовать ради материала жизнью, и старался в каждом предложении воздать коллеге должное. С одной стороны, репортаж задумывался как история убийства Франса Бальдера и рассказ об Августе Бальдере — восьмилетнем мальчике-аутисте, который видел убийство отца и, невзирая на отставание в развитии, нашел способ нанести ответный удар. Но Микаэлю хотелось, чтобы на другом уровне это была поучительная история о новом мире слежки и шпионажа, где стерты границы между легальным и преступным, и писалось ему действительно легко. Часто слова просто лились сами собой. Но это не означало полное отсутствие проблем.
Благодаря давнему контакту в полиции Блумквист раздобыл материалы расследования нераскрытого убийства Кайсы Фальк из Броммы, молодой женщины, когда-то являвшейся подругой одного из главных персонажей в «Свавельшё МК». Хотя преступника не нашли и никто из допрошенных в ходе расследования особой разговорчивостью не отличался, Микаэль все же смог заключить, что мотоклуб раздирали сильнейшие разногласия и что среди членов компании распространилась какая-то новая неуверенность, подспудная боязнь, вызванная тем, что один из свидетелей назвал «Леди Зала».
Несмотря на значительные усилия, полицейские так и не сумели понять, что подразумевается под этим именем. Но у Микаэля не было никаких сомнений в том, что «Леди Зала» — это Камилла и что она стоит за целым рядом других преступлений, как в Швеции, так и за границей. Однако добыть доказательства было трудно, и это его раздражало. Пока что она фигурировала в статье под кодовым именем Танос.
Впрочем, самая большая проблема заключалась не в Камилле и даже не в ее неясных связях с русской Думой. Больше всего Микаэля волновало сознание того, что Эд Нидхэм ни за что не поехал бы в Швецию и не сдал в высшей степени секретную информацию, если б не хотел скрыть нечто более крупное. Глупостью Эд не отличался и понимал, что Микаэль тоже не дурак. Поэтому его рассказ не был приукрашен ни в одном пункте. Напротив, Эд изображал АНБ в довольно жутких красках. И тем не менее… Присмотревшись к его сведениям поближе, Микаэль увидел, что он все-таки описывал шпионскую организацию, которая хорошо функционировала и вела себя вполне достойно, если не считать гнойника из закоренелых преступников в отделе «Надзора за стратегическими технологиями» — по случайному стечению обстоятельств того самого отдела, который помешал Эду прищучить хакера.
Американец явно хотел серьезно навредить нескольким отдельным сотрудникам, но скорее не потопить всю организацию, а смягчить ей удар при уже неизбежном крахе, поэтому Микаэля не слишком удивило или даже разозлило, когда у него за спиной возникла Эрика и с озабоченным выражением лица протянула ему телеграмму Телеграфного агентства.
— Наш материал лопнул? — спросила она.
Переведенная телеграмма агентства Ассошиэйтед пресс начиналась так:
Два высоких начальника АНБ, Джоаким Баркли и Брайан Эббот, задержаны по подозрению в тяжких экономических преступлениях и незамедлительно уволены в ожидании суда.
«Для нашей организации это позорное пятно, и мы не пожалели сил, чтобы разобраться с проблемами и привлечь виновных к ответственности. Тот, кто работает для АНБ, должен обладать высокими моральными принципами, и мы обещаем во время судебного процесса проявить максимальную прозрачность, какую только позволяют интересы нашей национальной безопасности», — говорит руководитель АНБ адмирал Чарльз О’Коннор агентству Ассошиэйтед пресс.
Помимо длинной цитаты из речи адмирала О’Коннора, телеграмма была не особенно содержательной; в ней не упоминалось об убийстве Бальдера или о чем-либо, связанном с развитием событий в Стокгольме. Но Микаэль, естественно, все равно понял, что имела в виду Эрика. Теперь, когда новость вышла наружу, на эту историю набросятся «Вашингтон пост», «Нью-Йорк таймс» и вся свора крупных американских журналистов, и невозможно предсказать, что они откопают.
— Плохо дело, — сдержанно сказал Блумквист. — Но этого следовало ожидать.
— Неужели?
— Это часть той же стратегии, из-за которой они обратились ко мне. Это
— Что ты хочешь сказать?
— У них имелась причина выдать эту информацию мне. Я сразу понял, что это неспроста. Зачем Эд так настаивал на встрече со мной здесь, в Стокгольме, да еще в пять часов утра?
Эрика, как обычно, под строжайшим секретом получила информацию об источниках и сведениях Микаэля.
— Значит, ты считаешь, что его действия были санкционированы свыше?
— Я подозревал это с первой же минуты. Однако поначалу не понимал, чем он занимается. Просто чувствовал: что-то нечисто. Но потом я поговорил с Лисбет.
— И тогда ты понял?
— Я сообразил, что Эд точно знает,
— Тем не менее он рассказал тебе не самую радужную историю.
— Он понимал, что я не удовольствуюсь чем-нибудь слишком приукрашенным. Думаю, он выдал мне ровно столько, чтобы я удовлетворился, получил эксклюзивный материал и не копал дальше.
— Ну, тут он, пожалуй, промахнулся.
— Можно, по крайней мере, надеяться на это. Но я не представляю, как мне двигаться дальше. АНБ — это тайна за семью печатями.
— Даже для такой старой ищейки, как Блумквист?
— Даже для него.
В телефоне было написано: «
Сообщение явно было от Камиллы, но не содержало ничего такого, чего бы Лисбет не понимала сама. События на Ингарё только усилили и углубили их прежнюю взаимную ненависть — куда уж яснее? Значит, «следующий раз» наверняка состоится. Нет ни малейшего шанса, что Камилла отступится, раз уж ей удалось настолько приблизиться.
Поэтому сжать кулаки в боксерском клубе Лисбет заставило не содержание сообщения. Причиной были мысли, которые оно породило, и воспоминание о том, что она видела на горном склоне, когда они с Августом, под снегом, сидели на корточках на узком уступе, а по ним велся автоматный огонь. Август был без куртки и босиком и ужасно трясся, и Лисбет с каждой секундой все больше ощущала, насколько безнадежно слабая у них позиция.
При ней был ребенок и жалкий пистолет вместо настоящего оружия, а гадов наверху было несколько, и у них имелись автоматы, поэтому ей требовалось взять их внезапностью. Иначе их с Августом забьют, как ягнят. Она прислушивалась к шагам мужчин и направлению очередей, а под конец — даже к их дыханию и шуршанию одежды.
Но странное дело: увидев в конце концов шанс, Саландер все-таки засомневалась и упустила важные мгновения, пока отламывала на уступе веточку. Только после этого она быстро вскочила на ноги и внезапно оказалась прямо перед мужчинами, и тут уже колебаться было нельзя. Ей требовалось воспользоваться миллисекундой неожиданности, поэтому она сразу выстрелила — раз, два, три раза. По опыту Лисбет знала, что подобные мгновения врезаются в память с особой яркостью, как будто напрягаются не только тело и мускулы, но и наблюдательность.
Каждая деталь высветилась со странной резкостью, и Лисбет увидела перед собой все мельчайшие изменения ландшафта, словно в объективе фотоаппарата с оптическим увеличением. Она отметила изумление и испуг в глазах мужчин, мельчайшие детали их лиц и одежды и, конечно, оружие, которым они размахивали и стреляли наобум — и только что промазали.
Однако самое сильное впечатление на нее произвело не это, а силуэт чуть повыше на горе, который она уловила лишь уголком глаза. Сам по себе он никакой угрозы не представлял, но подействовал на нее сильнее, чем мужчины, которых она подстрелила. Силуэт принадлежал сестре. Хотя они не виделись много лет, Лисбет узнала бы ее хоть на расстоянии километра. Возникло ощущение, будто ее присутствие отравило сам воздух, и потом Лисбет размышляла над тем, не могла ли она застрелить и ее тоже.
Сестра стояла немного далековато. С ее стороны было, разумеется, неосторожностью выходить на склон. Но она, вероятно, не смогла устоять перед искушением посмотреть на казнь сестры, и Лисбет помнила, как ее палец ложился на спусковой крючок, а сама она чувствовала, как в груди закипает старая священная злость. Однако она помедлила полсекунды, а большего и не требовалось. Камилла бросилась за камень, а с террасы появилась худощавая фигура и начала стрелять, и тогда Лисбет спрыгнула обратно на уступ и помчалась — или чуть ли не покатилась кувырком — вместе с Августом к машине.
Теперь, когда Лисбет по пути из боксерского клуба обо всем этом вспоминала, тело у нее напряглось, словно перед новой битвой, и ей пришло в голову, что, возможно, следует не идти домой, а попросту на какое-то время покинуть страну. Однако кое-что другое тянуло ее к компьютеру и письменному столу — то, что она видела перед собой, стоя в дýше, до того, как прочла сообщение Камиллы, и что, невзирая на воспоминания об Ингарё, все больше и больше занимало ее мысли.
Это было уравнение, эллиптическая кривая, которую Август написал на том же листе, где нарисовал убийцу. Уравнение уже при первом взгляде показалось Лисбет блестящим, а теперь, когда она снова сконцентрировалась на нем, оно заставило ее ускорить шаг и более или менее забыть Камиллу. Выглядело уравнение так:
N = 3034267
E: y2 = x3 — x — 20; P = (3,2)
С математической точки зрения, ничего уникального или выдающегося в нем не было. Да это ее и не удивило. Зато ее потрясло то, что Август исходил из числа, которое она тогда на Ингарё выбрала наобум, и потом, подумав, написал эллиптическую кривую, существенно превосходившую ту, что Лисбет сама вывела на ночном столике, когда мальчик не хотел засыпать. Тогда она не добилась ответа — или хотя бы минимального отклика — и легла спать в убеждении, что Август, подобно близнецам-аутистам, о которых она читала, ничего не понимает в математических абстракциях, а скорее является своего рода счетной машиной, приспособленной для факторизации натуральных чисел.
Но, черт возьми… она ошиблась. Позднее, когда Август сидел посреди ночи и рисовал, он явно не только все понял, но и превзошел ее, улучшив ее собственную идею. Поэтому Саландер вошла в квартиру и, даже не сняв сапог и кожаной куртки, запустила в компьютере шифрованный файл АНБ и собственную программу с эллиптическими кривыми.
После этого она позвонила Ханне Бальдер.
Ханна почти не спала, поскольку прекратила принимать таблетки. Однако гостиница и окружение придавали ей бодрости. Потрясающий горный пейзаж напоминал ей о том, в какой изоляции она жила, и ей казалось, что она потихоньку начинает успокаиваться, и даже укоренившийся в ней страх чуть-чуть отпускает. С другой стороны, возможно, она просто принимала желаемое за действительное и к тому же, несомненно, испытывала растерянность от такой восхитительной обстановки.
Когда-то Ханна вплывала в такого типа залы с естественным достоинством: «Посмотрите на меня, вот она я». Теперь же она робела и трепетала, и ей с трудом удавалось заставить себя что-нибудь проглотить, хотя завтрак был роскошным. Август сидел рядом с нею, маниакально писал цепочки цифр и тоже ничего не ел — правда, по крайней мере, пил в безумных количествах свежевыжатый апельсиновый сок.
У Ханны зазвонил новый зашифрованный телефон, и сначала она испугалась. Но решила, что это, конечно, женщина, отправившая их сюда. Ни у кого другого, насколько она знала, этого номера не было, и наверняка женщина хочет только узнать, что они добрались благополучно. Поэтому Ханна начала с подробного описания, как у них все прекрасно и чудесно. Но, к ее изумлению, ее резко прервали:
— Где вы?
— Мы завтракаем.
— Вам придется закончить завтрак и подняться в номер. Нам с Августом надо поработать.
— Поработать?
— Я перешлю несколько уравнений и хочу, чтобы он на них посмотрел. Ясно?
— Я не понимаю.
— Только покажи их Августу, а потом позвони мне и расскажи, что он написал.
— О’кей, — растерянно произнесла Ханна.
Затем она, схватив два круассана и булочку с корицей, направилась вместе с Августом к лифтам.
Собственно говоря, мальчик помог Лисбет только вначале. Но этого хватило. Она отчетливее увидела собственные ошибки и смогла внести в программу новые улучшения, после чего, полностью сконцентрировавшись, работала час за часом, пока небо на улице не потемнело и снова не повалил снег. И вдруг — это было одно из тех мгновений, которые она запомнит навсегда, — с файлом перед нею произошло нечто удивительное. Он распался и изменил форму. Лисбет словно пронзило током, и она вскинула в воздух кулак.
Саландер нашла персональные ключи и расшифровала документ, и в течение нескольких минут это настолько переполняло ее, что она была не в силах читать. Затем принялась изучать содержание, с каждой секундой приходя во все большее изумление. Неужели такое возможно? Перед нею оказался материал, по своей взрывоопасности выходивший за рамки ее самых смелых представлений, и то, что его все-таки записали и запротоколировали, могло объясняться только слепой верой в алгоритм RSA. Перед ней черным по белому предстало все их грязное белье. Конечно, текст был труден для понимания и полон внутреннего жаргона, странных сокращений и таинственных отсылок. Но, будучи в теме, Лисбет все равно разбиралась в написанном.
Она успела прочесть примерно четыре пятых, когда раздался звонок в дверь. Саландер просто отмахнулась от него. Наверняка звонит почтальон, которому не удалось просунуть в щель для почты какую-нибудь книгу или какую-нибудь другую ерунду. Но тут ей опять вспомнилось сообщение Камиллы. Она проверила по компьютеру, что показывает камера на лестнице, — и оцепенела.
Там была не Камилла, а вторая угроза, о которой она, увлекшись всем остальным, почти полностью забыла. За дверью стоял Эд Чертов Кастет, умудрившийся каким-то образом ее выследить. На свои фотографии в Сети он ничуть не походил, но это был, несомненно, он, с мрачным и решительным видом. Мозг Лисбет лихорадочно заработал. Что делать? Она не придумала ничего лучше, как отправить файл АНБ Микаэлю, воспользовавшись их шифрованным каналом связи.
Затем выключила компьютер и поднялась, чтобы открыть дверь.
Что произошло с Бублански? Соня Мудиг не понимала. Мученическое выражение лица, которое она наблюдала в последние недели, словно ветром сдуло. Он улыбался и что-то напевал про себя. Конечно, поводы для радости имелись. Убийца пойман. Август Бальдер выжил, несмотря на два покушения, а сами они разобрались в целом ряде мотивов и хитросплетений научно-исследовательской компании «Солифон».
Но вместе с тем оставалось еще много вопросов, а тот Бублански, какого она знала, понапрасну не ликовал. Обычно он даже в минуты триумфа скорее был склонен предаваться сомнениям, поэтому Мудиг не понимала, что на него нашло. Бублански разгуливал по коридорам с сияющим видом. Даже сейчас, когда он сидел у себя в кабинете и изучал проведенный полицией Сан-Франциско ничего не говорящий допрос Зигмунда Экервальда, у него на губах играла улыбка.
— Соня, дорогая коллега, это ты!
Она решила оставить преувеличенный энтузиазм приветствия без комментариев и сразу перешла к делу.
— Ян Хольцер умер.
— Надо же…
— Тем самым у нас исчезла последняя надежда что-нибудь узнать о «Пауках», — продолжила Соня.
— А ты думала, что он собирался открыться?
— Во всяком случае, это было не исключено.
— Почему ты так говоришь?
— Он совершенно сломался, когда появилась его дочь.
— Я не знал… Что произошло?
— Дочь зовут Ольга, — пояснила Соня. — Узнав, что отец ранен, она сразу приехала из Хельсинки. Но когда я ее допросила и она поняла, что Хольцер пытался убить ребенка, то совершенно обезумела.
— В каком смысле?
— Она побежала к нему и что-то ужасно агрессивно прокричала по-русски.
— Ты поняла, о чем шла речь?
— Похоже, о том, что ему придется умирать одному и что она его ненавидит.
— Серьезно…
— Да, и потом она заявила, что сделает все, что в ее силах, чтобы помочь нам с расследованием.
— А Хольцер, как он отреагировал?
— Вот это я и имела в виду. В какой-то момент я думала, что он расколется. Он был совершенно уничтожен, в глазах его стояли слезы. Возможно, я не слишком верю в католическую идею о том, что в преддверии смерти определяется наша моральная ценность. Но это выглядело почти трогательным. Человек, совершивший столько зла, был полностью убит.
— Мой раввин… — начал Бублански.
— Нет, Ян, не заводись сейчас со своим раввином. Дай мне продолжить. Хольцер начал говорить о том, каким ужасным человеком он был, и тогда я сказала, что ему, как христианину, следовало бы исповедаться, рассказать, на кого он работал. И в эту секунду, клянусь, он был близок к этому. Он засомневался, стал водить взглядом из стороны в сторону. Но вместо того, чтобы сознаться, заговорил о Сталине.
— О Сталине?
— О том, что Сталин не довольствовался виновными, а принимался еще и за детей, внуков и за весь род. Думаю, Хольцер хотел сказать, что его руководитель тоже таков.
— Значит, он беспокоился за дочь?
— Явно, сколь бы сильно она его ни ненавидела. Тогда я попыталась объяснить, что мы можем организовать девушке защиту, как свидетелю. Но тут Хольцер начал становиться все менее контактным. Он впал в бессознательное состояние и апатию. А через час с лишним умер.
— Что-нибудь еще?
— Только что у нас пропал суперсмышленый подозреваемый и по-прежнему нет никаких следов Андрея Зандера.
— Знаю, знаю.
— И что все, обладающие возможностями молчать, молчат, как камни.
— Я это замечаю. Даром нам ничего не дается.
— Одну вещь мы, во всяком случае, получили, — продолжила Соня. — Помнишь мужчину, которого Аманда Флуд опознала на рисунке Августа Бальдера со светофором?
— Бывшего артиста?
— Именно, его зовут Рогер Винтер. Аманда допрашивала его, только чтобы узнать, имеет ли он какое-то отношение к мальчику или Бальдеру, и думаю, ничего особенного она услышать не ожидала. Но Рогер Винтер, похоже, пребывал в совершенно растрепанных чувствах и еще прежде, чем Аманда начала его прижимать, выложил весь набор своих грехов.
— Неужели?
— Да, и истории эти оказались отнюдь не безобидными. Знаешь, Лассе Вестман и Рогер старые друзья, еще с молодых лет в Театре революции. Обычно они встречались по вечерам дома на Торсгатан, когда Ханны не было дома, трепались и пили. Август часто сидел в соседней комнате, занимаясь пазлами, и никого из мужчин особенно не волновал. Но в один из таких дней мама подарила мальчику толстый учебник математики, явно значительно превосходивший его уровень. Тем не менее Август с маниакальной настойчивостью перелистывал его, издавая разные звуки, словно от возбуждения. Лассе рассердился, вырвал у мальчика книгу и швырнул ее в мешок с мусором. Мальчик явно совершенно обезумел. С ним случился какой-то припадок, и тогда Лассе раза три или четыре ударил его ногой.
— Плохо.
— Однако это было только начало. После этого, по словам Рогера, Август стал вести себя очень подозрительно. Он начал таращиться на них жутким взглядом, и в один из дней Рогер обнаружил, что его джинсовая куртка разрезана на мелкие кусочки, а в другой день кто-то вылил все имевшееся в холодильнике пиво и разбил бутылки с водкой…
Соня остановилась.
— Что?
— Наступило что-то вроде позиционной войны, и я подозреваю, что Рогер с Лассе по пьянке начали приписывать мальчику все возможные странности и даже бояться его. Психологически их трудно понять. Возможно, они стали всерьез ненавидеть Августа и иногда вместе избивали его. Рогер сказал, что чувствовал себя от этого отвратительно и никогда потом не обсуждал это с Лассе. Ему не хотелось бить, но он не мог удержаться. По его словам, он будто бы вернулся в детство.
— И что он этим хотел сказать?
— Разобраться в этом непросто. Но, очевидно, у Рогера Винтера имелся младший брат-инвалид, который на протяжении всего его детства считался умным и талантливым. В то время как Рогер постоянно всех разочаровывал, брата хвалили, выделяли и всячески ценили, и я подозреваю, что это породило определенную озлобленность. Возможно, Рогер подсознательно мстил заодно и брату. Не знаю, или…
— Да?
— Он выдал очень странную формулировку. Сказал, что ему казалось, будто он пытался отбиться от позора.
— Псих!
— Да, но все равно самое странное то, что он вдруг во всем сознался. Аманда сказала, что Рогер казался безумно напуганным. Он хромал при ходьбе, и у него было два синяка. Создавалось впечатление, что он чуть ли не хочет, чтобы его посадили.
— Странно…
— Да уж. Но меня еще больше удивляет другое обстоятельство, — продолжила Соня Мудиг.
— Какое?
— То, что мой шеф, задумчивый зануда, вдруг сияет, как солнце.
У Бублански сделался смущенный вид.
— Значит, заметно?
— Заметно.
— Ну… дело просто в том, что одна женщина согласилась со мной поужинать, — пробормотал комиссар.
— Неужели ты влюбился?
— Я же сказал, только поужинать, — покраснев, объяснил Бублански.
Эду это не нравилось. Но он знал правила игры. Это немного напоминало возвращение обратно в Дорчестер. Что угодно, только не сгибаться. Можно наносить сильные удары или психологически подавлять противника, молча и жестко борясь за власть, — и ему подумалось, почему бы и нет?
Если Лисбет Саландер хочет изображать крутую, он будет отвечать тем же, поэтому он уставился на нее, как боксер-тяжеловес на ринге. Однако это ему мало что дало.
Она уставилась в ответ стальным холодным взглядом, не произнося ни слова. Это напоминало дуэль, молчаливую, неподвижную дуэль, и Эду в конце концов она надоела. Все это казалось ему нелепым. Девица ведь разоблачена и уничтожена. Он раскрыл ее тайное имя и выследил ее, и ей надо радоваться тому, что он не заявился с тридцатью морскими пехотинцами и не схватил ее.
— Думаешь, что ты крутая, да? — сказал он.
— Я не люблю незваных гостей.
— А я не люблю людей, которые вторгаются в мою систему, так что мы квиты. Может, ты хочешь узнать, как я тебя нашел?
— Меня это не волнует.
— Я нашел тебя через твою компанию в Гибралтаре. Неужели так умно было называть ее «Уосп Энтерпрайзис»?
— Очевидно, нет.
— Для умной девчонки ты совершила необычайно много ошибок.
— Для умного мальчишки ты устроился работать в довольно гнилое место.
— Возможно, в довольно гнилое. Но мы необходимы. Нас окружает отвратительный мир.
— Особенно с такими парнями, как Джонни Ингрэм.
Этого Эд не ожидал. Действительно не ожидал. Однако не подал виду — это он тоже хорошо умел.
— Ты забавная, — сказал Эд.
— Забавнее некуда. Заказывать убийства и сотрудничать с негодяями из русской Думы, чтобы загребать огромные деньги и спасать собственную шкуру, — это действительно комично, правда? — проговорила Саландер.
Тут Нидхэм не смог сохранять далее непроницаемый вид даже в малейшей степени и на мгновение оказался почти не в силах думать. Откуда, черт возьми, она это взяла? У него потемнело в глазах. Но потом он сообразил — и пульс сразу немного замедлился, — что девчонка наверняка блефует, и если он хоть на секунду поверил ей, то лишь потому, что сам в худшие моменты представлял себе, будто Джонни Ингрэм виновен в чем-то подобном. Однако, навкалывавшись до потери сознания, Эд лучше всех знал, что никаких доказательств в этом направлении не существует.
— Не пытайся впаривать мне глупости, — сказал он. — Я владею тем же материалом, что ты, плюс еще кое-каким.
— Я в этом не так уверена, Эд, если только ты тоже не заполучил персональные ключи к RSA-алгоритму Ингрэма.
Эд Нидхэм посмотрел на нее, и его охватило ощущение нереальности. Ведь не могла же она разгадать шифр? Это невозможно. Даже он, со всеми имевшимися в его распоряжении ресурсами и экспертами, понял, что не стоит даже пытаться.
Но она утверждает… он отказывался верить. Наверное, это произошло каким-то иным путем. Может, у нее на самом деле имеется источник в ближайшем окружении Ингрэма? Нет, это столь же невероятно. Подумать дальше он не успел.
— Ситуация такова, Эд, — заговорила Оса новым, авторитарным тоном. — Ты сказал Микаэлю Блумквисту, что собираешься оставить меня в покое, если я расскажу, каким образом провела вторжение. Вполне возможно, что ты говоришь правду. Также возможно, что ты блефуешь или что тебя вообще не спросят, если ситуация изменится. Тебя могут выгнать с работы. Я не вижу никаких оснований доверять тебе или тем, на кого ты работаешь.
Эд набрал побольше воздуха и попытался нанести ответный удар.
— Я уважаю твою позицию, — ответил он. — Но, как это ни покажется тебе странным, я всегда держу слово. Не потому, что я особо приличный человек — напротив, я мстительный псих, в точности как ты, детка. Но я бы не выжил, если б в серьезных ситуациях предавал людей — хочешь верь, хочешь нет. Однако в чем тебе не следует сомневаться, так это в том, что я превращу твою жизнь в ад, если ты не расколешься. При такой ситуации ты пожалеешь о том, что вообще родилась, можешь мне поверить.
— Хорошо, — сказала она. — Ты крутой парень. Но ты еще и гордый тип, согласен? Тебе хочется любой ценой добиться того, чтобы моя хакерская работа не вышла наружу. Но по этому поводу должна тебе, к сожалению, сообщить, что я довольно-таки подготовилась. Каждое слово об этом будет опубликовано еще до того, как ты просто успеешь схватить меня за руку, и хотя мне это на самом деле претит, я тебя унижу. Попробуй представить себе злорадство в Сети.
— Ты несешь ерунду!
— Я бы не выжила, если б несла ерунду, — продолжала она. — Я ненавижу общество наблюдения за всеми. С меня уже хватит Старшего Брата и его властей. Но я все-таки готова сделать для тебя одну вещь, Эд. Если ты будешь держать язык за зубами, я намерена снабдить тебя информацией, которая усилит твою позицию и поможет тебе очистить Форт-Мид от негодяев. О своей хакерской атаке я тебе ни черта не скажу — для меня это вопрос принципа. Но я могу дать тебе шанс отомстить тому паразиту, который помешал тебе меня схватить.
Эд просто неотрывно смотрел на стоящую перед ним странную женщину. А потом сделал то, что еще долго будет его удивлять.
Он захохотал.
Уве Левин проснулся в хорошем настроении в отеле «Замок Хэринге» после долгой конференции, посвященной оцифровыванию СМИ и завершившейся грандиозным банкетом, где шампанское и другие алкогольные напитки лились рекой. Правда, один мрачный неудачник, представитель профсоюза из норвежской газеты «Квельсбладет», выпалил, что банкеты «Сернер» «становятся дороже и шикарнее по мере того, как вы выгоняете все больше народа», и устроил маленькую сцену, приведшую к тому, что на шитый на заказ пиджак Уве попало красное вино.
Впрочем, Левин готов был с этим смириться, особенно потому, что сразу после полуночи увлек к себе в номер Натали Фосс. Натали была ревизором двадцати семи лет и чертовски сексуальной особой, и, невзирая на опьянение, Уве сумел овладеть ею как ночью, так и утром. Сейчас было уже девять часов, и мобильный телефон звякал и шумел, а Уве ощущал похмелье — свыше допустимого, учитывая все то, что ему предстояло сделать. С другой стороны, в этой дисциплине он боец. Его поговоркой было: «
С ощущением головокружения и дурноты он, пошатываясь, пошел в туалет. После этого Уве занялся проверкой своего портфеля акций. По утрам, при похмелье, это обычно помогало ему начать день, поэтому он взял мобильный телефон, с помощью своего индивидуального идентификационного номера зашел в интернет-банк — и сначала ничего не понял. Наверное, произошла какая-то ошибка, техническая неполадка…
Его портфель обвалился, и, с дрожью просмотрев свои активы, Уве увидел нечто крайне странное. Его солидная доля в «Солифоне» словно бы улетучилась. Ничего не понимая, он в полной растерянности стал заходить на биржевые сайты и всюду обнаружил один и тот же текст:
АНБ и «Солифон» заказали убийство профессора Франса Бальдера
Разоблачение журнала «Миллениум» потрясло мир
Что именно он делал дальше, в его памяти не сохранилось. Вероятно, кричал, ругался и колотил кулаками по столу. Ему смутно помнилось, что Натали проснулась и поинтересовалась, что происходит. Совершенно точно Уве знал лишь, что долго стоял, согнувшись, над унитазом, и его рвало так, будто он был бездонным.
Письменный стол Габриэллы Гране в СЭПО был тщательно вычищен. Возвращаться сюда она больше не собиралась. Но сейчас все-таки ненадолго задержалась и, откинувшись на спинку стула, принялась читать «Миллениум». Первая страница выглядела не так, как она ожидала от журнала, представлявшего сенсацию столетия. Страница, в принципе, была красивой, черной и волнующей. Но фотографии на ней отсутствовали, а в самом верху было написано:
Памяти Андрея Зандера
А пониже:
Убийство Франса Бальдера и рассказ о том, как русская мафия объединилась с АНБ и крупной американской компьютерной компанией
Вторая страница состояла из крупной фотографии Андрея, и хотя Габриэлла с ним никогда не встречалась, фотография ее глубоко тронула. Андрей выглядел красивым и немного хрупким. Улыбка казалась растерянной, нерешительной. В его облике целеустремленность сочеталась с неуверенностью. В тексте рядом, подписанном Эрикой Бергер, говорилось, что родителей Андрея убило бомбой в Сараево. Говорилось, что он очень любил журнал «Миллениум», барда Леонарда Коэна и роман Антонио Табукки «Утверждает Перейра». Он мечтал о большой любви и большой сенсации. Его любимыми фильмами были «Очи черные» Никиты Михалкова и «Реальная любовь» Ричарда Кёртиса. И хотя Андрей ненавидел людей, обижающих других, ему было трудно говорить о ком-нибудь плохо. Его репортаж о бездомных в Стокгольме Эрика считала классикой журналистики. Ее строки гласили:
Когда я пишу это, у меня дрожат руки. Вчера нашего друга и коллегу Андрея Зандера нашли мертвым на грузовом судне в гавани Хаммарбю. Его пытали. Он очень сильно страдал. Эта боль останется в моем сердце на всю жизнь. Но я испытываю также и гордость.
Я горжусь тем, что мне повезло работать с ним. Я никогда не встречала такого преданного своему делу журналиста и такого истинно доброго человека. Андрей прожил двадцать шесть лет. Он очень любил жизнь и журналистику. Он хотел разоблачать несправедливость и помогать обездоленным и отвергнутым. Его убили потому, что он хотел защитить маленького мальчика по имени Август Бальдер, и когда мы в этом номере разоблачаем один из крупнейших скандалов современности, мы каждым предложением чтим память Андрея. Микаэль Блумквист пишет в своем длинном репортаже: «Андрей верил в любовь. Он верил в лучший мир и в более справедливое общество. Он был лучшим из нас!»
Репортаж, растянувшийся в журнале более чем на тридцать страниц, представлялся Габриэлле Гране лучшим образцом публицистики из всего, что ей доводилось читать. И хотя она забыла о времени и пространстве и периодически у нее на глаза наворачивались слезы, она все-таки улыбнулась, дойдя до слов:
Блистательный аналитик СЭПО Габриэлла Гране продемонстрировала исключительное гражданское мужество
Первоначальная история была достаточно проста. Группа, руководимая коммандером Джонни Ингрэмом — занимавшим следующую должность после начальника АНБ Чарльза О’Коннора и имевшим тесные контакты с Белым домом и Конгрессом, — начала использовать в собственных интересах известные АНБ секреты предприятий, и помогала ей в этом компания внешних аналитиков из научного отдела Y концерна «Солифон». Если бы история на этом заканчивалась, то это был бы скандал, который в каком-то смысле можно понять. Но когда в драму вступила криминальная группировка «Пауков», развитие событий приобрело зловещий характер. Микаэль Блумквист сумел доказательно изложить, каким образом Джонни Ингрэм начал сотрудничество с печально известным депутатом русской Думы Иваном Грибановым и таинственным руководителем «Пауков» Таносом и как они вместе воровали у высокотехнологичных предприятий идеи и новые технологии на астрономические суммы и продавали их дальше. Тем не менее всерьез партнеры рухнули в моральную пропасть, когда на их след вышел профессор Франс Бальдер, и было решено, что его необходимо убрать с дороги, — и это, разумеется, самое непостижимое во всей истории. Один из самых высоких начальников АНБ знал о том, что выдающегося шведского ученого собираются убить, — и не пошевелил пальцем для того, чтобы этому воспрепятствовать.
Вместе с тем больше всего — и здесь Микаэль Блумквист проявил свое величие — Габриэллу захватило описание не политического грязного белья, а человеческой драмы и досадного понимания того, что мы живем в новом, безумном мире, где следят за всем, за большим и малым, и где то, что может принести доход, постоянно используется.
Закончив чтение, Габриэлла заметила, что кто-то стоит в дверях. Это была Хелена Крафт, одетая столь же эффектно, как и всегда.
— Здравствуй, — сказала она.
Габриэлла не могла не вспомнить о том, как подозревала Хелену в выдаче информации о расследовании. Но это были лишь надуманные страхи. То, что она ошибочно приняла за стыд виновного, оказалось проявлением чувства вины за то, что расследование велось непрофессионально — во всяком случае, так сказала Хелена во время их долгого разговора после того, как Мортен Нильсен во всем сознался и был арестован.
— Здравствуйте, — ответила Габриэлла.
— Не могу выразить, как я огорчена, что ты уходишь, — продолжила Хелена.
— Всему свое время.
— Ты уже имеешь представление, что будешь делать?
— Я переезжаю в Нью-Йорк. Хочу заняться правами человека — а меня, как вы знаете, уже давно приглашали в ООН.
— Для нас это очень грустно, Габриэлла. Но ты этого достойна.
— Значит, мое предательство забыто?
— Не всеми, можешь быть уверена. Но я рассматриваю это только как признак твоей хорошей натуры.
— Спасибо, Хелена.
— Ты собираешься перед уходом сделать у нас еще что-нибудь толковое?
— Не сегодня. Я пойду в пресс-клуб на встречу, посвященную памяти Андрея Зандера.
— Замечательно. Я должна доложить правительству обо всей этой неразберихе. Но вечером обязательно выпью бокал за юного Зандера, а также за тебя, Габриэлла.
Алона Касалес сидела на расстоянии и наблюдала панику с тайной усмешкой. Прежде всего она рассматривала адмирала Чарльза О’Коннора, ступавшего по полу так, будто он вовсе не руководитель самой могущественной разведывательной организации мира, а пристыженный школьник. С другой стороны, сегодня все начальники АНБ выглядели пристыженными и жалкими — все, кроме, разумеется, Эда.
Вообще-то, Эд тоже не казался радостным. Он размахивал руками, потный и желчный. Однако он вовсю козырял своим обычным авторитетом, и было заметно, что его побаивается даже О’Коннор. Собственно говоря, неудивительно. Эд вернулся из Стокгольма с поистине взрывным материалом, устроил страшный разнос и потребовал разборок и улучшений на всех уровнях, и руководитель АНБ, естественно, не был ему слишком благодарен. Вероятно, ему больше всего хотелось сразу отправить Эда в Сибирь.
Тем не менее О’Коннор ничего не мог поделать. Приблизившись к Эду, он весь съежился, а тот — довольно типично — даже не удосуживался поднять глаз. Нидхэм игнорировал руководителя АНБ так же, как обычно игнорировал всех бедолаг, на которых у него не было времени, и никто бы не взялся утверждать, что для О’Коннора ситуация улучшилась, когда разговор все-таки начался.
Эд, похоже, в основном фыркал, и хотя Алона не слышала ни слова, она довольно хорошо понимала, что говорилось, или, вернее, что не говорилось. У них с Эдом состоялось несколько долгих бесед, и она знала, что он категорически отказывается сообщать, откуда взял информацию, и вообще не намерен отступаться ни по одному пункту, — и она чувствовала, что ей это нравится.
Эд продолжал играть по-крупному, и Алона торжественно поклялась сражаться за добропорядочность в агентстве и оказывать Нидхэму любую доступную ей поддержку, если у него возникнут проблемы. Она также поклялась позвонить Габриэлле Гране и предпринять последнюю попытку пригласить ее в ресторан, если Габриэлла действительно едет сюда.
На самом деле Эд игнорировал руководителя АНБ не сознательно. Но он не прервал того, чем занимался, — не перестал поносить двух своих подручных, — только потому, что перед ним стоит адмирал, и только минуту спустя обернулся и произнес нечто довольно любезное — не из-за того, что хотел загладить или компенсировать пренебрежение, а поскольку действительно так считал.
— Ты хорошо справился с пресс-конференцией.
— Неужели? — ответил адмирал. — Но это был кошмар.
— Тогда радуйся тому, что я дал тебе время подготовиться.
— Радоваться! Ты в своем уме? Ты видел в Интернете газеты? Там опубликованы все существующие фотографии, где я снят вместе с Ингрэмом. Я чувствую себя по уши в грязи.
— Тогда в дальнейшем, черт подери, лучше следи за своими приближенными.
— Как ты смеешь со мной так разговаривать?
— Я буду разговаривать, как мне вздумается. В нашей фирме кризис, а я отвечаю за безопасность, и у меня нет времени, чтобы рассыпаться в любезностях, да мне за это и не платят.
— Попридержи язык… — начал руководитель АНБ.
Однако он осекся, когда медведеподобная фигура внезапно поднялась — то ли Эд хотел размять спину, то ли продемонстрировать свою значимость.
— Я посылал тебя в Стокгольм, чтобы ты в этом разобрался, — продолжил адмирал. — Но когда ты вернулся, все превратилось в сущий ад. В полную катастрофу.
— Катастрофа произошла раньше, — прошипел Эд. — Ты знаешь это не хуже меня. И если бы я не поехал в Стокгольм и не вкалывал там до потери сознания, у нас не было бы времени выстроить разумную стратегию, — и, честно говоря, возможно, именно поэтому тебе все-таки удалось сохранить должность.
— Ты хочешь сказать, что я еще должен быть тебе благодарен?
— Конечно! Ты успел выгнать своих говнюков до публикации.
— Но как это дерьмо попало в шведский журнал?
— Я уже тысячу раз объяснял.
— Ты говорил о своем хакере. Но я слышал только догадки и разную болтовню.
Эд пообещал Осе не впутывать ее в этот цирк — и собирался сдержать обещание.
— В таком случае болтовню чертовски квалифицированную, — ответил он. — Хакер, кто бы он там, черт возьми, ни был, вероятно, взломал файлы Ингрэма и сдал их «Миллениуму». Я согласен, что это плохо; но знаешь, что самое ужасное?
— Нет.
— Самое ужасное, что у нас был шанс схватить хакера, отрезать ему яйца и пресечь утечку информации. Но потом нам приказали прекратить исследование, и никто не может сказать, что ты меня особенно поддержал.
— Я послал тебя в Стокгольм.
— Но моих парней ты отправил отдыхать, и вся наша охота резко оборвалась. А теперь следы заметены. Конечно, мы можем снова начать поиски. Но будет ли нам в данной ситуации польза, если станет ясно, что какой-то маленький сраный хакер обставил нас по всем статьям?
— Пожалуй, нет… Но я намерен крепко ударить по «Миллениуму» и этому репортеру Блумстрёму, можешь не сомневаться.
— Он вообще-то Блумквист, Микаэль Блумквист, — и, конечно, давай. Я лишь пожелаю тебе удачи. Уровень твоей популярность наверняка взлетит, если ты сейчас вторгнешься на шведскую почву и схватишь главного героя журналистского корпуса, — сказал Эд.
Руководитель АНБ, пробормотав нечто неразборчивое, удалился прочь.
Нидхэм так же хорошо, как любой другой, знал, что адмирал не схватит никакого шведского журналиста. Чарльз О’Коннор боролся за собственное политическое выживание и не мог позволить себе никаких рискованных выпадов. Эд решил лучше пойти и поболтать с Алоной. Он устал надрываться. Ему требовалось сделать что-нибудь безответственное, и он решил предложить ей пройтись по кабакам.
— Давай пойдем и выпьем за все это дерьмо, — предложил он с улыбкой.
Ханна Бальдер стояла на пригорке неподалеку от отеля «Замок Эльмау». Слегка подтолкнув Августа в спину, она смотрела, как он мчится вниз по склону на старомодных деревянных саночках, которые ей одолжили в гостинице. Когда сын остановился внизу, возле коричневого сарая, она стала спускаться к нему, в ботинках со шнуровкой. Хотя выглядывало солнце, шел небольшой снег. Было почти безветренно. Вдали устремлялись в небо вершины Альп, а перед нею открывались необъятные просторы.
Никогда в жизни Ханна не жила так роскошно, да и Август успешно восстанавливался — не в последнюю очередь благодаря усилиям Чарльза Эдельмана. Однако это не облегчало ее ситуацию. Чувствовала она себя отвратительно. Даже сейчас, на пригорке, женщина дважды останавливалась и хваталась за грудь. Отвыкание от таблеток — а все они принадлежали к классу бензодиазепинов — проходило тяжелее, чем она могла себе представить, и по ночам Ханна лежала, свернувшись точно креветка, и видела свою жизнь в самом беспощадном свете. Иногда она вставала, колотила кулаком по стене и плакала, тысячу и один раз проклиная Лассе Вестмана и саму себя.
Но тем не менее бывали моменты, когда она чувствовала себя на удивление очищенной и ощущала короткие приступы чего-то, в какой-то мере напоминавшего счастье. Случались мгновения, когда Август, сидя за своими уравнениями и сериями цифр, иногда отвечал на ее вопросы, правда, односложно и странно, — и ей казалось, что что-то действительно начинает меняться.
До конца она сына, конечно, не понимала. Он по-прежнему представлял для нее загадку. Иногда говорил цифрами, большими числами, возведенными в такую же большую степень, и, похоже, предполагал, что она его поймет. Впрочем, что-то, несомненно, произошло… Ей никогда не забыть, как Август в первый день сидел за письменным столом у них в номере и с легкостью писал длинные витиеватые уравнения, которые она фотографировала и отсылала женщине в Стокгольм. Поздно вечером в тот день на телефон Ханны пришло сообщение:
Передай Августу, что мы разгадали код!
Ханна никогда не видела сына таким счастливым и гордым, как тогда, и хотя она так и не поняла, о чем шла речь, и не сказала об этом происшествии ни слова даже Чарльзу Эдельману, для нее оно имело большое значение. Она тоже начала испытывать гордость, безмерную гордость.
Ханна также прониклась глубоким интересом к синдрому саванта, и, пока Эдельман находился в гостинице, они, когда Август засыпал, часто сидели до поздней ночи, разговаривая о способностях сына и обо всем прочем.
Правда, мысль о том, чтобы улечься с Чарльзом в постель, представлялась ей не слишком удачной. С другой стороны, особенно плохой она Ханне тоже не представлялась. Эдельман напоминал ей Франса, и она думала, что они все вместе начинают воспринимать себя маленькой семьей; она, Чарльз, Август, чуть строгая, но все равно милая учительница Шарлот Гребер и датский математик Йенс Нюруп, который, посетив их, констатировал, что мальчик почему-то зациклен на эллиптических кривых и факторизации натуральных чисел.
Пребывание здесь в каком-то смысле становилось для нее познавательным путешествием в странный мир сына, и когда Ханна под легким снегопадом спустилась с пригорка, а Август встал с саночек, женщина впервые за целую вечность почувствовала: она станет хорошей матерью и наведет порядок в своей жизни.
Микаэль не понимал, почему ощущает в теле такую тяжесть. Казалось, будто он передвигается в толще воде. При этом вокруг бушевало дикое волнение, в каком-то смысле головокружение от победы. Почти каждая газета и радиостанция, каждый сайт и телевизионный канал рвались взять у него интервью. Он ни на что не соглашался, да этого и не требовалось. Когда раньше «Миллениум» публиковал сенсационную новость, случалось, что они с Эрикой бывали не уверены, подхватят ли эту новость другие медийные компании, и им приходилось мыслить стратегически — выступать на нужных форумах и иногда немного делиться своим материалом. Сейчас ни в чем подобном нужды не было. Новость пробивала себе дорогу сама, а когда руководитель АНБ Чарльз О’Коннор и министр торговли США Стелла Паркер на совместной пресс-конференции долго просили прощения за все происшедшее, исчезли последние сомнения в том, что история эта преувеличена или выдумана, и в настоящий момент в передовицах всего мира горячо обсуждались последствия разоблачения.
Но, несмотря на бум и неумолкающие телефоны, Эрика решила наскоро устроить в редакции праздник — этакий прием. Она считала, что они все заслужили того, чтобы ненадолго сбежать от всей этой шумихи и выпить по бокалу-другому. Первый тираж в пятьдесят тысяч экземпляров был распродан еще накануне, а число посетителей домашней страницы, имевшей также английскую версию, уже достигло нескольких миллионов. Непрерывно поступали предложения заключить договор на книгу, количество подписчиков росло с каждой минутой, а рекламодатели стояли в очереди.
Кроме того, доля холдинга «Сернер Медиа» была выкуплена. Невзирая на невероятную загруженность работой, Эрика сумела несколькими днями раньше завершить сделку. Далось это, однако, нелегко. Представители «Сернер» чувствовали ее отчаяние и максимально использовали его, и какое-то время они с Микаэлем думали, что ничего не выйдет. Только в последний момент, когда поступила солидная сумма от таинственной компании из Гибралтара, вызвавшая у Блумквиста улыбку, им все-таки удалось выкупить долю норвежцев. Принимая во внимание тогдашнюю ситуацию, цена была, конечно, неприлично высокой. Но сутками позже — когда журнал опубликовал эксклюзивную информацию и торговая марка «Миллениума» взлетела — ее можно было рассматривать как мелкие расходы. Поэтому теперь они снова оказались свободны и независимы, хотя едва ли еще успели это прочувствовать.
Даже на вечере памяти Андрея в Пресс-клубе от них не отставали журналисты и фотографы, и хотя все они, без исключения, стремились поздравить «миллениумцев», Микаэль чувствовал себя подавленным и загнанным в угол и поэтому отвечал вовсе не столь приветливо, как ему хотелось бы; он продолжал плохо спать и страдать от головных болей.
На следующий день вечером мебель в редакции переставили. На сдвинутых письменных столах появилось шампанское, вино, пиво и еда из японского ресторана. Начал собираться народ: прежде всего, конечно, постоянные и временные сотрудники, а также друзья журнала, и среди них Хольгер Пальмгрен, которого Микаэль встретил прямо внизу, чтобы помочь ему зайти в лифт, а потом выйти. Блумквист несколько раз крепко обнял старика.
— Наша девочка справилась, — сказал Хольгер со слезами на глазах.
— Ей это свойственно, — с улыбкой ответил Микаэль.
Он усадил Пальмгрена на почетное место — на редакционном диване, и распорядился, чтобы ему доливали в бокал, как только тот чуть-чуть опустеет.
Приятно было видеть его здесь. Приятно было видеть всех старых и новых друзей — например, Габриэллу Гране и комиссара Бублански. Последнего, возможно, и не следовало приглашать, принимая во внимание их профессиональные отношения и положение «Миллениума» как независимого наблюдателя за действиями полиции. Но Микаэль настоял на том, чтобы его позвали, и Бублански, к всеобщему удивлению, весь праздник простоял, разговаривая с профессором Фарах Шариф.
Блумквист чокнулся с ними и со всеми остальными. Он был одет в джинсы и свой лучший пиджак и, против обыкновения, довольно много пил. Правда, это не особенно помогало. Микаэль не мог отделаться от ощущения пустоты и тяжести, что, естественно, было связано с Зандером. Андрей присутствовал в его мыслях каждую секунду. Сцена, когда тот сидел в редакции и чуть было не согласился пойти выпить с ним пива, врезалась в его сознание как будничное и в то же время решающее мгновение жизни. Воспоминания об Андрее всплывали непрерывно, и Микаэль с трудом концентрировался на разговорах.
Его утомляли все хвалебные и лестные слова — всерьез тронуло его только сообщение от Перниллы: «
Ее сенсационные документы об Ингрэме, «Солифоне» и Грибанове дали ему возможность распутать всю историю и даже вынудили Эда-Кастета и самого Николаса Гранта из «Солифона» добавить ему еще деталей. Но Лисбет он с тех пор слышал один-единственный раз, когда, насколько это удавалось, расспрашивал ее через приложение Redphone о событиях в доме на Ингарё.
Все это было неделю назад, и Микаэль не имел представления о том, понравился ли ей его репортаж. Возможно, она рассердилась за то, что он слишком драматизировал ситуацию — а что ему еще оставалось делать при ее немногословных ответах? Или же она разозлилась за то, что он не назвал Камиллу по имени, а говорил исключительно о шведско-русском персонаже, именуя его Таносом или Алкемой; или же она вообще разочарована тем, что он не наехал на них жестче и не поддал им еще больше. Определить это было нелегко. Ситуация еще усугублялась тем, что главный прокурор Рикард Экстрём, похоже, действительно взвешивал возможность привлечь Лисбет к судебной ответственности за незаконное лишение свободы другого человека и самоуправство. Но как есть, так есть, и под конец Микаэль плюнул на все и, даже не попрощавшись, покинул праздник и вышел на Гётгатан.
Погода, разумеется, стояла чудовищная, и, за неимением лучшего, Блумквист стал просматривать в телефоне новые смс-сообщения. Количество их просто не поддавалось обозрению. Тут были поздравления, вопросы интервьюеров и парочка непристойных предложений. Но, естественно, ничего от Лисбет. Микаэль немного побурчал по этому поводу, затем отключил телефон и пошел домой тяжелым шагом — на удивление тяжелым для человека, только что представившего сенсацию столетия.
Лисбет сидела на красном диване в квартире на Фискаргатан, устремив пустой взгляд в сторону Старого города и залива Риддарфьерден. Охоту за сестрой и криминальным наследием отца она начала чуть более года назад и, безусловно, во многих отношениях преуспела.
Она выследила Камиллу и нанесла серьезный удар по «Паукам». Их связи с «Солифоном» и АНБ разорваны. У депутата Думы Ивана Грибанова серьезные неприятности в России, Камиллин киллер мертв, а ее главный подручный Юрий Богданов и несколько других компьютерных инженеров объявлены в розыск и вынуждены уйти в подполье. Но тем не менее Камилла жива — вероятно, она сбежала из страны и имеет возможность зондировать почву и выстраивать новые планы… Еще ничего не кончено. Лисбет только подранила дичь, а этого недостаточно.
Она мрачно перевела взгляд на стоявший перед ней журнальный столик. На нем лежали пачка сигарет и непрочитанный номер «Миллениума». Лисбет взяла журнал — и снова опустила. Потом опять взяла его и прочла длинный репортаж Микаэля. Дойдя до последнего предложения, она некоторое время рассматривала его свежую фотографию под статьей. Затем резко встала, пошла в ванную, накрасилась, затем натянула облегающую черную футболку и кожаную куртку — и вышла на улицу, в декабрьский вечер.
Саландер мерзла, поскольку была до идиотизма легко одета. Но ее это не слишком заботило. Она быстрым шагом направилась в сторону площади Мариаторгет, свернула налево, на Сведенборгсгатан, зашла в ресторан «Зюд», уселась в баре и принялась пить виски вперемешку с пивом. Поскольку часть посетителей составляли журналисты и люди, имевшие отношение к культуре, было неудивительно, что многие ее узнавали, и она вполне предсказуемо стала предметом споров и наблюдений. Гитарист Юхан Норберг, который в своих хрониках в журнале «Ви» прославился тем, что обращал внимание на мелкие, но существенные детали, подумал, что Лисбет пила так, будто не наслаждалась, а скорее рассматривала данный процесс как работу, которую хотела поскорее завершить.
В ее действиях присутствовала какая-то невероятная целеустремленность, и никто, похоже, не решался к ней подойти. Женщина по имени Регина Рихтер — специалист по когнитивно-поведенческой терапии, сидевшая за столиком в глубине зала, — даже задалась вопросом, замечает ли Саландер вообще хоть одно лицо в ресторане. Во всяком случае, Регина не могла припомнить, чтобы Лисбет хотя бы взглянула в зал или проявила к чему-нибудь малейший интерес. Бармен Стеффе Мильд подумал, что Лисбет готовится к какой-нибудь боевой операции — к нанесению удара.
В 21.15 она расплатилась наличными и вышла, не произнеся ни слова и никому не кивнув. Мужчина средних лет в бейсболке, по имени Кент Хёк, который был не совсем трезв и не слишком надежен, если верить его бывшим женам и почти всем друзьям, видел, как она пересекала Мариаторгет с таким видом, будто «направлялась на дуэль».
Несмотря на холод, Микаэль Блумквист шел домой медленно, погруженный в мрачные мысли. Впрочем, он улыбнулся, увидев перед «Бишопс Армс» старых завсегдатаев.
— Значит, твои дела все-таки еще не идут под гору! — завопил Арне или как там его звали.
— Пожалуй, еще не совсем, — ответил Микаэль, на секунду задумавшись, не завершить ли ему вечер пивом в пабе и не потрепаться ли немного с Амиром.
Но он чувствовал себя слишком несчастным. Ему хотелось побыть одному, поэтому Блумквист пошел дальше к своему подъезду. Когда он поднимался по лестнице, его охватило какое-то неприятное ощущение — вероятно, вследствие всего пережитого. Он попробовал отмахнуться от него. Однако тревожное чувство не уходило, особенно когда он понял, что на верхнем этаже перегорела лампочка.
Наверху было совершенно темно. Блумквист замедлил шаг и вдруг что-то уловил — движение, как ему подумалось. В следующее мгновение что-то блеснуло — слабая полоска света, как от телефона, — и неотчетливо, точно призрак, на площадке лестницы проступила худенькая фигура с мрачным, сверкающим взглядом.
— Кто здесь? — с испугом спросил Микаэль.
Но тут он увидел: это была Лисбет.
Сперва Блумквист просиял и распахнул объятия, но сразу же понял, что поспешил с этим. Лисбет выглядела озлобленной. Глаза у нее были накрашены черным, а тело казалось напрягшимся, точно перед нападением.
— Ты сердита? — спросил он.
— Довольно-таки.
— Почему, друг мой?
Лисбет со сверкающим взором и бледным лицом шагнула вперед, и Микаэль на мгновение подумал про ее рану.
— Потому что я прихожу в гости, а никого даже нет дома, — сказала она.
Тогда Блумквист подошел к ней ближе и спросил:
— Прямо-таки скандал, не так ли?
— Я считаю, да.
— А если я сейчас приглашу тебя войти?
— Тогда я, вероятно, буду вынуждена согласиться.
— Тогда мне остается сказать: добро пожаловать, — сказал Микаэль, и впервые за долгое время его лицо расплылось в широкой улыбке.
Снаружи на ночном небе упала звезда…
Я выражаю глубокую благодарность своему агенту Магдалене Хедлунд, отцу и брату Стига Ларссона — Юакиму и Эрланду Ларссонам, моим издателям Эве Йедин и Сусанне Романус, редактору Ингемару Карлссону, а также Линде Альтров Берг и Катерине Мёрк из «Норстедтс Эдженси».
Спасибо также Дэвиду Джейкоби, специалисту по безопасности из «Лаборатории Касперского», Андреасу Стрёмбергссону, профессору математики Упсальского университета, Фредрику Лаурину, руководителю расследований программы «Экот», Микаэлю Лагстрёму, VP services в компании «Outpost 24», писателям Даниэлю Голдбергу и Линусу Ларссону, а также Менахему Харари.
И, разумеется, моей Анне.
David Lagercrantz
MANNEN SOM SÖKTE SIN SKUGGA
Mannen som sökte sin skugga © David Lagercrantz & Moggliden AB, first published by Norstedts, Sweden, in 2017.
Published by agreement with Norstedts Agency
© Боченкова О. Б., перевод на русский язык, 2017
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017
Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.
«Лисбет Саландет – из тех литературных персонажей, которые сами ведут автора за собой. Новый роман Давида Лагеркранца – очередное подтверждение того, что вселенная «Миллениума» может расширяться бесконечно».
– И потом, эта татуировка… Я давно хотел спросить, почему для тебя это так важно?
Хольгер Пальмгрен сидел в инвалидном кресле в комнате свиданий женской колонии во Флудберге.
– Это связано с моей мамой.
– С Агнетой?
– Я была тогда совсем маленькая… Лет в шесть я убежала из дома.
– Кажется, теперь припоминаю. Это как-то связано с той женщиной… кажется, у нее было родимое пятно…
– Оно как будто горело на ее шее.
– Будто дракон полыхнул огнем, да?
На выходе из спортзала Лисбет Саландер остановил начальник охраны Альвар Ульсен. Похоже, парень волновался не на шутку – лепетал нечто невнятное и размахивал какими-то бумагами. Лисбет его не слушала. Часы показывали половину восьмого – худшее время во Флудберге. Время, когда снаружи, грохоча, проезжает грузовой состав. Когда трясутся стены, гремят ключи, пахнет потом и парфюмерией. Опасное время. Какие только зверства не творятся за дверями камер, когда звуки железной дороги заглушают голоса истязуемых… Лисбет рассеянно обводила взглядом помещение и, конечно же, не случайно именно в этот момент увидела Фарию Кази.
Молодая и красивая Фария была родом из Бангладеш. Лисбет остановилась как раз напротив ее камеры, слева по коридору. Отсюда она могла видеть только лицо Фарии, но этого было достаточно, чтобы понять, что происходит. Голова девушки дергалась из стороны в сторону. Ее били по щекам. Судя по всему, несильно, но Саландер бросилась в глаза покорность, с которой Фария принимала удары. Избиение походило на ритуал. Ни инстинктивно поднятой руки, ни удивления во взгляде – только тупой ужас. Фария притерпелась к боли и унижению, Лисбет прочитала это на ее лице. За несколько недель пребывания в тюрьме она успела насмотреться всякого.
– Там. – Лисбет показала рукой в сторону камеры Фарии.
Но все было кончено, прежде чем Альвар Ульсен успел отреагировать. Саландер прошмыгнула в свою камеру и закрыла дверь. Снаружи раздавались голоса, приглушенный смех – и снова этот грохот, который никак не хотел кончаться. Лисбет оглядела помещение. Блестящий таз, узкая кровать, полка с книгами, письменный стол и на нем ее тетрадь. Самое время продолжить расчеты по теории квантово-петлевой гравитации.
Лисбет посмотрела на свою руку. Только сейчас она заметила, что держит какие-то бумаги. Вероятно, те самые, которыми Альвар только что размахивал перед ее носом. Саландер поднесла к глазам первый листок, перепачканный сверху кофейными пятнами, и фыркнула – что за чушь? Тест на интеллект! Бумаги выскользнули из ее руки и веером легли на бетонном полу. Лисбет сразу же о них забыла. Перед глазами снова встало лицо Фарии. Саландер прекрасно знала, кто ее избивает, хотя ни разу не застала злоумышленницу на месте преступления. С самого начала Лисбет поставила себя вне тюремной жизни, но волей-неволей постепенно втягивалась в нее, пока не стала понимать, кто на самом деле заправляет в подразделении.
«Подразделение Б», иначе называемое «Зоной повышенного контроля», было на первый взгляд самым безопасным местом в колонии. Это бросалось в глаза каждому случайному посетителю. Нигде не держали так много охраны, не запускали столько реабилитационных программ. Но стоило присмотреться внимательнее – и картина менялась. Становилось понятным, что охранники, с виду жесткие и даже пытавшиеся изображать нечто вроде сострадания к заключенным, на самом деле давно утратили всякий авторитет и подпали под власть «гангстерши» Бенито Андерссон и ее клики. Разумеется, и Бенито приходилось блюсти приличия. В первой половине дня она держалась как образцовая заключенная. Но после обеда, когда ее подруги по несчастью возвращались из спортзала или комнаты свиданий, превращалась в тираншу. За закрытыми дверями камер власть ее не знала границ. Какие только угрозы, посулы и обещания не вышептывались шнырявшими в коридорах ее товарками… Мир тюрьмы делился на два неравных лагеря: приспешниц Бенито и ее жертв.
Конечно, одно то, что Лисбет Саландер находилась в заключении, было большим скандалом. Но обстоятельства сложились не в ее пользу, и Лисбет, честно говоря, почти не сопротивлялась им. Эти два месяца своей жизни она словно заключила в скобки. С равным успехом Лисбет могла бы провести их в каком-либо другом месте. Причиной всему было ее участие в драме, разыгравшейся после убийства профессора Франса Бальдера. Тогда Лисбет на свой страх и риск спрятала страдающего аутизмом восьмилетнего мальчика. Она отказалась сотрудничать с полицией, поскольку совершенно справедливо полагала, что в следственной группе произошла утечка информации. За это Лисбет приговорили к двум месяцам тюрьмы. А если точнее – за самоуправство и общественно опасные действия. Собственно, никто не оспаривал ни заслуг Саландер, ни того, что она спасла жизнь ребенку. Тем не менее государственный обвинитель Рикард Экстрём гнул свою линию с большим пафосом. И победил, несмотря на несогласие народных заседателей и блестящую работу адвоката Саландер Анники Джаннини.
Лисбет молчала на протяжении всего процесса и отказалась обжаловать приговор. Все, чего она хотела, – чтобы этот спектакль поскорее закончился. Поэтому, как и следовало ожидать, оказалась в открытой тюрьме «Бьёрнйерда Горд», где содержалась на особом положении. Пока не поступила информация о том, что ее жизнь под угрозой. Это не было неожиданностью, с учетом того, что представляли собой ее противники. Перевод во Флудбергу, где отбывали сроки самые опасные преступницы Швеции, не встретил никаких возражений с ее стороны. Здесь Лисбет постоянно окружала охрана. Благополучная статистика «Поразделения Б» – ни одного случая издевательства над заключенными за много лет – не была липой. Кого волновало, что она охватывала период до появления в тюрьме заключенной Бенито Андерссон…
Того, что Лисбет придется столкнуться с разного рода провокациями, также следовало ожидать. В этом мире она была известной личностью, и не только благодаря СМИ. У преступников свои каналы для распространения информации. Спустя несколько дней после появления Лисбет в тюрьме Бенито лично сунула ей в руку бумажку с одним-единственным вопросом: «Ты друг или враг?» Саландер скомкала ее через минуту – примерно столько ей потребовалось, чтобы разобрать каракули Бенито. Лисбет не интересовала ни борьба за власть, ни тюремные склоки – ничего, кроме квантовой механики. При этом она подмечала вокруг более чем достаточно.
Теперь Лисбет рассеянно оглядывала полки с книгами по теории поля, которые заказала перед отправкой в тюрьму. В шкафу слева лежал пакет с тюремной одеждой, помеченной, как и положено, буквами КV[315] на груди, две пары кроссовок и кое-что из белья. Стены были голыми – ни единой фотографии, напоминающей о жизни на воле. Обустройство жилища занимало ее здесь так же мало, как и дома, на Фискаргатан. Вот в коридоре заскрежетали замки – начали запирать камеры. Для Лисбет этот звук означал свободу. Обычно она уходила в свою математику, прежде чем все успевало стихнуть. Но на этот раз ничего не получилось. Никакие попытки примирить квантовую механику с теорией относительности не могли отвлечь Лисбет от действительности. И дело здесь было не только в Фарие Кази.
Шесть дней назад Саландер навестил бывший опекун Хольгер Пальмгрен. Его визит сам по себе был большим событием. Хольгер почти не выходил из своего дома в Лильехольмене, где не мог прожить ни дня без медсестер и сиделок. И все-таки он явился. Хольгер прибыл на машине транспортной службы и въехал в здание тюрьмы на инвалидном кресле, тяжело пыхтя и не снимая кислородной маски. Что и говорить, с его стороны это было мило. Он не на шутку расчувствовался, когда они с Лисбет вспоминали старое. Только одно смутило ее. Пальмгрен рассказывал о встрече с некоей Май-Бритт Торелль, секретаршей из приемного отделения детской психиатрической больницы Святого Стефана, где Лисбет в детстве проходила курс лечения. Женщина читала о ней в газетах и решила передать через Хольгера кое-какие бумаги из больничного архива, которые, как ей казалось, могли бы заинтересовать их бывшую пациентку. Хотя, по словам Хольгера, это были не более чем старые сплетни об ужасных больничных условиях и врачах-изуверах.
– Ничего стоящего, – подытожил Пальмгрен.
Но Лисбет, похоже, не вполне ему верила. Когда она упомянула женщину с родимым пятном, словно пылающим на шее, Хольгер неожиданно спросил:
– Она, кажется, тоже была связана с Реестром?
– С каким Реестром? – не поняла Саландер.
– С Реестром изучения генетики и среды. Был такой проект в Уппсальском университете. Помнится, я где-то о нем читал.
– Может, об этом есть что-то в бумагах фру Торелль? – предположила Лисбет.
– Ты думаешь? – засомневался Пальмгрен. – Хотя, может, я что-то проглядел.
Вполне возможно, что так оно и было. Ведь Хольгер был старик. Тем не менее этот их разговор лишил Лисбет покоя. Он не шел у нее из головы ни когда она молотила в спортзале боксерскую грушу, ни на следующее утро в гончарной мастерской, ни вечером, когда она снова стояла в камере, уставив глаза в пол. В поле ее зрения попали листки с IQ-тестом. Лисбет вдруг показалось, что между ними и тем, что говорил Хольгер, существует какая-то связь. Саландер сама не понимала, откуда взялось эти предчувствие. Она помнила только, что женщина с родимым пятном тоже давала ей разные тесты. Обычно это заканчивалось слезами и истерикой, пока однажды ночью шестилетняя Лисбет не убежала из дома. Но было что-то еще, кроме тестов и этого бегства. Странное подозрение, что она не понимает в своем детстве чего-то очень важного, что непременно должна выяснить.
Но это возможно было сделать не раньше, чем она выйдет на свободу. И еще Лисбет думала об Альваре Ульсене. Сегодня он не в первый раз закрыл глаза на избиение заключенной. Подразделение, до сих пор считавшееся образцовым, разлагалось на глазах, и Саландер спрашивала себя, сможет ли Ульсен устроить для нее то, чего ни у кого нет в тюремных стенах, – выход в Интернет.
Лисбет прислушалась. Из коридора доносились ругательства вперемежку с увещеваниями. А потом лязгнула дверь, заскрежетал замок и застучали удаляющиеся шаги. Наконец все стихло. Кроме негромкого жужжания вентиляторов, от которых все равно не было никакого толку, – в камере стояла нестерпимая духота.
Лисбет не сводила глаз с белых листков на полу. Она думала о Кази и Бенито, Альваре Ульсене и даме с пылающим родимым пятном на шее.
Наконец Саландер наклонилась, подобрала бумагу, села за стол и принялась небрежно набрасывать ответы. Когда все было готово, Лисбет подошла к стальной двери и нажала серебристую кнопку. Ей пришлось подождать, прежде чем в динамике послышался раздраженный голос Альвара Ульсена. Лисбет просила его о встрече. «Это срочно», – настаивала она.
Альвар Ульсен хотел домой, прочь отсюда. Но прежде предстояло разделаться с бумажной работой и, конечно, позвонить девятилетней дочери Вильде. За ней, как обычно, присматривала тетя Альвара, Черстин.
Вот уже двенадцать лет Альвар возглавлял подразделение повышенного контроля во Флудберге. Он гордился своей работой и показал себя толковым специалистом. В молодости Альвар спас страдавшую алкоголизмом мать. Он принадлежал к тем увлекающимся натурам, что всегда принимают сторону жертвы. Неудивительно, что эта установка привела его в полицию, где он быстро снискал безупречную репутацию среди коллег. Впрочем, времена, когда Альвар был идеалистом, давно остались в прошлом.
Первый удар нанесла жена, когда, бросив дочь на попечение Альвара, уехала в Оре вместе с его бывшим шефом. И все-таки это Бенито окончательно опустила его с небес на землю. Альвар привык считать, что в любом преступнике есть доброе начало. Но многочисленные попытки обнаружить нечто подобное в Бенито – будь то со стороны ее бойфрендов или подруг, адвокатов, психотерапевтов или священников – успехом так и не увенчались. Собственно, изначально ее звали Беатрис, прозвище «Бенито» она выбрала себе сама, в честь известного итальянского фашиста[316]. Беатрис-Бенито носила на шее татуировку со свастикой. Ее коротко обкромсанные волосы торчали ежиком. Лицо отличала необыкновенная болезненная бледность.
Несмотря на все это, отталкивающего впечатления она не производила. Ее крупное, почти мужское тело излучало особую грацию, которая вызывала восхищение многих. Хотя большинству тех, кто знал Бенито, она не внушала ничего, кроме смертельного ужаса. Вся тюрьма говорила о ее яванских кинжалах, какие еще называют «крис» или «керис»[317]. По слухам, Бенито уже заколола ими троих человек. Стоило ей направить на кого-нибудь такой кинжал – и беднягу считали покойником. Таким образом она объявляла смертный приговор.
Разумеется, в действительности никаких кинжалов заключенная Бенито Андерссон в тюрьме хранить не могла. Но слухи растекались по тюремным коридорам, сеяли ужас в камерах и создавали Бенито недвусмысленную репутацию, так хорошо вязавшуюся с ее грозным видом.
Альвару было что противопоставить ее брутальности. Он имел рост сто девяносто сантиметров, весил восемьдесят восемь килограммов и еще мальчишкой без труда расправлялся с пьяницами, домогавшимися его матери. Но Бенито быстро нащупала его уязвимое место. Как-то раз она отыскала его в тюремном саду и в подробностях, вплоть до малейших деталей, описала каждую лестницу и коридор школы в Эребру, куда он каждое утро отводил дочь. Особенно кабинет на третьем этаже, где занимался третий «А» класс. «Я направила кинжал на твою малышку», – прошептала Бенито. Этого оказалось достаточно, чтобы Альвар прогнулся и уступил ей власть.
Он не сомневался в продажности кое-кого из своих коллег – например, подхалима Фреда Стрёммера. Летом, когда тюрьма переполнена малодушными стажерами, работать особенно тяжело. В затхлом воздухе вверенного Альвару подразделения витал страх. И то, что директор тюрьмы Рикард Фагер был идиотом, разумеется, нисколько не способствовало оздоровлению обстановки. Фагера заботило, чтобы фасад был как следует отполирован. Какое ему было дело до того, что внутри все прогнило!
Каждый раз при встрече с Бенито у Альвара внутри все холодело от ужаса. Такова психология слабейшего – одна только встреча с противником отнимает у него силы. Бенито словно пила его кровь. Но самым страшным было то, что Альвар не мог защитить от нее Фарию.
Фария Кази отбывала срок за убийство старшего брата, которого якобы вытолкнула из окна их квартиры в Сикле[318]. При этом ничто в ее характере не указывало на склонность к агрессии или насилию. Бо льшую часть времени Фария проводила за книгами и часто плакала. Полицейские определили ее во Флудбергу, опасаясь суицида и угроз извне. Фария казалась совершенно потерянной и забытой всеми, включая земляков. Обыкновенные заключенные также не выказывали желания с ней общаться и как будто не замечали ее, несмотря на редкую красоту. Зато садисты всех мастей так и роились вокруг несчастной девушки. Рядом с ней Альвар по-настоящему ненавидел и себя, и свое бессилие.
Не меньшие опасения вызывала у него новая заключенная, Лисбет Саландер. Разговоров о ней было не меньше, чем о Бенито. Та еще штучка, судя по всему. Одни восхищались ею, другие считали ее репутацию непомерно раздутой и только и мечтали о том, чтобы поставить Саландер на место. К числу последних Альвар относил и «гангстершу» Бенито, каждым своим движением, каждым натянутым мускулом выражавшую готовность до конца бороться за власть. Что, если «гангстерша» и в самом деле разузнает что-нибудь о Саландер по своим каналам? Удалось же ей раздобыть информацию об Альваре и его дочери…
Но ничего не происходило. Даже когда Саландер – несмотря на все особенности ее положения – разрешили работать в гончарной мастерской и тюремном саду. Там она проявила себя не с лучшей стороны. Ее керамические вазы были самыми уродливыми из тех, какие только Альвар видел в своей жизни. Общительностью Саландер также не отличалась. Она казалась погруженной в свой мир и не обращала ни малейшего внимания ни на взгляды и реплики окружающих, ни на тычки, которые исподтишка отпускала ей Бенито. Все это Лисбет словно стряхивала с себя, как мусор и птичий помет, и единственным человеком, которого она замечала вокруг, оставалась Фария Кази. Ее Лисбет постоянно держала под наблюдением. Дело попахивало серьезным конфликтом, и это не могло не беспокоить Альвара.
Он ведь, несмотря на все трудности, с каждой из заключенных работал по индивидуальной программе и очень гордился этим. У каждой из женщин его подразделения был свой распорядок дня, в зависимости от проблемы и методов ее решения. Многие учились; другие проходили реабилитационные курсы под руководством психологов и кураторов, осваивали новые профессии. Лисбет Саландер, как следовало из бумаг, надо было предоставить возможность получить аттестат о среднем образовании. По крайней мере, подготовить ее к этому. Она никогда не посещала гимназию и даже не окончила курса основной школы. Похоже, весь ее трудовой стаж ограничивался двумя месяцами работы в частном охранном предприятии. Неудивительно, что она давно имела проблемы с полицией, хотя за решеткой оказалась впервые. Такие бездельники легко сбиваются с пути.
И все-таки в целом картина не складывалась. Прежде всего Альвара смущало одно происшествие, крепко врезавшееся ему в память. Его нельзя было назвать досадным; напротив, за последние несколько лет в подразделении Альвара не происходило ничего более приятного и удивительного.
Дело было несколько дней назад, в столовой, после раннего ужина в пять часов пополудни. Заключенные успели вымыть посуду и убраться в зале, а Альвар все сидел в одиночестве рядом с мойкой. Делать ему здесь, собственно говоря, было нечего. Обедал он с персоналом, а в столовой заключенные управлялись сами. Они имели собственный бюджет, которым распоряжались выбранные старосты Жозефин и Тина – обе приспешницы Бенито. Женщины закупали продукты, заказывали блюда и следили за тем, чтобы еды хватило на всех.
Распоряжаться едой в тюрьме всегда означало иметь власть. Не было ничего удивительного в том, что время от времени старосты обделяли одних, в то время как другие – например Бенито – получали самые лакомые куски. Поэтому за кухней нужен был глаз да глаз. Кроме того, здесь хранился единственный на все подразделение нож. Он был тупой и висел прикрепленный к стальному тросу и тем не менее в умелых руках мог стать опасным оружием. Поэтому Альвар захаживал на кухню в перерывах между своими занятиями – проверить его сохранность.
Дело в том, что Альвар хотел уйти из Флудберги, получить другую специальность. Но для парня, который нигде толком не учился и всю жизнь проработал в тюрьме, вариантов было немного. Альвар поступил на заочное отделение школы бизнеса. На тюремной кухне, где еще витал запах картофельных котлет и ягодного джема, он читал о том, как оцениваются опционы на акции на финансовых рынках, но понимал, по правде сказать, не так много. В тот момент, когда в дверях появилась Лисбет Саландер, он пытался решить задачу из практической части учебника.
Лисбет вошла на кухню перехватить чего-нибудь съестного. Она выглядела хмурой и как будто думала о чем-то своем. Альвар как ни в чем не бывало продолжал свои расчеты. Он понимал, что раздражает Лисбет. До сих пор все его попытки установить с ней контакт терпели неудачу, и у Альвара не было никакого желания в очередной раз ставить себя в неловкое положение.
Когда Лисбет приблизилась и пристально на него посмотрела, Альвар смутился. Он и раньше не выдерживал ее взгляд. Он поднялся, чтобы уйти, но Саландер выхватила у него карандаш и набросала несколько цифр в его тетради.
– При такой волатильности модель Блэка-Шоулза работает неважно.
И исчезла, прежде чем Альвар успел понять, в чем дело. Она и не подумала оглянуться на его зов. Просто пошла дальше, словно он вдруг перестал для нее существовать. Только поздно вечером, сидя за компьютером, Альвар вдруг понял, что Саландер потребовалось меньше секунды времени, чтобы правильно решить его задачу. Не моргнув глазом она подвергла критике отмеченную Нобелевской премией модель ценообразования опционов. Альвару тут же захотелось познакомиться с Саландер поближе. Если не сдружиться, то по крайней мере как-то повлиять на ее судьбу, помочь осознать степень собственного таланта.
Он долго размышлял над тем, каким должен быть его следующий шаг, пока наконец не придумал – IQ-тест! В кабинете Альвара они лежали кипами, напоминая о неустанных попытках судебных психиатров выявить у Бенито степень алекситимии, или нарциссизма, или чем там она еще страдала. Некоторые из них Альвар опробовал на себе лично и не сомневался, что девушке, так легко справившейся с математической задачей, не составит труда набрать самый высокий балл. Кто знает, может, это как-то изменит ее отношение к жизни… Именно поэтому Альвар и подстерегал Лисбет в коридоре на выходе из тренажерного зала.
Ему показалось, что при виде его лицо Лисбет оживилось, и он даже решился сделать ей комплимент. Наивный, вообразил, что контакт уже установлен…
Лисбет взяла тест, но потом произошло нечто непредвиденное: снаружи загрохотал состав. Альвар видел, как напряглась Саландер, как потемнел ее взгляд, и тоже смутился, начал запинаться и наконец дал ей ускользнуть.
После этого он велел коллегам проверить, заперты ли двери в камерах, а сам отправился в так называемый административный отсек, отделенный от остальной части корпуса массивной стеклянной дверью. Из тюремного персонала Альвар один располагал собственным кабинетом, размером не больше одиночной камеры и ненамного более уютным. Окна выходили на прогулочный двор, окруженный стальной изгородью и серой бетонной стеной. И все-таки, в отличие от камер, здесь были компьютер с Интернетом и пара мониторов, подключенных к установленным по всему корпусу камерам видеонаблюдения, а также кое-какие безделушки, придающие каморке Альвара хоть какую-то видимость домашнего уюта.
Часы показывали 19.45. Камеры были заперты. Поезд уже прогрохотал в направлении Стокгольма, а коллеги перекусывали в буфете. Альвар черкнул пару строчек в дневнике и с грустью подумал о том, что в последнее время перестал быть до конца откровенным с самим собой. Он отложил дневник и перевел взгляд на доску объявлений, где висели фотографии Вильды и матери, вот уже четыре года как покойной.
За окном зеленел сад – как цветущий оазис посреди серого тюремного ландшафта. Небо было чистым. Альвар снова взглянул на часы. Самое время позвонить домой, пожелать Вильде спокойной ночи. «Приятных снов, мое сокровище!» Альвар поднял трубку, но номер набрать не успел: на стене замигала красная сигнальная лампа.
Альвар взглянул на дисплей: номер семь, камера Лисбет Саландер. Он почувствовал, как заколотилось сердце. Никогда раньше Саландер не пользовалась кнопкой тревоги. Заключенные знали, что не стоит беспокоить администрацию по пустякам.
– Что случилось? – спросил Альвар.
– Я прошу вас зайти ко мне, это очень важно.
– В чем дело?
– Вы дали мне IQ-тест, разве не помните?
– Дал. Уверен, что вы продемонстрируете самые высокие результаты.
– Надеюсь, что оправдала ваши ожидания. Не хотите взглянуть?
– А что, уже готово?
Альвар посмотрел на часы. Черт подери, она не могла так быстро управиться!
– Давай завтра утром. Выспимся и как следует все посмотрим.
– Но я не смогу заснуть, – заныла Лисбет. – Я всю ночь буду думать об этом.
– Ну хорошо, я зайду.
Уже в следующий момент Альвар пожалел, что пошел у нее на поводу. С другой стороны, он пожалел бы в любом случае. Он ведь неспроста предложил Саландер этот тест. Кто знает, может, это станет началом их сотрудничества…
Альвар склонился над столом и вытянул из-под кипы бумаг листок с правильными ответами. Потом пригладил волосы и вышел из кабинета. Открыл дверь в «Зону повышенной безопасности» при помощи персонального кода, приложил чиповый ключ и зашагал по освещенному желтыми лампами коридору, поглядывая на вмонтированные в потолок черные камеры и время от времени ощупывая ремень, на котором были закреплены баллончик с перцовым спреем, связка ключей, дубинка, рация и круглая серая коробочка с кнопкой тревоги.
«Неисправимый идеалист» не значит «наивный простак». Последним в колонии не место. Заключенные хитры. Альвар никогда не терял бдительности, и сейчас, по мере приближения к камере Саландер, тревога его росла. Возможно, стоило бы прихватить с собой кого-нибудь из коллег, как предписывалось в инструкциях…
Как бы ни была умна эта девушка, выдать с ходу ответы на все вопросы теста никому не под силу. Она чего-то от него хотела, теперь Альвар почти не сомневался в этом. Он открыл окошко на двери камеры и заглянул вовнутрь. Саландер стояла возле стола. Кажется, она даже улыбнулась ему. Альвар почувствовал новый прилив оптимизма.
– Я вхожу, соблюдай дистанцию.
– Конечно.
Альвар щелкнул замком, все еще готовый к любым неожиданностям, но ничего не происходило. Саландер не двигалась с места.
– Как дела?
– Всё в порядке, – ответила она. – Интересный тест. Можешь сам проверить?
– У меня листок с правильными ответами. – Альвар помахал бумагой. – Похоже, ты не слишком долго ломала над ним голову, поэтому не должна расстраиваться, если результат окажется не таким высоким, как хотелось бы.
Он изобразил улыбку. Саландер ответила тем же, но не развеяла его подозрений. Он чувствовал, что она его изучает. Ему никогда не нравился этот ее темный, пронизывающий взгляд. Какой сюрприз приготовила Саландер на этот раз? С другой стороны, она такая маленькая и слабая, а он – гора мускулов, с дубинкой и рацией… Чем она может быть ему опасна?
Альвар осторожно взял тест и натянуто улыбнулся. Потом пробежал листок глазами, косясь на Саландер. Она стояла тихо. В глазах ничего, кроме нетерпения: «Ну что, хорошо я его сделала?» Вот только почерк у нее был ужасный и листок перепачкан чернильными пятнами… Куда она только так спешила? Альвар развернул бумагу с ответами и принялся сверять, не спуская глаз с Саландер. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что в общем и целом она справилась. Но, приглядевшись внимательно, Альвар от изумления лишился дара речи. Она ответила даже на самые сложные вопросы. Исключительный результат. Ни о чем подобном Альвару до сих пор не приходилось слышать. Он собрался было рассыпаться в комплиментах, когда вдруг почувствовал, что не может дышать.
Лисбет Саландер не сводила с него глаз. С него, натренированного великана с дубинкой, баллончиком перцового спрея и рацией на поясе. Альвар умер бы от стыда, окажись эта девушка сильнее его. Но она знала его уязвимые места – те же, что и у всех мужчин. Вдобавок ко всему он стыдился, и это тоже можно было использовать против него. Сначала она его ударит, а потом надавит на него как следует. Альвар Ульсен должен получить по заслугам. Именно поэтому она так пристально смотрит ему в глаза. И еще на живот… Хотя нет, живот в данном случае неподходящее место для удара. Твердый, как доска. Впрочем, главное – выждать момент. Альвар издал странный звук – не то глубокий вздох, не то приглушенный возглас удивления. Тело его обмякло, как в трансе, и тогда – на выдохе – она ударила его в солнечное сплетение. Два профессиональных точечных удара. Потом прищурилась, остановив взгляд на уровне его плеча – совсем как учил ее тренер по боксу, – и в последний раз выбросила вперед руку.
Все получилось, Лисбет поняла это сразу. Плечевая кость вышла из сустава. Тело Альвара неестественно изогнулось, но он продолжал стоять, тяжело дыша. Хотя, судя по всему, держался на ногах из последних сил. Это продолжалось пару секунд. Потом Альвар сдался и, описав плечом дугу, рухнул на пол с глухим стуком. Лисбет шагнула к нему, внимательно следя за его руками.
– Тихо, – велела она.
Последнее было излишне. При всем своем желании Альвар не мог издать ни звука. Он задыхался. В плече пульсировала боль. В глаза бил свет лампы.
– Уберешь руки с пояса – бить больше не буду, – раздался над ухом голос Саландер.
Она взяла у него IQ-тест. Снаружи послышались голоса. Может, где-то включили телевизор или коллеги вышли в коридор, он так и не понял. Глаза застилал туман. Альвар не знал, звать ли ему на помощь или, несмотря ни на что, попробовать самому собраться с силами. Думать тоже было нелегко. Голова гудела от боли. Перед глазами стояло лицо Саландер. Пальцы инстинктивно нащупывали на поясе кнопку тревоги, но нажать ее Альвару помешал новый удар в живот, после которого тело буквально запылало от боли, и он скорчился на полу в позе эмбриона.
– Это была неудачная идея, – снова послышался шепот Саландер. – Видишь ли, я не желаю тебе зла. Я знаю, в детстве ты был героем. Спас жизнь мамочке или что-то в этом роде. Но сейчас ты по уши в дерьме. Ты сдал Фарию Кази, а мне это не нравится. Я всего лишь хотела предупредить тебя.
На это Альвару ответить было нечего.
– Девушка хлебнула достаточно, – продолжала Саландер. – Ты должен положить этому конец. – Альвар кивнул, сам не зная зачем. – Прекрасно, – возвысила голос Саландер. – Кажется, мы поладим. Ты читал обо мне в газетах? – Альвар снова кивнул и убрал с пояса руки. – Ну, тогда ты знаешь, что я ни перед чем не отступаю. Но мы ведь можем договориться, ты и я.
– О чем? – прохрипел Альвар.
– Я помогу тебе навести здесь порядок и прослежу, чтобы Бенито и ее приспешницы не приближались больше к Фарие Кази, а ты… ты одолжишь мне компьютер с Интернетом.
– Ни за что. Ты… – Альвар задохнулся, проглотив конец фразы, – ты напала на меня… Это выйдет тебе боком.
– А ты по уши в дерьме, – отозвалась Саландер. – Над заключенными издеваются, а ты пальцем не хочешь пошевелить. Знаешь, какой скандал я могу раздуть из всего этого? Администрация тюрьмы подпала под власть маленького Муссолини!
– Но…
– Никаких «но». Я хочу помочь тебе с этим разобраться. Но для начала ты предоставишь в мое распоряжение компьютер.
– Это невозможно. – Альвар все еще силился напустить на себя грозный вид. – По всему коридору установлены камеры слежения. Тебя застукают.
– В таком случае нас застукают вместе, – поправила его Саландер. – И этот вариант вполне меня устраивает.
Тут Альвар вспомнил Микаэля Блумквиста. За пару недель, проведенных в тюрьме, журналист навещал Саландер два или три раза. Уж этот-то не упустит возможности лишний раз поковыряться в чужом грязном белье. И что теперь делать? Альвар плохо соображал. Он не мог оценить, насколько реальна ее угроза. Может ли все связанное с Бенито просочиться за тюремные стены и попасть на страницы газет?
Альвар повел плечом и прохрипел, сам толком не понимая, что имеет в виду:
– Я ничего не могу гарантировать.
– Я тоже, – подхватила Саландер. – Стало быть, мы на равных. Поднимайся.
– Мы попадемся на глаза кому-нибудь из администрации… Обязательно.
– Сделаем вид, что у нас с тобой занятия. Что ни говори, идея с тестом была не такой плохой.
Альвар поднялся. Все поплыло перед глазами. Лампа на потолке завертелась, оставляя за собой светящийся, как у кометы, хвост.
– Погоди… – прохрипел Альвар.
Саландер поддерживала его со спины. Потом поправила ему волосы, словно хотела хоть немного привести в порядок, и… снова ударила. На этот раз не так сильно. На мгновение Альвару стало страшно, а потом он почувствовал, что плечо встало на место и боль отпустила.
– Идем, – снова послышался голос Саландер.
Альвар мог бы позвать на помощь – для этого достаточно было нажать кнопку на поясе. Он мог бы пустить в ход дубинку или перцовый спрей. Но вместо этого покорно побрел за Саландер. Он вышел за ней, словно ничего не произошло. Открыл дверь в административный отсек при помощи персонального кода и приложил чиповый ключ. За дверями они нос к носу столкнулись с Харриет, коллегой Ульсена. Скользкая особа. Альвар так и не смог понять, на чьей она стороне, Бенито или закона. Вероятно, на обеих одновременно – точнее, на той, которая на данный момент может предложить ей больше.
– Привет, – Альвар растянул губы в улыбке.
Волосы Харриет были стянуты в «хвост», мышцы лица оставались неподвижны. Время, когда Альвар считал ее привлекательной женщиной, давно миновало.
– Вы куда?
И Альвар, будь он хоть трижды шефом, ничего не посмел ей возразить.
– Мы хотели… мы думали… – В голове крутилась придуманная Саландер отговорка насчет занятий, но теперь Ульсен почему-то был уверен, что она не сработает. – Позвонить адвокату Саландер, – нашелся наконец он.
Альвар почувствовал, как над ним собирается гроза. Лицо его побледнело, взгляд снова затуманился. Больше всего на свете ему хотелось свернуться калачиком на полу и позвать на помощь. Однако вместо этого он вдруг приосанился и тоном, не терпящим возражений, выпалил:
– Адвокат улетает в Джакарту рано утром.
Альвар сам недоумевал, откуда взялась эта Джакарта. Но, во всяком случае, это было нечто конкретное и вполне правдоподобное.
– О’кей, понимаю, – ответила Харриет тоном, уже более подходящим подчиненной, кивнула и пошла дальше. Но Ульсен и Саландер продолжили путь не раньше, чем она окончательно скрылась из виду.
Здесь была запретная зона. Никто из заключенных не смел переступить порог кабинета Ульсена, тем более сделать звонок с его телефона. Ребята из центра наблюдения, конечно, зафиксировали их перемещение в административный отсек. В любой момент можно было ждать визитеров. Странно, что до сих пор никто не забил тревогу. Альвар беспокойно теребил ремень. Он невольно восхищался Саландер. Интересно, что ей понадобилось в Интернете?
Ульсен отпер дверь, пропуская ее вперед, и в следующую секунду покраснел как рак. Взгляд его упал на фотографии мамы на доске объявлений. Огромные и яркие, они бросались в глаза больше, чем снимки Вильды, и лишний раз подтверждали, что прозвище «маменькин сынок» коллеги дали Альвару не без оснований.
Давно было пора убрать эти снимки куда подальше. Равно как и написать заявление об отставке. Тем не менее Альвар стоял здесь, посредине собственного кабинета во Флудберге, рядом с Лисбет Саландер, которая не сводила с него темного, пронизывающего взгляда.
– Есть проблема, – начала она.
– Что за проблема?
– Ты.
– Какие проблемы у тебя могут быть со мной?
– Если я выставлю тебя в коридор, ты забьешь тревогу. А если оставлю здесь, ты увидишь, чем я буду заниматься, а это еще хуже.
– Ты собираешься сделать что-то противозаконное?
– Возможно.
И пока Альвар рассеянно молчал, не зная, что на это ответить, Саландер ударила его в солнечное сплетение, – вот уже третий или четвертый раз. Альвар согнулся, с трудом глотая воздух и мысленно приготовившись к худшему. Однако, вопреки ожиданиям, Саландер подскочила к нему, сорвала ремень и молниеносным движением бросила его на стол. Альвар выпрямился, чего бы это ему ни стоило. Глаза его засверкали гневом. Казалось, еще немного – и они вцепятся друг другу в глотки.
Но тут Саландер обезоружила его еще раз, неожиданно повернувшись к доске объявлений:
– Это твоя мама, которую ты спас?
Альвар не отвечал, как будто все еще выжидал момент на нее наброситься.
– Это твоя мама? – повторила Лисбет.
Он кивнул.
– Она умерла?
– Да.
– Но все еще много значит для тебя.
– Да.
– Тогда ты должен понять. Мне нужна кое-какая информация, и ты поможешь мне ее получить.
– С какой стати?
– Ну… видишь ли… мы с тобой и без того слишком далеко зашли. И потом, взамен я обещаю тебе помочь справиться с Бенито.
– Она ни перед чем не остановится.
– Я тоже.
Альвар кивнул. Он действительно позволил ситуации зайти слишком далеко. Лгал, блефовал, наконец, впустил Саландер сюда. Больше терять нечего, и, когда она спросила его пароль для входа в систему, Альвар выдал его сразу. Как зачарованный, он следил за ее бегающими по клавиатуре пальцами. Страницы на мониторе сменяли одна другую с быстротой молнии. Уппсала… Академическая больница… снова университет… Со стороны это походило на бездумное пролистывание, но время от времени пальцы Саландер зависали над клавишами, а взгляд скользил по строчкам на экране… «Медицинский… институт… генетика…» – мелькнуло перед глазами Альвара. Внезапно экран погас, и комната погрузилась в темноту. Саландер молчала, тяжело дыша, как пианист перед исполнением сложной пьесы.
Потом ее пальцы снова забегали. На черном поле монитора замелькали белые колонки цифр. Они продолжали появляться и исчезать и после того, как Лисбет убрала руки с клавиатуры. Нескончаемые знаки, пароли, коды… Альвар разбирал только отдельные английские слова:
– Черт! – выругалась она.
На экране высветилась плашка:
ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН
Саландер попробовала еще раз, потом еще… По монитору побежали разноцветные волны, а потом высветилась новая плашка, на этот раз зелеными буквами:
ДОСТУП РАЗРЕШЕН
Дальше началось нечто такое, что Альвар перестал верить своим глазам. Саландер словно нырнула в кроличью нору и оказалась в параллельной кибервселенной, в эпохе задолго до изобретения Интернета.
На мониторе замелькали сканы каких-то старых документов, с длинными рядами имен и фамилий, отпечатанных на машинке или выписанных от руки. Попадались и листки с какими-то расчетами, и таблицы, по-видимому, с результатами каких-то исследований. Несколько раз мелькнул штемпель: «Секретно». Среди прочих Альвар разглядел имя «Лисбет Саландер». Словно некое выпущенное из компьютера змеевидное чудовище рылось в бумагах под темными сводами секретного архива.
Альвар все еще не понимал, чего она хочет, но догадывался, что ее попытка потерпела неудачу. Это читалось в самом положении ее тела, в глухом бормотании. Когда, после четырех с половиной часов беспрерывных поисков, Лисбет наконец сдалась, у Альвара вырвался вздох облегчения. Ему хотелось в туалет. Ему срочно нужно было вернуться домой, сменить тетю, которая присматривала за Вильдой, лечь в постель и послать всех ко всем чертям.
Но Лисбет велела ему закрыть пасть и не двигаться. Ей оставалось сделать кое-что еще. Монитор погас, пальцы Саландер снова застучали по клавишам. Альвар ужаснулся, разгадав ее намерение. На этот раз Саландер хотела проникнуть в компьютерную сеть тюремной администрации.
– Хватит, – не выдержал Альвар.
– Тебе, кажется, не нравится наш директор? – ехидно усмехнулась Саландер.
– Теперь это не важно.
– Успокойся.
В следующую секунду глазам Альвара предстало нечто такое, чего он предпочел бы никогда не видеть: она взломала электронную почту директора тюрьмы. Пока Саландер читала переписку Рикарда Фагера, Альвар молчал. И вовсе не потому, что поддался на ее шантаж. Он как завороженный следил за ее руками. Казалось, машина стала частью ее тела. Саландер управлялась с ней настолько виртуозно, что Альвар и мысли не мог допустить, что ее атака откроется. На мгновение экран снова стал черно-белым, а потом высветилась знакомая плашка:
ДОСТУП РАЗРЕШЕН
Куда это, черт возьми!
Альвар увидел на экране погруженный в темноту коридор «Подразделения повышенной безопасности». Саландер словно прокручивала на экране пленку, поминутно останавливая, удаляя куски, монтируя. Альвар прикрыл глаза. Часы показывали без восьми минут два. В этот момент Саландер встала, пробормотала «спасибо», и Альвар, ни слова не говоря, поднялся, чтобы проводить ее в камеру. Прощаясь, он пожелал ей спокойной ночи, а сам поехал домой, где долго не мог уснуть. Лишь под утро ему удалось ненадолго забыться сном, в котором он видел Бенито и ее кинжалы.
Пятница была ее днем. Каждую пятницу Микаэль Блумквист навещал Лисбет Саландер. Он всегда ждал этого дня, особенно теперь, когда наконец смирился со случившимся. На это потребовалось время. Судебное преследование Лисбет возмутило Блумквиста, а приговор привел его в бешенство. Первые дни после суда он не выходил из редакции. Но потом, видя, что сама Лисбет не придает всему этому большого значения, попытался взглянуть на ситуацию ее глазами. Лисбет было все равно, где заниматься квантовой физикой и посещать тренажерный зал. Вероятно, в ее представлении тюрьма была не более чем приключением, возможностью приобрести новый жизненный опыт, не оставляя учебы. В этом отношении она отличалась от остальных. Лисбет принимала жизнь такой, какая она есть, и только посмеивалась над переживаниями Блумквиста, особенно после ее перевода во Флудбергу.
Уж очень Микаэлю не нравилась эта Флудберга. А кому она нравилась – единственная в стране женская колония первого уровня безопасности? Лисбет угодила туда только по милости Ингемара Энерота – главы тюремного ведомства Швеции, уверявшего, что более безопасного места для нее сейчас не найти. Решение было принято после того, как СЭПО[321] и французская разведка ДГСЕ вышли на информацию о том, что Лисбет угрожает опасность, исходящая якобы от сестры Камиллы и ее сообщников в России. Не исключено, что так оно и было. Во всяком случае, Лисбет против перевода во Флудбергу не возражала. Теперь же, когда до освобождения оставалось всего ничего, протестовать тем более не имело смысла. В конце концов, все получилось не так плохо. В прошлую пятницу Лисбет выглядела как никогда жизнерадостной и полной сил. Да и тюремная пища была намного здоровее той дряни, которой она пичкала себя на воле.
В поезде на Эребру Микаэль просматривал летний номер «Миллениума», который намеревался отправить в печать в ближайший понедельник. Снаружи вот уже который день лил дождь. Разверзлись хляби небесные, вопреки прогнозам синоптиков, обещавшим необыкновенно жаркое лето. Микаэль мечтал об отдыхе и своем доме в Сандхамне. Он устал. Их последнее расследование касалось группировки внутри американской разведки АНБ[322], которая сотрудничала с криминальными силами в России и торговала конфиденциальной бизнес-информацией по всему миру. Оно вернуло «Миллениуму» былую славу и упрочило их финансовое положение.
Но успех, как это часто бывает, оказался чреват новыми заботами: назрела необходимость в разработке цифровой версии. Этому можно было бы только радоваться – какие уважающие себя СМИ обходятся сегодня без этого? Однако времени катастрофически не хватало. Кроме того, обновления сайта и дискуссии о стратегии издания в социальных СМИ отвлекали Блумквиста от дела. Он затеял несколько многообещающих расследований, но ни одно так и не смог довести до конца. То, что девушка, давшая наводку в деле об АНБ, угодила в тюрьму, также совсем не облегчало его положения. Микаэль чувствовал себя виноватым. И сейчас, любуясь пейзажами из окна поезда на Эребру, он хотел одного: покоя.
Дама в соседнем кресле, время от времени прерывавшая его размышления разными вопросами, поинтересовалась, куда он едет. Микаэль отвечал уклончиво. Как и все любознательные попутчики, она действовала из лучших побуждений. Тем не менее Блумквист был счастлив от нее отделаться, когда поезд наконец остановился в Эребру.
Блумквист подхватил ноутбук и, проклиная дождь, поспешил к автобусу. Как ни парадоксально, станции вблизи Флудберги не было, хотя тюрьма стояла у самой железной дороги. Поэтому Микаэлю предстояло трястись еще минут сорок в салоне старой «Скании» без кондиционера.
Часы показывали без двадцати шесть, когда впереди показалась серая бетонная стена. Она вздымалась посреди равнины подобно гигантской волне, в любой момент готовой обрушиться, сокрушая все на своем пути. За ней из тумана проступали очертания хвойного леса. Никаких зданий поблизости не просматривалось. Железная дорога подходила к стене так близко, что места между ними едва хватало для парковки одного-единственного автомобиля.
Микаэль вошел в стальные ворота. Мобильник и ключи надлежало оставить в камере хранения в пункте охраны. Далее предстояла процедура осмотра: коротко остриженный парень лет тридцати не церемонясь ощупал Блумквиста покрытыми татуировками руками. Далее появилась наркособака – симпатичный черный лабрадор. Блумквист усмехнулся: неужели они действительно подозревают, что он привез в тюрьму «дурь»? Наконец другой парень – несколько выше ростом и не в пример вежливее первого – повел Микаэля по бесконечным гулким коридорам. Заблокированные двери на их пути открывались сами собой, точнее, стараниями сотрудников из центра охраны, наблюдавшими за их передвижениями при помощи вмонтированных в потолки камер слежения.
У дверей отдела свиданий снова пришлось подождать – Блумквист так и не понял почему. Чутье подсказывало ему: что-то здесь не так. И появление Альвара Ульсена лишь подтвердило его подозрения.
На лбу начальника охраны блестели капли пота. Он заметно нервничал и тысячу раз извинился перед Блумквистом, прежде чем пропустил в комнату в самом конце коридора. Лисбет появилась в застиранной тюремной одежде. Обычно она вставала при появлении Блумквиста, но на этот раз осталась сидеть. Вся ее поза выражала напряжение, голова была повернута в сторону, словно Лисбет избегала смотреть ему в глаза. Теперь уже окончательно стало ясно: что-то произошло. На вопросы Блумквиста Саландер отвечала односложно и все время скользила взглядом мимо него.
– Что-нибудь случилось? – наконец не выдержал Микаэль.
– Можно сказать и так, – ответила она.
Лицо Блумквиста расслабилось: начало, по крайней мере, было положено.
– Не хочешь рассказать мне, в чем дело?
Она не хотела.
– Не здесь и не сейчас.
Потом повисла пауза. За зарешеченным окном лил дождь. Блумквист отрешенно смотрел на прислоненный к стене старый матрас.
– Мне есть о чем беспокоиться? – задал он следующий вопрос.
– Возможно, – снова улыбнулась Лисбет, хотя Блумквисту эта шутка крайне не понравилась.
Тем не менее этот ответ его успокоил. Блумквист коротко рассмеялся и спросил, может ли он чем-нибудь ей помочь.
– Возможно, – повторила Лисбет после долгой паузы, и этот ответ еще больше напугал его: она никогда не просила о помощи без крайней необходимости.
– Отлично. Я готов сделать все, о чем ты попросишь. Почти все, – поправился он, улыбаясь.
– Почти? – Она впервые подняла на него глаза.
– Все в пределах дозволенного законом, – кивнул Блумквист. – Будет печально, если мы окажемся здесь оба.
– Ты окажешься в тюрьме для мужчин, Микаэль, – грустно заметила Лисбет.
– Думаешь, не смогу добиться перевода во Флудбергу, при моем-то шарме? – И сразу посерьезнел: – Ну, выкладывай, что случилось?
– Я просматривала кое-какие старые списки, – ответила она. – В них еще значится один парень, Лео Маннхеймер… Что-то мне там не нравится…
– Лео Маннхеймер? – переспросил Блумквист.
– Именно, тридцати шести лет. «Погугли» – и сразу найдешь его в Сети.
– Хорошо, поищу, – с готовностью кивнул Блумквист. – И что мне делать дальше?
Лисбет повела глазами вокруг себя, словно призывая Микаэля поискать что-то, спрятанное в комнате свиданий. Потом остановила на нем отсутствующий взгляд:
– Честно говоря, я не знаю.
– Не знаешь? И я должен тебе поверить?
– Насколько это возможно.
– Насколько это возможно? – раздраженно повторил Микаэль. – Ну, хорошо, допустим, ты не знаешь. Но ты предлагаешь мне навести о нем справки. Что же он такого сделал? Или это так, собрать информацию?
– Ты, конечно же, знаешь инвестиционный фонд, где он работает. В общем, я полагаю, небольшое независимое расследование будет кстати.
– Ты полагаешь… – повторил Блумквист. – Но этого мало. Ты должна дать мне что-нибудь еще… О каких списках вообще идет речь?
– О поименных списках, – одними губами проговорила Лисбет.
Это прозвучало настолько глупо, что Блумквист невольно задался вопросом, не дурачит ли она его. Он уже собирался перевести разговор на другие темы и расспросить ее о жизни, как обычно это делал во время свиданий, когда Лисбет вдруг повернулась к охраннику и объявила, что хочет немедленно вернуться в камеру.
– Ты шутишь? – удивился Микаэль.
– Нисколько, – ответила она.
Блумквист хотел было возмутиться, напомнить, сколько он потратил времени на дорогу сюда и сколько еще потратит на дорогу обратно, объяснить, что мог бы найти себе занятие повеселее в пятницу вечером. Но все было бесполезно, поэтому он тоже поднялся и, обнимая Саландер, по-отечески велел ей беречь себя.
– Постараюсь, – усмехнулась она, и то, что Лисбет не утратила способности иронизировать, снова придало ему силы.
Блумквист следил за тем, как она удалялась в сопровождении начальника охраны. Ему не нравилась эта ее мягкая, исполненная непоколебимой решимости поступь. Тем не менее и он безропотно дал увести себя в противоположенном направлении, получил в пункте охраны ключи и мобильник и взял такси до станции Эребру. В поезде, вместо того чтобы наводить справки об этом Лео Маннхеймере, бездумно пролистывал детектив какого-то Питера Мэя[323]. Вероятно, из чувства протеста.
Альвар Ульсен радовался, что свидание с Блумквистом так быстро закончилось. Он опасался, что Лисбет начнет рассказывать журналисту о Бенито и беспорядках в «Подразделении Б», но за те несколько минут, пока они виделись, она едва ли успела затронуть эту тему. В остальном поводов для оптимизма было мало. Упорные попытки Альвара добиться перевода Бенито в другое место успеха не имели. Несмотря на то что коллеги в один голос защищали ее перед тюремной администрацией и утверждали, что держать Бенито в «Зоне повышенного контроля» в дальнейшем нет никакой необходимости.
Безумие с Саландер продолжалось. Теперь она вела себя тише, но Альвар не сомневался: она выжидает. Саландер установила ему срок – пять дней, в течение которых он должен был уладить вопрос с Фарией Кази. В противном случае она грозила вмешаться сама. Неприкрытый шантаж с ее стороны, но отпущенные пять дней истекали, а Альвар ни на йоту не продвинулся в своих начинаниях.
Между тем обстановка в «Подразделении Б» угрожающе накалялась. Похоже, Бенито готовилась к бою. Она создавала новые альянсы и принимала необыкновенно много посетителей, от которых, должно быть, получала какую-то нужную ей информацию. Преследования Фарии Кази заметно ужесточились. Правда, Лисбет оставалась начеку и всегда была готова прийти на помощь, но это только раздражало Бенито. Альвар собственными ушами слышал, что «гангстерша» сказала Саландер в спортзале: «Кази – моя. Никто не помешает мне поставить на место черномазую шлюшку».
Лисбет сжала зубы и уставилась в пол. Альвар так и не понял, дожидалась ли она окончания пятидневного срока или осознавала свое бессилие. Второе представлялось более вероятным. Ведь при всей своей напористости противопоставить Бенито ей было нечего. Что могло остановить приговоренную к пожизненному заключению безжалостную «гангстершу»? Не менее беспощадны были и три «гориллы», чьи фигуры вечно маячили за ее спиной, – Тина, Грета и Жозефин. Альвар не исключал самого страшного исхода и с ужасом ожидал того момента, когда в руке Бенито блеснет сталь.
Разумеется, время от времени его коллеги проверяли камеру Бенито с металлоискателями. Но Альвар боялся, что этого недостаточно. Приспешницы «гангстерши» так и шныряли по тюремным коридорам, пряча что-то в руках. Были ли это наркотики, или кинжалы, или виной всему было его растревоженное воображение, сказать трудно. Альвар словно балансировал над пропастью. Его нисколько не утешало, что еще до перевода во Флудбергу жизнь Саландер была под угрозой. Каждый раз, когда раздавался сигнал тревоги или загоралась кнопка радиокоммутатора, у него холодело в желудке. Альвар пытался убедить Саландер не покидать камеру, но она оставалась глуха к его предупреждениям. А идти против ее воли у него не хватало характера. Как, впрочем, и ни на что другое.
Альвар терзался чувством вины и беспокоился за ее жизнь. Помимо всего прочего, он стал слишком много работать, что не шло на пользу его отношениям с тетей и Вильдой. Сейчас Альвар сидел в своем кабинете, весь потный. В административном отсеке кондиционеры работали плохо, поэтому стояла страшная духота. Он чувствовал, что силы его на исходе, и ждал только одного: звонка от директора тюрьмы Рикарда Фагера с сообщением о переводе Бенито. Но никто не звонил, хотя Альвар впервые без обиняков поведал начальству, как в действительности обстоят дела в «Подразделении Б». Одно из двух: либо Фагера подкупили, либо он был еще большим идиотом, чем предполагал Альвар.
Был вечер пятницы, и, после того как камеры были заперты, он ушел к себе и попытался собраться с мыслями. Однако спустя несколько минут его уединение нарушила Саландер, которой снова понадобился компьютер. Альвар привел ее к себе и на этот раз решился спросить, что же такое она ищет. Ответом ему был все тот же непроницаемый взгляд. Альвар вернулся домой поздно ночью, смертельно усталый, с как никогда острым ощущением надвигающейся катастрофы.
В субботу утром на Бельмансгатан Микаэль Блумквист, как всегда, знакомился с прессой. На этот раз «Дагенс нюхетер» он читал в бумажном варианте, а «Гуардиан», «Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост» и «Нью-йоркер» – с монитора «Айпэда». Микаэль пил эспрессо и капучино, ел мюсли с йогуртом и бутерброды с сыром и паштетом. Торопиться было некуда, очередной номер «Миллениума» уже отдан в корректуру. О Лео Маннхеймере Блумквист вспомнил не раньше чем через час или два и сразу же принялся за поиски в Интернете.
Имя Маннхеймера время от времени всплывало на страницах изданий из мира бизнеса. Доктор экономики из Высшей школы предпринимательства в Стокгольме, он возглавлял отдел аналитики проектного фонда Альфреда Эгрена – организации, с которой Блумквист и в самом деле был знаком не понаслышке, здесь Лисбет угадала верно. Современный управляющий инвестиционного фонда для богачей. Его демократичный стиль, насколько было известно Микаэлю, плохо вязался с напыщенным обликом генерального директора этой организации Ивара Эгрена. Лео Маннхеймер был подвижный, худощавый мужчина с живыми голубыми глазами, волнистой шевелюрой и несколько женственными, полными губами. Он, конечно, тоже был богат, но не чрезмерно. Согласно последним декларациям, его состояние оценивалось в восемьдесят три миллиона крон. Неплохо, но более чем скромно в сравнении с первыми акулами бизнеса.
Однако самое интересное было не это. Четыре года назад Лео стал героем одного из репортажей в «Дагенс нюхетер» за необыкновенно высокий коэффициент интеллекта. «Уже в детстве Маннхеймер продемонстрировал впечатляющий показатель IQ, – писал журналист, – и тем привлек к себе всеобщее внимание». Примечательно также, что сам Маннхеймер показал себя в этом интервью скромником. «Коэффициент IQ ничего не значит, – возразил он журналисту. – Геринг тоже демонстрировал высокий интеллект».
Далее следовали рассуждения о важности эмпатии и сострадания, которые нельзя определить никакими тестами, и указывалось на то, что измерять способности человека в цифрах – профанация, граничащая с жульничеством. По крайней мере, он не выглядел мошенником. С другой стороны, мошенники, как никто, умеют изображать из себя святых. Микаэля не убеждали даже гигантские суммы, которые Маннхеймер тратил на благотворительность. И Лисбет, по-видимому, заинтересовалась этим типом неспроста. Хотя как сказать… Речь идет о независимом расследовании; следовательно, первым делом надлежит выбросить из головы любые предубеждения. Но откуда это отчаяние в глазах Лисбет?
Блумквист рассеянно глядел на воды залива Риддарфьёрден. Дождь к тому времени уже закончился. В просвете между туч синело небо, обещая погожее утро. Микаэль подумывал уже было послать этого Лео куда подальше, по крайней мере до понедельника, а самому прогуляться до ближайшей кофейни, выпить чашечку капучино, почитать детектив. Субботний вечер после сдачи номера – лучшее время недели, часы, когда Микаэль действительно чувствовал себя свободным. С другой стороны, он обещал, а значит, не имеет права поддаваться лени.
Лисбет не только помогла «Миллениуму» обрести статус и славу. Она спасла жизнь ребенку и разоблачила преступную группировку международного масштаба. Кто же виноват, что главный прокурор Рикард Экстрём оказался идиотом? И теперь, пока Микаэль Блумквист купается в лучах славы, его маленькая героиня сидит в кутузке. Поэтому Микаэль без промедления принялся за поиски сведений о Лео Маннхеймере, как просила его Саландер. Поначалу ничего особенно примечательного обнаружить не удавалось, кроме того факта, что одно время они с Лео Маннхеймером занимались одним и тем же делом – хакерскими атаками на систему финансовой безопасности в Брюсселе. Но в конце концов в это была вовлечена добрая половина журналистов Швеции и почти весь финансовый рынок. Так что удивительным это совпадение назвать было нельзя. И все-таки…
Об этом он разговаривал с Лисбет. Тогда она занималась своими финансами в республике Гибралтар. Дело было девятого апреля, незадолго до ее отправки в тюрьму, и Лисбет вела себя на удивление спокойно. Тогда Микаэль посчитал, что она не хочет отравлять последние часы свободы плохими новостями, даже если они касались хакерских атак. Но ведь, если рассудить здраво, это не могло ее не встревожить. Что, если Лисбет уже тогда что-то от него скрывала?
Сам Блумквист сидел в редакции на Гётгатан, когда его коллега Софи Мелкер на минутку заскочила к нему в кабинет и как бы между прочим заметила, что у банков проблемы с интернет-сайтами. Но Микаэлю тогда было не до банков.
Биржа поначалу как будто не отреагировала. Но потом отечественный рынок ценных бумаг упал. Вскоре он встал совсем. Тысячи и тысячи людей не видели своих доходов по ценным бумагам в Интернете. Депозиты обесценились. Были разосланы пресс-релизы: это всего лишь технический сбой, все наладится, ситуация под контролем.
Тем не менее крона упала. Обрушилась, как цунами. Прошли слухи, что ущерб насколько велик, что ценность акций вообще не может быть восстановлена. То есть риск того, что внушительные капиталы обратятся в дым, реален. Увещевания авторитетных лиц не возымели действия. Финансовые рынки бушевали. Торговля застопорилась, телефоны накалялись, электронные ящики ломились от возмущенных писем. В зданиях финансовых учреждений били окна, а Государственный банк эвакуировали из-за угрозы взрыва. Министр финансов Карл ав Тролле пнул с досады бронзовую скульптуру на улице и сломал ногу.
Страна бушевала в преддверии грядущей катастрофы, но потом вдруг все стихло. Вкладчики обнаружили свои депозиты в Сети, и сама Лена Дюнкер, директор Государственного банка, объявила, что угроза изначально была мнимой. Как финансист, она говорила чистую правду, но существовала и другая сторона проблемы. Кому понадобился весь этот кавардак? Кто и зачем развязал панику? Вскоре выяснилось, что причиной всему стала хакерская атака на интернет-ресурсы бельгийского предприятия «Файненс секьюрити», куда «Единый центр»[324] продавал и шведские ценные бумаги. Но и это было не все.
Были же слухи, дискуссии, выступления, увещевания и провокации, которые хлынули со страниц социальных СМИ таким всесокрушающим потоком, что Блумквист невольно схватился за голову: «Какому дьяволу так не терпится обвалить наши финансовые рынки?» Время только подтвердило его подозрения. Хотя, подобно множеству других любопытных, ответа на свой вопрос Микаэль так и не получил. Со временем история забылась. Ситуация на бирже нормализовалась. Высокая конъюнктура рынка стабилизировалась, и Микаэль, как и другие журналисты, сразу переключился на другие темы: беженцы в Европе, терроризм, правый популизм и проблема неонацизма в Швеции и Америке.
Но что теперь? Блумквист представил себе бледное лицо Лисбет в комнате свиданий, ее темный, непроницаемый взгляд. Он вспомнил о ее сестре Камилле, которая водилась с хакерами, и об угрозах в адрес Лисбет. Так вот в чем причина его нынешнего интереса к Лео Маннхеймеру… Микаэль открыл его давнишнее эссе для журнала «Фокус». С журналистской точки зрения оно не представляло собой ничего интересного. Информация, которой располагал Маннхеймер, давно стала общеизвестной. Но автору удалось передать психологическую картину событий. Порывшись еще, Микаэль узнал, что Лео Маннхеймер выступает с курсом лекций на тему: «Тайные страхи рынка». Не далее как завтра, в воскресенье, на набережной Стадсгордскайен состоится очередное его выступление на эту тему. Мероприятие организует Общество акционеров.
Микаэль в задумчивости разглядывал фотографии Маннхеймера в Сети. Что ж, интересный мужчина. Открытое лицо, внушающее доверие. Во взгляде – налет меланхолии, заметный даже на ретушированном портретном снимке. В его высказываниях не чувствовалось присущей успешным финансистам самонадеянности. Похоже, темы купли-продажи вообще интересовали его далеко не в первую очередь. Маннхеймер не столько утверждал, сколько ставил вопросы. Слишком много аналитики. Музыки, пожалуй, тоже. Маннхеймера интересовал джаз, особенно так называемый «горячий джаз» – раннее американское течение.
Лео Маннхеймеру было тридцать шесть лет. Он родился в Нокебю, западном пригороде Стокгольма, в состоятельной семье. Его отец Херман Маннхеймер одно время был генеральным директором промышленного концерна «Росвик». Позже он вошел в совет директоров фонда Альфреда Эргена, где владел сорока процентами акций. Мать Вивека, урожденная Хамильтон, была домохозяйкой и активисткой Красного Креста. Похоже, одаренный сын составлял главный смысл ее жизни. Возможно, Лео считал себя виноватым перед матерью, поскольку не оправдал всех ее ожиданий, – такое чувство, по крайней мере, возникло у Блумквиста. И это при том, что стыдиться Лео было нечего. В 1999 году он принимал участие в исследовании так называемых «IT-мыльных пузырей» и вскоре тоже стал партнером фонда Альфреда Эгрена. Выпячиваться он не любил, это была чистая правда. По крайней мере, к такому выводу пришел Микаэль на основании того, что видел. И львиную долю состояния Лео Маннхеймера составило, похоже, отцовское наследство.
Не менее примечательным – а именно примечательное и высматривал Микаэль в первую очередь – представлялось то, что Лео в течение шести месяцев находился в отпуске. Он «путешествовал», как писали в газетах, с января прошлого года. После этого вернулся к работе, читал лекции, иногда мелькал на телевидении. В своих выступлениях Маннхеймер смотрелся не столько аналитиком, сколько философом – мыслителем старого склада, скорее скептиком, нежели оптимистом, упорно избегавшим конкретных финансовых прогнозов. Его комментарий роста цен на акции на сайте «Дагенс индустри» показался Блумквисту более чем любопытным. «Биржа как человек, хорошая встряска пробуждает ее к жизни, – писал Лео Маннхеймер. – А боль со временем проходит. Все, что я могу, – пожелать нашему рынку процветания».
В этом «пожелании» слышался неприкрытый сарказм. Микаэль внимательно вглядывался в текст. Собственно, что в нем такого примечательного? Неужели все дело в эпатажных метафорах и антропоморфных сравнениях? Блумквист вгляделся в глаза Лео – меланхолия с едва заметным налетом насмешки. Такое впечатление, что он думает о чем-то своем. Возможно, все дело было в его гениальности, позволяющей прокручивать в голове одновременно несколько мыслей. С другой стороны, очень уж Лео походил на актера, пытавшегося сломать навязанный ролями зрительский стереотип. В качестве героев репортажей подобные персонажи не слишком удобны, зато интересны как люди.
Микаэль задумался. Нет, отдохнуть все-таки надо… Он очень благодарен Лисбет Саландер, но не жертвовать же ради этого Лео летним отпуском. Блумквист решительно поднялся из-за стола, но потом снова сел. Он метался по квартире, словно некий неприкаянный дух, – сортировал книги в шкафу, убирался на кухне, потом снова работал с Интернетом. При этом мысли о Лео Маннхеймере не шли у него из головы. В час дня Блумквист пошел в ванную побриться, потом встал на весы – ритуал, недавно вошедший в привычку и нисколько не улучшавший настроения, – и внезапно воскликнул:
– Малин, как же!
Черт возьми, как он мог забыть об этом! Внезапно Микаэль понял, откуда знает о фонде Альфреда Эгрена. Именно там одно время работала Малин, его бывшая любовница. Сейчас она возглавляет пресс-службу Министерства иностранных дел. Пламенная феминистка и вообще… пламенная особа. Когда-то они попеременно то любили, то ненавидели друг друга, причем с одинаковой страстью. В фонде она была замом по связям с общественностью. Микаэль набрал номер Малин и вдруг ощутил непреодолимое желание услышать ее голос. Судя по всему, он тосковал о ней больше, чем решался себе в этом признаться. А может, виной всему было это великолепное солнечное лето…
По выходным Малин Фруде особенно ненавидела свой мобильник. Слишком много неудобств причиняла ей эта маленькая визгливая штука. Но «быть всегда на связи» входило в круг ее профессиональных обязанностей. Равно как и быть всегда обходительной и вежливой. Невзирая на реальную опасность однажды не выдержать и взорваться.
В конце концов, она мать-одиночка – официально, по крайней мере. И Никлас, ее бывший муж, считает за подвиг присмотреть за собственным сыном на выходные. «Ну, а теперь развлекайся в свое удовольствие» – так он сказал ей, когда забирал его в последний раз. Очевидно, Никлас намекал на измену, в которой уличил ее накануне развода. Малин ничего не ответила, только на прощание обняла мальчика. Но потом она разозлилась так, что пнула консервную банку на улице. А теперь еще этот мобильник… не иначе, разразился мировой кризис. Кризисы сейчас следуют один за другим, пора бы привыкнуть. Хотя нет… Не все так страшно. Это же Микаэль! На душе сразу полегчало. Малин посмотрела в сторону Юргордена и одинокого парусника, маячившего между фьордами. Она как раз выходила на набережную.
– Ты обо мне вспомнил, как это мило с твоей стороны, – сказала она.
– Да ладно, брось… – смутился Микаэль.
– Тем не менее… Чем ты сейчас занят?
– Работаю.
– Как всегда, – вздохнула она. – Трудишься в поте лица…
– Увы, приходится.
– Ну, не все же валяться на диване пузом кверху.
– Это скорее твоя поза.
– Ну так ложись, в чем дело?
– Лягу.
На пару секунд нависла пауза.
– Ну что, уже лежишь? – спросила она.
– Само собой.
– Одетый?
– Почти.
– Врешь. Ну ладно, чему обязана?
– Есть дело.
– Дело? – разочарованно переспросила Малин. – Ты уверен?
– Понимаю, – вздохнул Микаэль. – Но видишь ли… речь идет о той хакерской атаке…
– Никак не можешь о ней забыть?
– Не могу.
– Ну, конечно, ты только женщин легко забываешь.
– Нет, женщин я забываю не так легко.
– Особенно тех, которые бывают нужны в качестве источника информации… Зачем я тебе понадобилась, Микаэль?
– Один из твоих старых коллег писал о той хакерской атаке.
– Кто?
– Лео Маннхеймер.
– Лео? – удивленно переспросила она.
– Расскажи о нем немного. Какой он?
– Ну… стильный парень… ну и в остальном совсем на тебя не похож.
– В хорошем смысле, надеюсь.
– В лучшем.
– А конкретнее можно?
– Ну, Лео, он… – Малин задумалась.
– Что? – не выдержал Блумквист.
– В отличие от пиявок вроде тебя, его не слишком интересуют сенсации. Он мыслитель, философ…
– Ну, нам, пиявкам, и положено быть проще.
– Нет, Микаэль, видишь ли, с тобой все в порядке, но ты… ты у меня ковбой. А он мыслитель… Гамлет, – уточнила Малин с какой-то трогательной интонацией.
– То есть он Гамлет? – переспросил Блумквист.
– Ему не место среди финансистов.
– Где же ему место?
– Ну, не знаю… Среди музыкантов, может быть… Он отлично играет на рояле. Необыкновенно музыкальная и вообще одаренная личность. Деньги для него не бог весть что…
– Действительно, странно для финансиста.
– Он ведь с детства был хорошо обеспечен, – продолжала Малин. – Может, поэтому не имеет к ним такого интереса… А зачем он тебе?
– Мне понравилось,
– Писать он умеет, – согласилась Малин. – Только вот знаешь… здесь ты ничего не нароешь. Он чист… ни единого пятнышка…
– Это ты к чему?
– Ну… такая уж у меня работа. Я хочу честно предупредить тебя.
– О чем?
–…сомневаюсь, чтобы Лео были интересны какие-то хакеры. Он ведь музыкант, сидит и играет на рояле, а не носится со своими капиталами, как некоторые…
– Подожди… Тогда как он вообще оказался в этом бизнесе?
– Его втянул отец.
– Отец? Он у него как будто большая шишка.
– Именно шишка. И еще он большой друг фонда Альфреда Эгрена и самовлюбленный идиот. Он хотел сделать из Лео финансового гения, присвоил его долю акций фонда и с его помощью взобрался на шведский финансовый олимп. А Лео… как тебе сказать… Он слабый. Легко поддается на уговоры, но дело свое знает. Он хороший специалист. Не скажу «блестящий», хотя, безусловно, мог бы стать и таким. Ему недостает хватки… понимаешь?
– Понимаю.
– Как-то раз он признался мне… Я до сих пор помню эту его фразу: «У меня такое чувство, будто в детстве меня лишили чего-то важного». Потом еще говорил о каком-то увечье… или ране…
– Что за рана? – удивился Блумквист.
– Толком не знаю. Мы ведь с ним никогда не были особенно близки. Так, ничего серьезного…
– Что-что?
– Ничего серьезного, – повторила Малин. – Бред, игра, минутное помутнение мозгов.
Но Микаэль уже схватил быка за рога и ослаблять хватку не собирался.
– Я читал, что он много путешествовал, – как бы между прочим заметил он.
– Да, после смерти матери.
– А отчего она умерла?
– Рак поджелудочной железы.
– Ясно, – Микаэль вздохнул.
– Я думаю… для него так даже лучше.
– То есть? – не понял Блумквист.
– Родители порядком отравляли ему жизнь. Я надеялась, он воспользуется ситуацией и вырвется наконец из этого проклятого бизнеса. Посвятит себя музыке или чему-нибудь такому… Представь себе, незадолго до того, как я ушла из фонда, он переменился… Я так и не поняла почему, но он весь так и сиял от счастья. А потом…
– Что?
– Потом снова стал прежним… или даже еще хуже. У меня при виде его сердце разрывалось от жалости…
– А мама тогда была жива?
– Да, но жить ей оставалось недолго.
– Куда он ездил?
– Не знаю. Тогда меня уже там не было. Я так надеялась, что эти путешествия станут началом его освобождения…
– А он взял да и вернулся в фонд, – закончил ее фразу Блумквист.
– Думаю, ему не хватило решительности порвать с ними.
– Теперь он читает лекции, насколько мне известно?
– Возможно, для него это шаг в правильном направлении. Так что тебя все-таки в нем заинтересовало?
– Его исследования. Он изучал хакерские атаки в Брюсселе и другие дезинформационные кампании на предмет выявления общих психологических моделей…
– Кампании? – переспросила Малин. – Российские, ты имеешь в виду?
– Он классифицирует их как модели поведения во время военных действий. Интересный подход, я бы сказал.
– Ложь как оружие?
– Ложь как средство создания хаоса. Ложь как альтернатива насилию.
– Но… как я слышала, эту атаку организовали русские, разве не так?
– Это так, но неясно, какие именно силы в России стояли за всем этим. Господа из Кремля, конечно же, открестились.
– Подозреваешь старых приятелей, «Пауков»?
– Эта идея тоже приходила мне в голову.
– Думаю, в этом деле Лео тебе все-таки не помощник.
– Возможно, но я хотел бы…
– Пригласить меня на чашечку кофе? – перебила Малин. – Задушить в объятиях, вскружить мне голову, забросать дорогими подарками… увезти в Париж?
– Куда?
– В Париж. Есть такой город в Европе. Там еще какаято знаменитая башня…
– Завтра Лео выступает в Музее фотографии с лекцией, не хочешь сходить? – перебил Блумквист. – Может, узнаем что-нибудь полезное.
– Что, например? Какого черта, Микаэль… ты всегда приглашаешь девушек в такие места?
– Не всегда, – рассеянно отозвался он, и это разозлило ее еще больше.
– Ты идиот, Блумквист, – прошипела Малин, дала «отбой» и остановилась посреди тротуара, вся пылая от гнева.
Впрочем, она быстро успокоилась. Правда, причиной тому был уже не Блумквист, а одна картинка из прошлого, неизвестно почему вдруг всплывшая в памяти. Малин представила себе Лео Маннхеймера в его кабинете в помещении фонда Альфреда Эгрена. За окном стояла глубокая ночь, но Лео что-то писал на листке бумаги песочного цвета. Должно быть, в этом воспоминании заключалось какое-то послание свыше, смысл которого Малин не понимала. Некоторое время она стояла на тротуаре посреди Страндвеген, вглядываясь в туман, а потом побрела в сторону отеля «Бернс» и Королевского драматического театра, мысленно проклиная и Микаэля, и бывшего мужа, и весь род мужской.
Микаэль понял, что облажался, и подумывал было перезвонить ей, с тем чтобы извиниться и пригласить на ужин. Он уже подбирал подходящие случаю слова, но роившиеся в голове мысли мешали сосредоточиться. Поэтому Блумквист встряхнулся и набрал номер Анники Джаннини, которая была не только его родной сестрой, но и адвокатом Лисбет. Может, хоть ей что-нибудь известно о планах Саландер? Разумеется, «конфиденциальность» и «профессиональная этика» для Анники не пустой звук, но чего не сделаешь в интересах клиентки.
Анника не отвечала. Она перезвонила спустя полчаса и подтвердила, что Лисбет в последнее время переменилась. Возможно, причиной тому обстановка в «Подразделении Б». Судя по всему, там не так уж безопасно. Поэтому Анника настаивает на немедленном переводе своей клиентки в другое место. Лисбет отказывается. Она утверждает, что опасность угрожает не ей, а другой заключенной, Фарие Кази. Дома эта девушка терпела издевательства со стороны родственников, а теперь подвергается преследованиям в тюрьме.
– Случай довольно интересный, – продолжала Анника. – Думаю, мне стоит съездить в колонию вместе с тобой. Здесь есть чем поживиться нам обоим.
– Что ты имеешь в виду? – не понял Блумквист.
– Сдается мне, эта история – превосходный материал для нашей с тобой работы. Мне будет что исследовать, тебе – о чем писать.
Микаэль не стал развивать эту тему.
– Ты что-нибудь слышала об угрозах в адрес Лисбет? – спросил он.
– Ничего конкретного, кроме того, что источники информации пугающе многочисленны и что угроза исходит от сестры Камиллы и ее приятелей из России.
– Ты работаешь в этом направлении?
– Делаю что могу, Микаэль, а как ты думаешь? Я слежу за тем, чтобы Лисбет лучше охраняли во Флудберге. На данный момент я не вижу ничего такого, что бы могло представлять для нее опасность. Есть, правда, одно обстоятельство, которое, несомненно, на нее повлияло.
– О чем ты?
– Не так давно ее навещал старик Хольгер.
– Ты шутишь?
– Нисколько. Он очень хотел ее увидеть. Похоже, для него это действительно было важно.
– Не понимаю, как ему вообще удалось добраться до Флудберги.
– Я помогла уладить формальности, а Лисбет оплатила дорогу в оба конца. Его сопровождала медсестра. Хольгер разъезжал по корпусу в инвалидном кресле.
– Неужели это его визит так ее разволновал?
– Лисбет не так-то просто сбить с толку, не беспокойся. Но Хольгера она слушает, мы оба это знаем.
– Может, он рассказал ей что-нибудь, чего мы не знаем?
– Что такого он мог о ней рассказать?
– Ну… о ее прошлом, например. Никто не знает ее прошлое так хорошо, как Хольгер.
– Сейчас Лисбет волнует только Фария Кази.
– Ты знаешь человека по имени Лео Маннхеймер?
– Имя как будто знакомое… А почему ты спрашиваешь?
– Да так…
– Его упоминала Лисбет?
– Как-нибудь потом расскажу.
– Хорошо. Может, тебе стоит поговорить с Хольгером лично? Думаю, Лисбет не будет против.
– Конечно, – согласился Микаэль.
Он положил трубку и набрал номер Хольгера Пальмгрена. Занято. Блумквист ждал бесконечно долго, но так ничего и не дождался. Он уже подумывал, не отправиться ли в Лильехольмен лично, чтобы переговорить с Хольгером с глазу на глаз, но тут же оставил эту идею. Пальмгрен был старик, к тому же тяжело больной. Неожиданный визит мог плохо отразиться на его состоянии.
Вместо этого Микаэль снова сел к компьютеру. Он умел глубоко копать, но ничто из того, что до сих пор удалось «нарыть» о фонде Альфреда Эгрена и семье Маннхеймер, не обнаруживало никакой видимой привязки ни к Лисбет, ни к хакерским атакам. Нужно было срочно менять стратегию, но это невозможно сделать без старика Хольгера. Только он мог рассказать Микаэлю о детстве Лисбет. Блумквист не исключал того, что Лео Маннхеймер каким-то образом связан с ее прошлым. Ведь Лисбет упомянула его в связи с какими-то старыми списками… И Микаэль углубился в историю, насколько позволяли возможности Сети.
Его заинтересовала давнишняя статья в уппсальской «Нюа тиднинг», одно время оказавшаяся в центре внимания СМИ благодаря телеграмме новостного агентства ТТ, вкратце излагавшей ее содержание. Описанный в ней инцидент вскоре был забыт и больше ни разу не упоминался в газетах – как видно, из деликатности, присущей газетчикам, особенно когда речь заходит об интересах людей влиятельных и богатых.
Итак, драма разыгралась без малого двадцать пять лет тому назад. Альфред Эгрен с приятелями – в число которых входил и отец Лео Херман Маннхеймер – вышли поохотиться на лося. Дело было после дружеской вечеринки, и компания, вероятно, была навеселе, хотя прямо об этом в статье ничего не говорилось. Охотники разбились на группы. Им мешал бьющий в глаза солнечный свет, но пара мелькнувших между деревьями животных сразу подогрела их азарт. Раздались выстрелы. Самым старшим в группе был некто Пер Фельд, финансовый директор концерна «Росвик». Позже он жаловался на то, что животные бегали слишком быстро, не давая тем самым возможности как следует взять их на прицел. Внезапно послышался крик – пуля попала в живот молодому психологу Карлу Сегеру. Бедняга скончался на месте, на берегу лесного ручья.
Никто не был осужден. Полиция классифицировала инцидент как несчастный случай. Но уже одно то, что сам Пер Фельд – «стрелок», по всей видимости, виновный в смерти Сегера, – умер год спустя, настораживало. Ни жены, ни детей у Фельда не было. Скупые строчки некролога характеризовали его как «верного товарища и преданного сотрудника концерна “Росвик”».
Микаэль в задумчивости отвернулся к окну. Над заливом Риддарфьёрден сгущались тучи. Похоже, дело шло к перемене погоды. Блумквист потянулся и повел плечами, разминая мышцы. Как же надоели эти дожди! И все-таки какое отношение мог иметь убитый психолог к Лео Маннхеймеру?
Ответа на этот вопрос найти пока не удавалось. Однако Микаэль чувствовал: здесь должна быть какая-то зацепка, если только происшедшее действительно не бессмысленная случайность. Он взялся за психолога, но нашел о нем не так уж и много. На момент смерти Карлу Сегеру исполнилось тридцать два года. Он был помолвлен и за год до трагедии защитил диссертацию в Стокгольмском университете. Его работа была посвящена роли слуховых ощущений в нашем самосознании. «Чисто эмпирическое исследование» – так отзывались о его работе специалисты. Блумквист не нашел в Сети ни самой диссертации, ни ее тезисов, хотя обнаружил другие работы Сегера на эту тему.
В одной из статей психолог описывал классический эксперимент, демонстрирующий, что испытуемые легче идентифицируют собственное изображение, если снимок приукрашен. «Мы скорее опознаем себя в образе, не отражающем наших недостатков. Вероятно, склонность переоценивать себя – одно из полезных эволюционных приобретений. Ведь она помогает индивидууму завоевать внимание полового партнера или занять лидирующие позиции в социуме», – делал вывод автор. Далее он указывал на таящуюся в этой «склонности» опасность:
«Чрезмерная уверенность в собственных силах подвергает индивидуума неоправданным рискам и препятствует его развитию. В интеллектуальном созревании способности к самокритике отводится решающая роль». Не сказать чтобы это было очень неожиданно и оригинально, но Блумквисту понравилось, что Карл Сегер иллюстрировал свои выводы результатами конкретных исследований, которые проводились среди школьников и демонстрировали обратную зависимость между показателями самооценки и интеллектуального развития.
Микаэль поднялся из-за стола и отправился на кухню вымыть посуду. Теперь он точно знал, что пойдет на лекцию Лео Маннхеймера в Музее фотографии. Он докопается до истины, и наплевать на планы об отдыхе.
Когда раздался первый звонок в дверь, Микаэль не обратил на него внимания. Он считал, что нормальные люди предупреждают о своем визите заранее. Но незваный гость не унимался, и в конце концов Блумквист пошел открывать. То, что произошло дальше, сам он позже характеризовал как «вторжение».
Фария Кази сидела в своей камере на койке, притянув колени к груди и обхватив их руками. К двадцати годам она превратилась в собственную бесцветную тень. А ведь совсем недавно лишь немногим удавалось устоять перед ее очарованием. Она переехала в Швецию в четырехлетнем возрасте из города Дакка, что в Бангладеш, вместе с отцом, матерью и четырьмя братьями и выросла в Валльхольмене, пригороде Стокгольма. Ее отец Карим быстро освоился в новой стране – открыл сеть химчисток, разбогател, купил квартиру в Сикле[325] с большими светлыми окнами. Детство Фарии было безоблачным. Она играла в баскетбол, хорошо успевала в школе, особенно по языкам, любила шить и рисовать манги.
Но с возрастом свободе пришел конец. Ее отнимали у Фарии постепенно, порция за порцией. Когда начались месячные, парни стали свистеть ей вслед на улице. Но главные изменения происходили не в ней самой – беда набросилась откуда-то снаружи, как ледяной ветер с востока. Обстановка дома изменилась после смерти матери от инсульта. В лице Айши семья потеряла не только жену и мать, но и ангела-хранителя.
Фария до сих пор помнила, как однажды к ним в квартиру заявился Хасан Фердоуси, имам из мечети в Ботчюрке. Фарие имам нравился, и она хотела поговорить с ним, но Фердоуси, не обращая на нее внимания, уединился в комнате с отцом.
– Вы не поняли ислам, – слышала девочка из кухни. – Все это кончится для вас плохо, очень плохо.
Он как в воду глядел. Вскоре старшие братья, Ахмед и Башир, почти перестали разговаривать с сестрой. Хотя это не отец, а они потребовали, чтобы она надевала никаб[326], когда отправляется за молоком в магазин за углом. Больше ей отныне выходить никуда не разрешалось. Другой брат, Разан, не был так строг с ней. Он много работал в отцовских химчистках и ателье по ремонту одежды. Но и Разан не стал Фарие другом и постоянно следил за ней.
Фария оказалась запертой в четырех стенах, хотя постоянно отыскивала лазейки на свободу. Ради этого она шла на ложь и проявляла незаурядную изобретательность. В конце концов, у нее оставался компьютер с Интернетом, из которого она и узнала о готовящемся выступлении имама Хасана Фердоуси в культурном центре «Культурхюсет». Собственно, там планировалась дискуссия об угнетении женщин на религиозной почве, и среди ее участников, кроме Фердоуси, значился раввин по фамилии Гольдман.
В то время Фария училась в гимназии в Кунгсхольмене. Был конец июня, а она вот уже десять дней как носа не казала на улицу, и ее одолевала смертельная тоска. Уговорить тетю Фатиму оказалось не так просто. Незамужняя тетя работала картографом и оставалась едва ли не последним союзником Фарии в борьбе за свободу. Вняв мольбам племянницы, она объявила братьям Фарии, что хочет пригласить ее на обед. Те, как ни странно, поверили.
Фатима встретила девушку в своей квартире в Тенсте, откуда Фария немедленно отправилась в город. Рассиживаться было некогда – в полдевятого за Фарией должен был заехать брат Башир. Тетя дала Фарие черное платье и туфли на высоком каблуке. Конечно, это было необязательно, ведь девушка шла не на вечеринку. Но диспут был посвящен теме угнетения женщин, и Фария хотела выглядеть торжественно. Уже одно то, что она вырвалась на этот диспут, означало большую победу.
Девушка мало что запомнила из самой дискуссии – слишком непривычно было вдруг оказаться среди такого множества людей. После выступлений публика стала задавать вопросы, один из которых особенно запомнился Фарие: почему женщины должны страдать всякий раз, когда мужчины вспоминают о необходимости блюсти благочестие? Ответ имама Хасана Фердоуси прозвучал невнятно:
– Прискорбно, что люди делают орудием своих слабостей даже божественные законы.
Пока Фария размышляла над тем, что бы это могло значить, публика понемногу начала расходиться. Оглянувшись, Фария поймала взгляд парня своих лет. На ней не было ни никаба, ни хиджаба, а он смотрел на нее так пристально, что девушка невольно залилась краской. Тем не менее она не убежала, осталась сидеть на месте и только покосилась в его сторону. Незнакомец не отличался ни ростом, ни крепким телосложением и не производил впечатления нахала, хотя глаза его блестели. Он приблизился к ней легкой походкой, так не вязавшейся с тяжелым, пронизывающим взглядом. Заметив, что он смущается, Фария успокоилась и вступила с ним в разговор.
– Ты из Бангладеш? – спросил он на бенгали.
– Откуда ты знаешь? – удивилась она.
– Я сразу это почувствовал. Откуда?
– Из Дакки.
– Я тоже.
Его теплая улыбка проникла в самое сердце. Фария не могла не улыбнуться в ответ. Их взгляды встретились. Девушка почувствовала, как забилось ее сердце. Должно быть, они говорили о чем-то еще, но Фария запомнила только прогулку до площади Сергеля. Они еще и представиться друг другу не успели, когда парень рассказал ей свою историю. Еще в Дакке они с друзьями вели политический блог, при помощи которого боролись за свободу слова и другие права. Блог привлек внимание исламистов. Скрибенты были внесены в список врагов ислама и стали исчезать один за одним. Их убивали при помощи мачете, а полиция не делала ничего, чтобы остановить расправу. В конце концов новый знакомый Фарии был вынужден покинуть Бангладеш и получил политическое убежище в Швеции.
– Один раз я стал свидетелем убийства одного своего товарища. Я оказался совсем рядом, у меня на рубашке осталась его кровь.
Фария не до конца понимала его слова, но прониклась его скорбью, и скоро – возможно скорей, чем следовало – почувствовала в нем близкого человека. Его звали Джамал Чаудхери; Фария рассеянно пожала его руку. Они пошли дальше, к зданию риксдага, но девушка ничего не видела вокруг от волнения. Впервые она была сама собой, жила собственной, настоящей жизнью. Счастье ее продолжалось недолго – стоило только представить себе темные глаза Башира. Уже в Гамла Стане они расстались, но и этой прогулки Фарие было более чем достаточно. Вспоминая о ней позже, она будто бы входила в тайную сокровищницу. И это очень помогало, особенно здесь, в тюрьме, в ожидании грузового состава, потрясающего бетонные стены, и Бенито, которая, как чувствовала Фария, на этот раз превзойдет саму себя.
Альвар Ульсен сидел в своем кабинете и ждал звонка от директора тюрьмы Рикарда Фагера. Но время шло, телефон молчал, и Альвар ругался про себя и вспоминал дочь Вильду. Собственно, сегодня у него должен быть выходной. Они с Вильдой собирались на футбольный матч в Вестеросе. Он очень ждал этого дня, а теперь вот не решался уйти с работы.
Альвар снова и снова звонил тете и чувствовал себя самым плохим отцом из всех, которые когда-либо жили на этой планете. Но что он мог поделать? Его планам о переводе Бенито в другое отделение не было дано осуществиться. И «гангстерша» знала о них – он понял это по испепеляющему взгляду, которым она его наградила, – и подстрекала против него других заключенных. Женщины шептались, как будто затевали бунт или массовый побег, а Альвар бросал умоляющие взгляды на Саландер. Она обещала вмешаться. Отпущенные на решение проблемы пять дней истекали, и Альвар с ужасом ждал развязки.
Он вывел Саландер из камеры, провел в административный отсек и свой кабинет, где они просидели вместе до рассвета. Оставалось надеяться, что начальство ограничится внутренним расследованием и история не выйдет за стены тюрьмы. Несколько дней Альвар ждал вызова в директорский кабинет. А потом отправился в соседний корпус, в центр наблюдения, и попросил показать ему материалы камер слежения из корпуса Б, – якобы чтобы уточнить кое-что по какому-то инциденту, связанному с Беатрикс Андерссон.
Альвар с замиранием сердца приблизился к монитору. Он прокручивал кадры, отснятые в тот вечер двенадцатого июня и в ночь с двенадцатого на тринадцатое, и не мог понять, в чем дело. Он прокручивал их снова и снова. Останавливал, вглядывался – в коридорах было пусто. Какая невероятная удача, что именно в те часы камеры не сработали! Но в следующий момент Альвар понял, что вовсе не случаю обязан своим спасением. Саландер при нем взламывала тюремный сервер. Это она что-то сделала с камерами наблюдения или смонтировала отснятый материал. Другого объяснения быть не могло. Странно, но, придя к такому выводу, Альвар ощутил не только облегчение, но и страх.
Он еще раз проверил электронную почту – и выругался. Никаких писем, ни единого слова. Неужели непонятно, что Бенито здесь не место? Или так трудно организовать ее перевод в другое отделение?
На часах было четверть десятого. Снаружи снова зарядил дождь. Пришло время наведаться в камеру Фарии Кази. Теперь Альвару место там, среди заключенных, он должен превратить жизнь Бенито в ад. Отчего же он сидит в кабинете, как парализованный? Альвар еще раз оглядел комнату: что-то здесь не так. Неужели Саландер успела порыться в его бумагах? Странная была ночь, что и говорить… И она снова искала в своих списках, на этот раз некоего Даниэля Бролина. Альвар не хотел во все это вмешиваться. Саландер сделала с его компьютера обыкновенный телефонный звонок – это само по себе показалось ему странным. Но еще удивительнее был голос, которым она говорила с невидимым собеседником. Вежливый, осторожный, он как будто существовал отдельно от нее или принадлежал другому человеку. Саландер спрашивала о каких-то старых документах. Завершив разговор, она захотела вернуться в камеру.
Альвар косился на часы; его беспокойство росло. Он поднялся со стула, но не успел сделать и шагу, как зазвонил телефон. В трубке послышался голос директора тюрьмы Рикарда Фагера. Ему было чем порадовать Альвара: тюрьма Хаммерфорсан в Хэрнёсанде готова принять Бенито уже завтра утром. Новость – что и говорить – просто фантастическая. Но Альвар не чувствовал себя победителем. Где-то в отдалении уже грохотал грузовой состав, и, спешно распрощавшись с директором, Ульсен помчался в отделение.
Нападение, которому подвергся Микаэль, было едва ли не самым отрадным событием в его жизни за последние несколько лет. Малин Фруде стояла в дверях, вся мокрая от дождя и с лицом, перепачканным потекшей косметикой. Глаза ее гневно сверкали. Блумквист замер в ожидании расправы. И пока он гадал, что она с ним сделает – сорвет одежду или ограничится парой пощечин, – Малин толкнула его в грудь. Микаэль упал на стену, а потом уже сам не помнил, как оказался в постели, а Малин сидела на нем и бормотала что-то насчет того, что он должен быть наказан – за свою сексуальность и недогадливость и за то, что такой идиот. Блумквист говорил ей ласковые слова, прежде чем начать, и в них не было притворства, он действительно соскучился по ней. Снаружи лил дождь. Белели парусники в заливе Риддарфьёрден. По оконным стеклам стекали потоки воды. Мир вокруг погрузился в тишину, но у Микаэля забыться не получилось. И когда он снова подумал о своем, Малин сразу это почувствовала.
– Я уже тебе наскучила? – спросила она.
– Что? Нет. Я ждал тебя.
Он сказал чистую правду, тем не менее почувствовал себя виноватым. Нельзя забивать голову работой спустя минуту после секса с женщиной, которую так долго ждал.
– Когда ты в последний раз говорил правду? – спросила она.
– Что? Говорил правду? Ну… я довольно часто пытаюсь делать это…
– Это опять Эрика, да?
– Скорее то, о чем мы с тобой говорили по телефону.
– Хакеры?
– И они тоже.
– Значит, Лео…
– Да.
– И чем он только тебе так интересен?
– Мне интересен не он. Я тут пытаюсь разобраться в одном деле…
– Исчерпывающее объяснение, Калле Блумквист!
– Хм… да…
– Но ты чего-то недоговариваешь, ведь так?
– Хм… возможно…
– Ты идиот? – Она медленно открыла глаза, выражение ее лица смягчилось. – А знаешь, я тоже много думала о Лео после нашего с тобой разговора.
Малин завернулась в одеяло и выглядела просто потрясающе.
– И что ты о нем думала? – спросил Микаэль.
– Я вспомнила, что он обещал рассказать мне, отчего был так счастлив в те дни. Но потом все изменилось, и мне стало неудобно донимать его расспросами.
– И с чего ты вдруг об этом вспомнила?
Малин задумалась, отвернувшись к окну.
– Он сильно напугал меня тогда. Я не могла понять, в чем дело.
– Ну, может, он влюбился?
– Именно этот вопрос я и задала ему в первую очередь, и Лео категорически это опроверг. Мы были с ним в «Риче», уже одно это можно считать чудом. Лео ведь терпеть не мог больших скоплений народа. Тем не менее мы пошли с ним в «Риче». Я как раз собиралась уходить из фонда и хотела обсудить с ним свою замену. Но Лео был совершенно невозможен. Я успела назвать несколько имен, прежде чем он перебил меня и заговорил о любви, жизни… заодно прочитал мне целую лекцию по теории музыки. В этом было что-то очень грустное, я даже не знаю что… Будто он был рожден специально для того, чтобы всю жизнь постигать какие-то гармонии, тональности, гаммы, моли… я уж и не знаю что… Я слушала его не очень внимательно. Да, он был возбужден, по-настоящему счастлив, но мне… честно говоря, было не по себе от всего этого… и я, конечно, стала допытываться, как последняя идиотка. «Что случилось? Ты должен мне все рассказать» – и все такое… Но Лео не стал ничего объяснять. Сказал только, что ему нечего сказать по этому поводу. Кроме того, что он наконец обрел дом…
– Обрел дом? Ну, тогда это, наверное, как-то связано с церковью?
– Лео никогда не был религиозным.
– Что же в таком случае?
– Понятия не имею. Но все закончилось так же неожиданно спустя несколько дней. Из него будто выпустили воздух.
– В каком смысле?
– Во всех. Помню, это было накануне Рождества, перед моим уходом из фонда Альфреда Эгрена, то есть года полтора назад или чуть больше. Мы сидели в его кабинете, а время было за полночь. Перед этим я устроила у себя дома прощальную вечеринку, но Лео не пришел, и это меня очень огорчило. Мы ведь сблизились с ним в последнее время. – Микаэль скосил на нее глаза. – У тебя нет оснований для ревности.
– Я вообще не ревнивый.
– Знаю – и ненавижу тебя за это. Иногда не вредно поиграть в Отелло, хотя бы для видимости. Думаю, у нас с Лео был легкий флирт, не более. Как раз в то время, когда мы с тобой познакомились. Тогда моя жизнь превратилась в сплошной кавардак из-за развода, и я была рада отвлечься, хотя мы с Лео совершенно не подходили друг другу характерами. Так или иначе я позвонила ему после той вечеринки и застала его на работе. Это еще больше огорчило меня. Но Лео извинился, и это прозвучало так искренне, что я его сразу простила. И когда он спросил, не желаю ли я опрокинуть бокальчик-другой на сон грядущий, я немедленно сорвалась с места. Сама не знаю, чего я ожидала от этой ночи. Я не могла взять в толк, что он делает в своем кабинете так поздно, он ведь никогда не был трудоголиком. Тем не менее он был в кабинете… бывшем кабинете его отца… На стене Дардель[327], в углу антикварная конторка… Лео как будто стыдился этой обстановки, неприлично стильной, неприлично роскошной… Но в тот вечер, когда я пришла к нему… Я не могу этого описать. Глаза Лео горели, и голос звучал как-то… с надломом, непривычно. Тем не менее он старался выглядеть веселым. Улыбался все время, хотя взгляд был грустным. На антикварном бюро стояла пустая бутылка «Бордо» и два бокала. Очевидно, к нему кто-то приходил. Мы обнялись, распили бутылку шампанского и наговорили друг другу кучу разных любезностей. Но мне все время казалось, что мыслями Лео не со мной… «Я счастлив, – признался он. – Я только…» Он не договорил, и оба мы надолго замолчали. Лео допил шампанское и сказал, что хочет сделать большое пожертвование. «Куда?» – поинтересовалась я. Я не знала, что думать, и приняла это за минутную блажь. Но Лео сразу смутился, и я отстала со своими вопросами. Наконец я поднялась со стула, он тоже поднялся, и мы обнялись. Я прошептала: «Береги себя, Лео», вышла в коридор и вызвала лифт. Потом не выдержала и вернулась. Что за тайны были у него от меня? Чем он вообще занимался в этом кабинете? Мне срочно захотелось обо всем разузнать. Но уже с порога я почувствовала, что мешаю. Лео сидел в своем кресле и что-то писал на листке бумаги песочного цвета. При этом он, как мне показалось, очень старательно выводил буквы. В его позе чувствовалось крайнее напряжение. В глазах блестели слезы, и я не решилась беспокоить его. Он так и не увидел меня.
– И ты совсем не догадываешься, чем он мог там заниматься?
– Думаю, так или иначе это могло быть связано с его матерью. Она умерла несколько дней спустя, и Лео сразу взял отпуск, как ты знаешь, и отправился путешествовать. Разумеется, я должна была объявиться и выразить соболезнования, по крайней мере. Но у меня у самой все летело в тартарары. На новой работе я пахала сутками, а тут еще мой бывший… ну и ты, конечно. Но вчера, когда ты мне позвонил… – Малин замолчала, как будто подбирала слова, – эта сцена вспомнилась мне снова. И я поняла: что-то здесь не так… Я позвонила Лео, но оказалось, что он сменил номер.
– А он никогда не рассказывал о психологе, которого дружки Альфреда Эгрена подстрелили как-то на охоте?
– Нет, а что за психолог?
– Карл Сегер.
– Впервые слышу. Подстрелили, говоришь?..
Микаэль кивнул.
– Двадцать пять лет тому назад, на лосиной охоте возле Эстхаммара. Будто бы несчастный случай. Стрелял Пер Фельд, финансовый директор «Росвика».
– И что ты думаешь обо всем этом?
– Сам не знаю, но, как мне кажется, Сегер был близок Лео Маннхеймеру. Родители придавали большое значение развитию мальчика, так? Ну… тесты там и все такое… А Сегер изучал влияние самооценки на развитие детей. И вот я спрашиваю себя…
– Самооценки? – перебила его Малин. – Подозреваю, что у Лео она всегда была занижена.
– И о заниженной Сегер тоже писал. Лео что-нибудь рассказывал тебе о своих родителях?
– Мало и неохотно.
– Звучит интригующе.
– Херман и Вивека… – Она вздохнула. – Мне кажется, самая большая проблема Лео заключается в том, что он никогда не имел силы им противостоять. Он так и не решился встать на собственную дорогу.
– То есть финансистом он стал не по своей воле, верно?
– Не все так просто. Тем не менее я уверена, что Лео мечтал о свободе. И в тот вечер… Это было прощание, понимаешь? Не только с мамой… Поэтому я и почувствовала себя лишней.
– Ты еще называла его Гамлетом, – напомнил Микаэль.
– Я всего лишь сравнивала Лео с тобой, – поправила Малин. – Хотя… он действительно Гамлет… такой же робкий, нерешительный…
– Шекспировский Гамлет под конец озверел, – перебил ее Блумквист.
– Я всегда думала, что Лео это не грозит, но…
На лицо Малин пробежала тень, и Микаэль положил руку на ее плечо.
– Что-то вспомнила?
– Да так, ничего.
– Ну, давай, выкладывай.
– Один раз я видела Лео в бешенстве.
В 19.29 Фария Кази почувствовала приближение грузового поезда. Она ощущала его всем телом, которое уже пробирала мелкая дрожь. Через шестнадцать минут будут запирать камеры. Но до этого можно успеть многое; Фария знала это как никто другой.
В коридоре зазвенели ключами охранники, послышались голоса. Фария не разбирала слов, но по всеобщему возбуждению поняла: что-то случилось. Она не догадывалась, в чем дело, но в воздухе витала тревога. До Фарии, конечно, доходили слухи, что Бенито переводят в другое место, но до сих пор они значили для нее не больше, чем шум дождя за окном. Между тем в воздухе запахло грозой. Прошло еще немного времени – и все звуки снаружи заглушил грохот грузового состава.
Стены затряслись, народ потерянно бродил по коридору и камерам, но ничего не происходило. С некоторых пор Альвар Ульсен следовал за Фарией по пятам. Быть может, сегодня он сможет защитить ее, в последний раз. Быть может, все действительно кончится хорошо, о чем бы там ни шептались снаружи. Фария вспомнила мать, и братьев, и яркое солнце над зелеными газонами Валльхольмена. Но в следующий момент зачавкали туфли без задников и в нос ударил сладкий парфюмерный запах. Фария Кази затаила дыхание. Больше всего на свете ей хотелось пробить брешь в стене, чтобы немедленно убежать отсюда, – уехать куда-нибудь по железной дороге или просто исчезнуть. Но тело словно парализовало. Она заперта в четырех стенах, как когда-то в Сикле. Перед глазами снова встало лицо Джамала. Но ничего не помогало. Последняя надежда на спасение таяла. Поезд все грохотал, шаги все приближались. Еще несколько секунд – и Фария низвергнется в пропасть. И ничто не поможет, как бы она ни убеждала себя в том, что терять больше нечего. Стоило Бенито появиться в дверях – и Фарию охватывал смертельный ужас.
Обычно «гангстерша» начинала с того, что передавала Фарие привет от братьев, Башира и Разана. Фария так и не поняла, встречалась ли она с ними или поддерживала контакт каким-то другим образом. Но в устах Бенито и «привет» звучал как смертельная угроза. Далее начинался обычный ритуал. Бенито била Фарию по щекам, гладила ей грудь и промежность и называла сучкой и шлюхой. Фария как огня боялась и прикосновений Бенито, и ее зловещего шепота. Все это казалось ей прелюдией к чему-то более страшному. По временам девушке мерещилась блеснувшая в руке «гангстерши» сталь.
В тюрьме только и разговоров было что о ее индонезийских клинках, которые Бенито якобы лично заговорила какими-то древними заклятиями. Стоило «гангстерше» направить на кого-нибудь один из своих «керисов» – и беднягу считали покойником. Таким образом она объявляла смертный приговор. Клинки были одним из мифов Бенито, окружавших ее зловещей аурой, не менее ощутимой, чем облако парфюмерных ароматов. Сколько раз Фария представляла себе, как Бенито направляет ей в грудь свое оружие… Иногда ей даже хотелось, чтобы это произошло как можно скорей.
Внезапно шаги в коридоре стихли, и в сердце Фарии снова затеплилась надежда. Но потом туфли зашаркали снова, а потом застучали другие шаги. Бенито приближалась не одна. Фария убедилась в этом окончательно, когда к парфюмерному аромату добавился едкий запах пота и мятных таблеток. Это была Тина Грёнлунд, подельница Бенито. Фария приготовилась к самому худшему.
Сначала в двери показалась нога Бенито в пластиковой туфле. Яркая краска на ногте большого пальца контрастировала с бледной кожей. Потом появилась сама Бенито. Подвернутые рукава рубахи открывали покрытые татуировкой предплечья. Потное лицо покрыто пятнами поплывшей косметики. В глазах – лед. Тем не менее «гангстерша» улыбалась. Тина вошла следом и заперла дверь, хотя последнее не было разрешено делать никому, кроме охранников.
– Грета и Лорен сторожат снаружи. Так что нам никто не помешает, – сказала Тина.
Бенито шагнула в камеру и запустила пальцы в карман брюк.
– Меня отсылают, ты слышала? – обратилась она к Фарие. – Поэтому нам с тобой нужно прийти к какому-то решению. – Она подняла глаза. – Ты нравишься нам, Фария. Ты красивая девочка, а я люблю красивых. Но твоих братьев я уважаю тоже. Они сделали мне роскошное предложение, и теперь мы хотим знать…
– У меня нет денег, – залепетала Фария.
– Ну, девочка может расплатиться не только деньгами. У нас есть своя валюта, так ведь, Тина? Я хочу помочь тебе, Фария. – Тут она снова улыбнулась и еще глубже запустила пальцы в карман брюк. – Что у меня тут, как ты думаешь? – продолжала она. – Что это такое может быть? Нет, это не «керис», можешь не беспокоиться на этот счет. Но эта штука мне не менее дорога…
Бенито достала какой-то черный предмет, а потом послышался металлический звук. Фария затаила дыхание. Предмет оказался стилетом. «Гангстерша» метнулась вперед и, запрокинув голову Фарии, приставила оружие к ее горлу. Девушка почувствовала, как пульсирует на шее жилка. Бенито зашептала что-то о том, что вина искупается кровью и насчет долга перед родственниками. Фария слушала ее плохо. Голову кружил сладковатый парфюмерный запах, сквозь который пробивалось зловонное дыхание Бенито. В нем были едкий сигаретный дух и еще что-то такое, что напрочь лишило Фарию возможности соображать. Поэтому девушка не заметила, когда дверь приоткрылась снова и снова закрылась. Она лишь почувствовала, что обстановка вдруг изменилась. Потом поняла, что в камере появился кто-то еще. Но кто? Фария не сразу узнала Лисбет Саландер. Та выглядела странно – вся бледная и как будто в полусне. Ни единый мускул не дрогнул на лице Лисбет, когда Бенито повернулась к ней.
– Я не помешала?
– Черт. – Бенито выпучила глаза. – Кто тебя пустил?
– Девочки снаружи сопротивлялись недолго.
– Идиотки… Ты не видишь, что у меня в руке? – Бенито помахала стилетом, но Саландер не обратила на него никакого внимания. Вместо этого она уставилась на Бенито отстраненным, невидящим взглядом.
– Тогда убирайся отсюда, чертова шлюха, – зашипела «гангстерша». – Иначе прирежу, как свинью.
– Правда? – переспросила Саландер, не сводя с нее глаз. – А успеешь?
– Думаешь, не успею?
Лицо Бенито налилось краской, и она двинулась на Саландер, сжимая в руке нож.
Что произошло дальше, Фария так и не поняла. Саландер выбросила вперед локоть – и Бенито полетела на стену. Потом обмякшее тело сползло на бетонный пол. Где-то за стеной все еще грохотал поезд.
Микаэль и Малин сидели рядом, прислонившись к спинке кровати. Микаэль приобнял Малин за плечи:
– Так что там произошло?
– Лео взбесился, – тихо ответила она. – Послушай, у тебя нет красного вина?
– Кажется, «Бароло». – Блумквист поднялся с постели и ушел на кухню.
Когда он вернулся с бутылкой и двумя бокалами, Малин снова сидела, отвернувшись к окну. Над Риддарфьёрденом все еще лил дождь. Над водой висела пелена тумана, где-то выла сирена. Микаэль наполнил бокалы и поцеловал Малин в щеку и губы. Потом накрыл одеялом себя и ее, и Малин начала рассказывать.
– Ты знаешь, что Альфред поставил Ивара генеральным директором фонда, хотя тот был младшим среди его детей и всего на три года старше Лео. Они с ним знали друг друга с детства. Но никогда не дружили, скорее были врагами.
– И в чем причина?
Малин пожала плечами.
– Соперничество, комплексы неполноценности и все такое… Ивар понимал, что Лео талантливее его. Он видел, что Лео не принимает его всерьез, и это страшно его бесило. Ивар любил поесть и обедал в самых дорогих ресторанах, поэтому был весь такой толстый и рыхлый. Ему ведь и сорока тогда не было, а выглядел как старик. А Лео никогда не терял формы и иной раз мог сойти за двадцатипятилетнего. С другой стороны, Ивар был самоувереннее и сильнее, но вот…
Малин поморщилась и глотнула из бокала.
– Что? – не выдержал Микаэль.
– Иногда мне стыдно, что я была одной из них. Ивар, в общем, был неплохим парнем. Туповатым, но сносным. Однако иногда совершенно слетал с катушек и становился отвратителен. Думаю, он смотрел на Лео как на конкурента, который хотел занять его место. Что и говорить, многие в правлении желали бы видеть генеральным директором Лео, а не Ивара. Как-то раз он собрал совещание. Я тогда дорабатывала в фонде последние дни – дело было как раз накануне нашей ночной встречи с Лео. Предполагалось обсудить, помимо прочего, кандидатуру моего преемника в фонде. Но, как это всегда бывает, разговор зашел о другом. Ивар с самого начала был на взводе. Вероятно, он, как и я, предчувствовал: что-то должно произойти. Но Лео так и сиял. В ту неделю он редко показывался на работе, и Ивар на него наехал. Когда он обозвал Лео лицемером и трусом, тот только улыбнулся и тем самым спровоцировал Ивара на дальнейшие оскорбления. Он разбудил в Иваре расиста – самое худшее, что в нем было. И Ивар обозвал его бродягой и цыганом. Я думала, Лео не станет обращать внимание на идиота, но он рассвирепел. Он налетел на Ивара и вцепился ему в горло. В буквальном смысле. Я бросилась их разнимать, Лео упал на пол. Он был вне себя от ярости. Помню, все бормотал: «Мы не такие… мы лучше…»
– И что Ивар?
– Сидел на стуле весь красный как рак. Потом нагнулся к нам, извинился и сразу ушел. А я осталась сидеть рядом с Лео на полу.
– И что было дальше? – Микаэль просто сгорал от любопытства.
– Ничего, насколько я помню. До сих пор не могу понять, что тогда случилось с Лео. Просто безумие какое-то…
– Разве не безумием было обзывать его цыганом и бродягой?
– Это вполне в духе Ивара, – кивнула Малин. – Он ведь, в сущности, неотесанный болван, а уж если слетает с катушек… С тем же успехом он мог бы обозвать Лео свиньей, для Ивара это одно и то же. Думаю, это у него от отца. Эгрены всегда считали себя белой костью. Теперь я жалею, что вообще связалась с ними.
Микаэль кивнул и глотнул из бокала. Наверное, ему следовало бы задать еще какой-нибудь вопрос, по крайней мере, как-то утешить Малин, но в голове крутилось другое. В этот момент он понял, каким образом Лисбет может быть связана с Лео Маннхеймером. Кто-то из ее предков по матери тоже был цыганом. Как будто отец Агнеты. Именно поэтому мать и попала в Реестр, который позже был признан незаконным[328].
– Но ведь это не так, – задумчиво заметил Блумквист.
– Что не так?
– Что Ивар на самом деле считал себя белой костью.
– Считал, как мне кажется… Странно, конечно, Маннхеймер как будто имел для этого не меньше оснований. Слушай, – она внимательно посмотрела на Микаэля, – с какой стати тебя это вообще заинтересовало?
– Сам пока не знаю.
Малин заметно погрустнела, и Микаэль снова обнял ее за плечи. Сейчас он был уверен в одном: что будет искать дальше. Он углубится в историю; дойдет до старинных приходских книг, если потребуется.
Лисбет ударила сильно – слишком сильно, пожалуй. Она поняла это еще до того, как Бенито сползла на пол, – возможно, даже раньше, чем ударила. По той непередаваемой легкости, которую ощутила в мышцах за секунду до броска. Борцы знают, что самые страшные удары наносятся без усилий. Этот пришелся в самую уязвимую точку на гортани, два последующих поразили Бенито в челюсть. Лисбет шагнула в сторону – чтобы освободить место для падающей Бенито и лучше обозреть ситуацию. «Гангстерша» рухнула лицом вниз, и только потом Лисбет услышала хруст ломающейся кости. Это было больше, чем нужно. Вид у Бенито был жалкий, она не издавала ни звука, даже как будто не дышала. Лисбет Саландер не слишком огорчила бы ее смерть, но такой поворот был чреват определенными сложностями. Кроме того, Тина Грёнлунд все еще стояла рядом.
В отличие от своей покровительницы, Тина не отличалась ни решительностью, ни характером. Но она была рослой, жилистой и быстрой, и ее удар – особенно непрямой – отразить оказалось не так-то просто. Лисбет лишь удалось его ослабить. В ушах зазвенело, загорелась щека. Саландер быстро оправилась и встала в стойку, но, к ее изумлению, Тина и не думала продолжать борьбу. Вместо этого она уставилась на свою госпожу округлившимися от ужаса глазами. Изо рта Бенито тянулась струйка крови, разветвлявшаяся на множество ручейков, быстро заполнявших трещины в бетонном полу. Тина побледнела.
– Бенито, ты жива? – прошептала она.
– Жива, – ответила за «гангстершу» Саландер, хотя совсем не была в этом уверена.
Ей и раньше приходилось отправлять людей в нокаут – и на ринге, и так, но в большинстве случаев ее жертвы вздрагивали, стонали или издавали какие-либо другие звуки. В отличие от них, массивное тело Бенито не подавало ни малейшего признака жизни. Саландер стояла над ней, раздвинув ноги на ширину плеч. Фария Кази все так же сидела на койке, обхватив руками колени, и с недоумением смотрела на Саландер.
– Я вытащу тебя отсюда, – сказала Лисбет, неожиданно повернувшись к Фарие.
Хольгер Пальмгрен лежал в постели в своей квартире в Лильехольмене и вспоминал последний разговор с Лисбет Саландер. Он до сих пор не нашел ответов на ее вопросы, и это его огорчало. Будучи старым и больным, Хольгер не смог бы добраться до нужных документов без посторонней помощи. Но к кому ему было обратиться? Сиделки игнорировали его просьбы. В последнее время боли в ногах и бедрах стали невыносимыми, и Пальмгрен не мог передвигаться даже при помощи роллатора. Постоянная сиделка Хольгера, равно как и приходящие медсестры, разговаривала с ним как с пятилетним малышом и как будто всей душой ненавидела и свою работу, и стариков. В свое время Пальмгрен не без гордости отверг предложение Саландер нанять частную сиделку – и теперь все чаще жалел об этом. На днях он спросил юную Мариту, с неизменно кислой миной поднимавшую его с постели, есть ли у нее дети.
– Я не обязана рассказывать вам о своей личной жизни, – пробурчала та.
Он старался быть с ними вежливым, но это воспринималось как подхалимство и проявление слабости. Старость оскорбительна сама по себе. Каждый раз, когда возникала необходимость сменить подгузник, Хольгер вспоминал одно стихотворение Гуннара Экелёфа[329]. В последний раз он читал его еще в школе, но помнил наизусть, хотя, возможно, и привирал местами. Стихотворение называлось «Им должно быть стыдно», и его лирический герой – вероятно,
Дальше могло быть только хуже, но у Хольгера всегда оставалось право на несогласие. Каким бы несчастным он себя ни чувствовал, никто не мог отнять у него возможности сопротивляться – вот о чем было это стихотворение. Пусть он идет ко дну, но с гордо поднятым кулаком, и это его протест против боли, унижения, ворчливых медсестер и подгузников.
Хотя не все было так плохо. У Хольгера оставались друзья – прежде всего Лисбет и Лулу, которая должна была прийти и достать для него нужные документы из ящика. Лулу – рослая, красивая девушка с роскошной косой – была родом из Сомали. Одним взглядом добрых, понимающих глаз она возвращала Хольгеру чувство собственного достоинства. Это Лулу ухаживала за ним по ночам – когда требовалось поставить морфиновый пластырь или сменить сорочку. По-шведски она говорила не без ошибок, но вопросы задавала по делу. И никаких там «ну что, мы уже проснулись?», никакого дурацкого множественного числа. Лулу хотела совершенствоваться в своей профессии и нередко спрашивала у Хольгера совета. Она воспринимала его как умудренного жизнью человека, у которого есть чему поучиться.
Лулу была единственная, кому Пальмгрен рассказал о своей поездке во Флудбергу. Он вспоминал ее как кошмарный сон. Один только вид семиметровых бетонных стен потряс старика до глубины души. Как могла Лисбет оказаться в таком месте? Что она такого сделала? Неужели спасение ребенка – такое страшное преступление? Все это было выше его разумения. Хольгер так и не смог справиться с нервами и, оказавшись в комнате свиданий, заговорил совсем не о том, о чем было нужно. Он спросил Лисбет о татуировке, которая давно уже привлекала его внимание. Поколение Хольгера вообще плохо понимало искусства такого рода. Зачем покрывать рисунками такую изменчивую субстанцию, как человеческое тело?
Лисбет ответила коротко, но вполне исчерпывающе. Хольгер же был так взволнован, что нес всякую чушь. Сам он едва ли осознавал, что говорит. Что же такое на него нашло? Впрочем, причина была ясна – по крайней мере, самому Пальмгрену. Не так давно его навестила Май-Бритт Торелль, пожилая дама, в лице которой было что-то птичье. Когда-то фру Торелль работала секретаршей у Юханнеса Кальдина, директора детской психиатрической клиники Святого Стефана, где одно время лечилась Лисбет. Прочитав о бывшей пациентке в газетах, Май-Бритт заинтересовалась ею и принялась изучать ее историю болезни – в отсутствие доктора, разумеется. Передавая Хольгеру бумаги из архива больницы, фру Торелль сочла необходимым заметить, что прежде никогда не нарушала врачебной тайны. «Но здесь особый случай, – объяснила она. – Вы и представить себе не можете, через что прошла эта девочка». Май-Бритт хотела, чтобы кто-нибудь «разобрался в ситуации», именно за этим она и передала бумаги Хольгеру.
Пальмгрен, конечно, поблагодарил Май-Бритт, но уже беглое знакомство с документами разочаровало его. Опять эта старая песня! Вот уже в который раз Хольгер читал о том, как психиатр Петер Телеборьян издевался над Лисбет, привязав ее к койке кожаными ремнями. На первый взгляд документы не содержали ничего нового, но что, если Хольгер ошибался? Лисбет, во всяком случае, сразу разволновалась. Похоже, теперь она не сомневалась в том, что является объектом широкомасштабного, санкционированного правительством эксперимента. Лисбет сказала, что уже знает имена других «подопытных кроликов», как младше, так и старше ее. Но вот чего она так и не нашла, так это имен самих экспериментаторов. Похоже, в этой части кто-то основательно подчистил архивы.
– Присмотрись повнимательнее, – попросила Лисбет Хольгера по телефону. – Вдруг найдешь что-нибудь интересное.
Лулу была единственной, кто мог помочь в этом Хольгеру.
Наконец Бенито заворочалась. Она сыпала проклятьями, шипя и отплевываясь, прежде чем смогла оторвать голову от пола. Слова срывались с ее губ вместе с кровью:
– Я направила на тебя свой «керис», слышишь? – прохрипела «гангстерша». Слова вырывались из ее горла вместе с кровью. – Мой кинжал смотрит на тебя. Ты покойница.
Это был смертный приговор. Объявляя его, Бенито чувствовала, как к ней возвращается былая власть. Но Саландер, похоже, не слишком впечатлилась.
– Сейчас
Вскоре Лисбет будто бы и вовсе забыла о ее существовании. Она стала прислушиваться к звукам в коридоре, и Фария поняла почему. Снаружи застучали шаги, потом послышался голос: «Какого черта, разойдитесь», и в дверях возникла фигура начальника охраны Альвара Ульсена.
– Что здесь случилось? – спросил он, тяжело дыша.
Его взгляд метнулся от Бенито и Лисбет к сидевшей на кровати Фарие Кази.
– Что здесь произошло, черт подери?
– Узнаёшь? – Лисбет кивнула на распростертую у ее ног Бенито.
Альвар еще раз оглядел «гангстершу» и остановил взгляд на зажатом в ее руке стилете.
– Какого черта…
– Где вы только были с вашими металлодетекторами, – пробурчала Саландер.
– Но ведь… Так ведь… – бормотал Альвар, тыча пальцем в сломанную челюсть Бенито.
– А это то, что тебе давно следовало бы сделать, Альвар.
Ульсен не мог оторвать глаз от истекающей кровью, бледной как смерть Бенито.
– Ты покойница, Саландер, – продолжала шептать та, – мой «керис» смотрит в твою сторону…
Альвар почувствовал, как в нем поднимается волна панического страха. Дрожащими пальцами он нащупывал на ремне кнопку тревоги, одновременно выдергивая рацию.
– Она убьет тебя, – сказал он.
– Это моя забота, – отозвалась Саландер. – Мне и не такие угрожали.
– Вряд ли.
В коридоре раздались шаги. Или эти идиоты все время находились где-то поблизости? Последнее совсем не удивило бы Альвара. Он подумал о Вильде и угрозах Бенито в ее адрес. И эта женщина держала в страхе все подразделение… какой позор! Альвар вспомнил слова Саландер: «Это то, что тебе давно следовало бы сделать». Он понимал, что теперь ему следует каким-то образом завоевать ее уважение. Но как? До сих пор Альвар ничем его не заслужил.
Тем временем в камеру ворвались коллеги, Харриет и Фред, и как безумные уставились на Бенито. В ее нескончаемых бормотаниях уже нельзя было разобрать отдельных слов, только слоги «ке» и «кри», на которых она каждый раз словно запиналась.
– Что за черт, – пробормотал Фред и повторил еще раз, громче: – Что за черт!
Альвар шагнул к нему и прокашлялся, только тогда Фред заметил его присутствие. В глазах Ульсена застыл ужас, на лбу и щеках блестели капли пота.
– Ты уже вызвала врача, Харриет? – спросил он. – Немедленно сделай это. А ты, Фред…
Альвар и сам толком не знал, что хотел от Фреда. Он оттягивал время, потому что до сих пор не придумал, что бы такого им сказать, чтобы в сложившейся ситуации выставить себя в самом выгодном свете.
Фред не дал ему времени на размышления.
– Что за черт! – повторил он еще раз. – Что здесь произошло? Это ты ее ударил?
Альвар ответил не сразу. Но в эту секунду ему снова вспомнился разговор с Бенито в саду и то, с каким непроницаемым холодом в глазах «гангстерша» описывала ему классную комнату и цвет резиновых сапог Вильды.
– Я, – кивнул Альвар.
В первый момент он испугался и оглянулся на Саландер. Лисбет тряхнула головой, словно не ожидала от Ульсена ничего другого. Но отступать было поздно, и момент для колебаний был самый неподходящий.
– Это сделал я, – повторил он громче. – Она угрожала всему подразделению.
– Но… черт. – Фред утер лоб и склонился над телом. – Бенито, Бенито… ты жива?
– Ты бы лучше побеспокоился о ней. – Альвар кивнул в сторону Фарии Кази. – Мы превратили подразделение черт знает во что… Видишь, что у нее в руке? – Альвар кивнул на стилет. – И это она хранила у себя в камере, несмотря на все наши металлодетекторы. Еще немного – и она набросилась бы на Фарию. Я подоспел вовремя.
Альвар запнулся, словно понял, что зашел слишком далеко, и снова скосил глаза на Саландер. Он ожидал от нее одобрения, поддержки, но Лисбет оставалась тверда, как скала.
– Она хотела убить меня, – подала голос Фария Кази и подняла голову, демонстрируя красное пятно на шее.
Это придало Альвару смелости:
– И что я должен был, по-вашему, делать? – Он поочередно посмотрел на коллег. – Ждать, когда Бенито ее прирежет?
Альвар не по своей воле ввязался в эту игру, но теперь выходить из нее было поздно. В дверях уже толпились заключенные, готовые вломиться в камеру. В любую секунду ситуация грозила выйти из-под контроля. В коридоре уже раздавались угрозы и ругань. Но потом кто-то зааплодировал, и волну возмущения перебили радостные женские возгласы. Настроение толпы сменилось. Гул голосов нарастал, ширился, заполняя все помещение корпуса, пока не сменился радостно-возмущенным воем, какой бывает на боксерском ринге или на стадионе. Отдельные гневные реплики были направлены не только против Альвара. Заключенные выкрикивали имя Саландер, как будто слухи о том, что произошло между ней и Бенито, уже успели просочиться за стены камеры.
Ульсен понимал, что должен действовать. Теперь ему не оставалось ничего другого, как только идти до конца. Он закричал, что надо оповестить полицию. Хотя, конечно же, в «Подразделение Б» уже со всех сторон бежали охранники. Так бывало всегда в случае беспорядков. Альвар лихорадочно соображал, развести ли ему заключенных по камерам сейчас или дождаться подкрепления. Он приблизился к Фарие Кази и велел Харриет и Фреду показать ее врачу и психологу. Потом повернулся к Саландер и жестом приказал следовать за ним.
Оказавшись в коридоре, Альвар буквально кожей чувствовал, как вокруг него накаляется атмосфера. Недовольство сдерживалось, бурлило, в любой момент готовое выплеснуться наружу. Альвар толкнул Саландер в камеру, проскользнул следом и запер дверь, в которую уже колотили кулаки. Коллеги отчаянно призывали женщин к порядку. Альвар молчал, не сводя глаз с Саландер. Сердце его билось в груди, как молоток. Лисбет приблизилась к столу, не удостоив его ни единым взглядом, и задумалась, взъерошив пальцами волосы.
– Я привыкла сама отвечать за свои поступки.
– Я всего лишь хотел тебя выгородить, – оправдывался Альвар.
– Не ври. – Она впервые подняла на него глаза. – Ты хотел выглядеть лучше, чем ты есть… Все нормально. Можешь теперь уйти.
Альвар не договорил. Он хотел объясниться как следует, но боялся показаться смешным. Уже в дверях он услышал за спиной голос Саландер:
– Я ударила ее в гортань и попала как раз куда нужно.
«В гортань», – мысленно повторил Альвар, прокладывая себе путь в толпе заключенных.
В ожидании Лулу Хольгер Пальмгрен пытался вспомнить, что же такого было в тех документах. Что он мог там проглядеть? Историю с удочерением Лисбет? Но он всегда знал о ней. И о том, как ее отец насиловал Агнету – тоже… Ладно, скоро все прояснится. Лулу всегда пунктуальна. Она работает четыре дня в неделю, и сегодня как раз ее вечер. Хольгер истосковался по ней. Лулу положит его в постель, поставит морфиновый пластырь и принесет документы из нижнего ящика стола в гостиной, куда положила их после визита Май-Бритт Торелль.
Хольгер пообещал себе быть внимательным. Может, хоть на этот раз ему удастся помочь Лисбет… В этот момент в бедро словно вонзили нож, и он застонал от боли. «Где же ты, Лулу, приходи скорее», – мысленно взмолился Хольгер. И она явилась – не прошло и пяти минут, в течение которых он ждал, барабаня пальцами здоровой руки по одеялу. На лестнице послышались шаги, дверь заскрипела. Какое чудо, что она пришла на двадцать минут раньше… Но Лулу вошла молча, без обычного громкого приветствия, быстро проскользнула в гостиную, а затем в спальню.
Хольгер затаил дыхание. Бесстрашие – одна из немногих привилегий старости. Трудно напугать того, кому нечего терять. Но страх Пальмгрена был другого рода. Сейчас Лулу вложит ему в руки бумаги, при помощи которых он сможет помочь Лисбет. В кои-то веки старик почувствовал, что ему есть для чего жить.
– Привет.
– Господи, ты не спишь! А я так надеялась…
– Я ждал тебя. Я никогда не сплю в твою смену.
– Но ты был такой усталый в последние дни. Думаю, это поездка в тюрьму так тебя измотала…
Лулу появилась в дверях в разноцветном африканском платье, с яркой косметикой на лице.
– Тебе было тяжело со мной?
– Не надо об этом.
– Прости, я хотел как лучше.
– Ты все делаешь лучше некуда. Твоя главная проблема в том, что ты слишком часто извиняешься.
– Прости.
– Ну вот, видишь…
– Что с тобой, Лулу? Ты сегодня такая нарядная…
– Познакомилась со шведским мужчиной из Вестерханинге. Инженер и с новой «Вольво», представляешь?
– Он, конечно, без ума от тебя.
– Надеюсь.
Лулу поправила подушку и помогла Хольгеру сесть. Пока спинка больничной койки со скрипом принимала вертикальное положение, Лулу не переставала щебетать о мужчине из Вестерханинге по имени Роберт или Рольф – Хольгер слушал ее плохо. Наконец она положила ладонь ему на лоб.
– Ты вспотел, старичок. Пожалуй, пора принять душ.
Никто не умел говорить глупости с такой нежностью, как это делала Лулу. Обычно Хольгер любил поболтать с ней, но сегодня он молчал, глядя на неподвижную левую руку, и чувствовал, как в нем поднимается раздражение на собственную беспомощность.
– Прости, Лулу. Не могла бы ты для начала сделать для меня кое-что другое?
– Всегда твоя услуга, – послушно отозвалась девушка.
– «Всегда к твоим услугам», – поправил Хольгер. – Будь добра, принеси бумаги из нижнего ящика. Мне надо просмотреть их еще раз.
– Но там такие ужасы… – схватилась за голову Лулу. – Ты же сам рассказывал.
– Ужасы, – подтвердил Хольгер. – Тем не менее мне надо взглянуть на них еще раз.
– Конечно, конечно…
Лулу исчезла в гостиной и вскоре появилась снова, с пачкой бумаг. Теперь их как будто было больше, чем в прошлый раз. Как видно, Лулу прихватила из ящика что-то лишнее. У Пальмгрена от волнения перехватило дыхание.
– Вчера ты как будто был повеселее, Хольгер, – услышал он голос Лулу. – Это опять та Саландер, да?
Она водрузила кипу на ночной столик, освободив для нее место среди таблеток и книг.
– Это она. Было ужасно видеть ее в тюрьме.
– Понимаю.
– Можешь прихватить мою зубную щетку… Заодно поставить пластыри… и… пододвинь мою ногу чуть влево, ладно? Все тело ниже пояса… – Хольгер замолчал, подбирая слова.
– Как будто ножами режут? – подсказала Лулу.
– Именно, ножами, – согласился Хольгер. – Я так часто это говорю?
– Ты все время так говоришь, – кивнула Лулу.
– Вот видишь… это старческое. А теперь я хотел бы заняться бумагами… Слушай, не пора ли тебе навестить твоего Рогера?
– Рольфа, – поправила Лулу.
– Рольфа. Надеюсь, он порядочный человек. Это главное.
– Ты уверен? – переспросила Лулу. – А ты всегда встречался только с порядочными женщинами?
– Мне следовало бы встречаться только с порядочными, скажем так.
– Все вы так говорите, а сами только и делаете, что бегаете за смазливыми мордочками.
– Не скажи…
Терпение Хольгера было на исходе. Он попросил Лулу немедленно дать ему кипу, которую не смог удержать даже здоровой рукой. Лулу еще меняла сорочку и ставила морфиновые пластыри, а Хольгер уже погрузился в чтение. Время от времени он поднимал голову от бумаг, чтобы сказать Лулу что-нибудь приятное и ободряющее, и на прощание пожелал ей удачи с этим Рольфом или Рогером.
Далее Хольгер целиком погрузился в чтение. Бумаги в большинстве своем были медицинскими отчетами, протоколами обследований, рецептами и указаниями лечащим терапевтам – за подписью все того же психиатра Петера Телеборьяна. От одного перечня принудительных мер у Пальмгрена побежали по спине мурашки. И все-таки ничего нового во всем этом не было. А главное – старик не видел в бумагах того, что интересовало Лисбет. Он пролистывал их снова и снова, даже поднеся к глазам лупу, пока наконец ему не попалось нечто, что привлекло его внимание.
Собственно, это было не бог весть что – коротенькая записка за подписью Телеборьяна, касающаяся перевода Лисбет в клинику Уппсалы. Но в ней Хольгер увидел то, что искал: имена.
Шесть лет? Не об этом ли «инциденте» Лисбет говорила ему в тюрьме? И кто в таком случае фигурирует под литерой Г, женщина с родимым пятном на шее? Возможно, хотя утверждать трудно. Он еще раз перечитал записку и не смог удержаться от улыбки. «Отличается исключительной изобретательностью», – пишет Телеборьян. Есть вещи, очевидные даже идиоту. Хотя оснований для веселья мало. Если верить этой записке, Лисбет хотели забрать из семьи уже в раннем детстве.
Мартин Стейнберг? Хольгер задумался. Имя показалось ему знакомым. Не без усилий – что ему сейчас давалось без усилий? – Пальмгрен набрал его на мобильнике в «Гугле». Ну, конечно… Как же он мог забыть? Хотя друзьями они с Мартином Стейнбергом никогда не были. В первый раз их пути пересеклись лет двадцать пять тому назад. Не кто иной, как Стейнберг, выступал экспертом по делу одного парня, которого обвиняли в нанесении телесных повреждений собственному отцу. Хольгер защищал его в суде и страшно обрадовался, когда Стейнберг встал на его сторону. Он ведь уже тогда был членом престижных комитетов и комиссий. Его методы многие называли устаревшими и негибкими, но в тот раз они сработали. Клиент Пальмгрена был оправдан. Тогда они выпили по бокалу вина с Мартином Стейнбергом и потом время от времени встречались и всегда тепло приветствовали друг друга. Кто знает, может, и на этот раз Хольгеру удастся выудить из Стейнберга что-нибудь полезное?
Старик размышлял, лежа в постели с кипой бумаг на груди. Что, если позвонить ему прямо сейчас? Пока Хольгер взвешивал все «за» и «против», морфиновый пластырь начал действовать. Боль в бедре поутихла, словно теперь в мышцы вонзали не ножи, а тоненькие иголочки. Он должен был перебороть себя, ведь Лисбет просила… Теперь у него на руках документы, осталось разработать новую стратегию. Хольгер набрал номер и, пока шли сигналы, смотрел на часы. Двадцать минут одиннадцатого – поздновато для звонка. Хотя ему звонили и позже… В любом случае он должен быть предельно осторожен.
Его размышления прервал голос Стейнберга – настолько уверенный и властный, что Хольгер сразу смутился. Он извинился, представился. Стейнберг не выказывал ни раздражения, ни неудовольствия. Выслушав поздравления Хольгера с многочисленными премиями и назначениями, о которых только что узнал из «Википедии», профессор проявил взаимную вежливость и осведомился о его здоровье.
– Что вам на это сказать? – рассмеялся старик. – В мои годы радуешься любой болячке – хоть так понимаешь, что жив.
Мартин Стейнберг рассмеялся вместе с ним. Потом пришло время воспоминаний о прошлом. И только после этого Хольгер перешел к делу. Один из его клиентов, сказал он, заинтересовался работой профессора Стейнберга с так называемым Реестром. Лишь произнеся это слово, Хольгер понял, что ошибся. Стейнберг не то чтобы испугался, но сразу занервничал.
– Не понимаю, о чем вы, – перебил он Пальмгрена.
– В самом деле? – удивился Хольгер. – Но здесь черным по белому написано…
– Где написано?
– В бумагах, которые я держу в руках.
Уверенность вмиг выветрилась из голоса Пальмгрена, теперь он как будто оправдывался.
– Но что именно там сказано? – продолжал наседать профессор.
– Для этого я должен присмотреться внимательнее.
– Вам непременно надо это сделать.
– Уж не путаю ли я чего… знаете, такое бывает со стариками.
– Бывает, – согласился Стейнберг все в том же натянуто-шутливом тоне.
Профессор нервничал и безуспешно пытался это скрыть. Но хуже всего было то, что он прекрасно осознавал безуспешность этих попыток.
– Не исключено, что и в бумагах допущена какая-то ошибка, – подливал он масла в огонь. – А что за клиент?
Хольгер пробормотал, что этого сказать не может. Теперь он лишь выжидал момент, чтобы прекратить неприятный разговор. Но, не успев положить трубку, старик уже понял, что беседа в любом случае не останется без последствий. Как он только мог быть таким идиотом? Он хотел как лучше, но в результате только подставил себя.
Тем временем на Лильехольмен опустилась ночь. Бессильная злоба на самого себя вылилась в новый приступ боли в спине и бедрах. Хольмер Пальмгрен заохал – что за проклятье эта старость…
Проснувшись рано утром в воскресенье, Микаэль Блумквист первым делом прошмыгнул на кухню, чтобы не будить Малин. Он надел джинсы и серую хлопковую рубашку, приготовил крепкий капучино и бутерброд и сел за стол, обложившись свежими газетами. Позавтракав, Микаэль включил компьютер и задумался. С чего начать? Он перерыл все, что только можно, – архивы, списки и базы данных, постановления судов, завещания, бухгалтерские книги и налоговые декларации. Он обходил ограничения доступа, пользуясь статусом журналиста, и умел отыскать лазейку даже в самых, казалось бы, безнадежных случаях. Но, сколько Блумквист ни рылся в мусорных баках – почти в буквальном смысле этого выражения, – сколько ни изучал старые фотографии, за которыми забирался в самые труднодоступные тайники, так и не смог обнаружить ни единого свидетельства об усыновленных или внебрачных детях в роду Маннхеймеров.
Он привык доверять журналистскому инстинкту – хотя до сих пор не мог понять, насколько это правильно. И сейчас этот инстинкт ясно подсказывал ему, что Ивар Эгрен неспроста обозвал Лео Маннхеймера «цыганом». На первый взгляд все это казалось в высшей степени странным. Уж коли речь шла о пресловутой «голубой крови», здесь Лео имел перед Эгреном все преимущества. В конце концов, он являлся отпрыском рода, известного по меньшей мере с XVII века. Очевидно, за этим оскорбительным эпитетом стояло нечто, что Микаэлю только предстояло выяснить.
Уже первые попытки навести справки в Сети вызвали у Блумквиста невольную улыбку. По какой-то непонятной причине поиски фамильных корней превратились в последнее время в нечто вроде общенационального движения. Интернет изобиловал сайтами, на которых выкладывались сканированные церковно-приходские книги, данные мигрантских служб, подушные переписи и генетические базы данных. Это было золотое дно, но только для тех, кто ищет предков в далеком историческом прошлом. Таким, при наличии денег и терпения, предоставлялась возможность сколь угодно долго отслеживать перемещения своих пращуров с континента на континент – вплоть до африканской прародины человечества.
Иначе обстояло дело с теми, кто попал в приемную семью в недалеком прошлом. В отношении таковых действовал семидесятилетний запрет на разглашение тайны усыновления, который мог быть снят лишь в исключительных случаях и только по решению суда. Хотя именно «исключительность» журналисты понимали по-своему. И Микаэль Блумквист знал не хуже, чем его не отличавшиеся особой деликатностью коллеги: на то и существуют запреты, чтобы их обходить.
Часы показывали половину восьмого. Малин все еще нежилась в двуспальной кровати, а над Риддарфьёрденом уже занимался солнечный день. На сегодня была назначена лекция Лео Маннхеймера в Музее фотографии, которую они с Малин собирались посетить. Но перед этим Микаэль должен был попытаться навести справки о Лео Маннхеймере. Выходной – не самое подходящее для этого время, почти все инстанции закрыты. Ко всему прочему Микаэль был вынужден признать, что после вчерашнего разговора с Малин он совершенно утратил симпатию к своему герою. Последнее, впрочем, не имело к делу никакого значения. Блумквист и не думал отступать. Первым делом следовало взять в государственном архиве церковно-приходскую книгу с записью о рождении Лео. Если Микаэлю откажут, у него будут основания для подозрений. Хотя совсем не обязательно. Церковно-приходские книги засекречивают по разным причинам. Микаэль должен идти дальше и сделать запрос на персональное досье Лео и его родителей. В персональных досье – которые засекречивают лишь в редких случаях – обычно имеются сведения о перемене места жительства. Если на момент рождения Лео он и Вивека с Херманом были приписаны к разным приходам, есть основания полагать, что они не являются его биологическими родителями. Прежде всего Микаэль имел в виду Вестерледский приход в Нокебю.
Он написал запросы в государственный архив, однако внезапно вспомнил, что не может отправить их под своим именем. Оно как красная тряпка – чиновники сразу же заподозрят неладное. Далее пойдут слухи – Микаэль Блумквист не берется за расследование просто так. Огласка нужна ему в последнюю очередь, особенно если дело Лео Маннхеймера действительно окажется щекотливым. Микаэль решил позвонить в архив завтра утром и воспользоваться своим правом на анонимность. Хотя у Блумквиста оставалась еще одна лазейка – Хольгер Пальмгрен. Сумел же он, в конце концов, добраться до Флудберги. В любом случае стоит позвонить старику и осведомиться о его здоровье. Микаэль достал мобильник и взглянул на часы: не рановато? Нет, Пальмгрен встает на рассвете и день недели не имеет для него никакого значения. Он набрал номер Хольгера, но тот оказался недоступен. Попытка дозвониться на стационарный телефон также успехом не увенчалась. Микаэль снова взял мобильник, когда услышал за спиной шаги босых женских ног и, расплывшись в улыбке, обернулся.
Хольгера Пальмгрена совсем не удивило, что его мобильник не работает. Что у него вообще работало? Промучившись несколько часов болями в ногах и спине, Хольгер чувствовал себя самым жалким существом на свете. В конце концов, что с ним происходит? Он уже понял, что вчерашний разговор – ошибка. Стейнберг – обыкновенный отморозок, в каких бы там комиссиях он ни состоял. В пользу этого говорит уже одно его решение о помещении Лисбет в приемную семью вопреки воле ее матери, не говоря уже о ней самой. Боже ты мой, как же можно быть таким дураком! Пальмгрену нужно было срочно дозвониться до Лисбет. Но как это сделать без мобильника? Стационарный телефон Хольгер давно отключил – уж слишком часто досаждали ему звонками продавцы разного рода услуг. Он, поди, и разъем из гнезда вынул…
Так и есть. Хольгер повернулся, превозмогая боль, перегнулся через край кровати и вставил разъем в гнездо. Потом упал на постель, полежал несколько минут, тяжело дыша, и только после этого нашел в себе силы поднять телефон на ночной столик. Хольгер поднес к уху трубку. Гудки есть, а это уже кое-что. Хольгер позвонил в телефонное агентство и попросил соединить его с администрацией женской колонии во Флудберге.
Пальмгрен не ожидал, что там очень обрадуются его звонку, и все-таки неприветливость в голосе женщины сразу смутила его.
– Меня зовут Хольгер Пальмгрен, – представился он. – Я адвокат и хотел бы поговорить с сотрудниками отдела охраны. Дело срочное и крайне важное.
– Вам придется подождать, – холодно отозвалась женщина.
– Я же сказал: дело не терпит отлагательств.
Тем не менее ждать все-таки пришлось. После бесконечных звонков и переключений его соединили с сотрудницей отдела безопасности Харриет Линдфорс. Хольгер вздрогнул, услышав в трубке ее строгий голос, но в следующий момент собрался и тоном, не терпящим возражений, заявил, что ему срочно нужно переговорить с Лисбет Саландер. Пару минут в трубке было тихо, а потом снова заговорила Линдфорс:
– Только не сейчас.
– А что произошло? – поинтересовался Хольберг.
– Вы работаете с ее адвокатом? – в свою очередь спросила она.
– Как вам сказать, – вздохнул Хольгер. – И да, и нет.
– Это не ответ.
– Официально я этим не занимаюсь.
– В таком случае сейчас ничего не получится, – отрезала Линдфорс и повесила трубку.
Пальмгрен был вне себя. Потом гнев сменился беспокойством, и он долго лежал в постели, постукивая пальцами здоровой руки по одеялу и представляя себе картины одна кошмарнее другой. И во всем был виноват он, с самого начала. Тем не менее Хольгер попытался взять себя в руки. Ни к чему понапрасну распалять воображение. Ну почему он так беспомощен…
Тут следовало бы немедленно брать быка за рога. Но вместо этого Пальмгрен стонал, тяжело ворочая наполовину парализованным телом. Он не мог даже сесть в инвалидное кресло без посторонней помощи – не говоря уже о том, чтобы с ним управляться. Но настоящая пытка начиналась ночью, когда Пальмгрен чувствовал себя приколоченным гвоздями к матрасу, словно к кресту. «Моя Голгофа» – вот как он называл это время. Даже старина Экелёф со своим кулаком, поднятым среди кувшинок, не мог утешить его в такие часы. Хольгер взглянул на телефон. Он вспомнил, что ему как будто кто-то звонил, пока он ждал соединения с Флудбергой. И точно, это был Микаэль Блумквист. Пальмгрен обрадовался, когда прочитал его сообщение. Пожалуй, только Блумквист и мог помочь ему в сложившейся ситуации. Хольгер набрал его номер, но ответа не дождался. Пришлось звонить несколько раз, прежде чем в трубке послышался голос Блумквиста. Микаэль пыхтел и как будто задыхался, но Хольгер сразу понял, что это пыхтение иного рода, нежели его собственное.
– Я помешал? – спросил Пальмгрен.
– Нет, ну что ты, – отозвался Микаэль.
– У тебя дама?
– Нет, нет…
– Да, да… – послышался женский голос на заднем плане.
– Тогда не буду вас беспокоить. – Хольгер даже в критической ситуации нашел в себе силы оставаться джентльменом. – Я позвоню твоей сестре.
– Нет, нет, – испугался Микаэль. – Я сам пытался с тобой связаться. Ты ведь ездил к Лисбет, так?
– Да, и теперь очень за нее беспокоюсь.
– Я тоже. А что, собственно, случилось?
– В общем… – Хольгер замялся, вспомнив совет Блумквиста никогда не говорить о важных вещах по телефону.
– Что? – не выдержал Микаэль.
– Похоже, она что-то узнала.
– О чем?
– О чем-то таком, связанном с ее детством. Но самое страшное, что я снова выставил себя дураком. Я всего лишь хотел помочь ей… Послушай, может, приедешь и поговорим с глазу на глаз?
– Разумеется, уже выезжаю, – согласился Блумквист.
– Ни в коем случае! – закричал женский голос.
Хольгер попытался представить себе эту женщину. Потом вдруг вспомнил о Марите и унизительной процедуре, через которую ему предстояло пройти в ближайшие час или два. Зачем? Чтобы потом сидеть в кресле одетым во все чистое, попивать кофе, по вкусу больше напоминающий чай, и мучиться мыслями о Лисбет? Нужно было срочно выяснить, действительно ли Стейнберг один из тех, кто стоит у истоков самой идеи Реестра для изучения генетики и среды.
– Может, заедешь сегодня вечером после девяти? – предложил Хольгер Блумквисту. – Выпьем по бокалу вина, сегодня мне это было бы как нельзя кстати.
– Хорошо, тогда до вечера, – отозвался Микаэль.
Пальмгрен положил трубку и снова потянулся за документами Лисбет, которые лежали на ночном столике. После чего позвонил Аннике Джаннини и директору женской колонии во Флудберге Рикарду Фагеру. Ни он, ни она не отвечали. Тут Хольгер обнаружил, что стационарный телефон тоже не работает. Ко всему прочему несносная Марита опаздывала.
Лео Маннхеймер часто вспоминал тот далекий октябрьский день. Тогда ему было одиннадцать лет. Мама ушла на обед к католическому епископу, а папа охотился с друзьями в лесу. Лео чувствовал себя одиноким в большом доме. Даже домработницы Венделы не было на месте. Мальчик решил воспользоваться внезапной свободой и, оставив книги и дополнительные задания, которыми его буквально заваливали частные учителя, сел за рояль. И не для того, чтобы играть этюды или фуги. Лео сочинял музыку.
Собственно, он занимался этим не так давно, и его увлечение пока не снискало родительского одобрения. «Детская чушь» – так отозвалась о его композициях мать. Но Лео не обижался. Не потому, что был всего лишь одиннадцатилетним мальчиком, который самостоятельно начинает большое дело, но потому, что признавал в словах матери некую объективность. Тем не менее сочинительства не бросал. И на занятиях с учителями только и мечтал что об этих часах свободы. В тот день он играл одну мелодию – грустную, как и сама его жизнь, и пугающе похожую на «Балладу для Аделины»[330].
Его первые произведения были претенциозны. Тогда он еще многого не умел, даже не знал, что на свете существует джаз. Его аккорды резали слух. И главное – он еще не мог извлекать мелодии из жужжания насекомых, шелеста листвы под ветром, отдаленных голосов и городского шума. Но, несмотря на все это, весь тот день Лео провел за роялем и был счастлив, как может быть счастлив только мальчишка.
Собственно, он любил одиночество. Единственным другом Лео был психолог Карл Сегер. Каждый вторник в четыре часа дня Лео появлялся у него в кабинете в Брумме[331] и нередко звонил ему вечерами тайком от родителей. Карл понимал его, как никто, и часто ссорился из-за него с Херманом и Вивекой. «Не лишайте мальчика детства! – кричал он. – Он задыхается, разве вы не видите?» Разумеется, его никто не слушал. Тем не менее Карл оставался на стороне Лео. Только он и его невеста Элленор.
Отец и Карл различались как день и ночь. Лео никак не мог понять, что связывало их друг с другом. Вот и теперь Карл почему-то отправился с отцом на охоту, хотя терпеть не мог, когда убивают животных. Лео считал Карла Сегера человеком другой породы, нежели отец и Альфред Эгрен. Карл не интересовался политикой и не хохотал вместе со всеми за обеденным столом над какой-нибудь глупой шуткой. В кругу хозяев жизни он чувствовал себя чужим. Зато сразу находил общий язык с чудаками и одиночками, которых, благодаря своим научным изысканиям, понимал лучше других. Карл любил поэзию, особенно французскую. Он читал Камю, Стендаля и обожал Эдит Пиаф. Одевался несколько небрежно, почти как художник. Но главное, он умел выслушать и был единственным, кто видел всю глубину таланта Лео – или его проклятия, как посмотреть.
«Ты очень чувствителен, Лео, – говорил Сегер мальчику. – Но ты должен этим гордиться. В тебе дремлют большие силы. Все будет хорошо, вот увидишь».
Каждый день Лео с нетерпением ждал еженедельной встречи с Карлом. Сегер держал частную практику в собственном доме на Грёнвиксвеген, где на стенах висели черно-белые фотографии с видами Парижа пятидесятых годов. Лео устраивался в потертом кожаном кресле, и начиналась беседа о том, чего не понимали ни его родители, ни друзья. При этом он отдавал себе отчет, что идеализирует Карла. После того октябрьского дня он всю жизнь только и занимался тем, что идеализировал его.
Итак, Лео сидел за роялем. Он играл, зависая на каждом звуке, следя за движениями мелодии. Но тут во двор въехал отцовский «Мерседес», и мальчик встал из-за рояля. Он был удивлен и напуган: папа должен был вернуться только в воскресенье вечером. Мальчик прислушался. Дом стоял погруженный в напряженную тишину, в любой момент готовую взорваться криком. Дверь комнаты Лео осторожно приоткрылась и тут же захлопнулась. В душе мальчика зашевелилось недоброе предчувствие. Гравий хрустел под тяжелыми отцовскими шагами. Потом на лестнице послышались вздохи. Должно быть, сейчас отец снимал верхнюю одежду и убирал ружье и ягдташ.
Вот заскрипела лестница на второй этаж. Лео замер от страха, когда в дверях возникла мрачная отцовская фигура. Он навсегда запомнил этот момент. Отец был в зеленых охотничьих брюках и черном непромокаемом плаще. На его лбу блестели капли пота. Лео перепугался. Обычно отец не терял самообладания даже в самых критических ситуациях. Бледный как смерть, он приблизился к сыну, неуклюже обнял его и прижал к груди.
– Мне очень жаль, мой мальчик. Мне страшно жаль.
И позже Лео ни разу не усомнился в искренности этих слов. Но то, что стояло за ними, не на шутку напугало его – немой, парализующий ужас, отразившийся в глазах отца и словно мешавший ему говорить. Однако даже это не имело теперь никакого значения, потому что Карл был мертв. Лео почувствовал это еще до того, как выслушал сбивчивый рассказ папы, и сразу понял, что его жизнь никогда больше не будет прежней.
В Музее фотографии было людно, несмотря на солнечную погоду. Впрочем, Микаэля это не особенно удивило. Тема биржи и акций волновала многих. Да и организаторы мероприятия – Общество акционеров – умели привлечь людей интересными темами. «Скачущий курс, – гласил с афиши заголовок сегодняшнего семинара. – Скоро ли лопнет мыльный пузырь». Ниже следовал внушительный список приглашенных, среди которых, по-видимому, Лео Маннхеймер не был гвоздем программы. Зато он выступал первым, так что Микаэль и Малин подоспели вовремя.
После уличного зноя и духоты слушатели с наслаждением окунались в прохладу зала. Микаэль и Малин заняли места в одном из задних рядов слева. Обоим было не по себе: Блумквисту – после недавнего разговора с Хольгером, Малин – в предвкушении встречи с Лео.
– Сегодня нам предстоит провести потрясающий вечер, – провозгласила председатель общества акционеров юная Карин Лестандер. – Несколько известных специалистов готовы представить нам свои версии видения ситуации, сложившейся на финансовом рынке. Но прежде я предлагаю вам взглянуть на биржу с философской, так сказать, точки зрения. Итак, встречайте! Директор отдела аналитики фонда Альфреда Эгрена, доктор экономики Лео Маннхеймер!
Высокий, худощавый мужчина в светло-голубом костюме поднялся с кресла в первом ряду и легкой, уверенной походкой взошел на сцену. Однако в следующий момент произошло нечто непредвиденное. Послышался стук, как будто где-то в зале опрокинули стул. Мужчина в голубом костюме вдруг покачнулся и, чтобы не упасть, ухватился за край стоявшего на сцене круглого стола.
– О, нет… – Малин вцепилась Микаэлю в рукав.
Лео Маннхеймер удержался на ногах, хотя его лицо стало пепельно-серым, и тут же потянулся за стоявшей на столе бутылкой воды. Публика разволновалась, послышались испуганные женские крики.
– Боже мой, Лео, что такое? – заверещала Карин Лестадер. – Ты плохо себя чувствуешь?
– Всё в порядке, – улыбнулся Лео Маннхеймер.
– Ты уверен?
– Легкое недомогание, не более того. – Он изобразил на лице улыбку.
– Рада тебя видеть, – приветствовала гостя Карин Лестандер, не вполне уверенная, стоит ли продолжать дальше.
– Спасибо, взаимно.
– Обычно ты…
– Стою на ногах тверже?
Лео издал нервный смешок.
– Именно. Лео, ты – скала. Твои экономические анализы для фонда Эгрена поражают глубиной и тонкостью. Но сегодня нас больше интересует фондовый рынок. Причем… как бы это точнее выразиться… в философском плане. Когда-то ты назвал его храмом; почему?
– Ну… – Лео Маннхеймер ослабил галстук и долго молчал, прежде чем нашел в себе силы продолжить. – Ну… полагаю, не мне первому пришло в голову это сравнение. Я бы даже назвал его расхожим.
– Вот как? И на чем же оно основано?
– Ну… – Лео вздохнул и на несколько секунд прикрыл глаза. Мало-помалу лицо его оживало и уже не казалось таким бледным. – Фондовый рынок – тоже своего рода религия. Очевидно, что и то, и другое держится на нашей вере. Стоит нам усомниться – и рынок рухнет так же, как церковь. Это неоспоримый факт.
– Но мы сомневаемся все время, – возразила Карин. – Именно это и привело нас всех сегодня в эту аудиторию. Мы спрашиваем себя, что нас ждет: высокая конъюнктура или полный крах?
– Наши сомнения – это именно то, что дает бирже возможность существовать, – кивнул Лео. – Ежедневно миллионы человек сомневаются, надеются, верят и анализируют, тем самым создавая курс. Но я хотел бы поговорить о вере другого рода…
– В Бога? – округлила глаза Карин.
– Возможно, и об этом тоже. Но прежде – о вере людей в саму возможность получения прибыли на бирже. Серьезные сомнения на этот счет способны обвалить рынок и опрокинуть мир в пучину депрессии.
– Но… существуют ведь и другие сомнения и страхи, чреватые не менее катастрофическими последствиями?
– Разумеется. И первое, что здесь можно назвать, – утрата веры в саму идею рынка, разрушающая саму воображаемую структуру…
– Воображаемую?
– Провокационное замечание, и я сразу хотел бы за него извиниться. Но фондовый рынок действительно существует не в том смысле, в каком это можно сказать обо мне или о вас, Карин. Он – не более чем воображаемая конструкция. Которая прекращает существование в тот момент, когда мы перестаем в нее верить.
– В самом деле? – сомневающимся голосом переспросила Карин.
– Да. Давайте разберемся. Что есть рынок?
– Да, что?
– Соглашение. Мы, и никто другой, решили, что отныне наши страхи, мечты, мысли и надежды на будущее получают эквивалент в валюте, доле собственности предприятий и живых товарах.
– Смелая мысль.
– Не такая уж смелая, Карин. Но, что самое интересное, это не делает рынок менее надежным или стабильным. Многие явления нашей жизни – например, культурное наследие или различные организации, институты – не более чем порождения нашей фантазии и конструкции ума.
– И наши деньги, конечно.
– Разумеется, причем сейчас, как никогда ранее… Я, конечно, не имею в виду те золотые кругляшки, в которых купался Скрудж Макдак и которые хранились у него под матрасом. Сегодня наши сбережения – не более чем цифры, мелькающие на мониторе компьютера. Тем не менее мы в них верим. А теперь представьте… – Лео Маннхеймер снова остановился как будто для того, чтобы перевести дух.
– Да? – не выдержала Карин.
– Представьте: мы поверим в то, что эти значки могут не только скакать вверх-вниз, перемещаясь с одного места в таблице на другое, но и исчезнуть. – Лео сделал паузу. – Как цифры на грифельной доске. Что тогда?
– Катастрофа, – прошептала в микрофон Карин.
– Совершенно верно, – подтвердил Лео. – И это примерно то, что произошло с нами несколько месяцев назад.
– Вы имеете в виду хакерскую атаку на «Файненс секьюрити» и Центральный депозитарий ценных бумаг?
– Совершенно верно. Тогда все наши сбережения на некоторое время просто перестали существовать. Затерялись в киберпространстве. И рынок затрясло. Крона упала на сорок шесть процентов.
– Но Стокгольмская биржа отреагировала на удивление быстро и сразу закрыла все отделения.
– Мы должны отдать должное этим людям, Карин. Обвал фондового рынка в Швеции привел лишь к тому, что некоторое время никто не мог совершать никаких операций. Для этого просто не было средств. Но кое-кто на этом разбогател, и именно эта мысль до сих пор не дает покоя многим. Представляете, какая это сумма? Сколько нужно ограбить банков, чтобы покрыть ее?
– Конечно, конечно… – закивала Карин. – Об этом тогда много писали, в том числе и Микаэль Блумквист в «Миллениуме». Не он ли только что мелькал там, в задних рядах?.. Ну, а если серьезно, Лео, насколько все это опасно?
– На самом деле реальной опасности здесь нет. И шведские банки, и «Файненс секьюрити» имеют обширную базу резервного копирования. Но жизнь рынка не ограничивается тем, что мы называем «объективной реальностью». Опасность состоит в том, что на некоторое время мы просто перестали верить в существование виртуальных капиталов.
– Хакерские атаки сопровождались массированной дезинформацией в социальных медиа, – добавила Карин.
– Совершенно верно. Сразу появилась масса фальшивых «твитов», где утверждалось, будто наши активы не могут быть восстановлены. И – заметьте – это была скорее атака на нас и наше доверие, нежели на наши деньги. Мы должны отличать одно от другого.
– Сегодня как будто имеются неоспоримые доказательства того, что и хакерские атаки, и дезинформационная кампания направлялись из России?
– Да, и хотя мы должны воздерживаться от необоснованных обвинений в чей-либо адрес, это наводит нас на определенные мысли. Возможно, именно так и начнется следующая мировая война. Мало что способно так дезориентировать общество, как утрата веры в собственные деньги. При этом совершенно необязательно, чтобы веру утратили мы сами. Вполне достаточно, если это сделают другие.
– Этот момент нуждается в пояснении, Лео.
– Очень просто – эффект толпы. Даже если мы прекрасно знаем, что ситуация находится под контролем и стабильности рынка ничего не угрожает, это не имеет никакого значения. Если окружающих нас людей охватывает паника, у нас есть все основания для страха. Старина Кейнс[332] как-то сравнил биржу с конкурсом красоты.
– С конкурсом красоты? – удивилась Карин.
– Да, это известный пример. Кейнс попытался представить особую разновидность конкурса красоты, где судьи выбирают не самую красивую из участниц, а ту, которая, по их мнению, имеет наибольшие шансы на победу.
– И?..
– В такой ситуации им следует забыть о собственных предпочтениях и ориентироваться на вкусы и мнения других. Они должны угадать, кого из участниц другие члены судейской коллегии считают самой красивой. Сделать довольно запутанный метавыбор, если можно так выразиться.
– Да, действительно запутанный, – согласилась Карин.
– Возможно, но не более, чем процессы, которые ежедневно протекают на фондовых рынках. Роль психологического фактора там огромна. Реальные психологические механизмы выбора накладываются на их отражение в массовом сознании. Требуется угадать, что угадают другие. При этом все крутится вокруг того, что каждый старается первым поставить ногу на ступеньку и начать гонку раньше всех. Со времен Кейнса в этом плане мало что изменилось. Распространение так называемых «торговых роботов» только усиливает этот эффект. Обработка данных в этом случае происходит быстрее, в результате чего существующая модель проявляется, так сказать, в более чистом виде. Здесь кроется одна опасность. Алгоритмическая, или роботовая, биржевая торговля в критических ситуациях выходит из-под контроля практически молниеносно. В подобных случаях зачастую самое верное – действовать наобум. Иррациональные решения становятся самыми рациональными. Что толку кричать: «Успокойтесь, идиоты! Все это – не более чем технический сбой! Ваши бумажки на месте!» – если толпа вокруг мечется, охваченная паникой.
– Согласна, – Карин кивнула. – Но если это действительно не более чем технический сбой, проблема будет быстро устранена, не так ли?
– Совершенно верно. Однако паника прекратится не сразу. И тут уже не будет иметь значения, насколько вы правы в оценке ситуации. Мнимая проблема может обернуться реальной, и вы будете разорены. «При всей своей правоте вы станете банкротом», – если процитировать того же Кейнса.
– Досадно, – вздохнула Карин.
– Есть, правда, один обнадеживающий момент. И он заключается в способности рынка рефлексировать над самим собой. Поясню. Когда метеоролог изучает состояние атмосферы, это никак не может повлиять на погоду. Но когда мы изучаем рынок, все наши догадки, расчеты и выводы являются составной частью его механизма. Поэтому рынок способен к развитию, каждая встряска делает его чуточку умнее.
– При этом его поведение непредсказуемо, – вставила Карин.
– Так же, как и мое на этой сцене. Трудно предсказать, куда меня качнет в следующий момент.
В зале раздался смех. Лео смущенно улыбнулся и шагнул к краю сцены.
– В этом отношении биржа – поистине парадоксальное явление. Все мы надеемся заработать денег с ее помощью, поэтому хотим полного понимания всех его процессов. Но как только мы начинаем что-либо понимать, наше понимание его меняет. Созданная нами модель будет влиять на наше поведение на финансовом рынке, отчего он, в свою очередь, станет другим. Смутирует, как вирус. Так что полного понимания финансового рынка добиться, по-видимому, никогда не удастся. В этом случае реальность никогда не будет совпадать с нашими представлениями о ней.
– Но именно это несовпадение и есть его движущая сила?
– Именно. Противоречивость и несогласие – основа его жизни. Рынку нужны и доверяющие, и сомневающиеся, как нужны покупатели и продавцы. И в этом его главная прелесть. Рынок живет противоречиями, развивается, умнеет. Он гораздо умнее аналитиков – всех этих финансовых гуру, которые так любят строить из себя умников в студиях перед телевизионными камерами. В чем же суть правильной стратегии? Как заработать на рынке по максимуму? Миллионы людей во всем мире задаются этим вопросом. Отвечу так: здесь важен баланс. Между нашими расчетами и иррациональными догадками, между ожиданиями продавцов и сомнениями покупателей – проницательность, граничащая порой с пророческим даром. Высокая конъюнктура – момент наивысшей «проницательности» рынка. На противоположном полюсе – обвал.
– И откуда нам знать, что нас ожидает в ближайшее время?
– В том-то и весь вопрос. Я говорю, когда хочу похвастать, что знаю рынок достаточно хорошо, чтобы осознавать, что ничего в нем не понимаю.
«А он совсем неглуп», – шепнула Микаэлю на ухо Малин. Тот собирался было ответить, когда у него в кармане заверещал мобильник. Это была сестра, Анника. Блумквист сразу вспомнил свой последний разговор с Хольгером, пробормотал извинения и вышел, погруженный в свои мысли. Заметив его фигуру в дверях, Лео забеспокоился, что не ускользнуло от внимания Малин. Она вгляделась в его лицо. В памяти снова всплыл их последний вечер и фигура Лео, склонившаяся над листком бумаги песочного цвета. Что же это все-таки было? Ее любопытство распалилось с новой силой. Малин решила подойти к Лео после лекции, с тем чтобы хорошенько обо всем его расспросить.
Тем временем Микаэль стоял на набережной и глядел в сторону Гамла Стана и замка на противоположном берегу. На море был полный штиль. К берегу приближалось готовое пришвартоваться круизное судно. Микаэль решил позвонить Аннике с «Андроида», с тем чтобы использовать зашифрованный сигнал. Анника ответила почти сразу. Оказалось, она только что вернулась из Флудберги. Лисбет допрашивала полиция.
– Ее в чем-нибудь обвиняют? – спросил Микаэль.
– Пока нет, – ответила Анника. – Будем надеяться, что ей удастся выкрутиться. Хотя все это очень серьезно, Микаэль.
– Что именно?
– Я уже рассказывала тебе о той женщине, Бенито Андерссон, которая держала в страхе все отделение, включая тюремный персонал. Так вот, эта садистская свинья лежит сейчас в университетской клинике в Эребру с тяжелой черепно-мозговой травмой.
– И при чем здесь Лисбет?
– Дай же мне договорить. Шеф подразделения, Альвар Ульсен, во всем сознался. Он сказал, что Бенито угрожала одной заключенной стилетом и вынудила его ее ударить.
– Угрожала стилетом? В тюрьме? – удивился Блумквист.
– Дело пахнет большим скандалом, – ответила Анника. – Не менее интересный вопрос – каким образом стилет вообще попал к ней в камеру. Поэтому я и говорю: само по себе нападение на Бенито не составляет большой проблемы. Его легко объяснить целями самообороны. В пользу Альвара Ульсена свидетельствует и Фария Кази – девушка из Бангладеш, о которой я тебе тоже рассказывала. Фария утверждает, что Альвар ни больше ни меньше как спас ей жизнь.
– Так при чем здесь Лисбет? – не выдержал Блумквист.
– Она тоже давала показания.
– Она тоже была свидетельницей избиения Бенито?
– Подожди, дай рассказать обо всем по порядку.
– Хорошо.
– Показания Фарии Кази и Альвара Ульсена расходятся в нескольких существенных деталях. Альвар говорит, что дважды ударил Бенито кулаком в шею, после чего та неудачно упала на бетонный пол. Фария же утверждает, что он бил локтем. Но проблема даже не в этом. Любой следователь знает, как сильно порой расходятся описания подобных сцен разными свидетелями. Главная проблема в том, что показывает камера слежения.
– И что же?
– Драма разыгралась после половины восьмого. Половина восьмого – страшное время в подразделении повышенного контроля. Именно в этот час – незадолго перед тем, как запирают камеры, – совершается бо льшая часть расправ заключенных над заключенными. Фарию Кази избивали, и Альвар знал об этом. Но до сих пор не предпринимал никаких мер для ее защиты. Он сам честно в этом признался. Его допрашивали при моем непосредственном участии, и лично у меня нет никаких оснований ему не верить. Так вот, вчера в девятнадцать тридцать две Альвар сидел в своем кабинете. Он разговаривал по телефону с директором Рикардом Фагером, который сообщил о переводе Бенито в другую тюрьму. Долгожданная новость, что и говорить. Тем не менее Альвар прервал разговор и поспешил к заключенным.
– Но почему?
– Потому что случайно взглянул на часы, так он говорит. Увидев, что на часах чуть больше половины восьмого, Альвар разволновался. Отпер дверь в подразделение кодовым замком и поспешил к камере Фарии Кази. Но самое интересное…
– Что?
– То, что именно в этот момент из камеры Фарии выбежала заключенная Тина Грёнлунд. При Бенито она нечто вроде персонального охранника. И тут возникает вопрос: куда она так спешила? Может, почувствовала приближение Альвара, или здесь есть другая причина… Альвар утверждает, что не видел ее. Ему пришлось урезонивать женщин, столпившихся у дверей камеры Фарии, а когда он вошел, то увидел Бенито со стилетом в руке. И тут же ударил ее в горло. Из соображений неприкосновенности личного пространства видеонаблюдения в камерах заключенных нет, поэтому все, что нам остается, – верить ему на слово. И мне кажется, что Альвар не лжет. При этом, судя по всему, на момент его вторжения Лисбет уже находилась в камере Фарии.
– Она не из тех, кто будет спокойно смотреть, как избивают невинного, – заметил Микаэль.
– Особенно если этот «невинный» – женщина вроде Фарии Кази. Но еще больше меня настораживает другое.
– Что еще?
– Настроение заключенных, Микаэль. Они молчат, как и всегда. Но атмосфера накаляется, это чувствуется. Когда мы с Лисбет вместе проходили через столовую, женщины дружно стучали кружками. Похоже, большинство из них видят в Лисбет героиню, но при этом… они смотрят на нее как на приговоренную к смерти, Микаэль. Я собственными ушами слышала, что сказала одна из заключенных…
– Что?
– «
– Понимаю.
– Сейчас Лисбет изолирована от остальных, и ее, конечно, подозревают. Многое говорит в ее пользу. Никто не верит, что такая хлипкая девушка одним ударом могла сокрушить Бенито челюсть. Кроме того, непонятно, зачем Альвару Ульсену понадобилось брать вину на себя и с какой стати Фария Кази так его выгораживает. Лисбет – умная девушка, Микаэль, но иногда ведет себя крайне неосмотрительно.
– Что ты имеешь в виду?
– Она ни слова не говорит о том, что произошло. При этом повторяет одну и ту же фразу.
– Какую?
– «Бенито получила по заслугам».
Микаэль рассмеялся, сам не зная почему, – ведь ситуация действительно сложилась серьезная.
– Так что же там все-таки произошло, как думаешь?
– Мое дело – защищать клиента, а не разгадывать загадки, – ответила Анника. – Одно могу сказать, раз уж хочешь знать мое мнение. Лисбет и в самом деле не слишком жалует таких, как Бенито. Или я здесь чего-то не понимаю.
– Могу я чем-нибудь помочь?
– Именно за этим я тебе и звоню. Ты можешь помочь мне с Фарией Кази. Отныне я занимаюсь и ее делом тоже, по просьбе Лисбет. Было бы интересно выяснить, каким образом эта девушка оказалась в тюрьме. Думаю, здесь есть чем поживиться и тебе, и твоей газете. Ты мог бы закрутить блестящее журналистское расследование. Ее парень Джамал упал на рельсы в метро и погиб. Может, встретимся сегодня вечером?
– В девять вечера я встречаюсь с Хольгером Пальмгреном.
– Передавай ему привет. Похоже, со мной он тоже хотел связаться… Так, говоришь, в девять? Что, если нам пересечься раньше? Скажем, в шесть в «Пане Винос»?
– О’кей.
– Договорились.
Микаэль дал отбой и посмотрел в сторону «Гранд-отеля» и Кунгстредгордена. Потом навел кое-какие справки в Интернете. Таким образом пролетело еще двадцать минут. Только после этого он вернулся в Музей фотографии и у регистрационной стойки на входе едва не сбил с ног Лео Маннхеймера. Блумквист хотел было извиниться и поблагодарить за интересную лекцию, но Лео выглядел таким подавленным и погруженным в себя, что он не решился вымолвить ни слова. Просто молча отошел в сторону, а потом задумчиво следил за тем, как профессор удаляется по залитой солнцем набережной. Когда Лео Маннхеймер скрылся из виду, Микаэль вернулся в лекционный зал.
Малин там не оказалось – похоже, она не дождалась его. Блумквист выругал себя за нерасторопность и поднял глаза на сцену. Теперь там стоял другой докладчик, который тыкал указкой в замысловатые кривые на белом экране. Микаэлю он был неинтересен.
Он еще раз оглядел помещение и вдруг увидел Малин. Она сидела в импровизированном баре, справа от лекционного зала, и, похоже, уже успела опрокинуть бокал-другой. Малин выглядела подавленной. Очевидно, в отсутствие Микаэля что-то произошло.
Фария Кази прислонилась к стене и прикрыла глаза. Впервые за долгое время ей захотелось посмотреться в зеркало. Недавний ужас все еще отдавался дрожью в теле, но в глубине души уже затеплилась надежда. Начальник охраны извинился перед ней за то, что до сих пор не предпринимал никаких действий против Бенито. Потом Фарие представили нового адвоката. Она запустила пальцы в карман брюк и вытащила крохотную визитницу из коричневой кожи. Вот она! «Джамал Чаудхери. Блогер. Писатель. Кандидат биологических наук. Университет города Дакка». Далее шел его мейл и номер мобильника. Еще ниже, другим шрифтом, адрес сайта: xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink" l:id20200618180548_334www.muktomona.com. Качество бумаги оставляло желать много лучшего. Фария вгляделась в помятую визитку. Не иначе как Джамал отпечатал ее сам. Она никогда его об этом не спрашивала, да и с какой стати ей было делать это? Откуда ей было знать, что скоро эта визитка станет самой большой ее драгоценностью? В ночь после их первой встречи Фария лежала под одеялом, зажав ее в руке, и вспоминала лицо Джамала. Она должна была позвонить ему уже тогда. Но Фария была молода и неопытна и не знала, что вскоре у нее отберут и компьютер, и мобильник и лишат возможности выходить на улицу, пусть даже и в никабе.
В то лето тетя Фатима созналась, что лгала отцу и братьям Фарии ради нее, и девушка стала пленницей в собственном доме. Вскоре она узнала, что ее собираются выдать замуж за кузена, которого она никогда не видела и у которого в Дакке были три текстильные фабрики. «Три, Фария, ты можешь себе представить?» Да хоть триста тридцать три! Этот Камар Фатали был ей противен. На фотографиях он выглядел тупым, самоуверенным болваном. Фарию нисколько не удивило, что он салафит[335] и противник освобождения женщин. Тем не менее теперь она должна была сидеть взаперти, как праведная мусульманка, чтобы – не дай бог! – не попасться на глаза другому мужчине, прежде чем Камар Фатали вызволит ее из западного узилища разврата.
Никто в семье еще не знал о Джамале. Но родные вдруг озадачились вопросом: чем она занималась все то время, когда якобы была с тетей Фатимой? А потом всплыли снимки из «Фейсбука» – давнишние и совершенно невинные, – и до братьев стали доходить слухи, якобы из самых достоверных источников, о том, что она себя продает. На двери появился тюремный замок и, поскольку у братьев Ахмеда и Башира на тот момент не было работы, кто-нибудь из них постоянно надзирал на ней. Фарие оставалось только готовить еду да убираться по дому. Из книг в ее распоряжении были только Коран, стихи Тагора да еще биографии пророка Мухаммеда и первых халифов. Но главное – воспоминания, их никто не мог у нее отнять.
При одной мысли о Джамале Фария залилась краской. Она и сама была бы рада посмеяться над собственной сентиментальностью, но поводов для веселья было мало. У нее отняли все, кроме той прогулки по Дроттнинггатан; что же удивительного в том, что Джамал стал для нее центром вселенной? Уже тогда Фария жила в тюрьме, но не поддавалась отчаянию. Со временем на место уныния заступила ярость и воспоминания о Джамале утешали все меньше. Однако их разговор на Дроттнинггатан Фария помнила во всех подробностях. О, эти слова, свободные, как птицы! В сравнении с ними те, что она слышала дома, казались мертвыми и лживыми. Не спасало даже то, что они были о Боге. Что значил этот Бог для ее родных? Здесь, у нее дома, он был не более чем орудием унижения и пытки, молотком, которым били людей по голове. Не об этом ли говорил имам Хасан Фердоуси на дебатах в «Культурхюсет»? Фарие не хватало воздуха. Она поняла, что должна бежать, любой ценой.
В сентябре девушка уже не могла думать ни о чем другом, кроме как о бегстве, и на рассвете грезила о будущем, лежа в постели с открытыми глазами. А днем все чаще косилась на Халила, младшего брата. Не так давно его лишили возможности смотреть любимые американские фильмы и встречаться с приятелем Бабаком только потому, что тот был шиит. Иногда Фарие казалось, что Халил ей сочувствует. Со временем она все больше утверждалась в этом подозрении, пока не стала смотреть на него как на своего потенциального союзника.
Потом ее внимание стали привлекать телефоны. Мобильники отца и братьев – все телефоны, какие только были в доме. Фария внимательно наблюдала за движениями пальцев Ахмеда или Башира, когда те набирали код, и подмечала места, где братья и отец оставляют мобильники, – на столе и на телевизоре, на кухне, возле тостера или чайника. Со временем все чаще стали возникать ситуации, когда братья не могли найти свои телефоны. Тогда они начинали звонить друг другу, но и это не помогало. После долгих поисков поставленные на беззвучный режим мобильники обнаруживались в самых неожиданных местах.
Некоторое время эта игра забавляла Фарию, но потом девушка поняла, что увлекаться ею не стоит. Лишая мужчин возможности общаться с клиентами, она ставила под удар не только их честное имя, но и экономическое благополучие. Дела и без того шли неважно, и три чертовы фабрики стали бы для них подарком судьбы. Теперь Фария была едва ли не единственной надеждой семьи, и не удивительно, что петля затягивалась все туже.
Со временем атмосфера в семье накалялась. Алчность и тщеславие все еще горели в глазах братьев, но появилось и другое. Все чаще Фарие казалось, что родные ее боятся. В их голосах мелькали заискивающие нотки. Иногда они уговаривали ее как следует поесть, потому что Камару нравились женщины в теле. При этом по-прежнему не спускали с нее глаз, подобно ястребам, выслеживающим добычу. Они ждали, когда она покорится и примет свою судьбу.
Наконец наступила развязка. Это случилось в сентябре два года назад. Утром Фария завтракала, а старший из братьев, Башир, играл с телефоном…
Малин глотнула красного вина и подняла глаза на Микаэля. Полчаса назад он оставил ее здесь, в лекционном зале Музея фотографии, в отличном настроении, а сейчас она походила на увядший цветок. Малин сидела за импровизированным барным столиком, запустив пальцы в волосы. На сцене все еще распалялся лектор.
– Эй, – осторожно позвал Блумквист.
– Кто тебе звонил? – спросила Малин.
– Сестра.
– Адвокат?
Он кивнул и заглянул ей в глаза:
– Что-нибудь случилось?
– Да так, ничего. Я разговаривала с Лео.
– У него проблемы?
– У него все отлично.
– Не похоже.
– Все действительно просто превосходно. Мы наговорили друг другу кучу приятных вещей. Он восхитился тем, как я выгляжу, я – его лекцией. Нам действительно очень не хватало друг друга все это время… бла-бла-бла… Но знаешь, что-то здесь не так.
– То есть?
Малин задумалась. Потом огляделась, словно опасалась, что Лео может ее подслушать.
– Как-то… пусто, – вдруг пояснила она. – Мне показалось даже, что он тяготится мной.
– Что ж, – вздохнул Микаэль, – друзья приходят и уходят.
И погладил ее по волосам.
– Нет, я понимаю, что проживу и без Лео. Но все же… Знаешь, мы ведь действительно были близки некоторое время…
– Были. – Микаэль тщательно подбирал слова.
– Мы были близки. Но самое неприятное даже не это. Мне показалось… что он темнит.
– В каком смысле?
– Он сказал, что помолвлен с Юлией Дамберг.
– Кто такая Юлия Дамберг?
– Аналитик из фонда Альфреда Эгрена. Нет, она очень мила, я бы даже сказала, красива. Но… не слишком умна. Они никогда особенно не общались, Лео держался с ней как с ребенком. Просто не могу взять в толк, с чего вдруг эта помолвка…
– Бывает, – пожал плечами Микаэль.
– Прекрати, – зашипела Малин. – Нет, я не ревную, что бы ты там ни думал… я всего лишь…
– Что? – не выдержал Блумквист.
– Ничего не понимаю. Что-то здесь не так… Просто голова идет кругом.
– То есть тебя огорчает совсем не то, что Лео выбрал не ту девушку?
– Иногда ты бываешь на удивление глуп, Блумквист.
– Я всего лишь пытаюсь понять.
– И не пытайся. – Малин скорчила злую гримасу.
– Но почему? – удивился Микаэль.
– Потому что… – Малин замолчала, подбирая слова. – Потому что я сама пока ничего не понимаю.
– Но я мог бы помочь тебе. Провести небольшое расследование…
– Черт, да оставь ты наконец свои расследования!
Теперь настала очередь Блумквиста сердиться. Он фыркнул – хотя, возможно, это было несправедливо по отношению к Малин. Но тут сыграли роль все переживания последних дней – и неприятности с Лисбет, и Флудберга, и проблемы в газете.
Малин подняла испуганные глаза.
– Прости, – прошептал Микаэль.
– Это ты меня прости.
– Я был несдержан. – Он вымученно улыбнулся. – Так что там случилось с Лео?
– Все то же, – вздохнула Малин.
– То есть?
– Я все вспоминаю ту ночь, когда он что-то писал в своем кабинете. Что-то там было не так…
– Что именно?
– Во-первых, он не мог не слышать меня, когда я вернулась в кабинет во второй раз.
– Почему ты так думаешь?
– Потому что Лео страдает гиперакузией.
– Чем-чем?
– Гиперакузией. У него аномально обостренный слух. Он чувствует малейшее колебание воздуха – например, как хлопает крыльями бабочка в полете. Не понимаю, как я могла забыть об этом. Когда в зале опрокинули стул, он вздрогнул, будто от страшного грохота, я вспомнила… Как ты думаешь, Микаэль, не пора ли нам идти? Я устала от этой болтовни о купле-продаже. – Малин запрокинула голову и вылила в рот остатки вина.
Фария Кази сидела в камере в ожидании нового допроса. Все оказалось не так страшно, как она думала. Вот уже два раза Фария рассказывала полицейским о том, что творили в отделении Бенито и ее подручные. В первую очередь их интересовала Лисбет. Как она оказалась в камере? Какова ее роль в истории избиения Бенито? Фарие хотелось крикнуть: «Это Лисбет Саландер спасла мне жизнь! Это она, а не Альвар Ульсен, ударила Бенито». Но Фария обещала держаться, хотя ложь давалась ей нелегко. Она полагала, что так будет лучше для Лисбет. Собственно, когда в последний раз за нее кто-нибудь заступался? Если такие случаи и были, Фария о них забыла.
…Зато во всех подробностях помнила то сентябрьское утро, когда она завтракала, а Башир играл с мобильником на кухне. День обещал быть чудесным. На улице, куда с некоторых пор путь ей был закрыт, светило солнце. Отец и братья давно оборвали контакты с внешним миром – не выписывали газет и не включали радио. Поэтому Баширу ничего не оставалось делать, как только играть с мобильником.
– Ты знаешь, почему Камар медлит. – Он пристально посмотрел на Фарию. Сестра не отвечала, отвернувшись к окну. – Он хочет убедиться в том, что ты не шлюха. Ты шлюха, Фария? – Она молчала. – Тебя разыскивал какой-то сукин сын.
Фария вскинула голову.
– Кто?
– Парень. Предатель из Дакки.
Должно быть, лицо Фарии вспыхнуло от гнева. Джамал был герой, а не предатель; он боролся за лучший, демократический Бангладеш. И все-таки она обрадовалась. С того вечера, когда они с Джамалом гуляли по Дроггнинггатан, прошло несколько месяцев, – срок, за который забываются и не такие мимолетные знакомства. Не было ничего удивительного в том, что Фария все еще думала о Джамале, – она ведь жила взаперти и ни с кем не встречалась. Но он за это время мог познакомиться с куда более интересной девушкой, чем она. Поэтому, когда Башир буквально выплюнул уничижительное «предатель», сердце Фарии исполнилось гордостью. Брат принес ей самой отрадное известие за все месяцы ее заключения. Но Фария помнила, как важно для нее держать под контролем свои эмоции. Один-единственный неосторожный вздох мог стоить Джамалу жизни. Поэтому она быстро спохватилась и изобразила на лице полное равнодушие.
– О ком ты? – спросила она. – Знать не знаю никакого предателя. И вообще, мне это неинтересно.
Фария встала из-за стола – и только тогда поняла свою оплошность. Она переиграла. Тем не менее это была победа. Оправившись от шока, девушка снова стала оглядываться по сторонам. Она высматривала телефон и была так одержима идеей его найти, что это не могло остаться незамеченным. Башир и Ахмед тоже навострили уши и, конечно, стали лучше следить за своими мобильниками и ключами.
Время шло, наступил октябрь. Однажды – это была суббота – обстановка в доме оживилась. Фария не сразу поняла, в чем дело. Никто не объяснил ей, что готовится празднование ее помолвки. Хотя «празднование» – слишком громкое слово. Никто из гостей не выказывал особой радости. Да и гостей со стороны, собственно, не было – только ближайшие родственники. Камар не приехал – у него возникли проблемы с визой. Это торжество стало красноречивой демонстрацией полной изоляции ее семьи. Фария пристально вглядывалась в лица домашних, высматривая возможного союзника.
Самой подходящей кандидатурой казался ее младший брат Халил. За столом он беспокойно ерзал на стуле, время от времени поглядывая на сестру. В Валльхольмене они с Халилом жили в одной комнате и нередко болтали друг с другом до полуночи, лежа в кроватях. Теперь шестнадцатилетний Халил увлекался бегом и подолгу тренировался на дорожке в парке. Он отличался от остальных, уже когда умерла мать. Был молчалив, задумчив, любил шить и моделировать одежду. И еще он скучал по родине, которую никогда не видел.
Фария внимательно посмотрела на Халила. Что, если попросить его о помощи прямо сейчас, под прикрытием праздника? Удалившись в туалет, она долго сидела на унитазе, размышляя и осматриваясь по сторонам. Внезапно в поле ее зрения попал телефон, забытый на туалетном шкафчике с бумажными полотенцами. В первый момент Фария не поверила своим глазам. Она протянула руку – вне сомнения, это был мобильник Ахмеда. Она узнала его по фотографии на экране, на которой Ахмед восседал на мотоцикле, самодовольно улыбаясь в камеру. Этот мотоцикл был не его… Фария невольно ухмыльнулась. Потом попыталась набрать код. Она не раз видела, как это делает Ахмед, и внимательно следила за движениями его пальцев. Итак… L… дальше как будто один, семь… восемь… девять… Ошибка! Фария попробовала другой вариант и испугалась, когда система снова выдала ошибку; что, если она заблокирует телефон брата? Снаружи раздались шаги, голоса заговорили громче. Неужели отец и братья что-то заподозрили? Разумнее всего было бы оставить затею с телефоном и вернуться за стол. Но Фария попробовала еще – и на этот раз все получилось. Номер она помнила так же хорошо, как и имя Джамала, поэтому искать визитку не было необходимости. В трубке послышались гудки – как сигналы SOS с терпящего бедствие судна. Потом что-то зашумело – как видно, Джамал принял вызов. Фария прикрыла глаза, готовая в любую секунду дать отбой и вернуться к отцу и братьям. Но в этот самый момент услышала его голос. Джамал назвал себя, и она прошептала в ответ:
– Это я, Фария Кази.
– О… – удивленно протянул Джамал.
– Я быстро, – прошептала Фария и замолчала.
– Я слушаю.
Один только голос заставлял ее задыхаться от волнения. Фария подумывала было попросить Джамала вызвать полицию, но не решилась.
– Слушай, мне срочно надо с тобой встретиться, – сказала она вместо этого.
– Что ж, буду рад тебя видеть.
Он рад! А она погибает… Фария едва не задохнулась, но быстро справилась с волнением.
– …только вот не знаю, когда смогу…
– Я снимаю квартиру на Уппландсгатан и почти не выхожу из дома, – ответил Джамал. – Все пишу да читаю. Приходи, когда сможешь.
Он продиктовал адрес и код домофона. Фария стерла его номер и снова положила мобильник на туалетный шкафчик. Она хотела уединиться в своей комнате, но там тоже толпились гости. Фария попросила всех выйти, легла на кровать и с головой накрылась одеялом. Теперь она не сомневалась, что убежит. Так начался самый счастливый и кошмарный период ее жизни.
Петляя между столами, Микаэль и Малин пробрались к выходу и вскоре оказались на свежем воздухе. Они пошли по набережной, мимо лодок, покачивающихся на причале, и горы по другую сторону трассы. Было жарко. Оба молчали. Микаэль уже стряхнул с себя раздражение, но Малин выглядела потерянной.
– То, что ты говорила насчет его проблем со слухом, очень интересно, – заметил он.
– Что именно? – не поняла женщина.
– Психолог Карл Сегер, которого застрелили на охоте двадцать пять лет тому назад, исследовал влияние слуховых ощущений на наше самосознание.
Малин перевела глаза на Микаэля.
– Не этим ли объясняется его интерес к Лео?
– Не знаю, но тема, скажем так, не совсем обычная. Так в чем выражалась эта его… гиперакузия?
– Ну вот, представь себе… Сидим мы с ним за столом на какой-нибудь конференции, и вдруг… его лицо ни с того ни с сего оживляется. Не успеваю я понять, в чем дело, как в комнату кто-то заходит. Я сразу это заметила и не раз пыталась его расспросить, но Лео только отмахивался. Лишь в последний день моей работы в фонде он рассказал мне все. Эта болезнь – мука всей его жизни. В школе его считали безнадежным.
– Правда? Я думал, он блистал в школе.
– Я тоже. Но ему было трудно усидеть на месте, все время хотелось выйти. Учителям это создавало большие трудности, и, не будь его отец такой шишкой, Лео наверняка перевели бы в спецкласс или в школу для детей с нарушениями в развитии. Но он был Маннхеймер – и на решение его проблем бросили все возможные средства. Вскоре стало ясно, что все дело в уникальном слухе. Он слышал малейший шорох – где же ему было сосредоточиться на уроке. Лео наняли домашних учителей. Вероятно, этим и объясняется его запредельный IQ.
– То есть эта особенность была скорее его проблемой, чем гордостью?
– Похоже на то, хотя… я не знаю. Лео ее стыдился, но это совсем не исключает того, что он ею пользовался.
– Должно быть, в школе он был мастер подслушивать.
– Не знаю… А этот психолог занимался проблемой аномально чуткого слуха?
– Можно сказать и так, – ответил Микаэль. – Правда, его диссертации я не видел. Но в одной из работ он пишет: то, что является выгодным эволюционным приобретением в одну эпоху, в другую может стать препятствием для выживания. В те времена, когда люди добывали себе пропитание охотой, чуткий слух, безусловно, давал серьезную фору. А в современном городе… это чревато, я бы сказал, некоторой перегруженностью. Такие люди – скорее наблюдатели жизни, нежели ее активные участники.
– Это психолог так писал?
– Да, как будто…
– Печально.
– Почему?
– Потому что это то, что можно прежде всего сказать о Лео. Он всегда был всего лишь наблюдателем.
– Кроме той недели в декабре…
– Кроме той недели в декабре. Так ты подозреваешь, что тот выстрел в лесу был не просто несчастным случаем?
Малин заметно оживилась, это был хороший знак. Теперь Микаэль надеялся выудить у нее подробности их последней встречи с Лео.
– Мне самому это интересно, – ответил он на ее вопрос.
Лео никогда не забывал Карла Сегера. Уже будучи взрослым, он во всех подробностях помнил их еженедельные беседы в Брумме – каждый вторник в четыре часа дня. Все вышло так, как говорил Карл. Со временем Лео приспособился к миру звуков. Он научился ценить эту свою особенность. Когда Лео музицировал – а музицировал он всегда, – она была несомненным преимуществом. Маннхеймер хотел стать джазовым музыкантом и уже в детстве получил приглашение от «Метронома»[336] записать диск. Но отказался, полагая, что материала для этого пока недостаточно.
Стокгольмскую высшую школу предпринимательства он воспринимал как временное пристанище. Все изменится, полагал Лео, когда он достигнет мастерства в музыке. Тогда он выпустит диск и станет новым Китом Джарреттом[337]. Но временное пристанище стало постоянным домом – Лео и сам не заметил, как это получилось. Неужели виной всему был страх неудачи или нежелание огорчать родителей? Или периоды депрессии в его положении были так же неизбежны, как смена времен года? Лео превратился в одиночку, и это тоже вызывало недоумение со стороны. Окружавшая его аура таинственности притягивала женщин. Но окрутить Лео оказалось не так-то просто. На дружеских вечеринках он больше молчал и при первой возможности уезжал домой, в тишину. Правда, потом появилась Мадлен Бард. Позже Лео не мог объяснить себе, чем именно она его завлекла. Но Мадлен была особенная, – он чувствовал это всегда. Ее мерцающие синие глаза видели его насквозь, а на красивое лицо часто набегала тень меланхолии.
Они обручились и некоторое время прожили вместе в его квартире на Флорагатан. Лео как раз унаследовал отцовскую долю акций в фонде Эгрена, и родители Мадлен сочли его выгодной партией.
Их отношения с самого начала не были безоблачными. Мадлен хотела быть в обществе и требовала от Лео устраивать обеды для друзей. Он противился, и тогда Мадлен убегала в спальню в слезах. Но эти мелкие неприятности не делали погоды. Их брак обещал быть счастливым, тогда Лео не сомневался в этом. Ведь они с Мадлен любили друг друга.
Катастрофа разразилась в августе, на празднике раков, который отмечали в усадьбе Мёрнеров на Вэрмдё. Все пошло не так с самого начала. Лео как потерянный блуждал между гостями, не в силах вынести их вопли. В конце концов он убежал, предоставив Мадлен одной рассыпаться в любезностях. И она прыгала, как коза, заверяя хозяев, что все получилось просто фантастически. Что у нее просто в голове не укладывается, как же можно было все так здорово организовать… А какие места… Да она готова переехать сюда хоть сейчас… Ну, и все такое.
В полночь Лео удалось уединиться в одной из дальних комнат с книгой в руках. Милтон Мезз-Меззроу[338] – он не мог поверить собственным глазам, когда обнаружил на полке такое! Лео тут же погрузился в чтение и вскоре унесся и душой, и мыслями в джаз-клубы Чикаго и Нового Орлеана, забыв про веселившихся на берегу гостей.
Через пару часов к нему вломился Ивар Эгрен, пьяный, как и всегда на праздниках. На нем была дурацкая черная шляпа, коричневый костюм обтягивал обширный живот. Лео заткнул ладонями уши, чтобы не слышать его воплей.
– Я хочу покататься на лодке с твоей невестой, – кричал Ивар.
– Ни в коем случае, – отвечал Лео. – Ты пьян.
Но Ивару было наплевать на его запреты. В конце концов в качестве уступки он согласился напялить на Мадлен красный спасательный жилет. Когда Лео вышел на веранду, красный жилет уже исчезал в сумерках в направлении озера.
Стояла тихая летняя ночь. Вода блестела в мерцающем свете звезд. Ивар и Мадлен негромко разговаривали, а Лео слышал каждое их слово. Собственно, ничего возмутительного не происходило – обычные светские глупости. Но Лео внезапно понял: там, в лодке, сидела другая Мадлен – бесчувственная, вульгарная, – и ему стало больно уже от одного этого открытия. Шло время. Спустя пару часов Ивар и Мадлен заплыли так далеко, что уже даже Лео не мог их слышать. Они вернулись спустя несколько часов, когда остальные гости уже разъехались. Небо прояснилось. Лео стоял на берегу, обмотав шею шарфом. Он равнодушно наблюдал, как к нему приближается перепуганная Мадлен.
В такси по дороге домой между ними словно упала стена. А спустя девять дней Мадлен собрала вещи. Двадцать первого ноября того же года, когда сумерки на дворе почти не рассеивались и весь Стокгольм был покрыт тонким слоем снега, она обручилась с Иваром. Лео слег. Врачи диагностировали у него частичный паралич.
Придя в себя, он вернулся к работе и первым делом поздравил Ивара, заключив его в братские объятия. Лео присутствовал и на мальчишнике, и на свадьбе. И позже, всякий раз сталкиваясь с Мадлен, дружески ее приветствовал. Он научился делать хорошую мину при плохой игре и всем своим видом показывал, что дружит с Иваром с детства, а узы такой дружбы не разорвать ничем. Но втайне Лео вынашивал планы мести, и Ивар это чувствовал. Он понимал, что не сможет жить спокойно, пока не сокрушит Лео до конца.
Вопреки надеждам Микаэля, Малин больше не вспоминала о той встрече с Лео. На самом верху Хорнсгатспукельн она вдруг остановилась. Солнце так и палило, так что место для передышки было выбрано явно не самое удачное. Но Малин будто остолбенела. Мимо спешили прохожие, где-то просигналил автомобиль. Малин обернулась в сторону площади Марияторгет.
– Мне пора, – только и сказала она.
Потом рассеянно поцеловала Микаэля и по каменным ступенькам побежала в сторону Хорнсгатан и площади Марияторгет. Блумквист в недоумении остался на месте. Потом вытащил мобильник и позвонил Эрике Бергер – своей близкой подруге и главному редактору «Миллениума» – и сказал, чтобы в ближайшие несколько дней в газете его не ждали. Эрику это нисколько не удивило. Июньский номер только что вышел, а на носу был праздник летнего солнцестояния. Кроме того, этим летом они впервые позволили себе нанять двух временных сотрудников.
– Ты такой мрачный, – заметила Эрика. – Что-нибудь случилось?
– В отделении Лисбет во Флудберге произошла серьезная потасовка.
– О боже! Надеюсь, она не пострадала?
– Пострадала одна крутая преступница, но это отдельная история. Лисбет в данном случае свидетель.
– Она выкрутится.
– Будем надеяться. Слушай… можешь оказать мне одну услугу?
– Конечно, какую?
– Можешь попросить кого-нибудь из редакции – ту же Софи – сходить завтра утром в государственный архив и взять кое-какие досье… я скажу чьи. Только пусть не говорит, для кого.
Блумквист назвал три имени. Эрика записала персональные номера на мобильный.
– Старик Маннхеймер? – удивилась она. – Помнится, он давно уже в могиле.
– Вот уже шесть лет как, – подтвердил Микаэль.
– В детстве я видела его пару раз – мой отец был с ним знаком. Он тоже имеет какое-то отношение к Лисбет?
– Возможно. Точно сказать не могу. А какой он был?
– Маннхеймер? Трудно сказать. Тогда еще не был стариком, но имел репутацию… человека со странностями, скажем так. Тем не менее ничего плохого сказать о нем не могу. Помню, он интересовался моими музыкальными пристрастиями и забавно свистел. А зачем он тебе?
– Как-нибудь потом расскажу.
– Ну ладно, как хочешь…
Эрика что-то еще рассказывала о предстоящем номере и потоке рекламы, но Микаэль слушал ее плохо. Он дал отбой, оборвав ее буквально на полуслове, и продолжил движение вверх по Бельмансгатан. Миновал бар «Бишопс армс», по мощеному спуску сошел к воротам, поднялся к себе в мансарду и сразу сел за компьютер с парой бутылок «Урквел Пилзнера». Чем больше Микаэль думал о том выстреле в Эстхаммаре, тем более загадочными представлялись ему обстоятельства дела. Со старыми преступлениями так бывает всегда, он знал это по опыту.
Никаких оцифрованных архивов не существовало – прежде всего из соображений конфиденциальности. Согласно правилам государственного архива, документы предварительных расследований уничтожались по истечении пятилетнего срока. Поэтому Микаэль решил съездить в Уппсалу, в окружной суд, с тем чтобы посмотреть протоколы судебных заседаний. Далее, вероятно, было бы нелишним связаться с полицией или с каким-нибудь следователем на пенсии, который помнит это дело, – если таковые, конечно, остались. Микаэль набрал номер Элленор Юрт – женщины, которая была помолвлена с Карлом Сегером, – и сразу понял, что эту тему она давно для себя закрыла. Элленор как могла вежливо объяснила ему, что не желает говорить о Карле.
– Надеюсь на ваше понимание, – сказала она.
Тем не менее на встречу согласилась. Дело было не в том, что она вдруг переменила свою точку зрения, и даже не в журналистском шарме Блумквиста. Настроение Эллинор изменилось, как только Микаэль – на свой страх и риск – упомянул Лео Маннхеймера.
– Лео! – перебила его она. – О… как же давно это было… Как он?
Блумквист отвечал, что не знает.
– Вы были с ним знакомы? – в свою очередь поинтересовался он.
– Конечно! Карл души не чаял в этом мальчике.
Завершив разговор, Микаэль отправился убираться на кухню и все это время думал, не позвонить ли Малин, с тем чтобы вырвать у нее то, о чем она до сих пор умалчивала. Но вместо этого принял душ и переоделся. Без пяти шесть он отправился в направлении стадиона «Цинкенсдамм», в ресторан «Пане Винос», на встречу с сестрой.
Мартину не о чем беспокоиться, она все сделает сама. Это был их третий или четвертый разговор за день, и Ракель проявила завидное терпение. Лишь положив трубку, прошептала: «Трус» – и занялась препаратами, которые подготовил для нее Беньямин.
В отделении доцент психоаналитики Ракель Грейтц была известна своей маниакальной тягой к чистоте. Казалось, при одном только ее приближении пыль с подоконников и полок исчезала как по мановению волшебной палочки. Возможно, с тех пор как Ракель диагностировали рак желудка, чистоплотность приобрела для нее особый смысл. Ей было семьдесят, ее здоровье оставляло желать много лучшего, но она не имела привычки сидеть сложа руки. Вот и сегодня день за делами пролетел незаметно. Сейчас часы показывали половину седьмого. Ракель припозднилась, действовать нужно было немедленно. Но все получилось как всегда. Мартин трусил, а она, вопреки его советам, еще до обеда позвонила в социальную службу и на телефонную станцию и, благодаря старым связям, окончательно уладила все проблемы. Возможно, принятых мер окажется недостаточно. Времени прошло много. У старого болвана, похоже, кто-то был, и, конечно, он не упустил возможности поделиться своими подозрениями с посетителем. Конечно, они рискуют, но другого выхода не предоставляется. Слишком много поставлено на карту.
Ракель вымыла руки спиртом, зашла в ванную и улыбнулась своему отражению в зеркале. Просто хотела убедиться в том, что все еще может выглядеть веселой. Собственно, у нее, полжизни проведшей в этой обители боли и смерти, была своя точка зрения на то, что ей предстояло сделать. Поручение Мартина поднимало ее жизнь на новую высоту, наделяло особым, возвышенным смыслом. Одна только мысль об этом наполняла ее душу трепетом.
Ракель Грейтц жила в квартире на Карлбергсвеген, в Стокгольме, одна на ста восьми квадратных метрах. Она только что прошла курс химиотерапии и чувствовала себя вполне сносно. Разве что шевелюра поредела, и то несильно. Охлаждающая шапка[339] сделала свое дело. И вообще, Ракель была все такая же стройная и высокая, с прямой, как жердь, спиной. Она внушала уважение одним своим видом уже в те времена, когда сдавала экзамены на врача в Каролинском институте. Правда, родимое пятно на шее доставляло ей тогда много неприятностей, но с возрастом Ракель научилась любить и его. Даже гордиться им, хотя по-прежнему предпочитала пуловеры с высоким воротником. Она носила их вовсе не для того, чтобы скрыть отметину, будто пылающую на шее. Просто такая модель ее стройнила. Иногда Ракель надевала деловые костюмы, сшитые в ателье еще в годы далекой молодости и до сих пор не нуждавшиеся в переделке. От ее подтянутой фигуры так и веяло холодом. Но коллеги ценили Ракель за профессионализм и уважение к чужому мнению. Кроме того, она умела держать язык за зубами и никогда не сплетничала, даже наедине с супругом Эриком, ныне покойным.
Ракель вышла на балкон и некоторое время смотрела на Оденплан, облокотившись о перила. Потом вернулась в квартиру и продолжила приготовления. Достала из гардероба в прихожей кожаную сумку из коричневой кожи, упаковала в нее то, что принес Беньямин – ее неизменный ассистент и преданный друг, – и вернулась в ванную. Наложила на лицо косметику, водрузила на голову безвкусный черный парик и снова улыбнулась своему отражению в зеркале. Или это был всего лишь нервный тик? Последнее было бы странно. Обычно Ракель умела держать себя в руках, даже в самых экстраординарных ситуациях.
Микаэль и его сестра Анника сидели за уличными столиками ресторана «Пане Винос», на Бреннчюркагатан. Они заказали пасту с трюфелями и красное вино и увлеченно обсуждали планы на лето. Только когда эта тема была исчерпана, Анника перешла к описанию ситуации, сложившейся во Флудберге.
– Честное слово, Микаэль, – начала она, – иногда полицейские ведут себя как идиоты. Ты вообще в курсе, что происходит в Бангладеш?
– Ну… более-менее…
– В Бангладеш ислам – государственная религия. В то же время конституция гарантирует гражданам свободу слова, а это что-нибудь да значит.
– Да, но дальше гарантий на бумаге дело, похоже, не идет…
– Правительство находится под постоянным давлением исламистов и вынуждено принимать законы, запрещающие любое высказывание, которое может оскорбить чувства верующих. Может оскорбить, – повторила Анника, сделав акцент на слове «может». – Здесь, как ты понимаешь, все зависит от чувствительности верующего. Неудивительно поэтому, что нашлись силы, склонные толковать эти законы в самом строгом смысле. Многие журналисты были приговорены к длительным тюремным срокам. Но даже не это самое страшное.
– В таком случае мы имеем дело с превратным толкованием закона.
– Закона, который играет на руку исламистам, – перебила Микаэля Анника. – Джихадисты стали не только систематически угрожать инакомыслящим, но и чинить расправы, вплоть до убийства. При этом сами они предстают перед судом крайне редко. Особенно яростным атакам подвергается сайт организации «Мукто-Мона»[340], ратующей за свободу слова, совести и просвещение. Многие скрибенты уже пали от рук террористов, другие подвергаются угрозам и внесены в списки приговоренных к смерти. Молодой биолог Джамал Чаудхери был одним из них. Время от времени он писал для сайта тексты просветительского характера, в основном по теории эволюции. Шведский ПЕН-клуб[341] помог ему бежать в Швецию, где, как казалось первое время, Чаудхери действительно получил возможность перевести дух. Оправившись от пережитого на родине, он даже посетил диспут на тему религиозного притеснения женщин, проходивший в июне месяце в «Культурхюсет».
– И встретил там Фарию Кази, – подхватил Микаэль.
– Отлично, значит, ты все знаешь, – обрадовалась Анника и продолжила: – Фария сидела в задних рядах. Неудивительно, что Асад не мог оторвать от нее глаз, она действительно очень красивая девушка. После диспута он подошел к ней. Так началась их любовь, вылившаяся в трагедию современных Ромео и Джульетты.
– То есть? – не понял Блумквист.
– Именно так, – подтвердила Анника. – Как и герои Шекспира, Джамал и Фария принадлежали семьям, стоявшим по разные стороны баррикад. Джамал боролся за свободу и демократию в Бангладеш, а отец и братья Фарии взяли сторону исламистов. Ко всему прочему Фарию хотели выдать замуж против ее воли. За некоего Камара Фатали.
– А это еще кто?
– Сорокапятилетний фабрикант из Дакки. Владелец роскошного особняка с огромным штатом прислуги. Помимо всего прочего, он оказывает поддержку многим кауми в Бангладеш.
– Кауми?
– Исламские школы, которые неподконтрольны государству. Идеологическая кузница джихадистов. У Фатали уже есть супруга, примерно его лет. Но фотографии Фарии, которые он увидел в «Фейсбуке», настолько очаровали его, что Фатали решил взять девушку второй женой. Однако получить въездную визу в Швецию такому типу, как ты понимаешь, не так-то просто. Разочарование Фатали росло…
– А тут еще в «Фейсбуке» появились снимки Джамала Чаудхери, – догадался Микаэль.
– Совершенно верно, и теперь братья и отец Фарии имели как минимум две причины желать Чаудхери смерти.
– То есть? – не понял Микаэль. – Ты хочешь сказать, что его смерть не была самоубийством?
– Все, что я хочу, – ввести тебя в курс дела, Микаэль. Джамал стал их злейшим врагом, Монтекки. Он и сам правоверный мусульманин, но куда менее радикальный. Так же, как и его родители – оба преподаватели университета, – он полагает, что и в мусульманском обществе должны быть гарантированы основные права и свободы граждан. Уже одно это делало его врагом Камара и родственников Фарии. Но главная проблема – их любовь. Она ставила под угрозу не только честь семьи Кази, но и ее экономическое благополучие. Мотив убийства в данном случае налицо. Джамал и сам понимал, что ведет смертельную игру, но он и не думал отступать. Чаудхери вел дневник, который уже перевели с бенгали и вовсю цитируют в протоколах расследования. Не хочешь послушать?
– Охотно.
Микаэль глотнул «Кьянти», пока Анника доставала из портфеля увесистую папку.
– Вот, здесь… – Она пролистала несколько страниц. – Слушай…
«
«
– Вовсе нет, – возразил Микаэль. – Он ведь был молод, этот Джамал. Все мы когда-то писали или думали нечто подобное. Он напоминает мне моего несчастного коллегу Андрея… Продолжай…
– «
Пожалуй, остановимся на этом, – сказала Анника. – В тот вечер Джамал впервые нашел в себе силы рассказать, что же такое произошло с его друзьями из «Мукто-Моны». Вероятно, именно общество Фарии придало ему смелости. То, что она вспоминает из той беседы, вполне согласуется с его дневниковыми записями. Прощаясь, Джамал оставил ей визитку, и Фария обещала перезвонить ему в ближайшее время. Но она так и не сделала этого. Джамал ждал и беспокоился. Он отыскал номер ее мобильного в Сети и отправил сообщение, потом еще и еще одно. Но она не отзывалась. Вместо этого позвонил какой-то мужчина и с угрозой в голосе велел Джамалу прекратить преследовать девушку. «Она презирает тебя, червяк», – прошипел мужчина. Джамал впал в отчаяние, но, оправившись от первого потрясения, решил навести в этом деле ясность. Он все еще не понимал, что отец и братья отняли у Фарии и компьютер, и телефон, что они давно контролируют ее электронную почту, читают приходящие на ее номер сообщения и держат ее в собственном доме как пленницу. Джамал не догадывался обо всем этом, но понимал, что что-то не так. Юноша обратился за помощью к имаму Фердоуси, который, как казалось, тоже переживал за Фарию. Вместе они решили обратиться в полицию, но там им, разумеется, объяснили, что для беспокойства нет оснований. Попытка имама проникнуть в квартиру Кази успехом не увенчалась. Джамал потерял голову от страха, когда вдруг…
– Что?
– Фария сама позвонила с другого номера и изъявила желание с ним встретиться. Джамал тогда жил в квартире на Уппландсгатан, которую ему помогло снять издательство «Нордстедс». Что именно произошло, до сих пор неизвестно. Мы знаем только, что бежать Фарие помог младший брат Халил и что она тут же отправилась на Уппландсгатан. Дальше все было как в кино: они любили друг друга день и ночь. Даже Фария, которая о многом умалчивает на допросах, подтверждает это. Молодые решили обратиться за помощью в полицию и шведский ПЕН-клуб. Но потом… потом произошло нечто страшное. Фария захотела проститься с младшим братом, она ведь доверяла ему, и назначила ему встречу в кафе на Нурра-Банторгет. Она отправилась туда в голубой куртке Джамала, надвинув капюшон на лоб, черных резиновых сапогах и джинсах. Обратно она так и не вернулась.
– Думаешь, они ее подстерегли?
– Уверена, что так, и тому есть несколько свидетелей. И все же я не верю, что Халил обманул ее, и в этом Лисбет со мной согласна. Мы полагаем, что старшие братья все время держали Фарию на мушке. В тот день они поджидали ее в красной «Хонде Сивик» на Барнхюсгатан, в мгновение ока затащили в машину и отвезли в Сиклу. Есть основания полагать, что далее они намеревались отправить ее обратно в Дакку. Последнее было бы для них довольно проблематично. Каким образом они смогли бы удержать ее в аэропорту до вылета? Накачать таблетками?
– И тогда они решили, что она должна написать письмо.
– Все верно. Только, знаешь, это письмо лично у меня доверия не вызывает. Почерк точно ее, но… каждое слово буквально кричит о том, что оно написано под диктовку отца и братьев. Однако ей все же удалось вставить в текст кое-что от себя. Фария пишет: «Я всегда повторяла и буду повторять, что никогда не любила тебя». Вне сомнения, это зашифрованное приветствие. Джамал пишет в дневнике, что они объяснялись друг другу в любви каждое утро.
– Джамал должен был забить тревогу сразу после того, как она не вернулась домой.
– Именно это он и сделал, но полицейские показали себя полными идиотами. Двое из них отправились в Сиклу, но после того как отец Фарии заверил их, что все хорошо, не считая того, что его дочь подхватила грипп, вернулись обратно. Джамал не сдавался. Он звонил куда можно и куда нельзя, и мужчины Кази поняли, что нужно торопиться.
– Звучит угрожающе, – заметил Микаэль.
Анника кивнула.
– Девятого октября, – так пишет Джамал в дневнике, который нашли после его смерти, – он проснулся «с ощущением смерти в теле». Именно благодаря этим словам полиция истолковала эту его запись как предсмертную записку. Но я не согласна. Это выражение вполне в его стиле. Джамал был разбит, это верно. Он не мог ни спать, ни думать, ни твердо держаться на ногах. Но между строк читалось его намерение продолжать борьбу и вернуть себе все, что он потерял, – при всем его отчаянии. «Где сейчас Фария? – спрашивал он. – Не били ли они ее?» Джамал нигде не упоминает о письме Фарии, хотя оно лежало у него на кухонном столе. Вероятно, он не придал ему никакого значения. Нам известно, что молодой человек пытался связаться с Фердоуси, который в это время находился на конференции в Лондоне. Он звонил Фредрику Лодалю, доценту биологии из Стокгольма, с которым дружил. Как-то вечером Джамал приехал к нему домой на Хорнбрюксгатан, где Лодаль жил с женой и двумя детьми. Дети уже спали. Когда легла жена, Лодаль начал нервничать. Он очень сочувствовал Джамалу, но завтра был обыкновенный рабочий день, а спать ему оставалось все меньше. Кроме того, Джамал повторялся, – как это обычно делают люди, когда волнуются. В конце концов около полуночи Фредрик попросил его уйти, пообещав завтра же связаться с полицией и юристом по проблемам женщин. По дороге в метро Джамал еще набирал номер Класа Фрёберга, приятеля по ПЕН-клубу, но не дозвонился. В семнадцать минут первого он вошел в метро. Это было в ночь на вторник десятого октября. Шел дождь, дул сильный ветер.
– То есть народу на улице было немного?
– На перроне стояла только одна женщина, библиотекарша. Камера слежения зафиксировала момент, когда Джамал проходил мимо нее. Выглядел он совершенно подавленным, что неудивительно. Он ведь почти не спал с тех пор, как пропала Фария. Тем не менее, Микаэль… он не мог ее предать, бросить именно в тот момент, когда был нужен ей больше всего. Одна из камер слежения на перроне оказалась сломана – уж и не знаю, была ли это случайность или чей-то злой умысел. Но вряд ли было случайностью, что именно в тот момент, когда из туннеля выкатил поезд и Джамал рухнул на рельсы, к библиотекарше обратился некий молодой человек. Таким образом, женщина не видела, что именно произошло. Она так и не могла нам сказать, упал ли Джамал на рельсы сам или его столкнули. А лицо молодого человека, который заговорил с ней в такой неподходящий момент, разглядеть не представляется возможным.
– А что говорит машинист поезда метро?
– Его зовут Стефан Робертссон, и его показания стали главным подтверждением версии самоубийства. Робертссон как будто не сомневается в том, что Джамал прыгнул сам. Но нельзя забывать, что он был в шоке. Кроме того, подозреваю, что здесь сыграли роль наводящие вопросы следователя. «Каким образом это произошло?» – полицейские просто не видели других вариантов развития событий. На первом допросе – прежде чем Робертссон успел сформулировать для себя более логичную историю – он говорил, что Джамал сильно размахивал руками, так что казалось, будто рук у него больше, чем должно быть у нормального человека. Но потом он такого ни разу не повторял. Более того, чем больше проходило времени, тем больше прояснялась сохранившаяся в его памяти картина. Странно, не так ли?
– А охранник на перроне был? Он-то не мог не заметить злоумышленника?
– Охранник смотрел фильм на «Айпэде». Он утверждает, что люди на перроне действительно были, но в основном те, кто выходил из поездов. Ничего особенного он не заметил.
– Что все-таки зафиксировали камеры слежения?
– Ничего особенного, но я обратила внимание на одну вещь. Почти всех попавших в объектив пассажиров можно легко распознать в лицо. Кроме одного – высокого молодого человека, который заговорил с библиотекаршей. Он постоянно отворачивался от камеры или втягивал голову в плечи, так что лица не было видно. При этом его движения очень характерны – дергающиеся, нервные. Просто удивительно, что у меня до сих пор не дошли руки до этого типа.
– Понимаю, – кивнул Микаэль. – Обязательно к нему присмотрюсь.
– Теперь мы переходим к тому, за что, собственно, была осуждена Фария Кази, – объявила Анника, но тут разговор был прерван появлением официанта и шумной группы подростков, направляющихся по улице куда-то в сторону Шиннарвиксбергет.
Хольгер Пальмгрен лежал в постели, мучаясь от страшной боли в ноге. В голову лезли всевозможные кошмары, вроде стихийных бедствий или сцен войны в Сирии. И неудивительно – будто сотня острых ножей разом вонзилась Хольгеру в бедро. Кроме того, он хотел пить и почти ничего не ел с утра. Когда еще придет заботливая Лулу… если она, конечно, сегодня вообще соизволит заглянуть к нему.
День пошел не так с самого утра. Телефон сломался, так что ждать помощи было неоткуда. Даже хамоватая Марита забыла о старике. Пересохшее горло болело. При этом в комнате стояла такая невыносимая духота, что мысли в голове окончательно смешались. Ведь за весь день помещение не проветривалось ни разу. Самое время было воспользоваться устройством экстренного вызова, которое висело у него на шее на шнурке, но Хольгер медлил. Он прислушивался к звукам снаружи, где раздавались голоса и гудел лифт, двери которого все время лязгали на других этажах.
Пальмгрен выругался и перевернулся на другой бок. Одна мысль мучила его больше болей и жажды – воспоминание о вчерашнем разговоре с Мартином Стейнбергом. Конечно, Стейнберг тот еще плут. Но вместо того, чтобы звонить ему, Хольгеру следовало бы связаться с психологом, чье имя упоминалось в документах. Хильда фон Кантенборг, кажется, так ее звали. Это она рассказала матери Лисбет о секретных списках, нарушив тем самым подписку о неразглашении. Она одна могла помочь Хольгеру, а не доктор, ответственный за весь проект в целом. Каким же идиотом он себя выставил! Жажда становилась невыносимой. Что, если закричать изо всех сил? Может, кто-нибудь из соседей услышит и придет на помощь…
Хольгер набрал в грудь воздуха, когда на лестничной площадке послышались шаги. Вне сомнения, кто-то направлялся к нему в квартиру. Мышцы лица сами собой расслабились, губы расплылись в улыбке. Конечно, это Лулу, его милая, заботливая Лулу…
– Привет, дорогая! – произнес он как мог громко. – Ну, а теперь рассказывай, как все прошло в Ханнинге? С этим… как бишь его там звали…
Но Хольгеру никто не ответил. Дверь открылась, а потом захлопнулась. Кто-то вытирал ноги о коврик в прихожей. Потом послышались шаги, легче, чем Лулу, и в то же время ритмичные и уверенные. Хольгер беспокойно заерзал и начал высматривать поблизости предмет, которым можно было бы обороняться. Но в следующий момент облегченно вздохнул, увидев в дверном проеме высокую женщину в черном пуловере. Незнакомка улыбалась. На вид ей было не меньше шестидесяти. Лицо с правильными чертами излучало приветливость и дружелюбие; в руках коричневая кожаная сумка, какие раньше носили врачи. Женщина приблизилась. Хольгер обратил внимание на ее безукоризненную, благородную осанку.
– Добрый вечер, господин Пальмгрен, – сказала она. – Лулу передавала вам свои извинения, сегодня она прийти не может.
– Надеюсь, с ней всё в порядке? – Хольгер поднял глаза на незнакомку.
– Всё в полном порядке, это личное.
Хольгер разочарованно вздохнул. И все-таки эта женщина внушала ему странные чувства. В голове мутилось, словно Пальмгрена чем-то опоили. Он и сам не понимал, что с ним происходит. Быть может, всему виной жажда…
– Могу я попросить вас принести мне стакан воды? – сказал он.
– Ну, конечно же, дорогой. – Теперь голос женщины напомнил Хольгеру его мать много лет тому назад.
Она натянула резиновые перчатки и исчезла на кухне, откуда вскоре снова появилась с двумя стаканами воды. Уже первый глоток вернул Хольгера к жизни. Он снова поднял глаза на свою спасительницу – ее лицо светилось все той же приветливой улыбкой. Но перчатки его настораживали. И потом, эти волосы… слишком черные и густые. Неужели она надела парик?
– Ну, что, теперь лучше? – осведомилась женщина.
– Намного лучше, – отозвался Хольгер. – Подрабатываете?
– Немного, – ответила она. – Меня привлекают только в исключительных случаях. Мне ведь уже семьдесят.
Дама расстегнула ночную сорочку Хольгера, насквозь пропитавшуюся потом. Затем достала из сумки морфиновый пластырь, поставила спинку кровати в вертикальное положение и протерла Хольгеру спину влажной губкой. Осторожные, выверенные движения выдавали в даме мастера своего дела. По сравнению с ней все его другие сиделки выглядели неуклюжими неумехами. Вне сомнения, Хольгер попал в надежные руки. При этом ему по-прежнему было не по себе, как будто даже профессионализм женщины каким-то образом ущемлял его человеческое достоинство.
– Не так быстро, – пробурчал он.
– Нет, нет, я буду осторожна, – пообещала женщина. – Я читала о вашей болезни в журналах, это действительно ужасно.
– Я справляюсь, – недовольно отозвался Пальмгрен.
– Справляетесь? – переспросила дама. – Ну… так не годится. Жизнь не должна сводиться к борьбе за существование. Мне кажется, до сих пор они экономили на вас. Сегодня я дам вам бо льшую дозу.
– Но Лулу… – начал было Хольгер.
– Лулу просто молодчина, но дозу морфина назначает не она. Это выходит за рамки ее полномочий.
В голосе женщины послышались властные нотки. Стоило ей уверенным движением прилепить пластырь к спине Хольгера, как он почти сразу ощутил действие морфина.
– Вы врач? – удивился он.
– Нет-нет… – замотала головой женщина. – Всего лишь медсестра. Много лет проработала в глазном отделении больницы Святой Софии.
– Вот как… – Хольгер уважительно кивнул.
Только сейчас он заметил, что женщина нервничает. Об этом свидетельствовали спазматические складки в уголках ее рта. Хотя, наверное, и в этом нет ничего удивительного, убеждал себя Пальмгрен. Тем не менее он продолжал с интересом вглядываться в незнакомку. Все в ней выдавало специалиста высшего класса. «Ей бы работать в каком-нибудь дорогом салоне», – подумал он. Смущали только эти дурацкие волосы и отчасти брови. Они были не того цвета и не той формы, как будто она навела их в спешке. Хольгер перевел глаза на черный пуловер, воротник которого полностью закрывал шею… Что такое, почему так душно? Чувствуя, что теряет сознание, Хольгер невольно сжал в руке устройство экстренного вызова.
– Не могли бы вы открыть окно? – попросил он.
Дама не ответила, продолжая гладить ему затылок своими чуткими пальцами. Потом неожиданно сорвала с шеи Хольгера шнурок с устройством экстренного вызова и строго заметила:
– Окна должны быть закрыты.
– Что?
Он не мог понять, что означают эти ее слова. Что вообще происходит? Хольгер с недоумением уставился на женщину, пытаясь сообразить, что делать дальше. Она отняла у него устройство экстренного вызова… Никогда еще Хольгер не чувствовал себя таким беспомощным и жалким.
Потом случилось нечто и вовсе непонятное: лицо женщины начало расплываться, как будто она растворялась в воздухе. Но в следующий момент Хольгер понял, что дело не в ней. Вся комната куда-то плыла, очертания предметов терялись в прозрачном тумане. И сам он уходил, словно куда-то скатывался, из последних сил стараясь удержаться на поверхности. Хольгер судорожно глотал воздух и размахивал здоровой рукой, стараясь уцепиться за одеяло.
Когда дама прилепила новый пластырь, ее лицо озарила торжествующая улыбка. Она снова надела на Хольгера сорочку, поправила ему подушку и опустила спинку кровати.
– Ты умрешь, Хольгер Пальмгрен, – услышал он над ухом ласковый голос. – Пора, разве не так?
Некоторое время Анника и Микаэль молчали, попивая вино и глядя в сторону Шиннарвиксбергет.
– Фария Кази больше боялась за свою жизнь, чем за жизнь Джамала, – продолжала Анника. – Но время шло, и ничего не происходило. Мы мало знаем о том, как она жила в Сикле. На допросах Фария об этом по возможности умалчивает, а в приукрашенную версию отца и братьев верится слабо. Но им было не по себе. После того как полиция была поставлена в известность, удерживать девушку под замком становилось все труднее. Братья понимали, что ситуация требует незамедлительных действий.
– Конечно, – кивнул Микаэль.
– Вот все, что мы знаем. – Анника перевела дух, словно готовясь к самому главному. – Все произошло на следующий день после падения Джамала на рельсы в метро. Около семи вечера старший брат Ахмед стоял у большого окна в гостиной в их квартире в Сикле, то есть на четвертом этаже. Далее показания расходятся, но ясно одно. Они перекинулись с Фарией несколькими фразами, после чего девушка набросилась на брата, так что тот выпал из окна. Она словно ополоумела. Почему? Может, Ахмед сообщил ей о смерти Джамала?
– Вполне логичная версия, – заметил Микаэль.
– Конечно, именно так все и должно было быть. Но почему она обратила гнев именно против брата? Он-то в чем перед ней провинился?
– Хороший вопрос.
– И главное, почему она об этом никогда не рассказывала? Ведь эти показания могли быть ей только на пользу. Тем не менее она молчала как рыба – и на допросах, и в зале суда.
– Совсем как Лисбет, – заметил Микаэль.
– Так, да не так. Фария замкнулась в своем горе, оборвав все контакты с внешним миром. С Лисбет было несколько иначе.
– Неудивительно, что Лисбет так не нравится, когда эту девушку обижают, – сказал Микаэль.
– Это-то меня и беспокоит, – вздохнула Анника.
– А Лисбет имеет доступ к компьютеру во Флудберге?
– Что? – не поняла Анника. – Нет, нет… Там с этим строго – никаких компьютеров и мобильников. Посетителей тщательно обыскивают. А почему ты спрашиваешь?
– У меня такое чувство, что она узнала нечто новое о своем прошлом. И рассказал ей об этом не кто иной, как Хольгер.
– Так расспроси его об этом сам. Разве ты с ним сегодня не встречаешься?
– В девять вечера, – кивнул Микаэль.
– Он пытался и со мной связаться.
– Да, ты рассказывала.
– Я хотела перезвонить, но у него, как видно, что-то случилось с телефонами.
– С телефонами? – переспросил Микаэль.
– Я звонила и на мобильный, и на стационарный – безуспешно.
– То есть теперь у него и стационарный плохо работает, – заметил про себя Блумквист. – А когда ты ему звонила?
– Около часа дня.
Микаэль быстро поднялся, не спуская глаз с горы по ту сторону дороги.
– Было очень мило с твоей стороны выкроить для меня минутку. Ничего, если ты закончишь обед без меня? Мне, похоже, пора.
И он быстро исчез в толпе в направлении станции метро «Цинкесдамм».
Сквозь застилающий глаза туман Хольгер Пальмгрен видел, как женщина собрала с ночного столика документы и положила в коричневую сумку вместе с его мобильником. Потом слышал, как она возилась в ящиках письменного стола. Но он ничего не мог поделать. Туман вокруг сгущался, темнел, навевая дрему. Внезапно легкие напряглись, словно в воздухе распространялся яд, и Хольгера охватил панический страх. Потом дышать стало нечем, и темные волны окончательно сомкнулись над его головой. Сквозь удушающий сумрак все еще проступали очертания предметов. Вот мужчина, чье лицо показалось Пальмгрену знакомым, сорвал с него ночную сорочку и пластыри. Больше Хольгер ничего не помнил. Он собрал в кулак всю свою волю, как ныряльщик, которому нужно срочно всплыть на поверхность, пока еще не поздно. Просто удивительно, как Хольгер нашел в себе силы для этого.
Он открыл глаза. Губы сами собой сформировали фразу. Пять слов. Собственно, их должно было быть шесть, но на большее его не хватило.
– Поговори с…
– С кем? – закричал мужчина.
– с Хильдой фон…
Выбежав из лифта на лестничную площадку, Микаэль обнаружил, что дверь в квартиру Хольгера была открытой. Уже в прихожей в нос ему ударил удушливый запах. Блумквист бросился в спальню, топча ногами разбросанные по полу бумаги. Хольгер Пальмгрен лежал в постели в неестественно искривленной позе с коричневым одеялом, обвернутым вокруг бедер. Правая рука с судорожно растопыренными пальцами тянулась к горлу. Рот широко раскрылся в беззвучном крике, мертвеннопепельное лицо исказила гримаса отчаяния. Очевидно, смерть старика была мучительной. Некоторое время Микаэль просто стоял и смотрел на него, шокированный ужасным зрелищем. Но потом ему почудилось, будто в глазах Хольгера блеснула искра жизни. Микаэль тут же пришел в себя и первым делом вызвал «Скорую». Потом потряс Хольгера за плечо и внимательно вгляделся в его лицо. Очевидно, старик не мог дышать. Микаэль зажал Хольгеру нос и низко склонился над кроватью. Рот в рот. Холодные, синие губы старика оставляли мало надежды, но не попытаться Блумквист не мог. Нужно было как-то продержаться до приезда врачей.
Внезапно Хольгер поднял правую руку и задергал растопыренными пальцами. Микаэль подумал было, что это судороги, но в следующий момент подергивания сменились явно осмысленными движениями. Изменилось и выражение глаз старика. Он как будто хотел что-то сказать. Блумквист сосредоточился, подавив охватившую душу радость. Старик показывал рукой на свою спину. Сняв с него ночную сорочку, Микаэль обнаружил два пластыря в области лопаток, тут же сорвал их и поднес к глазам. «Действующее вещество – фентанил» – гласила надпись на пластыре. Не спуская глаз с Хольгера, журналист потянулся за мобильником и открыл страничку «Википедии». «Фентанил – синтетический опиоид… Действенность фентанила может в сотни раз превышать действенность соответствующих доз морфина… Обычные побочные эффекты – угнетение дыхания, спазмы мышц трахеи. Противоядие – налоксон». Черт!
Микаэль снова набрал номер «Скорой».
– Это Блумквист! – закричал он в трубку. – Я только что вам звонил… Вы должны иметь при себе налоксон, слышите! Обязательно! Он задыхается!
Потом отложил мобильник и продолжил делать искусственное дыхание. Хольгер снова зашевелил губами, как будто пытался что-то сказать, но Микаэль остановил его жестом.
– Позже. Тебе нужно экономить силы.
Однако Пальмгрен не успокаивался. Он елозил головой по подушке и что-то шептал. Микаэль не мог разобрать ни слова. Он закусил губу, не в силах больше выносить вырывавшиеся из груди старика беззвучные хрипы, набрал в грудь воздуха, но не успел сделать очередной выдох в рот Хольгера, как услышал членораздельную речь:
– Поговори с… – Фраза была прервана новым приступом кряхтения и кашля.
– С кем?
– С Хильдой фон…
– С Хильдой?
– С Хильдой фон… сс. ен… – одними губами повторил Хольгер.
Что же это было за имя, ради которого Пальмгрен так напрягал свои последние силы?
– Фон – что? – кричал Блумквист. – Фон Эссен? Фон Розен?
Хольгер разочарованно вздохнул. Потом широко раскрыл глаза с расширенными зрачками. Нижняя челюсть его безвольно отвисла. Микаэль понял, что настал критический момент, но продолжал ритмично давить на грудь, попеременно вдыхая воздух в рот старика. Спустя несколько секунд Блумквисту снова показалось, что его усилия увенчались успехом. Хольгер поднял руку. В этом жесте было нечто величественное. Скрюченные пальцы сжались в кулак, который завис сантиметрах в двадцати над одеялом. Но в следующий момент рука безвольно упала и расширенные глаза остекленели. По телу пробежала последняя дрожь.
Микаэль понял, что это конец, однако не сдавался, будто не желая мириться со свершившимся фактом. Он бил старика по щекам, кричал на него, дышал ему в рот и все сильнее и ритмичнее давил на сердце, пока наконец не убедился, что в Хольгере угасла последняя искра жизни. Тогда Блумквист развернулся и с такой силой ударил по ночному столику, что пузырьки и флаконы полетели в разные стороны и таблетки покатились по полу. Микаэль взглянул на часы: они показывали без четверти девять. С улицы доносились визгливые женские голоса и смех.
В комнате все еще стоял удушливый запах. Блумквист закрыл Хольгеру глаза и подоткнул одеяло. Лицо старика, несмотря на застывшую на нем гримасу смерти, было исполнено достоинства и покоя. Микаэль чувствовал себя опустошенным, в горле стоял ком.
Вскоре появились медики – два парня лет тридцати. Микаэль рассказал им как можно обстоятельнее о том, что случилось, и показал фентаниловые пластыри.
– Очевидно, Хольгер Пальмгрен скончался от передозировки, – сделал вывод он. – Но кое-что меня настораживет, поэтому я рекомендовал бы немедленно связаться с полицией.
Лица медиков не выражали ничего, кроме усталости и равнодушия, и Блумквист закусил губу, чтобы не закричать. Парни накрыли тело Хольгера простыней и оставили лежать в ожидании доктора, который должен был выписать заключение о смерти.
Микаэль остался в квартире. Он подобрал с пола таблетки, открыл окна и балконную дверь, устроился в черном кресле возле кровати и попробовал собраться с мыслями. Голова буквально распухала от них; тем не менее Блумквисту удалось вспомнить о бумагах, разбросанных на полу в прихожей.
Он направился туда, собрал их и, встав в дверях, погрузился в чтение. Одно имя сразу бросилось ему в глаза – Петер Телеборьян. Так звали психиатра, который подготовил фальшивое медицинское заключение, после того как двенадцатилетняя Лисбет метнула зажигательную бомбу в собственного отца на Лундагатан. Она мстила за мать. Телеборьян объявил, что сделает все, чтобы вернуть Лисбет к нормальной жизни, но «лечение» обернулось для нее нескончаемой пыткой. Телеборьян привязывал Лисбет к кровати кожаными ремнями, избивал и издевался над ней, как мог. Что же это за бумаги с его именем и как они попали в квартиру Хольгера Пальмгрена?
Бегло просмотрев листки, Микаэль не обнаружил в них ничего нового. Это были фотокопии все тех же медицинских документов, на основании которых в свое время Телеборьяна лишили права заниматься врачебной деятельностью. Приглядевшись внимательнее, Блумквист понял, что многих листков не хватает. Где же они? Здесь, в квартире, или кто-то успел их отсюда вынести? Микаэль хотел было поискать в ящиках письменного стола, но потом передумал. Не стоит опережать события и мешать полицейскому расследованию, которое наверняка будет инициировано. Вместо этого он достал мобильник, позвонил знакомому комиссару полиции Яну Бублански и рассказал ему, что случилось. Потом набрал номер подразделения повышенного контроля во Флудберге. Трубку взял некто Фред – судя по голосу, неприятный и заносчивый тип. Но Блумквист взял себя в руки – для этого было достаточно одного взгляда на прикрытого простыней Хольгера – и сообщил, как мог спокойно, что у Лисбет Саландер умер близкий человек. Собственно, он мог бы обойтись и без этого звонка.
Лисбет положила трубку и вышла из кабинета Альвара, сопровождаемая двумя охранниками. Она не видела хмурого лица Фреда Стрёммера. Она вообще ничего вокруг не замечала и ничем не выдавала того, что в ней происходит. Когда Фред спросил ее, что случилось, Лисбет даже не повернула головы. Она ничего не слышала, кроме собственных шагов и дыхания, и только не понимала, зачем к ней приставили охранников. Конечно, они задумали новое издевательство. После избиения Бенито администрация тюрьмы отравляла ей жизнь, как могла. На этот раз они решили устроить в ее камере обыск. Не то чтобы надеялись что-нибудь там найти, просто не могли упустить возможности перевернуть все вверх дном и опрокинуть матрас на пол. А может, рассчитывали вывести заключенную из себя, с тем чтобы потом разделаться с ней по-свойски. Если так, то это им почти удалось. Но в последний момент Лисбет закусила губу и даже не смотрела в их сторону, когда они покидали камеру.
Саландер положила матрас на место и присела на край кровати, чтобы как следует обдумать то, что сказал ей Микаэль. Что могли означать эти пластыри на спине Хольгера и разбросанные по полу листки бумаги? Наконец, кто такая эта Хильда, о которой Хольгер вспоминал в последние минуты жизни? В голове мутилось. Лисбет встала и изо всей силы ударила кулаком по столу. Потом несколько раз пнула ногой раковину и платяной шкаф. На несколько секунд она превратилась в фурию, готовую на все, в том числе и на убийство. Но в ярости проку мало. Следовало привести мысли в порядок – только так и можно было докопаться до истины. А потом уже мстить.
На этот раз комиссар Ян Бублански был немногословен. Он появился в голубой рубашке, серых льняных брюках и простых лоферах. Часы показывали двадцать минут четвертого. День выдался напряженный для всей группы, и теперь они собрались в душной комнате для заседаний на пятом этаже здания полицейского участка на Бергсгатан подвести итоги.
Имея за плечами немалый опыт службы в полиции, Бублански боялся многого. Но больше всего его пугала однозначность. Самые убедительные доводы и простые объяснения вызывали у него наибольшие подозрения, провоцируя на поиск слабых мест, контраргументов и проверку на прочность. Поэтому его расследования обычно продвигались медленно. Зато при таком подходе существенно снижался риск ошибки. Но сегодня перед Бублански стояла другая задача. Внутри его некогда сплоченной группы все чаще возникали разногласия и ссоры. Следовало немедленно образумить коллег. Но с чего начать, Бублански не знал.
Он считал себя счастливым человеком. Его вторая жена – профессор Фарах Шариф – была образцом красоты и ума. Сам Бублански полагал, что не заслужил такой женщины. Недавно супруги переехали в трехкомнатную квартиру на Нюторгет в Стокгольме, завели лабрадора, часто ужинали в ресторанах и посещали выставки. Но личное счастье не заслоняло от Бублански несуразностей, творящихся во внешнем мире. Общество отравляла расовая нетерпимость, на политической сцене задавали тон психопаты и демагоги. И даже члены его маленькой группы, – в целом люди вполне здравомыслящие, – все чаще подпадали под власть самых нелепых предрассудков.
Вот и сегодня Соня Мудиг – его ближайшая сподвижница – опять пребывала в каком-то непонятном радостном возбуждении. По слухам, она влюбилась. Но Йеркера Хольмберга и Курта Свенссона это, похоже, раздражало. Они то и дело обрывали Соню неуместными замечаниями и как будто искали с ней ссоры. А вот поведение Аманды Флуд – самой юной в группе – можно было считать безупречным. Аманда взяла сторону Сони и мягко урезонивала Хольмберга и Курта, чем, конечно, вызвала недовольство мужчин, усматривавших в союзе Аманды и Сони угрозу их авторитету.
– Собственно говоря… – осторожно начал Йеркер, – собственно говоря… не совсем понятно, зачем кому-то понадобилось убивать девяностолетнего старика?
– Восьмидесятидевятилетнего, – поправил Бублански.
– Хорошо, восьмидесятидевятилетнего. Который почти не выходил из квартиры и мог умереть в любой момент и без посторонней помощи.
– Тем не менее кому-то понадобилось. Итак, что мы имеем на сегодняшний день? Тебе слово, Соня.
Мудиг улыбнулась и обвела группу такими сияющими глазами, что даже Бублански недовольно скривил рот.
– Мы имеем Лулу Магоро, – объявила она.
– Ее уже допрашивали? – поинтересовался Свенссон.
– Нет, – раздраженно ответил Бублански. – Сейчас наша задача – представить себе картину в целом.
– Собственно говоря, мы имеем дело не столько с Лулу, – поправилась Соня, – сколько с социальной службой «София», которая занималась Хольгером Пальмгреном. Мы уже разговаривали с ее администратором. Так вот, вчера им звонила некая женщина, представившаяся доктором Моной Ладин. Она сообщила, что Хольгер Пальмгрен госпитализирован в Первую больницу с острыми болями. Даме поверили, поскольку она продемонстрировала профессиональную компетентность в том, что касалось его заболевания. Ну, а потом случилось то, что случилось… Лулу Магоро, у которой сложились с Хольгером довольно близкие отношения, хотела навестить своего подопечного в больнице и попыталась разузнать через регистратуру, где именно он лежит. Но, поскольку Хольгера Пальмгрена в больнице не было, ответа она не получила. В тот же вечер Лулу связалась с Моной Ладин – имя, очевидно вымышленное, – и та объяснила ей, что жизни Хольгера ничто не угрожает. Однако, поскольку тот только что перенес операцию, беспокоить его не следует. Попытка Лулу дозвониться Хольгеру на мобильный также успехом не увенчалась. Аппарат оказался отключен. И даже в офисе оператора «Телия» никто не смог объяснить, в чем было дело. К утру номер уже определялся как несуществующий. Такое мог устроить либо человек с хорошими связями, либо хакер. И этот человек преследовал цель изолировать Хольгера Пальмгрена от внешнего мира.
– Но зачем ему все это понадобилось? – недоумевал Йеркер.
– И еще на одно обстоятельство следует обратить внимание, – не слушая его, заметил Бублански. – Некоторое время назад Хольгер Пальмгрен навещал Лисбет Саландер во Флудберге. Нам известно, что ей угрожали, поэтому возникает вопрос, не был ли Пальмгрен каким-либо образом замешан в ее дела. Возможно, узнал что-то, чего ему не следовало бы знать, или пытался как-то ей помочь… Лулу говорила о каких-то бумагах, которые Хольгер хранил в ящике своего письменного стола. Он получил их от некой женщины, якобы старой знакомой Лисбет.
– Что за женщина?
– Это нам пока неизвестно. Лулу не знает ее имени, а Саландер молчит. Но нам уже есть за что уцепиться…
– За что же?
– Микаэль Блумквист обнаружил в квартире Пальмгрена несколько разбросанных по полу листков. Очевидно, их обронил злоумышленник или сам Хольгер. Похоже на записи из журналов детской психиатрической больницы Святого Стефана, где Саландер лечилась в детстве. В них упоминается Петер Телеборьян.
– А, тот самый жулик…
– Точнее, мерзавец, – поправила Соня.
– Его уже допрашивали?
– Аманда беседовала с ним вчера. У него все отлично. Живет с женой и своей овчаркой на Амиральсгатан. Он страшно сожалеет о том, что случилось с Пальмгреном, но сообщить ничего не может. Или не хочет. Говорит, что понятия не имеет, кто такая эта Хильда фон…
– К нему мы еще вернемся, – перебил Соню Бублански. – В свое время мы займемся и бумагами Пальмгрена. Ну а сейчас на повестке дня Лулу Магоро. Продолжай.
– Лулу Магоро приходила к Хольгеру четыре или пять дней в неделю. Каждый вечер она ставила ему обезболивающие пластыри марки «Норспан», действующее вещество… подскажи, Йеркер…
«Правильно, – подумал Бублански. – Обратись к нему за помощью. Дай ему почувствовать себя компетентным специалистом».
– Бупренорфин, – подсказал Йеркер. – Опиоид, получаемый из опиумного мака. Содержится в препарате «Субутекс», который назначают героиновым наркоманам. Но при уходе за пожилыми людьми применяется и как обезболивающее средство.
– Именно так, – кивнула Соня. – Обычно Пальмгрену назначали минимальные дозы. Но те пластыри, которые Блумквист снял с его спины, были марки «Фентанил Актавис», и содержание опиоида в них оказалось смертельным. Так, Йеркер?
– Вне всякого сомнения. Такой дозой можно убить лошадь.
– В том-то все и дело. Просто удивительно, что Хольгер так долго продержался, да еще и успел что-то сказать Блумквисту.
– И то, что он сказал, особенно интересно, – заметил Бублански.
– Всем нам известно, как следует относиться к словам человека в полубессознательном состоянии, – заметила Соня. – Но в данном случае ты прав. Хольгер упомянул некую «Хильду фон…». Точнее, он сказал, что Блумквисту следует поговорить с некой «Хильдой фон…» Блумквист считает, что Хольгер собирался сообщить ему нечто крайне важное, иначе не стал бы так напрягать свои последние силы. Остается только догадываться, не пытался ли он назвать имени преступника. Поступило сообщение о некой стройной черноволосой женщине в солнечных очках, которую видели в подъезде дома Хольгера. Но на текущий момент эта информация вряд ли окажется нам полезной. Кроме того, маловероятно, что Хольгер стал бы называть Блумквисту имя своей убийцы. Он ведь советовал ему поговорить с этой Хильдой, то есть скорее указывал на нее как на источник некой важной информации. Если не бредил, конечно…
– Такое вполне возможно, – согласился Бублански. – Тем не менее что нам дает это имя?
– Кое-что дает, как мне кажется, – ответила Соня. – Приставка «фон» в Швеции означает принадлежность к дворянскому сословию, что существенно сужает круг его потенциальных носителей. Но в Германии, где имя Хильда тоже распространено, «фон» может означать просто «из», то есть указывать на место рождения или происхождения. В этом случае «Хильда фон» следует понимать как «Хильда из», и, соответственно, вариантов будет гораздо больше. Так что нам следует соблюдать известную осторожность, прежде чем кидаться допрашивать всех Хильд из шведских дворянских книг. Тем не менее мы будем работать.
– А что говорит Саландер? – поинтересовался Курт Свенссон.
– Почти ничего.
– Это на нее похоже.
– Возможно, – пожала плечами Соня. – Но с ней лично мы пока не беседовали, только с коллегами из Эребру. Они допрашивали Саландер в качестве свидетельницы по другому делу, а именно в связи с жестоким избиением заключенной Беатрис Андерссон во Флудберге.
– Кто же это осмелился поднять руку на Бенито? – удивился Йеркер.
– Начальник охраны отделения особой безопасности Альвар Ульсен. Он утверждает, что она вынудила его прибегнуть к крайней мере.
– Надеюсь, он обзавелся надежной личной охраной.
– Охрана в «Подразделении Б» усилена. Кроме того, Бенито переведут в другую тюрьму, как только она оправится. Сейчас она находится в больнице в Эребру.
– Этого мало, – заметил Йеркер. – Вы знаете, кто такая Бенито? Я видел, что она делает со своими жертвами. И она не успокоится, пока этому Альвару не перережут горло от уха до уха.
– Администрация колонии не хуже нас осознает серьезность ситуации, – раздраженно отозвалась Соня. – Но в настоящий момент нет оснований опасаться за жизнь Альвара Ульсена. Мне можно продолжить?.. Спасибо. Итак, нашим коллегам из Эребру так и не удалось разговорить Саландер. Остается надеяться, у Яна Бублански это получится лучше. Не одной мне кажется, что Лисбет Саландер для нас ключевая фигура. По словам Микаэля Блумквиста, Пальмгрен очень переживал за нее и даже утверждал, что совершил ради нее какую-то глупость. И это его признание также нельзя не принимать в расчет. Какую такую глупость мог совершить старик, почти не покидающий пределов своей квартиры?
– Ну, он мог позвонить кому-нибудь или совершить глупость при помощи компьютера, – предположила Аманда Флуд.
– Именно. Но именно в этом направлении нам работать пока не с чем. Все, что нам известно, – это то, что мобильник Хольгера пропал.
– Уже одно это подозрительно, – заметила Аманда.
– Безусловно, – согласилась Соня. – Есть еще один момент, который нам нужно обсудить в этой связи. Лучше, если об этом расскажешь ты, Ян…
Бублански заерзал на стуле. Очевидно, Соня имела в виду историю Фарии Кази, о которой он узнал сегодня утром.
– Саландер не хотела рассказывать коллегам из Эребру о своей встрече с Хольгером Пальмгреном, – начал он. – Об обстоятельствах избиения Бенито она также умолчала. Но есть одно дело, на которое Лисбет очень хотела бы обратить внимание полиции. Это расследование смерти Джамала Чаудхери. Она считает, что до сих пор оно велось из рук вон плохо, и здесь я вынужден с ней согласиться.
– Что ты имеешь в виду? – не понял Йеркер.
– Гибель Чаудхери слишком поспешно признали самоубийством. Это было бы понятно, если б следователи были завалены делами о несчастных, окончивших жизни под колесами поездов метро. Но, по счастью, этот случай единичный. И объявленную Чаудхери фатву[342] также нельзя не принимать в расчет. Стокгольмские исламисты активизировались под влиянием экстремистских сил в Бангладеш, они убивают и за меньшее. Уже когда Чаудхери прибыл в Швецию, его жизнь была под угрозой. Поскользнись он на банановой кожуре – полицейским был бы повод насторожиться. А тут еще его роман с Фарией Кази, которую семья хотела выдать за состоятельного исламиста из Дакки… Можете представить себе, что они чувствовали, когда Фария убежала из дома и спряталась у Джамала. Тот не просто опозорил их семью, он разорил ее. Он был политическим, религиозным и личным врагом мужчин Кази – и попал под поезд в метро. И что же решили наши полицейские? Они классифицировали его смерть как самоубийство и закрыли дело так быстро, словно речь шла о банальном ограблении в Веллингбю. Тем не менее имеются обстоятельства, которые не могут не настораживать… – Ян обвел взглядом коллег. – Вам известно, что произошло на следующие сутки после смерти Джамала? Фария Кази вытолкнула старшего брата Ахмеда из окна их квартиры в Сикле на четвертом этаже. И я больше чем уверен, что это событие самым непосредственным образом связано с трагедией в метро.
– Хорошо, допустим, я с тобой согласен, – отозвался Курт Свенссон. – Но какое это может иметь отношение к смерти Хольгера Пальмгрена?
– Может, и никакого. Тем не менее даже в отделении особой безопасности, куда попала Фария Кази, ей угрожает смертельная опасность, так же как и Лисбет Саландер. Вероятность того, что братья будут мстить, велика. А сегодня мы получили информацию из СЭПО о том, что братья Кази поддерживают связь с Бенито. Они считают себя правоверными мусульманами, но у них гораздо больше общего с такими, как Бенито, чем с мусульманской общиной. А для мести Фарие Бенито – самое подходящее орудие.
– Пожалуй, – согласился Йеркер.
– Именно так. Но, судя по всему, Лисбет Саландер интересует Бенито не меньше, чем Фария Кази.
– Из чего это следует?
– Из результатов расследования, которое было инициировано в связи с избиением Бенито. Полицейских интересовало, в частности, каким образом в камеру Андерссон попал стилет. Они обыскали все, даже мусорные баки в отделении свиданий в Н-корпусе. И вот в одной из корзин для бумаг обнаружили листок, исписанный рукой Андерссон. На нем был адрес школы, куда недавно перевели девятилетнюю дочь Альвара Ульсена, но не только. В этой же записке обнаружили сведения о Фатиме, тете Фарии, – единственном человеке в семье Кази, кто еще поддерживал девушку. Было там кое-что и о людях, близких Лисбет Саландер. О Микаэле Блумквисте, о некоем Джереми Мак-Миллане, адвокате из Республики Гибралтар, – я пока не знаю, кто это такой. Ну, и о Хольгере Пальмгрене.
– Это правда? – удивленно переспросила Аманда Флуд.
– К сожалению, да. Поистине кошмарный документ. Рядом с именем Пальмгрена стояли его адрес, номер мобильного и код домофона.
– Час от часу не легче, – отозвался Йеркер Хольмберг.
– Разумеется, это вовсе не значит, что Бенито Андерссон как-то связана с убийством Пальмгрена – или тем, что мы на сегодняшний день считаем убийством. Но само по себе это любопытно, не так ли?
– Любопытно, – согласилась Соня Мудиг.
Микаэль Блумквист прогуливался по Хантверкаргатан на Кунгсхольмене, когда у него зазвонил мобильник. Это была Софи Мелкер из редакции «Миллениума». Она интересовалась его самочувствием. Софи была восемнадцатой по счету, кто интересовался самочувствием Микаэля в тот день, и этому, вероятно, следовало бы радоваться. Но Блумквист не желал выслушивать ни соболезнований, ни сожалений. Он хотел немедленно уйти в работу. Взять быка за рога – как Микаэль делал это всегда, когда расследовал убийство. С утра он был в Уппсале и читал материалы расследования, инициированного в связи со смертью Карла Сегера. Теперь Блумквист направлялся на встречу с женщиной по имени Эллинор Юрт, бывшей невестой психолога.
– Спасибо, – ответил он Мелкер. – Созвонимся позже. Я тороплюсь.
– Хорошо, тогда поговорим об этом позже.
– Поговорим о чем?
– Эрика просила кое о чем тебе рассказать.
– Рассказывай сейчас. Какие-нибудь новости?
– Как сказать…
– То есть? – не понял Микаэль. – Говори как есть.
– В досье Вивеки и Хермана Маннхеймеров нет ничего особенного, – отвечала Софи.
– Я и не думал обнаружить там что-то особенное, – отозвался Микаэль. – Вообще меня больше интересовало досье Лео. А именно был ли он усыновлен Маннхеймерами.
– Понимаю. Его бумаги в идеальном порядке. В них сказано, что Лео родился в Вестерледском приходе, где и проживали Херман и Вивека на момент его рождения. Колонка «Сведения о приемных родителях, усыновлении и т. п.» не заполнена. Ничего не подтерто и не зачеркнуто, все выглядит нормально. Даже слишком, сказала бы я. Перечислены все приходы, где он жил в детстве и юности.
– Тем не менее тебя что-то насторожило?
– Дай же мне сказать. В архиве я не удержалась и заказала и свое досье тоже. Я заплатила за него восемь крон, которые охотно жертвую в пользу «Миллениума».
– Ты очень великодушна.
– Ты знаешь, что я всего на три года старше Лео, – продолжала Софи. – Но мое досье выглядит совсем иначе.
– В смысле? – не понял Микаэль.
– Оно далеко не такое аккуратное. Я почувствовала себя старухой. В колонке под номером девятнадцать перечислены все приходы, где я когда-либо проживала. Уж и не знаю, кто ее заполнял, – вероятно, какие-нибудь церковные бюрократы, – но выглядит она, скажем прямо, неопрятно. Одни отметки сделаны от руки, другие на машинке. Кое-где прямо на тексте стоят штемпели. Местами записи сделаны наискосок, так что разобрать буквы очень трудно. Но у Лео все идеально. И все, похоже, пропечатано на одной машинке, одним шрифтом.
– То есть ты хочешь сказать, что записи были сделаны задним числом?
– Ну… – замялась Софи, – если б об этом меня спросил кто-нибудь другой или это досье попало бы мне на глаза случайно… мне такое и в голову не пришло бы. Но ты из всех нас сделал параноиков, Микаэль. Поэтому отвечу тебе так: да, принимая в расчет вышесказанное, я не исключаю того, что эти бумаги были заполнены задним числом. А зачем тебе все это, если не секрет?
– Сам пока не знаю. Надеюсь, ты действовала анонимно?
– Я воспользовалась правом открытого доступа, как и велела Эрика, – ответила Софи. – Со мной все проще; я ведь не такая звезда, как ты.
– Ну, вот и отлично. Береги себя!
Блумквист дал отбой и продолжил путь через Кунгсхольмскую площадь. День выдался солнечный, что совсем не упрощало стоявшей перед ним задачи. Микаэль отыскал нужный дом по улице Нурр Мэларстранд, 32, где жила бывшая невеста Карла Сегера Эллинор Юрт. Теперь ей было пятьдесят два года, она курировала аукционы «Буковскис», вот уже три года как была разведена, активно участвовала в каких-то некоммерческих организациях и даже тренировала баскетбольную команду, в которой играла ее пятнадцатилетняя дочь. В общем, судя по всему, вела активный образ жизни.
На озере Меларен был полный штиль. Микаэль посмотрел на другой берег, в сторону своего дома. Стояла невыносимая жара. Он вспотел, пока набирал код на домофоне и поднимался в лифте на последний этаж. Зато ему не пришлось долго стоять под дверью.
Эллинор открыла почти сразу. Выглядела она на удивление молодо. Черный пиджак и серые брюки. Коротко остриженные волосы не могли скрыть бледный шрам в верхней части лба. Темно-карие глаза пристально смотрели на гостя.
Квартира поразила Блумквиста обилием книг и картин. Хозяйка принесла чай и печенье. Когда она расставляла чашки, руки ее дрожали. Они устроились в голубых креслах под красочным полотном с видом Венеции.
– Признаюсь, меня удивило, что кто-то заинтересовался этой историей спустя столько лет, – сказала Эллинор.
– Понимаю, – ответил Блумквист. – Жаль, что приходится бередить старые раны, но мне хотелось бы больше знать о Карле.
– Зачем вам это?
Микаэль ответил не сразу.
– Боюсь, я сам пока плохо себе это представляю, – честно признался он. – Наверное, все дело в том, что я не очень-то верю в то, что это был несчастный случай. Кое-что не состыкуется.
– А если конкретнее?
– Пока это не более чем смутные предчувствия. Я только что из Уппсалы, читал свидетельские показания в архиве суда. И знаете – там действительно не к чему придраться. Все согласовано просто идеально. В действительности так не бывает. Правда, как показывает по крайней мере мой опыт, всегда неожиданна, нелогична. Потому что люди редко руководствуются логикой в своих поступках. Ложь – особенно неумелая – почти не обнаруживает несостыковок. Она гладкая, как клише.
– Значит, смерть Карла – клише? – усмехнулась Эллинор.
– Все слишком слаженно, – повторил Блумквист. – Показания свидетелей почти ни в чем не расходятся, разве что в самых мелких деталях.
– Вот как? – удивилась Эллинор. – Может, вы сообщите мне что-нибудь, чего я не знаю? – В ее голосе слышалась насмешка.
– Должен заметить, что этот горе-стрелок Пер Фельд…
Тут Эллинор оборвала Микаэля и объяснила, что при всем уважении к его профессии и способностям затрагивать эту тему при ней еще раз не имеет смысла.
– Я читала об этом сотни раз, – добавила она, – и все эти показания давно сидят у меня комом в горле. Или вы думаете, я так сразу всему поверила? И не билась в истерике, не кричала Херману и Эгрену: «Это все ваши чертовы развлечения!»
– И что они?
– Ответом мне были смущенные улыбки. «Мы понимаем, как тебе тяжело. Нам и в самом деле жаль тебя, бедняжка». Потом, когда я никак не хотела успокаиваться, они начали мне угрожать, и это было уже серьезно. Кто я и кто они? Но у меня отняли Карла, и я чувствовала себя совершенно опустошенной. Я не могла ни учиться, ни работать – ничего.
– Понимаю, – кивнул Блумквист.
– И что самое удивительное… как вы думаете, кто утешал меня больше всех? Мама с папой? Братья? Сестры?
– Лео, – догадался Блумквист.
– Именно, малыш Лео. И это то, ради чего я здесь с вами сижу. Ему приходилось тогда не легче, чем мне. Мы плакали с ним вместе в доме на Грёнвиксвеген и на чем свет стоит кляли этих «чертовых старикашек»… Он ведь был еще совсем ребенок. Но у меня не было более близкого человека в этом горе.
– А почему Карл так много для него значил?
– Лео приходил к нему регулярно, раз в неделю. Но это были не просто консультации. Карл стал для Лео другом, единственным человеком, который его понимал. И, со своей стороны, надеялся…
– На что?
– Помочь Лео осознать свои возможности. Ведь он фантастически талантлив. Кроме того…
– Он страдает гиперакузией, – подсказал Блумквист.
– Да, и это тоже. – Эллинор заглянула ему в глаза. – Этот момент, конечно, очень интересовал Карла как ученого. Он хотел выяснить, какое отношение имеет болезнь к изолированности Лео и как она влияет на его мировосприятие. Но Карл был кем угодно, только не ученым циником, не думайте. Между этими двумя существовала связь, которой я никогда не понимала.
– А правда, что Херман и Вивека не были биологическими родителями Лео?
Микаэль сам испугался собственной смелости. Но Эллинор как ни в чем не бывало сделала глоток из чашки и посмотрела в сторону балкона слева.
– Все может быть, – меланхолично заметила она.
– То есть?
– Мне всегда казалось, что с прошлым Лео связана какая-то тайна.
– У него в роду были цыгане, как я слышал?
Эллинор тихо рассмеялась. Блумквист удивленно посмотрел на нее.
– Нет, это действительно странно, – пробормотала она, скорее обращаясь к самой себе. – Знаете, я часто вспоминаю один случай…
– Что за случай?
– Нет, собственно, ничего такого… Как-то раз Карл пригласил нас с Лео в Дроттнингхольм, прогуляться. Мы с Карлом действительно очень любили друг друга. Но иногда мне казалось, что он от меня что-то скрывает… Я даже не имею в виду его врачебные тайны. И это страшно меня раздражало. Вот и тогда, в Дроттнингхольме, Лео был ужасно грустный, потому что кто-то обозвал его цыганом. Меня удивило, что Карл, вместо того чтобы воскликнуть: «Как можно обижаться на эту чушь!», пустился в долгие рассуждения о расизме, преследовании цыган, принудительной стерилизации и этнических чистках. И Лео кивал с таким видом, будто ему и раньше не раз приходилось выслушивать подобные лекции. Он ведь был тогда совсем маленький. Тем не менее знал и о кочевой жизни, и о происхождении цыган. Мне это показалось… странным.
– И что было дальше?
– Ничего. Я много раз пыталась расспросить Карла о Лео, но он уклонялся от ответа. Конечно, отчасти это было связано с врачебной тайной, но только отчасти. Поэтому та прогулка в Дроттнингхольме до сих пор сидит в моей памяти как заноза.
– Я слышал, будто кто-то из мальчишек Эгрена обзывал Лео цыганом? – робко заметил Микаэль.
– Ивар, самый младший, – кивнула Эллинор, – тот, что пошел по отцовским стопам. Вы его знаете?
– Немного, – отвечал Микаэль. – Насколько мне известно, Ивар вообще был злым мальчиком.
– Ужасно злым, – согласилась Эллинор.
– Но почему?
– Я сама часто себя об этом спрашиваю. Он во всем старался быть лучше Лео, смотрел на него как на соперника. И что самое интересное, похожие отношения установились и между отцами. Альфред и Херман постоянно щеголяли друг перед другом своими сыновьями. Но если Ивар всегда побеждал там, где нужна мускульная сила, Лео намного превосходил его по части интеллекта. И Эгрен страшно ему завидовал. Он знал о гиперакузии Лео и специально врубал в Фальстербу по утрам магнитофон на всю катушку. А однажды накупил воздушных шариков и взорвал их прямо за спиной у Лео. Карл, как прослышал об этом, отвел Ивара в сторону и отвесил ему оплеуху. Можете представить себе, какой скандал учинил старик Альфред!
– То есть в этой компании Карла недолюбливали, вы это хотите сказать?
– Определенно недолюбливали. Но родители Лео всегда были на его стороне. Они понимали, что значит Карл для их сына. Именно это обстоятельство и заставляет меня до сих пор верить в то, что смерть Карла – все-таки несчастный случай. Во всяком случае, я стараюсь убедить себя в этом. Херман Маннхеймер никогда не поднял бы руку на единственного друга собственного сына.
– А каким образом Карл вообще на них вышел?
– Через университет. Думаю, его расследование удачно совпало с веяниями времени. Еще совсем недавно никто специально не занимался одаренными детьми. Выделять кого-либо из массы школьников считалось нарушением принципа эгалитаризма, которым так дорожат шведы. Поэтому маленькие гении нередко попадали в спецклассы для детей с отклонениями в развитии или к психиатрам. Но Карл боролся за каждого такого ребенка. Еще несколько лет назад на него навесили бы клеймо «элитиста»[343], но те времена прошли. Карла включили в престижные правительственные комиссии, а потом он через Хильду фон Кантерборг вышел на Эгренов.
Микаэль вздрогнул от неожиданности.
– Как вы сказали? Через Хильду фон…
– Хильда фон Кантерборг. Она работала в институте психиатрии и курировала докторантов. Тогда Хильда была молода, чуть постарше Карла, но уже считалась очень перспективным специалистом. Поэтому то, что с ней случилось…
– Разве она умерла? – не выдержав, выпалил Блумквист.
– Об этом я ничего не слышала, – отвечала Эллинор. – Знаю только, что Хильда оказалась в центре большого скандала и как будто запила.
– И что это был за скандал?
Некоторое время Эллинор Юрт молчала, глядя в пустоту перед собой, а потом резко повернулась к Блумквисту.
– Это случилось после смерти Карла, когда меня уже ничто не интересовало. Тем не менее у меня такое чувство, будто Хильду ославили напрасно.
– Каким образом?
– Как специалист Хильда фон Кантерборг не уступала прочим академикам, разве что гонор у нее был поменьше. Как-то раз я встретила ее в компании Карла – выглядела она просто фантастически. Люди буквально с первого взгляда подпадали под власть ее харизмы. Неудивительно, что романы следовали один за другим. В числе ее любовников были и два-три студента. Не сказать, что я это одобряю, но ведь это взрослые люди, и Хильда вела себя вполне благоразумно. Да кого это волновало, в конце концов! Хильда, она… как вам сказать… ничем не могла насытиться. Ей всего было мало – жизни, знаний, мужчин… При этом она не преследовала никаких неблаговидных целей.
– Так что же все-таки произошло?
– Толком не знаю. Мне известно только, что администрация института заговорила вдруг о каких-то студентах, которые утверждали, точнее, намекали, будто Хильда им себя продавала. Грубая работа – вот что возмутило меня с самого начала. Могли бы придумать что-нибудь поинтереснее, чем выставлять ее проституткой… Что вы делаете?
Микаэль полез за мобильником и открыл Интернет.
– Здесь есть некая Хильда фон Кантерборг… с Рудгер Фухсгатан… это она?
– Не думаю, что в Стокгольме так много женщин с таким именем. А зачем она вам?
– Дело в том, что… – начал было Микаэль, но оборвал фразу на полуслове. – Это долгая история. Вы здорово помогли мне, Эллинор. То, что вы мне только что рассказали, очень ценно.
– Но теперь вам, похоже, пора идти? – предположила Эллинор.
– Все верно. У меня появилось одно срочное дело. Мне кажется, что…
На этот раз договорить ему помешал звонок Малин. Судя по голосу, она тоже была взволнована и просила Микаэля срочно приехать. Распрощавшись с Эллинор Юрт, Блумквист сбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и уже с улицы позвонил Хильде фон Кантерборг.
Что можно прощать, а чего нельзя? Лео и Карл часто беседовали на эту тему. Этот вопрос был важен для них обоих, но по-разному. В конце концов оба пришли к великодушному выводу, что простить можно практически все, даже намеренное унижение. Так Лео примирился с Иваром. Теперь он смотрел на Эгрена как на человека, который просто не может быть другим. Одни лишены музыкального слуха, другие застенчивы, а Ивар Эгрен злой. В этом его слабость, к которой Лео отныне относился со всей возможной снисходительностью.
И его великодушие не осталось незамеченным. Вскоре и Ивар стал к нему приветливее. Иногда похлопывал Лео по плечу, обращался за советом и мог даже как бы невзначай обронить комплимент. «А ты совсем не глуп, Лео…» – или что-то вроде того.
Но брак Эгрена с Мадлен Бард все изменил. Теперь и Лео был исполнен злобы, заглушить которую было не под силу никакой терапии. Ивар сам пробудил в нем зверя. И теперь жажда мести стучала в висках Лео и кружила голову самыми невероятными фантазиями. В них Ивар умирал от мучительного огнестрельного ранения, попадал в автокатастрофу, подвергался публичному осмеянию или заболевал смертельной болезнью с отвратительными высыпаниями на коже. Лео проделывал магические манипуляции с фотографиями Ивара и мысленно сбрасывал его с балкона. Он почти сошел с ума на этой почве. Но Ивар по-прежнему оставался жив-здоров. Разве стал немного бдительнее и, возможно, вынашивал встречные планы. Время шло, ситуация то улучшалась, то снова ухудшалась, пока наконец не наступил декабрь месяц.
Падал снег, и было необыкновенно холодно. Мать лежала при смерти. Лео навещал ее три раза в неделю. Он старался быть заботливым и внимательным сыном, но это получалось плохо. Болезнь ожесточила Вивеку. Под действием морфина она почти перестала следить за своими словами и как-то раз обозвала сына слабаком.
– Ты всегда разочаровывал меня, – сказала Вивека.
Лео не ответил, ибо привык оставлять без внимания подобные ее замечания. Теперь он мечтал лишь о том, чтобы как можно скорее вырваться из страны, и не встречался ни с кем, кроме Малин Фруде. У той, правда, были свои проблемы: развод с мужем и смена работы. Лео никогда не верил, что Малин его любит, но ему нравилось ее общество. Они все время поддерживали друг друга и много смеялись, притом что ненависть Лео никуда не девалась. Страх перед Иваром накатывал на него время от времени, и тогда Лео повсюду мерещились шпионы и наемные убийцы. Он ожидал от Эгрена чего угодно – на этот счет он больше не питал никаких иллюзий.
От себя Лео тоже ожидал чего угодно. Он боялся, что однажды набросится на Эгрена и сотворит с ним что-нибудь чудовищное. Или Ивар отделает его, подкараулив в темном переулке. Лео знал, что это не более чем паранойя, и всячески убеждал себя в этом. Но ничего не помогало. Он по-прежнему слышал несуществующие шаги за спиной, и каждый брошенный искоса взгляд внушал ему подозрения. Лео виделись подозрительные фигуры в подворотнях и темных подъездах, и, возвращаясь домой через парк «Хюмлегорден», он все время оглядывался по сторонам.
В пятницу пятнадцатого декабря снегопад усилился. Украшенный к Рождеству город так и переливался огнями. Лео ушел с работы раньше обычного. Дома переоделся в джинсы и свитер и поставил на рояль бутылку красного вина.
Рояль был марки «Бёзендорфер империал», с девяносто семью клавишами. Лео сам настраивал его каждый месяц. Устроившись на фортепианном стуле «Янсен» из черной кожи, Маннхеймер принялся сочинять новую композицию. Он исходил из дорического модального лада и делал почти насильственный акцент на шестом звуке в конце каждой фразы. Мелодия звучала меланхолично, почти зловеще. Лео с головой ушел в музыку, поэтому не обратил внимания на доносившиеся со стороны лестницы звуки. Это были шаги, которые он принял за порождение своего больного воображения и не в меру чувствительного слуха. Но потом Лео почудилось, будто кто-то аккомпанирует ему на гитаре. Лео насторожился. Конечно, благоразумней было бы для начала спросить в почтовую щель: «Кто там?», но вместо этого Лео просто открыл дверь. И то, что он увидел, на некоторое время лишило его ощущения реальности.
Заключенные «Подразделения Б» только что закончили обед и покидали столовую. Некоторые ушли на занятия. Пара-тройка курили в прогулочном дворике. Другим захотелось посмотреть фильм – кажется, «Одиннадцать друзей Оушена». Остальные шныряли между залом и комнатой отдыха и что-то нашептывали в замочные скважины или полуприкрытые двери камер. На первый взгляд все шло как обычно, – но только на первый. Приглядевшись, можно было заметить, что охранников в подразделении значительно прибавилось. Кроме того, заключенных лишили возможности принимать визитеров и делать звонки. Наконец, поражала стоявшая в помещениях необыкновенная духота и жара.
Сам директор колонии Рикард Фагер лично прибыл в подразделение, чтобы сеять беспокойство среди подчиненных. Хотя они и без него были на взводе. Заключенные втайне ликовали. Воздух буквально вибрировал от невиданного чувства свободы. Страх и агрессия, однако, никуда не исчезли. Кое-кто из заключенных – такие, например, как Тина Грёнлунд – всерьез опасался нападения из-за угла или удара в спину. И все же это было радостное оживление, порожденное надеждой на лучшую жизнь. Питалось оно по большей части фантазиями и слухами; тем не менее заключенным было известно больше, чем полицейским и тюремной администрации. Все они знали, что это не Альвар, а Лисбет сокрушила Бенито челюсть и что теперь ее жизнь в опасности. Поговаривали, что сообщники Бенито уже убивают родственников Саландер, и месть их будет ужасной, тем более что, по слухам, лицо Бенито изуродовано на всю жизнь.
Поговаривали также, что состоятельные исламисты, как будто даже шейхи, назначили за голову Фарии Кази хорошую награду. Что Бенито переводят в другую тюрьму, как только она оправится, и вообще Флудбергу ждут большие перемены. Лучшее свидетельство тому – появление в отделении директора колонии. Заключенные ненавидели Рикарда Фагера. Большего презрения удостоились, пожалуй, лишь несколько женщин из корпуса С, отбывавших срок за убийство собственных детей. Но сейчас даже на Фагера смотрели с надеждой. Кто знает, может, с исчезновением Бенито жизнь и в самом деле станет более сносной?
Рикард Фагер посмотрел на наручные часы и отмахнулся от заключенной, подступившей к нему с жалобой на невыносимую духоту. В свои сорок девять лет Фагер оставался видным мужчиной, чему не мешали даже холодные, невыразительные глаза. Он был одет в серый костюм с красным галстуком и ботинки марки «Алден». Обычно, опасаясь спровоцировать недовольство заключенных, представители тюремной администрации одевались скромно. Но Фагер был исключением. Он полагал, что дорогая и стильная одежда – хорошее средство лишний раз напомнить, кто в доме хозяин.
Несмотря на это, сегодня директор выглядел жалко. Пот ручьями стекал по его лицу, брюки и рубашка липли к телу. Фагер поговорил с кем-то по рации, затем кивнул кому-то из своего окружения и прошептал несколько слов на ухо исполняющей обязанности начальника охраны Харриет Линдфорс. После чего вся компания направилась к камере номер семь, где после вчерашнего происшествия с Бенито содержалась Лисбет Саландер.
Лисбет сидела за письменным столом, погруженная в расчеты. С некоторых пор в центре ее внимания была петля Вильсона, при помощи которой она надеялась разрешить проблему так называемой петлевой квантовой гравитации. Поэтому Саландер не обратила внимания на появление в камере Фагера и его свиты. Директор толкнул в бок Харриет, и та выступила вперед.
– Администрация колонии желает поговорить с тобой, Лисбет, – с неохотой в голосе объявила Харриет.
Только тогда Саландер обернулась. Фагер с брезгливой миной похлопывал пальцами по рукаву пиджака, словно стряхивая пыль, и беззвучно двигал губами. Он ненавидел Лисбет. Она его тоже – особенно после беглого знакомства с его перепиской. Но сейчас пришло время забыть о личных амбициях.
– У меня хорошие новости, – недовольно проворчал Фагер.
Лисбет молчала.
– Хорошие новости, – повторил он.
На лице заключенной не дрогнул ни один мускул. Фагер начал распаляться.
– Ты что, оглохла?
– Нет. – Лисбет опустила глаза.
– Хм… ну что ж, это хорошо, – он прокашлялся. – Через девять дней истекает срок твоего заключения, но мы отпускаем тебя уже завтра утром. А сегодня ты будешь допрошена комиссаром Бублански из Стокгольма. Он хочет привлечь тебя к сотрудничеству.
– Вы хотите от меня избавиться?
– Хочу или не хочу… у меня директива. Персонал колонии считает возможным освободить тебя досрочно… за примерное поведение, понятно?
Фагеру как будто стоило немалого труда произнести последние слова.
– За примерное поведение? – переспросила Лисбет. – Интересно…
– Черт возьми, у меня рапорт!
– К черту твой рапорт, – прошептала Лисбет. – К черту все твои рапорты.
– Что ты знаешь о моих рапортах?
Лисбет заговорила быстро, все еще не поднимая глаз, как будто ответ был написан на полу.
– Я знаю, что ты пишешь их безграмотно и бестолково. Что иногда употребляешь не те предлоги. Что ты любишь длинные предложения и напыщенные обороты, в которых полно лжи. Ты утаиваешь важную информацию, которой точно располагаешь. Ты хочешь доказать начальству, что во Флудберге все замечательно, но это ты превратил жизнь Фарии Кази в ад. И твоя ложь может стоить ей жизни, а это уже серьезно, Рикард.
Фагер побледнел как мел, разинул рот и уставился на Саландер. Потом решил предпринять последнюю попытку спасти положение.
– Что ты такое говоришь, девушка… – прошептал он. – Что ты имеешь в виду? Или ты читала мои рапорты… в какой-нибудь газете?
– Дойдет и до газет, – пообещала Лисбет.
Рикард Фагер беспомощно заморгал.
– Ты лжешь.
– Я не лгу. Я читала, а где – не твоя забота.
Фагер затрясся всем телом, как будто в приступе беззвучного хохота.
– Ты… ты…
– Что? – вскинула голову Саландер.
– Хочу напомнить, что решение о твоем досрочном освобождении может быть пересмотрено в любую минуту.
– Так пересматривай. Меня волнует другое.
– Что же?
Над верхней губой Фагера выступили капли пота.
– Фария Кази. Она должна быть в безопасности, пока ее адвокат Анника Джаннини не вытащит ее отсюда. Ей понадобятся свидетели…
– Заткнись! – взревел Фагер. – Ты не в том положении, чтобы что-то от меня требовать.
– Вот здесь ты ошибаешься, – спокойно возразила Саландер. – Это ты не в том положении. Ты – лжец, который позволил Бенито Андерссон издеваться над заключенными.
– Ты сама не понимаешь, что говоришь, – выдавил сквозь зубы Фагер.
– Мне наплевать, что ты обо всем этом думаешь, – отвечала Саландер. – У меня есть доказательства. Все, что мне от тебя нужно, – знать, что с Фарией Кази все будет в порядке.
Взгляд Фагера бесцельно блуждал по комнате.
– Мы позаботимся о ней, – пробормотал он и тут же добавил, будто застыдившись своей слабости: – Но Фария Кази не одна, кому угрожает опасность.
– Вон отсюда, – прошептала Лисбет Саландер.
– Хочу предупредить, я не потерплю…
– Вон.
Правая рука Рикарда Фагера задрожала. Пару секунд он медлил, как будто хотел что-то сказать. А потом развернулся и вышел, на ходу отдавая Харрис команду запереть камеру. Дверь с лязгом закрылась, и вскоре шаги Фагера стихли в гулком коридоре.
Слушая удаляющиеся шаги, Фария Кази думала о Лисбет Саландер. Вот уже в который раз вспоминала она ее удар локтем в челюсть и сползающее на пол тело Бенито. Эта сцена снова и снова прокручивалась в сознании Фарии. Девушка просто не могла сосредоточиться ни на чем другом. Правда, иногда за этой картинкой вставали другие, которые каким-то образом были с ней связаны, хотя Фария еще не понимала как.
Например, она вспоминала, как еще несколько дней назад читала стихи Тагора в своей комнате в Сикле. Было около трех часов дня, когда к ней заглянул Башир. Он ударил ее по щеке и сказал, что девушкам не следует много читать – книги делают из них проституток. Но Фария не разозлилась и даже не обиделась, напротив. Удар Башира словно пробудил ее к жизни. Она вскочила с кровати и стала ходить по квартире, время от времени бросая взгляды на младшего брата Халила. Фария размышляла, отметая планы один за другим. Сначала она решила попросить Халила выпустить ее из квартиры на некоторое время. Потом – заставить его самого позвонить в полицию, в социальную службу, в ее старую школу. Халил – ее последняя надежда. Пусть свяжется с журналистами, с имамом Фердоуси или с тетей Фатимой. В противном случае Фария перережет себе вены, и это чистая правда.
Но она так ничего не сказала и не сделала. Около пяти вечера открыла платяной шкаф, но не нашла ничего, кроме мусульманской одежды. Прочие юбки и костюмы братья давно изрезали на куски ножницами или выбросили. Наконец Фария отыскала черную блузу, джинсы и пару кроссовок и, переодевшись, вышла на кухню к Ахмеду и Баширу. Братья встретили ее вопросительными взглядами. Фарие хотелось кричать и бить посуду, но вместо этого она молча встала посредине комнаты, прислушиваясь к шагам у входной двери. Шагам Халила.
Дальнейшее виделось ей как в тумане. Фария вытащила нож из кухонного ящика, спрятала его за блузу и выбежала в гостиную. Халил стоял у входной двери с ключом от тюремного замка. Должно быть, он слышал ее шаги, потому что выглядел растерянным. Фария тяжело дышала.
– Ты должен выпустить меня, Халил, – зашептала она. – Я не могу так жить.
В ответ Халил посмотрел на нее так жалостливо, что Фария невольно попятилась. Потом на кухне задвигались стулья. Это очнулись Башир и Ахмед. Фария вытащила из-за пазухи нож:
– Сделай вид, что я тебе угрожаю, Халил. Делай что хочешь, только выпусти меня.
– Они убьют меня, – сказал он и опустил глаза.
Этого было достаточно. Фария поняла, что такую цену она заплатить не готова. Башир и Ахмед приближались, со стороны лестничной клетки тоже послышались голоса. Настал решающий момент. Халил, не меняясь в лице, открыл перед ней дверь. Нож со звоном упал на пол. Фария выскользнула из квартиры и побежала. Она слетела по лестнице, едва не сбив с ног отца и Разана, и выскочила на улицу. До сих пор она ничего не слышала, кроме собственного дыхания, но теперь все звуки заглушили мужские голоса и тяжелый топот множества ног за спиной.
Фария побежала. Так быстро, словно осенний ветер понес ее по улице. Это было удивительно, ведь она несколько месяцев не выходила из квартиры. Девушка петляла между домами, потом спустилась вниз у Хаммарбюхамнена и побежала вдоль моря. Потом снова поднялась и помчалась через мост, в направлении Рингвегена. Там она прыгнула в автобус, который довез ее до Васастана, и побежала дальше. Несколько раз Фария падала и снова поднималась. Только в подъезде дома на Уппландсгатан она заметила, что ее локти кровоточат. Фария поднялась на третий этаж, позвонила в дверь справа и замерла. Внутри что-то зашевелилось, потом раздались шаги. Фария молилась, прикрыв глаза, и едва не закричала, когда щелкнул замок. В дверях стоял Джамал, небритый, в грязном халате. В первую секунду Фария подумала, что ошиблась. Но Джамалу всего лишь требовалось время прийти в себя. После чего он потер ладонями лицо и облегченно выдохнул:
– Слава богу.
Вздрагивая всем телом, Фария упала в его объятия. Джамал повел ее в квартиру и запер дверь на такой же тюремный замок, какой был у ее братьев в Сикле. С той только разницей, что здесь он означал свободу. Они долго молчали. Потом лежали вместе на кровати, целовались и плакали. Фария и сама не заметила, как улетучился страх. Где-то в отдаленном уголке сознания пульсировала мысль о том, что дома, в Сикле, кое-что изменилось. Теперь у отца и старших братьев появился новый враг – Халил.
Мысли Микаэля были слишком заняты Хильдой фон Кантерборг, поэтому он плохо понимал, что говорила ему Малин. На Вестербрун Блумквист взял такси до Рутгер Фухсгатан и теперь из окна машины любовался на загорающих в парке людей. В заливе Риддарфьёрден тарахтел одинокий катер.
– Послушай, Микке, – говорила Малин, – я очень тебя прошу. Это ведь ты втянул меня в эту историю.
– Прости, я немного рассеян, – отвечал Микаэль. – Всему свое время… Так что ты говоришь… ты застала Лео за работой посреди ночи?
– Именно так, – подтвердила Малин. – И мне это показалось странным.
– Наверное, ты решила, что он пишет завещание?
– Дело не в том, что он писал, а как.
– То есть?
– Он ведь был левша, Микаэль. Лео все делал левой рукой, я сразу обратила на это внимание. Но в тот раз он писал правой.
– Хм… действительно странно.
– Мне сразу вспомнилось одно его выступление на телевидении. Тогда Лео демонстрировал какие-то слайды и держал мышь в правой руке.
– Прости, Малин, я что-то не улавливаю.
– Я не договорила. Тогда я не придала этому большого значения, но вспомнила этот момент во время его выступления в Музее фотографии. Я же говорила тебе, что в последние недели моей работы в фонде Альфреда Эгрена мы с Лео сблизились, и я стала обращать внимание на любую мелочь в его поведении. Ну, например, на то, как он берет разные предметы.
– Понимаю.
– И вот во время лекции в Музее фотографии Лео взял бутылку со стола правой рукой…
– Так.
– Но крышку отвинтил левой. Потом налил воды в стакан, который опять-таки держал в правой руке. Вот на что я обратила внимание. А потом подошла к нему поговорить.
– И разговор вышел неудачный, насколько я понимаю.
– Совершенно верно. Я поняла, что он хочет от меня отделаться, и как можно скорее. Он плеснул вина в бокал, который, опять-таки, держал в правой руке. У меня мурашки по спине побежали.
– Что-то неврологическое?
– По крайней мере, так объяснил это сам Лео.
– Что? Ты все-таки говорила с ним на эту тему?
– Не я. Я тогда вообще чувствовала себя круглой дурой. Я снова и снова прокручивала передачу с его участием – и не верила своим глазам. Наконец позвонила коллегам. Но только для того, чтобы окончательно убедиться в том, что сошла с ума. Они ничего не заметили, Микке! Никто ничего не заметил. Однако у меня еще оставалась моя Нина Вест – валютный маклер и зоркий глаз. Единственный, кроме меня, человек, который обратил внимание на странности Лео. Можешь себе представить, как мне было приятно это услышать! И она расспросила его об этом.
– И что он сказал?
– Что у него амбидекстрия. То есть и левой, и правой рукой он управляется одинаково хорошо. Я смотрела в Интернете, Микке, их только один процент. Один процент от всего человечества, можешь себе представить? Среди амбидекстров есть известные спортсмены – например, Джимми Коннорс[344], ты его знаешь?
– Конечно.
– После смерти матери Лео неожиданно переменил руку. Это был знак начала его новой жизни, первый шаг к освобождению.
– Есть ли какое-нибудь объяснение этой его особенности?
– Не знаю. Но гиперакузия и амбидекстрия – не слишком ли много для одного человека?
Микаэль молчал, глядя в сторону Цинкенсдамма.
– Нет, почему же? – возразил он. – Лично я не вижу здесь никакого противоречия… – Он задумался. – И все-таки ты права. Что-то в его истории не стыкуется. Кажется, мы с тобой договаривались о встрече?
– Совершенно верно, – согласилась Малин.
Микаэль дал отбой и продолжил путь в сторону Сканстюлла, к Хильде фон Кантерборг.
За последние несколько лет Ян Бублански проникся большой симпатией к Лисбет Саландер, тем не менее в ее присутствии ему было не по себе. Он знал, что она недолюбливает службы правопорядка, что было вполне понятно, принимая в расчет ее прошлое. Но Ян Бублански не терпел необоснованных обобщений.
– Ты должна учиться доверять людям, Лисбет, – сказал он ей. – Даже полицейским.
– Я пытаюсь, – сухо ответила она.
Саландер выглядела на удивление молодо. Ян сидел напротив нее в комнате свиданий в Н-корпусе и ерзал на стуле.
– Прими мои соболезнования по поводу кончины Хольгера Пальмгрена. Я знаю, как это тяжело. Когда умерла моя жена…
– Не надо, – остановила его Саландер.
– Хорошо. Перейдем сразу к делу. Как ты думаешь, кому могло понадобиться убивать Хольгера Пальмгрена?
Лисбет подняла руку и коснулась его плеча – чуть повыше того места, куда много лет назад попала пуля. Бублански стало совсем не по себе. Но когда она заговорила, чувство неудобства быстро ушло. Потому что это был действительно ответ по существу дела – мечта следователя.
– Несколько недель назад к Хольгеру приходила пожилая дама, Май-Бритт Торелль, бывший секретарь профессора Юханнеса Кальдина – главврача детской психиатрической клиники Святого Стефана в Уппсале.
– Ты там лечилась, кажется?
– Она прочитала обо мне в газетах и решила передать Хольгеру кое-какие документы. Май-Бритт Торелль думала, что в них есть что-то новое, что может меня заинтересовать. На самом деле никакой новой информации для себя я там не нашла, зато впервые разглядела нечто, чего не понимала раньше. Это касается планов передать меня в приемную семью. Я всегда полагала, что меня хотели забрать от плохого отца, но все оказалось сложнее. Мое удочерение было частью научного эксперимента, инициированного правительством и получившего название «Реестр изучения влияния генетики и среды на формирование личности». Я до сих пор не знаю, кто именно этим занимался, и это не дает мне покоя. Поэтому я позвонила Хольгеру и попросила его просмотреть бумаги еще раз. Понятия не имею, что он в них вычитал. Знаю только, что Микаэль Блумквист позвонил в тюрьму и сообщил, что Хольгер Пальмгрен мертв, возможно, убит. Поэтому я советую вам связаться с Май-Бритт Торелль; она живет в Аспюддене. У нее должны были остаться копии. Вообще полиции было бы неплохо присмотреть за ней, пока суд да дело, мало ли что.
– Спасибо, – кивнул Ян. – Ценный совет. Что же это все-таки за эксперимент?
– Название говорит само за себя, – ответила Саландер.
– Названия иногда вводят в заблуждение.
– Этим еще занималась одна свинья по фамилии Телеборьян.
– Его мы уже допрашивали, – кивнул Ян.
– Допросите его еще раз.
– И что мы должны искать, как ты думаешь?
– Можете поджарить на медленном огне шефов института генетики в Уппсале, – продолжала она. – Хотя от них вы вряд ли чего-нибудь добьетесь.
– Нельзя ли поконкретнее, Лисбет? – не выдержал Ян. – О чем ты говоришь?
– О науке, – ответила она. – Или скорее о псевдонауке. Об идиотах, которые воображают, что смогут изучить влияние генетического наследия и внешней среды на человека, если будут отдавать детей в приемные семьи.
– Звучит угрожающе… И что, больше никаких путеводных нитей?
– Нет.
Бублански задумался.
– Ты знаешь, каковы были последние слова Хольгера? «Поговори с Хильдой фон…» Кого он имел в виду, не догадываешься?
Лисбет догадывалась. Она догадалась об этом еще вчера, после звонка Микаэля. Но до поры решила молчать. У нее были свои причины не упоминать ни Лео Маннхеймера, ни женщину с пылающим родимым пятном на шее. Бублански еще о чем-то ее спрашивал, она отвечала односложно. Потом ее снова отвели в камеру, чтобы в девять часов утра выставить вон из Флудберги. Рикарду Фагеру не терпелось от нее избавиться, Лисбет это знала.
Уборкой Ракель Грейтц, как всегда, осталась недовольна. Сама виновата: нужно быть строже с домработницами. Теперь придется браться за тряпку самой. Ракель полила цветы в горшочках, разложила по полкам книги, расставила стаканы и чашки. Кому какое дело до ее самочувствия или того, что волосы выпадают клочьями? Ракель закусила губу. Сделать предстоит много. Потом нужно будет еще раз просмотреть документы, которые она забрала у Хольгера Пальмгрена. Нетрудно понять, что заставило старика позвонить Мартину. Собственно, в бумагах не обнаружилось ничего страшного. Главное, что Телеборьян нигде не упомянул фамилии Ракель, обозначив ее одной-единственной буквой. Суть эксперимента также не прояснялась. Умалчивались имена и фамилии других детей. Нет, сами бумаги ее не пугали. Странным было то, что Пальмгрен взялся за них именно сейчас, спустя столько лет. Мартин полагал, что это вышло случайно, что Пальмгрену ни с того ни с сего взбрело в голову взяться за бумаги, которые пролежали у него в ящике много лет. Кое-что в них его удивило, но он не намеревался раздувать из этого всемирный скандал. В этом случае их последняя операция – непростительная оплошность.
Однако Ракель не верила в случайность. Тем более теперь, когда ей стало известно о том, что Пальмгрен не так давно навещал Саландер во Флудберге. Они с Мартином буквально балансировали на краю пропасти. В документах упоминалась Хильда фон Кантерборг – единственная, кто еще мог вывести Саландер на Ракель. О, эту Саландер недооценивать опасно… Но Ракель была уверена: проговорилась не Хильда. После прокола с Агнетой Саландер она вообще держала рот на замке. Утечка произошла в другом месте; вопрос, где. Потому что могли остаться копии документов. Одно дело, если бумаги попали к Пальмгрену в связи с давнишними исследованиями Телеборьяна, другое – если он получил их позже. Но от кого? Кто-то из клиники Святого Стефана? Ракель была уверена, что оттуда ей давно уже ничто не угрожает. Правда… как же, Юханнес Кальдин, главврач! Вечное бельмо на глазу у них с Мартином. Что, если это он передал кому-нибудь бумаги, прежде чем умереть? Или это сделал кто-нибудь из его окружения? Например… как же! Ракель выругалась на свою недогадливость. Конечно же, эта курица, кто же еще!
Она вернулась на кухню и приняла две таблетки аспирина, запив их лимонной водой. Потом позвонила Мартину Стейнбергу – кто-то же должен толкать в спину этого труса – и попросила его срочно связаться с Май-Бритт Туретт[345] (так Ракель иногда ее называла; трудно сказать, с умыслом или без).
– Только срочно! – повторила она. – Немедленно!
После этого съела салат из рукколы с помидорами и грецкими орехами и убралась в ванной комнате. Часы показывали половину шестого, но в квартире стояла духота, несмотря на открытую дверь. Ракель преодолела искушение надеть льняную блузу вместо неизменного черного пуловера с воротником под горло и снова подумала о Хильде. Как же она презирала эту алкоголичку и шлюху… А ведь когда-то испытывала к ней что-то вроде зависти. К Хильде тянулись все: мужчины, женщины, дети – хотя и из разных соображений. Еще бы, такой перспективный, широко мыслящий ученый… Хотя их проект не был особенно оригинальным, нечто подобное уже делалось в Нью-Йорке. Мартин, к примеру, начал исследования гораздо раньше, и, хотя результаты порой разочаровывали, Ракель никогда не считала, что они заплатили за них слишком высокую цену. Одним детям пришлось лучше, другим – хуже. В конце концов, жизнь – это лотерея. Сам замысел «Проекта 9» был многообещающим. Людям необходимо понимать, каким образом получаются сильные и гармоничные личности. Поэтому проклятие на головы Л.М. и Д.Б., которые поставили под угрозу все дело и тем самым вынудили Ракель на крайние меры.
Ракель не раскаивалась – на это она, похоже, вообще не была способна. Иногда эта ее особенность казалась странной ей самой. Может, для раскаяния у нее не хватало какого-нибудь гена? Тем не менее иногда ее беспокоили последствия некоторых ее поступков…
Ракель прислушалась. Со стороны Карлсбергвеген доносились крики и смех. В квартире пахло моющими средствами и больницей. Она взглянула на наручные часы, встала из-за стола и взяла сумку, – на этот раз черную и более современной модели. Потом надела аккуратный черный парик, достала солнечные очки, пару шприцов, ампулы и изящный светло-голубой флакон. Вытащила из гардероба трость с серебряным набалдашником и сняла с полки в прихожей серую шляпу. После чего вышла из дома и стала ждать Беньямина.
Хильда фон Кантерборг плеснула в бокал белого вина. Конечно, она страдала алкоголизмом и все-таки пила не так много, как могло показаться со стороны. На людях она вообще часто на себя наговаривала. Ведь Хильда не была опустившейся аристократкой, как полагали некоторые. Как не была и пьяницей, которая целыми днями только и делает, что потягивает винцо. Время от времени она еще публиковала статьи в журналах по психологии под псевдонимом Леонард Барк.
Собственно, ее отца звали Вильмер Карлссон. Он занимался маклерством и финансировал какие-то проекты, пока не был осужден окружным Сюндсвалльским судом по делу о крупном мошенничестве. После этого он обратил внимание на молодого лейтенанта-драгуна по имени Юхан Фредрик Кантерберг, скончавшегося на дуэли в 1787 году и не оставившего потомства. Вильмеру Карлссону пришлось пустить в ход всю свою изворотливость, чтобы – вопреки строгим правилам Рыцарской палаты – не только сменить фамилию, но даже добавить к ней частичку «фон». Притом что, присвоив себе фамилию погибшего лейтенанта, Вильмер Карлссон несколько видоизменил ее и стал называться не «Кантерберг», а «Кантерборг».
Хильде ее новая фамилия казалась слишком напыщенной. Особенно после переезда отца в убогую «двушку» в центральном районе Тимро. Фамилия «фон Кантерборг» смотрелась на щитке так же нелепо, как чувствовала бы себя сама Хильда в дворянском собрании. Хотя, возможно, именно фамилия роковым образом повлияла на ее поведение. Это вопреки ее «благородству» девочка рано попробовала наркотики и стала водиться с разными оборванцами. При этом Хильда хорошо успевала в школе, а потом поступила в университет на психолога. Она никогда не отличалась усидчивостью, но была умна, хороша собой и любознательна, чем сразу обратила на себя внимание преподавателей. Кроме того, Хильда была человеком с твердыми моральными принципами – пусть не совсем такими, какие требовались от девушки в то время. Возможно, она не отличалась скромностью, зато с детства ненавидела ложь и никогда не имела дела с предателями.
Как-то раз в одном из ресторанчиков на Рёрстрандсгатан в Васастане Хильда увидела профессора социологии Мартина Стейнберга. Это случилось незадолго после ее защиты. Стейнберг был высокий, видный мужчина с аккуратными усами, чем-то похожий на Дэвида Нивена[346]. Его супругу Гертруду – коренастую женщину четырнадцатью годами старше его – нередко принимали за его мать. Но, как поговаривали, Мартин встречался с другими женщинами. Поговаривали также, что он – человек с большими связями. Когда-то Стейнберг занимал должность ректора в Высшей школе социологии и руководил важными исследованиями. Хильда считала его догматиком, но была очарована им не меньше других. И виной тому были не только пресловутая харизма профессора Стейнберга и его неотразимая внешность. Хильда видела в нем загадку, которую ей хотелось разгадать.
Поэтому она вздрогнула, когда заметила Стейнберга в зале ресторана в компании женщины, так не похожей на его жену. У спутницы профессора были короткие волосы лимонного цвета, стройная фигура и изящные длинные пальцы с ярко-красными ногтями. Из всего этого, конечно, не следовало, что дама – любовница профессора, но он явно смутился, поймав взгляд Хильды. Сама не зная почему, та вдруг почувствовала себя несмышленой девочкой, которая подглядывает за взрослыми в замочную скважину, и быстро покинула ресторан. Всю следующую неделю профессор Стейнберг бросал на нее любопытные взгляды, а потом предложил прогуляться с ним в леске возле института.
День выдался пасмурным. Стейнберг долго молчал, словно собирался с силами сказать ей что-то очень важное, а потом начал беседу с неожиданного вопроса:
– Скажите, Хильда, вы когда-нибудь задумывались, почему вы такая, какая есть?
– Задумывалась, – коротко ответила она.
– Это важный вопрос, – продолжал Мартин, – причем не только для нас с вами.
Именно так все и началось. Хильда оказалась втянутой в «Проект 9», в котором первое время не видела ничего, кроме невинного эксперимента. Ведь детей и без того всегда обследовали, подвергали тестированию, прежде чем направить в приемные семьи. Одни из подопечных Хильды демонстрировали потрясающие способности, другие на их фоне выглядели скромнее. Но результаты в любом случае не афишировались, и вообще ничто не говорило об использовании детей в каких-то неблаговидных целях. Профессор Стейнберг и его коллеги вели себя безукоризненно корректно. Вскоре были сделаны первые выводы, окончательно убедившие Хильду в практической и научной важности проекта. Тем не менее оставалось много вопросов, первый из которых – по какому принципу отбирались дети и почему многие из них попадали в столь чуждую социальную среду. Понимание пришло постепенно, но дверь к тому времени уже захлопнулась. Хотя, положа руку на сердце, Хильда до сих пор не видела ничего плохого в самом проекте. Как и всему эксперименту, так и каждому случаю в отдельности можно было найти вполне приемлемое моральное оправдание.
Но потом Карла Сегера застрелили на лосиной охоте, и Хильде стало по-настоящему страшно. Она решила вырваться, покончить со всем этим. Мартин и Ракель сразу это почувствовали. Они предоставили ей возможность уйти, но не сразу. Прежде Хильда должна была помочь одной девочке. Эта девочка и ее сестра-близнец жили на Лундагатан в Стокгольме. Родительский дом давно стал для них настоящим адом, но власти ничего не предпринимали. Хильда решила устроить девочку в приемную семью, но передумала, как только сошлась ближе и с ней самой, и с ее мамой. Хильда защищала их, и это стоило ей карьеры и едва ли не жизни. Но до сих пор она гордилась собой и считала этот свой поступок едва ли не самым важным, что она сделала за годы работы в команде Стейнберга.
Хильда допила «Шардоне» и выглянула в окно. День клонился к вечеру, и на улицу уже высыпали толпы гуляющих. Почему бы ей самой не посидеть с книжкой в каком-нибудь кафе под открытым небом?
Она задумалась. Внезапно ее внимание привлекла высокая женская фигура, только что высадившаяся на улицу из черного «Рено». Хильда сразу узнала Ракель Грейтц. Удивляться здесь было нечему, Ракель время от времени навещала и поддерживала ее. Но в последнее время она изменилась. Досаждала Хильде бестолковыми звонками, будто о чем-то беспокоилась, и даже снова начала угрожать. Сейчас Ракель стояла на тротуаре, одетая, как на маскарад, тем не менее вполне узнаваемая. Рядом с ней Хильда увидела Беньямина Форса – друга и телохранителя Ракель, который часто сопровождал ее, особенно когда требовалась физическая сила. Хильда перепугалась и поняла, что ситуация требует от нее незамедлительных действий.
Она схватила со стола бумажник и телефон, поставленный на беззвучный режим, сняла с вешалки пальто, вышла из квартиры и заперла дверь. Но в подъезде уже раздавались шаги. На мгновение Хильду охватил панический страх, а потом она помчалась по лестнице, не думая о том, что попадет прямо в лапы своих преследователей. На ее счастье, Ракель с Беньямином направились к лифту. Через черный ход Хильда выбежала в сад – только так и можно было выйти из дома, минуя подъезд. Сад окружал желтый каменный забор. Стараясь не производить лишнего шума, Хильда пододвинула к нему садовый столик, взобралась на него, как неуклюжий мальчишка, и спустя несколько секунд спрыгнула в соседний двор, из которого вышла на Бохусгатан. Потом спустилась к бассейну Эриксдальсбадет. Хильда почти бежала, хотя, прыгнув с забора, ушибла левую ногу.
Возле тренажерного зала под открытым небом у Орставвикена она достала мобильник и обнаружила несколько пропущенных звонков. Прослушав сообщения на автоответчике, Хильда так и обмерла: неужели и вправду сам Микаэль Блумквист пытался выйти с ней на связь? Он сдерживал волнение и вежливо извинялся, но по голосу Хильда поняла, что случилось нечто серьезное. Наконец прозвучала фраза: «Теперь, после смерти Хольгера Пальмгрена…» – и Хильда напрягла память. Пальмгрен… Пальмгрен… Где она о нем слышала? Хильда снова взялась за мобильник. Как же! Хольгер Пальмгрен был опекуном Лисбет Саландер. Все и в самом деле выглядело слишком серьезно. Если СМИ охотятся за информацией, то она – слабое звено.
Хильда ускорила шаг. У воды загорали люди, некоторые прогуливались или ужинали на свежем воздухе, расстелив на траве одеяла. У причала, за тренажерным залом, расположилась группа подростков с баночками пива. Хильда остановилась рядом, сжимая в руке телефон. Она была не слишком сильна в технике, но знала, что при помощи мобильного можно вычислить местонахождение человека, поэтому сделала свой последний звонок – сестре, – о чем тут же пожалела. После каждого разговора с сестрой Хильда чувствовала себя виноватой. Дав отбой, она подступила к мальчикам и выбрала самого высокого, с взъерошенными волосами и в отороченной бахромой куртке.
– Вот, – сказала ему Хильда, – это «Айфон», абсолютно новый. Я дарю его тебе. Можешь поменять сим-карту, если хочешь.
– С чего это вдруг? – опешил подросток.
– Потому что ты хороший мальчик, – ласковым голосом объяснила Хильда. – Только не покупай наркотики, ладно?
С этими словами она бросила мобильник на одеяло и как могла быстро исчезла в лучах закатного солнца.
Спустя еще полчаса Хильда, обливаясь потом, стояла возле банкомата в Хорнстюлле. Там она сняла тридцать тысяч крон наличными и поехала на Центральный вокзал. Хильда направлялась в Нючёпинг, в маленький отель на окраине города, где одно время скрывалась от коллег, выставивших ее шлюхой.
В подъезде дома, где жила Хильда фон Кантерборг, Микаэль Блумквист столкнулся с незнакомой рослой женщиной. Она была явно не молода и как будто чем-то напугана. Из-за ее спины выглядывал крепкий мужчина примерно одних с Микаэлем лет, ростом под два метра и с маленькими голубыми глазками на круглом лице. Не обращая внимания на странную пару, Блумквист вбежал по лестнице и позвонил в нужную квартиру. Похоже, дома никого не было. Он вышел на улицу и направился в сторону отеля «Кларион» возле Сканстюлла, откуда снова попытался дозвониться до Хильды.
На этот раз ему ответил мальчишеский голос:
– Привет.
– Привет, – отозвался Блумквист. – А Хильду можно?
– Нет здесь никакой Хильды. Теперь это мой телефон.
– То есть?
– Подарила какая-то чокнутая. И под мухой, похоже.
– Когда?
– Только что.
– Как она выглядела?
– Как больная на голову.
– Ты где?
– Да пошел ты…
Мальчик дал отбой, и Микаэль выругался. Потом направился в бар отеля «Кларион», заказал большой «Гиннесс» и устроился в кресле возле окна с видом на Рингвеген. За его спиной возле регистрационной стойки пожилой лысый господин о чем-то спорил с портье. За соседним столиком перешептывались две девицы.
Мысли путались в голове Микаэля. Что это за списки, о которых говорила Лисбет, и как они могут быть связаны с Лео Маннхеймером и психологом Карлом Сегером, погибшим на охоте двадцать пять лет назад якобы от случайной пули? Вне всякого сомнения, все эти истории уходят корнями в далекое прошлое. Смерть Хольгера Пальмгрена – лучшее тому подтверждение.
Кстати, о Пальмгрене. Насколько вероятно, что под «Хильдой фон» он имел в виду не Хильду фон Кантерборг, а кого-то другого? Не исключено, хотя крайне маловероятно. Особенно если учесть, что Кантерборг, по-видимому, чем-то сильно обеспокоена. Не зря же она отдала свой телефон подросткам. Микаэль взял свой «Гиннесс» и посмотрел на девушек за столиком справа, которые о чем-то шептались, кивая в его сторону. Потом достал мобильный и набрал имя «Хильда фон Кантерборг» в «Гугле».
Микаэль вовсе не был уверен, что то, что ему нужно, есть в Сети. Но он должен был попытаться. Никогда не знаешь, где удастся ухватиться за новую путеводную нить. Ею может стать любая случайная оговорка, фраза из интервью, эпизод биографии, слово в перечне интересов. До увольнения из Стокгольмского университета Хильда фон Кантерборг была довольно плодовитым автором журналов по психологии. Но сколько Микаэль ни вчитывался в ее статьи, он не мог обнаружить в них ничего, что могло быть хоть как-то связано с приемными детьми, мальчиками, страдающими гиперакузией, или амбидекстрами.
Она довольно резко критиковала расистские теории, все еще сквозящие в работах иных психологов, особенно в связи с исследованиями интеллекта. В одном из ее эссе, опубликованном в журнале «Прикладная психология», речь шла о так называемом «эффекте Флинна» – феномене поступательного роста IQ, наблюдаемого во всех странах с 1930 года. Хильда Кантерборг полагала, что рост коэффициента интеллекта стимулируется воздействием внешней среды, то есть вызван не генетическими причинами. Никаких других публикаций по интересующей его теме Блумквисту обнаружить не удалось.
Он бросил взгляд за окно, заказал еще один «Гиннесс» и подумал, что пришло время навести справки о коллегах и сотрудниках Хильды фон Кантерборг. Однако в следующий момент, вглядевшись в перечень ссылок в «Гугле», обнаружил, что Хильда – не единственная женщина с такой редкой фамилией. Вторую фон Кантерборг звали Шарлотта, она была на шесть лет моложе Хильды и проживала на улице Реншерны. Как следовало из «Гугла», Шарлотта фон Кантерборг работала парикмахершей и владела собственным салоном на Гётгатан. Судя по фотографии, которую Блумквист обнаружил в Интернете, Шарлотта приходилась Хильде близкой родственницей – вероятно, сестрой.
Недолго думая, Микаэль набрал на мобильнике ее номер.
– Лотта, – произнес женский голос в трубке.
– Меня зовут Микаэль Блумквист, я журналист из газеты «Миллениум», – представился Микаэль.
И почувствовал волнение женщины прежде, чем она успела что-либо ответить. В этом не было ничего удивительного. Блумквист даже шутил, что ему следовало бы писать больше позитивных статей, чтобы люди не шарахались при одном только упоминании его имени.
– Простите, что потревожил, – осторожно продолжил Микаэль. – Но мне нужна Хильда фон Кантерборг.
– Что с ней опять случилось?
Она спросила именно так, а не «с ней что-нибудь случилось?».
– Когда вы разговаривали с ней в последний раз?
– Не далее как час назад.
– И где она находилась?
– Могу я спросить, с какой стати вас это интересует? – возвысила голос женщина, но в следующий момент как будто испугалась собственной дерзости. – Я всего лишь имела в виду…
– Что?
– Ну… ведь не каждый день ее разыскивают журналисты. – Шарлотта тяжело вздохнула.
– Тем не менее вам не о чем беспокоиться, – поспешно заверил Блумквист.
– Хильда как будто была чем-то напугана… Что вообще происходит?
– Честно говоря, я и сам пока не знаю, – ответил Микаэль. – Но убит один из моих друзей, Хольгер Пальмгрен. Я был с ним в его последние минуты. Это Хольгер посоветовал мне поговорить с Хильдой. По-видимому, она располагает какой-то важной для меня информацией.
– Что за информация? – не поняла Лотта.
– Именно это я и хотел выяснить. Это важно и для Хильды, – поспешил добавить Микаэль. – Возможно, ей угрожает опасность. Помогите мне с ней связаться.
– А вы точно ей поможете? – засомневалась женщина.
– Трудно что-либо обещать, – признался Микаэль. – Никогда не знаешь, против кого обернется правда, при самых благих моих намерениях. Но людям обычно становится легче после того, как они выговорятся.
– Ей совсем плохо, – повторила Лотта.
– Понимаю.
– Собственно, Хильда не в себе вот уже как двадцать лет. Но в последнее время все стало еще хуже.
– С чего вы так решили?
– Я… я и сама не знаю.
Микаэль расслышал в ее голосе нотки сомнения и решил брать быка за рога.
– Можно мне зайти к вам прямо сейчас? Вы, как я понял, живете совсем неподалеку.
Фон Кантерборг занервничала еще больше. Тем не менее Блумквист не сомневался, что она немедленно пригласит его к себе домой. Поэтому следующая реплика Лотты напугала его так, что он невольно отшатнулся от трубки.
– Нет! – воскликнула женщина. – Не впутывайте меня в это!
– Во что? – не понял Блумквист.
– Но…
Она замолчала, и Микаэль понял, что рыбка висит на крючке и вот-вот готова сорваться. Сколько уже раз за время своей журналистской работы оказывался он в подобных ситуациях, когда нужный человек решает, стоит ли ему говорить, и лихорадочно просчитывает возможные последствия…
Иногда рыбка срывалась. Но в момент наибольшего напряжения в Блумквисте пробуждались скрытые подсознательные силы. Вот и на этот раз он почувствовал прилив решимости, хотя старался ничем не выдать своего волнения.
– Вы хотели мне что-то сказать? – спросил он.
– Н…да. Хильда писала еще под псевдонимом Леонард Барк.
– А, так это была она…
– Вы читали этого автора?
– В журналистике я старый крот, в том числе и по части культуры. Я уважал этого автора. Ну… и что вы хотите этим сказать?
– В «Свенска дагбладет» под этим псевдонимом была опубликована одна ее статья. Она называлась «Родились вместе, росли врозь». Года три назад, насколько я помню.
– И?..
– Речь там шла об одном исследовании, которое проводили ученые из Миннесоты. Собственно, я и сама не понимаю, что в этой статье такого особенного. Но Хильда придавала ей большое значение, я это чувствовала. И часто говорила о ней.
– Простите, но я все еще не понимаю, о чем речь.
– Мне кажется, – продолжала Лотта, – с этой статьей связано что-то такое, что давно мучает Хильду.
– Нельзя ли поконкретнее?
– Собственно, я ничего не знаю. Хильда мне ничего не рассказывала, да и сама я как-то не особенно интересовалась ее делами. Но я очень советую вам посмотреть эту статью.
– Большое спасибо, обязательно сделаю это.
– Только обещайте мне, что не станете писать о Хильде в газете ничего плохого.
– Мне кажется, здесь есть о ком писать, кроме нее, – признался Микаэль.
Распрощавшись с Лоттой фон Кантерборг, Блумквист расплатился за пиво и вышел на улицу. Он перешел Гётгатан на перекрестке и направился в сторону площади Медборгарплатсен и Санкт-Паульсгатан. По дороге скорее отмахивался, нежели кивал, в ответ на приветствия знакомых и незнакомых прохожих, и шел дальше. Теперь все его мысли занимала статья в «Свенска дагбладет». Блумквисту едва хватило терпения добраться до дома и включить компьютер. Он трижды перечитал эссе Леонарда Барка, потом просмотрел еще несколько материалов по этой теме и сделал пару звонков. К тому времени часы показывали половину первого ночи. Микаэль выпил бокал «Бароло». Он все еще не понимал роли Лисбет Саландер во всей этой истории. С ней нужно было переговорить – срочно, что бы там ни думала себе тюремная администрация.
Утром Лисбет Саландер в последний раз переступила порог подразделения повышенной безопасности. Теперь она стояла в пункте охраны. Краснорожий парень с боевитым ежиком волос, по виду одних с ней лет, беззастенчиво пялился на нее маленькими надменными глазками.
– Тебя искал Микаэль Блумквист.
Лисбет проигнорировала это сообщение. Времени было половина десятого, и ей не терпелось навсегда оставить Флудбергу. К тому же ее раздражали мелкие бюрократические формальности. Саландер небрежно заполнила бумажки, которые протянул охранник, и получила назад свои мобильник и ноутбук. После чего миновала ворота, прошла вдоль стены и железнодорожных путей и уселась на видавшую виды скамейку на обочине шоссе – ждать автобус номер 113 до Эребру. День обещал быть жарким. В безветренном воздухе кружила стайка мух. Но, как ни подставляла Лисбет лицо занимающемуся солнцу, наслаждаться долгожданной свободой у нее не получалось.
Тем не менее она была не в камере, а здесь, на скамейке, в потных черных джинсах, которые липли к ногам. Лисбет поставила ноутбук на колени, залогинилась и вошла в почту. В ее электронном ящике уже лежали материалы расследования смерти Джамала Чаудхери. И на этот раз Анника Джаннини не подвела.
Теперь Лисбет было чем заняться по дороге домой. Упорное молчание Фарии Кази во время допросов настораживало Аннику. У нее была своя версия случившегося в метро, которая подтверждалась и отснятым на камеру слежения материалом, отдельные фрагменты которого прилагались к письму. Анника уже делилась своими соображениями с имамом Хасаном Фердоуси, и тому показалось, что она на правильном пути. Лисбет включила ролик, но тут же перевела взгляд за окно, где волновались под ветром желтые поля пшеницы. Она подумала о Хольгере Пальмгрене. Мысли о нем, так или иначе, не оставляли ее всю ночь. «Поговори с Хильдой фон…»
Лисбет знала только одну Хильду – фон Кантерборг. Старушку Хильду, которая нередко навещала их в доме на Лундагатан. Саландер помнила ее долгие беседы с матерью на кухне. Хильда сильно жестикулировала и была матери едва ли не единственной поддержкой.
Хильда – друг, Лисбет верила ей. У нее не было от них никаких тайн. Именно поэтому Лисбет и отыскала ее десять лет назад. Они просидели вместе весь вечер, потягивая дешевое розовое вино. Лисбет хотела больше знать о своей матери. И Хильда действительно сообщила ей кое-что новое. Лисбет тоже рассказала ей о своей жизни. Слово за слово, разговор перешел на тему, которую Саландер не решилась бы обсуждать даже с Хольгером. Под конец подняли бокалы за Агнету и всех женщин, чьи жизни так бездарно загубили пьяницы и подонки.
При этом Хильда ни словом не помянула ни Реестр, ни эксперимент. Неужели она утаила от Лисбет самое главное? Не может быть. Должно быть, в этой истории есть нечто такое, чего Саландер просто не знала. Определенно, Хильда только выглядела жалкой и беспомощной. Лисбет вспоминала файлы, которые скачала с компьютера Альвара. Многие важные документы были отмечены инициалами Х. К. Достаточно было набрать имя Хильды фон Кантерборг в «Гугле», чтобы удостовериться, что она – очень влиятельный психолог. Лисбет взгрустнулось, но с выводами торопиться не следовало.
Автобус номер 113 до Эребру медленно приближался к остановке в облаке пыли. Лисбет заплатила за проезд и устроилась на заднем сиденье. Снова и снова прокручивала она видеофайл с записями камеры слежения на станции метро в Хорнстюлле. Они были сделаны больше двух лет назад, в ночь на десятое октября. Парень и в самом деле выглядел подозрительно. Лисбет сразу бросилась в глаза его характерная манера двигаться. Но стоило ли придавать этому такое значение? Саландер сомневалась. Жестикуляция – не самая надежная опора в плане идентификации личности, не то что отпечатки пальцев. Она плохо поддается расчетам и математическому моделированию. Малейшее движение несет тысячи и тысячи битов информации, совершенно не подлежащей детерминированию. Мы каждый раз по-разному чешем в затылке. Разумеется, наши движения несут в себе отпечаток личности, но каждое из них неповторимо. Для их описания и сравнения требуются датчики, сенсорные процессоры, гироскопы, акселерометры, алгоритмы отслеживания, измерения частоты и амплитуды. В Сети есть программы, которые можно скачать. Но Лисбет не очень-то в них верила. Поэтому до поры до времени решила переключиться на другое.
Она вспомнила своих друзей из «Республики хакеров» и Глубинной нейронной сети (ГНС). С Чумой и Тринити они проработали довольно долго. Могут ли они помочь ей на этот раз? Кто знает… Ей требовалась как можно более обширная база алгоритмированных движений. В конце концов, в этом нет ничего невероятного. В электричке Лисбет работала не отрываясь и в конце концов пришла к одной сумасшедшей идее. Безусловно, ее не одобрили бы в Министерстве юстиции, тем более в первый день пребывания Лисбет на свободе. Но до министерства Саландер больше не было никакого дела. Она сошла на станции метро «Сентраль» в Стокгольме и взяла такси до Фискаргатан, где надеялась доработать свой план в спокойной обстановке.
Дэн Броуди положил новенький «Рамирес»[347] на журнальный столик и вышел на кухню. Часы показывали десять минут десятого. Дэн приготовил себе двойной эспрессо и выпил его так быстро, что обжег язык. Он так запал на эту «
Она скончалась от родов. Отец Дэна – который тогда назывался не Дэном, а Даниэлем – был странствующим музыкантом и рано умер от цирроза печени. До шести лет Даниэль рос в детдоме в Гевле, а затем был отдан на попечение одному фермеру к северу от Хюдиксвалля. С малых лет он работал до изнеможения – ходил за животными, убирал урожай и чистил стойла. Крестьянин по имени Стен – его приемный отец – прямо говорил, что усыновил четверых мальчиков для работы в хозяйстве. Тогда он был еще женат на коренастой рыжей женщине по имени Кристина, но вскоре она оставила его и больше не давала о себе знать. По слухам, Кристина переселилась куда-то в Норвегию, и это никого не удивляло. Стен – рослый мужчина с окладистой, рано поседевшей бородой – был далеко не урод. Но он редко улыбался, не терпел лишних слов, безделья и зазнайства. Неудивительно, что Кристина быстро устала от его суровости.
Его излюбленным выражением было: «Не думайте о себе много». И когда мальчишки в запальчивости кричали, перебивая друг друга, что хотят быть футбольными звездами, миллионерами или адвокатами, Стен презрительно морщил нос: «Знайте свое место». На слова он был так же скуп, как и на деньги. Пил водку собственного приготовления и кормил семью мясом собственноручно забитых или застреленных животных. Мебель покупал только на блошиных рынках и распродажах или брал ненужное у соседей и родственников. Никто не понимал, почему Стен выкрасил дом в кричащий ярко-желтый цвет, пока не узнали, что эту краску ему выдали на складе бесплатно.
Стен ничего не читал, но Даниэлю было наплевать на это, ведь он брал книги в школьной библиотеке. Хуже обстояло с музыкой, потому что здесь Стен не терпел ничего, кроме шведской попсы. От своего биологического отца Даниэль унаследовал только фамилию и гитару «Левин» с нейлоновыми струнами, которую откопал на чердаке в возрасте одиннадцати лет. Он влюбился в нее до безумия с первого взгляда, и не только потому, что сразу понял, что инструмент столько лет дожидался его одного. Даниэль почувствовал, что рожден для музыки, едва взял его в руки.
Он быстро выучил основные аккорды и гармонии и вскоре мог воспроизвести любую подслушанную на радио мелодию с первого раза. Долгое время его репертуар ограничивался обычными для мальчишек его поколения песнями: «Туш» группы «Зи-Зи-Топ», баллады «До сих пор люблю тебя» «Скорпионс», «Деньги впустую» «Дайр стрейтс» и кое-какими классическими рок-шлягерами. Все изменил холодный осенний день, когда четырнадцатилетний Даниэль в очередной раз прогулял школу. Он мог себе это позволить, поскольку без труда наверстывал упущенное. Итак, в тот день Даниэль прятался в сарае от учителей и невыносимого шума на переменах. Он провел в тишине и в свое удовольствие несколько часов – и был счастлив.
Когда Даниэль вернулся в дом, часы показывали чуть больше половины шестого. По радио передавали что-то невыносимо слащавое. Даниэль покрутил ручку и попал на Р2. До сих пор мальчик полагал, что это канал для пенсионеров, и то, что он услышал, только укрепило его в этом мнении. Передавали соло для кларнета – раздражающее, как зудящая пчела. Тем не менее Даниэль дослушал его до конца. Но потом зазвучала гитара – немного несвязно, – и мальчик вздрогнул. Эти звуки вмиг вытеснили из комнаты все остальные – и ругань приемных братьев, и птичий щебет, и отдаленное тарахтение трактора, и приближающиеся шаги на лестнице. Мальчик застыл на месте, охваченный внезапным счастьем, и не мог взять в толк, что же есть такого в этих звуках. Из оцепенения его вывел приемный отец, мертвой хваткой вцепившийся сзади в волосы:
– Ах ты, щенок, думал, я ничего не замечу?
Стен мотал его голову из стороны в сторону и так и сыпал проклятиями.
Но Даниэлю даже это было все равно. Он слушал и никак не мог наслушаться. Эта музыка указывала на существование в мире чего-то такого, что было больше и значительнее его теперешней жизни. Даниэль не знал имени исполнителя, но успел взглянуть на часы, прежде чем Стен за волосы выволок его из кухни. Мальчик вовремя сообразил, как это важно. На следующий день он попросил разрешения воспользоваться школьным телефоном и позвонил на шведское радио.
Даниэль никогда не делал ничего подобного – он ведь совсем не отличался смелостью. На уроках никогда не поднимал руку, даже если знал ответ, и особенно робел перед приезжими из столицы. Как же он испугался, когда его соединили с самим Чьеллем Брандером из редакции джазовых программ! Запинаясь от страха, мальчик поинтересовался, что за музыка звучала в эфире вчера около половины шестого вечера. И напел мелодию, чем избавил Чьелля Брандера от необходимости сверяться с программой.
– Вам понравилось? – спросил редактор.
– Да, – ответил Даниэль.
– В таком случае у вас хороший вкус, молодой человек, – похвалил Брандер. – Это был Джанго Рейнхардт[349], «Нуагес».
Даниэль, которого прежде никогда не называли молодым человеком, так и обмер, услышав это имя, и попросил редактора повторить его еще раз, по буквам.
– Кто он? – поинтересовался Даниэль.
– Лучший гитарист мира, я бы так сказал. Несмотря на то что играл свои соло всего двумя пальцами.
Тогда Даниэль не понял, что имел в виду редактор. Лишь позже он узнал, что Джанго вырос в провинции Брабант, в Бельгии, в полной нищете, и в детстве был вынужден воровать цыплят, чтобы не умереть с голоду. Он рано обнаружил талант гитариста, а затем и скрипача. В возрасте восемнадцати лет Джанго перевернул стеариновую свечу в вагончике, заменявшем им с женой дом. Его жена зарабатывала на жизнь продажей бумажных цветов, которыми было переполнено их жилище. Цветы разом вспыхнули, и Джанго получил серьезные ожоги. Долгое время никто не верил, что он когда-нибудь сможет снова играть обожженными пальцами, особенно после того, как стало ясно, что два пальца на правой руке совершенно вышли из строя. Но Джанго не отчаялся. Он разработал новую технику игры, принесшую ему впоследствии всемирную славу.
Во всей этой истории был еще один момент, который не мог не оставить мальчика равнодушным, а именно: Джанго был цыганом. Он, как и сам Даниэль, принадлежал к презренному кочевому народу. Своей жизнью Джанго научил Даниэля гордиться своим происхождением, которого тот до сих пор стыдился. «Пусть я не такой, как все, – думал мальчик. – Эту мою особенность я должен повернуть себе на пользу. Смог же Джанго стать лучшим в мире музыкантом даже с обожженными пальцами!»
Даниэль занял денег у одноклассницы, купил диск с музыкой Джанго Рейнхардта и выучил весь его основной репертуар. «
Вскоре на пальцах мальчика образовались мозоли. Страсть его к этой музыке не знала границ. Она не утихала даже по ночам, когда Даниэлю снилось, что он играет. Он просто не мог думать ни о чем другом. Улучив момент, Даниэль убегал в лес, где садился на пень и импровизировал часами, забывая о времени. Постепенно он стал больше узнавать о джазе и испытывать все новые влияния. Так к Джанго добавились Джон Скотфилд, Пэт Мэтини, Майк Стерн и другие современные джазгитаристы.
Зато отношения с приемным отцом сразу испортились.
– Думаешь, ты особенный? – пыхтел Стен. – Но ты всего лишь маленькое дерьмо.
Он не упускал случая напомнить Даниэлю, что тот всегда ходил с высоко задранным носом. Что уже было откровенной клеветой в адрес Даниэля, который всю жизнь чувствовал себя униженным. Мальчик старался во всем угодить приемному отцу, но не играть он не мог. Тогда Стен дал волю рукам. Чаще всего это были невинные оплеухи, но иногда шли в ход и кулаки. Бывало, к Стену присоединялись и приемные братья. Они били Даниэля кулаками в живот или гремели кастрюлями, зная, что он не выносит подобных звуков.
Что касается крестьянской работы, ее Даниэль возненавидел с новой силой. Особенно летом, когда увильнуть не было никаких шансов и приходилось удобрять, полоть, сеять и собирать урожай. В летние месяцы мальчикам приходилось трудиться с раннего утра и до вечера. Даниэль все еще не терял надежды найти общий язык с приемной семьей и все чаще играл отцу и братьям после работы. Со временем они оценили его талант – хвалили, иногда даже аплодировали. Но от этого Даниэль не перестал быть изгоем и уединялся, где только мог, при каждом удобном случае.
Однажды после полудня, когда солнце уже припекало вовсю, Даниэль услышал доносившееся откуда-то издалека пение дрозда. Тогда ему исполнилось шестнадцать, и ближайшей осенью он должен был перейти во второй класс гимназии. Но Даниэль мечтал только о своем восемнадцатилетии, когда он, как совершеннолетний, сможет сам распоряжаться собственной судьбой и оставит наконец ненавистного Стена и его хозяйство.
Он планировал подать документы в музыкальный колледж или устроиться куда-нибудь джазистом. Даниэль не сомневался, что покажет себя с самой лучшей стороны и очень скоро сможет записать собственный диск.
Дни и ночи протекали в беспрерывных мечтаниях. Обычно в такие дни, как этот, звуки природы порождали в голове мальчика множество музыкальных идей, и, переполненный ими, он убегал с отцовского двора куда-нибудь в лес. Вот и на этот раз в ответ на птичью трель Даниэль просвистел собственную вариацию, которая развилась в мелодию буквально на ходу. Пальцы уже теребили невидимые гитарные струны. Даниэль вздрогнул и почувствовал непреодолимое желание срочно взять в руки инструмент. Иначе, как ему тогда казалось, будет безвозвратно утеряно что-то очень важное. Позже, уже будучи взрослым, он нередко вспоминал тот солнечный день. Не было на свете силы, которая в тот момент могла бы удержать его от музыки.
Босой, в рабочем комбинезоне на голое тело, Даниэль осторожно, словно делал что-то запретное, прокрался в дом за гитарой, а потом устремился вниз, к озеру Блакошернен. И не успел устроиться на ветхих мостках, как под нервный гитарный аккомпанемент полилась переполнявшая его мелодия. Это были мгновения чуда, и они запомнились Даниэлю навсегда.
Но счастье продолжалось недолго. Как видно, кто-то из парней успел его заметить и наябедничал. Стен появился неожиданно, в трусах и с обнаженным торсом, и, ругаясь на чем свет стоит, двинулся на Даниэля. Тот совсем растерялся и лихорадочно соображал, стоит ли ему попросить прощения или броситься наутек. Воспользовавшись минутным замешательством, Стен выхватил у мальчика гитару и так широко ею размахнулся, что в следующую секунду схватился за локоть и взвыл от боли. Ничего серьезного не случилось, но Стен смешно замахал руками, и лицо его сделалось красным. Тяжело дыша, он еще раз занес несчастный инструмент над головой и обрушил его на мостки с такой силой, что тот раскололся на части. На мгновение Стен застыл, разинув рот. Похоже, он и сам был шокирован происшедшим. Но у Даниэля словно вырвали сердце. Он вскочил и, выкрикивая на ходу ругательства, которых никогда не употреблял по отношению к приемному отцу, со всех ног понесся к дому. Там он спешно собрал в рюкзак свои диски, взял кое-что из одежды и исчез навсегда.
Даниэль помчался к трассе Е4, где просидел несколько часов, прежде чем его подобрал направлявшийся в Гевле грузовик. Юноша скрылся в южном направлении, где некоторое время жил в лесу и питался ягодами да яблоками и грушами, которые воровал в садах. Незнакомая пожилая женщина угостила его бутербродом с ветчиной и подбросила до Сёдертелье. Там ему встретился молодой человек, который пригласил его на обед и довез до Йончёпинга. Так вечером 22 июня Даниэль прибыл в Гётеборг.
Там юноша за гроши работал в порту. Он почти ничего не ел и спал на лестницах, зато шесть недель спустя смог купить себе гитару. Пусть даже не «Сельмер Маккаферри», как у Джанго, а обыкновенный подержанный «Ибанез». Даниэль хотел наняться на какое-нибудь судно до Нью-Йорка, но все оказалось сложней, чем он думал. Никто не решался брать на борт незнакомого молодого человека без паспорта и визы, пусть даже чернорабочим. Так проходили дни за днями. Даниэль не терял надежды, пока однажды вечером его не окликнула на набережной полная женщина в розовом костюме и с добрыми, как у матери, глазами. Она представилась как Анн-Катрин Линдхольм и сообщила Даниэлю, что он объявлен пропавшим без вести и находится в розыске. А потом пригласила его в контору социальной службы на площади Йернторгет.
Анн-Катрин рассказала, что беседовала со Стеном по телефону и составила о нем самое положительное впечатление. Уже одно это насторожило Даниэля. «Он ждет тебя», – повторяла женщина. На это юноша отвечал, что не желает возвращаться к старому придурку. Там его не ждет ничего, кроме побоев, его жизнь превратится в ад… и Анн-Катрин попросила рассказать все.
Выслушав, женщина предложила ему несколько вариантов действий, но Даниэлю не понравился ни один. Он объяснил ей, что давно вырос из детского возраста и может прокормить себя сам. Ему не нужны опекуны! На это Анн-Катрин возразила, что Даниэль еще слишком юн и покровительство взрослого наставника ему необходимо. И тут Даниэль вспомнил о «докторах из Стокгольма», как он их про себя называл. Это были медики и психологи, которые часто навещали его в детстве. Они задавали Даниэлю разные вопросы, постоянно что-то измеряли и записывали. И главное – давали ему тесты, множество разных тестов…
Не сказать, чтобы ему нравилось их общество. Одно время Даниэль даже плакал, чувствуя себя беззащитным и одиноким в их кругу. Но и неприязни к «докторам» не испытывал. Они были улыбчивы, все время хвалили его и называли «умницей». Ни один из них ни разу не произнес в его адрес худого слова. Тем более он не видел в их визитах ничего подозрительного. Даниэлю казалось естественным, что доктора хотят знать, каково ему живется в приемной семье, и он не имел ничего против того, что они записывали его ответы в журналы. Напротив, ему было дорого их внимание как знак того, что, несмотря ни на что, он все еще что-то для кого-то значит. Иногда их визиты становились для него прекрасным поводом избежать работы в поле. А позже, когда «доктора» стали интересоваться его музыкой, они и вовсе стали для мальчика самыми дорогими гостями. Он видел изумление на их лицах и слышал, как они перешептывались между собой, пока он играл перед ними на гитаре. Они снимали его на видео, и это оставляло мальчику надежду. Что, если кадры его концерта попадутся на глаза какому-нибудь продюсеру или директору студии звукозаписи, который захочет сделать из Даниэля звезду?
Доктора и психологи – чаще это все-таки были разные люди – представлялись Даниэлю исключительно по именам. Кроме одной женщины, которая – возможно, по оплошности – назвалась полностью и протянула ему руку. Но запомнил он ее совсем не по этой причине. Даниэль был буквально очарован стройной фигурой женщины и длинными рыжими волосами. Ее улыбка казалась искренней, а высокие каблуки проваливались в мох на немощеных дорожках возле их дома. Хильда фон Кантерборг – так ее звали – носила блузы с глубоким вырезом. Даниэлю запомнились ее огромные глаза и мягкие пухлые губы, которые он уже тогда мечтал поцеловать.
Это о ней думал Даниэль, когда попросил разрешения воспользоваться телефоном в конторе социальной службы. Ему дали телефонный справочник Стокгольма, и он долго листал его, прежде чем обнаружил то, что нужно. На некоторое время Даниэлю даже пришло в голову, что она назвала ему не настоящую свою фамилию, – ведь «стокгольмские доктора», очевидно, не были обыкновенными медиками. Но потом он все-таки нашел ее и набрал номер. Никто не взял трубку, поэтому Даниэлю пришлось оставить сообщение на автоответчик.
Следующую ночь он спал в городской миссии, а после работы снова вернулся в социальную службу. Там ему сообщили, что Хильда фон Кантерборг перезванивала в офис и оставила для него другой номер телефона. По нему она ответила. Даниэль обрадовался, услышав ее голос. Но Хильда фон Кантерборг очень огорчилась, когда узнала, что он убежал из приемной семьи. Она сказала, что ей «страшно жаль», а когда назвала Даниэля «маленьким гением», он почувствовал, как к глазам подступают слезы.
– Так помогите же мне, – попросил он.
– Милый Даниэль, – ответила Хильда, – я сделаю для тебя все, что в моих силах. Но наша задача – изучать, а не вмешиваться.
Позже эта ее фраза помогла Даниэлю увидеть собственную жизнь в новом свете, но тогда он просто ничего не понял. Слова Хильды неприятно поразили его, как неожиданное оскорбление.
– Но почему? – закричал он в трубку. – Что вы вообще хотите этим сказать?
И сразу почувствовал, как она разволновалась. Хильда фон Кантерборг спешно перевела разговор на другие темы. Она напомнила Даниэлю о том, как важно для него сейчас окончить гимназию. «Не стоит принимать необдуманных решений», – повторяла женщина. Даниэлю нужно получить образование. Он должен учиться музыке.
В ответ юноша заявил, что хочет наняться матросом на какое-нибудь судно и уплыть в Нью-Йорк, чтобы играть там в джаз-клубах. Хильда отсоветовала ему это категорически. Он еще слишком юн для этого, сказала она, и не создан для джаз-клубов. Ему надо учиться.
Они говорили так долго, что на лицах работников социальной службы появились признаки нетерпения. Заметив это, Даниэль предложил Хильде встретиться. Она согласилась, но в итоге ничего не получилось. Больше он ее никогда не видел, да и не имел времени ностальгировать по прошлому. Неожиданно объявились люди, которые помогли справить ему паспорт и визу, и Даниэль нанялся помощником повара на грузовое судно компании «Валлениус», отплывавшее, правда, не в Нью-Йорк, а в Бостон. К контракту, который Даниэль получил от капитана, была пришпилена бумажка, исписанная шариковой ручкой. «Музыкальный колледж Беркли, Бостон, штат Массачусетс. Удачи! Х.».
А потом началась совсем другая жизнь. Даниэль стал американским гражданином и под именем Дэна Броуди пережил массу самых невероятных приключений. Но в глубине души он оставался все тем же одиноким, брошенным мальчиком. Начало его карьеры было действительно многообещающим. Когда он играл в джаз-клубе «Райлс» на Хэмпшир-стрит в Бостоне – нечто в стиле Джанго, но свое, – публика изумленно перешептывалась. О Даниэле заговорили. Директора и менеджеры студий звукозаписи стали искать с ним встречи. Но для полного успеха ему вечно чего-то не хватало – не то наглости, не то решимости. На последнем этапе все неожиданно ломалось, и вперед вырывались другие люди, куда менее одаренные. Даниэль был обречен оставаться в их тени. Он чувствовал себя опустошенным, как будто утратил нечто очень для него важное, – быть может, тот жар в груди, который испытывал, сидя с гитарой на мостках у озера Блакошернен.
В конце концов Лисбет нашла подходящую базу алгоритмированных жестов, которая использовалась в медицинских целях и для разработки роботов, и передала ее в Глубинную нейронную сеть «Республики хакеров».
Она работала круглые сутки, позабыв про голод и жажду. Между тем стояла жара, и желание выпить было первым, что ощутила Лисбет, когда оторвалась от компьютера. Только не воду. «Талламор Дью» – вот что ей было нужно. Лисбет соскучилась по алкоголю, равно как и по сексу, фастфуду, солнцу и запаху моря. Ей хотелось свободы, но пока пришлось ограничиться виски. Помимо всего прочего, девушка, от которой несет спиртным, вызывает меньше подозрений. Лисбет бросила взгляд в сторону залива Риддарфьёрден и на мгновение прикрыла глаза. Потом резко выпрямилась и отправилась на кухню разогревать пиццу. Насытившись, она набрала номер Анники Джаннини.
Та, мягко говоря, не пришла в восторг от ее идеи. Но когда отговорить не получилось, предложила снять подозреваемого на пленку и этим ограничиться. А потом еще переговорить с имамом Хасаном Фердоуси, который, «хоть и не математик, но поможет учесть чисто человеческий аспект». Лисбет не послушалась ее совета, но это не имело никакого значения. С имамом Анника переговорила сама и направила его в Валльхольмен, в то время как Саландер попивала виски, закусывая пиццей, и взламывала компьютер Микаэля Блумквиста.
«Привет, – написала она ему. – А меня сегодня выпустили. “Хильда фон” – это Хильда фон Кантерборг. Разыщи ее. И еще Даниэля Бролина, это очень талантливый гитарист. Я сейчас занята другим. До связи».
Микаэль страшно обрадовался весточке от Лисбет и тут же набрал ее номер. И лишь не получив ответа, всерьез задумался над ее сообщением. Итак, ей известно, кто такая «Хильда фон». Но откуда? Знает ли Лисбет ее лично или просто хакнула чей-то компьютер? Блумквист не нуждался в ее указаниях для того, чтобы пуститься на поиски фон Кантерборг, и это единственное, в чем он не сомневался. Другое дело – этот самый Бролин. О нем Микаэль слышал впервые. Какова его роль во всей этой истории? В «Гугле» Блумквист нашел немало Бролинов, но ни один из них не был ни гитаристом, ни даже музыкантом. Возможно, все дело в нерасторопности Микаэля. Или в том, что он слишком увлекся, направив силы в другое русло…
Вчера вечером, к примеру, журналист углубился в статью Хильды фон Кантерборг, о которой говорила ее сестра. На первый взгляд старо как мир – что важнее, гены или среда? Что в большей степени влияет на формирование личности? «Леонард Барк» – псевдоним, под которым скрывалась Хильда вон Кантерборг, – указывал, что проблема слишком политизирована. И в этом плане он не открыл Микаэлю ничего нового. Левые подчеркивают важность социальных факторов, в то время как правые утверждают приоритет генетики и тем самым большую предопределенность судьбы. Хильде фон Кантерборг подобный ракурс совершенно не нравился. Она напоминала, что наука, которая руководствуется идеологией или выдает желаемое за действительное, обречена на вечное блуждание в потемках. Вступительная часть статьи предвещала сенсационные выводы, но в целом ее тон был выдержан, несмотря на полемику с учеными старшего поколения: Хильда утверждала большую значимость генетических факторов в формировании личности, нежели это было принято считать в шестидесятые-семидесятые годы. При этом до полного детерминизма она не доходила, а всего лишь указывала на генетическую предопределенность некоторых вполне определенных свойств личности – в основном наших когнитивных способностей, то есть имеющих отношение к интеллекту и умственному развитию.
Вывод о том, что роль генетических факторов и среды в формировании личности примерно одинакова, вполне согласовывался с ожиданиями Блумквиста. Удивило то, что представление автора статьи о факторах среды несколько отличалось от общепринятого. «Матери и отцы обычно уверены, что именно они воспитывают собственных детей, – писала Хильда. – Тем самым они себе льстят». Согласно Хильде фон Кантерборг, решающее значение на формирование личности оказывает так называемая «индивидуальная среда», которую ребенок формирует сам и ни с кем не делит – даже с родными братьями и сестрами. Она образуется из того, что нас восхищает и движет вперед по предначертанному нам одним жизненному пути. (Тут Микаэль вспомнил, что решил стать журналистом после того, как посмотрел фильм «Вся президентская рать».)
И наследственные факторы, и среда оказывают на личность неослабевающее влияние на протяжении всей жизни, писала фон Кантерборг. Нас привлекают только те ситуации и авторитеты, которые стимулируют нашу генетическую предрасположенность, и наоборот. Разумеется, нельзя недооценивать роль культурных и экономических предпосылок. Они задают нам неравные возможности «на старте» и, по всей видимости, формируют наш менталитет и ценностную систему. И все же решающее влияние остается за переживаниями, которые мы ни с кем не делим. Не заметные постороннему глазу, они тем не менее ведут нас по жизни. Фон Кантерборг иллюстрировала свои выводы конкретными примерами, в частности, исследований пар близнецев, проведенных в Миннесоте и в Швеции. Однояйцевые, или так называемые гомозиготные, близнецы имеют практически идентичный набор генов. Именно это и делает их идеальным материалом для изучения влияния среды и генетики на формирование личности.
В мире обнаружено немало пар близнецов, выросших порознь. Одни из них были отданы на воспитание в разные приемные семьи, другие разлучены вследствие халатности работников родильных учреждений. «Порой их биографии представляют собой поистине душераздирающие истории», – писала Хильда фон Кантерборг. Но для исследователей этот жизненный материал бесценен.
Группы однояйцевых близнецов, выросших порознь, рассматривались в сопоставлении с теми, кто рос вместе и одновременно с так называемыми «двойняшками» – двуяйцевыми близнецами, у которых идентична только половина генетического материала. Последние также подразделялись на разделенных и тех, кто вырос в одной семье. Эти исследования, как писала фон Кантерборг, только подтвердили первоначальные выводы: наследственные факторы плюс индивидуальная среда – вот что в первую очередь формирует нашу личность.
И здесь Блумквисту было к чему придраться, особенно в том, что касалось истолкования результатов исследований. Тем не менее точка зрения фон Кантерборг показалась ему интересной. Ему и раньше приходилось читать разные захватывающие истории об однояйцевых близнецах, разделенных по разным семьям. Авторы подобных текстов любили живописать, как, встретившись много лет спустя, разлученные братья и сестры обнаруживали между собой много общего. И мало того, что они выглядели одинаково… Известные «близнецы Джимми» из штата Огайо в США оба оказались страстными любителями сигарет «Салем», оба страдали головными болями, имели привычку грызть ногти и независимо друг от друга оборудовали у себя в гаражах столярные мастерские. Но и этого мало. Как выяснилось, братья из Огайо на момент встречи оба жили во втором браке и их жен звали одинаково. Совпадали даже имена их сыновей – оба были Джеймсами Алланами.
Но подобные «сенсации» – плохой материал для науки, журналист Микаэль Блумквист понимал это, как никто другой. Намеренно выпячивая моменты сходства, пресса оставляла в тени множество других пар, менее показательных, но, возможно, именно в силу своей ординарности лучше свидетельствующих об истине.
При всем при этом он не мог не осознавать, что исследования, о которых писала фон Кантерборг, знаменуют собой поворот в эпидемиологической науке. Так или иначе, Хильда сместила акцент в сторону генетических факторов и скрытой игры, которую они ведут с факторами окружающей среды. В семидесятые годы считалось, что личность формирует прежде всего ее социальное окружение. Многие ученые, подпав под влияние ведущих идеологических парадигм эпохи, утверждали, что любое, пусть даже совершенно случайное событие может оказать роковое влияние на формирующуюся личность.
Это был уже чистой воды механицизм. Иные теоретики считали возможным искусственное создание среды, формирующей человека с заведомо заданными свойствами. И это вскружило не одну горячую голову. Собственно, исследования пар близнецов начались уже в то время, в том числе и те, которые Хильда фон Кантерборг уклончиво называла «не в меру радикальными».
Микаэль Блумквист не преминул уцепиться и за этот ее тезис. Собственно, он и сам толком не понимал, что ищет. Просто комбинировал в поисковых программах слова «близнецы», «пары» и «не в меру радикальные». Таким образом всплыло имя Роджера Стаффорда – американского психоаналитика и психиатра, профессора Йельского университета. Стаффорд был само очарование. Одно время он даже сотрудничал с Анной, дочерью Зигмунда Фрейда. Но на фотографиях в Интернете Микаэль обнаружил его и в компании других знаменитостей – например, Джейн Фонды, Генри Киссинджера и Джеральда Форда. Стаффорд вращался в кругах видных политиков и миллионеров и выглядел как кинозвезда.
При этом слава его носила самый двусмысленный характер. Как следовало из материалов газеты «Вашингтон пост» за сентябрь 1989 года, в конце шестидесятых годов у Стаффорда завязались довольно близкие отношения с директрисами пяти агентств по усыновлению в Нью-Йорке и Бостоне. Три из женщин имели психологическое образование; две из них, похоже, даже состояли с ним в любовной связи. Не исключено, что таким образом пройдоха выманивал у них деньги. Хотя, с другой стороны, это вряд ли было ему необходимо. Уже в то время Стаффорд имел вес в научных кругах; многие из его трудов пополнили фонды справочных библиотек тех же агентств по усыновлению.
В одной из своих книг, под названием «Эгоистичные дети», Стаффорд утверждал, что воспитание однояйцевых близнецов порознь идет на пользу каждому из них, поскольку способствует формированию более независимой и самостоятельной личности. И этот совершенно необоснованный тезис снискал признание среди психотерапевтов и попечителей детских учреждений Восточного побережья и широко применялся на практике.
Согласно заключенному со Стаффордом соглашению, женщины должны были ставить его в известность о всех подлежащих усыновению близнецах. Приемные семьи для них Стаффорд подбирал лично. Таким образом было «пристроено» в общей сложности сорок шесть детей, из которых двадцать восемь были однояйцевыми близнецами и восемнадцать «двойняшками». О том, что у их новых подопечных имеются братья и сестры, приемным родителям не сообщалось. Зато их обязали ежегодно предоставлять детей для обследований Стаффорду и его компании. Это делалось якобы ради их же пользы.
Приемные семьи отбирались со всей тщательностью. В документах каждый выбор обосновывался самыми благими намерениями, однако между строк читались совершенно другие интересы. Одну из директрис, Риту Бернард, удивляло, что приемные родители, которых отыскивал Стаффорд, принадлежали не только к самым разным социальным слоям, но и заметно отличались уровнем образования, религиозными убеждениями, личностными характеристиками. «Не похоже, чтобы это делалось в интересах детей, – писала она. – Такой разброс свидетельствует скорее о некоем эксперименте».
Отрицать последнее было бессмысленно, но Стаффорд и не делал этого. Он увидел в близнецах превосходный материал для своих исследований и утверждал, обороняясь от своих обвинителей, что его работа «станет незаменимым научным ресурсом». При этом интересы сирот также не были забыты. «Из соображений конфиденциальности» Стаффорд запретил предавать результаты эксперимента широкой огласке вплоть до 2078 года и до поры передал их в Йельский центр изучения детства. Якобы из нежелания играть чужими жизнями.
Объяснение звучало благородно. Тем не менее кое-кто из оппонентов Стаффорда утверждал, что тот засекретил результаты своей работы только потому, что они не оправдали его ожиданий. Большинство же считали сам эксперимент крайне неэтичным и обвиняли Стаффорда в недопустимом вмешательстве в жизнь близнецов. Один психиатр из Гарварда сравнил исследования Стаффорда с экспериментами, которые проводил доктор Йозеф Менгеле[350] над близнецами в Аушвице. Стаффорд отбивался, заручившись поддержкой нескольких адвокатов. Дебаты прекратились только с его смертью в 2001 году.
Роджер Стаффорд был похоронен не без помпы. Утренние газеты и научная пресса опубликовали пышные некрологи, многие звезды почтили его похороны своим присутствием. Так что нельзя сказать, что неудавшийся эксперимент лег несмываемым пятном на его репутацию. Возможно, причиной было то, что дети происходили из низших социальных слоев. Такое случалось в те времена, Микаэль не раз слышал об этом. В жертву науке в первую очередь приносились социальные и прочие изгои, и никто не нес за это ответственности. Поэтому Микаэль не рассматривал эксперименты Стаффорда как нечто из ряда вон выходящее. Он продолжал копать и вскоре выяснил, что в 70–80-е годы Стаффорд посетил Швецию. В Интернете обнаружились его снимки в компании светил тогдашней шведской психиатрии: Ларса Мальма, Биргитты Эдберг, Лизелотта Седер, Мартина Стейнберга. В те времена работа с близнецами еще не получила огласки в научном мире, поэтому визит Стаффорда в Швецию, вероятно, имел другие причины. Углубляясь и дальше в эту тему, Микаэль не переставал думать о Лисбет. Она ведь тоже из близнецов. И ее «двойняшка» – сестра Камилла – настоящая дьяволица. В детстве Лисбет тоже регулярно обследовали «врачи», и она ненавидела их визиты. Тут нелишне было вспомнить и о Лео Маннхеймере с его запредельным IQ. Эллинор Юрт говорила еще о цыганском происхожении Лео. А Малин вспоминала о его неожиданном перевоплощении из левши в правшу. Тогда Микаэль ей не верил, но теперь…
Он снова обратился к «Гуглу» в надежде найти научное объяснение этому странному феномену, и углубился в статью в журнале «Наука» о том, как деление оплодотворенной яйцеклетки в матке приводит к появлению однояйцевых близнецов. Дочитав ее, Блумквист встал из-за стола и несколько минут стоял у окна, бормоча что-то себе под нос. Потом вдруг набрал номер Лотты фон Кантерборг, чтобы поделиться с ней своей мыслью. Или «поделиться» – не то слово. Микаэль блефовал, провоцировал. Свое необоснованное подозрение он выдал ей с ходу, как непреложный факт.
– Но это сумасшествие… – робко отозвалась женщина.
– Я знаю. И все-таки передайте это Хильде, как только она объявится, ладно? Ситуация критическая.
– Передам, – пообещала Лотта.
Укладываясь в постель, Микаэль положил мобильник рядом на ночной столик. Но никто не звонил. Блумквист вздремнул на пару часов и снова уселся на компьютер. Теперь его интересовали те, с кем Роджер Стаффорд встречался в Швеции. Микаэль был немало удивлен, обнаружив среди них Хольгера Пальмгрена. Хольгер и Мартин Стейнберг принимали участие в одном судебном расследовании лет двадцать тому назад. Микаэль не верил своим глазам – выходит, Стокгольм такой маленький город… Шагу нельзя ступить, чтобы не наткнуться на знакомого. Микаэль зафиксировал номер телефона Мартина Стейнберга и его адрес в Лидингё и снова углубился в историю. Но на этот раз сосредоточиться не получалось. Мысли разбредались в разные стороны. Может, стоит послать Лисбет зашифрованное сообщение, поделиться и с ней своими подозрениями? Или лучше для начала связаться с самим Лео Маннхеймером? Микаэль выпил еще эспрессо и почувствовал, как ему недостает Малин. Совершенно неожиданно она стала для него самым незаменимым на свете человеком.
Затем Блумквист пошел в ванную и встал на весы. Он потолстел, и с этим тоже надо было что-то делать. Кроме того, не мешало бы подстричься – волосы торчали в разные стороны. Микаэль пригладил челку, но тут же встряхнулся и вернулся за письменный стол. Он набирал номер Лисбет, посылал ей мейлы и сообщения. Под конец оставил ей письмо в специальной папке в своем компьютере: «Отзовись! Мне кажется, я обнаружил нечто важное». Потом взглянул на монитор: что-то было не так с этим сообщением. Через минуту Микаэль понял, что именно его коробило – слово «кажется». Оно совершенно не в духе Лисбет. Микаэль подтер фразу: «Отзовись! Я обнаружил нечто важное» – так смотрелось намного лучше. Потом встал, открыл гардероб, достал оттуда свежевыглаженную хлопковую рубашку и вышел на Бельмансгатан.
Путь его лежал в сторону площади Мирияторгет и станции метро. На перроне Блумквист достал из кармана свои ночные записи и пересмотрел их еще раз. Обилие восклицательных и вопросительных знаков на полях раздражало. Неужели он и в самом деле сошел с ума? Микаэль взглянул на цифровое табло над головой и понял, что поезд уже приближается к платформе. В этот момент у него зазвонил телефон. Эта была Лотта фон Кантерборг.
– Она звонила, – сообщила женщина, тяжело дыша в трубку.
– Хильда? – переспросил Блумквист.
– Она назвала ваши идеи насчет Маннхеймера бредом.
– Понимаю.
– И тем не менее пожелала с вами встретиться, – продолжала Лотта. – Она хочет поделиться с вами тем, что знает. Сейчас она… полагаю, это не телефонный разговор.
– Разумно, – похвалил Микаэль и предложил Лотте встретиться в кафе на Санкт-Паульсгатан прямо сейчас. Потом вздохнул, развернулся и снова побежал на выход.
С Май-Бритт Торелль – женщиной, которая, по словам Лисбет, навещала Хольгера Пальмгрена пару недель назад, – Ян Бублански встретился в ее квартире в Аспуддене. И сразу отметил странности в поведении этой пожилой, на вид вполне благовоспитанной дамы. Дело даже не в том, как она перебирала венские булочки, которые сама же выставила на стол в качестве угощения. Май-Бритт Торелль проявляла не свойственную ей забывчивость в том, что касалось ее давнишней работы в качестве помощницы врача.
– Даже не помню, что именно я давала ему, – повторяла она в ответ на вопрос о бумагах, переданных Пальмгрену. – Я столько слышала об этой девочке… В конце концов, он должен был знать, как они с ней обращались.
– Но вы отнесли Пальмгрену оригиналы документов?
– Можно сказать и так. Клиника вот уже много лет как закрыта, и я понятия не имею, что сталось со всеми их журналами. Но профессор Кальдин все-таки успел кое-что мне передать.
– То есть он передал вам их тайком?
– Можно сказать и так.
– Важные, надо полагать, документы.
– Возможно.
– Разве у вас не осталось копий? Может, в компьютере хранятся сканы?
– Должны храниться, но я…
Бублански затаил дыхание, словно боялся ее спугнуть. Однако Май-Бритт только вздохнула и еще раз поковыряла в блюде с венскими булочками.
– Так может быть… – начал комиссар и оборвал фразу.
– Что? – насторожилась старушка.
– С чего вы так нервничаете, фру Торелль? Может, к вам приходил кто-нибудь или вам звонили?..
– Н…нет. – Май-Бритт решительно замотала головой.
«Пожалуй, даже слишком решительно», – отметил про себя Бублански.
Он поднялся и склонился над столом, глядя ей в глаза со своей неповторимой печальной улыбкой. Бублански знал, что этот его меланхолический взгляд – верный способ пробудить в людях совесть.
– Что ж, не буду больше вас беспокоить.
Старушка снова вздохнула.
– В следующий раз вызову для вас, пожалуй, такси до какого-нибудь уютного кафе в городе. Так будет безопаснее. Дело серьезное, вам есть над чем подумать. Не так ли, фру Торелль?
С этими словами комиссар протянул гостье визитку и вышел к своей машине.
Дэн Броуди – или Даниэль Бролин, как его звали до эмиграции – играл в джаз-клубе «А-Тране» в Берлине вместе с квинтетом Клауса Ганца. Ему было тридцать пять лет, и он давно укоротил свои длинные волосы, вынул серьгу из уха и переоделся в строгий серый костюм. Теперь Даниэль выглядел как офисный работник, и ему это нравилось. Он считал перемену во внешности выражением глубокого жизненного кризиса.
Потому что Дэн устал от бесконечных поездок и турне, но выхода из этого не видел. Свободу ограничивало отсутствие денег. Он так ничего и не нажил – ни квартиры, ни машины – и теперь уже не имел ни малейшего шанса пробиться на музыкальный олимп. Казалось, он обречен вечно прозябать на вторых ролях. И это при его-то одаренности! Только благодаря которой, впрочем, он все еще был востребован, пусть даже при весьма скромных гонорарах. Такие настали времена. Кому теперь нужен джаз? Да и былая страсть Дэна давно улетучилась в неизвестном направлении. Репетировал он все реже и все чаще не чувствовал настроения играть, особенно во время бесконечных разъездов. Вместо этого Дэн увлекся чтением и глотал книги одну за одной. Он замкнулся. Поддерживать светскую беседу давалось ему все труднее. Кроме того, утомлял неумолчный гул в переполненных барах. Он понял, что самое лучшее для него – пить как можно меньше и как можно больше времени оставлять себе. В конце концов, он самодостаточен. Ему ничего не нужно: ни жены, ни дома, ни общества – всего того, что доставляет другим ощущение безопасности.
Нет, и он кое-что попробовал в этой жизни. Были у него и наркотики, и случайные любовные связи. Но при этом ему всегда чего-то не хватало, и в конце концов Дэн уходил в себя, в свою музыку. Она была его единственным утешением. Временами не срабатывало и это, и тогда Дэн начинал сомневаться в правильности выбора жизненного пути. Что, если б он подался, к примеру, в учителя? Тут Дэн вспоминал одно забавное приключение, которое пережил в годы обучения в Музыкальном колледже Беркли, в Бостоне.
Как-то раз администрация колледжа предложила ему провести семинар о жизни и творчестве Джанго Рейнхардта. Дэн перепугался насмерть. До сих пор он полагал, что не умеет выступать перед аудиторией, и это была главная причина, по которой его отвергали владельцы студий звукозаписи, – полное отсутствие чувства сцены. Тем не менее Дэн поблагодарил начальство за предложение и до смешного тщательно подготовился к выступлению. Он решил, что переживет этот день, только если будет строго придерживаться заранее разработанного сценария и играть больше, чем говорить. Но, оказавшись перед двухсотголовой аудиторией, Дэн ощутил внезапную слабость в коленях. Несколько минут он дрожал от страха, и уже на первую его фразу аудитория ответила громовым хохотом:
– Когда-то я мечтал быть крутым парнем, и вот теперь… стою здесь перед вами как дурак.
И эта его шутка прозвучала как выстраданная правда.
Дэн говорил о Джанго, Стефане Граппелли и французском хот-квинтете. Об алкоголизме и отсутствии письменных источников. Потом сыграл «
Дэн рассказал студентам, как в годы нацизма Джанго – вместе со всеми соплеменниками-цыганами – был обречен на смерть. И спас его не кто иной, как нацист, офицер люфтваффе и страстный поклонник его музыки. Джанго пережил войну и скончался во время прогулки вблизи железнодорожной станции «Эйвон» во Франции в 1953 году.
– Это был великий человек, – заметил под конец Дэн. – Он изменил мою жизнь.
Он замолчал. И спустя несколько минут воцарившаяся в аудитории тишина разразилась громом аплодисментов и все нарастающим одобрительным гулом. Задние ряды встали.
Этот успех вскружил Дэну голову. С тех самых пор, как вот и здесь, в Германии, он стал вставлять между композициями отдельные реплики. Мог даже рассказать анекдот для поднятия настроения. Это помогало снять напряжение, прежде всего ему самому. И все-таки звездой Дэн не был.
Его огорчало, что колледж давно уже не давал о себе знать. Дэн представлял себе в лицах, что говорят о нем преподаватели: «Да, это тот человек, который может зажечь студентов. Но от них никаких предложений не поступало, а сам он слишком труслив или горд, чтобы заявить о своем желании вернуться к нам. Он не понимает, что в этом его главная проблема. Он совершенно лишен амбиций, между тем как амбиции в этой стране – главный двигатель общества».
Упорное молчание альма-матер совершенно сбивало Даниэля с толку, лишая тем самым его музыку подлинного внутреннего жара.
Сейчас часы показывали двадцать минут десятого. Была пятница, восемнадцатое декабря, и в зал успело набиться довольно много народу. Причем публика подобралась по виду состоятельная – хорошо одетая, расслабленная и, возможно, с меньшим интересом к музыке.
В воздухе запахло большими деньгами, и настроение Дэна тут же упало. Было время, когда и он зарабатывал неплохо. В конце концов, он никогда не голодал после переезда в Америку. Но деньги утекали сквозь пальцы – в этом отношении у Дэна не было никакой дисциплины. Его знакомство с людьми из мира финансов также не принесло ожидаемых плодов: парни с Уолл-стрит почитали его за дурачка.
Впрочем, черт с ними со всеми! Дэн попытался отвлечься от публики и сосредоточиться на репертуаре. Начал с ежевечерней рутины, но когда заиграл «
На него пристально смотрела молодая женщина в элегантном красном платье со сверкающим зеленым колье на груди. В лице этой ослепительной блондинки с тонкими руками было что-то лисье. Вне сомнения, она принадлежала к финансовому миру, но выделялась из толпы богачей крайне заинтересованным выражением лица. Дама буквально застыла как загипнотизированная. Дэн не помнил, чтобы когда-нибудь незнакомая женщина проявляла к нему такое внимание, тем более красавица из высшего общества. Но самым странным было даже не это. Дама смотрела на него как на старого знакомого. В ее восхищении читалось нечто интимное, заговорщицкое. Как будто Дэн сделал нечто такое, чего она от него никак не ожидала. Женщина была совершенно очарована и под конец его соло задвигала губами, как будто повторяла его под нос. Потом тряхнула головой, и в ее глазах блеснули слезы.
После концерта она подошла к нему и выглядела застенчивой. А может, просто обиделась, когда он не ответил на ее восторженный взгляд. Некоторое время молча теребила колье, а потом посмотрела на его руки и гитару. Между ее бровями залегла озабоченная складка. Дама как будто перепугалась, так что Дэну сразу захотелось ее утешить. Он улыбнулся ей и шагнул со сцены. Неожиданно красавица положила руки ему на плечи и заговорила пошведски:
– Ты был великолепен. Я знала, что ты играешь на рояле, но это… Ты просто волшебник, Лео.
– Я не Лео, – ответил он.
Лисбет Саландер знала, что они с Камиллой попали в Реестр группы изучения генетики и среды. Это была секретная группа, о ее существовании знали немногие. Но она считалась частью Института медицинской генетики Уппсальского университета, который до 1958 года назывался «Институт расовой биологии». Кроме них с сестрой в списке значились еще шестнадцать человек, все старше ее и Камиллы. Напротив каждого имени стояли пометки: MZA или DZA. Лисбет не надо было долго напрягать мозги, чтобы догадаться, что они значат. Аббревиатурой MZ помечали могозиготных близнецов, DZ означало «двойняшек». Буква А, очевидно, была сокращением от английского
Она обратила внимание на одну пару «зеркальных близнецов» – как значилось в документах, Лео Маннхеймера и Даниэля Бролина, разлученную в младенчестве. По многим пунктам оба демонстрировали выдающиеся результаты. Мальчики, как было сказано, происходили из цыганской семьи. Приписка, сделанная «доктором МС», гласила следующее:
«Как мы на то рассчитывали…» Лисбет тошнило от этих формулировок, равно как и от характеристики в целом. Особенно после того, как она прочитала, что они написали про Камиллу. «Исключительно красива, но малоэмоциональна и проявляет склонность к нарциссизму». Ха! Лисбет представила себе, как Камилла смотрит на психологов своими оленьими глазами. Неудивительно, что у этих «докторов» поехала крыша… Тем не менее в этих бумагах было много ценного, что могло пригодиться Лисбет в дальнейшем. Интересно, что за «ряд печальных обстоятельств» вынудил их «проинформировать родителей Лео при условии строжайшей секретности»… Проинформировать о чем? Это не пояснялось. Неужели об эксперименте?
Обо всем этом Лисбет прочитала, хакнув компьютер Института медицинской генетики в Уппсале, после того как ей удалось найти мостик между веб-сервером и интерсетью Реестра. Эта сложная операция заняла у нее несколько часов. Лисбет понимала, что лишь немногие хакеры способны на такое, тем более учитывая, что времени на подготовительную работу у нее было крайне мало. Поэтому она рассчитывала, что будет достойно вознаграждена за свои труды. Но те, кто составлял эти бумаги, не забывали об осторожности. Имена исполнителей в документах замалчивались. Лисбет так и не удалось найти ничего, кроме инициалов – ХК или МС.
Первым делом она взялась за файлы Даниэля и Лео – и тут же обнаружила, что папки далеко не полны. Значительная часть информации отсутствовала или была заархивирована другим способом. Но и то, что имелось, вызвало у Лисбет большой интерес. Особенно вопросительные знаки напротив имени Лео, написанные карандашом, а потом неаккуратно подтертые.
Даниэль Бролин, очевидно, эмигрировал. Он хотел стать гитаристом. Учился в Музыкальном колледже Беркли в Бостоне на государственную стипендию, но по окончании первого курса следы его затерялись. Очевидно, он сменил имя. Лео окончил Высшую школу бизнеса в Стокгольме. В одной из относительно недавних бумаг Лисбет обнаружила следующую запись:
«Пребывает в кризисе по причине разрыва с женщиной своего круга. Впервые проявляет склонность к агрессии. Насколько это опасно? Или мы имеем дело с новым приступом паракузии?»
Другая бумага, также одна из последних, сообщала о закрытии «Проекта 9». «Тревожные факты в связи с Маннхеймером». Лисбет не понимала, что это значит, и, поскольку сама сидела в тюрьме и не могла связаться с этим Маннхеймером, попросила Микаэля Блумквиста навести о нем справки. Микаэль в последнее время стал совсем безнадежен: разыгрывал из себя заботливого папу и слишком за нее беспокоился. Иногда Лисбет так и подмывало сорвать с него рубашку, завалить на матрас и показать, кто в доме хозяин. Но Блумквист никогда не сдавался так просто. И иногда – как ни горько было Лисбет признать это – ему удавалось разглядеть больше, чем ей.
Именно поэтому она не стала рассказывать Микаэлю во всех подробностях о том, что узнала, – здесь важна непредвзятость, пусть докопается сам. Лисбет собиралась связаться с ним в ближайшее время, а пока сидела на скамейке в парке Флёйтвеген в Валльхольмене. На коленях у нее лежал ноут с подсоединенным к нему мобильником. Лисбет смотрела в сторону высотных зданий, чьи стены переливались самыми невообразимыми оттенками в солнечном свете. Стояла страшная жара, и Саландер исходила потом в своих кожаной куртке и черных джинсах.
В понимании большинства стокгольмцев Валльхольмен – что-то вроде гетто, чьи темные ночи озаряют факелы подожженных автомобилей, а молодежь только тем и развлекается, что грабит одиноких прохожих. Где насильники гуляют на свободе, а мирные жители не смеют рассказывать о своих проблемах полиции. Но то, что сейчас видела перед собой Лисбет, совершенно не соответствовало этой картине. Этот Валльхольмен был воплощенной городской идиллией. На газонах перед многоэтажками сидели женщины в хиджабах с корзинами для пикника. Группа мальчишек на стадионе гоняла мяч. Двое мужчин у ворот парка поливали лужайку из шланга и смеялись, как дети. Лисбет утерла пот и снова погрузилась в работу с глубинной нейронной сетью.
Она знала, что придется нелегко. Фрагменты видео со станции метро «Хорнстюлле» были слишком отрывочными и размытыми. Кроме того, интересовавшую ее фигуру постоянно заслоняли спешившие по перрону пассажиры. А лица молодого человека вообще не было видно из-за солнечных очков и надвинутой на лоб шапки. Парень шел, склонив голову. Лисбет затруднялась даже определить расстояние между его плечами. Все, что у нее было, – нервное движение растопыренными пальцами, дисметрический жест правой руки. Лисбет не знала, насколько он характерен. В конце концов, это могла быть реакция на конкретный внешний раздражитель, аномалия в жестикуляции. При этом движение казалось очень специфическим. Спазматический рывок, который она сейчас пыталась активировать в узлах нейронной сети в сравнении с другим видео – молодого человека, который пробегал мимо нее по дорожке сорок минут назад.
В характеристиках движений наблюдалась определенная корреляция, что, безусловно, обнадеживало. Но этого было недостаточно. Лисбет ждала от бегуна того самого движения, которое проделывал молодой человек в метро. Именно ради этого она так напрягала зрение, вглядываясь в направлении асфальтированной дорожки по ту сторону газона. Но парень был далеко, и Лисбет решила просмотреть мейлы и сообщения.
Микаэль писал, что обнаружил нечто важное, и ей снова захотелось ему перезвонить. Но она боялась отвлечься – понимала, что расслабляться нельзя, поэтому продолжала щурить глаза. Он появился пятнадцать минут спустя. Высокий, хотя и слишком тощий для бегуна. И двигался вполне профессионально, хотя сейчас это занимало Лисбет меньше всего. Ей нужен был один-единственный жест – тот самый, растопыренными пальцами. Лисбет направила на парня мобильник с видеокамерой, и программа тут же выдала результат. Корреляция уменьшилась, хотя, возможно, парень просто устал, пока бежал круг; а может, она всегда была слишком низкой. Лисбет снова засомневалась.
Какой бы дерзкой ни была эта идея, она основывалась на вполне разумных доводах. Молодой человек в шапке был единственным на перроне, кого не получилось идентифицировать. Кроме того, он казался напуганным, во всяком случае осторожничал, и уж очень напоминал парня на беговой дорожке. Если подозрения Лисбет подтвердятся, это объясняет молчание Фарии Кази на допросах. Но и отрицательный результат прольет свет на многое, поэтому сейчас для Лисбет важно собрать как можно больше видеоматериала. Она сунула ноут в сумку, поднялась со скамейки и окликнула парня. Тот оглянулся на нее, прикрываясь ладонью от солнца. Лисбет достала из кармана фляжку с виски, глотнула и, спотыкаясь, пошла на него. Парень не двигался, только тяжело дышал после бега.
– Черт, какой ты быстрый… – Лисбет восторженно мотнула головой.
Он молчал. В его глазах читалось одно-единственное желание: избавиться от нее как можно скорей и исчезнуть в подъезде. Но Лисбет не была намерена сдаваться.
– А можешь сделать так? – Она махнула рукой, растопырив пальцы.
– Зачем? – удивился парень.
На этот вопрос ответа у Лисбет не было, поэтому она подошла еще ближе и сделала придурковатое лицо.
– Ну… просто потому, что я так хочу.
Парень выкатил на нее изумленные глаза.
– У тебя с головой всё в порядке?
Лисбет не отвечала, только смотрела на него черными глазами. Похоже, она его испугала, и это тоже нужно было использовать. Лисбет угрожающе нахмурилась и, покачиваясь, приблизилась к парню.
– Ну… давай…
И тот действительно махнул рукой – не то из страха, не то чтобы просто поскорее от нее отделаться. После чего исчез в подъезде, так и не заметив, что она его снимает. Лисбет снова заглянула в ноут – программа активизировалась. Полная корреляция. Внезапно все встало на свои места. Хотя для суда этого, конечно, будет недостаточно.
Лисбет вошла в подъезд. Она сама не поняла, как у нее это получилось. Просто ударила кулаком – дверь поддалась, и она оказалась на замызганной лестничной площадке. Лифт, конечно, не работал. Из углов несло мочой и табаком. Нижний этаж был залит солнечным светом, тем не менее выглядел мрачно. На верхних этажах окон не было, а работающих лампочек явно не хватало, чтобы разогнать мрак. Поэтому Лисбет пробиралась ощупью, натыкаясь на кучи мусора и правой рукой прижимая к себе ноут. На третьем этаже остановилась и еще раз просмотрела только что отснятые алгоритмизированные кадры. Потом выбрала из ящика адрес Бублански и его жены Фарах Шариф – профессора по компьютерам. Они должны это увидеть, и Анника Джаннини тоже. На четвертом этаже Лисбет разослала видео и снова засунула ноут в сумку. На двери слева мерцала табличка: «Х. Кази». Лисбет выпрямилась, собираясь с силами. Халила она не особенно боялась, но от Анники знала, что его нередко навещают старшие братья. Лисбет постучалась. Послышались шаги, а затем дверь открылась. Халил как будто не особенно удивился ее появлению.
– Привет, – сказала Лисбет.
– Чего тебе?
– Хочу показать тебе одну штуку. Фильм.
– Что за фильм? – спросил он.
– Увидишь.
Саландер прошла в квартиру. Это оказалось проще, чем она думала, и вскоре выяснилось почему. Халил был не один. В полумраке комнаты Лисбет поймала полный презрения взгляд Башира Кази – она достаточно вела это расследование, чтобы знать все семейство в лицо. Худшие ее опасения подтвердились.
Дэн Броуди ничего не понимал. Похоже, женщина отказывалась верить тому, что он не Лео. Теребя пальцами колье, она призналась, что понимает его. Она и сама всегда считала, что он заслуживает большего.
– Ты просто не представляешь, какой ты, Лео, – прошептала она. – Ты никогда этого не понимал. И они, в фонде, тоже. Не говоря о Мадлен…
– Мадлен? – переспросил Дэн.
– Мадлен просто дура. Предпочесть тебя Ивару! Этому жирному козлу…
Ее манера выражаться удивила его сразу. Хотя, возможно, Дэн просто не знал современный шведский язык. Женщина нервничала и выглядела напуганной. Вокруг теснилась пробиравшаяся к бару толпа. Неожиданно словно из-под земли выросла фигура Клауса, который осведомился, не желает ли Дэн составить им компанию за обедом. Но тот только мотнул головой и снова перевел взгляд на женщину. Теперь она стояла совсем близко. Дэн видел, как дышала ее грудь, окутанная нежным ароматом духов. Она была очень красива. Дэн подумал, что такое бывает разве во сне, в прекрасном сне. Совсем рядом кто-то разбил бокал. Зазвенело стекло, и Дэн поморщился.
– Прости, – прошептала красавица. – Я просто думала, что вы с Иваром все еще друзья.
– Я не знаю никакого Ивара, – неожиданно резко ответил он.
Глаза женщины отразили такое отчаяние, что Дэн сразу пожалел о сказанном. Теперь он был готов на что угодно – назваться Лео, любить Мадлен и дружить с жирным козлом Иваром, – лишь бы больше не огорчать ее. Он хотел видеть ее такой же сияющей, как во время исполнения соло, и поэтому, потупив взгляд, признался: да, он Лео. Вернее, сказал, что больше не намерен это отрицать. Потом убрал гитару в футляр и предложил ей чего-нибудь выпить в более спокойном месте.
– С удовольствием, – улыбнулась красотка.
Они вышли на Песталоцци-штрассе. Дэн боялся говорить, потому что любая фраза таила в себе ловушку. Он уже подумывал сознаться во всем, но потом это приключение показалось ему занятным. Что-то вроде шарады, которую было бы интересно разгадать. Дэн попробовал поставить себя на место женщины. Интересно, как ей его костюм? И тут же рубашка, которую Дэн еще совсем недавно находил элегантной, показалась ему безвкусной и дешевой. Что, если она с ним все-таки играет? С другой стороны, знает же она, что он швед… Немногим в этом городе известна эта подробность его биографии.
Дэн завел красавицу в маленький бар в самом конце улицы и заказал две «Маргариты». Он молчал, предоставляя ей возможность говорить, тем самым давая ему в руки путеводную нить. Дэн все еще не знал, как ее зовут, и боялся спросить об этом. Она – директор (или что-то вроде того) фармацевтического фонда в «Немецком банке»; вот и все, что ему было известно.
– Представляешь, каково мне там после вонючей конторы Эгрена?
Очевидно, она имела в виду фонд. Фонд Альфреда Эгрена, где работала не так давно. Но этот Ивар, он как будто тоже Эгрен? Там еще была женщина по имени Малин Фруде, о которой красавица говорила как о своей конкурентке.
– Я слышала, вы с Малин встречались? – спросила она.
– Не совсем… Точнее, совсем не встречались, – ответил Дэн.
Он темнил, вилял хвостом. Он играет с Клаусом Ганцем – вот единственное, в чем Дэн честно признался.
– Со мной заключили контракт, – похвалился он. – Тилль Брённер и Чет Харольд дали рекомендации. Я играл в Нью-Йорке, и Клаус рискнул.
Разумеется, это было неправдой. Ни одна джаз-группа не рисковала, заключая контракт с таким талантливым музыкантом, как Дэн.
– Но гитара, Лео? – удивлялась женщина. – Это совершенно невероятно. Как давно ты ее освоил?
– В подростковом возрасте, – отвечал он.
– Вивека, помнится, учила тебя на рояле и скрипке.
– Приходилось упражняться тайком.
– Это звучало почти как рояль. Я узнавала аккорды, когда слушала твое соло. Не то чтобы я большой специалист, но нечто подобное было, когда ты играл у Томаса и Ирены.
Это ее замечание насторожило Дэна. Что она имела в виду? Он хотел спросить, но не решался. Приходилось держать язык за зубами, чтобы не попасть впросак. Дэну оставалось только улыбаться и кивать.
Иногда, правда, он мог позволить себе рассказать какую-нибудь отвлеченную историю – например, что-нибудь из того, о чем прочитал в книгах.
– А знаешь, гренландская полярная акула может жить до четырехсот лет. И все потому, что о-очень медленно двигается.
– Боже, какая скука, – вздохнула красавица.
– Зато – четыреста лет!
Она рассмеялась, и это придало ему храбрости. Дэн даже попытался, в ответ на ее вопрос, предсказать поведение фондового рынка.
– При таких низких процентных ставках? Вверх, конечно! – Он многозначительно поднял палец, но в следующую секунду как будто засомневался. – Или вниз…
И это тоже получилось весело. Постепенно Дэн начал понимать, что ему нравится его новая роль. Она как будто добавляла что-то новое к его личности. Это был миг освобождения. Дэну открылся целый мир, до сих пор ему недоступный, – мир больших денег и больших возможностей. Было ли все дело в напитках, или на него так действовал ее взгляд, но Дэн увлекался все больше.
Ко всему прочему ему нравилось просто смотреть на нее. Он любовался ее утонченностью, которая не сводилась к одной только дорогой одежде и украшениям. Каждый ее жест, слово, сама эта детская глуповатая манера выражаться были исполнены неповторимого изящества. Рядом с ней Дэн чувствовал себя сильнее. Он посмотрел на ее грудь, бедра, потом вдруг перегнулся через стол и поцеловал ее посередине фразы. Для Дэна Броуди это была неслыханная дерзость. Когда они вышли из бара, он прижал ее к стенке.
В ее отеле – «Адлон Кемпински», возле Бранденбургских ворот – он ее взял, дерзко и грубо. Дэн больше не был робким любовником, и позже она рассказывала о нем знакомым самые невероятные вещи. Он тоже рассказывал о ней невероятные вещи и был счастлив. Как самозванец, незаконно захвативший власть. Дэн был влюблен – возможно, не столько в нее, сколько в свое новое «я». Тем не менее в ту ночь он почти не спал. Ему не терпелось набрать в «Гугле» имена, которые она называла, но Дэн медлил, как будто чего-то боялся. Он решил покинуть ее уже на рассвете, но не смог. Эта женщина и во сне была особенной. Лишь около шести утра он обнял ее, прошептал на ухо «спасибо» и объявил, что должен идти, что у него назначена встреча. Она ответила, что понимает, и дала ему свою визитку. Ее звали Юлия Дамберг. Дэн обещал перезвонить «очень-очень скоро». Потом оделся, вышел на улицу и поймал такси.
Уже в машине он набрал «фонд Альфреда Эгрена» в Интернете в своем мобильнике. Генеральный директор Ивар Эгрен и в самом деле выглядел «жирным козлом» – надменным, с двойным подбородком и маленькими водянистыми глазками. Но это было полбеды. Прямо под ним была фотография главного аналитика Лео Маннхеймера, и… Дэн едва не уронил мобильник. Это было чистое безумие, он не верил собственным глазам. С фотографии на него смотрело его собственное лицо. То есть нет, конечно, это был не он. Но сходство было таким разительным, что у Дэна закружилась голова. Он пристегнул ремень безопасности и взглянул на себя в зеркальце заднего вида. Черт! Он улыбался совсем как главный аналитик фонда Альфреда Эгрена. Он узнавал каждую складку вокруг рта, каждую морщинку на лбу, нос, волосы – все-все-все, вплоть до осанки. При том, что парень на фотографии выглядел настоящим миллионером. Во всяком случае, костюмчик у него был подороже, чем у Дэна.
Броуди продолжил свои разыскания в отеле, потерял чувство времени и совершенно выпал из реальности. Сходство было портретным, но рамки у портретов различались не менее разительно. Лео Маннхеймер принадлежал к другому классу, другому миру. Расстояние между ним и Дэном исчислялось сотными световых лет, и это было непостижимо. Но больше всего Дэна поразила музыка.
В Интернете он нашел видео одного вечера в «Концертном доме» в Стокгольме. Лео было около двадцати лет, и он выступал на каком-то мероприятии в роли приглашенного артиста. В те времена музыканты строго придерживались каждый своей стилистики. Дэн, например, был длинноволосым богемным «хиппи», в простой рубахе и джинсах. Лео же выглядел как на фотографии с сайта компании, разве что немного моложе. Та же модельная стрижка и костюм. Не хватало только галстука, но сама по себе эта деталь ничего не значила.
Стоило Дэну включить это видео, как слезы сами собой брызнули из глаз. Он рыдал, и вовсе не потому, что у него вдруг обнаружился брат-близнец. Он оплакивал всю свою жизнь – и побои Стена, и работу в поле, и разбитую о мостик гитару, и бегство в Бостон, где ему пришлось так нелегко первые месяцы. Он оплакивал все то, чего был лишен в жизни, но не только это.
Больше всего Дэна поразило то, что он услышал. Под конец Броуди не выдержал, взял гитару и стал ему подыгрывать – с разницей во времени в пятнадцать лет. Это была не только его собственная композиция. Дэн узнавал все – тональности, гармонии. Лео Маннхеймер играл так же, как и сам он в то время, – полтона вверх от тоники под конец два-пять-семь-один-прогрессии. Он использовал все те же старые аккорды вместо минорного семь-минус-пять и семь-минус-девять, как играют большинство джазистов, и делал акцент на шестом тоне дорической минорной шкалы.
До сих пор Дэн полагал, что он уникален. Он сам открыл для себя Джанго, нашел свой собственный путь и разошелся со своим поколением – рока, попа и хип-хопа. И вот оказалось, что в Стокгольме живет парень, как две капли воды похожий на него, который вышел на ту же шкалу и те же гармонии. Это было непостижимо. В голове мутилось, но сквозь мешанину обуревавших Дэна чувств постепенно пробивалось главное – тоска, надежда и, возможно, любовь. Но прежде всего – удивление. У него был брат, очевидно, выросший в состоятельной семье. Последнее казалось Дэну не просто немыслимым, но и несправедливым. Позже он вспоминал, что в этот момент ощутил приступ не свойственной ему злобы. Броуди все еще не понимал, что произошло, но уже мучился смутными предчувствиями и первым делом вспомнил почему-то «стокгольмских докторов» с их вопросами и текстами. Неужели они всё знали? Они не могли этого не знать… Дэн запустил стаканом в стену и схватился за мобильник. Он немедленно позвонит этой Кантерборг – и не важно, сколько сейчас времени. Он знал, что сейчас оно летело быстрее, чем обычно.
Но Хильда фон Кантерборг оказалась пьяна, и это разозлило его еще больше, ведь в Стокгольме был только полдень.
– Это Даниэль Бролин, – представился Дэн. – Вы меня помните?
– Как вы сказали?
– Даниэль Бролин.
Она тяжело задышала – от страха, как показалось Даниэлю.
– Даниэль, милый, это ты? – спросила Хильда. – Помню, конечно… Как ты? Ты давно не давал о себе знать, мы так за тебя волнуемся…
– Вы знали, что у меня есть брат? Вы знали это?
Его голос нарушил нависшее между ними неловкое молчание. В ответ послышался звук, как будто Хильда наливала что-то в бокал из бутылки, а потом снова тишина. Дэн уже понял, что она все знала. Этим объяснялись и ее визиты в дом Стена, и одна странная, как-то раз оброненная ею фраза: «Наше дело – изучать, а не вмешиваться».
– Почему вы ничего мне не сказали?
Она не ответила, и Дэн повторил вопрос, на этот раз уже с нескрываемой злобой.
– Я не имела права, – ответила она. – Я давала подписку о неразглашении.
– То есть какая-то бумажка была для вас дороже моей жизни?
– Это была ошибка, Даниэль. Я больше не состою в той группе. Они вышвырнули меня вон, потому что я слишком громко возмущалась.
– Что за чертова группа?
Она не ответила. Дэн чувствовал, что теряет над собой контроль и больше не слушает ее. Теперь ему было неважно, что Хильда скажет в свое оправдание. Но один ее вопрос он запомнил:
– Так, значит… ты и Лео нашли друг друга?
Она спросила об этом так спокойно, обыденно, словно братья разминулись на прогулке в парке.
– Он знает обо мне?
– Кто? Лео?
– Лео, конечно, кто же еще!
– Не могу сказать тебе этого, Даниэль. Я… я не думаю. Прости, но я и так сказала тебе слишком много.
– Много? – рассвирепел Даниэль. – Я звонил вам, когда мне было тяжело… у меня никого не было, а вы… Вы и тогда не сказали мне ни слова. Я рос и не знал о себе самого главного. Вы отняли у меня… – Дэн не мог подобрать слов, чтобы выразить свои чувства.
– Прости, Даниэль, прости…
В ответ он выкрикнул что-то грубое, а потом положил трубку и заказал себе пива. Огромную кружку – ему требовалось успокоиться и собраться с мыслями. Потому что в тот момент Дэн решил, что обязательно должен связаться с Лео. Встретиться с ним, но как?
Стоит ли ему писать? Может, лучше позвонить или заявиться сразу, без предупреждения? Но Лео Маннхеймер богач, он другой. Он счастливее его и, конечно, не такой сентиментальный. Что, если он – разве Хильда на это не намекала? – знает о существовании Даниэля и намеренно не вступает с ним в контакт? Что, если он стыдится своего нищего, бездомного брата? Что ж, в этом нет ничего невероятного…
Дэн снова открыл страничку фонда Альфреда Эгрена с фотографией Лео. На этот раз во взгляде брата ему почудилась искорка смущения, и это придало Дэну уверенности. Что, если Лео и в самом деле не такой зануда, как другие богачи? Дэн вспомнил, как легко ему было с Юлией вчера вечером, и снова отдался во власть самых противоречивых мечтаний. Злоба отступила, глаза снова наполнились слезами. Что ему было делать? Дэн нашел в «Гугле» записи своих давнишних выступлений и выбрал одну, из концерта в Сан-Франциско, где он, уже с короткими волосами и в строгом сером костюме, играл «
Даниэль написал двадцать две страницы, но отправить их так и не решился. Вместо этого он позвонил Клаусу и сообщил, что у него умер родственник в Швеции. Потом забронировал билет до Стокгольма и вылетел уже на следующее утро.
Дэн не был в этом городе восемнадцать лет. Шла Нобелевская неделя, десятое декабря. В Арланде[354] мела метель. Город стоял в рождественском убранстве. Впрочем, Даниэль с детства помнил его таким красивым. Он волновался, как мальчишка, и все-таки выждал пять дней, прежде чем решился выйти с Лео на связь. Все это время он оставался его двойником, невидимой тенью.
У Башира Кази была длинная остроконечная борода, брюки цвета хаки и охотничий жилет. Лисбет сразу обратила внимание на его мускулистые, натренированные руки. Башир дремал на кожаном диване перед включенным телевизором. Он поднял на гостью полный презрения взгляд и снова прикрыл глаза. Не исключено, что он был «под кайфом». Лисбет сделала шаг в сторону и снова глотнула из своей фляжки. Башир хмыкнул и повернулся к Халилу:
– Что за шлюху ты привел в дом?
– Я сам ее впервые вижу, – ответил тот. – Она постучала в дверь и сказала, что хочет показать какой-то фильм. Можешь вышвырнуть ее отсюда.
Халил боялся Лисбет, это было видно, но еще больше он боялся старшего брата. Последнее Лисбет было только на руку. Она поставила сумку с ноутом на серый письменный стол перед дверью.
– Ну и кто ты, девочка? – вяло поинтересовался Башир.
– Не важно, – грубо отрезала она, но даже этот ответ не спровоцировал никакой реакции.
Башир лениво поднялся с дивана и, театрально зевая, приблизился к брату.
– Зачем ты снова сюда переехал? – спросил он. – Здесь живут одни уроды да шлюхи.
Лисбет огляделась. Меблировка «однушки», в которую она попала, была более чем скромной – складная кровать, диван да журнальный столик. Дверь слева вела, по всей видимости, на кухню. И повсюду были разбросаны белье и одежда. Возле письменного стола Саландер заметила прислоненную к стене биту.
– Как говорится, неточность в обобщениях недопустима.
– Че-го?
– Мутно выражаюсь, да, Башир?
– Откуда ты знаешь мое имя?
– А я только что из кутузки и принесла тебе привет от твоей знакомой Бенито.
Это был блеф чистой воды. Хотя Лисбет не сомневалась, что между братьями и Бенито есть какая-то связь. Глаза Башира блеснули – очевидно, это имя не было для него пустым звуком.
– Что за привет?
– Видеопривет. Посмотрим?
– Надо подумать.
– Я всего лишь хочу развлечь вас.
Лисбет достала мобильник и стала нажимать клавиши, делая недовольное лицо. Она хотела показать братьям, что у нее проблемы с телефоном, но на самом деле посылала команды в инфраструктуру «Республики хакеров». Потом решительно шагнула вперед и с вызовом заглянула в глаза Башира.
– Бенито умеет ценить друзей, которые ей помогают, ты знаешь. Но кое-что надо обсудить.
– А именно? – не понял Башир.
– Она в тюрьме, и уже одно это – большая проблема. Но ты оказался таким ловким, что сумел передать нож кому следует… Бенито тобой восхищается.
– Ближе к делу.
– Дело, собственно, касается Фарии.
– А именно?
– Почему вы так поступили с ней?
– Что?
– Вы вели себя как грязные свиньи.
Башир застыл как громом пораженный.
– Что ты сказала?
– Свиньи. Грязные. Чертовы козлы. Я могу продолжить, но перейдем к делу. Вы должны понести наказание, это вам не приходило в голову?
Лисбет ждала реакции. Но она недооценила противника. Последовавшая за ее выпадом вспышка гнева привела ее в замешательство. Башир выбросил вперед руку и двинул ей кулаком в подбородок. Лисбет удалось сохранить равновесие. Далее она сосредоточилась на мобильнике. Его нужно было держать все в том же положении – у бедра, направив экран вверх, на лицо Башира.
– О, ты, кажется, расстроился, – усмехнулась она.
– Это только начало.
Она получила новый удар, на этот раз в другую половину лица. Но все еще не предпринимала попыток обороняться, даже защититься рукой. Башир смотрел на нее со смешанным выражением ярости и изумления. Ее зашатало. Лисбет встряхнулась и скосила глаза на Халила. Неужели он не поддержит брата? Трудно было предугадать его действия. Халил застыл как парализованный. Его тощая фигура выглядела жалко.
– Ты считаешь, это было умно – убить Джамала?
Башир Кази набычился, очевидно, теряя остатки разума. Как она и рассчитывала.
– Это было настолько умно, что тебе не понять, тупая шлюха.
– И все-таки почему?
– Потому что он сделал из Фарии шлюху, – закричал Башир. – Шлюху! Он опозорил нас всех!
На Лисбет обрушился еще один удар. На этот раз она совсем не была уверена, что ей удастся удержать телефон в нужном положении.
– Но тогда Фария тоже должна умереть, разве не так?
– Сдохнуть, как крыса, как грязная свинья! Мы не отступим, пока не отправим ее в ад.
– Отлично! – восхитилась Лисбет. – С этим, похоже, все. Ну что, будем смотреть фильм?
Башир медлил. Лисбет поняла это по его глазам и тому, как дрожала его рука. Приступ ярости миновал, но злоба осталась. Саландер сомневалась, что сможет выдержать еще хотя бы один удар. Она резко вскинула голову, просчитала расстояние и прикинула возможные последствия. Стоит ли ударить его прямо сейчас? Коленом в пах, чтобы опрокинулся навзничь? В конце концов Лисбет решила, что это не к спеху. Самое правильное сейчас – сделать вид, что она получила достаточно. Для этого ей не пришлось особенно напрягаться. Последний удар пришелся сбоку и был сокрушительнее всех предыдущих. Саландер зашаталась и почувствовала на губах привкус крови.
– Ну, показывай, – раздался голос Башира.
Лисбет прокашлялась, утерла кровь и упала на кожаный диван.
– Он у меня в мобильнике.
– Давай. – Он плюхнулся на диван рядом с ней.
Лисбет потыкала пальцем в телефон и, похоже, вышла туда, куда нужно.
Халил тоже приблизился. Лисбет продолжала нажимать кнопки – не торопясь и делая вид, что пальцы плохо ее слушаются. Наконец в ответ на ее команду на дисплее загорелся код программы. Братья разволновались.
– Это что еще за хрень? – спросил Башир. – Он у тебя что, сломан?
– Все нормально, – успокоила его Лисбет. – Сейчас видеофайл «опускается на дно», как у нас говорят. А теперь – видишь? – я «погрузила» его и даю команду распространить.
– То есть?
В нос ей ударил едкий запах пота.
– Сейчас объясню. Так называемое «дно» – это сеть хакнутых компьютеров. Мы заразили их вирусом. «Троянский конь» – слышал? Незаконно, но очень удобно. Давай теперь посмотрим, а потом я расскажу дальше. Но учти, он не отредактирован. Я сама его еще не видела. Погоди-ка… вот!
Увидев на дисплее собственное лицо, Башир сразу смутился. Как школьник, который не понял задания учителя.
– Какого черта? – пробормотал он.
– Это ты, разве не видишь? – невозмутимо отозвалась Лисбет. – Немного небрит, конечно, да и четкость не та… Трудно снимать от бедра. Но ты убедителен… Сколько экспрессии! Какой удар! Вот мы сейчас еще послушаем, что ты говоришь… Слышишь? Ты сознаешься в убийстве Джамала Чаудхери.
– Какого черта? – схватился за голову Башир. – Какого черта?
Теперь Башир на экране кричал, что Фария должна сдохнуть, как крыса и как свинья. Потом изображение затрясло и Башир на время пропал из вида – это на Лисбет обрушился новый удар. Теперь видеоискатель забегал по стене, от потолка до пола.
– Какого черта ты делаешь? – заорал Башир и ударил кулаком по обивке дивана.
– Спокойно, – ответила Лисбет. – Никаких оснований для паники.
– Что ты задумала? Отвечай… шлюха!
Голос его сорвался.
– Успокойся. Большинство населения нашей планеты все еще не получило этот видеофайл. Могу с уверенностью утверждать, что на текущий момент получивших не больше сотни миллионов. Из которых добрые пятьдесят процентов удалили его как спам. Но, как говорят в наших кругах, мне удалось его «погрузить», не сомневайся. «Башир Кази», так он называется. Твои друзья его точно увидят, не говоря уже о полиции и СЭПО. Ну и, конечно, друзья друзей и так далее… Вполне может быть, что в ближайшее время он станет хитом «Ю-тьюба», хотя утверждать не берусь. Мир Сети загадочен и непредсказуем. Лично я в нем так толком и не разобралась.
Башир, как помешанный, пялился на экран.
– Понимаю, – как ни в чем не бывало продолжала Лисбет, – слава – нелегкое бремя. Лично я не знала, куда глаза девать, когда увидела свое имя в заголовках газет. Но, на твое счастье, есть возможность всего этого избежать.
– Чего ты хочешь?..
Тут Лисбет схватила его за вихор и несколько раз стукнула головой о журнальный столик.
– Беги, Башир, – сказала она, поднимаясь с дивана. – Беги так, чтобы твой позор не догнал тебя. – Он уставился на нее как парализованный, его правая рука дрожала. – Конечно, это не спасет тебя, разве на некоторое время. И потом, так быстро, как у него, у тебя все равно не получится, – она кивнула на Халила. – Но ведь как-нибудь ты сможешь, да? По крайней мере, это поможет тебе сбросить напряжение.
– Я убью тебя, – выдавил сквозь зубы Башир.
Потом поднялся с таким видом, будто в следующий момент собирался на нее напасть. Однако вместо этого бросил испуганный взгляд сначала в направлении двери, а потом окна.
– В таком случае тебе следует поторопиться, – сказала Лисбет. – Успеешь, как думаешь?
– Я найду тебя.
– Тогда до встречи!
Лисбет сделала шаг в сторону письменного стола и повернулась к Баширу спиной. Но тот был слишком ошарашен, чтобы напасть. К тому же у него зазвонил мобильник.
– Ну вот, – сказала Лисбет. – Наверное, кто-то из твоих поклонников. Но тебе совсем не обязательно им отвечать, ведь так? Сейчас ты улизнешь отсюда тихой сапой и в городе будешь смотреть только в землю, ясно?
Башир пошел на Лисбет, но она его опередила. В следующую секунду взметнулась прислоненная к стене бита и несколько раз обрушилась Баширу на голову. Лисбет била по щекам, шее, потом по животу.
– Это за Фарию, – спокойно объяснила она.
Башир согнулся вдвое, получил удар по спине, но умудрился выпрямиться. После чего прошмыгнул в дверь, на темную лестницу и дальше – в залитый послеполуденным солнцем квартал. Лисбет все еще держала биту. Халил Кази стоял возле дивана в своем красном спортивном костюме, худой и жилистый, как подросток. Челюсть его отвисла, в глазах застыл ужас. Едва ли он мог представлять опасность для Лисбет. Она боялась другого – Анника говорила о его склонности к суициду. Саландер посмотрела в сторону двери, а потом на часы. Двадцать минут пятого. Она проверила электронную почту. Ни Фарах Шариф, ни Бублански пока не ответили. Отозвалась одна Анника: «Прекрасно. Выглядит многообещающе. Немедленно поезжай домой!» Лисбет слышала тяжелое дыхание Халила. Он смотрел на нее, как будто хотел что-то сказать.
– Это ведь была ты?
– Ты о чем?
– В газетах.
Она кивнула.
– У меня и для тебя есть фильм, – сказала она. – Правда, не такой захватывающий. Всего лишь о жестах.
Лисбет поставила биту на место, положила сумку с ноутом на стол и велела Халилу сесть на диван. Он был бледен и едва стоял на ногах, но подчинился. Лисбет коротко рассказала об идентификации движений, о его пробежке в парке и молодом человеке из метро со странной жестикуляцией. Халил сразу все понял, побледнел еще больше и задвигал губами. Лисбет села рядом с ним и открыла файл на дисплее. Она пыталась еще что-то объяснять, но все было без толку. Халил не слышал ее, глядя куда-то перед собой. Внезапный звонок мобильника вернул его к жизни. Лисбет и Халил обменялись взглядами.
– Ответь, – велела она.
Он принял вызов. По его почтительному тону Саландер поняла, что звонит имам. Он находился где-то поблизости – стараниями Анники – и, похоже, спрашивал разрешения зайти. Лисбет подумала, что это было бы кстати, и кивнула. Кто лучше имама мог бы проявить сочувствие, в котором сейчас так нуждался Халил?
Вскоре в дверь постучали. В квартиру вошел высокий, видный господин лет пятидесяти с лишним с маленькими глазками, длинной бородой и в красном тюрбане. Он коротко кивнул Лисбет и повернулся к Халилу:
– Добрый день, мой мальчик. Ты хотел поговорить со мной?
Проникновенный тон его голоса смутил Лисбет.
– Не уверена, что здесь самое безопасное место для вашей беседы, – сказала она, вставая. – Может, вам лучше прогуляться или пойти в мечеть?
С этими словами Лисбет распрощалась и исчезла на темной лестнице вместе со своим ноутбуком.
Дэн Броуди сидел на скамейке на площади Норрмальмсторг. Всего несколько часов назад его самолет приземлился в Стокгольме. С холодного серого неба летел снег. Дэн был в черном пальто, солнечных очках и надвинутой на лоб вязаной шапке. В его руках была книга о крушении банка «Леман бразерс»[355], при помощи которой Дэн надеялся больше узнать о мире своего брата. Он забронировал место в «Чапмане» на Шепсхольмене, – перестроенном под отель старом судне. Номер там стоил шестьсот девяносто крон в сутки, больше Дэн потянуть не мог. Уже по дороге сюда он ловил на себе подозрительные взгляды прохожих.
Даниэль словно перестал быть самим собой и превратился в копию другого человека. Американская жизнь казалась отсюда чем-то нереальным. Он снова почувствовал себя мальчишкой с фермы в Хэльсингланде, робеющим перед столичными жителями. На Биргер-Ярлсгатан вошел в бутик и купил очки с темными стеклами и серую вязаную шапку.
Все это время Дэн размышлял, каким образом заявить брату о своем существовании. Он думал послать ему мейл с видеофайлом или позвонить, но так и не смог решиться ни на то, ни на другое. Для начала он решил увидеть Лео. Поэтому и явился сюда, на Норрмальмсторгет, и уселся напротив дверей здания фонда Альфреда Эгрена. Он видел, как надменный толстяк Ивар Эгрен проследовал к своей «БМВ» с тонированными стеклами. Но Лео все не выходил. Он еще был там, в красном кирпичном здании. Дэн уже звонил туда и осведомлялся о нем по-английски. Ему ответили, что Лео Маннхеймер на совещании, но скоро освободится. Дэн вздрагивал каждый раз, когда открывалась тяжелая дверь, но Лео не было видно. На Стокгольм опустились сумерки. У кромки берега по воде запрыгали редкие капли. Становилось прохладно.
Дэн поднялся со скамейки и стал прогуливаться по набережной, потирая затекшие пальцы. Ничего не происходило. Улицы пустели. Только в ресторане на площади жизнь била ключом. Там, за огромными стеклянными окнами, ели и смеялись счастливые люди. Лео был исторгнут из их мира. Он мог лишь на расстоянии любоваться праздником, на который его не пригласили. Но он везде был чужим, разве не так?..
И тут Дэн увидел Лео. Этот момент он запомнил навсегда. Казалось, время остановилось и все звуки вокруг стихли. Сердце Дэна сжалось – не от радости, а от боли. Сходство было разительным. Лео улыбался, двигался, жестикулировал, как он. Дэн узнавал его лицо вплоть до малейшей складки на щеках или под глазами. Это было все равно что увидеть себя в позолоченном зеркале.
Лео Маннхеймер был тем, кем должен был стать он. Но чем больше всматривался в него Дэн, тем больше обнаруживал различий. Дело было даже не в дорогом костюме и обуви. Лео излучал благополучие, которого Дэну всегда так не хватало. Оно как будто вросло в его плоть и кровь. Рядом с ним была женщина, которая льнула к нему и смотрела на него влюбленными глазами. Оба смеялись, и Дэн сразу понял, что это Малин Фруде, о которой говорила Юлия. Он так и застыл посреди улицы, глядя, как они удаляются в сторону Библиотексгатан. А потом пошел следом, сам не зная зачем.
Дэн шел поодаль, но едва ли рисковал быть замеченным. Те двое, казалось, были полностью поглощены друг другом. Вскоре они скрылись в глубине парка «Химлегорден», но их смех все еще витал в воздухе. От него Дэну взгрустнулось еще больше. Он вздохнул и отправился в свою гостиницу. Тогда Дэн еще не знал, как обманчива бывает внешность. Он ведь и сам не раз производил впечатление баловня судьбы. Чужая жизнь лишь со стороны выглядит красиво. Но тогда Дэн еще не думал об этом.
Микаэлю надо было в Нючёпинг. В сумке у него лежали блокнот, диктофон и бутылка розового вина. Последнее он купил по совету Лотты фон Кантерборг. Ее сестра Хильда, проживающая в одном из отелей Нючёпинга под именем Фредрики Нурд, согласилась побеседовать с Блумквистом на определенных условиях, одним из которых было розовое вино. Вторым – предельная осторожность. Она скрывалась от преследований, и то, что рассказал Микаэль, нисколько не убавило ее страха. Совсем наоборот, как сказала Лотта. Поэтому Блумквист уехал тайком, не предупредив даже Эрику. Сейчас он сидел в кафе возле кольца Центрального вокзала и ждал Малин. Предстоял важный разговор. Микаэль должен был убедиться в правильности своей гипотезы.
Малин опоздала на десять минут. Она была в джинсах и голубой блузе и выглядела потрясающе. Она всегда выглядела потрясающе, даже если перед этим ей приходилось обегать полгорода с высунутым языком.
– Прости, – сказала она. – Мне надо было завезти сына к маме.
– Ты могла бы взять его с собой. Я всего лишь хотел задать тебе пару вопросов.
– Я знаю. Но у меня, кроме тебя, масса других дел.
Микаэль быстро поцеловал ее и сразу перешел к делу.
– Итак, в Музее фотографии левша Лео Маннхеймер вдруг стал правшой. И тебя это удивило, так?
Она кивнула.
– А больше ничего странного в нем ты не заметила?
– В смысле?
– Ну… скажем, родимое пятно переместилось с левой стороны на правую, или пробор… Он ведь кудрявый, Лео?
– Ты меня пугаешь, Микаэль. О чем ты?
– Я все думаю о той истории об однояйцевых близнецах, которых разлучили сразу после рождения, только знаешь… Обещай сначала, что никому не расскажешь о нашем разговоре.
Малин схватила его за рукав.
– Уж не думаешь ли ты…
– Я ничего не думаю, Малин. Пока ничего.
– Но я всего лишь хотела спросить…
Микаэль все еще колебался.
– Однояйцевые близнецы генетически абсолютно идентичны, – начал он. – Почти, во всяком случае. Не считая незначительных изменений ДНК, называемых мутациями. Они есть у всех нас.
– Ближе к делу, Микаэль.
– Извини, но я вынужден сделать небольшое теоретическое вступление. Без этого ты не поймешь. Итак, однояйцевые близнецы получаются из одной яйцеклетки, которая очень быстро делится. Вопрос в том, насколько быстро. Если деление происходит не позже чем на четвертый день после оплодотворения, близнецы получают общую плаценту. В этом случае риск гибели плода увеличивается. Но если яйцеклетка делится через неделю после оплодотворения или позже, вплоть до двенадцати дней, близнецы, с высокой долей вероятности, будут «зеркальными». Такие составляют около двадцати процентов от общего числа близнецов.
– То есть? – не поняла Малин.
– Они генетически идентичны, но при этом каждый из них является как бы зеркальным отражением другого. Если один левша – другой будет правшой. Даже сердца у них часто бывают в разных сторонах груди.
– Уж не хочешь ли ты сказать…
Малин запнулась на полуслове, и Микаэлю пришлось погладить ее по щеке, чтобы хоть немного успокоить.
– Все это не более чем гипотеза, разумеется. Даже если в Музее фотографии выступал не Лео, а его зеркальное отражение, мир не перевернется с ног на голову. Никаких шокирующих представлений в стиле «Талантливого мистера Рипли»[356] не предвидится. Ну, решили ребята поиграть немного, поменяться ролями – что в этом такого, в конце концов?.. Не хочешь прогуляться со мной до поезда? Мне нужно поторапливаться.
Но Малин не двигалась с места. Потом наконец встала и последовала за Блумквистом на первый этаж. Они пошли по длинному переходу, с магазинами по обе стороны, и поднялись к одиннадцатому пути. Микаэль сказал, что ему нужно в Линчёпинг, по работе. Но он хотел выудить из Малин по максимуму, поэтому продолжал расспросы.
– Я много читал об однояйцевых близнецах, которые всю жизнь не подозревали о существовании друг друга и впервые встретились лишь в зрелом возрасте. Эти встречи, Малин, – просто фантастика. Я хотел сказать, что это и в самом деле потрясающе. Только представь себе: ты думаешь, что одна-единственная такая, что ты уникальна… И тут – оп! – откуда ни возьмись появляется твоя копия. Я читал, что те из них, кто не видел друг друга всю жизнь, никак не могли наговориться. Они узнавали друг в друге все – жесты, привычки, таланты, недостатки – всёвсё… И были счастливы, как никогда ранее. Некоторые из этих историй особенно тронули меня, Малин… Помнишь, ты как-то говорила, что одно время Лео ходил как помешанный?
– Да, но… это продолжалось недолго. Скоро он вернулся в свое обычное состояние. – Микаэль кивнул. – А потом он уехал, и связь между нами оборвалась.
– Именно. Я помню об этом. А потом ты заметила в нем изменения, которые помогли мне помочь понять, что случилось.
Они остановились на платформе, где их уже ждал поезд.
– Даже не знаю, Микаэль, – вздохнула Малин. – Помнишь, я рассказывала тебе о неожиданной помолвке Лео с Юлией Дамберг?
– Она огорчила тебя, не так ли?
– Вовсе нет.
Микаэль пристально посмотрел на Малин. Он не верил ей.
– Скорее удивила. Юлия работала у нас много лет, а потом неожиданно уехала во Франкфурт, и долгие годы мы ничего о ней не слышали. Но в последние дни моей работы в «Эгрене» она вдруг позвонила и попросила соединить ее с Лео. Его не было на месте. Не думаю, что он потом ей перезванивал, потому что в то время редко отвечал на звонки. Но Юлия стала задавать мне странные вопросы…
– Например?
– Она спросила, знаю ли я, что на гитаре Лео играет едва ли не лучше, чем на рояле? «Он виртуозный гитарист», – повторяла она. До того мне не приходилось слышать ни о чем подобном, и я решила расспросить обо всем самого Лео.
– И что ответил?
– Ничего. Покраснел как рак и рассмеялся. Это было в то время, когда он сиял, как солнце.
– Вот, значит, как…
Микаэль погрузился в раздумья. Слова «виртуозный гитарист» еще долго отдавались у него в голове. Потом он распрощался с Малин и сел в вагон.
На пару дней он залег на дно. Сидел в своем номере на старой плавучей развалюхе или гулял по Шеппсхольмену или Юргордену. А иногда надевал серый тренировочный костюм и совершал пробежки. Вечерами пил больше обычного в гостиничном баре. А ночью, если не мог уснуть, вел дневник в красной кожаной обложке. В среду тринадцатого декабря он снова явился на Норрмальмсторг, но так и не решился приблизиться к дверям фонда. В пятницу взял с собой гитару и устроился с ней на скамейке напротив ресторана. Снег повалил еще сильнее, и Дэн мерз. Его одежда не годилась для такой погоды, но на другую у него не было денег. Их вообще осталось слишком мало, ведь Дэн уже давно не играл в джаз-группах. Сейчас он не мог думать ни о чем, кроме Лео. Все остальное казалось неважным.
В ту пятницу Лео покинул здание фонда раньше обычного. Завидев его фигуру в темно-синем кашемировом пальто с белым шарфом, быстро удаляющуюся по улице, Дэн поспешил следом. Наверное, он проявил неосторожность и подошел к Лео слишком близко, потому что возле кинотеатра «Парк» тот обернулся, словно почувствовал, что его преследуют. Но Дэна он не увидел. На улице было довольно людно, и Дэн – все в тех же солнечных очках и надвинутой на глаза шапке – успел отвести глаза в сторону площади Стуреплан.
Лео зашагал дальше. Он пересек Карлавеген. Возле малайзийского посольства на Флорагатан Дэн остановился, позволив Лео скрыться в подъезде своего дома. Дверь с грохотом захлопнулась, и Дэн остался на улице. Теперь ему не оставалось ничего другого, как ждать. Вероятно, долго – он знал это по своему прошлому опыту. Спустя несколько минут в квартире наверху зажегся свет. Для Дэна он был как сияние некоего высшего, недоступного ему мира. Потом послышались звуки рояля. Дэн узнал гармонии, и на его глазах выступили слезы. К тому времени он успел порядком замерзнуть, к тому же подул сильный ветер. Где-то вдалеке завыли сирены. Дэн снял очки и приблизился к дому. Сзади послышались шаги. Оглянувшись, он увидел немолодую женщину в черной шляпе и ярко-зеленом пальто с мопсом на поводке.
– Не хочешь идти домой, Лео? – приветливо спросила она.
В первую секунду Дэн испугался, но быстро взял себя в руки и улыбнулся даме, как будто нашел ее реплику остроумной или как нельзя лучше соответствующей ситуации.
– Иногда сам не знаешь, чего хочешь.
– Это правда, – улыбнулась дама. – Но сейчас слишком холодно для философских прогулок. Давай все-таки войдем.
Незнакомка набрала код на домофоне, и спустя минуту оба они стояли возле лифта.
– Что это ты так странно вырядился? – с озорной улыбкой спросила она.
– Вот, отыскал в гардеробе кое-какое старье, – отвечал Дэн, пряча под смущением страх.
– Старье? – смеясь, переспросила она. – Я называю так свои лучшие наряды, когда напрашиваюсь на комплимент.
Дэн попробовал рассмеяться в ответ, но вышло неубедительно. Поэтому дама тоже закусила губу и посерьезнела. Теперь он почти не сомневался, что она разоблачила его обман. Дэн выдавал себя не только этими нелепыми тряпками – каждым своим неуклюжим движением, жестом.
– Прости, Лео, – смутилась дама. – Я знаю, как тебе сейчас тяжело. Как Вивека?
По тону ее голоса Дэн понял, что ответ «хорошо» был бы неправильным.
– Так себе. – Он беспомощно развел руками и опустил голову.
– Все мы надеемся, что ей не придется долго страдать.
– Мы тоже.
Дэн уже понял, что не может ехать с ней в одном лифте.
– Пойду-ка я пешком, – сказал он. – Нужно хоть немного размяться.
– Ради бога, Лео, – снова оживилась дама. – Ты у нас быстрый, как газель. Обними за меня Вивеку. Передай, что я постоянно думаю о ней.
– Непременно передам, – отозвался Дэн, устремляясь вверх по ступенькам со своей гитарой.
По мере приближения к квартире Лео он замедлял шаг. Если его брат слышит хотя бы вполовину так же хорошо, как он, ему надо вести себя тише мыши. Квартира Лео была одной-единственной на лестничной площадке последнего этажа, и это было хорошо. Дэн осторожно преодолел последние ступеньки и уселся на полу в коридоре, прислонившись спиной к стене. Что ему было делать дальше? В горле пересохло, сердце билось как сумасшедшее.
Чистота, запах свежей краски – все говорило о том, что дом заселен не так давно. Потолок был выкрашен под цвет голубого неба с белыми облаками. Кто рисует небо на потолках лестничной клетки?
За дверью послышались шаги, потом как будто звук телевизора. Кто-то выдвинул стул, открыл крышку рояля и тронул клавишу. Это была басовая «ля», основа. Лео как будто сомневался, стоит ли ему играть. Но вскоре полились звуки. Похоже, он импровизировал. Это был тревожный и меланхоличный пассаж, причем Лео, как и на концерте, который Дэн слышал в Интернете, делал акцент на шестом тоне минорной шкалы. Что это – ритуал или мания? Звучало, во всяком случае, вполне профессионально и даже изысканно. Настроение этой музыки быстро передалось Дэну. Он так расчувствовался, что даже пустил слезу.
Вскоре Дэн понял, почему его так растрогала эта музыка: она была его. Он узнавал свои гармонии. При этом Лео Маннхеймер, пожалуй, лучше его самого умел облечь их общую печаль в звуки. Общую печаль? Как ни странно было думать такое о нищем музыканте из Бостона и богатом счастливчике, тем не менее это было так. Только что Лео казался ему выходцем из чужого, более благополучного мира. Теперь Дэн узнавал в нем себя.
Он встал и на нетвердых ногах направился к двери. Сначала хотел просто позвонить, но вместо этого достал из футляра гитару и стал подыгрывать. Это оказалось совсем несложно – подобрать нужные аккорды. Манера Лео зависать над синкопами и заменять триоли раздельными «восьмушками» как нельзя лучше соответствовала его собственному стилю.
Дэн чувствовал себя… как дома. Он и сам не понимал почему. Как будто до этого тысячу раз играл с братом дуэтом. Было ли все дело в том, что Лео слышал не так хорошо, как он, или был всецело поглощен своей музыкой, – но их импровизация продолжалась вот уже несколько минут. Все оборвалось внезапно – посередине темы. Не то на фа-диезе, не то на приглушенной «ми».
Послышалось шевеление, а потом снова все стихло. Похоже, Лео замер за инструментом. Дэн тоже, и оба ждали, что же произойдет дальше. Дэн слышал тяжелое дыхание брата. Вскоре он заиграл снова – ту же тему, но со своими вариациями. И тогда шаркнула ножка стула и послышались шаги. Дэн так и застыл с гитарой в руках – как нищий уличный музыкант на пороге богатого дома. Он прикрыл глаза, пока брат возился с цепочкой. Потом дверь распахнулась – и Лео его увидел. Взгляд брата выражал высшую степень непонимания.
– Кто вы? – спросил он – и тут же опустил голову, словно стыдился своего испуга.
Что должен был Дэн ответить на его вопрос?
– Меня зовут… – начал он и закончил фразу после долгой паузы, – Дэн Броуди. Я – джазовый гитарист и, похоже, ваш брат-близнец.
Лео не отвечал. Он побледнел как мел и, казалось, в любую секунду был готов рухнуть перед Дэном на пол.
– Я… – продолжил было Дэн, но тут же замолчал. Слова застревали в горле. – Я…
– Что?
Голос Лео дрожал. Говорить было выше его сил. Он с трудом подавлял в себе импульс развернуться и уйти. Дэн понял, что должен срочно что-нибудь сказать.
– Я слышал, как вы играли, – неожиданно для себя выпалил он.
– Да?
– Мне вас очень недоставало… всю жизнь…
Эти слова также вырвались у него сами собой. Дэн и сам не знал, насколько они правдивы.
– Не понимаю… – пробурчал Лео, – ничего не понимаю… – И… как давно вы обо мне знаете?
– Всего несколько дней.
– Ничего не понимаю… – продолжал Лео, протягивая ему дрожащую руку.
– Да, такое трудно понять. Это почти невероятно.
Дэн схватил его ладонь – смешная формальность в сложившейся ситуации.
– Я тоже… – начал было Лео и замолчал.
– Что?
Брат закусил губу, продолжая трясти его руку.
– …чувствовал то же, что и вы, – объяснил он. – Войдете?
Дэн кивнул и неуверенно переступил порог самой шикарной из квартир, какие когда-либо видел в жизни.
Микаэль шел берегом реки по направлению к нючёпингскому отелю, представлявшему собой неприметное деревянное строение с коричневыми стенами и красной черепичной крышей. Это был даже не отель, а сельский домик для туристов, – как бы великолепно он ни смотрелся на берегу реки. В холле стоял макет ветряной мельницы. Стены украшали фотографии рыболовов-спортсменов в резиновых сапогах. На ресепшене девушка лет семнадцати в джинсах – очевидно, нанятая на лето – играла с мобильником. Микаэль было испугался, что она узнает его и растрезвонит о его появлении в какой-нибудь социальной сети. Но равнодушный взгляд девушки быстро его успокоил. Блумквист поднялся по лестнице на второй этаж и постучал в номер 214.
Часы показывали половину девятого вечера.
– Кто там? – спросил хриплый женский голос.
Микаэль представился – и она открыла.
В первую секунду Блумквист ужаснулся. Хильда фон Кантерборг выглядела чудовищно. С безумными глазами и торчащими в разные стороны волосами, она напоминала испуганного зверька. При том, что была довольно крупной дамой – с большой грудью и широкими плечами и бедрами, на которых непозволительно сильно натянулась ткань светло-голубого платья. На ее лбу и шее блестели капли пота. Кожа была покрыта пигментными пятнами.
– Очень любезно было с вашей стороны согласиться на встречу со мной, – сказал Микаэль.
– Любезно? – переспросила она. – Да я напугана. То, что вы рассказали Лотте, ужасно.
Микаэль попросил ее не уточнять, а сесть и успокоиться. Потом достал из сумки розовое вино и поставил на круглый дубовый столик возле открытого окна.
– Боюсь, оно нагрелось, пока я до вас добирался.
– Ничего, я пила и не такое.
Хильда удалилась в ванную, откуда вернулась с двумя дюралевыми бокалами.
– Не хотите составить мне компанию? – спросила она.
– Если вам это нужно, – уклончиво ответил Микаэль.
– Алкоголики не любят пить в одиночку. Так что можете считать это своей журналистской стратегией, – отозвалась Хильда, до краев наполняя его бокал.
Блумквист осушил его одним глотком, дабы убедить ее в серьезности своих намерений.
– Для начала я хотел бы гарантировать вам… – начал он, но Хильда тут же перебила:
– Никаких гарантий. Я скажу вам то, что считаю нужным, и только потому, что не в силах больше молчать.
Она осушила свой бокал и посмотрела ему в глаза. Все-таки эта женщина была по-своему очаровательна. В ней чувствовалась подлинная свобода – от всех условностей и общественного мнения. Рядом с такими дышится легче.
– Понимаю, – кивнул Блумквист. – Мне действительно не хотелось вас беспокоить, но… может, приступим прямо сейчас?
Она кивнула. Микаэль достал диктофон и нажал кнопку.
– Вы, конечно, знаете об Институте расовой биологии? – начала она.
– Господи, а кто о нем не знает? Чудовищное учреждение.
– Все так, но подождите возмущаться, господин звездный репортер. Все далеко не так плачевно, как вам представляется. Сейчас в нашей стране едва ли отыщется пара расовых биологов старой закваски, а сам институт расформировали еще в пятьдесят восьмом году. Но, как выяснилось, дело его не умерло. К сожалению, я узнала об этом слишком поздно. Когда меня привлекли к работе над «Проектом 9», я думала, что буду заниматься одаренными детьми, но… – Хильда опрокинула в рот остатки вина в бокале. – Не знаю даже, с чего начать…
– Просто говорите, – успокоил ее Блумквист. – Таким образом вы так или иначе все мне расскажете.
Хильда налила себе второй бокал, закурила сигарету «Голуаз» и озорно взглянула на гостя.
– Вообще-то курить в номерах запрещено. Но эту историю нельзя рассказывать без сигареты. Некоторые ученые уже в пятидесятые годы утверждали, что курить вредно, представляете?
– Совершенно невероятно! – театрально воскликнул Блумквист.
– Именно. Неудивительно, что у них была масса оппонентов. «Конечно, – говорили они, – курильщики часто болеют раком легких. Но ведь это совсем не обязательно связано с табаком. Возможно, если б они ели много зелени, эффект был бы тот же. Тут вы все равно ничего не докажете». «Врачи курят “Кэмел”» – была тогда такая реклама. А потом Хамфри Богарт и Лорен Бэколл[357] убедили нас окончательно, что курить – это круто. Тем не менее здесь есть что возразить, и эти аргументы не мелочь. Министерство здравоохранения Великобритании в последние два десятилетия пятнадцать раз регистрировало удвоение количества смертей от рака легких. И вот в Каролинском институте в Стокгольме проблему решили исследовать при помощи близнецов. Близнецы – идеальный материал для изучения влияния на человеческий организм генетики и среды. За каких-нибудь два года составили список с одиннадцатью тысячами близнецов. Испытуемых проверяли на предмет склонности к табаку и алкоголю. В целом опыт убедил нас, что курение и пьянство – не такое уж веселое дело, как может показаться на первый взгляд.
Хильда коротко рассмеялась, сделала глубокую затяжку и еще раз глотнула розового вина.
– Но этим дело не кончилось, – продолжала она. – Список пополнялся новыми именами, в том числе и близнецов, которые не проживали вместе. В тридцатые годы многих близнецов в Швеции разлучали при рождении, по причине бедности. Некоторые из них встретились потом в зрелом возрасте. Это был уникальный генетический материал, и не только для изучения различных болезней и их причин. Теперь у исследователей появилась возможность на новом уровне задаться некоторыми вечными вопросами. А именно: «Что есть человек? Какова роль генетики и среды в формировании личности?»
– Я читал об этом, – отозвался Микаэль, – и знаю о Национальном генетическом реестре. Все это было совершенно официально, разве не так?
– Абсолютно. Это были действительно важные исследования, но я хочу рассказать их предысторию. Пока реестр близнецов пополнялся, Институт расовой биологии сменил вывеску и стал называться Институтом медицинской генетики. Кроме того, он стал частью Уппсальского университета. Ян Арвид Бёёк, его последний директор, из профессора расовой биологии стал профессором медицинской генетики. И это было не просто сменой вывески. Наконец-то ученые господа стали заниматься тем, что хотя бы отдаленно походило на науку, – а не измерять человеческие черепа, подгоняя результаты под германошведскую расовую теорию.
– Но старые списки цыган и прочих нацменьшинств все еще сохранились?
– Они все еще сохранились, но не это самое страшное.
– А что?
– Сохранился сам подход. Возможно, не существует расы, превосходящей все остальные. Не исключено даже, что никаких человеческих рас не существует вообще. Тем не менее некоторые представители шведской нации почему-то трудолюбивее и способнее других. Почему? Неужели благодаря самому правильному на свете шведскому воспитанию? В любом случае в этом деле следует навести ясность. Заодно и определиться с тем, как нам следует воспитывать таких правильных шведов, которые не пьют розового вина и не курят «Голуаз».
– Звучит, во всяком случае, подозрительно.
– Нет, времена, конечно, изменились. И те, кто впадал в крайности в расовом направлении, теперь впадает в крайности в другом. И команда, прежде преданная расовым теориям, теперь уверовала в Маркса и Фрейда. Они назвали себя Институтом медицинской генетики – и тем самым только подчеркнули свою преемственность. Но теперь в приоритете оказались социальные факторы. Собственно, в этом нет ничего плохого. Особенно сейчас, когда классовые барьеры становятся все более непроницаемыми. Профессор социологии Мартин Стейнберг выводил личность из внешних обстоятельств. Тип личности матери плюс социальные факторы – вот и все, что формирует нас… Каждому понятно, что это далеко не так. Человек намного сложнее. Тем не менее господа из Института продолжали экспериментировать с целью установить, какая среда благоприятствует разведению самых совершенных шведов. Реестр близнецов стал их опорой. А потом появился американский психоаналитик Роджер Стаффорд…
– Я читал о нем.
– Это я слышала от Лотты. Но ведь вы никогда с ним не встречались, верно? Это был невероятно харизматичный тип, украшение любого светского салона. На женщин группы он производил неотразимое впечатление. Особенно на одну, ее звали Ракель Грейтц. Она тоже была психиатр и психоаналитик, и Ракель… о ней я могу рассказывать долго. Ради Ричарда Стаффорда она могла сделать все, что угодно. Не говоря о том, чтобы двигать его работу. И вот однажды ей пришла в голову идея искусственно разделять близнецов и помещать их в семьи с диаметрально противоположным социальным статусом. Напомню, что целью эксперимента было получение идеальных во всех отношениях шведов. Поэтому исходный материал отбирали особенно тщательно. Подходящих детей отыскивали в самых темных углах с фонарями. В ход пошли старые списки цыган и других кочевников, а также саамов, среди которых в первую очередь обращали внимание на людей, которых даже расовые биологи не решились подвергнуть принудительной стерилизации[358]. Искали мужчин и женщин с высокими показателями интеллекта или какими-либо другими выдающимися способностями, у которых рождались близнецы. Группа хотела – как бы цинично это ни звучало – получить самый первосортный материал для исследований.
Тут Микаэль вспомнил талантливого гитариста, которого называла ему Лисбет.
– И среди разделенных пар были Лео Маннхеймер и Даниэль Бролин?
Хильда фон Кантерборг молча смотрела в окно.
– Да. И это из-за них вы пришли сюда, ведь так? – Она перевела взгляд на Микаэля. – Не слишком умно было рассказывать Лотте, что Лео больше не Лео. Хотя… по правде говоря, я в это не верю. Не могу поверить. Вы знаете, что Андрес и Даниэль Бролин, – так их когда-то звали – вышли из невероятно музыкальной цыганской семьи. Их мать Розанну природа одарила просто фантастическим голосом. Сохранились записи ее песен. Розанна поет «
– То есть?
– В этом была какая-то чудовищная несправедливость. Даниэль еще несколько лет оставался в детском доме, преже чем попал в лапы одного недалекого фермера гдето за Хюдиксваллем, которому в хозяйстве требовались рабочие руки. Нет, жена у фермера была, но она исчезла вскоре после пояления в семье мальчика. И то, что происходило дальше, мы можем с уверенностью назвать эксплуатацией детского труда. Даниэль и его приемные братья работали с утра до вечера, не имея порой возможности даже посещать школу. Лео же при этом попал в богатую и влиятельную семью в Нокебю.
– То есть к Херману и Вивеке Маннхеймер?
– Совершенно верно. Херман был достаточно влиятелен, чтобы стереть Мартина Стейнберга в порошок. Одним из непременных условий эксперимента было, чтобы приемные родители ничего не знали о происхожении детей, в особенности о том, что у них есть братья или сестры. Но Херман Маннхеймер был слишком крупной фигурой. А может, имел своего человека в группе… Так или иначе Мартин прогнулся. Вернее сказать, сломался. Он взял с Хермана слово молчать и рассказал ему все. Вышло только хуже. Херман Маннхеймер с детства презирал цыган и прочих «бродяг», как он выражался. Поэтому стал мучиться сомнениями и в конце концов, втайне от Ракель и Мартина, спросил совета у своего компаньона Альфреда Эгрена.
– Теперь я понимаю, – сказал Микаэль. – И каким-то образом тайну Лео узнал Ивар Эгрен.
– Да, но это случилось позже. А тогда Ивар страшно завидовал талантам Лео, которого считали куда более перспективным специалистом. И – об этом не стоит забывать – уже в то время делал все возможное, чтобы сместить Лео и посадить на его место кого-нибудь другого. Вокруг семейства Маннхеймеров образовалось нечто вроде минного поля, и тогда на помощь призвали моего коллегу Карла Сегера.
– Но если Херман Маннхеймер был таким неисправимым идиотом, зачем он вообще взял мальчика?
– Херман был реакционером в худшем смысле этого слова, однако не бессердечным циником. Я уверена в этом, несмотря на все то, что случилось с Карлом. Но Альфред Эгрен… это порядочная свинья и расист. Разумеется, он стал отговаривать Хермана. И тот непременно послушался бы, не поспей вовремя документы о невероятной моторике и прочих выдающихся способностях мальчика. Кроме того, Вивека была без ума от этого ребенка.
– То есть Лео считался вундеркиндом уже тогда?
– Можно сказать и так. Видели бы вы этого семимесячного младенца с сияющими глазами – о каких сомнениях можно было говорить!
– Но в персональном акте Лео Херман Маннхеймер значится его биологическим отцом. Не понимаю, как они с Вивекой выкрутились, ведь ребенок был усыновлен достаточно поздно.
– Разумеется, ближайшие друзья и соседи Маннхеймеров знали правду. Но молчание стало для них делом чести. Всем было известно, как тяжело переживала Вивека невозможность иметь собственных детей.
– А сам Лео знал, что он усыновлен?
– Он узнал об этом в возрасте семи или восьми лет, когда сыновья Альфреда Эгрена стали его дразнить. Вивеке пришлось рассказать ему все. Но она просила Лео сохранить все в тайне – ради чести семьи.
– Понимаю.
– Такие семьи обычно заботятся о своей чести.
– Но Лео страдает гиперакузией…
– Он страдает от того, что мы сегодня называем гиперчувствительностью. Он невероятно чувствительный. Окружающий мир всегда был для него слишком груб, поэтому Лео так любил уединение и рос одиночкой. Иногда мне кажется, что Карл был его единственным другом. На том этапе работы ни я, ни Карл, ни другие молодые психологи и не подозревали о сути эксперимента. Мы полагали, что занимаемся группой одаренных детей. Не знали даже, что имеем дело с близнецами. Дело организовали так, что каждый из нас встречался только с одним из представителей пары. Но постепенно правда стала доходить и до нас, до кого раньше, до кого позже, я бы так сказала. Карл переживал ее особенно тяжело, потому что имел дело с Лео. Остальные близнецы как ни в чем не бывало жили порознь, но Лео оказался особенным. Как и остальные, он не знал о существовании брата-близнеца, однако остро ощущал его отсутствие. И Карл, быть может, страдал не меньше его. «Я этого не вынесу», – повторял он. И постоянно спрашивал меня о Даниэле. Я отвечала, что тот тоже мучается одиночеством и проявляет признаки депрессии. «Мы должны им все рассказать», – ответил на это Карл. Тогда я объяснила ему, что тем самым мы испортим все дело. Но Карл продолжал настаивать и в конце концов совершил самую большую ошибку в своей жизни. Он пошел к Ракель и…
Тут Хильда открыла вторую бутылку, хотя первая еще не была выпита.
– …Ракель Грейтц, – продолжала она, – выглядит человеком, на которого можно положиться. Но Лео она лгала всю жизнь. Они общались все эти годы – рождественские обеды и все такое… Но на самом деле Ракель была холодна как лед. Именно из-за нее я торчу в этом отеле под чужим именем, дрожу от страха и пью вино. Она всегда держала меня под прицелом – то запугивала, то задабривала. Она гналась за мной по пятам, когда я бежала сюда. Я видела ее на улице…
– Итак, Карл пошел к ней, – напомнил Микаэль, чтобы направить разговор в нужное русло.
– Да, он выпятил грудь и объявил, что откроет близнецам правду, чего бы это ему ни стоило. Спустя несколько дней он был застрелен на охоте, как дикий зверь.
– То есть вы полагаете, что это было убийство?
– Не знаю. Я всегда отрицала это. Наверное, просто боялась признаться себе в том, что имела дело с убийцами.
– Но вы всегда это подозревали, разве не так?
Хильда не отвечала. Она пила свое розовое вино и смотрела в окно.
– Я читал материалы следствия, – продолжал Микаэль. – Для меня все выглядело подозрительным уже тогда, а теперь появился и мотив. Здесь не обошлось без вмешательства Маннхеймера, Эгрена, Грейтц – всей этой клики. Другого объяснения я найти просто не могу. Они рисковали. Они боялись, что их преступный замысел откроется, когда самые близкие друг другу люди разделялись, словно ножом по живому… Они были вынуждены пойти на этот шаг ради спасения своей репутации.
Хильда фон Кантерборг посмотрела на него испуганно и ответила далеко не сразу.
– Но цена… она оказалась слишком высока. Лео так и не стало лучше. Несмотря на все те деньги, которые потратили на его лечение. Они не сделали его счастливым. Его самооценка так и осталась низкой. Он с неохотой вошел в семейный бизнес, где позволял любому идиоту, вроде Ивара Эгрена, издеваться над собой.
– А его брат, Даниэль?
– Этот оказался сильнее. Возможно, именно потому, что ему пришлось тяжелей. Все, что доставалось Лео задаром – книги, музыка, образование, – Даниэль вырывал у судьбы зубами. Ему выпала нелегкая доля – ненавистная работа, побои братьев… Он всегда чувствовал себя изгоем, одиночкой.
– Что с ним сталось?
– Он бежал от отчима и вышел из эксперимента. Меня, как вы знаете, тоже попросили из группы. Так что могу только догадываться, что сталось с Даниэлем дальше. Накануне ухода я наводила о нем справки в Академии музыки в Бостоне. С тех пор я ничего о нем не слышала, пока…
– Пока что?
Микаэль понял, что беседа подошла к кульминационному моменту. Он почувствовал это по тому, как Хильда вертела в руках бокал, и по дикой искорке, вдруг загоревшейся в ее глазах.
– Что?
– Я сидела дома и пила. Это случилось в декабре, полтора года назад. Просто открыла утреннюю газету и решила пропустить бокал-другой. В этот момент зазвонил телефон. Руководство проекта запрещало нам представляться детям под своими настоящими именами, насчет этого указания были самые строгие. Но я… я пила уже тогда… и, наверное, поэтому, а может, просто по забывчивости несколько раз назвала Даниэлю свое настоящее имя. Поэтому ему и раньше удавалось выйти со мной на связь. И вот он позвонил опять, на этот раз совершенно неожиданно. И сказал, что все понял.
– Что понял?
– Что у него есть Лео, брат-близнец.
– Зеркальный близнец, ведь так?
– Да, только тогда он этого не знал. Это вообще не имело никакого значения – на том этапе, по крайней мере. Даниэль был страшно взволнован и спрашивал меня, знала ли я. Что я могла ему на это сказать? Я долго не решалась, но потом ответила утвердительно, и он долго молчал. Наконец сказал, что никогда не сможет меня простить, и положил трубку. Мне хотелось кричать, упасть на пол и умереть. Его номер отобразился у меня на дисплее, поэтому я перезвонила. А потом приехала в тот отель в Берлине и спросила Даниэля Бролина. Я пыталась выйти на него всеми правдами и неправдами. Но у меня ничего не вышло.
– Думаете, они с Лео встретились?
– Не могу в это поверить, несмотря ни на что.
– Почему вы так говорите?
– Потому что иначе быть просто не могло. Многие из наших близнецов встретились уже взрослыми. Это почти неизбежно в эпоху «Фейсбука» и «Инстаграма». Сейчас информация распространяется быстро, да и журналисты любят такого рода истории. Но никто из наших близнецов так и не узнал о проекте. В каждом отдельном случае находилось объяснение – пусть ложное, но подготовленное с самого начала. Ну, а журналистов, как всегда, интересовал только сам момент встречи. Поэтому до сих пор никто из экспериментаторов не пострадал. Ничья репутация не была замарана, никто не понес ответственности. Честно говоря, не представляю себе, как вам удалось докопаться до сути. В случае с Лео и Даниэлем все, как никогда, строго придерживались подписки о неразглашении.
Микаэль глотнул розового вина, хотя и не любил его, и задумался, как бы поточней сформулировать ответ. Он прозвучал в сочувственном тоне:
– Полагаю, Хильда, вы выдаете желаемое за действительное. Лично я почти уверен, что они встретились. Но кое-что меня настораживает. Один из моих друзей хорошо знает Лео Маннхеймера, – предосторожности ради Микаэль заговорил о Малин в мужском роде. – И он утверждает, что из левши Лео вдруг стал правшой. Я уже говорил об этом вашей сестре. Кроме того, за неправдоподобно короткий срок он превратился в настоящего виртуоза игры на гитаре.
– То есть сменил инструмент! – Хильда даже вздрогнула от неожиданности. – И теперь вы хотите сказать…
– Я всего лишь спрашиваю вас, какие выводы вы сделали бы сами, если б не прятали голову в песок, как страус.
– Ну… я бы… если, конечно, вы говорите правду… предположила бы, что Лео и Даниэль поменялись местами.
– С какой стати?
– Ну… – Хильда морщила лоб, подыскивая слова. – Оба они в высшей степени одаренные личности. К тому же склонны к меланхолии. Сменить контекст – мне кажется, это было бы интересно для них обоих. Помню, Карл говорил о том, что Лео чувствует себя пленником той роли, которую вынужден играть в обществе и которая совершенно не соответствует его натуре.
– А Даниэль?
– Даже не знаю… Но полагаю, ему тем более было бы интересно окунуться в мир Лео.
– Он ведь был страшно зол на вас, когда разговаривал по телефону? Неудивительно. Бедняжка был батраком на ферме, в то время как Лео рос в богатом доме…
– Все это так, но… – Хильда посмотрела на бутылку, словно испугалась, что вина в ней осталось ненадолго. – Вы должны помнить, что оба мальчика – невероятно чувствительные натуры с сильно развитой эмпатией. Мы с Карлом часто говорили об этом. При этом они буквально созданы друг для друга. Так что их встреча, если она и в самом деле произошла, должна была вылиться в поистине фантастическое событие. Самое яркое из того, что когда-либо происходило с каждым из них.
– То есть вы совершенно не допускаете неприятных моментов их знакомства?
Хильда покачала головой. Слишком напряженно, как показалось Микаэлю, для уверенного отрицания.
– Вы рассказывали кому-нибудь о звонке Даниэля?
Хильда молчала, зажигая новую сигарету от окурка старой.
– Нет, – ответила она. – Я не имею больше дела с Национальным реестром. Кому же мне было рассказывать?
– Но вы сами только что говорили, что к вам нередко захаживала Ракель Грейтц.
– Ей я тем более ничего не стала бы сообщать. Я и без того боялась ее достаточно.
Микаэль задумался, подыскивая лучшую формулировку для следующей просьбы. В результате она прозвучала резче, чем ему хотелось.
– Вы должны разъяснить мне еще одну вещь.
– Это касается Лисбет Саландер?
– Откуда вы знаете?
– Но… вы работаете вместе и, кажется, не делаете из этого тайны.
– Она тоже была замешена в ваш проект?
– Да. И причиняла Ракель Грейтц больше неприятностей, чем все остальные, вместе взятые.
Итак, Лео Маннхеймер впустил в квартиру человека, как две капли воды похожего на него. На госте было потрепанное черное пальто с меховым воротником, серые костюмные брюки и видавшие виды красно-коричневые ботинки. В прихожей он снял шапку и пальто и положил на пол гитару. Лео не носил таких пышных бакенбардов и не имел такого румянца, но эти различия лишь подчеркивали их пугающее сходство. Это было все равно что увидеть себя в новом обличье. У Лео Маннхеймера закружилась голова и по спине потекли струйки холодного пота. Глядя на руки и пальцы незнакомца, его так и тянуло подвести того к зеркалу. Чтобы сличить каждую морщинку, каждую складку на их лицах.
Но еще больше не терпелось ему наброситься на гостя с расспросами. Говорить и говорить, выплескивая на него все свои сомнения и страхи. Он вспомнил об их слаженном дуэте. Этому человеку всю жизнь недоставало Лео, боже мой! Как это походило на ощущения самого Лео, которому всегда казалось, что он присутствует в мире не полностью…
– Но… как такое возможно? – начал было он и запнулся.
– Я полагаю… – пробурчал незнакомец.
– Что ты полагаешь?
– Что мы жертвы некоего эксперимента.
Лео с трудом понимал, что он такое говорит. Ему припомнился тот солнечный осенний день и разговор Карла с отцом на лестнице. Он покачнулся, падая на красный диван под полотном Брура Юрта[359]. Гость опустился в кресло рядом до того знакомым движением, что Лео снова вздрогнул.
– Я догадывался, что здесь что-то не так, – пробормотал он.
– Ты знал, что тебя усыновили?
– Мама рассказывала мне об этом, – кивнул Лео.
– Но при этом ты не подозревал о моем существовании?
– Абсолютно, правда…
– Что?
– Я что-то такое чувствовал… Иногда видел во сне. Я думал, искал разные объяснения… Где ты вырос?
– У одного фермера, неподалеку от Хюдиксвалля. Потом переехал в Бостон.
– В Бостон, – механически повторил Лео.
Он не знал, чье это сердце стучит так громко, его или мужчины в соседнем кресле.
– Хочешь чего-нибудь выпить? – предложил Лео.
– Не откажусь.
– Тогда, может, шампанского? Хорошо согревает кровь.
– Звучит заманчиво.
Лео поднялся и направился было на кухню, но остановился на полпути, сам не зная зачем. Он был слишком смущен, сбит с толку, чтобы понимать, что делает.
– Прости, – пробормотал он.
– За что?
– Я был в шоке. Я… я даже не спросил, как тебя зовут.
– Дэн, – ответил мужчина. – Дэн Броуди.
– Дэн, – одними губами повторил Лео. – Дэн…
Он вернулся с бутылкой «Дом Периньон» и двумя бокалами, но разговор еще долго не клеился. Снаружи падал снег. Там раздавались веселые голоса и музыка, сигналили автомобили. Братья улыбались, осушая бокал за бокалом, и постепенно открывались друг другу. Вскоре они заговорили на темы, которые ни с кем прежде не решались затрагивать. Их беседа становилась все непринужденнее, развиваясь в самых непостижимых направлениях. Они и сами не заметили, как стали перебивать друг друга, захлебываясь словами, которых все равно казалось мало. Их беседа затянулась за полночь и перекинулась на утро. Лишь изредка они прерывались, чтобы перекусить или поиграть дуэтом. Их музыкальные паузы длились порой часами, и эти часы были для Лео счастливейшими в жизни.
Он привык к одиночеству. Ежедневно музицировал подолгу, но всегда один. Дэну же приходилось играть и с любителями, и с виртуозами-профессионалами, с упрямыми и податливыми, чуткими и тугоухими, «узкими специалистами» и теми, кому удалось освоить все разновидности джаза. Иные из них могли сменить тональность посередине пассажа и улавливали малейшее изменение ритма. Но никогда еще у него не было столь понимающего партнера, который на ходу улавливал бы любую его идею. Они ведь не только плакались друг другу в жилетку, но обменивались опытом по части музыки. Несколько раз, не в силах совладать с возбуждением, Лео взбирался на стул и провозглашал самые неслыханные тосты.
– Я счастлив! – кричал он. – Ты такой замечательный, ты чертовски замечательный!
У Лео словно выросли крылья. Никогда он еще не бывал так дерзок в своих импровизациях. Дэн, пожалуй, был профессиональнее его, но Лео добавлял его музыке огня. Иногда братья музицировали, не прерывая беседы.
Каждый из них, рассказывая другому о своей жизни, открывал в ней нечто такое, чего не видел раньше. Казалось, их истории сливаются, придавая одна другой новые оттенки. Причем далеко не всегда – как ни тяжело было Дэну сознаваться в этом – приятные. Иногда он завидовал брату. Вспоминал, как голодал в детстве, и свой побег из дома фермера… В голове крутилась одна-единственная фраза Хильды фон Кантерборг, сразу запавшая ему в голову: «Наше дело – изучать, а не вмешиваться». А когда Лео стал рассказывать ему, что вынужден был стать совладельцем – «вынужден был стать совладельцем!» – фонда Альфреда Эгрена, вместо того чтобы заниматься музыкой, Даниэля впервые захлестнула волна праведного гнева. Он справился. Поводов для радости и умиления было куда больше. Это Рождество стало самым счастливым в жизни обоих. Встретить брата-близнеца, который думает, чувствует, слышит так же, как и ты, – возможно ли большее чудо! А музыка! О ней они могли говорить до бесконечности, увлекаясь, захлебываясь, углубляясь в им одним понятные темы. Под конец уже и Дэн взбирался на стул и провозглашал тосты.
Они поклялись отныне никогда не разлучаться. Они дали друг другу еще немало высокопарных клятв, которые тем не менее помогли им понять, что же произошло на самом деле. Они во всех подробностях обсудили «докторов», которые навещали их в детстве, – их вопросы, тесты, фильмы. Дэн первым делом вспомнил о Хильде фон Кантерборг, а Лео рассказал о Карле Сегере и Ракель Грейтц, которая поддерживала с ним связь на протяжении всей жизни.
– Ракель Грейтц? – переспросил Дэн. – Как она выглядит?
И когда Лео рассказал ему о родимом пятне на шее, Дэн так и застыл с разинутым ртом. Он понял, что тоже видел Ракель Грейтц. Этот момент запомнился ему на всю жизнь. Было семнадцатое декабря, одиннадцать часов вечера. Улица лежала темная и тихая, даже снегопад к тому времени прекратился; где-то далеко тарахтели снегоуборочные машины…
– Тебе не кажется, что она немного ведьма? – спросил Дэн.
– Пожалуй, – вздохнул Лео. – Во всяком случае, в ней есть что-то жуткое. Мне всегда было не по себе рядом с ней.
– Тем не менее вы продолжаете встречаться.
– Мне трудно ей отказать, – виновато ответил Лео.
– Понимаю, – кивнул Дэн.
– И потом, Ракель была единственным связующим звеном между мной и Карлом. Она много мне о нем рассказывала. Она знала, что я хотел бы от нее услышать. На следующей неделе мы с ней встречаемся за рождественским обедом.
– И ты никогда не расспрашивал ее о своем происхождении?
– Тысячи раз, но она всегда повторяла одно и то же.
– …что тебя оставили в детском доме в Уппсале и твои биологические родители неизвестны.
– Я звонил в этот чертов детский дом, и там подтвердили эту информацию.
– А насчет цыган?
– Ракель говорила, что это пустые сплетни.
– Она лгала.
– Понятное дело. – Лицо Лео исказила злобная гримаса.
– В этой паутине Ракель – что-то вроде паука, тебе не кажется?
– Может быть.
– Мы с тобой должны это выяснить.
Так в доме на Флорагатан был заключен их тайный союз, целью которого была месть. И когда воскресный вечер перешел в ночь, неожиданно сменившуюся утром понедельника, братья поклялись никому не рассказывать об этой их встрече. После рождественского обеда Лео должен был пригласить Ракель к себе домой и усыпить ее бдительность, в то время как Дэн спрячется в соседней комнате. И дальше братья перейдут ко второму пункту своего коварного плана.
Хильда фон Кантерборг пила один бокал за другим, но, казалось, совсем не пьянела. Тем не менее она дрожала как осиновый лист. На лбу и груди блестели капли пота.
– Ракель Грейтц и Мартин Стейнберг, как и всегда, работали и с однояйцевыми близнецами, и с «двойняшками». Эти группы подлежали сравнению. Лисбет Саландер и ее сестра Камилла были включены в один из реестров Института медицинской генетики. Как объекты исследования, девочки казались идеальны. К матери Агнете также не возникло никаких претензий, но что касается отца…
– Он был настоящим монстром, – подсказал Микаэль.
– Высокоодаренным монстром, добавила бы я. И это делало девочек особенно интересными. Ракель хотела разлучить их, она была просто одержима этой идеей.
– Несмотря на то что обе девочки жили в родительском доме с матерью…
– Несмотря на это. Прошу понять меня правильно, я нисколько не защищаю Ракель, но… аргументов определить Лисбет в приемную семью находилось более чем достаточно. Отец, Залаченко, был буйный алкоголик.
– Его история мне хорошо известна.
– Я знаю, что она хорошо вам известна. Это был самый настоящий ад, Микаэль. Дело не только в буйстве отца и непрестанном насилии. Камилла с самого начала оставалась любимой дочерью Залаченко, и это наложило роковой отпечаток на отношения между сестрами. Сделало их врагами едва ли не с самого рождения.
Микаэль вспомнил Камиллу и убийство своего молодого коллеги Андрея Зандера и глотнул вина.
– Таким образом, – продолжала Хильда фон Кантерборг, – имелись все основания поместить сестер в разные семьи.
– Но Лисбет любила маму, – заметил Блумквист.
– Поверьте мне, я достаточно знала эту семью, – возвысила голос Хильда. – Быть может, Залаченко и удалось сломить Агнету, и в его присутствии она вела себя тише воды ниже травы. Но в отношении своих детей эта женщина была борцом! Ей угрожали. Ей предлагали деньги. Она получала неприятные письма с печатями государственных организаций, но упорно отказывалась участвовать во всем этом. «Лисбет останется со мной, – таков был ее неизменный ответ. – Я не предам ее». Она упиралась руками и ногами, благодаря чему процесс затянулся дольше, чем следовало. А дальше – с какой стороны ни посмотри – разлучать девочек стало поздно. Но Ракель не хотела сдаваться и вызвала меня в качестве посредника.
– Что же произошло?
– Мне трудно об этом говорить, потому что к тому времени я успела хорошо сблизиться с Агнетой. Мы стали подругами. Я так же, как она, боролась за то, чтобы Лисбет осталась с ней. Но Ракель упорствовала, и однажды вечером появилась у меня в сопровождении своего великана, Беньямина Форса.
– Это еще кто такой?
– Бывший соцальный работник и верный пес Ракель Грейтц. Не бог весть какой интеллектуал, зато ростом под два метра, широк в плечах и не в меру лоялен по отношению к своей начальнице. В свое время она помогла ему, когда Форс потерял сына в автокатастрофе, и за это он готов ради нее на все. Беньямину что-то около пятидесяти пяти, но он по-прежнему в прекрасной форме. Вообще, он по-своему чувствителен и даже нежен, иногда до смешного… Но Ракель от него нужно совсем другое. И в тот вечер на Лундагатан… – Хильда запнулась и глотнула розового вина.
– Да?
– Стоял октябрь, и было довольно холодно. Собственно, все произошло спустя несколько дней после гибели Карла. В тот день я ушла на вечер его памяти, что, конечно, не было случайным совпадением. Ракель тщательно спланировала и подготовила всю операцию. Камилла ночевала у подруги; дома были только Агнета и Лисбет. Девочке на тот момент исполнилось шесть лет. У нее ведь день рождения в апреле, если не ошибаюсь? Так вот… Мать с дочерью пили на кухне чай с тостами, и снаружи, на Шиннарвиксбергет, сильно мело.
– Откуда вы все это знаете?
– У меня целых три источника. Наш официальный рапорт – наименее надежный из них. Кроме него – версия Агнеты. Мы много говорили с ней о том вечере.
– А третий источник?
– Сама Лисбет.
Микаэль взглянул на нее с удивлением. Он знал, как неохотно Лисбет рассказывает о своей жизни. Сам Блумквист до сих пор ничего не слышал об этом вечере. Даже от Хольгера Пальмгрена.
– Так что же все-таки там произошло?
– Должно быть, тому минуло вот уже десять лет, – продолжала Хильда фон Кантерборг. – Тогда Лисбет много расспрашивала меня о своей матери, и я рассказывала ей все, что могла. Я представила Агнету как сильную и умную женщину, и Лисбет это явно понравилось. Мы долго беседовали с ней у меня дома, в Сканстулле, прежде чем Лисбет рассказала мне эту историю. Для меня это было как удар ниже пояса.
– А Лисбет знала, что вы имели отношение к Национальному реестру?
– Нет, – отвечала Хильда, открывая третью бутылку. – Она ничего не знала. Даже имени Ракель Грейтц никогда не слышала. Она полагала, что все это – злоупотребления органов опеки. Об опытах над близнецами ей также ничего не было известно. И я… – Хильда в задумчивости постучала по своему бокалу.
– Вы утаили от нее правду.
– Я была связана подпиской о неразглашении, Микаэль. Кроме того, я не хотела последовать за Карлом.
– Понимаю, – кивнул Блумквист.
Он отдавал ей должное. Он понимал, чего ей стоило решиться на эту встречу, и не осуждал ее.
– Так что же там все-таки произошло? – повторил журналист.
– На Лундагатан, вы имеете в виду?
– Да.
– Дул сильный ветер, как я уже сказала. Папаша побывал дома за день до того, поэтому у Агнеты были синяки на животе и ниже. Они с Лисбет пили чай на кухне. Когда позвонили в дверь, обе очень испугались, потому что подумали, что вернулся Залаченко.
– Но это была Ракель Грейтц, – догадался Микаэль.
– Ракель с Беньямином, что было немногим лучше. Ракель объявила с порога, что забирает Лисбет. Якобы чтобы ее защитить, и сослалась на какие-то статьи в законе. А потом началось самое ужасное.
– То есть?
– Лисбет поняла, что ее обманывают, но что она могла сделать? Поначалу, когда Ракель Грейтц приносила ей разные тесты, Лисбет ей верила. Ракель… видите ли… о ней можно говорить разное, но она буквально излучала силу и власть – с этим невозможно поспорить. Высокая, прямая и с этим пылающим родимым пятном на шее, она выглядела как королева. Полагаю, Лисбет очень надеялась, что такая женщина сможет обуздать папу и помочь ей и Агнете. Это потом она поняла, что Ракель не лучше других.
– Которые молча наблюдали за тем, как Залаченко издевается над женой.
– Именно. А теперь Ракель вызвалась увезти Лисбет в безопасное место. Лисбет! Ракель даже достала шприц с «Диазепамом». Решила усыпить девочку, чтобы избежать ненужных проблем. И тут Лисбет словно сошла с ума. Она укусила Ракель за палец, забралась на стол в гостиной, который стоял возле стены, открыла окно и выпрыгнула наружу. По счастью, они жили всего лишь на втором этаже. Но Лисбет – маленькая, хлипкая девочка – пролетела два с половиной метра. На ней были джинсы, футболка – и никакой обуви, только чулки. А на улице, как я уже сказала, была буря. Лисбет приземлилась на ноги, на корточки, но ее занесло вперед, так что она ударилась головой. Правда, тут же поднялась и убежала. Так она бежала и бежала, спотыкаясь и петляя, – вниз, к Шлюзу и Гамла Стану, пока не оказалась на площади Мюнторгет, возле Замка, совершенно продрогшая и насквозь промокшая. Думаю, тогда она переночевала в каком-нибудь подъезде. В общей сложности она провела на улице два дня, – Хильда вздохнула. – Послушайте…
– Что?
– У меня был такой тяжелый день… Не могли бы вы спуститься на ресепшен и принести еще пару бутылок пива? Так хочется чего-нибудь холодненького…
Микаэль набычился, однако кивнул и вышел в коридор. Он спустился в холл, где, к своему удивлению, не только прикупил шесть бутылок «Карлсберга», но и умудрился отправить шифрованное сообщение следующего содержания: «Женщину с родимым пятном на шее, которая хотела тебя забрать, зовут Ракель Грейтц. Она психоаналитик и психиатр и некогда занималась Реестром». Убедившись, что всё в порядке, Микаэль вернулся в номер Хильды фон Кантерборг, чтобы дослушать ее историю.
Лисбет отмечала свое освобождение в баре ресторана «Опера», но вечер не клеился. Слева от нее веселилась группа девушек в белых венках – вероятно, свита невесты. Их заливистый смех – совсем как в Кунгстредсгордене в воскресный день – доводил ее до белого каления. В довершение всего появился мужчина с огромной черной собакой.
Лисбет пришла сюда за выпивкой. Возможно, помимо всего прочего, она рассчитывала развеяться в гуще народа, но это не сработало. Саландер настороженно косилась на группу за соседним столиком. Может, прихватить кого-нибудь из них с собой? Не важно, мужчину или женщину…
Она посмотрела на свой мобильник. Только что поступил мейл от Ханны Бальдер – матери Августа, ребенка с фотографической памятью, который стал свидетелем убийства собственного отца в доме на Ингерё. Мальчик вернулся домой после долгого пребывания за границей и чувствовал себя, по словам матери, «вполне сносно, с учетом всего того, что ему пришлось пережить». Звучало обнадеживающе, хотя у Лисбет не шли из головы стеклянные глаза Августа, видевшие больше, чем следовало. От этого можно прятаться сколько угодно. Но есть вещи – как ни горько это признать, – которые врезаются в память намертво. От них не отделаться. Хочешь не хочешь – с ними придется жить. Как с тем мальчиком, который бился головой о стол в штормовую ночь на острове Ингарё. Сейчас Лисбет хотелось сделать то же самое – с размаху стукнуться лбом о барный столик. Но она сдержалась и только еще крепче стиснула зубы.
В этот момент Саландер заметила, что обратила на себя внимание одного из гостей – молодого блондина в синем костюме.
– Ужасно выглядишь, – заметил он, подсаживаясь к ней.
Далее последовали комментарии насчет ее потрескавшихся губ и кругов под глазами, что в любом случае нельзя было назвать хорошей идеей. Тем не менее Лисбет не удостоила молодого человека ни единым уничтожающим взглядом, потому что в этот момент получила шифрованное сообщение от Микаэля Блумквиста. Прочитав его, она несколько секунд сидела и смотрела в одну точку. А потом встала, оттолкнула навязчивого блондина и вышла на улицу.
Был чудесный летний вечер, где-то неподалеку играла музыка, но Лисбет ничего этого не замечала. Она набрала интересующее ее имя в «Гугле», но это ничего не дало: вероятно, Ракель хорошо позаботилась о сохранности персональных данных. Собственно, большой проблемы это не составляло. Все мы так или иначе оставляем следы. А в Интернете часто забываем об осторожности. Можно было попытаться, например, выйти на сайт какого-нибудь книжного магазина, где Ракель Грейтц когда-нибудь покупала книги. Но в тот момент, на мосту Стрёмбрун, на пути к Гамла Стану, Лисбет ничего не могла поделать. Поэтому все, что ей оставалось, – сосредоточиться на чем-нибудь другом. Например, на Драконе.
Лисбет вспомнила, как однажды бежала по городу в одних носках и вдруг оказалась перед огромной церковью, которая стояла окутанная светом посреди ночного Стокгольма. Это была церковь Святого Николая, но тогда она еще не знала об этом. Лисбет вошла в ворота, чтобы хоть немного отдохнуть и согреться. Она миновала огромную колонну, пересекла внутренний двор и вступила под своды высотой до самого неба. Первым ее желанием было спрятаться, забиться в какой-нибудь темный угол, где она могла бы отсидеться, не привлекая ничьего внимания.
В этот самый момент Саландер увидела деревянную скульптуру, изображающую всадника с поднятым мечом. Под копытами его коня лежал поверженный змей, рядом стояла женщина. Тогда Лисбет еще не знала, что эта известная на весь мир скульптура представляет святого Георгия. Собственно, тогда ей не было никакого дела ни до святых, ни до их статуй. Шедевр неизвестного резчика девочка поняла по-своему. Дракон – из всей группы наиболее отчетливо она запомнила именно его – лежал на спине, проткнутый копьем. А рыцарь с бесстрастным лицом заносил над ним меч. Зверь выглядел настолько беззащитным, что Лисбет невольно вспомнила о своей матери.
Агнета – именно ее Лисбет и увидела тогда в этом образе. И поняла, что должна помочь ей во что бы то ни стало. Даже если ради этого придется самой перевоплотиться в Дракона, чтобы, извергнув изо рта сноп пламени, уничтожить рыцаря вместе с его конем. Потому что рыцарь, конечно, был отец – Зала. Воплощенное зло, уничтожившее ее жизнь.
Но и это было не все. В группе оставалась еще одна фигура, которую легко было не заметить, поскольку она стояла несколько в стороне. Она представляла собой женщину с короной на голове и с книгой в руках. Лицо женщины ничего не выражало, и это поразило девочку больше всего. Как будто дама в короне взирала не на битву, а на безмятежный морской пейзаж. Но самым странным было, как выяснилось позже, что женщина изображала спасенную рыцарем жертву Дракона. Этого Лисбет так и не смогла понять. В ее представлении дама в короне больше всего походила на «докторшу» с родимым пятном на шее, бесстрастно взиравшую на чужое несчастье. Как и все остальные, впрочем.
И сейчас Лисбет думала, что уже тогда все понимала правильно. Мама страдала так же, как Дракон, и никому не было до этого никакого дела. В тот вечер маленькая Лисбет быстро покинула церковь, несмотря на дождь и ветер. Все это происходило как будто вчера.
И сейчас, много лет спустя, направляясь по мосту в сторону Гамла Стана, она повторяла про себя имя той женщины: «Ракель Грейтц».
Лисбет удалось обнаружить ее имя в документах проекта. Она пыталась сделать это с тех самых пор, как Хольгер навестил ее во Флудберге.
Хильда фон Кантерборг открыла бутылку «Пилзнера». Ее левое веко задергалось. Микаэлю показалось, что она потеряла нить повествования. Он заметил, что время от времени Хильда впадает в прострацию. Похоже, только алкоголь помогал ей собраться с мыслями.
– Понятия не имею, чем занималась Лисбет после того, как выскочила из церкви, – сказала она. – Знаю только, что спустя сутки она просила милостыню на Центральном вокзале и украла в универмаге «Оленс» пару большущих ботинок и теплую куртку. Агнета извелась вся от переживаний. А я… я предупредила Ракель, что своими безумными идеями она ставит под угрозу срыва весь проект. Только после этого Ракель сдалась. Она позволила Лисбет остаться с матерью, но так и не простила ей этого. Думаю, и в клинику Святого Стефана девочку упекли не без ее участия.
– Почему вы так решили?
– Потому что там работал ее приятель Петер Телеборьян.
– Так они друзья?
– Он был одним из тех, кого Ракель принимала на смотровой кушетке у себя в кабинете. Оба верили в вытесненные воспоминания и всякую такую чушь. Но самое интересное, что Ракель не только ненавидела Лисбет. Она боялась ее. Думаю, она одной из первых поняла, на что способна эта девочка.
– Имеет ли Ракель Грейтц какое-либо отношение к смерти Хольгера Пальмгрена, как вы считаете?
Хильда фон Кантерборг опустила глаза и несколько минут разглядывала свои туфли.
Со стороны набережной доносились голоса.
– Ракель безжалостна; мне это известно, как никому другому. Кампания, которую она развернула против меня, когда я решила выйти из проекта, сломала мне жизнь. Но убийство… Я не знаю. Не верю, во всяком случае. Еще меньше я верю в то… – Хильда поморщилась.
– Что? – не выдержал Блумквист.
– В то, что нечто подобное мог сотворить Даниэль Бролин. Это был очень одаренный и ранимый мальчик. Он никому не мог причинить зла, тем более своему братублизнецу. Они были созданы друг для друга…
Микаэль молчал. Примерно то же всегда говорили близкие друзья или родственники преступников, которые просто не могли принять случившегося. «Такое невозможно. Только не он, не она». Тем не менее они ошибались. Они не знали, до какой степени может ослепить человека гнев. Но Микаэль не стал говорить всего этого Хильде и решил не торопиться с выводами. Уже сейчас напрашивалось по крайней мере несколько равновероятных вариантов развития событий.
Они поговорили еще немного. Обсудили, каким образом будут поддерживать друг с другом связь в ближайшие дни. Микаэль призвал Хильду фон Кантерборг к осторожности, оставил ей номер своего телефона и посмотрел расписание поездов на Стокгольм. Ближайший отходил через пятнадцать минут, поэтому Блумквист упаковал свой диктофон, еще раз поблагодарил собеседницу и помчался на станцию. По дороге он, несмотря на спешку, попытался дозвониться до Лисбет Саландер.
Теперь было самое время встретиться с ней. В поезде Микаэль посмотрел видеофайл, который прислала ему сестра. Качество записи оставляло желать много лучшего, но главного автор фильма добился. А именно: показал, как разъяренный Башир Кази признается в убийстве Джамала Чаудхери.
Фильм имел успех, особенно в полицейском участке на Бергсгатан, где к нему присовокупили комплексный анализ движений, отправленный по электронной почте комиссару Яну Бублански. Эти видеофайлы и стали причиной того, что спортивного вида молодой человек с блуждающим взглядом оказался в одной из комнат для допросов на седьмом этаже. И не один, а в компании имама Хасана Фердоуси.
Последний был давним знакомым комиссара Бублански. И не только как старый однокашник его супруги Фарах Шариф. Имам Фердоуси давно снискал уважение комиссара в качестве неустанного борца за мир между самыми непримиримыми религиозными конфессиями. Бублански далеко не во всем был согласен с имамом, но искренне восхищался его мужеством. Поэтому, не кривя душой, приветствовал его в коридоре почтительным поклоном.
Комиссар знал, что именно благодаря Фердоуси расследование убийства Джамала Чаудхери сдвинулось с мертвой точки. И за это он, конечно, был благодарен имаму, но радость его омрачали крайне неприятные чувства. Дело даже не в том, что коллеги-полицейские показали себя в этом деле беспомощными недотепами. Наконец объявилась Май-Бритт Торелль и призналась, что ей действительно наносили визит в связи с бумагами, переданными Хольгеру Пальмгрену. А именно доктор Мартин Стейнберг – глубоко уважаемый господин, член правительства и Национального совета по делам здравоохранения. Профессор говорил, что эти бумаги принесли несчастье уже многим людям, и заклинал Май-Бритт, именем господа бога и блаженной памяти профессора Кальдина никому не рассказывать о них. «Из соображений безопасности моих бывших пациентов» – так он объяснил это. После чего забрал у фру Торелль флешку с резервной копией, взял с нее слово сохранить его визит в тайне и скрылся.
Май-Бритт понятия не имела, что было на той флешке, кроме газетных статей о Лисбет. По-видимому, что-то все-таки было, поскольку Мартин Стейнберг с тех пор как сквозь землю провалился. Любые попытки Бублански выйти с ним на связь терпели неудачу. Так что комиссару не оставалось ничего другого, как стиснуть зубы и до поры до времени забыть о профессоре.
В частности, можно было заняться предстоящим допросом. Хотя им-то Бублански пришлось бы заняться в любом случае, независимо от того, было у него на это время или нет.
Часы показывали без четверти девять утра. Снаружи светило солнце, но комиссар ничего не видел, кроме растерянного лица молодого человека, который сидел рядом с имамом в ожидании своего адвоката. Молодого человека звали Халил Кази, и он явился в участок, чтобы признаться в убийстве Джамала Чаудхери. Которое совершил якобы из любви к родной сестре.
Из любви к сестре?
В это трудно было поверить, хотя попытаться стоило. Такова была миссия Бублански в этой жизни. Люди совершали самые непостижимые поступки, а он должен был докапываться, зачем да почему.
Комиссар перевел взгляд на имама, потом – снова на молодого человека и почему-то представил себе залитый солнцем берег моря.
Микаэль проснулся в двуспальной кровати Лисбет в квартире на Фискаргатан. Собственно, он сам был виноват в том, что произошло. Ночью он позвонил в дверь. Лисбет открыла и впустила его чуть заметным кивком. До сих пор их отношения ограничивались совместной работой и обменом информацией, но день выдался тяжелый для них обоих. Под конец Микаэль уже сам не знал, чего хочет. Он вытер запекшуюся кровь с ее губы и спросил о драконе из церкви. Времени было половина второго ночи, небо над Стокгольмом уже начало светлеть.
– Это поэтому ты изобразила дракона на своей спине? – спросил Микаэль, усаживаясь рядом с ней на красный диван из «ИКЕА».
– Нет, – ответила Лисбет.
Очевидно, она не особенно хотела об этом говорить, и Микаэль решил не настаивать. Он устал, поэтому поднялся, чтобы отправиться к себе домой, но Лисбет притянула его обратно на диван и положила руку ему на грудь.
– Эта татуировка очень помогла мне, – сказала она.
– В чем?
– Я думала о ней, когда лежала в психиатрической клинике, стянутая кожаными ремнями по рукам и ногам.
– И что же ты думала?
– Я представляла себе, как этот Дракон с копьем в спине однажды поднимется и дыхнет огнем на своих врагов. Это помогало мне держаться.
Ее глаза горели темным, беспокойным огнем. Микаэль и Лисбет были близки к тому, чтобы поцеловаться. Но внезапно Лисбет ушла в свои мысли, а потом направилась к окну и стала смотреть на ночной город и поезд, который мчался по направлению к Центральному вокзалу. Она сказала, что выследила Ракель Грейтц. Через сеть бутиков, торговавших дезинфицирующими средствами в Суллентуне. Микаэль ответил, что это прекрасно, хотя и очень разволновался. А потом попросил у Лисбет разрешения прилечь на ее постели. Она не возражала. Блумквист лег и почти сразу уснул.
Когда он проснулся, она уже вовсю орудовала на кухне. Микаэль поставил воду для кофе и смотрел, как Лисбет достала из микроволновки гавайскую пиццу. Он открыл холодильник, но там не удалось обнаружить ничего съедобного. Тогда он выругался, но тут вспомнил, что Лисбет первый день на свободе и ничего еще не успела купить. Оставалось довольствоваться кофе. Микаэль включил радио.
Экологическая волна обещала жару и сообщала о температурном рекорде. Микаэль пожелал Лисбет хорошего дня и услышал в ответ нечто ободряющее. На Лисбет были джинсы и черная футболка. На ненакрашенном лице проступали синяки. Губа опухла. Микаэль напутствовал ее быть осторожнее; она кивнула. Вышли они вместе, по ходу обсуждая планы на предстоящий день. Расстались около Шлюза.
Он направился в фонд Альфреда Эгрена.
Она – на поиски Ракель Грейтц.
Между тем в комнате допросов Халил Кази продолжал свой рассказ. Адвокат Харальд Нильссон в задумчивости стучал по столешнице авторучкой. Последнее оказалось непосильным испытанием для нервов Яна Бублански.
У Халила Кази было блестящее будущее.
Вместо этого он встал на путь погибели – и потянул за собой других.
Это случилось в октябре чуть больше двух лет назад.
После переезда из Сиклы Фария втайне поддерживала связь с Халилом. Как-то раз она поведала ему, что хочет порвать с семьей и им нужно проститься. Она предложила кафе на Нурра Банторгет.
Халил божился, что никому не рассказывал об их встрече. Но, должно быть, братья его выследили. Они затолкали сестру в машину, увезли в Сиклу и обращались с ней как с животным. Первые дни Фария провела связанной по рукам и ногам и с полоской скотча на губах. На грудь ей повесили кусок картона с надписью: «Шлюха». Башир и Ахмед били ее и плевали ей в лицо. То же делали и другие мужчины, которые заходили к ним в гости.
Халил понимал, что больше они не считают Фарию человеком, тем более сестрой. Ее лишили всех прав, включая право на собственное тело. Похоже, она прекрасно представляла себе, что ее ждет. Ее увезут куда-нибудь за город, чтобы дать возможность искупить свой позор кровью. Правда, иногда братья говорили, что брак с Камаром – ее последняя возможность спастись. Но Халил не верил этому. На сестре пятно. Даже если Камар возьмет ее такой – каким образом они собираются насильно вывезти ее из Швеции?
Халил не сомневался, что ей нечего ждать, кроме смерти. Но братья и его держали как пленника, без мобильного телефона и какой-либо возможности связаться с внешним миром. Ему оставалось уповать разве на чудо, и оно произошло.
В один прекрасный день братья развязали сестре руки и ноги и сняли с груди кусок картона. Фария получила возможность есть на кухне и беспрепятственно передвигаться по квартире с открытым лицом. Наконец братья раздали им с сестрой подарки, словно хотели таким образом вознаградить за перенесенные страдания. Фария получила радиоприемник, а Халил – подержанную беговую дорожку, которую специально для этого случая забрали у одного знакомого из Худдинге. Это несколько взбодрило его. Халил соскучился по тренировкам. Недостаток движения действовал на него удручающе, и теперь он часами не сходил со своего тренажера, хотя по-прежнему ожидал самого худшего.
Однажды братья вошли в его комнату и сели на кровать. У Башира в руках был пистолет, но в целом братья выглядели вполне мирно. На обоих были свежевыглаженные рубашки одинакового голубого цвета. Оба улыбались.
– У нас хорошие новости, – сказал Башир.
Итак, они решили сохранить Фарие жизнь. Но кое-кому придется заплатить за это. Иначе гнев Аллаха падет на всю семью. Халилу предоставили возможность выбора: умереть вместе с сестрой или убить соблазнителя. Он не сразу понял, что они имеют в виду, потому что слушал их, не сходя с беговой дорожки. Башир повторил вопрос.
– Но почему я? – удивился Халил. – Я в жизни никого не убивал.
Башир объяснил, что Халил – единственный из них, кого не знает полиция. У него хорошая репутация, даже среди врагов семьи. И главное – своим поступком он сможет искупить предательство по отношению к отцу и братьям. Халил дал согласие, хотя далеко не сразу. Он был в отчаянии, но что ему оставалось делать? Он слишком любил сестру.
Во всей этой истории был момент, не совсем понятный Бублански, а именно: почему Халил сразу не позвонил в полицию?
На это молодой человек отвечал, что именно это он и собирался сделать. Самым разумным для него было бы выдать всю клику и прибегнуть к защите закона. Но голос разума плохо доходил до его сознания. Он был напуган, сбит с толку. Кроме того, его ошеломила тщательность, с какой была подготовлена вся операция. В ней фигурировали и другие участники – в основном исламисты, которые не упускали Халила из виду и постоянно доказывали ему, что за ужасный человек этот Джамал Чаудхери. Так что Халил не был единственным преступником. Хотя именно он столкнул Джамала под колеса поезда.
– Это я убил его, – повторял он.
Допрос Фарии Кази в комнате свиданий в Н-корпусе женской колонии во Флудберге продолжался. Анника Джаннини уже продемонстрировала видеозапись, где Башир Кази признавался в убийстве Джамала Чаудхери. Она пояснила, каким образом интерпретируются алгоритмированные жестовые движения и объявила, что Халил Кази отказался от более детального анализа и признался в том, что столкнул Джамала Чаудхери на рельсы метро.
– Он сказал, что сделал это из любви к тебе, Фария. Для него это была единственная возможность спасти твою и свою собственную жизнь.
Обо всем этом Фарие было давно известно. И сейчас ей хотелось кричать: «Любит меня? Да я его ненавижу!» И это было правдой – она действительно ненавидела Халила. Но правдой было и то, что говорил Халил. Поэтому до сих пор она молчала на допросах. Фария хотела защитить его, ненавистного преступника. Хотя бы ради матери, которой когда-то пообещала заботиться о младшем брате. Но после признания Халила ее молчание потеряло всякий смысл.
– Что за женщина разговаривает там с моим братом? – спросила Фария, кивая на ролик. – Это Лисбет Саландер?
– Да, это Лисбет.
– С ней всё в порядке?
– Да. Но ради тебя она позволила Баширу избить себя. Фария сглотнула и начала рассказывать. В комнате нависла торжественная атмосфера, какая бывает всякий раз, когда свидетель или подозреваемый наконец решают открыться. Соня Мудиг и Анника Джаннини слушали девушку затаив дыхание. И конечно, пропустили мимо ушей истошные звонки коммутационных телефонов в коридоре и взволнованные голоса охранников.
В комнате свиданий стояла невыносимая жара. Соня Мудиг утирала со лба пот, снова и снова прокручивая в голове то, что только что сказала Фария Кази. Девушка вот уже несколько раз повторила эту свою версию в разных вариациях. В целом все как будто состыковывалось – и все-таки не вполне.
– То есть ты говоришь, что потом братья смягчились и стало легче. Ты получила некоторую свободу, несмотря ни на что, так?
– Я и сама не знала, что думать, – ответила Фария. – Я перестала что-либо понимать. Башир и Ахмед даже извинились передо мной. Раньше они никогда этого не делали. Они сказали, что перегнули палку и им стыдно. Все, чего они хотели, – чтобы я оставалась честной девушкой. Они подарили мне радиоприемник и сказали, что я наказана достаточно.
– А тебе не пришло в голову, что это может быть ловушкой?
– Я только об этом и думала. Я ведь читала истории о других девушках, которые оказались слишком доверчивы и…
– …и поплатились за это жизнью.
– Я прекрасно это понимала. Я следила за каждым движением Башира, изучала язык его тела. По ночам спать не могла от страха. Быть может, я тешила себя иллюзиями, но это было все, что мне оставалось. Я не могла иначе, вы должны это понять. Я должна была чувствовать, что где-то там Джамал борется за мое спасение. Я выжила благодаря этой вере. Халил тоже был не в себе – дни и ночи напролет упражнялся на своей машине. Вжик-вжиквжик… Эти звуки сводили меня с ума. Я не понимала, как он их выдерживает. Но Халил все бегал и бегал и только изредка заходил, чтобы обнять меня и попросить прощения. И я обещала, что сумею защитить его. Что Джамал и его друзья позаботятся о нас обоих. А потом… не знаю… так трудно говорить об этом спустя столько времени…
– А ты попробуй, – сказала Соня Мудиг. – Выражайся яснее. Это очень важно.
Анника Джаннини взглянула на часы и резким движением взъерошила волосы.
– Ну все, довольно, – она возмущенно взглянула на Соню. – Если Фария выражается недостаточно ясно, то это только потому, что ситуация сама по себе слишком сложная. Тем не менее Фария превосходно держится, как мне кажется.
– Я просто хочу понять, – оправдывалась Соня. – Фария, ты ведь не могла ничего не заметить. Халил был не в себе, он тренировался как помешанный… Что-то должно было случиться, ты не могла этого не видеть.
– Да, ему было плохо. Но ведь Халила держали взаперти, так же как и меня. Тем не менее однажды мне показалось, что ему стало лучше.
– Почему тебе так показалось?
– Он выглядел совершенно потерянным, а потом… что-то изменилось… я не знаю…
– И ты не слышала, как вечером девятого октября братья покинули квартиру?
– Я спала. Пыталась уснуть. Ночью они о чем-то перешептывались на кухне. О чем именно, я не слышала. А на следующее как-то уж очень подозрительно на меня смотрели, и я восприняла это как хороший знак. Я подумала, что это как-то связано с Джамалом. Что он совсем близко. Я чувствовала его присутствие. Но время шло – и обстановка становилась все тревожнее. Когда стемнело, я увидела Ахмеда, как я уже говорила.
– Он стоял у окна, – подсказала Анника.
– Тем не менее в последний момент ты нашла в себе силы… – начала было Соня.
– Я уже говорила об этом, – перебила ее Фария.
– Она уже говорила, – подтвердила Анника.
– И все же я бы послушала еще раз…
– Внезапно появился Халил, – начала Фария. – Точнее, он всегда находился в комнате. И вдруг закричал, что это он убил Джамала. Я опешила. Но он вдруг пустился в объяснения, что не мог поступить иначе и сделал это только ради меня. Что ему пришлось выбирать между мной и Джамалом. Это в тот момент я ощутила приступ ярости. И бросилась на Ахмеда.
– Но почему не на Халила?
– Потому что я…
– Потому что ты…
– Думаю, я сразу все поняла, хотя ничего не соображала.
– Что поняла? Что они надавили на Халила, используя его любовь к тебе?
– Что они вынудили его сделать это. Что они разрушили его жизнь так же, как мою и Джамала. Я обезумела, это вы можете понять?
– Могу, – кивнула Соня. – Это вполне понятно. Но мне непонятно другое: почему ты молчала об этом на допросах? Ты ведь хотела отомстить Ахмеду, так? Это ведь поэтому ты вытолкнула его из окна на улицу? Но ты могла бы наказать его при помощи полиции. И не только его, но и Башира – главного преступника. Мы бы предъявили им обвинение в заговоре с целью убийства.
– Но как же вы не понимаете… – Голос Фарии сорвался.
– Чего мы не понимаем?
– Что моя жизнь кончилась со смертью Джамала. И что бы я выиграла, посадив в тюрьму еще и Халила? Он ведь был единственным в семье, кого я… – Фария испуганно оглянулась на дверь.
– Кого ты что?
– Кого я любила.
– Но он погубил твою любовь. Разве ты не должна была ненавидеть его за это?
– Я и ненавидела его. И… любила. Как вы этого не понимаете?
Анника Джаннини собиралась было прервать допрос, потому что Фарие явно нужно было отдохнуть. Но тут в дверь постучали. На пороге появился директор колонии Рикард Фагер и вопросительно уставился на Соню.
Всем стало ясно, что произошло нечто серьезное. На Фагере не было лица. Он сразу пустился в какие-то путаные объяснения, больше походившие на оправдания, но при этом никак не решался перейти к сути дела. Бормотал что-то насчет охраны, которая была на месте, о металлических детекторах и Бенито, у которой черепно-мозговая травма и сломана челюсть…
– Она сбежала из больницы, вы это хотите сказать? – перебила Фагера Соня.
Именно, кивнул тот. Никто не ожидал, что Бенито способна на такое. Всех, кто приходил к ней, тщательно обыскивали. К ней ведь не могли не пускать визитеров, так? Но потом в отделении что-то случилось с компьютерной системой. Погас свет, и все приборы разом вышли из строя. Врачи и медсестры бегали как сумасшедшие. И тут появились трое мужчин в костюмах. Они сказали, что пришли навестить одного пациента, инженера из компании ABB, который тоже лежал в отделении. Далее все пошло быстро. Откуда ни возьмись у мужчин в руках появились нунчаки. Тут идиот Фагер пустился в объяснения по поводу того, что такое нунчаки и для чего они применяются, но Соня жестом остановила его.
– Что было дальше?
– Мужчины избили охрану, выволокли из палаты Бенито и скрылись с ней в сером фургоне с фальшивым номером. Хотя одного из них удалось идентифицировать как Эсбьёрна Фалька из мотоклуба «Свавельшё МК».
– Я слышала об этом клубе, – кивнула Соня Мудиг. – И что успели предпринять в связи с побегом Бенито?
– Она объявлена в государственный розыск. Мы связались со СМИ. Альвар Ульсен в безопасности.
– А Лисбет Саландер?
– Что Лисбет Саландер?
«Идиот», – пробормотала Соня Мудиг и тут же объявила, что прерывает допрос в связи со сложившейся чрезвычайной ситуацией.
По дороге из колонии она позвонила Яну Бублански и рассказала ему о Бенито и допросе Фарии. По поводу последнего комиссар не преминул процитировать подходящую случаю старую еврейскую мудрость:
– Иногда мы можем читать в глазах, но гораздо реже – в сердце.
В тот день Дэн Броуди появился на работе довольно поздно. Он выглядел вялым и заметно нервничал, хотя одет был лучше обычного – в светло-голубой льняной костюм. Под пиджаком была футболка – и никакого галстука. На ногах, вместо теплых кожаных туфель – легкие кроссовки. В таком виде Дэн шел по залитой солнцем Биргер-Ярлсгатан и думал о Лео. Внезапно неподалеку затормозил автомобиль, и Броуди отскочил в сторону – совсем как тогда, в Музее фотографии. От неожиданности у него перехватило дыхание. Тем не менее вскоре Дэн снова углубился в воспоминания. Те декабрьские дни, после их первых совместных выходных, были счастливейшим временем в его жизни, несмотря на всю боль и зависть, которую он питал к брату. Они с Лео только и делали, что болтали или играли дуэтом. Тем не менее опасались выходить из квартиры вместе. Только поодиночке. К тому времени они определились, как вести себя по отношению к Ракель. Никто не мог помешать их планам.
Лео впервые отменил рождественский обед с Ракель Грейтц. Вместо этого он пригласил ее к себе домой двадцать третьего декабря в час дня. Это было время большой игры. В городе оба брата выдавали себя за Лео, и это их ужасно забавляло. Дэн позаимствовал у брата костюм, рубашку и туфли. Он постриг волосы на манер Лео и то и дело корчил рожи перед зеркалом. Не было сомнений в том, что роль брата удается ему как нельзя более убедительно.
– Похоже, ты вжился в образ, – хвалил брата Лео.
Сам он появлялся на работе лишь ненадолго. Как-то раз поужинал с коллегами в «Риче», но домой вернулся рано и тут же объявил Дэну, что был как никогда близок к провалу. Он показал на пальцах, насколько близок. Малин Фруде почти догадалась, в чем дело.
– Но она не догадалась? – спросил Дэн.
– Нет, в конце концов списала все на мою влюбленность.
– Ей было больно?
– Не преувеличивай.
Дэн знал, что Лео флиртует с Малин, которая разводится с мужем и дорабатывает в фонде последние дни. Но брат постоянно повторял, что Малин не испытывает по отношению к нему ничего серьезного. Она влюблена в Блумквиста, в журналиста. Их отношения – не более чем игра. Игра? Они с Лео основательно обсудили этот вопрос, обменялись мнениями, мыслями и сплетнями. Братья разработали план, и ничто, как казалось, не могло помешать его осуществлению. Дэн помнил, с какой тщательностью они подготовились к встрече с Ракель Грейтц. Дэн должен был спрятаться, а Лео – подвергнуть Ракель допросу. Вначале осторожному, затем все более агрессивному. За день до этого, двадцать второго декабря, Малин устраивала прощальную вечеринку у себя на Бондегатан. Но Лео, как и Дэн, не выносил шумных компаний и тесных помещений. У него была идея получше. Он показал брату свой кабинет в здании фонда Альфреда Эгрена; в тот вечер оно пустовало. Коллеги отправились кто на вечеринку к Малин, кто домой. Приближалось Рождество. Мысль Лео Дэну понравилась. Его давно интересовала работа брата.
В восемь вечера они вышли из дому с разницей в десять минут. Первым – Лео, с бутылками шампанского и бургундского в портфеле. За ним – Дэн, в светлом костюме Лео и темном пальто. Было холодно. Шел снег. Братьям предстоял хороший праздник. Наутро после встречи с Ракель Грейтц они хотели выйти на публику со своей историей. Кроме того, Лео, несмотря на протесты брата, пообещал ему щедрое финансовое пожертвование. Он решил раз и навсегда покончить с неравенством. Равно как и с финансовым миром, и с тоскливым прозябанием в офисе фонда Альфреда Эгрена.
Вечер получился чудесный. Они играли дуэтом, потом пили за здоровье друг друга. Оба были полны надежд и мыслей о будущем. В воздухе витали невысказанные обещания завтрашнего дня. Но что-то пошло не так. Дэн полагал, что причиной тому стал кабинет Лео в фонде Альфреда Эгрена.
С его потолка смотрели ренессансные ангелочки. На стенах красовались полотна художников рубежа XIX–XX веков. На полках были расставлены настоящие китайские вазы, а ручки ящиков бюро сделаны из чистого золота.
На какой-то момент вся эта роскошь неприятно поразила Дэна и спровоцировала его на грубость.
– О, я вижу, ты не бедствуешь, – сказал он и с вызовом посмотрел на брата.
– Понимаю… – смутился тот. – Самому стыдно. Но, видишь ли… это все не мое, отцовское… Лично мне никогда не нравился этот кабинет.
– Тем не менее ты привел меня именно сюда, – продолжал наседать Дэн. – Не упустил возможности лишний раз ткнуть меня лицом в грязь.
– Нет-нет… прости… – оправдывался Лео. – Я просто хотел показать тебе свою жизнь. Все это чудовищно несправедливо, я понимаю…
– Несправедливо? – повторил Дэн.
Как будто этого слова было недостаточно, чтобы передать возмутительность ситуации. Это было не просто несправедливо. Это было неприлично. Это переходило все границы. Дэн нервно бродил из угла в угол. Обвинял, оскорблял, возмущался. Потом опомнился, извинился и… начал по новой. Что-то сломалось в их отношениях. Испарилось, разрушилось – раз и навсегда. Что-то, что присутствовало в них изначально, но до поры было вытеснено пьянящей радостью встречи. А теперь проснулось – и не столько изменило ситуацию, сколько позволило увидеть ее под другим углом, пролить свет на то, чего до сих пор они не замечали.
– И у тебя, при всем этом, – Дэн обвел взглядом потолок с ангелочками, – еще хватало наглости жаловаться и ныть… «Мама меня не понимает, а папе вообще наплевать на мои проблемы», – передразнил он. – Я не играю в эти игры, слышишь? Мне очень жаль, мое разнесчастное второе «я». Надеюсь, ты меня понимаешь. Я голодал, меня били. У меня ни черта не было, а ты… – Дэн затрясся всем телом, сам толком не понимая, что происходит. Быть может, виной всему стал алкоголь. Оба они были пьяны. Но Дэн обвинял Лео во лжи. Он выставил его глупым, кокетливым снобом. Еще немного – и Дэн грохнул бы о пол пару китайских ваз. Но он предпочел хлопнуть дверью. Исчезнуть. Скрыться в темноте промозглой улицы. Чтобы, промерзнув неизвестно где несколько часов, вернуться в свой убогий отель на Шерсхольмене и проспать до одиннадцати часов следующего дня.
В полдень он снова появился под дверью квартиры Лео на Флорагатан и снова обнимал брата и просил у него прощения. Оба они просили прощения друг у друга, а потом стали готовиться к визиту Ракель Грейтц. Но вчерашний день оставил неприятный осадок. В их отношениях появилось нечто новое, или же наоборот: что-то ушло из них безвозвратно. Так или иначе, это повлияло на дальнейшие события.
Обо всем этом Дэн вспоминал спустя полтора года, когда, гримасничая и бурча себе под нос, сворачивал на Смоландгатан. Он миновал бар «Кунстнербарен». Часы показывали всего десять утра, а Дэн уже взмок от жары и тяжело дышал. Хотя, возможно, он просто переволновался. Что и говорить, встреча с известным на всю Швецию репортером – ответственное мероприятие.
Что, помимо склонности к садизму, было общего у Ракель Грейтц и Бенито Андерссон? Тем не менее обе они жаждали встречи с Лисбет Саландер. Дамы не были знакомы и, встретившись где-нибудь случайно, вероятно, не почувствовали бы друг к другу ничего, кроме презрения. Но сейчас обе они были одинаково одержимы одной идеей – устранить Лисбет. Обе плели сети и расставляли ловушки, не уступая друг другу в изобретательности, несмотря на разницу в образовании. Бенито сблизилась с мотоклубом «Свавельшё МК», располагавшим информацией о сестре Лисбет, Камилле, и ее хакерах. Ракель полагалась прежде всего на себя и, несмотря на свой рак, была полна сил и желания действовать. Сейчас она проживала в одном из отелей на Кунгсхольмене, куда переехала на время, чтобы замести следы. Ракель понимала, что ситуация сложилась угрожающая, и ожидала худшего. Она поняла это уже тогда, в декабре, полтора года назад. Она шла ва-банк, но другого выхода не видела.
Для начала надо было разобраться с Саландер и фон Кантерборг. Но следы обеих так безнадежно затерялись, что Ракель решила переключиться на Даниэля Бролина. Он был слаб. Он всегда оставался слабым звеном. Именно поэтому в этот жаркий день Ракель шла по Хамнгатан в тонком сером костюме и черном хлопковом пуловере. Она буквально излучала энергию, несмотря на боль в спине, но страшно мучилась от жары. В конце концов, что происходит со Швецией? В годы ее молодости не было такого солнца. Это же тропики! Безумие! Ракель взмокла, одежда липла к телу. Внезапно она ощутила едкий запах пота. Двое мужчин в синих комбинезонах возились в яме на обочине дороги. Оба показались Ракель отвратительными и жирными. Она ускорила шаг, продолжая двигаться в сторону площади Норрмальмсторг, но, не доходя до здания фонда Альфреда Эгрена, внезапно остановилась. Этого еще не хватало… Журналист! Тот самый Микаэль Блумквист, с которым Ракель столкнулась в подъезде дома Хильды фон Кантерборг. На этот раз он входил в ворота фонда Альфреда Эгрена. Ракель отступила за угол и достала мобильник. Пришло время Беньямину отрабатывать свою зарплату.
Дэн Броуди, или Лео Маннхеймер, как он сейчас себя называл, сидел в роскошном кабинете помещения фонда Альфреда Эгрена и ничего не воспринимал, кроме бешеного биения пульса в виски. Стены и пол под ногами ходили ходуном. В конце концов, что происходит? Его младший консультант – именно так отрекомендовал себя секретарь Лео – только что сообщил, что Микаэль Блумквист дожидается его на ресепшене. Дэн ответил, что будет через двадцать минут. Разумеется, это было невежливо с его стороны. Но ему требовалось время подумать, с чего начать эту долгую историю о Ракель Грейтц. А дальше – кто знает? – может, Блумквист сможет ему помочь… Дэну и раньше приходила в голову эта идея и уже стоила ему немалых нервов.
За окном падал снег. Братья ждали Ракель Грейтц в квартире на Флорагатан и время от времени просили друг у друга прощения.
– Всё в порядке, – повторял Лео. – После того как ты ушел, ко мне в кабинет приходила Малин.
– Малин?
– Мы пили шампанское. Все прошло как нельзя хуже. Я был не в духе и написал одну вещь. Хочешь взглянуть?
Дэн кивнул, Лео поднялся из-за рояля и спустя минуту вернулся с листком бумаги в пластиковом файле. Он выглядел одновременно торжественно и виновато. Медленно достал из файла листок бумаги песочного цвета – слегка рифленый, с виньеткой в углу – и протянул брату.
– Думаю, ты тоже должен это завизировать.
На бумаге, исписанной витиеватым размашистым почерком, Лео передавал брату добрую половину всего своего состояния.
– Господи… – только и смог выдохнуть Дэн.
– На днях встречаюсь со своим адвокатом, поставлю ее в известность, – продолжал Лео. – С учетом сложившихся обстоятельств, все должно пройти гладко. Это не подарок; это то, что давно уже принадлежит тебе по праву.
Дэн молчал. Он понимал, что должен броситься брату на шею, сказать, что не находит слов, что это неслыханная щедрость и великодушие… Но он молчал и сам не знал почему. Он чувствовал себя обидчивым и мелочным. Вскоре Дэн понял, что великодушный жест брата был по-своему агрессивен. «Положительная агрессия», так называют это психологи. Деньги являли собой оружие сокрушительного превосходства, которое должно было окончательно уничтожить Дэна, стереть его в порошок. Он рассыпался в благодарностях, но под конец добавил, глядя Лео в глаза:
– Я не могу это принять.
Лицо брата выразило крайнюю степень изумления.
– Но почему?
– Потому что… так не делается. Есть вещи, которые нельзя поправить деньгами.
– Но я не собираюсь ничего поправлять. Я всего лишь отдаю то, что принадлежит тебе по праву. И меня совсем не интересуют эти чертовы деньги.
– А что тебя интересует?
Дэн словно сошел с ума. На мгновение он осознал всю абсурдность ситуации. Ему дарят несколько десятков миллионов, которые в корне изменят его жизнь, а он обижается. Возможно, все дело во вчерашней ссоре и в том, что Дэн слишком мало спал. И потом, он всегда чувствовал себя ущемленным, так или иначе. Он соображал, пытаясь докопаться до истины, и одновременно возмущался, кричал, размахивая перед лицом Лео руками:
– Ты… ты ничего не понимаешь! Так не обращаются с человеком, который всю жизнь прожил на обочине. Поздно, Лео, слишком поздно!
– Но почему? – недоумевал брат. – Что мешает нам начать все сначала?
– Поздно, – повторял Дэн.
– Ну, хватит, – теперь Лео тоже начинал злиться. – Ты несправедлив.
– Я чувствую, что меня покупают, понимаешь? Покупают!
Дэн и сам понимал, что перегибает палку. Особенно его смущало, что в голосе Лео не слышалось ответной злобы, только тихое отчаяние и грусть.
– Я знаю, – кивнул Лео.
– Что ты знаешь?
– Что они сломали тебе жизнь. И не одному тебе… Я… я ненавижу их за это. Тем не менее мы нашли друг друга, и это самое главное, разве не так?
– Так, Лео, и я… я благодарен тебе за все, пойми, но…
Дэн запнулся на полуслове. Ему было стыдно. Он был готов извиниться в очередной раз, сказать, что он идиот или что-нибудь в этом роде. По крайней мере, именно так он вспоминал эти минуты впоследствии. Братья снова стояли на грани примирения, но так и не успели сказать друг другу самого главного, потому что на лестнице послышались шаги, которые вскоре смолкли. На часах не было и двенадцати. До прихода Ракель оставалось больше часа, и Лео еще не начинал накрывать на стол.
– Прячься, – шепнул он Дэну и убрал злосчастный документ с глаз подальше.
Тот прошел в спальню и запер дверь.
От Лео Маннхеймера всегда были одни неприятности. И не только из-за того, что им пришлось сделать с Карлом Сегером.
В последнее время он стал вести себя странно. Поначалу Ракель списывала это на переживания по поводу разрыва с Мадлен Бард. Эта утрата сделала Лео подозрительным. Поэтому Ракель удивилась, когда он пригласил ее к себе домой. Она знала о нем все. В том числе и то, что, подобно другим молодым холостякам, Лео не особенно охотно устраивает обеды у себя дома, в особенности с теми, с кем не слишком комфортно себя чувствует. Поэтому она решила объявиться раньше. Предложить ему помощь на кухне, а заодно выведать, в чем дело. Неужели он что-нибудь пронюхал?
Снаружи шел снег. Ракель поднималась к последнему лестничному пролету с потолком, выкрашенным под цвет летнего неба, когда услышала доносящиеся из-за двери возбужденные голоса. Два мужских голоса, так похожие друг на друга, что Ракель вздрогнула. Она поняла, что все оказалось хуже, чем она думала, и даже растерялась на мгновение. Ракель знала, что у Лео прекрасный слух, поэтому нисколько не удивилась тому, что в следующую секунду голоса стихли. Она набрала номер Беньямина и стала писать сообщение:
«Я у Лео на Флорагатан. Мне нужна твоя помощь. – Потом подумала и добавила: – Прихвати с собой мою медицинскую сумку. Полный комплект».
Она выпрямила спину и постучалась в дверь, приготовившись изобразить на лице самую теплую рождественскую улыбку. Но это оказалось лишним. Лео тут же появился на пороге и – как это было заведено с самого начала – поцеловал ее в обе щеки и помог снять пальто. Разумеется, не было и намека на то, что она заявилась на час раньше положенного. Для этого он был слишком хорошо воспитан.
– Ты, как всегда, сама элегантность, Ракель. Как встретила Рождество?
– Прекрасно.
Лео играл превосходно. Ей потребовалось напрячься, чтобы заметить в его лице признаки беспокойства. Возможно, в другой раз ему и удалось бы обмануть ее, но только не сегодня. Сегодня Ракель глядела в оба, и он, как видно, это понял. Только что она слышала голоса, а теперь он был в квартире один. Кроме того, на диване лежала гитара… Гитара!
– Как Вивека? – спросила Ракель.
– Боюсь, ей осталось недолго, – вздохнул Лео.
– Бедняжка…
– Это ужасно.
«Давай, давай, – мысленно обратилась она к нему. – Кому, как не тебе, радоваться, что старая сорока наконец отбросит коньки».
– Когда уходят оба родителя, остаешься на свете один…
Ракель тронула его за руку, демонстрируя свою сострадательность, и это было ее ошибкой. Лео дернулся, его глаза засверкали злобой. Ракель испугалась и снова посмотрела на гитару. Все, что ей было нужно, – растянуть время. Дать Беньямину возможность упаковать медицинскую сумку и доехать до дома Лео. Непринужденную светскую беседу можно было растянуть от силы минут на десять, но Ракель не выдержала даже этого.
– Кто у тебя? – спросила она.
– А сама как думаешь?
Ракель ответила, что не имеет ни малейшего представления, – но это было неправдой. Она давно уже все знала – и видела, как напряглись плечи Лео, и как он смотрел, словно видел ее впервые. И Ракель поняла, что должна действовать – незамедлительно, нещадно, прежде чем Даниэль Бролин успеет появиться из соседней комнаты.
Ракель Грейтц не оказалось дома на Карлсвеген, и Лисбет решила не торопиться. Она спустилась в метро, доехала до Шлюза и дальше отправилась пешком по Гётгатан. От Анники Джаннини Лисбет слышала, что Бенито Андерссон сбежала из больницы в Эребру, и была начеку. Лисбет все время была начеку, особенно после Флудберги. Хотя, возможно, она все-таки недооценивала грозившую ей опасность. Ее враги заключили вот уже несколько альянсов. Темные силы из прошлого объединялись против нее – и обменивались информацией.
День выдался невыносимо жаркий. В душном, вязком воздухе даже время, казалось, остановилось. Мимо Лисбет текла толпа, часть которой оседала за столиками уличных кафе, сверкали витрины магазинов. Лисбет направлялась домой, на Фискаргатан, когда в кармане завибрировал телефон.
«Лео – это Даниэль. Я уверен в этом», – гласило шифрованное сообщение от Блумквиста.
«Он сам тебе об этом сказал?» – спросила Лисбет в ответном сообщении.
«Пока нет», – ответил Микаэль.
Лисбет подумала было отправиться на площадь Норрмальмсторг, на помощь Блумквисту, но передумала. Сейчас ей непременно надо было выследить Ракель Грейтц, очевидно, съехавшую из своей квартиры. Но куда?
Лисбет продолжала идти вверх по Фискаргатан. Насколько благоразумно было сейчас вернуться домой? Ни в каких официальных документах не значилось, что она проживает по этому адресу. Квартира была оформлена на Ирену Нессер – один из псевдонимов Лисбет. Но есть ведь и неофициальные источники информации. В конце концов, Лисбет время от времени появлялась в этом квартале. И потом, она была знаменитостью – пусть не такой, как Микаэль, но все-таки… Вот уже два человека – Чёртов Калле Блумквист и один агент АНБ – выследили ее в этой квартире. Лисбет давно следовало продать ее и подыскать себе что-нибудь поменьше. Возможно, этим стоило заняться прямо сейчас, пока не поздно…
Поздно. Лисбет поняла это, когда увидела впереди странный серый фургон. Собственно, ничего необычного в нем не было – обыкновенная устаревшая модель, припарковавшаяся у кромки тротуара. Тем не менее машина показалась Лисбет подозрительной. Особенно после того, как сдвинулась с места и покатила на нее. Лисбет развернулась и побежала, но дорогу ей преградил вынырнувший откуда-то из подъезда бородатый мужчина. Он прижал к ее лицу мокрую тряпку, и у Лисбет закружилась голова. Она рванулась вперед, но улица и стены домов запрыгали вокруг в неистовом танце. Лисбет успела вытащить мобильник и прошептать в трубку: «Вильдвиттра»[360], прежде чем провалилась в забытье и оказалась на заднем сиденье серой машины. В нос ударил сладкий парфюмерный запах – и это было последнее, что она почувствовала.
По голосам, доносящимся из гостиной, Дэн понял, что все пошло не так, как было задумано. Похоже, Ракель Грейтц догадалась обо всем сразу, и теперь ему не оставалось ничего другого, как выйти из своего убежища и прижать ее к стенке. На эффект внезапности рассчитывать больше не приходилось, поэтому медлить не имело смысла.
Но Дэн просчитался. Возможно, он просто растерялся, потому что был вынужден импровизировать. Так или иначе, он не ожидал, что один только вид Ракель Грейтц произведет на него такое сильное впечатление. Дэн снова почувствовал себя беспомощным подростком, демонстрирующим свои способности солидным «докторам» в комнате на втором этаже фермерского дома. Он слишком хорошо помнил этот взгляд. Он знал, что сейчас Ракель внимательно изучает его, сравнивая с Лео, и это окончательно лишило его рассудка.
– Я вижу, вы меня узнали? – спросил Дэн.
Он шагнул вперед, но это было все, на что хватило его решительности. Ракель сидела перед ним, властная, прямая, и пристально глядела на него.
– Я узнала тебя. Как ты?
Дэн потупил глаза и выдавил сквозь зубы:
– Мы хотели бы услышать всю историю с самого начала.
Он видел, что она испугалась. Ракель поправила высокий воротник и взглянула на часы. Тогда она носила такой же черный пуловер. Волосы коротко острижены и выкрашены в русый цвет. Несмотря на нервозность – уголки ее губ дрожали, – взгляд Ракель излучал холодную уверенность. В ней было что-то от учительницы, и Дэн почувствовал, что сейчас не он, а она призовет его к ответу.
– Успокойся, – велела Ракель.
– Ни за что, – ответил Дэн, – пока не услышу то, что меня интересует.
– Я все расскажу. Всю правду. Но для начала я хотела бы знать, успели ли вы связаться с газетчиками. – Дэн не отвечал. – Вы сейчас возбуждены, понимаю. Но мне не хотелось бы, чтобы история просочилась за эти стены прежде, чем вы увидите картину в целом. Все совсем не так, как вы думаете.
– Мы никому ничего не рассказывали. Пока… – многозначительно ответил Дэн.
Мышцы ее лица расслабились, и Дэн понял, что совершил ошибку. Он оглянулся на Лео. Тот застыл – ноги на ширине плеч. Дэн ожидал от него указания, намека на то, что делать дальше. Но Лео, похоже, был не в том состоянии. И тогда Ракель взяла инициативу на себя.
– Я старая женщина, – сказала она. – Причем с больным желудком, уж простите за откровенность. Ничего, если я сяду на диван?
– Пожалуйста, – разрешил Лео. – Только начинайте поскорее. У нас к вам много вопросов.
Но Ракель не торопилась. Она надеялась, что Беньямин появится раньше, чем ей придется сказать что-нибудь значимое. Или прежде, чем она успеет запутаться во лжи. Лео и Даниэль устроились в креслах по обе стороны от дивана, и у Ракель перехватило дыхание. Ее поразило их сходство – несмотря на всю сложность ситуации. Дэн и Лео были неразличимы, – что редко встречается даже среди однояйцевых близнецов в их возрасте. В довершение всего они были одинаково одеты и носили одинаковые прически.
– Итак, – начала Ракель. – Тогда мы оказались в очень непростой ситуации. Мы получили слишком много известий из детских домов и больниц о детях, оставшихся без родительского попечения. Родители просто не могли взять на себя заботу о собственных детях.
– Кто наши родители? – оборвал ее Дэн.
Он почувствовал странное облегчение, когда Ракель сказала, что ей надо взять кое-что в кармане пальто, что поможет им лучше уяснить суть ситуации. Можно ли ей ненадолго отлучиться в прихожую? Ракель посмотрела на братьев. Она хотела понять, осталась ли в них хоть капля доверия по отношению к ней. Их утвердительный ответ придал ей силы. Братья ведь всегда были слабаками, разве не так? Ракель презрительно скривила губы. В прихожей она закашлялась, чтобы сбить их с толку, и ловким движением отперла входную дверь. Потом для вида порылась в кармане пальто.
– Ну, конечно!
Ракель вернулась в гостиную, качая головой и всплескивая руками, и говорила так много, что в запальчивости упомянула даже Карла Сегера. В тот же момент лицо Лео покраснело, глаза полыхнули яростью. Он назвал Ракель чудовищем и зверем и повелел немедленно рассказать о том, что случилось с Карлом.
Похоже, только теперь она испугалась по-настоящему. Однако, как показали дальнейшие события, ссора вспыхнула как нельзя более вовремя. Потому что появившийся в дверях Беньямин немедленно поспешил на помощь хозяйке и схватил разбушевавшегося Лео. Он завел его руки за спину, пока Ракель рылась в стоявшей на полу медицинской сумке. Близнецы уже подняли шум, и Дэн бросился на Беньямина. Ракель поняла, что настал критический момент. Она перебирала препараты: стезолид, опиаты, морфин и – тут у нее по спине пробежала холодная дрожь – панкурониумбромид, синтетический кураре; яд, которым южноамериканские индейцы смазывают свои стрелы. Конечно, это жестоко… но, с другой стороны, есть физостегмин, противоядие, снимающее эффект. Тут в голове Ракель созрел дерзкий план. Она вспомнила их разговор с Даниэлем по телефону. Что он там плел насчет несправедливости и обделенности? Ракель натянула резиновые перчатки и вскинула голову.
Беньямин был непоколебим, как каменная стена. Извивавшийся в его руках Лео кричал что-то насчет «ублюдков» и «чудовищ», а Дэн крутился рядом, пытаясь вызволить брата. Ракель приготовила шприц – это тоже заняло некоторое время. Потом отмерила дозу. Возможности нащупать вену не было. Хотя внутримышечная инъекция имела свои преимущества. В этом, по крайней мере, Ракель пыталась убедить себя, с размаха всаживая иглу в руку Лео. На мгновение его лицо отразило недоумение. Дэн оставил Беньямина и перекинулся на Ракель.
– Что ты делаешь? Что ты делаешь?
Она поморщилась. Шум мог привлечь внимание соседей. А их вмешательство было крайне нежелательно, поскольку могло стоить Лео жизни. Драма подошла к кульминационному моменту, и Ракель, в очередной раз переступившей грань дозволенного, следовало проявлять крайнюю осмотрительность. Она сдвинула брови, напуская на себя строгий вид лечащего врача.
– Замолчи! – Дэн тут же стих. – Я всего лишь впрыснула ему успокоительное. Дыши, Лео! Отлично… Скоро ему полегчает. Я не хочу разговаривать с сумасшедшими, понимаешь? Не с теми, кто кричит про монстров, чудовищ и тому подобные глупости. Это… Йон, мой помощник, у него тоже медицинское образование. Мы поладим, я больше чем уверена. В конце концов, давно пора расставить точки над «i». Я рада, что вы наконец встретились.
– Ты лжешь, – выплюнул Дэн.
Ситуация становилась неуправляемой. Слишком много шума, который в любую секунду мог привлечь кого-нибудь из соседей. Последнего Ракель боялась больше всего. Она посматривала на часы, уже не отдавая себе отчета в том, чем заговаривает Лео зубы, и отсчитывала минуты, когда яд проникнет в кровь, соединится с никотиновыми рецепторами ацетилхолина и блокирует мышцы. На ее счастье, не было ни соседей, ни полиции. Лео Маннхеймер зашатался, что и должен был сделать, а потом повалился на персидский ковер и забился в судорогах. Он мог умереть в любую секунду, но Ракель решила идти до конца. Теперь главное – не терять присутствия духа. Она заставит Даниэля сыграть роль его жизни.
Уже когда Лео упал, Дэн понял, что что-то пошло не так. Внутри у него похолодело. В то, что Лео когда-нибудь встанет снова, верилось все меньше. Судорожным движением брат схватился за горло и замер. Дэн забыл обо всем. Он опустился рядом, кричал и тряс брата за плечо, между тем как Ракель Грейтц что-то говорила у него над ухом. Даниэль не слушал, но в один прекрасный момент ее слова каким-то чудом дошли до его сознания.
– Мы уладим это, Даниэль, – повторяла она. – У тебя будет фантастическая жизнь, о которой ты и не мог мечтать…
Пустой звук. Дэн не понимал, чего она хочет. Лицо Лео посинело, он задыхался. Жизнь утекала из него с каждой секундой. Дэн попытался сделать искусственное дыхание, как его описывают в книжках. Он уже имел удачный опыт – когда учился в Бостоне и одна из его сокурсниц переборщила с кокаином. Но Ракель оттолкнула его и дала пару советов, которые он не смог проигнорировать. Возможно, потому, что находился в положении утопающего, хватающегося за соломинку.
Удивительно, но теперь голос Ракель звучал иначе. Она говорила не как застигнутая на месте преступления злодейка, а как опытный, внимательный врач.
Она стиснула запястье Лео рукой в резиновой перчатки и успокаивающе улыбнулась Дэну:
– С ним всё в порядке. Небольшие судороги… скоро он придет в себя. Это седативный препарат. Доза, конечно, немалая, но не смертельная. Вот, смотри!
Ракель протянула Дэну шприц, и тот взял его в руку, не соображая, что делает и в чем таким образом она хотела его убедить.
– Зачем мне это?
Она встала рядом с рослым мужчиной, который так и не снял голубую куртку и зимние ботинки, и улыбался так же натянуто и нервно, как и она. В этот момент голову Дэна пронзила ужасная догадка и он отбросил шприц в сторону:
– Ты хотела, чтобы на нем остались мои отпечатки…
– Успокойся, Даниэль, – повторила Ракель Грейтц. – Успокойся и выслушай меня.
– С какой стати я должен тебя слушать?
Дэн полез за телефоном, чтобы вызвать «Скорую», но высокий мужчина перехватил его руку. Горло Дэна сдавил панический страх: неужели эти двое хотят убить Лео? Как такое возможно? Между тем брат издал вздох, и в самом деле походивший на последний. Дэн закричал. Он завопил прямо в чувствительное ухо Лео:
– Очнись! Ты можешь!
Мышцы его лица и в самом деле содрогнулись. Дэну показалось, что к лицу брата прилила кровь, он наморщил лоб и еще сильнее сжал зубы. Но иллюзия продолжалась долю секунды, а потом лицо Лео снова залила смертельная бледность. Дэн повернулся к Ракель Грейтц:
– Спасите его, черт вас возьми! Вы же врач. Вы ведь не хотите убить его, ведь так…
– Конечно, конечно, что ты говоришь… Конечно, нет. Скоро Лео встанет на ноги, вот увидишь. Подвинься – и я помогу ему.
Дэну не оставалось ничего другого, как только довериться ей. Ракель взялась за свою сумку, а Дэн вцепился Лео в запястье. Теперь он весь был отчаяние и надежда.
Ракель делала все, чтобы внушать ему доверие. Она сняла спазмы, сдавливавшие Лео дыхательные пути. Физостигмин ввела прямо в вену, закатав рукав его рубахи. Вскоре стали наблюдаться признаки улучшения, хотя Лео по-прежнему не приходил в сознание. Но главное – Ракель поняла, что Дэн снова поверил ей и с ним опять можно говорить.
– Ну что, так лучше?
Дэн кивнул.
Ракель импровизировала. На всякий случай у нее была заготовлена еще одна стратегия против Лео Маннхеймера. Правда, она предполагала участие Ивара Эгрена. Тот выведал регистрационную информацию Лео на серверах фонда и провел от его имени – точнее, через подставных лиц – несколько незаконных трансакций на фондовых и опционных рынках. Материалы об этом хранились в папке, которой было более чем достаточно, чтобы упечь Лео за решетку, уничтожить его честное имя и профессиональную репутацию. И эти материалы уже были использованы против него в истории с Мадлен Бард, несмотря на протесты Ракель. Ивар Эгрен повел себя как последний болван – таково было частное мнение Ракель, которое, впрочем, не мешало ей при случае воспользоваться его компроматом, чтобы оказать на Лео давление.
– Послушай меня, Даниэль, – сказала она. – То, что я собираюсь сказать тебе, очень важно. Возможно, за всю свою жизнь ты не слышал ничего важнее.
Дэн поднял глаза, исполненные такого отчаяния, что даже сердце Ракель на мгновение болезненно сжалось. Она старалась говорить ласково, но строго, как врач, который дает больному ценные рекомендации.
– Лео – конченый человек, Даниэль, как ни горько мне тебе об этом говорить. Он принимал участие в инсайдерской торговле и незаконных сделках. Он на пороге тюрьмы.
– Что? – Дэн не верил своим ушам. – Что ты такое говоришь?
Впрочем, если он сейчас и слушал ее, то вполуха, она это видела. Дэн гладил брата по волосам, с удовлетворением замечая, что тому становится все лучше. Сейчас для него ничего не существовало, кроме Лео. Это несколько разозлило Ракель, и она заговорила резче:
– Послушай, Даниэль: Лео не тот, за кого себя выдает. Он мошенник, и я могу это доказать. Его будущее – тюрьма.
Дэн поднял на нее растерянные глаза.
– Но… чего ради? Его же совершенно не интересуют деньги.
– Вот здесь ты ошибаешься, Даниэль.
– Неужели? Лео хотел подарить мне половину своего состояния – просто так.
Он махнул руками перед ее носом. Ракель эта новость совсем не понравилась.
– А почему ты должен довольствоваться половиной, Даниэль?
– Мне вообще ничего не надо. Я только хотел…
Он замолчал, как будто все понял. Точнее, почувствовал. Его глаза снова наполнились страхом, а ее – холодом. Ракель многозначительно посмотрела на Беньямина. Тот был готов ко всему, но ничего не происходило. Даниэль не сводил глаз с брата.
– Что ты ему вколола? Это ведь не успокоительное, нет?
Ракель молчала, обдумывая дальнейшую стратегию игры. Она понимала, что сейчас каждое ее слово, жест, малейшее изменение тона могут иметь решающее значение.
– Кураре, – сказала она наконец.
– Что это?
– Растительный яд.
– Зачем ты ему это вколола?
– Потому что так было нужно, – ответила она.
Даниэль посмотрел сначала на нее, потом на Беньямина. У него были глаза зверя, пойманного в ловушку.
– Но потом…
– Что?
– …потом ты вколола ему что-то другое, ведь так?
– Физостигмин. Противоядие.
– Отлично. Значит, теперь мы должны отвести Лео в больницу, или как?
Она не отвечала, и Дэн снова потянулся за телефоном. Ракель думала, нужно ли приказывать Беньямину отобрать его у Дэна, и в конце концов решила оставить. Дэн что-то искал в «Гугле». Пока он не собирался никому звонить, опасности не было. Дэн читал какую-то статью в «Википедии» – возможно, о кураре. Но когда его лицо снова исказил ужас, Ракель вырвала мобильник у него из рук. Глаза Дэна снова стали безумными. Он завопил, колотя руками в воздухе, да так, что даже Беньямину стоило труда привести его в чувство.
– Успокойся, Даниэль! – закричала Ракель. – Успокойся немедленно! Ты меня слышишь?
– Чего ты от меня хочешь? – почти завыл он.
И тогда она объяснила, что физостигмин лишь временно устраняет эффект кураре.
– То есть ты не сможешь спасти его, это ты хочешь сказать?
– Не могу. Мне жаль, Даниэль.
Ракель была вынуждена прибегнуть к помощи Беньямина, чтобы успокоить его, – другого выхода не было. Беньямин заклеил рот Даниэля скотчем. Ракель извинилась и продолжила объяснения:
– Скоро дыхательные мышцы снова заблокируются, и Лео Маннхеймер задохнется. – Она заглянула Дэну в глаза. – Ситуация критическая, Даниэль. Лео при смерти, на шприце твои отпечатки. И потом, у тебя был мотив, не так ли? Ты ведь страшно завидовал ему. Но есть и положительный момент…
Дэн отчаянно извивался в руках Беньямина.
– …и он заключается в том, – продолжала Ракель, – что Лео может продолжить жить, но только… в твоем теле. – Она обвела взглядом комнату. – Ты унаследуешь все, чем он владел… все его деньги… Ты будешь жить как в сказке. Ты получишь все. И обещаю тебе, все те ужасные вещи, что творил Лео, вся его неуемная алчность, никогда не выйдут на свет. Об этом мы позаботимся. Мы будем поддерживать тебя, как только сможем. Вы – зеркальные близнецы, и это, конечно, создает определенные трудности. Но вы невероятно похожи. Ваш случай исключительный, и все будет хорошо. Я просто уверена в этом.
В этот момент Ракель услышала странный звук: это Даниэль разгрыз свой собственный зуб.
Наконец Лео Маннхеймер вышел из своего кабинета. Микаэль поднялся и протянул ему руку. Настал долгожданный момент. Блумквист долго изучал Лео Маннхеймера на расстоянии, прежде чем получил возможность встретиться с ним с глазу на глаз. Еще до знакомства у этих двоих было богатое общее прошлое. Еще до того, как они успели поздороваться, между ними уже стояла тень невысказанного. Лео нервно потирал руки с длинными, ухоженными ногтями. На нем были голубой льняной костюм, черная футболка и спортивные туфли. Пышная шевелюра взъерошена. Он так и застыл у ресепшена, вместо того чтобы пригласить Микаэля в кабинет, и как будто к чему-то прислушивался.
– Слушал вас в Музее фотографии с Карин Лестандер, – начал Блумквист. – Это было превосходно.
– Спасибо, – ответил Лео. – Это было… – Он наморщил лоб.
– Превосходно! – повторил Микаэль и улыбнулся. – Это не пустой комплимент. Мы живем в эпоху лжи. В наше время, когда погоду делают так называемые «альтернативные факты»…
–
– Всё так. Мы играем даже с нашей идентичностью, ведь так? В «Фейсбуке» и прочих социальных сетях изображаем из себя не тех, кем являемся на самом деле.
– У меня нет «Фейсбука», – оборвал его Лео.
– У меня тоже. Никогда не понимал этой забавы. Но я тоже играю, – продолжал Микаэль. – Это, если угодно, часть моей работы. А у вас с этим как?
Лео взглянул на наручные часы и бросил взгляд через окно в сторону площади.
– Прошу меня извинить, – ответил он, – но сегодня я в безнадежном цейтноте. Вы хотели о чем-то со мной поговорить?
– И вы не догадываетесь о чем? – парировал Микаэль.
– Ни малейшего понятия.
– То есть вы не совершали никаких глупостей. Ничего такого, что могло бы заинтересовать газетчиков… «Миллениум», например.
Лео сглотнул и опустил глаза.
– Возможно, раньше я занимался вещами, которые могли бы вас заинтересовать. Но сейчас…
– Сейчас меня интересует не бизнес, а более, так сказать, интимные вещи, – перебил его Блумквист. – Некоторые превращения, например. Небольшие, но от того не менее загадочные.
– Превращения? – не понял Лео.
– Именно.
– О чем вы?
– О загадочном превращении левши в правшу.
Лео опять отвлекся. Он как будто к чему-то прислушивался. Потом быстро провел рукой по волосам.
– Но это не было превращением. Я всегда одинаково хорошо управлялся и левой, и правой рукой. Амбидекстия.
– То есть вы одинаково хорошо пишете обеими руками?
– Ну… более-менее…
– Можете продемонстрировать? – Микаэль достал авторучку и блокнот.
– Только не сейчас. – Над верхней губой Лео выступили капли пота; взгляд его рассеянно блуждал по холлу.
– Неважно себя чувствуете?
– Можно сказать и так.
– Что и говорить, сегодня жарко.
– Возможно, именно поэтому.
– Я тоже не в лучшей форме, – продолжал Микаэль. – Вчера засиделся у Хильды фон Кантерборг… Вы, конечно, ее знаете?
По тому ужасу, который отразили глаза Лео Маннхеймера, Блумквист понял, что тот сел на крючок. Вся фигура Лео, его мятущиеся движения выражали страх и безнадежность.
Но было и нечто другое, что Блумквист затруднялся определить. Некая решимость, которая временами отступала, сменяясь растерянностью и смущением. Как будто Лео Маннхеймер готовился сделать некий важный шаг.
– Хильда рассказала мне одну совершено неправдоподобную историю, – продолжал Микаэль.
– Вот как?
– Это история двух близнецов, которых разделили сразу после рождения. Одного из них звали Даниэль Бролин. Он коротал дни у одного фермера за Худиком, в то время как его брат…
– Не так громко, – перебил его Лео.
– Не так громко? – Микаэль изобразил на лице удивление. – В таком случае не лучше ли нам будет пойти прогуляться?
– Прогуляться? – переспросил Лео. – Не знаю…
Он окончательно растерялся и не знал, что говорить. Потом пробормотал что-то насчет туалета и исчез из поля зрения Микаэля. Блумквист тут же достал мобильный и отправил Лисбет Саландер шифрованное сообщение о том, что его гипотеза подтверждается. Человека, который выдает себя за Лео Маннхеймера, на самом деле зовут Даниэль Бролин.
Но Лео, он же Даниэль, ускользнул, и это не могло не беспокоить Блумквиста. Возможно, парень просто сбежал от него через черный ход. Микаэль оглянулся – все шло своим чередом. Люди как ни в чем не бывало ходили по холлу – одни присаживались на диваны, другие исчезали в глубине здания. Брюнетка на ресепшене улыбалась и желала всем доброго дня. Это было шикарное здание, с высоченными потолками и красными обоями, на которых красовались живописные портреты солидных пожилых мужчин – очевидно, знаменитых совладельцев и членов правления.
Зазвонил мобильник Микаэля. Это была Анника, которой вздумалось поговорить именно в тот момент, когда Лео Маннхеймер – или кем бы он там ни был – наконец появился в глубине коридора. Похоже, он справился с ситуацией и выглядел как человек, принявший решение. Но было ли оно так на самом деле, сказать было трудно. Лео смотрел в пол. Его шея была напряжена и покрыта красными пятнами. Он как будто не заметил Микаэля и объявил девушке на ресепшене, что в ближайшие пару часов будет занят.
Они спустились в лифте и вышли на площадь Норрмальмсторг. Стокгольм изнывал от жары. Люди обмахивались руками и газетами. Мужчины шли, перебросив пиджаки через плечо. Они свернули на Хамнгатан. Лео беспокойно огляделся по сторонам, как будто высматривал такси или автобус. Но вместо этого они пересекли улицу и направились к Кунгстредгордену. Двигались молча, словно оба ждали, что что-то вот-вот должно проясниться или произойти. Микаэлю это не нравилось, он сам не знал почему. Его спутник взмок больше, чем следовало, и все время беспокойно оглядывался. Когда они пересекали площадь по направлению к зданию Королевской оперы, Микаэль почувствовал опасность. Очевидно, он допустил промах, но где? Журналист лихорадочно соображал. Что, если в здании Оперы засада? Но он никого не видел, как ни вглядывался. В городе царила атмосфера летнего отпуска. Повсюду на скамьях и за столиками уличных кафе сидели люди, подставив лица солнцу. Быть может, Микаэлю просто передалась нервозность его спутника?
– Послушайте, эй! – обратился к нему Блумквист. – Как мне теперь вас называть, Лео или Даниэлем?
Мужчина прикусил губу, взгляд его вспыхнул. В следующий момент он набросился на Микаэля, и тот упал на землю.
Ракель Грейтц наблюдала за ними с одной из скамеек на площади Норрмальмсторг. Она понимала, что, коль скоро дело дошло до применения физической силы, история близка к тому, чтобы попасть на страницы газет. Но не испытывала по этому поводу никаких потрясений. Ставки были высоки изначально, Ракель знала это. И теперь ей кружило голову то ощущение свободы, какое бывает только на последней стадии отчаяния. Того, кому терять нечего, ничем не сдержать. Разумеется, при ней находился Беньямин Форс. Он был привязан к ней не только чувством глубочайшей признательности. Обнародование их общих тайн грозило ему не меньшими неприятностями, поэтому он был готов без лишних вопросов вывести Блумквиста из игры, а Даниэля Бролина увезти в надежное место, как и было обговорено. Несмотря на жару, Беньямин был одет в черную кожаную куртку с капюшоном и прятал глаза под темными солнечными очками. В кармане он держал наготове шприц с кетамином – анестетиком, которым предполагалось вывести журналиста из игры. Ракель мучилась с утра болями в желудке и не без труда добралась сюда по аллее, тянувшейся вдоль Кунгстредгордена.
Сейчас она до предела напрягла зрение и слух. Мир вокруг перестал существовать, – кроме двоих мужчин, пересекавших площадь. Вот они замедлили шаг. Похоже, журналист задал какой-то вопрос. «Это хорошо», – подумала Ракель. Вопрос отвлечет их внимание и облегчит им с Беньямином выполнение задуманного. Чуть ниже на улице появилась повозка с лошадью. В небе висел голубой воздушный шар, и повсюду гуляли ни о чем не подозревающие люди. Сердце Ракель сжалось от радостного предчувствия.
Но в этот момент что-то произошло. Заметив приближающегося Беньямина, Даниэль оттолкнул журналиста в сторону, так, что тот упал на землю. От неожиданности Беньямин так и застыл на месте со своим шприцом. Но тут Блумквист поднялся – почти взлетел. Беньямин снова подступился к нему, однако следующий выпад Блумквиста обратил его в бегство. Жалкий трус! Ракель следила, как Даниэль с журналистом убегают по площади в сторону Королевской оперы, прыгают в такси и исчезают. Прогретый солнцем воздух окутывал ее, как теплое, влажное одеяло. Ракель чувствовала себя как никогда больной и немощной. Тем не менее она собралась с последними силами и поднялась со скамейки.
Лисбет Саландер лежала, прижатая к полу серого фургона. Со всех сторон – в живот и по голове – сыпались удары. А потом на лицо снова легла вонючая тряпка. Лисбет чувствовала, что силы покидают ее, и уже несколько раз проваливалась в забытье. Тем не менее она узнала Бенито и Башира – что ж, отличная компания. «Гангстерша» была бледна, с повязками вокруг головы. Похоже, она передвигалась не без труда, поэтому вела себя тихо. Лисбет занимались в основном мужчины: Башир – бородатый и потный, в той же одежде, что и вчера, и крепкий парень лет тридцати пяти с обритой головой, в серой футболке и черном жилете. Третьим был водитель.
Фургон катился вниз мимо Шлюза, насколько понимала Лисбет. Она озиралась, стараясь запомнить обстановку вплоть до малейшей детали. Моток бечевки, рулон скотча, две отвертки. Новый удар, на этот раз в затылок, опрокинул ее на пол. Лисбет схватили за руки, связали, потом обыскали и отняли мобильник. Последнее ее обеспокоило, но ненадолго – телефон взял лысый парень, который засунул его в карман жилетки. Лисбет обратила внимание на его судорожные движения и на то, как он постоянно косился в сторону Бенито. Очевидно, это он, а не Башир был ее верной собачкой. Все трое сидели на скамейке слева, в то время как Лисбет лежала на полу, задыхаясь от запаха больничного спирта с примесью сладкой парфюмерии и пота. Похоже, машина двигалась в северном направлении, но Саландер не могла утверждать этого наверняка. В голове мутилось. Компания сидела молча. Лисбет ничего не слышала, кроме их тяжелого дыхания, гула мотора да – время от времени – скрипа подвески. Старая колымага, верные тридцать лет.
Вскоре они выехали на проселочную дорогу, и компания развязала языки. Это было именно то, что нужно Лисбет. У Башира на шее красовался огромный синяк – очевидно, после того удара битой. Он выглядел невыспавшимся и жалким.
– Ну что, шлюха, теперь тебе придется помучиться, – сказал он.
Лисбет молчала.
– А потом я буду медленно убивать тебя моим керисом, – добавила Бенито.
Лисбет по-прежнему не отвечала. Это было лишнее. Она знала, что каждое сказанное в фургоне слово фиксируется множеством датчиков. Их активировало кодовое слово «Вильдвиттра», которое Лисбет, падая, прошептала в модифицированный «Айфон». Код через персонального помощника «Сири»[362] активировал кнопку тревоги. Включился микрофон, который инициировал звукозапись и ее рассылку, вместе с GPS-координатами мобильника, всем членам так называемой «Республики хакеров».
Члены этой группы, принадлежавшие к элите хакеровского мира, поклялись всем, что было свято для каждого из них, не использовать кнопку тревоги иначе как в случае крайней необходимости. Поэтому сейчас за драмой в фургоне следило множество молодых людей во всем мире. Большинство из них не понимали по-шведски, это так. Но и шведов было более чем достаточно. Один толстяк из Сюндбюберга чего стоил! Его называли Чумой, он был огромный, как дом, и при этом совершенно бесформенный. Чума выглядел как бродяга, отброс общества, что не мешало ему быть компьютерным гением. Сейчас он не сводил глаз с монитора, следуя координатам GPS в северном направлении от Уппсалы. Автомобиль – судя по всему, большой и далеко не новый – свернул на трассу 77 и покатил на восток, в сторону Книвсты. Не самое удачное направление – в сельской местности показания GPS-координат куда более расплывчаты. В динамике снова послышался женский голос – хриплый и вялый, как будто его обладательница была не совсем здорова:
– Понимаешь ли ты, как долго будешь умирать, сука?
Чума в отчаянии оглядел свой стол. Кипы бумаг, щедро усыпанные крошками и остатками еды, громоздились вперемежку с банками из-под пепси-колы. Сам он был небрит, нестрижен и одет в замусоленный синий халат, топорщившийся в разные стороны засаленной бахромой. Его мучили боли в спине и диабет – в последнее время он прибавил в весе. Кроме того, Чума вот уже с неделю не видел солнечного света. Что он должен был делать? Будь в его распоряжении хотя бы один электронный адрес, он хакнул бы электрическую сеть или систему водопровода, добрался бы до жителей окрестных поселков. Но сейчас… его трясло от осознания собственного бессилия. Сердце бешено колотилось. Чума понятия не имел, куда направляется эта машина. Сообщения следовали одно за одним. Лисбет была их старым другом, их звездой. Но ни у одного из них – Чума это видел – не было ни малейшего понятия о том, что делать дальше. Неужели придется звонить в полицию?
До сих пор Чума ни разу не обращался в полицию, и у него имелись на это веские причины. Пожалуй, не было ни одного киберпреступления, которого бы он не совершил. Чума вечно находился в розыске. Но и не самые законопослушные граждане время от времени прибегают к защите закона. Лисбет – или Оса, как они ее называли – часто упоминала копа по фамилии Бублански. «С ним всё в порядке», – говорила она. В устах Осы это была серьезная рекомендация…
Еще несколько минут Чума сидел перед картой Уппланда на мониторе. Потом надел наушники, прибавил звук и открыл звуковой файл. Он хотел разобрать малейший нюанс каждого голоса и шума. В наушниках что-то заскрежетало и завизжало. Но потом сквозь помехи прорвались слова, которые Чума меньше всего хотел бы слышать:
– У тебя ее телефон? – Это спросила та самая больная женщина, бывшая, похоже, главной в команде. Она и парень, который время от времени разговаривал с шофером на непонятном Чуме языке; поисковая программа определила его как бенгали.
– У меня в кармане, – ответил мужской голос.
– Можно?
Снова что-то зашелестело, зашумело. Похоже, ей передали мобильник. Кто-то – насколько мог расслышать Чума – дышал в трубку.
– Что-нибудь подозрительное?
– Не знаю, – ответила женщина. – Не похоже, но копы могут выследить нас при помощи этой штуки.
– Тогда от нее нужно избавиться.
Потом разговор снова перешел на бенгали. Машина притормозила, заскрежетала дверца. Ее открыли, похоже, на ходу. В наушниках засвистел ветер, потом дверца захлопнулась. Невыносимо громко. Чума вздрогнул и изо всей силы ударил кулаком по столу. Черт бы вас подрал! В микрофон посыпались проклятия. Связь с Осой была прервана! Чума лихорадочно пытался собраться с мыслями. «Камеры слежения на дорогах!» – вспомнил он. Как же! Как он мог забыть о них? Они должны хакнуть сайт транспортной администрации или любым другим способом получить доступ к дорожным камерам слежения. Проблема в том, что это займет время, которого нет.
«Кто знает, как добраться до серверов транспортной администрации поскорее?» – написал Чума и пустил сообщение по шифрованному звуковому каналу.
«Материалы камер слежения частично в открытом доступе на сайте», – ответили ему.
«Этого недостаточно, – отозвался Чума. – Слишком туманно и невнятно. Нам нужна марка машины и ее номер».
«Я знаю обходной путь», – сказал молодой женский голос.
Чума идентифицировал его почти сразу. Это была Нелли, новый член их команды.
«Правда?! – воскликнул он. – Отлично! Помогите ей, ребята! Давайте, давайте! Я дам время и координаты».
Чума зашел на сайт trafiken.nu, где отображались материалы камер слежения вдоль трассы Е4 в сторону Уппсалы, одновременно отматывая назад запись с карты памяти мобильника Осы. Сигнал тревоги поступил в 12.52. Первая камера на трассе была, вероятно, эта… возле Хага Сёдры… погодите-ка… Фургон появился там спустя тринадцать минут, в 13.05. Дальше камеры стояли теснее, и это было хорошо. Местные населенные пункты назывались Линвеварторпет, Линвеварторпет Сёдра и Линвеварторпет Нурра. А также Хага-Нурра-Гриндер, Хага-Нурра, Стура Фрёсунда, Йевла-Круг, Мелланйерва, Ульриксдальс-Гольфбана.
На первом перегоне камер оказалось очень много, поэтому, несмотря на оживленное движение, вычислить нужный автомобиль было несложно. Тем более такую громоздкую развалюху – фургон или небольшой грузовик.
– Как дела? – кричал Чума.
– Спокойно, спокойно, – отвечали ему, – мы работаем… подожди… Черт! Что за четкость! Любительщина… Что за идиоты понаставили здесь таких камер?..
Они кричали и сыпали проклятиями, исходили по том и адреналином – все было как всегда. Но на этот раз речь шла о жизни о смерти. И теперь они знали наверняка – речь шла о старом сером «Мерседесе» с кузовом универсал. Но что это давало? Ничего, кроме невыносимого чувства собственного бессилия. Машина, словно неуловимый бледный призрак, следовала от одной камере к другой, пока не скрылась из виду в лесах к востоку от Книвсты, где никаких камер не было и в помине. Цифровой мрак – вот как это называлось.
Черт, черт!.. Никогда еще «Республика хакеров» не слышала таких громких проклятий. Теперь Чума не видел другого выхода, кроме как позвонить комиссару Бублански.
Бублански беседовал с имамом Хасаном Фердоуси. Картина убийства Джамала Чаудхери окончательно прояснилась. В нем оказалась замешана вся семья Кази, исключая отца, плюс кое-кто из исламистов, переселенцев из Бангладеш. Бублански восхищался тщательностью, с какой была продумана операция, но еще больше – собой, сумевшим раскрыть ее на первой стадии расследования и фактически без посторонней помощи. Полицейские облажались, что и говорить; были времена, когда они куда более успешно предотвращали подобные преступления. По этому поводу Бублански уже звонил Хелене Крафт из СЭПО и имел беседу с имамом. Но сейчас комиссар был несколько рассеян. Он собирался вернуться к расследованию смерти Хольгера Пальмгрена и в этой связи собирался обратить свое внимание на профессора Мартина Стейнберга.
– Простите, что? – Последнюю фразу имама Бублански не расслышал.
Но ему все равно не дали возможности вернуться к беседе. В этот момент зазвонил телефон. И не только телефон – неизвестный адресат под ником «Свистатьвсех-наверх-Саландер» жаждал связаться с комиссаром по скайпу. Что за ерунда? Бублански принял вызов по мобильнику. В трубке молодой мужской голос так и сыпал проклятиями по-шведски.
– Я не стану вас слушать, пока вы не представитесь, – перебил его Бублански.
– Меня зовут Чума, – сказал парень. – Включи свой компьютер и пройдись по ссылке, которую я тебе кинул. Там все узнаешь.
Комиссар вошел в свою почту и кликнул ссылку. Молодой человек и там ругался больше, чем следовало, пересыпая крепкие выражения непонятной компьютерной терминологией; тем не менее комиссар быстро вошел в курс дела. Оправившись от легкого шока, он приказал отправить вертолет и несколько машин из Уппсалы и Стокгольма в направлении озера Вадабушён. А потом, прихватив с собой Аманду Флуд, вывел из гаража свою «Вольво».
Посадив Аманду за руль, он велел ехать по уппсальской трассе в северном направлении. С включенной синей мигалкой.
Очевидно, человек, который сейчас стоял перед ним, спас его от серьезного нападения. Микаэль пока не знал, что все это значит, хотя, безусловно, это был хороший знак. Что-то подсказывало Блумквисту, что теперь разговор между ними пойдет не тот, что в фойе фонда Альфреда Эгрена. После того, что случилось на площади, Блумквист был кое-чем обязан своему спутнику.
Город по-прежнему изнывал от зноя. Но они сидели в небольшой мансардной квартирке на Тавастгатан, чьи наклонные окна выходили на залив Риддарфьёрден. Здесь же стоял мольберт с недописанным полотном, изображавшим белого кита в морской пучине. В нем чувствовалась некая высшая гармония, несмотря на беспокойные краски. Тем не менее Микаэль отвернул его к окну. Ничто не должно было отвлекать их от главного.
Эта квартира принадлежала престарелой художнице Ирене Вестервик. Микаэль никогда не был особенно близок с ней, тем не менее уважал ее как человека умного и надежного. В отличие от большинства его знакомых, Ирене жила не только сиюминутными проблемами. Рядом с ней Микаэль вырастал в собственных глазах. В такси ему удалось связаться с ней по телефону и выпросить ключи от ателье на пару часов, – возможно, на весь оставшийся день. Ирене встретила их у ворот в сером хлопковом костюме, с улыбкой протянула связку и пожелала приятного времяпрепровождения.
Так Микаэль остался один на один с человеком, бывшим, предположительно, Даниэлем Бролином, рядом с отвернутым к окну мольбертом. Мобильники они отключили и оставили на небольшой кухоньке слева. Оба истекали по том. Микаэль безуспешно пытался открыть окно.
– Так что было в руке того человека, неужели шприц? – спросил он.
– Похоже на то, – ответил мужчина, бывший, предположительно, Даниэлем Бролином.
– И что в нем могло быть, как вы думаете?
– Все, что угодно, вплоть до синтетического кураре, – ответил его собеседник.
– Яд?
– Да. В относительно небольших дозах парализует все мышцы, включая дыхательные. Вы бы задохнулись.
– О, похоже, вы понимаете в нем толк…
Мужчина поглядел на него озабоченно, и Микаэль перевел взгляд за окно.
– Могу я называть вас Даниэлем?
Некоторое время мужчина молчал, как будто сомневался.
– Дэном, – ответил он наконец.
– Это уменьшительно-ласкательное от «Даниэль»?
– Нет. В свое время я получил «зеленую карту» и американское гражданство. Я приложил все усилия, чтобы забыть прежнюю жизнь. Теперь мое имя Дэн Броуди.
– Или Лео Маннхеймер?
– Или Лео Маннхеймер, – подтвердил мужчина.
– Странно, вы не находите?
– Да, странно.
– Тогда, может, расскажете мне свою историю, Дэн?
– Попытаюсь.
– У нас есть время. В ближайшие несколько часов нас никто не побеспокоит.
– Нет ли здесь чего-нибудь выпить… не слишком крепкого? – спросил Дэн.
– Сейчас посмотрю.
На кухне Микаэль обнаружил несколько бутылок белого вина «Сансерра». «Журналистская стратегия», – улыбнулся он про себя, вспоминая Хильду фон Кантерборг. Похоже, с некоторых пор эта стратегия стала для него нормой. Не выпив, не раздобудешь информации. Блумквист взял бутылку с откручивающейся пробкой и два бокала.
– Даже не знаю, с чего начать, – сказал Дэн. – Но вы ведь встречались с Хильдой. Не упоминала ли она некую Ракель Грейтц?
– Она много говорила о ней.
Эти слова Микаэля Дэн оставил без комментариев. Просто поднял свой бокал и молча выпил. А потом, не торопясь, приступил к рассказу. Он начал с того случая в берлинском джаз-клубе, когда, исполняя соло на гитаре, привлек к себе внимание одной очаровательной шведки…
Они заехали в лес и остановились. В машине стояла невыносимая духота. Снаружи не доносилось никаких звуков, кроме птичьего пения и жужжания насекомых. Мотор гудел на холостом ходу. Лисбет мучила жажда. Она все еще лежала на полу фургона, избитая и одурманенная чем-то вроде хлороформа. Но когда попыталась встать на колени, никто не возразил. После того как мотор стих, они еще некоторое время наблюдали за ней, сидя на скамье, а потом кивнули друг другу. Бенито выпила воды и приняла какие-то таблетки. Ее лицо имело пепельно-серый цвет. Она осталась сидеть, в то время как Башир и лысый парень встали. Предплечья лысого украшала татуировка. Только теперь Лисбет разглядела, что было изображено на его кожаном жилете, – эмблема мотоклуба «Свавельшё МК». Час от часу не легче… Одно время эти байкеры поддерживали связь с ее отцом и сестрой. Неужели это Камилла и ее хакеры навели их на ее квартиру?
Лисбет взглянула на дверцу машины и вспомнила момент, когда лысый выбросил наружу ее мобильник. И тут же с математической точностью оценила силу удара – точнее, полное отсутствие силы. Руки Лисбет оставались связанными, но она одним пинком могла открыть дверцу. Это было хорошо, в особенности с учетом того, что Бенито едва держалась на ногах, а мужчины нервничали. Это она поняла по их учащенному дыханию и мутным глазам. Башир гримасничал, как и тогда, в Валльхольме. Он пнул Саландер правой ногой. Удар пришелся в подреберье и оказался довольно чувствительным. Но Лисбет изобразила просто невыносимую боль. Следующий пришелся по лицу. Она сделала вид, что потеряла сознание, продолжая наблюдать за Бенито. Саландер с самого начала подозревала, что вся затея принадлежала именно ей. За ней же, по-видимому, оставалось последнее слово. В этот момент Бенито нагнулась и полезла в свою серую тряпичную сумку.
Мужчины схватили Лисбет за плечи и встряхнули. Очевидно, ничего хорошего для нее это не означало, потому что Бенито достала из сумки кусок красного бархата и кинжал – свой знаменитый керис.
Он был прямой и блестящий, с изящно изогнутой золоченой ручкой, которую украшало изображение демона с раскосыми глазами. Такой штуке самое место на музейной витрине под стеклом, а не в руках бледной как смерть психопатки с бинтами на голове. Некоторое время Бенито разглядывала кинжал, и ее глаза светились безграничной нежностью.
Потом она хриплым голосом объяснила, как именно используют керис. Лисбет слушала ее не особенно внимательно, но кое-что все-таки дошло до ее сознания. Керис, говорила Бенито, следует вонзать сквозь красную ткань, под ключицу и прямо в сердце. Кровь нужно вытирать сразу же, той же красной тканью. Это требует немалой сноровки.
Лисбет была начеку. Она ловила в глазах своих палачей малейший знак сомнения или невнимательности. Наконец перевела взгляд на Башира. Он держал ее за левое плечо и, похоже, был настроен решительно. Лисбет Саландер должна умереть – разубеждать его в этом не имело смысла. Но выглядел Башир не слишком довольным, и даже идиоту было понятно почему. Сейчас он выполнял роль подручника отвратительной бабы с кинжалом в руке. Он, державший всех женщин за шлюх!
– Ты знаешь Коран? – обратилась к нему Лисбет.
Ее вопрос встревожил его – она поняла это по тому, как дрогнули его пальцы. Тогда Лисбет добавила, что Пророк проклял все керисы и назвал их орудиями демонов и сатаны. Так записано в Коране (тут Лисбет процитировала выдуманную суру). Она назвала ее номер и посоветовала Баширу немедленно навести справки в Интернете.
– «Погугли» – сам увидишь, – сказала она.
Но «гангстерша» вскочила с места и одной фразой свела усилия Лисбет на нет.
– Она лжет, – прошипела Бенито. – Во времена Мухаммеда керисов не было. Это орудие всех святых воинов. Всех!
Похоже, Башир поверил ей. Во всяком случае, захотел поверить.
– Хорошо, хорошо, – успокоил он Бенито. – Только поторопись…
И добавил что-то на бенгали, относящееся, повидимому, к шоферу.
И Бенито вдруг ожила, несмотря на недомогание. Но это не слова Башира прибавили ей бордости, а непонятный шум сверху, похожий на жужжание вертолета. Ничто не указывало на то, разумеется, что этот звук имел к ним какое-либо отношение. Но Лисбет знала, что ее друзья-хакеры не сидят сложа руки. Этот звук одновременно обнадеживал и пугал ее. Обнадеживал – потому что мог означать спасение. И пугал – потому что команда в «Мерседесе» вдруг пришла в движение. Башир и его лысый напарник вцепились в Лисбет мертвой хваткой. А Бенито со своей красной тряпкой и сверкающим ножиком подходила все ближе. Лисбет вспомнила Хольгера, потом маму и Дракона – и уперлась ногами в пол. Она должна была подняться, чего бы ей это ни стоило.
Микаэль и Дэн молчали. История подошла к своему кульминационному моменту. Глаза Дэна блуждали по комнате, руки дрожали.
– Лео лежал на ковре. Ему как будто полегчало. Он получил дозу какого-то другого препарата и ожил. Я действительно поверил в то, что самое страшное позади, но тут…
– Это она рассказала вам о кураре?
– Даже дала возможность порыться на эту тему в Сети. Возможно, для того, чтобы я собственными глазами прочитал, что физостигмин снимает эффект лишь временно. Но я увидел кое-что еще…
– Что?
– До этого я еще дойду. Ракель выхватила у меня телефон и пригрозила обвинить меня в убийстве брата, если я не пойду на ее условия. Я был в шоке и почти не осознавал, что происходит. Они надели на меня шляпу и солнечные очки. Ракель сказала, что выйдет не очень убедительно, если люди увидят на лестнице одновременно двоих Лео. А потом добавила, что его надо вынести из квартиры, пока он хоть чуть-чуть держится на ногах. И я увидел в этом последнюю возможность. Я решил, что за дверью можно будет позвать на помощь…
– Однако не позвали.
– Ни на лестничной площадке, ни в лифте мы не встретили ни одной живой души. Был канун Рождества. Не думаю, что высокого мужчину действительно звали Йон, как представила его Ракель. Она сама несколько раз назвала его Беньямином. Именно он и напал на вас сегодня на площади. Но тогда…
– Да?
– Тогда они с Ракель выволокли Лео из подъезда – он еще худо-бедно держался на ногах – и затащили в припаркованный на улице черный «Рено». Начинало темнеть – по крайней мере, было похоже на то…
Тут Даниэль Бролин снова надолго замолчал, как будто о чем-то задумался.
Улица перед ним лежала пустая. Вероятно, Дэн должен был побежать за подмогой, но совершенно невозможно было оставить Лео одного. К вечеру стало теплее, снег на улицах превратился в грязную жижу. Ракель и ее помощник втащили Лео в машину.
– Мы везем его в больницу, ведь так? – спросил Дэн.
– Разумеется, – ответила Ракель.
Неужели он действительно ей поверил? Ей, которая только что объясняла ему, что это бессмысленно, которая угрожала ему? Дэн ничего этого не помнил, когда садился в машину. В голове крутилась одна-единственная мысль – о том, что, если некоторое время поддерживать в пострадавшем от яда кураре дыхание, он может вернуться к жизни. Он опустился на заднее сиденье рядом с Лео. По другую сторону сел тот, кого Ракель называла Беньямином.
Это был крупный мужчина – не меньше сотни килограммов – с неправдоподобно огромными руками и невинным, детским лицом. Впрочем, Дэн не особенно его разглядывал. Он целиком сосредоточился на Лео, который должен был дышать. Дэн еще раз спросил Ракель, действительно ли они едут в больницу. «В Каролинскую», – на этот раз уточнила она и даже назвала номер отделения.
– Верь мне.
Ракель добавила, что уже связалась со специалистами. Они ждут Лео и обязательно что-нибудь сделают. Почему Дэн ей поверил? Возможно, он был в шоке и плохо воспринимал происходящее. Трудно сказать, но в этот момент он всеми правдами и неправдами поддерживал в Лео искру жизни. И никто не препятствовал ему в этом. Ракель как ни в чем не бывало вела машину. Движение было не особенно оживленное, и скоро они выехали на мост Сольнабрун. Завидев впереди красные стены больницы, Дэн на некоторое время поверил, что все и вправду будет хорошо. Но он поддался иллюзии. Вместо того чтобы остановиться, автомобиль прибавил газу и пролетел мимо Каролинской больницы в сторону Сольны.
Дэн кричал и размахивал кулаками, пока не почувствовал жжение в бедре. Мышцы его сразу обмякли. Ярость не прошла, но стала бессильной. Дэн в отчаянии тряс головой, стараясь удержать сознание в ясности, но с каждой минутой это становилось все труднее. Он потерял счет времени. Будто сквозь сон видел, как Ракель и ее помощник о чем-то перешептывались. Потом женщина возвысила голос и заговорила, обращаясь к Дэну. Похоже, она пыталась в чем-то его убедить, но в чем? Дэн слышал что-то о мечтах, которые наконец воплотятся в жизнь, о богатстве, которое ему не снилось. Наконец, о счастье.
– Ты будешь счастлив, Даниэль, мы это устроим.
Но рядом хрипел Лео, по другую сторону которого сидел этот Беньямин, и это… это было убедительнее всяких слов.
Микаэль Блумквист вряд ли сможет это понять, но Дэн должен сделать то, что должен.
– И вы соблазнились? – спросил журналист.
Дэн подавил в себе желание разбить винную бутылку о его голову.
– Вы должны понять, – повторил он, – что в эту минуту для меня не существовало ничего и никого, кроме Лео.
Он снова замолчал.
– И о чем же вы думали в тот момент? – спросил Микаэль.
– О том, как нам с Лео выбраться из этой ситуации.
– У вас был конкретный план?
– План? Нет. Но я решил подыграть им, пока не обнаружится что-нибудь, за что можно будет зацепиться. Мы выехали за город. Ко мне понемногу возвращались силы, но Лео становилось все хуже. Он лежал без движения и задыхался. Я не спускал с него глаз. Мне трудно говорить об этом…
Дэн выпил вина.
– Я понятия не имел, куда мы едем. Дорога сужалась. В темноте проступали очертания хвойного леса. Теперь вместо снега шел дождь. Я увидел указатель «Вильдокра». Мы повернули налево на лесную дорогу и через десять минут остановились. Ракель Грейтц и Беньямин вышли из машины и что-то вытащили из багажника… Какую-то железную штуку. Мне было не до них, я занимался Лео. Я положил его на сиденье и стал делать искусственное дыхание. Как умел. Чувства мои притупились. Когда Лео вырвало, я даже не заметил этого. В машине плохо пахло. Я склонился над Лео и… вы можете себе это представить? Это было все равно как склониться над самим собой. Самое интересное, что они позволили мне делать это. Хотя я все равно не осознавал происходящего. Я сосредоточился на Лео и на Ракель. Я не выпускал ее из виду. Ее ласковый голос все время внушал мне, что Лео должен умереть. Скоро эффект физостигмина закончится. Это ужасно, говорила Ракель, но здесь ничего не поделаешь. Правда, есть и утешительный момент – никто не станет искать его. Никто даже не спросит, куда девался Лео, потому что я займу его место. Его мать при смерти. Я должен буду уйти из фонда Альфреда Эгрена и продать Ивару свою долю акций. Этого опять-таки никто не заметит. Всем давно известно, что Лео Маннхеймер только и мечтает о том, чтобы сменить работу. Это не более чем справедливо, я давно заслуживаю этого. Я не видел другого выхода, кроме как во всем с ней соглашаться. Я бубнил что-то вроде того, что все понимаю. Они отобрали у меня телефон, как я уже, кажется, говорил. Мы были в лесу, и я не видел поблизости и намека на человеческое жилье. Что же мне оставалось делать?
Вскоре Беньямин вернулся. Мокрый снег стекал по его лицу вперемешку с потом. Штаны были покрыты грязью. Шапка сидела косо. Он выглядел как черт из преисподней. В группе царило молчаливое взаимопонимание. Беньямин выволок Лео из машины. Он был неуклюж, как медведь. Голова Лео билась о землю. Помню, как я снял с Беньямина шапку и надел ее на брата. Потом застегнул на нем пуговицы. Мы даже не одели его как следует. На Лео не было ни галстука, ни шейного платка. Шнурки на домашних туфлях болтались, развязанные, – кошмарная сцена. Меня все тянуло убежать в лес или выскочить на дорогу в надежде встретить кого-нибудь. Но оставалось ли у меня время на это? Не думаю. Я ведь даже не знал, жив ли брат. Поэтому я молча пошел за ними в лес. Беньямин тащил Лео. С большим трудом, как казалось со стороны, хотя брат был легкий и худой. Я предложил ему помощь, но Беньямин отказался. Он вообще старался держаться от меня подальше.
– Уйди, – огрызался он. – Это не твоя работа.
Потом Беньямин еще окликнул Ракель, но она не расслышала: дул сильный ветер. Помню, как скрипели и гнулись деревья. Мы подошли к старой, больной ели, под которой уже была насыпана куча земли, но поначалу мне и в голову не пришло, что все это имеет к нам какое-либо отношение.
– Это была могила, – догадался Микаэль.
– Что-то вроде того. Не особенно глубокая. Беньямин выглядел обессилевшим – похоже, совершенно замучился долбить мерзлую землю. Он положил Лео под елью, а мне велел убираться прочь. В ответ я назвал Беньямина бесчувственной свиньей и сказал, что хочу всего лишь проститься с братом. Тогда он снова принялся угрожать мне и напомнил, что у Ракель есть все, чтобы упечь меня за решетку за убийство.
Я знаю, я все понимаю, сказал я. Я всего лишь прошу его исчезнуть на некоторое время, проявить хоть какоето уважение к покойнику. Лео – мой брат, и я хочу похоронить его сам. «Посмотри, – сказал я. – Он мертв и никуда не денется. Я тоже. Оставь нас в покое, дай мне выплакаться». И Беньямин меня послушался. Не думаю, что он ушел далеко, но главное – оставил меня наедине с братом. И я присел под елью на корточки и снова склонился над Лео.
Анника Джаннини пообедала в столовой для персонала во Флудберге и снова вернулась в корпус Н, в комнату свиданий, продолжать допрос Фарии Кази. После обеда Соня Мудиг сосредоточилась и стала вести себя спокойней. Но главное – теперь она была согласна с Анникой в том, что нападение на Ахмеда не было умышленным убийством. Фария вытолкнула брата из окна, будучи в состоянии шока, и доказать этот момент куда важнее, нежели изучать долгую историю ее унижений в отцовском доме.
Анника вздохнула с облегчением. Но в этот момент у Сони зазвонил мобильник, она вышла в коридор и спустя минуту вернулась сама не своя.
– Хватит играть в прятки, – разозлилась Анника. – Выкладывайте, что у вас там стряслось.
– Прошу прощения, – ответила Соня. – Понимаю, что не имею права поддаваться эмоциям, но только что мне сообщили, что Бенито и Башир похитили Лисбет Саландер.
– Рассказывайте, – велела Анника.
Выслушав Соню, она вздрогнула. Фария сидела в кресле, обхватив руками колени. Но потом что-то произошло, Анника заметила это сразу. Глаза Фарии вспыхнули. Теперь ее лицо выражало предельную степень сосредоточенности.
– Вадабушён, вы сказали?
– Да, – ответила Соня. – Дорожная камера слежения зафиксировала автомобиль прежде, чем он свернул на лесную дорогу в сторону озера.
– Мы… – пробормотала Фария, и все взгляды с надеждой устремились на нее. – Мы отдыхали на этом озере до того, как у нас появились средства ездить на Майорку. Мы часто там бывали, это ведь совсем недалеко. И вот однажды… мама была еще жива… вы ведь знаете, что озеро окружено лесом. Там такой густой лес и много тропинок и разных укромных уголков, и вот…
Фария замолчала, подтянув колени к груди, а потом обратилась к Соне:
– У вас мобильник здесь берет? Можете показать мне карту? Тогда я попытаюсь вспомнить…
Соня долго ругалась и тыкала пальцами кнопки, прежде чем открыла ссылку, которую ей прислали из полиции Уппсалы.
– Вот, смотри… здесь они въехали в лес, – она повернула карту к Фарие.
– Погодите-ка… Там должен быть залив… что-то вроде Сёдервикена… или Сёдравикена… а может, Сёдерстранден?.. – Фария наморщила лоб.
– Сейчас посмотрю… может, Сёдра Страндвикен? – Соня ткнула пальцем в карту.
– Точно! – оживилась Фария. – Вот видите… дорога ухабистая, но достаточно широкая. Машина проедет точно. Может здесь?.. – Она задумалась. – Хотя не знаю. Там еще на входе висел желтый щит: «Тут кончается дорога общего пользования», а через несколько километров от него – что-то вроде грота. То есть, конечно, не грот в полном смысле этого слова… скорее поляна… это больше походило на комнату под пологом лиственного леса, справа от вершины холма… А вокруг была такая густая чаща… Но в чаще помню овраг и в нем – ручей. Башир както завел меня туда, якобы чтобы показать что-то интересное. На самом деле он хотел меня напугать. В то время у меня уже немного выросла грудь, и парни свистели мне вслед на улице. Башир стал рассказывать мне о каких-то женщинах, которые вели себя как шлюхи и были за это наказаны. Я перепугалась до смерти, потому, наверное, и запомнила это место. И вот я думаю… – Фария замолчала, словно не знала, как лучше выразить свою мысль. – Что, если Башир отвез Лисбет Саландер туда?
Соня Мудиг кивнула, сказала «спасибо», забрала у Фарии мобильник и позвонила.
Ян Бублански прижал телефон к уху.
Пилот вертолета Сами Хамид кружил над лесами в окрестностях озера Вадабушён, но не видел ничего, хотя бы отдаленно напоминающего серый универсал. Эта местность казалась необитаемой и безлюдной – ни домов, ни туристов, ни полицейских машин. Правда, берега озера поросли непроходимым лесом, и было не так-то просто разобраться в хитросплетениях дорог и тропинок.
Эти места словно специально созданы для того, чтобы в них прятаться. Черт! Давно Бублански так не ругался.
Аманда Флуд гнала на предельной скорости. До озера оставалось совсем немного, когда они свернули на государственную трассу 77.
Комиссар уже знал, кого они преследуют, – голосовой идентификатор с ходу опознал Бенито и Башира Кази, – но легче от этого ему не стало. Он уже звонил в пункт связи полиции Уппсалы и всем, кто мог предоставить хоть какую-нибудь информацию. Вот уже несколько раз набирал Блумквиста, но тот не отзывался. И Бублански снова сыпал проклятиями. Он ругался и молился попеременно. Как бы там ни складывались их отношения с Саландер, он питал к ней почти отцовские чувства. Особенно после того, как она помогла ему раскрыть серьезное преступление.
Комиссар велел Аманде прибавить газу. До озера оставалось совсем немного. В этот момент зазвонил мобильник – это была Соня Мудиг. Едва поздоровавшись, она велела ему набрать в GPS Сёдра Страндвикен и передала трубку Фарие Кази. Бублански ничего не понимал. Голос Кази звучал непривычно властно. Выслушав ее, Бублански попытался собраться с мыслями. Оставалось надеяться, что они не опоздают.
Лисбет Саландер понятия не имела, где находится. Но было душно, снаружи жужжали насекомые и скрипели под ветром деревья. Где-то поодаль журчала вода. Она попробовала сосредоточиться на своих ногах. Они были тощими, но хорошо натренированными. Во всяком случае, сейчас на них была вся ее надежда.
Лисбет стояла на коленях на полу фургона со связанными руками. Перед глазами мелькало бледное лицо Бенито в обрамлении грязных бинтов. Кинжал и красная тряпка дрожали в ее руках. Лисбет покосилась на дверцу фургона. Башир закричал на нее и еще крепче прижал к полу. Лисбет подняла глаза. На его лбу блестели капли пота. Он смотрел так, словно собирался на нее наброситься и не мог. Лисбет подумала было продолжить свою лекцию о сурах Корана, но поняла, что времени на это нет. Бенито уже стояла над ней со своим кинжалом. И сама атмосфера в фургоне изменилась. Нависла почти благоговейная тишина, как будто присутствующие собирались совершить какое-то важное действие. Один из мужчин разорвал футболку Лисбет, обнажив ее ключицу.
Бенито побледнела еще больше. Красная помада смотрелась странно на бескровно-пепельном лице. Хотя теперь «гангстерша» как будто увереннее держалась на ногах и не дрожала как осиновый лист.
– Ну-ка, прижми ее крепче, – обратилась она к Баширу неожиданно низким голосом. – Вот так, хорошо… Просто великолепно… Теперь настал ее смертный час… Помнишь, как я направила на тебя свой керис? Теперь ты будешь страдать… Теперь ты умрешь…
Бенито повернула к Лисбет улыбающееся лицо. Это была нечеловеческая улыбка. Некоторое время Саландер ничего не видела, кроме сверкающего лезвия и бархатной красной тряпки. Но потом вдруг заметила три иголки, блестевшие в бинтах Бенито, и то, что ее правый зрачок был больше левого. На правой двери фургона красовался рекламный плакат ветеринарной клиники «Багармуссенс». На полу валялись три скрепки и собачий поводок. Лисбет увидела еще, что стенка фургона возле потолка слегка испачкана чернилами, и снова перевела глаза на красную бархатную тряпку. Она казалась чем-то лишним в руках Бенито. Кинжал – да, с ним «гангстерша» управлялась умело. Но бархат был частью никому не нужного ритуала. После недолгих колебаний Бенито, как и предполагала Лисбет, отбросила его прочь.
Саландер уперлась в пол большими пальцами ног. Башир кричал ей, чтобы стояла спокойно, но по голосу Лисбет чувствовала, что его нервы на пределе. Бенито заморгала и занесла кинжал, высматривая место для удара пониже ключицы. Лисбет напряглась для решающего броска. Руки ее были связаны, и мужчины крепко давили сверху на плечи, но нужно было попытаться. Лисбет прикрыла глаза, делая вид, что смирилась со своей участью, и навострила слух. Атмосфера была заряжена до предела. В ней чувствовалась не только жажда крови, но и – прежде всего – ужас. Выходит, даже этой компании не так-то просто было решиться на убийство. В этот момент Лисбет услышала еще один звук. Трудно было определить, что он значил. Как будто где-то неподалеку проезжал автомобиль. И, похоже, не один… Лисбет рванулась из последних сил и вскочила на ноги. Но от кинжала увернуться не успела…
Аманда Флуд и Ян Бублански тряслись на узкой гравийной дороге на пути к озеру Вадабушён. Они уже видели желтый щит с надписью, о котором говорила Фария. Аманда затормозила так резко, что машину занесло, и зло покосилась на комиссара. Тот все еще ничего не понимал и продолжал кричать в трубку:
– Да, щит! Я его вижу!
Не исключено также, что при этом он ругался и сыпал проклятиями, потому что машину так и бросало из стороны в сторону. Наконец Аманде удалось справиться с управлением, и она свернула на лесную дорогу, почти тропинку. В застывшей глинистой жиже отпечатались следы автомобильных шин. До наступления жары дождь лил почти беспрерывно, испещрив дороги рытвинами и ухабами.
– Сбавляй скорость, черт тебя возьми! – рычал Бублански. – Мы не должны их упустить.
Они не должны их упустить. Место, которое описала Фария, лежало, судя по всему, на склоне холма, но Бублански не видел, как ни всматривался, ничего даже отдаленно похожего на возвышенность. Ландшафт, куда ни глянь, был равнинный. При этом места, чтобы спрятать машину, было сколько угодно, если она, конечно, вообще была здесь. И, наконец, самое главное: откуда Фария могла знать в таких подробностях месторасположение этой поляны? Как ей удалось воскресить детские воспоминания с точностью до малейших деталей?
Бублански не видел в этом лесу ничего такого, на что можно было бы обратить внимание. Со всех сторон его плотной стеной окружали деревья. Где-то неподалеку послышался гул автомобильных моторов. Коллеги подоспели вовремя, что не могло не радовать комиссара. Оставалось надеяться, что они взяли верный след. Бублански огляделся. Он не представлял себе, что можно искать в этой непроходимой чаще. Но потом, всмотревшись в пространство между деревьями, заметил наконец нечто похожее на холм. Или нет, назвать это холмом было бы преувеличением. Но земля за стволами вздымалась, образуя гряду. Аманда подъехала ближе, увязая колесами в мокрой глине. Бублански еще крепче прижал трубку к уху, продолжая описывать то, что видит. Он обратил внимание на большой круглый камень на обочине дороги, но Фария ничего такого не помнила. Потом послышался подозрительный металлический звук и крики. Бублански и Аманда обменялись взглядами. Она развернулась и поставила машину поперек колеи, и комиссар с оружием наготове ринулся в лес. Он плутал между деревьями и кустарниками, скользя по корням и листве, пока не узнал описанное Фарией место.
Дэн Броуди блуждал совсем в другом лесу и в другое время года. За день до Рождества, неподалеку от Видокры, он опустился на колени под старой елью и смотрел на брата, который лежал на мокром снегу. В лице Лео не было ни кровинки, в серых глазах, казалось, погасла последняя искра жизни. Медлить было нельзя. Губы Лео были холодными, как снег под коленями его брата. Но главное – Дэн не ощущал никакой ответной реакции. В любую минуту за деревьями могла появиться фигура Беньямина, и тогда Дэну пришлось бы возвращаться в машину, навсегда распрощавшись со своей половиной. «Просыпайся, Лео, просыпайся», – он повторял это как молитву, как мантру. Хотя давно уже не верил в успех своего плана, даже если б и удалось вдохнуть в Лео жизнь.
Беньямин, похоже, блуждал где-то неподалеку – Дэн все время чувствовал на себе его взгляд. Проще всего было закопать Лео и уйти восвояси, но он продолжал свою безнадежную работу. Держа Лео за нос, с такой силой вдыхал ему в рот воздух, что у самого кружилась голова. Где-то в отдалении послышался и смолк шум автомобильного мотора. Захрустели ветки, словно сквозь чащу пробежал вспугнутый зверь. Захлопали крыльями и улетели птицы. Нависла мертвая, зловещая тишина, как будто сама жизнь избегала Дэна. Он остановился, тяжело дыша. Похоже, запас кислорода в его легких был израсходован, и теперь ему требовался перерыв. Дэн закашлялся, и в этот момент произошло нечто странное. Как будто его кашель уходил под землю и продолжался там. Дэн понял не сразу: это был Лео. Это он пыхтел и откашливался. Несколько секунд Дэн в недоумении смотрел на брата. Он не почувствовал ни безмерной радости, ни охватившего сердце счастья. Только одно: надо торопиться.
– Лео, – прошептал Даниэль на ухо брату. – Они хотят убить тебя. Тебе надо уходить в лес. Давай, поднимайся.
Лео как будто не понял. Он все еще пыхтел и дышал, как будто не мог надышаться. Дэн помог ему встать на ноги и изо всей силы толкнул в заросли. Лео упал. Похоже, он сильно ударился, но поднялся снова и поковылял, как пьяный, между деревьями. Дэн проводил его взглядом и принялся зарывать яму. Он энергичными движениями бросал в нее землю, пока не услышал звуков, которых ожидал все это время, – шагов Беньямина.
Дэн посмотрел на кучу земли перед собой. Он думал, что сейчас Беньямин обо всем догадается, и еще ожесточеннее продолжил работать руками. Он рылся, бросал и ругался, между тем как чавкающие шаги приближались. Дэн ожидал, что Беньямин набросится на него или побежит догонять Лео. Но великан стоял молча. В нависшей тишине было слышно лишь гудение автомобильного мотора на холостом ходу. Где-то вспорхнули птицы.
– Я не смог смотреть на него просто так и решил похоронить его, – сказал Дэн.
Он сам почувствовал, как жалко прозвучало его объяснение. Но ответа не последовало. Дэн ждал, но ничего не происходило. Беньямин неуклюже приблизился, в нос ударил запах табака.
– Я помогу тебе.
Вместе они сделали небольшую насыпь над могилой, в которой не было тела, а потом еще долго обкладывали ее камнями, прежде чем вернуться к машине и к Ракель Грейтц. Оба шли медленно, опустив глаза долу. На обратном пути в Стокгольм Дэн молча слушал верещание Ракель о его блестящем будущем.
Лисбет подскочила, как распрямившаяся пружина, но Бенито успела полоснуть ее по боку. Лисбет не поняла, насколько серьезной была рана, она не имела времени думать об этом, потому что «гангстерша» тоже неуклюже сдвинулась с места, продолжая размахивать в воздухе своим кинжалом.
Лисбет ударила головой в дверь и вывалилась из фургона на траву со связанными руками. Кровь стучала в виски. Саландер перевалилась на ноги, упала головой вперед и скатилась по склону оврага в ручей. Она успела увидеть, как вода под ней окрасилась в красный цвет, прежде чем рванулась в лес. Позади раздавались голоса, подъезжали автомобили. Тем не менее у Лисбет не возникло желания остановиться. Ее тянуло дальше, в чащу.
Ян Бублански озирался в поисках Саландер, но увидел только двоих мужчин, бежавших по направлению к оврагу, да развернутый к дороге серый фургон. Комиссар растерялся, тем не менее направил на мужчин табельное оружие:
– Стоять, полиция!
В лесу царила невыносимая жара. Бублански тяжело дышал, а двое мужчин перед ним были значительно моложе его и, конечно, сильнее. Но ситуация была под контролем: Аманда Флуд замерла рядом в той же позиции, что и он, а на поляне уже собирались полицейские автомобили. Мужчины же, похоже, не были вооружены и вообще казались какими-то заспанными.
– Только без глупостей, – услышал Бублански собственный голос. – Вы окружены. Где Саландер?
Они долго не отвечали, а потом дружно кивнули в сторону фургона, дверца которого стояла открытой. Там тяжело переваливалась и дышала какая-то грузная фигура. Прошло довольно много времени, прежде чем она смогла принять вертикальное положение и встала перед комиссаром, бледная как смерть, с кинжалом в руке.
– Кто ты? – спросила Бенито Андерссон.
– Комиссар Бублански. Где Лисбет Саландер?
– Эта маленькая еврейка? – шепотом переспросила Бенито. – Мертва, как я думаю…
Комиссар увидел направленный на него кинжал и закричал, призывая «гангстершу» к порядку. Но та и сама успела осознать бесполезность сопротивления – и теперь только пыхтела да молола какой-то вздор. Бублански понимал, что Бенито не заслуживает пули, которая лишь вызволит ее из мук ада, в котором она жила. Поэтому он предоставил Аманде возможность разрядить в «гангстершу» пистолет. Бенито упала, раненная в левую ногу, но тут подоспели коллеги, и ситуация разрешилась. Если не считать того, что следов Саландер так и не удалось обнаружить. Только на полу фургона остались капли ее крови, а саму Лисбет, похоже, поглотил лес.
– И что сталось с Лео? – спросил Микаэль.
Он налил себе белого вина и оглядел ателье, остановив взгляд на отвернутой к окну картине.
– Он долго блуждал по лесу…
– Он жив?
– Он долго блуждал по лесу, – повторил Даниэль. – Ходил кругами. Он выбился из сил и растапливал в ладонях снег, которым питался и утолял жажду. И лишь когда совсем стемнело, решился наконец подать голос: «Эй, кто-нибудь!»
Но вокруг никого не было. Спустя несколько часов Лео споткнулся и упал в овраг. А потом очутился на лужайке, которая показалась ему знакомой. Поодаль, на границе леса, стоял дом с просторной верандой, и в нем горел свет. Лео направился туда и постучал в дверь. В доме проживала молодая супружеская пара, Стина и Хенрик Нуребринги, вы можете навести о них справки. Семья готовилась к Рождеству и как раз собирала подарки двум своим мальчикам. Они, конечно, перепугались. Но потом Лео объяснил, что въехал в дерево, потерял свой мобильник и заблудился в лесу. Вероятно, у него сотрясение мозга, добавил он. Помоему, это прозвучало вполне правдоподобно.
Нуребринги приготовили ему горячую ванну, дали сухое белье и усадили за стол с рождественской ветчиной, «искушением Янссона»[363], глёггом и водкой. Лео отдохнул и окреп, но все еще не представлял себе, что ему делать дальше. Понятно, что прежде всего следовало выйти на связь со мной. Но он знал, что Ракель забрала мой телефон, и боялся, что она держит под контролем и мою электронную почту. Но Лео ведь всегда был сообразительный и видел гораздо дальше, чем мы, простые смертные. Он решил послать мне зашифрованное сообщение, совершенно невинного содержания, какие все нормальные люди получают накануне Рождества.
– И что он сделал?
– Попросил у парня телефон и написал мне следующее: «Сердечные поздравления Даниэлю! Эвита Кон ждет тебя в феврале в Соединенных Штатах. Пожалуйста, пришли подтверждение. Твой Джанго. Будет «
– Идея понятна, – кивнул Микаэль. – Но кто такой этот Джанго? Он же неспроста выбрал это имя?
– Гитарист. Он давно умер, тем самым Лео изначально направлял своих преследователей в тупик. С другой стороны, в этом имени был явный намек на авторство сообщения.
– Джанго?
– Да, на всякий случай он упомянул и один из шлягеров Джанго, «
– Что?
– После отправки сообщения Лео опять стало плохо. Супруги уложили его на диван. У него посинели губы, снова начались проблемы с дыханием. Но я ведь ничего об этом не знал. Я сидел в квартире Лео, было уже поздно. Со мной были Беньямин и Ракель Грейтц. Я пил вино, в то время как Ракель продолжала строить вслух свои мерзкие планы. И я подыгрывал ей, конечно. Я обещал ей, что отныне я Лео и буду вести себя так, как она скажет. А она говорила что-то насчет новой кредитной карты и новых кодов и того, что я должен навестить Вивеку в больнице в Стокгольме. А потом рассчитаться с работой и уехать путешествовать. Кроме того, мне следует читать литературу о финансовых рынках и избавляться от американского и норрландского акцента.
Мы проработали с ней все вплоть до малейших деталей. Ракель отыскала документы Лео и велела мне научиться подделывать его подпись. Наставления следовали одно за другим. Это было невыносимо, потому что в конце концов все держалось на угрозе. Ракель уже не считала нужным напоминать, что в любой момент может упечь меня за решетку за убийство брата или перевалить на меня преступления Лео, о которых она говорила. Я сидел как парализованный и лишь смотрел на нее. Точнее, пытался это делать, но взгляд постоянно ускользал в сторону, и я снова и снова представлял себе Лео, пробиравшегося в темноте по заснеженному лесу. Снова и снова я спрашивал себя, как он там. Я представлял себе его замерзшего насмерть. Но не думаю, что и Ракель в этот момент верила в осуществимость своих планов. Она ведь не могла не видеть, что со мной происходит. Малейшая оплошность могла погубить меня.
Поэтому время от времени Ракель переглядывалась с Беньямином и отдавала ему какие-то приказания, а потом встала и приступила к уборке. Она разложила по ящикам авторучки, протерла столы и стулья и долго еще шныряла по квартире – раскладывала, расставляла, подтирала. В какой-то момент достала мобильник и увидела сообщение от Лео. Она долго вчитывалась в текст, а потом спросила меня что-то насчет моих друзей-музыкантов. Не помню, что я ответил. Я почти не мог говорить, тем не менее… Видите ли, в целях экономии я купил шведскую сим-карту, но этот номер знали немногие. Поэтому я сразу насторожился.
– Что еще за сообщение? – спросил я как мог безразлично.
Ракель протянула мне мобильник, я прочитал и… у меня нет слов, чтобы передать мое состояние. Это сообщение снова вдохнуло в меня жизнь. Но я не забывал об осторожности – и, думаю, Ракель ничего не заподозрила.
– Это насчет работы? – спросила она.
Я кивнул и сказал, что буду вынужден ответить отказом, и все такое. Я продолжал этот спектакль и даже спросил однажды, сколько денег получу. Ракель назвала неправдоподобную сумму, несколько миллионов или что-то вроде того. Думаю, она преувеличила. Но было поздно, что-то около половины двенадцатого. Я смертельно устал, к тому же был пьян в стельку.
– Я хочу спать, – сказал я Ракель.
Она как будто засомневалась, стоит ли оставлять меня одного, но потом все-таки поняла, что должна мне доверять. Я так и не решился попросить ее вернуть мне мобильник. Только стоял и кивал в ответ на ее наставления: «Да, да… нет, нет…»
– И они ушли?
– Они ушли, а я сосредоточился на цифрах, которые видел на дисплее. Я помнил последние пять, но насчет остальных не был так уверен. Порывшись в ящиках и карманах пальто, я обнаружил мобильник Лео и вошел в систему – как и следовало ожидать, без всякого кода. Я пробовал всевозможные варианты, попадал на самых разных людей и на несуществующие номера – все было напрасно. Я ругался и готов был удариться в слезы, потому что боялся, что Ракель будет получать новые сообщения от Лео и в конце концов все полетит к черту. В этот момент я вспомнил дорожный щит, который мы проезжали, прежде чем Ракель остановила машину. «Видокра» – стояло на нем. «Значит, – подумал я, – Лео блуждал в окрестностях этого населенного пункта и там же кто-то оказал ему помощь…»
– И вы принялись искать в Видокре обладателя телефона с нужным номером?
– Именно так. И вскоре вышел на Хенрика Нуребринга. Странная вещь эта Всемирная сеть, не так ли? Вскоре я знал, как выглядит его дом, сколько ему лет и во сколько оценивается жилье в этом районе. Помню, я долго не мог решиться, руки мои дрожали…
– Но потом вы все-таки позвонили или как?
– Позвонил. Ничего, если мы прервемся ненадолго?
Микаэль мрачно кивнул и положил руку на плечо Даниэля. Потом вышел на кухню, включил мобильный и загремел посудой в мойке. В тот же момент телефон запищал, и минуту спустя Микаэль узнал, что произошло за время, пока он был с Дэном. Блумквист вернулся на веранду и заговорил, тщательно взвешивая каждое слово:
– Полагаю, то, что вы мне только что рассказали, нужно будет опубликовать как можно скорее – это в ваших интересах. А сейчас для вас безопаснее всего оставаться в этом ателье. Моя коллега Эрика Бергер составит вам компанию. Она – надежный и приятный человек. Уверен, что вы поладите. Согласны? Ну, а я вынужден срочно вас покинуть.
Дэн Броуди растерянно кивнул. В этот момент он выглядел таким беззащитным, что Микаэль неловко обнял его за плечи. Потом поблагодарил и передал ему ключи.
– Вы – мужественный человек, – сказал Блумквист. – Понимаю, чего вам стоило рассказать мне обо всем этом.
После чего вышел из квартиры и уже на лестнице связался с Эрикой Бергер по зашифрованной линии. Как и ожидал Микаэль, она обещала немедленно подъехать. Потом несколько раз, проклиная все на свете, Блумквист набирал номер Лисбет, а затем позвонил комиссару Бублански.
Ян Бублански должен был быть доволен. К нему в руки одновременно попали Башир и Разан Кази, Бенито Андерссон и один скандально известный член мотоклуба «Свавельшё МК». Но комиссар чувствовал себя кем угодно – только не победителем. Вот уже битый час полицейские из Уппсалы и Стокгольма безуспешно прочесывали леса в окрестностях озера Вадабушён на предмет следов Лисбет Саландер. Кровавые пятна на полу серого фургона – вот и все, что до сих пор удалось обнаружить.
Правда, чуть выше по склону холма, в заброшенном летнем домике, нашли кровавые отпечатки спортивных туфель маленького размера. «Скорую» уже вызвали. Очевидно, Лисбет нуждалась в медицинской помощи. Тем не менее она бежала дальше, в леса, прочь от больших дорог и цивилизации. Вероятно, просто не успела понять, что помощь уже подоспела, и, как могла, спасалась от преследователей. Трудно было утверждать это наверняка. Но если кинжал Бенито задел какой-нибудь жизненно важный орган, ситуация требовала немедленного вмешательства. Ну почему у этой Саландер вечно все не так, как у людей!
Не успел Бублански войти в свой кабинет в участке на Бергсгатан, как раздался телефонный звонок. Это был долгожданный Микаэль Блумквист. Комиссар в общих чертах обрисовал ситуацию. Похоже, его рассказ возымел действие. Журналист засыпал Бублански вопросами, после чего сообщил, что понял наконец, за что убили Хольгера Пальмгрена. Он обещал все объяснить, но позже, потому что сейчас у него другие дела. Бублански ничего не оставалось, как вздохнуть и смириться.
На часах было десять минут одиннадцатого. Наступала рождественская ночь. На карнизах за окнами лежал мокрый снег. Над притихшим городом зияло беспросветно-черное небо. Только где-то в стороне Карлавеген сигналили одиночные автомобили. Дэн сидел на диване с мобильником Лео в руке и дрожал всем телом, набирая номер Хенрика Нуребринга из Видокры. Сигналы эхом отдавались у него в ушах, но ответа не было. Потом включился автоответчик и бодрым мужским голосом пожелал ему всего наилучшего.
Дэн в отчаянии оглядел квартиру. Теперь трудно было представить себе, какая драма разыгралась здесь совсем недавно. Царившая вокруг больничная чистота навевала ужас. Особенно невыносимым был запах дезинфицирующих средств. Дэн перебрался в гостиную, где ночевал всю предыдущую неделю, и продолжал звонить уже оттуда. Но и новые попытки оставались такими же безуспешными. И Дэн ругался, блуждая взглядом по комнате.
Ракель все еще была здесь, он ощущал ее присутствие. Как ей это удавалось? Она тщательно сортировала вещи и вытирала пыль. Она навела здесь такой идеальный порядок, что Дэну вдруг захотелось снова устроить хаос: разорвать простыню и кидаться книгами в стену. Только так и можно было окончательно стереть ее следы. Но он не смог. Все, на что хватало его сил, – сидеть и смотреть в окно, вслушиваясь в доносившуюся откуда-то с нижних этажей музыку. Так прошла минута или две, а потом Дэн снова схватился за телефон. Он хотел в очередной раз набрать номер Нуребринга, но его опередил раздавшийся звонок. В трубке послышался знакомый по автоответчику голос – на этот раз, правда, не такой бодрый.
– Лео у вас? – спросил Дэн и осекся.
Ответом ему были тишина и чье-то тяжелое дыхание в трубку, показавшееся Дэну предвестием катастрофы. Он вспомнил холодные губы Лео, его неживые глаза, твердую, неподвижную грудь.
– Он жив?
Мужчина велел ему подождать и снова пропал. Некоторое время в трубке что-то трещало, на заднем плане звенела посуда и слышался детский плач. Время тянулось.
– Дэн?
Мир, на несколько минут провалившийся в небытие, снова обрел формы и краски. Это был его голос.
– Лео… – выдохнул Даниэль. – Ты жив.
Далее Лео объяснил, что с ним все в порядке. Еще совсем недавно ему снова поплохело, но Стина – медсестра – быстро вернула его к жизни. И вот теперь он лежит на диване под двумя одеялами. Голос Лео звучал приглушенно, но вполне осмысленно. Похоже, его смущало присутствие рядом четы Нуребрингов. Тем не менее он еще раз упомянул Джанго и «
– Ты спас мне жизнь, – сказал Лео.
– Надеюсь, – ответил Дэн.
– Это было…
– Как свинг, – подсказал Дэн.
– Больше, чем свинг, брат.
На некоторое время в трубке нависла торжественная тишина.
–
– Что? – не понял Дэн.
– Теперь мы с тобой против всего мира, брат.
Они договорились встретиться в отеле «Амарантен», что на Кунгсхольмсгатан, неподалеку от ратуши. Лео полагал, что это самое безопасное место, поскольку никто из его знакомых туда не заходит. Утро накануне Рождества братья провели в комнате на четвертом этаже за тщательно задернутыми гардинами, где в течение нескольких часов обсуждали сложившуюся ситуацию и строили планы. На пике рождественской суматохи Дэн купил два мобильника с предоплаченными картами, при помощи которых братья могли общаться без риска навлечь на себя подозрения.
После этого он вернулся в квартиру на Флорагатан и, когда позвонила Ракель Грейтц на стационарный телефон, подтвердил свое намерение во всем следовать ее указаниям. Потом связался с медсестрой из больницы в Стокгольме, которая сообщила ему, что мама только что приняла снотворное и отдыхает. «Судя по всему, мучиться ей осталось недолго», – добавила она. Дэн пожелал медсестре и ее коллегам счастливого Рождества, попросил за него поцеловать Вивеку в лоб и пообещал объявиться в скором времени.
После обеда он снова был в «Амарантене», в номере у брата, где, как мог, рассказал об угрозах Ракель Грейтц придать огласке финансовые махинации, которые Ивар Эгрен проворачивал от имени Лео. Дэн видел, какой злобой загорелись глаза брата, и это перепугало его до глубины души. Лео заговорил о мести – Ивару Эгрену, Ракели и прочим аферистам. В ответ Дэн положил руку на плечо брата и сказал, что полностью разделяет его чувства. Однако в данный момент не может думать ни о чем другом, кроме как об автомобильном путешествии сквозь темную декабрьскую ночь и о могиле возле старой, больной ели. Ракель не упускала случая напомнить, какие силы стоят за ней и Беньямином. Дэн просто не чувствовал в себе решимости нанести ответный удар. Возможно, здесь сказывалось воспитание. В отличие от брата, он не мог просто так ринуться на противника, тем более такого могущественного и коварного.
– Безусловно, мы должны отомстить, – сказал он. – Мы должны сокрушить их, но к этому нужно подготовиться, ведь так? Нам нужно как следует все обдумать, собрать доказательства…
Дэн и сам не знал, что хотел сказать. Он всего лишь подал идею, которая, постепенно развиваясь в ходе разговора, обрела зримые формы. Братьям стало ясно, что действовать нужно немедленно, пока Ракель ни о чем не подозревает. На следующий день Лео перевел на счет Дэна крупную сумму денег и пообещал в ближайшее время добавить еще. После чего забронировал билеты до Бостона от имени брата. Но поехал Лео, а не Дэн. Последний остался в квартире брата, принимать Ракель Грейтц на следующий день после Рождества. Он превосходно справлялся со своей ролью, а если когда отчаяние и прорывалось наружу, Ракель объясняла это тем, что ее подопечный не успел освоиться в новом образе.
– Каждый видит в других отражение собственного зла, – заметил на это Лео.
Двадцать восьмого декабря Даниэль сидел в стокгольмской больнице, у постели приемной матери Лео. Никто ни о чем не подозревал, и это вселяло в него мужество. Дэн тщательно выбрал одежду и старался не говорить много. Он решил, что должен выглядеть потрясенным, и это далось ему без особого труда, хотя женщину, которая лежала перед ним в постели, Дэн видел впервые. Вивека Маннхеймер выглядела отощавшей и бледной. Накануне встречи с сыном медсестры тщательно причесали ее и даже слегка подкрасили лицо косметикой. Под голову Вивеки подложили две подушки. Она спала с полуоткрытым ртом. В ее исхудавшем лице было что-то птичье. Дэн осторожно погладил женщину по руке, и она открыла глаза. Полный неприязни взгляд метнулся, остановившись на его лице.
– Кто ты? – спросила Вивека.
Она все еще была под действием морфина и в любую секунду могла провалиться в сон.
– Это я, мама, – ласково произнес Дэн. – Я, Лео.
Она прикрыла глаза, как будто должна была обдумать его слова. Потом сглотнула и ответила:
– Мы так надеялись на тебя, Лео. Но ты разочаровал и меня, и папу.
Тут Дэн тоже прикрыл глаза, пытаясь вспомнить, что Лео рассказывал ему о матери. Ответ дался ему на удивление легко – возможно, именно потому, что женщина была для него чужой:
– Я тоже ждал от тебя большего. Но ты никогда не понимала меня. Ты обманывала меня.
Она удивленно вскинула брови.
– Ты обманывала Лео, – продолжал Дэн. – Лео и меня. Впрочем, как и все остальные.
Потом быстро поднялся и покинул палату. А на следующий день, двадцать девятого декабря, Вивека Маннхеймер умерла. Дэн сообщил в больницу по мейлу, что не сможет участвовать в похоронах.
Вскоре он объявил Ивару Эгрену о своем уходе из фонда. В ответ тот кричал что-то о безответственности, но Дэн не слушал. Четвертого января, с благословения Ракель Грейтц, он покинул Швецию.
Дэн улетел в Нью-Йорк, но с братом встретился в Вашингтоне. Они пообщались с неделю, после чего снова расстались. Лео стал известен в джазовых кругах Бостона как пианист, но все еще не решался на публичные выступления. Он был обеспокоен своим шведским акцентом и тосковал по дому, пока не уехал в Торонто, где познакомился с Мари Денвер. Она была молодым дизайнером по интерьерам, но мечтала стать художницей, пока однажды, в компании со своей сестрой, не решила открыть собственное ателье. Девушкам был нужен стартовый капитал, и тут на помощь подоспел Лео – или Дэн, как он себя тогда называл. Некоторое время спустя молодая пара купила дом в Хоггс-Холлоу, в Торонто. На концертных вечерах, которые часто устраивали супруги, Лео играл на рояле вместе с не менее искусными музыкантами-любителями, в основном врачами.
Дэн тоже много путешествовал по Европе и Азии, играл на гитаре и с интересом читал экономическую литературу. Он надеялся – или скорее мечтал, – что, будучи человеком со стороны, сможет разглядеть в развитии финансовых рынков новые метаперспективы. Это привело к тому, что в конце концов Дэн занял место Лео в фонде Эгрена. Помимо всего прочего, он хотел раскрыть аферу, которую замышляли против его брата Ивар Эгрен и Ракель Грейтц. С этой целью Дэн нанял Бенгта Валлина – лучшего стокгольмского адвоката. Но тот, поняв, какую кампанию развернули недруги против Лео при участии «Моссак Фонсека»[365], настоятельно советовал оставить это дело.
Время шло, и жизнь, как это обычно бывает, нормализовывалась. Братья поддерживали друг с другом связь и выжидали удобный момент для нападения. Ведь это Лео звонил Дэну в день первой встречи с Микаэлем Блумквистом, в фойе фонда. Лео долго думал, прежде чем прийти к выводу, что пришло время предать их историю огласке и лучшей кандидатуры, чем Блумквист, для этой цели не сыщешь. И Дэн развязал язык, умалчивая, правда, о новой жизни брата. После ухода Микаэля он подлил себе вина и позвонил в Торонто. Долгий разговор братьев был прерван осторожным стуком в дверь. Это явилась Эрика Бергер.
Усталая и совершенно разбитая, Ракель Грейтц поймала такси и поехала домой, на Карлсбергсвеген, где намеревалась тут же лечь в постель. Уже в машине она ругала себя за малодушие: не в ее правилах было отступать перед трудностями, тем более болезнью. Она решила идти до конца любой ценой и задействовала для этого все свои связи, чтобы выследить Даниэля Бролина и Микаэля Блумквиста, – все, кроме Мартина Стейнберга, окончательно спасовавшего после нескольких допросов в полиции. Ракель послала Беньямина в редакцию «Миллениума» на Гётгатан и к дому Блумквиста на Бельмансгатан, но тот, наткнувшись на запертые двери, вернулся несолоно хлебавши. Только тогда Ракель сдалась и велела Беньямину из офиса в Альвике везти ее домой, в квартиру на Карлавеген. Где она, помимо всего прочего, собиралась уничтожить кое-какие документы, касающиеся «Проекта 9», которые хранились у нее в спальне, в сейфе за платяным шкафом.
Часы показывали половину пятого вечера. Стояла невыносимая жара, и Ракель попросила Беньямина помочь ей выйти из машины. Теперь она нуждалась в нем не только как в личной охране.
Женщина передвигалась с трудом. Суматоха последних дней измотала и ослабила ее. Черный пуловер насквозь пропитался потом. Перед глазами Ракель все расплывалось: тем не менее она выпрямила спину и посмотрела в небо. На какое-то мгновение лицо ее просияло. Да, она разоблачена, и ее имя будет втоптано в грязь. Но дело, за которое она боролась, больше ее незначительной натуры, и никто не разубедит ее в этом. Она пожертвовала собой ради науки и будущего человечества и теперь с достоинством встретит свою судьбу. Ракель поклялась себе оставаться гордой и сильной, несмотря на болезнь.
Возле ворот она попросила Беньямина купить ей апельсинового сока, который выпила прямо из бутылки. Это придало ей силы. Поднявшись на шестой этаж, Ракель велела Беньямину отключить в квартире сигнализацию. Она уже переступила через порог, когда что-то заставило ее оглянуться. И тут она застыла на месте. По лестнице ей навстречу, шатаясь, поднималась молодая женщина, бледная как смерть.
Тем не менее Лисбет Саландер приложила некоторые усилия, чтобы привести себя в порядок. Да, она была обескровлена, с воспаленными глазами и царапинами на щеках, и с трудом переставляла ноги. Но всего лишь час назад она купила футболку и джинсы в секонд-хенде на Уппландсгатан, а старые, перепачканные кровью вещи выбросила в мусорный бак. В бутике «Теленор» Лисбет обзавелась новым мобильником, а потом зашла в аптеку за бинтами и медицинским спиртом. Прямо на улице она сорвала с бедра коричневую упаковочную ленту, при помощи которой пыталась остановить кровь в летнем домике в лесу, и заменила ее лучшим перевязочным материалом.
Там, в окрестностях озера Вадабушён, она пролежала без сознания несколько часов. А когда очнулась, первым делом перетерла веревки на запястьях об острый камень. На государственной трассе 77 ее подобрал раздолбанный «Ровер», за рулем которого сидела молодая девушка. Так Лисбет добралась до Васастана, где привлекла к себе слишком много нежелательного внимания. Она выглядела чудовищно – именно так и выразился свидетель Чьелль Уве Стрёмгрен, когда повстречал Лисбет в воротах дома на Карлсбергсвеген. В лифте Саландер избегала смотреть в зеркало. Она чувствовала себя паршиво. Кинжал Бенито не задел никаких жизненно важных органов, но Лисбет потеряла много крови.
В квартире Грейтц – или Нурдин, как было написано на табличке для отвода глаз – никого не оказалось. Лисбет уселась на лестницу и послала эсэмэску Блумквисту. Стоило включить телефон, как предостережения хлынули потоком. Она всего лишь хотела знать, что происходит. Лисбет читала сообщения Блумквиста и кивала, а потом прикрыла глаза. Она не чувствовала ничего, кроме боли. Больше всего на свете ей сейчас хотелось просто лечь на пол и забыться. В голове мутилось, но тут Саландер вспомнила о Хольгере. Она представила его в инвалидном кресле в комнате свиданий Флудберги – и будто только теперь поняла, что он значил для нее все эти годы. Потом вспомнила, что Микаэль говорил о его смерти. Вне всякого сомнения, той женщиной могла быть только Ракель. Лисбет отомстит не только за себя, но и за Хольгера. Эта мысль придала ей силы. Она выпрямилась и тряхнула головой.
Спустя десять или пятнадцать минут лязгнул раздолбанный лифт, остановившись на шестом этаже. На лестничную площадку вышел высокий мужчина пятидесяти с лишним лет и женщина в черном пуловере. Самым странным было, что Лисбет узнала ее уже со спины. Одной этой прямой спины оказалось достаточно, чтобы пробудить детские воспоминания. Но времени на ностальгию не оставалось. Лисбет быстро отправила смс-сообщение Бублански и Мудиг и вскочила на ноги. Вероятно, она сделала это слишком громко, потому что Ракель услышала ее. Она оглянулась, и их взгляды встретились. В глазах Ракель удивление быстро сменилось ненавистью и страхом. Тем не менее ничего не происходило. Лисбет стояла на лестнице и держалась за бок.
– Вот и свиделись, – сказала она.
– Ты не слишком-то торопилась, – отозвалась Ракель.
– Правда? – переспросила Саландер. – А по-моему, мы как будто вчера расстались.
Ракель не ответила. Она повернулась к своему подручному.
– Тащи ее сюда, Беньямин.
Мужчина кивнул. Он не думал, что эта задача окажется такой сложной, потому что был на полметра выше Лисбет и как минимум вдвое тяжелее. Поэтому и ринулся вперед очертя голову. Но Лисбет отступила в сторону и схватила его за левую руку. Секунду спустя Беньямин лежал на бетонном полу лицом вниз и, похоже, уже не отдавал себе отчета в том, что происходит. Саландер тут же о нем забыла. Одним прыжком преодолев оставшиеся ступеньки, она толкнула Ракель в квартиру и щелкнула замком. Вскоре на лестничной площадке послышался шум.
Ракель попятилась и схватилась за свою коричневую сумку. На несколько секунд она получила преимущество, но это никак не было связано с сумкой и ее содержимым. Лисбет снова стало плохо. Противоборство с Беньямином потребовало нового напряжения сил. Саландер прикрыла глаза. Даже в таком состоянии от ее внимания не ускользнуло, что с этой квартирой что-то не так. Во-первых, отсутствовали краски. Все, кроме черной и белой, – цветов, в которых был выдержан весь интерьер. Во-вторых, Лисбет поразила царившая в квартире клиническая чистота. Как будто здесь проживал не человек, а робот, уборочная машина. Лисбет качнулась и оперлась на черный письменный стол. Ей показалось, что она снова теряет сознание, когда к ней шагнула Ракель с чем-то острым в руке. Приглядевшись, Лисбет поняла, что это шприц, и замерла, собираясь с силами.
– Я слышала, что шприц – твое главное оружие, – сказала она и в следующий момент набросилась на Ракель.
Та отпрянула от неожиданности. Шприц полетел на белый сверкающий пол и откатился в сторону. Лисбет покачнулась, но удержалась на ногах и тут же сосредоточилась на противнике. Ракель удивлялась ее спокойствию.
– Ну, убей меня, – прошептала Грейтц. – Я умру с достоинством.
– Правда? – Лисбет иронически вскинула брови.
– Да.
– Сожалею, но из этой затеи ничего не выйдет.
Голос Лисбет звучал приглушенно и вяло, но Ракель Грейтц поняла, что это конец. Она скосила глаза в сторону окна и на некоторое время задумалась, будто взвешивала все «за» и «против», а потом ринулась к балконной двери. Лисбет схватила ее в тот момент, когда она переваливалась через перила, и втащила обратно в стерильную квартиру.
– Ты умрешь, Ракель, – повторила она. – Не беспокойся насчет этого.
– Я знаю, – ответила Грейтц. – У меня рак.
– Рак – не самое страшное, Ракель.
Эти слова Лисбет произнесла с такой решительностью и холодом, что Ракель невольно содрогнулась.
– Что ты имеешь в виду? – спросила она.
Саландер молчала, опустив глаза в пол.
– Хольгер значил для меня очень много, – наконец сказала она и с такой силой сжала запястье Ракель, что у той похолодела рука. – Рак – это не все, вот что я имею в виду, Ракель. Ты умрешь от позора. Это будет страшнее, я тебе обещаю. Ты будешь погребена в собственном дерьме. Никто не вспомнит о тебе иначе как в связи со злом, которое ты сотворила.
Лисбет говорила с такой уверенностью и невозмутимостью, что Ракель ей тут же поверила. Особенно когда Саландер, которая уже как будто оправилась и твердо держалась на ногах, отворила входную дверь. На пороге стояла группа полицейских и Беньямин в наручниках.
– Добрый вечер, фру Грейтц, – сказал один из них, маленький смуглый мужчина, представившийся как комиссар Бублански. – Только что мы взяли вашего коллегу Мартина Стейнберга, так что нам с вами предстоит долгий разговор.
Его коллегам не потребовалось и двадцати минут, чтобы добраться до сейфа за платяным шкафом. Саландер увезли на «Скорой». Уходя, она ни разу не оглянулась на Ракель, как будто та перестала для нее существовать.
Микаэль Блумквист сидел на кухне в помещении редакции «Миллениума» на Гётгатан. Он только закончил репортаж о Реестре и «Проекте 9». Стоял нестерпимо жаркий летний день. За последние две недели не выпало ни капли осадков. Микаэль распрямил спину, глотнул воды. В соседней комнате на светло-голубом диване вытянула ноги в туфлях на высоких каблуках Эрика Бергер. Сейчас она была занята тем, что читала его статью, но Блумквист, похоже, не особенно нервничал по этому поводу. Со своей стороны, он был абсолютно уверен, что это захватывающее чтение. Бомба, которая сейчас так нужна их журналу. Но Эрика не спешила восторгаться. И дело было не только в том, что материал вызывал массу вопросов этического плана. Вне сомнения, тут сыграла роль их недавняя ссора. Не так давно Блумквист отказался отмечать в шхерах вместе с коллегами праздник летнего солнцестояния. Вместо этого он предпочел заняться документами, которые получил от Бублански. Кроме того, ему предстояло взять несколько интервью – у Хильды фон Кантерборг, Дэна Броуди и Лео Маннхеймера, который вместе с невестой недавно прибыл в Стокгольм из Торонто.
Никто не мог упрекнуть Блумквиста в том, что он не вкалывает на пределе возможностей. Можно сказать, он работал круглые сутки. И не только с Реестром, но и с делом Фарии Кази.
Собственно, репортаж о ней писал не Блумквист, а Софи Мелкер. Тем не менее Микаэль часами дискутировал с Анникой Джаннини, прилагавшей все усилия для освобождения Кази. Поддерживал он связь и с Соней Мудиг, взявшей на себя недавно инициированное расследование убийства Джамала Чаудхери, в котором главными подозреваемыми выступали Башир, Разан и Халил Кази, а также еще два человека, заключенные под стражу в ожидании суда. Бенито перевели в тюрьму в Хаммерсфорсе, где ей в скором времени должны были предъявить новые обвинения.
Микаэль подолгу обсуждал все это с Бублански. Никогда еще не посвящал он столько времени разговорам. И в конце концов сломался. Организм потребовал разрядки и передышки. Но в офисе было невыносимо душно, а дома, на Бельмансгатан, тоскливо и одиноко. Поэтому Микаэль позвонил Малин Фруде и спросил, не будет ли она столь любезна заглянуть к нему на минутку.
Она оказалась достаточно любезна и обещала подсуетиться и даже обеспечить присмотр за ребенком, при условии что Микаэль угостит ее клубникой и шампанским и не будет вести себя как чертов растеряха Калле Блумквист. Микаэль счел эти условия приемлемыми. Так они оказались в постели, где были пьяны и счастливы, пока в дверях не появилась Эрика Бергер с бутылкой красного вина в руке.
Собственно, она никогда не держала Микаэля за образец добродетели, да и сама, будучи замужем, не отличалась особой щепетильностью в интимных делах. Но на этот раз что-то пошло не так. Будь у Блумквиста время и силы, он непременно разобрался бы, в чем именно допустил ошибку. Отчасти дело было, конечно, в бешеном темпераменте Малин и в ранимости Эрики. Так или иначе результатом стало всеобщее смущение. А потом женщины начали пререкаться, и Эрика ушла, хлопнув дверью.
После этого они с Микаэлем стали общаться исключительно на профессиональные темы. И вот теперь Эрика лежала и читала, а он думал о Лисбет. После выписки из больницы Саландер уехала в Гибралтар – по делам, как она объяснила. Но всегда оставалась на связи и обсуждала с Блумквистом судьбу Фарии Кази и, конечно, расследование против инициаторов «Проекта 9».
До сих пор общественность не была посвящена в подробности этого дела. Имена главных подозреваемых также не были опубликованы в ведущих СМИ. Эрика полагала, что, пока не поздно, надо брать быка за рога, и настаивала на экстренном выпуске журнала. Может, именно поэтому она и взбесилась, когда увидела, что Микаэль, вместо того чтобы заниматься делом, попивает в постели шампанское. Он и в самом деле мог не осознавать всей серьезности положения.
Эрика сняла очки и поднялась с дивана. На ней были джинсы и голубая блуза с открытым воротом. Она вошла на кухню и опустилась на скамейку рядом с Микаэлем. Подобная решительность могла предвещать что угодно – от бурных аплодисментов до не менее бурной критики.
– Ничего не понимаю, – сказала она.
– Звучит тревожно, – отозвался Блумквист. – Я всего лишь хотел внести в эту историю некоторую ясность.
– Не понимаю, почему они так долго это замалчивали?
– Лео и Дэн?
Эрика кивнула.
– Но я же объяснил. Есть доказательства, что Лео проворачивал незаконные сделки через подставных лиц. И теперь, хотя и стало известно, что за этим стояли Ивар Эгрен и Ракель Грейтц, Лео не может найти способа до них добраться. Кроме того – во всяком случае, я на это надеюсь, – братья свыклись со своими новыми ролями. В конце концов, они не нуждаются в деньгах, все это время на счет Дэна поступали огромные средства. Полагаю, оба они просто наслаждаются свободой, свободой актеров… Возможностью попробовать нечто новое… как я их понимаю…
– И они влюблены.
– Да, в Юлию и Мари.
– Снимки замечательные.
– Ну… должно же быть в этой истории хоть что-то замечательное.
– Хорошо, что у нас есть такие фотографы, – повторила она. – Но ты забываешь, что Ивар Эгрен может засудить нас за это все так, что мало не покажется.
– Думаю, в этом пункте мы хорошо подготовлены, Эрика.
– И потом, я боюсь обвинений в клевете на умерших. Я имею в виду тот выстрел на лосиной охоте.
– По-моему, и здесь я повел себя достаточно осторожно. Все описано в меру туманно и в то же время с опорой на факты.
– Не знаю, достаточно ли этого. Все уж слишком компрометирующе…
– Хорошо, я перечитаю еще раз. Это все, что тебя волнует, или есть еще что-нибудь?
– Что ты дерьмо и подонок.
– Возможно, особенно по вечерам.
– Ты решил посвятить жизнь одной-единственной женщине или все-таки собираешься время от времени переключаться на других?
– Ну… могу как-нибудь выпить шампанского и с тобой.
– Придется.
– Это угроза?
– Дойдет и до угроз, если потребуется… Да, и что касается текста, а именно той его части, где мы можем не опасаться никаких обвинений. Здесь все… – Эрика сделала паузу и задумалась.
– Просто великолепно, – подсказал Блумквист.
– Ну, можно сказать и так. – Внезапно Эрика улыбнулась и заключила его в объятия. – Поздравляю.
Совсем скоро у них появились другие темы для размышлений. Позже трудно было сказать, с чего именно все началось. Вероятно, первой была Софи Мелкер. Она сидела за компьютером в редакции и вдруг издала странный возглас – не то ужаса, не то удивления. Эрика и Микаэль тут же схватились за свои телефоны, и уже беглый просмотр новостей в Сети вызвал всеобщую панику.
Речь шла не о теракте и не о Третьей мировой – всего лишь о бирже. Но редакция оказалась затянутой в не менее стремительный водоворот событий.
Переключение было мгновенным. Спустя несколько минут они пялились каждый в свой компьютер и, перекрикивая друг друга, обменивались новостями. Возбуждение нарастало. Опора, на которой стоял финансовый рынок, вдруг рухнула. Стокгольмский индекс упал от минуса шести до минуса восьми, с девяти до четырнадцати процентов, и продолжал падение, словно в бездонную черную дыру. Это был абсолютный крах. Паника уже развязалась – прежде чем кто-либо успел понять, что же все-таки случилось.
Не было ничего конкретного, никаких действующих факторов. Только невнятный ропот со всех сторон: «Непостижимо… что происходит, в конце концов, это безумие…» Позже, когда к делу были привлечены эксперты, они называли обычные в таких случаях причины: перегретый рынок, низкие процентные ставки и высокий уровень политической угрозы – от активизации леворадикальных течений в Европе и США до нестабильности в средиземноморском бассейне. Этот ведьмин котел все больше напоминал обстановку тридцатых. Но все это были старые дрязги. Так или иначе, не произошло ничего нового, что могло бы вызвать катастрофу такого уровня.
Паника нарастала, уже не нуждаясь в толчках извне. И не один Микаэль вспоминал в те дни апрельскую хакерскую атаку на «Файненс секьюрити». Социальные СМИ наводнили кошмарные слухи, некоторые из которых просачивались и на страницы более серьезных изданий. Блумквиста это не удивляло.
– Это ведь не только биржа трещит сейчас по швам, – заметил он как-то Эрике. – Уничтожается само понятие о правде.
Именно так.
Общественность блуждала словно в тумане, не умея отличить правду от самого невероятного вымысла. На мир опустилась непроницаемая завеса сплетен и самых фантастических конспирологических теорий – иногда изобретательных и по-своему талантливых, иногда безнадежно вторичных.
Поговаривали, например, что финансист Кристер Талльгрен застрелился в своей парижской квартире, потому что многие миллионы или даже миллиарды на его счетах обратились в дым. И дело даже не в том, что Талльгрен лично опроверг эту информацию в «Твиттере». Было в этой истории нечто архетипическое. Уж очень напоминала она самоубийство Ивара Крюгера в 1932 году[366].
В общем, это была мешанина из легенд и мифов разных эпох. Говорили о роботовой торговле и хакерских атаках на финансовые центры и медиагруппы. Амок – вот самое подходящее название для охватившего финансистов безумия. Но даже если кое-кто из них и выражал готовность сигануть с крыши какого-нибудь особняка на Эстермальме, это воспринималось прежде всего как отголосок биржевого краха 1929 года. Тогда на Уолл-стрит строительные рабочие на крышах были приняты за разорившихся инвесторов и уже одним своим присутствием спровоцировали падение биржи. Поговаривали также, что «Ханельсбанкен» приостановил платежи, а «Дойче банк» и «Голдман сакс» стоят на грани банкротства. Информация хлынула со всех сторон всесокрушающими потоками, так что даже такому зубру, как Микаэль Блумквист, не всегда под силу было отличить правду от вымысла, а реальную угрозу – от очередного порождения какой-нибудь восточной фабрики троллей.
Очевидно было одно: Стокгольм пострадал больше всего. Во Франкфурте и Париже положение казалось не столь катастрофичным, хотя паника просочилась и туда. До открытия американских фондовых рынков оставалось еще много часов, а терминалы уже регистрировали рекордное падение индексов Доу-Джонса и NASDAQ. Казалось, ничто не в силах остановить эту лавину. Даже увещевания директора Государственного банка, министров и видных экономистов «не раскачивать лодку» не возымели действия. Любое новое событие или информация толковались исключительно в негативном ключе. Толпа пришла в движение и неслась, сметая все на своем пути и уже не задаваясь вопросом, что же могло ее так напугать. Было принято решение о закрытии Стокгольмской биржи. Вероятно, поспешное, потому что сразу после этого курс снова пошел вверх. Тем не менее требовалось время одуматься и как следует проанализировать ситуацию, прежде чем торги будут восстановлены.
– К черту твои репортажи, к черту близнецов. Все потонуло в этом чертовом супе.
Микаэль оторвал глаза от монитора и посмотрел на стоявшую рядом Эрику.
– Приятно, что ты думаешь о моих журналистских потугах, когда весь мир слетел с катушек, – сказал он.
– Я думаю о «Миллениуме».
– Понимаю. Но с публикацией придется подождать. Мы не можем обойти все это стороной.
– Я соглашусь с тобой в том, что касается бумажной версии. Но мы должны выложить это в Сеть, понимаешь? Иначе есть риск, что кто-то перехватит у нас «близнецов».
– Хорошо, – вздохнул Микаэль. – Делай как знаешь.
– Хватит ли у тебя сил?
– Хватит.
Они кивнули друг другу. Блумквист решил прогуляться, прежде чем возьмется за новую историю. Он отправился вниз по Гётгатан в сторону Шлюза, не переставая думать о Хольгере Пальмгрене и его кулаке, поднятом над постелью в Лильехольмене.
Мало того что церемония проходила в церкви Святого Николая – народу собралось на удивление много. Как будто хоронили известного государственного деятеля или политика, а не адвоката на пенсии, который всю жизнь только тем и занимался, что выгораживал трудных подростков. Разумеется, здесь сыграла роль публикация в «Миллениуме» под названием «Скандал вокруг близнецов». А также тот факт, что покойный стал жертвой в высшей степени загадочного убийства.
До двух часов дня все шло своим чередом. Отступлением от правил были разве что надгробные речи, в которых почти не упоминалось о Спасителе. Особенно сильное впечатление на публику произвело выступление сводной сестры покойного Бритт-Мари Нурен. Присутствующая в зале рослая африканка – ее звали Лулу Марого – даже разрыдалась.
Все прочие – родственники, друзья, соседи, бывшие коллеги и клиенты усопшего – сидели на скамьях, понурив головы. В глазах многих блестели слезы. Были среди присутствующих и Микаэль Блумквист с сестрой Анникой Джаннини и коллегой Эрикой Бергер, и комиссар Ян Бублански с Фарах Шариф, и инспекторы криминальной полиции Соня Мудиг и Йеркер Хольмберг.
Были и совершенно посторонние люди, любопытные взгляды которых порядком раздражали пастора – высокую, худощавую женщину шестидесяти с лишним лет, с белыми как мел волосами и заостренными чертами лица.
Тем не менее она – спокойная и исполненная достоинства – в очередной раз выступила вперед и кивнула мужчине в черном льняном пиджаке во втором ряду слева. Мужчина – а это был Драган Арманский, владелец охранного бюро «Милтон секьюрити» – отрицательно покачал головой. Он передумал говорить – легко понять почему. Пасторша великодушно приняла его извинения и уже собиралась дать знак музыкантам, когда вдруг произошло нечто непредвиденное.
В одном из задних рядов поднялась мальчишеская фигура в классическом черном костюме. Публика не сразу узнала в ней Лисбет Саландер. Ее волосы топорщились в разные стороны – неудивительно, что в тот день она забыла позаботиться о прическе.
Лисбет пошла вперед. В каждом ее движении чувствовалась непоколебимая решимость, даже агрессия, странным образом сочетавшаяся со скрытым смущением. У алтаря она опустилась на пол, будто думая о чем-то своем, и уставилась в дальний конец зала.
– Вы хотели что-то сказать? – спросила пасторша. Лисбет кивнула. – Прошу. Вы, кажется, были близки Хольгеру.
– Я была близка Хольгеру, – механически повторила Саландер.
После чего повисла пауза, настолько продолжительная, что люди в зале начали громко перешептываться. Лисбет неподвижно сидела на полу – не то обозленная до крайности, не то убитая горем. Трудно было истолковать ее позу.
Когда же она наконец заговорила, ее слова почти не доходили до публики. Саландер не трудилась напрягать голос, как будто разговаривала сама с собой.
– Громче! – крикнул кто-то.
Она непонимающе оглядела зал.
– Хольгер был… нытик, – начала Лисбет, – и ужасный зануда. Ему было плевать, что у людей своя жизнь и что чужие проблемы им до лампочки. Он не сдавался, пер напролом. И, конечно, нарывался на неприятности. Он верил в людей, старый дурак, и это главное, в чем мы с ним расходились. При этом он страшно много думал о себе, поэтому предпочитал работать в одиночку. Неудивительно, что в конце концов они до него добрались… – Лисбет прикрыла глаза. – Они убили прикованного к постели старика, вот что не укладывается у меня в голове. И потом, я и Хольгер…
Она замолчала, так и не закончив фразы, и отвернулась куда-то в сторону. А потом выпрямилась и снова повернулась к залу:
– В последний раз мы с ним говорили об этой скульптуре, – она махнула рукой в сторону святого Георгия. – Хольгер спросил, что меня в ней так восхищает. И я ответила, что никогда не смотрела на нее как на памятник какому-то воинскому подвигу. Я видела только Дракона, на которого напали. Тогда Хольгер сказал, что понимает меня, и спросил насчет пламени, которое изрыгает Дракон. И я ответила, что это тот самый огонь, который горит в груди всех несправедливо обиженных. Он может превратить каждого из нас в кучку пепла, но может и придать силы для ответного удара. Здесь я имела в виду в первую очередь тех, кому повезло, как мне, кому посчастливилось общаться с Хольгером, беседовать с ним и играть в шахматы… Хольгер верил, что еще можно подняться, даже с копьем в спине. Именно поэтому он и был таким нытиком и занудой.
Лисбет замолчала. Потом повернулась к гробу, отвесила неловкий поклон и пробормотала что-то вроде «прости» и «спасибо». Блумквист улыбнулся, поймав ее взгляд. Улыбнулась ли она в ответ, сказать трудно, потому что в этот момент публика в церкви разволновалась. Пасторше стоило труда навести порядок перед выносом гроба.
В суматохе никто не заметил, как Лисбет Саландер, пройдя между рядами кресел, исчезла в дверях и направилась к воротам, выходившим на площадь и дальше, – к переулкам Гамла Стана.
От всего сердца благодарю своего агента Магдалену Хедлунд и издателей Эве Йедин и Сусанну Романус. Огромное спасибо и моему редактору Ингемару Карлссону, а также Эрланду и Иоакиму Ларссонам – отцу и брату Стига Ларссона.
Выражаю признательность моим друзьям Юхану и Йессике Нурбергам, а также Дэвиду Джейкоби – специалисту по безопасности из «Лаборатории Касперского».
Также благодарю своих английских издателей Кристофера Маклехоуса и Джесику Баб Бонд из «Хедлунд эдженси», Нэнси Педерсон, профессора генетической эпидемиологии Шведского реестра близнецов, и Ульрику Блумгрен – инспектора криминальной полиции в колонии «Халлан».
Моя признательность Светлане Байялике Лагеркрантц, ведущему врачу и доценту Каролинской университетской больницы; а также Хедвиг Чьелльстрём, профессору информатики Высшей королевской технической школы; заместителю директора Стокгольмского городского архива Агнете Гешвинд; вице-президенту компании «Свенск Фёршекринг» Матсу Гальвениусу; а также моему соседу Иоахиму Холльману; Данике Крагич Йенсфельт – профессору информатики Высшей королевской технической школы; Линде Альтров Берг и Катарине Мёрк из «Норстедтс Эдженси».
И, разумеется, моей дорогой Анне.
Даларна — одна из провинций Швеции.
Снег пустыни
Лептоспермум
Скальный массив в Австралии.
Названия крупных шведских ежедневных газет.
«Калле Анка» — шведский вариант английского «Дональд Дак».
У А. Линдгрен есть несколько повестей о суперсыщике Калле Блумквисте.
Компании, занимающиеся бизнесом в Интернете.
Кофе с молоком.
Улица в Стокгольме.
Современный шведский художник, проживающий в Берлине.
Орган местного самоуправления.
Лоцманская и таможенная станция на входе в Стокгольм.
Договор найма с руководителями компании, предусматривающий выплату им крупной компенсации в случае изменения контроля над компанией и/или увольнения.
«АВВ» — «Asea Brown Boveri» — энергетический концерн, образованный в 1988 г. в результате слияния шведского предприятия «ASEА» со швейцарским «Brown Boveri».
«Skanska АВ» — строительный концерн.
Норрланд — самая северная и самая большая из трех главных частей Швеции.
Крупная шведская компания.
Ян Стенбек — шведский финансовый магнат.
Перси Барневик — крупный шведский промышленник.
«Новая демократия» — шведская политическая партия, основанная в 1991 году.
Я тоже чужой
«Королевский остров», административный центр Стокгольма.
Любовь втроем
Оживленная улица в Стокгольме.
Структурированное отображение информации на плоскость.
Имеется в виду скандал, связанный с получением крупных взяток индийскими чиновниками и бизнесменами от шведской компании «Бофорс АВ» за заключение в 1986 году контракта на поставку гаубиц.
Книгоиздатель Эббе Карлссон оказался в центре крупного политического скандала, когда по его инициативе расследовался курдский след в убийстве Улофа Пальме.
Известный шведский политик, социал-демократ.
Полуостров и лен на юге Швеции.
Таге Эрландер (1901–1985) — премьер-министр Швеции в 1946–1969 гг.
Plague — чума
Сундбюберг — удаленный район Стокгольма.
Карина Рюдберг — современная шведская писательница, автор скандального романа «Высшая каста».
Персонаж романов Луиса Ламура (псевдоним — Текс Берне), американского писателя, автора вестернов.
Колумнист (англ. column — колонка) — журнапист, который пишет постоянные колонки.
Маршал Франции, в 1818–1844 гг. занимал престол Швеции под именем короля Карла XIV Юхана, основатель династии Бернадотов.
Американская актриса театра и кино.
Любовник по случаю
Первый — крупный шведский промышленник, второй — финансист.
Сорт виски.
Развертывание
Роковой женщиной
Новые обстоятельства, факты
Вестерботтен — северо-восточная провинция Швеции.
Британский музыкальный дуэт.
«Армагеддон был вчера — сегодня перед нами серьезная проблема»
Строгие вегетарианцы.
Психосексуальная субкультура, основанная на эротическом обмене властью и иных формах сексуальных отношений, затрагивающих ролевые игры в господство и подчинение.
Вермланд — западная провинция Швеции.
Способ наказания, описанный в древнешведских законах.
Только Писание (лат.) — один из важнейших тезисов Реформации.
Достаточность Писания
Только вера
Андерс Цорн (1860–1920) — знаменитый шведский художник.
Альберт Энгстрём (1869–1940) — известный шведский художник и писатель.
Враждебное поглощение — скупка одним лицом или группой лиц контрольного пакета акций без согласия руководителей и акционеров компании
Северо-западная провинция Швеции.
Информационная перегрузка
Временное внедрение
«Все дозволено»
Приятель
Я могу быть крутой сукой. Испробуй меня
Анонимный источник информации
Убивайте всех, Господь узнает своих
Разумеется
«Предприятие Осы»
В 1997 г. компания ограбила предприятия на сумму, превышающую 600 миллионов крон, — крупнейшее ограбление в истории Швеции.
Оке Эдвардсон — современный шведский писатель, автор популярных детективов.
«Отель „Разбитое сердце“», песня Элвиса Пресли.
Стальные сковородки (англ.).
Сферическая астрономия – раздел астрометрии, разрабатывающий математические методы определения видимых положений и движений небесных тел с помощью различных систем координат, а также теорию закономерных изменений координат светил со временем.
«Карибский путешественник» (англ.).
Оса (англ.).
Горнопромышленный район в центральной части Швеции.
Шлюз – Слуссен – район Стокгольма, близкий к старому центру, крупная транспортная развязка.
«Т-Сентрален» – станция метро возле Центрального вокзала.
Гамла стан – Старый город, район Стокгольма (шв.).
Считайте, что вас честно предупредили (англ.).
Так насколько же она опасна? (англ.).
«Предприятие Осы» (англ.).
Диофант Александрийский – древнегреческий математик, предположительно III век нашей эры. Основное произведение Диофанта – «Арифметика» в 13 книгах. Большая часть труда – это сборник задач с решениями, умело подобранных для иллюстрации общих методов. Главная проблематика «Арифметики» – нахождение положительных рациональных решений неопределенных уравнений. Исследования Диофанта оказали большое влияние на развитие математики арабского Востока и Европы.
«У меня есть воистину замечательное доказательство этого положения, но поля книги слишком узки для того, чтобы оно на них поместилось» (лат.).
Plague (англ.) – чума.
PGP (Pretty Good Privacy) (англ.) – название компьютерной программы, позволяющей производить шифрование.
Подружек на одну ночь (англ.).
Сделай так, чтобы она от меня отвязалась (англ.).
Здание в центре Стокгольма, в котором размещается правительство.
Багги (англ. buggy – кабриолет, легкая коляска). Изначально – спортивный экипаж, фаэтон в конном спорте. Сейчас употребляется для названия внедорожника для езды по песку.
Zip – популярный формат сжатия данных и архивации файлов.
OCR (Optical Character Recognition) – компьютерная программа для конвертации символов и букв в текст, редактируемый на компьютере.
Сёдермальм (сокр. разг. Сёдер) – самый крупный из стокгольмских островов, расположенный в южной части города.
Мосебакке – холм в Стокгольме.
«АВВ» – «Asea Brown Boveri» – энергетический концерн, образованный в 1988 г. в результате слияния шведского предприятия «ASEA» со швейцарским «Brown Boveri».
Договор найма с руководителями компании, предусматривающий выплату им крупной компенсации в случае изменения контроля над компанией и/или увольнения.
Ангкор-Ват – знаменитый древний храм в Камбодже.
Коулун – полуостровная часть Гонконга.
Виктория – морская бухта в Гонконге.
Мечеть Аль-Акса – одна из главных мусульманских святынь, расположена на Храмовой горе в Иерусалиме.
Юргорден – остров в Стокгольме, на котором в старину находился королевский охотничий заказник, сейчас – зона отдыха и развлечений, где находятся музей под открытым небом «Скансен» и парк аттракционов «Грёна лунд».
Трафик – в криминологии так называется постоянный канал поставки нелегальных товаров.
Гендер, иначе – социальный пол, то есть социально детерминированные роли, идентичности и сферы деятельности мужчин и женщин, зависящие не от биологических половых различий, а от социальной организации общества.
«Лилия навсегда» – название фильма реж. Мудиссона.
Плохие парни (англ.).
«Твой башмак» (шв.).
«Из России с любовью» (англ.).
Буден – город в горнопромышленном районе Швеции в Норрботтене.
Шведская федерация по защите прав геев, лесбиянок, бисексуалов и трансгендеров.
Кондоминиум (лат. con – вместе и dominium – владение) – совместное владение, обладание единым объектом, чаще всего домом, но также и другим недвижимым имуществом. Иначе – товарищество собственников жилья, юридическое лицо для обеспечения эксплуатации многоквартирного дома, находящегося в совместном владении собственников помещений этого дома.
Лепрекон – (ирл.) эльф.
Вы имеете право хранить молчание (англ.).
Босс всех боссов (ит.).
Емтланд – лен в Швеции.
Пригород Стокгольма.
Глобен – расположенный на Сёдермальме знаменитый спорткомплекс с самым большим в мире шарообразным сооружением – спортивно-концертным залом «Глобен».
Торговый комплекс с магазинами и ресторанами.
Книгоиздатель Эббе Карлссон оказался в центре крупного политического скандала, когда по его инициативе расследовался курдский след в убийстве Улофа Пальме.
Фрихамн – портовый терминал для паромов.
Не для записи (англ.).
Каролина Клюфт – известная шведская спортсменка, олимпийская чемпионка 2004 года в семиборье.
Пальме Улоф (1927-1986), премьер-министр Швеции с 1969-го по 1986 г., был убит в 1986 году.
Кунгсхольм – остров и район Стокгольма, в котором находится полицейское управление.
Осмо Валло погиб при аресте в 1995 г.
Калле Блумквист – мальчик-сыщик, персонаж произведений Астрид Линдгрен, в честь которого Микаэль (полное имя Карл Микаэль) Блумквист еще в молодости получил прозвище за склонность к детективным историям.
Флинк Маттиас, шведский прапорщик, в 1994 г. расстрелял в городе Фалуне семь человек.
Цветок (шв.).
Сульна – город в составе Большого Стокгольма.
Нурмальм – деловой центр Стокгольма.
Линд Анна (1957-2003) – министр иностранных дел Швеции.
Stockholms Enskilda Bank – Стокгольмский частный банк, входящий в группу Скандинавский частный банк.
Враждебное поглощение (англ.).
Конспирология – часть «теории заговора», то есть попытки объяснить событие или ряд событий как результат заговора. Конспирология занимается тем, что интерпретирует любые факты в пользу существования заговора.
«Этикет зла» (англ.).
БДСМ – психосексуальная субкультура, основанная на эротическом обмене властью и иных формах сексуальных отношений, затрагивающих ролевые игры в господство и подчинение.
Семинар по садо-мазо (англ.).
Рахман Джой, выходец из Бангладеш, в 1994-м был приговорен к десятилетнему заключению за убийство, в 2002 г. оправдан.
Дело об убийствах в среде сектантов маленького шведского городка Кнутбю под Уппсалой (2007 г.).
Запасную копию (англ.).
Да, это похоже на правду (англ.).
LUF – Либеральный союз молодежи (Либерала унгдомс форбюндет).
«Холодный воск» (англ.).
Встретимся в суде (англ.).
Калле Анка – шведский Дональд Дак (см. прим. к первому роману трилогии).
Судебно-медицинские улики (англ.).
Для протокола (англ.).
Кгс, или килограмм-сила – равна силе, сообщающей телу массой один килограмм ускорение 9,80665 м/с2, или примерно равна силе, с которой тело массой один килограмм давит на весы на поверхности Земли.
Коммуна, или муниципалитет – административная единица Швеции, входящая в состав лена.
Парк аттракционов в Стокгольме.
Кубинский ракетный кризис – принятое в США название Карибского кризиса, резкого обострения отношений между СССР и США по поводу размещения на Кубе советских ядерных ракет осенью 1962 года.
Операция в заливе Свиней (операция на Плайя-Хирон, или высадка в заливе Кочинос) – военная операция десанта, проведенная США 17 апреля 1961 года с целью свержения правительства Фиделя Кастро на Кубе; закончилась провалом.
Папочка, я приду за тобой! (искаж. англ.)
Синдром Аспергера – одна из форм нарушений развития, иногда называемая формой высокофункционального аутизма (то есть аутизма, при котором способность функционировать относительно сохранена). Лица с синдромом Аспергера со стороны похожи на умственно отсталых, но они обладают как минимум нормальным либо высоким интеллектом, но нестандартными или слаборазвитыми социальными способностями; часто из-за этого их эмоциональное и социальное развитие, а также интеграция происходят позже обычного.
Братец Умник (шв. Bror Duktik) – первоначально имя одного из трех поросят диснеевского фильма. Братец Умник стало нарицательным названием всезнайки, который всех поучает.
Дорогая мисс Саландер!
Настоящим письмом подтверждаю, что последняя выплата за Вашу собственность произведена 20 января. Согласно договоренности, посылаю Вам копии всех документов, оригиналы же оставляю у себя. Надеюсь, что Вы остались довольны.
С Вашего позволения смею надеяться, что Вы находитесь в добром здравии. Своим неожиданным приездом прошлым летом Вы доставили мне большую радость. Ваше присутствие было словно глоток свежего воздуха. С удовольствием жду возможности оказать Вам в случае необходимости новые услуги.
Преданный Вам
«Заливать огонь бензином» (англ.).
Вилла, на которой проживала Пеппи Длинный чулок, называлась «Виллекюлла», что переводится как «Вилла Вверхдном».
Перси Барневик – крупный шведский промышленник.
Папочка, я здесь... (искаж. англ.)
«Хинсеберг» – женская тюрьма в Швеции.
Либертарианство (англ. libertarianism; от фр. libertaire – анархист) – правовая философия, в основе которой лежит запрет на «агрессивное насилие», то есть запрет на применение силы или угрозу применения силы к другому лицу или его имуществу вопреки воле этого лица. Часть либертарианцев считают, что даже государство не имеет права вмешиваться в жизнь граждан, в частности судить или взимать налоги, и охранять их жизнь и имущество должны частные охранные агентства по персональному найму.
Песня американского композитора Фрэнка Лессера.
Плохие новости (англ.).
Ты надо мной гнусно издеваешься?
Мнении другого врача
СЭПО — Служба государственной безопасности Швеции.
Кунгсхольмен — остров в Стокгольме, где, в частности, находится Государственное полицейское управление.
Хороший полицейский, плохой полицейский
Женщина должна делать то, что должна, и прочая лажа
Как в прежние времена
Парламентским приставом
Карлскруна — база шведского флота на берегу Балтийского моря.
Карл Бильдт — лидер Умеренной коалиционной партии в 1986–1999 гг., премьер-министр Швеции в 1991–1994 гг.
Ингвар Карлссон — лидер Социал-демократической рабочей партии в 1986–1991 гг., премьер-министр Швеции в 1986–1991 и 1994–1996 гг.
Стиг Веннерстрём (1901–2006) — легендарный агент советской разведки.
Неопровержимые доказательства
Имеется в виду убийство Улофа Пальме.
Информационное бюро — разведывательная организация при шведском министерстве обороны.
Здание правительства в Стокгольме.
Будет исполнено, господин
Не вноси разлад (
Ян Гийу (р. 1944) — известный шведский писатель, автор, в частности, ряда популярных шпионских и детективных романов.
Анна Линд (1957–2003) — министр иностранных дел Швеции, убитая в центре Стокгольма.
Выкладывай
За работу, ребята
Герой детективной серии Рэймонда Чандлера.
Одна из ведущих компаний Северных стран в области строительства и недвижимости.
Злодей
Густав Васа — шведский король, правивший в 1521–1560 годах.
Милашкой
С самыми сексуальными Лолитами Интернета
Секс с животными, самое смачное траханье с лошадьми во Вселенной
В русском варианте Пеппи. Имеется в виду Пеппи Длинный чулок, которая, как и Калле Блумквист, является одним из главных персонажей книг Астрид Линдгрен.
«Дурацкий_Стол»
ОШИБКА — У вас неверный пароль
О'кей — Попробуйте снова
КТО ЭТО ИДЕТ?
ДОКАЖИ — ИНАЧЕ…
Добро пожаловать в Республику хакеров, гражданка Оса. С вашего последнего визита прошло 56 дней. Сейчас в режиме онлайн пребывают 10 граждан. Вы хотите (а) Просмотреть Форум (б) Послать сообщение (в) Поработать в архиве (г) Поговорить (д) Потрахаться?
Кто в режиме онлайн?
Привет, братва
Оса. Это действительно ты?
Смотрите-ка, кто дома
Компьютерными магами
Подающим надежды
Злодеем
Не для печати
Враждебное поглощение
Это какое-то гнусное дерьмо
Посредник
RFTS (Random Frequency Tracking System) — система мониторинга оптических волокон.
Агентство национальной безопасности.
Система распознавания речи.
Эббе Карлссон (1947–1992) — книгоиздатель, который, не имея официальных полномочий, по указанию министра юстиции Анны-Греты Лейон получил особые задания в расследовании убийства Улофа Пальме и, в их числе, изучение причастности к этому сотрудников СЭПО. Дело Эббе Карлссона получило широкую огласку и вылилось в крупный политический скандал.
Историю Лисбет Саландер
Проще простого
Что ж. Идеальных людей не бывает
Случайными связями
Неопровержимая улика
Остров Юшхольм — привилегированный район Стокгольма.
Норрланд — северная провинция Швеции.
Плавали, знаем
Сопутствующий ущерб
Конспиративного дома
Я раздражена
Pro bono — ради общественного блага
Компактное проживание
Свидание на одну ночь
Смоланд — южная провинция Швеции.
Сальтшёбаден — пригородный район Стокгольма с частными домами. (
Сёдер — один из центральных районов Стокгольма.
От Шлюза ходит электричка в Сальтшёбаден.
Гей Телиз (р. 1932) — американский писатель и журналист, известный своими репортажами в журнале «Эсквайр». Его репортаж «Фрэнк Синатра простудился» был признан лучшей публикацией журнала.
Норман Мейлер (1923–2007) — американский писатель, журналист, кинорежиссер; Трумен Капоте (1924–1984) — американский писатель; Том Вулф (р. 1931) — американский журналист и писатель, пионер направления «новая журналистика» в литературе.
Решают деньги, а не дешевая болтовня (слова известной песни,
Бископс Арнё — известная в Швеции народная школа со специализацией «писательское мастерство». Такие учебные заведения позволяют получить образование уровня гимназии или пройти какую-то специализацию.
Шведская сеть кофеен, работающая в странах Балтийского региона.
«Экот» — новостная редакция Шведского радио.
Ладно (
Густав Фрёдинг (1860–1911) — шведский поэт. Фраза из стихотворения «Скальд Веннербум» приведена в переводе В. Потаповой.
AI — сокращенное наименование искусственного интеллекта.
СЭПО — Служба государственной безопасности Швеции.
Коллективный разум (
Remote Administration Tool — средство удаленного администрирования, именуемое на сетевом жаргоне «крысой» (
Так по-шведски звучит имя героини книги А. Линдгрен «Пеппи Длинныйчулок».
Пеппи Длинныйчулок жила на вилле под названием Виллекулла.
«Шведские демократы» — правоконсервативная политическая партия, выступающая за ограничение иммиграции в Швецию неевропейского населения.
Экерё — остров, расположенный неподалеку от Стокгольма.
«Трахальщики» (
RSA — криптографический алгоритм с открытым ключом, основывающийся на вычислительной сложности задачи факторизации больших целых чисел.
Специальный аккаунт, владелец которого имеет право на проведение всех без исключения операций.
«Человек дождя» — знаменитый американский фильм, главный герой которого страдает аутизмом (савантизмом).
Юшхольм — район Стокгольма, где проживает состоятельная публика.
Процесс завершен! (
Zero day (
Куотербек — ключевой игрок в составе нападающих команды по американскому футболу.
«Песочница» — в компьютерной безопасности специально выделенная среда для безопасного исполнения компьютерных программ.
Гордон Гекко — персонаж фильмов «Уолл-Стрит» и «Уолл-Стрит-2» в исполнении М. Дугласа.
Норвежская телекоммуникационная компания.
Совершенно секретно, не подлежит передаче иностранным союзникам (
«Резюме» — шведский журнал, посвященный медийным и маркетинговым коммуникациям; «Дагенс медиа» — шведская газета и интернет-сайт, посвященные рекламному бизнесу и СМИ.
Предайте огласке (
Шведский государственный медицинский университет, один из крупнейших в Европе, находится в пригороде Стокгольма.
«Голдман Сакс» (Goldman Sachs) — один из крупнейших в мире коммерческих банков.
Сёдертелье — пригород Стокгольма.
«Любовный треугольник» (
Марка итальянского красного сухого вина.
Культовая песня группы «Роллинг стоунз».
Имеется в виду поединок за звание чемпиона мира между Мохаммедом Али и Джорджем Форманом, состоявшийся 30 октября 1974 г.
Али, убей его! (
Не мели чушь (
Зингер Исаак Башевис (1904–1991) — американский еврейский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1978 г.
Намек на роман Джеймса Бэмфорда «Дворец головоломок: отчет про АНБ, самое засекреченное американское агентство».
«Коммуникация ближнего поля», «ближняя бесконтактная связь» (
Эстермальм — район Стокгольма, где живут состоятельные люди.
Сильный искусственный интеллект (
Искусственный суперинтеллект (
Вернор Стеффан Виндж (р. 1944) — американский писатель-фантаст.
Рэймонд Курцвейл (р. 1948) — известный американский изобретатель и футуролог.
Полеты на Луну (
Стуреплан — площадь в Стокгольме, вокруг которой расположены дорогие магазины и рестораны.
Грета Гарбо (1905–1990) — знаменитая шведская и американская актриса.
Дорогой ресторан в центре Стокгольма.
Катринехольм — небольшой городок, расположенный к югу от Стокгольма.
Веллингбю — далеко не самый престижный район в пригороде Стокгольма.
Не болтай чепуху (
Прости, детка. Твой ферзь бит! (
Гарри Гудини (1874–1926) — американский иллюзионист и гипнотизер, прославившийся, в частности, сложными трюками с побегами и освобождениями.
«Движение чаепития» (
«Сюрианска» — шведский профессиональный футбольный клуб из Сёдертелье.
Авичи — сценическое имя шведского диджея и музыкального продюсера Тима Берлинга (р. 1989).
Имеется в виду знаменитый ямайский спринтер Усэйн Болт, многократный чемпион мира и Олимпийских игр, действующий обладатель мировых рекордов на дистанциях 100 и 200 м.
Хук (от
В русском переводе «Осы».
Белые англосаксонские протестанты (
Разновидность кроссовок, спортивной или полуспортивной обуви.
Фраза «можно забрать парня из гетто, но нельзя забрать гетто у парня» принадлежит известному футболисту Златану Ибрагимовичу и цитируется в книге Д. Лагеркранца «Я — Златан Ибрагимович».
В шведских ежедневных газетах эти комиксы одно время публиковались под названием «Драгос».
То, что не убивает меня, делает меня сильнее (
Шведское название первого тома трилогии С. Ларссона — «Мужчины, которые ненавидят женщин».
Двойник (
Убирайтесь! Вам же хуже будет (
Юшхольм — район Стокгольма с частными домами.
Катаринахиссен — подъемник со смотровой площадкой, расположенный в центре Стокгольма, рядом со Шлюзом.
Эверт Тоб (1890–1976) — популярный шведский поэт, композитор, бард.
Центр Радиоэлектронной разведки (
Сеть АНБ (
Отправлено по электронной почте в полицию 04.22! (
Они были сестрами (
Моя душа взята в плен рисунком (
В Швеции обладатели двойных имен нередко предпочитают, чтобы их называли только первыми буквами этих имен.
Скансен — музей под открытым небом в Стокгольме.
Антикризисные меры (
«Трудись до упора, играй жестко» (
Имеется в виду деревянная скульптура, предположительно вырезанная мастером Б. Нотке по заказу регента Стена Стуре-старшего (1440–1503) в честь победы над датчанами в битве при Брункеберге (1471).
Сокращенное обозначение системы исправительных учреждений в Швеции (от шв. Kriminalvård).
Имеется в виду Бенито Муссолини (1883–1945) – лидер Национальной фашистской партии и премьер-министр Италии в 1922–1943 гг.
Крис, или керис, – национальный яванский кинжал с характерной асимметричной формой клинка.
Сикла – район в Стокгольме.
Соединение с базой данных… поиск… ответ (
Обход системы безопасности (
СЭПО (шв. SÄPO, аббревиатура от Säkerhetspolisen) – Служба государственной безопасности Швеции, самостоятельное подразделение Главного полицейского управления Швеции (Rikspolisstyrelsen), в задачи которого входит раскрытие и предотвращение преступлений против государственной безопасности.
АНБ – Агентство национальной безопасности США.
Питер Мэй (р. 1951) – шотландский писатель, автор популярных детективов и триллеров.
Единый центр регистрации ценных бумаг (Värdepapperscentralen).
Район в западной части Стокгольма.
Мусульманский женский головной убор, закрывающий лицо.
Нильс Дардель (1888–1943) – шведский художник.
В 1943 г. в Швеции была проведена так называемая «инвентаризация цыган» («zigenerainventeringen»), позже признанная незаконной.
Гуннар Экелёф (1907–1968) – шведский поэт, эссеист, переводчик.
«Баллада для Аделины» – пьеса французских композиторов Поля де Сенневиля и Оливье Гуссена.
Район Стокгольма.
Джон Мейнард Кейнс (1883–1946) – английский экономист, один из основателей макроэкономики как самостоятельной науки.
«Вот идет покойница» (
Салафия – направление в суннитском исламе, призывающее в вопросах веры и образа жизни ориентироваться на ранние мусульманские общины.
Студия звукозаписи в Стокгольме.
Кит Джарретт (р. 1945) – выдающийся американский джазовый пианист и композитор.
Милтон Мезз-Меззроу (1899–1972) – американский кларнетист и саксофонист, представитель чикагской школы традиционного джаза.
Охлаждающая шапка – головной убор, защищающий волосы при химиотерапии.
«Мукто-Мона» («Свободный разум») – сайт, основанный жившим в США блогером из Бангладеш Авиджитом Роем, авторы которого выступают с критикой фундаментализма. Авиджит Рой был убит в феврале 2015 г.
ПЕН-клуб (
Фатва (фетва) – решение по какому-либо общественному или политическому вопросу, выносимое на основании толкования шариата.
Элитизм – идеология, возникшая во многих странах Европы в начале XX в., развивающая идеи Н. Макиавелли об управлении государством. По ней, общество состоит из элиты, управляющей его деятельностью, и народа-«биомассы».
Джеймс Скотт «Джимми» Коннорс (р. 1952) – выдающийся американский теннисист, бывшая первая ракетка мира.
Намек на французского невролога Жоржа Жиля де ля Туретта (1859–1904), именем которого названо генетическое заболевание синдром Туретта.
Дэвид Нивен (1910–1983) – британский киноактер, много лет проработавший в Голливуде и специализировавшийся на ролях аристократов.
Марка гитар, названная по имени известного гитарного мастера Х. Рамиреса (1858–1923).
«Воспоминания об Альгамбре» – произведение испанского гитариста Франсиско Тарреги (1852–1909).
Джанго Рейнхардт (Жан Ренарт) (1910–1953) – французский гитарист, основоположник течения «цыганский джаз».
Йозеф Менгеле (1911–1978) – немецкий врач, проводивший эксперименты над узниками лагеря в Освенциме (Аушвице) во время Второй мировой войны. Его жертвами стали десятки тысяч человек.
Популярная композиция американского музыканта В. Янга (1900–1956).
Не состоялось (
Известная песня американского композитора Дж. Керна (1885–1945).
Международный аэропорт близ Стокгольма.
Американский инвестиционный банк, основанный выходцами из Германии братьями Леманами в 1850 г. Обанкротился в 2008 г.
Фильм американского режиссера Э. Мингелла (1999).
Хамфри Богарт (1899–1957) и Лорен Бэколл (1924–2014) – американские актеры, муж и жена.
Принудительная (по большей части тайная) стерилизация цыган и представителей других кочевых народов проводилась в Швеции с конца 30-х до середины 50-х гг. XX в., якобы с целью избавления общества от наследственных и психических заболеваний. Об этом в 1977 г. в газете «Дагенс нюхетер» была опубликована статья М. Зарембы. По разным данным, жертвами этой «кампании» стали от 21 до 50 тыс. человек.
Брур Юрт (1894–1968) – шведский художник и скульптор.
Вильдвиттры – полуженщины-полуптицы, похожие на гарпий; известны по сказке А. Линдгрен «Рони – дочь разбойника».
Общество «после правды» (
«Сири» – персональный помощник и вопросно-ответная система, использующие обработку естественной речи, чтобы отвечать на вопросы и давать рекомендации. Программный клиент входит в мобильные операционные системы компании «Эппл».
«Искушение Янссона» – национальное шведское блюдо, картофельная запеканка.
Против всего мира (
«Моссак Фонсека» (Mossack Fonseca & Cо.) – юридическая фирма со штаб-квартирой в Панаме и более чем 40 офисами по всему миру. По имеющимся сведениям, компания оказывает помощь иностранным гражданам в уклонении от уплаты налогов в их собственных странах и отмывании денег.
Ивар Крюгер (1880–1932) – шведский предприниматель, «спичечный король», контролировавший 75 % мирового производства спичек. Разорившись, покончил с собой во время Великой депрессии в номере парижской гостиницы.