Под кроватью стояли забытые врачом тазы, полные темной королевской крови. Алиса Перрерс, только что облачившая короля Англии в доспехи, сидела рядом в кресле, тяжело дыша после неимоверных усилий. В воздухе витал запах пота и смерти. Бледный седобородый Эдуард лежал, словно собственное изваяние.

В устремленных на него глазах Алисы стояли слезы. Удар, поразивший Эдуарда, обрушился на него с чистого весеннего неба, невидимый и ужасный, при теплом, ласковом ветерке. Подавшись вперед, она заботливо склонилась над ним и вытерла струйку слюны, вытекавшую из опустившегося уголка рта. Некогда он был очень силен – мужчина из мужчин, который мог сражаться от рассвета до заката. Сверкающие доспехи были покрыты отметинами и шрамами, как и тело их владельца. Под собой они скрывали увядшие мышцы и изношенные кости.

Она ждала, когда он откроет глаза, не уверенная в том, что у него сохранилась способность мыслить. Порой сознание возвращалось к нему, но с течением дней эти периоды случались все реже и длились все меньше. На рассвете он проснулся и попросил шепотом, чтобы на него надели доспехи. Врач вскочил с кресла и принес один из своих отвратительных настоев. Эдуард, слабый, как ребенок, пытался отвести в сторону сосуд с неприятно пахнущим лекарством, который совали ему в рот. Увидев эту картину, Алиса преисполнилась решимости и, не обращая внимания на протесты и угрозы, выгнала врача из королевских покоев, охаживая его своим фартуком, после чего закрыла за ним дверь.

Приподняв голову, Эдуард наблюдал за тем, как она снимает с вешалки кольчугу. На его лице промелькнула улыбка, затем голубые глаза закрылись, и он откинулся назад на подушки. На протяжении следующего часа она возилась с кожаными ремнями и металлическими застежками и ворочала обессиленное, беспомощное тело старика, вытирая ладонью испарину с раскрасневшегося лица. Ее брат был рыцарем, так что ей и прежде доводилось снаряжать мужчину на войну.

К тому моменту, когда она, натянув ему на руки перчатки, устало опустилась в кресло, сознание едва брезжило в нем, и Эдуард лишь тихо стонал. Его пальцы судорожно сжимали мятое одеяло, и тут Алиса поняла, чего он хочет. Она поднялась, взяла обеими руками большой меч, стоявший прислоненным к стене, и положила его рядом с ним на кровать так, чтобы он мог взяться за рукоятку. Когда-то Эдуард с легкостью потрясал им над головой, будто он был невесомым. Она смахнула с лица горючие слезы, когда его ладонь судорожно вцепилась в рукоятку. В тишине комнаты отчетливо послышался скрип перчатки.

Она удовлетворенно кивнула. Дело было сделано. Теперь он выглядел подобающим образом, как настоящий король. Достав из кармана гребень, Алиса принялась расчесывать его растрепанные волосы и свалявшуюся бороду. Ждать оставалось недолго. Одна сторона его лица опала, словно потек растаявший воск. Дыхание постепенно становилось хриплым и прерывистым.

В свои двадцать восемь она была почти на сорок лет моложе короля, но до того, как его одолела болезнь, он оставался энергичным и сильным, словно время не властвовало над ним и ему предстояло жить вечно. Он правил всю свою жизнь, и никто из тех, кого она знала, не помнил ни его отца, ни великого Молота Шотландцев, правившего до того. Династия Плантагенетов оставила неизгладимый след в истории Англии и разорвала Францию на части в битвах, где, как всем казалось, не было шансов на победу.

Гребень цеплялся за спутанные пряди бороды. Изможденный болезнью король открыл глаза. Алиса съежилась под его свирепым взглядом, столь долгое время вызывавшим трепет в ее душе.

– Я здесь, Эдуард, – произнесла она полушепотом. – Я с тобой. Ты не один.

Его лицо исказила гримаса. Свободной левой рукой он схватил ее руку с зажатым в ней гребнем и привлек к себе. Каждый вдох давался ему с трудом. Когда он заговорил, его лицо побагровело от напряжения. Алиса наклонилась, чтобы лучше расслышать слова короля.

– Где мои сыновья? – спросил он. Его голова на мгновение оторвалась от подушки и тут же упала назад. Трясущиеся пальцы правой руки сжимали рукоятку меча, ища в этом успокоения.

– Они скоро прибудут, Эдуард. Я послала гонцов к Джону, чтобы он вернулся с охоты. Эдмунд и Томас тоже уже в пути. – Едва произнеся эти слова, она услышала звук шагов и приглушенные мужские голоса. Алиса хорошо знала его сыновей и поняла, что их разговор подошел к концу. – Они отошлют меня, любовь моя, но я буду поблизости.

Фаворитка поцеловала короля в губы и ощутила неестественный жар его прерывистого дыхания. Откинувшись на спинку кресла, она различила резкий голос Эдмунда, рассказывавшего двум своим спутникам о пари, которое он заключил. Как бы ей хотелось, чтобы среди них был старший брат, но Черный Принц умер годом ранее, так и не унаследовав королевство отца. Потеря наследника стала первым ударом для Эдуарда, за которым последовали и другие. Отец не должен переживать своих сыновей, подумалось ей. Это слишком жестокая участь – как для короля, так и для простого человека.

Дверь открылась с таким грохотом, что Алиса даже вздрогнула. Каждый из трех вошедших мужчин по-своему походил на отца. Как и прадед, носивший прозвище Длинноногий, они были среди самых высоких людей, каких ей когда-либо доводилось видеть, и сразу заполнили собой комнату.

Стройный и черноволосый Эдмунд Йорк, никогда не жаловавший фавориток отца, нахмурился, увидев женщину, сидевшую рядом с Эдуардом. Алиса поднялась с кресла и отошла в сторону. Стоявший рядом с ним Джон Гонт имел такую же бороду, как у отца. Правда, она была густа, черна и пострижена острым клином, полностью скрывавшим горло. Они вошли первыми и приблизились к кровати Эдуарда, который опять закрыл глаза.

Алиса, стоявшая в стороне с опущенной головой, испытывала душевный трепет. Пользуясь покровительством короля, она скопила немалое состояние, но ей было хорошо известно, что любой из присутствовавших в комнате мужчин может в любой момент, когда ему взбредет в голову, распорядиться о конфискации всего ее имущества и земель. Герцогский титул был все еще нов, и пока никто не пытался оспорить их власть. Среди графов и баронов они были почти полноправными королями, и равными себе считали лишь тех, кто сейчас находился вместе с ними в этой комнате.

Двое из пяти герцогов, получивших титул от Эдуарда, отсутствовали. Лайонел, герцог Кларенс, умер восемью годами ранее, оставив после себя лишь дочь. Сыну Черного Принца было всего десять лет. Ричард унаследовал от своего отца герцогство Корнуоллское – точно так же, как должен был унаследовать само королевство. Алиса встречалась с обоими детьми и питала надежду, что Ричарду удастся выжить, преодолев соперничество своих могущественных дядьев, и стать королем. Однако, говоря откровенно, она не поставила бы на него ни пенни.

Самым молодым из сыновей Эдуарда был Томас, герцог Глостер. Возможно, потому, что они были наиболее близки по возрасту, он всегда относился к ней доброжелательно. Он единственный сейчас удостоил Алису вниманием.

– Я знаю, вы служили утешением моему отцу, леди Перрерс, – сказал Томас. – Но теперь настало время для его общения с семьей.

Алиса заморгала и покорно кивнула, но, прежде чем она успела двинуться с места, заговорил Эдмунд Йорк.

– Он хочет сказать, что вам, девушка, следует убраться, – произнес он, не отрывая взгляда от отца. – Вон отсюда.

Алиса быстро вышла из комнаты, смахнув с лица слезы. На пороге она оглянулась и бросила взгляд на троих сыновей, стоявших над умирающим королем. Закрыв дверь, она разрыдалась и направилась во дворец Шин.

Оставшись одни, братья долго хранили молчание. Отец был для них единственной опорой в этом неспокойном, полном опасностей мире. Он просидел на престоле пятьдесят лет, и во времена его правления Англия превратилась в могучее и богатое королевство. Они не могли представить свое будущее без него.

– Может быть, нужно позвать священника? – неожиданно выпалил Эдмунд. – Недопустимо, чтобы отец провел последние минуты своей жизни в обществе шлюхи.

Он не заметил гримасы, мелькнувшей на лице его брата Джона. Эдмунд имел обыкновение выкрикивать слова, не умея или не желая говорить спокойно.

– Его можно будет позвать для совершения последних обрядов, – сказал Джон подчеркнуто спокойным тоном. – Он сейчас молится в маленькой комнате, мимо которой мы только что прошли.

Снова воцарилось молчание. Эдмунд переступил с ноги на ногу и вздохнул, наблюдая за тем, как вздымается и опадает грудь отца, и прислушиваясь к издаваемым им глухим хрипам.

– Я не вижу… – начал было он.

– Тише, брат, – мягко перебил его Джон. – Пожалуйста, тише. Он попросил надеть на себя доспехи и вложить в руку меч. Теперь уже скоро.

Джон в раздражении закрыл на мгновение глаза, в то время как его младший брат огляделся, отыскал глазами кресло, со скрежетом подвинул его ближе к отцовской кровати и расположился в нем.

– В ногах правды нет, не так ли? – произнес он с самодовольным видом.

Положив руки на колени, Эдмунд бросил взгляд на отца. Когда он заговорил вновь, его голос утратил обычную пронзительность:

– Я никак не могу поверить в это. Он всегда был таким крепким.

Джон Гонт положил руку на плечо Эдмунда.

– Понимаю, брат. Я тоже его очень люблю.

Томас хмуро взглянул на них.

– Вы хотите, чтобы он испустил дух, слушая вашу пустую болтовню? – бросил он им резким тоном. – Молчите или молитесь. Либо одно, либо другое.

Джон кивнул и сжал плечо Эдмунда, почувствовав, что тот готов тут же возразить. К его облегчению, Эдмунд передумал и заговорил, чуть помедлив:

– Послушай, Джон, неужели ты никогда не думал о том, что между тобой и короной стоит всего лишь десятилетний ребенок? Если бы не милый мальчик Ричард, завтра ты стал бы королем.

Эта тирада вызвала гнев у остальных двух братьев, и они велели Эдмунду умолкнуть. Тот пожал плечами и стряхнул с себя руку Джона.

– Только не говори, что ты не думал об этом. Понятно, что дома Йорков и Глостеров не могут рассчитывать на престол, но ты, Джон? Ты находишься в шаге от того, чтобы стать помазанником Божьим. На твоем месте я поразмыслил бы над этим.

– Им должен был стать Эдуард, – возразил Томас. – Или Лайонел, если бы он тоже не умер. В настоящее время единственным законным наследником является сын Эдуарда Ричард, и больше не может быть никаких разговоров об этом. Господи, я не понимаю, Эдмунд, как ты можешь говорить такое, когда наш отец лежит на смертном одре? Что значит «стоять в шаге от того, чтобы стать помазанником Божьим»? Угомонись, братец. Я больше не желаю тебя слушать. Существует закон о престолонаследии, и он определяет, кто должен стать королем.

Старый король открыл глаза и повернул голову. Братья заметили это движение, и язвительный ответ так и не сорвался с губ Эдмунда. Они одновременно склонились над стариком. Его лицо скривилось в улыбке, обнажившей желтые зубы.

– Приехали посмотреть, как я умираю? – спросил Эдуард.

Братья улыбнулись, радуясь этому проблеску жизни, и Джон почувствовал, как его глаза наполнились слезами, затуманившими ему взор.

– Я спал, ребята. Мне снилось, будто я еду на лошади по зеленому полю.

Он говорил так тихо, что они едва слышали его. И тем не менее, глядя ему в глаза, они видели того самого человека, которого знали прежде. Он пристально смотрел на них.

– Где Эдуард? – спросил король. – Почему его нет с вами?

Джон вытер слезы.

– Он умер, отец. В прошлом году. Королем станет его сын Ричард.

– Ах, какая жалость! Я видел, как он сражался во Франции. Вы знаете?

– Я знаю, отец, – ответил Джон.

– Французские рыцари с криками бросились в атаку в том самом месте, где стоял Эдуард, пытаясь смять его. С ним было всего несколько человек. Бароны спрашивали меня, не хочу ли я послать рыцарей на подмогу ему, моему первенцу. Ему тогда было шестнадцать лет. Знаете, что я ответил им?

– Вы ответили «нет», отец, – прошептал Джон.

Старик разразился хриплым смехом.

– Я сказал «нет». Я сказал, что он должен заслужить свои шпоры. – Он устремил взгляд вверх, словно погрузившись в воспоминания. – И он выстоял! Он проложил себе путь мечом и пробился ко мне. Тогда я понял, что он будет королем. Я понял это. Он приедет?

– Он не приедет, отец. Его нет в живых. Королем будет его сын.

– Мне очень жаль. Я любил его, этого мальчика, этого храброго мальчика. Я любил его.

Дыхание короля быстро слабело и, наконец, прекратилось вовсе. В комнате воцарилась зловещая тишина, которую спустя некоторое время нарушили с трудом сдерживаемые рыдания Джона. Король Эдуард III умер, и осознание этого легло тяжким бременем на плечи братьев.

– Позовите священника, – сказал Джон. Он закрыл отцу глаза, в которых уже не было обычных огоньков.

Один за другим трое братьев склонились, чтобы поцеловать отца в лоб, в последний раз прикоснуться к его плоти. Когда явился священник, они вышли из комнаты – навстречу июньскому солнцу и своему будущему.

Тот месяц выдался в Англии студеным. Петлявшие среди деревьев тропинки светились в темноте белизной покрывавшего их льда. Часовые, несшие караул на парапетных стенах с бойницами, ежились и тряслись от холода. В самых верхних помещениях среди камней свистел и стонал ветер. Судя по тому, какое тепло давал горевший в зале очаг, он мог вполне быть нарисован на стене.

– Я помню принца Хэла[1], Уильям! Я помню Льва! Еще каких-нибудь десять лет, и вся остальная Франция лежала бы у его ног. Генрих Монмут был моим королем, и никто иной. Видит Бог, я последую за его сыном[2], но этот мальчик не выдерживает никакого сравнения с отцом. Тебе известно это. Вместо английского Льва нас ведет за собой с молитвой белокурый агнец. Господи, это вызывает у меня слезы.

– Дерри, прошу тебя! Ты увлекаешься. И я не желаю слушать твое богохульство. Я не допускаю этого среди моих людей и надеюсь, что ты будешь более воздержан.

Тот из мужчин, что был младше, остановился и поднял голову. Его глаза сверкнули холодным блеском. Сделав два быстрых шага, он вплотную приблизился к собеседнику и застыл на месте, слегка согнув руки в локтях. Он был на голову ниже лорда Саффолка, но отличался мощным телосложением. Чувствовалось, что кипевшие в нем ярость и сила готовы вырваться наружу.

– Клянусь, мне никогда не хотелось так ударить тебя, Уильям, как сейчас, – сказал он. – Те, что слышат нас, это мои люди. Уж не думаешь ли ты, будто я пытаюсь заманить тебя в ловушку? Пускай слушают. Им прекрасно известно, что я сделаю с ними, повтори они хоть слово.

Он слегка ткнул тяжелым кулаком Саффолку в плечо и, увидев, что тот насупился, весело рассмеялся.

– Богохульство? Всю свою жизнь ты был солдатом, Уильям, а рассуждаешь, как мягкотелый поп. Я мог бы положить тебя на лопатки, Уильям. В этом заключается разница между нами. Ты неплохо сражаешься, когда тебе приказывают, а я сражаюсь потому, что мне это нравится. Именно поэтому мне сопутствует удача, Уильям. Именно поэтому я нахожу самое подходящее место и вонзаю в него нож. Нам не нужны благочестивые джентльмены, Уильям, для такого дела. Нам нужен человек, подобный мне. Человек, способный распознавать слабость и не боящийся выжигать ее каленым железом.

Лорд Саффолк нахмурился и тяжело вздохнул. Когда начальник тайной службы короля был в ударе, он нередко перемежал самые грубые оскорбления самыми лестными комплиментами. Если человек позволяет себе обижаться, подумал Саффолк, он никогда ничего не добьется. Он подозревал, что Деррихью Брюеру хорошо известны пределы его терпения.

– Возможно, «джентльмен» нам и не нужен, но нам точно нужен лорд, способный вести переговоры с французами. Ты писал мне об этом, помнишь? Я оставил свои дела в Орлеане и пересек пролив, чтобы выслушать тебя. Поэтому я был бы благодарен тебе, если бы ты поделился своими планами. В противном случае мне не остается ничего иного, кроме как вернуться на побережье.

– Ну конечно. Я отвечу моему замечательному благородному другу на его вопросы, дабы он мог стяжать себе всю славу. Чтобы потом сказали: этот Уильям Поль, этот граф Саффолк, парень что надо. А о Дерри Брюере никто и не вспомнит.

– Уильям де ла Поль, Дерри, как тебе должно быть хорошо известно.

В ответ Дерри прорычал, стиснув зубы:

– Еще бы! Ты считаешь, сейчас подходящее время для того, чтобы носить звучное имя на французский манер? Я думал, ты умнее. Понимаешь, Уильям, я сделаю это, так или иначе, поскольку мне небезразлично, что станет с этим маленьким агнцем, который правит нами. И я не желаю видеть, как мою страну раздирают на части тупицы и самоуверенные ублюдки. У меня есть одна идея, которая вряд ли тебе понравится. Мне просто нужно удостовериться, что ты понимаешь, каковы ставки в этой игре.

– Я понимаю, – сказал Саффолк.

В его серых глазах появился жесткий, холодный блеск.

Дерри мрачно усмехнулся, обнажив зубы, белее которых Саффолку, насколько он помнил, прежде не доводилось видеть у взрослых людей.

– Нет, не понимаешь, – возразил он. – Вся страна ждет, когда юный Генрих станет хотя бы наполовину таким же, каким был его отец, чтобы завершить славную работу, в результате которой завоевано пол-Франции, а их драгоценный принц-дофин бежал, словно маленькая девочка. Они ждут, Уильям. Королю двадцать два года, и в этом возрасте его отец был достойным воином. Ты помнишь? Старик Генрих вырывал у них легкие и наматывал на руки, словно перчатки, чтобы согреть их. Агнец этого никогда не сделает. Агнец не умеет вести людей за собой и не умеет сражаться. У него даже не растет борода, Уильям! Когда они поймут, что из него никогда ничего не получится, нам конец, ты понимаешь? Когда французы перестанут трястись от страха перед королем Генрихом, кровавым английским Львом, все будет кончено. Наше дело будет проиграно. Через год или два французская армия, словно рой ос, займет Лондон. Пройдет волна грабежей и насилия, а потом мы будем снимать шляпы и кланяться, едва заслышав французскую речь. Ты желаешь такой судьбы для своих дочерей, Уильям? Для своих сыновей? Таковы ставки, Уильям Английский Поль.

– Тогда скажи мне, каким образом мы сможем склонить их к перемирию, – медленно произнес Саффолк, чеканя каждое слово.

Уильяму Полю минуло сорок шесть лет. Это был крупный мужчина с копной пепельных с проседью волос, ниспадавших почти до плеч. Под бременем прожитых лет он ощущал себя рядом с Дерри стариком. У него почти ежедневно ныло плечо, одна нога была настолько сильно рассечена несколько лет назад, что ее мышцы так до конца и не зажили. Он хромал в зимнее время, и сейчас, стоя в холодной комнате, чувствовал, как от пальцев поднимается вверх боль. Его терпение подходило к концу.

– Вот что сказал мне мальчик: «Добейтесь перемирия, Дерри. Добейтесь мира». Добейтесь мира, когда мы могли бы одержать полную победу за одну удачную кампанию. У меня чуть не вывернуло желудок – а его отец, должно быть, перевернулся в гробу. Я провел в архивах больше времени, чем можно требовать от живого человека из плоти и крови. Но я нашел то, что искал, Уильям Поль. Я нашел то, что не смогут отвергнуть французы. Ты отвезешь им это, и они будут не в состоянии воспротивиться. Он получит свое перемирие.

– И ты поделишься со мной этим откровением? – спросил Саффолк, с трудом сдерживая ярость. Однако торопить Дерри не имело смысла. По всей очевидности, главному шпиону нравилось раззадоривать графа. Саффолк решил не доставлять ему такого удовольствия и постарался ничем не выдать своего нетерпения. Он пересек комнату, налил из кувшина воды в кубок и несколькими быстрыми глотками осушил его.

– Наш Генрих хочет жениться, – сказал в ответ Дерри. – Но скорее замерзнет ад, чем они дадут ему принцессу крови, как отцу. Такие свадьбы выходят им слишком дорого. Во Франции и так уже два монарха, если считать Карла[3], которого они считают королем. Он хочет выдать своих дочерей за французов, так что я не доставлю ему удовольствия указать нам на дверь. Но существует другой дом, Уильям, – Анжуйский. Этот герцог имеет подкрепленные документами претензии на Неаполь, Сицилию и Иерусалим. Старик Рене называет себя королем и за последние десять лет разорил собственную семью, пытаясь отстоять свои права. Он выплатил в качестве выкупов больше денег, чем ты или я когда-либо видели, Уильям. И у него есть две дочери. Одна еще не обручена, и ей тринадцать лет.

Саффолк покачал головой, вновь наполняя кубок водой. Он дал клятву не пить ни вина, ни пива, но сейчас охотно нарушил бы ее.

– Я знаю герцога Рене Анжуйского, – сказал он. – Он ненавидит англичан. Его мать дружила с этой девушкой, Жанной д’Арк, – а как ты помнишь, Дерри, мы сожгли ее.

– Да, это так, – согласился Дерри. – Ты был там и видел ее. Эта маленькая сука состояла в союзе с кем-то, пусть даже он и не был самим дьяволом. Нет, ты не понимаешь, Уильям. Рене имеет влияние на своего короля. Этот французский индюк обязан Рене Анжуйскому своей короной, да и вообще всем. Разве не мать Рене дала ему приют, когда он бежал, подобрав платье? Разве не она послала малютку Жанну д’Арк в Орлеан, чтобы та пристыдила их и заставила начать наступление? Эта семья сделала все, чтобы французы удержали в своих руках Францию – или, по крайней мере, ее задницу. Анжу – ключ к замку, Уильям. Французский король женат на сестре Рене, вот так! Эта семья способна оказывать давление на своего крошку короля – и у них имеется незамужняя дочь. Это влиятельные люди, говорю тебе. Я видел всех их, Уильям, каждого французского «лорда» с тремя свиньями и двумя слугами. Маргарита Анжуйская – настоящая принцесса, ее отец разорился, чтобы доказать это.

Саффолк вздохнул. Было уже поздно, и он сильно устал.

– Дерри, это не выход, даже если твои слова соответствуют истине. Я помню, как он жаловался мне, что английские солдаты насмехались над его рыцарским орденом. И выглядел при этом чрезвычайно оскорбленным.

– Ему просто не нужно было называть его Орденом Рогалика[4], как ты думаешь?

– Это название ничуть не более странное, чем Орден Подвязки, разве нет? Как бы то ни было, Дерри, Рене не отдаст нам свою дочь, и уж наверняка не отдаст ее в обмен на перемирие. Он мог бы получить за нее состояние, если все так плохо, как ты говоришь, но перемирие? Они не дураки, Дерри. Мы уже в течение десяти лет не предпринимали кампаний, и с каждым годом нам все труднее удерживать завоеванные земли. Они держат в Англии посла, и, я уверен, он рассказывает им все, что видит здесь.

– Он рассказывает им только то, что я позволяю ему видеть, можешь не беспокоиться об этом. Этот напомаженный мальчик целиком и полностью у меня в руках. Но я еще не сказал тебе, что мы собираемся предложить старому Рене, после чего он будет из кожи лезть, умоляя своего монарха принять наши условия. Он беден как церковная мышь – и отчасти потому, что не получает ренту со своих родовых земель. А почему? Да потому, что мы владеем ими. Ему принадлежат два старых заброшенных замка в лучших сельскохозяйственных угодьях Франции, которые обрабатывают для него добрые англичане и солдаты. Мэн и весь Анжу, Уильям. Это заставит его быть более уступчивым. Это принесет нам перемирие. Десять лет? Мы потребуем двадцать и вдобавок принцессу. А Рене, как я уже сказал, имеет влияние на короля. Пожирателям улиток придется сказать «да».

Саффолк в разочаровании потер рукой глаза. Он явственно ощутил во рту вкус вина, хотя не пил хмельного уже больше года.

– Это безумие. Ты хочешь, чтобы я отдал четверть наших земель во Франции?

– Думаешь, мне это нравится, Уильям? – раздраженно спросил Дерри. – Думаешь, я не потел несколько месяцев, пытаясь найти лучший путь? Король сказал: «Добейтесь перемирия, Дерри», и добиться его можно только таким образом. Поверь мне, если бы существовал другой способ, я бы уже нашел его. Если бы он мог использовать меч своего отца – Господи, если бы он мог хотя бы поднять его! – я не завел бы сейчас этот разговор. Мы с тобой опять вступили бы в сражение и под звуки труб опять обратили бы французов в бегство. Но если он не может – а он не может, Уильям, ты его видел, – это единственный путь к миру. Кроме того, мы найдем ему жену, чтобы скрыть все остальное.

– Ты сказал об этом королю? – спросил Саффолк, заранее зная ответ.

– Если бы я сказал, он согласился бы, не так ли? – В голосе Дерри послышалась горечь. – «Вам виднее, Дерри», «Если вы так считаете, Дерри». Тебе известно, что он собой представляет. Я мог добиться от него согласия на что угодно. Беда в том, что этого мог бы добиться от него любой другой. Он слаб, Уильям. Нам остается лишь найти ему жену и ждать сильного сына. – Он заметил выражение сомнения на лице Саффолка и ухмыльнулся. – Вспомни Эдуарда. Молот проклятых шотландцев имел слабого сына, зато какой у него был внук! Хотел бы я видеть такого короля! Нет, я видел такого короля. Я видел Генри, Льва Азенкура, и, возможно, это предел мечтаний для любого мужчины. Но пока мы ждем подходящего монарха, нам необходимо перемирие. Безбородый мальчик больше ни на что не способен.

– Ты видел хотя бы портрет этой принцессы? – спросил Саффолк, глядя в пространство.

Дерри презрительно рассмеялся.

– Маргариты? Ты любишь молоденьких, а? И ведь ты женатый человек, Уильям Поль! Да какая разница, как она выглядит? Ей почти четырнадцать, она девственница, чего еще нужно? Все ее тело может быть покрыто бородавками и родинками, но Генрих скажет: «Если вы считаете, что мне следует жениться на ней, Дерри…» – и дело будет сделано.

Дерри приблизился к Саффолку, отметив про себя, что тот сейчас казался ростом ниже, чем когда входил в комнату.

– Тебя знают во Франции, Уильям. Французы знали твоего отца и брата – и им известно, что твоя семья полностью расплатилась по своим долгам. Они послушают тебя, когда ты предложишь им это. Мы продолжаем владеть севером и всем побережьем. Нам все еще принадлежат Кале, Нормандия, Пикардия, Бретань – и Париж от нас не так далеко. Если бы мы могли удержать все это, а также Мэн и Анжу, я бы поднял знамена и отправился в поход вместе с тобой. Но мы не можем.

– Мне нужно услышать это от короля, прежде чем я поеду обратно, – сказал Саффолк, холодно взглянув на собеседника. В его глазах было нечто такое, что заставило Дерри отвести взгляд в сторону.

– Хорошо, Уильям. Я понимаю. Но ты знаешь… нет, все в порядке. Ты найдешь его в часовне. Возможно, он сейчас молится. Я не знаю. Но ты увидишь, он согласится с моим планом. Он всегда соглашается.

Маргарита задохнулась от неожиданности и вскрикнула, когда бегущая женщина столкнулся с ней, и они обе растянулись на земле. Сквозь затуманившую глаза пелену она увидела перед собой туго стянутые каштановые волосы и ощутила запах здорового пота. Медный горшок ударился о брусчатку двора с таким оглушительным грохотом, что эхо отдалось у нее в ушах. Служанка попыталась поймать его, но он, подпрыгивая, укатился прочь.

Сердито посмотрев на Маргариту, она собралась было выругаться, но, когда увидела изысканное красное платье с развевающимися белыми рукавами, кровь отхлынула от ее лица, лишив его румянца от кухонного жара. Маргарита бросила взгляд на дорожку, лихорадочно соображая, сможет ли она быстро скрыться из вида. При таком количестве незнакомых лиц в замке у нее еще был шанс, что девушка потом не узнает ее.

Тяжело вздохнув, служанка вытерла ладони о фартук. Кухарка предупреждала ее по поводу братьев и отца, но про младшую дочь она сказала, что это милая маленькая девочка. Она протянула Маргарите руку, чтобы помочь ей подняться на ноги.

– Мне очень жаль, моя дорогая, что так получилось. Мне не следовало так быстро бежать, но сегодня у нас настоящее столпотворение. Вы не ушиблись?

– Кажется, нет, – неуверенно ответила Маргарита. У нее болел бок, и, похоже, она оцарапала локоть.

Молодая женщина стояла, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, явно желая уйти. Маргарита улыбнулась ей, глядя на капли пота, выступившие на ее лице.

– Меня зовут Маргарита, – сказала она, вспомнив, чему ее учили. – Могу я узнать ваше имя?

– Симона, моя госпожа. Но мне нужно возвращаться на кухню. Мы готовимся к приезду короля, и нам предстоит еще много работы.

Маргарита заметила ручку горшка, лежавшего у аккуратно простриженной живой изгороди возле ее ног, и подняла его. К ее удовольствию, женщина сделала реверанс, принимая горшок. Они обменялись улыбками, после чего служанка удалилась почти с такой же скоростью, с какой появилась. Оставшись в одиночестве, Маргарита смотрела ей вслед. Такого оживления в замке Сомюр не было уже много лет. Где-то рядом послышался низкий голос ее отца. Она была уверена, что если он ее увидит, то непременно заставит что-нибудь делать, и поэтому поспешила скрыться в противоположном направлении.

Первое время она не могла привыкнуть к присутствию дома отца. Из ее тринадцати лет одиннадцать он провел в военных походах. Мать постоянно говорила о его доблести и храбрости, но Маргарита видела, как на стенах из желтоватого гипса появлялось все больше пустых проемов по мере того, как вывозились и распродавались картины и статуи. Со временем пришла очередь драгоценностей, и она хорошо помнила болезненное выражение на лице матери, когда приехавшие из Парижа люди рассматривали их в маленькие трубки, одобрительно кивали и отдавали за них золотые монеты. С каждым годом запас предметов роскоши в Сомюре таял, и, в конце концов, наступил момент, когда остались лишь одни голые стены. К тому времени Маргарита уже ненавидела своего отца, совсем его не зная. Даже слуг увольняли одного за другим, и многие помещения замка стояли пустыми, постепенно зарастая синеватой плесенью.

Она задумалась, удастся ли ей подняться незамеченной в восточное крыло замка. В одной из комнат башни свободно разгуливали мыши, устроившие себе жилища в старых диванах и креслах. Карманы ее платья были наполнены хлебными крошками, призванными служить приманкой, и она могла провести там целый вечер. Эта комната стала ее убежищем, секретным местом, о котором не знал никто, даже ее сестра Иоланда.

Когда однажды Маргарита увидела людей из Парижа в замечательной отцовской библиотеке, она прокралась туда ночью и перенесла в комнату в башне столько книг, сколько смогла унести. Она не испытывала ни малейших угрызений совести, даже когда услышала раздававшееся по всему дому эхо криков вернувшегося отца, отдававшего какие-то распоряжения. Он был здесь чужим, как бы ни раболепствовала перед ним ее мать. Маргарита не знала, что такое выкуп и почему они должны его платить, но бережно хранила спасенные из библиотеки книги, даже ту, которую слегка погрызли мыши.

Внутреннее пространство Сомюра представляло собой лабиринт лестниц и коридоров, в котором посторонний мог легко заблудиться. Однако, сколько она себя помнила, это был ее мир. Маргарита знала здесь каждый уголок и закоулок. Потерев поцарапанный локоть, она проскользнула в дом, быстро пересекла коридор и вошла в просторную пустую комнату, стены которой были отделаны панелями из дуба. Если бы мать увидела ее бегущей, то наверняка не одобрила бы этого. Маргарите почудился звук ее шагов. Едва успев испугаться, она вспомнила, что страх перед матерью остался в далеком прошлом, вместе с другими детскими страхами.

Стремительно преодолев два пролета деревянной лестницы, она оказалась на лестничной площадке, откуда по коридору можно было попасть в восточную башню. Старые доски пола давно покоробились и отстали от балок перекрытия. Вечерами напролет Маргарита расхаживала по ним, выписывая причудливые фигуры, и прислушивалась к издаваемому ими скрипу. Из-за него она называла эту комнату «вороньей».

Тяжело дыша, она остановилась, подошла к перилам и окинула взглядом банкетный зал, как делала это всегда. Ее охватывало странное чувство, когда она смотрела сверху на просторное помещение, находясь на уровне канделябров, из которых торчали желтые свечи. Интересно, подумала она, кто будет зажигать их сейчас, когда приедет король, ведь слуг, которые обычно занимались этим, уже давно уволили. Наверное, новые слуги, которых он нанял совсем недавно, после того, как ему удалось раздобыть где-то золото. Замок просто кишел ими, словно восточная башня мышами. Они сновали всюду, выполняя какие-то неведомые поручения, и были совершенно незнакомы ей.

Проходя через пустую холодную библиотеку, она невольно поежилась. Иоланда говорила, что в богатых домах библиотека обычно располагается на первом этаже, но даже когда они еще были богаты, отца мало заботили книги. Тяжелые полки были покрыты толстым слоем пыли, и она, немного задержавшись, нарисовала пальцем на одной из них человеческое лицо, после чего двинулась дальше. Выглянув из окна библиотеки во двор, она нахмурилась при виде братьев, упражнявшихся в обращении с мечом. Жан со смехом колотил маленького Луи по коленям. Оглядевшись и удостоверившись в том, что ее никто не видит, Маргарита принялась грозить брату пальцем и ругаться, призывая Бога наказать его, и желая ему, чтобы у него выступила сыпь в интимном месте. Это никак не повлияло на поведение Жана, но Луи в любом случае заслуживал наказания – хотя бы за то, что тем утром больно ущипнул ее.

К ее ужасу, Жан неожиданно поднял голову и встретился с ней взглядом. Он испустил истошный крик, который она услышала даже сквозь стекла. Маргарита похолодела. Братья любили гоняться за ней по коридорам и комнатам замка, приставляя сложенные ладони ко рту и имитируя звуки охотничьего рожка. Может быть, они слишком заняты, готовясь к прибытию короля? У нее упало сердце, когда она увидела, что Жан сорвался с места, остальные последовали за ним, и вся троица скрылась из вида. Теперь в секретную комнату идти было нельзя. Братья еще не обнаружили ее, но, поднявшись в библиотеку, они обыщут всю эту часть замка. Было необходимо увести их куда-нибудь подальше отсюда.

Она бросилась бежать, высоко задрав юбку и бормоча проклятия с упоминанием сыпи в интимном месте. В последний раз они загнали ее в один из больших кухонных котлов и грозились зажечь огонь.

– Маман! – исступленно завизжала Маргарита. – Мамааан!

Со всей скоростью, на какую только была способна, она сбежала по лестнице, почти не касаясь ступенек, с вытянутыми вперед руками, и бросилась по коридору в сторону материнских покоев. Изумленная служанка, державшая в руках ведро и швабру, едва успела отскочить в сторону, когда Маргарита пулей промчалась мимо. С нижнего этажа до ее слуха донеслось улюлюканье братьев, но она, не останавливаясь, пролетела три ступеньки вниз, затем взмыла на три ступеньки вверх – выдумка древнего строителя замка, не имевшая какого-либо практического назначения и смысла. Задыхаясь, она вбежала в гардеробную матери, увидела громоздкий шкаф, не раздумывая, распахнула дверцу и спряталась в его обширной утробе, найдя успокоение в запахе материнских благовоний и прикосновении.

Наступила тишина, хотя Маргарита все еще слышала, как где-то в отдалении Жан выкрикивает ее имя. Она изо всех сил старалась не раскашляться от поднятой ею пыли. Услышав скрип открывшейся двери, а затем звук шагов, она замерла, словно статуя, не смея пошевельнуться. Жан вполне мог послать маленького Луи искать сестру в другом месте, чтобы самому притаиться и дождаться, когда она решит, что находится в безопасности, и выдаст себя. Маргарита задержала дыхание и закрыла глаза. По крайней мере, в гардеробе было тепло, и они наверняка не осмелятся искать ее в комнатах матери.

Звуки шагов приблизились, и дверца внезапно распахнулась. В потоке хлынувшего внутрь дневного света Маргарита, зажмурившись, увидела отца.

– Что ты здесь делаешь, девочка? – резко спросил он. – Разве тебе не известно, что приезжает король? Если у тебя находится время для игр, значит, у тебя слишком много времени.

– Да, мсье, прошу прощения. За мной гнался Жан, и я…

– Мне безразлично, чем ты занималась. Не трогай своими грязными руками платья матери. Ты только посмотри! Маргарита, ты уже не ребенок. Видишь, какие следы на них остались?

С опущенной головой Маргарита вылезла из гардероба и аккуратно закрыла дверцу. Она действительно испачкала ладони, когда сбегала по лестницам, хватаясь за грязные перила. В ее душе зрело негодование. Лорд Рене, возможно, ей и отец, но она его не помнила. Совершенно. Он явился в их дом, похожий на огромного белесого слизняка, и командовал ее матерью, словно служанкой. Его лицо покрывала неестественная бледность – видимо, от многолетнего пребывания в тюрьме. На нее яростно взирали маленькие черные глазки, наполовину скрытые тяжелыми нижними веками, из-за чего ему приходилось постоянно держать голову слегка откинутой назад, дабы он мог видеть окружающий мир. В тюрьме он явно не голодал, подумала Маргарита. Он жаловался жене на непомерную цену, которую заломил портной за его одежду, и, в конце концов, довел ее до слез.

– Если бы у меня была свободная минута, я бы приказал тебя выпороть, Маргарита. Все эти платья необходимо отчистить!

Он еще некоторое время кричал, размахивая руками, тогда как Маргарита стояла с опущенной головой, старательно изображая раскаяние. В доме было достаточно слуг для того, чтобы отскоблить каждый камень и отполировать каждую панель из превосходного французского дуба. Кто был виноват в том, что все в доме покрыто толстым слоем пыли, если не этот человек, разоривший Сомюр ради своего тщеславия? Маргарита слышала, как он сетовал в разговоре с ее матерью на состояние замка. Но Сомюр слишком велик, чтобы его можно было поддерживать в порядке без армии слуг.

Слушая ругань отца, Маргарита послушно кивала головой. Он называл себя королем Иерусалима, Неаполя и Сицилии, которых она никогда не видела. Стало быть, она являлась принцессой, но у нее не было уверенности в этом. В конце концов, он не сумел завоевать ни одну из этих земель, а документы, обосновывавшие его претензии, были абсолютно бесполезны. Ему оставалось лишь исходить злобой и писать возмущенные письма. Она ненавидела его. При воспоминании о недавнем разговоре с матерью ее лицо залила краска. Маргарита прямо спросила ее, почему бы ему опять куда-нибудь не уехать. В ответ мать поджала губы и заговорила с ней непривычно резко, как не говорила никогда прежде.

Почувствовав, что тирада отца подходит к концу, Маргарита отогнала воспоминания прочь.

– Да, мсье, – в очередной раз смиренно произнесла она, кивнув головой.

– Что? – спросил герцог, повысив голос. – Что ты имеешь в виду, повторяя «да, мсье»? Ты вообще слушаешь меня?

На его бледных щеках проступили красные пятна.

– Убирайся! – рявкнул он. – Чтобы я не видел тебя до тех пор, пока ты мне не понадобишься! Понятно? У меня есть более важные дела, нежели учить тебя манерам, которых тебе явно недостает. Носится по всему дому, словно безумная! Когда король уедет, я придумаю для тебя наказание, которое ты долго будешь помнить. А теперь вон отсюда!

Дрожа всем телом, с залитым краской лицом, Маргарита удалилась. В коридоре ей встретился брат Луи, и она впервые увидела на его лице сочувствие.

– Жан ищет тебя в большом зале, – пробормотал он. – Если хочешь избежать встречи с ним, иди кругом, через кухню.

Маргарита кивнула. Луи считал себя умным, но она хорошо знала его. Жан поджидал ее в кухне или где-то поблизости от нее, это было очевидно. Они не смогут затолкать ее в котел, поскольку в кухне полно людей, готовящих еду к приезду короля, но брат, вне всякого сомнения, придумал для нее что-нибудь не менее подлое. Исполненная достоинства, Маргарита не бежала, а шла, борясь с непонятно почему появившимися слезами. Ее ничуть не волновало, что она вызвала гнев отца. С какой стати? Она решила отыскать мать среди этой всеобщей суеты. Откуда взялись все эти слуги? Деньги у них давно кончились, и продавать больше было нечего.

Маргарита бесшумно прошла босыми ногами по вороньей комнате. Прошлым летом она с помощью куска угля пометила крестиками все места на полу, где скрипели стыки досок. Отблески огня камина в большом зале освещали балкон. Она прокралась туда на цыпочках, и ее движения напоминали танцевальные па. «Вороны» хранили молчание. Маргарита повернулась и жестом позвала Иоланду. Немного поколебавшись, та не смогла противостоять искушению и двинулась к балкону по полированным доскам пола, которые время от времени издавали стонущие звуки. Каждый раз девушки замирали, но их отец и король, сидевшие у камина, в котором шипели и потрескивали дрова, похоже, не слышали скрипа половиц у них над головами. Старый замок постепенно затих, погрузившись в сон. В конце концов Иоланда добралась до балкона, расположилась возле сестры, и они принялись наблюдать через деревянные доски парапета за происходящим внизу.

Большой зал пережил разграбление Сомюра и почти полностью сохранил свой первоначальный вид. Возможно, от алчных парижан его гобелены и замечательную мебель спасло то, что он являлся сердцем замка, средоточием его повседневной жизни. Камин был настолько большим, что взрослый человек мог войти в него, не склоняя головы. В нем весело потрескивало бревно размерами с небольшой диван, а лежавшие на нем концы черных железных кочерег раскалились добела. Король Карл сидел в огромном кресле с набивкой, установленном рядом с камином, в то время как Рене Анжуйский возился с кубками и бутылками. Маргарита с восхищением наблюдала за тем, как отец погрузил одну из кочерег в кубок с вином. Струя шипящего пара наполнила атмосферу тонким, сладковатым ароматом. Она ощутила запах гвоздики и корицы. К сожалению, жар камина не достигал ее наблюдательного пункта. Камни замка впитывали тепло, особенно по ночам. Маргарита, которая сидела, поджав по себя ноги, ежилась от холода. Она была готова тут же юркнуть в комнату, если отец поднимет голову и посмотрит на балкон.

Перед тем как уединиться в большом зале, мужчины переоделись. На отце был стеганый халат, свободные брюки и фетровые башмаки. В мерцающем свете, с кочергой в руках, испускающей струи пара, он напоминал волшебника. Король был облачен в громоздкий плащ из материала с блестками с поясом. У Маргариты возникло странное ощущение, будто она стала свидетельницей некоего тайного ритуала, совершаемого магами. Однако звуки елейного голоса отца тут же разрушили эту иллюзию.

– Вы поставили их в такое положение, ваше величество, и никто другой. Если бы вы не захватили Орлеан и не укрепили армию, превратив ее в ту могущественную силу, какую она сейчас собой представляет, они не просили бы сейчас перемирия. Это служит признаком нашей силы и их слабости. Они пришли к нам, ваше величество, в качестве просителей. Это принесет славу как вам, так и Франции.

– Возможно, Рене, вы и правы. Но они хитры и умны, почти как евреи. Если бы меня убивала жажда и англичанин предложил бы мне чашу воды, я, прежде чем принять ее, подумал бы, какую выгоду это может ему принести. Мой отец был более доверчив, и за его доброжелательность они отплатили ему обманом.

– Ваше величество, я согласен с вами. Надеюсь, я никогда не стану столь доверчив, чтобы после обмена рукопожатием с английским лордом не проверить свои карманы! И тем не менее ваш посол сообщает, что их король почти не разговаривает с ним и всячески его избегает. Этот Генрих пошел не в отца, иначе они уже давно вновь принялись бы опустошать Францию. Я уверен, это предложение свидетельствует об их слабости, и благодаря этой слабости мы сможем вернуть утраченные нами земли. В пользу Анжу, ваше величество, но также и в пользу Франции. Как мы можем позволить себе упустить такую возможность?

– Именно поэтому я подозреваю, что они устроили нам ловушку, – мрачно произнес король, сделав глоток горячего вина и выдохнув облачко пара. – О, я могу поверить в то, что им нужна французская принцесса для улучшения их прогнившей династии, для насыщения ее свежей кровью. Двух моих сестер отдали англичанам, Рене. В последние годы мой отец был… несколько непостоянен. Думаю, он не осознавал полностью опасность своего шага, когда отдавал Изабеллу их королю Ричарду[6] и мою любимую Екатерину английскому мяснику[7]. Стоит ли удивляться, что теперь они претендуют на мой престол, мое наследство? Разве это не наглость, Рене? Этот мальчик Генрих наполовину ангел, наполовину дьявол. Подумать только, английский король – мой племянник! Святые, должно быть, смеются – или плачут, даже и не знаю.

Король осушил кубок, засунув внутрь свой длинный нос, скривился, будто ему в рот попал осадок, и смахнул рукавом с губ темно-красные капли. Погрузившись в мысли, он сделал ленивый жест отцу Маргариты, который вновь наполнил кубок и вынул из камина еще одну кочергу.

– Я не хочу подкреплять их претензии еще одной каплей французской крови, лорд Анжу. Вы хотите, чтобы я оставил без наследства своих детей ради иностранного короля? И во имя чего? Маленького Анжу? Мэна? Перемирия? Скорее я соберу армию, разобью их в пух и прах и сброшу в море. Вот что я хочу сделать, вместо того чтобы заключать перемирие. Разве можно, обладая достоинством и честью, спокойно смотреть, как они торгуют пшеницей и соленым горошком в Кале, попирая ногами землю Франции?

Маргарита сверху видела, как изменилось выражение лица отца. Прежде чем ответить королю, он задумался, очевидно, тщательно подбирая слова. Она знала, что мать дает ему конопляное масло и отвар сенны, поскольку он страдал запорами вследствие длительного пребывания в заключении. Его обычно бледное, одутловатое лицо налилось кровью от вина или жара, исходившего от камина, и Маргарите казалось, будто этот человек изнутри наполнен чем-то отвратительным.

Испытываемое ею чувство неприязни к нему было настолько сильным, что она, вопреки здравому смыслу, желала, чтобы ему не удалось добиться того, к чему он стремился.

– Ваша величество, я в полном вашем распоряжении. Если вы скажете, что нужно воевать, весной я отправлюсь с армией в поход против англичан. Вероятно, нам опять будет сопутствовать удача, как в случае с Орлеаном.

– Или как в случае с Азенкуром, – язвительно произнес король.

Его рука дернулась, как будто он собирался швырнуть кубок в огонь. Сделав видимое усилие, Карл взял себя в руки.

– Клянусь, если бы я был уверен в победе, то завтра же поднял бы знамена.

Некоторое время он размышлял, пристально глядя на колеблющиеся языки пламени.

– Но я видел, как сражаются англичане. Я помню этих краснолицых, торжествующе ревущих животных. Им неведома культура, они настоящие дикари. Вам это известно, Рене. Вы видели этих мужланов, с их мечами и луками, этих толстых мясников, способных только убивать.

Он в раздражении махнул рукой, словно отгоняя неприятные воспоминания, но Рене все же осмелился перебить короля, прежде чем тот успел окончательно похоронить все его надежды и планы.

– Каким бы это стало триумфом – вернуть четверть их владений во Франции без единого сражения, ваше величество! За обещание перемирия и принцессу мы выиграем больше, чем за десятилетие войны с ними. У них больше нет Льва Англии, и мы лишим их сердца Франции.

Карл фыркнул:

– Я прекрасно вас понимаю, Рене. Вы хотите вернуть свои родовые земли. Ваша выгода вполне очевидна. А вот моя не вполне!

– Не могу не согласиться с вами, ваше величество. Вы прозорливее и дальновиднее меня. И все же я смогу служить вам лучше, владея Анжу и Мэном. Я верну свои долги короне, ваше величество. Наше приобретение – это их потеря, и даже один акр французской земли стоит небольшого риска, я убежден в этом. – Заметив на лице короля тень сомнения, он усилил напор: – Один акр французской земли стоит много, ваше величество, и даже еще больше, когда он отбирается у старого врага. Это победа – пусть и одержанная за столом переговоров, а не на поле битвы. Ваши лорды будут видеть лишь то, что вы отвоевали эти земли у англичан.

Король кивнул, затем поставил кубок на каменный пол и потер глаза.

– Если я соглашусь, ваша дочь станет английской королевой. Я полагаю, она обладает сильным характером?

– Ваше величество, она сама скромность и воплощение благородства. Присутствие преданного члена моей семьи при английском дворе только укрепит ваши позиции.

– Да… пожалуй, – неуверенно согласился Карл. – Но это попахивает инцестом, Рене, не так ли? Король Генрих приходится мне племянником. И ваши дочери тоже приходятся мне племянницами. Я буду вынужден обратиться к папе за специальным разрешением, а оно обойдется нам недешево, если мы хотим получить его в течение десяти лет.

Рене улыбнулся, явно испытывая облегчение. Он знал, что англичане сами обратятся в Рим за разрешением, если он потребует этого. Ему также было известно, что его король выторговывал титул в обмен на соглашение. Тот факт, что сокровищница Сомюра завалена пустыми мешками и служит обиталищем паукам, ничуть его не волновал. Он мог занять у евреев сколько угодно.

– Мой господин, для меня будет честью взять на себя эти расходы. Я так понимаю, мы близки к решению?

Карл медленно опустил голову. У него на лице было такое выражение, будто он пытается достать языком застрявший в зубах кусочек пищи.

– Очень хорошо. В этом деле я буду руководствоваться вашими советами, Рене. Вы снова станете лордом Анжу и Мэна. Надеюсь, вы довольны?

Рене зарделся от волнения и удовольствия.

– Вы можете во всем полагаться на меня и располагать мною, как вам угодно, ваше величество.

Рене преклонил колено и поцеловал королю руку. Маргарита повернулась к сестре и увидела, что та сидит с округлившимися глазами и открытым ртом. Она аккуратно закрыла ей рот пальцем, заметив при этом, что у нее самой дрожит рука.

– Я уже обручена, – прошептала Иоланда. – Отец ни за что не разорвет мою помолвку.

Не сговариваясь, они поползли обратно в комнату, вздрагивая при каждом скрипе половиц.

Оказавшись в темном коридоре, девушки поднялись с пола. Раскрасневшаяся от волнения Иоланда схватила сестру за руки, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, словно ей хотелось танцевать.

– Ты выйдешь замуж за короля, Маргарита. Ведь речь наверняка шла о тебе.

– За английского короля, – с сомнением произнесла Маргарита. Она понимала, что со временем ей подберут мужа, но думала, что заниматься этим или, по крайней мере, участвовать в этом будет мать. Маргарита с раздражением взглянула на сестру, которая уже начала пританцовывать, словно малиновка.

– Меня выторговали, словно призовую телку, Иоланда. Ты же слышала. Это… это уж слишком.

Иоланда обняла сестру и потащила ее в другую комнату, еще более темную, поскольку в нее не проникали отблески огня с балкона, освещаемую лишь бледным лунным светом.

– Ты будешь королевой, Маргарита. И это главное. Их Генрих, по крайней мере, молод. Тебя могли бы отдать за какого-нибудь старого толстого лорда. Ты разве не рада? Когда мы станем взрослыми, мне придется кланяться тебе при встрече. И нашим братьям тоже!

При мысли о том, что Жан будет вынужден признать ее превосходство, ее губы медленно раздвинулись в улыбке. Это действительно было здорово.

– Я смогу приказать какому-нибудь английскому гвардейцу засунуть его в котел, – сказала она со смехом.

– Конечно, и никто не остановит тебя, потому что ты будешь королевой.

Заразившись восторгом Иоланды, Маргарита крепко сжала руку сестры.

Рюбен прошел все испытания, выпавшие на долю его народа, пока брел по дороге, хромая и шатаясь из стороны в сторону. Попадавшиеся ему навстречу немытые, дурно пахнущие люди оскорбляли его, плевали в него, называли «убийцей Христа» и «богохульником». Их лица рдели от праведного гнева. Некоторые швыряли в него камни и холодную жидкую грязь, которая, ударяясь в грудь, стекала по обнаженному телу под расстегнутую рубашку.

Рюбен не обращал внимания на разъяренных горожан. Они не могли причинить ему бо́льших страданий, нежели те, что он уже пережил. Все его тело покрывали синяки и ссадины, а один глаз представлял собой багровое месиво, из которого по щеке стекала розовая струйка. Его вели по улицам Нанси, и он оставлял за собой на брусчатке кровавый след.

За месяцы мучений и тюремного заключения он утратил нечто важное. Нет, не веру в Бога. Он ни на мгновение не сомневался в том, что его врагов ждет не менее страшное наказание. Бог обязательно отыщет их и каленым железом заставит склонить головы. Он утратил веру в людей. Никто не заступился за него. Никто не замолвил за него ни единого слова во время судебных заседаний. Он был знаком по меньшей мере с десятком людей, достаточно состоятельных и влиятельных для того, чтобы добиться его освобождения, но они хранили молчание, пока распространялись все новые и новые известия о его ужасных злодеяниях. Рюбен устало качал головой. Ему не оставалось ничего иного, кроме как отдаться на милость судьбы. Ему приписывали самые бессмысленные преступления. Спрашивается, зачем человеку его положения пить вечерами кровь христианских детей, если в подвале у него хранится хорошее красное вино?

Предъявляемые ему обвинения были нелепы, и он не сомневался в том, что они будут признаны ложными. Ни один разумный человек не поверит в их правдивость. Тем не менее городские судьи скривили свои жирные губы, когда перед их взорами предстал измученный, сломанный человек. Они смотрели на него с отвращением, будто он по собственной воле стал тем жалким существом, в которое его превратили инквизиторы. Судьи в черных шапочках, преисполненные чувства удовлетворения от хорошо выполненной работы, вынесли приговор: смерть через сдирание кожи.

За время пребывания в заключении Рюбен развил в себе определенное мужество – благодаря башмаку, который тюремщики надевали ему на ногу и посредством специального приспособления сдавливали до тех пор, пока у него не начинали хрустеть и ломаться кости. Всю жизнь ему не хватало ни физической силы, ни духа для того, чтобы драться. Бог наградил его умом, с помощью которого он нажил себе богатство, и всегда втайне презирал тех, кто гордился способностью поднимать железки и размахивать ими. И все же, даже когда боль становилась невыносимой, даже когда у него срывался голос от крика, он ни в чем не сознавался. Это было упрямство, которого он прежде никогда в себе не замечал, – вероятно, являвшееся единственным доступным ему способом выразить презрение своим мучителям. Он хотел встретить смерть, демонстрируя этот еще сохранившийся обрывок гордости, словно последнюю золотую нить в изношенном плаще.

Однажды к нему в камеру пришел старший судья города Нанси, Жан Марисс, напоминавший живой труп. У носа он держал ароматический шарик с высохшими лепестками, дабы заглушить невыносимый смрад. Рюбен дерзко смотрел на него единственным сохранившимся глазом, в надежде вызвать у него чувство стыда проявлением своего человеческого достоинства. К этому времени он уже не мог говорить. Все зубы у него были выбиты, и в качестве пищи он мог принимать только жидкую овсянку, которую ему ежедневно приносили, чтобы поддерживать в нем жизнь.

– Я вижу, в нем все еще присутствует дьявольская гордость, – сказал Жан Марисс караульным.

Рюбен смотрел прямо перед собой, и глаз его горел глухой ненавистью. Он был знаком с Жаном Мариссом, как и со всеми чиновниками региона. Знание их привычек когда-то приносило ему немалую пользу, но сейчас оно не спасло его. Проститутки Нанси говорили о Мариссе, что он больше любит бить, нежели целовать. Ходил даже слух, будто одна девушка умерла после того, как провела с ним вечер. Рюбен был уверен, что жена Марисса была бы поражена, дойди этот слух до нее. Он задумался о справедливости обвинений в свой адрес, но ему не с кем было поговорить об этом, к тому же его язык уже был вырван щипцами, специально предназначенными для этой цели.

– Допрашивающие вас люди сказали мне, что вы отказываетесь сознаваться в своих грехах, – сказал Жан Марисс. – Вы слышите меня, мсье Мозель? Они говорят, что вы отказываетесь подписывать что-либо, хотя они ради этого намеренно не трогали вашу правую руку. Разве вы не понимаете, что это положит конец всему? Ваша судьба предрешена. У вас ничего не осталось. Вам не на что надеяться. Сознайтесь, и тогда, возможно, вы получите отпущение грехов. Наш Бог милостив, хотя вряд ли вы, евреи, понимаете это. Вам суждено гореть в аду за вашу ересь, но кто знает? Может быть, если вы покаетесь, сознаетесь, Он избавит вас от этой участи.

Рюбен пристально смотрел на него. У него возникло ощущение, будто он может сконцентрировать во взгляде всю свою боль и с ее помощью соскоблить с этого человека до самой кости ложь, которой тот оброс. Кожа на худом лице Марисса была сморщенной, подобно старому, пожелтевшему пергаменту. Он походил на покойника. И все же Бог не поразил его своей карающей десницей. Он выставил вперед подбородок, расценивая молчание Рюбена как вызов.

– Ваше имущество конфисковано, вы это понимаете? Ни один человек не может извлечь выгоду из союза с дьяволом. Вашей жене и вашим детям придется самим зарабатывать себе на хлеб. Вы чрезвычайно осложнили им жизнь своей тайной ворожбой. У нас имеется свидетель, добропорядочный христианин с безупречной репутацией. Вы понимаете? Вам не на что рассчитывать в этом мире. Кто позаботится о вашей семье, когда вас не станет? Неужели они продолжат страдать из-за того, что вы сделали? Небеса проливают слезы. Они проливают слезы из-за страданий невинных. Сознайтесь – и все это прекратится!

На улице Рюбен случайно задел поносившего его подмастерье. Его подвела сломанная нога. Здоровый парень тут же ударил его кулаком по лицу, из носа хлынула кровь. Он смотрел, как красные капли падают на солому и грязь, покрывавшие дорогу, ведущую к городской площади. Один из караульных заорал на подмастерье и, уперев древко копья ему в грудь, отодвинул его обратно в толпу зевак. Рюбен увидел на лице парня улыбку. Вероятно, он был доволен тем, что сможет впоследствии рассказать своим детям, как ударил еврея по лицу. Он шел, с трудом волоча ноги, временами его сознание меркло. Казалось, эта дорога никогда не кончится, и на всем протяжении пути вдоль нее стояли мужчины, женщины и дети, пришедшие посмотреть, как он будет умирать. Какой-то сорванец выставил вперед ногу, и Рюбен споткнулся об нее и со стоном упал, ударившись коленями о камни. Все его тело пронзила боль. В толпе раздался смех. Люди были довольны, что увидели хотя бы часть увлекательного представления. Зеваки, стоявшие вдоль дороги, не имели возможности дать взятку, чтобы их пропустили на площадь.

Рюбен почувствовал, как сильные руки поднимают его с земли, и ощутил при этом запах чеснока и лука, хорошо знакомый ему по тюрьме. Он попытался поблагодарить караульного за помощь, но изо рта у него вырвалось мычание.

– Ничего, дойдешь, – проворчал в ответ караульный. – Осталось совсем немного.

Рюбену вспомнилось, как Жан Марисс склонился над ним, подобно ворону, осматривающему труп в поисках годного в пищу куска плоти.

– Некоторые люди удивляются, как еврей мог заниматься магией втайне от жены и детей. Вы понимаете меня, мсье Мозель? Люди шепчутся, что жена виновна точно так же, как и муж, и что дети порочны не менее, чем отец. Они говорят, что было бы преступлением позволить им уйти от наказания. Если вы не сознаетесь, я буду вынужден посадить их в тюрьму и допросить. Вы представляете, каково им придется, мсье Мозель? Какой ужас они испытают? И все же нельзя допустить, чтобы зло пустило корни. Ростки необходимо вырвать и бросить в огонь, прежде чем ветер подхватит семена и рассеет их. Вы понимаете, мсье? Подпишите признание, и ничего этого не будет. Все кончится.

Еще год назад Рюбен посмеялся бы над подобной угрозой. Тогда у него были друзья, богатство и даже влияние. Мир представлялся ему пространством, где царит порядок, где невинных людей не бросают в тюрьму и не подвергают мучениям. Он узнал, что такое подлинное зло, в камере тюрьмы города Нанси. Надежда умерла в нем, когда искалечили его тело.

Рюбен подписал признание. Он отчетливо помнил, как тряслась его рука, выводя подпись под этой ложью, которую ему даже не захотелось читать. Жан Марисс склонился над ним, и его губы растянулись в улыбке, обнажив гнилые зубы. Он помнил теплое дыхание и почти ласковый голос судьи.

– Вы поступили правильно, мсье, – сказал Марисс. – Нет ничего постыдного в том, чтобы говорить правду. Утешайте себя этим.

Городская площадь была заполнена зеваками. Свободной оставалась лишь узкая дорожка, вдоль которой стояли караульные. Рюбен содрогнулся при виде котлов с кипящей водой, стоявших по обе стороны от эшафота. Его мучители с видимым наслаждением описали ему процедуру его казни во всех подробностях. Им очень хотелось, чтобы он знал, что его ожидает. На его кожу будут лить кипящую воду, чтобы она легче отставала от плоти, а потом ее будут сдирать лоскутами. Это будет продолжаться несколько часов, дабы его невыносимые мучения доставили удовольствие толпе. Рюбен понимал, что может не выдержать этого. Он представлял, как потеряет человеческое достоинство и превратится в вопящее животное. Он не осмеливался думать о жене и дочерях. Они не останутся брошенными на произвол судьбы, говорил он себе. Его брат наверняка позаботится о них.

Мысли о своих врагах он загонял в отдаленные уголки сознания. Он был почти уверен в том, что знает инициатора всех его бед. За несколько месяцев до его ареста герцог Рене Анжуйский занял у него огромную сумму денег под залог замка Сомюр. Первая часть долга должна была быть выплачена примерно в то самое время, когда его арестовали. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что распространение слухов – чрезвычайно легкий способ возврата долгов.

Жена Рюбена возражала против предоставления ссуды, поскольку всем было известно, что у рода Анжу нет денег. Но такой человек, как Рене Анжуйский, мог легко разорить любого человека, отказавшего ему в займе.

Взойдя на эшафот, еврей старался ничем не выдать охватившего его животного страха. Ему хотелось лишь одного – чтобы его сердце, гулко колотившееся в груди, как можно быстрее остановилось.

Палачи на эшафоте были местными жителями, получавшими за работу несколько серебряных денье в день. К счастью для Рюбена, он их не знал. Терпеть насмешки и издевательства со стороны незнакомцев было тяжело, но если бы он увидел сейчас знакомое лицо, это лишь усугубило бы его страдания. Когда его руки и ноги были крепко привязаны к деревянным столбам, толпа прихлынула ближе, чтобы рассмотреть его раны. Люди в восторге показывали на них пальцами.

Его взгляд скользнул по безумным лицам с разинутыми ртами и неожиданно остановился. Со здорового глаза спала пелена, и он увидел нависавший над площадью балкон, на котором стояла небольшая группа мужчин и женщин, наблюдавших за происходящим внизу и переговаривавшихся друг с другом. Рюбен узнал лорда Йорка прежде, чем тот встретился с ним взглядом. В его глазах явственно читался интерес. Йорк привлек внимание своей жены, и та тоже посмотрела на него через перила, прижав руку ко рту с восторженным, благоговейным трепетом, когда взорам толпы открылась его костлявая грудь.

Рюбен опустил голову, испытывая страшное унижение. Палачи сорвали с него рубашку, обнажив синяки всех мыслимых цветов, от желтых до почти черных в области ребер, сломанных ударами ног.

«Барух даян эмет»[8], – мысленно произнес Рюбен.

Толпа не услышала слов благодарности, обращенных к единственному подлинному судье. Когда первый глиняный кувшин погрузился в кипящую воду, он закрыл глаза, и палачи продемонстрировали толпе длинные ножи. Он понимал, что не сможет перенести эти мучения, но и не сможет умереть до тех пор, пока они не позволят ему это сделать.

Медленно поднимавшееся над ясной линией горизонта летнее солнце освещало высокие стены Виндзора красно-золотистым светом. В окружавшем замок городе постепенно пробуждалась жизнь. Ричард Йорк порядком пропылился и чрезвычайно устал после продолжительной поездки верхом вдоль побережья, но клокотавшая в груди ярость придавала ему силы. Трое сопровождавших его солдат были ветеранами войны во Франции. Это были закаленные в битвах воины, отобранные за внушительный рост и способность наводить страх, облаченные в изношенные кожаные доспехи и кольчуги. Нетрудно было догадаться, зачем герцог взял их с собой в это ночное путешествие. Где-то кому-то понадобилось убить или по меньшей мере запугать кого-то. Солдаты явно упивались ощущением власти, которое они испытывали, следуя за герцогом. Они обменялись восхищенными взглядами, когда их патрон без всяких церемоний миновал два наружных караульных поста замка. Йорк не выносил дураков, и никто не мог остановить его в желании видеть короля этим утром.

Они уже было двинулись в направлении личных покоев короля, как откуда-то донеслись голоса, отдававшие громкие приказы, и топот бегущих в их сторону вооруженных людей, попытавшихся преградить им путь. Солдаты Йорка взялись за рукоятки мечей и лязгнули ими в ножнах в предвкушении схватки. Они не прохлаждались годами в Англии, подобно королевским гвардейцам, и не считали тех достойными противниками.

Герцог пустил лошадь вскачь. Впереди он увидел двух грозного вида копейщиков, несших караул у входных ворот, и, не снижая скорости, подскакал к ним.

– Расступитесь. Я Йорк, и у меня срочное дело к королю.

Напрягшиеся караульные уставились на него. Один из них неуверенно взглянул на напарника и неловко перехватил свое копье. Его должны были сменить на посту, как только солнце встанет над зубчатой стеной, и он с раздражением взглянул на показавшуюся над ее поверхностью золотую полоску. Еще несколько минут, и он уже находился бы в караульном помещении, поглощая свой завтрак и думая, что там за шум на улице.

– Милорд, мы не имеем приказа пропустить вас, – сказал караульный. Он нервно сглотнул, встретившись взглядом с разъяренным Йорком.

– У меня срочное дело, не терпящее отлагательств. Прочь с дороги, или я прикажу высечь вас!

Едва караульный вновь открыл рот, чтобы возразить ему, как терпение Йорка лопнуло, и он сделал резкий жест рукой. Один из его людей быстро спешился, подошел к караульному, схватил его за горло и толкнул с такой силой, что тот упал, ударившись о ворота. Звук удара отразился звонким эхом от наружных стен замка. Кто-то крикнул: «Тревога!»

Караульный с трудом поднялся на ноги. Его напарник взял копье на изготовку. Второй человек Йорка шагнул вперед и нанес сокрушительный удар ему в челюсть, после чего караульный вместе с копьем с грохотом покатился по земле. Последовавшие два быстрых удара расквасили нос первому караульному.

Метрах в пятидесяти от них из-за угла выбежала группа гвардейцев во главе с краснолицым сержантом, потрясавшим над головой мечом. Йорк, едва взглянув в их сторону, открыл ворота и вошел в них.

Оказавшись внутри, он остановился и оглянулся.

– Фрэнсис, постой у ворот, – распорядился он. – А вы двое следуйте за мной.

Самый крупный из трех солдат с ухмылкой задвинул засов. Через мгновение ворота содрогнулись от тяжелого удара снаружи. Герцог бросился через комнату в сторону королевских покоев. Он хорошо знал Виндзор и свободно ориентировался в его интерьерах. Пробежав по пустому залу с высоким потолком, он взлетел вверх по лестнице и внезапно замер на месте. Его люди чуть не натолкнулись на него сзади. Они втроем стояли, тяжело дыша, и Йорк смотрел на Деррихью Брюера, сидевшего на подоконнике низкого каменного окна, выходившего на обширный охотничий парк Виндзора.

– Доброе утро, ваша милость. Боюсь, король чувствует себя недостаточно хорошо для того, чтобы принимать посетителей, если вам нужен именно он.

– Встань, когда говоришь со мной, Брюер, – резко произнес герцог, пройдя в центр комнаты. Он с подозрением огляделся, словно ища объяснение столь уверенному поведению начальника шпионской службы. Вздохнув, Дерри встал с подоконника и зевнул. Снизу донеслись глухие удары. Это гвардейцы таранили входные ворота бревном.

Дерри выглянул в окно и увидел беспорядочно бегавших по двору солдат.

– Какая-то суматоха с утра пораньше, ваша милость. Ваша работа, не так ли?

Йорк смотрел на дверь, которая, как ему было известно, вела прямо в королевские апартаменты. Она была заперта. Дерзкая улыбка Дерри явно действовала ему на нервы.

– Я приехал, чтобы увидеться с королем, – сказал герцог. – Иди и объяви обо мне, или я сделаю это сам.

– Нет, я не сделаю этого, Ричард. И вы не сделаете этого тоже. К королю приходят только те, кого он зовет к себе. Он вас звал? Нет? Тогда вы знаете, что вам делать, ведь так?

Лицо Йорка потемнело от злости. Его люди были удивлены, услышав, что лорда назвали по имени. Они оба шагнули в сторону Дерри, и тот повернулся к ним, продолжая загадочно улыбаться.

– Только прикоснитесь ко мне, ребята. Увидите, что с вами будет.

– Подождите, – приказал Йорк. Он не мог избавиться от ощущения, что попал в западню, что что-то не так. Как будто кто-то невидимый следил за ним. Два солдата сверлили свирепыми взглядами Брюера, который нисколько не уступал им в комплекции и ширине плеч.

– Рад видеть, что у вас еще сохранилось кое-что в головах, ребята, – сказал Дерри. – Ворота не продержатся и нескольких секунд. Если бы меня не было здесь, не думаю, что титул вашего хозяина спас бы вас от смерти.

Йорк выругался про себя, вдруг поняв, что Дерри умышленно тянет время. Он направился к дубовой двери, исполненный решимости во что бы то ни стало увидеться с королем.

В тот момент, когда он потянулся к дверной ручке, у него за спиной раздался резкий звук, заставивший его замереть на месте. В дверь на уровне головы вонзилась черная железная стрела.

– Это первое и последнее предупреждение, Ричард, – услышал он голос Дерри. – Следующая пронзит вашу шею.

Обернувшись, герцог увидел, как в противоположном конце зала на пол упала темно-пурпурная портьера, обнажив нишу под потолком, тянувшуюся почти по всему периметру комнаты. В этой нише лежали три человека. Ему были видны лишь их головы, а также страшное оружие. Двое из них целились в него, третий отползал назад, опираясь на локти, чтобы перезарядить свой арбалет. На кончиках нацеленных на него стрел сверкали отблески солнечных лучей.

– Я говорил вам, Ричард. К королю приходят только те, кого он зовет к себе.

Громкий треск внизу возвестил о том, что ворота наконец подались под напором гвардейцев. Солдаты с тревогой взглянули на герцога. От их хорошего настроения не осталось и следа.

– Ребята, ребята! – произнес Дерри, приближаясь к ним. – Я уверен, его милость объяснит, что это все недоразумение! Нет-нет, не уходите от меня. Я хочу вам сказать кое-что, прежде чем мы покончим с этим.

Шум внизу нарастал. Все громче звучали голоса гвардейцев.

– На вашем месте я лег бы на пол, – сказал Дерри людям Йорка.

Они тут же рухнули на пол, вытянув руки, дабы продемонстрировать вбежавшим в зал разъяренным, краснолицым гвардейцам, что в них ничего нет.

Йорк продолжал стоять, скрестив на груди руки и наблюдая за происходящим с холодным выражением на лице. Он знал, что никто не посмеет его тронуть. Гвардейцы связали лежавших на полу солдат и обратили взоры к Дерри, словно ожидая от него дальнейших распоряжений.

– Так-то лучше, Ричард, – сказал Брюер. – Ведь правда лучше? Я думаю, да. Не хочу нести ответственность за то, что разбудил короля, если мы уже его не разбудили. Как насчет того, чтобы выйти на улицу? Тихо-тихо, как мыши.

Герцог прошел сквозь толпу собравшихся гвардейцев к лестнице. Никто не преградил ему путь. То, как гвардейцы подняли своих пленников и, стараясь не шуметь, понесли их к выходу, выглядело, по крайней мере, на взгляд Дерри, довольно комично.

Йорк не задержался у тела своего самого могучего солдата, Фрэнсиса, лежавшего у разбитых ворот в луже крови с перерезанным горлом. Он просто перешагнул через него, не удостоив даже взглядом. Связанные пленники застонали от страха, увидев, что сталось с их товарищем, да так громко, что один из гвардейцев наклонился и с силой ударил ближайшего к нему по лицу.

После сумрака зала солнце светило особенно ярко. Дерри вышел во двор последним, и к нему тут же подошел сержант с густыми седыми усами, которого буквально трясло от гнева. Дерри ответил на его приветствие.

– Все в порядке, Хоббс. Твои люди заслужили по пинте пива.

– Я хочу вас поблагодарить за предупреждение, – сказал сержант, бросив злобный взгляд на Йорка, который стоял чуть поодаль, наблюдая за ними. Независимо от чинов и титулов, на сержанте лежала личная ответственность за безопасность Виндзора, и он был взбешен этим наглым вторжением.

– Это моя работа, Хоббс, – возразил Дерри. – Тебе нужно лишь убрать мертвеца. Думаю, своей цели мы добились.

– Вам виднее, сэр. Но я с ужасом думаю, как далеко ему удалось проникнуть. Я все же подам официальную жалобу, если вы не возражаете, сэр. Это просто неслыханно, и король непременно должен узнать о случившемся.

Эта тирада предназначалась для ушей герцога, но тот выслушал ее, не выражая никаких чувств.

– Отнесите этих связанных цыплят в караульное помещение, Хоббс. Я хочу переговорить с ними, прежде чем их отправят обратно на корабль. И с его милостью я разберусь сам.

– Хорошо, сэр. Благодарю вас, сэр.

Бросив на Йорка прощальный взгляд, который мог бы расплавить железо, старый сержант увел своих гвардейцев. Дерри и герцог остались вдвоем.

– Интересно, Брюер, сможешь ли ты уцелеть, имея такого врага, как я, – сказал Йорк. – Его лицо уже утратило багровый румянец, но в глазах все еще сверкали злые огоньки.

– О, смею сказать, что смогу. Я знаю множество гораздо более опасных людей, надутый вы индюк.

Поблизости никого не было, и Дерри сбросил маску добродушного шутника. Он смотрел на своего собеседника с откровенной угрозой.

– Вам следовало оставаться во Франции и выполнять приказы вашего короля. – Дерри ткнул пальцем ему в грудь.

Йорк в ярости сжал кулаки, но знал, что Дерри сотрет его в порошок, почувствовав малейшую угрозу. Всем было хорошо известно, что начальник тайной службы короля регулярно участвует в кулачных боях в Лондоне. Он сам позаботился о том, чтобы этот слух стал достоянием его врагов.

– А его ли это были приказы? – прошипел Йорк. – Заключить перемирие, оставаться в Нормандии и присутствовать на церемонии бракосочетания короля? Я командую армией, Брюер. И мне до сих пор никто ничего не говорил. Кто защитит короля, если я останусь в Кале? Ты подумал об этом?

– Приказы были подлинными? – спросил Дерри с невинным видом.

Йорк презрительно усмехнулся.

– С печатями все было в порядке, как тебе наверняка известно, Брюер. Я бы не удивился, если бы узнал, что ты сам прикладывал руку к расплавленному воску. Я не единственный, кто считает, что ты имеешь слишком большое влияние на короля. У тебя нет ни настоящего чина, ни титула, и тем не менее ты отдаешь приказы от его имени. Кто может подтвердить, что они действительно исходили от короля? И если ты еще раз ткнешь в меня пальцем, будешь болтаться на виселице.

– У меня мог бы быть титул, – возразил Дерри. – Король уже предлагал мне его, но я решил, что в данный момент меня вполне устраивает мое положение. Может быть, я уйду на покой герцогом Йорком, кто знает?

– Тебе никогда не влезть в мои башмаки, Брюер. Тебе никогда не влезть даже в мой гульфик. Ты безродный выскочка… – Герцог не закончил фразу, поскольку Дерри расхохотался ему в лицо.

– В ваш гульфик! Хорошая шутка. А теперь почему бы вам не вернуться на ваш корабль? Вам надлежит присутствовать на свадьбе короля через месяц. Я не хочу, чтобы вы пропустили ее.

– И ты там будешь? – спросил Йорк, бросив на него испытующий взгляд.

От Дерри не ускользнул скрытый смысл этого вопроса. После того как он подверг герцога Йорка унижению в Виндзоре, можно было только догадываться, что тот может предпринять в отношении Брюера во Франции.

– Как я могу упустить такую прекрасную возможность? – ответил Дерри.

Йорк задумчиво улыбнулся.

– Со мной будет моя личная гвардия, Брюер. Сии замечательные приказы не запрещают мне этого. Поскольку на дорогах хозяйничают разбойники, я не буду чувствовать себя в безопасности без сопровождения не менее тысячи, а может быть, и более, человек. Тогда я и поговорю с королем. Интересно, догадывается ли он о том, какую игру ты ведешь?

– Увы, я лишь орудие королевской воли, – ответил Дерри с ухмылкой, за которой скрывался страх перед этой откровенной угрозой. – Мне кажется, король хочет получить несколько лет мира и жену, но колеблется. Вы так не считаете?

– Ты и этот подхалим Саффолк меня не проведете. Что бы вы ни предлагали французам, что бы вы ни замышляли, у вас ничего не выйдет! В том-то и беда. Неужели ты думаешь, что если мы предложим французам перемирие, они оставят нас в покое? Они решат, будто мы пошли на это потому, что чувствуем свою слабость. Даже если перемирие будет заключено, война начнется еще до окончания лета, понимаешь ли ты это, тупица несчастный?

– Я испытываю сильное искушение сбить вас с ног, ваша милость, хотя и рискуя навлечь на себя тем самым гнев короля, – сказал Дерри, вплотную приблизившись к своему собеседнику. – Дайте мне несколько секунд, чтобы взвесить все «за» и «против». Я с удовольствием сломал бы ваш тонкий нос, но вы все-таки герцог и пользуетесь определенной защитой, даже после того, что учинили сегодня в замке. Разумеется, я могу сказать, что вы споткнулись и упали, когда вас преследовали гвардейцы.

– Говори, что хочешь, Брюер. Твои угрозы не пугают меня. Мы еще увидимся во Франции.

– Ах, так вы уезжаете? Очень хорошо. Спустя некоторое время я пришлю ваших людей. И буду с нетерпением ожидать продолжения нашей беседы на свадьбе.

Йорк направился к главным воротам замка. Дерри наблюдал за ним с задумчивым выражением на лице. Дело оказалось сложнее, нежели он рассчитывал. Он узнал о приезде герцога еще два дня назад, и нужно было предупредить об этом караульных. Йорк не должен был проникнуть внутрь замка, не говоря уже о двери, ведущей в королевские покои. Когда это случилось, Генрих все еще молился в часовне, но герцог не располагал этой чрезвычайно важной информацией.

Дерри быстро прокрутил в памяти содержание разговора. Ничего страшного. Такой человек, как Йорк, попытался бы убить его только за ту сцену, которая произошла перед дверью в королевские покои. То, что Дерри усугубил ситуацию оскорблениями и угрозами, не имело значения. Хуже быть уже не могло. Он тяжело вздохнул. Так или иначе, ни в коем случае нельзя было позволить возмущенному герцогу встретиться с королем. Йорк уговорил бы Генриха согласиться на что угодно, и все их труды пошли бы насмарку. Еще утром Дерри знал, что это будет тяжелый день. Все его ожидания оправдались. Интересно, подумал он, много ли у него шансов выжить во время свадьбы в Туре. Нужно сделать все необходимые приготовления на случай, если он не вернется оттуда.

Ему вспомнилось, что старый Бертл не раз делал то же самое. Его предшественник в должности главного шпиона пережил три попытки отравления, а однажды на него в собственной комнате напал вооруженный кинжалом человек. Это часть работы – не раз говорил он. У деятельного, толкового человека всегда есть враги. Если деятельный, толковый человек служит королю, у него враги высокого качества. Дерри с улыбкой вспомнил, с каким смаком старик произносил эти слова.

«– Взгляните на его одежду, ребята. Взгляните на его нож! Высокое качество, ребята, – сказал он им, показывая на тело, найденное в его комнате. – С каким уважением они ко мне относятся, раз подослали столь утонченного джентльмена!»

Бертл, может быть, и был старым подонком, но Дерри он понравился с самого начала. Их объединяло то, что обоим доставляло удовольствие заставлять плясать под свою дудку людей, которые даже не подозревали, что все их решения принимаются за них другими. Бертл считал это тонким искусством. Для Дерри, только что вернувшегося с войны из Франции, это было все равно, что вода для измученной жаждой души.

Дерри сделал глубокий вдох и почувствовал, как к нему возвращается умиротворение. Когда Бертл созывал шестерых своих лучших людей и наделял одного из них своими полномочиями, было ясно, что ему предстоит серьезное дело и что он может не вернуться оттуда, куда забросят его судьба и служебная необходимость. Каждый раз это был другой человек, дабы они не знали, кого он в действительности выбрал своим преемником. Однако старик умер в собственной постели, во сне. Дерри поручил трем врачам проверить, не отравили ли его шефа, чтобы быть уверенным в том, что ему не нужно искать убийцу.

Окончательно успокоившись, Дерри двинулся в сторону караульного помещения, сжимая и разжимая кулаки. Будет совсем не лишним задать двум солдатам трепку, подумал он. Для этого у него было подходящее настроение.

Солнце уже село, а Дерри все еще трясся в повозке, ехавшей по разбитой дороге, изрыгая ругательства каждый раз, когда колесо попадало в выбоину и его бросало из стороны в сторону. Он находился в пути уже восемнадцать дней, стараясь, по мере возможности, путешествовать на лошадях, и стук копыт ему давно осточертел. Он не расслабился ни на секунду после разговора с герцогом Йорком, поскольку воспринял его угрозу со всей серьезностью. Его соглядатаи и шпионы, входившие в сеть, которая действовала в районе крепости Кале, сообщали неутешительные новости. Люди герцога не скрывали, что жаждут встречи с Дерри Брюером. Правда, с профессиональной точки зрения ему было интересно оказаться по другую сторону своей обычной деятельности – в роли преследуемого, а не кукловода. Не добавляла оптимизма и дюжина блошиных укусов на спине, которые он расчесал в кровь.

Подобно сотням других путешественников, ехавших из Нормандии на юг, чтобы поглазеть на королей, Дерри заплатил несколько монет за место в повозке, отказавшись от мысли добраться до Анжу быстро. В многолюдном порту Кале он сравнительно легко ускользнул от людей Йорка. Дороги, ведущие на юг, в Анжу, были более подходящим местом для поиска одиночного путешественника без суеты и свидетелей. Если ему суждено увидеть следующий закат, то это случится уже после свадьбы. За все время в пути Дерри ни разу не отважился остановиться на постоялом дворе. Не было ничего проще, чем найти и схватить его спящим. Поэтому он ночевал в канавах и конюшнях, пропитавшись за две с половиной недели соответствующим запахом. Перемещался Дерри со скоростью, не намного превышавшей скорость пешехода. Он вел счет дням и знал, что свадьба должна была состояться на следующий день. Странное дело, ему было едва ли не мучительно сознавать, что он почти на месте. Он чувствовал, как с каждой милей вокруг него затягиваются сети, расставленные Йорком.

Дерри вытер грязной рукой лицо, подумав при этом, что он больше похож на крестьянина, чем большинство настоящих крестьян. На его глаза была надвинута старая соломенная шляпа, а одежда оставалась нестиранной с самого начала путешествия. Он использовал этот маскарад и прежде, полагаясь на несвежий запах и грязь как на средства обеспечения безопасности.

Трясясь в повозках, он неоднократно видел проносившихся мимо всадников в ливреях герцога. Дерри избегал вытягивать шею и смотреть на них, как это обычно делали крестьяне. Люди с холодным, пристальным взглядом всматривались в каждого, кто встречался им на пути, в поисках главного шпиона короля.

На случай, если они найдут его, Брюер приготовил бритву. Это была полоска благороднейшей стали шириной в палец с рукояткой из панциря черепахи. Он предпочел бы погибнуть в схватке, нежели подвергнуться мучениям на глазах самодовольного Йорка. Но люди герцога не останавливались при виде очередного неопрятного крестьянина, сидящего на задней скамье повозки.

На первый взгляд такое положение могло бы показаться унизительным, но Дерри получал от этой игры удовольствие. Он считал, что именно эта его особенность привлекла внимание старого Бертла, когда Дерри был всего лишь информатором и бывшим солдатом в порванных на коленях штанах. В те времена Дерри содержал небольшой бойцовский ринг в лондонских трущобах и имел неплохие деньги, делая ставки или просто определяя заранее, кто из бойцов должен победить, а кто проиграть.

Он встречался с Бертлом лишь однажды, до того, как старик как-то раз заглянул к нему на бой. Облаченный в пропыленные черные одежды, он заплатил пенни за место и внимательно следил буквально за всем: от сигналов пальцами, которые Дерри делал бойцам, до записей ставок, производимых мелом на доске. Когда зрители потянулись к выходу, старик пробрался к Дерри, раздававшему четверым или пятерым бойцам с разукрашенными синяками лицами причитавшиеся им доли. Узнав Бертла, Дерри велел своим парням пропустить его. Было уже за полночь, когда в складском помещении были устранены все следы боев. Его хозяин не догадался бы о том, что здесь происходило, если бы только не обнаружил пятна крови, засыпанные свежими опилками, но даже тогда это не имело бы значения, поскольку они никогда не использовали дважды одно и то же помещение.

Дерри заметил, с каким удовольствием Бертл общается с любителями азартных зрелищ. В конце концов, все разошлись, и они остались вдвоем.

– И что же тебе нужно, хрен старый? – спросил его Дерри. Он хорошо помнил, как на лице Бертла медленно расплылась ухмылка. Это был невысокий, крепко сбитый пожилой мужчина, немало повидавший на своем веку и вышедший с честью из множества передряг.

– Жульничаем понемногу, сынок? – сказал Бертл.

– Каждый выживает, как может.

– Значит, ты занимаешься этим ради денег? Честно зарабатываешь на хлеб?

– Человек должен что-то есть, – ответил Дерри резко.

Бертл лишь ждал, приподняв бровь. Дерри все еще помнил радость, появившуюся на лице старика, когда он наконец ответил честно. Прошло много лет, но он до сих пор не понимал, почему в тот вечер так разоткровенничался.

– Ладно, старый черт, я занимаюсь этим ради удовольствия. Кто бы ни победил, выигрываю всегда я. Понятно?

– Понятно. Зайди ко мне завтра, Дерри Брюер. У меня может оказаться для тебя работа. Дело вполне стоящее.

Сказав это, старик растворился в ночи. Дерри в недоумении смотрел ему вслед. Сначала он сказал себе, что, конечно, не пойдет, но потом любопытство взяло верх.

Дерри отогнал воспоминания прочь. Сейчас, когда он трясся в повозке, которую тащил за собой шедший иноходью бык, ему было о чем поразмыслить. Он продумал множество вариантов фразы, с которой обратится к герцогу во время свадьбы. Разумеется, после того, как найдет место, где можно помыться и переодеться. В грязном мешке, на котором он сидел, лежала аккуратно сложенная одежда, которая должна была преобразить его, если, конечно, ему посчастливится добраться до места назначения живым. Интересно, что думал погонщик о странном пассажире, который, казалось, не мог позволить себе обед, но при этом платил серебром за езду ночью. Дерри улыбнулся, бросив взгляд на широкую спину погонщика. После заката дорога стала свободной, и они ехали быстрее, чем днем, поскольку ему нужно было спешить, чтобы прибыть вовремя. Он задремал, укачанный мерными колебаниями повозки, и проснулся лишь однажды – от громкого, словно трубный глас Страшного суда, звука выпущенных быком газов. Дерри не смог удержаться от смеха над глупостью ситуации, в которой оказался.

Небо на востоке постепенно светлело, приобретая различные, сменяющие друг друга серые оттенки, и наконец над горизонтом показался краешек пылающего солнечного диска. Дерри доводилось бывать в Анжу несколько раз, во время путешествий, когда он собирал отчеты у своих людей и выдавал им задания. Ему было известно, что около месяца назад там судили и казнили какого-то еврея-ростовщика, и он что-то слышал о долгах Рене Анжуйского. Брюеру нравилось, с какой безжалостностью этот человек обеспечил свое положение, но к его состоянию стоило присмотреться повнимательнее. До тех пор, пока Рене не начнет получать ренту с земель Анжу и Мэна, его позиция будет уязвимой. Пара сгоревших лавок, посыпанное солью поле со сгнившим впоследствии урожаем – возможностей было множество. Если оказать на Рене небольшое давление, он обратится к мужу своей дочери за ссудой, и тогда у них будет свой агент влияния при французском дворе. Разумеется, все это могло бы случиться, если Дерри останется в живых. Лорды Саффолк и Сомерсет имели инструкции на случай, если он не появится на свадьбе, но это служило ему слабым утешением.

Когда наступил рассвет, погонщик настоял на том, что ему нужно отдохнуть, а перед этим накормить и напоить быка, который вез их два дня без перерыва. Дерри уже видел двойную башню кафедрального собора в Туре, высившуюся в отдалении над полями. До нее оставалось не более пяти миль. Тяжело вздохнув, он спрыгнул с повозки и немного размялся. К счастью, дорога в обоих направлениях была совершенно пустой. Дерри подумал, что все, кто хотел увидеть свадьбу, уже прибыли на место. Он один все еще в пути – ну и, возможно, люди герцога, продолжавшие его поиски.

Едва успев подумать об этом, он увидел в отдалении облако пыли и, не раздумывая, бросился в поле и прыгнул в траву высотой почти в человеческий рост.

– Три серебряных денье, если ничего не скажешь! – крикнул он по-французски, стараясь как можно глубже зарыться в траву. Лорд Саффолк наверняка удивился бы, услышав, насколько хорошо Дерри говорит на этом языке.

– Одиннадцать, – отозвался погонщик, поднося мешок с сеном к слюнявой морде быка. От негодования Дерри даже привстал.

– Одиннадцать! За такие деньги ты мог бы купить еще одного быка, ублюдок!

– Одиннадцать, и точка, – упрямо повторил погонщик, не поворачивая головы. – Они приближаются, мой славный английский лорд.

– Я не лорд, – проворчал из травы Дерри. – Одиннадцать так одиннадцать.

Солнце уже встало, и дорога была каждая минута. Он не мог сделать ни шагу в направлении кафедрального собора, пока всадники были поблизости. Конечно, он мог бы передвигаться ползком, но если бы они увидели с высоты седла, что трава шевелится, для Дерри Брюера все было бы кончено. Он остался на месте, стараясь не обращать внимания на мух и кузнечиков, ползавших по нему и летавших вокруг его головы с назойливым жужжанием.

Услышав стук копыт и дребезжание упряжи, он пригнул голову к земле. Они были настолько близко, что ему казалось, будто он мог бы дотянуться до них рукой. Один из них заговорил на ужасном французском языке с чудовищным английским акцентом, задавая вопросы погонщику. Когда тот ответил, что никого не видел, Дерри вздохнул с облегчением. Всадники не стали тратить слишком много времени на очередного крестьянина в повозке, запряженной быком, и поспешили вперед. Вскоре воцарилась тишина, и Дерри вновь услышал пение птиц и жужжание пчел. Поднявшись на ноги, он проводил глазами кавалькаду, двигавшуюся в направлении Тура, куда он сам так стремился.

– Одиннадцать денье, – напомнил ему погонщик, протянув похожую на лопату ладонь.

Дерри нахмурился, но достал из кармана монеты, отсчитал указанное количество и отдал крестьянину.

– Кое-кто назвал бы это грабежом, – заметил он.

Погонщик лишь пожал плечами и улыбнулся. Он повернулся к повозке и поэтому не видел, как Дерри достал из мешка дубинку. Получив удар по затылку, погонщик зашатался. Дерри ударил его еще раз, теперь уже по темени, и с удовлетворением проследил, как тот медленно опускается и, наконец, всей своей огромной массой валится на землю.

– И они были бы не правы, – сказал Дерри, обращаясь к бесчувственному телу. – Это было соглашение, заключенное в чрезвычайных условиях. А вот это уже грабеж.

Он забрал монеты и кинул взгляд на дорогу, ведущую в Тур. Бык медленно жевал сено и смотрел на него сквозь длинную бахрому ресниц, сделавших бы честь любой красавице. Повозка была слишком медленным транспортом. Дерри ничего не оставалось, кроме как пробежать оставшиеся несколько миль.

Предоставив погонщика его собственной судьбе, Дерри помчался в сторону города, но вскоре остановился, выругался и повернул назад. Погонщик уже начал приходить в себя и тихо стонал.

– У тебя в голове, должно быть, вместо мозгов сплошная кость, – сказал Дерри.

Он отсчитал три серебряные монеты, вложил погонщику в ладонь и сжал пальцы в кулак.

– Это потому, что ты напомнил мне моего старого отца, а вовсе не потому, что во мне заговорила совесть, – пробормотал он. – Все в порядке?

Погонщик открыл один глаз и посмотрел на него затуманенным взором.

– Значит, все в порядке, – констатировал Дерри.

Сделав глубокий вдох, он побежал.

Сделав широкий круг, карета Маргариты остановилась перед собором. Толпа разразилась шумными приветствиями, и Маргарита смущенно покраснела, когда ей и Иоланде помогли выйти. Лицо девушки покрывала вуаль, сквозь которую та отчетливо видела все вокруг. Все эти люди собрались ради нее. Ее волнение усилилось, когда она увидела сияющего короля Карла, стоявшего рядом с ее теткой Марией.

Улыбка застыла на ее лице, когда она увидела стоявшего рядом с королем отца, одетого в бриджи и кроваво-красный плащ, расшитый золотом. Выпуклости его тела выпирали под одеждой, как выше, так и ниже пояса. Рене Анжуйский был явно польщен присутствием такого количества аристократов. Склонившись перед ними в реверансе, Маргарита подумала: интересно, заботит ли его вообще ее свадьба, или же он думает только о возвращении родовых земель.

Когда Маргарита выпрямилась, к ней сквозь толпу протиснулся высокий широкоплечий мужчина с волосами пепельного цвета и отвесил ей глубокий поклон. Одет он был не столь пышно, как король или ее отец, и она почему-то сразу признала в нем англичанина, еще до того, как мужчина поцеловал ей руку и заговорил.

– Принцесса Маргарита, для меня это большая честь, – сказал он. – Я лорд Саффолк, но мне будет чрезвычайно лестно, если вы будете называть меня Уильям.

Он поклонился еще раз, и она с удивлением поняла, что высокий английский лорд нервничал не меньше ее.

Не успел лорд Саффолк продолжить свою речь, как Иоланда протянула ему руку и захихикала, когда он поцеловал ее и поклонился в третий раз.

– Вы, должно быть, принцесса Иоланда, моя дорогая. Разумеется, я в вашем полном распоряжении.

Он перевел взгляд на Маргариту и слегка прикусил нижнюю губу.

– Не соблаговолите ли вы переговорить со мной наедине, миледи? У меня для вас есть известия, которые вам необходимо знать до начала церемонии бракосочетания.

Маргарита увидела, как ее отец и король Карл обменялись недоуменными взглядами.

– Что такое, лорд Саффолк? – спросил Рене, подойдя к ним. – Нет никаких причин откладывать церемонию. Где жених? Скоро ли он пожалует?

У Маргариты упало сердце. Английский король не приехал? Она представила, как возвращается невенчанной в Сомюр, чтобы до конца жизни оставаться объектом насмешек и сплетен. Ей вдруг захотелось расплакаться, и в этот момент она почувствовала, как Иоланда сжала ее руку в знак поддержки.

– Ваше величество, милорд Анжу, я принес удручающие новости. Пожалуйста, сопроводите вашу дочь в церковь. Это конфиденциальный разговор.

Произнося эти слова, Саффолк густо покраснел, явно испытывая смущение. В этот момент со стороны главного входа донесся какой-то шум. Лорд повернул голову, и Маргарита заметила, как на его лице появилось выражение облегчения. Из полумрака возникла фигура Дерри Брюера. Слуги разносили среди публики кувшины и хрустальные бокалы с белым вином. Дерри схватил на ходу бокал и направился к стоявшим полукругом каретам.

– Мастер Брюер! – крикнул Саффолк, вытирая платком пост со лба. Маргарита увидела, как еще один высокий лорд резко повернулся, услышав это имя, и направился к ним через толпу.

– Какой прекрасный день для свадьбы, – сказал Дерри, осушив бокал в один прием.

Он поклонился французским аристократам, смотревшим на него с подозрением.

– Ваше величество, лорд Саффолк. А эти цветки Франции, должно быть, принцессы Маргарита и Иоланда.

Дерри поклонился девушкам даже еще ниже и поцеловал им руки с улыбкой, не сходившей с его лица. Он сильно потел и никак не мог отдышаться. Маргарита подумала: неужели он так разволновался, увидев их? У нее сложилось впечатление, будто он только что быстро бежал. Окружившие их аристократы начали перешептываться.

Саффолк кивнул Дерри, покраснев от волнения и жары еще больше.

– Я как раз говорил, мастер Брюер, что перед началом церемонии нам следует удалиться в уединенное место на несколько минут для приватного разговора.

– Превосходно, – сказал Дерри.

Он поменял пустой бокал на полный и выпил его, как и первый, в три глотка.

– Здесь слишком жарко. А, лорд Йорк! Какое удовольствие видеть вас в добром здравии в этот замечательный день!

На взгляд Маргариты, лорд Йорк был гораздо больше похож на английского лорда, какими она их представляла. Он был высок и почти так же бледен, как ее отец. Тонкие губы были плотно сжаты, едва скрывая злость. Рене и король Карл вновь переглянулись. На их лицах все отчетливее проступала тревога.

– Ваше величество, лорд Рене, лорд Саффолк, – произнес Йорк, чопорно кланяясь. – Рад видеть вас здесь, Брюер. Чуть позже я с удовольствием продолжу с вами нашу последнюю беседу.

– О, как вам угодно, милорд. Но сегодня нам должно быть не до наших мелких забот, не правда ли? Это судьбоносный день единения двух великих народов, сулящий совместное процветание.

Дерри широко улыбнулся, явно чему-то радуясь. Маргарита с трудом понимала английскую речь и переводила взгляд с одного собеседника на другого. Саффолк говорил довольно доброжелательно и производил на нее приятное впечатление. Лорд Йорк даже не удостоил ее своим вниманием.

– Милорды и леди, прошу, сюда. Давайте укроемся от солнца в храме.

Дерри подвел их к открытым дверям и поднял бокал, приветствуя группу задыхавшихся от жары английских солдат. Они холодно воззрились на него, сопровождая взглядом каждое его движение.

После жаркого солнца внутри церкви было прохладно. Из опасения упасть в обморок Маргарита сделала несколько глубоких вдохов. Она прислонилась к Иоланде, в то время как остальные участники маленького собрания обратили вопросительные взоры к Саффолку. Но вместо него заговорил Дерри:

– Боюсь, у нас возникло небольшое затруднение, милорды. Вчера вечером король Генрих внезапно заболел. Ничего опасного для жизни, но лечение займет некоторое время. Против своей воли, он был вынужден вернуться в Кале и оттуда отправиться обратно в Англию. Он не в состоянии присутствовать сегодня на церемонии и может лишь передать свои нижайшие извинения принцессе Маргарите и ее отцу.

– По-вашему, это небольшое затруднение? – с недоумением спросил король Карл. Он прекрасно говорил по-английски, хотя и с заметным акцентом. – Вы представляете, какая была проделана работа? И теперь вы говорите, что ваш король болен? Это настоящая катастрофа!

– Ваше величество, далеко не все потеряно, – возразил Дерри. – Я получил от короля Генриха специальные инструкции. Эта проблема вполне разрешима.

– У вас нет жениха! – взорвался Рене. – Как вы собрались решать такую проблему?

– Вы затронули самую суть дела, лорд Анжу, – сказал Дерри с неизменной улыбкой. – Слава богу, между королями и простыми людьми существует разница. Король Генрих поручил лорду Саффолку выступить в роли жениха от его имени. Впоследствии в Англии будет проведена еще одна церемония. Соглашение о перемирии и передачи земель остается в силе.

– Передача земель? – неожиданно переспросил Йорк.

Дерри повернулся к нему, удивленно подняв брови.

– Милорд Йорк, я вижу, король не посвятил вас во все подробности своих планов, имея на то полное право. Вероятно, вам лучше выйти отсюда, вместо того чтобы слушать то, что вас не касается.

Йорк стиснул зубы, выставив вперед челюсть.

– Я останусь и дослушаю остальное, Брюер. Являясь командующим английскими войсками в Нормандии, я считаю, что это меня касается.

Дерри сделал паузу, словно размышляя, не выставить ли его силой. Под взглядами французского короля и лорда Анжу краска на лице Йорка проступила еще отчетливее.

– Очень хорошо, лорд Йорк. Оставайтесь, если хотите. Но прошу вас, не перебивайте меня, пока я буду излагать планы короля Генриха.

Маргарита подумала, что худощавый английский лорд сейчас лопнет от злости, но Йорк, сделав видимое усилие, взял себя в руки. Ее взор затуманился, на глазах выступили слезы. Генрих не приедет! Она недостаточно хорошо знала английский, чтобы свободно понимать беглую речь. Но она поняла, что, несмотря на отсутствие английского короля, они вроде бы что-то предлагают.

– Извините, милорды, ваше величество, – пробормотала она.

Казалось, никто не слышал ее.

– Извини, отец, – повторила она уже по-французски, поскольку сердце разрывалось в ее груди. – Свадьбы сегодня не будет?

На сей раз ее услышал Саффолк и повернулся к ней с печатью грусти и озабоченности на лице. Он заговорил на превосходном французском:

– Моя дорогая, мне очень жаль. Король Генрих действительно не может сегодня присутствовать здесь. Мне разрешено принести клятву верности от его имени. Это не противоречит соглашению. Сегодня вы обручитесь, а официально вступите в брак в Англии. Мне очень не хотелось сообщать вам эти новости, но мы проделали слишком большой путь, чтобы в последний момент все потерять. Если вы позволите, я выступлю сегодня в роли короля Генриха.

Маргарита смотрела на него, приоткрыв рот. Вуаль вдруг вызвала у нее приступ удушья, и она убрала ее с лица.

– Милорд, вы дадите мне слово чести, что это будет по-настоящему? Я выйду замуж сегодня или нет?

Саффолк замялся, и вместо него заговорил Дерри:

– Состоится формальный обмен клятвами, принцесса. Конечно, без жениха свадьбу нельзя назвать в полной мере настоящей, но в данный момент этого будет вполне достаточно.

– Но я вижу кольцо на пальце лорда Саффолка! – воскликнула Маргарита, тряхнув головой. – Как он сможет принести перед алтарем клятву верности, будучи уже женатым?

– У королей свои законы, принцесса. Если Генрих так хочет и король Карл согласится на то, чтобы так было, так будет.

Все взоры обратились к французскому королю, который слушал этот разговор, пребывая в явном смущении.

– Ваше величество, – негромко произнес Рене. – Мы проделали большой путь. Осталось сделать один шаг.

Король в задумчивости потер нос.

– Я заключил письменные соглашения с вашим королем Генрихом, – сказал он. – Соглашения, которые вступают в силу, как только принцесса Маргарита выходит замуж. Вы говорите, что будете рассматривать эту… это обручение как настоящую свадьбу в плане заключенных соглашений?

– Да, – почти одновременно произнесли Саффолк и Дерри.

Французский король пожал плечами.

– Тогда я удовлетворен. – Он быстро заговорил по-французски, обращаясь к Маргарите: – Англичане грубы и бестактны, моя дорогая, но если их король заболел, то это промысел Божий, и мы, люди, можем лишь подчиняться ему. Вы принимаете эти условия? Ради вашего отца.

Маргарита сделала реверанс.

– Если такова воля вашего величества.

После этих слов напряжение спало. Лорд Саффолк неуклюже погладил ее по руке.

– Тогда, мне кажется, нам пришло время занять место перед алтарем, моя дорогая. Я вижу, епископ уже ждет нас. Он наверняка решит, что я прожил ужасно тяжелую жизнь, поскольку выгляжу таким старым.

Он улыбнулся, и от этой неловкой попытки проявить доброту у нее выступили слезы. Она увидела, как англичанин с трудом снял с пальца золотой ободок и бережно положил его в карман. На том месте, где было кольцо, осталась белая полоска.

В этот момент Йорк приблизился к нему и что-то сказал вполголоса. Хотя при этом на лице худощавого лорда блуждала улыбка, Саффолк заметно побледнел.

Иоланда смахнула платком слезы с глаз Маргариты, пока они не размыли уголь на ресницах, и чуть ли не с почтением вновь опустила вуаль. Маргарита вздохнула. Ей хотелось выглядеть достойно в день собственной свадьбы или того, что должно было состояться вместо нее. Она дала себе слово серьезно поговорить с английским королем, когда они наконец встретятся. То, что он оставил ее одну в день их свадьбы, стоило по меньшей мере замка.

Подумав об этом, она едва слышно рассмеялась, вызвав удивленный взгляд Иоланды. Гости расселись по скамьям. Люди на церковном дворе начали недоуменно перешептываться, задавая друг другу вопросы, ответов на которые никто не знал. В конце нефа Уильям де ла Поль прошел через дверь кафедры из черного дуба, которая скрывала от публики алтарь и хор, и остановился. Через дверной проем Маргарита видела широкую спину англичанина, ожидавшего французскую принцессу. Она покачала головой, словно не веря в происходящее.

– Сегодня странный день, – пробормотала она, обращаясь к сестре. – У меня такое ощущение, будто я игрушка, которую они используют в своих политических играх.

Стиснув зубы, невеста не повернула головы, когда к ней подошел отец и взял ее за руку. Иоланда и кузины последовали за ними в церковь, наполнившуюся звуками трех арф. Маргарита в сопровождении отца медленно шла вдоль нефа, высоко держа голову. Они прошли через кафедру, и за ними закрылась дверь. Обернувшись, лорд Саффолк улыбнулся при виде мужества, проявленного столь юной девушкой. Будь то в силу счастливого стечения обстоятельств, по воле Божьей, или благодаря талантам Дерри Брюера, королю Генриху чрезвычайно повезло с невестой, подумал он.

В течение трех дней французская армия и солдаты Йорка двигались на север через Анжу. Люди герцога Ричарда ушли далеко вперед, отчасти потому, что французский король останавливался в каждом городе. Королевская свита совершила большое путешествие по долине Луары, разбивая лагерь всюду, где король Карл находил что-либо интересное или хотел увидеть церковь с костями того или иного святого. Особое удовольствие ему доставляли реки и виноградники, тянувшиеся на многие мили.

Множество анжуйских семейств были изгнаны с насиженных мест грубыми французскими солдатами, шедшими в авангарде армии. Внезапно лишившиеся земель и имущества, потрясенные, отчаявшиеся люди наводнили дороги, перемещаясь в повозках или пешком, и эти потоки разрастались с каждым днем. Йорк вел своих людей к новой границе английских владений во Франции, расставляя пикеты на подходах к Нормандии, где волны переселенцев захлестывали деревни и города, наполняя их своими несчастьями и жалобами. Некоторые из них с возмущением взывали к справедливости, требуя от короля Генриха компенсации понесенного ими ущерба, но большинство были слишком измучены и могли лишь плакать и проклинать судьбу. Выселения продолжались, и скоро поползли слухи об изнасилованиях и убийствах. Мелкие землевладельцы писали гневные письма и посылали курьеров, требуя, чтобы английские войска защищали своих соотечественников, но Йорк, не читая, откладывал их в сторону. Даже когда выселения осуществлялись незаконно, он ничего не предпринимал, желая, чтобы несправедливо изгнанные люди приехали в Англию и рассказали там о пережитых ими унижениях. Это поможет разжечь пожар, который наверняка поглотит Дерри Брюера и лорда Саффолка. Он не знал, дойдут ли известия о беспорядках до короля, но эти двое заслуживали посрамления и порицания за то, что сделали.

Каждый вечер Йорк поднимался на колокольню Жублена и всматривался в бескрайние поля, простиравшиеся на юг. Сотни англичан – мужчин, женщин и детей – двигались к границе, каждый со своей собственной историей унижений и лишений. Ему хотелось одного: чтобы Дерри Брюер, Саффолк и даже сам король увидели дело рук своих.

На сорок третий день после свадьбы, стоя на своем наблюдательном пункте, Йорк услышал шаги на ступеньках каменной лестницы. Он обернулся и с удивлением увидел свою жену.

– В чем дело? Тебе следует отдыхать, а не карабкаться по холодным ступеням. Где Персиваль? Я надеру ему уши.

– Успокойся, Ричард, – сказала Сесилия, тяжело дыша. – Я знаю собственные силы. А Персиваля я послала за холодным соком. Мне просто захотелось увидеть, что так привлекает твое внимание каждый вечер.

Йорк махнул рукой в сторону открытого окна. При других обстоятельствах он мог бы оценить темно-золотистые и розовые краски французского заката, но сейчас ему было не до красот природы.

Обогнув большой бронзовый колокол, Сесилия прислонилась к широкому подоконнику.

– А, вижу, – сказала она. – Эти людишки. Это те самые англичане, о которых ты говорил?

– Да, и все они идут в Нормандию со своими печалями и горестями, как будто мне недостает других проблем. Я поднимаюсь сюда не для того, чтобы смотреть на них, а потому, что ожидаю увидеть здесь французскую армию еще до конца года.

– Они остановятся здесь? – спросила Сесилия с расширившимися от испуга глазами.

– Конечно, остановятся! Выселять мирных жителей им больше по вкусу, чем воевать с английскими лучниками. Если только они ступят на английскую землю, мы обратим их вспять и погоним на юг.

Его жена заметно успокоилась.

– Жена лорда Дерби говорит, что это настоящая напасть. Ее муж считает, что нужно разорвать заключенные соглашения и начать все сначала. Он говорит, что король, будучи в здравом уме, не должен был…

– Замолчи, моя дорогая. Как бы то ни было, нам не остается ничего иного, кроме как защищать новую границу. Возможно, через год или два я получу возможность отвоевать эти земли. Мы уже теряли Анжу и Мэн при короле Иоанне[9]. Кто знает, что готовит нам будущее?

– Но ведь сейчас перемирие, Ричард! Лорд Дерби говорит, что мир продлится двадцать лет.

– Похоже, у лорда Дерби есть что порассказать своей жене.

Казалось бы, во Франции трудно найти более уединенное место, нежели колокольня, но тем не менее Йорк вплотную приблизился к жене и обнял ее за округлившийся живот, внутри которого рос их ребенок.

– Всюду зреет недовольство, дорогая. Я постоянно получаю сообщения о беспорядках. И это только начало. Мне было бы спокойнее, если бы ты находилась дома, в безопасности. Король Генрих утратил доверие своих лордов. Если они узнают, что это его рук дело, а под соглашением стоит подпись Саффолка, это не кончится добром. Клянусь, я добьюсь того, что Уильяма де ла Поля осудят за измену. Насколько невыносима мысль о том, что между мной и троном стоит один лишь мой брат! Если бы дед Эдмунд родился раньше Джона Гонта, я носил бы корону, которая так убого сидит на голове Генриха. Говорю тебе, Сесилия, если бы я был королем, то не отдал бы французам ни пяди земли, пока не зазвучали бы трубы Судного дня! Это наша земля, а я вынужден наблюдать за тем, как тупицы и интриганы растранжиривают ее. Боже мой! Король Генрих – настоящий простак. Я знал это, когда он был еще ребенком. Он проводил слишком много времени в обществе монахов и кардиналов и недостаточно упражнялся с мечом, в отличие от своего отца. Они погубили его, Сесилия. Они погубили сына моего короля молитвами и поэзией.

– Так пусть они сгинут, Ричард, – сказала Сесилия, положив руку на грудь мужа и ощутив при этом, как гулко бьется его сердце. – Пусть они пожнут бурю, пока ты набираешься сил. Кто знает, может быть, со временем ты окажешься в состоянии претендовать на корону? Если Генрих, по твоим словам, так слаб…

Побледневший Генрих приложил к ее губам ладонь.

– Даже здесь нельзя говорить об этом, дорогая. Ни вслух, ни шепотом. Понимаешь?

Она кивнула, и ее глаза сверкнули в сгущавшихся сумерках.

– Не имеет значения, что случится в следующем году, сначала должно закончиться это лето. Мне придется стать свидетелем того, как берега величественных рек и живописные долины захватывают эти грязные французские шлюхи… Извини, дорогая. При мысли об этом во мне все закипает.

– Забудь об этом. Но, надеюсь, ты не будешь учить нашего ребенка таким словам?

– Никогда. Ты плодовита, как виноградник, моя замечательная жена из рода Невиллов, – сказал он, прикасаясь на счастье к ее животу. – Кстати, как поживают твои родственники?

Сесилия звонко рассмеялась.

– У моего племянника дела идут хорошо – по крайней мере, я так слышала. Если ты помнишь, он женился на этой девице Монтегю. Довольно строптивая девчонка, но, похоже, она его обожает. Говорят, ее брат граф Уорвик угасает быстрее, чем врачи успевают делать ему кровопускания.

– Это тот, у которого нет сыновей? Я его знаю. Надеюсь, твой племянник еще навестит нас, Сесилия. Сколько ему сейчас: восемнадцать, девятнадцать? Вдвое моложе меня, а уже почти граф!

– О, ты ведь знаешь, он преклоняется перед тобой. Даже унаследовав графский титул, он будет обращаться к тебе за советом. Мой отец всегда говорил: из всей семьи Ричард единственный, у кого есть мозги.

– Уверен, он имел в виду меня, – сказал Йорк с улыбкой. Она шлепнула его по руке.

– Он имел в виду вовсе не тебя, Ричард Йорк. Мозги есть у сына моего брата.

В свои тридцать четыре года герцог отличался недюжинной силой и крепким здоровьем. Выглянув в окно, он вновь испытал чувство безысходного отчаяния при мысли о том, что в скором времени на горизонте появятся колонны французской армии.

– Возможно, ты права, дорогая. Этот Ричард вряд ли заглядывает в будущее дальше завтрашнего дня.

– Ты превзойдешь их всех, я уверена. Насколько я тебя знаю, ты так просто не проигрываешь и не сдаешься. Это качество свойственно и Невиллам. Наши дети наверняка заставят людей уважать себя.

В порыве нежности он провел холодной ладонью по ее щеке. За окном вечерние сумерки окрасили все вокруг в пурпурные и серые тона. Он плотнее укутал жену плащом.

– Я спущусь вместе с тобой. Не хочу, чтобы ты споткнулась и упала на этих ступенях.

– Спасибо, Ричард. Рядом с тобой я всегда чувствую себя в безопасности.

Дорога делала небольшой подъем и тянулась далее через дубовую рощу. Со склона близлежащего холма, покрытого зарослями папоротника, Томас Вудчерч видел тени деревьев на серых камнях. Это было идеальное место для засады – спасибо угрюмым английским солдатам, которые вырезали куски дерна и уложили их на камни. Местные дороги формировались на протяжении столетий естественным образом. Они петляли между препятствиями, огибая холмы и древние дубы, и не были похожи на английские дороги. Подобно римлянам, побывавшим здесь до них, англичане прокладывали дороги по прямой линии, выкорчевывая и выжигая все, что попадалось им на пути.

Томас присел, зная, что он почти невидим на склоне холма в своем темно-коричневом шерстяном жакете и кожаных охотничьих штанах. Его взору открывался прекрасный вид на долину. Дорога была пуста, но этим утром он заметил свежие следы конских копыт возле ворот, и полдня шел по ним. Отметины железных подков свидетельствовали о том, что всадники были не местными жителями, которые редко владели даже маленькими пони.

У Томаса были свои соображения относительно этой группы, разъезжавшей по его землям. У него на плече висел большой лук, завернутый в смазанную маслом кожу. Он не имел понятия, знали ли люди барона о том, что он был солдатом, прежде чем стать торговцем шерстью. В любом случае, если они появятся, кто-то из них найдет свою смерть. При этой мысли он погладил ладонью свой лук. Он участвовал в битве при Арфлере, хладнокровно посылая стрелу за стрелой в боевые порядки французов. С юного возраста ему говорили, что все люди делятся на три типа. Те, что сражаются, – графы, их рыцари и воины. Те, что молятся, – этих Томас знал не очень хорошо, и, судя по всему, это были в основном младшие сыновья знатных родов. И, наконец, те, что работают. Его лицо расплылось в улыбке. Он принадлежал сразу к двум сословиям, поскольку сначала воевал, а потом работал. Если бы он застал врасплох полдюжины всадников, угоняющих его скот, то мог бы также прочитать и пару молитв для полного комплекта.

Лежа неподвижно в зарослях папоротника, Томас внимательно отслеживал каждое движение. Заметив что-либо, он не поворачивал голову резко. Такого рода поспешность могла стоить жизни. Когда что-то переместилось справа, он осторожно перевел взгляд в этом направлении. У него упало сердце, и он вновь устремил взор на вершину холма и темный проход под дубами, который, как ему показалось, приобрел зловещий вид.

Его сын Рован бежал трусцой, вертя взад и вперед головой в поисках отца. Томас едва слышно застонал, увидев, что сын направляется по дороге в сторону рощи.

Он резко встал на ноги и поднял над головой лук, чтобы привлечь к себе внимание. Находившийся внизу Рован заметил его, и даже на расстоянии Томас увидел, как его лицо озарилось улыбкой, когда он изменил направление и начал подниматься по склону холма.

Неожиданно в роще задвигались тени. У Томаса все оборвалось внутри, когда он увидел, как из полумрака возникла фигура всадника. Спустя мгновение следом за ним появились еще двое. Томас быстро оценил расстояние.

– Беги! – изо всех сил крикнул он сыну, указывая рукой обратно на холм. К его ужасу, Рован застыл на месте, глядя на всадников, быстро выезжавших из рощи. Они вытащили из ножен мечи и держали их поверх голов лошадей, направив острия прямо на его сына. К его немалому облегчению, Рован бросился бежать с такой скоростью, что, казалось, летел над неровной поверхностью земли, почти не касаясь ее ногами. От волнения Томас тяжело дышал. По крайней мере, мальчик умеет бегать. Рован рос самостоятельным ребенком и проводил среди холмов даже больше времени, чем его отец.

– Господи, храни его, – пробормотал Томас.

Он освободил от кожаной обертки лук из ядровой и лубяной древесины тиса и надел на оба его конца по коровьему рогу. Все эти движения были отработаны до автоматизма годами практики, и, производя их, он наблюдал за тем, как Рован взбирается по склону холма, который становился все круче и круче. Тем временем всадники пустили лошадей галопом.

Всего их было шестеро. Томас знал всех солдат барона и мог назвать каждого из них по имени. Он оскалил зубы, прикрепляя льняную тетиву, проверяя ее натяжение и освобождая от кожаной обертки колчан, полный стрел. Он сам оперял каждую из них вечерами дома, вырезая перья, склеивая и привязывая их. Наконечники стрел, изготовленные в его собственной кузнице, были остры, словно ножи, и снабжены железными колючками, благодаря которым их невозможно было извлечь из тела, не разорвав плоть.

Внизу всадники замедлили шаг, пробираясь сквозь заросли папоротника. Они видели одинокую фигуру человека, стоявшего высоко на склоне холма, но были уверены в своем превосходстве, и поэтому их интересовал только карабкавшийся вверх юноша. Томас недобро усмехнулся. С семилетнего возраста он упражнялся в стрельбе из лука по два часа и более каждое воскресенье после церкви. Мальчишкам в их деревне запрещалось играть в мяч, и поэтому они много стреляли из лука. Плечи Томаса представляли собой гору рельефной мускулатуры, и если люди барона считали его всего лишь торговцем шерстью, ему это было только на руку. В первую очередь он был английским лучником. Он перекинул длинный ремень через плечо таким образом, чтобы колчан располагался низко, почти на уровне колена. Стрелы были наклонены в одну сторону, чтобы их было удобнее быстро выхватывать. Цвет нити позволял моментально определить один из двух типов стрел. Половина его стрел, имевших широкие наконечники, предназначались для оленей. Другая половина имела острые наконечники с четырехгранными остриями длиной с его палец. Томас хорошо знал, на что они способны, сорвавшись с тетивы мощного тисового лука. Он выбрал стрелу с острым наконечником и вставил ее в тетиву.

– Наклонная поверхность земли, – пробормотал он. – Порывистый ветер с востока.

Натянув привычным движением тетиву, он наблюдал за всадниками, взбиравшимися по склону холма, чтобы схватить его сына.

Первая стрела, просвистев над головой Рована, поразила головного всадника точно в грудь. Томас быстро наложил на тетиву новую стрелу. В бою с несколькими противниками скорость выстрелов решала все. При Арфлере он стоял в шеренге с сотней других лучников, которые осыпали наступавших французов тысячами стрел, пока их атака не захлебнулась. Сегодня он был один, но мышцы его тела все помнили. Он посылал стрелу за стрелой с безжалостной точностью.

Возможно, всадники, ехавшие сзади, подумали, что их предводитель упал потому, что его конь споткнулся о камень. Этого Томас не знал. Они продолжали ехать. Ровану, в конце концов, хватило ума уйти с его линии огня, и Томас позволил всадникам приблизиться. Вторая стрела попала лошади в шею, и она поднялась на дыбы, жалобно заржав от боли.

Он услышал тяжелое дыхание Рована, когда тот остановился и повернулся лицом к своим преследователям, упершись руками в колени. Глаза юноши расширились, когда он увидел отца. Он видел прежде, как Томас стрелял в оленей, но это были тщательно выверенные выстрелы, производившиеся в спокойной обстановке охоты. Он никогда не видел, как отец выпускает стрелу за стрелой, словно ему не составляло никакого труда то и дело натягивать тугую тетиву.

При попадании в тела всадников стрелы издавали звуки, напоминавшие удары палкой по толстому ковру. Двое из них упали. Всадники задыхались и кричали, и у Томаса участилось дыхание, когда он ощутил жжение в спине. Уже несколько лет ему не доводилось стрелять, испытывая чувство ярости, но он уже вошел в ритм, без всякой жалости выпуская одну стрелу за другой с интервалом в несколько секунд. Первые четыре всадника лежали на земле, и две лошади ходили среди них с волочившимися поводьями. Последние двое поняли, что ехать дальше было безумием, и в панике кричали, обращаясь к своим умирающим товарищам.

Неожиданно Томас бросился вперед и, пробежав двадцать шагов, занял позицию, с которой при всем желании не мог бы промахнуться. Его пальцы нащупали в колчане три последних стрелы. Бросив на них взгляд, он определил по цвету ниток, что остались две стрелы с острыми наконечниками и одна с широким. Он выпустил две стрелы и вставил в тетиву последнюю.

Все шестеро людей барона лежали на земле. Четверо, с торчавшими из груди стрелами, были неподвижны. Двое пытались подняться, издавая громкие стоны.

Итак, всего он выпустил одиннадцать стрел, оперенных гусиными перьями. При виде бесформенной груды тел в доспехах в его душе шевельнулось чувство гордости, хотя он уже задумался о последствиях.

– Не смотри туда, Рован, – бросил он через плечо. – Это зрелище не для тебя. Лучше наблюдай за холмами.

Рован послушно кивнул, но как только отец направился к поверженным противникам, не удержался и посмотрел ему вслед. Сцена боя произвела на шестнадцатилетнего парня глубочайшее впечатление. Теперь он понял, почему отец заставляет его упражняться до тех пор, пока у него не багровеют и распухают пальцы, а мышцы спины и плеч превращаются в раскаленные жгуты. По телу Рована пробежала дрожь, когда он увидел, что отец достал большой нож и устало двинулся в сторону двух еще живых людей барона. Оба они были поражены стрелами с широкими наконечниками. Один из них успел сорвать шлем с головы. Его темно-рыжая борода пропиталась кровью, вытекавшей из открытого рта.

– Тебя повесят за это, – с трудом прохрипел он.

Томас, нахмурившись, смотрел на него сверху вниз.

– Ты находишься на моей земле, Эдвин Беннетт. И ты преследовал моего сына, словно оленя.

Беннетт хотел что-то сказать, но Томас наклонился и схватил его за длинные сальные волосы. Не обращая внимания на руку в перчатке, пытавшуюся вцепиться в него, он перерезал мужчине горло и оттолкнул сразу обмякшее тело в сторону, после чего повернулся к последнему оставшемуся в живых.

Он пострадал меньше других. Стрела Томаса, пробив кольчугу, застряла у него в правом плече.

– Мир, Вудчерч! Прояви милосердие, приятель. Мир!

– Никакого милосердия тебе не будет, – процедил сквозь зубы Томас, приближаясь к нему.

Тот, шатаясь, поднялся на ноги, выхватил левой рукой нож и принялся рубить им воздух перед собой.

Томас внимательно следил за тем, как его противник падает и вновь встает, и старался сохранять дистанцию. Раненый заметно побледнел от потери крови, но страх придавал ему силы, а Томас уже изрядно устал. Выругавшись, он потянулся за последней стрелой. Заметив это движение, человек повернулся и попытался бежать.

На столь коротком расстоянии стрела легко вошла в тело, раздвинув звенья кольчуги. Человек упал, и Томас дождался, пока он не перестал шевелиться.

Сзади послышался шелест листьев папоротника.

– Что ты теперь собираешься делать? – спросил Рован.

На протяжении всей своей жизни он знал своего отца как дружелюбного человека и честного торговца, который покупал и продавал тюки шерсти в городе, сделав на этом состояние. Сейчас, в своем темно-коричневом жакете, с перевязанным кожаным ремнем запястьем левой руки, с большим луком в правой руке, он представлял собой грозную фигуру. Неожиданно налетел порыв ветра. Томас сделал глубокий вдох и на мгновение закрыл глаза. Когда он вновь открыл их, выражение ярости почти исчезло с его лица.

– Для начала вырежу свои стрелы из тел. А потом похороню их. Ты же беги домой и приведи сюда Джемисона и Уилбура… а также Кристиана. Скажи им, чтобы они захватили с собой лопаты.

Томас в раздумье смотрел на лошадей. Одну из них он ранил и теперь, морщась, наблюдал за тем, как она щиплет траву с торчавшей из груди стрелой, поводя глазами. Лошадь сознавала, что она ранена, и по ее коричневым бокам время от времени пробегали судороги боли. Томас покачал головой. Тела людей можно было спрятать, но с лошадьми дело обстояло сложнее. На мгновение у него возникло искушение привести сюда мясника, но кроме него понадобилось бы еще с полдюжины молодых ребят и две или три повозки для вывоза мяса. Рано или поздно барон узнает об этом. Томас сомневался, что во Франции существует рынок, куда можно было бы привести шесть обученных лошадей, стоивших чрезвычайно дорого, и сохранить это в тайне.

– Черт возьми, я не знаю, что делать с лошадьми, Рован. Можно было бы спрятать в конюшне, но если барон найдет их, это станет свидетельством против меня. А магистрат его близкий друг, и он не будет слушать мои оправдания.

Томас погрузился в размышления, которые, казалось, длились целую вечность. Тем временем ветер постепенно крепчал. Небо затянули серые тучи. Упали первые крупные капли дождя. Раненая лошадь встряхнулась и побежала рысью вниз по склону холма.

– Поймай ее, – велел Томас сыну. – Я не хочу, чтобы она вернулась в свою конюшню в поисках корма. Иди за ней тихо, не спугни. Мы отведем их вечером в старый амбар. Я знаю человека, который способен найти выход из этого положения. Нужно только добраться до него. Дерри Брюер может избавить мою шею от петли.

Он успел заметить выражение облегчения на лице Рована, прежде чем тот побежал трусцой вниз по склону, негромко окликая блудную лошадь. Она подняла голову и посмотрела на него, прядая ушами, затем, как ни в чем не бывало, вновь принялась щипать траву. Рован имел подход к лошадям и умел обращаться с ними, что служило для Томаса предметом гордости.

– Зачем только я сделал это? – пробормотал Томас.

Он подозревал, что барон Стрэйндж даже не является настоящим аристократом – во всяком случае, такие слухи ходили. Вроде бы его титул прекратил свое существование, когда пресеклась мужская линия рода, но Томас не разбирался в таких тонкостях. Во всяком случае, Стрэйндж вряд ли оставит без внимания убийство шестерых своих солдат, независимо от того, на чьей земле они оказались и какие бесчинства там творили. Ссора между двумя соседствовавшими землевладельцами тлела уже в течение нескольких месяцев – с тех пор, когда люди барона обнесли изгородью пастбище, по праву принадлежавшее Томасу. По крайней мере, так считал он. У барона на этот счет было иное мнение.

Началось все с мелких стычек между слугами Томаса и барона, когда они встречались в городе. А месяц назад дело приняло серьезный оборот. Один из людей Томаса лишился в драке глаза, и в ту же ночь его друзья в отместку сожгли принадлежавший барону амбар и убили в поле нескольких его валлийских овец. За это Томас приказал исполосовать их спины кнутом, но с этого момента ссора переросла в необъявленную войну. Он запретил своим людям ездить в одиночку и предостерег их от необдуманных действий. Теперь же он совершил именно то, от чего предостерегал их. Томас выругался, назвав себя идиотом.

Вернулся Рован, ведя двух лошадей и ласково поглаживая их по шее.

– Хорошие, сильные лошади, – сказал он. – Может быть, оставим одну себе?

– Даже не думай. Не хватало еще, чтобы их нашли у нас. Это очень рискованно. Я останусь здесь, а ты иди за ребятами. Если не помешает дождь, мы сможем закончить до темноты. – Вдруг он с недоумением взглянул на сына. – Кстати, а зачем ты вообще шел сюда? Ты же знал, что я не вернусь домой до сумерек.

– А! Сегодня вечером в городе будет собрание. Что-то насчет французов. Мама послала меня сообщить тебе об этом, чтобы ты обязательно присутствовал на собрании. Она сказала, это очень важно.

– Господи! – в отчаянии воскликнул Томас. – Как я могу вернуться и одновременно спрятать трупы? Честное слово…

– Можно стреножить лошадей или связать вместе поводья. Я приведу Джемисона, Уилбура и Кристиана, и мы зароем тела, а ты тем временем пойдешь на собрание.

Томас бросил взгляд на сына. За последний год тот стал настоящим мужчиной. Он улыбнулся, несмотря на раздражение, и проникся гордостью, способной разогнать сгустившиеся над головой черные тучи.

– Ладно, так и сделаем. Если увидишь еще кого-нибудь верхом, беги, как будто за тобой гонится дьявол, хорошо? Я не хочу, чтобы люди барона, которые наверняка отправятся на поиски своих пропавших товарищей, поймали тебя. Понятно?

Рован кивнул. Он все еще был бледен, находясь под впечатлением от увиденного, но старался не показать отцу свою слабость. Не мешкая, Томас обернул кожей лук и пошел размашистым шагом по дороге в сторону города.

Дождь постепенно усиливался. Тяжелые капли глухо барабанили по земле. Некоторое время Рован неподвижно стоял на открытом склоне холма, сознавая, что остался наедине с шестью мертвыми телами. Потом, словно очнувшись, он принялся сгонять лошадей в маленький табун, стараясь не смотреть на видневшиеся среди листьев папоротника восковые лица.

Дерри Брюер сидел в кромешной тьме и ждал, размышляя, не ловушка ли это. Он понимал, что его движение может заметить только сова, но все равно не решался смахнуть с лица воду. Хотя у него все расплывалось в глазах, он сохранял абсолютную неподвижность, лишь изредка мигая, в то время как из разверзшихся небес на него, словно из ведра, лил дождь. На нем был темный плащ на вощеной подкладке, который, тем не менее, пропускал воду, и по его телу текли холодные ручейки. Он находился здесь уже несколько часов, и боль в спине и коленях усиливалась с каждой минутой.

До того как над головой нависли грозовые тучи и по листьям застучали первые капли, сквозь облака пробивался бледно-серебристый лунный свет. Он видел аккуратно возделанные поля, простиравшиеся во все стороны от фермерского дома. На первый взгляд дом выглядел вполне обычно, но кусты вокруг него были посажены настолько плотно, что единственным свободным пространством оставалась ведущая к дверям дорожка, которую два лучника могли бы с успехом оборонять от целой армии. Дерри улыбнулся, вспоминая другие времена и другие места. Его взгляд натолкнулся на отдельно стоявшую поленницу дров. Она была расположена идеально для того, чтобы служить баррикадой и затем обеспечить отход в главный дом. Томас Вудчерч был весьма основательным и предусмотрительным человеком, как и сам Дерри. Основательность и предусмотрительность не раз спасали им жизнь.

Дождь ослабел, но ветер все еще стонал в ветвях деревьев, срывая и кружа листья. В окнах коттеджа метались тени, и он, дрожа всем телом от холода, пытался определить количество присутствовавших там людей.

Неожиданно Дерри испытал чувство дурноты, и у него судорожно сжался желудок. Он ничего не слышал, ничего не видел, но внезапно понял, что находится в единственном месте, откуда открывался хороший вид на переднюю дверь и основные помещения коттеджа. Сердце гулко забилось в груди, и ему подумалось: интересно, сможет ли он бежать после нескольких часов, проведенных в скрюченном положении. Его ладонь легла на гладкую, из оленьего рога, рукоятку тесака, висевшего на поясе. Он знал, что в такую дождливую и ветреную погоду никто не может услышать его замедленного дыхания. Гордость побудила его возвысить голос до нормального тона. Он полагался на свою интуицию.

– Сколько же времени ты будешь ждать здесь вместе со мной? – громко произнес Дерри. Он был уверен, что угадал правильно, но тем не менее едва не подпрыгнул, когда сзади кто-то негромко выругался, а затем рассмеялся. Дерри напрягся, соображая, что ему следует сделать: бежать или повернуться и броситься на находившегося сзади человека.

– Я думал то же самое, Дерри, – сказал Томас. – Здесь чертовски холодно, а в доме еда и эль. Если ты уже закончил свои игры, почему бы тебе не зайти внутрь?

Дерри выругался про себя.

– Во Франции есть несколько человек, которые очень хотели бы знать, где я нахожусь сегодня вечером. – Он медленно поднялся, превозмогая боль в коленях и бедрах. – Мне нужно было удостовериться в том, что ты не один из них.

– Если бы я это сделал, в тебе сейчас торчала бы стрела, – возразил Томас. – А мне нужно было удостовериться в том, что ты один, по той же причине. У меня тоже есть враги, Дерри.

– У добрых людей, таких, как мы, всегда есть враги, – отозвался Дерри, медленно повернувшись. Хотя он знал, где стоит Томас, различить его в темноте было чрезвычайно трудно.

– Я не добрый человек, Брюер. Как и ты, насколько мне известно. Пойдем, преломим хлеб. Я расскажу тебе, что меня интересует.

Под ногами Томаса захрустели листья. Он подошел к Дерри и хлопнул его по плечу, после чего они направились к дому.

– Как ты догадался, что я там? – спросил Томас, повернув голову.

– Я вспомнил, что ты любишь охоту, – ответил Дерри, следовавший за ним. – Как тебе удалось подобраться так близко?

Он услышал, как его старый друг усмехнулся в темноте.

– Ты же сам сказал, что я люблю охоту, Дерри. Олени или люди, это одно и то же.

– Нет, в самом деле, как у тебя это получилось?

Они пересекли двор, миновав поленницу дров, и приблизились к дому.

– Я использовал ветер в качестве прикрытия, но не только это. Если у тебя есть двадцать свободных лет, я тебя научу.

Только теперь, когда они подошли к двери, Дерри смог рассмотреть лицо друга в свете горевшей за окном лампы. Тем временем Томас свистнул в темноту двора.

– Там кто-то еще? – спросил Дерри.

– Мой сын Рован. – Томас улыбнулся, увидев раздражение на лице Дерри. – Это моя земля, Дерри, – и его. Ты не сможешь здесь подкрасться ко мне незаметно.

– В таком случае ты, должно быть, мало спишь, – пробормотал Дерри.

В этот момент из пелены дождя появился высокий юноша в таком же, как у Дерри, плаще. Рован кивнул обоим и забрал у отца лук и колчан. Оружие было значительно лучше защищено от непогоды, нежели его владельцы.

– Тщательно смажь их маслом и проверь, чтобы все стрелы были прямыми, – сказал Томас сыну, после чего тот повернулся и ушел.

– Хорошо выглядишь, – сказал Дерри совершенно искренне. – Жизнь фермера позволила тебе нарастить на костях немного мяса.

– Да, на здоровье не жалуюсь. Пойдем в дом. У меня есть к тебе предложение.

В теплых мехах, покрывавших руки и туго укутавших шею, Маргарита вышла в заиндевевший сад. Дом Уэтерби стал ее первым пристанищем в Англии, где она провела почти три месяца. Деревья еще стояли голые, но вокруг их корней уже распускались подснежники. Весна постепенно вступала в свои права. Местность здесь была очень похожа на Францию, и прогулки по окрестностям помогали ей утолять боль ностальгии.

На фермах резали свиней и засаливали мясо. В воздухе витал запах дыма. Маргарита знала, что забитых животных обкладывают соломой и поджигают, чтобы выгорела щетина. Неожиданно этот горьковатый запах навеял воспоминание, настолько живое, что она застыла на месте. Она явственно ощутила во рту знакомый вкус мусса, который по приказу ее матери готовили конюхи, смешивая свежую кровь с сахаром. Она, Иоланда и братья окружали большую миску с этим лакомством, ссорились из-за ложки, пока она не падала на землю, и принимались хватать мусс руками, после чего их пальцы и зубы приобретали красный цвет.

У Маргариты на глаза навернулись слезы. Этим летом в Сомюре без нее будет спокойнее. Когда ей подавали кусок свинины, высившийся, подобно скале, в море горошка, она с тоской вспоминала о фаршированных сардинах и цыпленке с фенхелем, которые готовила ее мать. Судя по всему, англичане любили вареную пищу, и к этому ей тоже нужно было привыкать.

Источником утешения для нее служил лорд Уильям – чуть ли не единственный человек, с которым она общалась с момента отъезда из дома. Они разговаривали по-английски, дабы она могла совершенствоваться в этом языке, хотя нередко переходили на французский, когда ему нужно было объяснить ей смысл какого-нибудь слова или выражения. Правда, он чаще отсутствовал, чем находился при ней, и каждый раз привозил ей очередные новости относительно грядущей свадьбы.

Пока великие мира сего занимались подготовкой к ее второй свадьбе, в жизни Маргариты наступило странное затишье. Во время своего первого приезда в Фолкстон она надеялась, что Генрих выйдет к ней. Воображение рисовало ей привлекательного молодого короля, который в течение нескольких дней, пренебрегая сном, ехал верхом из Лондона только для того, чтобы заключить ее в объятия. Но шли дни и недели, а он не подавал никаких признаков своего существования. Компанию ей составляли лишь лорд Саффолк и его друг граф Сомерсет, согнувшийся под бременем прожитых лет, который при этом кланялся так низко, что она опасалась, как бы он не остался навсегда в этом положении. Когда она вспомнила об этом, ее губы тронула улыбка. Дерри Брюер называл Сомерсета старым горбуном, и она находила это прозвище забавным. Ей нравился Дерри. Он был обаятелен, учтив и каждый раз совал ей незаметно от Уильяма пакетик со сластями. С одной стороны, ее возмущало, что к ней относятся, как к ребенку, но с другой – ей нравились горьковатые лимонные леденцы.

Минуло Рождество, оставив после себя груду странных, довольно безвкусных подарков, поступивших от сотни незнакомых ей аристократов, воспользовавшихся возможностью представиться ей. Вместе с Уильямом, выступавшим в роли ее супруга и сопровождающего, Маргарита ездила на бал, запечатлевшийся в ее памяти вихрем, в который закружились танцы и терпкий яблочный сидр. Она надеялась увидеть там своего мужа, поскольку не раз слышала истории о том, как на балу неожиданно появляется король, после чего все его участники лишаются дара речи. Но Генрих не появился и там. Она уже начала сомневаться в том, что он вообще когда-нибудь появится.

Маргарита подняла голову, услышав хруст гравия под колесами кареты на дорожке по другую сторону дома. Уильям в тот день отсутствовал, и Маргарита с тревогой подумала, что это какая-нибудь английская леди приехала проверить, чем она занимается, или снискать ее расположение на будущее. Во время встреч с женами графов и баронов она сидела в напряженной позе, откусывая маленькие кусочки пирога, смоченного в приправленном пряностями вине и с трудом подбирая слова для ответов на их вопросы. Хуже всех была герцогиня Сесилия Йорк, настолько высокая и самоуверенная женщина, что в ее присутствии она ощущала себя маленькой девочкой. Английский Маргариты был еще далек от совершенства, а герцогиня говорила по-французски, и вечера в ее обществе были для девушки тяжелейшим испытанием. Ей приходилось гораздо больше молчать, нежели говорить.

– Я опять заболею, – бормотала Маргарита вполголоса при мысли об очередной такой встрече. – У меня будет… недомогание.

И действительно, некоторое время после приезда сюда она чувствовала себя больной. Непривычная тяжелая пища, а возможно, и другой воздух вызывали у нее приступы тошноты, и в течение первых двух недель врачи запрещали ей надолго вставать с постели. Тогда она думала, что умрет от скуки, но, странным образом, эти спокойные дни остались в ее памяти счастливым, уже полузабытым воспоминанием.

Она смутно осознавала, что королева должна поддерживать своего мужа, угождая его сторонникам, но общение с Сесилией Йорк было для нее настоящей пыткой. Маргарита с содроганием вспомнила исходивший от герцогини неприятный запах.

Она услышала, как кто-то вдалеке зовет ее по имени. Господи, они опять разыскивают ее! В окнах дома замельтешили слуги, и она трусцой побежала дальше по дорожке, чтобы они не заметили ее. Во время их последней встречи Уильям сказал, что свадьба должна состояться через несколько дней. Придя к ней тогда, он был как никогда весел. Лицо его раскраснелось, грива пепельных с проседью волос рассыпалась по плечам. После его возвращения она отправится в Титчфилдское аббатство, расположенное менее чем в десяти милях. Там наконец ее будет ожидать Генрих. Ей очень хотелось представить лицо молодого короля, когда она воображала сцену их встречи. Мысленно она выходила за него замуж тысячу раз, всегда ясно видя каждую деталь, кроме этой.

– Маргарита! – вновь донеслось до ее слуха.

Ее вдруг охватило волнение. Сердце гулко забилось в груди. Она подобрала юбки и побежала назад к дому.

У дверей, ведущих в замерзший сад, устланный белой от снега травой, стояла ее сестра Иоланда, всматриваясь в даль. Увидев Маргариту, она просияла и побежала ей навстречу. Они обнялись. Иоланда прыгала от восторга, тараторя по-французски:

– Какая радость снова видеть тебя! Ты подросла, честное слово, и щеки у тебя стали румяными. Похоже, жизнь в Англии тебе только на пользу.

Поняв, что этому потоку слов не будет конца, Маргарита приложила ладонь к губам сестры, и они обе рассмеялись.

– Как тебе здесь, Иоланда? Я тоже очень рада тебя видеть! Как ты оказалась здесь? Ты должна все подробно рассказать мне.

– Ну, разумеется, я приехала на твою свадьбу, Маргарита! Я боялась, мы опоздаем. Твой лорд Уильям прислал мне в Сомюр самое роскошное приглашение. Отец, конечно, возражал, но ему было не до этого: он как раз собирался в очередную поездку. Наша дорогая матушка заявила, что семья должна быть представлена на свадьбе, и настояла на своем, благослови ее господь. Твой английский друг прислал за мной корабль, словно это карета. О! И я не одна! Со мной Фредерик. Он отращивает нелепые бакенбарды. Ты должна сказать ему, что они выглядят ужасно. Эти бакенбарды царапают мне лицо, и я не хочу, чтобы он их носил.

Маргарита вдруг осознала абсурдность ситуации. Она вышла замуж на несколько месяцев раньше сестры, но еще не видела своего мужа. Она испытующе посмотрела на Иоланду.

– Ты сама выглядишь… цветущей, сестра. Ждешь ребенка?

Иоланда густо покраснела.

– Надеюсь! Мы старались, Маргарита. Это так замечательно! Первый раз было немного неприятно, но, наверное, не больнее, чем укус пчелы. А потом…

– Иоланда! – с негодованием воскликнула Маргарита, покраснев не меньше сестры. – Я не желаю это слышать!

Она замолчала и, немного подумав, поняла, что желает, и даже очень.

– Ну ладно. Думаю, пока Фредерик начнет искать тебя, у нас есть немного времени. Расскажи мне все – я же должна знать, чего ожидать. Что это имеешь в виду под «немного неприятно»?

Смущенно хихикнув, Иоланда взяла сестру под руку и повела по дорожке подальше от дома.

Войдя в церковь, Маргарита выдохнула, и только тут поняла, как долго сдерживала дыхание. Перед ней встали два маленьких мальчика из какой-то аристократической семьи. Один из них постоянно оглядывался, когда они шли под звуки органа сквозь толпу к перегородке из резного дерева, скрывавшей за собой алтарь. К рукам мальчиков, облаченных в красные одежды, были привязаны высушенные длинные ветки розмарина. Следовавшая за ними Маргарита ощущала запах травы. Казалось, каждый из присутствующих держал в руке высушенные цветы или золотистые пучки пшеницы. Глядя на проходящую мимо них невесту, они шуршали одеждами, рассматривали ее, улыбались и шепотом обменивались комментариями.

Мальчики и подружки невесты остановились у перегородки, и только Иоланда прошла с ней внутрь. Сестра пожала ей руку и тоже отступила в сторону, чтобы сесть в кресло. Маргарита впервые увидела Генриха. От облегчения у нее закружилась голова. Даже сквозь туманившую взор вуаль она видела, что он не калека, даже шрамов нет. Король выглядел довольно симпатичным: лицо овальной формы, темные глаза, черные кудрявые волосы, закрывавшие уши. На голове у него была простая золотая корона, и его свадебный наряд не отличался особой роскошью: темно-красная туника с поясом, доходившая до лодыжек, скрытых под шерстяными чулками кремового цвета, и поверх нее тоже темно-красный, расшитый золотой нитью плащ, застегнутый тяжелой пряжкой на плече. На правом бедре у него висел меч – серебряный клинок с золотой гравировкой. Его облик производил впечатление сдержанной простоты. И тут Маргарита увидела его улыбку. Она покраснела, осознав, что слишком пристально смотрит на жениха. Генрих кивнул ей, и невеста направилась к нему, стараясь идти медленным шагом.

Громкость звучания органа постепенно нарастала, и когда огромные, выходившие в поле двери затворились, по толпе прокатился приглушенный ропот. Очень немногие могли видеть алтарь, но все увидели невесту и были этим вполне довольны.

Пространство перед алтарем было гораздо теснее. В отличие от остальных помещений церкви, здесь стояли кресла, и Маргарита прошла мимо сидевших в несколько рядов изысканно одетых лордов и леди. Некоторые из них обмахивались веерами – скорее по привычке, поскольку в церкви было прохладно.

Маргарита приблизилась к Генриху, чувствуя легкий озноб. Она с удовлетворением отметила, что он выше ее. Все страхи, в которых она даже не могла себе признаться, улетучились, как только пожилой аббат заговорил на звучной латыни.

Она едва не подпрыгнула, когда Генрих протянул руку, поднял вуаль и откинул ее. Он рассматривал ее с неменьшим интересом, и Маргарита поняла, что король тоже никогда прежде не видел ее лица. Сердце гулко билось у нее в груди. Дрожь в теле усилилась, и у нее возникло ощущение, будто она отдала достаточно много тепла, чтобы вобрать в себя весь холод церкви. Генрих улыбнулся опять. Ее глаза наполнились слезами, и она видела словно сквозь густую пелену.

Аббат был суров, или, по крайней мере, Маргарите так казалось. Его голос заполнял все пространство церкви, когда он спрашивал, существуют ли препятствия к заключению брака – прежние помолвки или кровное родство. Маргарита увидела, как Генрих протянул аббату свиток с папским разрешением, перевязанный золотистой лентой. Тот с поклоном принял свиток и, хотя уже давным-давно ознакомился с его содержанием, для проформы окинул взглядом, после чего передал одному из монахов. Хотя они приходились друг другу кузеном и кузиной, он знал, что между ними нет кровного родства.

Маргарита, по примеру Генриха, преклонила колени. Затем, опять же по его примеру, поднялась на ноги. Она едва следила за церемонией и только слышала латинские фразы, которые как будто звучали у нее внутри. Проникавший сквозь витражи свет расцвечивал пол у алтаря яркими зелеными, красными и синими узорами. Глаза Маргариты широко раскрылись, когда она услышала свое имя, увидела, как Генрих повернулся к ней, и почувствовала, что он взял ее за руку. Его голос звучал нежно и спокойно.

– Я беру тебя, Маргарита Анжуйская, в жены, чтобы с этого дня быть с тобой вместе, в радости и горе, в богатстве и бедности, в здоровье и болезни, пока смерть не разлучит нас, если так определит святая церковь. В этом я клянусь тебе.

Маргарита чувствовала прикованные к себе взгляды английских лордов и леди, когда она, в состоянии, близком к панике, силилась вспомнить слова, которые должна была произнести. Генрих наклонился, чтобы поцеловать ее руку.

– Теперь ваша очередь, Маргарита, – прошептал он.

Неожиданно напряжение в ней спало, и нужные слова всплыли в памяти.

– Я беру тебя, Генрих Английский, в мужья, чтобы с этого дня быть с тобой вместе, в радости и горе, в богатстве и бедности, в здоровье и болезни, быть покорной и послушной тебе в постели и за столом, пока смерть не разлучит нас, если так определит святая церковь. В-этом-я-клянусь-тебе.

Последние слова она произнесла скороговоркой и испытала большую радость от того, что ей удалось сделать это без ошибок. Она услышала смешок Уильяма, и даже суровый аббат не смог сдержать улыбку.

Маргарита застыла на месте, в то время как новоявленный супруг взял ее левую руку и надел на безымянный палец кольцо с рубином. Стараясь дышать полной грудью в своем тесном платье, она снова почувствовала головокружение. Когда аббат велел им преклонить колени и лечь ниц, она упала бы, если бы Генрих не держал ее за руку. Их головы и спины покрыли куском чистой белой ткани, и на мгновение у нее возникло ощущение, будто она осталась наедине с мужем. Когда началась служба, Маргарита почувствовала, что Генрих повернулся, и, встретившись с ним взглядом, она склонила голову в немом вопросе.

– Вы прекрасны, – прошептал он. – Уильям сказал мне, что я должен говорить так, но это истинная правда.

Маргарита хотела было ответить ему, но, когда он опять взял ее за руку, расплакалась от избытка чувств. Генрих с изумлением взглянул на нее. Тем временем служба подошла к концу.

Внезапность – великая сила, подумал Томас. Она ощущается подобно монетам в ладони: весомая и ценная, но дважды не потратишь. Ему не раз доводилось видеть французских солдат, но никогда еще не маршировали они такими стройными рядами, как сейчас, по главной дороге южного Мэна. Те, с которыми он сталкивался в юности, представляли собой банды нищих – жалких, голодных, одетых в рваное тряпье, которое им удалось где-нибудь стащить. В неподвижном воздухе отчетливо звучали голоса французов, распевавших песни. Томас в негодовании потряс головой. Эти звуки оскорбляли его до глубины души.

В английскую армию солдаты набирались из жителей беднейших кварталов Лондона, Ньюкасла, Йорка, Ливерпуля и других городов, из шахтеров, крестьян и подмастерьев, которые лишились работы, поссорившись со своими хозяевами, и которым некуда было идти. Сам он пошел воевать добровольцем, но было много таких, кто не мог устоять перед соблазном в виде лишней кружки эля, когда через деревню проходили вербовщики. В любом случае, как бы ты ни оказался в армии, обратной дороги не было, что бы там ни воображал о планах на жизнь. Дезертиров нещадно вылавливали – пожалуй, это было единственное в армии, что работало как следует.

Вспомнив первые месяцы своего обучения воинскому искусству, Томас помрачнел. Он ушел в армию после того, как избил отца, чего тот давно заслуживал. Ничего другого ему не оставалось: в противном случае он рисковал предстать перед магистратом, поскольку выбил отцу все передние зубы. Сейчас, спустя долгие годы, он жалел только о том, что не убил его. Отец давно умер, не оставив ему в наследство ничего, кроме буйного нрава, скрытого за внешней невозмутимостью.

Он познакомился с Дерри Брюером в первый же день, когда четыре сотни новобранцев учили ходить строем. В течение месяца они даже не видели оружия, только бесконечную муштру. Дерри гонял их до полного изнеможения, а в конце занятий мог ударом кулака свалить кого-нибудь из них на землю. Томас невесело усмехнулся. Когда-то они дружили, но это Дерри лишил его принадлежавшей ему земли, это Дерри несет ответственность за дьявольскую сделку, в результате которой Анжу и Мэн отошли французам. Что бы теперь ни случилось, они не могли оставаться друзьями.

Томас бросил взгляд на своих людей, расположившихся у линии деревьев. Поначалу он смеялся над кусками зеленой шерсти, которые они использовали, говоря, что это ухищрение не помогло в свое время и старику Робин Гуду. Приготовление смеси синей вайды[13] с желтым красителем, дававшей краску насыщенного зеленого цвета, отнимало много времени в ущерб стрелковой практике. Тем не менее Томасу пришлось признать, что, по крайней мере, в этом отношении Стрэйндж был прав. Даже если противнику стало бы известно, где они находятся, увидеть их, притаившихся в засаде, было нелегко. Томас попытался рассмотреть среди них Рована. Он не замечал в своем сыне признаков наследственной вспыльчивости. Вероятно, это было связано с тем, что он впитал в себя в большей степени молоко матери, нежели родовую желчь Томаса. А может быть, она еще проявится в нем, когда дело дойдет до сражения, как это произошло когда-то с ним самим. Это было еще одно свойство, роднившее его с Дерри. У них обоих внутри жила ярость, только распалявшаяся в пылу битвы. Как бы они ее ни прятали, она сидела в груди и скреблась в рёбра, просясь на свободу. Ей достаточно было дать повод.

Томас медленно повернул голову и посмотрел на дорогу. По ней спокойно шли и ехали верхом люди, словно направляясь на праздник. Французы не выдвигали вперед разведчиков, и он обратил внимание на то, как тепло они одеты и как хорошо вооружены. Он заметил даже отряд арбалетчиков, которые шествовали по дороге, неся свое грозное оружие на плече. При виде этой картины его охватило отвращение.

Чуть дальше можно было увидеть свиту французского короля – на прекрасных серых лошадях, в ярких синих и красных шлемах. Стояла весна, и они уже заняли Анжу. На протяжении нескольких месяцев каждый из них наслаждался жизнью за счет английских поселенцев. Томас ощерился. Две дюжины его стрел были наготове. Зимой он потратил часть золота, вырученного за шерсть и мясо, на то, чтобы оперить как можно больше стрел. Одно не вызывало сомнений: его люди не смогут забрать свои стрелы.

Он было подумал, не подпустить ли французского короля вплотную, прежде чем начать атаку. Если бы они сумели вогнать ему в горло стрелу, это значительно поспособствовало бы их успеху. Известие об этом разнеслось бы по всей Франции, подобно удару набата, и французы поняли бы, что Мэн будет сражаться. Но солдаты личной гвардии короля могли себе позволить нагрудники из толстого железа. Многие из них носили под доспехами дополнительные слои кожи и толстой ткани. Это существенно утяжеляло их снаряжение, но все они были крупными, могучими мужчинами, и лишний вес никак не сказывался на их воинских навыках.

Томас медлил. Он еще раз задумался о лежавшей на нем ответственности и преимуществах внезапности. Когда ее эффект исчерпает себя, он и его люди окажутся перед разъяренной массой солдат. Перед армией, имевшей сотни всадников, которые будут гнать их по полям и перелескам, словно лис. Ему уже случалось видеть подобное, и он знал, каково приходится лучникам, застигнутым на открытом пространстве. Он не мог допустить, чтобы это произошло с Рованом, Стрэйнджем, Хайбери и всеми остальными, кто доверил ему свою жизнь. Томас не мог точно сказать, когда он стал предводителем этой разношерстной группы, но даже Хайбери признал за ним это право – окончательно после того, как он чуть не подрался со Стрэйнджем во время дискуссии об их общих предках.

Воспоминание об этом вызвало у Томаса улыбку. Стоял прекрасный вечер. Его люди сидели в лесу вокруг огромного костра, смеясь и распевая песни. Может быть, точно так же проводил вечера Робин Гуд со своими товарищами.

В конце концов он принял решение. Целью должен стать король. Один-единственный удачный выстрел мог решить успех всего дела – такой шанс упускать нельзя. Основные силы французской армии шли вслед за ним, всего в двухстах ярдах, по поросшему кустарником полю, которое упиралось в обширный лесной массив. При Азенкуре командование английской армии выставило десять тысяч лучников, способных поражать на этом расстоянии цель размером с человеческую голову, производя по десять-одиннадцать выстрелов в минуту. Он заставил лучников Хайбери и своих ветеранов упражняться ежедневно, пока они не оказывались в состоянии пройти его личный тест – когда их руки обретали силу, достаточную для того, чтобы расколоть сгибом локтя два ореха.

Томас медленно поднялся и сделал глубокий вдох. На него падала пятнистая тень. В четверти мили от него вслед за ним поднялись соратники, постукивая нервно дрожавшими пальцами по своим лукам – наудачу. Он поднес к губам висевший на шее на ремешке охотничий рожок, издал пронзительный звук, отпустил его и навел стрелу на первую цель.

Услышав звуки рожка, ближайшие к нему французские солдаты удивленно огляделись. Томас наблюдал в прицел за тем, как рыцарь в доспехах ехал вдоль леса наклоненных назад копий, желая выяснить, что случилось. Солдаты указали на линию деревьев, и рыцарь, пришпорив лошадь и подняв забрало, поскакал в сторону лесной чащи.

Томас не мог читать, а если бы даже и умел – слова расплывались у него перед глазами. Но на расстоянии он все еще обладал острым зрением лучника. Он видел, как рыцарь наклонился вперед, что-то высматривая.

– Внезапность, – прошептал Томас.

Он спустил тетиву. Стрела попала рыцарю прямо в лицо в тот самый момент, когда он уже раскрыл рот, чтобы крикнуть. Рыцарь откинулся назад и свалился с лошади.

Из чащи в строй солдат полетели стрелы – залп за залпом, в ритме, знакомом Томасу, как ритм собственного дыхания. Именно для этого он тренировал и тренировал их до тех пор, пока кончики пальцев у них не распухали до размеров виноградины. Его лучники наклонялись и вытаскивали из черной земли предварительно воткнутые туда стрелы, вставляли их в тетиву, которую плавно натягивали. Щелчки, сопровождавшие каждый выстрел, музыкой звучали в его ушах. Четверть мили и двести человек, выпускающих стрелу за стрелой в плотные боевые порядки противника.

Охваченные паникой французские солдаты сбивались в беспорядочные толпы и беспомощно вскрикивали, когда в них вонзались стрелы. Сотни тел уже рухнули на землю, когда Томас торжествующе закричал без слов, увидев, что град стрел обрушился на королевскую свиту.

Рыцари, окружавшие короля Карла, поднимали над ним щиты, пытаясь защитить его от стрел, отдавали приказы солдатам, но падали один за другим. Над долиной разнеслись звуки рожков, и Томас увидел, как тысяча или больше солдат бросились вперед. Рыцари и всадники пришпоривали лошадей, выхватывали из ножен мечи и мчались к кровавой полосе в авангарде армии, напоминавшей след, оставленный ногой великана, который прошелся по живым людям.

Томас послал в короля три драгоценных стрелы с острыми наконечниками и затем снова переключился на людей, стоявших перед ним. Урон, причиненный противнику, превзошел его ожидания, но он видел, что многие стрелы не достигали целей.

– Цельтесь в рыцарей и лошадей! – крикнул он своим людям.

Сто лучников почти одновременно повернулись, высматривая одни и те же цели. Несколько рыцарей, скакавших галопом на помощь королю, погибли, еще не успев долететь до земли, и каждый из них был пронзен десятком стрел. Томас выругался, увидев, что король вертится в седле, явно живой, хотя у окружавших его рыцарей на доспехах проступали красные пятна. Они начали оттеснять короля назад, пробиваясь через напиравшие вперед массы солдат, но лучники продолжали стрелять, пока у них не вышли стрелы.

Томас заглянул в свой колчан, хотя уже знал, что он пуст. Казалось, двадцать четыре стрелы были израсходованы в одно мгновение. В рядах французской армии царил хаос. Толпы обезумевших людей метались между грудами трупов.

Пора уходить, подумал Томас. Он с удовольствием наблюдал за разворачивавшейся перед ним картиной, стараясь запечатлеть ее в памяти. Однако времени у него было мало, и он отыскал взглядом французского короля. Тот все еще был жив. Рыцари продолжали толкать его назад, прикрывая своими телами. Томас почувствовал, что ему трудно дышать. Он набрал в легкие как можно больше воздуха и еще раз протрубил в рожок.

При звуках сигнала шеренга лучников рассеялась, они повернулись спиной к французам и бросились в лесную чащу. Сзади протрубили другие рожки, и Томас испытал болезненный страх преследуемого охотниками зверя.

Громко и хрипло дыша, он продирался через кусты, огибал деревья, ударялся плечами о сучья, падал, поднимался и продолжал бежать что было сил. Он услышал храп лошадей и стук копыт. Это в лес въехали рыцари. Слева от себя он увидел, как упал на землю один из его людей, и вдруг, откуда ни возьмись, появился французский рыцарь и прицелился копьем в спину силившегося подняться на ноги лучника.

Томас прибавил скорости, напуганный тем, как быстро французы оправились от шока. Он лелеял надежду, что их догнал всего лишь рыцарь, вырвавшийся вперед. Если они оказались способны предпринять столь быструю контратаку, он может потерять половину своих людей, прежде чем они доберутся до лугов за лесом.

Он услышал стук копыт, сопровождаемый звоном упряжи, прямо у себя за спиной. Инстинктивно рванувшись в сторону, он услышал ругательство на французском языке и понял, что целившийся в него рыцарь промахнулся. Копье воткнулось в землю рядом с ним. Томас не осмелился оглянуться, хотя услышал звон извлекаемого из ножен меча, и лишь втянул голову в плечи, ожидая удара. В этот момент деревья перед ним расступились, и он понял, что преодолел милю. Так быстро он еще никогда не бегал.

Вырвавшись на залитый весенним солнцем луг, он оказался лицом к лицу с шеренгой своих людей, стоявших с луками на изготовку. Он бросился на землю, и над его головой засвистели стрелы. Услышав жалобное ржание, он впервые отважился посмотреть назад и увидел, что у лошади его преследователя, у которой из груди торчали несколько стрел, подкосились передние ноги, и сам он свалился на землю.

Томас с трудом встал и, тяжело дыша, побрел в сторону шеренги лучников, где они загодя приготовили запасные колчаны со стрелами. Он вознес хвалу Богу, что они оказались быстрее его в беге по пересеченной местности. Упавший рыцарь начал подниматься на ноги. Томас вытащил из колчана стрелу и выпустил в него, прицелившись в шею.

Луг представлял собой широкую полосу открытого пространства, поросшую папоротником и колючим кустарником, с несколькими дубами, росшими вокруг пруда. Лучшее место для засады трудно было найти. Его знали все местные жители, которые в детстве устраивали здесь игры и ловили рыбу.

Томас окинул взглядом шеренгу и с облегчением вздохнул, увидев Рована среди других. Во время стремительного броска через лес они потеряли нескольких человек. Но прежде чем он успел позвать сына, из леса выкатилась лавина всадников, ломая ветки деревьев и усыпая землю молодой листвой.

Они погибли сразу же, как только появились на залитом солнцем лугу. Последние лучники Томаса бродили среди лежавших на земле тел. Несколько его людей погибли от рук своих же товарищей, стрелявших во все, что двигалось. Некоторые агонизировали, умирая от полученных ран.

Сердце у Томаса бешено колотилось в груди, и он ждал, когда его биение вновь обретет свой обычный ритм. Из леса до его слуха доносились звуки рожков и треск сучьев, но на лугу никто больше не появлялся. Внезапность. Он в полной мере использовал ее. Теперь французы знали, что они будут сражаться за Мэн. Он громко выругался при мысли о том, что французский король остался в живых. Всего один прицельный выстрел, и они одержали бы победу сегодня же – может быть, даже спасли бы его ферму и семью.

Томас подождал еще немного, но ни один рыцарь так больше и не выехал из леса. Он потянулся за рожком, но обнаружил, что тот исчез, а на шее, в том месте, где висел ремешок, образовалась красная, болезненная полоса. Он не помнил, в какой момент потерял рожок, и несколько мгновений растеряно ощупывал шею, после чего поднес к губам пальцы и пронзительно свистнул.

– Уходим! – крикнул он и махнул правой рукой, болевшей от напряжения.

Его люди тут же повернулись и побежали трусцой в направлении деревьев, росших на противоположной стороне луга. Два человека несли своего друга, в то время как другие остались лежать, истекая кровью и тщетно моля о помощи. Он заткнул уши, чтобы не слышать голоса, взывавшие к нему.

Джек Кейд споткнулся, попытавшись сплясать джигу на аккуратно постриженном газоне. В эту безлунную ночь единственным источником света на многие мили вокруг был дом, который он поджег. Взмахнув руками, чтобы сохранить равновесие и не упасть, он выронил кувшин и едва не расплакался, увидев, как тот разбился на две равные части и его драгоценная жидкость растекается по земле. В одной из половинок кувшина все еще оставалось немного огненной воды. Он поднял глиняный осколок и выпил его содержимое, не обращая внимания на то, что острые края впились ему в губы. В темных окнах отражались языки пламени, постепенно подбиравшиеся к крыше.

– Я пьяный кентский мужик, ты, валлийский трус! Я именно такой, каким ты меня называл, когда в последний раз полосовал мне спину. Я буян и сын шлюхи! И сейчас я подпалил твой дом! Выйди и посмотри, что я приготовил для тебя! Ты в доме, магистрат? Ты меня видишь? Тебе еще не жарко?

Джек швырнул осколок кувшина в пламя и с трудом побрел прочь, пошатываясь. Его лицо заливали слезы. Когда сзади к нему подбежали двое мужчин, он повернулся, оскалился и принял бойцовскую стойку, пригнув голову и прижав к груди кулаки.

Бежавший впереди был примерно такого же крепкого сложения, с бледным, веснушчатым лицом, копной нечесаных рыжих волос и бородой.

– Спокойно, Джек! – крикнул он, отбивая сильный удар, направленный в его голову. – Это я, Патрик – Пэдди. Я твой друг, ты это помнишь? Ради бога, беги, иначе тебя повесят.

Джек с ревом стряхнул его с себя, освободившись от его объятий, и повернулся обратно к дому.

– Я не уйду отсюда до тех пор, пока этот трус не вылезет наружу! – завопил он так, что было почти невозможно разобрать его слова. – Слышишь ты, валлийский ублюдок? Я жду тебя!

Второй подбежавший мужчина был худой, костлявый, с ввалившимися щеками и длинными голыми руками. Роберт Эклстон был таким же бледным и оборванным, как и двое других. Кожу его ладоней покрывали черные пятна, которые походили на тени, создаваемые колыхавшимися языками пламени.

– Ты уже показал ему, Джек, – сказал Эклстон. – И, честное слово, показал хорошо. Дом будет гореть всю ночь. Но Пэдди прав. Тебе следует смываться, пока не появились бейлифы[15].

Эклстон не успел договорить, как Джек повернулся к нему, схватил его за воротник кожаной безрукавки и приподнял, оторвав ноги от земли. В ответ Эклстон едва заметным движением приставил к его горлу лезвие ножа. Каким бы пьяным Джек ни был, прикосновение холодной стали заставило его замереть на месте.

– Ты грозишь мне ножом, Роб Эклстон? Своему товарищу?

– Ты первый начал, Джек. Осторожно поставь меня на место, и я уберу нож. Мы друзья, Джек. Друзья не дерутся друг с другом.

Джек опустил его на землю, и Эклстон, как обещал, сложил нож и сунул его за пояс. Джек снова заговорил, и они все одновременно повернули головы в сторону дома. Сквозь треск горевших бревен до них донеслись детские крики и плач.

– Черт возьми, Джек. Там его ребята, – сказал Пэдди, потирая ладонью щеку.

Он присмотрелся к дому более внимательно и увидел, что весь первый этаж охвачен огнем, верхние окна еще были целы, но войти внутрь и остаться в живых уже не представлялось возможным.

– Еще вчера у меня был сын, – проревел Джек, сверкая глазами. – Пока его не повесил проклятый Элвин Джаджмент. Пока его не повесил, почти ни за что, валлийский магистрат, который даже родом не из Кента. Будь я вчера здесь, обязательно добрался бы до него.

Пэдди переглянулся с Робертом Эклстоном и покачал головой.

– Нужно сматываться, Роб. Бери его за руку. Завтра они явятся сюда, если еще не в пути.

Эклстон в раздумье почесал подбородок.

– Если бы сейчас в этом доме находились мои ребята, я бы уже выбил окна и выбросил их наружу. Почему он не сделал этого?

– Возможно, потому что мы стоим тут втроем с ножами, Роб, – ответил Пэдди. – Возможно, магистрат предпочитает, чтобы они погибли в огне, нежели чтобы их зарезали у него на глазах. Я не знаю. Ладно, бери его за руку, он не хочет уходить.

Пэдди опять схватил Джека Кейда за бицепс и чуть не упал, когда тот резко выдернул руку. По его вымазанному сажей и грязью лицу снова потекли слезы.

Над головами у них лопнуло оконное стекло, и они отбежали в сторону, прикрываясь руками от осколков. Они увидели магистрата с растрепанными волосами, одетого в грязную ночную рубашку. Окно было для него слишком маленьким, но он высунул в него голову.

– Здесь в доме три мальчика! – крикнул Элвин Джаджмент, обращаясь к ним. – Они ни в чем не виноваты. Вы поймаете их, если я велю им выпрыгнуть из окна?

Все трое молчали. Пэдди бросил взгляд на дорогу, жалея, что он еще не удаляется по ней от этого опасного места. Эклстон наблюдал за тяжело дышавшим и похожим на быка Джеком, сознание которого было затуманено алкоголем. Тот не сводил налившихся кровью глаз со своего врага.

– Почему ты не спускаешься вниз, ты, валлийский ублюдок? – крикнул ему Джек, покачиваясь из стороны в сторону.

– Потому что вся лестница в огне, приятель! Так вы спасете моих мальчиков из милосердия?

– Они все расскажут бейлифам, Джек, – вполголоса произнес Пэдди. – Если эти ребята останутся в живых, мы будем болтаться на виселице.

Джек, задыхаясь, потрясал над головой кулаками.

– Бросай их вниз! – прорычал он. – Я проявлю к ним больше милосердия, чем ты проявил к моему сыну, Элвин Джаджмент, будь ты проклят.

– Ты даешь слово?

– Тебе не остается ничего другого, кроме как поверить кентскому мужику, валлийский ночной горшок.

Какие бы сомнения ни одолевали магистрата, их рассеяли клубы черного дыма, начавшие вырываться из окна по обе стороны от его головы. Он вновь исчез внутри комнаты, и они услышали его кашель.

– Ты уверен, Джек? – тихо спросил Эклстон. – Они достаточно взрослые, чтобы потом опознать нас. Наверное, мне и Пэдди следует исчезнуть.

– Я не знал, что там эти чертовы дети. Мне сказали, он живет один в этом огромном доме, в то время как другие, более достойные люди вынуждены покушаться на чужое имущество, чтобы добыть хотя бы немного пропитания. Люди вроде моего мальчика Стефана. О господи, мой мальчик!

Джек рухнул на колени от охватившего его приступа горя. Он жалобно стонал, и с его губ свисала тонкая нитка слюны, касавшаяся нижним концом травы. Он поднял голову только тогда, когда в окне показался первый ребенок, который плакал от страха.

– Прыгай, щенок! – крикнул он. – Джек Кейд поймает тебя.

– Ради всего святого, Джек, – произнес умоляющим тоном Пэдди. – Никаких имен!

Мальчик прыгнул, постаравшись как можно сильнее оттолкнуться от подоконника, и пролетел по воздуху, словно движущаяся тень, озаренная сзади светом. Несмотря на свое состояние, Джек Кейд легко поймал его и положил в траву.

– Оставайся здесь, – произнес он хриплым голосом. – И не двигайся, иначе я оборву тебе уши.

Тем временем Пэдди поймал второго мальчика, поменьше, и положил его рядом с первым. Они все еще всхлипывали и испуганно смотрели на своих спасителей.

Старший брат пронзительно закричал, когда отец вытолкнул его из окна, которое и для него было слишком мало. Ободрав до крови плечи, он вывалился наружу и с воплем полетел вниз. Джек без всякого труда подхватил парня, словно тот ничего не весил.

В окне опять показалась голова магистрата. Его лицо выражало надежду, смешанную с яростью.

– Благодарю тебя, Джек Кейд, хотя ты будешь гореть в аду за то, что сегодня натворил, пьяный ты осел.

– Что такое? Что ты там говоришь мне, паршивый валлийский…

С ревом умирающего быка Джек бросился к дому. Пэдди и Роберт Эклстон попытались удержать его, но он ускользнул от их рук и всем своим весом обрушился на дверь, выбив ее внутрь и упав на нее сверху. Над его головой полыхнуло пламя, вынудив Пэдди и Роберта отпрянуть назад. Они переглянулись, а затем посмотрели на детей, сидевших в траве с широко раскрытыми, испуганными глазами.

– Я не полезу внутрь, – сказал Пэдди. – Ни за какие райские кущи, ни за какое богатство.

Пэдди и Роб отошли подальше, не спуская глаз с адского пекла.

– Ничего из этого не выйдет, – сказал Пэдди. – Он всегда говорил, что мечтает о грандиозном конце и, похоже, нашел его. Спас детей и вернулся, чтобы убить отца.

Они видели, как Джек исчез за языками пламени внутри дома, откуда до их слуха донесся громкий треск. Спустя некоторое время шум утих, и Эклстон покачал головой.

– Я слышал, в Линкольне набирают рабочих для строительства какого-то моста. Теперь нам здесь будет слишком жарко.

Он замолчал, осознав всю неуместность этих слов в ту самую минуту, когда в горящем доме погибал его товарищ.

– Тогда я мог бы отправиться с тобой на север, – отозвался Пэдди. – Он повернулся к детям, наблюдавшим, как огонь пожирает их дом. – Вы ведь расскажете бейлифам о нас, не так ли? Ведь то, что мы спасли вам жизнь, ничего не значит, правда, ребята?

Двое младших в ужасе затрясли головами, но старший поднялся на ноги, с ненавистью глядя на них.

– Я все расскажу им, – сказал он.

Его глаза, в которых стояли слезы, засветились каким-то странным безумием, когда он услышал вопли отца.

– Вас вздернут за то, что вы сделали.

– О господи, что же это такое? – воскликнул Пэдди, покачав головой. – Будь я более жесток, перерезал бы тебе горло за эту глупую угрозу. Я в своей жизни делал еще и не то, можешь мне поверить. Так что сиди, сынок, и помалкивай. Я не собираюсь убивать тебя, по крайней мере, сегодня. Не в тот момент, когда мой друг погибает без исповеди. Ты знаешь, почему он пришел сюда, парень? Потому что твой отец сегодня утром повесил его сына. Ты знал об этом? За кражу пары ягнят из стада в шестьсот голов. Как это согласуется с твоим праведным гневом, а? Твой отец убил его сына, а он поймал тебя, когда ты выпал из окна.

Мальчик отвел глаза в сторону, не выдержав гневного взгляда ирландца. В этот момент раздался глухой треск. Они повернули головы в сторону дома и увидели, что от него отвалилась целая секция. Пэдди бросился к детям, накрыл их собой и толкнул старшего с такой силой, что тот упал на землю. Эклстон отскочил в сторону, дабы не попасть под град кирпичей, кусков извести и пучков древней соломы. Он огляделся, отыскивая глазами большое тело Пэдди.

– Ты слишком мягок, Пэдди, в этом твоя проблема. Господи, ты не мог…

У него отвисла челюсть, когда он увидел, как Джек Кейд выпрыгнул из образовавшегося проема с телом на руках.

Приземление оказалось довольно жестким. Джек вскрикнул от боли. Он тут же принялся кататься по земле, и в свете огня они увидели, что от его волос и одежды струится дым. Магистрат лежал без чувств, напоминая сломанную куклу. Джек перевернулся на спину и завыл на звездное небо.

Роберт Эклстон склонился над ним. Руки его друга были обожжены и покрыты сажей. Все открытые части его тела были либо покрыты волдырями, либо изранены. Кейд кашлял, тяжело дышал и отплевывался.

– О боже, – простонал он. – Мое горло…

Он попытался сесть и вскрикнул от боли, которую причиняли ему ожоги. Вспомнив о том, что на противоположном конце сада есть пруд, он с трудом поднялся и побрел в его сторону.

Пэдди стоял и смотрел на троих детей, сгрудившихся вокруг своего отца.

– Он… что?.. – прошептал старший мальчик.

– Ты видишь, он дышит. Наверное, не может прийти в себя из-за того, что наглотался дыма. Мне уже приходилось быть свидетелем подобного.

В отдалении послышался всплеск воды. Это Джек Кейд либо упал, либо бросился в пруд. Мальчики хлопали отца по щекам, щипали его за руки. Когда он со стоном открыл глаза, двое младших опять заплакали.

– Что случилось? – спросил он и закашлялся. Его лицо побагровело. По телу волнами пробегали судороги, и, казалось, он вот-вот опять потеряет сознание. Магистрат смотрел на своих сыновей и потирал горло покрытой волдырями рукой, на коже которой из-под слоя сажи проступала кровь.

– Как?.. – Увидев, что рядом с его сыновьями стоят двое мужчин, Элвин Джаджмент, приложив неимоверное усилие, поднялся на ноги и согнулся, упершись руками в колени.

– Где Джек Кейд? – прохрипел он.

– В вашем пруду, – ответил Эклстон. – Он спас вас, ваша честь. И поймал ваших сыновей, сдержав свое слово. И это не имеет никакого значения, правда? Вы спустите на него своих цепных псов, нас всех схватят, а потом наши головы будут красоваться на шестах.

Дом все еще пыхтел и плевался огнем, как вдруг ночной воздух прорезал стук копыт на дороге. Элвин Джаджмент услышал эти звуки в тот самый момент, когда Кейд выбрался из пруда с протяжным стоном.

– Забирай ребят, Пэдди, – неожиданно произнес Роб Эклстон. – Отведи их к дороге и оставь там.

– Нужно сматываться, Роб. Иначе будет поздно.

Посмотрев на своего старого друга, Эклстон покачал головой.

– Отведи их.

Высокий ирландец решил не спорить с ним. Он собрал мальчиков вместе и схватил старшего за воротник, когда тот попытался с криком отбиться от него. Пэдди отвесил ему затрещину, чтобы он замолчал, и поволок через сад, дав знак младшим братьям идти за ними.

Магистрат с тревогой смотрел им вслед.

– Я обещаю, что вас не станут задерживать, – сказал он.

Эклстон ухмыльнулся.

– Я не верю ни единому вашему слову, ваша честь. Мне доводилось встречаться со многими из вас, понимаете? Мне с дружками все равно болтаться в петле, так что я, пожалуй, хоть доброе дело сделаю.

Элвин Джаджмент открыл было рот, чтобы что-то сказать, как Эклстон сделал шаг вперед и резким движением полоснул его ножом по горлу. Лишь на мгновение задержавшись возле тела, дабы удостовериться, что все кончено, он тут же отошел в сторону.

Джек Кейд все еще с трудом брел по саду, когда стал свидетелем того, как его друг убил магистрата. Он попытался крикнуть, но из его сорванного, распухшего горла вырвалось лишь шипение. Эклстон подошел к нему, он оперся на его плечо, и они пошли прочь от горевшего дома.

– А где Пэдди? – прохрипел Джек, сотрясаемый крупной дрожью.

– Он выберется отсюда, Джек, не переживай за него. Он почти так же горазд убивать, как и ты. Господи, Джек! Я уже подумал, что тебе конец.

– Я… Тоже так думал, – простонал Джек Кейд. – Рад… что ты убил его. Ты хороший парень.

– Я вовсе не хороший парень, Джек, ты это отлично знаешь. Я просто рассерженный парень. Он повесил твоего сына и заплатил за это. Ну, куда мы сейчас?

Джек Кейд набрал в легкие воздуха, чтобы ответить ему.

– К дому… палача. Хочу… поджечь его.

Они побрели в темноту, пошатываясь и спотыкаясь, оставив за спиной пылающий дом и мертвого магистрата.

Томас Вудчерч ступил на зеленый склон, держа лук наготове, и двинулся в сторону рыцарей, увлеченных битвой. В его колчане оставалась дюжина стрел, и одна лежала на тетиве. С каждым шагом шум усиливался и звуки становились все более отчетливыми, пока он не стал различать лязг и скрежет металла. Это была привычная для него музыка, знакомая песня, что-то вроде колыбельной из воспоминаний детства. Усмехаясь своим мыслям, он спускался вниз по холму. Все-таки странная вещь память.

Французские рыцари упорно наседали на Хайбери и его изрядно потрепанное войско. Они прекрасно знали, как действовать против людей, имеющих понятие о чести. Выскочив из лесной чащи и увидев схватку, каждый из них издавал боевой клич и бросался на английских всадников. Они ломали копья о доспехи людей Хайбери, если им удавалось добраться до них, затем поднимали топоры или вынимали из ножен мечи с широкими лезвиями, чтобы нанести первый сокрушительный удар.

От них Томаса отделяло двести ярдов зеленой травы. Наблюдая за ожесточенным сражением, он воткнул в мягкую землю свои стрелы через определенные интервалы. Постояв еще несколько мгновений, он расправил плечи и ощутил усталость в мышцах.

– Ну, хорошо, – пробормотал он. – Сейчас увидите, что я приготовил для вас.

Люди Хайбери в забрызганных грязью и кровью доспехах смешались с французскими рыцарями, и было трудно разобрать, кто есть кто.

Сделав глубокий вдох, Томас медленно натянул тетиву, с удовольствием почувствовав силу своей руки, когда костяшки пальцев коснулись скулы. Некоторые отдавали предпочтение раздельной хватке, когда стрела располагается между двух пальцев. Томас же всегда находил более естественной низкую хватку, когда оперенное древко прижимается верхним пальцем. В этом случае, чтобы произвести выстрел, требовалось всего лишь разжать ладонь. Просто, как выдох. На расстоянии двух сотен шагов он мог стрелять без промаха.

Лук скрипнул, и он отпустил тетиву, послав стрелу в спину рыцаря, бросившегося на Хайбери. Спинные пластины не были столь же толстыми, как грудные. Томас знал, что это едва ли не вопрос чести. Если рыцарь поворачивался, чтобы бежать, он становился более уязвимым. Закаленный наконечник стрелы пробил пластину, и оторвавшиеся перья подняли маленькое белое облачко.

Рыцарь закричал и повалился на бок, в результате чего в кутерьме схватки возникла брешь, через которую Хайбери увидел Томаса. Бородатый лорд рассмеялся, и Томас отчетливо услышал его смех. Он опустил лук и вновь начал убийственную процедуру, которую проделывал всю свою жизнь.

У него имелось всего двенадцать тяжелых стрел, с учетом тех, что передал ему Рован. Усилием воли Томас заставил себя не спешить, чтобы стрелять наверняка. Первыми четырьмя стрелами он убил рыцарей, окруживших Хайбери, обеспечив ему пространство для маневра. До его слуха доносились яростные крики дергавшихся в седлах французов, которые пытались рассмотреть через прорези в забралах шлемов, откуда в них летят стрелы. У него пересохло во рту, и он, облизнув губы, послал еще две стрелы, поразившие еще двух рыцарей, которым так и не было суждено увидеть, кто принес им смерть.

Боковым зрением Томас заметил две надвигавшиеся на него фигуры в отливавших серебром доспехах, с копьями в руках. Расставив ноги и обретя тем самым устойчивое равновесие, он хладнокровно расстрелял их одного за другим. Упали еще несколько рыцарей, в то время как Хайбери отдавал громогласные приказы своим немногим оставшимся в живых воинам. Один француз поскакал галопом в направлении Хайбери, потрясая огромной булавой и намереваясь обрушить ее на незащищенную голову. Томас попал в него, почти не целясь. Стрела вошла прямо под поднятую руку рыцаря, и булава вывалилась из мгновенно обессилевших пальцев. Хайбери с ликующим видом нанес ему сокрушительный удар мечом по шее.

С высоты седла Хайбери видел одинокую фигуру, стоявшую среди зеленой травы перед несколькими торчавшими из земли стрелами. Хотя на расстоянии он выглядел маленьким, у Хайбери на мгновение возникло ощущение, будто он сам оказался один на один с этим зловещим лучником. У него судорожно дернулся кадык. Всего один человек причинил противнику такие потери. Но вдруг Хайбери увидел, что на Томаса надвигается грозная шеренга рыцарей. Они ненавидели английских лучников лютой ненавистью. Они не могли смириться с тем, что простые люди владеют столь мощным оружием и бесчестно применяют его на полях сражений. Они прекрасно помнили о том, что это оружие косило их, словно траву, во многих битвах. Они даже на время оставили в покое людей Хайбери, чтобы сначала покончить с ненавистным лучником.

Резко дернув поводья, Хайбери повернул лошадь и неожиданно ощутил боль от ран и ушибов, которую до этого не замечал. Выше по склону холма начинались деревья. Он пришпорил лошадь с такой силой, что у той на боках выступила кровь.

– Назад, ребята! – крикнул он. – Отступайте к лесу!

Он поскакал вверх, оборачиваясь на ходу, чтобы контролировать ситуацию. Его люди, задыхаясь, старались не отставать от него. Они слишком устали, и это удавалось им с большим трудом. Вокруг были французы, многократно превосходившие их численностью. Булавы оставляли большие вмятины на их доспехах, ломая кости. Из трещин, появлявшихся после ударов топоров, сочилась кровь, окропляя крупы лошадей, над которыми поднимался пар.

Томас потянулся за стрелой, и его пальцы схватили пустоту. Подняв голову, он увидел, что к нему несутся два рыцаря. Их копья были нацелены ему в грудь. Его охватила ярость, он вскинул голову, стараясь подавить страх, который нагнетал приближающийся грохот доспехов и стук копыт.

В лучах солнца, словно запылавшего еще ярче, Томас различал каждую деталь фигур всадников, несших ему гибель. Он подумал, не попытаться ли ему напугать переднюю лошадь и обратить ее вспять, бросив в нее лук. Его рука отказывалась отпускать оружие. Ему было ясно, что побеги он или останься на месте, исход будет одним и тем же.

Уильям де ла Поль поднялся по винтовой деревянной лестнице в располагавшуюся наверху комнату. Это помещение со спартанской обстановкой служило жилищем человеку, занимавшему весьма престижную должность начальника гарнизона Кале. Сквозь узкие прорези окон в каменной стене, у которой стоял маленький стол, виднелось серое море с белыми барашками волн. До слуха Уильяма доносился нескончаемый гомон чаек, паривших в восходящих потоках ветра над побережьем. В комнате было холодно, несмотря на потрескивавший в камине огонь.

При виде Уильяма герцог Йорк поднялся из-за стола. Они обменялись коротким рукопожатием, после чего Йорк пригласил Уильяма сесть и опустился в кресло сам. Сложив руки на поясе, он отклонился назад, и на его лице появилось сардоническое выражение.

– Как мне теперь следует обращаться к вам, Уильям? Ведь вы получили от короля так много новых титулов. Адмирал флота, главный королевский камергер, граф Пембрук? Или, может быть, просто герцог Саффолк, как прежде? Как вы поднялись! Словно свежий хлеб. Я все силюсь понять, какие такие заслуги перед короной могут быть столь щедро вознаграждены?

Уильям невозмутимо смотрел на собеседника, не обращая внимания на его ироничный тон.

– Полагаю, вы догадываетесь, Ричард, что я прислан сюда для того, чтобы сменить вас. Хотите взглянуть на королевский приказ?

Йорк лишь махнул рукой:

– Очередное произведение Дерри Брюера, ведь так? Уверен, что там все правильно. Передайте его на обратном пути моему слуге, Уильям, если вам больше нечего сказать мне.

С неторопливой торжественностью Уильям достал из потертой кожаной сумки свиток, положил его на стол и подвинул в сторону Йорка. Помимо своей воли тот бросил угрюмый взгляд на массивную печать.

– Король Генрих собственноручно поставил на нем печать в моем присутствии, милорд. Приказ вступает в силу сразу после моего прибытия в Кале. Прочтете вы его сейчас или нет, он освобождает вас от занимаемой вами здесь должности.

Уильям нахмурился. Ему самому не понравилось то, каким тоном он произнес эти слова. Герцог Йорк лишался своей самой ценной собственности. В такой момент ему следовало быть более снисходительным. Он подошел к окну и бросил взгляд на серое, неспокойное море. В двадцати милях за ним высились берега Англии, различимые в ясную погоду, как было известно Уильяму. Для человека, сидевшего в башне и правившего от имени короля, это служило постоянным напоминанием о родине.

– Я сожалею, что вынужден сообщить вам это известие, Ричард, – сказал он.

К его удивлению, Йорк сухо рассмеялся.

– Ах, Уильям, мне очень жаль, что вы так расстраиваетесь! Неужели вы думаете, что мне пришел конец?

– Я и не знаю, что думать, Ричард! – раздраженно ответил Уильям. – Армия стоит в Кале, не двигаясь с места, в то время как подданные короля вынуждены спешно покидать Анжу и Мэн. И вы рассчитывали сохранить за собой эту должность? Видит Бог, я предпочел бы не быть свидетелем того, как вы оказались в столь постыдном положении. Но король распорядился, и вот я здесь. Мне непонятна причина вашего веселья. Как вы можете смеяться? Уж не лишились ли вы рассудка?

Йорк с трудом сдержал себя.

– Ах, Уильям, вы всегда будете таскать для кого-нибудь каштаны из огня, вам это известно? Для меня это чаша с ядом. Что вы намереваетесь предпринять здесь, в Кале? Послать моих солдат в глубь Франции? Заставить их нянчить каждого английского оборванца на пути домой? Они вас за это не поблагодарят. Вы слышали о мятежах в Англии, или ваши новые титулы заткнули вам уши? Этот свиток для вас отнюдь не подарок судьбы, что бы он ни гласил. Желаю вам удачи в Кале, Уильям. Она вам очень понадобится.

Резким движением Йорк сломал печать, развернул свиток и ознакомился с его содержанием. Закончив читать, он пожал плечами.

– Наместник в Ирландии, представитель короля? Какая разница, когда все вокруг идет прахом. Вам так не кажется, Уильям? Хотелось бы, конечно, отправиться куда-нибудь в более теплые края, но у меня там как раз небольшое имение. Да, мне это вполне подходит.

Он поднялся, сунул свиток за пазуху туники и протянул Саффолку руку.

– Я слышал, в Мэне идут сражения, Уильям. Вы увидите, насколько полезен Дженкинс. Он платит деньги своим осведомителям, чтобы я был в курсе событий. Я скажу ему, что теперь вы его новый шеф. Итак, мой сердечный привет вашей супруге. Желаю удачи.

Уильям медленно встал со стула, протянул руку в ответ и ощутил крепкое пожатие сухой ладони Йорка, дивясь столь быстрым переменам в его настроении.

– Мой сердечный привет герцогине Сесилии, Ричард. Насколько мне известно, она беременна?

Ричард улыбнулся.

– Должна разрешиться со дня на день. Она пристрастилась сосать кусочки угля – странно, не правда ли? Может быть, ребенок появится на свет посреди Ла-Манша, когда мы отплывем в Англию. А может быть, в Ирландском море, кто знает? Соль и сажа смешаются в его жилах с кровью Плантагенетов. Это был бы хороший знак, Уильям. Дай бог, чтобы выжили и мать, и дитя.

Уильям склонил голову и быстро произнес молитву. Неожиданно Йорк хлопнул его по плечу.

– Вам нужно приниматься за работу, Уильям. В моем распоряжении всегда находился корабль с командой, готовый в любую минуту принять на борт командующего гарнизоном Кале. Надеюсь, вы не будете возражать против того, чтобы я отправил жену домой?

Он вопросительно посмотрел на собеседника, и Уильям де ла Поль кивнул головой в знак согласия.

– Разумеется. Не буду больше отнимать у вас время.

Йорк направился к лестнице, ведущей вниз, и Уильям остался в башне наедине с плеском волн и криками чаек.

Уильям де ла Поль расхаживал взад и вперед по комнате, нервно сжимая за спиной трясущиеся пальцы. В неугомонном крике чаек ему начали слышаться насмешливые нотки. Все утро он кричал, отдавая распоряжения своим несчастным подчиненным, но с наступлением вечера его голос постепенно стих, и в башне установилась зловещая тишина.

Последний посыльный опустился перед лордом на колени на деревянный пол, с опаской поглядывая на него.

– Ваша милость, только пакет, никакого устного сообщения не было.

– Нужно хотя бы немного шевелить мозгами, – рявкнул на него Уильям. – Скажи мне, почему в Кале не поступают подкрепления, в то время как французская армия, значительно превосходящая численностью мои силы, продвигается по территории Английской Нормандии?

– Вы хотите услышать мои предположения, милорд? – в замешательстве произнес слуга.

Уильям бросил на него испепеляющий взгляд, и молодой человек, судорожно сглотнув, заговорил запинаясь:

– Думаю, войска готовятся двинуться на юг, милорд. Я видел большую флотилию в гавани, когда отплывал из Дувра. Ходят слухи, будто солдат посылали для усмирения беспорядков, милорд. В Мейдстоне вспыхнул мятеж, убили нескольких человек. Может быть…

– Убирайся вон, – оборвал его Уильям. – То, что ты говоришь, я могу услышать в любой пивной. Нужно немедленно отправить в Англию несколько писем. Забирай их и иди, во имя Господа.

Молодой посыльный испытал огромное облегчение от того, что наконец может исчезнуть с глаз разъяренного герцога. Уильям сел за стол Йорка, кипя от злости. Теперь, по прошествии нескольких бесплодных недель пребывания в новой должности, он стал лучше понимать смысл слов своего предшественника. Английские владения во Франции разваливались на куски, и стоило ли удивляться загадочно-радостным словам Ричарда Йорка по поводу своей отставки.

Уильям жалел, что рядом нет Дерри. При всей своей язвительности, он отличался прозорливостью и, по крайней мере, располагал более надежной информацией, нежели слуги. Без его советов Уильям ощущал полную беспомощность под грузом возлагавшихся на него надежд. В качестве командующего английскими войсками во Франции он был обязан пресекать любые агрессивные действия со стороны французского королевского двора. Его взгляд блуждал по разложенным на столе картам, на которых лежали маленькие кусочки свинца. Он знал, что эти данные уже устарели. Пехота и кавалерия продвигались быстрее, нежели ему успевали сообщать об изменениях в их дислокации, и металлические цилиндры никогда не отражали истинное положение дел. И все же, если хотя бы половина сообщений была правдивой, французский король вторгся в Нормандию, а это означало, что хрупкое перемирие, достигнутое таким трудом, разорвано.

Продолжая мерить шагами комнату, Уильям сжал кулаки. В его распоряжении имелись три тысячи солдат и, возможно, тысяча лучников. Это были немалые и весьма дорогостоящие силы для мирного времени. А в случае войны? Если бы их возглавлял боевой король, этого могло оказаться вполне достаточно. Будь во главе английских войск Эдуард, одержавший блестящую победу при Креси, или Генрих V, покрывший себя славой при Азенкуре, французы понесли бы сокрушительное поражение и с позором бежали бы – в этом Уильям почти не сомневался. Он с раздражением смотрел на карты, будто они заключали в себе сокровенную тайну жизни. У него не было выбора. Придется воевать. Единственный шанс состоял в том, чтобы остановить наступление французов, прежде чем они постучатся в ворота Руана, или, прости Господи, самого Кале.

Он остановился, прикусив губу. Можно было эвакуировать Кале и спасти тем самым сотни жизней англичан, до того как в город ворвется враг. Если он решит, что сражаться со столь многочисленным противником в чистом поле не представляется возможным, то можно было бы сконцентрировать все силы на обороне Кале. По крайней мере, он мог бы выиграть время и пространство, дабы подданные его короля избежали западни. При этой мысли у него дернулся кадык. Все имевшиеся у него варианты были ужасны. Каждый из них был чреват катастрофой.

– Черт возьми, – пробормотал он. – Мне нужно шесть тысяч человек.

Он коротко рассмеялся и надул щеки. В его положении можно было мечтать не то что о шести, а о целых шестидесяти тысячах, от этого все равно ничего не изменилось бы.

Он посылал письма с просьбами о подкреплении как Дерри Брюеру, так и королю Генриху, но, похоже, беженцы из Анжу и Мэна принесли с собой на родину пережитый ими страх. Король не посылал войска во Францию, опасаясь беспорядков дома. У Уильяма имелось слишком мало солдат. Это было возмутительно. К тому времени, когда при английском королевском дворе осознают масштабы угрозы, думал он, Нормандия будет потеряна.

Он вытер пот со лба. Кале представлял собой мощную крепость, с двойным рвом и мощными стенами толщиной восемнадцать футов у основания. Эту крепость, расположенную на побережье и снабжающуюся по морю, невозможно принудить к сдаче голодом. И все-таки король Эдуард однажды взял ее, сто лет назад. Следовательно, ее можно взять еще раз, с помощью достаточного количества солдат и осадных орудий.

– Как мне остановить их? – произнес Уильям вслух.

Услышав его голос, двое слуг заглянули в комнату, чтобы узнать, нет ли у командующего новых распоряжений. Он хотел было махнуть рукой, отсылая их, но потом передумал.

– Передайте барону Олтону, чтобы он готовил гарнизон к выступлению.

Когда слуги скрылись за дверью, Уильям подошел к окну и бросил взгляд на серое море.

– Боже, спаси нас всех, – прошептал он. – Это произошло тогда. Это может произойти опять.

Он прекрасно знал, что численность – это еще далеко не все. Английские короли почти всегда располагали меньшими силами, когда встречались с французами на поле брани. Он резко тряхнул головой, взмахнув густыми волосами. Перед ним стояла сложная проблема. Люди в Англии ожидали от своей армии побед над французами, независимо от ее численности и места, где происходит сражение. Если ему не удастся защитить Нормандию после того, что случилось в Анжу и Мэне… Уильям содрогнулся. Теперь, кроме Нормандии, на территории Франции оставалось только одно английское владение – провинция Гасконь на юго-западе. Она будет поглощена в течение нескольких месяцев, если французам удастся выиграть эту кампанию. В ярости он ударил кулаком по столу. Лежавшие на картах кусочки свинца раскатились и попадали на пол. Его отец и брат погибли от рук французов. Каждая аристократическая семья понесла потери. Однако, несмотря ни на что, англичане упорно продолжали расширять свои владения во Франции. Они будут с презрением относиться к человеку, который не сможет сохранить то, что было завоевано их кровью.

Уильям понял, что Йорк имел в виду, говоря о «чаше с ядом» во время их короткой встречи. И все же он сомневался в том, что тот предвидел неожиданное вторжение французских войск в Нормандию. Лорд тяжело вздохнул и закрыл руками лицо. Ему не оставалось ничего иного, кроме как встретиться с французским королем на поле битвы и вверить свою судьбу господу.

Он позвал троих молодых людей, приставленных к нему в качестве личных слуг.

– Принесите мои доспехи, ребята, – сказал им Уильям, не отрывая глаз от карт. – Кажется, я отправляюсь на войну.

Довольные, они выскочили из комнаты и помчались в арсенал за доспехами герцога, которые нужно было тщательно смазать и подготовить к сражению. Он с улыбкой смотрел им вслед, слыша, как они разносят новость по крепости, тут же огласившейся ликующими криками. Несмотря на отвратительное настроение, его порадовал энтузиазм людей и их вера в него. Сам он не разделял ее, но и не мог отвергнуть поднесенную ему чашу.

Город Руан находился приблизительно в ста милях к юго-западу от Кале. В обычные времена Уильям рассматривал бы его в качестве крепости. Столица Английской Нормандии, этот город был свидетелем побед англичан, в том числе и казни Жанны д’Арк. Уильям шел со своей армией на юг, по полям, напоминавшим нивы Кента или Сассекса. Три дня назад он переправился через Сену и достиг Руана. Утро было холодным. Под копытами его лошади хрустела схваченная морозом трава.

Ворота погруженного в тишину города были заперты. Уильям как завороженный смотрел на десятки тел, висевших на стенах и раскачивавшихся на ветру. Многие из них несли на себе следы насилия – синяки и пятна запекшейся крови. Уильям перекрестился и быстро прочитал молитву о душах добрых людей, виновных лишь в том, что они родились в этом городе.

Жители Руана знали, что на них идет французский король со своей армией, и это придало им отваги. Охваченный негодованием Уильям попытался представить масштабы разразившейся в этих стенах катастрофы. В Руане жили сотни английских семей. Ему доводилось видеть прежде павшие города, и эти впечатления были ужасны. Он подумал, что повешенные были еще счастливчиками.

Оставшийся без ресурсов захваченного французами города, на которые он рассчитывал, Уильям был вынужден налаживать линии сообщения с Кале, отряжая так нужных ему людей для транспортировки грузов и обеспечения безопасности маршрутов снабжения. По крайней мере, его люди не испытывали недостатка в воде. Сена делала здесь крутой изгиб, и город практически со всех сторон был окружен ее водами. Англичане пересекли реку по каменным мостам и разбили лагерь в поле, к югу от города. Они повернулись к Руану спиной и принялись вколачивать в землю заостренные деревянные столбы, в качестве средства защиты от кавалерийской атаки. Под защитой тяжелых деревянных мантелетов солдаты приблизились к городским воротам и прибили к ним массивные балки железными гвоздями длиной с предплечье, застраховав себя тем самым от нападения с тыла. Уильям надеялся, что у него еще будет возможность воздать сполна тем, кто засел за стенами города, за их злодеяния.

Сообщения лазутчиков звучали все менее и менее обнадеживающе. Уильям был уверен, что французский король не смог бы скрыть присутствие такого количества профессиональных солдат. Армия, с которой ему предстояло столкнуться, должна была наполовину состоять из мобилизованных крестьян, а в прошлом крестьянам, мобилизованным на войну с англичанами, никогда хорошо не платили. Слабая надежда, но это было единственное, что могло поднять его боевой дух, в условиях, когда у него за спиной находился Руан.

Из-за того, что две армии разделяло огромное расстояние, прошел почти месяц после его прибытия, прежде чем Саффолк увидел в отдалении французов. Во главе дюжины старших баронов он выехал в поле, чтобы рассмотреть врага поближе. То, что они увидели, им не понравилось.

Судя по всему, лазутчики не преувеличивали. Многие тысячи солдат двигались на север, к Руану. Уильям видел кавалерийские отряды, облаченных в доспехи рыцарей и колонны копейщиков, пользовавшихся особым расположением французского короля. С вершины небольшого холма он наблюдал за тем, как они маршировали по широкому полю, пытаясь определить их численность. В скором времени он увидел вторую волну раскрашенных щитов и реющих на ветру знамен. На переднем плане появилась свита короля. С расстояния около мили Уильям видел, как какой-то молодой идиот заставляет свою лошадь пятиться назад, и та взбрыкивает задними ногами. Он оценил позиции своих войск и пришел к неутешительному выводу, что мосты через Сену придется держать открытыми, иначе его люди могут попасть в западню и оказаться прижатыми к городу, ставшему вражеским.

Уильям повернулся в седле и увидел барона Олтона, напряженно всматривавшегося в даль.

– Что вы думаете обо всем этом, Дэвид? – спросил он его.

Его старший военачальник весьма красноречиво пожал плечами.

– Я думаю, что их слишком много, – ответил он. – У нас могут кончиться стрелы, прежде чем они все погибнут.

Уильям рассмеялся, хотя эта шутка его отнюдь не развеселила. Он не видел столько французских солдат со дня битвы при Патэ двадцатью годами ранее. Осознав, сколько времени прошло с тех пор, он почувствовал себя старым. Та битва завершилась поражением англичан, за которой последовала страшная резня лучников. Он сказал себе, что не повторит былых ошибок, и не смог удержаться, чтобы не обернуться и не бросить взгляд на своих лучников, готовившихся к сражению. Никто не мог приблизиться к ним, пока его воины, вооруженные мечами, удерживали центр. Как хотелось бы ему больше верить в свои силы! Он будет держать прочную оборону – это у него всегда получалось хорошо. Спасибо французскому королю за то, что он, не останавливаясь, двинулся в наступление. Карл был уверен в своих силах и имел на это полное право.

– Ну, хватит. Думаю, мы на них достаточно насмотрелись, – произнес решительным тоном Уильям. – За мной, джентльмены.

Они развернули лошадей и поехали рысью обратно. Уильям заставил себя не оборачиваться, хотя чувствовал, как быстро надвигается враг.

Оказавшись за линией заостренных столбов, он махнул двум графам и полудюжине баронов, чтобы те отправлялись на свои позиции. Каждый из них командовал сотнями закаленных в боях солдат, носивших под туниками тяжелые кольчуги. Они оставили своих лошадей за рекой, хотя Уильяму такой путь к отступлению это очень не нравился. Ему опять вспомнилось, как при Патэ конные рыцари бежали с поля битвы, бросив беззащитных лучников, и тем самым обрекли их на гибель. Он дал себе клятву, что подобное больше не повторится.

Французская армия приближалась. Уильям разъезжал вдоль боевых порядков, отдавая последние распоряжения командирам. Их задача заключалась в том, чтобы не пропустить врага в долину реки, и им оставалось лишь ждать. В нетерпении Уильям то и дело прикладывался к фляге с водой. В конце концов, он занял свое место в центре – один из немногих всадников среди массы пехотинцев, вооруженных мечами и щитами. Его кавалеристы располагались на правом фланге, но они должны были вступить в бой только в том случае, если на поле битвы появится французский король или если французы будут обращены в бегство. Глядя на врага, Уильям нервно сглотнул. Видя, какие силы на него наступают, он сильно сомневался в том, что такое возможно, по крайней мере, сегодня.

Дистанция неуклонно сокращалась, и Уильям уже различал мантелеты, которые везли на колесах впереди колонн французские арбалетчики – каждый по три человека. Он нахмурился при виде этих массивных деревянных щитов, способных надежно защищать от града стрел. Французские лорды носились верхом вдоль колонн, отдавая приказы. Английские лучники тоже имели тяжелые деревянные щиты, с помощью которых могли защищаться от копий и камней. Уильям вознес хвалу богу за то, что не увидел у врага ни осадных орудий, ни пушек. Это его удивило, но он испытал огромное облегчение. Французы продвигались быстро, стремясь захватить Нормандию до конца лета. Тяжелые машины, по всей вероятности, находились сзади, готовые вступить в дело в случае осады крепости. До тех пор самым мощным оружием на поле боя оставались английские луки.

В центре боевых порядков французской армии сосредоточилась кавалерия. Когда Уильям увидел это, на его лице мелькнула улыбка человека, участвовавшего в бесчисленном количестве сражений. Было нетрудно представить, как они с шутками и преувеличенно громким, нервным смехом приближаются к английским позициям. Он прочитал короткую молитву, обращенную к его святому покровителю и Богородице, после чего опустил забрало, сузив свой обзор до ширины щели.

– Лучники, приготовиться! – крикнул он.

Шеренги французов подошли совсем близко. Арбалетчики выкатили вперед свои мантелеты, создав защитный вал. Однако для того, чтобы вступить в бой с англичанами, французским рыцарям пришлось бы выйти из-под их защиты. Уильям открыл рот, прислушиваясь к собственному дыханию внутри шлема. Он остановит французского короля у Руана. Он должен сделать это.

Ветер доносил до него отдаваемые вдали приказы. Шеренги вражеских копейщиков остановились, а расположенная в центре кавалерия двинулась вперед. Французская армия, представлявшая собой настоящее море железа и щитов, почти пятикратно превосходила по численности силы англичан. Уильям перекрестился, увидев, что арбалетчики подходят все ближе и ближе. Слава богу, по дальности стрельбы они уступали его лучникам. Еще не приблизившись на расстояние выстрела арбалета, они оказывались в зоне поражения. Его лучники, одетые в свободные туники и гетры, ухмылялись, ожидая, когда они достигнут этой зоны.

Последние двести ярдов французские солдаты называли «рукой дьявола». Уильям впервые услышал это выражение много лет назад и вспомнил его сейчас, когда арбалетчики с оружием на плечах находились все еще недостаточно близко, чтобы их стрелы могли достигать английских позиций. Бежать они не могли из-за тяжелых мантелетов, которые им приходилось катить перед собой. Раньше те, кто слишком спешил, платили за это жизнью. Преодолевая последнюю восьмую долю мили, они знали, что находятся в зоне поражения.

Уильям поднял руку и резко опустил ее вниз. Тысячи стрел взмыли в воздух, как одна. Последовал еще один залп, затем еще и еще. Он не переставал восхищаться меткостью лучников, совершенствовавших свое мастерство в течение двадцати лет. Ему было известно, что к ним с презрением относятся его облаченные в доспехи рыцари, считавшие, будто они убивают, как трусы. Но лучники жертвовали своими жизнями точно так же, как и все другие солдаты. Преимущественно валлийцы и англичане, среди которых было несколько шотландцев и ирландцев, они могли поразить человека на расстоянии четырехсот ярдов. Им не было равных в мире. Уильям испытывал радость, глядя, как падают арбалетчики.

Под защитой мантелетов колонны французов подбирались все ближе к боевым порядкам англичан. Лучники стреляли залпами в сотню стрел поверх деревянных щитов, поражая скрывавшихся за ними солдат. Уильям слышал предсмертные крики и видел, как редеют ряды французской кавалерии. Гордые рыцари и благородные лорды не желали безучастно смотреть, как английские лучники безнаказанно убивают их.

– Хоть бы они пошли в атаку, – прошептал Уильям.

Ему не раз случалось видеть прежде, как рыцари, словно безумные, бросаются под лавину стрел. Они боялись свистящих в воздухе стрел, но были из тех, в ком страх будит ярость.

– Пожалуйста, – снова прошептал Уильям, – Иисус и Святой Себастьян, пусть они пойдут в атаку.

Тем временем, миновав «руку дьявола», арбалетчики сдвинули мантелеты, создав защитный вал, и начали стрелять. Воздух заполнили черные арбалетные стрелы, длиной с человеческий палец, но столь же смертоносные, как и стрелы английских луков. На всем протяжении боевых порядков англичан поднялись и сомкнулись щиты. Стрелы железным градом застучали по щитам, поражая тех, кто находился в незащищенных промежутках.

Уильям тоже поднял свой щит, хотя знал, что арбалетная стрела не способна пробить его доспехи, если только он не попадет под невероятно удачный выстрел. Ему доводилось участвовать в битвах, когда обмен стрелами продолжался в течение нескольких дней, прежде чем армии вступали в непосредственный контакт. Но сейчас он рассчитывал на то, что французы сделают ставку на свое подавляющее численное превосходство. Он был уверен, что рыцари уже просят короля позволить им предпринять неожиданную атаку, чтобы застигнуть лучников врасплох, и рассчитывал на это.

Из французских мантелетов, словно стебли неких причудливых растений, торчали белые, снабженные гусиными перьями стрелы. Арбалетчикам явно недоставало меткости, а также пробивной силы их стрел. Сотни из них были повержены или ковыляли в тыл, получив страшные раны. Уильям увидел, как ряды французских рыцарей заколыхались. Их лошади храпели и били копытами.

Он выкрикнул приказ, о котором они условились с лордом Олтоном. Приказ был передан лучникам, которые, как и следовало ожидать, встретили его с негодованием. Некоторые из них даже плевали в его сторону, но Уильяма не волновало, что они в данный момент думают о нем, лишь бы подчинялись.

Когда прилетела следующая туча арбалетных стрел, сотни лучников упали, словно сраженные молнией. Шеренги арбалетчиков взорвались радостными криками, и тут же получили отклик из центра боевых порядков французов. Сердце едва не выпрыгнуло из груди Уильяма, когда рыцари пришпорили лошадей и, не обращая внимания на приказ остановиться, двинулись вперед, увидев, что лучники в беспорядке отступают. Они многократно превосходили противника числом, и им очень хотелось произвести впечатление на присутствовавшего на поле битвы короля своей доблестью, завоевав его расположение.

С гулко бьющимся сердцем Уильям ждал, когда они полностью втянутся в зону поражения. Несмотря на первоначальное негодование, лучники уже успели оценить эту уловку и выпустили несколько разрозненных стрел, демонстрируя замешательство в своих рядах.

– Ждать! – проревел Уильям.

Лежавшие на земле лучники заулыбались. Барон Олтон смотрел на него во все глаза со свирепым выражением лица, в ожидании приказа.

– Поднялись! – крикнул Уильям.

«Мертвые» лучники вскочили на ноги и наложили стрелы на тетивы. К этому моменту остановить наступление французов уже было невозможно. Рыцари выехали из-за мантелетов в неудержимом стремлении броситься на врага. Они смяли позиции своих же арбалетчиков, как это было при Азенкуре. Уильям сжал в кулак ладонь в перчатке с такой силой, что раздался скрежет металла и хруст кожи.

Рыцари увидели перед собой воинов, которые подняли вверх мечи и принялись насмехаться над ними, приглашая жестами приблизиться к ним. Сотни стрел вспороли воздух со зловещим свистом и обрушились на французов.

Первые шеренги наступающих рухнули на землю как подкошенные. Многим рыцарям стрелы попали в шею. Это выглядело так, будто они споткнулись о протянутую на их пути проволоку. Они гибли десятками, и очень скоро горы мертвых тел превратились в непреодолимое препятствие для дальнейшего продвижения.

Уильям отдал приказ, и центр боевых порядков англичан двинулся вперед. Он ехал верхом, подняв меч, и рядом бежали его люди, размахивая топорами. Спустя минуту они достигли линии трупов, перемахнули через все еще подергивающих ногами лошадей и врезались в толпу конных рыцарей. Над их головами продолжали лететь стрелы, поражая французов, которые даже не успевали понять, что с ними произошло.

Уильям видел, как группа коренастых английских воинов прокладывает себе путь, выбивая рыцарей из седел. Преимущество кавалерии заключалось в скорости и маневре, но в возникшей сутолоке французские рыцари, зажатые со всех сторон, едва могли двинуться с места.

Он наблюдал за тем, как изрыгающие проклятья английские мясники все глубже вгрызаются в боевые порядки французов. Его радовало, что они наносят врагу страшный урон, но с высоты своего седла он видел дальше, нежели его люди, бившиеся в пешем строю. Бросив взгляд поверх схватки, он почувствовал, как у него защемило сердце. Жестокое побоище не затронуло основную массу французской армии. Получив приказ, солдаты перемещались вдоль линии фронта, чтобы обойти его войска с флангов и ударить в тыл. Им не было числа! Его уловка и неожиданная атака были для противника не опаснее комариного укуса.

Он повернулся к ехавшим рядом с ним курьерам.

– Разыщите барона Олтона и передайте, что я был бы благодарен ему, если бы наши конные рыцари отразили атаки вражеской кавалерии, пытающейся обойти наши фланги.

Один из курьеров тут же сорвался с места, и время для Уильяма остановилось, тогда как его люди продолжали вести ожесточенное сражение. Он ждал действий Олтона. В центре французская кавалерия отступала, спасаясь от полного уничтожения. Уильям видел, что к месту сражения направляются свежие отряды копейщиков. Это был впечатляющий маневр под нажимом со стороны противника, и он подумал, что приказ на его осуществление наверняка исходил от самого короля – единственного человека на этом поле, который мог приказать рыцарям отойти назад.

Английские воины, вооруженные мечами, шли вперед, круша все на своем пути. Они продвинулись слишком далеко, и лучники уже не могли оказывать им поддержку, что вызвало тревогу в душе Уильяма. Его воины образовали длинную колонну, преследовавшую противника, и возникла реальная опасность того, что фланговыми ударами их могут отрезать от основных сил. Он снова посмотрел вдаль и в отчаянии покачал головой, увидев все те же несметные вражеские полчища, еще не вступавшие в дело. Перед началом сражения он надеялся смять передние шеренги французов и обратить их в бегство. Теперь, когда этого сделать не удалось, нужно было отступать. Однако на флангах пришла в движение тяжелая кавалерия Олтона, и, обернувшись назад, он увидел, как сотни лучников двигаются вперед, догоняя наступавших товарищей.

Тело Уильяма покрылось испариной. Его войска, как и прежде, сильно уступали по численности противнику, но теперь они наступали в хорошем темпе на отряды копейщиков. Против этого смертоносного оружия кавалерия почти бессильна, но он со своим мечом и его люди с топорами могли бы в буквальном смысле пройти через них и посеять панику среди располагавшихся сзади необученных солдат, вооруженных длинными копьями. Он знал, что отходить следует организованно, но не сейчас.

Копейщики взяли на изготовку свои копья с тяжелыми железными наконечниками и двинулись вперед, громко топая ногами. Вид у них был устрашающий. Англичане приготовили щиты. Они знали, что каждому из них нужно лезвием меча отвести ближайшее направленное на него копье в сторону и затем заколоть его обладателя. Когда сердце выпрыгивает из груди, а руки скользкие от пота и крови, это довольно трудная задача. Многие из них промахнулись и погибли, пронзенные копьями. Сотни других смогли отвести копье в сторону и нанести удар мечом, но напор французов был столь силен, что они оказались сбитыми с ног. Уильям громко выругался и приказал своим людям отойти назад и перестроиться. Он развернул лошадь и проскакал рысью сто шагов, прежде чем вновь повернуться лицом к врагу. Французы продолжали двигаться вперед, возбужденно гомоня, несмотря на тяжелые потери.

– Лучники! – крикнул Уильям, надеясь, что они услышат его в грохоте сражения. Сзади до него донеслись звуки спускаемой тетивы, и в передней шеренге французов возникли бреши. Этим крестьянам приходилось обеими руками держать копья, и они не могли пользоваться щитами. Легкие кожаные куртки совершенно не защищали их от стрел. За залпом следовал залп, производя опустошение в рядах французов. Их наступление несколько застопорилось.

Тем не менее один вид ненавистных лучников толкал копейщиков вперед. Стоявшие редкими рядами, одетые в простые коричневые одежды, подобно фермерам, лучники были для них чудовищами из легенд. Французы рвались вперед, чтобы как можно быстрее добраться до хладнокровно расстреливавших их англичан. Они знали, что главное преимущество лучника – расстояние, и стоит преодолеть его, как он оказывается беззащитным и его легко убить.

Огромное численное превосходство противника вынудило Уильяма опять отвести своих людей. Шеренги воинов с мечами двинулись за ним назад, в то время как копейщики перестроились, оставив сзади своих погибших товарищей. Шаг за шагом англичане оставляли территорию, завоеванную в ходе первого наступления, пока не достигли исходных позиций. Там они остановились, тяжело дыша, подняли мечи и щиты и принялись ждать.

Некоторые лучники промедлили с отступлением и исчезли, погребенные под неумолимо надвигавшейся яростной лавиной. И все же около восьми сотен вернулись к своим мантелетам и заостренным столбам. Налитыми кровью глазами они смотрели на копейщиков.

Когда отряды копейщиков приблизились, в них вновь полетели стрелы, обрывая боевые кличи и кося людей. В шеренгах атакующих появились зияющие бреши. В скором времени земля была усеяна копьями. Передняя шеренга французов замедлила продвижение, и задние стали напирать на них. Копья торчали над головами, подобно иглам ежа – лес дерева и железа.

Атака копейщиков захлебнулась в крови, а лучники, пополнив колчаны, продолжали обстреливать их, пока на пальцах не выступила кровь, а плечи и спины не покрылись синяками. Это была настоящая бойня, и они находили в ней удовольствие.

В конце концов, так и не сумев приблизиться к английским позициям, французы отступили. Они беспорядочно бежали, охваченные ужасом. Вслед им неслись насмешки и улюлюканье.

Уильяма захлестнула волна радости, которая длилась до тех пор, пока он не приступил к смотру своих войск. Уже в первом сражении он потерял много людей – более шестисот. Настроение у него сразу испортилось. Он закрыл глаза и почувствовал, как к горлу подступает комок. Французские рыцари вновь собирались в отряды, а король даже послал вперед небольшую группу солдат с заданием установить мантелеты в более удобное положение. Английские лучники, в свою очередь, отправили на поле недавнего сражения дюжину мальчишек подбирать с земли стрелы и складывать их в мешки. На глазах Уильяма одиночный арбалетчик тщательно прицелился и подстрелил одного из ребят, когда тот уже возвращался обратно. Он упал, собранные им стрелы высыпались на землю, и лучники разразились гневными криками.

Французы готовились к новой атаке, в этом Уильям не сомневался. По его оценке, свыше восьми тысяч солдат противника еще не участвовали сегодня в сражении. Его люди причинили врагу немалый ущерб, но слишком высокой ценой, а французская армия располагала большими резервами.

– Сейчас будет вторая атака, Олтон! – крикнул Уильям что было сил через все поле.

В этот момент его лошадь всхрапнула, и у нее подогнулись ноги. Лорд едва не перелетел через ее голову, с трудом удержавшись в седле. Гремя доспехами, Уильям неуклюже спешился. Осмотрев лошадь, он обнаружил в ее груди две арбалетных стрелы. Из ее рта сочилась кровь. Он с грустью похлопал ее по могучей шее.

– Лошадь сюда! – крикнул он и стал терпеливо ждать, когда посыльные приведут ему одну из запасных лошадей. Впервые за это утро он увидел поле битвы с той же высоты, что и его пехотинцы, и вид длинных шеренг противника привел его в уныние. Французы потеряли огромное количество солдат – по всей вероятности, около двух тысяч, против нескольких сотен его людей. При любых других обстоятельствах это была бы его победа. Однако французский король был пока жив и к тому же еще больше разозлен.

– Еще одна атака, – пробормотал Уильям, садясь с помощью посыльных на лошадь.

В глубине души он сознавал, что после этой атаки ему наверняка придется отступить. Он прикажет лучникам бежать к мостам, в то время как его рыцари и солдаты будут вести арьергардный бой. В таком положении сделать большее невозможно, сказал он себе. И, сделав это, он не уронит своей чести. Но прежде придется выдержать атаку врага, который, похоже, знает о его слабости.

– Лучники, приготовиться! – крикнул он.

Несколько арбалетчиков выжили в недавней мясорубке под защитой мантелетов. Если французы хотели одержать сегодня победу, им было необходимо покончить с ненавистными лучниками. Уильям с усилием снял с головы шлем, чтобы вдохнуть свежего воздуха и лучше оценить обстановку. Он окинул взглядом своих лучников, уже натягивавших тетивы, чтобы достойно встретить французов, и в его душе блеснул лучик надежды – на этих людей и больше ни на кого.

– Я не понимаю, о чем вы говорите! – резко произнесла Маргарита, выходя из себя. – К чему все эти разговоры о ступенях, сводах и тенях? Это болезнь или нет? Послушайте меня. Бывает, Генрих говорит четко и ясно, как будто с ним все в порядке. А бывает, он несет бессмыслицу, словно ребенок. Затем что-то происходит, и его глаза становятся пустыми. Вы понимаете? Это продолжается несколько минут, часов и даже дней, потом он оживает, и мой супруг снова смотрит на меня. Вы обязаны знать, что это за симптомы, мастер Олуорти! Какие снадобья от этого имеются в вашей сумке? Эти разговоры о потоках и о… планетах не вызывают к вам никакого доверия. Не следует ли мне увезти мужа из Лондона, если воздух здесь содержит вредные примеси? Можете вы, по крайней мере, ответить мне на этот вопрос, раз уж не способны вылечить его?

Врач короля неловко переминался с ноги на ногу, и с каждым ее словом его лицо все больше заливалось краской.

– Ваше величество, – смущенно сказал мастер Олуорти, – я давал ему лекарства в больших дозах и чистил его организм. Я давал ему серу и спиртовой настой опиума, который оказался наиболее эффективным средством. Я регулярно делал его величеству кровопускания и ставил ему на язык своих лучших пиявок. Но, несмотря ни на что, его телесные жидкости остаются несбалансированными! Я пытался объяснить, что опасаюсь соединения Марса и Юпитера на несколько дней, ибо знаю, что это может повлечь за собой. Наступили тяжелые времена, миледи. Его величество страдает потому, что является представителем своего народа, вы меня понимаете?

Врач задумался, запустив пальцы в короткую бороду, которую позволил себе отпустить.

– Возможно, даже, причиной страданий короля является его благородство, его святость, ваше величество. Он маяк в ночи, костер на вершине холма, привлекающий темные силы. В столь беспокойные времена… если Господь хочет забрать его, никто не сможет воспрепятствовать божественной воле.

– Тогда отойдите в сторону и не мешайте, мастер Олуорти, – продолжала Маргарита, – если вам больше нечего сказать. Я не желаю слушать ваши разглагольствования о планетах, в то время как мой муж пребывает в столь плачевном состоянии. Продолжайте наблюдать за вашими драгоценными Марсом и Юпитером. Желаю вам приятно провести время.

Покраснев еще больше, врач открыл было рот, чтобы что-то возразить, но Маргарита прошла мимо него в покои короля.

Генрих сидел в постели. В комнате царил полумрак, и Маргарита задела ногой какой-то медицинский прибор, оставленный ученым врачом. Он с грохотом упал, и она, споткнувшись, едва не последовала за ним. В сердцах Маргарита пнула его ногой. Сложное устройство из латуни, железа и стекла покатилось по полу. Она еще не отошла после разговора с врачом, и ей очень захотелось подбежать и раздавить его ногой, словно крысу.

Услышав стук упавшего прибора, ее муж открыл глаза и медленно повернул голову. Он поднял забинтованные руки, и Маргарита содрогнулась, увидев на бинтах пятна свежей крови. Ей много раз приходилось перебинтовывать ему руки, но она знала, что он, словно ребенок, кусает раны каждый раз, когда остается один.

Она осторожно присела на край кровати и, заглянув мужу в глаза, увидела в них лишь боль и печаль. Его руки были покрыты струпьями в тех местах, где врач вскрывал ему узким ножом вены. Он заметно похудел, под глазами были темные круги, а на бледной коже выступили синие полосы.

– Как ты себя чувствуешь, Генрих? Ты можешь встать? Мне кажется, болезнь здесь витает в воздухе. Ты не хочешь уехать отсюда куда-нибудь, к примеру, в Виндзор? Там воздух значительно чище, чем в этом смрадном Лондоне. Ты будешь ездить на охоту, есть хорошее мясо и очень скоро наберешься сил.

К ее ужасу, муж заплакал, безуспешно борясь с собой, и его лицо исказила болезненная гримаса. Когда она придвинулась ближе, чтобы обнять его, он отпрянул и вытянул руки, словно защищаясь от нее. Его пальцы тряслись, как будто он мерз, хотя в комнате было жарко, и у него на лице блестели капельки пота.

– Из-за отваров и лекарств мои чувства притуплены, Маргарита, и все же меня мучает бессонница! Я не спал уже… даже не могу вспомнить, сколько времени. Я не имею права отдыхать до тех пор, пока не буду уверен, что королевству ничто не угрожает.

– Ему ничто не угрожает! – воскликнула Маргарита, отчаянно пытаясь успокоить его.

Генрих с грустью покачал головой.

– Страна охвачена беспорядками. Люди не знают, что я делаю для них. Они подняли оружие на помазанников Божьих и убивают их! Сохранила ли мне верность моя армия? Ты можешь сказать мне это? Или ты принесла новости, которые я не смогу перенести? Они все покинули меня, Маргарита?

– Никто тебя не покинул! Никто, понимаешь? Твои солдаты будут сражаться за тебя вплоть до Судного дня. Лондон находится в безопасности, клянусь тебе. Англия находится в безопасности. Пожалуйста, успокойся и постарайся уснуть.

– Я не могу, Маргарита, даже если бы и хотел. Я таю, словно свеча.

Он окинул неуверенным взглядом полутемную комнату.

– Где моя одежда? Я должен одеться и приступить к выполнению своих обязанностей.

Он начал садиться в кровати. Маргарита уперлась ему в грудь ладонью и чуть не отдернула руку, ощутив, как горит его тело. Ее пронзило острое чувство жалости к мужу, который до сих пор ни разу с ней не спал. Генрих не стал сопротивляться ей и откинулся на подушки, закрыв глаза. Маргарита принялась гладить его лицо и постепенно становилась все смелее, не заботясь о том, что врач все еще стоял за дверью.

Маргарита склонилась над ним и поцеловала его в шею, видневшуюся из-под распахнувшейся ночной рубашки. Его грудь была белой и безволосой, как у мальчика, а руки поражали своей худобой. От него пахло едкими порошками, серой и горьким лаймом. У нее было ощущение, будто жар его кожи опалил ей губы.

Затаив дыхание, она провела рукой по животу Генриха, опуская ее все ниже, и подвинулась ближе к нему, чтобы поцеловать его. Она почувствовала, как дрожат его губы. Он открыл глаза, с изумлением посмотрел на нее и чуть не задохнулся от ее поцелуя. Она продолжала гладить его, чувствуя, как судорожно напряглись его мышцы.

– Лежи спокойно и позволь мне позаботиться о тебе, – прошептала Маргарита ему на ухо. – Позволь мне сделать все, что я могу сделать, чтобы тебе было хорошо.

В ее голосе прозвучали хриплые нотки, поскольку у нее пересохло в горле, а лицо зарделось румянцем. Казалось, ее прикосновения оказывают на него умиротворяющее воздействие, и она не осмелилась встать с кровати, чтобы раздеться, а принялась расстегивать застежки, развязывать ленты и освобождаться от одежды, не отрываясь от его губ. Это было чрезвычайно трудно, но она боялась, что он заговорит и запретит ей делать это или приподнимется и сбросит ее с себя. Платье никак не поддавалось. Пытаясь стащить его, она прижалась губами к шее мужа, и ее волосы разметались по его лицу.

– Я… – произнес он, но она мгновенно вновь впилась в его губы, почувствовав солоноватый вкус крови, выступавшей из ран, причиненных ему пиявками.

Одной рукой она задрала платье вверх и разорвала находившуюся под ним ткань, чтобы оголить ягодицы. Ей вдруг пришла в голову мысль о том, что стоявший за дверью врач может в этот момент заглянуть в комнату. С трудом подавив смешок, она перекинула голую ногу через тело мужа, пытаясь соединиться с ним под ворохом своих одежд. Маргарита с опаской заглянула ему в лицо и увидела, что он опять закрыл глаза, но она явственно ощущала, что ее старания не пропали даром и в нем проснулось желание. Сколько раз за свою жизнь она наблюдала, как этим занимались животные! Она двигалась по его телу, пытаясь найти нужное положение, и нелепость ситуации вызывала у нее смех.

Это произошло настолько неожиданно, что они оба глубоко вздохнули, и глаза Генриха распахнулись. Даже сейчас его взор был затуманен, как будто он думал, что это сон. Маргарита тяжело дышала, держа в руках его голову и чувствуя, как ладонь мужа скользнула вдоль ее тела и сжала обнаженное бедро. Прикосновение грубой ткани бинтов заставило ее содрогнуться. Она закрыла глаза и покраснела, поскольку в ее сознании возник образ Уильяма. Уильяма, который был так стар! Она попыталась прогнать это видение, но вместо этого увидела его, высокого, широкоплечего, со смеющимся лицом, стоящего во дворе Сомюра.

С закрытыми глазами Маргарита двигалась на муже так, как ей описывала это Иоланда в саду дома Уэтерби, тяжело дыша и покрывшись потом. О враче за дверью она совершенно забыла. Когда Генрих громко застонал, она почувствовала, как ее тело сотрясает сладостная дрожь, несмотря на физический и душевный дискомфорт. Он резко поднялся, и его руки вдруг обрели силу. Однако это длилось недолго, и спустя несколько мгновений столь же внезапно обессилевшее тело Генриха рухнуло обратно на подушки. Он лежал, едва дыша, и тут она почувствовала, как по ее чреслам разлилось тепло.

Маргарита положила голову ему на грудь, и лежала так, пока у нее не выровнялось дыхание. Испытываемая ею боль оказалась не более сильной, чем она того ожидала. Образ Уильяма растаял вместе с чувством вины.

Она улыбнулась, услышав, как Генрих едва слышно захрапел. Когда дверь приоткрылась и в комнату заглянул врач, она продолжала лежать с закрытыми глазами, пока он не ушел, и не увидела выражения ужаса на его лице.

Дерри повернул голову к окну башни Джуэл, лишь бы не видеть гневное выражение на лице спикера Палаты общин Уильяма Трешема. Его взору открывался расположенный через дорогу обширный Вестминстерский дворец с его башней с часами и знаменитым колоколом, Эдуардом. Четыре парламентских стражника все утро продержали его в холодной башне, и он не мог уйти оттуда до тех пор, пока эта важная персона не почтила его своим присутствием.

Дерри вздохнул, глядя сквозь толстое стекло с зеленоватым отливом, за которым мир казался смутным и расплывчатым. Он знал, что очень скоро жизнь в холле Вестминстера забьет ключом, откроются лавки, торгующие париками, гусиными перьями, бумагой – всем, что может понадобиться членам Палаты общин и судов для управления землями короля. Дерри предпочел бы оказаться там, нежели оставаться здесь. Башня Джуэл была окружена собственными стенами и рвом и изначально предназначалась для хранения личных ценностей короля Эдуарда. При наличии всего нескольких стражников она могла также использоваться в качестве тюрьмы.

Удобно устроившись за огромным дубовым столом, Трешем многозначительно кашлянул. Дерри нехотя отвернулся от окна. Они смотрели друг на друга с нескрываемым подозрением. Спикеру Палаты общин еще не было пятидесяти, хотя со времен своего первого избрания в девятнадцатилетнем возрасте он успел принять участие в работе дюжины созывов Парламента. В свои сорок шесть лет Трешем находился на вершине карьеры и пользовался репутацией умного политика, что побуждало Дерри относиться к нему со всей серьезностью. Сверля своего оппонента холодным взглядом, Трешем молча изучал его, схватывая каждую деталь – от забрызганных грязью башмаков до потрепанной подкладки плаща. Сохранять самообладание в такой ситуации было весьма непросто.

– Мастер Брюер, – произнес Трешем, нарушив затянувшуюся паузу. – Наверное, я должен извиниться за то, что заставил вас ждать. Как говорят, Парламент – капризная любовница. Поскольку между нами достигнута договоренность, я не буду задерживать вас слишком долго. Напоминаю вам, что, придя сюда, вы оказали мне любезность, за что я вам благодарен. Надеюсь произвести на вас впечатление серьезностью своих намерений, дабы у вас не сложилось впечатление, будто я просто отнимаю время у лица, приближенного к королю.

Трешем говорил с улыбкой, ибо прекрасно знал, что Дерри привели сюда те самые вооруженные солдаты, которые сейчас несли караул у двери башни двумя этажами ниже. У главного шпиона короля не было выбора, так как его никто не предупредил. Очевидно, Трешем понимал, что при первом же слухе о том, что он собирается вызвать его к себе, Дерри благополучно испарится.

Дерри пристально смотрел в глаза человеку, сидящему напротив него. Сэр Уильям Трешем был до мозга костей юристом, на какового и учился в юности, и Дерри не доверял ему ни на йоту. Он знал, что спикер Палаты общин пользуется репутацией человека, замечающего то, чего не замечают другие. Трешем принадлежал к той редкой категории государственных деятелей, которым невозможно предложить взятку или попытаться склонить к чему-либо без риска навлечь на себя праведный гнев. В глубине души Дерри проклинал этого дьявола с лошадиным лицом и мелкими квадратными зубами.

– Вам нечего сказать мне, мастер Брюер? – продолжал Трешем. – Мне известно из достоверных источников, что вы как будто не страдаете немотой, а между тем я еще не услышал от вас ни единого слова. Что же вы молчите?

По лицу Дерри скользнула улыбка, но он предпочел хранить молчание и дальше, нежели выдать что-то, что этот человек сможет потом использовать против него. Говорили, что Трешем способен сплести паутину из любой мелочи – ножа или оброненной перчатки. Дерри невозмутимо наблюдал за тем, как Трешем, кашлянув, принялся просматривать бумаги, стопкой лежавшие перед ним на столе.

– Ваше имя не значится ни в одном из этих документов, мастер Брюер. Это не официальное следствие, по крайней мере, вас это никак не касается. Напротив, я надеюсь, вы согласитесь помочь спикеру Палаты общин выяснить кое-что, что его интересует. Обвинения, которые будут предъявлены, относятся к сфере государственной измены. В конце концов, я считаю, это ваша обязанность оказывать мне всемерную помощь.

Трешем сделал паузу и поднял свои густые брови, ожидая наконец услышать комментарии. Дерри до последнего надеялся, что его оппонент раскроет карты, но, видя, что тот молча смотрит на него, тяжело вздохнул.

– Если это все, сэр Уильям, я должен вернуться к делам короля. Как вы сами изволили заметить, я лицо, приближенное к королю. Вы не имеете права задерживать меня здесь.

– Мастер Брюер! Разумеется, вы вольны уйти отсюда в любой момент…

Дерри тут же повернулся к двери, но Трешем предостерегающе поднял вверх костлявый палец.

– Но… ну да, мастер Брюер, всегда возникает это «но», вам не кажется? Я вызвал вас, чтобы вы помогли мне навести кое-какие справки. Если вы уйдете, я буду вынужден заподозрить вас в причастности к этому делу. Ни один невиновный человек не стал бы бежать от меня, мастер Брюер, когда я провожу следствие от имени короля.

Несмотря на все усилия, Дерри не удалось подавить гнев, закипевший в его душе. Он наконец заговорил, находя некоторое успокоение в близости двери. Конечно, это была не более чем иллюзия возможности бегства, ведь его всегда могли задержать находившиеся внизу стражники. Тем не менее она вопреки благоразумию развязала ему язык.

– Вы ищете козла отпущения, господин спикер. Вы не можете предъявить эти ложные обвинения в государственной измене королю Генриху и поэтому хотите найти менее значимого человека, чтобы повесить и выпотрошить его, на радость лондонской черни. Вы меня не обманете, сэр Уильям. Я знаю, что вы замышляете!

Трешем откинулся на спинку кресла, будучи уверен, что Дерри не захочет, точнее, не сможет сбежать. Он сидел, вцепившись пальцами в лацканы своего старого пальто, и смотрел в потолок.

– Я вижу, что могу быть откровенен с вами. Мне известно, каким влиянием вы пользуетесь при дворе. Ваше имя действительно не фигурирует ни в одной из этих бумаг, хотя и упоминается многими. Я не лгал, когда сказал, что вам не грозит никакая опасность, мастер Брюер. Вы всего лишь слуга короля, хотя ваши обязанности, как мне представляется, на удивление разнообразны. Тем не менее поговорим откровенно, как мужчина с мужчиной. Вина за катастрофу во Франции должна быть возложена на тех, кто несет за нее ответственность, невзирая на лица. Мэн, Анжу, а теперь и Нормандия потеряны – нет, отобраны у их законных владельцев, и при этом пролилось море крови! Вы не находите, что за все это кто-кто должен ответить?

Дерри понял, куда клонит Трешем, и им овладело чрезвычайно неприятное чувство неизбежности. Он быстро заговорил, пытаясь сбить его с мысли:

– Свадьба во Франции состоялась по указанию самого короля, и все условия были согласованы с ним самым тщательным образом. Все договоренности скреплены печатью его величества, сэр Уильям. Вы осмелитесь предъявить обвинения ему? Тогда желаю вам удачи. Одобрение короля является достаточной защитой от этих обвинений. Я не отрицаю, что мы потеряли земли во Франции, и сожалею о каждой потерянной ферме, но эти поиски виновного, козла отпущения, ниже достоинства Палаты общин и ее спикера. Сэр Уильям, в истории Англии было всякое – и триумфы, и поражения… Мы преодолеем все трудности. Нам не следует оглядываться назад и показывать пальцем, говоря: «Ах, это не должно было случиться. Этого нельзя было допустить». Подобным занимаются лишь те, кто живет прошлым, сэр Уильям. Для тех из нас, кто обладает волей идти вперед, это все равно, что двигаться в темной комнате с повязкой на глазах. Не каждый ложный шаг или ошибку можно и следует судить задним числом.

Сэр Уильям слушал его с изумлением на лице. Дерри почувствовал себя неуютно под проницательным взглядом старого юриста, который все прекрасно понимал.

– Согласно вашей логике, мастер Брюер, любое злодеяние должно оставаться безнаказанным! Стало быть, нам следует пожать плечами и согласиться с тем, что нас волею судьбы постигла неудача. Это довольно занятный взгляд и, смею заметить, весьма интересное проявление вашего образа мышления. Мне бы даже хотелось, чтобы дело обстояло именно так, мастер Брюер. Но, к сожалению, дело обстоит не так. Те, из-за кого потеряли имущество и жизнь тысячи людей, должны ответить за это! Должно восторжествовать правосудие!

Дерри тяжело дышал, в ярости сжимая и разжимая кулаки.

– А как же покровительство короля? – спросил он.

– Даже покровительство короля имеет свои пределы, мастер Брюер! Особенно когда страна погружается в хаос мятежей и резни. Вы хотите, чтобы ответственные за утрату земель короны во Франции и гибель такого количества людей остались безнаказанными? Если да, то мы с вами расходимся во мнениях.

Дерри сощурил глаза и вновь подумал о странном выборе времени для его вызова в Вестминстер.

– Если мое имя нигде не фигурирует, почему я здесь? – спросил он.

К его негодованию, Трешем рассмеялся с видимым удовольствием.

– Откровенно говоря, меня удивляет, что вам потребовалось столько времени для того, чтобы решиться на этот вопрос, мастер Брюер. Если бы я отличался подозрительностью, то мог бы счесть это за косвенное признание вами своей вины.

Трешем встал из-за стола и подошел к окну. В этот момент дважды пробил большой колокол, возвещая о том, что наступило два часа пополудни. Трешем удовлетворенно кивнул, и у Дерри при виде его непоколебимой уверенности в себе упало сердце.

– Вы занятный парень, мастер Брюер. Насколько мне известно, вы воевали за короля во Франции шестнадцать лет назад, и весьма успешно. После этого вы поступили на службу к старому Солу Бертлману в качестве агента и осведомителя. Опасное занятие, мастер Брюер! Слышал я также о ваших драках в притонах. Судя по всему, вас привлекают насилие и опасность. Я много лет водил знакомство с Солом Бертлманом, вам об этом известно? Не могу сказать, что мы были друзьями, но меня всегда восхищало качество сведений, которыми он располагал. Но главной его добродетелью, насколько я помню, была осторожность. Ваш предшественник был чрезвычайно осторожным человеком, мастер Брюер. Почему такой человек выбрал вас своим преемником – это выше моего понимания.

Трешем сделал паузу, дабы увидеть реакцию собеседника на его слова. Его любовь к драматическим эффектам вызывала раздражение, но Дерри не оставалось ничего иного, кроме как набраться терпения.

– Думаю, он видел во мне то, чего не видите вы, – сказал Дерри. – А может быть, вы не знали его так хорошо, как вам казалось.

– Да, возможно, – с видимым сомнением произнес Трешем. – С самого начала, когда я приступил к изучению этой неописуемой смеси тщеславия, переговоров о перемирии и высокомерия, зазвучало ваше имя. Честные люди произносили его шепотом, мастер Брюер, прикрывая ладонью рот, словно боялись, что вы узнаете об их разговоре со мной или моими людьми. Какова бы ни была правда о вашей причастности к этому делу, элементарный здравый смысл требовал, чтобы вы были у меня на глазах, пока мои люди арестовывают ваших друзей.

У Дерри возникло ощущение, будто холодная рука сжала его внутренности. Его губы шевелились, но он не мог произнести ни слова. Трешем кивнул в сторону башни с часами, едва сдерживая торжество.

– Лорд Саффолк должен прибыть сегодня в Портсмут, мастер Брюер, в то время как остатки его армии зализывают раны в Кале. Известия поступают удручающие, хотя, смею заметить, мне нет нужды говорить вам об этом.

Трешем показал жестом на лежавшие на столе бумаги, и уголки его губ опустились вниз, что, очевидно, должно было означать сожаление.

– Ваше имя, может быть, и не фигурирует там, мастер Брюер, но имя Уильяма де ла Поля значится почти в каждом документе. Вы спрашиваете, почему вы здесь? Люди, произносившие ваше имя шепотом, предупредили меня, что, если я собираюсь расставить сети, сначала нужно позаботиться о том, чтобы вы их не перерезали. Полагаю, эта задача выполнена. Вы можете идти, если, конечно, у вас больше нет вопросов. Нет? Тогда назовите стражникам внизу пароль «рыбак», и они вас пропустят.

Трешем рассмеялся, но выскочивший за дверь Дерри уже не услышал его смеха. Он потерял полдня ради того, чтобы Трешем мог покуражиться над ним. Мысли роились у него в голове, когда он бежал вдоль наружной стены здания дворца, направляясь к паромной переправе через Темзу. Тауэр находился в трех милях оттуда, сразу за поворотом реки. Нужно было срочно послать гонцов на побережье. У него вырвался на бегу нервный смешок и сверкнули глаза. Вне всякого сомнения, этот проклятый сэр Уильям Трешем был опасным противником. Тем не менее, несмотря на весь свой ум, спикер Палаты общин был не прав в одном. Уильям де ла Поль должен был прибыть не в Портсмут, находившийся в двух днях конного пути к юго-западу от Лондона, а в Фолкстон в графстве Кент, и об этом знал только Дерри.

Задыхаясь, он добежал до пристани, где в любое время дня и ночи стояли паромы, предназначавшиеся для членов Парламента. Дерри поднялся по трапу и прыгнул в узкую лодку, едва не перевернув ее, чем вызвал большое неудовольствие паромщика, который в этот момент помогал сойти на трап пожилому джентльмену.

– Доставь меня в Тауэр, – приказал он, не обращая внимания на протесты паромщика. – Золотой нобль, если будешь плыть так, как будто у тебя горит дом.

Паромщик тут же закрыл рот, оставил старика и вернулся в лодку, которая быстро заскользила по темным водам Темзы.

Дерри проснулся в своей спальне в белой башне, схватив руку, теребившую его за плечо. Когда его сознание полностью прояснилось, он понял, что острие меча, который он держал в руке, упирается в щеку слуги, стоявшего перед ним с ужасом на лице. Еще мгновение ему потребовалось для того, чтобы осознать, что это не нападение. В смущении он опустил меч. Трясущимися руками слуга зажег свечу и поставил ее под стеклянную воронку, чтобы свет распространился на всю комнату.

– Извини, Халлертон, я… в последнее время немного не в себе. Мне всюду мерещатся убийцы.

– Понимаю, сэр, – сказал Халлертон, все еще бледный от страха. – Я не стал бы будить вас, но вы велели сообщать вам все новости о лорде Саффолке.

Слуга замолчал, увидев, что Дерри свесил ноги с кровати и поднялся. Он был полностью одет, поскольку рухнул на кровать всего несколько часов назад, накинув сверху одеяло.

– Ну, выкладывай. Что за новости ты мне принес?

– Его арестовали люди кардинала Бофорта, когда он пытался сделать сообщение в Парламенте.

Дерри хлопал глазами, глядя на Халлертона. Он еще не отошел окончательно ото сна.

– Черт возьми, я же послал ему предупреждение! О чем он только думал, когда ехал в Лондон!

Он потер лицо, задумчиво глядя в пространство.

– Известно, куда они его поместили?

Слуга покачал головой. Дерри нахмурился, лихорадочно соображая, что можно предпринять в сложившейся ситуации.

– Принеси мне таз с водой и достань горшок.

– Слушаюсь, сэр. Может быть, вас побрить?

– Вот этими трясущимися руками? Нет, только не сегодня. Я сам побреюсь и сам оденусь перед встречей со спикером Палаты общин Трешемом. Пошли к нему курьера с сообщением о моем визите. Старый паук наверняка уже на ногах. Ведь еще утро?

Халлертон кивнул, вытаскивая из-под кровати фарфоровый горшок, наполовину наполненный темной мочой. Дерри издал едва слышный стон. Он лег с первыми лучами солнца. У него было ощущение, будто он спал не больше часа, но ему требовалось сохранять бодрость и ясность ума, иначе Трешем и Бофорт найдут своего козла отпущения. О чем только думал Уильям, почему безропотно отдался в их руки? Увы, но Дерри прекрасно знал, насколько горд был этот человек. Саффолк никогда не стал бы спасаться бегством, даже под угрозой предъявления ему обвинения в государственной измене. В определенном смысле Уильям был таким же невинным ягненком, как и король, но его окружали волки. Дерри не питал иллюзий в отношении серьезности обвинений. Если он не придет на помощь другу, его разорвут на части.

– Хватит возиться с этим дурацким горшком, Халлертон! И забудь о Трешеме. Где сейчас король?

– Здесь, в своих покоях, сэр, – ответил слуга. – Он лежит в постели, и его слуги говорят, что у него все еще лихорадка. Кажется, его супруга находится у него или рядом с ним.

– Хорошо. Доложи ему обо мне. Чтобы помочь Уильяму, нужно обратиться к высшей инстанции. Иди, приятель. Я могу помочиться без твоей помощи.

Дерри поставил горшок на кровать и помочился в него, вздохнув с облегчением. Тем временем Халлертон, выскочив из спальни, созвал других слуг, чтобы они позаботились о господине. Он сбежал по ступенькам белой башни, быстро пересек газон и лишь немного замедлил шаг, проходя мимо марширующих колонн тяжеловооруженных солдат. Лондонский Тауэр представлял собой лабиринт зданий и проходов между ними. Халлертон был весь в поту, когда достиг личных покоев короля и объявил королевским слугам о предстоящем визите его господина. Он все еще спорил с постельничим короля, когда Дерри явился собственной персоной.

– Мастер Брюер, – громко произнес постельничий, – я объясняю вашему слуге, что его величество король Генрих нездоров и его нельзя беспокоить.

Дерри двинулся мимо них, едва удостоив их взгляда, и отодвинул в сторону постельничего, пытавшегося задержать его. Два угрюмых солдата преградили ему путь. Дерри неожиданно вспомнил о том, как Йорк пытался пробиться к королю в Виндзоре, и едва не рассмеялся.

– Дайте пройти, ребята. Я имею право посещать короля в любое время дня и ночи. Вам об этом хорошо известно.

Солдаты неуверенно переглянулись и вопросительно посмотрели на постельничего, который сложил руки на груди в знак категорического отказа. Тупик. И тут Дерри испытал огромное облегчение, услышав доносившийся сверху женский голос.

– Что случилось? Это мастер Брюер?

Посредине пролета дубовой лестницы стояла Маргарита – босая, в длинной белой ночной рубашке, с растрепанными волосами – и смотрела на мужчин, столпившихся у двери в королевские покои. После короткого замешательства они потупили взоры, не осмеливаясь смотреть на неодетую королеву.

– Ваше величество, я… – заговорил было постельничий, все еще не решаясь поднять глаза. Однако Дерри, понимавший, что нельзя медлить ни секунды, перебил его:

– Ваше величество, Саффолк арестован. Мне нужно срочно поговорить с королем.

От удивления Маргарита открыла рот, но, заметив тревогу в глазах Дерри, быстро приняла решение.

– Благодарю вас, джентльмены, – произнесла она спокойным тоном, давая понять, что она никого не задерживает. – Пойдемте, мастер Брюер, я сейчас разбужу мужа.

Дерри был слишком озабочен, чтобы порадоваться этой маленькой победе над постельничим, и быстро пошел за Маргаритой по лестнице. В королевских покоях витал дух болезни, и воздух был чрезвычайно спертый. Когда они шли по длинному коридору, он почувствовал резкий запах лекарств и невольно задержал дыхание.

– Подождите здесь, мастер Брюер, – сказала Маргарита. – Я посмотрю, не проснулся ли он.

Она вошла в спальню короля, а Дерри остался ждать. В конце коридора он заметил еще двух солдат, которые с подозрением разглядывали его, но теперь ему можно было не беспокоиться. Он посмотрел на них с вызывающей ухмылкой.

Когда дверь открылась вновь, Дерри вошел, приготовившись изложить свои аргументы, но не смог произнести ни слова, увидев мертвенно-бледное лицо короля, сидевшего в постели. На его худые плечи был наброшен плащ. Дерри хорошо помнил могучую фигуру его отца, и при виде Генриха, пребывавшего в столь плачевном состоянии, его душа преисполнилась печали.

Дерри встал на одно колено и склонил голову. Маргарита стояла рядом с кроватью, сцепив пальцы рук, и ждала, когда ее муж узнает своего главного шпиона. Видя, что молчание затянулось, она решила нарушить его:

– Пожалуйста, встаньте, мастер Брюер. Вы сказали, что Уильям арестован. На каком основании?

Дерри медленно поднялся на ноги и осмелился сделать шаг вперед. Не сводя глаз с Генриха, он заговорил, пытаясь отыскать на лице короля признаки того, что тот слышит и понимает его.

– На основании обвинения в государственной измене, ваше величество. Люди кардинала Бофорта арестовали его прошлой ночью, когда он прибыл из Кента. Я уверен, за этим стоит Трешем. Мы встречались с ним несколько дней назад, и он поведал мне о том, что лорду Саффолку будет предъявлено это обвинение. Я возразил ему, сказав, что это может привести к катастрофе.

Он сделал еще один шаг, приблизившись к королю на расстояние вытянутой руки.

– Ваше величество! Мы не можем допустить, чтобы Уильям де ла Поль предстал перед судом. Я чувствую, здесь не обошлось без Йорка. Трешем и Бофорт подвергнут лорда Саффолка допросу. От такого обвинения нет защиты. Они будут настаивать на применении раскаленного железа.

Генрих продолжал сидеть с пустыми глазами и безучастным лицом. На мгновение Дерри показалось, что в нем появилось нечто похожее на сочувствие, но эта иллюзия быстро рассеялась.

– Ваше величество, – вновь заговорил он, – боюсь, что это заговор против королевской династии. Если они принудят лорда Саффолка выдать подробности заключения перемирия с французским королем, он скажет правду, что оно было заключено по приказу короля. Ввиду понесенных нами во Франции потерь такое признание в значительной мере поспособствует им в осуществлении их замыслов, ваше величество.

Он перевел дух и собрался с силами, чтобы задать трудный для себя вопрос.

– Вы понимаете, ваше величество?

Когда он уже решил, что не дождется ответа, Генрих вздохнул и заговорил несколько невнятным голосом:

– Уильям ни за что не предаст меня, мастер Брюер. Если обвинение ложно, его должны отпустить. Ведь так?

– Так, ваше величество. Они будут пытаться обвинить и убить лорда Саффолка, чтобы успокоить чернь в Лондоне. Прошу вас. Вы же понимаете, что ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Уильяма судили.

– Чтобы не судили? Очень хорошо, мастер Брюер, я знаю…

Голос короля постепенно стих. Он сидел, прямо глядя перед собой и едва дыша. Дерри кашлянул, но лицо Генриха оставалось бесстрастным, как будто он перестал воспринимать окружающую действительность.

– Ваше величество! – произнес Дерри, бросив смущенный взгляд на Маргариту.

Она покачала головой, и в ее глазах блеснули слезы.

Прошло еще несколько секунд, и к Генриху, судя по всему, вернулось сознание. Он заморгал и улыбнулся, как ни в чем не бывало.

– Я устал, мастер Брюер, и хочу спать. Мой врач говорит, что я должен спать, если хочу поправиться.

Испытывая неловкость, Дерри опять посмотрел на Маргариту и догадался, какую душевную боль она сейчас испытывает, глядя на супруга. И в этом взгляде, к своему удивлению, он заметил нечто похожее на любовь. На мгновение их глаза встретились.

– Что вам требуется от вашего короля, мастер Брюер? – мягко спросила Маргарита. – Он может приказать, чтобы Уильяма освободили?

– Может. Но нет гарантии, что они исполнят этот приказ. Я не сомневаюсь, что его исполнение будет постоянно откладываться, или Уильяма запрячут в такое место, где я не смогу его отыскать. В Вестминстере Трешем и Бофорт обладают большой властью, хотя бы потому, что Парламент платит стражникам. Ваше величество, пожалуйста, дайте мне немного подумать. Для того чтобы освободить его, недостаточно послать письменное распоряжение.

Ему очень не хотелось говорить о Генрихе в третьем лице, в то время как тот сидел в кровати и взирал на него, словно доверчивый ребенок, но делать было нечего.

– Достаточно ли его величество здоров для небольшой поездки? Если король приплывет в Вестминстер на барже, он сможет пройти в тюрьму, и никто не посмеет его задержать. Мы могли бы освободить его уже сегодня, пока они не причинили ему слишком большой вред.

К его немалому огорчению, Маргарита покачала головой. Она положила ему руку на плечо и отвела в сторону. Повернув голову, Генрих наблюдал за ними с блаженной улыбкой.

– Он уже несколько дней страдает… помутнением сознания, – прошептала Маргарита. – Нужно придумать другой способ освободить Уильяма из их лап. А что лорд Сомерсет? Он в Лондоне? Ведь они с Уильямом друзья. Он не допустит, чтобы Уильяма пытали, какие бы обвинения они ему ни предъявляли.

– Боже, как мне хотелось бы, чтобы это было так просто! Он находится в их власти. Мне трудно представить, что он оказался таким идиотом и добровольно отдался в их руки, но вы же знаете Уильяма. Его понятие о чести, его гордость. У него был шанс скрыться, а он приехал, в надежде на то, что его тюремщики тоже являются людьми чести. А это не так, ваше величество. Они уничтожат могущественного лорда, который поддерживает короля… а потом и самого короля. Я еще не знаю точно их планов, но Уильям… – Он запнулся: в голову пришла идея. – Кажется, я знаю способ избежать следствия! Подождите… да. Они не станут допрашивать его, если он признает вину.

Маргарита нахмурилась.

– Так ведь Трешему и кардиналу Бофорту только это и нужно, мастер Брюер!

Она с недоумением взглянула на улыбающегося Дерри.

– Нас сейчас это вполне устроит. Это даст время, которого мне больше всего недостает. Мне нужно узнать, где они его держат. Благодарю вас, ваше величество. Я обращусь к лорду Сомерсету. Он наверняка поможет. У него есть свои вооруженные люди. Я только молю Бога, чтобы его еще не начали пытать.

Дерри вновь опустился на колено у кровати своего суверена и склонил голову, чтобы еще раз обратиться к нему.

– Ваше величество! Ваш дворец находится на расстоянии короткого плавания от Вестминстера. Если бы вы приехали туда, это очень помогло бы Уильяму. Это очень помогло бы мне.

Генрих смотрел на него, моргая.

– У вас нет пива, Брюер! Доктор Олуорти говорит, что я должен спать!

Дерри в отчаянии закрыл глаза, и ему не оставалось ничего иного, кроме как покорно кивнуть.

– Как скажете, ваше величество. Если не возражаете, я покину вас.

Король Генрих махнул рукой. Маргарита заметила, как побледнело и напряглось лицо Дерри. Он медленно поклонился ей и поспешил из спальни прочь.

Дерри знал, что свыше тридцати из сорока восьми лордов Англии владели недвижимостью в центре Лондона. В течение одного-двух часов он смог составить список этих домов, а также живших в них слуг, которые работали на него. К тому же старый горбун Сомерсет был его личным другом. Что было еще важнее, в тот день граф находился в Лондоне, а не в своем поместье на юго-западе. Брюер сорвал голос, подзывая паромщика, чтобы доплыть по Темзе к стоявшему на набережной особняку Сомерсета, а потом едва не погиб от рук его стражников, не сразу узнавших главного шпиона короля. Хозяин был уже на ногах, и Дерри, не теряя времени, принялся излагать суть дела. Не дослушав до конца, старик хлопнул его по плечу и позвал своих слуг.

– Остальное расскажешь по дороге, Брюер, – сказал Сомерсет.

Графу уже минуло шестьдесят, но он выглядел еще достаточно бодрым, несмотря на горб. Для того чтобы поднять голову, ему приходилось отклонять назад всю верхнюю часть туловища. Это был невысокий, крепкий мужчина с копной белоснежных волос и сильными руками, на которых выступали толстые вены. В силу своего уродства он мог бы производить впечатление дружелюбного человека, но стражники всегда стремглав бежали выполнять его отрывистые приказы, и не прошло и часа, как его личная баржа уже плыла по реке, толкаемая шестами. Они высадились на пристани Вестминстера, и Дерри сбился со счета, пытаясь определить число созванных Сомерсетом людей. Это сборище было чем-то вроде его личной гвардии. Помимо шестерых на барже, была еще дюжина людей, примчавшихся в Вестминстер по грязным улицам Лондона, срезав изгиб Темзы, всего через несколько минут после прибытия туда баржи их господина.

На Дерри это произвело впечатление. Сомерсет кипел от негодования, узнав о том, что его другу угрожает опасность, но, когда они приблизились к дверям дворца, выходящим на реку, он бросил на Брюера вопросительный взгляд.

– Просто будьте рядом, милорд, – сказал Дерри. – Мне понадобится ваш авторитет.

То, что за ними следовали восемнадцать вооруженных людей, вызывало удовлетворение и одновременно внушало опасение. Они не знали, как члены Парламента отреагируют на вооруженное вторжение в их храм. Дерри с ног до головы покрылся потом, когда они приблизились к стражникам первого поста, которые уже звали своих начальников и растерянно вертели в руках копья и мечи. Он слышал, как тяжело дышит шедший рядом с ним Сомерсет, и с тревогой подумал, что будет, если старика подведет сердце. В этом случае он, скорее всего, попал бы в одну из тех темниц, которые пришел проверять.

Через узкое окно Дерри смотрел на часовню Вестминстерского дворца. За окном было холодно и темно. Он не видел почти ничего, кроме собственного неясного отражения, глядящего на него сквозь тени. Он чихнул и потер нос, подумав, что у него, похоже, начинается простуда. Отдавая приказы от имени короля, он в течение двух дней созывал в королевские покои лордов, находившихся в Лондоне или неподалеку от него. Самая большая из жилых комнат была переполнена. Маслянистый дым, которым чадили белые сальные свечи в настенных канделябрах, усугублял духоту и жару. Двадцать четыре высокопоставленных лица собрались, чтобы стать свидетелями того, как король будет решать судьбу одного из них. За последние два дня Дерри спал всего несколько часов и теперь валился с ног от усталости. Он сделал все, что мог. Увидев изуродованные пальцы Уильяма, он поклялся бороться до последнего вздоха.

Разумеется, и лорд Йорк находился здесь, в компании шести других аристократов, связанных с родом Невиллов. Ричард, граф Солсбери, стоял справа от Йорка в своей толстой шотландской куртке из саржи, более уместной на дальнем севере, обильно потея в душной атмосфере комнаты. Дерри видел в окне отражения всех собравшихся, и он принялся изучать сына графа Солсбери, Ричарда Уорвика. Казалось, молодой граф почувствовал его пристальный взгляд, поскольку повернул в его сторону голову, а потом что-то сказал Йорку.

Дерри старался ничем не выдать того, что наблюдает за ними. Эти шестеро мужчин продолжали спокойно беседовать. Вместе они представляли собой группу, не менее могущественную, чем сам король. Трое из них носили имя Ричард: Йорк, Солсбери и Уорвик. Один был женат на представительнице рода Невиллов, а двое других являлись сыном и внуком Ральфа Невилла. Это был весьма влиятельный триумвират, поскольку клан Невиллов породнился со всеми династическими линиями, происходившими от Эдуарда III. Дерри улыбнулся при мысли о том, что Йорк дал своему младшему сыну то же имя, что свидетельствовало о полном отсутствии у него воображения.

В борьбе против них – а в том, что ему придется бороться против них, он уже не сомневался – Дерри мог рассчитывать на союзников короля, таких, как Сомерсет, Скейлз, Грей, Оксфорд, Дадли и десяток других лордов, обладавших властью и влиянием. Все, кого удалось вызвать вовремя, присутствовали в этот вечер в комнате. Некоторые еще не успели отойти от бешеной скачки. Их свела здесь вместе отнюдь не только судьба герцога. Кое у кого вызывала сомнение дееспособность короля, и, кроме того, всем было известно, что страна постепенно погружается в хаос мятежей, полыхавших уже в окрестностях столицы.

Дерри потер глаза при мысли о целой горе донесений, которые ему предстояло прочитать. Он вспомнил об обещании Маргариты просмотреть каждый документ, представлявший важность, и устало улыбнулся. Документов было слишком много, но он знал, что такое отделять зерна от плевел.

Дерри отвернулся от окна. Ему хотелось, чтобы все это кончилось как можно быстрее. На кону стояла жизнь его друга, а благородные лорды плели интриги, в то время как страна, которой они управляли, двигалась к катастрофе. Он со злостью подумал о Джеке Кейде, которого знал еще со времен службы в армии. Если бы он мог вернуться в те времена и воткнуть ему между ребер нож, ему стало бы сейчас значительно легче.

– Проклятый Джек Кейд, – пробормотал он вполголоса.

Дерри помнил его громилой с топором – пьяницей и прирожденным вожаком, хотя он и не занимал каких-либо командных постов. Кейд имел привычку колотить своих сержантов, чем лишал себя всяких шансов на продвижение по карьерной лестнице. Насколько помнил Дерри, после окончания срока службы он увез домой лишь сетку шрамов на спине, оставленных кнутом. Поэтому он нисколько не удивился, услышав, что Кейд собрал армию, которая, разрастаясь с каждым днем, грабила деревни и все больше бесчинствовала в окрестностях Лондона. Они отрезали голову самому королевскому шерифу, и только за это должны были понести самое суровое наказание, и как можно скорее. Грешно отвлекать внимание короля и его лордов в такое время. Дерри поклялся отомстить каждому, на ком лежит ответственность за все эти беды, и тем самым внес некоторое умиротворение в свою мятежную душу. Кейд, Йорк, Бофорт, Невиллы и проклятый Трешем. Он задаст им всем за то, что они посмели напасть на агнца.

Когда ввели лорда Саффолка, в комнате повисла тишина. Он держался прямо, хотя его руки были связаны за спиной. Дерри смог увидеться с ним лишь однажды, в башне Джуэл, и его все еще душила ярость по поводу мучений и унижений, которым подвергся его друг. Саффолк был совершенно невинен и не заслуживал такого обращения. В значительной мере ответственность за его несчастья нес сам Дерри, и угрызения совести легли на него тяжким бременем, когда он увидел, что довелось перенести Уильяму по вине лордов Невиллов. Его левая рука напоминала свиной окорок. Она была толстой и розовой, с шинами на перебинтованных пальцах. Его тюремщикам пришлось долго искать ножные кандалы, достаточно большие для его распухших ног. Для того чтобы он мог надеть куртку, левый рукав пришлось разрезать по шву.

Вслед за заключенным в комнату вошел лорд-канцлер, невысокий человек с высоким лбом, который казался еще выше из-за отступавшей назад линии волос. Лорд-канцлер обвел взглядом комнату и кивнул, удовлетворенный тем, как расположились лорды.

В центре комнаты было свободное место, оставленное для Уильяма, которое он и занял, обратившись лицом к лордам. Те пристально рассматривали его и вполголоса переговаривались. Саффолк вел себя с достоинством, спокойно ожидая короля. Он окинул взглядом комнату, ненадолго задержав его на Дерри. Его волосы были расчесаны руками неизвестной горничной. Эта деталь почему-то глубоко тронула Дерри. В окружении врагов, заговоров и интриг, какая-то девушка решила привести в порядок внешний вид герцога.

При появлении короля в его собственных покоях не зазвучали ни рожки, ни фанфары. Словно мышонок в клетку с львами, в комнату шмыгнул слуга, прошептал что-то на ухо лорд-канцлеру и поспешно ретировался. Кашлянув, лорд-канцлер объявил о прибытии короля. Дерри закрыл глаза и вознес к небесам молитву.

В течение последних двух дней он часто виделся с Генрихом, и король пребывал в таком же состоянии прострации, что и в то утро, когда Дерри разыскивал Уильяма. Несмотря на постоянное душевное напряжение, Маргарита вела себя с поразительной выдержкой. Во имя спасения Уильяма она отбросила прочь свои страхи. Доверившись Дерри, по его совету, она отдавала приказы от имени своего супруга. Они действовали сообща и делали все, чтобы лорд Саффолк не взошел на эшафот. Дерри сожалел только о том, что она отсутствует на этом собрании. Хотя лорды Невиллы и Йорк могли счесть тот факт, что короля сопровождает супруга, признаком его слабости, ее присутствие могло бы сыграть решающую роль.

Прикусив губу, Дерри представил, как Генрих будет разговаривать с лордами. Он сам рисковал быть обвиненным в измене, снова и снова твердя королю, что ему не следует раскрывать рот, по крайней мере этим вечером. Генрих, разумеется, соглашался, кивая и улыбаясь, но, судя по всему, не понимал ни слова. И все же в течение этих двух дней бывали моменты, когда взор короля прояснялся, словно его душа пыталась преодолеть обрушившееся на него несчастье. Когда король вошел в комнату, Дерри скрестил пальцы, и его тело снова залил пот.

В нескольких шагах справа от лорда Саффолка было установлено кресло с мягкой обивкой, дабы Генрих мог видеть всех, кто собрался здесь по королевскому приказу. С замиранием сердца Дерри наблюдал за тем, как король устроился в кресле и обвел взглядом собрание с выражением доброжелательного интереса. Гул в комнате наконец стих, и лорд-канцлер объявил:

– Его милость, король Генрих, по происхождению, титулу и Божьей милостью король Англии и Франции, король Ирландии, герцог Корнуолл и герцог Ланкастер.

Генрих благосклонно кивнул лорд-канцлеру. Тот надулся, словно пузырь, развернул величественным жестом свиток и принялся читать.

– Милорды, вы собрались по приказу короля, чтобы заслушать обвинения в государственной измене, выдвинутые против Уильяма де ла Поля, герцога Саффолка.

Он сделал паузу, в то время как Уильям с трудом опустился на колени на каменный пол и склонил голову. Дерри заметил, как Йорк подавил улыбку. Он дорого бы дал за то, чтобы на час остаться с этим человеком наедине.

Лорд-канцлер зачитывал список обвинений. Половина из них касалась сорванного перемирия и утраты английских владений во Франции. Дерри сделал все, чтобы из этого списка были вычеркнуты наиболее нелепые обвинения, но, к сожалению, на эту сферу его влияние практически не распространялось. Список составляли Трешем и Бофорт, и Йорк наверняка вносил свои предложения, заглядывая им через плечо. В нем даже фигурировало обвинение в тайных переговорах с французским королем и его лордами, намеревавшимися узурпировать английский престол.

Лишь легкий румянец, медленно проступивший на лице коленопреклоненного Уильяма, свидетельствовал о том, что он внимательно слушает каждое слово. Дерри стиснул зубы, когда лорд-канцлер назвал суммы, якобы полученные Уильямом за его услуги. Все, кто знал его, посмеялись бы, услышав, что Саффолк способен брать взятки. Вызывало немалое удивление и то, как эти суммы, если даже они и существовали в действительности, могли найти отражение в записях. Тем не менее Дерри видел, как лорды с самым серьезным видом сокрушенно качали головами после каждого пункта обвинения, каждого клеветнического утверждения.

– Да будет известно, что двадцатого июля тысяча четыреста сорок седьмого года от Рождества Христова в приходе Сен-Сепюлькр в городе Фаррингдон обвиняемый обещал способствовать французскому вторжению на эти берега и узурпации английского престола. Да будет также известно…

Единственным утешением для Дерри служило то, что это не было судебным заседанием. Он провел долгие часы в спорах с адвокатами, но король имел право сам принимать решение о судьбе лорда, которому предъявлено обвинение, если тот предаст себя его воле и прибегнет к его милосердию. Однако признание Уильяма оставалось в силе, даже если все знали, каким путем оно было получено. Предъявленные ему обвинения не могли быть аннулированы. Дерри был вынужден согласиться в определенной степени с Трешемом, заявлявшим, что в стране вспыхнет бунт, если не будет найден козел отпущения, на которого можно свалить вину за потерю владений во Франции.

Армия Кейда была готова войти в Лондон в любой момент, и они с нетерпением ждали известий о судьбе Саффолка, как и все остальные жители королевства. Многие рекруты Кейда знали Уильяма по Франции. Дерри злило то, что никто из них, похоже, не винил в потере Мэна и Анжу Йорка, хотя английскими войсками во Франции в то время командовал именно он. Ричард Йорк поспешил обвинить в этом сторонников короля и в результате избежал обвинений сам.

– Лорд Саффолк сознался по всем предъявленным ему обвинениям, – закончил лорд-канцлер, явно наслаждаясь центральной ролью в этой драме.

Он продемонстрировал свиток пергамента, перевязанный черной лентой. Дерри удивился лишь тому, что на нем отсутствовали следы крови.

– Я отвергаю все обвинения в измене! – неожиданно крикнул Уильям.

В комнате мгновенно воцарилась тишина. Все присутствовавшие устремили взгляд на коленопреклоненного герцога. У Дерри пересохло во рту. Он обсуждал с Уильямом его поведение во время этой процедуры. Опровержение обвинений не входило в его планы.

– Вы… вы отвергаете обвинения? – запинаясь, переспросил лорд-канцлер.

Даже стоя на коленях, даже с кандалами на руках, Уильям производил неотразимое впечатление тем достоинством, с которым он ответил.

– Эти обвинения абсурдны, они являются продуктом злой воли. Я категорически отвергаю их, поскольку невиновен в измене. Я пал жертвой наветов со стороны негодяев, действующих против моего короля и моей страны.

Дерри хотел крикнуть Уильяму, чтобы тот придержал язык, пока не погубил их всех. Он увидел, как по лицу Йорка расползается довольная улыбка.

– Лорд Саффолк, вы заявляете о своем праве на проведение судебного заседания? – спросил лорд-канцлер.

Йорк в нетерпении подался вперед. Дерри хотелось кричать, но он даже не имел права находиться в этой комнате. В ожидании ответа Уильяма он закрыл глаза.

Уильям обвел лордов взглядом, слегка склонил свою большую голову и вздохнул.

– Нет. Я предаюсь воле короля и полагаюсь на его решение. Я верю в Божье милосердие и справедливость Генриха.

Лорд-канцлер вытер большим куском зеленой ткани пот со лба.

– Очень хорошо, милорд. Тогда я должен зачитать решение короля.

Большинство лордов с удивлением повернули головы в сторону Генриха, осознав, что он не будет говорить и что решение было подготовлено заранее. Йорк осклабился, а Дерри затаил дыхание, боясь, что Генрих почувствует на себе их взгляды и что-нибудь скажет.

Король огляделся, и в уголках его губ появилась слабая улыбка. Он растерянно кивнул, и лорд-канцлер поспешно развернул третий из имевшихся у него свитков.

– Решение короля в отношении Уильяма де ла Поля, герцога Саффолка от тысяча четыреста пятидесятого года от Рождества Христова.

Лорд-канцлер перевел дух и опять вытер пот со лба.

– За прошлую службу восемь обвинений, предусматривающих смертную казнь, снимаются по приказу и воле короля.

Среди лордов поднялся ропот, и громче всех звучали гневные голоса Йорка и кардинала Бофорта. Лорд-канцлер смутился, но продолжал читать, стараясь заглушить шум. Его руки заметно тряслись.

– Остальные одиннадцать обвинений, касающиеся нарушений, не являющихся преступными, считаются доказанными, поскольку обвиняемый признался в них.

Гул в комнате усилился, и лорд-канцлер беспомощно взглянул на лордов, будучи не в силах продолжать. Он не имел права призвать их к тишине, а Генрих никак не реагировал на происходящее.

Положение спас Сомерсет. Он откинулся на спинку кресла и обвел остальных взглядом.

– Милорды, ведь это не судебное заседание. И мы не в пивной! Это все-таки королевские покои. Прекратите шум.

Подзуживаемые яростным шипением Йорка, некоторые из лордов продолжали возмущаться, но большинство вняли замечанию и угомонились. Лорд-канцлер с благодарностью кивнул лорду Сомерсету и в очередной раз вытер лоб куском ткани.

– Наказанием за данные нарушения является изгнание с этих берегов на пятилетний срок, начиная с сегодняшнего дня. Да благословит вас Господь за ваше терпение. Этот документ подписан и скреплен печатью в тысяча четыреста сорок девятом году от Рождества Христова. Король Генрих.

Шум моментально стих, как гаснет задутая свеча. До сознания лордов дошло, что они выслушали волю самого короля. В наступившей тишине Дерри подошел к Уильяму и с помощью ключа снял с его рук кандалы. Его друг ослабел от страшного напряжения, сменившегося облегчением, и выглядел совершенно больным. Уильям медленно поднялся на ноги, потирая распухшее запястье, и все убедились в том, что он еще обладает незаурядной силой. Его правая рука осталась неповрежденной, он согнул ее в локте и сжал в кулак, пристально глядя в сторону Йорка, Трешема и Бофорта.

Дерри протянул ему руку, чтобы он смог опереться. Неожиданно Уильям повернулся к королю Генриху, и в комнате тут же возникло напряжение. Даже Йорк застыл на месте. Раньше за подобные преступления не было иного наказания, кроме смертной казни, и вдруг человек, сознавшийся в измене, стоит совсем рядом с королем! Уильям был безоружен, но все сознавали его силу и слабость короля. Прежде чем кто-либо успел пошевелиться, Уильям шагнул вперед, встал на одно колено и низко склонил голову.

– Мне очень жаль, что я доставил вам столько неприятностей, ваше величество. Если будет угодно Господу, я еще вернусь и послужу вам.

Генрих кивнул и попытался поднять руку, но она безвольно упала на колени. Все лорды преклонили колени, когда он поднялся с кресла. Лорд-канцлер и слуги вывели его из комнаты. Он так и не произнес ни единого слова.

Уильям продолжал стоять на колене до тех пор, пока за королем не закрылась дверь. Когда он поднялся, у него на глазах были слезы. Дерри положил ему руку на плечо, и они тоже направились к выходу.

Они шли по коридорам дворца мимо курьеров, доставлявших новости тем, кто платил за это деньги. Уильям выглядел так, словно перенес тяжелую болезнь.

– На улице ждут лошади, которые доставят тебя на побережье, Уильям, – сказал Дерри, изучающее всматриваясь в лицо друга. – В Дувре стоит шхуна «Бернис». Она переправит тебя во Францию, а потом ты отправишься в Бургундию. Принц Филипп предлагает тебе убежище на срок твоего изгнания. Ты понимаешь, Уильям? У тебя будет собственный дом, и ты сможешь перевезти туда Алису, когда обоснуешься. Твой сын сможет навещать тебя, а я буду писать тебе каждый месяц и сообщать о том, что здесь происходит. Это продлится всего пять лет.

Дерри поразило выражение отчаяния, которое он увидел на лице Уильяма. Казалось, он находится в полубессознательном состоянии, и Дерри продолжал поддерживать его за плечо, стараясь не дотрагиваться до поврежденных предплечья и кисти руки.

– Мне очень жаль, Уильям. Если бы король снял все обвинения, вспыхнули бы мятежи, ты понимаешь? Это была лучшая сделка, какую я только мог для тебя заключить. Как раз вчера повесили одного виноторговца, который грозился устроить беспорядки, если тебя освободят.

– Я понимаю, Дерри. Спасибо тебе за все, что ты сделал. Наверное, мне нужно было бежать, когда ты предупредил меня. И все же я не думал, что они зайдут так далеко.

Дерри ощутил горечь, которую испытывал его друг, словно собственную.

– Я с ними расквитаюсь, Уильям, клянусь тебе. Через пять лет ты вернешься в Англию, и мы будем гнать их, как лис, если я к тому времени не покончу с ними. Все будет в порядке, вот увидишь.

Они шли через большой зал Вестминстерского дворца, не обращая внимания на глазевших купцов и членов Парламента. Новость распространилась быстро, и некоторые из них фыркали и ухмылялись, глядя на бредущего среди них осужденного изменника. Уильям поднял голову, и грусть в его глазах уступила место гневу.

– Конечно, Дерри. Это всего пять лет, – пробормотал он, распрямившись и окинув зал гневным взглядом.

Выйдя на улицу, они подошли к двум мужчинам с лошадьми, ожидавшим их. Дерри судорожно сглотнул, увидев, что неподалеку начинает собираться толпа. В воздухе запахло насилием, и с каждой минутой этот запах становился все отчетливее.

– Езжай с Богом, друг, – с чувством произнес Дерри.

Со своей поврежденной рукой Уильяму тяжело было самостоятельно подняться в седло, и Дерри подсадил его, после чего протянул пояс с мечом в ножнах. Это охладило пыл самых активных возмутителей спокойствия, но толпа постепенно разрасталась, все чаще раздавался свист и звучали оскорбления. Глядя на них сверху вниз, Уильям поджал бледные губы. Он кивнул Дерри, щелкнул языком, пришпорил лошадь и поехал рысью, едва не сбив вопящего углекопа, который, пошатнувшись, упал на руки своих товарищей. Дерри позаимствовал у лорда Сомерсета двух надежных людей для его сопровождения. Они ехали по бокам от него и чуть позади, обнажив мечи. Никто не осмелился приблизиться к ним.

Дерри стоял, провожая их взглядом, пока не почувствовал, что толпа начала искать новый объект для излияния своей ненависти. Сделав несколько быстрых шагов, он растворился в сумрачных недрах большого зала. Здесь, в полутьме, он прислонил голову к холодной гипсовой лепнине, желая только одного – спать.

Уильям стоял на вершине белой скалы, высившейся над гаванью Дувра. Люди Сомерсета остались на почтительном расстоянии, по всей очевидности, понимая, что ему необходимо побыть наедине, чтобы попрощаться с родиной перед пятилетней разлукой.

После лондонского чада воздух здесь казался невероятно чистым. Даже на такой высоте в нем явственно ощущалось тепло грядущей весны. Внизу, в гавани, Уильяма ждал торговый корабль, но его взгляд был устремлен в морскую даль. Он стоял и не мог надышаться. Справа виднелись массивные фортификационные укрепления замка Дувра. Он знал, что Вильгельм Завоеватель, в котором жестокость сочеталась с благородством, сначала сжег замок, а потом оплатил его восстановление. Сто лет назад французы сожгли уже весь город. Улыбнувшись, Уильям нашел успокоение в мысли, что местные жители возродили его из пепла после катастрофы, куда более разрушительной, нежели та, которая случилась с ним. Ему нужно было сделать то же самое.

Он с удивлением отметил, что у него поднялось настроение. Несмотря на годы тяжелых испытаний, он ощущал необыкновенную душевную легкость, словно освободился наконец от груза прошлого. Ничего изменить уже было нельзя. В распоряжении короля Генриха имелись другие сторонники и советники. Пока был жив и действовал Дерри Брюер, оставалась надежда.

Уильям знал, что он сделал все возможное, как и жители Дувра. Жизнь отнюдь не была прогулкой по райскому саду. Если бы она таковой была, он построил бы там себе дом. Уильям всегда был деятельным человеком, не любившим праздное времяпрепровождение, и теперь ему не давала покоя мысль, чем он будет заниматься в Бургундии в течение пяти лет. Со стороны герцога Филиппа было весьма благородно предложить ему кров, и он хотя бы не был другом французского короля. По иронии судьбы, обвиненный в измене английской короне Уильям имел гораздо больше друзей во Франции, нежели в Англии, по крайней мере, в данный момент. Он должен был проехать через центральную часть Франции под защитой охранной грамоты, выданной герцогом Филиппом, сделав непродолжительную остановку в Париже.

Уильям ковырнул носком башмака зеленый дерн, и под ним обнажился мел. Как бы то ни было, его корни и душа оставались здесь. Он смахнул с глаз слезы, надеясь, что сопровождающие не видят, насколько сильны обуревавшие его чувства.

Уильям тяжело вздохнул.

– Пошли, ребята, – сказал он, повернувшись и направившись к своей лошади. – Прилив не будет нас ждать.

Он старался как можно меньше трясти поврежденную руку, и, сев в седло, взял поводья здоровой рукой. Сначала по тропинке, потом по дороге они спустились к порту. Уильям опять увидел враждебные взгляды и услышал свое произносимое шепотом имя, хотя полагал, что по меньшей мере на день опережает столичные новости. С высоко поднятой головой он ступил на борт корабля, где был представлен капитану и куда погрузили запасы продовольствия и вещи, которыми его снабдил Дерри. Человеку его положения их хватило бы всего на несколько недель. Уильям знал, что ему нужно будет послать жене деньги и одежду. Бургундия составляла часть Франции и находилась одновременно и далеко, и близко от дома. Он отпустил людей Сомерсета, дав им несколько серебряных монет и поблагодарив их за защиту и деликатное отношение. Они обращались с ним почтительно, как подобает обращаться с лордом, и это не ускользнуло от внимания капитана корабля.

Уильяму приходилось много плавать, и эта шхуна показалась ему неряшливой. Канаты не были свернуты в аккуратные кольца, грязную палубу следовало тщательно отдраить шероховатыми камнями. Он перегнулся через поручни и окинул взглядом пристань, заполненную деловито снующими жителями города. Раздав кому нужно взятки, Дерри за короткое время сотворил чудо, раздобыв все необходимое для его путешествия. Уильям знал, что кроме жены и сына он оставляет на родине верных друзей. Когда корабль отчалил от пристани, он стоял на палубе. Первый и второй помощники капитана, находившиеся один на носу, другой на корме, перекрикивались между собой. Матросы поднимали грот-рей на мачте, распевая в такт своим слаженным движениям. Полотнище паруса затрепетало на ветру, и корабль сразу набрал скорость.

Уильям впился глазами в быстро удалявшуюся землю, стараясь запомнить каждую деталь, чтобы потом поддерживать себя этими воспоминаниями. К тому времени, когда он вновь увидит эти белые скалы, ему будет почти шестьдесят лет. Его отец погиб в сражении в возрасте сорока восьми лет. Мысль об этом еще больше омрачила элегическое настроение Уильяма, и усилившийся ветер вызвал в теле легкую дрожь.

Оказавшись в открытом море, шхуна принялась ритмично перекатываться по волнам. Уильям улыбнулся, вспомнив свое путешествие через Ла-Манш, когда он сопровождал Маргариту, тогда еще совсем девочку. Ее радость была поистине заразительной.

Погруженный в приятные воспоминания, Уильям не сразу понял, в чем дело, услышав топот босых ног. Первый помощник капитана отдавал команды громовым голосом, и матросы носились взад и вперед по палубе, меняя положение канатов и реев. Вскоре корабль накренился и лег на другой галс. Уильям сначала растерянно взглянул на матросов, затем повернулся и посмотрел туда, куда были устремлены их взоры.

Вцепившись в поручень, он увидел другое судно, выходившее из бухты чуть дальше по берегу. Это был военный корабль – с высокими мачтами на носу и корме и низкой средней палубой для размещения людей. Уильям испытал приступ тошноты. Все его планы, все его надежды на спокойную жизнь рухнули в одно мгновение, словно замок из песка, смытый морской волной. Тяжелогруженые шхуны, вроде «Бернис», были лакомой добычей для пиратов. По Ла-Маншу в любое время года курсировало множество торговых судов, подвергавшихся, как и прибрежные селения, нападению морских разбойников, которые приплывали из Франции и даже из Корнуолла. Если их ловили, наказание было суровым, и в крупных портовых городах предназначавшиеся специально для них клетки пустовали редко.

Чувство дурноты у Уильяма только усилилось при виде этого корабля с одним-единственным парусом, туго надутым ветром. Несмотря на громоздкий нос и носовую и кормовую башни, он был у́же, чем «Бернис», и явно быстроходнее. Он летел в их направлении, словно ястреб, нацелившийся на жертву.

Французское побережье было недалеко. Уильям уже видел его смутные очертания вдали. В отличие от своих спутников, он знал, что во Франции осталось мало безопасных гаваней. Он схватил пробегавшего мимо матроса за рукав и дернул так, что тот едва не упал.

– Нужно идти в Кале! – крикнул Уильям. – Это единственный порт, куда могут заходить английские корабли.

Матрос уставился на него, затем коснулся лба, давая понять, что он принял его слова к сведению, вырвался и помчался дальше по своим делам.

Небо над ними нахмурилось и опустилось ниже. Сквозь туман и брызги воды Уильям все еще различал в дымке берега Франции впереди и белые скалы Дувра сзади. «Бернис» накренилась вправо под тяжестью груза и воздействием ветра, но он видел, что этого недостаточно. Шхуны, служившие в ту пору главным транспортным средством торговли, были широкими, поскольку предназначались для перевозки грузов. Преследовавший их корабль был значительно быстроходнее, нежели «Бернис», и подбирался все ближе и ближе. Поднявшиеся волны захлестывали палубы обоих судов. Уильям почувствовал на губах соленый вкус. Капитан наконец отдал приказ идти в Кале.

Несколько матросов вскарабкались по толстым канатам, чтобы повернуть реи, в то время как другие навалились всем своим весом на длинный бимс[22]. Медленно разворачиваясь, «Бернис» скрипела всей своей оснасткой. Пока они осуществляли этот маневр, корабль-преследователь подошел совсем близко. Уильям чувствовал, как сердце гулко бьется у него в груди. Он уже мог рассмотреть корабль, который от них отделяла какая-то полумиля неспокойного серого моря. Надпись на его борту, выполненная огромными золотыми буквами, гордо гласила: «Тауэр». Это судно как нельзя лучше подходило для морского разбоя. Наконец полотнище паруса снова затрепетало на ветру. Тяжело дышавшие матросы с облегчением на лицах отвязали канаты и огласили воздух нестройным хором радостных криков. От того, удастся ли «Бернис» спастись, зависело, сохранят ли они средства к существованию и даже, возможно, саму жизнь, тогда как купцы рисковали потерять лишь прибыль. Под носом шхуны снова закипели разрезаемые им темные воды. Французский берег находился всего в нескольких милях, и в душе Уильяма блеснула надежда. Между ними и пиратами еще сохранялось некоторое расстояние, а вблизи побережья Франции наверняка находились английские корабли, которые обязательно придут на помощь, увидев, что торговую шхуну с ценным грузом преследует неприятель.

Время тянулось чрезвычайно медленно. Минул час, затем другой. Ветер все усиливался. Тучи почти касались неровной поверхности бурного моря. На волнах появились белые гребешки, в воздухе повисла изморось из мельчайших капелек холодной соленой воды. Уильям знал, что погода в Ла-Манше весьма капризна и шквал может налететь ниоткуда в любую минуту. Однако «Бернис» держалась на воде вполне устойчиво, и он подумал, что она сможет продержать свой большой парус поднятым дольше, нежели «Тауэр». Он принялся вполголоса молить Господа о ниспослании шторма, не сводя глаз с капитана, который стоял у подножия главной мачты, напряженно глядя вверх и прислушиваясь, не трещит ли она. Небо заволокло черными тучами, и сразу стало темно. По палубе забарабанили первые капли дождя. Уильям поежился, увидев, как пиратский корабль ныряет вниз, а когда вновь появляется на поверхности, с его носа стекают бело-зеленые струи.

Преследователи находились уже всего в нескольких сотнях ярдов от их кормы. Уильям видел людей в кольчугах и плащах, стоявших на открытой палубе. Их число, по всей видимости, не превышало двух дюжин, но, в отличие от матросов «Бернис», они были вооружены мечами и топорами. Он сглотнул, заметив лучников у высокой деревянной носовой башни. При такой качке и таком ветре Уильям мог лишь пожелать им удачи, но у него упало сердце, когда он увидел, как из трех больших луков вылетели стрелы и с громким стуком, словно это были удары молотка, поразили палубу «Бернис».

Здоровая рука Уильяма судорожно вцепилась в поручень, его брови нахмурились. Пираты обычно набирали команду в прибрежных городах, но среди французов никогда не было лучников, способных стрелять с такой меткостью. Конечно, среди английских лучников встречались предатели и негодяи, предпочитавшие благородству бесчестье.

Мимо него на корму пробежал капитан, чтобы посмотреть, что происходит. Уильям попробовал было следовать за ним, но его шатало из стороны в сторону, и стоило ему отпустить поручень, как он едва не упал. Капитан инстинктивно повернулся и успел схватить его, прежде чем он рухнул за борт, за искалеченную руку. Уильям вскрикнул от боли. Капитан принялся извиняться, стараясь перекричать свист ветра, и в этот момент ему в спину вонзилась стрела. Уильям увидел ее оперение. Несколько мгновений мужчины смотрели друг на друга, потом капитан попытался что-то сказать, но тут глаза его потухли и закатились. Уильям пытался поддержать его, но он перевалился через поручень и тут же скрылся в бурлящей воде. В палубу с глухим стуком воткнулись еще несколько стрел. Уильям услышал, как от боли и неожиданности вскрикнул один из матросов.

Большой парус над головой Уильяма начал медленно опадать. Матросы оставили бимс и расползлись по палубе, пытаясь найти спасение от града стрел. Оставшись без управления и сбившись с курса, «Бернис» медленно и хаотично двигалась вперед. Пригнувшись как можно ниже, Уильям крикнул матросам, чтобы они снова взялись за бимс, но было уже поздно. Неожиданно боевой корабль прошел вдоль борта шхуны, задев его. Раздался оглушительный треск. Уильям ощутил сильный толчок и упал, а когда, шатаясь, попытался встать, палубу уже заполнили вооруженные люди, с криками перепрыгивавшие широкую полосу серой бурлящей воды. Он увидел, как один из нападавших немного недотянул, его рука соскользнула с края борта шхуны, и он рухнул в воду. Но спустя секунду прямо перед Уильямом приземлился другой, с мечом в руке, настроенный весьма решительно.

– Мир! – крикнул ему Уильям. – Я лорд Саффолк! За меня можно получить выкуп.

Пират, склонившись над ним, наступил башмаком на его искалеченную руку с такой силой, что у него на мгновение потемнело в глазах. Он застонал и перестал пытаться встать на ноги, оставаясь лежать под холодным дождем, барабанившим по деревянной палубе. Нападавшие рассчитывали на внезапность и жестокость, и их расчет оправдался. Матросы шхуны в большинстве своем не имели при себе оружия. Некоторых из них выбросили за борт, других убили. Уильям пристально смотрел на пленившего его человека, удивляясь, что до сих пор жив. Он знал, что груз будет похищен, а «Бернис», по всей вероятности, пойдет ко дну, забрав с собой всех свидетелей нападения. Ему много раз приходилось видеть мертвые тела, выброшенные волнами на берег, и он прекрасно понимал, что даже обещание выкупа не гарантирует спасения. Он ждал удара, содрогаясь от боли в растоптанной руке.

Ветер продолжал завывать среди канатов. Два судна, напоминавшие причудливых зверей, качались на волнах, касаясь друг друга бортами.

– Ворота Лондона закрывают на ночь, Джек, – сказал Томас, указывая пальцем на пол.

Они сидели вдвоем на верхнем этаже постоялого двора в городе Саутуарк, расположенном в нескольких милях к югу от Лондона. Отвернув циновку, покрывавшую пол, Томас начертил приблизительную карту столицы, с Темзой и римской стеной, опоясывавшей сердце древнего города.

– Как, все ворота? – спросил Джек.

За всю свою жизнь он ни разу не бывал в Лондоне и почти не сомневался в том, что Вудчерч преувеличивает. Цифра «шестьдесят» или даже «восемьдесят» тысяч жителей представлялась ему невероятной, а тут еще, оказывается, они окружены стеной с множеством огромных ворот.

– Да, Джек, для этого их и построили. В любом случае, если мы намереваемся попасть в Тауэр, его окружает стена. Криплгейт и Мургейт находятся за ее пределами – нам придется обходить город, и, пока мы будем делать это, жители призовут солдат короля. Видишь ворота Олгейт на востоке? Они имеют собственный гарнизон. Я часто гулял по прилегающим к ним улицам, когда ухаживал за Джоан. Мы могли бы перейти Ривер Флит в западном направлении и войти в город, пройдя мимо собора. Но где бы мы ни вошли, нам придется переходить Темзу – а мост в нашем распоряжении всего один.

Нахмурившись, Джек рассматривал начертанные на полу каракули, пытаясь проникнуть в их смысл.

– Том, мне не очень нравится идея идти той дорогой, которой они от нас и ждут. Ты говорил про паромную переправу. Как насчет того, чтобы использовать ее – может быть, подальше, где обстановка спокойнее?

– Для дюжины человек этот вариант подошел бы. А сколько людей у тебя стало после того, как мы пришли в Блэкхит?

Кейд пожал плечами.

– Они идут и идут, Том. Из Сассекса и даже из Лондона. Где-то восемь или девять тысяч. Никто их не считал.

– Ничего не выйдет. Лодок там немного, так что переправа займет слишком много времени. Нам нужно будет все закончить до восхода солнца. Если, конечно, ты хочешь дожить до преклонного возраста. Хотя кто знает, может быть, король и его лорды ответят на нашу петицию?

Переглянувшись, они рассмеялись и подняли кубки. Несколькими днями ранее по настоянию Томаса в Лондонскую ратушу был передан список требований от имени «Капитана Большой Ассамблеи Кента». При его составлении некоторые предлагали потребовать, чтобы в их распоряжение предоставили девственниц и выдали каждому по короне, но после обсуждения все свелось к перечню насущных проблем. Все устали от высоких налогов и жестоких законов, которые применялись только к тем, кто не имел средств, чтобы откупиться. Если бы король одобрил эту петицию, посланную ими мэру Лондона и его олдерменам, страна изменилась бы коренным образом. Ни Джек, ни Томас не надеялись на то, что король хотя бы увидит ее.

– Конечно, не ответят, – сказал Томас. – Наши требования поперек горла тем, кто берет взятки и дерет три шкуры с простого народа. Справедливости от них не дождешься, так что придется вбить немного ума им в головы. Взгляни-ка, недалеко от Тауэра находится Лондонский мост – не больше чем в полумиле. Если мы выберем любой другой маршрут, нам придется прокладывать путь через лабиринт улиц, где даже местные жители, бывает, путаются. Ты просил у меня совета, вот, пожалуйста. Мы выходим из Саутуарка, на закате переходим через мост, затем поворачиваем на восток и подходим к Тауэру, застигнув людей короля врасплох. По пути нам придется проломить несколько голов, но солдат в Лондоне не так уж много, и остановить нас никто не сможет. Если только мы сами где-нибудь не застрянем. Вот так, Джек.

– Там больше людей, чем я когда-либо видел, – пробормотал Джек, явно испытывая неуверенность.

Он все еще не мог представить такое количество мужчин, женщин и детей, втиснутых в узкие, грязные улицы.

– Мне кажется, они смогут остановить нас, просто встав на месте и расставив руки.

Томас Вудчерч расхохотался, вообразив эту картину.

– Может быть, и смогут, но не станут. Ты ведь слышал, что говорили люди, которых ты посылал в разведку. Если хотя бы половина этого не вранье, лондонцы обозлены на короля и его лордов не меньше нашего. Они не могут ни шагу ступить, ни справить нужду без того, чтобы какой-нибудь толстый дурак не потребовал с них штраф, который он кладет в свой карман или карман нанявшего его лорда. Если ты сможешь удержать своих людей от мародерства, Джек, они будут приветствовать нас всю дорогу.

Он заметил, что большие, с красными ободками глаза Кейда неподвижно застыли на карте. Предводитель Вольных людей Кента каждый вечер много пил, и Томас уже начал думать, что он будет торчать в Блэкхите или каком-нибудь другом уголке Кента до Судного дня. Кейд был хорош в схватках с бейлифами или людьми шерифа, но сама мысль о нападении на Лондон вызывала у него страх. Он ухватился за Вудчерча, как утопающий за соломинку, и готов был слушаться его во всем. После всех пережитых им несчастий Томас считал, что имеет право на компенсацию. И сейчас у него было ощущение, что он оказался в нужном месте в нужное время.

– Ты уверен, что нам это по силам? – невнятно пробормотал Джек. – Я отвечаю за жизнь множества людей, которые верят мне, и не могу допустить, чтобы их зарезали, как баранов. Я начал все это не для того, чтобы проиграть.

– Мы не проиграем, – успокоил его Вудчерч. – Вся страна взялась за оружие. Наш король дурак и трус. Я слишком много потерял по его вине, как и ты – и твои люди. Они поднимутся и без колебаний пойдут на Тауэр.

Джек с сомнением покачал головой.

– Это крепость, Том, – сказал он, не поднимая глаз. – Солдаты короля не должны застигнуть нас снаружи, за ее стенами.

– Там имеются ворота, а у нас есть люди с топорами и молотами. Я не говорю, что это будет легко, но за тобой пойдут восемь или девять тысяч англичан, а против такой силы мало кто способен устоять.

– И большинство из них жители Кента, – сказал Джек, и в его глазах блеснули искорки.

– Тем лучше, Джек, тем лучше.

Томас рассмеялся, когда Джек хлопнул ему по плечу так, что он пошатнулся.

Занимался рассвет. Пошатываясь, жмурясь в лучах солнца, они вышли из дверей постоялого двора. Вольные люди разграбили все фермы и деревни на пять миль вокруг, и теперь многие из них валялись в забытьи, упившись вином. Джек ткнул одного из них носком башмака, но тот лишь замычал и повернулся на другой бок, так и не проснувшись. Словно возлюбленную, он обнимал большую свиную ногу. Последние несколько дней им пришлось потрудиться, и Джек не стал лишать их возможности отдыха.

– Хорошо, Том, – сказал он. – Ребята за день протрезвеют. Я тоже немного посплю. А вечером мы пойдем через мост.

Томас Вудчерч устремил взгляд на север, представляя, как горят утренние огни Лондона, создавая маслянистый туман и распространяя запах, столь памятный ему со времен юности. Его жена вместе с дочерьми вернулась в дом своих родителей. Им даже не было известно, живы они с Рованом или нет. Воспоминание о родных и любимых женщинах отозвалось болью в его душе.

– Ты должен сказать своим людям, Джек, что грабежи и насилие категорически запрещаются. И никакого пьянства – до тех пор, пока мы не вернемся сюда. Если мы восстановим людей против себя, то не выберемся из города.

– Я скажу им, – произнес Джек угрюмо.

Томас почувствовал, что его последние слова прозвучали почти как приказ, и поспешил сгладить это впечатление.

– Они послушают тебя, Джек. Ведь это ты собрал их вместе и привел сюда. Они будут делать все, что ты скажешь.

– Давай немного поспим, Вудчерч, – сказал в ответ Джек. – Этой ночью нам обоим предстоит большая работа.

Дерри удавалось сдерживать себя лишь ценой огромных усилий. Близилась полночь. Он испытывал как физическую, так и душевную усталость.

– Милорд Уорвик, если вы отведете своих людей из северной части города, у нас там не останется никого, кто мог бы сдерживать мятежников.

Высокий и стройный Ричард Невилл был еще слишком молод, чтобы носить бороду. Тем не менее этот молодой человек носил титул графа, а также был сыном и внуком могущественных аристократов.

– Кто вы такой, чтобы указывать мне, где я должен размещать моих людей, мастер Брюер? – произнес он с надменностью, выработанной и отшлифованной в течение нескольких поколений. – Я вижу, что солдаты лорда Сомерсета носятся взад и вперед, выполняя ваши распоряжения, и вы не подпускаете меня к войскам, готовящимся к отражению нападения армии, которая движется на Лондон. Вы что, потеряли рассудок? Позвольте мне быть с вами откровенным. Не вы командуете здесь, Брюер. Прошу вас не забывать об этом.

Дерри чувствовал, как у него все кипит внутри, но препираться с одним из Невиллов в то время, как Лондону угрожала серьезная опасность, не имело никакого смысла. Он тяжело вздохнул.

– Милорд, я согласен, в данный момент банда Кейда представляет самую большую угрозу для города. Но когда они придут, на улицах должен быть порядок. Их нашествие вызвало волнение среди смутьянов. Сегодня вечером вспыхнули беспорядки в районе собора Святого Павла. Мятежники призывали вытащить короля из Тауэра и предать его суду. На мясном рынке собрались сотни возбужденных людей, и их еще больше распаляет какой-то оратор из Сассекса. Эти места требуют вооруженного присутствия, милорд. Нужно, чтобы солдаты находились на каждой улице, в трущобах и на площадях, от Олдгейта до Криплгейта. Я лишь прошу, чтобы вы…

– Кажется, я уже сказал вам, Брюер, – холодно произнес Ричард Невилл, глядя поверх головы собеседника. – Я решил, что буду со своими людьми защищать Лондонский мост и Тауэр. Или вы хотите сказать, что король отдал другой приказ? Письменный приказ, который я мог бы прочитать? Думаю, никаких приказов его величество не отдавал, поскольку этим вечером он покинул город. Не сомневаюсь в том, что вы хотели бы, чтобы мои солдаты патрулировали улицы и главное сражение произошло без моего участия. Но вы не обладаете здесь властью! Я предложил бы вам удалиться или, по крайней мере, хранить молчание и держать ваши планы при себе.

Однако угрожающее спокойствие, с которым его слушал Дерри, заставило Уорвика замолчать. В комнате ратуши, где на протяжении веков заседали представители гражданских властей Лондона, находились пять человек. В уголках губ лорда Сомерсета пролегли жесткие складки. Заметив, что Дерри вот-вот взорвется, он кашлянул.

– Для споров нет времени, джентльмены, – сухо произнес он. – Лорд Скейлз, по-моему, вы говорили что-то по поводу охраны других ворот?

Скейлз, ветеран войн во Франции, которому было за пятьдесят, оставался в Лондоне со дня следствия по делу лорда Саффолка. Он принял протянутую Сомерсетом оливковую ветвь и заговорил мягким баритоном, стараясь разрядить возникшее в комнате напряжение.

– Нам известно, что у этого парня Кейда много сторонников. Элементарные соображения безопасности требуют усиления караулов у ворот Лондона.

– У семи ворот, лорд Скейлз! – Дерри не скрывал раздражения. – Если даже мы приставим к каждым воротам хотя бы еще по сорок человек, у нас останется недостаточно солдат для поддержания порядка на улицах. Милорд, мои люди находятся в окрестных деревнях и наблюдают за передвижениями мятежников. Кейд не выходил из Саутуарка. Если он и придет, то будет ломиться в ворота, словно бык. Если бы опасность исходила только от него, я согласился бы с молодым графом в том, что нам следует сосредоточить все силы у Лондонского моста. Но десятки тысяч недовольных лондонцев могут воспользоваться этой ситуацией для сведения старых счетов и начать громить, жечь, убивать и насиловать. Нападение со стороны Кейда послужит лишь сигналом к уничтожению города.

Дерри замолчал, окинув взглядом людей, которые собирались защищать Лондон, когда к нему подойдет армия Кейда. Сам он считал, что постоянно занимается этим. На лорда Сомерсета он, по крайней мере, мог положиться, хотя старик, когда, по его мнению, ему отказывали в должном уважении, становился столь же вспыльчивым, как и Ричард Невилл. С бароном Риверсом Дерри был едва знаком. О нем ему было известно лишь то, что он привел в Лондон двести человек, выполняя приказ короля, написанный и скрепленный печатью самим Дерри. Молодой граф Уорвик, которого клан Невиллов выбрал своим представителем, проявлял по отношению к нему откровенную враждебность, нисколько не отличаясь в этом плане от мятежников. Дерри хмуро смотрел на него, зная, что за ним стоит Йорк, хотя, естественно, его нигде не было видно. Группировка Невиллов только выигрывала от нападения на Лондон, и Дерри в отчаянии подумал о том, что, если последует хаос, эти люди не упустят шанс добиться своего. Ему как воздух требовались солдаты!

В Тауэре Маргарита находилась в безопасности. Дерри очень пригодились бы четыреста солдат, которые охраняли ее, но поскольку она отказалась уезжать, у него не оставалось выбора. Он прекрасно понимал, что, если Лондон будет спасен за счет потери Маргариты, йоркисты значительно укрепят свои позиции. Герцог Йорк наверняка в течение года станет королем. Дерри с тоской вспомнил о прежних временах, когда ему противостоял один-единственный враг. Сейчас же у него было ощущение, будто он находится в комнате, наполненной змеями, и не знает, с какой стороны ждать нападения.

По лестнице в комнату поднялся один из помощников мэра – большой толстый олдермен в шелках и бархате. Хотя лестница была довольно короткой, он тяжело дышал, а его лицо порозовело и покрылось испариной. Четыре лорда и Дерри повернулись в его сторону с недовольным видом.

– Милорды, – сказал он, задыхаясь, – Кейд идет сюда. Сейчас.

Уорвик вполголоса выругался.

– Я иду к мосту, – сказал он. – А вы делайте то, что считаете нужным.

Олдермен с поклоном посторонился, чтобы пропустить его, продолжая тяжело дышать. Уорвик быстро сбежал по лестнице вниз. Дерри бросил взгляд ему вслед и повернулся к лорду Скейлзу.

– Милорд, обладая соответствующими полномочиями, которыми меня наделил король, прошу вас предоставить в мое распоряжение часть ваших солдат для защиты города от внешней угрозы.

Лорд Скейлз смотрел на него в раздумье.

– Нет, мастер Брюер, – ответил он наконец. – Я тоже буду защищать мост.

– Бог мой, Скейлз, – сказал Сомерсет, – мы ведь делаем общее дело. Дерри, я пошлю шестьдесят своих солдат на улицы города. Я прикажу им, чтобы они явились к зданию ратуши, и вы направите их туда, где в них есть нужда. Хорошо? Это все, что я могу вам дать.

– Этого недостаточно, – сказал Дерри. – Если люди Кейда войдут в город, нам потребуются сотни солдат, чтобы сдержать их, куда бы они ни направились.

Он сжал кулаки. Сомерсет понимающе кивнул.

– Тогда будем молиться о том, чтобы они не вошли в город, – мрачно произнес Сомерсет.

Он показал пальцем на окно, за которым засвистел ветер и прозвучали первые раскаты грома. На Лондон надвигалась гроза.

– Похоже, сегодня будет бурная ночь. Не правда ли, джентльмены?

Ричард Невилл начал задумываться о серьезности предостережений Брюера. Во время марша через город на пути его людей то и дело оказывались толпы пьяных, агрессивных людей, среди которых были даже женщины. Они кричали и насмехались над солдатами, оскорбляя их. Некоторые улицы уже были перегорожены баррикадами, и ему раз за разом приходилось искать обходные пути. Его отряд, возглавляемый капитанами, уроженцами Лондона, двигался навстречу Вольным людям Кента.

Он не мог понять этого и испытывал холодное презрение к авантюристам и идиотам, которых, как выяснилось, в Лондоне было немало. Армия Кейда представляла реальную угрозу для Лондона, а люди Уорвика, спешившие на его защиту, удостоились лишь того, что их поливали помоями и забрасывали камнями всякий раз, когда им навстречу попадалась толпа. Это было возмутительно, но, к счастью, их численности недоставало для того, чтобы полностью преградить им путь. Ричард уже был готов отдать приказ обнажить мечи и призвать смутьянов к порядку, но в этот момент капитаны сказали ему, что проведут его отряд из шестисот человек на юг известным им извилистым маршрутом через центр города.

Он понимал, что рыцари и солдаты, приведенные им в Лондон, не смогут, в силу своей малочисленности, долгое время противостоять банде Кейда. Но капитаны заверили его, что мятежники растянутся по улицам на многие мили. После некоторых раздумий молодой граф пришел к выводу, что наилучшей тактикой в условиях значительного численного превосходства противника будет уклонение от крупных столкновений и нанесение отдельных ударов с быстрым отходом после каждого из них.

Первая возможность представилась ему, как он и ожидал, когда его люди завернули за очередной угол и застыли на месте при виде вооруженных людей, быстро переходивших через перекресток по расположенной чуть ниже улице. Он стоял под проливным дождем, в относительной безопасности, находясь менее чем в сотне ярдов от главных сил повстанцев, не подозревавших о том, что они пересеклись с защитниками Лондона. Некоторые из них, проходя мимо, даже замечали солдат Уорвика, наблюдавших за ними с мрачным видом, но плотный поток уносил их дальше, прежде чем они могли остановиться.

– Держите свободными пути отхода, – распорядился Уорвик.

Его голос предательски дрогнул, и он громко откашлялся, прежде чем продолжить.

– Все они изменники. Мы нападем на них, застав врасплох, как можно больше убьем и затем отойдем…

Он огляделся, увидел маленькую деревянную табличку и наклонился, чтобы прочитать надпись на ней.

– …назад, по Шайтберн-лейн.

Молодой граф, утопавший по щиколотку в грязи, пожалел, что на его башмаках нет деревянных галош – хотя сражаться в них было бы весьма затруднительно. Когда все кончится, башмаки придется сжечь.

Он обнажил меч. На еще новой рукоятке красовался серебряный герб Уорвиков. Стекавшие по ней капли дождя смешивались с грязью у его ног. Взяв щит в левую руку, он прикоснулся к железному забралу и покачал головой при мысли, что ему предстоит оказаться в гуще вооруженных людей, в то время как его поле зрения будет ограничено этой узкой щелью.

– Вперед, джентльмены. Посмотрим, сумеем ли мы удержать хотя бы одну улицу. За мной!

Подняв над головой меч, он побежал в сторону перекрестка, увлекая вперед своих людей.

Джек Кейд вышел из ратуши, вертя в руках кусок пеньковой веревки. Он, Эклстон и остальные разразились торжествующими криками, когда повисший в петле королевский казначей задергал ногами и его лицо приобрело фиолетовый оттенок. Лорд Сэй был одним из ответственных за сбор налогов, и Джек не испытывал ни малейших угрызений совести. Напротив, он отрезал этот кусок веревки на память и жалел лишь о том, что не смог схватить еще и тех, кто командовал бейлифами и шерифами страны.

Джек взглянул на улицу, и его глаза расширились. Повстанцы отыскали алкоголь, это было ясно как день. Уже и без того опьяненные насилием и успехом, они воспользовались тем, что он задержался в здании, и принялись грабить окрестные дома. Одни пели, другие валялись на земле без чувств, третьи бесцельно бродили, шатаясь, в обнимку с глиняными бутылями. Но большинство изливали свою ненависть на выживших солдат из последней группы, напавшей на них. Они окружили разоруженных бойцов со всех сторон, нанося удары кулаками и ногами.

Джек с недоумением взглянул на Эклстона, увидев с трудом передвигавшихся людей с награбленным добром в руках. Совсем рядом с ним двое дрались из-за тюка одежды, не обращая на него никакого внимания. Джек нахмурился, услышав женский крик, постепенно перешедший в хрип.

У Томаса Вудчерча, вышедшего из здания вслед за Джеком, при виде этого хаоса и забрызганных кровью камней лицо исказила гримаса отвращения.

– Содом и Гоморра, Джек, – пробормотал он. – Если это будет продолжаться и дальше, к рассвету они все заснут и уже больше не проснутся. Ты можешь призвать их к порядку? Мы здесь довольно уязвимы, а пьяные дураки не способны сражаться.

Джек кивнул, хотя у него у самого пересохло горло от желания выпить. Это подождет, сказал он себе. Гроза миновала, но Лондон все еще не пришел в себя. Он чувствовал, что его единственный шанс вот-вот ускользнет. Всю жизнь ему приходилось склонять голову перед королевскими чиновниками, отводить взгляд в сторону, когда он стоял перед облаченными в зеленые или красные мантии судьями, провозглашавшими свои решения. Теперь он мог отомстить им за все, но понимал, что не будет располагать такой возможностью вечно.

– Завтра они назначат других, которые будут преследовать нас, – проворчал он. – Ну и что с того? Сегодня я вселил в их души страх Божий. Они обязательно запомнят это.

Вудчерч взглянул на капитана Вольных людей Кента и заметил его раздражение. Кейд рассчитывал на нечто большее, чем ночь кровопролития и грабежей. Имея в своем распоряжении такое количество людей, он надеялся изменить город, даже, возможно, добиться от людей короля каких-то свобод. Ему было известно, что король уехал из Лондона, но из этого вовсе не следовало, что все должно закончиться вакханалией. Несколько мертвых аристократов, несколько тюков одежды и мешочков с золотом недостаточная компенсация за то, что у них было отнято.

– Скоро рассвет, – сказал Вудчерч. – Я отправляюсь в Тауэр. Если король и правда уехал, я по крайней мере покину Лондон богатым человеком. А ты, Джек?

Кейд ухмыльнулся, глядя на сиявшую блеклым светом луну.

– Я послал туда Пэдди. Он либо мертв, либо уже внутри. Я пойду с тобой, Том Вудчерч, если ты пойдешь со мной.

Они улыбнулись друг другу. Эклстон с недовольным видом наблюдал за этим проявлением духа товарищества. Джек набрал в легкие как можно больше воздуха, чтобы дать своим людям команду возвращаться на улицы. Его бас эхом отразился от стен домов олдерменов.

Ричард Невилл чувствовал, как при каждом шаге в его бронированном башмаке хлюпает кровь. Он был почти уверен, что рана под бедренной пластиной не очень серьезна, но поскольку ему приходилось идти, кровь продолжала сочиться, пропитывая чулки и оставляя на маслянистой поверхности металла черные и красные пятна.

У него было ощущение, будто он сражается в темноте и под дождем уже целую вечность, и, когда взошло солнце, ему хотелось только одного: найти где-нибудь сухое место и вздремнуть. Его люди шатались от изнеможения, и ему пришло в голову, что за всю свою молодую жизнь он еще никогда так не уставал. Он даже не смог угнаться за людьми Кейда, когда они в серых предутренних сумерках двинулись через город обратно, в сторону моста.

Выйдя на очередную пустынную улицу, Уорвик вполголоса выругался. После дождя та часть Лондона, которая примыкала к Темзе, утопала в густом тумане. Вынужденный полагаться исключительно на слух, он определил, что на улице никого нет. Однако, если здесь была устроена засада, он знал, что идет прямо в нее.

Под его командой находился самый крупный отряд королевских войск в Лондоне. Доспехи и кольчуги спасли жизнь многим из них. И все равно Уорвик содрогался при воспоминании о том, как безумцы из Кента наступали на них одновременно с трех или четырех направлений. Он потерял сто восемьдесят человек убитыми и дюжину раненными так тяжело, что они уже не могли идти дальше. Он разрешил раненым стучаться в дома, называть себя и именем короля требовать, чтобы их впустили, а при отсутствии ответа выламывать двери.

Уорвик ощущал ужас, охвативший Лондон, словно туман, проникавший под доспехи и мешавшийся с потом и кровью на ноге. Молодой граф настолько привык к виду мертвых тел, что ему уже казалось странным, когда он не видел их, переходя улицу. Многие из них принадлежали солдатам в окровавленных туниках, надетых поверх кольчуг. Рядом с ними лежали щиты с гербами того или иного лорда. Ночная роса замерзла на их лицах, и они искрились и блестели, словно покрытые ледяными масками.

С трудом двигаясь вперед, Уорвик чувствовал, как его переполняет холодная ярость. Он был зол и на себя, и на короля – за то, что тот не остался в Лондоне, чтобы организовать оборону. Похоже, что Йорк был прав. Отец короля, истинный воин, не стал бы ждать подобного развития событий. Генрих Азенкурский вздернул бы Кейда еще на рассвете, если бы мятежникам вообще удалось войти в город. Старый король превратил бы Лондон в крепость.

Уорвик застыл посреди улицы мясников. Грязь под ногами была красной и густой из-за щетины, кусков разлагавшейся плоти и обломков костей. За эту ночь он привык ко всяким ароматам, но резкий запах, стоявший на этой улице, неожиданно прочистил его сознание.

Люди Кейда стремились на юго-восток. В самом деле, Темза и мост находились в этом направлении, но в этом же направлении находился и Тауэр, за стенами которого укрылась молодая королева. Уорвик на мгновение закрыл глаза. Ему очень захотелось где-нибудь присесть. Он отчетливо представил, как сладостное облегчение разольется по его ногам. При этой мысли его колени подогнулись.

Сумерки постепенно рассеивались. Его люди, шедшие впереди – с перевязанными грязными тряпками ранами и опухшими от усталости глазами, – все чаще оборачивались и бросали на него вопросительные взгляды. У многих из них были сломаны мелкие кости запястья и пальцы. Они выглядели жалкими и оборванными, но сохраняли верность ему и его роду. Призвав на помощь всю свою волю и приложив огромное усилие, он выпрямился.

– Королева сейчас в Тауэре, джентльмены. Я хочу убедиться в том, что ей ничто не угрожает, и только после этого мы сможем отдохнуть.

Головы солдат поникли. Никто из них не осмелился возразить лорду, и они продолжили свой тяжкий путь, напряженно вглядываясь налитыми кровью глазами в густые клубы тумана.

Повстанцы, пережившие ночь, собрались в Саутуарке, к югу от Лондона. Те, кто остался невредимым, блаженствовали в теплых лучах послеполуденного солнца, расслабив уставшие мышцы и постепенно отходя от последствий неумеренных возлияний и ужасов насилия. Раненые же испытывали настоящие мучения. В армии Кейда не было палаток, где они могли бы укрыться от жары, и пот струями стекал по их лицам. Не хватало также лекарей, которые могли бы о них позаботиться, а большинство из тех, что имелись, могли предложить очень немногое – кроме воды и бинтов – и оказывались бессильными, сталкиваясь с более или менее серьезными случаями. Несколько пожилых женщин разносили горшки с мазью и гвоздичным маслом, а также пучки миртовых листьев, из которых приготавливалась паста, обладавшая болеутоляющим свойством. Запасы этих снадобий очень быстро закончились, и раненым оставалось лишь ждать, когда на смену дневному зною придет вечерняя прохлада.

Джек чувствовал себя счастливейшим из смертных. Поднявшись в комнату на втором этаже здания постоялого двора, он снял рубашку и осмотрел свое тело. Кожа была покрыта синяками и неглубокими порезами, которые уже затягивались. Правая рука действовала, хотя ее движения и вынуждали его морщиться от боли.

Он не хотел, чтобы его видели неодетым, и, услышав шаги на лестнице, снова натянул на себя несвежую рубашку, пригладил смоченной в воде ладонью волосы и повернулся лицом к двери. В тесной комнате было душно, и Джек ощутил, как его тело – в который уже раз за последнее время! – покрылось потом. Он с тоской подумал о стоявшей во дворе большой лохани, но воду из нее брали для нужд раненых, и она, скорее всего, была пуста. По его приказу уже несколько раз приносили воду в бурдюках из Темзы, но в июльскую жару на такую массу людей ее все равно катастрофически не хватало.

Когда дверь распахнулась, Джек бросил виноватый взгляд на стоявший на шкафу, уже наполовину опустошенный кувшин эля. Положение предводителя обеспечивало определенные льготы, и он не желал ни с кем делиться ими.

На пороге стоял Вудчерч. Его лицо было бледно, а под глазами виднелись темные круги от недосыпания. Половина людей, вернувшихся из Лондона, едва достигнув лагеря и найдя более или менее подходящее место, повалились на землю и уснули. Вудчерч и его сын оставались на ногах, занимаясь организацией медицинской помощи, питания и снабжения водой. После насыщенной бурными событиями ночи люди умирали от голода, и, по крайней мере, эта их потребность вполне могла быть удовлетворена. На королевские деньги Вудчерч приобрел у местного фермера дюжину молодых бычков. Среди выходцев из Кента и Эссекса было немало мясников, которые с готовностью взялись за привычную работу, разделывая туши и разводя костры. Джек чувствовал исходивший от лучника запах горелой древесины. Он улыбнулся. Деньги в карманах и перспектива сытного обеда – что еще нужно для счастья! Бог свидетель, он знал и худшие дни.

– В чем дело, Том? – спросил он. – Я мочусь кровью и не в состоянии вести разговоры до тех пор, пока не поем.

– Тебе будет интересно, Джек, – сказал Томас охрипшим от крика голосом, протягивая ему пергамент с кроваво-красной печатью.

Сощурившись, Джек смотрел на свиток, соображая, известно ли Вудчерчу о том, что он не умеет читать.

– Что это? – с недоумением спросил он.

Письменное слово всегда было его врагом. Каждый раз, когда его приговаривали к порке или штрафу, какой-нибудь белолицый писец выводил по этому поводу какие-то каракули с помощью гусиного пера и чернил. Томас был явно чем-то очень взволнован, а Джек хорошо знал, что лучник не из тех, кто будет волноваться по пустякам.

– Они предлагают нам амнистию, Джек! Амнистию, черт возьми! Все преступления будут забыты при условии, что мы разойдемся по домам.

Томас увидел, что Джек нахмурился, и поспешил продолжить, прежде чем этот упрямец успел что-либо возразить:

– Это победа, Джек! Мы пустили им кровь, и они больше не хотят иметь с нами дело! Мы добились своего!

– Там говорится, что они разгонят судей? – спросил Джек спокойным тоном. – Там говорится, что они отменят законы о браконьерстве и снизят налоги, которыми облагаются рабочие люди? Ты можешь прочитать, что там написано, Том?

Томас смущенно покачал головой:

– То, что написано на этом пергаменте, мне прочитал посыльный. И пожалуйста, Джек, не надо. Это амнистия – за все преступления, совершенные по сей день. Мы можем идти домой с деньгами, и никто не будет преследовать нас. Тебя будут чтить как героя, который взял Лондон и одержал победу над королевской армией. Разве ты не этого хотел? Смотри, здесь стоит подпись королевы. Чернила еще не успели высохнуть. Они написали это сегодня утром.

Кейд потер рукой шею. Ему страшно хотелось кричать и вопить, поскольку в глубине души он разделял радость Вудчерча. Но, немного поразмыслив, усилием воли он подавил это желание.

– Этой ночью мы нагнали на них страха, – сказал он после небольшой паузы. – И это главное.

– Именно так, Джек, – тут же отозвался Томас. – Мы показали им, что бывает, если дурно обращаться с такими людьми, как мы. Мы вселили в них страх Божий и страх Джека Кейда, и это уже результат.

Джек подошел к двери и принялся звать Эклстона и Пэдди. Те крепко спали, лежа на земляном полу первого этажа здания постоялого двора. Прошло некоторое время, прежде чем они, моргая мутными спросонья глазами и зевая, поднялись по лестнице. Пэдди бережно нес кувшин с выпивкой, нежно обнимая его, словно младенца.

– Расскажи-ка им, Том, – сказал Джек, усаживаясь на низкую кровать. – Расскажи ребятам то, что рассказал мне.

Он внимательно наблюдал за друзьями, слушавшими рассказ Томаса. Выражение лица Эклстона не изменилось, даже когда он ощутил на себе пристальный взгляд Джека и посмотрел на него. Пэдди в изумлении качал головой.

– Вот уж никогда не думал, что со мной произойдет что-нибудь подобное, – восхищенно произнес Пэдди. – Бейлифы, шерифы и эти ублюдки землевладельцы, все они дрожат от страха перед нами. Они сидели у меня на шее с детства.

– С тех пор ничего не изменилось. Они все такие же, – сказал Джек.

Ему все еще хотелось кричать, но он прилагал все усилия, чтобы не выдавать своих чувств.

– Мы убили множество солдат и вздернули нескольких королевских офицеров. Мы даже отрезали голову шерифу Кента. Но они найдут новых людей. Если мы примем амнистию, они продолжат обращаться с нами точно так же, как и прежде, и нам ничего не удастся изменить.

Вудчерч сидел, уперев руки в бедра, и внимательно смотрел на Джека. Он видел, как страх борется у него в душе с радостью и искушением, и разделял его чувства. Перед глазами у Томаса стояли толпы лондонцев, выстроившихся вдоль улиц, по которым они уходили из города. Никто из Вольных людей Кента не признался бы в этом, но у них не хватило бы мужества вновь пересечь мост. Горожане кипели от ненависти, и их было слишком много. Однако по тому, как переглянулись Пэдди и Эклстон, Томас понял, что они пойдут за Джеком, если он поведет их на Лондон.

– Мы сделали свое дело, Джек, – заговорил Томас, прежде чем они успели открыть рот. – Нам больше нечего желать. А они после этого не останутся теми же. Они будут вести себя осторожнее, по крайней мере, в течение нескольких лет. Они наверняка уже поняли, что могут принимать только те законы, с которыми согласятся люди. Да, они все еще правят, но только с нашего разрешения. Теперь им это известно. Сегодня они знают то, чего не знали вчера. Они знают, что, если опять будут дурно обращаться с нами, мы опять соберемся вместе. Они знают, что, мы опять придем сюда, чтобы напомнить им кое о чем.

Джек улыбался. Ему нравился пыл, с каким говорил Вудчерч, и его уверенность. Он тоже видел толпы жителей Лондона, весьма недружелюбно провожавших их, когда они утром уходили из города. Мысль вернуться туда отнюдь не вызывала у него восторга, хотя он скорее умер бы, чем признал это публично. Ему было необходимо, чтобы его убедили, и Томас успешно справился с этой задачей. Он медленно поднял голову.

– Пэдди, Роб, вы с этим согласны?

Те молча кивнули, а Эклстон даже улыбнулся, и по его бледному лицу пролегли необычные для него складки.

Джек поднялся, подошел к сидевшим напротив него друзьям, хлопнул обеими руками им по плечам и обнял всех троих.

– Посыльный еще здесь, Том? – спросил он.

– Ждет на улице, – ответил Томас с облегчением.

– Тогда скажи ему, что мы согласны. Отошли его обратно и расскажи обо всем людям. Сегодня мы немного полакомимся говядиной с элем, а завтра я отправляюсь домой. Куплю дом того самого магистрата Элвина и подниму за него кубок в его собственной кухне.

– Ты ведь сжег его, Джек, – пробурчал Эклстон.

Бросив на него удивленный взгляд, Кейд задумался.

– В самом деле? Ну, тогда построю новый. Буду сидеть с ребятами на солнышке и попивать из бочонка за здоровье короля Англии, который заплатил за все это.

Джек отступил назад и, сощурившись, посмотрел на слой строительного раствора, который только что нанес на ряд кирпичей. Твердой рукой он провел заостренным мастерком по полоске, испытывая глубокое удовлетворение от вида растущей кирпичной стены. Летние дни пошли на убыль, и он уговорил Пэдди и Эклстона помочь ему в работе. Ни тот, ни другой не выказал особого восторга, но ему было приятно, что они все же пришли. Пэдди приколачивал гвоздями шифер к крыше, демонстрируя гораздо больше энтузиазма, нежели умения. Джек знал, что его друг послал деньги в Ирландию, своей семье, которую он не видел уже много лет. Значительную часть оставшихся у него монет он пропил, не пропустив ни одной таверны и ни одного постоялого двора в радиусе нескольких миль. Хорошо еще, что ирландец в состоянии опьянения вел себя относительно смирно. Обычно он пел, а иногда плакал, вместо того чтобы буянить и крушить столы.

Джек видел, что его старинный друг тяготится богатством. По не вполне понятным ему причинам Пэдди, похоже, задался целью промотать свое состояние, чтобы снова стать бедняком. Он набрал вес, и под налитыми кровью глазами у него образовались мешки. Джек с грустью покачал головой. Некоторые люди не умеют быть счастливыми, и с этим ничего не поделаешь. Недалеко было то время, когда деньги у Пэдди закончатся, и он будет вынужден вести нищенское существование. Джек ничего ему не говорил, но решил, что в его доме, который они строили, или в теплом амбаре он всегда сможет найти кров. Его друг не должен в один прекрасный день замерзнуть насмерть в канаве.

С повязкой на лице, защищавшей от едких испарений, Эклстон перемешивал известь, конский волос, песок и воду. Он купил в городе лавку, изучил процесс изготовления сальных свечей и мыла и торговал ими с помощью двух местных девушек и одного старика. По всем статьям Эклстон преуспевал. Джек знал, что он разрезает мыло на куски своей знаменитой бритвой, в то время как девушки со страхом взирают на него. Иногда у дверей лавки собирались мужчины и женщины, наслышанные о его подвигах, чтобы полюбоваться этим впечатляющим зрелищем и восхититься точностью его движений.

Работа шла бы быстрее, если бы они не смеялись и не разговаривали так много, но Джек ничего не имел против. Он нанял трех местных жителей, которые быстро и качественно возвели деревянный каркас. Еще один местный привез кирпичи, каждый из которых был помечен отпечатком большого пальца изготовителя. Джек решил, что он со своими друзьями сможет завершить остальную работу до наступления зимы.

Новый дом был гораздо меньше, чем тот, что он сжег. Усадьба покойного магистрата с обугленными руинами посреди сада обошлась ему довольно дешево, но он не чувствовал себя вправе строить огромный особняк. Вместо этого Джек спланировал жилище для небольшой семьи: две большие комнаты на первом этаже и три спальни – на втором. Он ничего не говорил своим друзьям, опасаясь их насмешек, но слухи о его подвигах привлекли к нему внимание не одной незамужней женщины. Особый интерес у него вызывала дочь пекаря из близлежащей деревни. В последнее время ему все чаще приходило в голову, что неплохо было бы вновь обзавестись семьей. Джек представлял, как пара мальчишек носится по усадьбе и купается в пруду, и при этом никто не имеет права выгнать их отсюда. Эти мысли навевали невероятно приятное, сладостное чувство. Кент был благословенным краем. Он даже намеревался взять в аренду участок земли и выращивать хмель. Некоторые из постоялых дворов в городе начали торговать пивом под маркой эля Джека Кейда. Имело смысл подумать о том, чтобы действительно поставлять им свою продукцию.

Ухмыльнувшись, Джек взял кирпич и положил его на свежий раствор. Тогда он станет настоящим дельцом, будет носить красивую одежду и выезжать в город в собственной карете. Неплохая судьба для драчуна и любителя выпить.

До его слуха донесся топот. Подняв голову, он увидел идущих по улице людей. Пэдди свистнул в знак предостережения и начал спускаться с крыши. Кейд ощутил знакомую дрожь внутри, но потом вспомнил, что ему уже нечего бояться. На протяжении всей своей жизни он ждал, что однажды за ним придут бейлифы. Почему-то ему было трудно поверить в то, что все его прошлые преступления прощены – и удерживать себя от совершения новых. В последнее время Джек прикасался пальцами к шляпе, встречаясь с королевскими чиновниками в городе, и видел по их недовольным лицам, что они знают, кто он. Однако они ничего не могли с ним сделать.

Аккуратно положив мастерок на кирпичную кладку, он по старой привычке похлопал по лезвию ножа, висевшего на поясе, проверяя, на месте ли тот. Он находился на своей собственной земле, приобретенной в законном порядке. Кто бы ни пожаловал к нему, он был свободным человеком, говорил себе Джек. У него имелся документ об амнистии. Неподалеку от него стоял пень, из которого торчал топор. Он бросил на него взгляд, сознавая, что ему будет спокойнее, если в руке у него будет это достаточно грозное оружие. Это была мысль из его прежней жизни. Эта мысль принадлежала не почтенному землевладельцу Джеку Кейду, почти обрученному, или, по крайней мере, подумывающему о женитьбе.

Спустившийся с крыши Пэдди подошел к нему, держа в руке молоток. Он показал им в сторону солдат.

– Дюжины две, а то и больше. Ты не хочешь убежать?

– Нет, – коротко ответил Джек.

Он приблизился к пню и вытащил из него топор.

– Ты слышал, из Лондона приехал новый шериф. Не сомневаюсь, ему хотелось бы увидеть, как мы разбегаемся по полям. Но мы теперь свободные люди, Пэдди. А свободные люди не бегают.

К ним подошел Эклстон, вытирая со щеки струйку желто-белой жидкости. Джек увидел в его руке лезвие бритвы, с которой он, как и прежде, никогда не расставался.

– Не делайте глупостей, ребята, – вполголоса произнес Джек.

Тем временем солдаты подходили все ближе. Он увидел знамя шерифа, трепетавшее на конце древка, и не мог удержаться от ухмылки, подумав о судьбе предыдущего шерифа.

Высокие, с мрачным лицами, трое друзей стояли, словно стена. Солдаты окружили их полукольцом. Человек, ехавший верхом в центре строя, спешился. У него была коротко стриженная черная борода, и по комплекции он не уступал Джеку и Пэдди.

– Добрый день, – произнес он с улыбкой. – Меня зовут Александр Иден. Я имею честь быть назначенным шерифом этого графства.

– Мы знаем, кто вы, – сказал Джек. – И помним предыдущего шерифа.

По лицу Идена пробежала тень. Он кивнул.

– Да, бедняга. Стало быть, вы Джек Кейд?

– Да, это я. И вы находитесь на моей земле. Поэтому буду вам признателен, если вы изложите суть дела, которое привело вас сюда, и продолжите свой путь. Как видите, я занят, мне нужно закончить работу.

– Я так не думаю, – сказал Иден.

Джек увидел, что он вытаскивает меч из длинных ножен, висевших на поясе.

– Вы арестованы, Джек Кейд, на основании королевского приказа, по обвинению в создании банды, измене и убийстве офицеров короля. Итак, вы добровольно отправитесь в Лондон или вас туда доставить силой? Ответьте, ибо, так или иначе, вам придется туда поехать.

Джек почувствовал, как зародившийся в животе холодок расползается по всему телу, парализуя руки и ноги. Его охватила злость на самого себя за то, что он поверил обещаниям лондонских лордов. Они составили документ об амнистии и скрепили его печатью! Письменные слова, слова, имеющую законную силу! По его просьбе местный клерк зачитывал ему этот документ не один раз, и звучал он в высшей степени солидно и основательно. После возвращения в Кент он оставил его у ростовщика в городе и потом дважды просил показать его ему, чтобы провести пальцами по темным буквам и еще раз убедиться в том, что все написанное в нем является правдой. Хотя сердце гулко колотилось в груди, а лицо заливала краска, он уцепился за эту тонкую соломинку.

– Я получил амнистию, Иден. Бумага с подписью и печатью королевы хранится в городе, в сейфе. На ней значится мое имя, и это означает, что вы не можете коснуться волоса на моей голове.

Произнеся эти слова, Джек взялся за рукоятку топора двумя руками и поднял его, направив лезвие в сторону шерифа.

– У меня приказ, – возразил Иден, пожав плечами.

Он смотрел на негодующего мятежника, не скрывая удовольствия.

– Так вы не желаете ехать добровольно?

Джек чувствовал, как напряглись его друзья. Он посмотрел на Пэдди и увидел, что тот весь покрылся потом. Эклстон стоял неподвижно, будто высеченный из камня, и не сводил злобного взгляда с горла шерифа.

– Вы оба, уходите отсюда, – вполголоса произнес Джек. – Что бы ни творил этот клятвопреступник, вы здесь ни при чем. Идите.

Пэдди бросил на него изумленный взгляд.

– Я устал бегать, Джек, – сказал он.

За последние месяцы все трое вкусили другой жизни, – жизни, в которой им не нужно было бояться королевских чиновников и влачить жалкое существование. Они сражались в Лондоне, и это изменило их. Переглянувшись, Пэдди и Эклстон едва заметно покачали головами.

– Ну ладно, ребята, – сказал Джек.

Он улыбнулся друзьям, не обращая внимания на пристально смотревших на них солдат.

Шериф внимательно следил за их разговором. Поскольку троица явно не собиралась сдаваться, он сделал резкое движение, рубанув ладонью воздух. Его солдаты двинулись вперед, выставив перед собой щиты и подняв мечи. Это произошло неожиданно, без какого-либо предупреждения, но Джек ожидал нападения и принялся яростно размахивать топором, стараясь попасть в пространство за щитом первого оказавшегося перед ним солдата, чтобы сокрушить ему ребра. Сад огласился страшным воплем солдата.

Эклстон быстро протиснулся между двумя солдатами в кольчугах и растолкал их в стороны плечами, пытаясь добраться до шерифа. Джек закричал в отчаянии, увидев, как шериф взмахнул рукой и лезвие меча глубоко вошло в шею его друга. Рядом ревел Пэдди, держа левой рукой солдата за куртку и нанося ему молотком удары по лицу и голове. Тяжело дыша, Джек продолжал размахивать топором, уже сознавая, что это бесполезно, что это всегда было бесполезно. Он чувствовал, что солдаты не пытаются его убить, но один из них довольно чувствительно ткнул ему в спину чем-то острым. Сбитый на землю Пэдди застонал и дернул ногами, получив удар в бок.

Еще один нож вонзился в тело Джека, пройдя между ребер, и остался торчать, когда он дернулся в сторону от боли. С изумлением и ужасом он ощутил, как его внезапно покинули силы. Лицо заливала кровь. Топор выпал из пальцев. Сознание помутилось, и он рухнул вниз.

Джек почувствовал, как его подняли на ноги, и встретился взглядом с Иденом. Он сплюнул. Его друзья лежали на земле в лужах крови. Увидев их безжизненные тела, он едва слышно выругался.

– Какой идиот его пырнул? – спросил Иден с красным от гнева лицом.

Солдаты в смущении опустили головы.

– Черт возьми! С такой раной он не доедет до Лондона живым.

Услышав эти слова, Джек улыбнулся, хотя и испытывал сильную боль. Он ощущал, как жизнь вытекает из него на пыльную землю, и ему было лишь жаль, что Эклстон не перерезал горло новому шерифу.

– Привяжите этого изменника к лошади. Боже, мне же было приказано доставить его живым!

Джеку вдруг стало холодно, несмотря на жаркое солнце. На мгновение ему показалось, будто он слышит звонкие голоса детей, но через несколько мгновений они стихли, и его тело обмякло в руках солдат.

Порывы холодного ветра и мелкий дождь, поливавший апрельским утром аллеи Большого парка Виндзора, не испугали лордов, съехавшихся по приказу короля. Маргарита была вынуждена признать, что, по крайней мере, в этом Дерри Брюер оказался прав. Ее тело сотрясала легкая дрожь, хотя в комнате было тепло. Все еще зевая после непродолжительного сна, который она смогла себе позволить, молодая королева окинула взглядом обширное поле, окаймленное вдали черной полоской леса. Во время правления отца ее мужа каждый год проводилась грандиозная королевская охота, в которой принимали участие сотни аристократов со слугами, приезжавшие в королевские владения, чтобы убить оленя или продемонстрировать свое искусство в деле дрессировки соколов и собак. Следовавшие за охотой пиры их участники вспоминали до сих пор, и когда она спросила Дерри, что может привести в Виндзор лордов Невиллов, он ответил не задумываясь. Она решила, что в таком случае даже обычная охота сможет привлечь их сюда, после того, как увидела столько раскрасневшихся лиц и радость людей, вроде графа Солсбери, слуги которого с трудом несли убитых им зайцев и фазанов, или лорда Оксфорда, добывшего огромного оленя-самца. Ее муж не охотился ни разу за десять лет, и королевские владения кишели дичью. Первые два вечера устраивались пышные пиры. Мужчины впивались зубами в сочное мясо убитых ими животных, хвастаясь добычей и смеясь при воспоминании о забавных случаях, произошедших во время охоты, в то время как их жены развлекались игрой музыкантов и танцами. Все складывалось как нельзя лучше – но главное было еще впереди.

Предыдущим вечером Маргарита спустилась в конюшню замка, чтобы посмотреть двух живых вепрей, которых должны были выпустить этим утром. Герцог Филипп Бургундский прислал животных в качестве подарка – вероятно, отчасти в знак скорби по поводу гибели Уильяма де ла Поля. Только за это, за доброе отношение к Уильяму, она всегда будет благословлять имя герцога и воспринимать его как друга.

Кабаны были королями лесной чащи, единственными из обитавших в Англии зверей, способными убивать охотившихся на них людей. Она содрогнулась при воспоминании об их дурно пахнущих телах и свирепых маленьких глазках. В детстве она однажды видела пляшущих медведей в Сомюре, когда в Анжу гастролировал бродячий цирк. Кабаны в конюшне в два раза превышали размерами тех медведей. Их щетина не уступала толщиной медвежьей шерсти, а спины были шириной с кухонный стол. При всей своей благодарности герцогу Бургундскому, она была не готова к устрашающему виду этих хрюкающих животных, которые бились головами в деревянные перегородки конюшни с такой силой, что с крыши дождем сыпалась пыль. По мнению Маргариты, они походили на свиней не больше, чем лев на кошку. Главный королевский охотник говорил о них с благоговением, утверждая, что каждый весит четыреста фунтов, а их клыки сравнимы по длине с мужским предплечьем. От вепрей, яростно долбивших своими внушительными клыками деревянные перегородки, исходила явственно ощущавшаяся угроза.

Граф Уорвик предложил назвать их Кастор и Поллукс, в честь близнецов-воинов из древнегреческой мифологии. Молодой Ричард Невилл выразил желание увезти с собой голову одного из них, хотя и многие другие с вожделением поглядывали на грозные клыки. В Англии вепри к тому времени уже почти исчезли, и среди гостей Виндзора мало кто мог похвастаться тем, что когда-либо этот зверь был его трофеем. Маргарита едва сдерживала смех, слушая споры мужчин относительно того, как лучше охотиться на них – спускать собак, чтобы они удерживали зверя, и затем пронзать его сердце стрелой, или же бить копьем между ребер.

Она провела рукой по округлившемуся животу, ощущая глубочайшее удовлетворение от сознания своей беременности. Когда парламент, готовясь к худшему, назвал Йорка наследником престола, для нее наступили черные времена. Потом она почувствовала первые признаки и долго крутилась перед зеркалом, не веря своим глазам. Но живот рос с каждой неделей – к восторгу как ее самой, так и молившихся за нее и ребенка подданных короны. Даже приступы дурноты были ей в радость. Ей было необходимо, чтобы графы Англии увидели, что она беременна, и поняли, что интриги Йорка ни к чему не привели.

– Пусть будет сын, – произнесла она вполголоса, как делала это не меньше десяти раз в день.

Ей хотелось иметь дочерей, но сын сохранил бы престол для Генриха и ее потомства. Сын оттеснил бы Ричарда и Сесилию Йорк в тень со всеми их заговорами. Эта мысль доставила ей невыразимое удовольствие, и она сжала чашу так сильно, что драгоценные камни, которыми она была отделана, отпечатались на ее ладони.

Ричард Йорк не был приглашен на охоту в Виндзор. Обладая наследственным титулом граф Марч, он был единственным из двенадцати английских графов и «компаньонов короля», не получившим это приглашение. Не сомневаясь в том, что его сторонники сочтут это еще одним оскорблением древнему роду, она тем не менее приняла такое решение. Она не хотела, чтобы этот человек и его надменная жена находились поблизости от нее или ее мужа. Маргарита все еще не могла простить Йорку убийство лорда Саффолка и подозревала его в причастности к мятежу Кейда, принесшему столько страданий и разрушений.

Голова Кейда была водружена на шест, установленный на том самом мосту, по которому он с боем прокладывал себе путь в Лондон. Маргарита ездила посмотреть на нее.

Слуга шагнул вперед, чтобы пополнить содержимое ее чаши, но она махнула рукой, отсылая его. На протяжении нескольких месяцев ее желудок отказывался принимать большие количества пищи. Даже разведенное водой вино ей приходилось пить маленькими порциями, и ее рацион в основном сводился к жидким супам. Это ее не волновало. Главное, лорды Невиллы увидели, что она беременна, и убедились в том, что линия Генриха продолжится. Тот самый момент, когда граф Уорвик застыл, словно пораженный молнией, при их первой встрече в замке, стал одним из счастливейших в ее жизни. В скором времени об этом узнает и сам Йорк. Ее муж, может быть, и потерял Францию, но сохранил жизнь. Он пережил бунты, заговоры и даже нашествие мятежников на Лондон. Генрих был жив, и все планы Йорка рухнули – благодаря ее беременности.

Маргарита вздрогнула, услышав раздавшийся на улице громкий крик, и поняла, что лорды вышли из замка посмотреть, как визжащих кабанов выпускают в лес. Королевские егеря должны были загнать животных в чащу и следить за ними до тех пор, пока охотники подготовят собак и оружие. Она слышала звон шпор внизу и легко могла представить, как аристократы переговариваются и шутят друг с другом, возбужденные предстоящей охотой, и хватают со столов куски холодного мяса, чтобы утолить голод.

Из-за этого шума Маргарита не услышала, как в комнату вошел ее супруг. Она очнулась от грез, когда мажордом объявил о его прибытии, и не без труда поднялась на ноги. Генрих был как всегда бледен, хотя, как ей показалось, выглядел не столь изможденным. Ее порадовало отсутствие бинтов на его левой руке. Стало быть, рана на ней наконец зажила. Осталось лишь похожее на ожог розовое пятно с четкой каймой, резко контрастировавшее с окружавшей его белой кожей. Правда, на правой руке оставалась тугая повязка из белой ткани, которую меняли каждое утро. Но в последнее время ее радовало любое, пусть даже самое небольшое улучшение.

Генрих улыбнулся жене и поцеловал ее – сначала в лоб, затем в сухие теплые губы.

– Доброе утро, Маргарита, – произнес он. – Ты спала? Мне снились такие сны! Мастер Олуорти дал мне новое лекарство, вызывающее удивительные видения.

– Я слышу, начинается большая охота, муж мой, – отозвалась Маргарита. – Ваши люди выпустили вепрей, и лорды собираются охотиться на них.

– Уже? Я только что поднялся с постели и еще ничего не ел. Пусть приведут мою лошадь. Где конюший?

Видя, что Генрих начинает волноваться, Маргарита принялась гладить его по лбу, что всегда оказывало на него умиротворяющее воздействие. Он быстро обмяк, взор его затуманился.

– Ты недостаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы ехать вместе с ними, Генрих. Ты можешь выпасть из седла, если вдруг тобой овладеет слабость. Лорды все понимают. Вепри – это твой подарок им, и они благодарны тебе за предоставленную возможность поохотиться на них.

– Хорошо… хорошо, Маргарита. Я надеялся помолиться в часовне сегодня и не знаю, как выкроить на это время.

Она подвела его к креслу, стоявшему у длинного стола. Слуга отодвинул кресло, и, едва он успел сесть, как перед ним поставили миску с горячим супом. Он взял ложку и с сомнением взглянул на суп. Тем временем слуга Маргариты помог ей сесть рядом с ним.

Снизу все еще доносились громкие голоса лордов, готовившихся к выезду. Все громче лаяли собаки, предчувствуя скорую свободу. Половина из приглашенных Маргаритой графов привели ночью к конюшне своих лучших собак, чтобы утром пустить их по следу Кастора и Поллукса. Из-за шума и близости диких зверей они постепенно пришли в состояние неистовства. Неудивительно, что Маргарите удалось поспать совсем немного, но она была рада и этому.

Она наблюдала за тем, как Генрих ест суп, глядя перед собой совершенно пустыми, невидящими глазами. Спустя год после мятежа Кейда страхи, которые едва не лишили его рассудка, остались в прошлом. Она позаботилась о том, чтобы он проехал по Лондону и убедился в том, что город, как и прежде, находится в безопасности, по крайней мере, пока что.

Неожиданно Генрих отложил ложку в сторону и поднялся с кресла.

– Я должен выйти к ним, Маргарита. Как хозяин, я должен пожелать им хорошей охоты. Вепрей уже выпустили?

– Да, муж мой. Сиди спокойно и ешь.

Он послушно сел. Однако решимости у нее сразу поубавилось, когда она увидела, что он принялся вертеть в руках столовые приборы. У него был вид ребенка, которому запретили выходить на улицу. Маргарита удивленно смотрела на него.

– Ну ладно, иди, если ты считаешь, что должен выйти. Мажордом! Королю понадобится плащ. Проследите за тем, чтобы он надел его, прежде чем выйдет под дождь.

Генрих быстро поднялся, наклонился, чтобы поцеловать жену, и чуть ли не бегом покинул комнату. Маргарита улыбнулась и продолжила есть свой суп, пока тот не остыл.

Белесый предутренний свет был еще холоден и сероват, а замок уже ожил. Из конюшен выводили и обтирали сеном лошадей; лаяли и грызлись меж собой собаки, взвизгивая и отскакивая под пинками тех, кому они попадали под ноги. Сотни людей, в основном молодых, стаскивали поклажу и оружие, озабоченно снуя по главному двору с охапками и кулями разной величины. Из главной башни своей крепости за всей этой шумной суетой наблюдал в окошко Генри Перси, граф Нортумберлендский. Под августовской жарой камни замка источали тепло, но старик все равно кутался в плащ с меховой опушкой, обернув им плечи и прижимая полы к груди. Был он по-прежнему высок и статен, но возраст уже брал свое и гнул его к земле. Шестой десяток знаменовался ломотой и хрустом в суставах, что делало движения болезненными, а нрав все более запальчивым.

Через свинцовую оплетку окна граф смотрел с хмурым прищуром. Подворье постепенно пробуждалось, оживал и город за стенами замка. С солнцем мир словно воскресал к жизни, и Перси готов был действовать после всего этого нескончаемого выжидания. Сейчас он смотрел, как внизу собираются закованные в броню рыцари; как оруженосцы протягивают им щиты, выкрашенные черным или обернутые мешковиной с обвязкой из бечевы. Цветов Перси – голубых с желтым – на виду не было, отчего подчиненное воинство ждало его приказаний с хмурым видом. На какое-то время им предстоит стать безликой серой толпой, отребьем без рода и племени, дома и семьи. Людьми без чести, хотя воинов, как известно, отличает и связывает меж собой именно честь.

Старик втянул воздух, резко потерев нос ладонью. Затеянной хитростью никого вокруг пальца не обвести, но когда кровавая бойня закончится, он так или иначе сможет утверждать, что ни один из его латников или лучников к ней не причастен. И что немаловажно: те, кто мог бы выступить его обличителем, будут уже лежать в земле, холодные и безжизненные.

Из задумчивости его вывело приближение сына: вон он идет за спиной, железно постукивая шпорами по половицам. Старый граф обернулся, сердце чутко замерло в ожидании.

– Бог да дарует тебе хороший день, – сказал Томас Перси с поклоном.

Он тоже повел взглядом на окно, за которым кипела сутолока. Томас возвел бровь в немом вопросе, на что отец лишь раздраженно фыркнул: действительно, снаружи все так шумело людьми, торопливым шарканьем и стуком шагов, что и разговаривать затруднительно.

– Идем со мной, – бросил Перси-старший и, не дожидаясь ответа, нетерпеливо двинулся по коридору, самой своей властностью увлекая Томаса следом. На подходе к своим покоям старик остановился и, буквально втащив сына внутрь, захлопнул у него за спиной дверь, после чего, порывисто переходя от комнаты к комнате, стал поочередно распахивать и захлопывать все двери. У него на скулах проступал пятнистый румянец взволнованной подозрительности, лишь усиливающийся сетью лиловых прожилок на щеках и носу. С такой расцветкой красноватого мрамора бледность ему не грозит. Краснота эта, нажитая в том числе и за счет крепкого хмельного питья по ту сторону шотландской границы, нраву Перси вполне соответствовала. Возраст не смягчил старика; скорее он его высушил и закалил.

Удостоверившись наконец, что они одни, граф возвратился к сыну, который терпеливо ждал, стоя спиной к двери. Томас Перси – барон Эгремонт – ростом был не выше, чем когда-то его отец, но при отсутствии возрастной сутулости вполне мог смотреть старику через голову. В свои тридцать два Томас был в расцвете мужественной красоты: черные волосы без намека на проседь, руки сильны и жилисты – шесть тысяч дней ратных упражнений вылепливают фигуру не хуже любого скульптора. Стоя на месте, он как будто лучился здоровьем и силой; на румяной коже еще не было отметин ни от шрамов, ни от недугов. Несмотря на разницу в годах, отец с сыном имели несомненное сходство, прежде всего носа – фамильный хрящеватый клюв Перси, который нынче можно было то и дело замечать в ближних деревнях и фермах вокруг Алнвика; счет шел на дюжины.

– Ну вот, наконец-то мы наедине, – угомонился с поиском граф. – У нее, твоей разлюбезной матери, всюду уши. Даже с родным сыном нельзя поговорить без того, чтобы ее наушники не донесли о каждом моем слове.

– Ну так что ж за новости? – полюбопытствовал Томас. – Я вижу, люди собирают мечи и луки. Опять что-то на границе?

– Нынче нет. Эти чертовы шотландцы вроде как притихли, хотя я уверен, что Дуглас без устали так и рыщет, так и принюхивается к моим землям. С зимой, когда прижмет голод, они как пить дать сунутся, думая разжиться моим скотом. Ну да мы всыплем им так, что вмиг смажут пятки.

– Я о другом, отец, – проговорил сын, скрывая досаду. Дай отцу волю, так он об «этом выжиге Дугласе» будет разглагольствовать часами. – Твои люди. Они укрыли цвета. Кто угрожает нам настолько, что против него приходится пускать безымянное войско?

Стоящий рядом отец, широко, словно хищные когти раздвинув пальцы, поддел сына за кожаный нагрудник и подтянул к себе.

– Невиллы, мой мальчик. Невиллы твоей милейшей матери. Невиллы всегда и всюду. Куда б я ни глянул в своих душевных невзгодах, так они уж тут как тут, вечно у меня на пути! – Граф Перси поднял свободную руку, сомкнув пальцы наподобие гусиного клюва, которым сердито цапнул воздух возле сыновнего лица. – Стоят таким числом, что и не сосчитать. Составляют великолепные брачные партии, прорастают во всех генеалогических линиях, просачиваются в каждое высокородное семейство, в каждый дом! Мало мне того, что меня с фланга когтят проклятые шотландцы, грабительски налетают на Англию, жгут деревни в моих собственных владениях. Не стой я перед ними каменной преградой, пропусти хотя бы одну весну или лето, зиму или осень без того, чтобы не порубать голов их молодой поросли, которую они всякий раз подсылают проверить меня на прочность, так они бы уже хлынули на юг как прорванная, черт возьми, плотина. И где б тогда была Англия, кабы не Перси с его верным ратным служением ей? Однако Невиллам все это пустой звук. Весь вес свой и богатство они швыряют в охапку Йорку, этому песьему щеняке. И он, он взрастает, поднятый на знамя руками Невиллов, в то время как наши титулы и имения наглым образом отчуждаются. Что это, как не воровство?

– Хранитель западной марки, – нехотя процедил Томас. Сетования отца на эту тему он уже слышал множество раз. Граф Перси между тем все больше распалялся:

– Пример один из многих: титул, что должен был отойти к твоему брату заодно с жалованьем в полторы тысячи фунтов в год, но который в итоге достался опять же Невиллу из Солсбери. Тогда я с этим смирился, проглотил. Проглотил и то, что он заделался канцлером, пока мой король не то грезит, не то дремлет, и проспал уже Францию. И вот я уже наглотался от них столько, что полон по самое горло.

Старик придвинулся к сыну так близко, что их лица едва не соприкасались. Сухо клюнув сына поцелуем в щеку, он отстранил его от себя: дескать, ступай. Но при этом не отпустил, а по въевшейся привычке еще на раз с прищуром оглядел комнату, хотя они явно были одни.

– В твоих жилах течет славная кровь Перси, Томас. Со временем она пересилит и изживет материнскую, точно так же как я выживу Невиллов с присвоенных ими земель. Они были дарованы мне, Томас, ты понимаешь это? Милостью Божией мне дан шанс взять назад все, что они заграбастали. Будь я на пару десятков лет моложе, я бы пришпорил Ветробоя и во весь опор погнал их сам, но… те дни уже миновали. – Направленные на сына глаза старика посверкивали сухим горячечным блеском. – Томас, ты должен во всем этом быть моей правой рукой. Моим разящим мечом, крушащей булавой.

– Как ты меня чтишь, – вымученно улыбнулся Томас.

Будучи уже вторым сыном, в мужчину он вырос, не испытав на себе отцовской любви и приязни. Первородство бесспорно принадлежало Генри, старшему брату, который сейчас с тысячей своих людей находился по ту сторону границы, в Шотландии, с единственной целью: разрушать, жечь и ослаблять дикарские кланы. Видимо, отсутствие Генри и было подлинной причиной того, что отец решил прибегнуть к помощи своего младшего: больше просто некого послать. Сознавать это было довольно горько, но вместе с тем разбирал соблазн доказать свою полезность единственному человеку, к мнению которого о себе Томас был неравнодушен.

– Генри прихватил самых лучших из наших бойцовых петушков, – в такт его мыслям досадливо вздохнул граф. – А мне здесь в Алнвике нужны сильные руки на случай, если этот выжига Дуглас ускользнет от твоего брата и двинется на юг насиловать, разорять и грабить. Этот гнусный человек не находит упоения большего, чем отнимать то, что принадлежит мне. Я готов поклясться, что он…

– Отец, – вставил реплику Томас, – я не подведу. Скольких ты отрядишь со мной?

Граф в раздражении от того, что его перебили, умолк и сумрачно шевельнул бровями, но вскоре, кольнув для порядка взглядом, кивнул и продолжил:

– Сотен семь, пожалуй. Двести латников, а остальные, ты уж не обессудь, каменщики, плотники да мелкий люд – кто с копьем, кто с цепом или луком. Но с тобой будет Траннинг, и если тебе достанет ума, то ты будешь внимать его совету – а я предлагаю тебе слушаться его хорошенько. Он знает землю вокруг Йорка, знает и людей. Может, если б ты по молодости не тратил столько времени на попойки и шлюх, я б сомневался в тебе поменьше, а доверял побольше. Тю-ю, да ты, никак, хмуришься? Не серчай, мальчик мой. Вести отряд в такое дело должен не иначе как мой сын, чтобы люди шли с сердцем. Но все равно помни: это люди мои, а не твои. Следуй за Траннингом, он в скверное место не заведет.

Томас зарделся, чувствуя, как внутри искрой зажигается гнев. Мысль о том, что двое стариков вместе затеяли какие-то козни, вызывала неприязнь. Это не укрылось от отца.

– Ты понял меня? – пытливо спросил он. – Иди за Траннингом и слушай его. Это мой тебе приказ.

– Я понял, – сухо отозвался Томас, с трудом скрывая разочарование. Он-то подумал было, что отец хоть раз ему доверится, поставит над отрядом – именно его, а не брата или кого-нибудь из наемников. А так оставалось лишь с горькой завистью помышлять о том, чего у него никогда не было.

– Ну тогда, может, ты заодно скажешь, куда мне от твоего имени скакать, или мне об этом тоже спрашивать у Траннинга? – сдавленным голосом спросил Томас, за что удостоился от отца кривой унизительной ухмылки:

– Не бери это все близко к сердцу. У тебя добрая правая рука и ты мой сын, но ты никогда не вел за собой людей, помимо каких-то там нескольких стычек. Тебя люди уважают не так, как Траннинга. Да и как иначе? За ним двадцатилетний ратный опыт, он воевал и во Франции, и в Англии. При случае и за тобой присмотрит.

Граф выждал паузу, наблюдая, как сказанное им воспримет сын. Тот лишь хмурился с глазами, забившимися под навес лба – строптивый, уязвленный. Граф Перси, рассеянно и насмешливо мотнув головой, продолжил:

– Завтра у Невиллов свадьба в Таттерсхолле. Клан твоей матери, как видишь, думает заловить в свои сети очередную рыбку. Будет там и этот павлин Солсбери: ну а как же, сын женится. Настрой у всех благодушный, новую невесту после венчания они думают повезти к себе в Шерифф Хаттон, где у них родовое гнездо. Это до меня донес верный человек, шкурой рискнувший, чтобы доставить весть вовремя. За это я ему, кстати, хорошо заплатил. Так вот слушай меня, Томас. Со своего свадебного пира они отправятся кто пешком, кто верхом, не торопясь, в беспечном настроении, средь погожего летнего дня. А на пути, Томас, их встретишь ты. И махнув прямиком на ту процессию, перебьешь всех до единого. В живых никого не оставлять. Таково мое повеление. Ты его понял?

Провинченный буравчиками отцовых глаз, сын нервно сглотнул. Граф Солсбери был материным братом, а его сыновья доводились Томасу кузенами. Он думал, что старик пошлет его на какую-нибудь побочную, более слабую ветвь древа Невиллов; никак не на корень самого главы клана. Поступить как велено значило нажить кровных врагов больше, чем он пока нажил за всю свою жизнь. Тем не менее он молча кивнул, не в силах полагаться на свой голос. Между тем граф, вновь видя слабость и нерешительность сына, неприятно, горько дернул губой.

– Отпрыск Солсбери сочетается браком с Мод Кромвелл. Ты знаешь, что ее дядя удерживает под собой исконные маноры Перси, отвергая мои на них притязания. Сдается мне, что мои владения он намеревается отдать в виде приданого Невиллам; что они теперь набрали такую силу, которая заставит меня отказаться от всех своих исков и тяжб. И вот я посылаю тебя явить им справедливость. Показать им власть и силу, которую дерзко попирает Кромвелл в расчете найти тень чужого покровительства, в которой якобы можно укрыться! Так что слушай меня, Томас: бери семь моих сотен и перебей в том кортеже всех до единого. Убедись в том, что среди мертвых находится и племянница Кромвелла – сделай это непременно, чтобы я мог слышать имя Мод в причитаниях ее дяди, когда мы с ним встретимся в следующий раз при дворе короля. Ты понял?

– Конечно, понял! – ответил Томас крепнущим голосом, чуть ли не с вызовом.

Чувствовалось, как руки при взгляде на отца предательски подрагивают, но очередной глумливой ухмылки старика он сносить не собирался. Так что отказу не быть. С принятием решения он поджал челюсть, стиснув зубы до боли в голове.

За спиной у Томаса послышался стук в дверь – настолько неожиданно, что оба вздрогнули как два схваченных с поличным заговорщика. Чтобы дверь открылась, Томас посторонился и в следующую секунду мертвенно побледнел: на пороге стояла мать.

Отец весь подобрался; встал, выпятив грудь.

– Ступай же, Томас, – метнул он глазом на дверь. – Добудь честь. Не посрами себя и своего семейства.

– Останься, Томас, – властным холодным голосом велела мать.

Зажатый будто в тисках, младший Перси замешкался, но затем, упрямо нагнув голову, проскользнул мимо матери и порывисто зашагал прочь.

Наедине графиня Элеонор Перси резко повернулась к своему мужу:

– Я вижу, твои стражники и солдаты спешно вооружаются, скрывая цвета Перси. А теперь еще и мой сын проскакивает мимо меня с поджатым хвостом, как отведавшая плети дворняга. Видя все это, позволю себе спросить: что ты нашептывал ему на этот раз, Генри? Какие козни опять затеял?

Граф Перси сделал глубокий вдох, не скрывая торжествующего тона.

– Так получается, ты не подслушивала под дверью, как дворовая девка? – весело изумился он. – Я прямо-таки удивлен. А насчет того, что я затеял, – не твоего ума дело.

С этими словами он попытался протолкнуться мимо во внешний коридор. Но не тут-то было: Элеонор встала на пути и в попытке остановить уперлась мужу рукой в грудь. Граф на это грубо сгреб ее пальцы пятерней и сжал так, что женщина вскрикнула. Он стиснул еще сильней, другой рукой удерживая ее за локоть.

– Прошу тебя, Генри, – страдальчески выдавила Элеонор. – Моя рука…

Он сжал еще, отчего женщина поперхнулась воплем. В коридоре граф Перси завидел спешащего на крик слугу и свирепо пнул створку, чтобы дверь захлопнулась. Хнычущую жену он согнул чуть ли не вдвое, продолжая стискивать ей ладонь и руку над локтем.

– Сделал я не более, чем твои Невиллы сделали б со мной, будь на то их воля, – с елейной нежностью пел он ей на ухо. – Ты думала, я допущу, чтобы твой брат поднялся над домом Перси? Канцлер, а теперь еще и советник герцога Йоркского угрожает всему, что я собой являю и что вынужден защищать. До тебя это доходит? Тебя я взял, чтобы ты произвела мне сыновей, плодородная невиллская невеста. С этим ты справилась. А теперь не смей ни единого вопроса задавать мне о том, что делается в моем доме. Ты поняла? Ни е-ди-но-го!

– Пусти. Ты делаешь мне больно, – корчась от гнева и боли, тем не менее упорствовала Элеонор. – Ты видишь врагов там, где их нет. А напускаясь на моего брата, Генри, ты обрекаешь себя на смерть. Ричард убьет тебя.

Негодующе крякнув, граф Перси с веселой злой легкостью приподнял и швырнул жену через комнату, где она распласталась на полу, и, прежде чем она успела подняться, навалился сверху – весь лиловый, натужный – с бычьим ревом раздирая на ней неподатливое платье и обнажая кожу. Дергаясь от рыданий и судорожных усилий, женщина пыталась высвободиться, но граф в гневе был адски силен и, невзирая на красные царапины от ногтей на своих руках и лице, одной рукой прижимал жену к полу, а другой выдернул из штанов ремень и, сложив в короткую плеть, размашисто ударил им по изысканной белизне спины Элеонор.

– Не смей… так… со мной… говорить… в моем… доме, – раздельно и зло приговаривал он, нанося хлесткие удары, такие же громкие, как всплески ее стенаний. В комнату никто не входил, хотя усердствовал Перси достаточно долго, пока жена наконец не смолкла и не перестала сопротивляться. Из длинных набрякших рубцов сочилась кровь, окропляя тонкую ткань одежды; Перси хлестал уже реже, с отдышкой, делая перерывы на то, чтобы смахнуть с носа и лба крупные бисерины пота прямо жене на кожу. Наконец он с мрачным удовлетворением снова нацепил ремень и оставил жену рыдать, бросив ей из учтивости покрывало.

Слуги отворили дверь во двор, где шло построение, и стоило Томасу Перси – барону Эгремонту – выйти наружу, как на него словно гром среди ясного неба обрушился деловитый галдеж сотен людей – шум, от которого тревожно екнуло сердце. С некоторым раздражением Томас отметил, что люди его собственного эскорта уже здесь, подкупленные отцом и безропотно ждущие появления хозяина. Одни держали его доспехи и оружие, другие в это время пытались удержать на месте Балиона – здоровенного боевого коня вороной масти, купленного годом ранее за разорительную сумму. Похоже, отец в исходе недавнего разговора не сомневался. Приближаясь в общей сутолоке к своим, Томас озабоченно хмурился, вбирая в себя всю сложность и разноликость картины. А поверх всего этого до слуха доносился хотя и отдаленный, но заполошный визг матери, к которой сейчас определенно прикладывал руку отец (ну прямо свиноматка под ножом мясника). Это вмешательство в и без того нелегкие мысли лишь усугубляло раздражение. Томасу было сподручнее смотреть себе под ноги, чем сносить нежеланное соприкосновение с чужими глазами. С каждым новым стоном и воплем кто-то склабился или, наоборот, хмурился, а неловкость Томаса за мать только росла. Подъем семейства Невиллов ел старика буквально поедом, выжигая его изнутри подозрениями и приступами слепого гнева, хотя в таком возрасте графу больше должно быть присуще тихое житье в свое удовольствие, с постепенной передачей владений своим сыновьям. Когда вытье начало мало-помалу стихать, Томас поднял глаза на окна отцовых покоев. Запускать свои помыслы в действие за дни и даже недели до того, как удосужиться хотя бы известить о своих намерениях сына, было для старика обычным делом.

Быстрыми четкими движениями Томас освободился от кожаного нагрудника и плаща, оставшись посреди двора в одних штанах и короткой котте, уже с темными полукружиями пота под мышками. Здесь понятия о стеснении отсутствовали: десятки молодых людей с веселой бранью и перекрикиванием приплясывали на одной ноге, не успев надеть стальной башмак, или взывали еще о каком-нибудь элементе своего боевого снаряжения, по ошибке уплывшего в какое-нибудь другое воинское расположение. Томас взгромоздился на высокий табурет и терпеливо сидел, пока слуги облачали его вначале в гамбезон с ватным подбоем, а затем поочередно крепили петлями и завязками каждую из частей персонального доспеха. Все подходило по размеру и было ладно пригнано, пускай даже царапины и вмятины на панцире были получены на турнирах, а не в бою; все равно набор хороший, пригнанный в деле. Поднимая руки для надевания панциря, Томас гневливо воззрился на следы от железного мочала, которым какая-то кухарка оттерла благородный герб Перси так, как оттирают сажу с горшка. Был полностью стерт и сине-желтый щиток на шлеме. Выгнув шею, Томас придирчиво оглядел подаваемый меч и тихо ругнулся: изящный эмалевый знак на гарде был предусмотрительно сбит – безусловно, по указанию отца; а ведь этот меч неразлучно находился при своем хозяине с самого двенадцатилетия, когда был торжественно поднесен ему, тогда еще отроку. Смотреть на изувеченное оружие было попросту больно.

Постепенно доспехи были надеты; Томас встал, блаженно чувствуя свою силу и неуязвимость, дарованную броней. Теперь уже не младший сын, последыш в семействе, а барон Эгремонт широко и властно повел рукой, и оруженосец в благоговейном поклоне протянул ему шлем. Водружая его себе на голову, Томас заслышал голос старшего отцова мечника, зычно разносящийся по двору:

«Едва откроются ворота, как нас, считай, что уже нет: мы в походе, – вещал Траннинг собравшимся. – А потому будьте готовы: скакать обратно, как какие-нибудь приживалки за оброненной господской перчаткой, никто из вас не будет. И никаких личных слуг, кроме тех, что с лошадьми и умеют держать меч или лук. Жгуты сушеного мяса, сырой овес, немного эля и вина – и ничего более! Провизии на шесть дней, скачем налегке – кто отстанет, того не ждем».

Траннинг сделал паузу, бегло оглядывая рыцарей и простых ратников, перед тем как выдать им еще с полдюжины указаний. Заметив среди построения Перси-младшего, он незамедлительно пробрался к нему и встал рядом, сбоку. Томас не без удовольствия поглядел на него сверху вниз (старый воин был ниже ростом).

– Ну так что у нас, Траннинг? – спросил он нарочито небрежным тоном.

Тот поначалу не ответил, а просто стоял, оглядывая Томаса и покусывая свисающий с губы седой ус. В свое время мечник отца обучал обоих сыновей Перси владению оружием и тактике боя. В их жизни он возник так рано, что Томас даже не помнил времени, когда этого человека не было бы поблизости с его гневными окриками насчет неудачно сделанного удара или с требованиями рассказать, кто это, интересно, научил баронета держать щит «как шотландская девица». Не особо напрягая память, можно было припомнить пять переломов костей, сделанных за годы этим краснорожим коротышкой: дважды правой руки, два раза ключицы и один раз мизинца на ступне, по которой Траннинг топнул во время учебного поединка. Каждый из пяти означал недели изнурительной боли в наложенных шинах и убийственные насмешки в случае, если наружу при этом прорывался страдальческий стон. Томас не то чтобы ненавидел или даже страшился отцова приближенного. Истовая преданность Траннинга дому Перси напоминала верность какого-нибудь особо лютого сторожевого пса с седой мордой. Вместе с тем, несмотря на все различие в их с Траннингом положении, Томас – барон Эгремонт – не мог себе представить, чтобы мечник воспринимал его как равного, а уж как вышестоящего и подавно. Уже то, что отец поставил Траннинга во главе летучего отряда, было тому подтверждением. Эти два старых прохвоста были сотканы из одного грубого полотна, без единой проймы доброты или милосердия. Неудивительно, что они так меж собою спелись.

– Значит, ваш отец с вами уже разговаривал, все растолковал? – наконец осведомился Траннинг. – Чтобы вы во всем слушались моих указаний, а домой вернулись в целости и с парой свежих царапин на ваших расчудесных доспехах?

От голоса этого человека впору было содрогнуться. Быть может, от долгих лет рявканья на новобранцев голос у Траннинга стал прокаленно хриплым, а слова выходили вперемешку с утробным задышливым сипом.

– Да, Траннинг, он сказал мне, что поставил тебя здесь старшим. До определенной степени.

– И до какой же именно, благородный мой лорд Эгремонт? – оценивающе глядя, с ленцой спросил мечник.

К своему смятению, Томас ощутил, как сердце гулко стукнуло о прутья ребер, а дыхание вместе с тем замерло. Он лишь надеялся, что мечник не почувствует его напряжения – вероятность слабая, учитывая то, насколько близко и давно они знают друг друга.

Однако заговорил Томас твердо, решив, что не даст отцову приближенному собою помыкать.

– До той самой, Траннинг, где мы с тобой разойдемся во мнениях. Оберегать и защищать честь дома предоставлено мне. Ты можешь отдавать боевые приказы: двигаться, атаковать и так далее, но политику и цели, что мы преследуем, задаю я.

Траннинг, слегка накренив голову и потирая пятнышко над правой бровью, глядел на него усмехающимися глазами.

– Если я скажу вашему отцу, что вы своевольничаете, он ведь вас по голове не погладит. Может и в бараний рог согнуть.

Мечник удивился, когда молодой человек повернулся к нему всем корпусом, встав лицом к лицу.

– Если ты думаешь носить старику на хвосте всякие сплетни, то я сейчас возьму и останусь. Посмотрим, как далеко ты отъедешь от ворот без сына семейства Перси во главе. А еще, Траннинг, ты сделаешься врагом Эгремонта. Ну вот, считай, что свои условия я тебе высказал. Теперь поступай как знаешь.

И Томас намеренно поворотился к своим слугам, объясняя, что надо бы капнуть еще масла, чтобы глаже ходило забрало. На себе он чувствовал пристальный взгляд Траннинга, и от этого сердце продолжало метаться, но в целом уверенность насчет своих слов не иссякала. Он не обернулся, когда мечник бочком удалился; не стал даже смотреть, направится ли он прямиком в замок жаловаться отцу. Скрывая выражение своего лица, барон Эгремонт опустил забрало. Оба они, и отец, и Траннинг, – старики, а те, кто богат годами, несмотря на все свое упрямство и злокозненность, в итоге отступают. Он, Томас, поведет отряд лучников и мечников на дядин свадебный кортеж, а уж с Траннингом или без, это совсем не важно. Томас еще раз вдумчиво оглядел воинство, созванное и отданное отцом под его, Перси-младшего, начало. Из них несколько сотен не более чем простые горожане, призванные своим сюзереном на ратную повинность. Но кто бы они ни были – кузнецы, мясники или кожевники, – каждый из них еще смолоду прошел выучку и умеет обращаться с топором, копьем и луком, наработав навыки, могущие оказаться полезными желчному графу Перси из Алнвика. Томас, вновь поднимая забрало, улыбнулся сам себе.

– Всем строиться у ворот! – громогласно скомандовал он.

Краем глаза он заметил, как в отдалении настороженно, рывком обернулась приземистая фигура Траннинга. Ничего, пускай поерзает. «Старики в итоге отступают, – удовлетворенно повторил он сам себе. – А к власти приходят молодые».

Настроение у Дерри Брюера было откровенно гнусное. С сизого, задернутого тучами неба шуршащей завесой свисал дождь и сеялся, тарабанил по выбритой макушке. До этого Дерри понятия не имел, насколько, оказывается, добрая шапка из волос способна впитывать и смягчать сеево дождя. А так, с жестоко подставленной под дробный перестук капель голой маковкой, начинала уже разбухать и постанывать голова, а уши немилосердно чесались. А тут еще эта вымокшая бурая ряса, будучи, видимо, в сговоре со стихиями, мокрой тряпкой похлестывала по нагим голеням и раздражала кожу. Макушку Дерри поутру выбрила не вполне сноровистая рука одного из братьев-монахов, так что ощущение вопиющего неудобства было внове и потому воспринималось еще острей: воистину кара небесная. Странствующая монашеская братия, что тащилась следом по дороге, превратившейся в сплошной серый поток с пузырями, влажно бликовала в полумраке бледными кружками тонзур. У всех с рассвета во рту не было ни маковой росинки; так и шли весь день, нараспев гнусавя псалмы.

Впереди, над еще далекой Пескод-стрит, постепенно прорисовывались величавые стены королевского замка, и нищенствующие братья (пожалуй, единственные, кому хватало глупости торчать под дождем, когда до прибежища рукой подать) принялись позванивать своими колокольцами, громче молиться и взывать о милостыне. Виндзор был городом богатым. Замок, для обеспечения которого он, собственно, и существовал, располагался всего в двадцати милях от Лондона, как и с полдюжины других примерно таких же, находящихся в дне пути от столицы. Местонахождение здесь, пускай и временное, королевской резиденции стягивало сюда из столицы наилучших золотых дел мастеров, портных, торговцев отборными винами и тканями, желающих продавать здесь свои товары. Ну а когда здесь наездами бывал сам король, то весь город наводнялся пестрой говорливой толпой – в целом больше восьмисот придворных дам и кавалеров, слуг и служанок, что аукалось ростом цен решительно на все, от хлеба и вина до ювелирных украшений.

С толикой своеобразного юмора можно сказать, что странствующие монахи-францисканцы также шли сюда, привлеченные позвякиванием монет. Этих грубоватого вида попутчиков Дерри, пожалуй, мог бы назвать довольно расчетливыми нищими. Безусловно, брат Питер красноречиво бичевал перед толпами порочность и своекорыстную натуру человека, но остальные монахи, наряду с кружками для подаяний, все как один держали под полой еще и ножи. Один из братии, дюжий фриар по имени Годуин, выделялся тем, что носил за спиной большущее точильное колесо. Молчун Годуин таскал его, примотав к своим широченным плечам вервью, и сгибался при этом так, что едва мог приподнимать голову и видеть, куда идет. Остальные почтительно говорили, что он влачит на себе вес покаяния за какой-то прошлый грех (какой именно, Дерри спросить не осмеливался).

В промежутках между службами в аббатстве стайка монахов имела обыкновение останавливаться для молитвы, принимая от людей предложения испить водицы или отведать домашнего пива. Затем монахи устанавливали в рабочее положение точильное колесо и занимались точением ножей и всего, чего поднесут, попутно раздавая поклоны и благословения всем, кто подавал монетку, вне зависимости от ее величины и достоинства. Дерри чувствовал себя неловко: под рясой в области паха у него был припрятан туго набитый кожаный кошель. Серебра в нем было достаточно, чтобы вся эта братия многократно объелась, обпилась и лопнула – но если его вынуть, брат Питер, не ровен час, вдруг возьмет и швырнет в сердцах эти деньги какому-нибудь случайному олуху, обрекая своих братьев-монахов на голод. Так что лучше не рисковать. Дерри, надув щеки, устало выдохнул, отирая с глаз дождевые струи. От их едкой настойчивости и постоянства приходилось то и дело моргать, иначе вода застила глаза.

К монахам он примкнул четыре ночи назад (тогда это показалось здравой мыслью). Смиренная нищенская стезя обернулась для братьев несомненной прибылью: все четырнадцать были теперь при оружии. Ведь ночевали они где придется, в том числе и у дороги, где воры и разбойники могут покуситься даже на тех, с кого взять нечего по определению. Дерри тогда лежал, зарывшись в солому на конюшне дешевой таверны; там же устроилась на ночлег и монашеская братия. Тогда-то Дерри и услышал проповеди брата Питера, который ведал насчет Виндзора, куда братья держали путь, чтобы молиться за скорое исцеление короля. Никто из них не удивился и не возразил, когда к ним захотел примкнуть еще один горемычный путник: вместе и идти веселей, и молитва действенней, что особо ценно, когда душа короля находится в опасности, а страну всю как есть наводнили лихие люди.

Дерри вздохнул, резкими движениями растирая лицо. Вслед за звонким «апчхи!» он было по привычке чертыхнулся, но вовремя прикусил язык. Буквально нынешним утром брат Питер отдубасил посохом мельника, имевшего неосторожность выкрикнуть посреди улицы богохульство. К вящему удовольствию Дерри, смиренный и набожный предводитель братии так отыгрался на сквернослове, что ему было впору снять рясу и попробовать себя в кулачных поединках на подмостках Лондона. Мельник был оставлен на дороге с изрядно помятыми боками, опрокинутой телегой и вспоротыми мешками с мукой. Припоминая ту сцену, Дерри улыбнулся и украдкой поглядел на бредущего впереди брата Питера, который через каждые тринадцать шагов методично позванивал в колокольчик – его звонкое теньканье чуть приглушенным эхом скатывалось с вершины холма.

Замок, отвердевший со временем до вечной несокрушимости, угрюмо темнел под дождем. Массивные стены и круглые башни не знали брешей и проломов во все века с той поры, как были заложены первые камни. Твердыня короля Генриха приземисто громоздилась над Виндзором – почти что еще один город внутри первого, вмещающий в себя сотни обитателей. Стоя ноющими от усталости ступнями на булыжной кладке, Дерри пристально смотрел наверх.

С монахами близился черед расставаться; Дерри пока мешкал, не зная, как сподручнее подступиться к этому деликатному вопросу. Брат Питер от просьбы нового попутчика выстричь ему такую же, как у них, тонзуру слегка опешил. Пусть для них она и означала разрыв с мирской суетой, но для их добровольного попутчика все же не было никакой необходимости перенимать их внешний антураж. Но Дерри бросил на уговоры все свои силы, и старший из монахов соизволил наконец признать, что со своей головой их новый попутчик волен поступить как ему вздумается.

Взявшийся за бритву молодой фриар не сразу, но все-таки сумел выскоблить в густых волосах нового знакомца основательную проплешину, успев при этом дважды порезать макушку. Всю эту экзекуцию Дерри снес почти не покривившись, за что в итоге удостоился от брата Питера радушного шлепка по спине.

Под заунывными струями дождя Дерри уныло размышлял, стоило ли оно того. Исхудавший, обношенный, в старом чужом подряснике, макушку он мог бы и не стричь, но уж больно высоки были ставки, а люди, что за ним охотятся, уже неоднократно доказывали свою решимость и безжалостность. Дерри со вздохом в очередной раз мысленно повторил, что такова цена, которая себя так или иначе оправдывает, хотя настроение, надо сказать, было таким прескверным, какого он отродясь не помнил.

Да, он был заклятым врагом Ричарда Плантагенета, хотя выбирать себе во враги герцога Йоркского, будь на то его воля, он бы все же поостерегся. Оглядываясь сейчас на свои поступки, Дерри уже сожалел, что был таким непримиримым. Надо было, пожалуй, проявлять бо́льшую сговорчивость. Человек, что наставлял его по жизни, сейчас бы, наверное, укоризненно покачивал головой: мол, разве можно было выказывать такую гордыню. Старик часами читал бы Дерри нотации, что враг никогда – слышишь? ни-ког-да – не должен видеть твою истинную силу. Поднимаясь по склону холма, Дерри явственно, почти вживую слышал скрипучий голос своего старика-наставника. «Если они полагают, что ты слаб, то и давят не столь сильно. Не посылают из Лондона по твоему следу убийц. Не платят серебром каждому встречному бродяге, чтобы тот лишь сообщил, где тебя искать. Не назначают за твою голову цену, безрассудный ты мальчишка!»

Сделавшись на время францисканцем, он, быть может, спас свою шею – или же, кто знает, просто выиграл себе пару бесполезных дней. Бредя по дороге с монахами, Дерри действительно несколько раз миновал враждебного вида людей, что мрачно пошучивали и с глумливым смехом отворачивались, когда брат Питер протягивал им кружку для подаяния. Сколькие из них состоят на довольствии у Йорка – все или только половина, – Дерри было невдомек. Он в эти минуты предпочитал смотреть в землю и смиренно влачиться вместе с остальной братией.

Дождь на какое-то время утих, хотя тучи по-прежнему устилали все горизонты, а в небе время от времени высоко прокатывался гром. Брат Питер, пользуясь минутой затишья, одной рукой заглушил язычок колокольчика, а другой остановил свою промокшую, дрожащую на холоде братию.

– Братья! День на исходе, а земля так сыра, что ночевать нынче под открытым небом не представляется возможным. На том конце города – в миле, не больше – я знаю одно благочестивое семейство. Надо будет только перейти этот холм и обогнуть замок. Там нам дозволят остановиться в амбаре на ночлег и дадут потрапезничать в обмен на наше благословение их дома и совместную молитву.

Монахи при этих словах ощутимо взбодрились. Дерри поймал себя на том, что за эти дни развил в себе к этим людям и их странноватой жизни что-то вроде тихой симпатии. За исключением быкоподобного Молчуна Годуина, ни один из них силачом не смотрелся. Есть подозрение, что кое-кто из них работе в этой жизни предпочитал попрошайничество, но опять же, свое нищенство они воспринимали до трогательности серьезно, и это в жестокий век, когда любой другой силится уйти из этого отчаянного состояния за счет тяжкого труда. Дерри прокашлялся (кашель последнее время действительно донимал его не на шутку, возникнув из-за холода и сырости) и позвал:

– Брат Питер, можно с тобой перемолвиться словом?

Старший во всей стайке монах неторопливо обернулся.

– Конечно, сын мой, – сказал он с безмятежным видом, хотя у самого губы были синими от холода.

Дерри снова подумалось о тугом кошельке, пригретом возле мошонки.

– Я… Я, пожалуй, дальше с вами не пойду, – вымолвил он, предпочитая глядеть себе под ноги, чем видеть разочарование, которое сейчас, безусловно, читалось на лице у монаха. – Мне в замке надо увидеться с одним человеком, и я там, видимо, подзадержусь…

– Ах вон оно что, – раздумчиво кивнул брат Питер. – Что ж, во всяком случае, ты отправишься туда с благословением Божиим.

К удивлению, пожилой францисканец протянул руку и, возложив ладонь на пробритую макушку Дерри, нежно надавил, чтобы тот нагнул голову. Дерри подчинился, до странности тронутый проявлением той искренней, слегка наивной веры, с какой брат Питер взывал к святому Христофору и святому Франциску, чтобы те сопровождали и опекали путника в его странствиях и треволнениях.

– Спасибо тебе, брат Питер. Для меня это честь.

Монах с улыбкой отвел руку.

– Я лишь уповаю на то, Дерри, – с тихим светом в глазах сказал он, – что те, с кем ты надеешься разминуться, в решающий миг окажутся ослеплены солнцем и при твоем прохождении мимо будут слепы, как Саул из Тарса.

Дерри от изумления моргнул, отчего брат Питер издал смешок.

– Немногие из тех, кто примыкает к нам в дороге, Дерри, уже через день-другой требуют выбрить себе тонзуру. Думаю, тебе это все-таки не повредило, несмотря на недостаточно умелое обращение с бритвой брата Джона.

Дерри смотрел, разом и смущенный и позабавленный.

– Я потом было спохватился: как же так? У вас у всех на макушках кружок от силы пальца в три, а у меня шириной чуть ли не до ушей.

В темных глазах брата Питера заплясали лукавые искорки:

– Это я так решил, Дерри. Если уж человеку так хочется иметь тонзуру, то почему б его не уважить и не сделать ее на вырост? Прости мне, сын мой, если что не так.

– О чем ты, брат Питер! Вы ведь, можно сказать, доставили меня сюда в целости и сохранности.

В безотчетном порыве благодарности Дерри сунул руку под рясу и из глубоких складок извлек наружу кожаный кошель, который буквально втиснул брату Питеру в пальцы.

– Вот, это вам. Того, что здесь есть, хватит всей вашей братии на целый месяц, а то и больше.

Францисканец, задумчиво взвесив кошелек на ладони, протянул его обратно.

– Нищим, Дерри, всегда Бог подаст. А это ты оставь себе, хоть доброта твоя меня и трогает.

Дерри, пятясь, замахал поднятыми руками.

– Брат Питер, прошу, возьмите! Это все ваше.

– Ну ладно, ладно, – успокоил монах, убирая кошелек под рясу. – Уверен, что мы найдем этому лучшее применение или поделимся с кем-нибудь, кто в нужде еще большей, нежели мы. Ступай с Богом, Дерри. Кто знает, может, настанет время, когда ты решишь примкнуть к нам в странствии длиною больше, чем пара дней. Буду об этом молиться. Ну что, пора в путь, братья, – обратился он к остальным, – опять дождь начинается.

Каждый из монахов поочередно подошел к Дерри и, перекрестив, напутственно приобнял. Даже Молчун Годуин приблизился и согбенно, выпростав из-под камня свою лапищу, сжал ладонь Дерри так, что хрустнули кости.

Дерри остался одиноко стоять на вершине холма возле стен замка, глядя, как стайка францисканцев удаляется вниз по узкой покатой улочке. Дождь действительно возобновился, отчего тело изнутри бил озноб. Он взял путь на будку караульни близ ворот королевской крепости. Ощущение было такое, что за ним наблюдают, и он припустил трусцой, торопясь поскорее укрыться под сенью стен, где повернул к темной безмолвной фигуре караульного. Приблизившись, он сощурился, вглядываясь в густеющий сумрак. Стражник вымок не меньше, чем Дерри, и отличался от него разве что наличием алебарды и сигнального колокола. Постой-ка вот так на часах в дождь и град, холод и зной.

– Доброго тебе вечера, сын мой, – делая в воздухе крестное знамение, приветствовал Дерри.

– Побираться здесь запрещено, отче, – хрипло и нехотя откликнулся после паузы стражник, при этом все же добавив: – Уж извини.

Зубы Дерри, синевато-белые на темном от дорожного загара лице, засветились в улыбке.

– Сделай-ка вот что: сообщи обо мне своему капитану. Держу пари, ему захочется выйти мне навстречу.

– В такую погоду вряд ли, отче, – угрюмо возразил стражник. – Неохота его сердить.

Дерри исподтишка глянул вниз и вверх по дороге: вокруг никого. С одной стороны, это хорошо, но впору рухнуть от усталости, а в животе урчит от голода.

– Скажи ему одно лишь слово – «виноград», – и охота у него вмиг появится.

Стражник какое-то время смотрел с хмурым сомнением; Дерри ждал, сплотив всю уверенность, какую только можно было выставить напоказ. Через минуту-другую человек сдался и, пожав плечами, резко свистнул. У него за спиной в караульне открылась дверь, из которой тотчас хлынул поток ругани и насчет дождя, холода, и вообще.

Вышедший наружу имел щеголеватые, закрученные кверху усы, которые под дождем уже начали никнуть. Сейчас он вытирал руки о кусок ткани, а к губе сбоку лепился кусочек недоеденного яйца. На стоящего под дождем фриара он даже не взглянул, а недовольно обратился напрямую к караульщику:

– Что там такое?

– Да вот, сэр, этот монах. Просил за вами послать.

То, что начальник стражи оскорбительно не обращает на него внимания, начинало Дерри досаждать, и он порывисто заговорил, хотя губы сводило от холода, а зубы постукивали:

– Я продрог, промок и проголодался, Хоббс. «Виноград» – ты меня расслышал? И меня сейчас захочет видеть королева. Так что впускай не мешкая.

Капитан Хоббс хотел было осадить наглеца в рясе – это что еще за манера обращения, – но тут ухватил, что незнакомец произнес его имя, да еще и слово, которое ему пару недель назад велено было запомнить. Так что дело обретало совсем иной оборот и приходилось держать себя соответственно. Он вгляделся в грубого фриара пристальнее.

– Это… никак мастер Брюер? Боже правый, да вас и не узнать. Что у вас случилось с головой?

– Маскировка, Хоббс, если ты до сих пор этого не понял. Ну так ты меня впустишь или нет? Я продрог и промок до нитки, а устал так, что того гляди свалюсь прямо тебе под ноги.

– Да-да, сэр, конечно. Я отведу вас к королеве. Ее высочество несколько дней спрашивала о вас.

Промозглый дождь все шелестел, все тарабанил по шлему стражника, торчащего в карауле. Ему оставалось лишь завистливо поглядывать, как капитан и странный монах уходят туда, где сухо и тепло.

Свадьба просыпалась в непринужденном, cонно-похмельном настроении. Те, у кого с вечера болела голова, терпеливо стояли в очереди за чашками с говяжьей тушенкой и клецками – плотной жирной пищей, хорошо впитывающей крепкий эль и успокаивающей растревоженный желудок. Так как была не среда и не пятница с субботой, воздерживаться от мясного не было причины, хотя из присутствующих немногие имели привычку набивать животы в такую рань. Однако свадьба, как известно, – пора излишеств, а потому и гости, и слуги могли обоснованно сказать, что угощались от хозяйских щедрот так, что от обилия выпитого плыло в голове, а от снеди пучилось в брюхе и скрипелось в ремне.

Глава семейства Невиллов Ричард, граф Солсбери, только что, рыча от избытка чувств, закончил опорожнять мочевой пузырь под куст и сейчас стоял, переводя дух и с чем-то вроде отрады поглядывая, как оттуда курится тонкий парок. Свадьба удалась на славу: сын Джон выглядел великолепно и держался с достоинством. Затягивая шнурок на гульфике, Солсбери самодовольно улыбался, а затем зевнул так, что хрустнуло в челюсти. Для человека его возраста выпито было, понятное дело, лишку (вон как прошибает пот, несмотря на предрассветную прохладу), но если отцу да не гульнуть как следует на сыновней свадьбе, то с миром, извините, что-то обстоит не так. Мод смотрелась редкой красавицей – сильная, широкобедрая, в очень нарядном, длинном платье по фигуре. Что же до щербинок на правой щеке, то это значит, что гибельную напасть она уже пережила и не принесет в их семью оспу. На свадьбе граф Солсбери развлекался тем, что руководил воздвижением брачного шатра – специально на высоком мшистом бугре, – а затем вместе со всеми давал дурашливо-скабрезные напутствия полыхающим от стыда молодым, уходящим на брачную ночь, и громко улюлюкал, глядя, как шатер колышется от жаркой любовной схватки и нервных смешков. В итоге разгулявшегося графа уволокла собственная супруга, попутно расшугав не в меру увлекшихся зевак, чтобы паре дали хоть видимость уединения.

Слуги Невилла после этого продолжали возлияния, опустошая везенные через всю страну на телегах мехи с элем и белым хересом. Лишь немногие дотянули до утра и радостными возгласами встретили вывешенную юным Джоном простыню с пятном крови девственницы-невесты. Сам жених появился спустя некоторое время и двинулся с горделивым видом через толпу, получая по спине дружеские хлопки. Торжество чуть подпортила мать, остановив сына и прилюдно отерев ему с лица пятно от съестного.

День накануне выдался погожим, солнечным. Кортеж помельче мог бы провести ночь на постоялом дворе у дороги, но у Солсбери с собой было более двух сотен солдат и лучников, сопровождающих его в пути на север. Слишком уж много людей полегло в прошлом году по стране, чтобы граф мог рисковать своей женой и детьми, не имея под рукой отборную стражу.

Слуга поставил на траве небольшой табурет и круглый столик под белой скатеркой, на котором находились бритва, бутылочка с благовонным маслом и исходящая паром чаша с горячей водой. Солсбери лениво поскреб щетину на подбородке, хмурясь мыслям о предстоящем наплыве работы. Безусловно, хорошо было отвлечься на несколько дней от насущных забот по управлению своими землями и титульными имениями; не последнее место занимали здесь и обязанности лорд-канцлера при Протекторе. Сейчас граф на короткое время был не более чем прилежным отцом, что провожал молодоженов до дома. Эти дни в дороге были для него, пожалуй, единственным в этом году отрывом от текущих обязанностей. Шерифф Хаттон был у графа одним из любимых мест отдыха, где они с женой в свое время провели часть медового месяца. Он знал, что его Элис рада будет вновь посетить эту старую усадьбу, даром что задержаться там надолго у них не получится. На недельку с небольшим здесь остановятся молодые – его сын и Мод, – чтобы, помимо услад, оформить заодно дела с отходящими к Невиллам в качестве приданого манорами.

Усаживаясь на табурет, Солсбери улыбнулся этой мысли. Тем временем слуга ловко накинул ему на плечи полотенце, смазал теплым маслом лицо и, готовясь, несколько раз пробно вжикнул бритвой по ремню. Солсбери отчего-то пришло на ум: сейчас на границах с Шотландией, в месте, которое ему исконно представлялось замерзшим или залитым промозглым дождем, брызжет в бессильном гневе слюной его давний заклятый знакомец граф Перси. Мысль об этом делала и без того замечательное утро еще более погожим.

Слуга поднял бритву, но Солсбери остановил его рукой:

– А ну-ка, Рэнкин, что, если мы сделаем нашу процедуру позанятней? Давай так: каждый порез – полоска от розги у тебя на шкуре; а если обойдется без них – полнобля тебе на карман. Что, неужто не клюнешь своей темной душонкой завзятого игрока?

– Идет, мой господин! – азартно откликнулся слуга.

Эта игра между ними была заведена давно. И хотя (что было, то было) Рэнкина за годы раз шесть действительно секли, но за тот же срок он навыигрывал денег столько, что отдал хорошее приданое за трех своих дочерей – факт, его господину досконально известный. Рэнкин твердой рукой взялся осмотрительно и гладко сбривать щетинки у Солсбери с горла. Вокруг этой пары – слуги и хозяина – начинали понемногу собираться латники Невилла; втихомолку друг друга подначивая, они делали ставки. В целом воинство уже снялось с постоя и готовилось выдвинуться на север.

Графиня Солсбери Элис вышла из шатра. Утро встречало ее душистой прохладой. Блаженно чувствуя босыми ступнями влажную от росы травку, она огляделась, ища глазами мужа. Тот сейчас в отдалении брился, и она решила его не окликать – тем более что они, похоже, опять заключили с Рэнкином пари (ишь как старается, пройдоха: выигранные монеты для него стократ ценнее жалованья). С минуту Элис постояла, приязненно глядя на своего супруга: какой он все-таки сильный, бодрый, и годы ему нипочем. А ведь через пару-тройку месяцев ему уже пятьдесят пять; пора начинать думать о достойном такого человека подарке.

Кое-кого из людей заставила отвлечься поступь бегущих ног, хотя Рэнкин, сосредоточенный на своем задании и обещанной награде, продолжал священнодействовать с самозабвением художника. Солсбери, медленно и осторожно поведя глазами, увидел одного из мальчиков, сопровождавших свадебный кортеж. Смутно помнилось: кажется, вчера вечером этот самый пострел присосался к винному меху, а затем, ко всеобщей потехе, проблевался под ноги слугам, подающим перемену блюд.

– Милорд! – петушком кричал на бегу мальчик. – Милорд!

Подбежав, он юзом затормозил, оторопело, распахнутыми глазами глядя на бреющегося посреди поля графа.

– Ну что тебе? – невозмутимо спросил Солсбери, приподнимая подбородок, чтобы бритва Рэнкина не встречала препятствий.

– Там люди, милорд! Солдаты и лучники, бегом бегут сюда!

Солсбери непроизвольно дернулся и тут же ругнулся: в щеку впилась бритва. Вскочив, он содрал с шеи полотенце и, скомкав, принялся отирать с лица масло вперемешку с кровью.

– По коням! – рявкнул он опешившим людям вокруг.

Все ринулись во все стороны, к своим коням и оружию.

– Коня моего сюда! Рэнкин, косорукий ты черт, все-таки порезал! Коня, я сказал! Элис, господи! Ты почему разута? О дьявол!

От мирно-дремливой картины не осталось и следа: во все стороны суматошно бежали люди, спотыкаясь и крича своих командиров. К тому моменту как Солсбери оказался в седле, между их хозяином и теми, кто понабежал, уже находились ряды всадников. «Лучники, лучники!» – выкрикивали те, кто позорче, и всадникам стали снизу кидать щиты, а одновременно с тем вперед спешно выдвигались невиллские лучники, натягивая на бегу тетиву.

– Милорд, ваши доспехи! – позвал Рэнкин.

В руках у него охапкой громоздились куски металла; одна рука была продета сквозь незастегнутый латный воротник. В то время как граф аллюром выводил своего коня вперед, слуга бежал возле стремени. Оруженосцы, что должны были облачать своего господина, куда-то запропастились. Брадобрей подал наверх длинный меч и, запнувшись, чуть не исчез под конскими копытами.

– А ч-черт, Рэнкин. Нет времени. Хотя воротник я, пожалуй, возьму. И принеси-ка мне щит – вон он, висит на том дереве, видишь отсюда? Действуй.

Сидя в седле, Невилл подался вбок, слуга в полупрыжке водрузил хозяину на шею латный воротник и даже изловчился его застегнуть. Впереди графа терпеливо дожидались полторы сотни пехоты и шесть десятков лучников. Оглянувшись, Солсбери увидел, что его жене и сыну нашли лошадей. С ними была и невестка; сидела, вцепившись белыми руками в поводья. При виде этой уязвимой, всего из трех всадников состоящей группы, сердце графа пронзила игла беспокойства. Он повернул коня и подскакал к своему сыну, поднявшему глаза на близящийся стук копыт:

– В чем там дело, отец? Кто надвигается?

– Пока не знаю, – бросил в ответ Солсбери. – Для расспроса надо будет парочку из них оставить в живых. До поры. А сейчас твоя задача – доставить в безопасное место твою мать и Мод. Все остальное не твоя забота, Джон. Во всяком случае, на сегодня.

Он не сказал вслух, что если молодая пара погибнет, то не исключена вероятность возврата тех ценных, входящих в приданое маноров обратно к лорду Кромвеллу, а то и вовсе снова в лапы к Перси – то есть полностью в соответствии с иском, над которым вот уже месяцы, если не годы, дискутирует суд Королевской скамьи. Но такое не следует говорить перед новоиспеченной невесткой, которая, что приятно отметить, вмиг сиганула в седло, причем с проворством какой-нибудь юной селянки. Длинные юбки у Мод задрались изрядно выше колен, и в присутствии своей жены Солсбери деликатно отвернулся. Его сын, зардевшись, соскочил с седла, чтобы их оправить.

– Перестань, Джон, – одернул его граф. – Что я, женских ног не видел? Элис, делай то, что от тебя требует твой сын. Мне вы все нужны в безопасности. Держитесь подальше от любой стычки, во всяком случае, если удача будет не на нашей стороне. Тогда скачите на юг, обратно в Таттерсхолл.

– Шерифф Хаттон ближе, к тому же он наш, – заметила его жена, понимая, что разговаривать осталось недолго: муж уже смотрел в сторону своего воинства, собираясь отъезжать.

– Мы не знаем, Элис, что лежит впереди, а только то, что за нашими спинами. Следуйте за Джоном. Юг чист, да и Кромвелл, безусловно, вас убережет, пока кто-нибудь из семейства не явится отомстить. Это если я паду. Но это мои лучшие люди, Элис. На них я готов поставить все до последнего гроша.

– Так нам что, скакать уже сейчас? – спросила жена.

О, как он ее сейчас любил – за спокойную серьезность, за полное отсутствие страха. Пускай и невестка, присматриваясь к женщине старше своих лет, постигает, что значит принадлежать к роду Невиллов.

– Только если вы услышите о моей гибели или удача станет нам изменять. Находиться в досягаемости от моих людей для вас будет безопаснее, чем спасаться сейчас бегством.

Он осекся, окаменев от предчувствия. Ведь враг за ночь мог их легко обойти и взять в кольцо, в готовности схватить любого, кто попытается уйти на юг!

– Картер! – окликнул он скачущего мимо грузноватого всадника. Тот дернулся в седле, озираясь по сторонам – кто его там зовет по имени, – а увидев, одним сноровистым движением развернул коня на скаку.

– Ай славный воин, – похвалил граф, когда тот подъехал. – Картер, нужно, чтобы кто-нибудь из твоих молодцов разведал, что у нас там на юге; можно ли туда, если что, благополучно отступить. Возьми с собою четверых, а затем доложись сюда графине.

– Слушаю, милорд, – ответил Картер, поднимая забрало и резким посвистом привлекая внимание группы мчащихся в этот момент мимо всадников.

– Вот и ладно, – кивнул Солсбери, ободряюще улыбнувшись жене и сыну. – Ну что, я нужен там, где жарко. Всем вам Божьего благословения – и вам, леди, и тебе, Джон. Удачи.

С этими словами Невилл опустил забрало и дал коню пятками в бока, жалея, что нет сейчас на ногах башмаков со шпорами, от которых скакун рванул бы вперед независимо от того, кто и что перед ним. Тем не менее в правой руке у него был длинный меч, в левой щит, а горло и шею прикрывала добрая сталь. На сей раз хватит и этого.

Изящным, легким галопом он подскакал к своим облаченным в броню всадникам, которые раздались, пропуская его вперед. Здесь взгляду открывалась достаточно внушительная рать, пешая и конная, которая не спеша шла к его расположению. Солсбери прищурился из-под руки, жалея, что не имеет остроты глаз того паренька, что заметил неприятеля первым. Кто бы ни были эти ратные люди, они не имели цветов и не несли над собой знамен. Видя многочисленность этого войска – в три с лишним раза больше, чем его собственный отряд, – Солсбери сухо сглотнул.

– Жена у меня сказала: зачем тебе столько солдат, на свадебную-то прогулку, – с невеселой усмешкой сказал он соседнему латнику, который в ответ осклабился. – Так что если кто-то из нас нынче уцелеет, ты уж будь добр, передай ей, что она ошибалась. Уверен, она это оценит, пусть и задним числом.

Те, кто вокруг, небрежно заухмылялись. Такая уверенность вселяла отраду: в бытность графа Смотрителем при короле каждый из этих людей не раз сражался против диких орд шотландцев на границах. Свое дело они знали отменно, были хорошо защищены кольчугами и панцирями, да к тому же находились под опекой шестидесяти отборных лучников, способных сбить стрелой птицу в полете, особенно если за выстрел проставить жбанчик пива.

– Застрельщики! – предупредительно рявкнул Солсбери. – Ату их!

По его взмаху лучники размашисто двинулись в длинные травы. Видно было, как на переднем краю подступающей силы, кровавясь, стали оседать и валиться первые убитые и раненые; впрочем, то же самое происходило и с отрядом графа: темные вереницы лучников с обеих сторон трусцой отдалялись от своих основных сил, сея урон и пагубу среди неприятеля. Дальше они сойдутся друг с другом в высушенных солнцем долах, прицельно пуская с расстояния стрелы в глотки встречным. Здесь и начнет сказываться численное превосходство.

Солсбери напряженно вглядывался, пытаясь вычислить, какая именно сила выходит к нему навстречу. Его скакун, раздраженный остановкой, закусывал удила и нетерпеливо взбрыкивал, так что хозяин, протянув руку вниз, владетельно похлопал его по шее:

– Будет тебе, будет, крепыш. Пусть вначале лучники расчистят путь.

К этому времени обе стороны постепенно остановились, и только лучники мелькали среди деревьев и высокой травы, вздымая за собой шлейфы пыли и мотыльков. Утро стояло румяное, золотисто-розовое. Противник пусть и превосходил числом, но граф Солсбери держался бодро, сжимая меч и слыша снизу поскрипыванье седла. Кто бы это мог быть? Влиятельных врагов у него с дюжину – даже больше, – но, пожалуй, лишь один мог решиться выставить против него такую силу, да еще и имел средства ее оплатить.

– Перси, – вполголоса, самому себе процедил Солсбери.

Оставалось только надеяться, что старик присутствует здесь лично, дабы лицезреть, как он, сраженный, падет с коня. Клясть себя за непредусмотрительность уже поздно. Он и так привел на свадьбу сына отряд численностью, которая многим показалась бы чрезмерной. Но кто ж знал, что враг двинет на тебя настоящую армию. А знать, между прочим, не мешало. Можно было догадаться, что злобный старикан не будет сложа руки сидеть у себя в Алнвике, теряя манор за манором. Солсбери ведал каждую деталь владений, отходящих ему по линии приданого Кромвеллов. И одной из причин, делающих их получение особенно приятным, была именно досада старого лихоимца, заправляющего севером.

Солсбери встряхнулся, прогоняя прочь все темные думы и сомнения. Его люди хорошо обучены и преданы всей душой. Так что послужат исправно.

Ричард Йорк пребывал в бодром, приподнятом состоянии духа. Сухая жара с запахом пыльной штукатурки его ничуть не тяготила. Расписная палата Вестминстерского дворца помнила несколько веков, и по ее темно-красному потолку ветвилась трещина – вдоль, из конца в конец. Эти своды почти всегда были сыроваты, но нынче они подсохли, так что запах был даже не лишен приятности.

Сидя в непринужденной позе, он спокойно взирал, как вкруг необъятного стола кочует бумажный свиток длиной с руку. Когда он дошел до Ричарда, все сидящие в палате смолкли в благоговейно-выжидательной паузе, пока лорд-протектор перечитывал документ, согласно которому Эдуард Вестминстерский становился разом принцем Уэльским и наследником английского трона. Временами то один, то другой из собравшихся лордов крадучись бросал из-под бровей на Йорка пытливый взгляд: что-то он там про себя замыслил, какую игру ведет? Наконец Эдмунд Бофорт, граф Сомерсет, после паузы приступил к формальному оглашению – еще раз, наново – с выискиванием мест, которые мог невзначай упустить.

Постепенно молчание становилось тягостным: все ждали, когда Сомерсет протянет руку к перу и выведет на пергаментной бумаге свою подпись. Где-то невдалеке пробил полдень Вестминстерский колокол; его звук медным бархатом разостлался по коридорам. Йорк кашлянул, отчего Сомерсет бдительно вскинул голову.

– Вы присутствовали при написании этого документа, граф, – с вкрадчивой деликатностью заметил лорд-протектор. – Вас что-нибудь смущает? Его квинтэссенция, целеполагание?

Сомерсет, болезненно усмехнувшись, покривил рот. На вид в пергаменте все было гладчайше: ни единой зацепки, ни одного проступающего наружу подводного камушка. Ничего хотя бы косвенно, хотя бы намеком ставящего под сомнение право сына короля Генриха на наследование трона, в том числе и по крови. И тем не менее жило, кусало подозрение, что взгляд упускает какую-то наиважнейшую мелочь. Йорк безусловно ничего не выгадывал тем, что допускал продление линии Ланкастеров еще на одно поколение. Но если уж выдвигать претензии на трон, то делать это, по соображению Сомерсета, следовало именно сейчас, в эту самую минуту. Король Генрих по-прежнему пребывал в бесчувствии, плавая в тумане без малейших признаков рассудка. Йорк правил от имени короля уже более года, и делал это исправно, не допуская ни грубых просчетов, ни вторжения со стороны Франции (обычные налеты на торговые суда и прибрежные городки не в счет). Популярность Йорка, само собой, от этого лишь росла – Сомерсету это прямо-таки ело глаза. И тем не менее на бумаге парламент все засвидетельствовал и передал на подпись лордам и, безусловно, самому Йорку: милости просим, благоволите подписать, скрепить печатью и облечь силой закона. Присутствующие в этой зале государственные мужи подтверждали, что на трон Англии впоследствии взойдет пока еще совсем младенец. Сомерсет раздраженно качнул головой, слыша осторожное покашливание со стороны еще двух баронов, ждущих, видимо, когда же вся эта волокита закончится и можно будет спокойно отобедать.

– Да, сотворение этого документа заняло четыре месяца, – не поднимая глаз, сухим тоном педанта проговорил он. – Так что можно подождать еще минуту, пока я перечту повторно.

Йорк скучливо вздохнул и, заложив назад руки, уставился в высокий свод. Гляди-ка: в углу под балкой стропил слепила себе глиняное гнездо ласточка – отважная в силу своей неразумности птаха, избравшая эту залу для взращивания своего потомства. Кажется, там в дырочке что-то уже шевелится – ну-ка поглядим, пока суть да дело.

– Здесь говорится, что мальчик Эдуард до совершеннолетия будет помещен в Виндзор, – произнес Сомерсет. – Но нет ни единого упоминания, кто на этот срок будет осуществлять полномочия регента.

Йорк неопределенно усмехнулся:

– Вообще-то у него есть отец, Эдмунд. И этот отец все еще король. Так что назначать регента было бы ошибкой вдвойне. Я по общему согласию взялся оборонять и опекать королевство, пока длится болезнь короля Генриха. Так мне теперь что, назначить на регентство еще одного человека? А за ним третьего, четвертого? Глядишь, к поправке государя мы тут все по кругу перебываем протекторами!

Кое-где вокруг стола послышались язвительные, вполголоса, смешки, вызвавшие на скулах Сомерсета нервный румянец.

– Рано или поздно король Генрих избавится от пут мучительного недуга, – сказал он. – И где вы тогда окажетесь, милорд Йорк?

– Денно и нощно молю об этом Господа, – с видом оскорбленной невинности вскинул руки герцог. – Молебны заказываю только для того, чтобы сложить с себя ужасающее бремя власти. Линия моего отца, быть может, и исходит от короля Эдуарда, но сыновья Джона Гонта все равно опережают меня по родословной. Престола себе, Эдмунд, я не желал. Моим стремлением была единственно безопасность и целостность Англии, да вот только, такая вот мелочь, покамест наш король пребывает в объятиях сна. И не я отец того ребенка, а всего лишь протектор, сиречь защитник.

Последнее прозвучало неким пасквильным намеком, и хотя Сомерсет знал о намерении Йорка лишний раз ему досадить, но все же не сдержался и сжал на столе правую руку в кулак. Эти слухи бродили и по Палате Лордов, и по Палате Общин. Бродили неистребимо, наряду с не достойными даже презрения шепотками. Движущей их силой было злобное стремление ославить королеву Маргарет и усомниться в том, что ее сын по праву занимает отведенное ему место. Вполголоса бормоча проклятие, Сомерсет схватил перо и размашистым росчерком вывел свою подпись, давая подручным писцам забрать у себя сам свиток, чернильницу, песок и наконец отнести все это Йорку.

Быть может, для того, чтобы дополнительно позлить Сомерсета, Йорк, в свою очередь, тоже стал неторопливо вчитываться в витиеватые строки. Суета сейчас была бы неблаговидна, и он степенно, с почесыванием подбородка читал, чувствуя на себе смешливые взоры и кипящий гнев сидящего напротив графа. На самом деле Йорк вынашивал мысль замедлить ход дискуссий по этому вопросу в парламенте, спустив все на тормозах. Если бы король Генрих отошел в мир иной прежде, чем документ оказался заверен подписями и печатями, Йорк автоматически стал бы королевским наследником. Так гласил принятый четыре года назад статут, поскольку в ту пору считалось (как выяснилось, ошибочно), что королева бесплодна, а монарх неспособен выполнять свои обязанности.

Уже тогда та мысль жгла Йорка немыслимым соблазном: еще бы, от короны его отделяла лишь собственная подпись. И все-таки Солсбери его отговорил. Глава семейства Невиллов знал, как никто другой, как оседлывать власть и облечать ею тех, кто связан с тобой кровным родством. Донельзя отрадно было видеть, как отточенный ум и хитрость этого человека обращают все тебе на выгоду и пользу – примерно в таком ключе размышлял Йорк, скользя глазами по строкам документа. С его женитьбой на Сесили Невилл дом Йорков обрел силу клана и генеалогическое древо, столь мощное и раскидистое, что оно, безусловно, должно было прорасти в престол, вне зависимости от фамилий в замужестве или какого-то конкретного фамильного герба. Оставалось лишь благодарить судьбу за то, что на свое знамя они подняли его, Йорка. Тот, кто стоял с Невиллами, шел далеко и рос высоко. Тем же, кто им противился – чертякам вроде Сомерсета, – путь наверх был заказан.

Наконец Йорк удовлетворенно кивнул. Взяв собственное перо, он аккуратно обмакнул его в чернила и игриво, с росчерками и завитушками, поставил в самом низу пергамента залихватскую подпись.

Открыто претендовать на трон было все же рановато: в этом его убедил Солсбери. Слишком многие из нобилей короля не задумываясь взялись бы за оружие, едва проведав, кто он, этот узурпатор. Но как известно, дорогу осилит идущий – вот и надо, определившись с выбором, шаг за шагом по ней продвигаться. Жизнь новорожденного младенца хрупка; герцог Йоркский сам потерял пятерых от всяческих хворей и простуд.

Погруженный в раздумья, он улыбнулся, когда один из писцов поставил на все четыре уголка развернутого свитка свинцовые гирьки. Будучи лордом-протектором, именно Йорк должен был наложить на пергаментную бумагу Большую печать английского трона: последняя, завершающая стадия. В ходе всего обсуждения поодаль с опущенными головами стояли четверо обычных простолюдинов, смиренно дожидаясь, когда наступит их черед внести в процедуру свою скромную лепту. По кивку Йорка они приблизились к столу и выложили на него две половинки серебряной печати, а также поднесли горшочек с воском, растопленным на миниатюрной жаровне. На глазах у всего собрания королевская Печать была со звонким щелчком сомкнута воедино, и на ее поверхности сложился образ короля Генриха на троне. Один из людей – «держатель воска» – специальным ножичком подскоблил начинающий остывать диск до более правильной округлой формы, а другой тем временем проложил по документу отрезок изящной ленты. То была работа, требующая тонких навыков, и присутствующие с любопытством наблюдали, как нагретый диск вдавливается в бумагу, образуя на странице жирный оттиск. Затем Печать подняли и вновь разделили на половинки, а на бумаге осталось подобие медальона из воска в четыре дюйма шириной и с вдавленными в него лентами, которые теперь нельзя было удалить, не порвав при этом бумаги или не сломав самой печати.

Дело было сделано. Носчики Печати убирали орудия своего ремесла: серебряные половинки легли в шелковые мешочки, которые были затем помещены в раздельные запирающиеся ларчики из полированного металла. После этого, поклонившись протектору, эти люди молча удалились: их дело было сделано.

Йорк поднялся и энергично хлопнул в ладоши.

– Отныне дитя поименовано принцем Уэльским, законным наследником престола. Милорды, честно вам скажу: я горжусь Англией. Можно сказать, я горд, будто это мой собственный сын.

Он посмотрел на Сомерсета яркими смеющимися глазами. Тот бы, пожалуй, это стерпел, если б не прозвучавший где-то за столом сдавленный смешок. Это привело графа в холодную ярость. Играя желваками костистого лица, он схватился за рукоять меча.

– Потрудитесь объяснить, что вы имеете в виду, Ричард, – пристально глядя на Йорка, с неторопливой отчетливостью произнес он. – Если вы имеете смелость обвинять человека в бесчестии и измене, то сделайте это прямо, без всяких там французских игр.

– Да что вы, Эдмунд, – улыбаясь еще шире, Йорк покачал головой, – вы меня не так поняли. Остудите пыл. Это же день всеобщего ликования: линия короля Генриха закреплена на бумаге.

– Нет, я не о том, – вымолвил Сомерсет глубоким, севшим от напряжения голосом.

Его истинные сорок восемь лет выражались лишь в седине, но никак не в хилости или сутулости. Медленно поднявшись со стула, подталкиваемый гневом, он расправил плечи.

– Я требую от вас сатисфакции, Ричард. Если вы вслух осмеливаетесь произносить клеветнические измышления, то вы должны иметь смелость их в том числе и защищать. Исход такой защиты решат, безусловно, Бог и моя правая рука. Извинитесь передо мной сейчас же, иначе завтра поутру мы с вами встретимся во дворе.

Если б не стоящий между ними стол, Сомерсет бы, вероятно, выдернул из ножен меч и ударил Йорка прямо здесь же. Присутствующие в зале, нервно переглядываясь, тоже положили руки на мечи: бог его знает, чем все обернется; в случае чего надо действовать. Йорк, в противоположность остальным, к мечу и не притронулся. Он знал, как чертовски проворны выпады Сомерсета – на таком расстоянии и не увернуться. На всякий случай он тоже осмотрительно поднялся со стула.

– Вы угрожаете лорду-протектору, Защитнику и Радетелю королевства, – властно напомнил он свои титулы. При этом на губах Йорка по-прежнему играла змеистая улыбка: то, как оборачиваются события, вызывало у него упоение. – Уберите руку с меча.

– Я сказал, что мне нужна сатисфакция, – с полыхающим лицом повторил Сомерсет.

Йорк в ответ непринужденно хохотнул, хотя напряжение в зале придало этому звуку оттенок фальши.

– Вы совершаете ошибку, однако ваша угроза – преступление, которого я простить не могу. Стража! – выкрикнул он с неожиданной силой, заставившей всех тревожно замереть.

В ту же секунду двери распахнулись и в залу ступили двое дюжих часовых в шлемах и нагрудниках. Завидев опасную сцену, они тут же обнажили клинки. Йорк, ни на секунду не сводя глаз с Сомерсета, распорядился:

– Арестовать лорда Сомерсета. Он угрожал персоне протектора. Уверен, дознание выявит более глубокую подоплеку этого деяния, а возможно, что и заговор против престола. Разумеется, будут выяснены имена и тех, кто в нем задействован.

Застывший было Сомерсет одним слитным движением выхватив меч и сделал мгновенный выпад через ширину стола. Под неимоверно быстрым ударом Йорк успел лишь отпрянуть и шарахнуться спиной о стену, да так, что с потолка посыпалась пыльная штукатурка. В оцепенелом изумлении он поднес к своему лицу растопыренную ладонь, вполне ожидая увидеть на ней кровь. Но уже в момент движения на Сомерсета навалились стражники и, обжав с двух сторон, смазали удар. Невзирая на сопротивление, они смяли его и закрутили руку за спину, заставив утробно взвыть от боли.

– Глупец Эдмунд, – злорадно нараспев сказал Йорк, чувствуя, как взбухает гнев. – Сейчас тебя отсюда по Темзе доставят прямиком в Тауэр. Думаю, до предъявления обвинений мы с тобой не увидимся. Я же незамедлительно пошлю весть о твоем аресте в Виндзор, королеве. Не сомневаюсь, она будет вне себя от утраты человека, столь любимого душой и телом.

Невнятно что-то орущего и упирающегося Сомерсета уволокли. Йорк, отерев со взмокшего лба пот, махнул рукой на бумагу со все еще остывающей печатью:

– Это доставить в Виндзор, подать и зачесть королю Генриху. Бог знает, что он там расслышит, но сделать это все равно необходимо.

С этими словами он, горделиво подняв голову, зашагал наружу, овеваемый теплым воздухом Вестминстерского дворца. Остальные лорды, не говоря ни слова, потянулись следом.

Впереди уже виднелся Алнвикский замок, бледно-золотистым зубчатым холмом возлежащий над окрестностью. Крепость постепенно приближалась; ее вид Томаса не радовал. После трех дней пути уже несносной становилась собственная засаленность и грязь, нытье полученных ран и ушибов, вонь застарелого пота и высохшей крови. Шлем при посредстве масла и горячей воды наконец отстал, но оставил на макушке жарко зудящий рубец длиною с палец – Томас тогда, увидев размер вмятины на шлеме, разглядывал ее долго, в затяжном оторопелом молчании. С каждым новым шагом Балиона упадок духа становился все сильней и ощутимей. Об этих бледно-золотистых стенах в душе с детства скопились тысячи воспоминаний, но прежде всего Алнвик для Томаса был связан с присутствием старика. Каждый приезд сюда предвещал встречу с отцом.

При отходе с поля боя настроение у людей было поначалу приподнятым, чуть ли не праздничным. Да, Солсбери ускользнул живым, ну да это теперь забота младшего Перси. Что же до остального, то они божьим соизволением остались живы, и эта радость блаженно кружила голову. Позади остался ужас крушащего столкновения, гвалт смертоносной свалки. У каждого на языке сейчас была дюжина историй о своем противоборстве с врагом; о том, как был на волосок от верной гибели или увечья, да Господь пронес. Первая ночь в пути выдалась бурная, хмельно плыла от возбужденных голосов. Гремел отчаянно-радостный хохот бородатых здоровяков с топорами и гвизармами; возбужденно блестели глаза при описании наиболее смачных ударов или уклонения от них. При одном из солдат оказалась тростниковая дудочка, на которой он выдувал незатейливую мелодию, под ее свиристение кое-кто из солдат скакал в куражливой пляске – поодиночке и в обнимку по двое, как будто навеселе. С заходом солнца Томас думал было запретить весь этот шум-гам. По всей логике, Невиллы должны были их начать разыскивать с целью поквитаться. Было сущим безумием орать в ночное небо, раскрывая свое местонахождение.

Вероятно, Траннинг по его угрюмому выражению разгадал эти мысли и, подойдя, с дружелюбной небрежностью предложил отойти на пару слов.

– Они утихомирятся, милорд, – сказал он негромко, с прищуром глядя на красновато желтеющее вечернее солнце. Вкрадчиво-хриплый голос напоминал урчание хищника, от которого мурашки по коже. – У меня разосланы разведчики, следить, чтобы никто не подполз. Так что обещаю, врасплох нас никто не застигнет. А парни, они просто… рады, что остались живы, милорд, тут и гадать нечего. Так что пускай попоют-попляшут, греха в этом большого нет. Кровь у них вскоре откипит, лихость сойдет. Проснутся уже другими людьми – может, малость смурными, но поутру будут уже в себе.

Впору было лишь рот раскрыть от изумления. На красной, в оспинах физиономии Траннинга в эту минуту читалась доподлинная нежность. Сказать, что видеть такое Томасу было в порядке вещей, значило не просто преувеличить. Это было бы прегрешением против истины не меньшим, чем, скажем, видеть, как солнце от западного горизонта вновь устремляется в зенит – вот такое же ощущение небывалости. И тем не менее он был у Траннинга налицо, этот проблеск нежной приязни к краснорожей солдатне, что сейчас с пьяной задушевностью горланила какую-то похожую на стон песню. А завтра эти же самые молодцы в бараний рог тебя согнут, стоит тебе лишь усомниться в том, что в них есть что-то помимо алнвикской крови, плоти, костей и присяги господину. Томас резко кивнул, и отцов мечник удалился. За все время этого изъяснения Траннинг ни разу не поглядел на него прямо. Все его слова адресовались как бы в воздух, словно они вдвоем стояли не друг напротив друга, бок о бок возле одной канавки для ссанья.

Те, кто ранен, от костров помещались в стороне. После ухода с поля боя Траннинг в первой же встречной деревне «нашел» несколько телег, и их на шесть десятков раненых оказалось, конечно же, недостаточно. Старший мечник Перси выстроил всех увечных и, переходя от одного к другому, лично осмотрел, бесцеремонно ощупывая и вынося вердикт: «телега» или «ходячий».

С полдесятка стоящих были, считай, уже при смерти – раны их обескровили, сделав мертвенно-бледными и пожухшими. Перед каждым из них Траннинг останавливался, оглядывал темными глазами и покачивал головой. О своей участи они догадывались не хуже его. И он все же пустил бедняг на телеги, чтобы умерли с миром.

Тот первый вечер мог легко перерасти в пир, будь у них из съестного что-нибудь помимо жгутов вяленого мяса в сумках. Когда на небо взошла зеленоватая луна, Траннинг решил, что гулянью пора угомониться, и выйдя из темноты, гаркнул весельчакам-полуночникам, что пора на боковую, чтобы сберечь хоть немного сил на завтра. Томасу тогда подумалось, не обозначатся ли со светом на виду следопыты Невиллов. В темноте все наихудшие страхи, казалось, готовы были обрести свое воплощение. Существовала вероятность того, что Солсбери, едва добравшись до своей цитадели, немедля снарядит в погоню внушительную силу. Только время могло явить, каким числом солдат располагает граф для немедленного броска. Нехитрой правдой было то, что Томас метнул копье в свирепого старого вепря и, черт возьми, промахнулся. Или того хуже: ранил и тем самым лишь разъярил его.

Однако ратники Невилла не объявились ни назавтра, ни после. Траннинг выставлял часовых и сам каждую вахту проверял посты, как будто и не нуждаясь во сне, кроме какого-нибудь получаса дремы, и снова с бодростью вперед, вдоль всей оконечности их небольшого расположения. Всего неделю назад общая численность воинства Перси составляла семь сотен. Сейчас их вместе с ранеными осталось двести сорок, ковыляющих пешком и едущих верхом обратно в Алнвик.

Странным было их приближение к крепости на исходе третьего дня: ни юных барабанщиков впереди, ни гордых знамен над головами. Проход войска, понятное дело, заслышали горожане и повысыпали из домов смотреть. Подтыкая юбки, бежали к дороге женщины, тревожными глазами высматривая в свете закатного солнца, возвратились ли их мужчины. Мимо толпы зевак Томас ехал, стиснув губы и поджав челюсть. Уши у него, безусловно, воском залиты не были, и он слышал тревожную перекличку: жены со все растущей тревогой расспрашивали про своих мужей, маленькие дети начинали хныкать, а затем и выть по пропавшим отцам. Вид квелых тел на телегах вызвал среди горожан великое стенание. Что и говорить, раненые действительно представляли собой жалкое зрелище, особенно сейчас: одни метались в жару, другие уж и не дышали. А были и такие, кто вот уже два дня как умер, и их раздуло от трупных газов и гниения.

Томас, не оглядываясь по сторонам, с нарочито прямой спиной сидел на Балионе. Проезжая под надвратными бойницами лучников, он невольно поежился. Сегодня здесь работали строители. Со своих тщедушных мостков они помещали на стены новые камни, крепя их толстым слоем строительного раствора.

Заметив, что костлявая кляча Траннинга бочком норовит его обойти, Томас слегка наддал пятками, отчего Балион пошел рысью. На пробурчавшего что-то себе под нос мечника Эгремонт не оглянулся. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь посмел въехать домой, в Алнвик, впереди его. Такое просто недопустимо: это он сын Перси, он барон Эгремонт. Несомненно, сейчас из окон верхнего этажа на него смотрел отец. Томас приподнял подбородок, чувствуя, как на макушке тотчас жарко запульсировал шрам, и под скорбные завывания толпы у себя за спиной въехал в проход главной сторожевой башни.

Здесь ему навстречу метнулись слуги, принимая поводья боевого коня; безмолвный до этой минуты внутренний двор огласился звонким стуком и шумом. Въезжающие следом рыцари были мрачны и несловоохотливы; в ответ на расспросы они по большей части лишь покачивали головами. Сердце в груди у Томаса рванулось и замерло: наверху башни он увидел закутанного в меха старого ворона, неотрывно смотрящего вниз.

– Траннинг, – окликнул Томас, – присмотри за людьми. А я сообщу отцу вести.

В тот год холода в стране нагрянули внезапно и ударили не на шутку. Декабрь начался с крепких морозов, от которых быстро схватились льдом городские и монастырские рыбные пруды; как под мутно-синим стеклом виднелись в их темной глубине жирные карпы, сонно пошевеливающие плавниками.

Виндзору повезло как мало кому еще: большинство хозяйств могли добывать уголь, а дров в поленницах хватало для обогрева домов. Даже в самые холодные месяцы город не замирал, однако явилась другая напасть: с усилением морозов на улицах стало появляться все больше голодных попрошаек. Урожай с полей был убран еще осенью, так что нужда в работниках сошла на нет, но кое-что поденщикам все же перепадало: кому починить ставни или забор, кому залатать крышу. Это для тех, кто умеет работать руками. Зато целые сотни нищих сбредались поближе к королевским пирам, приуроченным к Рождеству Христову, имевшему место 1455 лет назад. В замке готовились пиршества из дважды двунадесяти блюд – в понимании того, что кое-что из этой снеди будет роздано бедноте. Так было заведено при королевских резиденциях, а потому лакомые местечки на примыкающих к замку улицах и вблизи королевских кухонь были сплошь заняты. Желающие поживиться от монарших щедрот упорно не расходились неделями, хотя что ни день, то поутру в сизой морозной дымке кто-нибудь натыкался на один, а то и на два замерзших трупа где-нибудь под забором или в сточной канаве.

В холода оживились золотари («гонфермуры», как их изысканно именовали). Взяв с собой по нескольку желающих подзаработать, они ходили и предлагали свои услуги в основном зажиточным домам, где чистили выгребные ямы, замерзшее содержимое которых сейчас отвердело. В пахучие недра такие работники спускались с заступами, обернув лица тряпьем. Кое-кого из нанюхавшихся неизменно приходилось вытягивать наружу на веревках, но эти люди, во всяком случае, не голодали. Их труд был тяжел, но хороший «гонфермур» мог за день заработать столько, сколько обычный работник за неделю, а потому самые «золотые» для себя улицы они обслуживали ревностно, оберегая их от тех, кто мог посягнуть на их запашистый хлеб.

С приближением Рождества ведущие к замку дороги заполнились зваными гостями, теми, кого королевское семейство пригласило на двенадцать дней мирных праздничных увеселений. Похоже, королева Маргарет исполнилась решимости не дать недугу мужа испортить эти дни. Жонглеры, фокусники и певцы состязались за каждую монету при постоялых дворах, в то время как в самом городе каждая комната и каморка были загодя (причем задолго) заказаны, так что ночами даже амбары и конюшни заполнял густой храп постояльцев, понаехавших целыми семьями. Под бравурные возгласы, барабаны и трещотки своих собственных слуг в город прибывали компании лицедеев – размалеванные яркие процессии, вступающие в город под нестерпимо пестрый гам, свист, свет, и все в надежде выступить перед королевой и ее двором. Затмевая собой даже Пасху и Троицын день, Рождество было самым зрелищным празднеством года и самой хлопотной порой для виндзорцев.

Из-за болезни все еще погрязшего в дремоте Генриха на это Рождество не намечалось публичного исцеления с выходом больных всех мастей и лобзанием руки короля. Тем не менее самые отчаявшиеся из них все равно сошлись: больше обратиться все равно было некуда. На улицах трезвонили колокольчики прокаженных и калек, собравшихся в стайки (так безопаснее, а то в одиночку или по двое можно попасться под кулаки несердобольных горожан: наваляют так, что мало не покажется).

Особы благородной крови надменно проезжали мимо лавок с зазывалами и ярмарочных шутов, что кривлялись за монеты. Эти персоны направлялись прямиком в уют, уготованный им в самом замке. Может, герцог Йоркский и правил страной из Лондона, но решать, кто из знати поедет отмечать Рождество в Виндзор, он был не властен. Выбор гостей замка был прерогативой исключительно королевы Маргарет, а потому не случайно среди персон, приглашенных от сорока четырех благородных домов, не значились ни Йорк, ни Солсбери, ни еще с полдюжины семейств, связанных с Невиллами. Какое-то время Маргарет подумывала выслать приглашение Ричарду Невиллу-младшему, графу Уорику. С ним она познакомилась во время памятной лондонской осады, когда в столицу ввел свое войско мятежный Джек Кейд. Тогда Уорик ее впечатлил, но вот досада: его отец был канцлером у Йорка, и королева решила, что на лояльность Уорика ее влияние не простирается.

Один или два гостя прислали письма с витиеватыми извинениями, что они-де для такого путешествия слишком стары или больны. Тем не менее за три истекших дня в Виндзор прибыли тридцать восемь лордов в сопровождении слуг – знак неугасшего почтения к королю, что доставило Маргарет несказанное удовольствие. Тех, в чьей поддержке она нуждалась более всего, королева выходила приветствовать лично, прилюдно воздавая им скромную хвалу. Согласитесь, это отнюдь не мелочь, когда монаршая особа сама идет к вам навстречу, а не вызывает к себе, так что вельможи польщенно рдели лицами, а их жены горделиво улыбались.

При прибытии каждого из пэров Дерри Брюер оказывался поистине неоценим. На нем были простой темный камзол и шоссы с сапожками, а сам он неброско стоял среди королевской свиты, безучастно и вежливо улыбаясь всему, что видел, и в то же время не упуская ни единой мелочи.

С самого рассвета слуги в цветах благородных домов бежали вдоль дороги, громогласно возвещая о прибытии своего господина или госпожи, еще задолго до появления оных. Кто-то успел заслать своих дворецких вообще загодя. К той минуте, как глава того или иного дома торжественно въезжал в величественные ворота, Дерри успевал нашептать на ухо королеве о нем целый ворох сведений. Никаких учетных записей он при себе не держал, а просто реагировал на вопросительно поднятую бровь Маргарет и томно склонялся к ее уху. Временами услышанное вызывало на щеках королевы тонкий румянец, а иногда ее брови образовывали насмешливый острый треугольник – в зависимости от сказанного. И откуда он только все это знал?

Среди всех королеве определенно запомнился барон Грэй. Впереди себя он никого не посылал, а из города прибыл со своей несколько худосочной женой, едущей рядом верхом. Следом поспевали двое румяных молодцов в одинаковых табардах. Они вдвоем несли увесистый сундучок. Маргарет сразу почувствовала к этому гостю симпатию, но застыла лицом, когда заслышала шепот Дерри:

– Содомит и педераст почище греков. К жене своей привязан, но охоч до смазливых бедных юношей, как коршун до цыплят. Рассудителен, но весьма скрытен. Гордыня как у дьявола, и примерно такая же жестокость.

В то время как барон Грэй приближался, Маргарет незаметно для окружающих скользнула по своему осведомителю взглядом. В знатных гостях Дерри не скупясь указывал ей пикантные особенности – от подозрений в давней краже до попранного обещания жениться и обесчещенной девицы, которой плачено за молчание. Нередко в его голосе проскальзывали глумливо-шутливые нотки, но ни разу не звучало личного суждения, а лишь сухое перечисление старых грехов и слабостей. Тем не менее сейчас, по приближении лорда Грэя, в глазах Дерри мелькнуло что-то неприятное – буквально на мгновение, – что-то пустое и убийственно хищное, как у охотничьего ястреба.

Барон Грэй отвесил королеве поклон. Его глаза вполне соответствовали звучанию фамилии – мелковатые и острые, на мясистом розовом лице они смотрелись серыми буравчиками. Жена барона присела в глубоком реверансе, при этом ее голова оказалась скрыта изящным раздвоенным энненом. Слова как-то покинули Маргарет, и она лишь безмолвно протянула гостю свою изысканно худую руку, глядя на него странно искрящимися глазами. Сказать по правде, до этого дня значение слова «педераст» было ей толком неизвестно. Но краткое описание Дерри вызвало у нее в уме крайне неприятные образы, отчего она едва не содрогнулась, когда Грэй на миг припал к ее ладони своим красным сочным ртом. Но этот момент миновал, и барон прошествовал дальше (его жена, идя следом, оглянулась на всех с чопорной тонкогубой улыбкой). Маргарет, словно очнувшись, заставила себя вдохнуть и с насупленной внимательностью вслушалась в ремарки Дерри о каких-то там оловянных рудниках, в то время как перед ней с гибкостью танцмейстера склонился пожилой – на вид вдвое старше ее – барон.

День уже мутно синел, наливался сумерками, когда Маргарет на одеревенелых от усталости ногах наконец ретировалась в свои покои. В течение дня она урывками все же отдыхала, но от приема пищи и даже отрадного сидения на стуле ее то и дело отрывало новое прибытие кого-нибудь из именитых гостей. Однако за ее усталость они щедро платили своим расположением, а значит, и время, и силы были потрачены не зря. Ну а за двенадцать предстоящих дней и ночей можно будет достаточно близко сойтись со всеми приглашенными в замок, и дамами и господами. Так что все идет как надо.

Кое-кто из высоких гостей относился друг к другу с тяжелой придирчивостью. При посредстве Дерри тех из них, что испытывали друг к другу закоренелую неприязнь, удалось разместить на достаточном взаимном отдалении. Получилось даже потрафить болезненной чувствительности одной пожилой графини: без нужды подозрительная и наблюдательная, эта особа постоянно вскипала желчью при виде своей прелестной молоденькой кузины (мужчины, видите ли, выказывали ей возмутительную симпатию). По предложению Дерри Маргарет милостиво пошучивала с бароном Одли – старым седобородым воякой, который от этого внимания просто млел. А вот когда в замок прибыл барон Клиффорд, шпионских дел мастер внезапно поугрюмел и даже повернулся так, чтобы при его проходе находиться к нему по возможности спиной.

– Любой уступленный дюйм лорд Клиффорд расценивает как слабость, – тревожной скороговоркой прошептал он. – Дайте ему хотя бы мизинчик, миледи, и он отхватит вам руку по самый локоть. Этот человек различает лишь овечек и волков, и ничего между. Надо ли даже говорить, что овец он презирает.

На этих словах своего осведомителя королева Маргарет гордо подняла голову, не намеренная демонстрировать какую бы то ни было слабость, и барона Клиффорда приветствовала с высокомерным холодком. Не остался в долгу и тот, натянуто кивнув и проследовав за слугами в отведенные ему комнаты подальше от главных залов.

Нескончаемое огорчение у королевы вызывало отсутствие среди гостей одной-единственной персоны: ее дорогого и верного друга Сомерсета. Сама мысль о том, что он томится в тюрьме, вызывала у нее в душе пламенное страдание. Безусловно, графский титул позволял ему в Тауэре определенные вольности, несмотря на то что он ждал суда. Тем не менее выпустить его из тюрьмы хотя бы на время праздников Йорк отказался, на запрос Маргарет ответив напыщенным письмом с рассуждениями о высокопоставленных преступниках, посягающих на жизнь государственных мужей прямо при отправлении оными служебных обязанностей. Подписанный своей паучьей подписью свиток Йорк, перед тем как прислать, скрепил личной печатью ее мужа. Вообще лучше было гнать от себя мысли о том злобном удовольствии, какое лорд-протектор, должно быть, испытывал, делая это. Задумываясь о Йорке чересчур глубоко или чересчур надолго, Маргарет подчас ловила себя на том, что стоит с намотанным на палец локоном, причем намотанным так туго, что уже посинел палец. О Сомерсете она теперь уже думала со скорбным смирением – утрата, что сродни еще одной брошенной в костер можжевеловой ветви; огонь, что неодолимо горит внутри и который она тщательно пытается скрыть от посторонних глаз.

Виндзорский замок гудел хлопотами так, как еще никогда в этом году. Гостей здесь развлекали роскошными, поистине королевскими выездами на охоту, вперемешку с представлениями лицедеев, фокусников и музыкой по вечерам. Настроение среди гостей царило легкое и непринужденное, несмотря на присутствие изрядного количества вооруженной стражи и слуг – что поделать, таков уж дух времени. Даже в королевском замке среди гуляний и забав есть место страху.

Рассвет рождественского утра еще едва брезжил, когда Маргарет возвратилась в свои частные покои, где сейчас шло кормление ее сына. Ребенок с сопением и причмокиванием насасывал молоко из розового соска кормилицы, обхватив ей тугую грудь ладошками. Вот он срыгнул излишек и был положен передохнуть. Годовалый Эдуард недавно обнаружил у себя способность к ползанью, так что оставлять его одного было уже нельзя: мало ли куда уползет по недомыслию. Кормилица тряпицей вытерла следы срыгивания и, прежде чем подать ребенка матери, постелила ей на предплечья чистую пеленку. Маргарет блаженно ощутила тепло и шевеление ребенка. Сейчас он покряхтывал и морщил личико в каком-то недовольстве, смысл которого был понятен лишь ему одному. Королева улыбнулась, кормилица вернула ей улыбку и, склонившись в глубоком реверансе, удалилась из комнаты.

На недолгое время Маргарет осталась одна. Нечаянно зевнув, она позабавленно улыбнулась: еще не хватало, спозаранку. День только начинается, предстоит столько разных дел, а потом еще и главный пир года. А перед ним общее богослужение в часовне, с совместной молитвой во здравие короля. На кухнях сейчас с самого утра тарарам не хуже чем на поле боя. Уже вовсю снуют слуги с украшениями столов, повара нанизывают на вертела туши, сдабривают специями, следят за кипящими котлами. Шутка ли, надо впечатлить ноблей ее мужа, а им не так-то легко угодить – у всех при домах свои повара. По настоянию Маргарет, в блюдах присутствовал французский колорит: анжуйские блюда пока мало кому известны. Разумеется, будут гуси – их сейчас зажаривают дюжинами, – но к ним еще и вальдшнепы, куропатки, голуби; нежные сахарные тарталетки и печенья; всевозможные ароматные соусы и жюльены в больших медных формах, а также разнообразные супы, фаршированные черносливы, пироги, угри в маринаде – иными словами, сотни разных блюд на рождественский пир длиною в день.

Маргарет принялась тихонько напевать прикорнувшему у ее плеча ребенку. Вначале он еще повозился, покряхтел, покрутил головенкой, а затем успокоился. Какое-то время после родов у нее, помнится, ужасно саднила грудь, так что очень хорошо, что традиция вскармливать детей с помощью кормилицы в Англии успешно укоренилась.

Вскоре из идиллической паузы ее вырвал перестук шагов где-то невдалеке, за дверью. Кто-то о ней справлялся, звал, да не просто, а требовательно, громогласно. «Чш-ш-ш», – глядя вниз, нежно шикнула Маргарет, успокаивая не столько ребенка, сколько себя. Между тем маленький принц Уэльский приоткрыл глаза – синие-пресиние – и взялся насасывать пальчик, а затем почему-то успокоился и снова задремал. А вот шум и крики, наоборот, только усиливались. Маргарет нахмурилась. Ее драгоценные минуты наедине с сыном и так до обидного редки, а тут этот шум-гам. Что там такое происходит? Досадно, если кто-нибудь опять себе что-то повредил на обширных охотничьих угодьях: буквально вчера сломал себе лодыжку кто-то из слуг Бекингема. Тут и так весь год одни невзгоды да напасти – ужас как не хочется, чтобы об этом вспоминали нобли. Особенно в такой день.

Неожиданно в комнату вернулась кормилица – бочком, с непонятно отчего раскрасневшимся лицом. Молодая женщина по привычке протянула руки к спящему ребенку, и Маргарет его передала, чувствуя, как от неловкого движения что-то сжалось внутри.

– Миледи… – каким-то прерывистым, не своим голосом вытеснила кормилица; от волнения ей будто перехватывало дыхание. Все ее движения были машинальны, в том числе и то, как она поместила себе принца Эдуарда на изгиб руки. Тот, само собой, избрал именно этот момент для пробуждения и разразился ревом, в приступе младенческой ярости сжимая и тряся кулачки так, словно грозил ими всему миру.

– В чем дело, Кэти? Или я не сказала, чтобы на час меня все оставили? Единственный час за весь день – это что, непосильная просьба?

– М-ми… Миледи. Ваше высочество… – Голоса и торопливый стук шагов были слышны по-прежнему; более того, раздавались все ближе. Внезапно Маргарет прошиб страх: в уме уже рисовались заговор, наймиты, подосланные убийцы.

– Кэти, что ты мямлишь? Говори! На тебе лица нет! Отчего ты сама не своя?

– Ваш муж, миледи. Король. Говорят, он как бы… очнулся.

Маргарет отступила на шаг – настолько ее ударили эти слова. С расширенными глазами она подхватила свои юбки и метнулась к двери. А с той стороны к комнате уже подбегали запыхавшиеся слуги из покоев короля.

– Король, ваше высочество! Король! – выкрикивал на бегу один из них. Его присутствие на пути подействовало на Маргарет отрезвляюще, дав возможность остановиться и что-то осмыслить.

– Стойте! – Она выставила перед собой руку, словно собираясь оттолкнуть бегущих. Тот, что впереди, испуганно затормозил, и Маргарет захлопнула дверь прямо перед его изумленным лицом. А сама обернулась к кормилице и своему сыну, те не мигая смотрели на нее.

Достоинство Маргарита Анжуйская неустанно взращивала в себе с той самой поры, как в возрасте всего лишь пятнадцати лет прибыла к английскому двору. Ради чести Генриха она старалась стать королевой во всем – в осанке, манере держаться, чтобы благородно плыть по дворцу белой лебедью, такой же, как на фамильном гербе ее дома. Она научилась всему, что могла, но быть женой монарха значило нечто гораздо большее, чем просто знать названия Генриховых усадеб и имений. Или даже законы Англии и те сокровенные традиции, что их сплачивали и объединяли. Прежде и превыше всего быть королевой при немощном короле означало, что Маргарет должна думать прежде, чем спешить действовать; пробовать на вкус прежде, чем вкусить, и пригублять прежде, чем выпить.

Ее Генри был немощен и слаб; эта его уязвимость длилась уже более года. Маргарет так и хотелось, подоткнув юбку, броситься к нему, бегом рвануть по коридорам, как какой-нибудь беспризорнице с рынка. Но нет – по недолгом, но взвешенном размышлении она вдумчиво себе кивнула и открыла дверь уже не порывисто, а степенно. И чинной походкой двинулась по коридору.

Эта новость была для нее самим средоточием надежды; всем, о чем она тысячекратно молилась и клятвенно желала, но ее воплощение… Воплощение привносило свои, новые опасения и тревоги. Безусловно, многие при вести о том, что Генрих пришел в себя, возрадуются, но будут и такие, что тревожно встрепенутся, злобно зашипят, придут в ярость. Кое-кто из лордов Генриха, несомненно, ждет его кончины и уже имеет на это свои виды. Вот и дверь в личные покои короля. Маргарет, чуть помедлив, распахнула в них двери так, что внутри кому-то досталось по рукам.

За спиной ее мужа всходило бледное зимнее солнце. Маргарет, поднеся руку к сердцу, застыла на месте и лишилась дара речи: ее Генри стоял – о господи, стоял! – и глядел на нее. Худющий, кожа да кости. Босиком, в одной лишь длинной сорочке, держится рукой за кроватный столбик. Он смотрел на нее, а рядом с ним суетились двое, бдительно ощупывая и заглядывая в глаза: королевские медики Джон Фосби и Уильям Хэтклиф, а рядом с ними чутко замерли трое королевских телохранителей и Майкл Скрутон, личный хирург короля. На столах возле кровати стояли чаши с парной мочой и колбочки с кровью, в которые медики попеременно заглядывали и свои замечания насчет прозрачности и осадка выкрикивали писцу, который скрупулезно все помечал. Под безмолвным взглядом Маргарет Хэтклиф окунул в чашу пальцы и попробовал мочу на вкус, указав писцу пометить: в пищу королю добавлять больше горькой зелени. Его коллега в это время нюхнул королевскую кровь и тоже окунул пальцы в мочу, высунув от усердия язык и потерев пальцы, чтобы проверить мокроту на слизь. Голоса Фосби и Хэтклифа сошлись в сварливом хоре – кто кого, – каждый добиваясь, чтобы его мнение было услышано и записано первым.

Сцена, что и говорить, неаппетитная, но посреди нее находился король – тихий и мертвенно-бледный, но, безусловно, в сознании. Взгляд его был осмыслен, и, приближаясь к мужу, Маргарет чувствовала в груди мучительную нежность, от которой на глаза наворачивались слезы. Но Генрих, как ни странно, подойти к себе не дал, выставив навстречу исхудалую руку:

– Маргарет. Я ничего не понимаю. Кто эти незнакомцы, что меня окружают? Эти люди говорят мне, что у меня есть сын. Это что, правда? Раны Христовы, да как долго я здесь уже лежу?

Маргарет изумленно приоткрыла рот: богохульство, да еще такое, из уст мужа она слышала впервые. Ей он помнился как несчастный, чахнущий, утопающий в лихорадке и бредовых грезах человек. Который затем канул окончательно. И вот сейчас он, полупрозрачный от худобы, стоял перед ней, не моргая и не отводя от нее глаз. Маргарет нервно сглотнула:

– Сын у тебя действительно есть. Ему недавно исполнился год. Нашего Эдуарда я тебе показывала, когда ты был во власти болезни. Ты помнишь это? Помнишь ли его?

– Ни это, ни чего другого… Какие-то моменты, мгновения… Ничего такого, чтобы… Нет, но сын, Маргарет! – Внезапно глаза его сузились в темном подозрении: – Постой. Так когда он, говоришь, народился, этот новоиспеченный принц Ланкастер?

Маргарет вспыхнула, но с обидчивым вызовом подняла голову:

– Тринадцатого дня октября, в год тысяча четыреста пятьдесят третий от Рождества Христова. Спустя шесть месяцев после начала твоей болезни.

С минуту Генрих стоял, задумчиво загибая пальцы. Маргарет оставалось лишь молча ждать, пока он с несколько растерянным видом не кивнул. И тут же встрепенулся:

– Маргарет, да как же так! Как ты можешь вот так спокойно стоять! Неси же его сюда! Я должен видеть моего наследника. Да нет же, остановись! Пусть принесет кто-нибудь другой. Боже правый. Я поверить не могу, что провалялся столько времени. Это же год – целый год, похищенный у меня из жизни!

Маргарет кивком указала одной из служанок, и та опрометью кинулась за принцем Уэльским.

– Не год, Генри, – ласково упрекнула она. – Дольше. Ты отсутствовал, вернее, болел больше полутора лет. И все это время я молилась, что ни день служила о твоем здравии молебны. Я… Ты не знаешь, что для меня значит видеть твое пробуждение.

Тут ее губы скривились, а по щекам потекли слезы, которые она неловко смахнула рукавом. Однако Генрих ее слез не замечал. Его взгляд под озабоченно нахмуренным лбом был направлен куда-то внутрь.

– Ну а как поживает моя страна, Маргарет? – отрывисто спросил он. – Моя Англия? – Его глаза смотрели жадно и вопросительно. – Последнее, что я помню… впрочем, нет, это неважно. Всё, что я помню, кажется мне невероятно далеким. Рассказывай же мне поскорее. Ведь я столь многое пропустил!

– Без тебя, Генри, регентом стал Ричард Йорк. Он и правил страной от твоего имени, пока ты был… не в силе. И правит до сих пор.

В беспокойном изумлении она наблюдала, как у ее мужа неистово, чуть ли не судорожно сжимаются кулаки. С того момента как очнулся, этот человек еще ни разу не возблагодарил за свое избавление Господа – это он-то, который прежде все дни, что она его знала, часами возносил молитвы.

– Ты говоришь, Йорк? Ох и счастлив он, наверное, был, когда моя корона сама прикатилась ему в руки. – Генрих с неким даже злорадством закрутил у себя на пальце кольцо, словно пытаясь его сдернуть. – Кто же из моих лордов забыл честь настолько, что пошел на это? Конечно же, не Перси? И не Бекингем?

– Нет, мой государь. Они, а с ними и многие другие, не стали участвовать в голосовании. Также и Сомерсет, которого потом заточили в Тауэр за то, что он отказался признать владычество Йорка.

Король Генрих помрачнел; кровь прихлынула к его щекам так, что на бледном лице они запунцовели, как стяг.

– Ну, это-то я исправлю уже сегодня. Где моя Печать? Я нынче же подпишу указ о его освобождении.

Этот момент для того, чтобы вставить слово, выбрал королевский мажордом и заговорил с глазами, мокро-лучистыми от радости лицезреть своего короля:

– Ваше величество, Печать находится в Лондоне, у герцога Йорка.

– Вот как?

Генрих, неожиданно пошатнувшись, ухватился за кроватный столбик, но его тонкая бледно-лазурная рука была столь слаба, что не выдержала веса тела и Генрих с размаху сел на кровать. Тут же взволнованными шмелями взвились оба медика, невнятно что-то гудя насчет обескровленности короля. Доктор Фосби опять потянулся к монаршей шее проверять силу сердечных спазмов, но Генрих сердитым шлепком лишь отбил его ладонь.

– Вот черт, я же слаб, как дитя, – фыркнул он, багровея от гневливого смущения. – Что ж, ладно. Сейчас я увижу своего сына, а слуги меня оденут. И я сразу же поскачу в Лондон, чтобы Йорка там больше духу не было. Ну-ка, кто-нибудь один, помогите мне встать. Сына, тем более в первый раз, я хочу встретить стоя.

– Но ваше величество, – со всей возможной твердостью воскликнул Хэтклиф, – я вынужден рекомендовать вам отдых.

Судя по легкой дрожи в голосе, он побаивался. Дольше года монарх был не более чем бледным телом, которое омывали и одевали, простукивали и обмеряли, как слепого теленка. Эти люди вокруг короля Генриха были во всех интимных деталях знакомы с его плотью, но что это за человек, они, в сущности, не ведали. Сомнительно, знала ли его и сама Маргарет.

На глазах у нее Хэтклиф скрытно переглянулся с Фосби. У обоих вид был как у церковников – тонкие пальцы, оплывшие мешочками щеки. Вместе с тем Фосби считался здесь самым главным, а потому и заговорил как старший, низким и твердым голосом:

– Ваше величество, мой коллега прав. Вы долго и очень серьезно недужили. У вас сильное потоотделение, верный признак того, что ваши печень и селезенка все еще слабы. Если вы будете переутомлять себя волнением, это чревато срывом и возвращением болезни вплоть до утраты чувств. Сейчас вам нужно отдыхать, ваше величество, – заснуть и нормально выспаться. К вашему пробуждению мы с Хэтклифом приготовим отвар из темной капусты, цикламена и полыни – соблаговолите его принимать. Он вас очистит, укрепит и восстановит бодрость духа, так что поправка станет лишь делом времени.

Генрих раздумывал, глядя куда-то вбок и взвешивая свои силы. Взвешивать, собственно, было нечего – слабость такая, что впору расплакаться. Но если верно поняты слова насчет утраченного времени, то ему сейчас тридцать три года. Возраст Христа на момент распятия. Надо сплотить волю. Он очнулся на само Рождество – день в день, – да еще в смертном возрасте сына Божьего. Это, бесспорно, знак. Колебаться нельзя, и ни на минуту нельзя задерживаться на одре болезни, чего бы это ни стоило и чем бы ни обернулось.

– Эй вы, двое, – безжизненно приказал он, – ну-ка помогите мне встать.

Двое телохранителей тут же пришли в движение. Генриха они взяли за протянутые руки и снова подняли на ноги – легко, как бумажную куклу, – после чего полусидя дождались, когда король на неверных ногах найдет точки равновесия. В это время стал слышен шорох шагов, и в покой вошла кормилица, которая торопливо присела в реверансе и из этой согбенной позы протянула крошку-принца. Голову женщина держала опущенной, не смея поднять глаз на монарха, который стоял перед ней в одной лишь ночной рубашке.

– Поднесите его сюда, – непроизвольно улыбаясь, повелел король. Он принял дитя на руки, хотя они у него от усилия отчаянно дрожали.

Маргарет прикрылась рукой, чтобы не разрыдаться от радости и облегчения.

– Это ты, – томно и гордо оглядывая свою драгоценную ношу, сверху вниз произнес Генрих. – Именем Господа, я вижу тебя, мой сын. Мой. Сын.

На подъезде к плавной излучине Темзы короля Генриха бил жестокий озноб. Вдали уже темнел Вестминстерский дворец, но расстояния обманчивы: отсюда до Лондона все еще оставалось с полмили. Говорят, что с каждым годом две части города подползают друг к другу все ближе: купцы все строят и строят на дешевых землях свои цеха, мастерские и товарные склады поближе к лондонским рынкам, а сам город уже давно вырос за пределы своих грубо-древних, горбатых стен, возведенных некогда римлянами.

От темноты ужасный кусачий холод только усиливался. Взбеленившийся с заходом солнца ветер швырял колкие брызги подмерзшей водяной взвеси. Но еще мучительней этой пронзительной непогоды воспринималась собственная слабость. Генриха удручало, насколько же немощным он стал – настолько хилым, что не успел одолеть верхом каких-то двадцати миль, а уже ни рук ни ног, нытье в суставах, одышка, а под доспехами все мокро и холодно от пота. Может, лишь благодаря железу и удерживаешься в седле, а то бы брякнулся навзничь.

Ехать в Вестминстерский дворец во главе целой процессии Генрих не намеревался, но в Виндзоре на этот момент гостило едва ли не сорок преданных ему лордов, и все они как один шумно вызвались сопровождать монарха. Едва пронеслась весть о том, что король поднялся со своего одра и думает скакать в Лондон, как поднялся невиданный рокот и гвалт – вначале в замке, а затем все это выплеснулось наружу в город, множась и разрастаясь, пока уже тысячи глоток не скандировали королю здравицы, перекрывая вой зимней вьюги.

Перед отъездом король Генрих еще высидел рождественскую мессу в часовне Святого Георгия, бледный и безмолвный, как смерть, а все, кто там был, возносили хвалу Господу за избавление короля от болезни. Громадный пиршественный стол, уже накрытый для гостей, был разорен проходящими мимо знатными персонами, что в радостной спешке скликали слуг и велели седлать себе коней, чтобы ехать вместе с государем в столицу. Мутно-красный шар низкого зимнего солнца уже клонился к западу, когда Генрих пустился в дорогу более чем с сотней людей – все до единого с оружием, в доспехах и с королевскими львами на знаменах, туго трепещущих на промозглом ветру.

Вестминстерский дворец стоял от города вверх по течению Темзы, подальше от зловонных миазмов, что каждое лето приносили в город болезни. Генрих держал путь вдоль берега реки. По левую руку от короля ехал Бекингем, по правую – граф Перси, а за ними впереди сплоченного конного строя держался Дерри Брюер. К этой поре король уже вел свою лошадь шагом, чтобы хоть как-то поберечь силы. На покрытие тех миль от Виндзора и без того уже ушло пять с лишним часов; Генриха глодало беспокойство, что сила воли завела его дальше, чем хватало силы тела. Он понимал: если сейчас упасть в обморок или свалиться, это будет для его положения ударом, от которого он может уже никогда не оправиться. Вместе с тем по приказу Йорка по-прежнему находится в заключении граф Сомерсет. Генрих понимал, что, если мешкать чересчур долго, граф может невзначай исчезнуть. Но и без этой заботы ему нужно было забрать у Йорка Большую королевскую печать. А потому не оставалось ничего иного, как настырно двигаться вперед, превозмогая неровный трепет сердца и боль во всех тканях и сухожилиях. Такого физического истощения он у себя прежде не помнил, но при этом вновь и вновь напоминал себе, что даже Христос по пути на Голгофу трижды падал. Он же не упадет, а если и упадет, то все равно поднимется, взберется на коня и продолжит путь.

С появлением вдали Вестминстера Генрих с новой силой ощутил волну ожидания людей, что ехали следом; бремя веры тех, кого за минувший год оттеснили и задвинули фавориты Йорка. Их жалобы на Невиллов остались неуслышаны, дела в судах клались под сукно судьями на содержании у протектора. Но есть Божья справедливость на свете, и вот проснулся ото сна король. Теперь на душе у них было широко и радостно, как иной раз бывает во хмелю. На руку было то, что деревни вокруг Лондона выходили в основном к дороге, так что проезд Генриха был там виден. Люди бросали праздничные застолья, прерывали церковные службы и выбегали радостно приветствовать, узнавая знамена со львами: король наконец вернулся в мир! Целые сотни бежали вдоль строя там, где только можно было ступить, и провожали своего монарха так долго, как могли, в то время как Генрих жаждал лишь одного – отдыха. Ноги внутри доспехов немилосердно тряслись, а рука уже не раз поднималась отереть зудящий пот с глаз, но все никак не получалось, и лишь противно скребла по железу боевая рукавица.

Вначале он думал, что войдет в Лондон и отправится через весь город к Тауэру, освободить из заключения Сомерсета. Но изнуряющая слабость и боль заставили пересмотреть этот замысел и на эту ночь ограничиться одним Вестминстером. Дай-то бог, чтобы там удалось передохнуть и восстановить силы, хотя бы на время.

Въехал Генрих между королевским дворцом и Вестминстерским аббатством, а чтобы спешиться, направил коня в тесный круг всадников. Бекингем, чуя, что король близок к обмороку, спрыгнул с седла и специально встал так, чтобы Генрих на него оперся. Одновременно он как мог пытался прикрыть его от посторонних глаз. Генрих, подавшись вперед, с грехом пополам слез и какое-то время стоял, держась рукавицами за луку седла, пока ноги наконец более-менее не утвердились под весом собственного тела. Королевские герольды протрубили через двор протяжные медные ноты, хотя во все стороны уже и без того спешили люди, криками оглашая весть о прибытии короля.

Генрих встал прямо, чувствуя, что сил достаточно. Вытянув руку, он на секунду оперся о плечо Бекингема.

– Благодарю тебя, Хамфри. Если ты заведешь меня внутрь, я велю принести мне мою Печать.

Грудь Бекингема надулась так, что заскрипели ремни доспехов. Охваченный порывом, он преклонил колено. Граф Перси в эту секунду спешивался, кинув поводья одному из своих взятых в дорогу людей. Под колючим ветром и под скрип своих старых суставов он тоже грузно опустился на одно колено, запахивая вокруг плеч меха. То же самое постепенно проделали все нобили и рыцари; стоять над всеми остался один Генрих. С глубоким резким вдохом он поглядел поверх голов на величественные двери Вестминстерского дворца. Сколько же времени прошло.

– Поднимитесь, милорды. Довольно стоять на холоде и в темноте. Веди меня туда, Бекингем. Пусть увидят: король пришел.

Герцог Бекингем поднялся и с напыщенной гордостью двинулся вперед. Остальные тронулись за Генрихом, как войско за полководцем, преисполненные решимости и готовые на все.

Приближаясь к королевскому дворцу, Маргарет слышала, как семь раз бархатисто пробил колокол Вестминстера. Низкое утреннее солнце в сизом от туч небе едва проглядывало масляным желтоватым пятном. Ночь королева встретила у камина в Виндзорском замке, из которого после того, как гости посрывались с мест, словно ушла сама жизнь. Не было больше праздничной рождественской суеты. Ночь тянулась без конца и края, а Маргарет изнывала без новостей. Наконец она решила, что ждать больше нельзя. Ее муж отправился в Лондон с самыми преданными лордами, но из ума не шли мысли одна тревожнее другой: а вдруг он там от переутомления снова заболел, упал в обморок, а то и вовсе впал в беспамятство, пока она здесь торчит возле жаркого камина, бездумно и бесцельно транжиря время до рассвета. Думать об этом, понятно, нелепо, но у Маргарет была обида, что Дерри Брюер ее предал, ушел с мужем. Хотя понятно, что это глупость. Его место сейчас именно подле короля – она это знала, но вместе с тем так привыкла к тому, что он всегда рядом. Без него она чувствовала себя веретеном, что одиноко крутится, а нить на нем свивается все туже.

Для сборов в дорогу она подняла с постелей слуг – это помимо тех, кто ночью и без того не спал или дежурил на стенах замка. Двенадцать дней Рождества традиционно считались временем примирения, так что Маргарет без огорчений сняла с охраны замка еще и две дюжины стражников, чтобы стерегли ее в дороге от кочующих бригандов. Трое медиков, что пеклись о здоровье Генриха, не замедлили изъявить живейшее желание тоже ее сопровождать. Без ухода за королем их существование здесь становилось совершенно бессмысленным, так что Хэтклиф с Фосби, а с ними и Скрутон буквально ухватились за возможность следить за поправкой Генриха, так сказать, на месте.

«Маленькому Эдуарду будет вполне безопасно здесь, в уюте и тепле вместе с кормилицей», – не переставая внушала себе королева. Между тем с самого рождения сына Маргарет не оставляла его ни на одну ночь и потому очень переживала, как он там будет вынюхивать и выискивать маму, а потом безутешно плакать, когда ее нигде не окажется. Она нахмурилась на жгучий холод и на свою нерешительность, еще сильнее закутываясь в плащ с капюшоном, такой длинный, что частично прикрывал круп лошади.

Для быстрой езды на дороге было слишком темно, но мили сглатывались и мелкой рысцой. Постепенно лицо у Маргарет на холоде совсем онемело, а брови заблестели от кристалликов то ли снега, то ли льда. Рассвет застал ее в пути, но усталости она не чувствовала, вся живя предвкушением скорой встречи с Генри. Эта радость в ней еще не начала тускнеть. Она наполняла каждый ее вдох восторженной нежностью и тем внутренним теплом, что побеждает зимний холод.

Хотя присутствовала и толика негодования, как бы Маргарет ни старалась его от себя гнать. Все то время, что ее муж лежал без сил, совсем беспомощный, она неустанно хлопотала, чтобы его имя и значимость не угасали, а он, едва очнувшись, в тот же день ускакал с людьми вроде Бекингема и Перси, про нее и не вспомнив. Эта досада сидела внутри болезненной занозой, которую нет-нет да и заденешь, и деваться от нее некуда.

Большой зал Вестминстерского дворца, куда она прибыла, напоминал собой нечто среднее между казармой и конюшней: там, где днем заседают судьи или парламент, сейчас топтались, пофыркивали и тихонько ржали лошади, а на свободных местах вповалку лежали люди. Жарко и беспокойно пылали светильники, их свет Маргарет заметила еще снаружи.

Она спешилась и пошла следом за своими стражниками, которые завели ее лошадь в помещение, под высоким сводом которого, где-то в полутьме, порхали воробьи. Лицо у Маргарет, казалось, пропеклось холодом до твердости доски: того и гляди треснет, стоит хотя бы улыбнуться. Здесь, где ветра не было, она на минуту остановилась растереть щеки руками в перчатках, отчего лицо наконец снова ожило румянцем. В зале было тихо, лишь взмахивали хвостами лошади, к чему-нибудь привязанные или стреноженные. Зато люди здесь валялись повсюду – спали кто где на каждом свободном пятачке, вне зависимости от ранга и титула. Маргарет заметил один из дворецких Генриха и тут же поспешил навстречу, неуклюже встав на одно колено среди разбросанной соломы.

– Где мой муж? – полушепотом спросила Маргарет.

– Он спит, ваше высочество. В королевских покоях. Прошу вас следовать за мной.

За ней тотчас пристроились двое королевских медиков и один королевский хирург, каждый со своей кожаной сумой. Маргарет, чувствуя себя немного привидением, как могла бесшумно ступала мимо спящих, улыбаясь их сонному ворчанию и причмокиванию. Кто-то заходился тяжким храпом, кто-то мучился сквозь сон. Эти люди собрались здесь ради короля Генриха, и к каждому из них она ощущала сердечную приязнь.

Путь к покоям Маргарет знала достаточно хорошо, но дворецкому ее мужа, видно, очень уж приятно было провести эту стайку по коридорам и двум лестничным пролетам к покоям короля. Здесь бдительность была не в пример четче: у дверей наготове стояли стражники с обнаженными мечами – они заслышали приближение шагов и оружие опустили только тогда, когда узнали в гостье молодую королеву.

Входя во внешнюю гостиную, Маргарет заслышала звуки приглушенного разговора, который тут же оборвался, как только дверь приоткрылась. Со стульев в молчании поднялись граф Перси и герцог Бекингем, и так же, молча, поклонились. От глаз Маргарет не укрылась сеточка темных прожилок на лице старика, явно недовольного нежданным вторжением. Он так и остался молчать; вперед выступил Бекингем:

– Ваше высочество? Право, не ожидал видеть вас столь скоро. Вы, должно быть, ехали всю ночь – в этакий-то холод! Мы с графом Перси как раз обсуждали, не испить ли нам по чаше горячей медовухи, дабы изгнать холод из наших старых костей. Вы к нам не присоединитесь?

Медиков у нее за спиной он проигнорировал. Да те и сами не стремились быть замеченными: стояли, смиренно потупив головы.

Маргарет огляделась, чувствуя себя здесь непрошеной гостьей и при этом недолюбливая старика Перси за то, что тот чопорно стоял с угрюмым видом.

– Где же мой муж, Хамфри? – поинтересовалась она, доверительно тронув Бекингема за рукав.

– Спит за этой вот самой дверью, ваше высочество. Но спит хорошо, крепко. Все это время его величество держался в седле одной лишь волей и сейчас полностью лишился сил. – Голос герцога стал более вкрадчивым, задушевным. – Если на то есть ваше желание, то я мог бы его разбудить, но честное слово, Маргарет, ему сейчас как никогда нужен отдых. А эти? – Он неприязненно покосился на медиков. – Они что, не могут потерпеть? Ждут не дождутся, когда можно будет накинуться со своими пиявками и примочками?

Маргарет обернулась к врачам, которые так и стояли, прижав к себе сумки и потупив головы, как провинившиеся школяры.

– Подождите снаружи. Когда король проснется, я вас позову.

Те, не говоря ни слова, удалились, бесшумно прикрыв за собой дверь и оставив Маргарет наедине с двумя вельможными собеседниками. Она с вышколенным достоинством опустилась на мягкий стул и подобрала вокруг себя юбки, не подавая вида, как ноют ноги после долгой верховой езды.

– Милорды, присаживайтесь, оба, – милостиво разрешила она. – Если Генрих спит, то и торопиться особо незачем. А мастер Брюер что, тоже отдыхает?

– Он тоже измотался, миледи, – вздохнул Бекингем. – Он теперь как собака о двух хвостах, после того как ваш супруг выпроводил Йорка и Солсбери. Но он все равно где-то неподалеку, так что, если вы распорядитесь, я велю его к вам привести.

Маргарет хотела было согласиться, но передумала, чтобы эти двое не заподозрили ее в слабости.

– Я считаю, нет смысла. Пускай спит. А о том, как все было, мне можете рассказать и вы – тогда, возможно, и определимся, как быть.

Бекингем с неопределенной улыбкой сел на расписную дубовую скамью вдоль стены. Граф Перси все так и стоял живой карикатурой на самого себя, с глазами навыкате и вислым клювищем носа (неужели эта мрачная мина вообще не сходит с его лица?). Лишь под насмешливым взглядом Бекингема он, зло и неловко улыбаясь, подтянул к себе стул и опустился на него. Образовался своеобразный треугольник из собеседников с камином, потрескивающим у Маргарет за спиной.

Бекингем неторопливо пересказал действия короля, начиная с его давешнего прибытия в Вестминстер, а также короткий перечень его приказов (Маргарет заставила его в дотошных подробностях повторить каждую деталь отрешения Йорка и Солсбери от должности). Граф Перси при рассказе сидел поерзывая и тщетно скрывал свое досадливое нетерпение. Маргарет от этого разбирал строптивый соблазн заставить герцога пересказать все еще раз – что тут говорить, отрадно было слушать, как тверды и точны были повеления ее мужа: вот он, истинный монарх! Тем не менее перебивать и требовать повторов она больше не стала. Поняв, что расспрос окончен, Бекингем, подавшись вперед, оперся лицом на сведенные ладони и с благодушным видом уставился на огонь, пока королева размышляла над его словами.

– Как долго я ждала, чтобы услышать такое, – наконец мягко произнесла она. – Что Йорк и Солсбери изгнаны и теперь где-то вдали зализывают раны. Знать, что сила духа наконец возвратилась к моему мужу. Молю лишь Бога, чтобы граф Сомерсет вернулся из Тауэра несломленным. Его преданность для меня всегда была скалой, на которую можно опереться, в то время как другие ускользали и отворачивались. Я ему доверяю, Хамфри. И не сомневаюсь, что Сомерсет сыграет свою роль в том, что должно произойти.

– Что же такое должно произойти, ваше высочество? – спросил Бекингем с тихой улыбкой.

– Для Генриха недостаточно просто сменить одну комнату на другую, пусть даже это будет тронный зал. Что известно Англии о возвращении моего мужа в доброе здравие, кроме тех немногих, что видели его приезд сюда? Ничего. А между тем он должен быть виден! И не только в Лондоне, это само собой, но и по всей стране. Народ должен видеть своего короля и его нобилей; знать, что Йорк отныне безвластен, а истинный Защитник и Радетель королевства – это снова он сам, король Генрих Ланкастер.

Бекингем хотел что-то ответить, но его опередил Перси, вклинившись колючим старческим тенором, от которого Маргарет тянуло поежиться:

– У короля Генриха, ваше высочество, есть знатные главы семейств, готовые давать ему ценные советы. Вот сейчас он проснется и сможет им внять. А то, как и каким образом, он возвратится к своей публичной жизни, можно оставить немного на потом. За своего супруга вы можете не опасаться. Его величество всюду окружают верные ему англичане, которые не любят ни Йорка, ни это невиллское отродье Солсбери. Мы пойдем тем путем, которым надлежит идти. И если придется, то будем мимоходом среза́ть и плевела.

Маргарет почувствовала, как на щеки возвращается горячий румянец. Полтора года она, забытая всеми, затворницей томилась в Виндзоре подле своего немощного мужа. Граф Перси за все это время не навестил ее ни разу. Смысл его слов был вполне ясен, но сейчас Маргарет охватило глубокое негодование к этому ворону в нахохленных мехах, хищным своим нюхом почуявшему, что пора лететь, прибиваться под бок ее мужу, благо там теперь может появиться что клевать. Свой первый резкий отклик, который так и рвался с языка, она бдительно пресекла и заговорила неторопливо, выверяя каждое слово:

– Милорд. Я была для своего мужа голосом, когда он сам был его лишен. Эта самая верность, о которой вы сейчас упомянули, – именно о ней люди говорят с наибольшей любовью, разве не так? Это слово я слышала из разных уст множество раз с той поры, как Генриха сразила болезнь. Но, по всей видимости, многие предпочитают это слово, так сказать, в идеале, нежели в действительности, когда оно зовет к тяжкому труду и страданиям, а подчас и боли.

Граф Перси, почесывая сбоку свой клюв, пытливо поглядел на нее.

– Я вижу, что чем-то вас задел, ваше высочество. От всей души прошу простить: мне этого не хотелось. Король Генрих…

– … должен быть виден, граф, – закончила королева за Перси и была вознаграждена густым рдением под прожилками на щеках и носу. – Как удачно, что кое-кто из нас заранее продумал, что должно произойти по возвращении Генриха. Я и не сомневалась, граф Перси. Верила, молилась, и все мои молитвы оказались услышаны.

– Да сбудется по словам вашим, королева, – сжал в нитку губы Перси.

Маргарет коротко кивнула:

– Когда король встанет, я начну подготовку к возобновлению судебных процессов. С полчаса назад, милорд, я проходила по залу Вестминстера и видела, что половина судейских мест там укрыта покрывалом от пыли – видимо, там давно уже никто не заседал. Это недопустимо. Вот уж год как судьи Королевской скамьи не выезжали по стране; не слушались дела в судах, не отправлялось правосудие. Какой способ быть увиденным может быть лучше и верней, чем вершить правосудие перед народом Англии? Выслушивать его жалобы, чаяния и видеть, как вершится справедливость, а зло и преступления наказуются? Великий Королевский выезд – с двумя дюжинами судей, шерифами графств, тысячей ратных людей! И чтобы короля при этом сопровождали все знатные семейства! И тогда все от верхов до самых низов узнают, что Ланкастер вернулся на свой престол. Вернулся править. А дом его имеет наследника и поддержку самых знатных и могущественных лордов. Таков он, путь, предначертанный теперь моему мужу, и никакой иной.

Граф Перси повел глазами за окно, где в замерзшем сизом небе низко висело солнце. При этом он перехватил взгляд Бекингема, в котором читалось нечто большее, чем легкая усмешка. За месяцы, проведенные в Виндзоре, герцог привык к французскому акценту Маргариты Анжуйской – приятность для уха, которая, впрочем, разбавляла силу ее слов. Что же до Перси, то на него решимость молодой королевы действовала как тонкие специи на чревоугодника: пикантно, однако сытости нет.

– Ваше высочество изыскивает, как привнести умиротворение одним королевским указом, – наконец сказал он, несмотря на тепло камина, вцепляясь в меха так, что побелели костяшки. – Ваше высочество и впрямь верит, что такой человек, как Йорк, смиренно припадет к ногам его величества? А с ним и Солсбери? И ваше высочество спокойно, без опаски позволит им следовать в свите за спиной у короля? – Старик размеренно покачал головой каким-то своим мыслям, при этом глубже вглядываясь в молодую темноволосую женщину, которая, грациозно сидя на стуле, сейчас внимательно смотрела на него живыми янтарно-карими глазами. – Или же ваше высочество все же не верит, что они внимут этому зову, и обличит их в клятвопреступлении, зная при этом, как поступают с изменниками? Лично я, миледи, предпочел бы этот путь.

Теперь глубже вгляделась уже Маргарет, вновь чувствуя в себе всплеск негодования к этому человеку. Его глаза жестоки, но что делать: он на стороне ее мужа, и неважно, чем он руководствуется. А это сейчас главное.

– Если б мой муж позвал этих троих, а они не явились, это означало бы войну, а она раздерет Англию на части. Нет, я не верю, что такие раны способны сами собой зарубцовываться и на них можно махнуть рукой. Если сделать неверный шаг, они загноятся и погубят всю здоровую плоть. – Королева говорила со спокойной уверенностью, и эти слова магнитили, приковывали к месту. – Так что, милорды, у меня нет намерения приглашать Йорка, Солсбери или Уорика в сопровождение к моему мужу. Пускай эти люди, сами не свои от волнения, кусают ногти, в то время как король Англии собирает вокруг себя самых пылких своих сторонников. Пусть Йорк увидит силу, что может быть выставлена против него, если он осмелится поднять хотя бы одно знамя. – Маргарет подалась вперед, блестя глазами, будто бы завораживая собеседников. – Я не сомневаюсь, милорд, что Йорк остается для нас угрозой. Люди, что единожды вкусили власть, продолжают тянуться к ней вновь и вновь. Я видела такие устремления в своем собственном отце и всех тех коронах, на которые он посягал, но они ему так и не достались. И тем не менее мой муж находится в шаге от полного пробуждения. Он должен явить свою силу и гордо шествовать под своими тремя львами. Он должен предстать во всей своей силе и блистательности, прежде чем мы подступимся к угрозе Йорка и Солсбери. Уорику, быть может, еще не поздно спастись, хотя не знаю. Ну а вы, вы-то это понимаете? Вы со мной, милорд?

– Разумеется, ваше высочество. Я полагаю, мы желаем одного и того же. Сильного короля. Смыть, изгнать дух Невиллов из всех тех, кто вынашивает в своем сердце измену. Я всецело поддерживаю короля Генриха, своей честью и честью моего дома.

Маргарет села прямо. Вот это да. Пыл такой, что, не ровен час, смоет и ее саму. Этот человек пойдет за Генрихом, а не за желаниями его королевы-француженки. Она склонила голову якобы в согласии с его словами, хотя внутри все клокотало.

Бекингем между тем зевнул – так широко и вольно, что захотелось и самой.

– У меня ощущение, что король нынче встанет не скоро, – сказал он, поднимаясь. – Я, пожалуй, тоже пойду вздремну. Нам сегодня днем силы понадобятся. А то совсем уж на исходе.

За ним поднялся и граф Перси; оба с извинениями откланялись. Маргарет проводила их взглядом в тайном подозрении, что свой прерванный разговор они наверняка продолжат в каком-нибудь другом месте, без ее ушей и участия.

Сцепив перед собой ладони, она не мигая смотрела в огонь. Очень, очень нужен граф Сомерсет. И Дерри Брюер. А больше всего нужен муж и его лорды, которые бы прислушались к ней. Понятно, что лавировать и торговаться они захотят без нее, без ее голоса. Это приводило в ярость, но отступать нельзя. Да и некуда. Генри ее муж, она его жена. Вместе им идти тем путем, который они изберут.

Оставшись одна, Маргарет встала и прошла к внутренней двери опочивальни своего супруга. Там он лежал, тихонько похрапывая под толстыми одеялами, разбросав по валику длинные распущенные волосы. Выглядел он умиротворенно, щеки слегка разрумянились. Усталость после долгой ночи нахлынула такая, что Маргарет едва хватило сил расстегнуть и сбросить дорожный плащ. Она легла рядом со своим Генри, украдкой стянув на себя половинку всего одного, верхнего одеяла и пристроившись под ним так, чтобы чувствовать тепло мужнина тела. Генри пробормотал что-то во сне, но не проснулся, а вскоре сон накрыл и ее.

Йорк поместил руки на деревянное ограждение, с плохо скрытой гордостью наблюдая, как мальчик становится в позитуру. Его старший сын Эдуард, граф Марч, хотя и был всего тринадцати лет от роду, но уже заметно превосходил других городских ребят и ростом и силой, хотя некоторые из них были старше его на два, а то и на все три года. Прежде чем сбить рукояткой меча забрало у себя на шлеме, он разыскал глазами отца и приветственно поднял оружие.

– Гляди, – вполголоса окликнул Йорк, и прислонившийся одним плечом к каменному столбу Солсбери улыбнулся.

Бо́льшую часть этого месяца они с Йорком пробыли в замке Ладлоу, строя планы и приноравливаясь к внезапному капризу изменщицы-судьбы. Из массивной каменной твердыни оба разослали по своим имениям гонцов с приказаниями всем своим военачальникам и лучшим ратникам явиться, и вот уже деревни и поля вокруг крепости стали больше напоминать военный лагерь. В этот год набеги из Уэльса вряд ли предвиделись: через границу к западу пронеслась весть, сильно охлаждающая горячие валлийские головы. Сейчас Ладлоу был уже самым крупным боевым станом во всей стране, а люди все прибывали и прибывали. Солсбери, честно говоря, приятно было оставить на время мысли о непростом деле снабжения такого скопища провиантом, элем и снаряжением и посмотреть состязания на мечах, где участвовал их общий фаворит.

Оба смотрели на Эдуарда, что стоял внизу на площадке, окруженной со всех сторон галереями из серого камня. Перед ним в легких доспехах стояли двое соперников, которые тоже подняли перед Йорком мечи и склонили головы. Дюжий Джеймсон – по ремеслу кузнец – был выше Эдуарда на голову и чуть ли не вдвое шире и охватистей в груди. Сэр Роберт Далтон, напротив, был строен и двигался с изящной легкостью и отменным равновесием, благодаря чему удерживался на земле с неизменной прочностью.

Йорк возвел руку, и юный барабанщик на углу двора начал отбивать боевой ритм, отчего быстрее застучали сердца всех, кто когда-либо слышал его на поле сражения.

Все трое имели при себе щиты, которые крепились на левой руке, а ладонь сжимала прихватку внутри изгиба. Мальчик передвигался со щитом легко, хотя было заметно, что он ему великоват. Граф Эдуард медленными шагами смещался вправо, держа щит поднятым и лишая обоих соперников возможности атаковать одновременно. Его меч был высунут наружу и в ожидании чутко подрагивал, как жало у змеи.

Здоровяк Джеймсон набросился первым. С кровожадным, многократно отразившимся от стен галерей ревом, нацеленным на то, чтобы его юный соперник всполошился и струхнул, он махнул мечом слева, но меч обрушился на вовремя выставленный щит, который поглотил удар. С обеих сторон посыпался град рубящих и секущих ударов – молотьба с одновременным выискиванием малейшей щелочки в обороне соперника. Все это длилось не дольше дюжины ударов сердца, но оба крашеных щита за это время покрылись щербинами и зазубринами. Здоровяк отступил.

– Куда ты, Джеймсон! – задорно подначил из-за забрала юнец. – Что, кишка тонка? Уже выдохся?

Но не успел тот ответить, как вперед молнией метнулся его напарник. Сэр Роберт делал ставку на скорость и сноровку: и того и другого у него было куда больше, чем у кузнеца. Он делал ложные выпады и повороты, неустанно находя ступнями точки опоры для следующего броска, а при необходимости ловко уныривал или отбивал встречные удары, если соперник подбирался вплотную. Такой стиль единоборства напоминал скорее танец, но был момент, когда оба лорда болезненно поморщились: граф Эдуард получил рукоятью меча по животу и покачнулся. Сэр Роберт моментально этим воспользовался, усилив напор и тесня соперника, пока под веером его ударов рука Эдуарда за щитом не онемела, судя по всему, до самого плеча. Под холодным взглядом отца сын все больше пригибался к земле, а сэр Роберт хладнокровно гвоздил его щит, для опоры выставив вперед правую ногу. Уже почти из сидячего положения юнец вдруг метнулся и крепко хлестнул соперника мечом чуть выше голени. От боли и неожиданности сэр Роберт вякнул. Упасть от этой подсечки он все же не упал, но охромел и отодвинулся.

Тогда юный Эдуард Марч вскочил в полный рост, полуослепший от жалящего пота и озверевший так, как может только тринадцатилетний. Теперь уже он с бешеным воплем метнулся вперед, вынудив гибкого рыцаря вскинуть для обороны щит. Эдуард сделал замах, но вместо удара метнулся вдруг вправо, делая выпад на пытающегося его обогнуть здоровяка-кузнеца. Этот ход застал его соперников врасплох, и тогда Эдуард беспрепятственно врезал по шейному звену доспеха Джеймсона. Будь это удар взрослого мужчины, он оказался бы смертельным.

В миг общего замешательства охромевший сэр Роберт Далтон вышагнул вперед и опустил свой меч мальчику на шею.

– Убит! – ставя точку, громко и четко объявил он.

Все трое стали поднимать забрала, но вышло так, что во время первой схватки у юного графа в шлеме образовалась вмятина и забрало заклинило – ни туда ни сюда. Тогда кузнец, неловко растирая себе шею, подошел, ухватил забрало за края и пусть со скрипом, но все же его разомкнул.

– И что это на тебя нашло? – зычным басом упрекнул мальчика Джеймсон. – Лупить меня по шеяке, когда прямо перед тобой еще один противник?

Юный граф пожал плечами, вполне довольный собой и ни от кого этого не скрывая.

– Тебя я сейчас, Джеймсон, оставил без башки, и ты это знаешь. А на поле за мной будут люди, которые смотрят за моей спиной. Может быть, и ты, если к той поре еще не одряхлеешь. И ты бы проломил сэру Роберту голову, если б он начал на меня вот так наседать, а я бы уже проткнул кого-нибудь другого.

Кузнец хмыкнул, улыбнувшись всем своим широким лицом.

– Я бы, глядишь, и да. Сколько уж времени вас обучаю. А кому другому я бы дурачить себя не дал, особенно после эдаких-то оплеух.

Было видно, что на колкости в свой адрес он не обижается, хотя демонстративно повел из стороны в сторону ушибленной шеей.

– Молодцы! – подал с галереи голос Йорк. – Слушай своих наставников, Эдуард. С каждым разом, что я тебя вижу, у тебя получается все быстрей и напористей.

Оба мечника почтительно склонились, а раскрасневшийся от удовольствия Эдуард в ответ на отцову похвалу гордо отсалютовал мечом.

– У парня хорошая голова на плечах, – высказал свое мнение Солсбери, сам испытывая приподнятость от молодого задора своего друга. – Хороший баланс, начатки скорости. И при этом рассудительность. Значит, наставничество идет ему на пользу.

Йорк было отмахнулся, но радость за успехи сына источалась от него, как жар.

– В Эдуарде есть смелость, а Джеймсон с сэром Робертом знают, как вызволять ее наружу. Между тем Джеймсон силач каких поискать, а сэр Роберт постигал искусство боя сначала во Франции, затем в Англии. Мало кто владеет клинком так, как он. Еще несколько лет, и тогда, думаю, на парня действительно будет любо-дорого взглянуть.

В эту секунду оба обернулись на звук шагов, близящихся с дальнего конца галереи. Солсбери увидел свою сестру герцогиню Сесилию – жену Йорка и мать возбужденного юнца. Сейчас он, от избытка энергии, рубился внизу на дворе с воображаемыми вражескими полчищами. От вида этой юной жизни, подлинные битвы у которой только еще впереди, Солсбери почувствовал себя стариком.

– А мы тут смотрим, как упражняется Эдуард, дорогая Сесилия, – приветствовал он на подходе сестру. – Очень, очень многообещающий молодой человек. Хотя при его крови как могло обстоять иначе? Вот бы знать, будет ли в его возрасте столь же рослым его тезка король Эдуард? Мальчик растет как отборный пшеничный колос – всякий раз не успеешь оглянуться, а он уж вытянулся еще на дюйм. Мне кажется, твоего мужа он перерастет. Готов побиться об заклад.

Между тем сестра нянчила у груди своего младшенького, что лежал в надетой через плечо вышитой суме. Точнее, не лежал, а верещал с такой громкостью, что уже в нескольких футах становился несносен. Чувствовалось, что настроение Йорка с приближением жены меняется с радужного на пасмурное.

– А ну, как там мой племянник? – с напускной жизнерадостностью спросил Солсбери.

– Да вот мучается, до сих пор. Я нашла лекаря, который попробовал его распрямить, но бедняжка так зашелся, что я не выдержала. Это ты все устроил? – Она пронзила Йорка взглядом, под которым тот невольно отвернулся.

– Я всего лишь решил попробовать, Сесилия. Человек придумал что-то вроде деревянных растяжек, способствующих росту, всего на каких-то год-два. Есть у меня и мастера, готовые с твоего согласия их изладить. – Под новым, еще более свербящим воплем Йорк, наморщившись, сунул себе палец в ухо. – Боже ты мой, сил нет! Это чадо совсем лишилось сна, все только плачет и плачет. Я подумал, если ему вытянуть спину, для него это будет облегчение.

– Или же его переломит как тростинку, и жизни конец! – бросила Сесилия в сердцах. – Об этих твоих растяжках я больше слышать не желаю. Ричардом отныне занимаюсь я. И не дам истязать его болванам, что выкручивают ребенка, будто тряпицу!

Не желая присутствовать при ссоре супругов, Солсбери отошел, якобы заинтересованный тем, что происходит во дворе, и намеренно завернул за столб, чтобы дать им хотя бы видимость уединения. Боже, какая неловкость – не по своей воле наушничать, когда бранятся муж с женой, да еще так, что всюду слышно, а им до этого и дела нет. Он закусил губу, когда снова заговорил Йорк.

– Сесилия, – сказал он громко, чтобы перекрыть ор ребенка, – если б ты имела к нему милосердие, ты бы выставила его на зимнюю ночь в люльке, чтобы холод взял свое. Ему уже два года, а он только и делает, что вопит дни и ночи напролет! У древних спартанцев, между прочим, был такой обычай, и никто их за это не осуждал. Мой медик говорит, что ему крючит хребет и дальше будет только хуже. Жизнь его будет проходить в боли, и он не поблагодарит тебя за то, что ты из жалости вырастила его калекой. Или ты хочешь унизить мой дом скрюченным сыном? Чтобы это свело его с ума и он жил где-нибудь в одиночестве, не видя света, и слуги смотрели за ним, как смотрят за бешеной собакой или дурачком? Нет греха в том, чтобы отпустить на волю его душу, выставив ночью на холод. Меня в этом заверил лично отец Самуэль.

Когда в ответ заговорила Сесилия – даже не заговорила, а зашипела, как змея, – Солсбери снова поежился:

– Ты не тронешь ни единого волоса на его голове, Ричард Плантагенет. Ты понял меня? Ради твоего дома и твоего имени я потеряла пятерых детей. Шестерых я родила живыми и сейчас снова ношу под сердцем. Так что Йорку я дала достаточно. Этого же я оставляю себе, и даже если он никогда не пойдет по земле своими ногами, это не твоя забота. Я сделала достаточно и достаточно выносила. Это дитя нуждается во мне больше всех остальных, и я, если понадобится, буду растить его одна. Обещай же мне, Ричард, что ты никогда не будешь ничего нашептывать медикам. Заверь, что мне не придется подслушивать и подсматривать, как бы они не подсунули моему ребенку какую-нибудь отраву.

– Да перестань ты, – рыкнул герцог. – А заверить тебя, Сесилия, я могу в том, что у тебя из-за этого чада душевое расстройство. Да, дети мрут, но это естественный ход вещей. Некоторые, наоборот, вырастают сильными и здоровыми, ну а бедняги вроде этого затиснуты между жизнью и смертью. Я теперь лишь жалею, что дал ему свое имя. Если б я знал, что он будет расти эдаким крикливым обрубком…

– Перестань, – выговорила Сесилия с глазами, яркими от слез.

Ее муж, вздохнув, процедил ленивым голосом:

– Когда ты с ребенком, Сесилия, ты становишься другой. У меня к тебе нет никакого понимания. Давай, делай с ним все, что считаешь нужным. У меня, слава богу, есть и другие сыновья.

С этими словами он отвернулся, пустыми ястребиными глазами глядя на двор, где сейчас его старший сын атаковал деревянный столб, обмотанный кожей и тканью, уже изрубленными его мечом в лохмотья. На себе Йорк чуть ли не с минуту чувствовал жгуче-яростный взгляд жены, но намеренно не оборачивался, и через какое-то время она с натянутым видом ушла.

Возвратившись, Солсбери встал рядом, тактично давая другу время остыть и восстановить равновесие. Оба смотрели, как юный Эдуард с победным криком раскалывает столб и валит его наземь. В этот момент контраст между двумя сыновьями Йорка выглядел особо наглядным, если не сказать вопиющим.

– На поле боя он будет просто вселять ужас, – сказал Солсбери, надеясь этим хотя бы отчасти воскресить в друге недавние гордость и задор. Но Йорк при этом отчего-то лишь нахмурился и стал смотреть куда-то далеко-далеко.

– Может, ему этого и не понадобится, – безразлично сказал он. – Если я все еще смогу замириться с Генрихом. Ты ведь его видел, Ричард. Он стоял как человек, наконец-то ставший тем, кем должен быть. Он впервые напомнил мне своего отца. Возможно, это был самый странный момент во всей моей жизни. Король гнал меня от себя как побитую собаку, а у меня сердце взбухало от гордости видеть в нем такую силу! – Йорк качнул головой, дивясь своему воспоминанию. – Если б мне как-то заставить Генриха понять, что я не представляю для него угрозы, то, глядишь, и сыну моему вовек не пришлось бы с кем-то воевать. Имя мое и дом – забота об их чести лежит только на мне, а долг мой состоит в том, чтобы все мои титулы и земли благополучно унаследовал Эдуард.

– Видеть в тебе такую примиренность – что может быть приятней, – слабо усмехнулся Солсбери, пряча свое смятение. – Только как ты сам изволил выразиться, у короля слишком уж много злошептателей, которым Йорк не по душе. Это же ему нашептывает и его француженка-жена, которая любовью к тебе тоже не пылает. И как я понял, ты еще не призван в этот его пресловутый Выезд?

– А ты? – спросил встречно Йорк. – Нет, я пока ничего не слышал. Герцоги, графы, всякие там захолустные бароны – все они значатся при короле, а вот мы с тобой нет. Люди, которых я знал годами, перестали откликаться на мои письма. А что твой сын Уорик?

Солсбери неопределенно пожал плечами:

– Он тоже, судя по всему, впал в немилость. В Лондон призван мой брат Уильям. Граф Перси, у которого жена из рода Невиллов, тоже состоит при государе. А вот мы… Что это, по-твоему, может означать?

Йорк, все еще гневливо румяный после ссоры с Сесилией, ответил:

– А то, что уши короля Генриха залиты ядом, вот что. Все эти разговоры о «сплочении королевства против тех, кто угрожает миру» – что еще они могут значить, кроме как противостояние Йорку и Солсбери? Ну, и Уорику тоже, если он встанет с нами. Похоже на мелкую гнусную отместку, имеющую цель опорочить мое имя, – и это после всего того, что я сделал для ланкастерского трона! Господь Вседержитель, и мы с тобой сделали его сына принцем Уэльским! Пока король спал, мы оберегали Англию от тех, кто хищно на нее облизывался. Быть может, мне даже следовало позволить французам возобладать над Ла-Маншем и разорять наши побережья, или же сквозь пальцы смотреть на взятки и продажность наших своекорыстных лордов, от имени которых я поставлен был править. Господь всеблагой, у меня и впрямь есть враги, причем столько, что сложно и сосчитать! Один за другим все те, кого я называл друзьями, отошли от меня под крыло королевы Маргарет. Я писал Эксетеру, Ричард. Несмотря на наши различия, этот человек женился на моей старшей дочери. Я думал, что если придет пора выбирать, то мы с ним… ладно, неважно. Ответа от него я не дождался. Получается, имение моей собственной дочери, и то от меня теперь отчуждено.

– Иного сложно было и ожидать. Ведь в свое время, Ричард, он был вынужден по твоему приказу поступиться Понтефрактом. И Эксетер тебе этого так просто не спустит. Так что он теперь держится с Перси, и оба они топчутся в своем болоте. Но все равно союзники у тебя есть, – вымолвил Солсбери тихо и горячо. – Я обещал тебе свою поддержку. Мое имя связано с твоим многими, очень многими нитями, и мы с тобой будем стоять вместе. Вместе мы возвысимся или падем. В Ладлоу так или иначе прибудет мой сын Уорик более чем с тысячей ратников из своих владений. – Даже в каменном сердце цитадели Солсбери понизил голос до тихой скороговорки. – У нас с тобой хватит сил им противостоять, если они объявят нас изменниками.

– Видит бог, насколько мне этого не хочется, – тяжело вздохнул Йорк. – Помнишь, в день моей женитьбы на Сесилии ты сказал, что Невиллы будут со мною всегда? И ты свое слово сдержал. Ты держишь его как раз тогда, когда я так в этом нуждаюсь, и за это я тебе благодарен. – Его руки сжали перила ограждения так, что побелели костяшки. – Мой отец, Ричард, был казнен за измену. Думаю, ты понимаешь, что вот так запросто отправиться за ним по пятам я не испытываю ни малейшего желания. Если же мне перепадет трон, то я, конечно же, тоже не думаю от него отказываться. Все свое детство я прожил под опекой. Проще говоря, в неволе. И я чувствую, что на честь моего дома это легло пятном. И что, имя Йорка будет спалено теперь дотла? – Герцог подался ближе, заговорил резким отрывистым шепотом: – Говорю тебе – поднимать на него оружие я не буду. Не могу, в том виде, в каком он есть теперь. Когда Генрих был болен и ходили разговоры о его скорой кончине, все было по-другому. Но вот он пробудился и стал не таким, как был. Ведь ты там был, видел его! Возможно, пока он спал, дух его напитался силой, не знаю. Быть может, Всевышний в бесконечной милости своей вернул и укрепил ему разум. Всё теперь изменилось. Нет больше того прежнего агнца – был, а теперь, с пробуждением, преобразился в мужчину. Все теперь иначе, по-новому.

Во дворе юный граф Эдуард Марч собирал свое снаряжение, готовясь уходить. Волосы под снятым шлемом были темны и мокры от пота. Мальчик поднял голову на галерею, чтоб получить отцово благословение, но Йорк на сына даже не смотрел.

– Мне бы всего один, один час провести с королем, – с мучительной поспешностью говорил он, шатая туда-сюда балку перил, словно думая переломить ее надвое. – Если б я был уверен, что до него доходят мои письма и он их прочитывает, или же мог отвадить от него тех шептунов, то нарыв, глядишь, еще можно было бы проколоть. Сомерсет! Ты слышал, Ричард, что он теперь герцог? И капитан Кале? Мой титул, отнятый у меня! Человек, которого я заточил в крепость, славословится как «честный верноподданный» на всех углах Лондона, а мое имя, наоборот, поносится и подвергается осмеянию. Сомерсет, Перси, Эксетер, Бекингем и Дерри Брюер. Пока эти исчадия живут и цветут буйным цветом, шансы моего короля на жизнь их стараниями убывают. Истинно сказано: злое семя дает ростки долгие. И истинно же говорю, с теми кто его окружает, он утонет снова.

У Солсбери слова Йорка вызывали лишь раздражение. Прежде этот человек был якорем, камнем, что уравновешивал притязания Невиллов на власть. Но теперь, по его словам, стоило бы ему всего раз встретиться с очнувшимся королем, и этот камень дал бы трещину до самой своей сердцевины. Тем не менее, отвечая Йорку, Солсбери ничем не выдавал своей разочарованности:

– Что бы против нас ни замышлялось на словах, на деле никакой король не может править без трех своих самых могущественных лордов. Я уверен, со временем Генрих это поймет. Но друг мой, ты же знаешь, мы не можем явиться перед ним без рати, не то нас тут же схватят, возьмут в кандалы и вздернут, как плетушку тухлых рыбок. А с вашим и моим воинством, гарантирующим нашу безопасность, король Генрих будет вынужден выслушать наши жалобы и претензии. Я не буду дожидаться, пока люди вроде графа Перси объявят меня врагом короны. Как, собственно, и твой дом. Мы должны действовать со всей решимостью и силой для утверждения нашей цели, и тогда к лету все осложнения, глядишь, будут уже позади, и воцарится мир. Почему бы нет? Еще не сделано ничего непоправимого. Во всяком случае, пока.

Солсбери чувствовал, что его слова бьются, как об стенку горох. Йорк его не слушал или не слышал – жесткий, холодный и, по всей видимости, все так же серчающий на свою жену.

– Не по своей воле, но с сожалением я услышал, что твой младший сын… не в лучшем виде, – деликатно вымолвил Солсбери. – Весьма прискорбно.

Йорк, словно очнувшись, пожал плечами и покачал головой.

– Мне уже приходилось хоронить детей. Так что одним разом больше, одним меньше… Не знаю, многое ли убудет со смертью одного больного мальчика, но боюсь, это станет ударом для его матери. – Йорк посмотрел на друга пристальным, полным потаенной боли взглядом. – Сесилия им одержима. Иногда я прямо-таки желаю, чтобы этот мелкий… Ладно, не будем об этом. Идем, ты, должно быть, проголодался. У моей поварихи наверняка найдется чем тебя попотчевать. С рыбными блюдами она творит решительно чудеса.

Йорк хлопнул друга по плечу, и они пошагали к трапезной. Мало что снимает напряжение так, как мысли о вкусной еде.

После первых жестоких морозов зима как будто сменила гнев на милость: стала тихой и безветренной, чуть ли не мягкой. В королевских покоях Тауэра всюду трещали печи и камины, кое-где даже по обе стороны одной и той же комнаты, чтобы древняя крепость как следует прогревалась от холодов и сырости реки, несущей воды близ этих стен. Сладковатая гарь горящего торфа чувствовалась и во дворе, и в помещениях.

Дерри Брюер слегка отъелся, утратив вызванную минувшими треволнениями худобу. Волосы у него отросли, и за ними теперь ухаживал лично королевский цирюльник; с кожи сошла восковая землистость от постоянного недоедания и множества забот и тревог. Под доглядом лекарей Хэтклифа и Фосби он по утрам доверху наполнял свой желудок говяжьим бульоном и темной капустой, за этим следовали три непременных пинты легкого пива – почти та же диета, посредством которой восстанавливал надлежащую густоту крови сам король. Капусту Дерри теперь откровенно ненавидел; ее вкус преследовал его с настырностью ночного кошмара, даром что Дерри регулярно споласкивал рот глотком французского бренди из фляжки. Тем не менее силы возвращались как при росте былинных волос Самсона, и ощущать это было отрадно.

Румянец понемногу возвращался и на щеки монарха. Генрих сидел в своем кресле тихо, но лицо его больше не было тяжелой сонной маской: глаза смотрели живо, с чуткой настороженностью. Именно они, эта живость и настороженность, несказанно изумляли всех, кто видел Генриха до его забытья. Сидя от короля всего в нескольких футах, Дерри буквально перебарывал себя, чтобы не смотреть на него во все глаза. Человека, которого он знал прежде, можно было назвать унылой тенью того, что вернулся к жизни, – по-иному и не описать. Однако было заметно, что Маргарет по-прежнему ощущает в нем некую хрупкость, словно бы Генрих – драгоценный сосуд, даже при незначительном ударе способный разбиться вдребезги. Между тем то забытье непостижимым образом восстановило и исцелило его сломленную волю, при всех возможных внутренних трещинах.

Почувствовав на себе исподтишка брошенный взгляд, король вопросительно поднял бровь, отчего шпионских дел мастер тут же уставился на носки своих сапог. Человеческое безумие Дерри прежде уже встречал и видел во многих формах. На кого-то оно навлекалось горем или яростью, на кого-то неумеренным питьем, а то и просто находило как сон в летнюю ночь. Ум человека – тончайший обособленный мир, не менее сложный в своем устройстве, чем вся небесная механика. И какой бы дьявол или немощь ни высосали тогда из короля всю его волю, превратив его в беспомощное дитя, вместе с выходом из забытья она, бесспорно, к нему вернулась. И человек, что прежде был пленником внутри себя, мог теперь говорить в свой полный голос.

Вместе с выдохом на глаза Дерри навернулись непрошеные слезы – вот те раз. Не поднимая головы, он спешно их отер, пока, не ровен час, никто не заметил. Вместо того чтобы раскисать, лучше думать о насущных делах со всеми их мелкими въедливыми нюансами. Сейчас насущной задачей было искоренять слухи о том, что душа короля якобы пленена злыми чарами в каком-то другом, претайном месте. К слухам и шепоткам у лондонцев, признаться, был неоспоримый талант. При малейшей возможности и по всякому поводу они тут же принимались зло и оживленно судачить и шушукаться о всякой бесовщине, тайных бастардах и иудеях, засевших-де на самых верхах. Приходилось порция за порцией вбрасывать встречные слухи, но их напора явно не хватало. Иногда на досуге подумывалось, что людишкам не мешало бы или хорошего пастуха (желательно со сторожевым псом), или же хорошего пинка под зад.

В то время как Дерри сидел потупив голову, Сомерсет пружинисто расхаживал туда-сюда по комнате. Нервозность у него была, видимо, результатом тюремной неволи. В Тауэре Эдмунд Бофорт пробыл довольно долго, хотя графский титул делал его положение узника достаточно условным: ему там выделили две большущие комнаты с мягкой просторной постелью, письменным столом и слугами, выполнявшими любую его блажь. Не без интереса наблюдая за нервной оживленностью Сомерсета, можно было отметить, что сердцевина спокойствия в нем, несмотря на весь комфорт тюремного заключения, как-то рассосалась. Но осталась – более того, укрепилась – враждебность этого человека к Йорку. И было, черт возьми, приятно слышать хулу на него без страха возмездия. Сомерсету за его поддержку и преданность был пожалован титул герцога – знак расположения короля, который, безусловно, не останется незамеченным теми, кто тяготеет к Йорку и Солсбери. От этой мысли Дерри невольно улыбнулся.

– Ваше величество, – перестав расхаживать, обратился Сомерсет. – Судьи и их поверенные занимают по городу комнаты без малого во всех тавернах. Сам Тауэр до отказа заполнен вооруженными людьми – лучшими стражами, готовыми сопровождать ваше величество на север. Нам осталось дождаться всего лишь несколько именитых особ. Из них самый видный – это герцог Эксетерский Генри Холланд.

– Прежде, я помню, у кузена Эксетера было четыре сотни людей, – подал голос король Генрих. «Прежде» у него означало период до того, как он впал в забытье. – Помнится и пылкость нрава этого юного Холланда. Он принял моего гонца?

– Разумеется, ваше величество, – чуть склонил голову Сомерсет. – Послание было передано ему лично в руки. Полагаю, он был сильно ослаблен своим заточением в Уэльсе, однако клятвенно обещал, что прибудет. Могу вас заверить: к Йорку он любви не питает.

– Что, впрочем, не помешало ему жениться на его дочери, – едко заметила Маргарет. Она сидела рядом с мужем, претендуя, таким образом, на главенствующую к нему близость. – А потому альянс с ним до конца еще не определен.

– Я считаю иначе, – рассудил король. – Йорк наказал его за то, что он вязался с Перси. А потому преданность Эксетера – дело решенное. Все, что он собою являет, исходит из моих рук. И винить его за то, что жена у него из рода Плантагенетов, необоснованно. С таким же успехом я бы мог упрекать графа Перси за то, что его жена из Невиллов. Однако дожидаться его я не буду. Что у нас еще?

Сомерсет возобновил свое хождение по ковру возле камина. Улучив момент, на вопрос короля решился ответить Дерри:

– Ваше величество. Меня по-прежнему беспокоит, что мы за все время ни разу не выходили ни на Йорка, ни на Солсбери. Возможно, у Сомерсета и у меня к ним имеются серьезные претензии, но если этих людей не позвать в Лондон для приведения к присяге на верность, то я опасаюсь их армий. В союзе с молодым Уориком под ними больше земли и людей, чем у любой другой фракции, помимо самого королевского дома. Йорк сам по себе является богатейшим лордом Англии, ваше величество. Можно ли исключать из внимания такого человека?

В прежние годы – Дерри хорошо это помнил – король к концу его обращений уже спешно кивал: «Как скажешь, Дерри», порой даже не дослушав. Теперь же было как-то странно и тревожно видеть, что вместо привычного, слегка пугливого согласия Генрих умолк в строгом, подозрительном молчании.

Впрочем, мужа сейчас опередила Маргарет:

– Мастер Брюер, я надеюсь, здесь все свои?

– Разумеется, ваше высочество. В этой комнате лишь самые доверенные ваши люди. За эти стены не ускользнет ни единого слова.

– Тогда я вслух выскажу то, что уже давно бередит мне мысли. Мира не будет до тех самых пор, пока на этом свете живет Йорк. Он жаждет трона моего мужа и добьется своего, если мы дадим ему хотя бы малейшую возможность. Наш великий выезд мы назвали Процессией высочайшей справедливости, и все здесь соответствует духу и букве закона. Но одновременно это является и демонстрацией нашей силы. Лорды, что отправятся со своим королем на север, воочию увидят, сколь многие стоят за дом Ланкастеров. Они убедятся, что король милостью Божьей воспрянул для того, чтобы править. И если Йорк с Солсбери посмеют встать у нас на пути, то их встретят армии, на них ополчится народ. И уж тогда вопрос решится сам собой.

Дерри слушал, заметно хмурясь, а затем сказал:

– Моя госпожа. Если Йорк и Солсбери решатся на измену; если они поднимут знамена против короля Англии, то исход, по моему мнению, до конца не ясен. А ставки столь высоки, что оступиться просто недопустимо. Безусловно, у Йорка и Солсбери есть свои враги, но есть и такие – причем их немало, – кто перешептывается, что, дескать, за преданность короне могли бы им отсыпать и побольше. Что на уме у всех лордов, ваше высочество, я знать не могу, но мне досконально известно, что кое-кто из них испытывает к этим двоим симпатию. Есть и такие, кто не прочь, чтобы их почесали по брюшку, а то и позолотили им карман за то, чтобы они целиком перешли в стан короля и служили его величеству верой и правдой.

Под колким взглядом Маргарет Дерри снова склонил голову и отвернулся, предпочитая смотреть на огонь.

– Миледи, мне было бы куда отрадней слышать от вас о намерении пойти на Ладлоу, встать там осадой и взять Йорка измором или разрушить стены его цитадели. Но то, что затевается – грандиозный королевский выезд, – это всего лишь отвлечение, благополучный исход которого не предрешен. Йорк весьма изворотлив, ваше высочество. Он коварен и мстителен, как аспид, а еще он располагает богатством и подвластным ему воинством. И лично я предпочел бы видеть его разбитым, чем недооцененным.

– Ричарда Йоркского я знаю получше вас, мастер Брюер, – вышел из своих раздумий Генрих. – Что у него на уме, мне не вполне известно, но направлять его служение на пользу короне дарами и посулами, как вы говорите, – занятие зряшное при всех его титулах и богатстве. А призвать его к себе на службу – это то же самое, что приютить под сердцем гадюку: поручиться, что он не всадит в меня свои ядовитые зубы, никак нельзя. Я склонен думать, мастер Брюер, что моя жена права. В Лондоне стоит преданная мне армия, и с ней я отправлюсь на север, в Лестер. Если же Йорк очернит свою душу так, что ей уже не будет искупления, нарушит клятву и примет безусловное проклятие, то я ему отвечу…

Слова короля куда-то уплыли; под общее, все более неспокойное молчание он сидел, уставившись перед собой потускневшими глазами. Наконец он вроде как очнулся, встряхнул головой и с румянцем неловкости на лице спросил:

– О чем это я?

– О Йорке, ваше величество, – почтительно, но несколько скованно напомнил Сомерсет.

Он заметно побледнел (выражение, сразу же отмеченное и королевой и Дерри Брюером, в равной степени обеспокоенными состоянием духа Генриха). Брюер едва не содрогнулся от мысли, что королем вновь овладевает слабость, черной колдовской змеей вползая в еще ослабленную душу и обвивая ее своими кольцами.

– Ах да, Йорк, – поморщившись, не сразу восстановил ход своей мысли Генрих. – Если он двинет против меня своих сторонников, страна восстанет на него за измену. Каждый из верных мне графов, каждый герцог, барон, каждый честный рыцарь и просто ратник возьмет меч, лук или копье и встанет у него на пути. Каждая деревня, каждый малый и большой город! Король неприкосновенен, друг мой Сомерсет. Он помазанник Божий, трогать которого немыслимо. Любому дерзнувшему на меня восстать гореть в геенне огненной. И это ответ людям вроде Йорка и Солсбери. На север я отправляюсь с миром, но я отвечу ему войной, стоит ему сделать хотя бы мелкий шажок из своей крепости.

Внезапно король, смежив веки, умолк и притиснул к голове побелевшие от напряжения ладони.

– Маргарет, будь столь добра: позови Хэтклифа. Голова моя раскалывается, а у него есть неплохой эликсир от боли.

– Да-да, сию минуту, – забеспокоилась королева.

Дерри встал вместе с ней, а она заторопила их с Сомерсетом выйти из комнаты и крикнула в открытую дверь насчет медика. Наружу за Хэтклифом выбежал кто-то из слуг.

Когда дверь за спиной закрылась и повеяло промозглым холодом коридора, Дерри поглядел на Сомерсета и увидел на его лице отражение своего собственного беспокойства. Внезапный приступ у короля, безусловно, останется между ними. Мысль о том, что Генрих находится на пороге очередного срыва в сонное безумие, пронизывала таким ужасом, что делалось дурно. Между тем облечь этот страх в слова значило сделать его явью. А если молчать, то можно внушить себе, что это всего лишь так, примстилось.

– Мы можем избежать войны, Брюер? – с беспощадной внезапностью спросил Сомерсет.

– Отчего же нет, милорд. Вопрос лишь в том, следует ли ее избегать? Я наполовину убежден, что наша сердитая молодая королева права. Возможно, нам не мешало бы порвать в тряпье эту парчовую занавеску Выезда и двинуть армии короля на Йорка. Неразрывная часть любой победы – это выбрать момент для броска. И я не хотел бы упускать наилучший шанс из всех, что могут быть у нас в наличии.

Сомерсет не сводил с него пытливых глаз, а затем добавил:

– Но?..

Дерри слабо усмехнулся.

– Ох уж это «но». Этих «но», милорд, можно насчитать целую сотню. Но королева Маргарет права в том, что королю необходимо быть увиденным после столь долгого отсутствия на престоле. Но Йорк еще не изменник, какую бы неприязнь он ни вызывал у королевы. Видит бог, я ему не друг, но он сделал сына Маргарет принцем Уэльским и управлял сведущей верной рукой, пока имел на это право. Солсбери я бы удерживал за сотню миль не только от дворца, но и от графа Перси – они готовы порвать друг другу глотки. Но Йорк? Я не вижу, чтобы он протягивал руку к трону. Как бы я его ни недолюбливал, у него есть свое, и весьма обостренное, чувство чести. Так что если дело все же дойдет до стрел, мечей и топоров, то мы, милорд, – кто знает – можем и проиграть, и тогда шанса еще раз вернуться в этот день и избрать новую стезю у нас уже не будет.

– Королева говорит, что Йорк представляет угрозу ее мужу и сыну, – сказал Сомерсет. – Думаю, ее не устроит никакая иная развязка, кроме его вздетой на пику головы.

– К тому же в ее распоряжении уши короля, – глядя в сторону, задумчиво заметил Дерри. – Люди вроде меня, вас или, скажем, графа Перси могут орать до посинения и спорить от рассвета до заката, но у нее-то затем в распоряжении вся ночь с нашептыванием на семейной подушке. – Дерри удрученно вздохнул. – Если б мы могли вбить клин между Йорком и Солсбери или Солсбери и его сыном, то один из них благополучно перешел бы в лагерь короля, и тогда расклад стал бы совсем иным. Я знаю, что королева Маргарет очень благоволит молодому Уорику, и ей больно рассматривать его в качестве возможного врага. Я бы мог ему написать, милорд, если б только удалось подыскать нужные слова. А впрочем, они есть всегда, если человеку хватает ума читать между строк.

– Граф Перси замечал, что нам не следует упускать из виду и отпрыска Йорка, юного Эдуарда Марча, – тихо сказал Сомерсет. – Он как бы вскользь заметил: а что, если вдруг Йорк умрет от внезапной болезни или несчастного случая: может, это положит конец всем угрозам?

– И что же вы ему ответили, милорд?

– Сказал ему убираться к дьяволу. Думаю, Брюер, вы бы сказали то же самое, подбрось он вам подобную гнусность.

Впору было облегченно перевести дух. Сомерсет вызывал у Дерри симпатию, в том числе и прямотой своих суждений. Он с улыбкой склонил голову.

В эту секунду в коридоре показался медик Хэтклиф; он бежал, румяный и распаренный (попробуй-ка вот так запросто пронестись через весь Тауэр).

– Прошу простить, милорды, – пропыхтел он на подбеге, – но меня срочно требует к себе король.

Дерри с Сомерсетом посторонились, и он влетел внутрь, крепко захлопнув за собой дверь.

Переждав пару секунд, Дерри повернулся обратно к Солсбери:

– Йорк пишет письма, милорд. Некоторые из них я читал: мне их переписали те, кто ему не доверяет.

– Крамола? – с притворным испугом возвел брови Сомерсет.

– Крамолы никакой нет. На словах он вовсю чтит короля, но горько сетует на вас, на Перси и еще кое-кого из лордов, что окружают короля. Но этого нынешнего Генриха Йорк, судя по всему, не знает. Он ему, похоже, все еще видится таким, каким был когда-то: агнцем, безбородым юнцом. Один бог ведает, как я хочу, чтобы Йорк пал. Самое сокровенное мое желание – это встать над его хладным трупом посреди ненастного поля. Покуда он жив, мой король в опасности – от одной лишь силы Йорка и его поддержки Невиллов; даже неважно, дерзнет он вообще посягнуть на трон или нет.

В глухой досаде Дерри поддел носком сапога случайный камешек на плитняковом полу и пнул его вдоль коридора.

– Думаю, правду я уже говорил. Повторю еще раз: если мечи вынут из ножен, предсказать победителя я не берусь. Должен быть еще какой-то способ решить вопрос с Йорком. И мы между собой его отыщем. Пока трубы еще не протрубили, милорд. А раз так, то возможность смирить Йорка еще есть. Ну а если протрубят, то значит, найти его у нас не получилось.

– А если и вправду протрубят? – поставил ударение Сомерсет, хотя ответ был очевиден им обоим.

– Тогда мы с вами будем делать все возможное, чтобы уничтожить Йорка и всех, кто встал на его сторону. И если понадобится, не пощадим для этого самой своей жизни. Если дипломатия не сработает, милорд Сомерсет, то быть войне; а коли так, то победы Йорка при этой жизни мне не видать. Да и, если уж на то пошло, – горько усмехнулся он, – мы у него живыми надолго не задержимся.

Сомерсет задумчиво кивнул.

– Однажды, когда я был еще юнцом, Дерри, я как-то летом украдкой выбрался на сельскую ярмарку – поволочиться за местными девицами, выпить, погадать на судьбу. Отец и не знал, что я ускользнул из своей комнаты. Вы, должно быть, тоже грешили такими проделками?

Дерри на это с широкой улыбкой покачал головой:

– Да нет, милорд. У меня детство протекало, как бы это сказать… более обыденно. Но прошу вас, продолжайте.

– Я, понятно, сверх всякой меры хлебнул там медовухи и эля; потом, помнится, охаживал какую-то девку, которая артачилась, чтобы я сначала дал ей деньги, а уж затем она раздвинет ноги. Та ночь в целом пронеслась хмельным хороводом, но в память мне врезалось не это, а цыганка в расписном шатре. Она мне при свече гадала по ладони, а шатер вокруг меня раскачивался, и мыслей в шалой башке было: только б не заблевать.

Он умолк; глаза осоловели в припоминании.

– И вас, наверное, обчистили? – скрестив на груди руки, стал строить предположения Дерри. – Или она и оказалась той самой девкой под кустом?

– Да нет, боже ты мой: я был пьян, но не настолько. Она мне говорила про Сомерсета: что он умрет в замке, а не на поле брани или от какой-нибудь простуды или недуга. Имени своего отца я ей не называл, хотя она, наверное, все равно догадывалась.

Дерри вскользь поглядел на печатку с фамильным гербом, венчающую Сомерсету средний палец.

– Это их ремесло, милорд: искать предзнаменования. За свои пророчества она сгребла с вас монеты, а затем примерно в тех же выражениях принялась морочить голову кому-то другому.

– Вы не верите в такие вещи? Я с того дня участвовал не меньше чем в десятке боевых походов, Дерри, и хоть бы что, ни единой раны. Хоть бы царапина. И не болел никогда, хотя могу назвать дюжину – да что там, две дюжины! – имен тех, кто умер до срока, стеная и исходя в немощи от всевозможных телесных недугов. Вы понимаете это? Я вел жизнь, полную приятностей, а подчас и излишеств, в то время как другие вокруг меня чахли и угасали. Мерли как мухи. А все знаете почему? – Сомерсет подался близко, чуть ли не вплотную, ярко блестя глазами на своего конфидента. – Я никогда не ездил в Виндзор, ни разу за тридцать лет. Между тем это королевская резиденция, самая большая во всей стране. Какой еще замок, по-вашему, мог бы считаться «тем самым»?

Неожиданно для самого себя Дерри буквально рявкнул смехом, вызвав на лице герцога сердитое недоумение.

– Прошу прощения, милорд, – давясь смешливыми спазмами, выговорил он. – Вы человек, которого я уважаю, к тому же поверили мне свои сокровенные мысли. Мне не следует… – Закрыв лицо ладонями, он вновь неудержимо прыснул.

Сомерсет выглядел уязвленным, в то время как Дерри, давясь беззвучным смехом, упал головой на свое прислоненное к стене предплечье.

– Я тем самым хотел сказать, что Йорк, при всей своей враждебности, мне, в конечном итоге, грозить не может, – с натянутым видом продолжал Сомерсет. – Некоторое время я страшился, когда оказался в Тауэре. Предсказания – вещь довольно смутная, и мне подумалось: как раз здесь я и могу умереть. Но меня выпустили, и я был снова послан на службу моему государю. Так что ничто меня больше не страшит – ни Йорк, ни Солсбери, ни… Словом, ничего.

– Прошу прощения, милорд. Смеяться с моей стороны, было, конечно, недостойно, – отирая глаза и уже беря себя в руки, произнес Дерри. – Эх, мне бы какой-нибудь волшебный талисман, или пророчество какой-нибудь оборванки, которое б выручало меня помимо собственного ума. Знать бы наверняка, что угроза исходит именно от Йорка, Солсбери или еще какого-нибудь змия, которого я пока не выявил, а он затаился в каком-нибудь темном месте.

От благодушия Сомерсет был все еще далек, подбородок у него обиженно выпячивался.

– Есть среди нас люди, Дерри, истинно наделенные непостижимой силой. А уж от кого она исходит – от демонов или ангелов, – того нам знать не дано; и неважно, верим мы в них или нет. Я просто хотел вас слегка приободрить, но не ожидал, что превращусь для вас в посмешище. Желаю вам доброй ночи.

И герцог, суховато кивнув, стал удаляться по коридору, оставляя за спиной у себя Дерри, который смешливо глазел ему вслед.

Ричард Уорик добрался до замка Ладлоу к концу апреля, приведя с собой своего брата Джона, а также тысячу двести ратников в подкрепление силам, что уже рассредоточились вокруг крепости. Из вновь прибывших шестьсот были отборные лучники, что знали себе цену и разгуливали по улицам задрав нос. Вскоре у стен замка они соорудили себе стрельбище и день-деньской оттачивали там мастерство. Остальное воинство составляли топорщики и копейщики, набранные по ратной повинности и вооруженные с доходов Уорика, собранных с угодий в Мидлендсе и на севере. Для потехи отца и Йорка Уорик обрядил их в алые как кровь акетоны, крашенные мареной, а сам как тысячник щеголял в полосатом красно-белом дублете.

С приходом такого подкрепления под Ладлоу настроение у Йорка улучшилось, а то за недели бездействия он уже малость приуныл. Все это время он рассылал с гонцами письма тем, кого хотел заполучить в качестве сторонников, пока король в Лондоне скапливал силы и готовился к своему Великому выезду. Прибытие сыновей Солсбери под Ладлоу Йорк приказал отметить, и в первую же ночь в замке состоялся пир, с надлежащим опустошением крепостных подвалов от бочонков со старинными французскими винами, так чтобы каждый из прибывших мог поднять за своих военачальников полную чашу.

Наутро Йорк отсыпался у себя в палатах, а Уорик с братом, не поддавшиеся с вечера хмелю, поскакали на рассвете охотиться, взяв с собой отца. По пути проехали через обширный лагерь – можно сказать, целый городок из шатров и палаток, – где завтракали у своих костров солдаты. Перед проезжающими высокими ноблями они почтительно вставали, после чего снова усаживались кто есть, кто драить, кто чинить или вострить. Несмотря на гудение голов после вчерашнего, прибытие Уорика привнесло в лагерь напряженность. Армии не стягиваются таким числом для того лишь, чтобы сидеть и наслаждаться весенним солнышком.

– А они смотрятся что надо, эти твои красные вояки, – под стук копыт по проселочной дороге сказал сыну Солсбери. – Думаю, враг на поле попятится лишь от их цветов, уж слишком режет глаза.

Уорик, чтобы как-то скрыть неловкость перед братом, скорбно закатил глаза. Оба сына Солсбери наслаждались погожим апрельским утром – влажно синеющим небом, курчавой белизной облаков. Сами они пребывали в добром здравии, а за спиной у них в готовности ждала армия.

– Я хочу, чтобы они чувствовали себя в одной связке, отец. Единым кулаком. Акетоны помогут им лучше видеть друг друга на поле боя, а еще с одного взгляда отличать своего от чужого. Когда дело дойдет, ты сам увидишь.

– Ну да, – скептически хмыкнул Солсбери, хотя его гордость сыном была видна невооруженным глазом. – Но такой яркой мишени порадуются и лучники врага.

– Мои лучники тоже в красном, – как ни в чем не бывало сказал Уорик. – И на любые насмешки ответят своими стрелами. Эти краски и сукно встали мне недешево, зато в едином цвете у людей и настрой более боевой. Готов поклясться.

Втроем Невиллы проехали мимо часовых и разведчиков, направляясь вокруг замка Йорка, но не отдаляясь чересчур, чтобы в случае чего при обнаружении врага успеть вовремя ускакать к спасительным стенам. На дорогах возле Ладлоу нынче нельзя было встретить ни ворья, ни бродяг, ни шаек разбойников: все они из опаски перед полчищами вооруженных людей убрались куда подальше, к другим городам. Однако опасность оставалась всегда. Лондон отстоял от Ладлоу больше чем на сотню миль – казалось бы, почти другая страна. Однако двое из Солсбери на свадьбе Джона чуть было не погибли в ловушке Перси, а потому только глупец мог бы проявлять беспечность и скакать, не думая об осторожности.

У мостика через широкий ручей Солсбери-отец натянул поводья, взмахом подзывая Ричарда и Джона подъехать поближе, чтобы можно было вполголоса перемолвиться. День уже понемногу теплел, набирал силу; над ручьем зависали красные и зеленые стрекозы, иногда с тихим треском делая зигзаги, чтобы схватить на лету букашек.

– Здесь мы одни, – оглядевшись, удовлетворенно сказал Солсбери. – А то не знаю, когда еще выдастся поговорить вот так, по-семейному.

Его сыновья переглянулись, довольные, что отец делится с ними своими сокровенными мыслями.

– Наш друг Йорк что-то уже не грызет удила, – вздохнул он. – Видно, все еще ждет вызова от короля с его свитой в надежде, что все решится без кровопролития.

– Ну а ты, отец? – прищурился темноволосый Джон.

В свои двадцать четыре ростом он был ниже отца и старшего брата, но гибок в поясе и широк в плечах. Его жена Мод после нападения на свадебный кортеж уже успела произвести на свет ребенка. В Ладлоу Джон прибыл по одной-единственной причине, и холодность тона выдавала, что слышать о каком бы то ни было смягчении обстановки ему не по нраву.

– Успокойся, Джон. Ты знаешь, что я подобного не допущу. Или я не был там? Мы тут все понимаем, что семейке Перси от нас причитается. Старик сейчас, понятное дело, притерся к королю, и как минимум один из его сыновей тоже с ним. Старшего он, скорей всего, оставил смотреть за Алнвиком. А Эгремонт, безусловно, поедет с отцом. Из них он нам нужней всего, хотя приказ ему, я не сомневаюсь, отдал Перси-старший.

– А что, если Йорк все-таки тяготеет к миру? – не унимался Джон. – Неужели весь этот долгий путь, отец, я проделал понапрасну? На то ли я оставил свои владения, семью, да еще дал клятву извести всех этих собак из дома Перси? Я не готов сидеть сложа руки в ожидании, когда Ланкастер и Йорк помирятся и снова пойдут божба и тосты за их здравие.

– Осторожней, Джон, – вполголоса одернул Уорик.

Брат у него был не более чем рыцарем и с собой привел всего-то шестерых слуг. Заносчивости ему придавали армии отца и старшего брата, а так выставить на круг он не мог ничего, кроме своих обид и гордыни. Вероятно, именно потому Джон Невилл сейчас метнул на Ричарда гневный взгляд.

Тут снова заговорил отец:

– У нас, Невиллов, людей две тысячи, у Йорка одна. Я намерен подать пример, как следует поступать с врагами нашего дома, и с этого пути меня никто не столкнет. Надеюсь, Джон, тебе это ясно? Пускай Йорк переживает насчет герцога Сомерсета, этого королевского шептуна. Наша же забота – лорды Перси. Если они отправятся с королем на север, встречи с нами им не пережить. Вот вам мой обет.

Солсбери протянул руку, и сыновья по очереди крепко ее пожали, скрепляя таким образом уговор.

– Мы – трое Невиллов, – горделиво произнес Солсбери. – Есть такие, кому еще лишь предстоит постичь, что значит встать у этого имени на пути. Но они это поймут, заверяю вас обоих. Кара неотвратима, даже если на нашем пути встанет сам король Генрих.

Привстав в стременах, Солсбери хлопнул по плечу сначала Ричарда, а за ним Джона. При этом их кони, сгрудившись, нетерпеливо переступали копытами и покусывали друг друга.

– А теперь марш по кустам, и сыщите своему старику отцу какую-нибудь дичь, чтоб нанизать на копье. Не с пустыми ж руками возвращаться. Да и вам размяться не мешает. Когда еще снова выберемся порезвиться: впереди охота поважней. Если хотим перебить Перси, то надо скоро выдвигаться и встать к северу, на дороге у короля.

Наутро в королевской колонне можно было насчитать немало припухших кислоглазых лиц и больных голов. Утро нарождалось розовое, росистое, и настроение в обширном лагере царило тоже погожее. Добрая половина Выезда была конной; ржали и пофыркивали лошади в огромных табунах, вскидывая головы в нежелании, чтобы на них напяливали холодную позвякивающую сбрую. Почтенные судьи, не нашедшие себе приюта в городе, кряхтя, вставали в своих тесных палатках и почесывались под мантиями в ожидании, когда слуги позовут трапезничать.

Каждый из лордов, что участвовал в Королевском выезде, выбрал себе для постоя под Уотфордом обособленное место, помечая его флагами своего дома, так что на утреннем ветерке сейчас бодро трепетали сотни ярких цветастых вымпелов. Внешне хаотичное построение было строго разграничено сообразно именам, титулам, близости к монарху и степени родства домов между собой. Над полем длинной полосой расстилался синеватый дым от костров, на которых готовился завтрак. К восьми часам утра был собран обоз и оседланы кони. Ближе всех к монарху находились ряды Перси – свыше шестисот рыцарей и топорщиков; безусловно, самая крупная рать во всем войске. Исходя из этого права графа ехать во главе никто не оспаривал. Своими титулами его превосходили Сомерсет и Бекингем, но у них на двоих с трудом набиралось две сотни уже немолодых вояк (сила и затраты недюжинные, но на общем фоне все равно теряются). Пристроиться поближе к королю пыжились и другие нобли; их место в построении нередко решалось через куплю-продажу, а то и просто броском костей. Постепенно колонна обретала походный вид; вперед были высланы разведчики, прощупывающие окрестность на предмет угрозы (их передвижение наглядно замечалось по тому, как с дальних деревьев с хриплым ором взвивались потревоженные стаи дроздов и ворон).

Король Генрих, который встал еще до рассвета и успел посетить местную часовню, облачился перед выездом в свои рыцарские доспехи и теперь, облеченный в высшую блистательную строгость, легкой рысцой ехал вдоль фланга, озирая строй с высоты своего рослого скакуна. Верх королевского шлема окаймлял золоченый терновый венец – украшение доспеха под стать званию помазанника Божия. А вокруг короля скакали рыцари и герольды с гордо поднятыми стягами, на которых ярились когтями три королевских льва. Своего коня монарх направил с фланга на каменные плиты Северной дороги.

Генрих был полон энергичного удовольствия. Вид стольких вытянутых шей и голов на его пути следования действовал оживляюще. Наивные и смиренно-радостные хвалы в адрес короля разносились над людским скопищем, а их трогательная нескладность и разнобой вызывали в груди Генриха нежную дрожь. Преисполненный гордости за себя и за любящий его народ, он проехал в голову колонны и занял там место за первыми тремя рядами, где ехали также Перси и Бекингем.

– Всем вам Божией благодати, – приветствовал король своих верных лордов.

Оба в ответ с улыбками поклонились так низко, как только позволяли седла. Чувствовалось, что бравый настрой короля благодатно сказывается на всем вокруг.

Генрих встроился в общий темп движения. Временами, похлопывая по мощной шее своего коня, король как будто в рассеянности притрагивался к различным частям своего доспеха, конской сбруе, подседельникам. Дело в том, что он все еще не полностью уверовал в свою поправку, и у него стало привычкой улучать сокровенный момент для медленного, долгого вдоха и выдоха с опробованием суставов, связок и ума: не разладилось ли что, не сломалось ли. Разумеется, кости и мышцы местами побаливали: сказывались без малого два года валянья на одре. Однако мысли сейчас были ясны, а рука сжимала поводья вполне крепко. Так что тревожиться не о чем. Генрих обернулся и окинул взглядом колонну, видя на себе ждущие глаза солдат. Для многих из них это момент, о котором они потом будут рассказывать детям: мол, сам король Англии одарил меня своим взглядом и улыбкой. Генрих приветственно кивнул им всем, после чего вернулся в прежнюю позу и стал глядеть впереди себя. Уже взошло теплое розовое солнце, и король был готов. Жаль только, что его в такой приподнятости не видит Маргарет.

– Ну что, милорды и эсквайры! – зычно воскликнул он. – Вперед!

Строй латников и топорщиков дружно двинулся. В такт сыпались тысячи ног. Для римской дороги ширина строя была чересчур широка, и фланги с обеих сторон шлепали по траве. Вот так, наверное, вел когда-то за собой войско и отец – примерно такое же, не меньше, – на победоносное сражение с французами при Азенкуре. Сердце горделиво воспрянуло от мысленного образа человека, которого он никогда не знал; в эту минуту Генрих ощущал к нему доподлинную, неведомую доселе близость. Он прикрыл глаза, силясь проникнуться духом своего отца. Великий воитель сейчас, если бы соблаговолил, конечно же, мог различать с небес своего сына. И пускай это был всего лишь выезд с судьями, писцами и канцелярскими крючкотворами назади, но вместе с тем это было и могучее войско, ехать впереди которого Генриху было радостно и гордо.

Без встречного натиска, препятствующего движению по вражеской территории, люди в рядах, и пешие и конные, беспечно болтали на ходу обо всем на свете, как какая-нибудь стая прачек. Первые шесть миль прошли под ласковым, набирающим силу теплом восходящего солнца. День обещал быть погожим и безоблачным – ну прямо увеселительная прогулка.

За стеной из рыцарей Перси король не сразу заметил разведчика, скачущего во весь опор к колонне и отчаянно машущего свободной рукой. Скакал он по неровной местности, рискуя свернуть шею и себе, и лошади. Этот человек был из свиты самого Генриха, а потому игнорировал сторонние вопросы и сердито прорывался через пытающихся ухватить его кто за дублет, кто за плащ. Граф Перси переглянулся с сыном; оба натянули поводья и, пропуская марширующие ряды, подъехали ближе к королю.

– Сквайр Джеймс, сюда! – узнав, подозвал юношу Генрих.

Тот подъехал и поклонился, дыша настолько взахлеб, что не сразу смог заговорить.

– Ваше величество… там у Сент-Олбанса… войско стоит. Я видел белую розу Йорка, орла Солсбери и медведя Уорика, с белым стволом на червленом фоне. Они стоят лагерем восточнее города, но на самих улицах я их не видел.

Граф Перси подъехал ближе, настороженно вслушиваясь в каждое слово. Рассказ разведчика он встретил бурным негодованием.

– Позвольте, ваше величество, я сам его порасспрошу? – нетерпеливо тряхнул он головой.

Генрих кивнул, рассчитывая за это время поразмыслить.

– Их много? – бойко и громко, как глухому, гаркнул Перси разведчику. – Каким они там числом? Отвечай, коли уж ты так глазаст!

– Стояли они плотно, милорд. Прямо-таки как тростник. Их там, пожалуй, больше, чем нас здесь, хотя точно сказать нельзя: наша колонна растянута, а они просто стояли.

– Каков у них был строй? – допытывался Перси.

Юноша мямлил, понимая, что его слова могут быть истолкованы как сигнал к бою. Ему было всего шестнадцать, и отвечать четко не хватало опытности.

– Я… Нет, мой лорд… Я…

– Ну давай же, не тяни волынку, парень! Они там в боевом порядке, готовые к сражению или нет? Копья на изготовку или составлены в пирамиду? Лошади оседланы? А костры – горят или затушены?

Юноша лишь открывал и закрывал рот, а тут ворох вопросов пополнил еще и Томас:

– Где у них был обоз – спереди или отведен назад? Которое из знамен сюзеренов к городу ближе всех?

– Я… Кажется, милорды, копья были все же у них в руках. Костры не помню; не помню и того, все лошади оседланы или нет. Хотя нет, постойте… Кого-то из передних рыцарей я, кажется, видел уже в доспехах и на седлах. Хотя не всех. Милорды…

– Граф Перси, барон Эгремонт, – подал голос король Генрих, – достаточно. Оставьте юношу в покое. Вскоре все прояснится. Сколько нам сейчас до города – две, три мили? Значит, все выяснится через час или два.

Граф Перси на слова короля нахмурился и, прежде чем отвечать, огладил лицо рукой.

– Ваше величество, нам следует остановиться и поменять свое собственное построение. Если предстоит с ходу идти в бой, то ряды пехоты я бы расширил, а по флангам поставил конницу. Вперед можно выставить валлийских лучников Тюдора и…

– Я сказал, хватит, – пресек Генрих голосом четким и твердым, сработавшим словно пощечина. Чувствуя, как все вокруг навострили уши, он побарабанил пальцами по луке седла. – Если роза, орел и медведь решили пойти войной, лорд Перси, то, будьте уверены, я их не разочарую. Времени встать в боевой порядок будет достаточно, когда мы их увидим и выясним, что нас ждет впереди. Я не пущу своих лошадей выбиваться из сил по грязи, в то время как в город ведет прекрасная дорога.

Его взгляд упал на юного разведчика, который смотрел и слушал разинув рот, как какой-нибудь деревенский дурачок.

– Передайте приказ вдоль строя, сквайр Джеймс. Доведите до людей, что нам предстоит и чем это утро может для нас обернуться. Да, и найдите мне Дерри Брюера, где бы он сейчас ни ошивался. Мне нужно знать его мысли. Приведете его ко мне, а сами снова отправляйтесь проверять остроту вашего зрения на деле. От меня вам благословение и благодарность за службу.

Юноша залился смуглым румянцем – смесь удовольствия и смущения, от которой он, кланяясь королю, чуть не свалился с седла. Не осмеливаясь вымолвить и слова, он вывел лошадь из колонны и, дав шпоры, галопом устремился назад.

Под десять мерных ударов колокола Сент-Олбанского аббатства королевская колонна вступила в город. Здешние куранты были поистине чудом века: они не только отбивали часы, но и предсказывали затмения, а руки монахов всего лишь поднимали медленно опускающиеся гири и заводили часовой механизм.

Бархатистые звуки раскатились над пустыми улицами, хотя чуть ли не в каждом окне виднелись встревоженные лица. Никто из живущих в черте города не выходил в этот день ни на работу, ни за провизией. Лавки и торговые ряды либо пустовали, либо стояли с опущенной парусиной пологов или закрытыми ставнями.

Входя строем по открытой дороге, латники короля Генриха настороженно молчали: длинные ряды домов вдоль улиц действовали гнетуще, словно шаг за шагом ведя в западню. Все знали, что справа за рядами строений, на поле Кифилд, стоит в ожидании многочисленная рать. На лицах и в душах был страх, но вместе с тем и решимость. Вверх по покатым коридорам улиц они шли за своим королем, который был различим во главе колонны под колышущейся сенью золотых, алых и белых стягов. В бою на глазах у короля будут решаться судьбы. Каждый – даже самый простой – ратник нет-нет да и находил уединенную минутку поразмыслить, что этот день для него, может статься, окажется самым благословенным. Кто знает, может, его за проявленную доблесть произведут в рыцари, а то и вовсе в нобли королевской рукой. Для кого-то такая перспектива была единственным шансом добыть себе богатство, а свое имя окружить славой.

Центр городка составляла рыночная площадь – длинный треугольник, окруженный со всех сторон домами богатых купцов, а на одном углу здесь стояла церковь Святого Петра. Передние ряды воинства подошли сюда еще до того, как снова пробил колокол аббатства и въехал король. Место все больше заполняли его лорды и их люди, и постепенно солдат пришлось оттеснить назад. Едва спешившись на уличный булыжник, Сомерсет и Перси послали людей пронаблюдать позиции врага. Старшие командиры пошли стучаться в двери таверн, чтобы поприкрыть эль для тех, кто предпочтет, не ровен час, исчезнуть на день в кружало. Другие под тревожные крики владельцев осаждали входы в дома; многие же между тем просто занимали на улице свободный пятачок и подзывали развозную телегу, чтобы разжиться с нее дровами и горшками для приготовления пищи. Если бы не присутствие за городом армии Йорка, то утро складывалось вполне веселое, однако витающая угроза насилия сказывалась на настроении: люди ходили угрюмые.

Вокруг королевского местоположения на возвышенности булыжники выворотили, а в землю вбили колья, на которые натянули большущий навес, чтобы монарх мог под ним уединиться и отдохнуть. Генрих слез с коня и терпеливо дожидался, пока с телег из обоза подносили и ставили скамьи и стол, черепахами плывущие через суетный строй. Вскоре у монарха и его приближенных уже были места, где сесть, и подобие шатра, прикрывающего от ветра, суеты и посторонних глаз.

Когда королевского коня увели кормить и чистить, Генрих созвал к себе Перси, Сомерсета, Бекингема и Дерри Брюера. Стянув латные рукавицы, он кивнул слугам, и те поставили перед ним на стол кубок, кувшин с вином и блюдо с ломтями холодной говядины. Четверо собравшихся стояли в тишине, ожидая приказаний.

Король Генрих сделал большой глоток и причмокнул губами. За передним рядом стражников он заприметил своих медиков и нахмурился, еще раз прислушавшись к своему внутреннему состоянию. Ничего, вроде бы все в порядке. Временами, правда, находят моменты рассеянности, когда путается и теряется нить мысли, но они так же быстро и проходят. А потому нет нужды подзывать этих старых пауков с их назойливыми ощупываниями, снадобьями и микстурами.

Своих лучников Джаспер Тюдор разделил между тремя баррикадами – по три десятка на каждую, с опытным капитаном во главе. Он знал, что его люди – ценное вкрапление в Королевский выезд, но что они превратятся в жизненно важное звено его обороны, валлиец изначально догадываться не мог. Некоторые из зажиточных домов, выходящих на поле Кифилд, имели высокие стрельчатые окна, что делало их неоценимыми для защиты позиций, и лучники исправно осыпали из них стрелами силы атакующих. С замирающим, точно над пропастью, сердцем Тюдор следил, как содрогаются и покачиваются наспех сооруженные заслоны. Нет, это была уже не стычка или случайная вылазка. Три армии, выстроившись на вытоптанном поле, с ревом и тысяченогим гулом двинулись на приступ.

Тяжко раскачиваясь, заслон стонал, как живой. Слух улавливал, как в его середине что-то с натужным треском лопается – звук, отличный от теньканья луков и вжиканья стрел. Солдаты Йорка пускали в ход гвизармы, цепляя ими веревки и таща на себя. Другие в это время прикрывали трудяг щитами. Если б не молодцы Тюдора, заграждение разнесли бы в щепу за считаные минуты. Но этому как раз мешали лучники: всего с дюжины футов они пускали в наиболее ретивых стрелы, со смехом подсчитывая каждую сраженную жизнь. Кто-то из стрелков нараспев декламировал «Гододина» – эпос, поднимающий боевой дух (правда, лишь тем, кто знает язык; остальных гортанные валлийские вирши, наоборот, выводили из себя).

Неожиданно для себя Тюдор увидел, как вниз с холма к нему спешит лорд Эгремонт во главе примерно сотни топорщиков. Сын Перси на ходу довольно улыбался, оценивая, видимо, предусмотрительность валлийского собрата, без которой завалы к его подходу были бы уже наверняка разобраны, и людям пришлось бы иметь дело с прорвавшейся лавиной врага. А так лучники все еще исправно собирали свою кровавую жатву, хотя запас стрел уже скудел, а руки и плечи дрожали от безостановочного напряжения.

Тюдор подался в сторону от посыпавшихся сверху кусков кладки. Кто-то из его парней вломился в примыкающий к улочке дом и пробил в стенке верхнего этажа брешь. Один из стрелков, обхваченный со спины товарищем, свесился вперед, выискивая удобную точку пристрелки. Но в эту секунду в его кожан вонзилась пущенная со стороны поля стрела, и лучник кувыркнулся вниз, чуть не прихватив с собой и товарища, который едва успел отцепиться. Наблюдавший эту сцену Эгремонт лишь растерянно ругнулся, хотя ни для кого не было секретом, что лучники есть и у Йорка. Их, похоже, сейчас как раз вывели на позицию, что сильно осложняло оборону проулка – и прицеливание, и саму стрельбу. Теперь, чтобы не стать мишенью, лучники Тюдора рисковали высовываться не дольше чем на секунду. Это не замедлило сказаться на точности попаданий, и люди Йорка уже вполне успешно растаскивали гвизармами места поподатливей, шумно радуясь любому отброшенному кусту, сдвинутому бревну или перерубленной веревке, затрудняющим проход. Со стороны улицы было видно, как люди Эгремонта подносят еще какие-то столы, подволакивают кусты и рухлядь, чтобы забить ими образовавшиеся прорехи. И заслон снова уплотнялся почти настолько же, насколько оказывался разобран.

На приближении Эгремонта Джаспер Тюдор обернулся. Он был графом, а Эгремонт всего лишь бароном – различие в титулах, согласно которому валлиец, к своему тайному удовольствию, получил чинный поклон. Барон был выше и шире в обхвате, с мощной грудью и плечами закаленного ратоборца. Зато Джаспер Тюдор доводился сводным братом королю. Барона он встретил непринужденной улыбкой.

– К своему отцу я послал скорохода, – сообщил Эгремонт. – Думаю, мы их сможем здесь удержать. Но людей нам понадобится больше, – озабоченно добавил он, – прежде всего, чтобы вовремя чинить заграждение.

Произнося эти слова, он хмурился, и было ясно почему. Воины вроде Эгремонта учились действовать на полях сражений, маневрировать и наступать, а не отбиваться из-за столов и терновника в убогих проулках. Если солдаты Йорка прорвутся, то бой обещает быть жестоким; до этих же пор это не сражение, а ерзанье: ни туда ни сюда. А пота и крови все равно много.

– У вас есть еще какой-то замысел, кроме как удерживать дороги? – осведомился Тюдор.

Эгремонт невесело покачал головой.

– Пока ничего. Хотя бог знает, нельзя же королю стоять в этом городишке вечно. Мне кажется, я видел, как на юг отсюда проскакали гонцы. Хотя если это за подкреплением, то ждать его здесь придется с неделю, не меньше.

– К Йорку за это время тоже может подтянуться подмога, – почесывая подбородок, высказал соображение Тюдор.

– Отец у меня говорит: вы, валлийцы, хитрецы не хуже шотландцев, – с легкой небрежностью улыбнулся Эгремонт. – Ну так пустите же свою хитрость в дело: придумайте, как нам ловчее сладить с неприятелем? Мне ужас как хочется увидеть нынче голову Солсбери на пике, а с ней и головы его сыновей. Вот тогда его дому действительно будет нанесен непоправимый урон. Меня такая мысль, во всяком случае, греет.

– Ваш отец, я заметил, не очень-то жалует моих соплеменников, – осмотрительно заметил Тюдор.

– В самом деле, – усмехнулся в ответ Эгремонт, – он называет вас «ложкоперами». Прут со стола ложки, хоть привязывай. Однако ваши луки он ценит по достоинству. Мне же еще лишь предстоит определиться со своим мнением.

– Насчет людей или луков?

– Людей, само собой. Кому-нибудь из ваших лучников я бы даже пожаловал неплохой манор. А что. Пускай они неравнодушны к чужим ложкам, но видит бог, стрелки из валлийцев отменные.

Тюдор поднял бровь: что это за щедрость накатила на барона? И тут же сообразил, что англичанин намеренно пытается его поддеть потехи ради. А потому в ответ валлиец шутливо хмыкнул.

– Они мне тут недавно сетовали, что до ложек никак не могут добраться. Едва останавливаются в Англии на постой, как какая-нибудь местная девица уж затаскивает их в укромный уголок. А потому те ложки вам самим как-нибудь сгодятся, вскармливать в будущем году валлийских бастардов.

– О да, этим словом отец вас тоже именует, – припомнил Эгремонт, хлопая Тюдора по плечу. Оба развязно рассмеялись, и напряжение друг к другу схлынуло. Томас протянул ладонь, и Джаспер Тюдор резко ее сжал, но не тут-то было. А ну, кто кого?

От забавы их отвлекло появление троих ратников в сине-желтых сюркотах Перси – они спешили с холма, неся с собой знамена.

– Если надо – будем держаться здесь хоть день, хоть всю неделю, – сказал Томас, радостно и пристально наблюдая за приближением своих. – Досадно, что мы не можем нанести встречный удар, но отыграться на враге можно и с этих барьеров. Пусть хотя бы король пребудет в безопасности, и то ладно. Несмотря на всю свою безбожную спесь, для нападения Йорк и Невиллы выбрали не тот город, да и не тех людей. Так что они еще пожалеют, что нарвались.

Едва заслышав громогласное «Уоррииик», все в королевском шатре застыли на месте. Истошный рев раздавался пугающе близко – настолько, что смолкли всякие разговоры. Король, который только что возвратился в шатер, рывком повернулся на шум. Бекингем набрал в грудь воздуха, чтобы выкрикнуть приказ, но тут на всю свиту, продирая в пологе шатра дыры, посыпались стрелы, а один из дворецких рухнул на колени со стрелой в груди.

Дерри Брюер распластался на земле. Бекингем, краем глаза заметив, как что-то мелькнуло, вскинул руку, но куда там. Отрикошетив от лат одного из рыцарей, стрела чмокнула его в лицо. Он тихо взвыл, ухватившись за древко: стрела засела, пронзив лицевую кость над зубами. Кровь хлынула в рот, и ее приходилось сглатывать или сплевывать. Утратив дар речи, герцог тяжело повернулся к королю, сознавая, что в живых остался только потому, что основную свою силу стрела потеряла при первом ударе.

Генрих стоял совершенно неподвижно, с мертвенно-бледным лицом. Сквозь лучистое мерцание слез Бекингем различал, что король тоже ранен. Стрела прошла сквозь спайку между латным воротником и оплечьем и торчала там, окровавленный наконечник высовывался наружу дразнящим язычком. От шока Бекингем часто задышал. Лиловея лицом, он схаркнул наземь очередной черный сгусток крови и сумел сделать шаг к королю, загородив его от стрел, с бойким жужжанием пропарывающих навес. Бекингем поднял голову, мутно оглядывая шатер, словно видел его впервые.

Граф Перси, вскинув свой сине-желтый щит, тоже метнулся на защиту короля. При виде стекающей наземь крови герцога он чопорно поджал губы, но закричал, когда король вдруг покачнулся и упал. Дерри Брюер вприсядку подобрался ближе и прикрыл короля собой.

– Врачи, разрази вас гром! – провопил Перси.

На его крик в шатер вбежал королевский хирург Скрутон, невзирая на то, что толстую холстину навеса по-прежнему пронзали стрелы. К этому времени над королем и вокруг него образовался целый панцирь из щитов.

– Да дайте же осмотреть! – прорычал Скрутон Дерри Брюеру, и тот, кивнув, посторонился. Под крышей из щитов главный шпион короля, сидя на корточках, безмолвно следил за тем, как хирург изучает рану.

Бекингем взирал на происходящее с тошнотным ужасом. Во рту как будто кипело, а каждое шевеление отзывалось хрупаньем в лицевой кости. Чувствовалось, что рана взбухает, налитые изнутри кровью губы уже распухли. Оставалось единственное: не поддаваться панике и выворотить эту застрявшую в щеке пакость. Он почти без усилия выдернул передний зуб, после чего в сумрачном молчании, не обращая внимание на кровь, стекающую спереди по дублету, потянул за древко. Земля под ногами – пьяная, легкая – поплыла из-под ног. Бекингем медленно опустился на одно колено и откинулся на спину.

Пока Скрутон занимался королем, возле Бекингема безмолвно возник Хэтклиф, роясь в своей кожаной сумке с инструментами. Медик, с нежной властностью убрав от лица пострадавшего руку, древко стрелы откусил миниатюрными кусачками. И уперев руку страдальцу в лоб, чтоб не дергался, приготовился удалить остаток стрелы с помощью лезвия и пинцета. Один быстрый рывок, и дело было сделано (попутно вылетел еще один неплотно сидящий зуб и оказалось рассечено нёбо). Бекингем закашлялся, захлебываясь кровью, перевернулся и стал неудержимо блевать. Кровь текла чересчур обильно, и Хэтклиф смог лишь приложить к порванным губам герцога тряпицу, прежде чем тот отключился.

Наповал в шатре сразило всего лишь одного – небывалая удача, при такой-то густоте обстрела. Остальные настороженно переглядывались, слыша, как близится топот множества ног. За шатром были раскиданы тела, шевелящиеся и неподвижные. Хромали на защиту королю рыцари с торчащими из доспехов стрелами; другие безмолвно лежали на последнем издыхании. Туканье стрел прекратилось, но его снова сменил клич «Уорик», который все нарастал.

– Люди Перси, ко мне! – не щадя голоса, проорал граф. – Все на защиту короля!

Из кипящей на холме толчеи к шатру со всех сторон начинали стекаться знаменосцы и рыцари. Шаткое равновесие на баррикадах сокрушилось в тот самый момент, как пронеслась весть о ранении Генриха – пока неизвестно, смертельном или нет.

– Милорд Перси, кто-то должен отдать приказ удерживать нижнюю часть города! – прорвался сквозь гам крик Дерри Брюера. – С известием о ране Генриха все наши сбегутся сюда. А за ними последуют Йорк и Солсбери. Прошу вас, милорд, отдайте приказ!

Граф Перси в сторону Брюера даже не поглядел. Рыча вполголоса проклятия, Дерри выскочил из шатра в поисках Сомерсета. Как раз когда он отдалялся, взлохмаченный стрелами полог шатра грузно рухнул: то ли от удара, то ли под собственным весом подломилась одна из центральных опор. Тяжелые складки укрыли короля и его хирурга как раз в тот момент, когда последний пытался перекусить щипцами стрелу и вынуть ее, не повредив нежных сосудов вблизи монаршего горла. Руки хирурга были скользкими от королевской крови, и оттого прочно ухватить древко стрелы никак не удавалось. К тому же к ране постоянно совал руки сам Генрих; в итоге Скрутон подтащил к себе одного из дворецких, приказав ему удерживать королевские длани. Вид сиятельного хозяина в полубесчувственном виде поверг слугу в шок – пришлось отвесить ему оплеуху, которая вывела его из ступора, и тогда он, наконец, осмелился взять монарха за руки, дав хирургу возможность продолжить работу. Тем временем рыцари вокруг кто поднимал, кто вспарывал тяжелые холстины, чтобы вызволить короля на вольный воздух.

По улице Святого Петра неслись с воздетыми мечами и топорами солдаты Уорика, вопя в бешеной хлещущей радости от посеянного ими хаоса. Против них вышла личная стража короля, выставив вперед линию щитов для поглощения первого удара. За ними торопливо выстраивалось остальное воинство. Две силы с тяжким лязгом столкнулись.

Дерри Брюер, с трудом превозмогая встречное течение людей, прущих вверх по склону, вслепую вопил об удержании позиций. Спору нет, жизнь короля в опасности, но если всем бросить баррикады, сражение будет проиграно. Удаляясь от рыночной площади, Дерри видел, что напор толпы лишь возрастает. А внизу городка уже раздавался победный рев воинства Йорка и Солсбери: там обнаружили, что защитники уходят со своих заслонов. Силы короля отступали к вершине холма, оставляя баррикады на растерзание.

Дерри потрясенно остановился посреди улицы, где его, ударяя плечами, обтекала толпа, после чего прижался к какому-то строению и здесь покинуто встал. Известие о том, что монарх в опасности, помутило всем разум. Верные солдаты как обезумевшие рвались на помощь, полные яростной решимости дать отпор тому, кто посягнет на его величество. Дерри сухо сглотнул. Он знал изначально: для него этот поход на север – занятие зряшное. Королевскому шпиону действовать надлежит втайне, разведывая крамолу и казня изменников исподтишка, под покровом темноты. Здесь же, беспощадно ярким утром, на открытых улицах, он был не более чем бренным телом, одним из многих. Хуже того: на нем даже не было доспеха, который мог бы его защитить.

Дерри поглядел по склону вниз, где уже прорывались солдаты Йорка, неистово растаскивая столешницы и откидывая терновые кусты. На них, осознавая угрозу, оглядывались с расстояния отступающие. Их выбор пал на вершину холма, может быть, из надежды собраться там для отпора и единым броском вытеснить неприятеля за город. Дерри покачал головой с горькой улыбкой отчаяния. У Йорка армия чуть ли не вдвое больше, причем именно за счет вооруженных людей, а не слуг и законников, что окружают короля. Так что исход считай что предрешен – особенно сейчас, когда король ранен. Бог, безусловно, проморгал ту единственную вражью стрелу, что нанесла такой урон.

Дерри набрал в грудь воздуха, чувствуя, как колотится сердце и подрагивают руки. Выбраться отсюда можно, в этом почти нет сомнения. Еще на входе в город он по устоявшейся привычке заприметил вероятный путь отхода. Неподалеку от Сент-Олбанса виднеются шпили аббатства, туда и можно сбежать. Там, если что, легко обзавестись монашьей рясой или укрыться среди братии. Есть также возможность скрыться из города к западу прежде, чем Йорк с Солсбери доберутся до рыночной площади. Так можно будет сохранить жизнь, с тем чтобы донести потом известие до королевы. Кому-то же надо уцелеть, чтобы это сделать. Выжить во все более бедственном раскладе. И почему для этого должен уцелеть кто-то, а не он, Дерри Брюер? Вон там, ниже по холму, от главной улицы ответвляется проулок; можно сейчас пробраться туда и просто исчезнуть. Такое он уже проделывал не раз. Йорк его в живых не оставит, тут и к гадалке не ходи. Вон там, прорвавшись через завалы, в его сторону уже направляются йорковские солдаты. Дорога меж двумя армиями расчистилась, а королевская рать сгрудилась в основном на площади. Йорк и Солсбери, несомненно, шли сейчас с кровавой дымкой в глазах, а Дерри стоял меж этими двумя силами один.

– Беги, – прошептал он сам себе. – Ну же. Спасайся, глупый ублюдок.

Короля Генриха, может статься, уже и нет в живых. Отсюда было слышно, как на площади с дружным шелестом вынули мечи. Одновременно близилась тысяченогая поступь вверх по мощеной улице; от нее уже, казалось, содрогается весь город. Невиллы и Перси готовились схлестнуться и средь бела дня истребить друг друга в смертельной схватке. Дерри знал, что выбора у него совершенно нет. Он человек короля. Ничего другого не отпущено. Повернувшись, он с нелегким сердцем тронулся туда, откуда пришел.

С уходом Йорка с площади командовать взялся Солсбери, первым делом крикнув атаковать солдат Перси. И графа Перси и барона Эгремонта бурным натиском оттеснили по улице Святого Петра дальше и ниже поверженного стана на площади. Какое-то время в гуще сражения виднелось знамя Сомерсета, но затем знаменосца, судя по всему, убили и полотнище исчезло под ногами. Отступающих безжалостно гнали солдаты в красном, и Солсбери мимолетно отметил, что единообразие цвета и впрямь полезно, особенно когда все знамена вокруг или обломаны, или потоптаны.

Небрежно вздохнув, он хлопнул по плечу сына:

– Держись рядом, Джон.

Невиллские латники действовали слаженно, строем. Сам Солсбери уже на каждом шагу чувствовал бремя своего возраста, но слабость плоти отступала перед возможностью раз и навсегда поставить точку в заклятой вражде. Йорк и король с центра отошли. Теперь битва шла целиком между Перси и Невиллами, где силы последних превышали число врага в два, а то и в три раза.

Оба Солсбери, старший и младший, шагали вслед за строем по улице и как раз успели заметить, что Сомерсет со своей стражей вломился там в таверну. В сотне ярдов впереди на рать Перси наседал Уорик, не давая врагу ни отдышаться, ни опомниться. А Сомерсет, ты глянь-ка, сам взял и загнал себя в ловушку. Вот где можно будет сравняться по очкам с Йорком. Солсбери прервал спешку и, собрав своих ратников возле выломанной двери, отрядил еще какое-то количество на тыл постройки, чтобы отсечь Сомерсету путь к бегству. Внутри таверны стояли темень и тишина; никто не торопился с ходу напарываться на мечи и топоры тех, кто сейчас поджидал гостей внутри.

– Сумка золота рыцарю, рыцарство простолюдину, – объявил Солсбери своему воинству. – Тот, кто добудет Сомерсета, награду выберет сам.

На такое клюнул бы и трус; что уж говорить о невиллских смельчаках. В дверь ринулись сразу четверо. Слышно было чье-то кряхтенье, а также стук железа о доспехи. В дверь вбежали еще несколько, и опять послышалась стукотня вперемешку с предсмертными криками. Солсбери раздраженно прикусил губу. Пора бы уже двигаться вперед, смотреть, как приканчивают людей Перси.

– Пошли еще! – сердито бросил он. – Ну, быстро!

Как раз в момент его последнего возгласа из двери вышагнула фигура, и на улице стало тихо. Доспех Сомерсета был алым от крови, вольно стекающей по лоснящейся поверхности, так что, стоя у порога, он как будто б непринужденно обсыхал. Дышал Сомерсет натужно, однако, завидев Солсбери, вполне живо поднял обеими руками тяжелый топор и сверкнул глазами. От ратников, что входили в корчму, не было ни слуху ни духу; не появлялся и никто из его стражников. Сомерсет был один.

– Невилл! – позвал он, делая шаг на свет. Вооруженные люди со всех сторон его как будто и не смущали. – Невилл, изменник!

Один из рыцарей метнулся вступиться за честь господина, но Сомерсет, крутнувшись, размозжил ему голову прежде, чем тот успел нанести удар.

– Ну давай же, Невилл, поди сюда! – сипло, с бесшабашностью звал Сомерсет. – Иди сюда, подлец!

В окровавленном облике герцога, небрежно, даже развязно подзывающего противника к себе, было что-то жутковатое. Толпа ратников стояла и безмолвно глазела в суеверном ужасе. Солсбери напрягся: Сомерсет шагнул к нему. Навстречу выскочил плечистый йомен и с размаха сделал большущую вмятину в доспехе. От боли Сомерсет втянул зубами воздух и ответным ударом рубанул йомену по ребрам, вспоров кольчугу, кольца которой с монетным звоном рассыпались по булыжникам. Йомен рухнул плашмя, и Сомерсет с силой взмахнул над ним топором. Но в момент маха лезвие застряло в висящей на цепи вывеске таверны. Герцог, вскинув глаза, сжал зубы в попытке выдрать застрявшее в доске лезвие.

Корчма называлась «Замок», и на ее вывеске была намалевана зубчатая башня, светлым на черном. Чувствуя, что топор засел крепко, Сомерсет на мгновение обмер лицом и прикрыл глаза, собираясь с силами.

Солсбери резко махнул рукой, и вперед метнулись двое рыцарей, мечами ударяя по коленным суставам доспеха герцога. Падая, Сомерсет густо и монотонно прокричал – звук, который оборвал один из топорщиков, мощным ударом по шее прорубивший металл и плоть под ним.

Секунду-другую никто не двигался; многие ждали, что Сомерсет поднимется снова. Вид убитого герцога, одного из главных приближенных короля, потряс всех. Кое-кто испуганно крестился, глядя, как на смерть Сомерсета отреагирует сюзерен.

– С Йорком мы квиты, – как мог, бодро сказал Солсбери. – Сейчас идем добивать Перси. И на этом всё.

Оставив бездыханное тело, Солсбери и его сын Джон поспешили по улице дальше, на встречу с Уориком. Люди Солсбери двинулись следом в угрюмом молчании, провожая глазами окровавленный труп королевского советника.

Убывающая рать Уорика нещадно наседала на врага всю дорогу от площади, сражаясь с самыми закаленными латниками Перси, что прикрывали отход своего господина. И те и другие дрались беспощадно, без передышки, но Уорик уступал числом, и лишь узость улицы мешала обступить его отряд с флангов и искрошить. К тому времени как отец его нагнал, Уорик прижал Перси и барона Эгремонта к еще одной таверне, «Святые Ключи». Сразу за строением вбок ответвлялась дорога, и люди Уорика рвались покончить с Перси прежде, чем схватка расползется вширь и даст ему шанс бежать.

Заслышав за спиной топот, Уорик тревожно обернулся и вздохнул с облегчением, увидев там на щитах орлов, кресты и красные ромбы отцовых рыцарей. Заметил и своего брата Джона, который значаще поднял руку: первое одобрение во всем хаосе этого дня. Они шли грудь на грудь с человеком, вероломно напавшим на свадебный кортеж Джона, и Уорик скрытно кивнул, признавая право брата на справедливую месть.

Солсбери вел с собой две-три сотни самых испытанных бойцов, остальных оставив биться по улицам города на свое усмотрение. Где-то в отдалении протрубили рога, но Солсбери их проигнорировал, выкрикнув приказ смыкаться с красным воинством Уорика и идти через него на сближение с врагом.

При виде нового притока неприятеля граф Нортумберлендский Генри Перси окончательно выбился из сил. Все это время на него беспрерывно наседали, заставляя отходить по главной улице. В бою с него сшибло шлем, и мокрые от пота седины теперь липли к голове крысиными хвостами. Враз осунувшийся, землистый, он уже едва мог поднимать обеими руками меч. Вместе с сыном Томасом они держались во втором ряду своего яркого желто-синего воинства. Глава дома Перси давно бы уже пал, если бы не юркий жилистый человек в кольчуге с вездесущим, похожим на клык кинжалом. К своему хозяину Траннинг не позволял приближаться никому; платой за это был змеиной быстроты бросок и безошибочно меткий удар в щель забрала или зазор доспеха. Уже с полдюжины тел лежало перед ним на улице, и Уорик сейчас искренне жалел, что не взял с собой хотя бы одного из лучников, оставленных в суматохе на рыночной площади.

В ходе дальнейшего отступления на левом фланге открылась окольная дорога. Уорик слышал, как граф Перси подзадорил своих солдат, что они-де стоят против убийц короля. От такого обвинения Уорик побледнел. Между тем слова старика придали сил его воинству, которое рванулось в контрударе и отыграло несколько ярдов. По доспехам, пенясь, полилась свежая кровь, пятная холодный и блестящий, как будто железный булыжник улицы.

Уорик мог лишь смотреть, как люди отца орудуют копьями, ловко вгоняя их между щитов и вытаскивая уже алыми, после чего следовал новый выпад. Видно было, как граф Перси и Эгремонт о чем-то спорят, при этом старик то и дело указывал на открытую дорогу. Распалившийся Эгремонт все не хотел уходить, и тогда отец порывисто его обнял, а затем оттолкнул от себя.

Подоспел запыхавшийся Солсбери, ухватил сына за плечо:

– Король Генрих только ранен, но, может, еще умрет. Ты молодец. Только твой прорыв в город удался. Больше никто так не смог.

– А где Йорк? – спросил Уорик, по-прежнему не сводя глаз с Перси и Эгремонта. Они как будто не сознавали, что вокруг идет бой, а Перси еще раз указал на свободную улицу. Некоторые из стражей Перси склонили головы, получив, видимо, приказ сопровождать Эгремонта. Самые решительные взяли его за руки и повели, хотя он упирался и взывал к отцу. Но старик незыблемо повернулся к сыну спиной, опять сосредотачивая внимание на невиллских рядах. Уорик тихо чертыхнулся. Возможно, ему показалось, но граф Перси на миг как будто встретился с ним глазами и с горькой надменностью повел вверх подбородком.

– Йорк отправился в аббатство, несомненно, оплакивать или молиться за короля, – усмехнулся Солсбери. – Да и неважно. Наши дела теперь здесь. – Он набрал воздуха и громовым голосом выкрикнул: – Воины, рази их! Кричим «Солсбери»! «Уорик!» Кричим «Невиллы»! Пощады никому!

Накал борьбы усилился, чему способствовал отток латников Перси, ушедших с Эгремонтом. Было видно, как тот выжига с кинжалом пронырнул меж двумя сражающимися рыцарями так, будто заранее знал, куда и как они повернутся. Мечник Перси скользил сквозь ряды невесомо, как тень, делая обманные выпады и ловко уклоняясь от встречных ударов. Секунда, и он оказался перед Невиллами. Траннинг метнулся на Солсбери, но угрозу заметили Уорик и Джон. Удар был встречен вытянутыми мечами, а мечник пронзен. Но и при этом он, скалясь окровавленными зубами, пружинисто вогнал свой кинжал в плечевой сустав Джона Невилла. Джон ахнул от боли, а мечник острием расковыривал рану, смеясь струям крови, стекающим по блестящему металлу. Уорик взмахом меча рассек Траннингу шею, и тот беззвучно упал.

Победно взревел Солсбери: он увидел, как поверженной статуей свалился наземь граф Перси. Один из телохранителей встал над ним, мечом и щитом сноровисто удерживая ратников Невилла. Этот безымянный рыцарь двигался на редкость искусно: ловко, коротко притопывая, он парировал и наносил удары с поистине неиссякаемой силой. Тем не менее, защищая хозяина, он был вынужден стоять почти на месте, и как бы ловко ни разил врага, на него тотчас набрасывался кто-нибудь еще. В конце концов одному из топорщиков удалось широким махом рубануть его под колени, так что под ноги атакующих пал и этот рыцарь.

Ратники Перси оказались отрезаны от сюзерена, и потому до него добрались Уорик с Солсбери. Старик был все еще жив, хотя губы уже начали синеть. Опершись на локти, он со стоном мешковато приподнялся.

– Джон! – властно крикнул Солсбери. – А ну!

Правая рука у его сына висела плетью; кинжал Траннинга он вынул левой. Белый от боли, на врага он тем не менее взирал твердо, со свирепостью.

– Моя смерть не снимает с тебя клейма изменника, – с заметной одышкой произнес граф Перси. И слова его и взгляд были направлены на Солсбери.

Джон Невилл повел головой, и кинжал, еще влажный от его собственной крови, впился старику под подбородок. Старик деревянно застыл; из отверстой глотки вырвалось хриплое клокотанье. Сизое, уже мертвое лицо от нажима клинка приподнялось маской, и острие вылезло изо рта. Брызнула темная кровь; выдернув клинок, Джон чиркнул им старика по горлу. Невиллы втроем смотрели, как долговязое тело словно нехотя заваливается вбок; как стекленеют глаза, а губы обвисают, напоследок будто пытаясь что-то вымолвить.

– Где Эгремонт? – спросил у сыновей Солсбери.

Уорик указал в сторону окольной дороги, где виднелась группа быстро удаляющихся рыцарей. На отдалении вновь протрубили рога; от их звука Солсбери стиснул зубы. Он дал Йорку слово, к тому же теперь, с окончанием бойни, на него наваливалась усталость. Солсбери повернулся к младшему сыну и положил ему руку на здоровое плечо:

– Победа за нами, Джон. Эгремонт не уйдет настолько далеко, чтобы мы его не настигли. На сегодня дело сделано.

– Отец, – с жаром сказал Джон Невилл, – позволь мне взять с собой сотню. Я его догоню, пока он недалеко.

Секунду-другую у него была надежда, что отец разрешит, но оказывается, голова отца клонилась от усталости, а не от отсутствия воли.

– Нет. Делай как я велю. Шанс у тебя еще будет.

Граф сделал вдох и, все еще не сводя глаз со своего старейшего врага, прокричал:

– Хватит!

Слева кто-то все еще сражался; между тем рога Йорка на отдалении протрубили уже в третий раз. Отпущенный час миновал, и отмщение состоялось.

– Те, при ком есть рога, трубите. Я сказал, довольно! Хватит. Уберите мечи. Все свершилось, и гибнуть больше незачем. Кто хочет жить, опустите оружие и разойдитесь. Ну же!

Надсадно дышащие, окровавленные люди наконец расслышали его призыв, и сердца их взыграли отчаянной надеждой, что смертоубийство может прекратиться, а они переживут этот день. Повинуясь голосу Солсбери, солдаты начинали остужать свой пыл, и вот уже приказ подхватили командиры, а по городу трубило все больше рогов, пока наконец крики о замирении не заполонили все улицы города и каждый его дом.

Лондон ощущался поистине сердцем мира. Те, кто умер, лежали в земле, а у живых раны зарубцевались в шрамы. Страхи и темные воспоминания уже истаивали, выветриваясь и изгоняясь ревом глоток, кричащих здравицы.

Огромные толпы собрались еще задолго до рассвета, чтобы не упустить возможность раз в жизни увидеть короля и королеву Англии. Никто из этих людей не сражался на холме в Сент-Олбансе. Этот городок находился всего-то в двадцати милях от столицы, но мясники и кожевники, кабатчики и ольдермены Лондона не лицезрели там падения Генриха, не видели следов побоища и развороченных баррикад. Знали только, что размолвка между правящими домами миновала, что воцарился мир, а добрый король Генрих простил своих мятежных лордов.

Вдоль пути следования королевской процессии – широкой дороги Чипсайда – теснился, казалось, весь город. Толпа колыхалась вдоль цепи солдат в ярких цветах и с лицами, исполненными долга и раздражения. Кое-где вспыхивали потасовки – то у кого-то подрезали кошелек, то слишком обнаглели веселые оборванцы, – но в целом настроение было легкое, приподнятое.

Накануне прошел дождь, и многие дома празднично белели, а город как будто прибрался. Июльское утро задалось чистым, словно вымытым. С восходом на дорогу выехали сотни телег, готовить королевский маршрут. Там, где предстояло ступать Генриху и Маргарет, женщины скидывали с груженых возов охапки чистого сухого тростника. Навоз и грязь позднее все равно просочатся, но пока дорога была чиста как новенькая.

Об измене и кровопролитии в Сент-Олбансе было намеренно забыто: столица готовилась к проходу королевской четы средь ликующих горожан. Об изменниках и гражданской войне после такого дня разговоров больше быть не должно. Людским толпам открывался вид на победоносный праздничный выход. Впереди в безупречном строю гарцевали отборные скакуны, расчесанные и вымытые до атласистого блеска. На ветру упруго трепетали знамена дюжины знатных домов, поддерживающих короля. Выше всех красовались штандарты замирившихся Ланкастера и Йорка. Их несли рядом, слегка особняком.

За шестью дюжинами рыцарских рядов шли несколько сотен придворных, разодетых во всевозможные цвета и туалеты; они несли с собой корзины, из которых бросали в толпу цветы, а иногда и монетки. Со всех сторон к ним тянулись просящие руки; пригожим мужчинам от знатных дам доставались воздушные поцелуйчики. Все это сопровождалось громовыми раскатами шума и выкриков. Сначала одна, затем другая часть толпы поочередно замирала, словно затаивая дыхание, и благоговейно перешептывалась, после чего крик и рукоплескания вспыхивали с новой силой, такой, что сотрясались дома по обеим сторонам улицы.

По белому тростнику король Англии Генрих шествовал один. На нем были плащ, темно-синие шоссы и длинная рубаха с вышитыми на груди тремя золотыми львами, лежащими «passantguardant» – «спокойно, но наготове». Плащ скрепляла серебряная застежка.

Идя дорогой, по которой до него проехали и прошли уже сотни, он не смотрел ни налево, ни направо, с легкой небрежностью переступая исходящие паром кучи навоза, оставленные прошедшими впереди боевыми конями. Те в толпе, кому глаза не застилали слезы радости, видели, что король очень бледен, хотя плечи его были расправлены, а голова держалась прямо. Весть о сражении при Сент-Олбансе страну все же облетела. Ходила молва о ранении Генриха и даже о его кончине, из разномастных слухов обретая цветастость легенды. По настоянию Йорка, он должен был предстать перед своими подданными живым и здоровым. Сегодня утром король уже открыл заседание парламента, где сидя принимал свежие клятвы верности, в том числе и от Ричарда Йорка в качестве самого ярого своего сторонника. Лобызать монарху руку подходили попеременно все лорды и коленопреклоненно клялись ему своей жизнью и честью. Идя за теми, кто впереди, Генрих смотрел вокруг ничего не выражающим взглядом.

За Генрихом следовала королева Маргарет, рука об руку с герцогом Йоркским, у которого от ревнивой гордости спесиво вздымалась грудь. Он все не выпускал ее пальцев из своей железной пятерни. Тайком Йорк переживал за то, что король не приветствует толпу. Было что-то неуютное в облике мертвенно-бледного короля, шагающего истуканом по обновленной для него дороге так, будто бы в нем нет ни единой искры жизни. Йорк и Маргарет шли в трех шагах позади Генриха – дистанция чересчур большая, чтобы обменяться хотя бы словом. Вместо этого Йорк поднял левую руку и стал помахивать плывущим навстречу людским лицам, скученно торчащим из каждого окна верхних этажей. В тростниковую подстилку были втоптаны цветы. Толпа вздымалась и опадала, тяжко колыхаясь за цепями солдат. К ним на помощь присоединился кое-кто из йорковской стражи, укрепив барьер от расходившихся лондонцев, стремящихся удержать в себе память, которую можно будет смаковать на протяжении всей своей оставшейся жизни.

– Посмотрите на их любовь к государю, – сказал Йорк, поворачиваясь к Маргарет. Она не ответила, и тогда он подался ближе. – Они любят вашего мужа! – прокричал он поверх людского рева, губами невзначай коснувшись ее уха.

Маргарет посмотрела на Йорка так холодно, что он отвел взгляд и стал с притворной и неловкой усмешкой глядеть на людское ликование. Большая процессия через Лондон была затеей Солсбери, который сейчас со своими сыновьями шел позади. Предложение было, вероятно, своего рода воздаянием за резкие слова, прозвучавшие на площади Сент-Олбанса. Народ Лондона видел: дом Йорка вновь находится у короля в самом что ни на есть фаворе. Об имени и родословной Йорка никто шептаться больше не будет. Чувствовалось, как королева пытается высвободить свою уже скользкую от пота ладонь, и Йорк усилил хватку из опасения, что их ладони расцепятся. Он не видел, как Маргарет неприязненно поморщилась, а также что ее взгляд вновь сделался непроницаемым. Сомнения нет, это был триумф Йорка. Ее муж шел как узник перед своими пленителями; ей мучительно хотелось шагнуть и встать с ним рядом. Но ей не оставалось ничего, кроме как шествовать сзади, глядя Генриху в спину, словно она могла дотянуться и утешить его одной своей любовью и теплыми мыслями.

Впереди лежал собор Святого Павла[27] – древний храм, где еще задолго до рассвета собралась толпа поистине необъятная, для того чтобы лицезреть, как король будет принимать корону из рук Йорка. Иного, более высокого символа могущества в мире не существовало – при мысли об этом и от вида величественного здания Йорк испытал невероятный подъем чувств. Господь и удача по-прежнему не изменяли ни ему, ни его дому. Окажись рана Генриха чуть ближе к горлу, и королем стал бы принц Эдуард. А так, при теперешнем раскладе, король Генрих оставался жить, но правителем при этом был Йорк. И за это он от души благодарил Спасителя, денно и нощно заказывая служить по этому поводу молебны. Уорику достался пост капитана Кале – богатейшего порта – в награду за участие в спасении короля при Сент-Олбансе. Солсбери вновь стал королевским лордом-казначеем, хотя истинной наградой для него была гибель графа Перси и победа, одержанная в междоусобице его семейства с Нортумберлендами. Йорк испросил и получил титул Верховного констебля Англии, с полномочиями распоряжаться от имени короля. Но что важнее всего, Генрих безропотно подписал помилование всем людям, участвовавшим в той битве, освобождая их от всяческой вины и печати бесчестья. Вместе дома Йорка и Ланкастера будто возродились к жизни этим напоенным лазурной синевой летним днем.

Маргарет тихо поглядела на человека, которого ненавидела так, что кисло молоко. Когда закончится этот фарс и лицедейство с короной, подаваемой королю из рук нечестивца, можно будет определиться, кто из ноблей действительно стоит за Генриха. И когда людское сборище разойдется по домам и наступит тишина, все прояснится. Маргарет многое постигла с той поры, как еще совсем девочкой приехала сюда, в Англию. Быстрых и резких движений она допускать не будет. Ну а когда время придет, уж она двинется.

Йорк ощутил на себе ее взгляд. И идя бок о бок с королевой, с облегчением увидел, что Маргарет улыбается.

Стоя под обложным дождем, что сыпался из пепельных взлохмаченных облаков, Дерри Брюер смотрел на колонну вооруженных всадников, широким проездом движущихся к замку Кенилворт. От рушащихся сверху шипучих струй на открытом пространстве укрыться было решительно негде. Всадники ехали, опустив головы – полторы сотни в полном боевом облачении и со стягами, намокшими так, что обмотались вокруг древков, как тряпки. Но и при этом верховые сохраняли бдительность, готовые, если что, отразить нападение. Несмотря на четыре года мира, вся страна бурлила, бряцала и напряженно подрагивала, как крышка на котле с горячим варевом.

Дерри ступил на булыжники проезда и прошел на самую его середину, встав у колонны на пути. С собой он прихватил шестерых дюжих молодцов, просто чтобы кучка имела хоть какой-то вид. Поперек дороги предусмотрительно поставили еще и двух ломовых лошадей белой масти – здоровенных, вдвое крупней и мощнее даже боевых коней. В нынешние времена сомнительно, чтобы кто-нибудь вообще затормозил при виде всего одного человека. А тут еще и погода дрянь, да к тому же вдали успел показаться замок, суля тепло и безопасность. Дерри поднял открытую ладонь, держась во весь рост и со всей уверенностью, какую только мог сплотить под хлещущими льдистыми струями. Рядом стоял его друг Уилфред Таннер с поднятым королевским знаменем – броская смесь золотого и алого, видная уже издалека. При этом тощий мелкотравчатый пройдоха раздувался от спеси: еще бы, ему доверили держать цвета короля.

Был от силы час пополудни, но из-за дождя и туч обычно светлая стрела проезда смотрелась мглисто-серой. Дерри неотрывно глядел на приближение всадников, карауля момент, когда они его заметят и сообщат герцогу, которого оберегают. Видимость охватывала не больше двух первых рядов, но где-то в глубине колонны находился человек, к которому Дерри необходимо было пробиться.

– Именем короля, придержите коней! – рявкнул он, перекрывая ветер, и тихо выругался: его слова пронеслись без ответа.

Колонна близилась, позвякивая оружием и сбруей; замедляться, похоже, никто не собирался. Если тот, что едет во главе, отдаст приказ, они могут взять аллюром прямо на их жалкую кучку, чтоб разбежалась. Видит бог, нынче в Англии приходится держать ухо востро: каждый мелкий барон, каждый рыцарь с соседями норовят собрать под свое начало людишек и вооружиться получше. Котел с варевом того и гляди прорвет, при эдакой-то жаре снизу.

Когда передний ряд находился всего в нескольких шагах, Дерри заслышал, как кто-то отдал приказ, разнесшийся по колонне настолько неожиданно для рыцарей, что еще чуть-чуть, и Дерри оказался бы сбит с ног. Но колонна все же остановилась. Дерри мог потянуться и ухватить ближайшую конскую морду, скользкую от дождя, но делать этого не стал: всаднику вряд ли бы понравилось, что какой-то прощелыга тянется к его поводьям.

Ливень без грома все крепчал: хляби небесные изливали наземь месячный расход влаги. Черно-фиолетовая грязь по бокам дороги пузырилась, оловянная рябь шла по бессчетным лужам. Дождь звонко шелестел по доспехам и латам всадников; все было мокро, жирно, зеркально.

– Кто ты такой, чтобы стоять перед нами? – окликнул рыцарь из второго ряда. – Ты мешаешь проехать герцогу Сомерсету. Отойди.

Сидящие молчком рыцари не прочь были, чувствуется, применить силу. Они были вооружены для боя и слегка взвинчены. Забрала опущены, а потому кто именно из них говорил, было не понять. Ни дать ни взять серебристые статуи в промокших до черноты синих плащах.

– Я хочу говорить с герцогом Сомерсетским Генри Бофортом, – громко и четко произнес Дерри. – Сам я хорошо знал его отца и был с ним дружен. К вам же я обращаюсь от имени короля Генриха и королевы Маргарет. Как вы видите, со мною нет вооруженных людей, а мое единственное оружие – приказы короля. И согласно им я должен говорить с Сомерсетом, прежде чем вы въедете в замок.

Всадники переднего ряда молча смотрели на него сквозь прорези в забралах. Те, что сзади, обернулись, и среди них Дерри разглядел человека, у которого под плащом был табард с цветами Сомерсета: сине-белый, в одной четверти золотые геральдические лилии, в другой львы Англии. Дерри остановил взгляд на этой гибкой фигуре, чувствуя, как сердце в груди нежно дрогнуло при воспоминании об отце этого юноши.

Один из рыцарей наклонился к господину и что-то неразборчиво пробормотал. К своему облегчению, Дерри увидел, как молодой герцог кивнул и наддал подошвами по бокам боевого коня. Вперед выехало рослое чудище в рогатой попоне с белыми кольцами глазниц и подвязанным от слякоти хвостом. Как и хозяину, грудь и голову ему защищали доспехи, сегменты которых двигались в такт движениям и могли выдержать, в сущности, любой удар. Против бескольчужного оружием была уже одна эта броня, и Дерри нервно сглотнул, зная: один неверный шаг может обернуться продранным боком.

Новоиспеченный герцог Сомерсет поднял забрало и посмотрел на Дерри, щурясь от назойливого дождя.

– Ваша светлость, – поспешил заговорить Дерри, – мое имя Дерри Брюер. Я знал вашего отца.

– Отец говорил о вас, – нехотя отозвался Генри Бофорт. – Он сказал, что вы человек, достойный доверия, хотя выводы на этот счет делать мне. Так что вам от меня угодно?

– Всего лишь слово наедине, милорд. Касательно моего имени, клятвы верности и положения слуги государя.

Под холодноватым взглядом герцога Дерри дожидался ответа, но тут голос подал один из рыцарей:

– Милорд, что-то во всем этом не то. Останавливаться по принуждению, посреди дороги, под струями как из-под кобыльего хвоста. Не лучше ли проехать в замок королевы? Пускай там все и выкладывает.

– Дело в самом деле срочное, милорд, – решительно вклинился Дерри. – И вы видите, я не вооружен.

Намека на боязнь или перестраховку со стороны герцога хватило на то, чтобы он рассерженно спешился, подошел и встал в опасной близости от Дерри. Тот, в свою очередь, повернулся и отвел молодого Сомерсета на дюжину шагов от его отряда. Всадники настороженно провожали глазами каждый шаг своего господина, в готовности при первом же опасном движении кинуть лошадей на расправу с дерзким незнакомцем.

– Так что же вам нужно? – зловеще спросил Сомерсет, подаваясь к Брюеру. – Я вызван сюда лишь потому, что моего присутствия требует королевская Печать. Что такого вы мне можете сказать, ради чего я вынужден топтаться под дождем?

Дерри вздохнул с облечением.

– В вашем отряде, милорд, есть некто, с месяц назад передавший графу Солсбери определенные бумаги. Мои люди застали его за этим, а затем последовали за человеком, с которым у него была встреча.

– Изменник? – переспросил Сомерсет удивленно. – Почему же вам сразу было мне не сообщить?

Дерри почувствовал на щеках жар, несмотря на леденящий дождь.

– Иногда, милорд, знать о том, кто из людей фальшив, бывает полезно. И для этого необязательно устраивать на них облаву. Таким образом им можно скармливать ложные сведения, чтобы они подсказывали своим хозяевам неверные шаги. Если мой намек достаточно понятен.

– И тем не менее сейчас вы меня останавливаете, – заметил Сомерсет, гневливо взирая на оборванного шпиона.

– В Кенилворте, милорд, вы услышите замыслы, не предназначенные для его ушей. И мне кажется, что легче и тише выкорчевать этот зловредный сорняк на дороге, чем пред лицом королевы.

– Понятно. Так как же звать человека, который подвергает себя проклятию одним вашим словом?

Дерри поморщился подозрительному тону юного лорда.

– Звать его Хью Сэрроу, милорд. И то, что я говорю, не вызывает ни малейшего сомнения. По вашему указанию можно отослать его назад, но он в таком случае все поймет и исчезнет в стане неприятеля.

Сомерсет бросил быстрый взгляд на свое нахмуренное воинство.

– Сэр Хью? Но он один из людей моего отца! Я знаю его с детства!

– И тем не менее. Он не может войти в замок, а в особенности услышать то, что предназначается лишь для вас, милорд. Король Генрих и королева Маргарет мне по-прежнему доверяют. Это моя работа – выискивать изменников, использовать их или же ломать об колено.

– Мой отец, возможно, вас знал, мастер Брюер. Но я-то нет. Что, если я вам откажу?

– Тогда с крайним огорчением вынужден сказать, что от ворот замка вас развернут назад. – Дерри был вынужден говорить максимально непринужденно, сознавая, что люди вроде Генри Бофорта привыкли беспрекословно повелевать и ожидают, что окружающие будут потакать любым их капризам. – И войти с тем человеком, если он на свободе, вы не сможете. По вашему приказу его, пока вы разговариваете с королевой, можно связать и упрятать в каземат. Я бы тем временем не возражал провести с ним дознание, но этот человек ваш. Так что и выбор за вами.

Дерри от неожиданности опешил, когда Сомерсет повернулся и выкрикнул в сторону своего воинства:

– Сэр Хью Сэрроу! Сюда, ко мне!

Ряды со стуком пошевелились, и вперед выехал один человек, который слез с коня и натянуто подошел к своему господину и Дерри Брюеру.

– Снимите шлем, сэр Хью, – велел Сомерсет.

Рыцарь повиновался и обнажил узкое лицо с пышными усами, попеременно глядя темными глазами то на одного, то на другого собеседника.

Сомерсет наклонился к Дерри так, что тот чувствовал тепло его дыхания:

– Я предан королю, мастер Брюер. Смерть отца по-прежнему взывает во мне к отмщению, и уклоняться от него я не думаю. Если это мое испытание на верность, то вот вам мой ответ.

Без всякого предупреждения он вынул меч и махом от бедра рубанул рыцаря по оголенной шее, вкладывая в удар всю силу.

Прежде чем врезаться в плоть, клинок задел край латного воротника и высек искру, погасшую в крови и дожде. От удара сэр Хью покачнулся. Лицо его подернулось мертвенной бледностью, рука непроизвольно поднялась к горлу, и, оторопело выпучив глаза, он с размаху грянулся в грязь.

Дерри вперился в молодого человека, видя в нем ярость, скрываемую до этой поры.

– Конца этому нет, – досадливо бросил молодой Сомерсет. – У вас ко мне всё, мастер Брюер? Я промок и продрог, а еще неизвестно, что ждет меня в Кенилворте.

– Благодарю вас за доверие, милорд, – потрясенно сказал Дерри.

Своим помощникам – этому жалкому препятствию на пути следования колонны – он велел жестом убраться с дороги. Сомерсет возвратился к строю и снова сел на коня. Рыцари поехали мимо Дерри; десятки шлемов поворачивались в его сторону, наверняка оглядывая его с подозрением и неприязнью. Сделав свое дело, он осмотрительно держался в стороне от проезда.

Когда всадники скрылись, Дерри дал знак своим людям. Труп они привязали к ломовым лошадям, и он поволокся по грязи, направляясь следом за ними к замку.

Солсбери отер свежевыбритое лицо холодным влажным полотенцем, смыкая поры и облегчая пощипывание от рэнкинской бритвы. Этим утром он со своим цирюльником об заклад не бился, а выдержал экзекуцию в полном молчании, встал и взмахом руки отослал его восвояси. Надо сказать, что в шестьдесят свой возраст Ричард Невилл уже ощущал. Каждое утро он по-прежнему с час упражнялся до пота, тренируя руку, чтобы была крепка, а суставы гибки. Мясистым он не был никогда, так что складки на лице хоть и намечались, но в жирные брылья не перерастали. Однако как ни усердствуй, а возраст все равно берет свое: силы были уже не те. А ведь когда-то мысли и решения были такими четкими и пронизывали, казалось, все насквозь, в точности давая понять, что и как нужно сделать для достижения намеченного. Ну а нынче… Нынче оставалось лишь покачивать головой в память о своей проницательности в молодые годы. Видно, жизнь в те времена была проще, а заботы сводились лишь к тому, чтобы семья была крепка, а линия Невиллов успешно внедрялась и прорастала в знатных домах Англии.

Как раз когда Рэнкин торопливо уходил, в комнату, чуть с ним не столкнувшись, вошла жена Элис и поставила на столик с зеркалом блюдо со свежими яблоками. Замок Миддлхэм славился своими щедрыми огородами, и сидр здесь делали такой отменный, что впору было им торговать. Но муж, как водится, заартачился и вместо этого разрешил слугам настаивать бочки с сидром в подвалах замка и употреблять себе на здоровье.

Элис смотрела, как Солсбери заканчивает отирать лицо и шею. Судя по рассеянности, с какой он глазел по сторонам и прикладывал к щекам полотенце, его занимали мысли – какие именно, оставалось выяснить, подойдя вплотную.

– Вид у тебя обеспокоенный, – вслух заметила Элис, беря у него полотенце и трогая за руку. Они были женаты уже без малого сорок лет и состарились вместе, по его словам, «в благородной упряжке». Этой фразой муж потешал ее много раз – он вообще выдумывал их во множестве, просто для того, чтобы Элис улыбнулась. Юмор за годы, может, и поистерся, а память и приязненность остались.

– Стоит ли удивляться, при нынешних-то передрягах? – нехотя процедил Солсбери.

Он стоял у окна, в которое лился горячий радостный свет. Неохватное песчано-желтое море созревших хлебов вокруг замка было обжито крохотными фигурками людей: шла жатва, и жнецы собирали на графских полях снопы золотистых пшеничных колосьев, сгружая их на конские возы. В какой-нибудь другой день этот вид доставлял бы Солсбери удовольствие – образ мира, бытующего именно так, как надлежит: люди берут у земли благо, в приятном предвкушении кувшинчика сидра или эля на закате дня. Беззащитно сквозила тронутая осенним багрянцем и желтизной листва деревьев. Сейчас Солсбери лишь рассеянно озирал все это отрешенными, насмешливо-грустными глазами.

Понять напряженность мужа для Элис было несложно. С той самой поры, как в Миддлхэм два дня назад прибыл гонец, в замке царил переполох. Во все стороны отсюда устремились посыльные на самых быстрых лошадях – созывать рыцарей и ратных людей, где бы те сейчас ни находились.

– Ричарду Йорку я поклялся в верности, – промолвил Солсбери. Он говорил как будто сам с собой, хотя затем повернул голову и задумчиво провел кончиками пальцев по щеке жены. – Можно сказать, выпестовал его, довел чуть ли не до трона. А он в конце отказался протянуть к нему руку. Сделай он это, и угрозы бы сейчас не было, как и шепотков о конфискации, способной разорить нас дотла. Будь проклята людская нерешительность, Элис! Сколько раз нужно втискивать человеку в пальцы корону, чтобы он ее наконец принял? Йорк мог утвердиться королем еще в Сент-Олбансе, и дело с концом. Так нет же, он проявил кротость, или это его так устрашили стены аббатства. И что мы имеем теперь? За четыре года примирения мы добились единственного: дали королю снова окрепнуть, а если точнее, то не ему, а его королеве ужесточить свою хватку. И теперь это! Одной лишь Печатью короля дом Йорка сотрясается до основания, а я лишаюсь выбора. Его у меня просто нет, Элис. Никакого. Я вынужден снова браться за оружие, выходить в поле и рисковать всем, что за мною стоит, – хотя все можно и нужно было уладить еще давно.

– Ты выстоишь, Ричард, – твердо сказала Элис. – Не прогнешься. И не сгибался никогда. Благодаря твоим рукам и уму от всех твоих деяний Невиллы только преуспевали. Ты всегда был им превосходным пастырем, да и не только им, но и тем, кто не носит твоей фамилии. Помнишь, ты сам однажды сказал, что вырастил ратников больше, чем все другие дома, вместе взятые. И эти годы умиротворения ты не сидел сложа руки. Так укрепись же этим, а еще своим провидением, благодаря которому ты собрал под свои знамена стольких, что другим впору позавидовать.

Солсбери звучно хмыкнул, довольный комплиментом жены. Бахвалом он себя не считал, но приятно было, черт возьми, услышать в свой адрес похвалу, пускай и не на людях.

– Отец мне говорил: «Никогда не сражайся в одной битве дважды». И предупреждал: при победе необходимо сокрушать врага так, чтобы он уже никогда не оправился.

– Ну а при поражении? – спросила Элис с лукавинкой.

– Я, кстати, задал ему точно такой же вопрос, – улыбнулся Солсбери своим воспоминаниям. – И он мне сказал: «Проигравший отдает свою участь в чужие руки. А потому ответ прост: не проигрывай никогда». – Тут Солсбери со вздохом покачал головой: – И тем не менее вот он я, обязанный поддержать Йорка в войне, где один-единственный удар или стрела могут положить всему конец. Я для этого слишком стар, Элис. Чувствую это по заскорузлости суставов, нерасторопности мыслей. Тропою боя ступать молодым. А я бы уже предпочел мирно стареть, следя за сбором урожая.

Зная своего мужа достаточно хорошо, в словах Элис была разборчива и из угрюмости его выводила, осмотрительно используя тщеславие:

– Тогда, возможно, командовать людьми тебе следует поставить нашего сына. У тебя нет новостей о его возвращении из Кале? Если бы Ричард был здесь, милый, он бы от этого наверняка не отказался. И наряду со своим штандартом Уорика понес бы знамена Невилла.

Было заметно, как у мужа поджался подбородок, а взгляд сделался острым.

– Командир из Ричарда превосходный, – кивнул он. – Мне грудь распирает при воспоминании, как он вел своих людей в Сент-Олбансе.

– И твоих, любовь моя. Они ведь последовали за ним, когда он протрубил в рога. Ты мне сам рассказывал, как роскошно он смотрелся в красном.

Солсбери прикусил губу и, чуть подняв голову, выпятил подбородок:

– Тем не менее он еще молод и, что свойственно юности, недостаточно хитер. – Элис кивнула, скрывая улыбку. – Да еще и провел три года во Франции, пока я отслеживал все эти шепотки при ланкастерском дворе, – продолжал Солсбери. – Нет, Элис, командовать все же должен я. Черед Уорика еще настанет, причем достаточно скоро. Он не отсылал мне известия, что в полях маршируют и упражняются поборники королевы. А поборники короля идут через север и собирают луки, копья и секиры. Что бы мы делали без людей, которым я плачу за доставку мне таких известий? Мы были бы в проигрыше, Элис. Одному богу ведомо, встанет ли теперь когда-нибудь король с постели. Вот уже с год у меня нет осведомителя о том, как он там поживает. Чтобы двое сильных молодых людей погибли по случайному стечению обстоятельств? Джона Доннелла нашли повешенным – якобы покончил с собой, хотя досконально известно, что более жизнерадостного, не подверженного темной хандре весельчака сложно себе и представить. Или чтобы сэр Хью Сэрроу был найден мертвым в доме дурной славы – с такою раной и в постели? Не поверю, Элис. Я еще два года назад знал, что мне придется созывать рыцарей и ратных людей, невзирая на разорительную цену. Меня пытались водить за нос. Отводили мне глаза. Но я все равно знал. Чтобы делать меня незрячим, у них должно было иметься нечто, что я, по их мнению, видеть был не должен. Нет, Элис, за всем этим стоит не Генри, а эта волчица, королева. Этот бедный, сломленный человек целиком находится в зависимости от нее, а также от ее придворных и советников. Несомненно, что сыновья Перси все еще оплакивают утрату своего отца, так что к этой затее причастны и они, а я должен, просто обязан им ответить или же обреченно смотреть на то, как труд всей моей жизни летит в огонь.

– Очень хорошо, Ричард, – сказала Элис. – Я рада слышать от тебя такие слова. Надеюсь, нашего сына ты будешь оберегать?

– Всем, чем могу, – заверил Солсбери. – С Божьей помощью мы сладим с напастью. – Он склонил голову, так что в его глазах заиграли тени. – Скажу тебе вот что, Элис: если Генриху суждено пасть, я не буду ежиться от этого так, как это делал Йорк. Особенно когда на карту поставлены мои дом и титулы. Я нанесу удар, чтобы эта война сплетен, шепотков по углам и змеиных секретов наконец закончилась. Ибо если сломается Йорк, то следующим станет Солсбери, а за ним Уорик. Одна конфискация будет сменять другую, а в итоге нас выкурят из Англии. Я скорее умру, чем допущу такое.

– Старый ты лис, – промолвила Элис, делая шаг в его объятия. Обхватив жену руками, Солсбери нежно прильнул к ее темени подбородком. – Когда все кончится, возвращайся домой в целости. Это единственное, о чем я прошу.

– Вернусь, куда я денусь, – дыша теплом ей в волосы, сказал он. Чувствовалось, как Элис в его объятии чуть подрагивает. – Да не переживай ты так, радость моя! Со мной три тысячи людей, да еще две у Йорка. Пару тысяч своих красноперых приведет наш сын, половина из них из гарнизона Кале. Семь тысяч, Элис! И не какие-нибудь там селяне, привыкшие к косе да мотыге, а настоящие латники. Стальной меч, любовь моя, способный сокрушить или остановить силы королевы. Нас ведь, к твоему сведению, пригласили на Большой Совет в Ковентри. И по личному разрешению короля я могу провести туда с собой армию – и хватило же им ума на такое! Так что двинемся мы не ночью, а среди бела дня, и получается, как бы по велению короля. И говорю тебе: не ударят еще морозы, как я разобью своих врагов. Разгромлю и рассею как слабое семя непрочной линии, коим они и являются. Вот увидишь, Элис, я сделаю это. Клянусь честью.

По наблюдению барона Одли, поборники королевы являли собою сборище достаточно разношерстное. Многие из них, как и он сам, были родом из Чешира, а также из Шропшира и других соседних графств, откуда они приходили парами, тройками и целыми дюжинами. Кое-кто из этих, с позволения сказать, рыцарей мало чем отличался от обычных ополченцев – ни сюркотов и гербов, ни знаков отличия, кроме приколотого к груди серебристого лебедя королевы. Но при всей своей бедности и скудости снаряжения эти мелкопоместные сквайры были хотя бы подготовлены сражаться, в то время как остальные – простые пахари и кузнецы, мясники и строители – пришли единственно из преданности короне и неприятия Йорка.

Дерри Брюер был для них своеобразным связующим звеном – к такому выводу пришел Одли, наблюдая, как шпионских дел мастер цокает к нему через лагерь на своей клячонке. Именно Дерри Брюер, колеся по деревням, разворачивал свою вербовочную палатку и зазывал верных короне людей, готовых постоять за своих короля и королеву. Он же в сопровождении Уилфреда Таннера заезжал и на разбросанные по окрестностям фермы, где заключал контракты с целыми семьями – отцами, сыновьями и братьями; всеми, кто готов был поставить закорючку и получить за это знак верности: серебристого Лебедя королевы или Газель короля. Что касается Одли, то его задачей было за несколько месяцев превратить этих батраков и мелкопоместных сквайров в солдат. Некоторые из них состояли под его попечением уже с полгода, сделавшись вполне сносными вояками, в то время как новички толком даже не знали, каким концом держать копье. От такого разнобоя в стане царила неразбериха, но с прибытием Брюера все стало более-менее выправляться. В целом Одли считал его помощником весьма полезным. Жаль лишь, что память Брюера о сколь-либо крупных баталиях была несколько однобока, не охватывая понимания полевой тактики. В молодости он успел послужить пехотинцем, но в походе, должно быть, различал лишь впереди идущие ряды и дыхание тех, кто сзади. Именно поэтому Брюер, должно быть, и отказался от формального звания в войске поборников, сказав, что у него и без того должностей и обязанностей выше головы. Та напускная бравада, с какой он это произнес, откровенно веселила.

Вот и сейчас подъехавшего Дерри Брюера барон встретил улыбкой.

– А они вполне ничего, милорд, эти ваши удальцы, – похвалил Дерри, спешиваясь. – Я такой уймы народа не видел с самой Франции. Мне сказали, посланное королевой оружие и кольчуги до вас уже дошли. Вы довольны?

– Нет, – ответил Одли. – Доволен я буду лишь тогда, когда увижу на земле голову Солсбери. – Он сознавал, что многие вокруг его слышат, а потому возвысил голос еще сильней: – Это войско будет стоять прочно! Нас здесь втрое больше, чем тех, кто идет с Солсбери, и он не знает, что ждет его на пути! А за этих людей я готов поручиться самой своей жизнью!

Те, кто слышал седобородого вояку, задорно улыбались и спешили передать его слова дальше, тем, кто стоял дальше.

– На самом деле я бы с бо́льшим удовольствием повел этих людей на Ладлоу, против самого Йорка, – уже гораздо тише добавил барон и поднял руку, пресекая возможные возражения со стороны Дерри: – Да, понимаю, разумнее всего перешибить хребет Солсбери, покуда он не сомкнулся с Йорком и Уориком. Это обыкновенный здравый смысл. И все равно я ропщу. Ведь именно Йорк являет собой прямую угрозу моему королю. Именно его хотели бы видеть на троне изменники вместо того, кто занимает престол по праву. Он и есть тот, кто возглавляет мятеж, и все эти четыре года я ждал, чтобы наконец увидеть его побежденным, низринутым и лишенным всех прав и состояния.

Кого-нибудь другого из командиров Дерри мог свойски хлопнуть по плечу, но только не Одли – старый служака не терпел никакой фамильярности. Так что Дерри ограничился наклоном головы:

– И вы этого дождетесь, милорд, несомненно дождетесь. Как только разобьем Солсбери, мы можем махнуть на юг и соединиться с поборниками короля. До конца года заноза будет вырвана.

– Я бы воздержался от такой поспешности, мастер Брюер, – неодобрительно покачал головой барон. – Это не развеселая прогулка и не охота в лесу на оленей. Люди Солсбери имеют хорошую выучку и прекрасно вооружены. Не будь у нас такого численного перевеса, уверенности я бы не чувствовал.

– Однако перевес у вас есть. И уверенность тоже, – сказал Дерри и подмигнул, на что старик лишь хмыкнул.

– Н-да. Ладно, увидим. Добраться до Ладлоу, минуя нас, Солсбери не может. Вместе с тем, Брюер, этот человек очень хитер. Я видел его работу на севере и могу сказать: такого не облапошишь. Я давно взял себе за правило: никогда не считай захваченные знамена, пока битва не выиграна. Это все, что я могу вам сказать.

Пока они разговаривали, армия поборников королевы под крики капитанов и сержантов выстраивалась в три большие группы. Одли опытным глазом подмечал, что построение все еще неровное; многие новобранцы пока не усвоили своих мест в строю, за что получали от своих командиров сердитые тычки. Тем не менее скопившаяся у Блор-Хита силища была хорошо накормлена и уверена в себе, а девять тысяч крепких молодых парней могли с гордостью сказать, что присягнули на верность самой королеве. Поначалу их пыл даже удивлял Дерри Брюера. Два разных знака – серебристый Лебедь и Газель – были введены в обиход для того, чтобы разделять две армии, держа их порознь. Не так-то просто размежевывать посреди кампании две великие силы, а между тем для войны требовались быстрые передвижения и реагирование. Надо сказать, что знаки – особенно Лебедя – были в большом фаворе и носились с гордостью. Молодым селянам и горожанам Англии очень импонировало сражаться именно за страждущую королеву; ее беды и чаяния они воспринимали чуть ли не как свои собственные. Дерри был вынужден отказывать целым сотням желающих, вручая им вместо Лебедей королевы Газели короля.

Из общего числа поборников тысяча двести человек имели при себе тисовые луки, подобранные по росту и сто́ящие половину годового содержания серебром. Конечно, неплохо было бы иметь лучников вроде Томаса Вудчерча[33], да где их достать. А вот стрелки поскромнее отыскивались чуть ли не в каждом селении и повышали свое мастерство, утыкивая по воскресеньям пеньки, да так усердно, что те к концу дня раскалывались в щепу. В нужный час пущенные такими лучниками стрелы смогут из раза в раз устилать собой все небо, наводя своим зловещим пением ужас на врага. Свыше семисот кольчужников были вооружены топорами или булавами, способными сокрушать шлемы и прорубать вражеские доспехи, добивая затем лежачих. А сзади с неторопливой величавостью ехали восемь сотен рыцарей. Дерри не стал бы возражать, если б их было втрое или вчетверо больше, но каждый боевой конь был живым состоянием на копытах, и скакать в сражение верхом могли себе позволить лишь богатые. Лошади для безземельных рыцарей обошлись королю и королеве в отдельную и весьма круглую сумму, но никуда не денешься: эти люди имели надлежащий боевой опыт, а вот оружием и доспехами не располагали. Заглянув с год назад в реестр расходов, Дерри больше на это не отваживался; знал лишь, что серебро из королевской казны по-прежнему течет рекой. Разорительно до́роги были панцири и шлемы. В пот бросала одна лишь мысль о масштабах расходов, но полумер здесь быть не могло. Невероятным богатством обладал и Йорк, который на оснастку своего воинства вряд ли скупился.

По взмаху руки слуги подвели Одли коня – ретивого гнедого мерина, – а также приступку для усаживания в седло. Забираясь на свое Возмездие, Дерри лишний раз благодарственно подумал о разнице в возрасте между лошадью и седоком.

– Этот участок, мастер Брюер, я выбирал с особым тщанием, – поделился Одли. – Блор-Хит лежит как раз на пути Солсбери в Ладлоу. Видите вон там, в полумиле впереди, холм с полосой дубняка и утесника? В тени той большой изгороди мы и будем дожидаться неприятеля, а когда выйдем, то окружим Солсбери и перепустим все его три тысячи на мясную начинку.

– Как вы сами изволили выразиться, милорд: отдает поспешностью, – заметил Дерри.

Барон Одли возвел глаза к бледному осеннему небу:

– И тем не менее. Этого дня я ждал уже давно. Изменники запятнали честь короля, вынудив его отступить в Кенилуорт, когда вся Англия принадлежит ему. Я считаю за благо быть его орудием, мастер Брюер. Волею Господа, мы остановим врага здесь.

Он дал коню шпоры и гордо поехал вдоль шагающего строя.

До края неба разбегались холмистые просторы Блор-Хит – миля за милей сплошь утесник да бурые травы. За истекшие шесть дней трехтысячная армия Солсбери покрыла приличное расстояние, ступая в основном по бугристым полям, а на торные дороги выходя лишь тогда, когда те совпадали с прямым маршрутом на юго-запад, к замку Ладлоу. С одной пехотой и кавалерией эту дистанцию можно было одолеть в четыре перехода, но путь досадно замедлял обоз, вяло ползущий по болотистой почве. Солсбери уже смекнул, что одной вылазкой или схваткой дело не кончится. Мира и дома ему не видать по меньшей мере с год, а то и больше, – вот он и шел не торопясь, равняясь по своим самым медлительным возам с провизией, боезапасом, инструментами и походными кузнями – всем, что необходимо для похода. Здесь же плелись запасные лошади. Если всего этого не иметь, так же налегке, считай что с голым задом, придется идти и в бой или же попрошайничать у Йорка. Каждое утро у Солсбери начиналось с брюзжания о потраченном впустую времени, но затем снова принималось решение и следовала монотонная тряска вровень с ползущим обозом. Вчера с полдня ушло на перетаскивание громоздких возов через прыгающую по камням речку – занятие не столь уж утомительное, благо людей хватало, но все равно затратное по времени.

Хорошо хоть, земля здесь была сухая: вересковые пустоши с бурыми покатыми холмами, тянущимися на юг. Карты у Солсбери были хорошие: на Ладлоу он выбрал самый короткий путь, двигаясь с посильной для своего войска скоростью. Когда навстречу показался скачущий во весь опор передовой разведчик, колонна успела растянуться по половине обозримого пространства, направляясь к речке без обозначенных мостов. Мысли Солсбери были заняты предстоящей переправой, а потому вид несущегося всадника вызвал у него хмурое удивление. Пульс сделался чаще, напряженней.

– Впереди вооруженные люди, милорд. Я видел пики и флаги за логом.

– Сколько их? – спросил Солсбери, вглядываясь в даль, как будто мог видеть через ложбины и подъемы вересковой пустоши.

– Сосчитать их мне не удалось, но очень много. Я их увидел и сразу поскакал обратно, сообщить.

Оба обернулись: приближался еще один всадник, на скаку тяжело переводящий дух.

– Сколько? – нетерпеливо бросил Солсбери ему навстречу. А сзади уже галопом скакал третий, и весть расходилась по шагающим рядам.

– Вдвое или втрое больше, чем нас здесь, милорд.

– Их скрывает вон тот холм, утесник и деревья, – указал второй разведчик. – Вон те, отсюда видно.

Солсбери велел остановиться, и его приказ пошел от капитана к капитану, пока среди кустиков вереска не остановилась вся людская масса, с внезапной силой сознавая свою неприкрытость. Численность чужой колонны подтвердил и третий разведчик, на что Солсбери тихо выругался. До этого он надеялся, что они ошибаются; что враги не могли стянуть сюда такую силу.

– Что ж, ладно. Возвращайся и разведай разделяющую нас местность. И отыщи место для переправы через эту речушку. – Он повернулся к двум другим разведчикам. – А вы двое подберитесь к ним как можно ближе, но так, чтобы в случае погони успеть уйти. Мне нужны ваши зоркие глаза. Пошли!

Трое всадников вновь поскакали прочь, оставив Солсбери наедине со своими треволнениями. Если б не разведчики, он бы зашел прямиком в западню, да такую, что живым из нее и не выбраться. Может, отойти? Перевес все-таки нешуточный. Но, поиграв желваками и поразмыслив, он понял: отойти не получится. Если не пробиться к Йорку на помощь, армии короля возьмут его ближайшего союзника в осаду и уничтожат. А там перед ними откроется путь и на Миддлхэм: не успеешь оглянуться, как они уж тут как тут, со своим вердиктом о лишении прав. Сжав пальцами переносицу, Солсбери натужно наморщил лоб. Уорик, сын, сейчас уже должен дойти до Ладлоу. А значит, шансы на иной расклад тают. Куда ни кинь, а вступать в бой придется. Солсбери пробормотал себе под нос молитву, больше похожую на богохульство, и созвал к себе командиров.

Шесть десятков человек сошлось и съехалось к местоположению графа во главе колонны. Лица командиров были сосредоточенны и серьезны. Новость уже разошлась, и было видно, как кое-кто из солдат, нагибаясь, касается земли. Надо же, какое темное суеверие: вещать земле, чтобы она готова была принять их кровь.

– Выставить по правому флангу повозки, – с нарочитой уверенностью распорядился Солсбери. – Ловушку мы заметили вовремя.

Вспомнилась свадьба сына, наутро после которой их атаковали наймиты Перси, думая уничтожить. В тот день он одержал верх благодаря тому, что отошел, выдержав первый натиск. Напряжение частично схлынуло. Сейчас громить армию неприятеля не было необходимости. Надо лишь выстоять в столкновении и обойти ее. Возы можно бросить; сил хватит на то, чтобы с боем отойти к Ладлоу, до которого к югу не больше двух дней пути. Если послать вперед разведчиков, то, может, Йорк даже вышлет навстречу подкрепление. Так что выход есть; надо лишь угадать верный момент для отрыва.

Сзади с грохотом выдвигались возы – сорок две тяжелые повозки, груженные оружием, боезапасом и всякой деревянной и железной всячиной, полезной в походе. Сейчас все это как нельзя годилось в качестве заслона на фланге, но прочно закрепляться для обороны было нельзя. Сейчас надо было пробиваться к Ладлоу, а не цепляться за эту пустошь. Между тем было заметно, как лица солдат при воздвижении прочного барьера из возов светлеют. Солсбери коротко кивнул сам себе. Ну а вы как думали. Он не один год гонял в своих северных походах шотландцев. Сколько уж десятков боев за спиной. Опыта хватает, чтобы понять: число – еще не ключ к победе. Дисциплина и тактика – вот что решает исход боя. Возможно, пришло время взглянуть, что там за войско собрал король.

– Лучники, к бою! – рявкнул он своей рати. – Плавно выходим на дистанцию стрельбы. Покажем этим мотыжникам, как воюет настоящая армия.

Люди бодро зашевелились, хотя некоторые при этом все равно успевали нагибаться и притрагиваться к бурым травам, спешно крестясь и нашептывая молитвы. Щелкали плетьми артели конюхов, подгоняя все новых тягловых лошадей с возами для прикрытия правого фланга деревом, колесами и кованым железом. Лучники натягивали тетивы и вывешивали колчаны на бедро, перебирая оперение из белых гусиных перьев и попеременно взбалтывая руками, чтобы расслабить мышцы. Солсбери отвязал прикрепленный к конскому крупу щит и вдел в лямки защищенное кольчугой предплечье, отрадно ощущая увесистость. «Побеждать необязательно», – напомнил он себе. Главное – протиснуться. И ничего, что ублюдкам потом достанутся его возы: пускай подавятся и идут следом хоть до самого Ладлоу; до этого уже дела нет.

На приближении русло ручья расширялось; пришлось снова остановиться. Вот черт. За годы коварная речушка проточила себе внушительное русло – теперь с одной стороны шумящую воду отделял обрыв в четыре фута, а с другой вверх вел еще один крутой уступ, на который еще надо взобраться. Тут и без врага умаешься, пока одолеешь. В эту секунду Солсбери поднял голову и увидел тучу стрел, черным роем взмывающих над притихшими впереди деревьями и холмом.

Рать Солсбери, донельзя измотанная, приковыляла к Ладлоу. Все полсотни миль, что оставались до замка, сюзерен гнал свое воинство нещадно, сам при этом внутренне обмирая от страха, что твердыню Йорка застанет уже в осаде. Между тем люди Солсбери едва держались на ногах и для сражения не годились никак. Однако признаков осады на подходе не наблюдалось: Господь выручил. Солсбери, созвав, поблагодарил своих капитанов и отпустил обустраиваться по соседству с четырьмя тысячами, уже стоящими лагерем под стенами.

Солдаты Йорка сочувственно наблюдали, как голодные доходяги-союзники кучкуются вокруг котлов или просто изнеможенно лежат на траве. После гонки по полям у вновь прибывших не было с собой даже повозок. Когда взошла низкая бледная луна, к умаянным понурым кучкам людей стали подбираться воины Йорка – кто с запасным одеялом, кто с куском съестного или баклагой эля: всё, что есть в обмен на рассказ о бое.

С приходом воинства Солсбери напряженность в обширном лагере под Ладлоу ощутимо возросла. Спешно городился новый палисад; многие благословляли реку, что огибала замок с запада и юга, отгораживая тем самым врага и оставляя ему для подхода только восток.

Назавтра подошел обоз Солсбери, и у людей появилась возможность установить палатки и частично рассчитаться за то, что было взято взаймы. Прошел еще один день, и начали подтягиваться раненые из тех, что могли самостоятельно передвигаться. При виде множества палаток вокруг цитадели Йорка они облегченно падали без чувств: добрались до своих. Из списков можно было смело вычеркивать восемь сотен, но и это еще не всё – помимо них, многие представляли собой сплошные отверстые раны, куда лишь утекали силы лекарей, а заодно и их корпия.

Вечером третьего дня прискакали разведчики Йорка с известием, которое неизбежно должно было грянуть. В двенадцати милях от замка обнаружились поборники короля. Каждый из шести тысяч защитников Ладлоу был накормлен досыта, наточил оружие и привел в исправность все, что нуждалось в починке. Доглядели за лошадьми те, у кого они были. По флангам от замка рассредоточились лучники. Возы Солсбери вновь превратились в заслон, перегородив путь с юга через мост из Ладфорда.

С наступлением ночи армия Йорка впала в тревожное оцепенение сна, то и дело нарушаемого пронзительным выкриком кого-нибудь из мучимых кошмаром. Пробудившись, люди снова тяжело ворочались, сжимая веки в попытке превозмочь непроглядные часы темени. Замок был, безусловно, защитой, но наряду с прочными стенами помогала и река, что тоже служила преградой за спиной. Каждый из солдат знал, что в крайнем случае сможет укрыться в стенах Ладлоу – хотя это будет равносильно поражению: замок при таком раскладе падет. Ключом к обороне служат мечи и щиты рати, а не укрепления. В полночь на стенах сменился караул. Из-за окрестного леса выкатилась луна и, взойдя в зенит, зажгла своим светом тронутые ночной изморозью камни замка. Он теперь имел сходство со сказочным чертогом, а травы вокруг него из-за инея казались сотканными из серебристой паутины. Но не до любования было караульным, что на морозце зябко притопывали и дышали паром себе в ладони: скорей бы рассвет.

Час за часом ночное светило, скатываясь к горизонту, тускнело и, наконец, изошло, а беззвездное и поэтому почти черное небо подернулось пепельно-серой предутренней дымкой. Этот особый предрассветный покой был нарушен тем, что по лестнице на площадку сторожевой башни застучали шаги: смотреть на восток взбирались Солсбери и Уорик. Наверху они застали Йорка с Эдуардом Марчем; те о чем-то тихо переговаривались. Они встали рядом, два отца и два сына.

– Поди сюда: ты их разглядишь, – поманил Йорк.

Солсбери прищурился сквозь дымку, различая вдали движение крохотных огоньков, которых становилось все больше.

– Сколько же их там? – задал Солсбери вопрос молодым, у которых глаза поострее, и самому Йорку.

– Считай сам, – желчно ответил Йорк. – Все те, которых ты не добил на пустоши, да еще войско короля в придачу.

В тот первый вечер, заслышав, какому числу врага его союзник дал уйти, он ударился в крик. Но Солсбери тогда смолчал, понимая, что все эти гневные слова от страха. Да, он действительно мог устроить охоту и забить растекшееся войско поборников королевы. Но и они могли, опомнившись, заново отстроиться и ударить так, что, глядишь, опрокинули бы его самого. Солсбери тогда решил действовать как задумано изначально: укрепить Ладлоу. Теперь сокрушаться о принятом решении не имело смысла.

Между тем линия огней вдали росла и росла. В предрассветном сумраке они мерцали несметной россыпью, расползаясь вширь вдоль всего горизонта. Оставалось лишь молча за этим наблюдать, что они вчетвером и делали в угрюмом молчании. Местность к востоку Йорк знал как никто другой и был, попросту говоря, ошеломлен. Рука машинально скребла затылок, а голова покачивалась.

– Может, это все же какая-то хитрость, – робко предположил он. – Выставили побольше факельщиков: смотрите, мол, как нас много. А на самом деле их меньше.

Говоря, он не верил ни единому своему слову. Промолчали и остальные. Истинное число королевского войска близ замка должно было определиться с солнцем.

– Ладлоу не брал никто и никогда, – помолчав, горделиво сказал Йорк. – Эти стены простоят еще века, надолго пережив нас – неважно, каких там сукновалов и огородников они выставили против нас.

За надвигающейся ратью постепенно наливалось светом чистое бледное небо. Йорк напрягся: среди людской массы различались темные силуэты пушечных стволов. Поняв, что не обманывается, хозяин замка свесился с башни, продолжая вглядываться (Солсбери для подстраховки уже хотел схватить его за руку, а то, не ровен час, сверзится вниз). К замку волокли четыре тяжелых серпентины, каждая из которых могла выстреливать чугунным ядром на целую милю. Против таких орудий могут не выдержать стены даже такой твердыни, как Ладлоу. Разрушения могут быть чудовищными.

– Они пришли нас смять, – выговорил Солсбери.

Чувствовалось, что Йорка эти слова злят, но предутренний свет окреп уже настолько, что размах армии короля представал взору воочию. Знамена знати в мягкой сероватой дымке были различимы еще слабо, но общая численность внушала просто оторопь: как минимум вдвое больше тех, кто собрался под стенами именем Йорка.

– Я вижу цвета Перси, – указал Эдуард. – Вон там лорд Грэй. Еще Эксетер. Бекингем. Слева Сомерсет, видите? А вон там знамя… никак Клиффорда?

– Оно, – мрачно согласился Йорк. – Безотцовщина вкупе с громадной сворой безродных псов. У меня такое впечатление. Бекингема мне надо было прикончить еще в Сент-Олбансе, когда он валялся с раскроенной надвое физиономией. Гляньте-ка на львиные вымпелы короля. И на лебедей королевы. Эта волчиха сейчас среди них, я уверен.

На расстоянии полумили королевская армия остановилась и задула в рога так, что встрепенется и мертвый, не говоря уж о каком-нибудь засоне среди йоркистов, не услышавшем стук и грохот приближения столь великой силы. С наступлением рассвета факелы загасили, а вперед выехали десятки рыцарей в доспехах и двинулись вдоль переднего ряда, держа на отлете струящиеся шелком знамена всех представленных в войске домов, с тремя королевскими львами – золото на красном – во главе. Этот показ должен был вызвать испуг и трепет. Воздействие, надо сказать, действительно было сильное: Йорку и Солсбери оставалось лишь в смятении взирать на это грозное могучее войско.

В переднем ряду хлопотала орудийная обслуга, водружая железные столпы стволов на громоздкие деревянные лафеты. При виде запаленных рядом с ними жаровен, а также людей, суетящихся с мешками зернистого черного пороха, Йорк до боли стиснул кулак. Вот вверх поднялись зыбкие струйки дыма. Те, кто стоял на бастионах, заслышали брошенный кем-то короткий приказ, вслед за которым трескуче грянул оглушительный раскат, а половину королевского войска заволокло клубами синеватого дыма.

Никаких железных ядер не вылетело. Дым и пламя были всего лишь предупреждением и демонстрацией мощи. Никто из увидевших все это не держал сомнения, что следующий залп будет рвать на куски людей и крушить стены замка. Тем не менее повтора не последовало. Вместо этого перед строем выехал герольд в сопровождении еще шестерых всадников. Из них двое трубили в рога, а остальные держали королевские знамена с хищно трепещущими языкастыми львами. Вся эта кавалькада подъехала к месторасположению людей Йорка, где герольд начал что-то с пафосом зачитывать. До смотровой площадки мало что доходило, хотя вся четверка напряженно вслушивалась. Йорк с кислым видом наблюдал, как закончивший речь герольд едет дальше и исчезает из виду, направляясь в замок. Внутрь его запустят для передачи послания хозяину Ладлоу.

Йорк повернулся к остальным, и взгляд его остановился на сыне, который в своих доспехах возвышался над остальными чуть ли не на голову. Под стать своим соратникам, Йорк был бледен, а уверенность в нем дала трещину. Он знал, что герольда сейчас проведут сюда наверх, а потому заговорил быстро, пока никто не мешает:

– Я не думал, что против меня выступит сам Генрих, и тем не менее это случилось. Как его на это сподобили, не знаю, но в прочности наших людей я не уверен, во всяком случае, теперь.

Мучение, которое здесь, наверху, испытывали предводители, сейчас терзало каждого солдата, стоящего внизу. Одно дело поднять оружие на кого-нибудь из лордов, особенно на тех, кого Йорк обвинил в измене и бессовестном помыкании королем и королевой. Но совсем иное – стоять против самого монарха Англии, вышедшего на поле брани. Вон сколько вымпелов его и знамен колышется по центру обширного строя.

– Половина из них крестьянские сыновья, – прервал тишину Эдуард. – Их можно обратить в бегство точно так же, как было на Блор-Хит. Давайте мы с Уориком возьмем наши две тысячи и ударим с фланга. Мы их сомнем, а остальные в это время навалятся на центр. Наши люди бывалые солдаты. Каждый из них стоит в бою двоих, а то и троих этих горе-вояк.

Еще не договорив, молодой граф Марч уловил отчаяние и в Солсбери, и в своем отце. В поисках поддержки он поглядел на Уорика, но и тот грустно покачал головой.

Солсбери покосился на верхние ступени, прибрасывая, нет ли уже кого на подходе: чего доброго, услышат.

– Отец у меня пережил много набегов на свои земли, – неожиданно предался он воспоминаниям. – И все от жадных до чужого добра шотландских лэрдов[34]. Отец мой, Ральф Невилл, человек был осторожный, но как-то раз оказался застигнут вне стен, да еще и в численном меньшинстве. Было ясно: если стоять и сражаться, можно потерять всё.

Солсбери снова покосился на ступеньки. Соратники стояли и молча слушали.

– Ну так вот, – продолжил он. – Отец выслал вперед троих своих слуг, здоровых таких ребят, с двумя ларцами серебра, и оставил их одних в долине, пока эти дикари из клана медленно к ним подбирались – волки есть волки, что с них возьмешь. Но оказались они осторожными не в меру: то ли неожиданно свалившееся богатство их смутило, то ли просто знание того, что враг у них хитрый и опасный. Они ожидали ловушку, а когда поняли, что ее нет, отец уже отступил в крепость, и дотянуться до него не было возможности.

– А что сталось с серебром и слугами? – спросил Эдуард.

Солсбери пожал плечами:

– Как водится: слуг убили, а серебро утянули к своему лэрду в логовище, где люди обитают вперемешку со скотом. Там на радостях – богатства-то сколько враз нажито – все упились до одури и повалились спать. А тут на них из темноты мой отец со своими воинами. Людей он теперь прихватил с собой в избытке, и они пустились по следу: ларцы-то тяжелые, далеко не уйдешь, это тебе не с топориком по горам рыскать. Люди моего отца тогда ухлопали и того лэрда, и его разбойников – те со сна и очухаться не успели. Ну а наутро прихватили ларцы и вернулись обратно через границу. Мой отец любил об этом вспоминать в свои последние годы. Говорил, память эта его согревает: предсмертное изумление на их физиономиях.

Стук шагов на лестнице заставил Солсбери чутко вскинуть руку, не доведя свою мысль до конца. Наверх поднялся королевский герольд. Он был облачен в розово-синее, и на площадке башни смотрелся как сойка среди ворон. При подъеме у него занялось дыхание, что, однако, не сказалось на галантности поклона трем графам (Йорку в последнюю очередь).

– Милорды. Я говорю от имени его величества Генриха, короля Англии, Ирландии и Франции, Защитника и Радетеля королевства, герцога Ланкастерского и Корнуоллского, благословенного помазанника Божия. – Под холодными взглядами стоящих он запнулся и, неловко глотнув, продолжил: – Милорды, мне велено сообщить, что король прощает всех, кто по недомыслию поднял на него оружие. Он явит свою милость любому, кто примет его прощение незамедлительно.

Лоб герольда матово заблестел от испарины: сказать предстояло самое сложное:

– Единственно, на кого оно не распространяется, это герцог Йоркский, граф Солсбери и граф Уорик. Эти люди объявлены изменниками и должны быть переданы в стан короля под его личное попечительство.

– А как же граф Марч? – спросил Эдуард, явно уязвленный тем, что его персону бесцеремонно обошли.

Герольд нервно зыркнул на молодого великана и покачал головой:

– Это имя мне указано не было. Так что я не могу…

– Все понятно, ступайте, – неожиданно распорядился Йорк. – Ответ я пришлю в полдень со своим человеком. Вы возвращаетесь в расположение короля?

– Да, милорд. Его величество ждет, каков будет ваш ответ.

– Значит, король Генрих здесь, с войском? Он сам присутствует на поле?

– Я видел его своими глазами, милорд. Клянусь. Если вам угодно, я готов дождаться вашего сообщения здесь.

– Нет, не нужно, – сказал Йорк, нетерпеливым жестом отпуская посланца. – Возвращайтесь к вашему хозяину.

Герольд снова поклонился и исчез в проеме лестницы. Обратно через замок его повел кто-то из слуг.

Солсбери видел, что Йорк готовится отдать какие-то жесткие распоряжения.

– Так вот я не договорил, – поспешил он продолжить, едва герольд ушел. – История с моим отцом – это, собственно, ключ к нашему капкану. Сегодня мы биться с королем не можем. На это у нас нет ни людей, ни стен, которые б могли устоять перед такой армией.

– Ты хочешь, чтобы я бежал? – яростно блеснул глазами Йорк, оборачиваясь к своему верному другу.

– А король что, не объявил о своей милости? – неожиданно вопросом на вопрос ответил Солсбери. Герольд, сам того не ведая, посодействовал ему в решении. Хотя еще предстояло найти слова, которые бы уняли уязвленную гордыню Йорка. – Так вот: ты вели своим капитанам дожидаться твоего возвращения. Скажи, что король всего лишь кукла в руках Перси, пешка для своей француженки-королевы. – Видя, что друг собирается спорить, он поднял руку и возвысил голос: – Скажи им, что по весне ты возвратишься. Потому как военачальник должен выбирать поле для боя сам, а не давать делать за себя этот выбор своим врагам! Видит бог, король свое влияние теряет на глазах. Из Кенилуорта он не вылезал уже невесть сколько. Ведь так? Три года не созывался парламент, в стране нет ни закона, ни порядка. Так что Генриха уже мало кто любит. У тебя сторонников должно быть больше. Так пускай же твои люди, Ричард, принимают это самое прощение. Пускай возвращаются по своим домам, зная, что это всего лишь передышка между ударами, пока мы не разобьем этот королевский сброд вдребезги – лорда за лордом, нобля за ноблем!

Йорк, приоткрыв рот, смотрел с напряженным недоумением; похоже, слова эти он принимал за предательство. Тогда к отцу на выручку пришел сын.

– Нынче нам победы не видать, – тихо сказал Уорик. – Вы знаете, милорд, что это правда. Умереть – да, это мы можем в два счета. Но лучше дать им урвать кусок победы – пускай порадуются да попразднуют, – а затем возвратиться и напасть, когда они, упившись допьяна своим успехом, задремлют. Главное – сама победа, милорд Йорк, а не то, как и чем она достигается.

Гнев у Йорка утих, да и сам он как-то поиссяк, поникнув головой и опершись спиной о каменный зубец. С Уорика его взгляд перекочевал обратно на Солсбери.

– Ты думаешь, мы сможем вернуться, после такого проигрыша? – выговорил он голосом, сиплым от муки.

– Сейчас они взяли нас врасплох. Что ж, мы, в свою очередь, их тоже удивим. Бесчестья, Ричард, в таких превратностях нет. Иначе я бы первым протрубил в рог и двинулся на врага. Ты бы хотел, чтобы я вышвырнул свою жизнь вот так попусту? – поднял подбородок Солсбери. – Тогда дай мне приказ, и мы с тобой будем сражаться до последнего человека. Ударим напоследок по королевским…

Какая-то стукотня внизу заставила всех четверых отвлечься и выглянуть наружу, где стояли построения. Там шагала колонна, при виде цветов которой Уорик буквально опешил.

– Это же… мои! – сдавленно, с изумлением выкрикнул он. – Что они такое творят? Это ж капитан Троллоп уводит моих людей! Что он…

Уорик смолк, беспомощно наблюдая, как шесть сотен ветеранов Кале с поднятым белым флагом приближаются к построению короля, которое враждебно ощетинилось копьями. Повынимали клинки и рыцари с баронами, выехавшие капитулянтам навстречу. На глазах у презрительно кривящегося Уорика ряды королевской рати разомкнулись, пропуская колонну.

– Христовы раны. Это конец, – подытожил со вздохом Солсбери. – А ведь эти люди были нам так нужны. – Он повернулся к Йорку. – Вот видишь, друг мой, не так-то легко стоять против короля. С твоим отбытием мы беремся подготовить капитанов к нашему возвращению. Клянусь, сидеть сложа руки я не буду. Каждому из них я пошлю письмо с клятвенным заверением в своей верности королю и единственной просьбой, чтобы они в роковой час защитили Генриха от злых людей.

– Да не могу я вот так взять и уйти! – выкриком заглушил его Йорк. – Вы что, не понимаете? Если мы сегодня уйдем, нас лишат всех прав состояния, каждого! Не будет больше Йорка и Солсбери, Уорика и Марча! Были, да сгинули! Все труды моей жизни – мой дом, семья, имя мое, ошельмованное подлыми наветами этих крючкотворов, – все погибнет, сгорит! Да будьте вы прокляты. Будь проклят король Генрих со своей французской сукой. Я лучше здесь умру, с этими вот стенами позади меня.

– А вот я бы лучше остался жить, – с тихим упрямством вымолвил Уорик. – Жить, чтобы перечеркнуть любой закон, который они примут. Чтобы взять в горсть парламент и заставить его порвать эти самые акты в клочья. Жить, чтобы свершить месть над моими врагами, сообща с людьми, которые понимают, что Йорки – это тоже королевская ветвь. Вот что я бы сделал, милорд. Хотя мой отец сказал правду. Если вы пожелаете, я встану с вами, когда солдатня будет разграблять дом ваш и ваших близких. Я буду подле вас, когда этой черни дадут волю истязать и насиловать, жечь и уничтожать все, что для вас дорого. Такова моя клятва и сила моего слова. Судьба моя в ваших руках.

Йорк оглянулся на троих соратников, ждущих его решения. Он был загнан в угол, пойман меж двумя путями, оба из которых столь многотрудны, что впору впасть в уныние.

– Что ж, – кивнул он после длительной паузы. – У меня все еще есть друзья в Ирландии: люди, которым нет дела до всяких там актов, и они будут оберегать меня в моих владениях. Вы отправитесь туда со мной?

– Я нет, – ответил Солсбери. – Кале убережет меня от посягательств королевских чинуш, к тому же оттуда недалеко до Кента. Настолько, что в следующем году темной ночкой можно будет туда скакнуть.

– Ну а вы, Уорик? – спросил Йорк.

– Кале, – кратко и однозначно произнес тот.

– Эдуард? – обернулся Йорк к сыну, стоящему над всеми как могучий дуб. Молодой человек замешкался, как между молотом и наковальней.

– С твоего позволения, отец, я бы лучше вернулся во Францию. Там удобнее всего собрать армию и приплыть обратно.

Даже если выбор сына был очередным ударом, то Йорк не показал виду. Он кивнул, хлопнув Эдуарда по плечу.

– К востоку от Ладлоу через долы есть тропа и мост. Дорога достаточно спокойна, отдалиться можно беспрепятственно. Прежде чем уехать, я должен переговорить с женой, а также со своими капитанами. Нужно рассказать им, чего ожидать. Как насчет апреля следующего года – как раз шесть месяцев от сегодняшнего дня, – чтобы нам всем возвратиться?

– Прошу дать мне девять месяцев, милорд, – попросил Уорик. – Девять, и я соберу людей достаточно, чтобы отвоевать все нами утраченное.

Йорк кивнул с наигранной уверенностью, сам при этом подавленный ровной безнадежной тоской.

– Быть по сему. Буду ждать от вас вестей о высадке в первый же день июля. Это касается всех вас, самих ваших душ. Поклянитесь мне, что ступите на английскую землю первого июля будущего года, а не то быть вам вовек бесчестными клятвопреступниками. С Божьим благословением, за этот позор они нам поплатятся сполна.

Все три графа уединенно поклялись, ухватив Ричарда Йоркского за руку и преклонив на башне колена. После этого они в скорбном безмолвии сошли вниз готовить свой отход.

Маргарет вдохнула глубоко и с наслаждением: Вестминстерский дворец был полон соблазнительных запахов. Всего три дня как миновало Рождество. И хотя по святцам 28 декабря считалось днем Ирода, когда старый изувер своим приказом учинил избиение младенцев, это был также день, когда королевские кухни запекали остатки оленины в пироги, и устраивалась их раздача народу. Прежде чем стать начинкой, требуха, лытки и уши проваривались в жирной подливке, и уже затем попадали в выпечку. После этого дворцовые кухари под победные крики улицы выносили свои творения собравшемуся люду. Здесь исходящие паром пироги нарезались толстыми ломтями и попадали на семейные столы. Маргарет лично попробовала один ломтик: ничего, довольно вкусно, только сок немного жирноват и потому пристает к нёбу и зубам.

На толпу она смотрела из высокого окна, блаженно глядя на вышедшую шеренгу поваров, каждый с увесистым пирогом на подносе и ножом для нарезки у бедра. Детей в толпе не было. В день Ирода их было принято поколачивать в память о жестокости царя, так что ребятишки Лондона старались в этот день не попадаться на глаза, а те, что в услужении или на побегушках, держались тише воды, чтоб лишний раз не напоминать хозяевам о традиции. Взрослые же, теснясь вокруг поваров, беззаботно улыбались. Многие специально приносили с собой дерюжки и корзинки, чтобы было куда сложить угощение.

Маргарет погладила себя по животу, чувствуя в себе тяжесть от переедания за все последние дни. Рождественскую службу в Вестминстерском аббатстве она просидела рядом со своим дремлющим мужем. Снаружи праздновать Рождество Христово собрались плясуны и песенники, в храм которых не пускали: чего доброго, нарушат благочинность обряда. А те устроили снаружи кавардак, и тогда к ним вышли сторожа с дубинами, чтобы пинками и ударами отогнать прочь: не балуй.

Сзади осторожно кашлянул Дерри Брюер, и Маргарет обернулась, улыбаясь тому, как он по случаю праздника нарядно и опрятно одет. Сложно было даже сопоставить образ этого человека с тогдашним тощим, дрожащим монашком, пять лет назад вошедшим из-под дождя в Виндзоре. За эти годы Дерри нагулял вес, раздался в плечах и поясе. Но смотрелся он все таким же сильным, как заматеревший вепрь, не лишившийся с годами своей хитрости и сметки. При этой мысли Маргарет задумчиво притронулась к своему животу. Горе и треволнения помогли ей избежать такой же участи, но, словно в отместку, после рождения Эдуарда оставили ее лоно пустым. Эта мысль печалила, и адресованная Дерри улыбка вышла несколько натянутой.

– Какие новости, Дерри? Дворецкий говорил мне, что нынче по Лондону поколачивают ребят. Возможно, он меня разыгрывал, зная, что мое детство прошло во Франции. Или это действительно так?

– Такое действительно происходит, миледи, когда юные подмастерья отбиваются от рук, а хозяева на них серчают. Вот и сегодня такое местами тоже было. Хотя год на год не приходится. Если вы пожелаете такое увидеть, я могу устроить.

Королева со смехом покачала головой.

– Вот так бы все мои желания исполнялись, Дерри. Когда я была девочкой и впервые переплывала Ла-Манш, житье королевы я себе представляла именно таким.

При этих словах ей вспомнился человек, которому она была обязана своим переездом в Англию: Уильям де ла Поль, герцог Саффолк. Взор королевы вновь затуманился печалью.

– Как твои труды, Дерри? – меняя тему, спросила она. – Готов ли флот?

– Все корабельные плотники на южном побережье трудятся день и ночь. К весне, ваше высочество, строительство новых и ремонт старых кораблей завершится. Судов для переброски армии у нас будет столько, что Франция окажется не на шутку удивлена. Думаю, такого она не видывала с сорок шестого года. Уверен, этого будет достаточно, чтобы выкурить из Кале Солсбери с Уориком и Марча. Если они двинутся дальше во Францию, то будут обречены. Французский король не допустит, чтобы английские солдаты маршировали или стояли лагерем на его землях. Кале будет отвоеван для короны, ваше высочество, не извольте сомневаться. И любой обходной маневр, затеваемый врагами короля, будет нами пресечен.

– А после этого… Йорк, в Ирландии? – с вопросительной интонацией произнесла королева, на что Дерри ответил так же, как и с дюжину раз до этого.

– Миледи, вам доподлинно известно, что Ирландия – место дикое, а к Йорку там относятся с симпатией еще со времен его наместничества от имени короля. – Брюер неловко кашлянул. – В Ирландии у него есть друзья, которые верят в дом Йорка… в смысле, что он воплощает королевскую линию. И они будут противиться, эти упрямцы. Послать флот через какие-то двадцать миль в Кале – дело несложное. Можно заблокировать этот порт и высадить там солдат, пушки и все необходимое, хотя я надеюсь, что они сдадутся прежде, чем мы окажемся вынуждены крушить стены. Мне не хочется создавать у короля Франции впечатление, что от наших неурядиц он получает возможность что-нибудь выгадать. Ну а Ирландия… здесь, миледи, все обстоит несколько иначе. Высадить на диком восточном побережье армию – это уже попахивает полномасштабной военной кампанией: год, а то и более разлуки с Англией, когда, видит бог, наши люди могли бы найти куда более достойное применение у себя дома. Ирландцы народ хмурый. Вожди их кланов не потерпят вызова своему господству, из одной лишь искры может вспыхнуть мятеж. Я такой курс одобрить не могу, по крайней мере, в этом году. Позвольте мне вернуться к разговору о Йорке уже после того, как Кале окажется у нас в руках. Бог любит тех, миледи, кто обдумывает замыслы с дальним прицелом. Ему нравится показывать им цену их амбиций.

Маргарет с чопорной гримаской поджала губы.

– Я не могу оставить эту птицу в покое, – сказала она. – Он сбежал, когда мы его, в сущности, уже держали в руках, и тем самым посрамил всех моих поборников. Вы можете это понять, Дерри? Я видела, как Солсбери уничтожал добрых людей, пришедших на поле битвы с моим знаком Лебедя, из любви ко мне. Где же расплата за тот скверный день? Где справедливость, когда Солсбери со своим сыном преспокойно сидят во Франции, а Йорк в Ирландии? Я хочу, чтобы на родину их доставили в кандалах, Дерри! За все, во что они мне обошлись, за все, чем грозили.

– Ваше высочество, я понимаю. Для меня самого снова б наступило Рождество, увидь я Йорка и Солсбери под судом. Я был в Сент-Олбансе, миледи, и знаю о долгах, которые за ними числятся, да так и не отданы. Но расплаты им не миновать, клянусь. С шестью десятками кораблей, людьми и пушками мы выкурим их, как лис из норы. От вас же я прошу только одного: терпения.

Маргарет сухо кивнула, взмахом руки отпуская своего советника-шпиона. Дерри согнулся в поклоне, при этом в спину ему вступило. Бог ты мой, это уже старость! Взвесив все дела, предстоящие на сегодня, Брюер подумал, удастся ли воткнуть сюда час фехтования на мечах с одним из стражников короля. Верховой ездой Дерри уже овладел и в седле держался заправски. А затем решил научиться еще и сражаться как истинный рыцарь, хотя слегка коробило то, что на занятиях его пока шпыняют, как нерасторопного дитятю. Но решение принято, так что будь добр потей, чего бы это ни стоило.

С его уходом Маргарет опять повернулась к окну, улыбаясь праздничному многолюдству Лондона. Считаные дни оставались до нового года, на который она возлагала надежды великие, как никогда. Вначале Кале, затем Йорк, где бы тот ни отсиживался. Враги мужа будут изловлены, и Генрих, глядишь, сможет проживать отпущенные ему годы в мире и покое. Из всех страданий Англия, безусловно, выйдет лишь окрепшей, как и она сама, ее королева, окрепшая в горниле борьбы. А ведь подумать только, кем она когда-то была – робкой тихоней, с трудом изъясняющейся на чужом для себя английском языке; совсем не той воительницей, которой стала.

Весна пришла на французские берега, а вместе с ней нежные дуновения бризов и кружение бакланов и чаек в бирюзовом небе. Похищенный флот оказался жизненно важен для переправки на берег Англии солдат и лордов, преданных делу Йорков. К июню цитадель Кале была полна английскими солдатами, занимающими здесь любой свободный уголок и стойло в конюшне. Две тысячи их готовились к переправе и вторжению, восьмистам следовало остаться. Крепость была последним куском английской земли во Франции, и Солсбери с Уориком претила сама мысль о том, что в их отсутствие он будет потерян. Стены Кале должны были остаться под надежной защитой, неважно, что еще могло стоять на кону.

Со времени своей поездки в Кент Уорик сложа руки не сидел. Слова того караульщика действительно его заинтересовали, а потому не было ночи, чтобы через темные воды из Кале не уходило хотя бы одно суденышко с лучшими уговорщиками, каких только можно было найти. По ходу весны люди Уорика окопались в каждом кентском городишке, взывая ко всем, кто желал отомстить за Джека Кейда и посчитаться за дикости, что творились в Ладфорде. Десять лет назад Кейд вошел в Лондон примерно с пятнадцатью тысячами человек. И хотя часть из них была из Эссекса и иных частей страны, король со своими чиновниками был в Кенте популярен не более чем десять лет назад. За это время под гнетом жестоких наказаний и поборов выросло уже новое поколение молодежи. А после мрачного известия о лишении Йорка и Невиллов прав состояния в стан Уорика стало стекаться все больше отрадных новостей.

К концу июня все было, можно сказать, готово. В порту войско удерживала лишь дурная погода, осложняющая переправу. И как ни изводился из-за каждого потерянного дня Уорик, давший Йорку клятву, штормы необходимо было переждать. Сорок восемь небольших кораблей, из которых состоял флот Уорика, мог одним большим рывком перевезти через море две тысячи, а половина остающегося гарнизона Кале должна была перегнать суда обратно во Францию. После перехода на сторону короля капитана Троллопа те ветераны, что остались, выслуживались перед графами как могли.

В те минуты, когда погрузившееся на лодки воинство направлялось к кораблям, Уорик взволнованно сравнивал себя с героями древности вроде Цезаря, который полторы тысячи лет назад был вынужден построить флот, чтобы переправить свои легионы в Кент. Цель и тогда была та же, что и сейчас: Лондон. Помимо королевского гарнизона, который нельзя было оставлять за спиной, Лондон означал парламент – единственную силу, во власти которой отменить акты о лишении прав состояния. Лондон, как и всегда, был ключом ко всей стране.

К побережью Англии флот шел под крепким попутным ветром. Тучи низко серели над свинцовой зыбью пролива, а тесно сидящие на палубах люди вскоре намокли от клубящейся водяной взвеси. Но это был всего лишь один переход, и уже через час с небольшим стало видно место высадки. Один за другим корабли приближались к берегу под парусами, которые осмеливались поднять на свое усмотрение. Из боязни столкнуться с другими судами капитаны осторожничали. Поэтому солдат высаживали постепенно, лодками, на глазах у местного ополчения, которое носилось вдоль пристани и прибрежной полосы, собирая тех, кто мог противостоять нашествию. Но сдержать разом такую силищу возможности не было, и после недолгой борьбы ополчение беспорядочно отступило, оставляя у причала недвижные тела.

Уорик высадился чуть в стороне, создав себе плацдарм на длинном участке галечника под прикрытием лучников. Вместе со своими людьми он без урона вошел в порт Сэндвич и разместился в нем, провожая взглядом корабли, которые, высадив войско, отплывали от берега и, подняв паруса, уходили в море навстречу крепчающему ветру. К берегу по-прежнему держали путь сотни лодок в такой тесноте, что издалека казалось, что это трутся друг о дружку сплавные бревна. Кое-кому из людей не повезло – черпнув под ударом волны воду, их лодки переворачивались, и те, на ком была тяжелая кольчуга, исчезали безвозвратно.

Невдалеке от того места, где земли своей родины коснулся Уорик, прямо на галечник выволокли два торговых суденышка. Оперев их друг на друга, с нижней части палубы капитаны пробросили деревянные мостки, по которым можно было свести на сушу дюжину боевых коней с завязанными глазами. Суда теперь оставались гнить за ненадобностью, сослужив, впрочем, службу графу Солсбери, которому возраст не позволял пешком одолевать шестьдесят миль до Лондона.

К той поре как последний из кораблей истаял в туманной дали пролива, солнце уже садилось. Под вездесущей мелкой моросью люди на берегу и пристани разводили костры, ужинали и как могли устраивались на ночлег, стараясь урвать несколько часов сна.

С первым светом в город вступила разношерстная колонна. Солдаты вокруг Уорика ошалело вскакивали, готовясь атаковать. Но оказалось, что это не возвратившееся для отпора ополчение из местных, и даже не поборники короля. Просто прошел слух о высадке, и сюда подтянулись сотни кентцев с колунами, пиками и мясницкими ножами. Они остановились у причала, и Уорик лишь улыбнулся, принимая к себе в услужение того самого караульщика, Джима Уэйнрайта, с жалованьем четыре пенса в день. Армия графов двинулась на запад, и те первоначальные сотни превращались в тысячи, прирастая числом в каждом городишке.

С высоты седла Уорик и его отец признательно кивали людским толпам в городках и деревнях: кентские семьи встречали их как спасителей, а не отступников короны. У Уорика шла кругом голова: с трудом верилось в такой успех вербовщиков. Народ Кента снова поднялся, и на этот раз искрой к восстанию послужил он, граф Уорик. При этом поразительно, сколь многие из них знали, что это он сражался против них в ту последнюю непроглядную ночь, когда они вошли в столицу.

Во всем этом присутствовала своеобразная ирония. Сейчас он шел точь-в-точь по стопам Джека Кейда, который тогда собрал своих людей в Саутуарке и пересек Лондонский мост, направляясь к Тауэру – единственной силе, способной остановить его продвижение.

К южному берегу Темзы Уорик, Солсбери и Марч вышли в сумерках, после трех утомительных переходов. Здесь Уорик приказал сосчитать войско, и оказалось, что кентцев к нему примкнуло свыше десяти тысяч – плохо вооруженных, необученных, однако Кейд использовал их с толком. Ту ночь кошмара и кровопролития забыть непросто.

Вместе с отцом и Эдуардом Марчем Уорик подошел к южной оконечности Лондонского моста, игнорируя толпы горожан, собравшихся здесь как на праздничное гулянье.

– Что-то я не вижу рати короля, – заметил Солсбери. – Наше войско измотано, хотя самые слабые отстали еще день назад. Я бы их дождался.

В его взгляде на сына безошибочно читалась гордость; он принимал, что решение должно быть за Уориком. В таком обилии кентцы нагрянули благодаря именно его вербовщикам. И команд они ждали именно от него, а не от его отца. Как и сын Йорка. Наблюдая за высадкой, старый граф пережил откровение. Он мог доверить своему сыну лидерство. Признать это было не совсем просто, но Солсбери не был глупцом, ставящим свое первенство превыше естественных временны́х пределов. При всей своей опытности в военном деле он все-таки счел, что может отступить перед своим наследником, а если не перед ним, то тогда вообще перед кем?

Уорик, чувствуя удовлетворение отца, втайне возблагодарил годы, проведенные во Франции. Каждому отцу доподлинно известно, когда именно его сын крал, лгал или оказывался в глупом положении из-за своей юношеской любви. Так что годы, пусть и немногие, проведенные вдали от дома, позволили Уорику закалить характер в стороне от строгих отцовских глаз.

– По самым общим сведениям, – сказал Уорик, – гарнизон Тауэра насчитывает с тысячу человек. Они могут и сдаться, но надежда на это небольшая. Единственно, чего нельзя допустить, это чтобы они устроили вылазку у нас за спиной. Мы или пробьемся, или закупорим их в их собственных стенах. Замысел известен вам обоим. Если мы рассчитываем хоть на какой-то успех, то скорость для нас значит всё. Каждый просроченный день дает королю шанс укрепиться и изготовиться к удару.

Он не упомянул про акты о лишении прав состояния, уже вступившие в силу. На сегодня, 5 июля 1460 года, все титулы и имения по закону были у них отняты. И пусть никто не говорил об этом вслух, но утрата эта ощущалась отверстой раной, от которой истекаешь кровью. Вместе с тем после Ладлоу армия короля была распущена по фермам и манорам. Уорик с отцом делали ставку на единый бросок вверх по стране, чтобы дотянуться до Генриха прежде, чем вновь соберутся верные ему лорды. Если удастся заполучить короля и его Печать, то тогда любой закон можно отменить.

Эдуард Марч слушал, подмечая гордость старика Солсбери по отношению к сыну. Сын Йорка сейчас стоял без шлема и напоминал статую в доспехах. От побережья он тоже ехал верхом на могучем жеребце, больше годном для пахоты, чем для всадника. Сейчас конь на отдалении пощипывал траву перед неспокойным морем кентцев, топчущихся в ожидании между построенными рядами латников. В воздухе витал дух ожидания; он чувствовался во всем. Стоит перейти мост, как приятная прогулка по окрестностям будет завершена.

– Я не желаю проводить еще одну ночь на холодной земле, когда ее можно провести на пуховой перине, с животом, полным мясных пирогов и эля, – проговорил Эдуард. – За спинами наших людей три дня тяжелого перехода. Коли они покрыли его, то уж пройдут и одну оставшуюся милю.

По сравнению с Солсбери Эдуард был все еще бодр, а его сила и выносливость не знали границ. Всякий раз с рассветом он вскакивал на ноги первым, шумно отливал и кричал своим слугам подавать еду, сам при этом облачаясь в доспехи. Винить его за энтузиазм было бессмысленно, хотя в действительности эта энергия не могла длиться вечно и все равно начала бы со временем иссякать.

– Очень хорошо, – сказал Уорик. – Я вижу, вы оба все равно не уйметесь, пока мы не окажемся в городе. Так выводи вперед рыцарей и латников, Эдуард. Кентцы заметили лучников, а потому пусть приготовят щиты.

– А по-моему, здесь вполне безопасно, – прищурился Эдуард на дома и лавки по ту сторону моста. – Я бы хоть сейчас прогулялся пешком.

Он тронулся с места, а Уорик помрачнел лицом.

– Эдуард. Когда распоряжаться будешь ты, то поступай как заблагорассудится. Но пока будь добр делать то, что говорю я.

Молодой граф встретил его глаза строптивым взглядом. Последовала нелегкая пауза.

– Тогда рыцарей тебе пусть выводит кто-нибудь другой. А я войду в город первым. В честь моего отца.

Под взглядом этого великана Уорик напрягся. Чуть покраснев, он поджал губы и свистнул посыльного для передачи приказания. Его авторитет оказался оспорен перед отцом, но ничего не попишешь: для того чтобы удержать графа Марча, если он что-то решил, людей понадобится ох как много. Ссориться сейчас было не время, и Уорик избрал осторожность, хотя приказ о сборе вышел у него сдавленным.

Латники прибежали с поля трусцой, со щитами и оружием наготове. За ними пришла в движение толпа кентцев, среди которой служаки Кейда все еще пересказывали свои славные деяния тем, кто готов был слушать. Настроение было непринужденным, и лишь Уорик держался натянуто, когда протрубили рога и первые ряды ступили на широкую улицу посередине Лондонского моста. Дорога загудела тяжелыми шагами.

Вот армия ступила в город. Толпы горожан по-прежнему веселились и махали потоку ратников, переходящих реку и вливающихся в улицы. Уорик гаркнул приказ, и передние ряды свернули направо, беря направление к Тауэру и королевскому гарнизону.

Вышагивая по стенам лондонского Тауэра, лорд Скейлз рдел от едва сдерживаемых эмоций. Взгляд его был направлен на улицы внизу. С этой высоты открывался вид на армию, что собралась за рекой в миле отсюда. От сиплого рева рогов, возвещающих ее вход в столицу, Скейлз вздрогнул. В эту минуту он чего бы только не отдал ради того, чтобы иметь при себе еще одну тысячу человек.

Воспоминания о мятеже Джека Кейда были по-прежнему свежи; можно сказать, все еще кровоточили, несмотря на то что те события имели место десятилетие назад. Потом Скейлза еще долгое время бередило то, что город не удалось защитить; не выручило и его прямое участие в обороне. В память въелись сотни убийств, когда мятежники наводнили город, превратив его в бойню. На законе и порядке в ту жуткую ночь был поставлен крест. От одной лишь мысли, что подобное когда-либо может повториться, изношенное сердце колотилось, а руки судорожно сжимались в кулаки. Так и до удара недалеко. Вон и доктор предупреждал: пунцовость лица внушает опасение, настроение с перепадами: годы уже не те, силы уходят. Но сейчас лишь гнев сдерживал изнурительный страх, от которого бросало в пот.

Наградой Скейлзу за тогдашнюю ночь стала пенсия сто фунтов в год, а также право пользования королевским торговым судном. Он тогда разбогател на купле-продаже небольших партий шерсти и сукна. Командование гарнизоном Тауэра стало его последней должностью перед выходом в отставку – синекура, при щедрой пенсии и хозяйстве со смышлеными слугами. В свои шестьдесят три Скейлз был уже не годен на то, чтобы с мечом и щитом выходить лицом к лицу с бушующим бунтом. Скрипучие суставы ныли, дыхание посвистывало.

Вдоль стен распоряжений Скейлза дожидались орудийные расчеты. Это несколько утешало: укрепления со времени мятежа значительно усилились. Если враг попытается штурмом взять воротную башню, то тяжелые орудия разорвут прущую по улице толпу в кровавые лохмотья. Стояли на стенах и торсионные катапульты, известные еще римским легионерам, – самое, пожалуй, грозное под его командованием настенное оружие, гораздо злее этих бронзовых стволов и чугунных ядер. Скейлз перекрестился, целуя на своем пальце перстень с фамильным гербом. Нет, Тауэр им не взять. Губы Скейлза тронуло подобие улыбки, стоило лишь представить, что он может нынче обрушить на головы этих кентцев.

– Пусть только сунутся, – бормотнул он, глядя на сливающуюся в сизоватый неясный фон дымку на том берегу Темзы, где многие еще дожидались своей очереди. На расстоянии мили неряшливым пятном виднелась толпа кентцев, постепенно убывающая по мере того, как они перетекали в город. Лютую досаду вызывало то, что лондонцы даже не пытаются их остановить. Казалось бы, память о том ужасе и наделанном ущербе должна их по меньшей мере настораживать, так нет же, эти глупцы приветственно им машут, этим варварам, что некогда предали столицу огню. Ну да ничего, если Лондон вокруг вспыхнет, убежища в Тауэре им не видать как своих ушей. Скейлз неслышно ругнулся.

Впрочем, легко сказать. Его задача – защищать добрых людей от толпы, а как раз им-то он помочь не может. Кроме разрозненной кучки ольдерменов с их стражниками, единственные во всем Лондоне солдаты собраны здесь, под его началом. Скейлз стиснул челюсти, глядя перед собой с холодным спокойствием. Королевские нобли все как один на севере, в своих имениях или где-нибудь вокруг Ковентри. Для нормальной вылазки людей слишком мало, неважно какие зверства будут открываться взору со стен. Остается одно: чтить букву и дух служебного предписания и удерживать Тауэр до подхода в город подкреплений. Скейлз еще раз оглядел ряд пушечных жерл, уставленных на запад поверх городских улиц. Река несла свои воды вдоль южных стен; моста здесь не было, так что удара с фланга можно было не опасаться. Что ни говори, а Тауэр – крепость, и разговаривать с любым дерзнувшим приблизиться она будет языком огня.

– Всем ждать команды! – зычно взвопил он, слыша, как эхо слов отскочило от древних камней. Восемь сотен подчиненных чутко застыли в ожидании приказа. Расчеты пушкарей проверяли еще на раз свои жаровни и фитили, ядра и кули с порохом, уже лежащие на месте. Над всем этим вздымалась белая башня, и Скейлзу вспомнилась сцена тогдашнего побоища и забрызганная кровью земля вокруг. Он покачал головой. Такого больше не должно повториться.

Лорд Эгремонт Томас предпочитал смотреть на носки своих сапог, чем видеть гнев королевы. Он стоял возле массивных складок шатра, краем глаза замечая, как шестилетний принц теребит мать за юбки, требуя к себе внимания и донимая вопросами. Она же в это время ярилась взглядом на Эгремонта и свое чадо игнорировала.

– Ваше высочество, – рискнув поднять глаза, повторил Томас. – Я послал к моему брату самых быстрых гонцов. Крылья приделать я им, увы, не мог, но брат сейчас уже наверняка ведет сюда армию в поддержку вашего мужа. Помимо этого, здесь у меня тоже есть люди, включая мою личную стражу.

– Этого недостаточно! – с мукой в голосе воскликнула королева. Резко повернувшись, она схватила маленького Эдуарда за руку. Видя, что ребенок испугался, она изо всех сил смягчила тон: – Эдуард, милый, ты бы не мог пойти и заняться чем-нибудь еще, вместо всех этих вопросов? Ступай-ка к лорду Бекингему: он, кажется, хотел показать тебе свои новые доспехи.

Йорк провел ладонью по гладкому белому квадрату, зачищенному и готовому под покраску. Когда-то панели этой комнаты представляли собой непрерывное, без прогалин, пестроцветие с гербами каждого знатного дома Англии. Одним из удовольствий молодости Йорка было, приезжая в Вестминстерский дворец, видеть герб своего дома гордо красующимся наряду с другими, столь же благородными. А вот теперь нет. Раскрашенные панели по четырем стенам комнаты ведали своей геральдикой об истории каждого из древних высокопоставленных родов. Теперь же три белых квадрата в этой непрерывной череде словно зияли, уродовали общую картину безобразным бельмом. Три выскобленных и замазанных светло-светло-бежевой штукатуркой герба Йорка, Солсбери и Уорика, вымаранные скорыми на руку королевскими геральдистами. Хорошо хоть уцелела эмблема графа Марчского: четыре равных поля – синее, желтое, красное и белое. Похоже, делопроизводители королевских судов пребывали в нерешительности, включать ли в Акт еще и этот титул, уже вроде как переданный по наследству.

На глазах у Солсбери герцог, поглощенный какими-то своими мыслями, провел рукой по гладкой штукатурке.

– Их со дня на день восстановят, Ричард, – успокоил граф. – Оттиск Печати короля уничтожил все измышления его королевы. Мне доставило большое удовольствие наблюдать, как все эти парламентские крысы заметались исполнять наши указания.

Йорк, надув губы, длинно выдохнул.

– Гнусная это была затея, изначально. И не надо было ее вообще затевать. Наши семьи и есть Англия, до самого сердца, до мозга костей. Тем не менее мне довелось увидеть, как твой и мой гербы оказались вымараны, дочиста соскоблены скребками и рашпилями. Пока я находился в Ирландии, эти чертовы геральдисты спешили выслужиться. Лезли из кожи вон. Замок Ладлоу ведь ободрали дочиста, ты не слышал? Или взять Сандаловый замок: там были гобелены и статуи еще со времен Рима – так ведь все они бесследно исчезли. Порастащили, расхитили, пока я не мог за них вступиться. Ущерб, наделанный Актом, мне теперь не выправить за всю оставшуюся жизнь.

– Да и мне не меньше разору наделали. Хотя, признаться, я черпал некое злорадное удовольствие, повторно отнимая мои имения у тех, кто выложил за них деньги. Но подумать только: часть моих земель теперь находится в руках Перси! Тебе-то хоть удалось возвратить все свои владения без остатка. А вот Генри Перси живет, да еще и дуется на меня за смерть своего папаши и братца, так что без боя мне теперь ничего у него из рук и не выхватить.

На этих его словах Йорк отвернулся от стены.

– Я доверился тебе в Ладлоу. И ты свое слово сдержал. Этого я не забуду. Ты и твой сын возвратили, отвоевали меня у отчаянья и обездоленности, и я испытываю к вам обоим такое чувство, какое больше не испытываю ни к кому. Я всегда буду перед вами в долгу.

Он протянул руку, и Солсбери схватил ее разом и за ладонь, и за предплечье.

Колокола по Лондону принялись отзванивать полдень – протяжная бархатистая раскатистость, под которую Йорк с Солсбери повернули к двери.

– Как там, кстати, король? – поинтересовался Солсбери на выходе в коридор.

– Да ничего, – ответил Йорк. – Епископ Кемп говорит, что такого удобного гостя и не упомнит. Я слышал, Генрих все свое время проводит или в часовне за молитвой, или за чтением. Даже о приеме пищи ему приходится напоминать.

– Ты еще не задумывался, как с ним поступить теперь, когда Акты из свитков вычеркнуты?

– Думать думал, – сухо ответил Йорк, – причем много. Только вот к решению пока не пришел.

Вдвоем они поднимались по лестничному пролету, проходя над Палатой Общин в помещение на дальнем конце. Там уже гудели голоса, которые смолкли тотчас, едва стал виден Йорк.

Белая палата была чуть больше обычной совещательной комнаты, по размерам гораздо меньше зала заседаний парламента. Вдоль стен здесь тянулись скамьи и стояла кафедра для обращений к присутствующим. Сбоку, обозревая всю комнату, пустовало место короля – простой дубовый трон с вырезанной тройкой львов и позолотой по краям.

Ум Йорка был все еще занят подсчетом убытков, так что собрание лордов он замечал лишь смутно. И по численности своей, и по рангу оно было не сказать чтобы выдающимся. Здесь не было никого от Перси, Сомерсетов или Клиффордов, да и вообще тех, кто воевал за короля. Йорк узнал с дюжину мелких баронов, среди них Кромвелла. На ступеньках кафедры он приостановился и кивком головы поприветствовал лорда Грэя. Со времени битвы при Нортгемптоне барон сильно погрузнел: не двойной, а даже уже тройной подбородок, брылья – прямо-таки епископ, а не средней руки феодал. От своего сына и Уорика Йорк был во всех тонкостях наслышан о роли Грэя в той победе. Забавно было представлять, как королевские войска, думая, что враг еще только на подходе, всполошились, когда он на них буквально обрушился. Но примечательней всего то, что Грэй сдержал свое слово и в нужный момент обратил свою рать на Бекингема. Мздой ему за столь своевременное предательство стал откорм на новом богатстве и чин Казначея Англии.

Оставив Йорка на возвышении кафедры, Солсбери спустился к Уорику, Эдуарду Марчу и остальным, числом примерно двадцать. Все смотрели на герцога, и у Солсбери распахнулись глаза, когда Йорк возложил руку на подлокотник трона, как будто собирался его занять. Солсбери со значением кивнул, а Йорк улыбнулся.

Все это длилось не дольше секунды – то, куда легла его рука и что это могло означать. Кое-кто сердито зашипел, другие заклекотали что-то невнятно-грозное. Йорк, нахмурившись, вгляделся в скопление скривившихся физиономий и увидел, что руки в его поддержку тянут только Марч, Грэй, Солсбери и Уорик. В комнате присутствовали четыре особы из числа «Духовных лордов», и Йорк с раздражением заметил, как своей лобастой головой укоризненно покачивает епископ Кемп. Старый святоша. Сейчас вот взять и демонстративно усесться на королевское место, высмеяв их за все эти вздохи, цыканья и покашливания. На кафедру бочком взошел канцлер Уильям Олдхолл и с плохо скрываемым ужасом оглядел эту сцену.

Руку Йорк убрал. Напряжение в комнате заметно унялось, а канцлер придвинулся ближе и забормотал пугливой скороговоркой, едва различимой на фоне этого галдежа, как на птичьем дворе:

– Милорд Йорк, прошу иметь в виду, что король жив, а с ним и его наследник. Эти люди, как видите, не очень-то склонны поддерживать вас, но смею вас заверить, моя работа принесла свои плоды. Нужные люди в парламенте выговорили самые полезные шаги вперед. Если вы займете свое место, милорд, то обещаю вам, результатом вы окажетесь довольны.

Йорк скрепя сердце оставил кафедру с королевским троном и сошел к скамьям. Солсбери наигранно приветствовал его с таким видом, будто ничего предосудительного на его глазах и не произошло.

Олдхолл занялся своим делом: провел вступительный молебен и напыщенно возблагодарил Господа за отмену Акта о лишении прав состояния домов Йорка, Солсбери и Уорика. Эта формальная процедура вызвала у собравшихся лордов шумное одобрение, несколько смягчив помрачневшего было Йорка.

– Милорды, – продолжал Олдхолл, – с большой отрадой передаю вам волю Палаты Общин по интересующему нас вопросу. Ее члены озаботились изыскать какой-нибудь способ выразить благодарность герцогу Йоркскому Ричарду Плантагенету за его верную службу при дворе, за опеку его величества короля Генриха VI, а также за спасение нашего государя от изменников. Таким образом, был предложен Акт Согласия, который поименовал бы герцога Йорка наследником английского трона. Голосование состоится нынче же вечером. Если оно окажется успешным, то уже завтра вам будет представлен новый проект закона о королевской Печати.

Лоб Йорка разгладился, а сам он сел прямо, слушая вполуха поздравления всех тех, кто всего-то минуту назад шикал и хмурился. Трусы и предатели в обеих палатах не позволяли ему предъявить свои претензии на трон, но они же теперь проявляли благосклонность к тому, чтобы судьба Генриха оказалась у него в руках, и перелагали на него всю ответственность: делай с ним что хочешь. В эту минуту Йорк испытывал к ним непередаваемое отвращение, хотя они, по сути, воплощали его самые смелые притязания на власть. Он оглянулся на скамью позади себя, встретившись взглядом с сыном. Эдуард знал, что это значит для отца, и весь лучился, обхватив ручищами деревянную перегородку.

Прислонясь спиной к спинке скамьи, Йорк приосанился, чувствуя прилив бодрости и свежих сил. Его вынудили бежать из Ладлоу. Он видел, как его замки и земля раздаются или распродаются тем, кто не имеет на них никакого права. Само его имя и герб по всей стране срезались с тканей и гобеленов, сбивались с дерева и камня, выжигались с железа. Но если он в конечном итоге становился королем, то все это было не больше чем необходимым испытанием на прочность. Он знал, что причина такой неожиданной кротости и сговорчивости со стороны парламента – наводнившая Лондон армия. Лорд Скейлз пережил тот пролом стены Тауэра; забаррикадировавшись изнутри, он избегнул кровавой мести лондонской толпы. Он дождался того, чтобы сдаться Уорику, когда тот возвратил в Лондон короля. Но это не спасло его от мести, которую он заслужил. Кое у кого ушло всего два дня, чтобы добраться до него в каземате того же Тауэра. Йорк потом видел труп, но после своих же приказов не проникся сочувствием к тому, кто это сделал. На улицах по-прежнему лилась кровь. Но важно было то, что на сегодня в Лондоне была всего одна сила, и эта сила была предана Йорку. Он держал в своей хватке и короля и столицу, и парламент это знал.

Йорк на какое-то время прикрыл глаза, чувствуя старую боль. В Фулхэмском дворце ниже по реке он навещал Генриха, часами с ним молился и все пытался понять этого еще молодого человека и причины его слабости. За все годы их раздоров Йорк так никогда и не проводил с Генрихом времени достаточно, чтобы познать характер короля. При мысли о том, чтобы его убить, веки у Йорка непроизвольно сжались. Это будет убийство доподлинно невинного – страшнейший из грехов – неважно, как это деяние обставить. Он, Йорк, будет проклят, это несомненно, даже если с проклятием получит корону. Напрягшись так, что загудело в ушах, он снова вспомнил, как однажды проявленная милость едва не обошлась ему ценой в жизнь и существование его дома. Йорк открыл глаза. Решение было принято. Пристойности ради он какое-то время ничего делать не будет. Парламент назначит его наследником, а еще до скончания года Генрих тихо впадет в сон, от которого никогда не проснется. Королем же станет Йорк, так же как некогда его прадед Эдуард. А после него, Йорка, престол перейдет к его сыну.

Он сделал вдох, вместе с которым по телу разлилась мысль, напоенная блаженной радостью. Сын в убиении повинен не будет. А неповинен – значит, и не проклят. Эдуард будет править домом Йорка и всей Англией – какой же отец откажет себе в преподнесении такого подарка? И уже неважно, какова его цена. Йорк дал себе зарок, что в тот же день напишет Сесилии, занятой сейчас в Ладлоу ремонтом и доглядом за сотнями мастеровых. Представляя себе ее реакцию, он улыбнулся. Еще одно постановление парламента, и они обретут все, чего когда-либо хотели от жизни. Мир встанет на место, после стольких-то лет слабого дома на троне. Можно будет даже забрать потерянные земли во Франции. Кто оспорит это его право, коли он король? Ум Йорка пленили грезы, одна заманчивей другой, пока острый тычок локтя Солсбери в бок не вернул его к действительности, заставив слушать разглагольствования Уильяма Одхолла. Обсуждение, судя по всему, не утихало:

– …вестей о королеве Маргарет и ее сыне по-прежнему нет, лорд Грэй. Мне докладывали, что их видели при переезде в Уэльс, однако их нынешнее местонахождение неизвестно. – На прикорнувшего, как ему показалось, Йорка Олдхолл поглядел с упреком. – Те пустующие места на скамьях, можно сказать, вопиют. Если же наследником объявить милорда Йорка, то я не сомневаюсь, что от благородных лордов, до сих пор не явившихся в Лондон, мы таки добьемся явки в эту самую палату.

Не утруждая себя слушанием, Йорк поглядел вниз. Имена тех, кто будет поддерживать королеву, секрета для него не составляли: Перси, Сомерсет, Клиффорд, Эксетер. Сейчас ему приятнее было думать о таких, как Бекингем и Эгремонт, которые уже ничем не могли помешать.

Известие о новом наследнике трона, стоит лишь Маргарет о нем прознать, заставит ее в ярости рвать на себе волосы. Вспомнив все то, что было пережито с Актом лишения, Йорк непроизвольно скроил гримасу. Вот ведь удовольствие, по детской своей простоте сродни погожему летнему дню: представлять, как твои мучители тоже теперь страдают. Взять хотя бы Маргарет: потеряла мужа. А когда состоится голосование, то потеряет и наследие для своего сына. При мысли об этом Йорк смешливо фыркнул, отчего пожилой краснобай над кафедрой, приостановившись, уставился на него в сердитом недоумении. А тут, не выдержав, хохотнул и Солсбери. Все это время он пытливо наблюдал за своим другом – можно сказать, следовал за ним по пятам – и наслаждался каждым моментом этих его потаенных блужданий.

Дерри Брюер не исключал, что графа Нортумберлендского вот-вот хватит удар. За стенами Алнвикского замка метался буйный ветер, воя по нисходящей, как сигнал рога к отступлению. Во главе трапезного стола надувался и темнел лицом Генри Перси, лиловея, как младенец, беззвучно заходящийся перед очередным воплем так, что мог лишиться чувств.

– Лорд Перси, мы здесь все делаем одно дело, – напомнил Дерри. – Королева пытается найти армию везде, где только возможно, если мы хотим, чтобы наконец-то воцарился мир.

– Да, но… Шотландцы! – буйствовал Генри Перси. – Вы понимаете это? Презренные скотты! Уж лучше б она заключила сделку с самим дьяволом!

Рот у него желчно кривился, придавая ему глуповатое выражение, которое Дерри втайне забавляло. Он лишь ждал, когда запас гнева в молодом графе прогорит. Но тут неожиданно заговорил Сомерсет, вряд ли понимающий потомственное негодование тех, кто жил и вырос на страже границ.

– Милорды, мастер Брюер. А вот я бы, ей-богу, принял любую силу – пусть даже французов, – только б она дала нам шанс попрать неправое. Свою часть вины за Нортгемптон я не отрицаю. Если б я знал, что сторонники Йорка двинутся на север, то, безусловно, я был бы там, чтобы перешибить им хребет. Мы все в долгу за тот день и несем ответственность за пленение короля Генриха.

– Мой брат Томас сложил там голову, – процедил Генри Перси. – Думаете, сердце мое не надрывается от муки? Из-за Йорка я потерял отца. Из-за проклятых изменников лишился еще и брата. – Он помолчал. – Быть может, я страдал недостаточно, мастер Брюер, так за это я теперь еще вынужден терпеть на английской земле шотландцев. Хорошо хоть, мой отец до этого позора не дожил. – Он горько покачал головой. – Думаю, это бы его угробило.

– Да еще не известно, придут ли они вообще, – успокоил Дерри. – Хотя я, на самом деле, связался бы хоть с самим чертом, лишь бы…

Тут влез барон Клиффорд, решительно перебив собеседника:

– Вы, Брюер, давайте с этим полегче. Даже в шутку или по пьяному делу. А то накликаете нам тут бед. Дьявол, он ведь все слышит – и разглагольствования эти, и божбу – а потом действует, опираясь на них.

Дерри строптиво поджал челюсть:

– …лишь бы, я говорю, он принес нам победу. Милорды, я видел, как Йорк, Солсбери и Уорик любые свои поражения обращают в триумф. И вот дожил до того, что короля Генриха пленили и держат взаперти, как узника. – Он обвел взглядом всех, не забыв и про барона Клиффорда: – Вы все трое потеряли под Сент-Олбансом отцов, а затем в разное время братьев или друзей. Акты о лишении были попраны парламентом. Йорк сделался наследником трона – и сколько же, по-вашему, проживет теперь на этом свете король Генрих, став для Йорка прямой преградой? То-то и оно. Вот она, милорды, горькая суть. Так что нам теперь нужно каждое преданное сердце и верная рука, потому как в случае нашего провала дом Йорка будет править вечно. И не станет тогда ни Нортумберленда, ни Сомерсета или Клиффорда. Те Акты лишения они нам не простят, даже если их когда-нибудь угораздит подумать о помиловании. Милосердие Невиллам не свойственно, милорды, особенно когда они сильны. Вы знаете, что это правда. Вот почему я был бы рад видеть на этих землях и шотландцев, и валлийцев, и тех же французов – да что там говорить, даже ирландцев, – лишь бы те помогли восстановить на троне истинных короля и королеву! Да я бы саму свою душу заложил до последнего вздоха, лишь бы только видеть, что Йорк наконец повержен. А иначе не остается ничего.

Три лорда лишь молча взирали на ту волну накаленной истовости, которую вдруг выплеснул этот человек. От нескольких недель в пути Дерри Брюер зарос грязью. Известно было, что он проехался по Уэльсу и по всей стране, трубя сбор всех, кто верен. В разговоре он держал себя учтиво, с юморком, но в эту минуту его буквально прорвало, обнажив истинный гнев и решимость.

– Вы еще не узнали, где они держат короля? – поинтересовался Сомерсет.

– В Тауэре его точно нет, – ответил Дерри. – Там сейчас идут ремонтные работы, после того как этот болван Скейлз позволил толпе разворотить стену. Я лишь удивляюсь, как это Солсбери позволил ему сдаться, когда весь Лондон взывал пустить этому подлецу кровь. Вот уж по кому я горевать не буду, хотя когда-то мы с ним и сражались на одной стороне. С ума сойти: использовать греческий огонь и пушки для разгона лондонцев! Мне сказали, Скейлза нашли в каземате с перерезанным горлом. Пинту готов проставить тем, кто это сделал, – если их, конечно, удастся разыскать. – Он с томным отвращением ухмыльнулся. – Однако король должен быть где-то там, неподалеку. Мои люди уже ищут, но возможных мест тысячи, а в котором из них именно, поди угадай.

Дерри вспомнилось, как он сам когда-то метался по Вестминстерскому дворцу, выискивая Уильяма де Ла Поля. Этим он с присутствующими не поделился: не поймут, да и дела им особого нет.

– Иногда, милорды, мне думается, что всю свою жизнь я посвятил невинному агнцу, оберегая Генриха от его врагов. И внутри у меня все клокочет от осознания того, что теперь он у них в руках и жизнь его хрупка, как стекло. – Прикрыв на секунду глаза, Брюер горестно качнул головой. – Быть может, нам его уже не спасти. Но Йорка я в итоге увижу мертвым, даже если мне для этого придется забраться по стене в его башню и прирезать сонного!

Граф Перси хмыкнул, одобрительно чувствуя в королевском соглядатае такую боевитость. Полное соответствие его собственным помыслам и настрою. В знак поддержки он сердечно хлопнул Дерри по плечу, отчего обоих окутало облачко дорожной пыли.

– За нами двенадцать тысяч, мастер Брюер. Истинные ратники с мечами, кавалерией и пушками. Если королеве еще и удастся подозвать этих косматых зверей-шотландцев, то я думаю, лазить по стенам и башням вам не придется. Голова Йорка сама собой поднимется над городской стеной. На острие копья.

– Молюсь за это, милорд, – с чувством выдавил Дерри.

Землю сковывала стужа, в то время как Йорк держал путь вдоль реки в Вестминстерский дворец. Дождь, по-зимнему промозглый, колол острыми брызгами; ощущение было такое, словно на лице маска. В темном небе ни луны ни звезд – город сверху сплошь застлан ватным одеялом из туч. Последние пять миль Йорк был вынужден шагать пешком, согреваемый лишь кипящим внутри гневом, хотя холод все же одерживал верх, так что в королевские покои он прибыл насквозь промокшим и занемевшим от озноба; зубы мелко стучали, и даже мысли, казалось, превратились в шероховатые блуждающие льдины. Протянув руки к потрескивающему огню, он немо стоял, а вода с плаща стекала, образуя на половике лужи. Еще не рассвело, а он уже успел измотаться настолько, что когда закрыл глаза, то почувствовал, что покачивается. Тогда он протянул пальцы ближе к огню: пусть хотя бы боязнь обжечься отгоняет муть дремы.

Солсбери вошел в комнату в тот момент, когда плащ на Йорке стал исходить паром. Графа явно подняли с постели: пегая седина торчит вихрами, а на вид лет на десять старше, чем на самом деле. Но глаза острые, проницательные. Вобрав взглядом высокую темную фигуру с выставленными к жарко, с шипением трещащему огню руками, Солсбери сразу же понял, где провел Йорк эту ночь, и его мучительно потянуло обо всем этом расспросить. Но когда тот обернулся с красными, мутноватыми от недосыпа и усталости глазами, вопросы сами собой застряли в горле.

– Что нового? – осведомился Йорк.

Протянутые к огню ладони были покрасневшими и слегка распухшими. Непонятно почему внимание Солсбери приковывало не лицо, а пальцы.

– Насчет того, сколько они собрали людей, известий все еще нет. В такую погоду многие прячутся в палатках или за городскими стенами.

Йорк нахмурился:

– И все равно узнать необходимо.

– Я не чудотворец, Ричард, – вспыхнул румянцем Солсбери. – У меня есть шестеро хороших людей в Ковентри, трое в городе Йорка, но только двое во всем Уэльсе, да и то от них уже месяц нет вестей.

Годы ушли на то, чтобы внедрить осведомителей в основные цитадели врага. После битвы при Сент-Олбансе Солсбери этим усиленно занимался, в решимости подобрать достойного оппонента Дерри Брюеру по способности проникать вглубь и собирать ценные сведения. Но со временем сложность установления такой шпионской сети становилась все очевидней, и при этом лишь с большей наглядностью проявлялась неизмеримо бо́льшая опытность оппонента. Нередко с таким трудом созданных соглядатаев находили убитыми, в основном погибшими якобы при роковом стечении обстоятельств. Но кое-кто уцелел и был вынужден молчать и прятаться; они-то и сообщили о готовящейся на севере большой силе.

Казалось бы, несуразица. Зимой никто не воюет. Во-первых, нечем кормить в походе армию и лошадей. Под дождем портятся луки, а кони и люди на жирной слякоти поскальзываются, и суточный темп продвижения снижается как минимум вдвое. Из онемелых рук выпадает оружие, а в ветреной метельной темени целые армии могут меж собой разминуться, даже не заподозрив, насколько были друг от друга близки.

Но несмотря на все это дюжина влиятельных лордов свела своих ратников воедино, воткнув на промозглом ветру в грязь свои стяги. Более того: один из осведомителей в Уэльсе сообщил о вербовщиках, собирающих многие сотни под промокшие знамена Тюдоров. Зимой никто не сражается. Лишь то, что король Генрих пребывает в заточении, могло заставить этих людей двинуться маршем на Лондон в отчаянной решимости спасти государя.

– Есть ли что-нибудь от твоего сына Уорика? – спросил Йорк.

Солсбери желчно покачал головой:

– Пока еще рановато. Одно дело привести за собой кентцев посредине лета, и совсем другое – вытянуть их под Рождество из сел.

– Лондон слишком далеко к югу, – пробурчал Йорк, снова поворачиваясь к огню. – Слишком далеко, чтобы я мог отслеживать, чем они там занимаются.

От такого укола Солсбери опять сердито зарделся и кивнул сам себе.

Это он предложил обосноваться в Лондоне, пока идет процедура отмены Актов. Тогда это имело смысл, а лондонцы во множестве стремились под их знамена, чтобы получить оснастку и пройти выучку.

Целые тысячи приходили после той зверской обороны Тауэра лордом Скейлзом. Публика валила совершенно разная, от отпрысков богатых домов на Винч-стрит до обитателей трущоб. Вся осень прошла в учебных походах на южных полях за рекой, в ратных упражнениях со щитами и копьями.

Йорк сжал кулаки, а затем снова растопырил пальцы, блаженно чувствуя, как от жары в них снова начинает циркулировать кровь. Пока они с Солсбери собирали армию, королева, похоже, тоже без дела не сидела, капая своим ядом в уши тем же Тюдорам. Этой женщиной впору было восхищаться, не будь она изначально настроена против него. Пока жива Маргарет, а с ней и ее сын, покоя однозначно не видать.

Интересно, где она сейчас и слышала ли о том, что он возвысился до звания наследника трона? Небольшая, но отрадная ложка меда в этой бочке дегтя. Воображение Йорка возвратилось к королю Генриху в комнате епископского дворца – вещь, о которой Солсбери неминуемо спросит, как это ни зазорно.

– Мы пойдем маршем, – неожиданно произнес Йорк в тишине. – Я не буду ждать, когда они явятся ко мне сами. На север с собой возьмем всех, здесь оставим только три тысячи. Если они собирают армии, я хочу их видеть. Знать, сколько их там. Судя по всему, они ждут весны, так что мы можем застичь их врасплох. Да. Это лучше, чем оставаться здесь, давая другим решать нашу участь.

– Трех тысяч для поддержания порядка вполне достаточно, – согласился Солсбери, подкидывая в огонь пару поленьев и подтыкая их кочергой.

– Может, и так, но разбрасываться войском мы тоже не можем, – сказал Йорк. – Хороших солдат я в Лондоне не оставлю. На пути Тюдоров нам нужна мощная сила, чтобы они передумали покидать свой Уэльс. Для защиты границы мой сын может расположить вокруг Ладлоу три тысячи. Тамошние земли он знает. А между собой мы выставим цепочку конников, для быстрой доставки сообщений. Еще одна цепочка потянется к Уорику в Кент, когда он поведет людей на север. Таверны сейчас все равно просыхают, – усмехнулся он, отчего сумрачность у старика отрадно убавилась.

– Мне хочется домой, – тихо промолвил Йорк. – Я уже так давно торчу на юге, что сил моих больше нет. Через несколько месяцев мне стукнет пятьдесят, и я устал. Ты это, наверное, чувствуешь? Я хочу снова увидеть свои земли, пускай меня там даже подкарауливает войско королевы.

– Понимаю. И честно говоря, сам себя чувствую примерно так же. Урожай в полях погнил на корню: некому убирать, все работники на войне. Ты слыхал, хлеб теперь стал вдвое дороже? Пинта пива стоит два пенса: ячменя большая нехватка. На севере люди просят милостыню. Местами там просто голод. Все это цена за проигранные поборниками битвы. Думаю, они теперь познали истинную цену тех роскошных посулов и латунных лебедей. Еще один такой год они себе просто не позволят.

Все то время, что они разговаривали, среди мыслей Солсбери угольком мерцал один вопрос. При этом, судя по мрачному настроению Йорка, он подозревал, что ответ ему уже известен, но его так или иначе надо было озвучить:

– В короле Генрихе они видят талисман, ради которого можно созвать людей под знамена; имя, в защиту которого можно выступить в поход. А иначе зиму можно провести и в своей хижине. Ты… застал его больным?

Йорк втянул воздух, ощупывая языком дупло в зубе, который доставлял ему беспокойство.

– Когда я уходил, он чувствовал себя вполне сносно.

При этом он не отводил взгляда от огня.

– Самый недужный человек во всей Англии чувствует себя «сносно»? – в сердцах воскликнул Солсбери. – Никто бы не удивился, если б Генрих скончался во сне, но ты отчего-то уверен в его здравии? Боже мой, Ричард! Ты же наследник трона! Неужели ты будешь дожидаться, пока его величество умрет от старости?

– Ты не понимаешь, – отрывисто бросил Йорк. – Пока он жив, у нас есть хоть какая-то видимость, что мы действуем от его имени. Есть еще такие, и их немало, кто будет с нами сражаться только потому, что мы защищаем короля. Ты ведь был в Ладлоу и видел, как Троллоп привел с собой людей из Кале и сразу же перешел на сторону короля, едва завидев его львиные знамена! Если бы Генрих умер, часть наших армий от нас бы откололась. Живым Генрих ставит нас на верное место.

Слушая ложь и не понимая ее, Солсбери в задумчивости поглядел на своего младшего по возрасту соратника. Сомнительно, понимал ли ее и сам Йорк.

– Если бы Генрих нынче невзначай умер, о чем мы с тобой толковали и боялись, то ты бы стал королем. Тебя бы короновали в Лондоне уже завтра, и ты бы взял как раз то самое львиное знамя. Все лорды и простолюдины, что благоговеют перед Генрихом, преклонили бы пред тобой колена и пошли за тебя в бой! Боже правый, я сразу все понял, как только увидел твое насупленное лицо.

Несмотря на разгневанность, Солсбери окинул взглядом комнату, проверяя, чтобы сюда не вошел и не подслушал разговор никто из слуг. После этого свой голос он убавил до резкого шепота:

– Ты сам говорил, что не допустишь, чтобы это сделал кто-нибудь иной кроме тебя. Сказал, что не позволишь, чтобы в его комнату влез какой-нибудь проходимец. И сказал, что все свершится бескровно. У тебя флакон по-прежнему с собой или ты оставил его там, чтобы врачи понюхали и все узнали?

Сердитым движением Йорк нырнул рукой в сумку под плащом и швырнул флакончик в огонь, где тот остался лежать в целости, постепенно чернея от копоти. Внутри его слышалось тихое шипение, а вокруг затычки образовался венчик зеленого пламени.

– Он как дитя, – сказал Йорк, – столь же безвинен. Думаю, он понимал, что я собираюсь сделать, и не осуждал меня за это. Это было бы чудовищно, обречь свою душу на проклятие за этого недоростка.

– Ты бы уже нынче вечером был королем, – с горьким гневом произнес Солсбери. – Мы бы с тобой обеспечили свое будущее, на целый век возвеличив себя, свои семьи и дома. За это я бы с легким сердцем обрек проклятию хоть тысячу душ, включая свою, а затем заснул с беспечностью младенца.

– Уйми свою язвительность, – махнул рукой Йорк. – Это тебе не игра престолов, а реальные исходы и реальная кровь. Меня удивляет, как ты толкаешь меня на трон короля и вместе с тем пытаешься управлять моей рукой. Настолько ли ужасно то, что я не смог погубить ребенка? Знаю ли я тебя вообще?

Под испытующим взглядом Йорка Солсбери опустил взгляд, тяжело переводя дыхание, пока не отлегло.

– Меня ты знаешь, – сказал он наконец. – И ничего ужасного в этом нет. Сообщи ты мне о его кончине, я бы почувствовал утрату, и не в последнюю очередь из-за любви к его отцу. – Он поднял обе руки вверх, ладонями наружу. – Ладно, Ричард. Больше я расспрашивать ни о чем не буду. Посылай Эдуарда в Уэльс, а мы с тобой отправимся на север, хотя при одной лишь мысли об этом старые мои кости начинают ныть. Отыщем с тобой другой способ, не связанный со смертью Генриха.

Рождество пришло и минуло – одно из самых странных, которое когда-либо было у Йорка и Солсбери, вдали от домов и семей. И пускай они сейчас шли на север воевать, но ни тот ни другой не могли проигнорировать рождение Христа, даже если бы их люди допустили это и не усмотрели в таком деянии наихудшее из знамений.

Нашествие на его епархию восьмитысячного войска повергало епископа Линкольншира в смятение; такое количество было непомерно велико даже для огромного собора на холме. Толпы ратного люда добродушно теснились вокруг местной паствы, в то время как остальные, кому не нашлось места внутри, торчали снаружи, благоговейно глядя на самый высокий шпиль во всей Англии, теряющийся в серо-голубом небе. Дождь пока давал людям передышку. Ветер стих совсем, но усилился холод, так что город подернулся искристым инеем, и те, кто топтался снаружи, быстро озябнув, энергично дули себе паром в ладони. Те несколько часов, когда тишину нарушали лишь приглушенные звуки песнопений из собора, казалось, что весь мир затаил дыхание.

Почти два дня у людей ушло на то, чтобы по дорогам добраться до собора, но чувствовалось, что ощущение праздника освежило людей и у них как будто снялось с плеч бремя. Несомненно, многие в этом громадном морозном безмолвии внутренне исповедовались в грехах, испрашивая себе прощение, чтобы в смертный миг у них был хоть какой-то шанс попасть на небеса. О том же самом в те минуты молился и коленопреклоненный Йорк, благодаря Всевышнего за то, что смерть короля не легла ему грузом на душу. Это было бы непереносимо, слишком неподъемно для прощения.

Йорк удивлялся тому, что это медленное перемещение на север доставляет ему немалое удовольствие. Римские дороги были похожи на ровные, гладкие каменные полосы, стелящиеся через болота, густые дубовые леса и перелески вяза и ясеня. С пологих вершин холмов взгляду открывался вид на многие мили темно-зеленого пейзажа, спускающегося в лесистые долы. А там, впереди, снова мутноватая синь дальних холмов – шагай и шагай себе по простору.

Дождь и неистовый ветер налетали почти беспрерывно, прорываясь сквозь деревья по обе стороны дороги, отчего одежда и плащи на людях индевели, становясь тяжелыми, словно броня, а вместе с ними мокло и настроение. И тем не менее этот воздух был своим, родным и, врываясь в легкие, веселил душу. Все дворцовые дрязги и беспокойства лондонской жизни остались позади, а рядом ехал верный Солсбери, и на исходе очередного дня оставалось лишь подсчитывать оставленные за спиной мили. Запас еды был скудным, и через восемь дней урезанного рациона Йорк, невзначай похлопав себя по животу, отрадно ощутил подтянутость, впервые за несколько лет некоторой, как он считал, грузноватости. Он был силен, чуток и подвижен – настолько, что даже несколько мрачнел при мысли, что ведет сейчас за собой людей гибнуть в бою с вражеской армией. На сердце стояла такая умиротворенность, что нарушать ее мрачными мыслями было как-то даже зазорно.

Путь на север пролегал невдалеке от их имений, и они с Солсбери разжились еще четырьмя сотнями людей, беря их подчас в разбросанных по округе манорах, где хозяевами с давних пор считались их собственные семьи, с правом владения, восстановленным после отмены пресловутых актов. Среди примкнувших оказался и второй сын Йорка Эдмунд, граф Ратленд, семнадцати лет от роду, распираемый гордостью повоевать на стороне отца. Ростом и мощным сложением, как старший брат, Эдмунд не отличался, зато чернотой волос и темнотой глаз напоминал отца, а ростом превосходил его на дюйм. Прибытие сына Йорк встретил криком радости, а наедине признался Солсбери, что через юношу на него как будто взирает своими глазами Сесилия.

Всех свободных лошадей Йорк с Солсбери отдавали под конных разведчиков, размещая их вдоль дорог к Лондону и на запад в сторону границы с Уэльсом. Другие разведчики держались в десятке миль впереди по трое, чтобы в случае засады хотя бы один мог уцелеть и прискакать обратно. Во враждебной стороне высылать вперед конные разъезды были все основания; теперь эти конники бессменно кружили туда-сюда, как стрекозы, подхватывая приказы и передавая новости из конца в конец. С каждым днем линии связи становились все протяженней, так что когда в Лондон возвратился Уорик, к Солсбери это известие пришло только через шесть дней. Уорик шел на север сзади Солсбери и Йорка. В его войске были преимущественно кентцы, и, судя по его коротким запискам, они всю дорогу недовольно бурчали оттого, что были разлучены со своими семьями.

Послание от Эдуарда Марча оказалось еще лаконичней. Из замка Ладлоу он никаких вестей не сообщал, сказав лишь, что «готовится» и «шлет привет от матери». Йорк улыбнулся про себя, прочитав внизу скупое «Э. Марч», и представил, как сейчас непросто его сыну: с одной стороны, бремя командования войском, с другой – нотации матери, которой слова против не скажи. Тем не менее Йорк был доволен. В путь вышли все. Несмотря на дождь, темень и холод, он вывел в поле три армии, готовые сокрушить любую силу, какую только может собрать королева Маргарет. Впору даже благословить своих врагов за то, что собрались в одном месте – пусть и зимой, – где можно будет разбить их всех разом. Год был на исходе, и Йорк чувствовал, что он прожит не зря. К весне уже можно будет собрать под собой всю Англию.

В эту минуту ему подумалось о молодом человеке, одиноко сидящем в епископском дворце. Сейчас король, скорее всего, занят чтением при свете светильника. Йорк тряхнул головой, чтобы избавиться от этого образа. Участь Генриха, безусловно, не распутанный узел, и им еще предстоит заняться. Сейчас же все мысли должны лежать только впереди, на севере.

То, что разведчики разосланы столь далеко, означало, что сюрпризов ждать не приходится. А потому никого не удивило появление мчащегося во весь опор всадника, который на скаку нетерпеливо дергал поводья, подгоняя и без того почти запаленного коня. Проехав владения графа Шрусбери – городок Шеффилд, – Йорк ступил на земли, которые знал особенно хорошо, причем с самого детства. Всего в двух днях к северу отсюда лежал великий город Йорка, и ощущение было такое, будто он уже дома. Люди пропустили разведчика так же, как прежде уже делали множество раз. Свежих вестей последнее время было не густо, и Йорк, пока юный гонец спешивался и кланялся, приветливо улыбнулся в предвкушении чего-нибудь нового. Юноша был до странности бледен и взмылен. Йорк поднял брови в ожидании, когда тот отдышится.

– Милорд, – выпалил разведчик, – под Йорком, впереди, несметное войско. Я такого еще не видал.

Сейчас путь лежал через участок лесистой местности, здесь дорога была уж слишком ухабистой, а добрая половина камней и вовсе отсутствовала. С обеих сторон нависали деревья, кое-где имея дерзость прорасти прямо сквозь заповедные римские камни. Видно было, как разворачивает свою лошадь Солсбери и подъезжает послушать, что там за новости.

– Похоже, этот юноша набрел на нашу дичь, – с напускной беспечностью произнес Йорк. – А где, кстати, твои товарищи?

– Н-не знаю, милорд. Мы видели, как навстречу выехали их разведчики, и после этого все понеслось. Я их потерял. Оторвался, наверно.

Молодой человек дрожащей рукой похлопал по шее свою лошадь, у которой из ноздрей длинными нитями свисали сопли.

– Как близко ты подъехал, перед тем как повернуть? – спросил Йорк.

Юноша на удивление зарделся, как будто под сомнение была поставлена его храбрость.

– Просто расскажи, что ты видел.

В разведчики они с Солсбери специально ставили тех, кто умеет считать или по крайней мере на глаз оценивать большие числа. Йорк нетерпеливо наблюдал, как молодой человек, сопя, загибает пальцы и что-то беззвучно бормочет.

– Они стояли в трех боевых построениях, милорд. Три больших квадрата, лагерем возле города. В каждом, я так понял, тыщ по шесть. Может чуть меньше, но в целом у них тыщ восемнадцать. Всяко.

Йорк сглотнул, чувствуя, как по спине ползет липкий холодок. Войско несметное. Примерно столько же стояло тогда под стенами Ладлоу, но с той поры королевские нобили потеряли целые тысячи, а с ними и таких предводителей, как Бекингем и Эгремонт. Отчаяние охватывало при мысли о том, что это может быть за сила. Вот уж действительно, эта ведьма со своими приспешниками, куда бы ни шла, собирает армии, как стаи саранчи. Йорк глянул на Солсбери и различил в его холодном взоре странную усмешку. Похоже, имя короля – мощное средство при вербовке армии в его отсутствие; а может статься, как раз благодаря именно этому обстоятельству. В глаза Солсбери Йорк не посмотрел, предпочитая разглядывать юношу.

– Если разведчики сошлись, значит, о нашем приближении им уже известно, – сказал внезапно Солсбери. – Как давно это случилось?

Юный сквайр, казалось, с облегчением отвел глаза от побледневшего лица Йорка:

– Я их увидел вчера утром, милорд. От своих товарищей я оторвался далеко, но получается, от того места всего миль двадцать, от силы тридцать. Дальше я не отхожу.

– А они могли еще целый день идти сюда на юг, если вышли сразу, как только углядели наших разведчиков.

– Нет, – возразил Йорк. – У нас еще две тройки конников, в шести и двенадцати милях. Из них с наблюдениями пока еще никто не возвращался. Значит, армия королевы не двинулась, во всяком случае, не настолько быстро.

– Все равно, Ричард, их там слишком много, – тихо произнес Солсбери.

Йорк запальчиво вскинулся, между тем взмахом усылая запыхавшегося разведчика с приказом кому-нибудь его сменить. В данную минуту в своих «стрекозах» он нуждался как никогда, особенно при такой силище, что сейчас где-то шла навстречу.

– Нет, не слишком, – отрезал он решительно. – Даже если зима сковала волю половине кентцев, Уорик ведет с собой шесть тысяч, а то и намного больше. Затем еще мой сын, с тремя тысячами.

Здесь он осекся, прикидывая расклад. Если отозвать Эдуарда, то никого не останется вдоль уэльской границы, на пути у Тюдоров. Все зависит от того, сколько войска идет с Уориком и как далеко они отсюда. Йорк тихо выругался, и Солсбери кивнул.

– Нам нужна крепость, – сказал он. – Надежное место, где можно укрыться, пока ждем своих. Миддлхэм слишком далеко, да и мал он для восьми тысяч.

– Тогда Сандал, – определился Йорк. – До этого замка отсюда не больше четырех лиг.

– Только вот войско королевы уже вполне могло его миновать, – заметил Солсбери. – При таком раскладе я бы лучше двинулся на запад или на север, может, даже обратно в Ладлоу.

– Они настигнут нас в пути, – покачал головой Йорк, яростно натирая себе лицо, как будто этим движением мог втереть в себя больше бодрости. – К тому же испытывать судьбу по новой я не желаю. Хватит. Никто из других наших разведчиков пока не вернулся. А до Сандала мы дойти сумеем. Это ведь почти остров – крепость на холме, которую просто и удобно оборонять. Так что там и укроемся.

– А вот мне бы рисковать не хотелось, – твердо возразил Солсбери. – Это путь прямиком навстречу врагу, который превосходит нас вдвое.

Он удивился, когда Йорк на это расхохотался и резко вдохнул полной грудью.

– Пойми ты! Я здесь дома! Сюда я шел сквозь дожди и ветра, и хоть бы что, только стал крепче. Этот год на исходе, а вместе с ним и эта последняя, великая охота. Сандал всего в нескольких милях. Твои «риски» мне не страшны, не пугают и шевеления моих врагов, сколько бы их там ни сползлось. – Он в мрачной веселости покачал головой. – Я не по-бе-гу. Ни сегодня, ни когда-нибудь еще. Покинуть тогда Ладлоу! Мне этого хватило на всю жизнь. Еще раз повторяю: моей спины им больше не видать.

Йорк с холодными глазами ждал ответа, раздумывая, продолжит ли Солсбери спор, в то время как драгоценные минуты неумолимо иссякают.

– Так ты говоришь, до Сандала четыре лиги? – спросил наконец Солсбери. – То есть двенадцать миль. Ты уверен?

– Клянусь, – улыбнулся Йорк своему другу. – Не более двенадцати. Да я еще мальчишкой ездил с твоим отцом на ярмарку из Йорка в Шеффилд. Эти земли я знаю как свои пять пальцев. Еще солнце не начнет садиться, как мы уже будем под защитой стен замка.

– Ну так давай поторопимся, – засуетился Солсбери. – Солнце-то нам точно не удержать.

Замок Сандал возвышался посередине ста двадцати тысяч акров – то есть почти двухсот квадратных миль – земель и угодий. Фермы и лесные массивы, целые городки и дюжина приходов лежали в границах этих владений, где каждая церковь, манор или купеческое подворье платили десятину своему общему сюзерену. Своим родовым гнездом Йорк считал замок Ладлоу, но и здесь он чувствовал себя как дома, и с этим самым чувством вместе с Солсбери подошел к границам своих угодий, откуда к крепости вел последний отрезок дороги длиной в несколько миль.

Как и во всех отдаленных имениях, Сандал в отсутствие Йорка управлялся доверенным распорядителем, и крепость неизменно была готова к приезду господина. У Йорка было издавна заведено по меньшей мере дважды в год навещать каждый из своих крупных домов, проводя там достаточно времени для подсчета доходов и оценки всех затрат на работников и снабжение, будь то возведение новых конюшен или углубление русла какой-нибудь местной речки для предотвращения паводков. Едва армия во главе с Йорком и Солсбери пересекла внешнюю границу имения, как вперед полетел гонец с известием, и в своих частных покоях замка встрепенулся сэр Уильям Певерилл, приступая к немедленному исполнению своих обязанностей. Певерилл был уже далеко не молод, однако вся рутина по приезду герцога была давно отработана и особых тревог не вызывала. Из ближайшей деревни Сандал Магна были спешно отозваны уехавшие по домам на Рождество слуги, которые, вполголоса чертыхаясь, ватагами устремились по дороге обратно в замок, встречать нагрянувшего сюзерена.

Покуда герцог приближался к подножию длинного холма, ведущего прямиком в Сандал, Певерилл три раза проверил мясные запасы замка, со все более растущим изумлением переспрашивая влетающих конных гонцов. В расположенные за стенами амбары, птичники и хлева посылались вооруженные тесаками мясники с подручными. Свиньи в крытых соломой свинарниках, куры и даже квелые по зиме гуси – вся эта живность должна была последовать в котлы и на вертела, если верить вестям, что по дороге сюда двигались маршем тысячи солдат. Двунадесять дней Рождества еще не истекли, и сэр Уильям понимал: сюзерен по приезде так или иначе затребует пир. На главных кухнях уже топились печи; зажглись очаги и в двух сводчатых подвалах, которые пускались в ход лишь по праздникам. По всей крепости во все стороны бегом бежали челядинцы, попутно нацепляя что понаряднее – кто натирал, кто намывал, кто драил; без дела не оставался никто.

Йорк с Солсбери ехали во главе колонны, хотя и здесь во все стороны на мили рассылались разведчики. Солсбери посещал Сандал впервые и был впечатлен спокойной благостностью владений, во всяком случае, извне. Суматохи приготовлений в стенах замка видно не было. Поля и дорожки вокруг были ухожены, а из своих лесных зимовий вышли углежоги и, стоя у дороги, смотрели на колонну и чинно помахивали своему господину шапками.

По мере того как воинские ряды медленно всходили на холм, ветер с каждым шагом усиливался, кусая руки и лица до озноба и онемения. На самой высокой части цитадели, значительно выше крепостных стен, снизу различались крохотные фигурки. Солсбери поморщился от мысли, что ночь ему, может статься, выпадет провести там, на продуваемой льдистым ветром верхотуре, за высматриванием врага. Равнина вокруг Сандала была в каждую сторону расчищена на полмили. За пустыми полями начинались густые леса, которые тянулись через холмы и казались отсюда безбрежными.

Непосредственно в крепость имелся только один вход – через глубокий ров, вид которого привел бы в отчаяние и пехоту, и конницу. Приближаясь к воротной башне, Йорк с любопытством туда заглянул. От беспрестанных зимних дождей уровень воды во рве составлял несколько футов – бездонная глубина, куда уходило отраженное небо с облаками. Подъемный мост к приезду сюзерена был спущен, и были вывешены знамена, под которые они с Солсбери проехали бок о бок, через воротную башню со стенами, толщина которых в основании насчитывала двенадцать футов.

Своего коня Солсбери направил следом за Йорком, и за ними в крепостные ворота стали вливаться бессчетные ряды воинства. Внутри пространство в виде подковы составляло не больше двух акров, окружая еще один крутой обрыв перед торчащей кулаком навесной башней-барбаканом из темного камня, примерно на тридцать футов ниже основного двора. Во время войны ей отводилась роль второго препятствия, наполненного солдатами и снабженного собственным подъемным мостом. Барбакан преграждал единственный доступ наверх к цитадели, вздымающейся над всем замком. Эта башня была возведена на вершине своего отдельного холма – последний оплот обороны, если крепость все-таки окажется взята. Но чтобы до него хотя бы добраться, штурмующие должны были с боем прорваться через два рва, а затем вверх по валу преодолеть еще один подъемный мост, третий по счету. При его поднятии цитадель полностью отделялась от остальной твердыни.

В Сандале не было того архитектурного изящества, которое можно было наблюдать в Ладлоу или Миддлхэме. Этот замок был создан для военного противостояния, хотя и он не был рассчитан на восемь тысяч человек, что набьются в его стены. На дальнем конце подковы вблизи внешних стен здесь стояла линия деревянных построек, у их открытых дверей рядком выстроились слуги, приветствуя своего господина. Мимо них спешно проходили солдаты, стремясь поскорей укрыться от холода и ветра, так что те, кто пришел позже, все каморки и коридоры заставали уже занятыми и выбирались обратно, пытаясь занять местечко поудобней хотя бы на дворе. Людей все прибавлялось, и постепенно крепость заполнилась до отказа, а солдаты, обжив свои пятачки, теперь оживленно озирались в поисках съестного. Высоко над их головами верх цитадели украсился знаменами дома Йорка, трепещущими на порывистом ветру в честь прибывшего хозяина. При виде своих поднятых на радостях флагов Йорк тихо чертыхнулся и послал на барбакан и выше, на шпиль цитадели, человека с указанием всё поснимать.

С наступлением сумерек вдоль каждой из внутренних стен зажглись светильники и факелы, а во двор были вынесены жаровни, вокруг которых озябшие люди могли хоть как-то обогреться. С большим воодушевлением голодные солдаты встречали забрызганных кровью мясников, что возвращались в замок с кусками мяса. Из всех подвалов повыгребли запасы окороков, колбас, эля и даже горшки с медом и сохраненными на зиму фруктами – все, что так или иначе могло накормить такое количество измаянных долгой дорогой защитников.

Солсбери был одним из тех, кому достались отдельные покои. Сын Йорка Эдмунд вызвался его туда провести, с несколько смущенной приветливостью занимая графа разговором в хитросплетении бесконечных коридоров, комнат и залов. Следом шли двое слуг, неловко остановившихся у двери, когда они наконец оказались на месте.

– Вот ваши комнаты, милорд, – указал Эдмунд, – они не заняты. А вот эти двое все вам постирают и починят, вы только прикажите.

– Да мне б только было где упасть на ночь, – ответил Солсбери. – Подожди минуту, мы вместе вернемся к твоему отцу.

Он скрылся внутри, а Эдмунд из соображений гостеприимства стал его терпеливо ждать. Гость есть гость, даже при столь неординарных обстоятельствах.

Обоз еще только разгружался у ворот, так что Солсбери прибыл почти налегке. Он и впрямь отсутствовал совсем недолго. В комнате он снял меч с перевязью и зимний плащ; успел, видимо, и сполоснуть руки в чаше с водой: возвращаясь с Эдмундом обратно, пригладил себе волосы.

– Ты мне напоминаешь своего отца, когда он был еще молодым человеком, – неожиданно сказал Солсбери.

Эдмунд польщенно улыбнулся:

– Только я его, пожалуй, повыше буду.

В этот момент оба подумали об Эдуарде, и, что примечательно, молодой человек мимолетно нахмурился.

– Твой брат Эдуард, пожалуй, самый высокий из всех, кого я знаю. Уступает единственно сэру Джону де Леону, которого я помню по моей службе во Франции. Хотя сэр Джон был не так хорошо сложен, гм… не так пригож.

– Пригож? – с полуулыбкой переспросил Эдмунд.

Солсбери пожал плечами, в силу своего возраста нисколько не смущаясь.

– Да, я бы так сказал. Сэр Джон был одновременно самым высоким и самым неказистым из всех, с кем я когда-либо пересекался. Несчастный малый, как оказалось. Мог, между прочим, подкидывать над собой бочку, равную ему по весу, вдвое выше собственного роста. Вот уж в чем ему действительно не было равных. Так больше никто не мог. Но увы, несмотря на такую силищу, бегать он не умел. Кое-как волочился, во всяком случае, когда дело дошло до убегания от французского пушечного ядра.

– Вон как. С сожалением об этом слышу, милорд. Я был бы рад встрече моего брата с кем-нибудь, кто бы заставил смотреть снизу вверх.

Эту фразу Эдмунд произнес с горьковатым юмором, чем вызвал у Солсбери симпатию.

– Ты, должно быть, слышал фразу: не размер собаки решает исход боя…

– … а размер боя исход собаки, – восторженно подхватил Эдмунд. – Да, милорд. Я это слышал.

– В этих словах изрядная доля правды, Эдмунд. Твой отец, к примеру, роста не сказать чтобы гигантского, но никогда не пасует, каким бы ни был расклад. И хорошо, что у него есть старинные приятели вроде меня, к совету которых он прислушивается, правда?

– О да, милорд. Насколько мне известно, вами он просто восхищается.

Они подошли к двери в главную залу, и Эдмунд распахнул ее перед гостем. Здесь света было больше, чем в коридоре, и откуда-то из глубины неожиданно громко доносился голос отца.

– Если позволите, милорд, здесь я вас оставлю. Надо еще присмотреть за кухарями, чтобы они подали еду.

– Коли так, – приостановился Солсбери на пороге, – то если спроворишь где-нибудь кусок курятины или краюху хлеба, а то и рисовый пудинг, ты ведь знаешь, где меня искать?

Эдмунд со смешком кивнул.

– Непременно гляну, милорд, что можно будет раздобыть.

Солсбери вошел, чувствуя волну тепла от огромного камина. Внутри все гудело людьми. Тяга в трубе была не ахти, и в помещении сизоватыми слоями висел дым, вызывая у тех, кто был ближе к огню, кашель. Под ногами как оглашенные носились три собачонки; одна, приостановившись, пустила струйку на штанину какому-то капитану. Его незамедлительно подняли на смех друзья, он же в смятении попытался дать ей пинка, но она уже отскочила. Солсбери, отрадно ощущая тепло, подлез ближе к огню, где над столом склонялся Йорк.

– Сын у тебя хороший парень, – сказал он.

Йорк поднял взгляд от расстеленных на столе карт.

– Ты об Эдмунде? Да, хотя лучше бы мать его сюда ко мне не посылала. У меня есть соблазн приказать ему вернуться в Ладлоу, до окончания всех этих перипетий.

– Вот как? Мне кажется, ему это придется не по нраву. Он хочет произвести на тебя впечатление.

– Это свойственно всем сыновьям, – сказал Йорк резче, чем, видимо, собирался. – Извини. Ум у меня сейчас чем только не занят. Дай-ка я налью тебе вина.

Едва у Солсбери в руке оказалась наполненная чара, Йорк ногтем очертил на пергаменте линию.

– Вот. На юг к Уорику я послал гонца на быстрой лошади.

– А на запад? Чего бы там ни замышлял Тюдор, те три тысячи Эдуарда могли бы нам понадобиться.

Йорк молча повозился с чарами и кувшином, после чего покачал головой:

– Пока не надо. Вторая наша армия подойдет через… три, от силы четыре дня. Если Уорик приведет с собой тысяч шесть, то да, границу с Уэльсом, возможно, придется оголить. Но ведь он может привести с собой тысяч двенадцать, а то и все пятнадцать! Твой парень в Кенте, Ричард, фигура признанная, а мерзавец Скейлз подкинул им для сведения свежие счеты. Так что думается мне, на королевскую армию они пойдут. Даже зимой.

Глаза Йорка были усталы; вероятно, усылая Эдмунда, он хотел тем самым уберечь от опасности своего наследника. Задавать вопросы при таком количестве ушей было не с руки, да и не к месту: двери распахнулись, и потные от усердия слуги внесли в залу большущие подносы с едой. Собрание встретило их радостными возгласами; шум раскатился и по замку, и по двору: кухари приступили к кормежке.

На скудном рационе колонна одолела две сотни миль, и на блюда с харчами люди накинулись так, как свойственно голодающим: расхватав все дочиста, да еще отерев до блеска пальцами. Солсбери смотрел в замешательстве, пока кто-то не тронул его за плечо: Эдмунд с деревянной доской, а на ней куски холодного мяса и ломти хлеба.

– А рисовый пудинг? – взыскательно спросил Солсбери и рассмеялся: – Шучу, шучу. Дай бог тебе здоровья, дружище, что все помнишь.

В животе заурчало. Эдмунд с поклоном улыбнулся и отправился на кухни, где ему тоже был приготовлен ужин.

Их диалог Йорк едва заметил: взгляд его был прикован к картам. Солсбери, придвинувшись сбоку, пододвинул доску, и они с другом стоя приступили к трапезе, запивая ее вином. Снаружи на крышу, все усиливаясь, с шипением рушился уже не дождь, а прямо-таки ливень.

– Не завидую тем, кто сейчас снаружи, – мрачно вздохнул Йорк, – но Сандал для такой численности слишком мал. Уорик, когда придет, вынужден будет расквартироваться на поле. Не думаю, что в эти стены поместится хотя бы еще один солдат.

– Ничего, южанам кентцам не помешает узнать, что значит настоящая погодка, – с напускной жизнерадостностью сказал Солсбери. – Надеюсь лишь, что они с собой на север тащат запас еды. – Бросив взгляд на подносы, он обнаружил, что все они пусты. – Бог ты мой, Ричард. Надеюсь, у тебя есть запасы на зиму. А то эти волки объедят тебя дочиста. Со всем твоим хозяйством.

Он повернулся, ожидая, что его друг улыбается. Но вид у того был неспокойный.

– Кухарям я велел накормить людей посытнее, но… восемь тысяч! Тут от одной-то единственной раздачи урон всем погребам и кладовым. Завтра, если дождь приутихнет, вышлю охотничьи отряды.

Солсбери поймал себя на зевке и одновременно улыбнулся, отчего в челюсти хрустнуло.

– Тебе надо как следует выспаться, Ричард. Голодный ли, сытый, а отдых необходим. Мы с тобой уже не так молоды, как были.

– У меня в сравнении с тобой по годам фора, старичище, – усмехнулся Йорк. – А заснуть получится вряд ли, беспокоюсь.

– Ну а я так бодрствовать не могу, – сказал Солсбери, опять мощно зевая и прикрывая рот ладонью.

Вообще зевал не только он, а считай что вся зала. Многие начали устраиваться на ночлег прямо там, где находились, ворочаясь и чертыхаясь в попытке пристроиться поближе к огню. Давно уже свернулись клубками собачонки; замок вокруг утихал, и вскоре всех и вся обволокло безмолвие зимней ночи.

– Стало быть, иду спать, – объявил Солсбери. – Завтра, если не разноются кости, добуду на угодьях отборного олешка. Зажарим его во дворе всем тем, кто нынче заснул с несытым брюхом.

Йорк буквально на секунду отвлекся от карт и улыбнулся своему пожилому другу, который напоследок подмигнул и стал пробираться к выходу, ступая меж лежащими вповалку людьми.

Солсбери проснулся, чувствуя себя стариком. Бедра и поясницу как будто перемкнуло – хоть горбыли об них ломай, – так что какое-то время граф сидел, вытянув перед собой ноги и тихо постанывая. Таким его и застало восходящее солнце – седым и одиноким, в ожидании, когда нытье в спине сменится острыми коликами, а там более-менее сгладится. Его дорожные сумы разгрузили за ночь: слуги в Сандале трудились как пчелы еще долго после того, как весь остальной замок погрузился в сон. Он не помнил, чтоб в его комнату кто-нибудь входил, однако по пробуждении его уже ждали чаша со свежей водой, а также чистые шоссы и стопка белья. Граф отерся льняной тряпицей, смыв застарелый пот, свой и конский. Под кроватью его взыскующие руки наткнулись на глиняный горшок, который он поставил на столик и шумно помочился, блаженно прикрыв глаза. После этого приступил к одеванию.

Заслышав робкий стук в дверь, он бодро гаркнул:

– Войдите!

С поклоном зашли двое слуг.

Один нес кожаный узел с бритвенными принадлежностями, другой – чашку с исходящей паром водой из замковых кухонь. Солсбери потер подбородок, чувствуя там жесткую щетину. Наверняка белая как лунь. Элис говорит, когда она отрастает, вид у него становится как у глубокого старца. Малый, что вжикал бритвой по кожаной ленте, делал это вполне сноровисто, но все равно жаль, что здесь нет Рэнкина. Требуется определенное доверие к человеку, чтобы вот так взять и подставить под его лезвие горло. Впрочем, усаживаясь, Солсбери сам с усмешкой завел глаза: надо же, какая осторожность. Пока цирюльник втирал ему в кожу теплое масло, он слушал урчание своего живота, громкое и такое напевное, что даже забавно. Сейчас небось все восемь тысяч, просыпаясь, слышат в себе примерно такую же музыку голода, а жрать-то и нечего.

Солнце еще всходило, когда Солсбери добрался до главного двора и остановился там в дверях, оглядывая превращенную в тесный бивуак землю, все еще укрытую тенью крепостных стен. На всех поверхностях здесь радужно серебрилась изморозь. Многие из людей уже поднялись и, размахивая руками, похаживали, дыша себе в ладони и энергично притопывая, все ради того, чтобы вдохнуть какую-то жизнь в свои занемевшие конечности. Другие пока еще лежали, свернувшись калачиком и прильнув друг к другу, поскуливая и постанывая во сне, как стайки приблудных собак. Какой-то предприимчивый капитан, подкарауливая тех, кто ночевал в замке и, вероятно, выходил сейчас спросонья опростаться, где словцом, а где и силком увещевал их пустить своих продрогших товарищей внутрь погреться. Похвально. Хороший командир всегда заботится о подчиненном.

При мысли о ночевавших снаружи граф зябко передернул плечами. Народ они, понятное дело, молодой, но на дворе все-таки конец декабря, холод просто лютый. Он невольно поглядел вверх, туда, где солнце уже золотило своими лучами цитадель. На ее верхушке виднелись три фигуры, озирающие равнину вокруг крепости. Ох и ветер там, должно быть, сейчас: безудержный, пронизывающий до костей. Воинам там даже не дозволялось до восхода солнца зажечь жаровню, чтобы свет от нее не мешал высматривать врага. На глазах у Солсбери те люди медленно перемещались по площадке башни, поглядывая туда-сюда без признаков тревоги.

Отвлекшись, граф ухватил проходящего мимо капитана и возложил на него задачу собрать отряд охотников. Вот вам одна из привилегий графского титула: можно стоять, сцепив за спиной руки и пуская пар изо рта, а кто-то мечется, шлет к конюшням гонцов, созывает добровольцев с посулами, что они-де первыми отведают жаркое, которое добудут. На призыв живо откликнулось три десятка человек, а когда весть о готовящейся охоте разлетелась по замку, число желающих быстро утроилось.

Застегивая у горла пряжку плаща и запахиваясь в его тяжелые складки, Солсбери прошел по двору к воротной башне. В молодости тех, кто сетовал на холод, он считал по сравнению с собой слабаками. Но тогда, как видно, он просто еще не пережил то, через что прошли они, а с годами это его самомнение сильно поубавилось. Ветер, казалось, дотягивался до людей даже через стены, бесновался и выл, задувая так, что люди под его силой пошатывались. Хорошо хоть, небо было погожим: малое, но все же утешение. Солнечный свет еще не успел разлиться по двору, когда Солсбери в сопровождении трех капитанов-рыцарей взобрался на коня, а у ворот в готовности уже стояли две сотни человек. Из них дюжина имела при себе колчаны и луки, что отрадно. В замке столько голодных ртов, что бить надо будет все, что попадется, – и птиц, и кроликов, и даже лисиц с волками, если тех угораздит попасться охотникам навстречу. На кухонные вертела пойдет решительно все, хотя надежда все же была вернуться в замок с упитанной косулей, оленем или кабаном.

Солдаты у ворот засвистали тем, что наверху. Продрогшие бедолаги на цитадели еще на раз оглядели местность, после чего подали сигнал: «Чисто». Медленно разинулись створки крепостных ворот – массивные, кованые, – и поднялась решетка. Шестеро солдат выдвинули подъемный мост, грузно упавший в борозды по ту сторону рва.

Солсбери оглядел промокшее внешнее поле с пятнами луж, светящимися под утренним солнцем ртутным блеском. Пока он усаживался в седло, первые ряды охотников уже прошли по наружному мосту, беспечно болтая и пересмеиваясь. Впереди лежал лес, отделенный полумилей открытого пространства, – искусственная граница, созданная столетия назад руками лесничих и с тех самых пор неукоснительно оберегаемая.

При открытых воротах каждый внутри невольно напрягся, с неожиданной силой ощутив свою уязвимость, так что руки сами собой потянулись к рукоятям мечей, а те, кто еще лежал, повставали целыми сотнями. Солсбери выехал за ворота; сердце сейчас билось с какой-то хмельной радостью, а порывистая энергия движений привносила в тело жизнь, согревая его разогнавшейся в жилах кровью. Привычно заныли бедра, но граф не обращал на это внимания, глядя вперед в поиске наиболее сподручного въезда под деревья. По бокам и сзади переходили с шага на трусцу две сотни людей. Все учащенно дышали: и охотники, что, перекликаясь, готовили оружие и натягивали на луки тетиву, и лошади, кидающие из ноздрей столбы сероватого пара. Сзади в замке подняли подъемный мост, отделив крепость от равнины зияющим рвом. Пала в прорези между камней решетка, створки ворот снова сомкнули и накинули на место запорное бревно. Солсбери еще раз оглянулся на замок и увидел, как там наверху один из часовых поднял руку. Ответив ему таким же жестом, граф вместе с остальными охотниками приблизился к линии деревьев, все еще дремлющих в глубокой тени.

Разоружить войско – задача не из легких. Человек, годами носящий с собой меч или топор, проникается к нему привязанностью, даже любовью. А потому немногие из таких владельцев вот так запросто расстанутся со своей любимой, а подчас единственной вещью, бросив ее в общую кучу ржаветь (а то, глядишь, еще и достанется потом какому-то сволочуге). Ветер туго оборачивал и хлопал складками одежды этих людей, что с окончанием битвы, еще распаренные, зябко обхватывали себя руками, пытаясь сохранить остатки тепла.

Лорд Клиффорд в сопровождении группы всадников объезжал поверженную крепость, выискивая вооруженных людей Йорка, которые – кто знает – могли все еще прятаться где-нибудь в засаде. На замерзшем поле переводящие дух ратники обеих сторон осматривали себя и свое оснащение, ища незамеченные прежде раны. Многие чертыхались, обнаруживая на себе порезы, а то и дырки от стрел и не сводя с них удивленных глаз, отдирали от своих табардов и сюркотов полосы ткани для перевязки.

Всех людей Йорка проверили на наличие укрытых клинков. Тех, кто уже безоружен, отсылали к солдатам Сомерсета, надзирающим за тем, как они снимали кольчуги. Кольчужники ворчали и поругивались, но понимали: лучше не упрямиться. Возле деревьев росли груды оружия и оснастки: мечи и топоры, щиты и шлемы, кольчуги и части доспехов. Не обходили стороной и мертвых: услужливо освобождали от всего мало-мальски ценного, не гнушаясь даже стоптанных сапог и башмаков – всё в кучи, всё в кучи. Через какое-то время все трупы были налегке и босы, и тогда угрюмые солдаты прошлись среди них еще не раз, ровняя на земле в рядки и скрещивая им на груди руки: новопреставленное воинство Христово.

Вся эта возня заняла несколько часов, и к тому времени как были отпущены первые уцелевшие, солнце стояло уже в вышине. Тех, кто мог ходить, небольшими, до дюжины, группками отводили в сторону и, указав, где юг, велели убираться восвояси. У кого-то лицо было сплошной коростой запекшейся крови, у других на теле зевами смотрелись отверстые раны там, где плоть вспорол клинок. Кто-то шел, прижимая руку к сочащейся кровью дыре. А были и такие, кто не шел никуда и сидел, покачиваясь и нянча увечный обрубок, с бескровным, серым от тошного страдания лицом. Таких оставляли сидеть и умирать на ветру, глядя безучастными глазами в никуда.

Дерри Брюер не преминул перемолвиться словцом с несколькими йоркскими капитанами, что собирались уходить. Многим из побитых, измотанных и продрогших людей предстояло осилить долгий пеший путь к своим домам, пробавляясь в пути разбоем или же голодая – выбор нехитрый, – пока не останется вдали замок Сандал, а с ним и злосчастные воспоминания о поражении и связанных с ним мытарствах. Сомнения нет, что ближайший месяц многих из этих несчастных будут находить у дороги мертвыми, а кого-то повесят за воровство и бродяжничество. В разговоре Дерри прозрачно намекнул, что те, кто сберег силы и не ранен, могут собраться и подождать близ Шеффилда, а там примкнуть к рядам королевской армии, когда та отправится обратно на юг. Его слова, понятное дело, были встречены презрительным смехом, но до дома-то далеко, а голод не тетка. И потому Дерри знал наперед: кто-нибудь по зрелом размышлении непременно дождется. А королеве ни к чему терять ценных людей, когда еще не решен исход с армиями Марча и Уорика.

Утомившись от тяжелого дня, начало снижаться к западным холмам солнце. У Йорка забрали меч, увели коня; доспехи, правда, оставили. Руки прочно связали за спиной. Рядом поставили двоих солдат, бдительно рычащих на всякого, кто приближался с намерением плюнуть или дать оплеуху. С самим Йорком они не общались, и он ждал в одиночестве, пока неприятель вокруг подметал обломки битвы.

Чистое, погожее солнце заходило за облачные вершины, сквозь которые лучисто сеялось его червонное золото; Йорк смотрел на него, пока не зарябило в глазах. Всюду вокруг разбредались остатки его армии – бессчетные вереницы понурых фигур, чем-то напоминающие ему беженцев во Франции десятилетие назад. Он стоял, подняв бледное лицо и выпрямив спину, а они тянулись мимо. Кто-то, проходя, приглушенно его проклинал, большинство же шептало извинения. Что до Йорка, то он одинаково не реагировал ни на что, отвернувшись теперь от солнца в сторону королевы и ее лордов.

Когда равнина перед Сандалом почти опустела, к Йорку важно и небрежно подошел Дерри Брюер.

– Там кое-кто желает с тобой перемолвиться. Идем.

Взяв герцога за предплечье, он потянул его через поле туда, где находилась королева.

Йорк стронулся с места не сразу.

– Не забывайтесь, Брюер, – надменно поглядел он. – Я титулованная особа в родстве с монархом, и обращаться со мной следует надлежащим образом.

Дерри хохотнул недобрым смешком.

Йорка он подвел к самому краю леса, откуда за его приближением наблюдала дюжина нобилей и сама королева. Йорк чуть приподнял голову: нечего им кланяться. Взгляд его упал на коленопреклоненную фигуру в путах. Фигура слабо покачивалась. Йорка сотрясло горькой радостью и облегчением: он узнал Солсбери. Значит, живой, хотя голова окровавлена, а в глазах пустота.

Мятежного герцога Дерри подвел прямо к Солсбери и постучал по плечу: дескать, опускайся рядом с ним на колени. Секунду Йорк стоял непоколебимо, но шершавая веревка на запястьях напомнила: выбора нет, надо терпеть.

Он опустился на слякотную землю; сверху на доспехи капала вода. Пока он осваивался в этом новом для себя положении, к нему приблизилась королева Маргарет и, накренив голову, стала оглядывать с нарочитой пристальностью. Близ нее стояли Сомерсет и Генри Перси, почти такие же побитые и исцарапанные, как и сам Йорк.

– Мне следует вас поздравить, миледи, – усмехнулся герцог. – Похоже, я ваш пленник.

– В этом вашем откровении я не нуждаюсь, – произнесла Маргарет. Глаза ее сухо блестели ненавистью к человеку, что заточил в узилище ее мужа и лишил наследства сына. – Где король, милорд? Это все, что я хочу от вас услышать.

– Он вдалеке, – ответил Йорк, – и в безопасности, – а поразмыслив, добавил: – Если речь идет о выкупе, то думаю, мена была бы достойна: мы с Солсбери на короля Генриха.

Маргарет прикрыла глаза, сжимая одну руку в кулак.

– Ну уж нет, милорд Йорк. Увольте. За этот год я заключила сделок столько, что с меня довольно. Больше ни одной. Хватит. Если вы не скажете, где содержится мой муж, мне вы больше не нужны.

Она обернулась к Сомерсету, стоящему с обнаженным мечом:

– Милорд, разлучите Солсбери с головой. Я найду, куда ее пристроить.

На секунду Йорк потрясенно застыл, но тут же гневно встрепенулся:

– На что вам его смерть? Чем она послужит вашему делу? Сомерсет, не смей! Отойди от него!

Он в отчаянии повернулся. Солсбери уже с грустной покорностью вытягивал оголенную, чуть подрагивающую шею, на которой вздувались синеватые жилы. Вспухшее, в кровоподтеках лицо выражало невыносимую усталость.

На глазах у него Сомерсет готовно подшагнул.

– Помилуй мою душу, Господи, – одними губами вымолвил старый граф и смежил веки.

Сомерсет с ужасающей неспешностью возвел меч и махнул им так мощно, что голова графа отлетела в грязь, а тело угловато завалилось на бок.

Йорк молчаливо взирал с расширенными от ужаса и горя глазами. А затем, взглянув на Маргарет, увидел в ее сухих глазах и свою собственную гибель.

Где-то рядом послышался окрик; нобили обернулись, дружно хватаясь за мечи, но руки их тут же расслабли: на коне появился запыхавшийся лорд Клиффорд. Завидев обезглавленное тело Солсбери и коленопреклоненного, в путах Йорка, он глумливо заулыбался. Подведя лошадь, он с показной неторопливостью спешился и подошел, глядя на плененного герцога сверху вниз.

– Радость-то какая, видеть тебя столь униженным, – сказал он. – Хвала Богу, я возвратился вовремя. Там, возле стен, я поймал одного юношу, а с ним еще пару парней. Их мы сразу прикололи, а вот юноша мне напоследок успел сказать, что он твой сын. Прежде, чем я перерезал ему горло.

Клиффорд с улыбкой предъявил правую руку, в которой липко блестел алый от крови кинжал.

Злорадное удовольствие Клиффорда, похоже, омрачило королеве момент триумфа.

– Идите к своим людям, барон, – брезгливо кинула она ему.

Клиффорда это уязвило, но он повиновался.

Маргарет повела головой из стороны в сторону усталая, словно больная.

– Вы причинили столько боли, Ричард, – выдавила она. – Столько отцов и сыновей погибло, и все из-за того, что вы никак не могли смириться с Генрихом на троне.

– Это место было ему не по росту, – мстительно вымолвил Йорк. – Великовато чересчур. Ну а вы? Думаете, вы на этом одержали победу?

С каждым новым словом его голос крепчал. Смерть Солсбери и убийство бедного Эдмунда на минуту его оглушили, вогнали в оторопь. Но что-то в плебейски злорадной ненависти Клиффорда заставило его восстать, ударило в голову, как чаша крепкого вина. На душе было немо и просторно. Видя приближение герцога Сомерсета, Йорк расправил плечи и поднял голову. Чувствуя на шее холод тени от вознесенного окровавленного меча, он дерзко поднял глаза на королеву, которая уже успела кивнуть.

– Все, чего вы добились, это развязали руки нашим сыновьям! – выкрикнул он. – Боже, прими мою душу!

Мах меча, и голова Йорка скатилась с плеч.

– Вот и конец, – после медленного, прерывистого выдоха прошептала Маргарет. – Добрые люди отомщены.

Она оглядела своих лордов.

– Возьмите головы этих изменников и водрузите над стенами города Йорка.

С мрачной зачарованностью Маргарет пронаблюдала, как липкие, перепачканные слякотью и истекающие кровью округлые предметы берет за волосы какой-то солдат. Подступив близко-преблизко, она протянула руку и медленно, женственно коснулась расслабленного лица Йорка. Ладонь королевы заметно дрожала.

– Вот для этой сделайте корону из бумаги. Да будет ею коронован тот, кто так домогался настоящей. Пускай народ Йорка узнает цену честолюбию этого человека.

Солдат кивнул, унося головы.

К плечу Маргарет приблизился граф Перси, бледный от всего увиденного.

– Что теперь, миледи?

– Теперь? – подняв брови, обернулась она. – Теперь в Лондон, вызволять моего мужа.

Засада примерно семисот слуг и подручных семейства Перси на свадебный кортеж Невиллов имела место несколько раньше, чем я привожу в этой книге, а именно, в августе 1453-го – приблизительно в ту же пору, когда впал в бесчувствие король Генрих VI.

Это стало самым заметным событием на протяжении всех долгих лет вялотекущей борьбы между этими семействами за контроль над севером и расширение своих владений.

Атака барона Эгремонта Томаса Перси явилась одним из самых жестоких столкновений в той междоусобной войне, вспыхнувшей из-за женитьбы сына Солсбери на племяннице Ральфа Кромвелла – союз, поместивший владения, на которые претендовал род Перси, в руки Невиллов.

«Бой на Хьюорт-Мур» не выполнил главного своего предназначения – убийства Ричарда Невилла, графа Солсбери. Я не включил сюда еще целую дюжину стычек помельче, но в целом эта распря сыграла ключевую роль в определении позиций, которые заняли Невиллы и Перси в первой битве при Сент-Олбансе в 1455 году, и самом ее исходе.

Из боязни перегрузить роман излишним количеством значимых персонажей я намеренно затушевал роль на севере Англии герцога Эксетера, сильного и ревностного союзника Перси, хотя он был женат на старшей дочери Йорка. То была воистину гражданская война, с разрывом семей по враждующим станам. Одним из первейших деяний Йорка в качестве лорда-протектора стало заключение своего зятя Эксетера в замок Понтефракт, ключи от которого были отданы Солсбери. С выздоровлением в 1455 году короля Генриха Эксетер из заточения вышел и быстро возвратился ко двору, заняв при короле место главного советника.

Никаких архивных записей о чьем-либо присутствии при рождении Эдуарда Ланкастера, единственного сына Маргарет и короля Генриха, не зарегистрировано. Тем не менее до самых недавних пор наличие множества свидетелей при королевских родах было обычным делом. Так, сын королевы Виктории Альберт родился в присутствии архиепископа Кентерберийского, двух герцогов и еще семи лордов. Однако насчет Эдуарда Ланкастерского (иногда именуемого Эдуардом Вестминстером, где он появился на свет) действительно ходили слухи, что его отцом был Сомерсет, что, впрочем, было не более чем клеветой, распространяемой сторонниками йоркистов. То, что Сомерсет и Йорк искренне ненавидели друг друга, не вызывает сомнений.

Очнувшись в день Рождества 1454-го, Генрих VI еще почти полтора года пребывал в полубессознательном состоянии. Он не помнил ничего, что с ним происходило все это время, хотя находился не в коме, а скорее в бессвязном апатичном полусне. О том, что ему показывали его сына Эдуарда, принца Уэльского, он не помнил. И хотя теоретически в момент набожного поцелуя архиепископа Кентерберийского у него мог произойти проблеск сознания, он не помнил и этого.

В действительности только через два месяца, в начале 1455-го, король Генрих оправился настолько, что смог поехать в Лондон. Там он отрешил от должностей Йорка и Солсбери и взялся восстанавливать свое правление страной, первым делом устроив представительный Судебный Выезд к северу от Лондона. Это был поистине уникальный период кипучей деятельности; прилив энергии, совершенно не свойственной характеру Генриха до болезни. Йорк же и Солсбери отправились в замок Ладлоу.

В бытность свою Защитником и Радетелем королевства Йорк правил с чувством и толком. Вместе с тем это не мешало ему проявлять усиленную благосклонность к своим союзникам Невиллам, урезав вотчины короля, а заодно и довольствие огромному количеству слуг, рыцарей и даже лошадей. Вместе с тем отметим, что королевским наследником он утвердил Эдуарда Ланкастера, возможно из-за симпатий страны к недужащему государю, которые не шли на спад. В XXI веке, пожалуй, непросто объяснить тот уровень бездумной преданности, которую король Генрих внушал одной своей родословной и держанием престола. Король считался помазанником Божиим, с божественным правом повелевать домами своих подданных. Вызов же этому расценивался в буквальном смысле как богохульство, а религиозное чувство следует затрагивать как можно бережней.

Интересная деталь: обращение «ваше величество» к монарху во времена Генриха VI было не вполне в ходу; более типичными считались «ваше высочество» или «ваша милость». Тем не менее оно все же использовалось. Свидетельство тому – письмо Йорка от мая 1455 года, где он сетует королю о слухах, которыми его «faith, lygeaunce and dewtee» («верность, приверженность и долг», староангл.) якобы порочат клеветники и злошептатели, засевшие «under the whinge of your Magestee Royal» («под крылом вашего королевского величества»).

Деталь насчет графа Уорика, впоследствии прозванного «делателем королей»: о его детстве и физической внешности не известно решительно ничего. Ричард Невилл-младший необычайно удачно женился на Анне Бюшам, дочери графа Уорика. Со смертью отца графом стал его сын Генри, умерший в возрасте всего двадцати трех лет, оставив трехлетнюю дочь, которая тоже умерла.

Права на титул затем перешли к Анне, а также ее мужу Ричарду Невиллу. Так в возрасте всего двадцати одного года он сделался графом Уориком, Ньюбургом и Омалем, бароном Элмли и Ханслейпом, лордом Гламорганом и Морганноком. Его новые владения составили земли в южном Уэльсе и Хартфордшире, включая замки Кардифф, Нит, Карфилли, Лантрисант, Сент-Уоннард, Эвиас Лейси, Касл-Динас, Снодхилл, Уитчерч и Мод. Один лишь Карфилли был твердыней, способной обороняться против десятитысячного войска. В Глостершире к нему отошли еще семь зажиточных маноров. Далее, три богатейших манора в Вустершире, вместе с замком Элмли и двадцатью четырьмя манорами поменьше. В Уорикшире, помимо грандиозного замка и самого городка, еще девять маноров, включая Тэмуорт. Пять маноров в Оксфордшире, а также земли в Кенте, Гемпшире, Сассексе, Эссексе, Хартфордшире, Саффолке, Норфолке, Беркшире, Уилтшире, Сомерсете, Девоне, Ратленде и Ноттингеме – в общей сложности еще сорок восемь маноров. На отдаленном севере владение всего одно: замок Барнардс на реке Тис. Итак: двенадцать крупных замков, сто сорок три манора от границы с Шотландией до Девона – в общем, союз с Анной Бюшам стал одним из самых «материально обеспеченных» за всю историю Англии. Быть может, не стоит удивляться, что отец в своем завещании оставил ему всего два больших плоских блюда, двенадцать блюд поменьше, кувшин и чашу из серебра, кровать и четырех необъезженных лошадей.

Битве при Сент-Олбансе (1455) предшествовал целый ряд писем, посланных Ричардом Йорком королю; по меньшей мере два из них были получены уже в дороге. Хотя напрямую имени королевы Маргарет Йорк упоминать не отваживался, тем не менее он умолял государя противиться зловредному влиянию «изменников при дворе», таких как герцог Сомерсет. Йорк был убежден, что короля окружают злонамеренные недруги. Он вновь и вновь заявлял о своей преданности короне, но безрезультатно.

Всего с ратью Солсбери и Уорика на Кифилдском поле, восточнее Сент-Олбанса, в ожидании короля встали лагерем примерно три тысячи солдат. Силы Генриха прибыли в девять или десять часов утра и перешли речушку Халивелл, направляясь вверх по склону к рыночной площади. Последовал обмен герольдами, и на все требования Йорка монарх ответил отказом. Неизвестно, когда именно завязался бой, но у Генриха было вполне достаточно времени, чтобы перегородить три восточных въезда.

В истории есть множество примеров, когда противоборствующие стороны вступают в соприкосновение и затевают кровавую бучу помимо желания своих предводителей. В качестве альтернативы можно предположить, что приказ о начале сражения отдал Солсбери. Во всяком случае, у него прослеживалось вполне четкое желание начать конфликт, зная о том, что до графа Нортумберлендского Генри Перси и барона Томаса Эгремонта наконец-то рукой подать. Для него это был шанс отомстить за нападение на сыновнюю свадьбу и свести старые счеты.

Именно двадцатишестилетний граф Уорик пробрался с небольшим отрядом через задние дворы и побежал вверх к рыночной площади. Вдоль улицы Святого Петра стали стрелять лучники Уорика, и уже в первые минуты битвы оказались ранены король Генрих и герцог Бекингем. Бекингема действительно ранило в лицо, но он выжил.

С прорывом Уорика патовая ситуация на баррикадах исчерпалась. Едва лишь защитники оставили их, бросившись на защиту короля, как Йорк и Солсбери тут же вошли в город. Вскоре рыночную площадь и прилегающие улицы и дороги заполонили свыше пяти тысяч человек – крушащий шум боя, сутолока, паника. Вот как потом эту картину живописал аббат Уитхэмпстеда: «…один с разбитою главой, другой с отсеченной дланью, третий с перерезанным горлом, иные с пронзенною грудью, а все вокруг заполнено телами убитых».

Йорк лично отдал приказ, чтобы раненый король был переправлен в аббатство. На этом битва могла бы закончиться, если бы единственными ключевыми игроками в ней были Ланкастер и Йорк. Точная последовательность событий тех часов так и не ясна. Я придерживался такого их хода, какой считаю наиболее логичным: когда король был перевезен в аббатство, истинная причина сражения подошла к своей закономерной кульминации: гибели Сомерсета и графа Перси.

Это правда – то, что Сомерсет погиб под вывеской корчмы с названием «Замок»; таким образом сбылось давнее пророчество, что он «примет смерть у замка». Чтобы избежать этого мрачного предначертания, Сомерсет долгие годы намеренно не посещал Виндзорский замок. По одному из описаний битвы, он вышел из гостиницы «Замок» и зарубил четверых топором, прежде чем сам оказался сражен.

Еще одна сторонняя заметка: казначей Генриха граф Уилтшир решил улизнуть из пекла боя, скинув с себя доспехи, добравшись до аббатства и переоблачившись в монашескую рясу. Я не смог устоять от соблазна примерить эту историю на Дерри Брюера.

Лондонская процессия, где Йорк шествовал рука об руку с королевой Маргарет позади короля, а затем в соборе Святого Павла вручил Генриху корону, была комбинацией из двух реальных событий. По историческим источникам, первая процессия состоялась буквально через несколько дней после битвы при Сент-Олбансе и состояла из конного проезда Генриха через Лондон с Йорком по правую и Солсбери по левую руку; впереди ехал Уорик, держа личный меч короля. Завершилось это «радостное» событие в соборе Святого Павла, где королю из рук Йорка досталась корона, явно по настоянию последнего. Если понимать суть происходящего, то для Генриха это было крайне болезненным унижением. Вторая процессия имела место позднее, когда Йорк действительно прошествовал по столице рука об руку с Маргарет, публично демонстрируя окончание размолвки. Печальная правда в том, что король на тот момент был всего лишь марионеткой в руках Йорка. Его самые влиятельные лорды погибли при Сент-Олбансе, и минуло целых четыре года, прежде чем дом Ланкастеров оказался в состоянии нанести ответный удар.

Пропущенные в романе годы были не так уж и безлики. Король Генрих пережил очередной коллапс вкупе с развившимся у него страхом крови, который оставался у него до конца жизни. Йорк во второй раз был назначен протектором – и затем уже во второй раз король возвратился в Лондон и сместил его с этого поста. Повторение – не всегда мать учения, и на этот раз различие состояло в том, что Генрих не вполне восстановил в себе волю, а с ней и рассудок. Йорк хотя и был отстранен, но ему было позволено в той или иной ипостаси продолжать осуществление властных полномочий. Был период, когда Йорка послали на север улаживать от имени короны взбунтовавшихся шотландцев, действуя в качестве… полномочного государя! Можно полагать, что одного его присутствия хватило, чтобы положить раздору конец.

Изрядную часть тех лет король Генрих провел во сне или за молитвой, а здоровье у него было неизменно хлипкое. Так что не ему, а Маргарет выпало защищать свою семью от угроз, и именно с этого периода она становится известна как жесткая узурпаторша, такой исторический ярлык я считаю откровенно чрезмерным. Да, это правда: она увезла своего мужа в Кенилуорт и укрепила замок двадцатью шестью серпентинами и одной кулевриной. Эти орудия били от силы на милю, а точность попадания имели сугубо условную, но на дистанции в четыреста ярдов они превращались в поистине смертельное оружие, делая замок неприступной на тот момент твердыней. Спрашивается, а что еще могла сделать Маргарет для защиты своего дома, мужа и сына? Что ей оставалось?

Оценки численности «поборников королевы» варьируются. Армия при Блор-Хит могла насчитывать от шести до двенадцати тысяч. Примерно таким же было число согласованных контрактов о защите короля Генриха в случае, если ему будет угрожать опасность. Единственная сложность, которая оставалась, это как создать ту самую угрозу. И для этой цели, чтобы побудить Йорка и Солсбери к действиям, был составлен Акт о лишении прав состояния – невероятно сильный, грозный и редко использовавшийся аспект английского правоприменения, способный покончить с любым знатным домом, лишив его всяческих протекций и титулов. В совет доверенных лиц Маргарет входил, наряду с прочими, сэр Джон Фортескью, самый старший по возрасту и по положению судья Англии. Он и мог внести наиважнейшую лепту в создание того документа. Самой возможности осуществить его положения было достаточно, чтобы вывести Йорка, Солсбери и Уорика на поле боя – чего и желала Маргарет.

Справка насчет Блор-Хит: в некоторых источниках эта битва преподносится как реальное начало Войны Роз; сражение, в котором поборники королевы потерпели поражение из-за того, что Солсбери более умело использовал военную тактику и характер местности. Его разведчики распознали засаду лорда Одли, и граф остановил свою колонну, закрепив правый фланг ограждением из повозок. Между Солсбери и войском поборников находился Хемпмилл-Брук – мелкая речушка, на берегу которой Солсбери изобразил ложное отступление, вызвав бросок конницы поборников, и сам атаковал, уничтожив целые сотни. Барон Одли устроил контратаку, в ходе которой погиб. Указывается, что в бою полегло три тысячи ланкастерцев, Солсбери же потерял не более тысячи – успех несомненный: при таком численном превосходстве неприятеля даже уцелеть считалось бы удачей. Солсбери тогда продолжил свой марш на юг к Ладлоу. При этом он заплатил местному фриару за то, чтобы тот постреливал на пустоши из орудия всю ночь, чтобы сбивать с толку потенциальные ланкастерские подкрепления. Существует легенда, что за той битвой наблюдала королева Маргарет. Это кажется вполне достоверным, особенно с учетом одной интересной детали: королева велела кузнецу перековать ей лошадь подковами в обратную сторону, чтобы сбить со следа возможную погоню. В конце концов, поборники были у Маргарет первым войском, присягнувшим лично ей. А потому она вполне обоснованно могла захотеть видеть их в бою с ее врагами.

Деталь об Эдуарде, графе Марче: в наши дни рост в 6,4 фута (1,93 м) не так уж и редок – по статистике, один с небольшим на каждые сто человек. Средний рост современного мужчины составляет примерно 5,8 фута (1,73 м – я и не знал, что так мало). Но в XV столетии, когда средний мужской рост варьировался между 5,3 и 5,7 фута (1,6–1,7 м), восемнадцатилетний граф Марч смотрелся на поле брани подлинным Голиафом. По сегодняшним меркам, представьте себе закованного в броню воина ростом в 6,9–6,10 фута (2,06 – 2,09 м; кстати, рост писателя Майкла Крайтона), да при этом еще способного передвигаться с неимоверной скоростью и силой. Думаю, эффективность такого воина в ближнем бою сложно переоценить.

С социальной точки зрения, интересно подметить, что ключевым фактором роста является рацион питания. Средневековая знать питалась рыбой и мясом в значительно большей степени, чем простолюдины. Собранная в группу, она была бы заметно выше, чем остальные классы по стране – преимущество силы и здоровья, которое еще и усиливалось постоянными физическими упражнениями с ранних лет жизни.

Эдуард Марч возвратился из Кале вместе с Уориком в конце лета 1459-го, в ответ на угрозу Акта о лишении прав состояния, и они быстро двинулись, чтобы соединиться с силами Йорка и Солсбери. Обратно во Францию они возвратились после неудачи в Ладлоу; все их надежды оказались перечеркнуты, а ключевые игроки были вынуждены бежать. Капитан Эндрю Троллоп действительно отказался сражаться с армией, возглавляемой государем. Переход шестисот человек из гарнизона Кале на сторону короля явился переломным моментом противостояния и причиной краха Йорка. Позднее Троллопа за верность службы произвели в рыцари.

После такой «измены» стычка у Ладфордского моста оказалась практически бескровной. Армия короля попросту взяла горстку защитников в кольцо и удавила. Йорк, Солсбери, Уорик и Марч скрепя сердце решили разойтись. Пожалуй, стоит оговориться, что мысль об убийстве жены Йорка и его детей никто из победителей не счел уместной. Таким образом, Йорк отправился в Ирландию, а Солсбери, Уорик и Марч скрылись обратно в крепости Кале, прибыв туда в ноябре 1459 года. По всем меркам, это было полное фиаско, и на их деле можно было поставить точку. Но надо отдать должное их энергии и способностям – они на этом не успокоились.

При чтении книг на историческую тематику одна из радостей, которую подчас испытываешь, – это сцены настолько небывалые, что место им сугубо в книгах, но никак не в жизни. А потому поступком, способным посрамить любой рассказ о Хорнблауэре[36], является малоизвестный подвиг Уорика – в частности, то, как он увел из Кента королевский флот, принайтовив друг к другу суда и отплыв с ними обратно во Францию в январе 1460 года.

2 июля он использовал этот флот для высадки армии на английском побережье, в городке Сэндвич. Вместе с отцом и Эдуардом Марчем они прошли семьдесят миль через графство Кент, по пути на Лондон собрав под свои знамена около десяти тысяч местных жителей, из которых кое-кто этой дорогой уже, безусловно, хаживал – десятилетие назад, с войском Джека Кейда.

Исторически достоверным является факт, что гарнизоном Тауэра командовал лорд Скейлз, применивший против взбунтовавшейся толпы ядра и зажигательную смесь. Тогда лондонцы штурмом взяли королевский арсенал и, выкатив оттуда пушки, стали палить по внешней стене древнего Тауэра, которая не выдержала и рухнула. Правда и то, что Скейлзу удалось забаррикадироваться и продержаться достаточно, чтобы успеть сдаться. Он был убит в тюремном каземате.

Оставив в Лондоне небольшой контингент под начальством Солсбери, Уорик и Марч срочно выдвинулись на север. Поспешность себя оправдала, когда они перехватили короля Генриха всего с пятитысячным войском, до подхода главных сил, которые бы укрепили ставку короля. Атаке помогло внезапное предательство со стороны барона Грэя Руфина. В решающий момент он переметнулся на сторону йоркистов, бросив короля и поддержав Уорика и Марча в обмен на обещание, что те сделают его лордом-казначеем.

Спустя всего восемь дней и полсотни миль после высадки в Кенте король Генрих оказался схвачен, а Маргарет со своим сыном Эдуардом Ланкастером бежала в Уэльс. Со стороны Уорика это был истинный подвиг, совершенный за счет тактики, выносливости и ратного мастерства. Действительности соответствует и то, что короля Уорик и Марч застали в шатре совершенно одного.

Включить в этот роман фигуру Оуэна Тюдора мне было интересно в основном из-за его более именитых потомков. Он был женат на Екатерине де Валуа, вдове Генриха V. Сыновья его, Джаспер и Эдмунд, оба заявили о себе как в Войне Роз, так и в последовавшей затем эпохе Тюдоров.

Король Шотландии Яков II в самом деле погиб от разрыва пушки в августе 1460 года, оставив десятилетнего сына. Его жене королеве Марии Гелдернской – уже вдове, с невыплаканным горем – неизбежно суждено было встретиться с супругой Генриха. Маргарет заручилась ее поддержкой, отчасти, возможно, оттого, что обе были королевами-иноземками, переживающими утраты и огромные невзгоды.

Точное число шотландцев, пришедших с ней на юг, неизвестно, но речь наверняка шла о тысячах, иначе зачем вообще было все затевать? Соглашение предусматривало женитьбу принца Эдуарда на принцессе Шотландии, а также передачу шотландцам в качестве платежа Бервика-на-Твиде. Той зимой королеве Маргарет удалось собрать у города Йорка огромную армию. Обычно в холодные месяцы войны не велись; лишь крайняя необходимость – спасение плененного Генриха – могла собрать такое воинство на поле в конце года.

На исходе декабря 1460-го Йорк и Солсбери, сблизившись с силами ланкастерцев, выяснили, что их армия безнадежно уступает воинству королевы: у них было от силы восемь тысяч, а под командованием Сомерсета, Нортумберленда и Клиффорда несравненно больше: от шестнадцати до восемнадцати. И эти трое потеряли под Сент-Олбансом своих отцов.

До подхода подкреплений Йорк и Солсбери решили отсидеться в Сандаловом замке, до отказа набив стены этой небольшой крепости людьми. Причина их последовавшей вылазки так и не ясна. Беря во внимание малый размер Сандала, такое могло произойти из-за того, что заканчивались запасы провианта или же увиденный оттуда неприятельский контингент показался небольшим, а снаружи их ждала засада. Тем не менее все это произошло, и 30 декабря 1460 года случился разгром. Йорк погиб в бою, Солсбери был взят в плен и обезглавлен; сына Йорка Эдмунда настиг в поле лорд Клиффорд и убил.

Никто не знает, лицезрела ли на самом деле Маргарет битву при Уэйкфилде, но есть что-то очень личное в том, как на голову Йорка была надета бумажная корона. Шекспир в третьей части своего «Генриха VI» решил королеву на поле боя все же поместить.

Маргарет – Маргарита Анжуйская – свою месть все же получила. Несмотря на все превратности, она выжила и увидела крушение и гибель своих самых сильных, самых влиятельных врагов. Однако на меня огромное впечатление произвел трагизм фигуры Йорка. При всех амбициях Йорка, король Генрих несколько месяцев находился в полной его власти, абсолютно беспомощный, содержась в резиденции Лондонского епископа Фулхэм-пэлас. Теперь уже не узнать, что двигало Йорком в глубине души, но факт остается фактом: Генриха он не умертвил и не заставил исчезнуть, хотя это обеспечило бы ему корону. Человек он был сложный, но никак не отъявленный негодяй. Я не мог отделаться от ощущения, что ни Йорк, ни дом Ланкастеров войны особо не желали. В нее их втравили, используя в качестве основного мотива страх домов друг перед другом.

Со смертью Йорка и Солсбери в Сандаловом замке Маргарет, казалось бы, одержала верх. Но в конечном итоге у нее получилось лишь одно: натравить на себя их сыновей.

Природное явление, которое в феврале 1461 года наблюдал Эдуард Марч – позже герцог Йоркский и наследник трона, – известно как «паргелий». Суть его в отражении солнечных лучей, отчего начинает казаться, что в небе восходят сразу три светила. Этот феномен также известен как «ложные солнца». В тот раз Эдуард убедил своих людей, что это знак Святой Троицы и доброе знамение перед битвой при Мортимерс-Кросс, в которой тогда погиб Оуэн Тюдор. Позднее Эдуард использовал этот символ как свой собственный: белая роза Йорка, окруженная солнечным пламенем.

– Нечего сгущать краски, Брюер! – надменно бросил с седла Сомерсет, поднимая лицо навстречу ветру. – «Господь шел пред ними в столпе облачном»[38], не так ли? «Columna nubis»[39], если вы удосужились затвердить Книгу Исхода. Черные нити восходят и тянутся, Брюер! И то, что это вселяет страх Божий в сердца тех, кто еще смеет нам противостоять, вовсе не так уж плохо.

Молодой герцог обернулся через плечо на голый простор слякотных, уже схваченных морозцем растоптанных дорог, змеящихся позади.

– Людей надо кормить: к этому нечего ни прибавить, ни убавить. Что значат несколько деревенек с крестьянами после всего того, что мы уже осуществили? Да я бы само небо спалил дотла только за то, чтобы мои парни как следует поели! А? В эдакую холодину они б не возразили погреться хотя бы от пожара.

– Тем не менее новости спешат впереди нас, милорд, – упрямо заметил Дерри Брюер, игнорируя темный юмор.

Он по-прежнему стремился блюсти каноны сдержанности, хотя у него у самого от голодухи живот, казалось, прирос к спине. В такие минуты Дерри жалел, что рядом нет старого Эдмунда Сомерсета с его утонченностью и проницательностью. Сын прыток умом и сметлив, но в нем нет глубины. В свои двадцать пять Генри Бофорт обладал непререкаемой уверенностью вояки, которая привлекает и за которой следуют. Капитан из него вышел бы отменный. Но, к сожалению, он командовал всем королевским войском. Памятуя об этом, Брюер попытался еще раз довести суть своих слов:

– Милорд, наши посыльные бегут к югу с вестями о смерти Йорка, в то время как мы останавливаемся в каждом городке для пополнения запасов. Хватает уже того, что наши застрельщики грабят, мародерствуют и убивают, а армия на марше настигает их только к исходу дня – время, которое местные используют, чтобы примчаться и предостеречь следующую деревушку на нашем пути. Добывать провиант, милорд, становится все трудней и трудней, особенно когда те, у кого мы рассчитываем поживиться, предпочитают свое добро прятать. И я уверен, что вы знаете, отчего происходят поджоги. Если в каждой деревушке, через которую мы проходим, требуется скрывать следы преступлений, то против нас ополчится вся страна, не успеем мы еще дойти до Лондона. Не думаю, милорд, что таково ваше истинное намерение.

– Не сомневаюсь, Брюер: своим красноречием вы способны убедить и родителя отдать вам своих детей. Не сомневаюсь, – снисходительно повторил герцог Сомерсетский. – У вас всегда наготове веский аргумент. Тем не менее что-то засиделись вы при королеве. И как она вас столько времени терпит? – Сомерсет так был уверен в своем звании и силе, что ему ничего не стоило добавлять в свои слова обидной уничижительности. – Да, в этом, я думаю, корень зла. У ваших замыслов чрезмерно длинное плечо, при вашем… Все это французские шепотки, Брюер, так это называется. Возможно, когда мы доберемся до Лондона, вы будете заставлять нас терпеливо выжидать на всех местных рынках, где божбой, где мольбой вымогая себе миску похлебки или каплуна пожирней. Да, при вас мы заморимся окончательно. – Его голос возрос до чеканности и теперь разносился по шагающим вокруг воинским рядам. – Нынешний день принадлежит вот этим людям, вы меня слышите? Гляньте на этих бравых молодцов, как они маршируют по стране – целые мили лучников и рубак, еще свежих после решающей победы. И оружие у них наготове! Сам их вид говорит о том, что битва их была великолепна. Зрите же их гордость!

Крещендо в его голосе требовало отклика, и люди вокруг победно взревели. Генри Бофорт надменно повел взглядом на Дерри.

– Они проливали кровь, Брюер. И они повергли врага. Теперь мы откормим их говядиной и бараниной, а затем бросим на Лондон, вы понимаете? Мы заставим графа Уорика выдать нам короля Генриха и униженно просить пощады за все содеянное.

Сомерсет рассмеялся каким-то своим мыслям, видимо, представляя эту сцену в воображении.

– Истинно вам говорю: мы отладим миропорядок, как встарь. Вы понимаете это, Брюер? Ну а если люди слегка порезвились в Грантхэме и Стэмфорде, Питерборо и Лутоне, так это не важно! Если они обчищают по дороге кладовые и закрома, так значит, владельцам того добра надо было просто служить нам, а не своему Йорку! – Генри хватило благоразумия понизить голос до бормотания. – Ну а если они перерезали парочку-другую глоток или помяли сколько-то там деревенских девок, то это, наверное, лишь разгонит им кровь. Мы победители, Брюер, поймите ж вы наконец! А вы, я вижу, даже для виду не с нами. Ну так пускай в вас покипит желчь, на пользу вашим злокозненным потрохам.

Дерри глянул на молодого герцога, с трудом скрывая гнев. Генри Бофорт был обаятелен и по-мужски красив, а говорить мог цветисто и многословно, чтобы согнуть собеседника под свою волю. И тем не менее он был так юн! Сомерсет отдыхал и отъедался впрок, пока принадлежавшие герцогу Йоркскому городки и маноры разорялись и сжигались дотла. Грантхэм и Стэмфорд, припорошенные голубоватым инеем пепла, считай что были стерты с лица земли, а на их улицах Дерри наблюдал ужасы, ничем не уступавшие по жестокости тем, что он видел во Франции. Ишь ты, молодой да ранний отпрыск благородных кровей: поучает старшего! Мародеры, мол, заслужили свою награду…

Дерри поглядел туда, где впереди в темно-синем плаще ехала королева Маргарет, занятая сейчас разговором с графом Перси. Ее семилетний сын Эдуард трусил с ней рядом на пони, с поникшими от усталости светлыми кудрями.

Перехватив взгляд королевского соглядатая, Сомерсет по-волчьи оскалился, уверенный в превосходстве юности над зрелым возрастом.

– Королеву Маргарет, мастер Брюер, интересует вызволение мужа, а не ваши женоподобные выкладки насчет поведения мужчин. Может, вы ей хотя бы сейчас, на эту минуту, позволите быть королевой?

Закинув голову, Генри загоготал над собственной шуткой. В этот момент Дерри нырнул рукой к его сапогу и, ухватившись перчаткой за шпору, дернул ее вверх. Герцог, вякнув, исчез за боком своего коня, отчего тот загарцевал на месте, болтая отпущенными поводьями. Одна нога Бофорта теперь торчала вверх почти вертикально, в то время как он прилагал бешеные усилия, чтобы выправиться в седле. Несколько нелепых секунд его голова плясала в виду болтающихся под брюхом кожистых гениталий коня.

– Осторожней, милорд! – окликнул его Брюер, подводя ближе свою клячу. – Дорога крайне неровная.

Изрядная часть его раздражения была направлена на себя самого – за то, что все-таки не выдержал, сорвался. Хотя и на герцога у него было довольно злости. Источник силы Маргарет, источник ее авторитета состоял в одной лишь правоте. Вся страна знала, что короля Генриха удерживает узником клика йоркистов, изменников роду человеческому. Отсюда искреннее сочувствие королеве и ее сынишке, вынужденным скитаться и искать поддержки своему делу. Взгляд, безусловно, романтический, но находящий отклик в сердцах добрых людей вроде Оуэна Тюдора и выводящий в поле армии, которые в ином случае могли бы отсиживаться по домам. И от этого в конце пришла победа с подъемом дома Ланкастеров, долго уже лежащего вниз лицом.

Позволяя сброду шотландцев и северян убивать, насиловать и грабить в пути до самого Лондона, Маргарет лишает себя поддержки, и ни один человек не встанет под ее знамена. Эти люди еще упиваются своим триумфом, опоенные им, как сивухой. На их глазах герцог Йоркский Ричард Плантагенет был поставлен на колени и казнен. Они видели, как головы их самых сильных и могущественных врагов увозятся в притороченных к седлам мешках, чтобы быть вздетыми на острия над стенами города Йорка. Для пятнадцати тысяч человек, после того как улеглись дикая ярость, рев и лязг сражения, победа была подобна монетам в кошельке. Подошли к концу десять лет борьбы, а сам Ричард Йорк пал на поле брани, сокрушенный вместе со своими претензиями на власть. Победа, давшаяся немалой ценой, была для них всем. И теперь те, кто обезглавил Йорка, жаждали награды: снеди, вина, золотых алтарных чаш – всего, что попадется под руку.

Сзади нескончаемо тянулась колонна – насколько хватает глаз, туда, где в дымке сливается с землей простуженная бирюза зимнего неба. Голоногие шотландцы шагали рядом с коренастыми валлийскими лучниками и рослыми английскими мечниками – все исхудалые, в оборванных плащах, но все еще горделиво шествующие на своих ногах. Ярдах в сорока сзади ехал с пунцовым лицом молодой Сомерсет, которому помог сесть обратно в седло кто-то из его челядинцев. Оба злобно воззрились на то, как Дерри с шутовской почтительностью приложил себе ко лбу ладонь. У тяжеловооруженных рыцарей принято, проезжая мимо лорда, поднимать забрало и показывать лицо. Как бы в знак приветствия. По всему видно, что негодование у напыщенного молодого аристократа не улеглось. Да, лихо он чуть не сыграл с седла! Брюер в очередной раз проклял свой норов. Опять этот багровый прилив, бьющий в голову столь резко, что рука выхлестывает мгновенно и бездумно… В нем это всегда было слабой стрункой, хотя порой забвение о всякой осторожности оборачивается во благо. Хотя стары мы уже для этого. Не проявлять осмотрительности – значит пасть под клювом более молодого и прыткого петуха, с его помесью чванливости и врожденной гордости.

Дерри не удивился бы, увидев, как Сомерсет мчится на него с требованием сатисфакции, хотя видно было, как один из приближенных что-то напряженно нашептывает ему на ухо. Благородства и достоинства в мелкой сваре нет, герцогу это не по чину. Брюер мысленно вздохнул: теперь несколько суток кряду надо будет тщательней выбирать место под ночлег, а выходить всегда в сопровождении. Всю свою жизнь он только и делал, что противостоял спесивости лордов, и знал от и до, насколько они почитают за право – можно сказать, чуть ли не основную свою обязанность – требовать сатисфакции за нанесенную обиду, впрямую или исподволь. Ну а обидчики их вынуждены уныривать и увиливать, пока не восстановится естественный ход вещей, по итогам которого их найдут избитыми до полусмерти, а то и укороченными на палец или ухо.

С возрастом запас терпения Дерри по отношению ко всему этому фанфаронству начал как-то оскудевать. Он знал: если Сомерсет подошлет к нему пару громил, которые намнут ему бока, то ответом будет то, что однажды ночью герцогу перережут горло. За годы войны Брюер уяснил для себя прежде всего то, что титулованные особы гибнут так же легко, как и простолюдины. Эта мысль вызвала перед его внутренним взором облик отца Сомерсета, павшего от меча на улицах Сент-Олбанса. Старый герцог был поистине львом. Его пришлось сломить, потому что он не сгибался.

– Бог да хранит тебя, старый греховодник! – пробормотал Дерри. – Ладно, черт побери! Ради тебя я его не трону. Но только держи этого расфуфыренного петуха от меня подальше, хорошо?

Он поднял глаза к небу и глубоко вздохнул, надеясь, что душа старого друга расслышала его слова.

В воздухе явственно чувствовался запах гари, от которого где-то снизу по глотке словно водил навощенный палец. Значит, те, кто шел впереди, подняли в воздух новые столбы дыма и боли, выволакивая из погребов и кладовых мясные отрубы и засоленную дичь, угоняя с подворий скот, чтобы забить его прямо на дороге. К концу каждого дня колонна королевы неизменно приближалась к форпосту из отбросов, что встречал ее на входе в городок или село. После двадцатимильного перехода за один лишь вид хлопающего крыльями каплуна, от которого потом не останется и «кукареку», люди готовы были, теряя человеческий облик, погромить еще несколько маноров и пожечь еще несколько деревень, сокрыв все свои грехи в огне и пепле. Безусловно, пятнадцати тысячам человек требовалось пропитание, иначе армия королевы истаяла бы прямо в дороге, дезертировав и разбредшись по сероватым зимним долам. И все равно это было Дерри поперек души.

Шпионских дел мастер хмуро созерцал дорогу, машинально поглаживая шею Возмездию – одной-единственной лошаденке, которая была у него за все время. Пожилое животное умно покосилось одним глазом: нет ли там яблока или морковки. Пришлось предъявить пустые ладони, и Возмездие утратил интерес к хозяйской ласке. Впереди вместе со своим сыном ехала королева в сопровождении дюжины лордов, все еще надутых от гордости, даром что после поражения Йорка при Уэйкфилде счет шел уже на недели. Путь на юг представлял собой не напористый бросок отмщения, а плавное передвижение сил, от которого сторонникам и противникам каждое утро высылались уведомления. Впереди лежал Лондон, и королева Маргарет не хотела, чтобы ее мужа по-тихому умертвили с ее приближением.

Ясно уже сейчас: вызволить короля будет задачей непростой. Граф Уорик потерял при замке Сандал отца. Душу ему рвет от горя и боли, как и сыну Йорка Эдуарду – это столь же верно, как и то, что земля сейчас стылая, а ночи длинные. Двое разгневанных молодых людей лишились отцов в одной и той же битве, а судьба короля Генриха сейчас в их руках.

Дерри невольно вздрогнул, вспоминая последний возглас Йорка перед казнью: единственное, что получится у королевских прихвостней – это поднять на мщение их с Невиллом сыновей. Брюер покачал головой, смахивая рукавом холодную соплю, которая капала на верхнюю губу. Да, старая гвардия уходит с этого света – один за одним, один за одним. Те же, кто остается, уже не так статны. Скудеет порода, мельчает. Лучшие уже все полегли.

Порывы ветра били о бока палатки, в то время как Уорик, глядя на двух своих братьев, поднял кружку.

– За нашего отца, – произнес он.

Джон Невилл и епископ Джордж Невилл эхом повторили его слова и выпили, хотя вино было холодным, а день – еще холодней. Ричард Уорик прикрыл глаза в краткой молитве о душе своего отца. Ветер налетал и трепал парусину: братьев как будто атаковали со всех сторон, а они находились в самой сердцевине этой бури.

– И какой же безумец отправляется воевать зимой, а? – со вздохом задал вопрос граф Уорик. – Вино, признаюсь, неважнецкое, но все остальное выпито. Во всяком случае, мне доставляет радость находиться с вами, олухи вы эдакие, несказанно мне дорогие. Говорю это без всякого притворства. А еще скажу, что мне очень не хватает моего старика.

Он намеревался продолжить, но внезапная волна горя сдавила ему горло, и голос сорвался. Воздух комом встал в глотке, так что не продохнуть, а глаза вдруг затуманились. Недюжинным усилием Ричард выдохнул, а затем медленно втянул воздух сквозь зубы, после чего проделал это повторно, пока не восстановился дар речи. Все это время его братья не вымолвили ни слова.

– Мне не хватает его наставлений и его теплой привязанности, – продолжил Уорик. – Не хватает его гордости и даже разочарованности во мне, хотя бы потому, что его нет здесь, дабы ее ощущать. – Двое братьев смешливо хмыкнули, понимая, о чем идет речь. – А теперь все кончено, и ничего не изменить. Я не могу возвратить ни одного своего слова или донести до него хотя бы что-то, что я совершу его именем.

– Всевышний услышит твои молитвы, – ободрил его Джордж. – Остальное же подернуто пологом священной тайны. Было бы греховной гордыней полагать, что нам по силам раскрыть умысел Божий в отношении нас и нашего семейства. Это, брат, тебе не по силам – и к тому же, незачем горевать по тем, кто уже испытывает безраздельное блаженство.

Уорик, потянувшись, приязненно потрепал епископа за шею. Слова подействовали неожиданно успокаивающе, и он испытал гордость за своего младшего брата.

– Есть ли у тебя какие-то новости о Йорке? – с кроткой невозмутимостью спросил Джордж.

Из троих сыновей Невилла епископ воспринимал смерть отца, пожалуй, наиболее спокойно, без ярости, которая поедом ела Джона, или мрачной озлобленности, с которой открывал по утрам глаза Ричард. Что ни уготовано им впереди, в нем непременно заложена цена за все беды, все страдания, которые им пришлось вынести, считал Джордж.

– Эдуард ничего не пишет, – сказал Уорик с нескрываемым раздражением. – Я бы даже не узнал о его победе над Тюдорами, если б не их собственные пораженцы, все в рванине, которых поймали и допросили мои люди. Последнее, что я слышал, – это что Эдуард Йоркский сидел на горе битых валлийских лучников и заливал свое горе по потере отца и брата. Мои послания насчет того, как я отчаянно нуждаюсь в нем здесь, остались без ответа. Я знаю, что ему всего лишь восемнадцать, но в его возрасте… – Ричард подавленно вздохнул. – Иногда я думаю, что в его медвежьих габаритах по-прежнему кроется мальчик. Не понимаю, как он может мешкать в Уэльсе, предаваясь своему горю, когда на меня сюда движется королева Маргарет! Он озабочен только самим собой, своим благородным горем и яростью. Ощущение такое, будто до нас или до нашего отца ему и дела нет. Поймите меня, парни: я говорю это только вам, и никому другому.

Со смертью своего отца Джон Невилл сделался бароном Монтегю. Возвышение сказывалось богатством нового плаща, толстых шосс[40] и сапог хорошей выделки, купленных в кредит у портных и обувщиков, которые могут ссужать лордам, но рыцарям – никогда. Несмотря на слои теплой одежды, на взбухающие стены палатки Монтегю смотрел с содроганием. Сложно представить себе хоть какого-то лазутчика, способного подслушивать сквозь гул и свист ветра, хотя осторожность, как известно, монет не требует.

– Если этот ветрина распояшется еще немного, нашу палатку схватит и понесет над всей армией, как знамение, – невесело пошутил Джон. – Брат, при всей своей юности этот мальчик Йорк нам нужен. Нынче утром я сидел с королем Генрихом, пока тот распевал под дубом псалмы. Тебе известно, что какой-то кузнец обвязал ему ногу веревкой? – Уорик, отвлекаясь от раздумий, поднял голову, на что Джон Невилл успокоительно выставил вперед обе руки. – Боже упаси, брат, не кандалы! Просто веревку с петлей, вроде конских пут, чтобы наш блаженный не убрел невесть куда. Ты вот рассуждаешь о мальчишке в Эдуарде, но он, по крайней мере, хороший, сильный малый, с норовом и способностью на действия. А этот Генрих словно дитя малое. Я даже не разобрал, что он там такое мямлит.

– Перестань, Джон, – перебил брата Ричард. – Генрих – помазанник Божий, будь он хоть слеп, хоть глух, хоть… блажен. Зла в нем нет. Он словно Адам перед грехопадением. Вернее, нет – скорее как Авель перед тем, как его из злобы и зависти убил Каин. Стыд-то какой для всех нас, что он связан! Я нынче же прикажу, чтобы его освободили.

Уорик прошел к выходу из палатки и потянул за шнур, на что не замедлил хлопнуть крылом клапан входа, впуская льдистый ветер. Тут же птицами взвились в воздух бумаги в углу, вырвавшись из-под свинцовых грузиков, что прижимали их к месту.

Когда распахнулся вход, братья выглянули наружу, охватывая глазами ночную сцену, похожую на сумрачные полотна ада. Непосредственно на юге лежал Сент-Олбанс. А перед городком во тьме, разреженной мятущимся светом факелов, шла работа: десять тысяч ратных людей, разбитых на три «войска», возводили укрепления. Огни и жаровни тянулись во всех направлениях, зияя во мраке несметными огненными глазами, хотя свет их был скуден. Ветер наискось бросал промозглое сеево дождя, словно в насмешку над людскими потугами мало-мальски осветить окрестность. Над шумом ветра слышны были разрозненные крики людей, согнутых под весом балок и корзин с землей. Изможденных быков, приседающих под непомерной тяжестью груженых телег, поминутно застревающих в грязи, гнали бичами.

Уорик чувствовал присутствие обоих своих братьев, которые подошли и теперь вместе с ним смотрели наружу. Сердцевину лагеря образовывали примерно две сотни палаток, все лицом к северу, откуда неизбежно должна была подступить армия королевы Маргарет.

Весть о гибели отца под замком Сандал настигла Ричарда при возвращении из Кента. С того скорбного дня у него оставалось полтора месяца, чтобы изготовиться встретить армию королевы. Она шла отвоевывать мужа, это вполне понятно. При всей своей хрупкости и отрешенности во взоре, Генрих по-прежнему оставался монархом. Корона в наличии всего одна, и править страной суждено одному человеку, пусть он даже сам того не сознает.

– Всякий раз, когда солнце садится, я вижу новые ряды шипов, рвов и…

Епископ Джордж Невилл махнул рукой, не имея слов для описания машин и орудий убийства, собранных его братом. Ряды пушек и кулеврин были лишь частью всего этого. Уорик совещался с оружейниками Лондона, выискивая любое коварное приспособление, от которого будет прок на войне – вспять ко временам Семи королевств[41] и римских завоевателей. Взгляд его скользил по унизанным шипами заграждениям, рвам-ловушкам и угловатым приземистым башням с прорезями бойниц. То было поле смерти, уготованное тьмам ратников, которые на него ступят.

Маргарет стояла у входа в свой шатер, наблюдая, как ее сын сражается с каким-то мальчишкой из местных. Никто понятия не имел, откуда здесь взялся этот черноглазый оборванец, но он как-то быстро увязался за Эдуардом, и теперь они скакали по мокрой земле с палками, держа их как мечи, и с кряхтеньем колошматили ими друг друга. Вот сражающаяся парочка прибилась к составленному оружию и щитам, в сумраке кажущимся кричаще яркими, над которыми сверху колыхались знамена дюжины лордов.

Королева издалека завидела приближение Дерри Брюера, который трусцой сноровисто подбегал по длинной траве. Под стоянку для лагеря была выбрана долина возле реки меж пологих холмов. Пятнадцать тысяч человек со всеми своими лошадьми и палатками, оснащением и повозками представляли собой кочующий город, занимающий изрядно места. На исходе лета его обитатели обчищали бы огороды и обкладывали сады, но в начале февраля умыкнуть было нечего. Мертво темнели поля, вся жизнь в них затаилась где-то на глубине. Люди в своей изношенной и изорванной в тряпье одежде, с подведенными животами и истощавшими мышцами все больше напоминали нищих. Обычно зимой никто не воюет, если только речь не идет о спасении короля. Так что причина войны зиждилась здесь решительно всюду, в самой этой схваченной холодом земле.

Подоспев к входу в шатер королевы, шпионских дел мастер застыл в куртуазном поклоне. Маргарет на это чутко подняла руку – дескать, не отвлекай, – и, обернувшись, Дерри увидел, как принц Уэльский одолевает своего более слабого противника. Он сшиб его на спину, и тот теперь шипел на земле и извивался как кошка, которую душат. Ни Брюер, ни королева в ход схватки не вмешивались, и принц Эдуард, перехватив сподручней палку, метким движением жестко ткнул ею мальчишке в грудь. Тот, свернувшись калачиком, поджал ноги к груди и покорно замер; принц же вскинул палку, словно пику, и, потрясая ею, приложил вторую руку ко рту и изобразил волчий вой – звук в детских устах довольно забавный. Дерри широкой улыбкой выказал и похвалу, и удивление. Венценосный отец мальчика за всю свою жизнь не обнаружил боевого пыла ни на унцию, однако сын его сейчас демонстрировал победное волнение от того, что стоит над побежденным. Чувство, что и говорить, отрадное. Ребенок наверняка его запомнит и усвоит.

Эдуард нагнулся для того, чтобы помочь мальчугану встать на ноги, но Дерри бдительно встрял:

– Принц Эдуард! Наверное, будет лучше, если вы дадите ему подняться самому.

В этот момент он вспоминал бойцовые ямы Лондона, где поединщики дерутся за деньги, и слова вырвались у него сугубо машинально.

– Мастер Брюер? – Королева взглянула на него глазами, лучащимися гордостью.

– Ах, моя госпожа, прошу прощения! Мужчины смотрят на это несколько двояко. Некоторые помощь поверженным считают благородством. Я же усматриваю в этом лишний повод гордиться собой.

– То есть они бы предпочли, чтобы мой сын поднял этого побродяжку на ноги? А ну, ты, оставайся там на месте!

Последнее, вместе с указующим перстом, адресовалось мальчишке, который барахтался в попытке встать. От внимания столь знатной особы, настоящей королевы, он густо и виновато покраснел. Секунда – и пацан послушно шлепнулся спиной обратно в грязь.

– Определенно да, миледи, – улыбчиво кивнул Дерри. – Они бесстрашно сошлись бы с врагом в бою, но затем явили милость, простив ему прегрешения против себя. Отец вашего мужа обыкновенно поступал именно так, моя госпожа. И люди его за это действительно чтили. Таким поступкам присуще великодушие – нечто, большинству из нас непосильное.

– Ну а вы, Дерри? Как бы поступили вы? – тихо спросила Маргарет. Глаза ее горели ярко и нежно.

– Гм… Я, признаться, птица не такого высокого полета. Сломал бы кость или пощекотал ножом – в теле человека есть места, ранить которые не смертельно, но сидеть на них потом весьма неуютно вплоть до года. – Шпион улыбнулся своему каламбуру, но под взглядом королевы посерьезнел. – Видите ли, миледи, в случае моей победы дать ему подняться было бы неосмотрительно: ведь он, кто знает, может затаить на меня недюжинную злость. Так что пускай лучше остается поверженным. Оно как-то надежней.

Маргарет степенно кивнула, довольная его честностью.

– Вот потому я вам, пожалуй, и доверяю, мастер Брюер. Вы разбираетесь в подобных вещах. Проигрыша своим врагам я не допущу никогда, ну а если на кону честь, то ее я буду держать превыше всего. Так что я выбираю победу, и за ее ценой не постою.

На секунду Дерри прикрыл глаза, кивком усваивая сказанное. Маргарет он знавал совсем еще юной девушкой, но все эти заговоры, баталии, обманчивый этикет и вероломная игра в союзы закалили ее, превратив в скрытную и искушенную мстительницу.

– Я полагаю, миледи, что у вас был разговор с лордом Сомерсетом?

– Так и есть, Дерри. Я поставила его во главе моей армии – и не думаю, что доверила ее глупцу. Да, мне известно: он не склонен спрашивать моих советов, но если надавить, он им следует. Юный Сомерсет по-молодому ретив и лют, крепок телом и горяч сердцем. Люди рады повиноваться его львиному рыку. Хотя смотрится ли он умнее своего отца? Определенно нет. Он считает, что из-за вас мы застряли бы на севере, скапливая провизию вместо того, чтобы брать ее по дороге. Такое вот в целом беспокойство. На уме у милорда Сомерсета одно: достичь Лондона, сохранив в армии силу. Не вижу ничего дурного в таком радении о моем войске, Дерри.

Слушая королеву, ее собеседник тайком удивлялся. Вопреки ожиданию, герцог Сомерсетский проглотил свою молодецкую спесь и попросил рассудить этот чувствительный вопрос Маргарет. Проявление верности и зрелости, которое, как ни странно, вселяет надежду.

– Миледи, прочней всего Уорик чувствует себя на юге, – сказал Брюер. – За него стоят Кент и Сассекс – захолустные графства, известные своим неуемным бунтарством. Мы должны одолеть их и вызволить вашего мужа. Или же…

Дерри повел глазами туда, где внезапно снова стукнули друг о друга палки. Юный принц, истомясь без дела, по новой сцепился с маленьким оборвышем. Если король Генрих божьим попущением не уцелеет, то весь дом Ланкастеров – или почти весь – воплотится в семилетнем ребенке, который сейчас с измазанной грязью физиономией азартно пытается придушить своего противника. Туда же обернулась и Маргарет, но ненадолго – затем она опять с вопросительно поднятыми бровями обратила взор на своего шпионских дел мастера.

– Уж как там управит Господь, – сказал Дерри, – но с того самого дня, миледи, король должен будет править Англией с миром, твердой рукой. Если правильно довести до людских ушей, то король Генрих в глазах народа мог бы предстать… вернувшимся с Авалона Артуром[42], прибывшим из Святой земли Ричардом[43]; Помазанником Божиим, вновь утвердившимся на своем престоле. Или же еще одним Иоанном Безземельным[44], по следам которого черными змеями ползут слухи. Через половину Англии протянулась полоса наших разрушений. Сотни миль смертей и расхищения – и при этом те, кто нас проклял, теперь обречены на муки голода. А дети вроде этих ребят неминуемо умрут, потому что наши люди свели со двора их скот и поели даже посевные семена, так что им теперь нечего даже высаживать весной!

Брюер прервал свою гневливую тираду, почувствовав, как предплечье ему сжимает рука Маргарет. Наблюдая за возней мальчишек, он смотрел в основном на них, а не на свою госпожу. Между тем она взирала на него царственно-строго, и брови ее повелительно срастались.

– Я… Платить людям мне нечем, Дерри. Во всяком случае, пока мы не дойдем до Лондона, да и там это, по всей видимости, останется под вопросом. А ведь им предстоит лить кровь, и не раз, пока я отсыплю им в кошельки достаточно монет, – и кто сейчас знает, чем все завершится? Ну а пока им не платят, они чувствуют себя спущенными с поводка гончими псами. Нет оплаты – берут, как могут, грабежом и мародерством. Не будем этого скрывать.

– Это, наверное, Сомерсет сказал? – холодно спросил Брюер. – Что ж, если он такой хороший хозяин, то пусть ухватит их за загривок…

– Нет, Дерри. Вы мой самый доверенный советник, и вы это знаете. Но сейчас даже вы просите непозволительно много. Я зашорена, Дерри. Да, именно зашорена. Перед собой я вижу только Лондон, и ничего более.

– Стало быть, вы не чувствуете запаха пожарищ, не слышите испуганных воплей женщин? – спросил Брюер.

Вообще, несмотря на долгие годы своего служения, вел он себя неосмотрительно и даже вызывающе. Королева, пятнисто алея лицом и шеей, неотрывно смотрела на него широко раскрытыми, ждущими глазами, словно он ведал все тайны этого мира. А затем с грустной покорностью вздохнула:

– Как трудна эта зима, мастер Брюер! И конца ей все нет и нет. Но если я хоть на мгновение спасую, отвернусь от зла, чтобы отвоевать своего мужа и его трон, то ослепну и оглохну. А вы онемеете.

Дерри в ответ протяжно вздохнул.

– Моя госпожа, я старею. Мне порою думается, что мое занятие уместней для кого-нибудь помоложе, попроворней.

– Дерри, что вы такое говорите? Я ничуть не хотела вас обидеть.

Главный соглядатай устало приподнял руку.

– Что вы, миледи, разве смею я обижаться на мою королеву? Ни за что не оставлю я вас и без сети, которую плел столь долгое время. Не скрою, что порой по роду занятий я сталкиваюсь с немалыми опасностями. Я ни в коей мере не бахвалюсь, а просто вынужден быть верен скромной правде. Встречаться мне доводится с людьми жестокосердными, черствыми и в темных местах, чуть ли не каждодневно. И вот что я хочу сказать. Если – всякое возможно – наступит день, когда я уйду и не вернусь, вам следует знать: я предусмотрел себе замену.

Он стоял перед правительницей, как нервный школяр, теребя пальцами кожаный пояс, и с потаенным очарованием встретил блеск ее ждущих глаз.

– Нельзя исключать, миледи, что если меня так или иначе устранят, то в опасности окажетесь и вы. Но на этот случай знайте: на мое место придет другой, сказав вам слова, которые вы непременно узна́ете.

– Как же он будет выглядеть, этот ваш человек? – тихо спросила Маргарет.

– Сказать вам этого не могу, миледи. Всего этих людей трое. Молодые, быстрые во всех смыслах и безоговорочно преданные. Если я выроню поводья, то один из них, пережив остальных двоих, их подхватит.

– То есть, чтобы один из них оказался возле меня, двум другим придется друг друга… умертвить?

– Безусловно, миледи. Ничто не имеет ценности, если оно не достигнуто тяжким трудом.

– Что ж… И как же я узнаю, что этому вашему человеку можно доверять?

Дерри улыбнулся проворству мысли собеседницы.

– Всего несколько слов, миледи, которые для меня имеют некоторую значимость.

Он сделал паузу, глядя через прошлое Маргарет в ее будущность одновременно с тем, как представлял собственную кончину, а потом с задумчиво-грустной улыбкой продолжил:

– Все еще жива Элис, жена Уильяма де Ла Поля. Дед ее был, пожалуй, первым истинным стихотворцем во всей Англии. Сам я, увы, со стариком Чосером в жизни не встречался. Так вот, однажды Элис всего одной строкой из его произведения описала всю мою суть. Когда я спросил, что это значит, она ответила, что, мол, просто пришло на ум, не обессудь. А та строка так со мною и осталась. Приросла намертво. Элис сказала, что я «забавник с кинжалом под плащом». Мне кажется, миледи, это весьма точное описание моих трудов.

Теперь уже Маргарет нервно потерла одну ладонь о другую.

– Строка такая, что морозец по коже… Но будь по-вашему. Если кто-то приблизится ко мне и произнесет эти слова, я буду ему внимать. – Ясный блеск глаз придавал лицу королевы твердость. – Вместе с тем, Дерри Брюер, честь вам и хвала. Вы завоевали мое доверие, а это ох как непросто!

Дерри склонил голову, вспоминая юную француженку, приплывшую через Ла-Манш для замужества с королем Генрихом. Теперь, в свои тридцать, Маргарет была по-прежнему стройна и белокожа, со светло-каштановыми волосами, перехваченными муаровой лентой. Единственная беременность пощадила осанку этой женщины, не превратив ее в заезженную кобылу, в отличие от многих в ее возрасте. Она не утратила тонкости и гибкости стана. Для женщины, перенесшей столько боли и утрат, Маргарет, бесспорно, сохранилась великолепно. Вместе с тем, проведя подле королевы шестнадцать лет, Дерри все прозревал глазом сведущего. В ней появилась жесткость, за которую он не знал, огорчаться ему или радоваться. Потеря невинности – сама по себе вещь очень сильная, особенно для женщины. Искушенность, она, как подбой к плащу, делает его плотней и надежней. И помогает скрыть кровавые пятна на исподе. Женщины, как известно, прячут их от взоров каждый месяц. Может, в этом и есть сердцевина женских секретов, тайна их сокровенной внутренней жизни? Им приходится скрывать кровь – и они ее понимают.

Чувствовалось, как подогретое вино со специями блаженным теплом растекается по телу, отрадно приглушая нытье натруженных мышц. Рыцарь, сидящий напротив Дерри, неторопливо кивнул и слегка откинулся на табурете, словно под весом важности доставленных новостей. Они сидели в углу грузно рокочущей многолюдством таверны, где в общей тесноте спинами жались друг к другу солдаты. Запас выпивки здесь сошел уже до кислой браги с осадком, а ратный люд с надеждой все заглядывал сюда с дороги.

Брюер специально выбрал для встречи этот постоялый двор, догадываясь, что высокородные хозяева мало смыслят в тонкостях его работы. До них словно не доходило, что люди для передачи важнейших сведений могут вот так запросто курсировать между двумя враждующими армиями. Сейчас он сидел, припав спиной к угловому стыку дубовых бревен, и смотрел на сэра Артура Лавлейса, безусловно, самого ценного своего осведомителя. Под недреманным оком Дерри невысокий кряжистый собеседник, оправляя неопрятные усы, с каждым куском пищи и глотком вина отправлял себе в рот еще как минимум по волосинке. Первая встреча шпиона с рыцарем произошла сразу после битвы при Сандале, где Лавлейс был одним из сотни побитых латников рыцарского звания, которых Дерри отвел в сторонку. Тогда он раздал по нескольку монет тем, у кого их не было, и по короткому совету – тем, кто готов был слушать. Весьма пригодилось то, что представился он не иначе как верным слугой короля Генриха. В преданности Брюера усомниться никто не мог, и уж тем более никто не мог оспорить правоту его дела – после такой-то победы!

В результате поощрения Дерри заметное число ратников Йорка вняло уговорам дождаться и влиться под Шеффилдом в армию королевы, то есть пополнить ряды противника, с которым они еще недавно сражались. Но было бы безумством ожидать, что они станут воевать без провианта и оплаты. То, что это безумство, выявилось немного погодя, когда стало ясно, что платить им не собираются. И тогда они вместе со сторонниками королевы начали участвовать в разграблении городков и маноров, верных Йорку, чтоб хотя бы этим набить живот и кошель.

Явился Лавлейс без сюркота и доспехов, способных своими цветами так или иначе выдать его изначальную принадлежность и вызвать подозрение, а чего это он тут ходит-бродит. Вообще, у него был пароль и он знал, что спросить нужно Дерри Брюера. Этого было бы достаточно для прохода мимо пытливых караульщиков, однако пикантность ситуации заключалась, в том, что в самое сердце королевского лагеря сэр Артур пробрался, не будучи спрошенным никем и ни разу. В другой какой-нибудь день разгневанный Брюер тотчас созвал бы армейских капитанов и еще раз втемяшил в их головы задачу неукоснительно стеречь лагерь от шпионов и подосланных убийц, способных нанести непоправимый урон.

Лавлейс, подавшись вперед, взволнованно тараторил. Тело его дышало потным жаром, ощутимым буквально на ощупь. Чтобы добраться со своими сведениями до королевского шпиона, он одолел верхом не один десяток миль.

– То, что я вам сообщаю, мастер Брюер, являет собой первостатейную важность, вы меня понимаете? – мрачно гудел он. – По сути, я сдаю вам Уорика в связанном, ощипанном и намасленном виде, остается лишь насадить его на вертел.

– Во-первых, нужно говорить Моряк, – назидательно, вполголоса заметил Дерри. – А во-вторых, не забывайте о посторонних ушах.

Ричард Уорик в свое время несколько лет пробыл Капитаном Кале и, по слухам, настолько любил море и бороздящие его корабли, что, дай ему волю, – прибирал бы их к рукам все подряд. С Артуром было условлено не называть имен впрямую, но он то и дело забывал об этом. В такие моменты Дерри тревожно озирался, как будто бы где-нибудь поблизости таился самый опасный из лазутчиков, который мотал сведения на ус.

По мере того как солдаты выжимали таверну досуха, здесь становилось все более шумно и неспокойно. Среди грузной возни и рокота на стол, задев Брюера за плечо, вдруг повалился кто-то курчаво-рыжий. Этот человек уперся руками в столешницу и заржал. Отсмеявшись, он хотел было повернуться и обложить словцом того, кто его толкнул, но застыл, ощутив холод ножа, который поднес ему к горлу Дерри.

– Осторожней, увалень, – бешено прошептал шпион рыжему на ухо. – Брысь отсюда, и чтоб тихо мне!

Оттолкнув солдата, он внимательно проследил краем глаза, как тот с круглыми от ужаса глазами затерялся в толпе. Будем считать, что это просто понарошку. Одна из тех роковых случайностей, что происходят по воле Божией – повисеть на острие у самого Дерри Брюера, который, однако, оставил это без последствий, так что можно себе жить-поживать и припоминать его с добротой и душевностью…

– Брюер, – недовольно произнес Лавлейс, щелкнув пальцами у него перед лицом.

– В чем дело? – покосился Дерри брюзгливо. – Я все услышал. Если сведения правдивы, то они и впрямь могут составить мне пользу.

Сэр Артур подался еще ближе и с напором заговорил, обдавая собеседника луковым духом:

– Этого самого Моряка я сдаю не за просто так, мастер Брюер. При встрече в той шеффилдской таверне вы не скупились на серебро и посулы. – Голос Лавлейса трясся от вожделения. – Мне помнится, вы там упоминали о мятежном графстве Кент, где простаивает местечко для верного человека, что будет собирать королю десятины и подати. И что уготовано оно для того, кто сдаст с потрохами Уорика.

– Понятно, – коротко и хмуро кивнул Дерри.

Секунду-другую он рассеянно молчал. Отчасти потому, что дурачина-рыцарь вновь брякнул имя Уорика, несмотря на то что вокруг теснилась такая толпища, что удивительно, как еще никто не плюхнулся задом на их стол.

– Так вот, я все это сделал! – раскрасневшись и ерзая бровями, воскликнул Артур. – Или ваши обещания – не более чем пук соломы?

– Я предостерег вас, чтобы в лагерь вы прибыли без сюркота и щита с вашими цветами, во избежание быть подмеченным. Для того чтобы сюда попасть, вы должны были миновать десять тысяч человек. Из них хоть один схватил вас за руку, потребовал назваться?

Сбитый с толку строгостью его тона, Лавлейс нерешительно качнул головой.

– Добрый мой рыцарь, а вам ни разу не приходило в голову, что если сюда пробрались вы, то это же самое мог сделать и кто-нибудь другой, еще до вас? А? Что у меня есть молодцы на юге, которые таскают сюзеренам воду и драят доспехи, а сами при этом все высматривают, высчитывают, запоминают? Вы думаете, без ваших глаз я был слеп?

Видно было, как надежда в глазах рыцаря тускнеет – настолько, что бедняга Лавлейс даже как-то просел на табурете. Возвыситься в графы, приближенные самого государя – несбыточная мечта не только для простого солдата, но даже и для рыцаря с манором и арендными угодьями. Хотя не будем отрицать, во время войны случаются престранные вещи. Быть может, этого сэра Артура ждут где-то жена и дети, все, как один, зависящие от его жалованья – вот он и не чает заработать, где подвернется удача. А она – дама скупая и капризная.

Бедность и нужда – суровые хозяева. Дерри оглядел приунывшего рыцаря внимательней, вобрал глазами его обтрепанный плащ. Возможно, что и клочковатость этой бороды – от отсутствия грошовой монетки за стрижку. Мысленно Брюер вздохнул. В более молодые годы он бы встал, снисходительно похлопал бедолагу по плечу и оставил его здесь на произвол судьбины – избиение или грабеж на выезде из лагеря.

Но возраст, треклятый возраст изменил его характер: смягчил его острые грани, так что слышны стали скорби и боль других, не вызывая больше злорадного смеха. Может, и в самом деле пора на покой… Трое тех, кто моложе возрастом, готовы вступить меж собою в схватку, стоит тебе однажды не возвратиться в дом. Теоретически имена двоих соперников ни одному из них не известны, хотя можно побиться об заклад, что они все это вызнают. Самый верный способ увернуться от удара – это убить того, кто держит занесенный клинок. Ну а люди в ремесле Дерри знают: сподручней всего убить, когда твой соперник еще не знает, что он тебе враг.

Ни одна из этих мыслей не выскользнула из-под маски спокойной и бесцельной наблюдательности шпиона и не выдала Лавлейсу, что Уорика он сдал всего за кружку эля. Бросать на стол монету при таком количестве глаз было рискованно. Поступи Дерри так, впустую пропала бы и монета, и сам Лавлейс. Вместо этого Брюер, выставив руку, вдавил Артуру в пятерню золотой полунобль. Видно было, как глаза рыцаря, украдкой глянувшего себе в ладонь, азартно и радостно зажглись. Размером монета была невелика, но ее должно хватить на дюжину трапез, а может, и на новый плащ.

– Ступайте себе с богом, – поднимаясь, сказал Дерри. – С верой в короля вы не оступитесь.

Несмотря на узкий серп месяца, ночное небо, казалось, изливало таинственное свечение, в котором Эдуард Йорк явственно различал свои ладони. Он медленно повел ими перед лицом налево, глядя, как пальцы движутся подобно белым крылам. Сидел Йорк на краю валлийского утеса, название которого не озаботился спросить. Ноги его свисали в темноту, и камень, вывернувшийся с кромки, упал вниз без всякого шума, словно пропасть под утесом была бездонна. Может, оно и вправду так? Бездна зияла под ногами, и вместе с тем темень там была такой густой, что по ней, казалось, можно было ступать, как по тверди.

Пьяно улыбнувшись этой мысли, он потянулся носком сапога и стал нащупывать непонятно что – может, мост из теней, по которому можно будет перейти через долину. От наклона центр тяжести сместился, Йорк завалился на спину и судорожно завозился – впрочем, секундный страх мелькнул и пропал. Эдуард знал, что никуда не упадет. Выпил он явно столько, что человек размером поскромнее отдал бы концы, но Господь не даст ему свалиться с какого-то там валлийского утеса. Не-ет, конец его ждет не здесь, особенно с учетом того, какие впереди ждут дела! А их много, неоконченных. Йорк кивнул сам себе головой, настолько тяжелой, что она продолжала ходить вверх и вниз даже после того, как ему самому это поднадоело.

Он заслышал шорох шагов и негромкий разговор двоих караульных где-то невдалеке, буквально в дюжине шагов за спиной. Медленно-премедленно Эдуард поднял голову, понимая, что в темноте у земли его не видно. А с зеленовато-белыми под звездным светом конечностями он сейчас, наверное, напоминал бесплотного духа. В ином настроении Йорк вскочил бы с леденящим воем, чтобы те двое обделались со страху, но одежда, увы, под звездами не светилась. Ночной свет впитывался как бы одними руками. Несомненно, это так, и в конце концов ночное свечение заполнит его до краев, а потом станет изливаться наружу. Мысль эта показалась притягательно красивой, и Эдуард, сев, предался ей, пока те двое за спиной разговаривали – причем, кажется, о нем.

– Не нравится мне это место, Брон. Ни горы не нравятся, ни дождь, ни эти чертовы валлийцы. Только и делают, что косятся на нас исподлобья из своих лачуг. К тому же все, как один, ворюги: тащат все подряд, впору веревкой привязывать. Вон Носач у нас позавчера седло потерял: можно подумать, оно само от него куда-то ускакало… Нет, не место это, где стоит находиться – а мы вот все еще торчим здесь.

– А ты у нас кто, герцог, чтобы командовать? Будь ты им, то, может, и увел бы нас обратно в Англию. Ну а коли нет, то будем ждать, пока мастер Йорк даст приказ выдвигаться. А мне и здесь неплохо. Даже, брат, уютно. По мне, так лучше здесь, чем шагать по Англии да махать мечом. Так что пусть наш парнище заливает свое горе по отцу и брату. Старый герцог был человек славный. Большой. Будь он моим отцом, я б тоже пил днями напролет. Рано или поздно наш парнище оправится, или же у него от горя и возлияний лопнет сердце. То или это – переживать не нам.

Эдуард Йоркский прищурился в направлении той пары. Один из говоривших опирался о валун, сливаясь с ним единой темной тенью. Второй стоял, глядя в сторону и вверх, где в зеленоватом застывшем небе переливчато сияли россыпи звезд. Ночь раскинула свой необъятный плащ, и Йорка вдруг пробило раздражение: какие-то там латники-копейщики судачат о его потаенной боли, как о какой-нибудь погоде или о цене на каравай хлеба! Он завозился в попытке встать, при этом чуть снова не рухнув в пропасть, когда шатко встал и качнулся не в ту сторону. При росте в шесть футов четыре дюйма[45] Эдуард смотрелся исполином – безусловно, он был самым высоким во всем своем войске. Сейчас, при неснятых наплечниках, он загораживал собой изрядный кусок неба, и при виде этого грозного явления, да еще в такой близи, оба болтуна застыли сгустками сумрака на фоне звезд.

– Эт-то еще что?! Вы кто такие, чтобы трещать тут насчет меня, а? Горе мое обсуждать? – поинтересовался Йорк.

В безоглядной панике сгустки сумрака бесшумно перекатились через гребень и исчезли подальше от греха. Эдуард проорал им вслед что-то бессвязное, проплелся несколько шагов и тяжело рухнул, запнувшись о незамеченный камень. Изо рта у него струей хлестанула рвота, да такая едкая от смеси вина, эля и браги, что ему ожгло горло и язык.

– Вот я вас разыщу-у-у! Найду-у-у-у, сучьи выблядки…

Немного придя в себя, Эдуард перекатился на спину и оцепенел, сонно соображая, как и зачем ему кого-то искать. Не прошло и минуты, как он уже натужно храпел, распластавшись на валлийском утесе, лицом к безучастной выси с сереющими дымами Млечного Пути.

Шел обложной дождь, когда Маргарет созвала своих лордов на совет. С шипением стекали водяные струи, столбики шатра поскрипывали под непомерной тяжестью прогнувшейся парусиновой кровли. Дерри Брюер со скрещенными на груди руками вдумчиво оглядывал лица старших военачальников королевы. Среди собравшихся в этом шатре больше всех претерпел Генри Перси. Граф Нортумберлендский носил на лице неотъемлемую фамильную печать – знаменитый нос Перси, хрящеватый клюв, делающий хозяина заметным в любом собрании. Цена, заплаченная семейством Перси, придавала молодому графу вескости среди всех – в глазах Дерри, потеря отца и брата сделала его зрелым, так что он редко бросал слова абы что-то сказать, а свое достоинство носил подобно рыцарскому плащу на плечах. Генри мог бы легко повести на Уорика армию, но так уж вышло, что командование ею было доверено менее опытному Сомерсету. Брюер позволил себе взглянуть и на королеву, скромно сидящую в углу, стройную и розовощекую, как девушка. Если правда то, что в месяцы болезни своего мужа она тайно зналась с Сомерсетом, то тайна эта блюлась на редкость неукоснительно. В свои двадцать пять Генри Бофорт был все еще не женат (довольно редкое явление, уже само по себе вызывающее вежливое поднятие бровей). Не мешало бы наставить герцога взять в жены какую-нибудь вожделеющую нетель, которая наплодила бы ему замечательных пухлых детишек, что хоть как-то поуспокоило бы злые языки.

На совет были созваны и с полдюжины баронов помельче. Радовало глаз, что лорда Джона Клиффорда поместили среди них на скамье, где они теснились, как школяры перед уроком. Это Клиффорд убил при Уэйкфилде сына Йорка, а затем победно размахивал окровавленным кинжалом над его отцом. Как уважать человека после такого, будь он даже образцом добродетели? Лично Дерри считал Клиффорда напыщенным слабаком, глупцом с полой сердцевиной.

Удивительно, как далеко и быстро – можно сказать, на собственных крыльях – разлетелась молва о зарезанном сыне Йорка, так что сеть осведомителей Брюера спустя некоторое время многократно сообщила об одном и том же на разные лады. Шла весть и о том, что королева идет на юг с войском из воющих и лающих северян, вместе с которыми ступают крашеные дикари с шотландских гор. Что она-де своими руками взяла отсеченную голову Йорка и окропила его кровью свою рать, радуясь побиению безвинных юношей. Эти россказни звучали так цветисто, что оставалось гадать, не стоит ли за ними чей-нибудь яркий ум наподобие Дерри, или же это обычная людская склонность к безжалостному украшательству.

Секретарь Брюера закончил излагать подробное описание сил Уорика, собранное и составленное из донесений дюжины людей вроде Лавлейса, из которых постепенно сложилась картина, по всей видимости, довольно точная. К началу битвы расклад, безусловно, поменяется, сменятся и диспозиции армий, но пока можно быть уверенным. Уорик врылся в землю. Позволить себе сместиться он больше не может. Шпионских дел мастер скрытно кивнул своему человеку и поднял глаза в ожидании встречных доводов в защиту и опровержение изложенного.

Первым взялся говорить барон Клиффорд – в нос, лающим голосом, от которого у Дерри невольно сводило скулы:

– Вы изволите двигать нашу армию, как фишки в нардах, Брюер? По-вашему, так должна вестись война? А вот нам так не кажется!

От Брюера не укрылось это самое «нам», «наши». Шесть лет Джон Клиффорд все пытался протиснуться в ряды ноблей, потерявших своих отцов, встав таким образом на одну доску с графом Перси Нортумберлендским и Сомерсетом. Ни тот, ни другой зуба на него не имели, но и особой приязни к барону, судя по всему, не испытывали. На первые его вопросы Дерри предпочел не отвечать в силу их риторичности. Пусть вначале выпустит пар.

– Это как же понимать? – кипел желчью Клиффорд. – Шпионы, нищеброды и карманники берут на себя право решать, как и каким образом королевской армии выстраиваться на позиции? Ушам своим не верю! Из того, что вы говорите, может показаться, будто Уорику присущи честь и доблесть, в отличие, понятно, от вас! Вы говорите, что он встал на дороге в Лондон, преградив нам путь. Да! Именно так ведут войну люди чести, Брюер: бросают врагу вызов, без всяких там уловок и ухищрений. Я ужасно удручен тем, что мне приходится слышать. Просто ужасно.

Маргарет на это, увы, молчала. У нее самой уже был безрадостный опыт командования – та неудачная битва на севере, – и она предпочитала больше к нему не возвращаться. Более того, у них с Сомерсетом, вероятно, состоялся приватный разговор насчет того, чтобы она не прекословила его воинскому авторитету. Так что если кого и надо убеждать, так это Сомерсета, а не Клиффорда или даже графа Перси. Было бы легче, если б кто-то из них согласился с изложенной линией.

– Милорд Клиффорд, – начал Дерри (нельзя же сказать, что он напыщенный тугодум), для вескости говоря медлительно. – С вашей выучкой и опытом вы, должно быть, знаете, что бывают битвы, когда одна из сторон перед столкновением предпринимает обходной маневр. Так неоднократно бывало, когда крепости брались с фланга. Вот и все, что я предлагаю. Моя задача и ответственность в том, чтобы обеспечить милордов всеми сведениями, которые могут им пригодиться.

Джон открыл рот, чтобы что-то сказать, но шпион продолжал, сохраняя льдистое спокойствие:

– Милорд, Уорик сделал крепость из дороги на Лондон, установив там пушки и заграждения, прорыв рвы и насыпав валы, не считая других препятствий, которые нам придется одолевать. Все мои осведомители… – Клиффорд при этих словах спесиво фыркнул, и Дерри с нажимом повторил: – Все мои осведомители в один голос говорят, что он стоит лицом к северу. Да, милорды. И мне кажется, самым разумным было бы обойти его укрепления и избежать таким образом самой коварной части воздвигнутого им рубежа обороны.

– И показать страх перед уступающей силой! – злобно выкрикнул барон. – Показать нашим товарищам, что мы воспринимаем невиллских собак всерьез, что мы уважаем изменников и обращаемся с ними, как с ровней, вместо того чтобы смести их, как дохлых ос, и спалить. По тем же сведениям, мастер Брюер, у нас в поле дополнительно пять тысяч человек! Вы это будете оспаривать? В борьбе с Йорком мы победители! К тому же мы превосходим этих кентских крестьян и лондонскую голытьбу числом – и при этом вы заставляете нас вилять и прятаться, чтобы мы выглядели как мальчишки, лезущие в чужой сад за яблоками! Скажите мне, где здесь честь?

– У вас превосходный набор фраз, милорд Клиффорд, – натянуто улыбнулся Дерри, – но у вас есть еще шанс сберечь жизни вверенных вам людей, нанести урон Уорику или даже вовсе уничтожить его, не сокрушив свои ряды о возведенные им укрепления. Милорд, я усматриваю немного чести в…

– Мастер Брюер, – пробурчал, поднимая руку, Сомерсет, – я полагаю, этого достаточно. Ваш спор не крепчает, а просто повторяется. Я уверен, основные аргументы мы уже уяснили.

– Да, милорд, – потупил голову Дерри. – Благодарю.

Он сел на шаткий табурет, сморщившись от внезапной боли в колене (как бы не судорога!). Чувствовал себя шпионских дел мастер старым, больным и насквозь усталым от споров с помпезными глупцами и старшими по званию молодыми людьми. Он был так далеко от короля Генриха, что источник его авторитета, казалось, пересох. А ведь были времена, когда все страшились Дерри Брюера из-за его связей с власть имущими и с самим монархом. Ну а нынче он был вынужден выспаривать свою точку зрения у ослов вроде Клиффорда, которым не мешало бы опустить задранные к небу носы.

– Армии Уорика я не страшусь, – сказал герцог Сомерсетский.

– Конечно нет! – азартно поддакнул Джон, но осекся под остерегающим взглядом.

– Правда, что у врага был примерно месяц на то, чтобы подготовить оборону, пока мы плелись на юг с медлительностью прачек. – Сомерсет поднял руку, унимая протестующий рокот. – Спокойствие, джентльмены! Я знаю, нам надо было кормить людей, но сложилось так, что Уорику было дано время – а при его богатстве я не сомневаюсь, что он воспользовался запасами Лондона. Более того, у него, по сути, в заложниках король Генрих, что придает Уорику определенную… влиятельность, что ли. И хотя король у него на положении пленника, я не думаю, что он будет вырываться или пытаться бежать. Тем не менее, несмотря на все это, их общая сила, состоящая из кентцев, лондонцев и кое-кого из сассекцев и эссекцев, достаточно невелика. Так что эта армия мне не страшна. Но помимо этого, разумеется, есть еще одна.

Генри Бофорт оглядел собравшихся, мимолетно остановившись взглядом на Маргарет, которая, впрочем, не подняла глаз от сложенных на коленях ладоней.

– Я имею в виду сына Йорка Эдуарда. Ясно, что он продолжатель дела своего отца. Будучи графом Марчем, он всего с несколькими тысячами человек отправился в Уэльс, где сподобился сломить силы троих Тюдоров, убив отца и рассеяв сыновей. После той победы Эдуард, возможно, и не стал собирать под свои знамена пополнение, хотя в стране есть множество сердитых людей, готовых, в случае чего, примкнуть к нему. Йорки – это все-таки королевский дом, и они могут представлять для нас угрозу. Если Йорк сомкнется с Уориком, численностью они с нами почти сравняются, что не может не вызывать беспокойства. – Бофорт покачал головой. – Как и Уорик, я желаю, чтобы мне навстречу открыто вышел враг, с которым я готов сразиться и принять смерть, – но однажды нам неизбежно предстоит встретиться с сыном Йорка, который может ударить нам во фланг.

Сомерсет сделал паузу, чтобы отдышаться, и еще раз оглядел собрание.

– Миледи, милорды, мастер Брюер! Мы не можем танцевать танец с Уориком и оказаться зажатыми между двумя армиями. Не ему править этот бал. Если осведомители доводят до сведения мастера Брюера, что крепость слаба с фланга, моим приказом будет воспользоваться данным нам преимуществом. Не вижу большой чести в том, чтобы посылать тысячи людей на гибель у хорошо укрепленного рубежа. Лорд Клиффорд, мне помнится, сам Цезарь не гнушался маневрировать на поле, причем где-то в этих самых местах!

Джон улыбнулся и опустил голову. Дерри почувствовал безотчетное раздражение от фамильярности в такой компании. Видимо, сказалось все то же старение, но он не мог пропустить такого момента.

– С вашего позволения, милорд, я хотел бы разъяснить барону Клиффорду, что есть некая разница между убийством убегающего раненого мальчика и штурмом крепости, которая… – начал шпион.

– Брюер, придержите язык! – выкрикнул Сомерсет, в то время как Джон лишь пучил глаза. – Нет, выйдите! Да как вы смеете так говорить в моем присутствии?! Вот вам мое наказание: прочь отсюда!

Дерри отвесил почтительный поклон королеве, кипятясь на себя больше всех в этом шатре. Было некое мрачное удовлетворение от того, как он прилюдно озвучил преступление Клиффорда. Сыну Йорка было семнадцать, и угрозы от его побега с поля под Сандалом не исходило никому. Неизвестно, был ли паренек ранен, но Брюер умышленно добавил эту деталь, чтобы выставить барона подлецом, каким тот, в сущности, и был. Так вот и рождается история.

Шатер Дерри покинул с чопорно выпрямленной спиной, зная, что зашел слишком далеко. На промозглом воздухе гнев его быстро выкипел, сменившись стариковской усталостью. Стало темно и тоскливо. Возможно, от Клиффорда придет вызов на дуэль – а впрочем, вряд ли барон унизится до поединка, тем более с риском дуэли перед свидетелями. Лучшие годы уже позади, это безусловно, но Дерри по-прежнему мог при случае изметелить барона в кашу, и тот это знал. Нет, если чего и опасаться, то это ножа в темноте или измельченных кошачьих усов в еде, от которых можно измучиться кровавой рвотой.

Брюер в отчаянье поднял глаза на шпиль сельской часовни, построенной на земле двух семейств, Стоккеров и Уайбостонов. Шансов спрятаться от тех, кто будет разыскивать его ночью, негусто. Придется не спать и находиться в чьей-нибудь компании. За схватку с Клиффордом и даже Сомерсетом Дерри себя не клял. Со смертью Йорка вокруг Маргарет образовалось некое отсутствие силы. Главный ее враг теперь мертв, муж по-прежнему в плену, а она отчасти утратила ту яростную одержимость, с которой жила последние годы, словно перестала четко сознавать, куда следовать дальше. А в пустоту эту ступили люди вроде Сомерсета – молодые, яркие и амбициозные, смотрящие далеко в будущее. Что же до тварей послабей и помельче, вроде Клиффорда, то им лишь бы прибиться к кумирам, к которым можно подольститься.

Жить без надежды, как известно, сложно. Йорк мертв, Солсбери тоже – после всех тех лет, что они хватались за трон так, будто имеют на это право. Потеря короля Генриха – это, пожалуй, единственное место, которое пока еще зудит. Бедная невинная душа в руках людей, имеющих все основания его ненавидеть. Но правда в том, что если Генриха убьют, то королева долго горевать не будет. Вон как у нее взблескивают глаза, когда она останавливается взглядом на Сомерсете! Можно подумать, со стороны этого не заметно…

С наступлением ночи разгулялся ледяной ветер с крапинами острого мелкого снега, и стало еще студеней, чем днем. Горбясь под его кусачими порывами, армия королевы сошла с лондонской дороги. По приказу Сомерсета люди сворачивали с широких плоских камней, и башмаки начинали стучать по звонкой от стужи земле. Здесь дожидались конные разведчики, размахивая факелами, помечающими нужный путь. Вблизи находился городок Данстейбл. По предложению Дерри за ночь пятнадцать тысяч человек дружно исчезли, оставив лазутчиков Уорика тщетно высматривать появление армии на дороге к югу.

За несколько дней после того, как Брюер довел барона Клиффорда до багроволицей истерики, шпионских дел мастер ни разу не слышал в свой адрес никаких угроз – к нему никто даже не приближался. Однако бдительности он не ослабил, безошибочно зная породу и злобность таких, как Клиффорд. От Сомерсета тоже ничего не последовало, как будто молодой герцог предпочел просто отмахнуться и забыть о дерзкой выходке Дерри. Если бы Бофорт передумал, результат мог быть чем-то вроде публичной порки – со смаком, на виду у всех. Ну а у Клиффорда для чего-либо подобного не имелось ни полномочий, ни мужества. От него можно было ожидать нападения врасплох. Как результат, Брюер начал вполсилы тешиться мыслью, как бы бесшумно устранить Джона. Хотя даже для шпионских дел мастера выжить королевского барона со свету было бы задачей непростой.

Ряды марширующих перебудили всполошенных обитателей Данстейбла факельным шествием и уже обыденным, усталым требованием «выставить провизию или домашний скот». Нельзя сказать, что у горожан много чего осталось под конец зимы. Основная часть припасов была израсходована за нелегкие холодные месяцы.

На этот раз за проходом армии через городок наблюдала с седла королева Маргарет со своим полуспящим сыном. В ее присутствии бесчинства были исключены – во всяком случае, там, где светили факелы. В результате таких мер разверстка обещала быть гораздо более скудной. Где-то на задворках стали слышны крики, и Дерри готов был отрядить туда нескольких молодцов с дубинами, если распоряжения на этот счет не успел еще сделать Сомерсет. К обочине дороги были доставлены с дюжину мародеров, которых тут же взялись сечь под их крики. Некоторые пытались роптать, но один из капитанов свирепым голосом сказал, что при желании может обойтись с ними, как с дезертирами. Это подействовало как удар плетьми. Кара за дезертирство была суровой и направленной на то, чтобы люди хорошенько думали, прежде чем что-то вытворять холодными темными часами, когда не спят разве что часовые. В качестве меры упоминалось каленое железо, а само уложение люди, не умеющие читать и писать, должны были запоминать наизусть и по требованию воспроизводить на память.

Кстати сказать, протяженность февральских ночей вполне позволяла скрыть большинство грехов. И к той поре, как армия протащилась через Данстейбл, все лавки и кладовые вдоль главной улицы оказались обобраны дочиста. Призрачный вой носился по ветру, провожая супостатов, а замыкающие в строю, сгибаясь под ветром, были вынуждены ступать спиной вперед, сжимая закоченевшими руками оружие.

За городом в синей тьме морозной ночи наметился просвет. Древний лес из дубов, остролиста и берез был здесь густ и обширен, так что без труда поглотил даже такое немалое воинство. Под сумрачным навесом крон и ветвей людям было позволено остановиться на отдых и прием пищи, потому как иначе на бой у них просто не оставалось бы сил. Кто-то вострил клинки и промасливал кожу, а кузнецы черными железными щипцами дергали гнилые зубы. Слуги из обоза развели костры под котлами, где кипело варево из лука и жгутов сушеной говядины и оленины с добавлением всякой доступной всячины, вплоть до кореньев и коры. За раздачей порций – не более чем жидкой жирноватой водицы – наблюдали старшие солдаты. Это они с ревнивой дотошностью наполняли ею кружки и плошки, следя за каждой упавшей с черпака каплей.

Те, кто умел охотиться, пустились трусцой на поиски перепелок, кроликов, лисиц и даже пребывающих в спячке ежиков – словом, какой угодно съедобности. Услуги охотников оплачивались заранее. Когда иссяк запас монет, они продолжали свой труд за добавку к положенной порции. Один из охотников, когда перестали давать деньги, начал скопидомить добытую еду. Однажды вечером на глазах у всех он у отдельного костерка уписывал нажористого зайца. Наутро тело скопидома нашли в петле, и стоит ли говорить, что слёз по нему никто не пролил? В долгом походе многие лишались сил и гибли – падали или убредали прочь с пустыми от голода и изнеможения лицами. Кое-кого силой загоняли обратно в строй, иные оставались там, где упали, сипя напоследок, в то время как остальные проходили мимо, без стеснения косясь на дармовое придорожное зрелище.

Едва похлебав скудного варева, армия королевы снялась с места и двинулась в серой редеющей мгле, где над горизонтом готовилось взойти красноватое низкое солнце. Сил, в том числе и для натиска, по-прежнему хватало. Еще в ночи войско справа обогнуло Сент-Олбанс, так что теперь выход намечался с юго-запада. Кто-то на ходу тихо зубоскалил, предвкушая удивление Уорика и его людей, когда те запоздало обнаружат армию неприятеля у себя за спиной.

С седла откормленного вороного мерина граф Уорик взирал на протянувшуюся к северу дорогу. Утреннее небо было ясным, хотя студеный ветер все так же пронизывал до костей. Позади лежал холм с городком Сент-Олбанс, над которым возвышалось аббатство. Отчего-то в душе шевельнулось раздражение: вспомнился аббат Уитхэмпстеда со своими высокопарными советами наблюдателя, шесть лет назад смотревший за битвой с холма своей обители. В голове не укладывалось, как этот индюк мог столь напыщенно читать на этот счет лекцию ему, Ричарду, по сути, принесшему Йорку победу своим подвигом, и при этом с благостным видом описывать имевшие тогда место изуверства.

Уорик сердито тряхнул головой, избавляясь от этих мыслей. Сейчас единственная забота – это королева и ее армия, идущая с юга. К несказанному удивлению графа, неприятеля все еще не было. Маргарет каким-то образом дала ему время, и он его использовал, вбив свою ярость и горе в созданные валы и рвы. Дороги на Лондон больше не существовало. Армия Уорика врылась в глубокие расселины, намереваясь сорвать любую атаку всадников. В сетях из вервий, поставленных лондонскими оружейнями, каждое острие было надежно закреплено вручную. Назвать эти укрепления неприступными было нельзя, но при штурме силы и уверенность врага, безусловно, пошатнутся. В замысел Уорика входило поистрепать армию королевы, ряд за рядом уменьшить ее численность, пока изможденные ее остатки не начнут истекать кровью. И только тогда он пошлет на нее три рати общим числом десять тысяч человек, которые окончательно сломят волю и надежды Ланкастеров. При этой мысли Ричард нахмурился, взвешивая, сколь немногое осталось от самого короля Генриха. Монарх, собственно, находился невдалеке от места, откуда Уорик с царственной строгостью озирал свой раскинувшийся лагерь. Король сидел в тени раскидистого дуба, глядя вверх сквозь переплетение ветвей. Глаза Генриха были ласковы и тихи, он был словно околдован. Путы с него сняли, хотя в них и раньше не было необходимости.

Впервые столкнувшись с детской простотой и наивностью короля, Ричард Уорик вначале подумал, не разыгрывает ли его монарх, настолько безупречно тот играл роль блаженного. Пять лет назад ходили слухи, что молодой король пришел в себя с восстановленной силой воли и удалью. При этой мысли Уорик невольно пожал плечами. Если оно так и было, то только тогда, а не теперь. На его глазах внимание монарха привлек какой-то шум. Генрих схватился обеими руками за землю и зачарованно огляделся на царящую вокруг суматоху. Назвать его совсем уж слабоумным или бесчувственным было нельзя: он мог задавать вопросы и вроде как понимать ответы, но искра воли не могла, пронизав, поднять его с места. Иными словами, он был сломлен, если не сказать поломан. Когда-то Уорик даже испытывал к нему что-то похожее на жалость – если б этот разлюбезный дитятя не явился причиной смерти его отца. А потому теперь Ричард испытывал к королю лишь холодное презрение. Дом Ланкастеров не заслуживает трона, если Генрих единственный, кого они могут на него усадить.

Причмокнув губами, граф Уорик дернул поводья и повернул коня. Вдоль оконечности лагеря мелкой бойкой рысью скакали трое, и он выехал им наперехват. Двоих из этой троицы он уже узнал: брат Джон и их дядя Фоконберг – оба преданные делу Невиллы. На третьего Ричард в такой же степени положиться не мог, хотя и подозрений герцог Норфолкский де Мобре тоже не вызывал. К тому же этот человек превосходил Уорика титулом и был старше на десять лет. По матери Норфолк происходил из Невиллов, но то же самое можно было сказать и о братьях Перси, которые выступили в поддержку короля Генриха. Ричард мысленно вздохнул. Война подчас рождает странные союзы. По титулу и опытности Уорик поставил Норфолка над престижным правым флангом – чуть впереди остальной армии, как раз перед растянутыми квадратами пехоты. Да, вышло чисто случайно, что Норфолку доводилось встречать неприятеля первым. И если герцог замыслил измену, он сможет нанести ему минимальный урон и, посторонившись, пропустить врага на центр, обрушивая на него тем самым всю отчаянную силу битвы.

Уорик в сомнении качнул головой как раз в тот момент, как те трое круто осадили лошадей. Со смертью отца краски жизни графа несколько поблекли, отбрасывая тень на то, что он раньше принимал за чистую монету, не подвергая вопросам. Отсутствие старика Йорка образовывало в душе брешь, утрату настолько великую, что из края в край даже не охватить взором. Оглядывая друзей и союзников – да что там, даже братьев своих и дядьев! – Уорик нынче только и усматривал в них, что тайную тревожную цель измены.

Перед лордом Уильямом Фоконбергом он учтиво склонил голову, однако тот притерся на лошади ближе и протянул руку, понуждая Ричарда вначале к рукопожатию, а затем и к неловкому объятию. Видеть в лице дяди сходство с чертами отца не вызывало у Уорика никакого удовольствия. Оно и так-то малоприятно, а тут еще эти туманные воспоминания дяди о старшем брате, чуть ли не с претензией на более сокровенное, протяженное знание о том, как они вместе росли… В попытке чем-нибудь утешить племянников Фоконберг рассказывал всякие истории о детстве их отца, которые в силу отсутствия самого Йорка нельзя было подтвердить или опровергнуть, а значит, и принимать на веру. В глазах Ричарда его дядя был человеком явно меньшего пошиба. На людях все трое племянников относились к нему с должным почтением, но насчет глубины их чувства Уильям мог не обольщаться.

Темные глаза этого человека Уорик чувствовал на себе так, как ощущают на лице руку. Прежде к Фоконбергу он относился без неприязни, но со смертью отца влажноглазый дядя Уильям, бывало, вызывал в нем ярость своей слезливой жалостью и всеми этими притрагиваниями. Видя, как в брате копится гроза, Джон Невилл протянул к Фоконбергу руку и грубовато хлопнул его по плечу. Сей жест у братьев означал: хватит, это уже перебор. В самом деле, видеть бледное отражение отца в дяде иногда становилось просто невмоготу. Уильям, конечно же, истолковал это по-своему: вот как браво, по-мужски, выказывает ему поддержку семейный круг! По правде говоря, этим самым жестом его уже не раз чуть не сшибали с седла.

Уорик улыбнулся Джону, хотя глаза его оставались холодны. В момент гибели отца на Джона Невилла манной небесной свалился вожделенный титул барона Монтегю – какое-никакое, а обретение. Что же до старшего из братьев, то он унаследовал титул графа Солсбери, чем во мгновение ока прирастил себе несколько дюжин маноров, замков и имений с огромными, как дворцы, домами. В одном из таких имений, Миддлхэме, прошло его детство, и там по-прежнему жила его мать, ныне в траурном одеянии вдовы. Уорика эти несметные богатства как-то даже и не трогали, хотя Джон явно завидовал такому обилию земель, делающему брата самым богатым человеком в Англии – таким, с которым теперь не потягаться даже дому Йорков. Но все это прах – во всяком случае, пока убийцы отца живут, пьянствуют и развратничают, глумливо смеясь. И где справедливость, когда со стен города Йорка на преуспеяние врагов незряче взирает голова Солсбери, отделенная от тела? Такое даже не вымолвить вслух, хотя оно зияет отверстой раной, раздирая душу, словно вопль. А любая попытка вернуть голову отца может обернуться гибелью. И потому она вынуждена оставаться там, под промозглым ветром и дождем, пока сыновья отца ратными своими трудами приближают отмщение.

Взгляд Уорика вновь остановился на отдаленной фигуре короля Генриха, отрешенно коротающего короткий зимний день. Джон, понятное дело, призывал умертвить венценосца – горячность молодого человека, признающего лишь принцип «око за око, отец за отца». Что же до Генриха, то он вряд ли пользуется любовью даже собственных подданных. Пока он жив, у королевы и верных ей лордов есть хоть какое-то слабое место. Генрих – кусок сала в волчьей яме, поистине королевская приманка, на которую по запаху идут его последователи. Смерть его, разумеется, лишь развяжет руки королеве Маргарет, которая одержимо будет пытаться всунуть на трон своего сына.

Ветер лез в рот, словно чей-то шершавый язык, и Уорик невольно поперхнулся. Он поглядел на бледное лицо герцога Норфолкского, понимая, что тот уже какое-то время безмолвно на него смотрит и взвешивает. Их свело вместе в ту пору, когда графа раздирало горе, и никто не мог сказать, что они дружны меж собою. Однако со стороны Норфолка не было и ничего дурного – а это кое-что, учитывая предательство многих из тех, кого Йорк раньше считал своими.

Герцог был кряжист, с головой скорее, квадратной, чем круглой, от макушки до подбородка выбритой до седоватой щетины. В свои сорок пять он носил на лице отметины и шрамы былых сражений, а во взоре его не было ни намека на слабость, лишь холодная трезвая оценка. Было известно, что этот человек имеет кровное родство как с Йорками, так и Ланкастерами (уж слишком много кузенов и кузин стоит по обе стороны). Мощное его сложение и то, как уверенно он держался в седле, вселяло отрадную мысль о преобладании в герцоге невиллской крови.

– Рад встрече, милорд, – приветствовал Норфолка Уорик.

Герцог в ответ улыбнулся.

– Думал, не повредит сюда подъехать, Ричард, – сказал он. – А то дядя о вас беспокоится.

Напыщенный кивок Фоконберга был встречен лукавым проблеском в глазах Норфолка. Граф Уорик презрительно повел усами. Злонамеренности в Уильяме, безусловно, не было, но напускная сочувственность дяди ничего, кроме раздражения, не вызывала. Норфолк, судя по всему, вовсе не был неотесанным бревном, поскольку заметил то, чего не уловил Фоконберг.

– Есть ли что-то от разведчиков? – спросил Уорик, кривя рот.

Герцог, мгновенно помрачнев, покачал головой.

– Ничего. Сведений никаких. А на юг течет лишь ручеек из обездоленных, со всеми их сетованиями. – Заметив, что граф собирается что-то сказать, он опередил его: – Всё, как вы приказали, Ричард. Их кормят, согревают, дают мелких монет и шлют дальше на юг, к Лондону. Для пополнения наших рядов готовят крепких парней, и они остаются с нами. А старики и дети держат путь на столицу с леденящими слухами. Так что королеву на юге ждет не особо радушный прием.

– Неплохой был приварок, – усмехнулся Джон, – увидеть ее такой, какая она есть на самом деле. Вот бы всей стране узнать ее в таком свете, в каком ее знаем мы. Бесчестной вероломной потаскухой.

Уорик чуть заметно поморщился. В принципе согласиться можно с каждым словом, но уж очень простецки резко и грубо говорит и ведет себя младший брат: вылитый Эдуард Йоркский. Ни тот, ни другой, помнится, понятия не имели о сдержанности и скрытности, как будто громкий голос и сильная рука – это все, в чем человек нуждается. Почему-то вспомнилось о Дерри Брюере: интересно, жив ли он?

– Джон, – обратился Ричард к брату, а затем добавил формальный титул: – Лорд Монтегю. Вам, пожалуй, имеет смысл проследить за обучением ваших людей стрельбе из аркебуз. К нам поступила новая партия из восьмидесяти стволов, а обучать солдат почти некому. Перезаряжают после выстрела непозволительно медленно.

Брови брата заинтригованно поднялись: привозимое из города новое, небывалое оружие неизменно вызывало у него интерес. Серебра Уорик не жалел, а взамен добрая половина кузниц и литеен Лондона не покладая рук работала над снабжением его воинства. В результате по утрам, вызывая благоговейный страх, десятками прибывали возы, груженные всевозможными клинками, разными хитроумными приспособлениями и бочонками с черным порохом. Каждый день с рассветом выходили практиковаться новомодные «стрелки» Уорика, неся на плечах длинные железные стволы с деревянными прикладами. По выходу на рубеж стрелки строились в ряды и засыпали в дула крупнозернистый порох, впихивая следом шарики или кусочки свинца, а сверху всаживая затычки из шерсти, чтобы начинка ствола не выкатилась наружу. По ходу люди уясняли, что дальностью стрельбы это новоявленное оружие значительно превосходит луки и даже арбалеты. Первыми опробовать аркебузы вызвались лучники Ричарда – знаменитые «красные плащи», – но уже к концу первого дня они дружно посдавали стволы и вернулись к своему старому, проверенному оружию. Их настораживали промежутки между выстрелами, неимоверно длинные по сравнению с пусканием стрел, где зазор измеряется одним вдохом. Но у Уорика на аркебузы имелись виды как на новый тип боевыносливого оружия, призванного отражать многолюдную атаку – скажем, сбивать с лошадей отряды всадников. В этих стволах, применяемых строго в нужный момент, он усматривал прок и неплохую будущность. А уж грохот, издаваемый этими стволами вблизи, делал их поистине громом небесным. Помнится, на пробном занятии стрелки первого ряда побросали свои аркебузы и ринулись спасаться в клубах сероватого дыма. Уже за одно это новое оружие обеспечивало себе на поле боя место и ценность.

Лорд Джон Монтегю коснулся пряди на лбу. Уорик в ответ коротко кивнул, втайне завидуя радостному волнению, которое замечалось в брате. После смерти отца спайка между ним и Джоном, бесспорно, окрепла. А в противовес гаснущей привязанности к дяде укреплялась дружба между Ричардом, Джоном и епископом Джорджем. Если уж на то пошло, у них было общее дело.

От звука рога где-то позади, высоко на холме Сент-Олбанс, Уорик с Норфолком почти одновременно обернулись. Герцог слегка накренил голову, чтобы лучше слышать, и напрягся, когда над городом поплыл звук колокола церкви Святого Петра.

– Что это значит? – спросил дядю Джон Невилл, еще не настолько опытный, чтобы уяснить потрясенность остальных. Фоконберг бессловесно повел головой из стороны в сторону. Ответил Ричард – нарочито спокойно, изо всех сил превозмогая вязкий страх:

– Это атака. Ни из-за чего другого колокол звонить не стал бы. Джон, твои люди оттуда ближе всех. Пошли дюжину рыцарей и сотню своих молодцов проверить городишко. У меня возле аббатства всего несколько лучников – раненые, идущие на поправку после болезней и переломов. Ступай, Джон! Просто так колокол звонить не станет. Враг близится. И пока мы не знаем его числа и диспозиции, мы блуждаем впотьмах.

Джон помчался выполнять приказание. Секунду-другую Уорик растерянно смотрел ему вслед. Целый месяц ушел у него на возведение огромного палисада с шипами, пушечными бойницами и перегородившими северную дорогу построениями, а эти мерзавцы нагрянули с тыла! У Ричарда горело лицо, в то время как Норфолк с дядей молча дожидались указаний.

– Милорды, возвращайтесь на свои позиции, – сказал Уорик. – Приказы я отдам, как только ко мне поступят сведения.

К его несказанному раздражению, дядя подоткнулся на лошади вплотную и схватил его за плечо. В глазах у него блестели слезы.

– Мы будем биться за твоего отца, Ричард! – истово прошептал Фоконберг. – И не отступим.

Сомкнутые ряды королевской армии споро двинулись по холму наверх, в сторону аббатства. В использовании преимуществ, полученных за счет сведений и лазутчиков Дерри, ни Сомерсет, ни Перси колебаний не проявляли. Оживленные возбужденностью боя, люди стряхивали с себя усталость, чуя шанс наброситься на вражескую армию с тыла, прянуть ястребом на приникшую к земле зверушку. Многим из этих людей случалось в жизни нападать без предостережения, не важно, был то негодяй или зазевавшийся купец, не ждавший удара со спины. Чести в этом, может, и немного, но внезапность в войне окупает все – и является, по сути, разновидностью оружия. Брюер, чувствуя взволнованное биение слева и в висках, скакал на своем Возмездии по городской улице. Внизу, на фоне восходящего солнца, раскинулся лагерь Уорика – три большущих квадрата поперек северной дороги.

Люди вокруг шли без остановок, не оглядываясь по сторонам. Их заданием было вгрызаться в пятки арьергарду, стоящему под знаменами лорда Монтегю. Не секрет, что воинство в арьергарде самое бедно экипированное и слабое во всех отношениях. Эту рать впору сравнивать с обозниками: в битву они если и вступают, то самыми последними, хотя до этого вряд ли вообще доходит дело. Для людей, потоком струящихся в их сторону по пустынным, испуганно притихшим улицам Сент-Олбанса, этот отряд был все равно что хромой олень, отбившийся от стада.

Вообще, следовать за этим потоком Дерри желанием не горел. В сущности, его работа заканчивалась вместе с началом схватки. Сомерсета и графа Перси он вывел к нужному пятачку местности, а уж дальше пусть всаживают нож сами. Можно было, пожалуй, сделать набросок больших квадратов войска, тянущихся от Сент-Олбанса, или, по крайней мере, зарисовать рвы и основные группы, но от этой мысли Брюера отвлекли настороженные голоса где-то вблизи, эхом отлетающие от стен аббатства:

– Эй, берегись, бестолочь нерадивая! – услышал он и, натянув поводья, повернул лошадь, ища глазами источник звука. Голос был незнакомый.

– Лучники! Стерегись лучников! – выкрикнул еще кто-то голосом более высоким и напуганным.

Дерри нервно сглотнул, внезапно осознав, что представляет собой отменную мишень для любого лучника, настроенного пустить в него стрелу. Он сгорбился в седле, готовый дать лошади шпоры и рвануть наутек.

Боковая дверь в стене аббатства, скрипнув, отворилась, открыв взгляду копну темных волос и бело-сизое мертвенное лицо с рыскающими глазами. Вид конника этого человека, похоже, не смутил, и он тихо свистнул. На глазах у Брюера из дверей, подпрыгивая и прихрамывая, изъявилась дюжина человек с ножами и тисовыми луками наготове. Всех этих людей метили шрамы, швы и окровавленные повязки. Нездоровый румянец и чересчур яркие глаза показывали, что их лихорадит, и не от волнения. Почувствовав на себе их взгляды, Дерри струхнул. Спасаться бегством было поздно. От лучника надо удирать на расстоянии полумили, а не двадцати неполных ярдов.

По всей видимости, раненых в обитель пустил аббат Уитхэмпстед, под опеку и врачевание монахов. А где сходятся люди, огонь и клинки, там всегда жди беды. Осажденный всей этой путаницей, Брюер припомнил, как его старый друг Уильям де ла Поль говаривал, что пятым всадником Апокалипсиса, по книге святого Иоанна Патмосского, завсегда была Глупость. Хотя проверить, правда ли это, можно было, лишь владея греческим или латынью. Под пристальным взглядом неприятельских солдат складывалось впечатление, что именно с этим персонажем, обладателем ослиного смеха, он сейчас и встречается. Дерри передернул плечами. Выйдя наружу целиком, вся эта стая покалеченных насчитывала тринадцать человек, из них восемь лучники (хотя один был без глаза, что наверняка сказывалось на его меткости). В моменты испуга мысли шпионских дел мастера имели свойство сосредотачиваться на мелочах. Простая же правда состояла в том, что эти люди, поняв, на чьей он стороне, в мгновение ока сведут с ним счеты.

– Вы здесь, ребята, не для того, чтобы сражаться, – неожиданно сказал он. – Вам было велено отдыхать и лечиться. Какой прок от вас раненых?

– Все больше проку, чем быть убитыми в постелях, – подозрительно глядя, сказал один из солдат. – Ты кто будешь?

– Мастер Питер Амброз, помощник милорда Норфолка, – ответил Дерри якобы с негодованием. – Имея навыки врачевания, был послан наблюдать за благородными братьями в их трудах, дабы создать с их помощью бальзам или мазь.

Он прервался, понимая, что лжец выдает себя многословием. Сердце в груди оглушительно стучало: как бы полезность таким людям не обернулась чем-нибудь не тем! Но, во всяком случае, у этих людей не возникнет желания с ним расправиться, если он может помочь с их ранами и повязками.

– Тогда, значит, пойдешь с нами вниз, – хмуро подытожил один из этой стаи.

Правой рукой он придерживал тисовый лук, легонько теребя тетиву, а посередине лука от многолетнего употребления образовалась беловатая потертость. Лучник был готов к тому, что Дерри даст деру, и обернуться почти наверняка значило получить в спину стрелу. Они холодно взирали друг на друга.

– Брюер, пади! – вдруг грянуло откуда-то справа.

Дерри рухнул с седла, рискуя свернуть себе шею. Слышно было, как всхрапнул Возмездие, и он использовал корпус животного как прикрытие, проворно отползая на локтях в напряженном ожидании, что сейчас его неминуемо пригвоздит к земле стрела. Где-то за спиной слышались мягкие глухие удары и прерывистые вскрики. Дерри, вжав голову в плечи, продолжал ползти, пока не услышал сзади частую поступь бегущих ног, самой своей легкостью выдающую молодого человека.

Дерри Брюер незаметно выпростал из-под плаща кинжал, подбирая под себя ноги и думая в случае чего напрыгнуть на противника. Выходило как-то медлительно. Движение, безошибочно-быстрое в молодости, стало со временем каким-то неуклюжим, разлапистым и просто замедленным. Сила и ловкость, которой когда-то впору было бравировать, выродились в свою угнетающую противоположность.

Стоящий сверху солдат поднял обе руки, в одной из которых держал окровавленный топорик. Он был завидно молод и явно позабавлен возней и пыхтением Дерри.

– Полегче, мастер Брюер! Рах[46], или как там оно произносится. Мы с вами на одной стороне.

Дерри посмотрел мимо солдата туда, где лежала груда тел с торчащими наружу стрелами – новыми, добротными, с белыми султанчиками перьев. Один или два человека еще дрыгали на плитняке ногами, как будто собираясь встать. Среди поверженных уже сновали лучники Сомерсета, безжалостно выдергивая черенки стрел. Каждая представляла собою труд умелых рук и чрезмерную ценность, чтобы ее вот так запросто можно было оставить в трупе. В Дерри мимолетно шевельнулось сочувствие к этим погибшим – как-никак раненые. Хотя, если вдуматься, человек остается жив или погибает в силу единственно удачи или ее отсутствия. Про себя лично Брюер затруднился бы сказать, делает это его жизнь ценнее или нет. Если смерть может прийти к тебе просто оттого, что ты выбрал не ту дверь, ведущую к солнцу, то, наверное, во всем этом и впрямь нет смысла – один лишь пятый всадник. Мысленно Дерри пожал плечами, откидывая подобные рассуждения в сторону. В жизни ему нравилось, пожалуй, одно: до сегодняшнего дня всегда находился кто-то, желающий умереть прежде, чем он. Не важно, что происходило, но Дерри Брюер стремился умереть последним. Вот она, тропа к счастью, именно в этом – пережить всех ублюдков до единого. А вот его коняге, Возмездию, свезло меньше: ему продырявили шкуру. Стрела, пробороздив, сорвала с крупа кусок кожи, и это место сейчас сочилось яркой кровью. Дерри, поморщившись, ладонью приладил кожу на место, успокаивая животное голосом. Хорошо хоть, зимой нет мухоты, которая облепляет раны.

Мимо маршем шли ряды лучников и мечников, вливаясь в общий вал, что катился с холма к квадратам неприятельской рати внизу. Снизу со склона доносилось бряцание оружия и высокими, напряженными голосами отдаваемые приказы. Когда-то с этого места Дерри сверху смотрел на гораздо более мелкое воинство Йорка-отца, а сейчас было слышно, как барабанщики Уорика отбивают дробь, призывая крушить людей королевы, и это смешивалось с воспоминаниями шестилетней давности, в то время как студеный ветер сушил Брюеру холодом глаза.

Барабанщики сдержать натиск не могли – словно туча растекалась внизу, понемногу захлестывая левый квадрат и отъедая от него часть за частью. Войско поподвижней, возможно, и могло бы развернуться лицом к королевским силам, и кто-то, возможно, так и поступил. Однако половина людей Уорика стояла в ложементах и рвах лицом к северу, не имея возможности быстро перестроиться в другую позицию.

Герцог Сомерсет, граф Перси и даже лорд Клиффорд с остальными баронами повели свое воинство неистовым темпом, понимая и расценивая возможность. Рано или поздно квадраты графа Уорика непременно развернутся, а его лучники вскарабкаются сзади на редуты, чтобы стрелами замедлить продвижение королевской армии. Исход битвы зависит от того, какой сейчас урон и ущерб удастся нанести заднему квадрату до того, как силы Уорика перестроятся для противостояния неприятелю.

Дерри припал щекой к шерстистой морде Возмездия и цепко вгляделся вперед через мили сельской окрестности, благодаря небо, что сам сейчас не находится среди сражения. В блеске низкого солнца сонно и глухо шуршал ветер, а бледно-ясная лазурь неба придавала пейзажу умиротворенность – так оно, в сущности, и было, если б не две армии, успевшие схлестнуться в открытом поле. На таком расстоянии знамена едва угадывались. Безусловно, было слишком далеко, чтобы различать отдельных людей или что-то большее, чем общие заходы и броски, словно людские стада топтались сейчас по окрестности.

В молодости Брюеру несколько раз доводилось стоять в подобных построениях. Он невольно дернул головой, чувствуя, как по хребту льдистой струйкой пробежал озноб. Внизу сейчас, безусловно, разворачивается жуткая мясорубка – там слышны последние отчаянные вдохи перед тем, как люди сходятся один на один с топорами, дубинами или клинками и рубятся с неистовым упорством, пока кто-то один не упадет. А затем снова, снова и снова – и вот вконец изнемогший мечник видит, как к нему с недоброй улыбкой подшагивает кто-то молодой и свежий, взмахивая роковым мечом, от которого уже не увернуться.

Уорик сидел, вцепившись онемевшими пальцами в поводья. Дыхание вырывалось паром, хотя толстая шерстяная поддева под доспехом грела неплохо. Но главный жар телу придавали гнев и смятение. Слышно было, как капитаны гаркают приказы, и в целом уже получалось развернуться и встать к врагу лицом – но сверху было отчетливо видно, как улицы Сент-Олбанса бурлят потоками солдат, и потоки эти изливаются на равнину и вклиниваются в ряды Монтегю, разъедая их, словно смертельная кислота. Ричард тряхнул головой, столь разгневанный собой и ими, что ему не удавалось даже сплотить мысли, чтобы дать команду. Но он все же ее дал. Его конь и окружение из телохранителей сделались центром для несущихся галопом посыльных, подскакивающих за приказаниями и ускакивающих передавать их, крича встречным, чтобы те расступились. Капитаны Уорика свое дело знали, однако солдаты из кентцев и лондонцев были плохо обучены и непривычны к быстрым перестроениям в поле (одна из причин, отчего Ричард сделал ставку на укрепления, противостоящие более крупной армии королевы). Храбрости его людям было не занимать, но им приходилось постоянно командовать, что делать: когда стоять или отступать, строить фланг или крепить линию, – а когда атаковать. Основные маневры были заботой старших офицеров, а большеруким работягам оставалось повиноваться и решать детали своим острым железом.

Всех своих лучников Уорик отослал вдоль флангов назад, и они грузноватой трусцой припустили к редутам. Сжав кулак, граф наблюдал, как косые тучи стрел летят на воинство, которое все еще сходило с холма. О точности попаданий на такой дистанции не могло быть и речи, но расчет делался на то, что под жужжащим сеевом стрел армия королевы хотя бы замедлит движение.

К Норфолку граф послал с приветом юношу-скорохода. Неизвестно, по своей или чьей-то вине, но авангард герцога находился на максимальном отдалении от схватки. По возвращении к своим Норфолк не сдвинулся ни на дюйм. Отчего, сказать было сложно: то ли соратник застыл от потрясения, то ли просто выжидал, когда и каким образом применить свои силы с максимальной пользой. Скороход очумело умчался без всяких наказов, просто в ожидании, что от герцога будет какой-то ответ.

Управившись с этим, Уорик стряхнул с себя последние остатки вялости, что сковывала ему мысли. Его собственное каре из людей – в целом три тысячи ратников – развернулось, как могло, повылезав из рвов и флешей. Сердце обливалось кровью от вида того, как выставленные врагу препятствия оборачивались неудобством для его собственных людей, вынужденных ступать через них. Разбросанные по земле заграждения частично уходили в землю, что делало их невидимыми для глаза. Лошадей теперь приходилось гнать в обход по широкой дуге, из опасения погубить животных из-за разбросанных по полю гнутых гвоздей, сцепленных между собой. Все шло невыносимо медленно, и Уорик нетерпеливо продолжал распоряжаться и понукать своих офицеров. Его брат Джон находился в самой гуще сражения, и его знамена, похоже, сдерживали всю прорву неприятеля, угрожающего сомкнуться вокруг и поглотить их. В эту минуту Ричард вспомнил о короле Генрихе. С высоты седла по-прежнему виднелось дерево, под которым сидел свободный от пут венценосец. Из-под него он мог без труда пешком перейти к силам королевы, если бы имел на это ум или волю. Уорик поднял и прижал ко лбу боевую рукавицу, зажмурив при этом глаза; он притиснул ее так, что на лбу остался красноватый сетчатый отпечаток. Вблизи неровными рядами построились аркебузиры. Лучники, похоже, действительно замедлили неприятеля. Изготовились к маршу и стрелки.

Со следующим гонцом Ричард направил Норфолку недвусмысленный приказ идти в бой. Неизвестно, удастся ли прийти на выручку брату Джону или хотя бы спасти левое крыло, но все равно жила еще надежда переменить ход битвы и уберечься от разгрома. Уорик в растущем отчаянии пробормотал себе какие-то слова.

Король Генрих поднялся на ноги среди мерно обтекающего его людского потока. Колени побаливали, но монарха тянуло исповедаться перед аббатом Уитхэмпстеда. Почтенный старец ежеутренне выслушивал его грехи и прегрешения, обставляя это большой помпезностью и великолепием. В основном, он молчаливо и сочувственно внимал, в то время как Генрих покаянно нашептывал ему истории своих провинностей и огрехов. Король ведал, что через слабость свою и расстроенное здоровье лишился хороших верных людей, таких, как герцог Суффолкский Уильям де ла Поль, герцог Йоркский Ричард и граф Солсбери. Каждая смерть ощущалась монетой на весах, тяготящих своим бременем плечи, да так, что ломило кости и гнуло к земле. Вот, скажем, он очень любил Ричарда Йорка, получал большое удовольствие от их бесед. А тот добрый человек, подогреваемый сподвижниками, не ведал опасности противостояния помазаннику Божию. Небо восстало против такого богохульства, и Йорк, безусловно, был покаран за свою гордыню – но вместе с тем в этом был и грех короля, не заставившего герцога вовремя одуматься. Быть может, если б он, Генрих, как подобает светлому воину духа, донес до заблудшего всю правду, выкрикнул ее в полный голос, в самое лицо, то и Йорк был бы еще жив.

Король слышал разговоры в лагере, слышал об участи Йорка, эрла Солсбери и сына Йорка Эдмунда. Он лицезрел боль и ненависть, порожденную этими смертями, чувствовал взбухание нервической озлобленности и жажды мести, которые плыли как гул среди багрового свечения, набираясь яростной стремительности, словно черные листья в столпе вихря. Под бременем своей вины Генрих ощущал себя не более чем слабым дрожащим пятном света среди ревущей пустоты. Вокруг его дуба шагали, ехали, бежали трусцой, лились из города тысячи ратных людей с лицами, еще рдеющими после спуска со склона. После того как ушли вперед ряды Невилла, подле короля остались двое рыцарей, и образовался очажок затишья. Старший из рыцарей, сэр Томас Кайриэлл, напоминал собой седого медведя, загрубевшего в двадцати с лишним годах войн и походов. Усы и борода его были промаслены и столь же тяжелы, как и само лицо, мрачное и непроницаемое.

Генрих неуверенно подумал, не окликнуть ли кого-нибудь из проходящих латников, чтобы его отвели к аббату. Он глубоко вдыхал холодный воздух, зная, что от него наступает ясность в мыслях. Многие из латников, проходя, поворачивали головы на одинокую фигуру, держащую одну руку на стволе древнего дерева и улыбкой провожающую их на смертоубийство. Некоторые из них, почему-то серчая на его возвышенно-грустный взгляд, столь неуместный на этом поле, откликались резкими жестами – чиркали себе по шее пальцем, потрясали кулаком, трогали себя за зуб или наставляли на мелкую троицу растопыренные пальцы. Последнее чем-то напомнило Генриху его преподавателя музыки в Виндзоре, который перед всякой песней упредительно вскидывал в воздух руки, требуя тишины. Воспоминание это благостно сказалось на нем, и король начал сперва тихо напевать, а затем уже и вслух петь простенькую народную песню, почти под ритм шагающих рядов.

Сэр Кайриэлл прочистил горло, побагровев еще сильнее.

– Ваша милость, песня замечательная, сильная, но, возможно, не очень подходит для сегодняшнего дня. Мне кажется, для солдатских ушей она слишком тонка. Для меня так точно.

Рыцаря прошиб пот, в то время как король рассмеялся и продолжил пение. Припев был близок, а лишать песню припева, как известно, непозволительно – старина Кайриэлл убедится в этом, когда услышит.

– И станут зеленя видны-ы-ы, когда раздастся зов весны-ы-ы…

Один из проезжающих латников при звуке веселой песни, да еще в таком месте, повернул голову. Бой шел не так уж далеко впереди – крики, посвист стрел, звонкий лязг металла о металл… Эта музыка была знакома всем. А вот высокого тенора с песней о весне оказалось достаточно, чтобы рыцарь натянул поводья и в недоумении поднял забрало.

Сердце сэра Эдвина де Лайза под нагрудником встрепенулось, стоило ему глянуть под разлапистые сучья дуба. Огромное дерево выглядело мертвым, но его извилистые ветви тянулись во все стороны на полсотни футов в ожидании, когда весна даст им вновь зазеленеть. У подножия массивного ствола по бокам от поющего стояли двое рыцарей, уткнув в землю обнаженные мечи. Своим безмолвием и достоинством эти двое напоминали каменные изваяния.

До этого сэр Эдвин видел короля Генриха лишь единожды, в Кенилуорте, да и то на отдалении. Теперь он осторожно спешился и повел коня в поводу. Нырнув под крайние ветви, рыцарь снял шлем окончательно, явив молодое лицо с румянцем благоговения на щеках. Де Лайз был белокур, с не вполне опрятными усами и бородой, ухаживать за которыми в походе не было никакой возможности. Взяв шлем под руку, он приблизился к троице, чувствуя в паре рыцарей, стерегущих безоружную фигуру, скрытое напряжение. От внимания не укрылась грязь, пачкающая одежды тонкой выделки.

– Король Генрих? – уточнил на всякий случай Эдвин. – Ваше Величество?

Монарх, прервав пение, посмотрел на него безмятежным взором ребенка.

– Да. Ты пришел отвести меня на исповедь?

– Ваше Величество, – с быстрой заботливостью заговорил Лайз, – если вы соблаговолите, то я отведу вас к вашей супруге королеве Маргарет и вашему сыну.

Если рыцарь ожидал бурной благодарности, то его ждало разочарование. Генрих, растерянно хмурясь, накренил голову:

– А к аббату Уитхэмпстеду? На исповедь…

– Разумеется, Ваше Величество. Как пожелаете, – ответил Эдвин. Он оглядел рыцарей, остановив глаза на более старом.

Сэр Кайриэлл медленно покачал головой:

– Уступить его тебе я не могу.

Сэру Эдвину было двадцать два, а в придачу к ним уверенность в своей силе и правоте.

– Не делайте глупостей, сэр, – призвал он. – Оглянитесь вокруг. Я – сэр Эдвин де Лайз из Бристоля. А как звать вас?

– Сэр Томас Кайриэлл. А моего товарища – сэр Уильям Бонвилл.

– Вы люди чести?

В глазах Кайриэлла мелькнула гневливая искра, но тем не менее он улыбнулся.

– Да, друг мой, именно так меня называют.

– Ах, вот как! И вместе с тем вы удерживаете полновластного короля Англии узником… Отдайте Его Величество под мою опеку, и я возвращу его семье и его верным лордам. Иначе я буду вынужден вас уничтожить.

Сэр Томас вздохнул. Перед лицом бесхитростной веры молодости свой возраст он ощущал особенно сильно.

– Я давал слово, что не отдам его. Так что по-твоему не бывать.

То, что схватки не избежать, сэр Эдвин знал уже изначально. Воин более опытный, чем этот юноша, мог бы прихватить себе на подмогу нескольких латников из рядов, а к ним еще и лучников, чтобы сила была непреодолимой. Однако в своей молодости и силе де Лайз не представлял себе будущего, где бы он мог потерпеть неудачу.

Едва сэр Эдвин начал вытаскивать меч, как Кайриэлл, проворно вышагнув вперед, быстро и гладко вонзил ему в горло стилет, вслед за чем отступил с крайне удрученным выражением лица. Меч юного рыцаря так и остался в ножнах. Оба неотрывно смотрели друг другу в лицо, и глаза Лайза потрясенно округлились – он ощутил свою теплую кровь, струящуюся по горлу. С губ падали алые брызги.

– Мне искренне жаль, сэр Эдвин де Лайз из Бристоля, – мягко сказал Томас. – Отправляйся к Богу. Буду молиться за твою душу.

Схватка не прошла незамеченной. Как только Эдвин тяжело рухнул на спину, послышались гневные тревожные голоса. К пятачку под дубом устремились готовые сразиться люди с гневно рдеющими лицами. Словно дикие псы учуяли в воздухе кровь, но не спешили набрасываться на седого медведя в серебристых доспехах, свирепо сверкающего глазами из-под косматых бровей. Кое-кто из этих людей спасовал и отвернулся, предпочитая, чтобы с задачей справились другие. Которых оказалось достаточно. Вперед выступили молодцы с кривыми ножами – приблизившись к дереву, они кинулись на рыцаря, дерзнувшего убить одного из их числа. В эту минуту с небес посыпался крупный дождь, моментально промочив всех до нитки.

Сэр Томас Кайриэлл меча больше не поднял. В горе своем и стыде он лишь слегка повернул голову, приоткрывая шею, так что первый же удар лишил его жизни. Его товарищ бился и орал, пока не оказался сбит с ног. Обухом топора ему вмяло в горло латный воротник, и сэр Уильям Бонвилл задохнулся в собственных доспехах.

Все это время король Генрих, припав плечом к дубу, знобко дрожал, хотя пупырышки на его коже были вызваны единственно дождем и холодом. На гибель своих пленителей он взирал то ли с ужасом, то ли с интересом, не бо́льшим, чем следят за ощипыванием гуся к столу. Когда расправа закончилась и присутствующие повернулись к нему, король тихим голосом повторил просьбу отвести его к аббату на исповедь. Выполнять эту просьбу ретиво взялись самые старшие по званию, благодаря судьбу за ниспосланную удачу. Подумать только: весь этот поход затевался ради спасения короля, а он, гляди-ка, сам свалился им в руки в первые же минуты боя! Что это, как не знак, что Бог на стороне Ланкастеров? Тут и сомнений быть не может.

Лорд Монтегю Джон Невилл покачнулся, дыша так натужно, что его легкие, казалось, раздувались, как мехи в кузне. По доспеху темными жилками стекала кровь, скользя и меняя русло на гладкой поверхности. На эти багряные прожилки он взирал в смятении, постепенно припоминая невиданной силы удар, что колоколом гудел у него в ушах. В глазах где-то по краям вспыхивали белые искорки, и по мере того как они гасли, возвращался шум сражения. На Джона испытующе смотрел один из телохранителей.

– Милорд, вы можете видеть? – спросил он странно приглушенным голосом.

Невилл раздраженно кивнул: ну а как же иначе! Он снова покачнулся, и тут увидел, что его щит лежит на земле. Дождь превращал землю в грязь, но бой не прекращался. Монтегю сморгнул мутноватую дымку, и вокруг вновь проре́зались крики и стукотня оружия. До Джона дошло: кто-то наотмашь саданул его по шлему. Вот он валяется в ногах, с большущей вмятиной в верхней части, а его защитный гребень расплющен. В ногах лорда, невесть откуда взявшись, затормозил мальчик-оруженосец. Сквозь ряды сражающихся он пробрался, как кролик сквозь кусты утесника, чтобы поднести своему хозяину запасной доспех. Подавая ему надраенный шлем, запыхавшийся мальчишка склонил голову.

– Спасибо, – выдавил Монтегю.

Водружая шлем на голову, он сковырнул засохшую коросту на щеке, чем снова оживил боль. Джон вынул меч и поглядел на лезвие, сохраняя полную неподвижность, в то время как вокруг продолжали напирать силы королевы.

– Милорд, прошу вас, идемте. Нам следует отступить, временно, – снова заговорил стоящий рядом рыцарь.

Он взял Невилла за локоть и потянул, но тот упрямо отдернул руку – мутная слабость в нем соседствовала со злостью, которая вновь поднимала голову. Лорд Монтегю сглотнул рвоту, чуть не подавившись ее внезапным приливом: вместо горла она попала в нос, обдав его едкостью изнутри. Раны в голову бывают довольно странные. Джон знавал одного человека, который после такого вот удара в голову лишился всякого чувства запаха, а еще один напрочь утратил доброту, даже по отношению к собственной семье. Будучи рыцарем и по духу и выучке, Невилл был наслышан, что ярость порой подвигает человека на умопомрачительные подвиги. Сейчас стоять лицом к вражьему воинству ему было как нечего делать. С ним это уже случалось в том же Сент-Олбансе, когда пали лорды Сомерсет и Перси. Их сыновья в сравнении с ними мелкотравчаты, так что их Джон не страшился. Что же до внезапного появления войск королевы, то оно действительно застигло его врасплох, несмотря на месяц ожидания и строительства братом укреплений, которые вымотали изрядно сил. А потому слышать церковный набат было чуть ли не облегчением, даже при ввергающем в оторопь известии, что атака грядет с юга, то есть со спины. Джон Невилл крепче обхватил кожаную оплетку рукояти меча, чувствуя, что силы в руке не убыло. Есть еще шанс взмахнуть мечом и рубануть врагу шею по плечи на отвал – может тому самому, который убил его отца. Словно захваченный в дикий вихрь, Джон не забывал орать приказы и послал кого-то к брату за подмогой. На губах чувствовался металлический вкус собственной крови. Неприятель своим натиском уже успел прорвать первые нестройные ряды обороны. Над смертельной сутолокой стоял жуткий вой.

По склону вниз на позиции Невилла неслись тысячи людей с топорами, мечами и гвизармами[47]. Ярость сменялась леденящим ужасом при виде того, как густые ряды атакующих кромсали фланг. Вспомнился какой-то гибнущий рыцарь, что стянул Джона вниз, в ревущую людскую бездну, тяжкое колыхание которой помогло стряхнуть с себя тот мертвый вес. Вот на него бросился с разбегу кто-то еще – полагаясь на накопленную скорость и вес доспехов, этот человек ломанулся сквозь щиты, выставленные для того, чтобы сдержать натиск. Не удалось: рыцарей Джона Невилла расшибло в стороны, хотя дерзеца затем все же вколотили в землю. Следом за ним стремглав ворвалось еще несколько с топорами и глефами, и тут сыпанул чертов ливень.

Этот момент лорду Монтегю помнился так же четко, как и другой, когда небо во всю свою ширь вдруг разверзлось завесой дождя, в сероватом тумане которого холм Сент-Олбанс, казалось, невесомо колышется. В сырости и слякоти люди, оскальзываясь, падали, а конечности их беспомощно загибались куда попало – зрелище еще более жалкое, чем предсмертный вопль.

Джон вновь встряхнулся, спохватившись, что все это время стоял неподвижно, как одушевленная статуя. В голове тупо пульсировало, но кружение мыслей замедлялось, становясь отчетливей. Он – Джон Невилл. Лорд Монтегю. Он может двигаться. Вот льет дождь и дует ветер, а за спиной ревут рога – это значит, что Уорик поворачивает армию, выводя из рвов и ложементов свой главный центральный квадрат. Конница Норфолка будет сейчас обходить по флангам, чтобы самой не напороться на ловушки и шипы в земле, и так доберется до того места, где располагались лагерь и обоз – самый безопасный участок на всем поле.

Невилл сморгнул назойливые капли дождя и крови. Телохранители куда-то делись, он как будто остался один. Повернулся он как раз в тот момент, когда вражеский топорщик сшиб его ударом в грязь – при этом топор застрял в прорубленном нагруднике. Чтобы выдернуть свое оружие, вражина наступил тяжелым башмаком Джону на шлем.

– Мир! Я Монтегю! – выкрикнул тот сквозь боль, сплевывая слякотную жижу. – Я Джон Невилл. Мир.

Непонятно даже, сорвался этот призыв к милости и выкупу у него с губ или же просто пустым эхом грянул в голове. Глаза Невилла закатились, и он не почувствовал, как его тело приподнялось вместе с топором в тот миг, как лезвие, скрежетнув, высвободилось из металла.

Привстав в стременах, Уорик в ужасе смотрел, как поглощаются вражьим войском позиции брата. Дальнее крыло терпело поражение, а Джон стоял там один, без помощи. Сцена длилась всего несколько биений сердца, но казалось, что она застыла навек, а сражение бушует вокруг этой застывшей точки.

Телохранители брата сбежали или были перебиты, а знамена Монтегю сбиты и попраны. Ричард часто и мелко дышал, будучи не в силах отвести глаз от того, как решается участь младшего брата. Руки его беспомощно сжимали уздечку. Суета и тревожные возгласы капитанов и гонцов оставались без ответа: Уорик, втягивая зубами морозный воздух так, словно тот был раскален, неотрывно глядел в другую сторону. Слезы жгли ему глаза при виде того, как ревущая орава топорщиков сшибла Джона с ног. На дистанции в шестьсот ярдов их разделяли тысячи солдат, рвы, повозки и орудия. Больше отсюда ничего не различалось.

Граф Уорик плотно зажмурился. Когда он снова открыл глаза, они были красноватыми, а губы его сжались в нитку. Ветер туго обернул его складками намокшего плаща, дождь все усиливался, и конь под Ричардом, встряхивая головой, нетерпеливо всхрапывал.

Обернувшись к капитанам, Уорик увидел среди них подъехавшего Фоконберга, на раскрасневшемся лице которого читался неподдельный гнев. Ричард начал раздавать приказания, одно за другим, держа перед мысленным взором картину поля боя. Каждому отдельному отряду давались свои команды, как крепить оборону. Половина королевской конницы все еще спускалась с холма. Если удастся заткнуть бреши в разорванных рядах Джона, то еще можно будет выровнять линию. Таким образом дикари-северяне Маргарет уподобятся овцам, бегущим внутрь строя забойщиков. И тогда уже не важно, скольких она сподобилась вывести на поле. Их можно будет перемалывать ряд за рядом, и оружие на это, слава богу, есть.

– Дядя, а вот это указание лично вам, – сказал Уорик Фоконбергу. – Выкатывайте орудия, берите в поддержку моих арбалетчиков и аркебузиров. Определите рубеж и поставьте их строем. Вы меня поняли? Поверяю вам все – жаровни, запас пороха, органные пушки[48], бомбарды, кулеврины. Когда я отдам приказ, нужно, чтобы накал огня не снижался, пока мы не разнесем их в тряпье.

– Здесь мы положим им предел, Ричард! – с жаром воскликнул его дядя. – Клянусь тебе.

Уорик ответил холодным взглядом, под которым Уильям лихо развернул коня и поскакал, собирая за собой младших офицеров и стрелков для выполнения приказаний.

Сражение продолжилось на левом фланге от Ричарда, там, где панически отступающие солдаты Джона были остановлены приказом двигаться обратно, ступая через трупы товарищей. Не в назидание. Эти люди и без того знали, что в йорковской армии они самые худшие – старики, юнцы, слепые на один глаз и преступники. Не трусы, нет, – но никакой командир не стал бы рисковать своей обороной без уверенности, что такие люди будут держаться. У них не было гордости, а гордость здесь важна.

Уорик прислушался, как клацают арбалеты, и вздохнул с облегчением, когда в длинных рядах углядел красные плащи своих лучников. Эти, безусловно, будут проклинать дождь и костерить сырость, от которой коробятся луки и растягивается тетива. Но у них есть запас гордости. Эти будут стоять сколько угодно, в праведном гневе на тех, кто вынуждает их это делать. Граф кивнул сам себе, внутренне ободряясь от немолчного пения стрел.

Приступ замедлялся, увязал, давая его капитанам время, чтобы сформировать орудийный строй. Вне зависимости от того, железо это или бронза, крупные орудия были чудовищно тяжелы. Некоторые пушки катили на колесных лафетах, в то время как другие волокли на деревянных салазках с килем, словно лодки. Тащили их быки, стонущие от натуги. А обслуживала орудия целая прорва пушкарей (иногда на транспортировку, чистку, заряжание и стрельбу всего из одного орудия требовалось до двух десятков человек, которые иначе стояли бы в общем строю с остальными). Обуза колоссальная, и тем не менее эти громоздкие стволы были предметом гордости Уорика.

Ричард отер со лба пот вперемешку с дождем. Несмотря на внешнюю браваду, он все еще смотрел в глаза поражению. Об участи Джона граф не позволял себе даже помыслить. Всего ничего прошло со смерти отца, а тут такое… Нет, вобрать это в себя непереносимо! При виде того, как орудия волоклись по полю, на глаза наворачивались слезы. Сколько сил и сметки ушло, чтобы укрыть их в люнетах из торфа и кирпича, закрепить на месте, навести и окружить навесами для хранения бесценных запасов пороха и ядер… А теперь все это приходилось разрывать и вытягивать орудия обратно. Черные железные и зеленоватые бронзовые трубы стволов были прикрыты парусиной, которая наверняка будет мешать, застревая под колесами и некстати закрывая запальное отверстие в казенной части ствола. И все-таки дюжина выстроенных рядом крупных бомбард с более мелкими кулевринами посредине смотрелась до ужаса грозно. Жаровни выносились по четыре сразу, на напоминающих весла жердях, где висели железные клети, полные тлеющих углей. С усилением ливня явственно слышалось, как шипят и потрескивают огни. Некоторые из них в спешке выпадали, и тогда по мокрой земле ползли белые султаны пара.

За артелями пушкарей шли сотни стрелков с напряженными лицами, неся на плечах завернутые в холстины аркебузы. Кое-кто уже успел зарядить те длинные стволы, засыпав в них черного пороха и запалив змеистые фитили, которые оставалось лишь поднести к запалу. Это оружие было гораздо дешевле арбалетов, а на его освоение требовался всего один день. Уорик в смятении покачал головой: дождь все набирал силу, обложной завесой сыплясь с затянутого тучами неба. Лицезреть это новое оружие было бы любо-дорого, кабы оно еще стреляло в такую непогодь.

Ряд за изломанным рядом армия Ричарда поворачивалась туда, где звенело железо. Красные лучники по флангам отвоевывали им время, а левое крыло Монтегю без своего командира откатывалось, останавливаясь отдышаться, выругаться всласть и бегло осмотреть раны после прохода через линию орудий. В это время на огневом рубеже выстроились стрелки, склонив под дождем головы. Земля раскисла, люди на ней поскальзывались и чертыхались, но дружно приставили к плечам приклады и прищурились вдоль железных стволов.

– Пли, – шепнул Уорик.

Младшие офицеры проревели приказ, и вдоль строя одновременно с тем, как к сыроватому пороху были поднесены фитили, взвились плюмажи дыма. Ряды королевских солдат не замедлили сплоченного движения вперед: стоящая впереди цепь стрелков не вызывала у них опасений.

Нестройный треск напоминал скорее шипение, нежели гром. Тем не менее едкий дым заставил солдат королевы растерянно остановиться, а затем и отпрянуть – уже с брешами в рядах, открывая взору недвижные и корчащиеся тела. Прежде чем неприятель успел опомниться, стрелки Уорика отбежали за линию орудий перезарядить свои аркебузы. Вслед им раздался вой смятения и гнева, но его перекрыл грохот пушечного залпа. При таком ничтожном расстоянии даже подмокший порох толкал ядра с такой силой, что те рвали ряды в клочья, посылая плоть вразлет. В двух шагах от наседающего врага пушкари успели справиться со своим делом и поднесли к запальным отверстиям кто уголек, кто свечку, а затем, зажав уши, просто порскнули одновременно с тем, как незнаемая сила тряхнула землю.

У графа Уорика бешено забилось сердце при виде того, как в гуще королевской рати взнялись темно-огненные столбы с курчавыми сизыми шапками дыма. Люди в панике кидались на землю, пряча головы кто куда от этого обвального оглушительного грохота, бьющего по ушам словно кулаком. Те, кто находился вблизи орудий и уцелел, метнулись вперед в некоем безумии, с воплями и пустыми мертвыми глазами от занесенных над головами топоров и мечей.

После общего залпа, ошеломившего обе стороны, запоздало пальнуло еще одно орудие (то ли фитиль был длинноват, то ли порох отсырел), и ядро упало позади вражеского боевого порядка, сразив нескольких бегущих. Уорик, сжав кулаки, смотрел, как его стрелков, в оружии которых, если оно не заряжено, проку не больше, чем в палках, безжалостно уничтожают. Примерно три десятка аркебузиров пытались отойти организованно. Напряженно ворожа губами – «Ну же, ну!» – Ричард следил, как они, держа строй, вновь поднимают стволы, прицеливаются и подносят фитили. Сердце его упало: залпа не последовало – так, разрозненные жидкие дымки вхолостую.

Струи дождя сгубили наметившийся было просвет, а королевские силы поняли одно: нужно быстрее подогнать арбалеты и лучников. То был старый, многократно проверенный баланс сил меча, лука и копья – древнее, доставшееся от предков знание, что вблизи все решает рубящий наотмашь клинок.

Ряды королевы зашлись кровожадным воем и ревом, что не сулило ничего хорошего остаткам стрелков, которые все еще судорожно возились с намокшим порохом, тщетно выскребая его голыми пальцами из рогов, кошелей и пороховниц. Те, кто до них дорвался, имели при себе топоры и ножи-саксы, которые под дождем не подводят. Еще несколько выстрелов и несколько кувыркнувшихся солдат, но от печальной участи стрелков это не уберегло: все они оказались перебиты.

Потрепанные остатки рати Монтегю, кое-как пробившись, слились с более сильным центром из железных латников Уорика, его кентских ветеранов и капитанов. Сам граф был окружен знаменосцами и дюжиной телохранителей, чьей единственной задачей было защищать своего господина. Он обернулся на всплеск разгневанных голосов откуда-то справа и, завидев там подъехавшего герцога Норфолкского, призвал пропустить его. С собой Норфолк привел группу всадников – все, как один, в его цветах. Их хозяин был все так же без шлема. Казалось, что эта мощная шея, крепкая тяжелая челюсть и хмурые брови в защите даже не нуждаются.

Ричард жестом подозвал герцога ближе. На своем пятом десятке Норфолк был по-прежнему в расцвете сил, хотя и до странности бледен. Доверять ему Уорик был бы не против, тем более что к этому располагал сам вид герцога. Но между домами Йорков и Ланкастеров случались и измены. А потому нельзя, никак нельзя было повторно ошибиться, особенно учитывая то, как все звезды сходятся в пользу королевы Маргарет.

– Милорд Норфолк, – первым заговорил Ричард, учитывая свой уступающий по весомости титул. – Несмотря на невзрачное начало, я все же верю, что мы сумеем их сдержать.

Герцог Норфолкский, к его тайному раздражению, ответил не сразу. Он словно прикидывал свою собственную оценку: прорванный тыл, брошенные пушки и неприятеля, все еще валом валящего со стороны города. Подняв лицо навстречу дождевым струям, Норфолк, словно посовещавшись с ними, раздумчиво покачал головой:

– Я бы, пожалуй, согласился, если б дождь не заткнул нам всю артиллерию. И еще, милорд: как там король? Его успели пленить повторно?

Теперь оглянулся уже Уорик – туда, где виднелся дуб, теперь уже глубоко в тылу королевской армии.

– Сам дьявол сделал так, что Генрих оказался как раз у них на пути, – удрученно сказал он. – Я думал, его будет безопаснее держать в тылу, вне досягаемости.

Норфолк, пожав плечами, кашлянул в кулак.

– Гм. Ну, так в таком случае они получили все, чего желали. Эта битва уже окончена. Самое благополучное для нас – это отойти. Потерь у нас всего ничего, полтыщи с небольшим.

– Но среди них мой брат Джон, – напомнил Ричард.

Его собственная оценка потерь была куда более высокой – просто Норфолк намеренно смягчал весть о поражении. Панцирь безразличия и подавленности мешал ощущать праведное негодование, которое, казалось бы, следовало испытывать от такого совета. Дождь не утихал, и оба лорда продрогли и промокли до нитки, сидя друг перед другом на своих лошадях, которые, казалось, тоже стучали зубами от холода. Норфолк говорил правду: вызволение короля Генриха в самом начале значило, что сражение окончено, толком даже не развернувшись. Уорик вслух ругнул погоду, что вызвало у его соратника улыбку.

– Решение отступить, милорд, сохранит вам армию без значительных потерь и в целом без урона для чести, – сказал герцог. – А вскоре к вам подоспеет Эдуард Йорк, и тогда… в общем, тогда будет видно.

Норфолк умел убеждать, но в своей ревнивой внутренней борьбе Уорик ощутил свежий прилив раздражения. Эдуард Йорк, безусловно, будет самым что ни на есть горластым, упрямым, несговорчивым и чудовищно переменчивым в своих настроениях соратником, тут и к гадалке не ходи. Но, как и в его отце, в Йорке течет кровь королей – их претензия на трон обоснованнее всех, кроме разве что самого короля Генриха. Коротко и правдиво говоря, линия крови – это линия силы и власти. И Ричард унял свое раздражение. Если Ланкастер окажется свергнут, то право занять престол будет иметь один лишь Йорк, заслуженно или нет.

Однако на данный момент у Уорика были дела поважней. Он широко оглядел поле боя, болезненно морщась от мысли, что любой отход к северу потребует ярд за ярдом проходить через бесполезные укрепления, которые он сам же воздвиг. Взгляд его остановился на том месте, где на его глазах пал брат. Если Джон, дай-то бог, все-таки жив, то его будут удерживать для выкупа. Остается надеяться хотя бы на это. Ричард глубоко вдохнул промозглый воздух, чувствуя по внезапному наплыву облегчения, что решение он принимает, в общем-то, правильное.

– Отходить, держа строй! – проревел Уорик, ожидая, когда его клич подхватят и разнесут капитаны.

От мысли, что на поле боя останутся его чудесные пушки, граф мучительно застонал, но та часть поля была уже захвачена неприятелем. Нельзя было возвратиться – хотя бы затем, чтобы сокрушить молотами бронзовые стволы. Придется отливать на северных литейнях новые – более крупные, с защищенными от непогоды запальными отверстиями.

Его приказ эхом на сотни ладов разносился по полю. В какой-нибудь другой день неприятельские ряды, возможно, воодушевились бы и усилили натиск, чуя запах победы. Но под унылым ливнем и в чавкающей слякоти королевская рать остановились и, едва между армиями наметился зазор, взялась устало утирать глаза и лица, в то время как армия Уорика повернулась спиной и двинулась прочь.

Маргарет сидела в ласковом уюте гостиничной комнаты, согретой бездымным огнем сухих дров в очаге. Для королевы хозяин гостиницы не поскупился на свиную голову, которая сейчас, булькая, кипела в котле вместе с бобами и овощами. Из темного бульона то и дело, всплывая, высовывалось бледное рыло, словно приглядывая, как там гостья, и уныривало обратно. Это почему-то приковывало взгляд, и Маргарет неотрывно, чуть щурясь, смотрела на котел. За стеной жили своей обособленной жизнью гостиница и таверна, глухо бубня голосами и стуча шагами свиты. У окошка сидел маленький принц Эдуард – сидел насупленно, потому как получил взбучку за то, что проказливо тыкал свиную голову щепкой.

Для того чтобы освободить гостиницу под королеву со свитой, обычных постояльцев пришлось выставить на улицу. Кое-кто из местных, понятно, взроптал, ну да их пинками под зад погнали стражники-шотландцы (делали они это с немалым удовольствием, так как сами рассчитывали затем пристроиться в тепле и сухости таверны). Позже улицы вокруг гостиницы утихли, словно утомившись, и лишь однообразно шумел дождь, тарабаня по крышам.

Где-то в углу комнаты с грустной беззаботностью запел сверчок. Невнятное бормотанье голосов за стеной, потрескиванье поленьев в очаге – все это повергало в сладкую расслабляющую сонливость. Чтобы не заснуть, Маргарет ногтями одной руки стала чистить другую.

Каково там сейчас на поле брани? Для нее эта битва была не первой – настолько, что не хотелось даже смотреть. Одна лишь память о заунывных воплях погибающих заставляла душу королевы сжиматься. Голоса мужчин, становящиеся в эти минуты высокими, как у женщин, и больше похожими на голоса животных, которых убивают на охоте подчас забавы ради. Во всех других проявлениях жизни такие полные муки возгласы невольно зовут помочь, прервать это мучение. Жена бежит к мужу, невзначай ранившему себя топором. Родители спешат к ребенку, который ушибся или мечется в жару. А вот на поле боя самые жуткие, леденящие вопли и рыдания остаются без ответа, или еще хуже – обнажая слабость раненого, влекут к себе врагов, как кровь притягивает хищников. Маргарет распахнутыми глазами взглянула на вновь всплывшее свиное рыло и отвернулась, чувствуя, как ее кожа покрывается пупырышками.

Снаружи, постепенно нарастая, стал слышен перестук копыт, да не одной лошади, а целой кавалькады. Возбужденные голоса назвали часовым пароль дня. На этом настаивал Дерри Брюер, твердя, что будет чувствовать себя круглым дураком, если допустит, чтобы королеву захватили в плен из-за отсутствия всего-то пары детских словечек, сказанных как надо кому надо. Сердце Маргарет кольнула тревога: среди прочих она расслышала и голос своего соглядатая, до срока вернувшегося из Сент-Олбанса. Что такое? Не бывает же битва выиграна вот так, в одночасье?

Эдуард, вскочив, с гиканьем побежал открывать дверь, но под окриком матери замер, подняв на нее недоуменные глаза. Маргарет поднялась со стула, слыша, как за дверью, стуча латами о булыжники, падают на колени вооруженные рыцари. А поверх этих звуков раздался медный от торжественности голос Дерри:

– Господа, смею возвестить: Его светлое Величество король Англии, лорд Ирландии, король Франции, герцог Ланкастерский Генрих!

Королева прошла к двери, потеснив сына, который так и стоял, озадаченно сунув палец в рот, как какой-нибудь сельский дурачок. Платье, задевшее при проходе лицо, словно привело ребенка в чувство, и он вместе с матерью выскочил под дождь и ветер.

Маргарет не видела своего мужа вот уже восемь месяцев, с того самого дня, как они с сыном были вынуждены спасаться, оставив Генриха одного в его шатре при Нортгемптоне. Предвидя возможный укор, она тем не менее гордо приподняла голову. Тогда победа была за Уориком и Йорком, взявшими короля Ланкастера в плен. И вот с той нижней точки Маргарет взялась отвоевывать свои позиции и отвоевала их сполна. Йорка и Солсбери теперь нет в живых, а Уорика удалось превозмочь. Ее муж пережил суровые испытания. А это главное.

Нетвердо спешившись, Генрих повернулся и чуть не упал под прыжком своего сынишки, который порывисто обнял отца за ноги.

– Эдуард, мальчик мой! – воскликнул король. – Как ты вырос! А твоя мать здесь? Ах, Маргарет, вот и ты! Ужель не обнимешь меня? О боже, столько времени минуло…

Маргарет шагнула вперед, ощущая порыв ветра как пощечину. Она склонила голову, и король робко, с благоговением поцеловал ее в волосы. Генрих был очень худ и бледен. Он и так-то не отличался аппетитом (ел только под принуждением), ну а те, кто его стерег, вряд ли об этом заботились. Его тощее меловое тело на вид было немощным, а глаза, как всегда, притихши и пусты.

– Ты просто мадонна, Маргарет, – тихо выдохнул Генрих. – Матерь великой красоты.

Королева, взволнованно дыша, зарделась румянцем. В ее тридцать вокруг было полно ровесниц-матрон с бедрами такими пышными, будто единственное предназначение этих маток – плодить выводки чад. Свое прегрешение в виде женской гордыни Маргарет вполне сознавала, но велико ли оно в сравнении с грехами других? Так, пустяк.

– При виде тебя, Генрих, сердце мое окрыляется, – сказала она. – Теперь, когда ты в безопасности, мы можем преследовать изменников до полного их уничтожения.

Зная мужа, на его похвалу она особо не рассчитывала, но будучи собой, не могла и не высказать того, что ее переполняло.

– С севера я привела на юг армию, – продолжала она, будучи не в силах остановиться, – аж от самой Шотландии.

Ее супруг чуть накренил голову (ни дать ни взять собака, пытающаяся распознать желание хозяйки). Его недоуменные глаза ярко голубели. Неужели это для него непосильно – обратиться к ней со словами любви и похвалы после выигранной битвы и его чудесного спасения? Сердце Маргарет сжалось при виде его глаз, испуганно-неразумных, как у человека, в упор не понимающего вопросы, которые ему задают. Чувствуя, как в глазах у нее щиплются слезы, королева подняла голову выше, чтобы они не текли по щекам.

– Идем же, муж мой, – молвила она, нежно беря его за руку. – Ты, должно быть, продрог и проголодался. Там внутри горит очаг и есть наваристая похлебка. Тебе понравится и то, и другое, мой Генрих.

– Спасибо, Маргарет. Как скажешь. Я бы хотел видеть аббата Уитхэмпстеда, чтобы исповедаться. Он где-то рядом?

Маргарет издала сдавленный звук, чем-то похожий на смешок.

– О, Генрих, какие ж такие грехи ты мог содеять, находясь в плену?

Удивительно, но рука монарха в ладони ее супруги напряглась. Когда он повернулся, его бескровное лицо было хмуро.

– Мы все исчадия греха, Маргарет, способные на ложь и постыдную слабость даже в самых своих сокровенных помыслах. А умом мы слабы так, что в него закрадывается грех. К тому же мы хрупки телом, поэтому с этого света нас может сдуть в любую секунду – раз, и нет! С несказанными грехами и душою, проклятой на веки вечные! И ты хочешь, чтобы я вот так сидел с неотпущенными грехами пред бездной вечности, зияющей у стоп моих?! Ради чего – теплой комнаты? Чашки похлебки?

Лицо его рдело от страсти. Маргарет притянула супруга к себе и стала легонько, ласково баюкать его, как делала это со своим малолетним сыном, пока дыхание Генриха не выровнялось.

– Мы вызовем сюда аббата, – пообещала она. – Если он не может приехать из-за битвы, к тебе приведут священника. Ты меня слышишь?

Король кивнул с явным облегчением.

– Но до этого, Генрих, я буду очень рада, если ты поешь и отдохнешь.

– Хорошо, Маргарет, как скажешь, – с вежливым смущением потупился правитель.

От его жены не укрылось, как в ожидании аудиенции переминается с ноги на ногу Дерри Брюер. Она передала своего супруга в попечение дворецкому и одному из англичан-телохранителей, убедившись, что они оба знают, как обращаться и разговаривать с монархом. Как только Генрих устроился в комнате на стуле, а ноги ему укрыли одеялом, королева поспешила к своему шпионских дел мастеру.

– Спасибо за моего мужа, Дерри. Каковы вести насчет сражения?

– Верх еще не одержан, миледи, хотя начало вышло на редкость удачным. Само провидение разместило короля в тылу. Мимо него прошла уже добрая половина наших молодцов. Между тем жизнь учит меня, что удача приходит лишь после трудной работы, а не валится даром с неба, как считают некоторые.

– Ну а я поняла, что Господь внимает моим молитвам благосклонней, если они подкреплены где монетой, а где замыслами и верными людьми. «Вначале доверься себе, а уж потом взывай к Богу», – так гласит мудрость, Дерри. А ленивых Всевышний не жалует.

На минуту Маргарет замерла с закрытыми глазами, притиснув к ним костяшки пальцев. Брюер терпеливо ждал, хотя многое отдал бы за тепло и запах той похлебки.

– Дерри, у меня просто голова кругом: всё это разом, и всё на меня… Муж мой цел и невредим – во всяком случае, не хуже, чем был. Со мною мой сын, а милорды Сомерсет и Перси успешно мстят тем, кто еще смеет стоять на нашем пути. Мы восстановлены, мастер Брюер! Король в какой-то дюжине миль от Лондона! Да мы будем там завтра же, и вся страна узнает, что Ланкастеры уцелели и выжили. Народ узрит моего сына и узнает, что у Англии есть достойный престолонаследник. Дерри, это просто в голове не укладывается! Мы проделали такой путь…

– Миледи, к вечеру я узна́ю больше. А до этих пор вам лучше держать вашего мужа в безопасности, тепле и уюте. Для вас он всегда был ключом к замку. И был, и есть. Я полагаю, что…

Стук копыт и звяканье конской сбруи стали слышны еще на отдалении – отряд из, по меньшей мере, шестидесяти всадников на каменной дороге. Слыша, как шум близится, Дерри помрачнел лицом. Данстейбл находился в каком-нибудь десятке миль от поля боя, и чтобы доставить короля Генриха в безопасное место, Брюер ехал не спеша. Так что не исключалась возможность, что кто-нибудь из врагов заметил его и послал отряд ожесточенных рыцарей или даже просто бригандов для того, чтобы вернуть высочайшего пленника.

– Миледи, – вставая, отчеканил шпионских дел мастер, – будьте готовы, если что, без шума увезти Его Величество.

Он проворно подошел к двери и выбрался наружу. Под дождем и в клубах тумана щитов близящихся всадников было не разобрать; к тому же все они были облеплены грязью от копыт своих лошадей. Вокруг Дерри ощетинились клинками три десятка рыцарей, готовых биться насмерть за королевское семейство.

– Мир! Всем стоять! Едет Сомерсет! – донеслось от переднего всадника. Как и все остальные, он был забрызган грязью, но на подъезде отер свой нагрудник и поднял забрало, натянув поводья в нескольких футах от тех, кто перегородил дорогу с мечами и топорами наготове.

– Я же сказал: Сомерсет! – услышал Брюер знакомый голос. – Мой пароль – мое имя, а любому, кто обнажит на меня клинок, я голову смахну. Ясно? Где королева?

– Это он, ребята, – кивнул своим Дерри. – Пропустите милорда Сомерсета.

– Брюер, ты, что ли? А ну подсоби, подставь руки!

Дерри оставалось лишь повиноваться. Он приблизился к коню герцога и выставил сведенные ладони, куда тот поставил свой железный башмак со шпорой. Перемахнув ногой через седло, Сомерсет спрыгнул с такой скоростью, что шпион покачнулся и едва не упал. Заодно вспомнилось, как он уже однажды подхватывал этот же башмак возле этого же коня. Генри Бофорт холодно посмотрел на королевского соглядатая, отчетливо сознавая в этот момент свое превосходство.

– Отведи меня к королеве Маргарет, – велел он.

– И ее супругу королю Генриху, – не преминул сказать Дерри.

Перебрасывая поводья оруженосцу, молодой герцог чуть заметно сбился с шага. Н-да… Похоже, что возвращение короля от всех потребует подгонки действий.

Эдуард Йоркский спешился со всей возможной бесшумностью, привязав поводья к низким ветвям. Тем не менее ремни доспеха чуть слышно скрипнули, а плащ из волчьих шкур, который он с некоторых пор стал носить, негромко хлопнул складками. Некоторые из этих звуков отнес ветер, поглотил лес и погасили гранитные валуны. Впрочем, Эдуард над этим особо не раздумывал – он лишь знал, что обхитрить волчью стаю не так-то просто. Будучи хищниками, пусть даже занятыми своей охотой, они все равно узна́ют, что он здесь.

Глухое рыканье Йорк заслышал, когда пробирался между выступами обнаженной породы. Местность вокруг Нортгемптона была дикая, необжитая, с седыми, как время, камнями в пятнах темно-зеленого мха. За два дня своей охоты он не встретил ни одной живой души, а потому не опасался и засады, хотя тропа шла на сужение и постепенно сузилась так, что небо вверху проглядывало не более чем сероватой полоской. В этом тесном пространстве плечи терлись о неровные каменные стены, а впереди все явственней слышались рычание, поскуливанье и лай – первородное сочетание ярости и страха, сущностного признака стаи. Мелькнула мысль о необдуманности: вот так, нежданным гостем, являться такому множеству кровожадных волков, не зная даже, есть ли отсюда еще один выход… Ведь если он перегораживает им единственный путь к отходу, они непременно накинутся на него с такой же свирепостью, как и на всякую другую добычу.

Эта мысль вызвала у Эдуарда улыбку: уж чего, а силы и прыти ему не занимать. Для себя он с некоторых пор уяснил, что риск – это одно из немногих свойств мира, в которых он черпает отраду, в то время как все остальное – лишь тошнотная муть и горе. В опасности Йорк весь обращался в белую кость, без гнетущего веса плоти. И это хорошо.

Между каменными стенами было совсем темно, а потому свет впереди буквально резал глаза. Эдуард зашагал со всей возможной быстротой, пока звуки свары и тявканье не приблизились по громкости к баталии. Постепенно тропа стала расширяться, и он перешел на бег, замерев как вкопанный на входе в округлую ложбину с полсотни ярдов в поперечнике. Здесь рискнул глянуть вверх: пятачка, через который можно было бы отсюда выбраться, не замечалось. Впереди в каком-нибудь десятке шагов кишела волчья стая, с воем и тявканьем наседая на загнанную ими в горловину охотничью собаку. Та в ответ лаяла, но ее лай терялся во всей этой какофонии. Волки прижимали пса к дальней стене, не оставляя ему возможности улизнуть.

То, что у них за спиной чужак, хищники уже чуяли: это было видно по тому, как они искоса на него поглядывают. В стае были такие, кто пригибал головы в страхе перед запахом человеческого пота. Но вот к пришельцу повернулись три молодых самца, щерясь и прижав уши, и Эдуард ощутил на своем лице свежую испарину. Он ожидал увидеть небольшую стаю из полудюжины, от силы дюжины особей. Однако здесь их было десятка три – все, как один, поджарые, легконогие, клыкастые убийцы. Минуты не прошло, как они уже прониклись к нему интересом.

Черно-белый пес, которого они загнали в эту ложбину, был чем-то вроде охотничьего мастиффа, которому сейчас хватало сметки оставаться вблизи стены. В сущности, он находился в западне, и если б не появление человека, стая его наверняка уже растерзала бы. Хотя это, возможно, еще впереди…

Эдуард вскинул глаза: где-то наверху, на краю каменного карниза, что-то мелькнуло. Глубина ложбины составляла ярдов шесть или семь, где-то в пределах двадцати футов. Своей правильной округлостью она походила больше на рукотворную чашу, чем на некогда проточенное русло древней реки. Здесь, в окру́ге, до сих пор попадались кольца и камни времен римлян, и Эдуарду доводилось видеть их своими глазами. Вот и от чаши было примерно такое же ощущение.

Мелькнула мысль, что это какой-нибудь пастух, а еще опаска, что это может оказаться солдат (в таком случае жди засады). Но увидеть там, среди орляка и плюща, молодую женщину Йорк явно не ожидал. От удивления он приоткрыл рот: в самом деле женщина, стоит под раскидистой рябиной и цепко смотрит вниз, в ложбину. Она занесла над головой руку, в которой был камень размером с яблоко. Вероятно, почувствовав на себе сторонний взгляд, незнакомка посмотрела в ту сторону и тоже вскинулась от изумления при виде бородатого воина, стоящего там в стальном нагруднике и волчьих шкурах.

– Уноси ноги! – выкрикнула она, метнув камень в гущу волчьей стаи. Какой-то мелкой сучонке досталось по загривку, и та, взвизгнув, извернулась и цапнула себя за хребет.

С упавшим сердцем Эдуард увидел, что женщина поднимает руку снова. Судя по всему, ей хотелось спасти свою собаку, но в итоге это могло обернуться… В теле мужчины волной взбухал гнев. Черт возьми, сын Йорка: ведь ты в доспехах, при плаще и с мечом, даренным твоим отцом специально под твой рост! Длинный клинок со звонким шелестом вышел из ножен, а камни тем временем продолжали с глухим стуком падать на волков. Хищники под ударами подскакивали и метались, на время позабыв о добыче. В эту секунду их тянуло единственно укрыться и спастись.

Но на их пути стоял двуногий. Перемену в настрое волков Эдуард уловил в ту секунду, как на него, обернувшись, уставились матерые. И вот уже к нему устремился первый – большой, с густой шерстью и широкогрудый, по всей видимости, вожак. Йорк нервно сглотнул. Но ему было восемнадцать, а чувства его – распалены. Меч был выкован специально под него – с сужающимся стальным стержнем вдоль трехфутового лезвия. Ворочать таким большинству было несподручно из-за тяжести, а вот Эдуарду Йоркскому такое оружие было как раз по руке. Он вскинул меч легко, как перышко.

– Ну давай, иди сюда! – рыкнул он зверю. – Посмотрим, кто кого!

До этого Эдуард охотился на волков множество раз, но ему еще не случалось стоять против целой стаи, к тому же ясно сознающей свою цель. Без всякого колебания звери прянули на него с пастями, пенящимися от ярости. Несмотря на рост и габариты, Йорка буквально прибило к скальной стене и чуть не сверзило на колени одним лишь весом этих тварей. Здесь его уберег доспех – выстаивая против мечей, о чем свидетельствовали многочисленные зазубрины, он уж точно справлялся с нажимом когтей и клыков. Волки в мгновение ока, остервенело мотая головами, изодрали на нем плащ. Эдуард упирался, но их натиск оттаскивал его в сторону, норовя свалить с ног. Однако он тоже наносил удары, взмахивая мечом, как косой. Наносили зверям урон и шипастые боевые перчатки.

Все кончилось меньше чем через минуту, едва лишь матерым самцам удалось освободить стае проход к свободе. Упершись руками в колени, Эдуард натужно переводил дух. Рядом на земле лежали четверо волков, двое убитых и двое еще живых. Остальной стаи и след простыл. Исчезла и женщина, что направила их этим путем.

Медленно, морщась от полученных ссадин и царапин, Йорк опустился на корточки возле одного из раненых животных – волчицы с перерубленным хребтом, тщетно пытающейся подняться. Она тоже тяжело переводила дух, скаля зубы и следя за каждым движением двуногого, который шлепнул ее перчаткой по носу. Волчица испуганно тявкнула и стала отползать, протяжно скуля.

Эдуард распрямился как раз в тот момент, когда к нему пришлепал мастиф, утробно рыча на каждое движение волков. Угрозы они больше не представляли, и черно-белый пес не выказывал страха. Весь в пыли и царапинах, он подошел прямиком к Йорку, припадая на одну лапу, из которой сочилась кровь. Когда Эдуард посмотрел вниз, пес ткнул его головой и стал тереться носом о складки изорванного плаща. Псина был просто-таки здоровенный.

– Да ты, я вижу, парнище будь здоров, – сказал ему Эдуард, – прямо как я. А там, вверху, твоя хозяйка была? Та, что всю стаю натравила на меня? Что молчишь, а? Хозяйка твоя, стало быть?

К удивлению Йорка, когда он взялся трепать мастифа за загривок, большеголовый пес словно разулыбался, откровенно довольный, что его кто-то дружески треплет по спине.

Эдуард поднял глаза: откуда-то сверху сыпались мелкие камешки и листья. Вон она, та самая незнакомка – слезает вниз по камням и поросли, ухватывается за корни и камни, а подол ей мешает и задирается до бедер. Набивший шишек, разгоряченный и порядком раздраженный Йорк опустился на одно колено и продолжил чесать мастиффа, на что тот, внезапно перевернувшись, выставил почти безволосое брюхо, глупо скалясь и перекатывая в пасти длинный язык.

В полузамкнутом пространстве ложбины дыхание женщины было слышнее, чем наверху. За чесанием и похлопыванием собаки Эдуард выжидал, когда восстановится его собственное дыхание. Покалеченные волки тем временем перешли на вой, вызывая желание взять нож и прервать их страдание, но Йорк, подумав, решил этого не делать. Жалость жалостью, но в момент нападения этих тварей он не на шутку сдрейфил, хотя сам в этом никому бы не сознался. Пластины и кольчуга – это, конечно, хорошо, но матерые самцы оказались неожиданно тяжелы и ослепительно быстры. Повались он на спину, ему бы в один миг вырвали глотку. Перед глазами все еще стояли щелкающие желтыми зубьями пасти, да так близко, что кажется, вот-вот – и тело обожжет смертельная боль.

Эдуард ждал уже, казалось, целую вечность, сознавая присутствие той женщины наверху, но никак на него не реагируя. Та уже наполовину спустилась, но в какой-то дюжине футов над землей замешкалась на крутой, мшистой гранитной плите. Для прыжка было все еще высоковато, и слышалось, как она в отчаянии барахтается, тщетно высматривая сподручное местечко для того, чтобы поставить ногу или ухватиться рукой. Но такого места не находилось.

Заслышав, как женщина, чертыхнувшись, оступилась, Эдуард поднял голову. Какая-то призрачная опора неожиданно подвела, и хозяйка мастифа отчаянно забарахталась, после чего в последний миг толкнулась от стены и темным силуэтом на фоне бледного неба полетела вниз, ему навстречу – достаточно было лишь подняться и сделать шаг, чтобы ее подхватить.

Эдуард смотрел, лениво почесывая пса по ребрам, ну а незнакомка, ахнув, грянулась в двух шагах оземь и теперь недвижно лежала, распахнув глаза на небеса. Неизвестно, может, она и впрямь ударилась сильно. Пес с неловкой торопливостью вскочил на лапы, виляя хвостом, подбежал к хозяйке и теперь с громким скулением нализывал ей лицо, тычась носом ей в ладони. У Йорка на поясе висело кольцо бечевы: отмотав кус, он начал вязать для пса подобие ошейника.

– Тебе понадобится имя, парняга, – сказал Эдуард вслух.

При взгляде на женщину ему пришла одна мысль. Летунья все еще лежала с занявшимся дыханием, не обращая внимания на то, как пес пускает слюни и тычется влажным носом ей в щеку.

– Как он у тебя зовется? – спросил Эдуард.

С громким стоном женщина неожиданно села – лицо и руки у нее были исцарапаны и все в буро-зеленых пятнах лишайника. В длинных волосах застряли листья. Будь это какой-нибудь другой день – без падений с карниза на землю, – ее бы, пожалуй, можно было назвать красивой. Впрочем, и сейчас ее пристальные, яркие и чуть расширенные в гневе глаза были притягательны.

– Тебе-то что? – резко ответила она, и в ее глазах мелькнул сквозной зеленый блеск. – Он все равно мой, а не твой. Сейчас сюда по тропе идут мои братья, так что тебе лучше со мной не связываться.

Эдуард беспечно махнул на тропу рукой.

– Подумаешь, братья! Вон у меня где-то там армия и охотничий отряд из сорока людей. Так что братья твои или отец меня не волнуют. Равно как и ты. А пса я забираю себе – так как ты, говоришь, он у тебя звался?

– Ты что, думаешь его украсть?! – ошарашенно спросила незнакомка, накренив голову. – Ты не подставил под меня руки, а теперь еще и уводишь мою собаку? Почему ты меня не подхватил?

Йорк оглядел ее: волосы светло-рыжие, утянуты назад в пучок. Сейчас они встопорщились и торчали щеткой. В этих зеленых глазах с тяжеловатыми веками и впрямь было нечто, заставляющее жалеть, что он ее не подхватил. Но решение принято, и отступаться нельзя. Эдуард пожал плечами:

– Ты причинила мне боль этими твоими волками.

– Моими? Какие ж они мои! Я, наоборот, пыталась спасти от них Бе́ду.

Заслышав свою кличку, мастиф навострил уши. Преданно припав к хозяйке, он ждал, пока та не начала почесывать ему спину – тут уж пес буквально застонал от блаженства и, тяжко дыша, улыбчиво высунул язык. Эдуарда кольнуло что-то похожее на ревность.

– Бе́да – это который ученый муж?[49] Тоже мне, кличка для собаки! Нет, я назову его, пожалуй, Брут.

– При всех твоих размерах, мужчина из тебя никудышный. Меня не подхватил, собаку – и ту называешь не мудреней ребенка… «Брут» – да разве это кличка!

Щеки Эдуарда запунцовели, а губы сжались.

– Ну, не Брут, так Бритт[50]. За его окрас. А, парняга? Бритт – как оно тебе? По глазам вижу, что нравится.

Было видно, как, разговаривая с собакой, Йорк о чем-то холодно думает: глаза его как будто потемнели, а плечи чуть сгорбились, излучая скрытую угрозу, хотя раньше он казался вполне безобидным, даже добродушным. Угнетенная тяжелым молчанием, женщина смолкла, больше уже не пререкаясь. Плечистость и рост этого юноши поначалу ввели ее в заблуждение. Она вдруг поняла, что на самом деле он гораздо моложе, чем кажется – с еще юношеской, шелковисто-черной бородой. Плащ на нем изорван волками в лохмотья, что лишь увеличивает его габариты в этой укромной ложбине. Хозяйка мастифа встала, толком не зная, ждать ли от этого человека опасности. И зачем ему эта собака? Хотя ясно, что дело проиграно. Она нахмурилась, чувствуя, как начинают болезненно пульсировать ушибы и ссадины.

– Не к лицу оно тебе, в придачу ко всему еще и красть собаку. Если пес тебе приглянулся, так купи его у меня и дай за него достойную цену.

Эдуард поднялся в полный рост, загородив собой, казалось, небосвод. И причиной тому была не только его вышина, но также объем груди, плеч и рук с буграми мышц, вылепленных за годы ратных упражнений и боев. Борода всклокочена, длинные пропыленные волосы свалялись, но глаза были спокойны. Ощутив у себя в животе и лоне чувственный трепет, женщина услышала его голос:

– Убеждать вы, женщины, горазды. Но я на это не клюну. А ну, Бритт, ко мне!

Здоровенный мастиф послушно подошел и, высунув язык, с широченной улыбкой припал к ногам Эдуарда. Тот набросил псу на шею ошейник из бечевы, обмотав конец ее вокруг левой руки.

– Мой тебе совет: если можешь, взберись обратно на склон, – сказал он через плечо. – Мои люди скоро отправятся на поиски, и встреча с ними не сулит тебе ничего доброго. А твоя собака, миледи, – это плата за мои раны. Доброго дня.

Элизабет Грэй проводила его задумчивым взглядом. Наряду с физической мощью, в этом юном великане она ощущала некую темноту, гладкую, как дымчатое стекло, – сочетание, сказавшееся в ней с его уходом странной слабостью. Мысли ее туманились. Женщина напомнила себе, что она замужем, что у нее двое крепких мальчуганов и муж в рядах у лорда Сомерсета. «Сэру Джону Грэю об этой странной встрече лучше не обмолвливаться», – решила она с потаенным вздохом. Как бы чего не заподозрил. Ну а насчет собаки надо просто сказать, что она издохла. Волки загрызли.

Сент-Олбанс находился в каких-то двадцати милях от Лондона – меньше дня пути. Все, кто был на марше с королем и королевой, знали, что, выйдя с рассветом, они еще до заката увидят Темзу. Эта перспектива поднимала настроение. Лондон – это значит гостиницы, таверны и эль. Это значит оплата – и все лакомое, что за этим последует. Готовясь к своему последнему переходу, армия королевы, как могла, прихорашивалась, со смехом и прибаутками пакуя оснастку на возы.

Едва Уорик с Норфолком отступили на север, как разнеслась весть о чудесном спасении короля. Важность этого не укрылась от тех, кто за это дрался. Они бурно ликовали, шалея от облегчения. Крики здравиц раскатывались по равнине и по самому городку, волнообразно набирая силу и доходя до хрипоты, чтобы затем начаться снова, в то время как королевское семейство торжественно выезжало на встречу со своими верноподданными. Некоторые из тех людей шли к югу с боями от самой Шотландии. Часть из них прошла через леса и долины, дважды сразившись за короля с самыми мощными его врагами – и оба раза одержав победу, под Сандалом и под Сент-Олбансом. И вот солнце всходило снова. Впереди лежал Лондон, со всеми своими атрибутами столицы и верховной власти, силы и воздаяния по заслугам, от судов и шерифов до Вестминстерского дворца и Тауэра. Это было поистине сердце королевства. Лондон означал не только оплот силы, но и безопасность, и, что превыше всего, хорошую еду с питьем и отдых.

Маргарет в кои-то веки не стала для виду совещаться с Сомерсетом, а самолично с рассветом повелела выдвигаться на юг. С мужем и сыном подле себя и почтительно, в пояс, кланяющимися лордами, с лиц которых не сходили угодливые улыбки.

Присутствие короля Генриха – Маргарет это видела – было поистине волшебным талисманом. Те, кто когда-то хмурился и выполнял приказы через поджатые губы, подуспокоились и неукоснительно, с бесстрастными лицами выполняли распоряжения. Те, кто в ее присутствии позволял себе фамильярность, отошли на должную, подобающую чину дистанцию. Барабанщики отбивали боевитую дробь, люди с рукою на сердце пели походные песни. Настроение было одновременно приподнятым и ломким – смесь пережитых страданий с предвкушением награды, которая еще впереди.

И не важно, что Генрих мало что понимал. Король и королева Англии вместе с принцем Уэльским ехали в свою столицу. А позади за армией, растянувшейся на мили городской дороги, влачилась тяжелая пушка, захваченная при Сент-Олбансе.

Королевское семейство ехало в одном ряду, с Сомерсетом и графом Перси чуть впереди. При всей победности старшие офицеры сознавали, что армия Уорика по-прежнему находится где-то неподалеку. А в таких обстоятельствах, согласитесь, это все же не триумфальное шествие, и потому было непозволительно, чтобы Маргарет и король Генрих держались в передних рядах, где засада из лучников могла бы в считаные секунды поснимать их с седел. Герцог Сомерсетский окружил короля и королеву железными рядами своих самых отборных солдат.

Для голоногих шотландцев планов не строилось, но и они были тут же, вразнобой шагая с разномастным оружием – у кого на плече, у кого сбоку. Эти бородачи без всякого стеснения разглядывали спасенного ими бледного короля, переговариваясь меж собой на своем странном гортанном языке. Настроение царило залихватски-бесшабашное, как на летней ярмарке, и люди шли со смехом и песнями, сокращая мили оставшейся дороги до Лондона.

Армия, что приближалась к Лондону по насыпной дороге, смотрелась почти как на параде или на Королевском выезде. Купцы и путешественники были вынуждены убирать свои телеги с дороги на болотистую землю, а мимо них по четверо в ряд ехали рыцари с трепещущими флагами на древках. Торговцы и крестьяне замирали, склонив головы и прижимая шапки к груди: еще бы, ведь мимо проезжали король с королевой, возвращаясь наконец в свои владения! Теперь, стало быть, заживем. Кто-то на промозглом ветру кричал здравицы, и все при этом провожали Генриха и Маргарет долгими взглядами, словно запечатлевая их в своей памяти навсегда.

Сказать по правде, королевские знамена были потрепаны и забрызганы грязью. Бо́льшую часть года их держали сложенными в сундуках, не давая должной просушки. Да и те, кто их нес, после долгого времени в дороге порядком пообносились, – но головы их чутко поднимались при виде массивных стен Лондона, что уже возвышались впереди, бдительно возвещая о приближении монаршего воинства медным ревом труб. За прошлый год столица уже повидала и смуту, и вторжение, когда стены Тауэра проломили ядрами, а против горожан на улицах применялись пушки. Более десяти лет против Богом помазанного короля злоумышлял и злочинствовал дом Йорка.

Но все это позади. Маргарет чувствовала, вдыхала это вместе с чистым морозным воздухом. И пусть в летние месяцы город смердел гнилью и открытыми сточными канавами, но сейчас ветер приносил запахи дерева и штукатурки, кирпичей и дымка коптилен. Невольно воскресало в памяти то, как она впервые увидела этот город, только что прибыв из Франции. Ее тогда понесли на паланкине и сделали остановку на Лондонском мосту, под приветственный гвалт горожан и поклоны ольдерменов в цветастых мантиях[51]. Тогда ее, пятнадцатилетнюю девушку, даже не знавшую о наличии на свете такого количества людей, это попросту ошеломило.

Сердце Маргарет учащенно забилось: рядом, попридержав коня, пристроился Сомерсет, чтобы дальше ехать вместе. С возвращением Генриха они меж собой не разговаривали, хотя молодой герцог всегда держался вблизи, готовый дать совет или выполнить повеление. Граф Нортумберлендский Генри Перси держался чуть сзади, рядом с принцем Уэльским Эдуардом. Интересно, размышляет ли лорд Перси о своих отце и брате, погибших в годы баталий и кровопролития? Быть может, для него и для Сомерсета это шанс оставить все свои семейные трагедии в прошлом? Да и для нее с Генрихом тоже. В конце концов, победа за ней. При всех тяготах и мучениях ее муж остался помазанником на престол Англии – истинным, живым и вновь находящимся под ее опекой. Со времени своего первого знакомства с Лондоном Маргарет многое постигла и многому научилась.

Дорога от Сент-Олбанса вела прямиком к Бишопсгейт, параллельно с еще одной дорогой до Мургейт, что отстоит всего на несколько сотен ярдов вдоль городской стены. За весь переход это было единственное уточнение, внесенное королем Генрихом. Когда Сомерсет спросил королеву, какой путь избрать для въезда в столицу, глаза короля на мгновение словно оживила искра памяти.

– Я бы въехал через ворота моего отца, – робко промолвил он.

Речь шла о Мургейте – воротах, пробитых в заматерелой римской кладке еще до того, как Генрих появился на свет, поскольку дороги на север вконец запрудили повозки и людские толпища, и с каждым годом положение усугублялось. Генри Бофорт одним лишь взмахом головы отдал свежий приказ, и передовые ряды перебрались на Мургейтскую дорогу – тоже насыпную и местами такую мягкую, что там могла бы увязнуть лошадь со своим седоком. Строилась она на лондонские подати и содержалась вполне сносно, а зимой так и вовсе была сухой. Переход к Мургейту дался вполне удачно. Вот впереди показались уже и сами ворота…

На городской стене виднелись солдаты из лондонского гарнизона. С расстояния полумили они смотрелись темными пятнышками. За годы, проведенные в Англии, Маргарет покидала Лондон и возвращалась в него множество раз, отлучаясь прежде всего в замок Кенилуорт, свое сокровенное прибежище в самые лихие времена. Не было ни единого случая, чтобы эти ворота до заката бывали закрыты, как сейчас. Брови королевы насупились. Она взглянула на своих ехавших рядом лордов, ожидая, что те скажут и как отреагируют.

Роль распорядителя взял на себя Сомерсет, послав вперед строя гонцов, а ход остальной колонны, наоборот, замедлив. У посланных в ушах звенели приказания, отданные разъяренным голосом болванам, которым хватило ума закрыть ворота перед самим королем. Маргарет, вытянув шею, смотрела с седла, как посланцы в тени стены взволнованно обмениваются жестами с теми, кто наверху. Те свешивались и тоже что-то поясняли. Оставалось лишь в смятении моргать: гигантские створки из дуба и железа оставались закрыты. Больше королевская армия топтаться на месте не могла. Маргарет в растущем гневе наблюдала, как посланцы скачут назад и что-то докладывают с недоуменным видом. На расстоянии было видно, что лица их рдеют. Примерно такой же цвет проступил и на скулах Бофорта, когда он, выслушав, направил своего коня к королеве. Подъезжая к ней, Сомерсет сердитым взмахом приказал всем рядам остановиться.

Передний ряд и лондонскую стену разделяла какая-то сотня ярдов, но гигантские створки оставались незыблемы.

Эдуард Йоркский плотней запахнулся в плащ, уже загодя серчая. Его призывали обратно к исполнению своих обязанностей – то, что для него ощущалось петлей на шее. Впервые ее затягивание Эдуард ощутил, когда в Уэльсе его нагнал главный дворецкий отца, который пережидал три дня, пока Йорк поносил и проклинал его (гореть в аду было самым скромным из пожеланий). Хью Поучеру, седовласому линкольнширцу, на вид было лет шестьдесят с гаком, хотя точно не скажешь. При распекании поджарый, жилистый распорядитель выглядел пресно, почти болезненно – так, будто б он языком гонял по деснам осу, рассчитывая в какой-то момент ее выплюнуть. Громы и молнии своего господина Поучер сносил молча, с холодной небрежностью, пока юный великан не согласился наконец его выслушать.

Титул отца означал, что к Эдуарду по наследству перешли десятки имений со всеми их пажитями и жителями, которые исчислялись многими сотнями, если не тысячами. За всеми этими владениями отец бдительно следил, а управлявшие ими люди четко понимали пределы своего суверенитета и ни единого самостоятельного шага не делали из страха лишиться прав состояния. Ко всем этим счетоводческим делам Эдуард не имел ни малейшей тяги, хотя мешочки с золотыми ноблями принял от Поучера весьма благосклонно.

Вместе с человеком отца нагрянули обязанности, сдавливая бременем грудь и навешивая вериги законов, правил и доводов в пользу трезвости. Поучера, конечно же, можно было услать, и Йорк действительно был в шаге от этого, когда узнал, что тот еще и привел с собой из ближних имений целый выводок столоначальников, дабы вразумить и выучить их юного господина. Теперь этот кружок писарей сопровождал Эдуарда всюду: куда бы он ни направлялся, за ним тенями скользили все эти чернильные души с перьями, футлярами свитков и восковыми печатями. И как бы часто он ни устраивал отлучки длиною в несколько дней – на охоту, со своим мастиффом и особо лихими рыцарями, – по возвращении его неизменно ждала кипа каких-нибудь бумаг, нуждающихся в прочтении и подписании. Вместо читки Йорк предпочитал выслушивать советы клерков, ну а если он и читал, то мысли его забредали далеко-далеко, чаще всего к отцу и брату Эдмунду.

Вздетых на копье или на кол голов он в своей жизни понавидался изрядно. Так что не надо было напрягать воображение, чтобы представить на стене города Йорка истлевающую голову отца. У Эдуарда с собой было примерно три тысячи людей, а город находился в пределах досягаемости. Временами на охоте, случайно оказываясь на подступах к отцову городу, он раздумывал: не наброситься ли на ту самую стену, или же там уготовлена западня и он сам окажется схвачен? В такие сокровенные моменты молодой человек подчас жалел, что рядом нет Ричарда Невилла. Он ведь тоже милостью королевы лишился отца. Уж Уорик, наверное, знал бы, как поступить.

Бывало, что утрами Эдуард просыпался полный решимости отвоевать отцову твердыню и возвратить его голову. Однако умывшись, отзавтракав и отругав Хью Поучера за очередной ворох подписных бумаг, он вновь проникался ползучим страхом. Ричард Йорк был куда как умен и силен, но это его голова зияла теперь со стены дырявой греческой гримасой. Со смертью отца прежняя дерзкая уверенность в Эдуарде изрядно подточилась, как бы он ни прятал это за нарочитой грубостью и своенравием. Молодой человек знал, что окружающие относятся к нему с осторожностью, и страдал от этого. Не в силах отделаться от неотступного страха, он неуклюже пытался завести новых друзей, что обычно выливалось в кутеж, а наутро выяснялось, что спьяну он опрокинул стол или одним ударом сшиб кого-то с ног.

Дорога к тому манору выдалась протяженной, и в пути латники Йорка двигались сплошной колонной по трое. Угодья здесь были ухожены и подготовлены к зиме: каждый куст и дерево неукоснительно подрезаны, о чем свидетельствовали беловатые следы на кончиках ветвей. Вспомнился голос отца, напоминающий прописную истину садоводства: «Рост идет за ножом».

Неизвестно, осталась она здесь или перебралась в какой другой дом, а этот велела заколотить наглухо. Элизабет… Еще одна частая гостья блуждающих мыслей Эдуарда, особенно в тепле и во хмелю, когда тот приятно растекался по телу. Эти пронзительные, с зеленым просверком глаза, когда она пристально смотрит из-под тяжеловатых век. Припоминая их первую встречу, Йорк всякий раз представлял, как подхватывает ее при падении, пока не внушил себе, что так оно почти наверняка и было. Удивительно, как часто он об этом думал.

Дом был большой, добротный, с дубовыми стропилами – жилище рыцаря с добрым именем, но, возможно, не с такой тугой мошной. Отыскать его оказалось непросто, даже под предлогом вернуть хозяину собаку. Эдуард спешился, мягко спружинив о слой павших листьев на давно не метенных плитах перед входом во двор. Его люди тоже или спешивались, или отъезжали проверить, что там по соседству. Приказов на этот счет не было, но, зная норов своего сюзерена, многие из рыцарей старались не тереться с ним поблизости.

Дверь входа вела во внутренний двор, видный сквозь решетку. Пришлось несколько раз вдарить боевой перчаткой по дереву, пока внутри не зашевелились челядинцы – первый признак жизни, поданный этим жилищем. При виде гербов Белой Розы и щитов Йорка засуетился старик-слуга, послав за хозяйкой и завозившись со здоровенными железными засовами. Пока трясущийся старикан сладил с запорами, подошла и госпожа. Волосы ее уже не были спутаны и растрепаны, а аккуратно лежали в сеточке паутины и под диадемой из листьев. Этим золотисто-рыжим локонам такая перемена определенно шла. Оказывается, в них даже улавливались иные цветовые оттенки, а глаза… Глаза при этом свете казались, скорее, светло-карими, чем зелеными. Фигура завидная, а талия…

– Вы привели обратно мою собаку? – спросила она, притомляясь этим молчаливым разглядыванием. – Которую увели?

Дверь отворилась, и преграды между ними больше не было. Эдуард шагнул вперед и крепко обнял ее за талию. Этот момент он предвкушал и просчитывал и в грезах, и наяву. Подтянув Элизабет к себе, он прижал вторую руку ей сзади к лопаткам и, запрокинув ей голову, припал к ее сомкнутым губам грубым поцелуем, так что стукнулись их зубы, заставив обоих поморщиться. Где-то сзади на внутреннем дворе заплакал ребенок.

Эдуард разжал объятие, и Элизабет Грэй, пунцовая от растерянности, поднесла к губам пальцы и оглядела их, словно ожидая увидеть на них кровь.

– Вы… Ты… самый наглый грубиян из всех, кого я когда-либо видела! – растерянно и возмущенно выдохнула она.

Несмотря на потрясенный вид, глаза Элизабет были ярки. Ощутив нежность ее пухлого рта, Йорк с некоторым самодовольством отметил, как на ее коже горит румянец. «Слабакам такого не видать! – с какой-то хмельной веселостью подумал он. – Не проникнуть, не постичь душу красавицы». Всякие там мелкотравчатые шавки могут скулить и жаловаться или в тщетных потугах копировать его манеры, а то и звать его негодяем или самим дьяволом, – но им никогда не видеть того интереса, с каким эта женщина сейчас на него взирала. Взирала долго, со знакомым сквозным блеском в глазах.

Не дождавшись отклика, Элизабет поглядела туда, где поодаль от Эдуарда маялся на тонком поводке ее пес. Стоило ей свистнуть, как он рванулся к ней, чуть не свалив с ног человека, который его держал. Это человек, кряхтя от усилий, беспомощно подволакивался следом за собакой. Эдуард обернулся и, видя рвущегося к хозяйке пса, сощурил глаза:

– Если он так легко идет на зов, чего ж ты дала мне его увести?

– Голова шла кругом от падения. Там, помнится, сидел один здоровенный увалень, который меня даже не подхватил…

– А ведь ты надеялась увидеть меня снова, – плутовски улыбнулся Йорк.

Элизабет снисходительно хмыкнула.

– Я? Вовсе нет. Не хватало еще, чтобы ты распоясался, если б я кликнула собаку обратно… Буян.

Эдуард хмыкнул. Скрывать своих чувств он не пытался, с обезоруживающей честностью ребенка позволяя им играть на лице.

– Да, миледи, я таков. Был и, надеюсь, буду. Но только не к вам, – перешел он на торжественность. – Когда я думаю о вас, то мягчаю.

– Тем хуже для меня, Эдуард Йорк.

При этих словах Эдуард, замешкавшись, моргнул, а на щеках проступил румянец.

– Хуже… чем? Почему?

Снова захныкал ребенок, и лукаво-кривенькая улыбка сошла у Элизабет с лица.

– Мне некогда, Эдуард. Зовут.

– Мое имя на моих знаменах, – запоздало нашелся он с ответом. – Твое я тоже знаю: Элизабет Грэй.

– Да, теперь это так: Грэй, жена и мать.

Женщина опять смерила его долгим, вдумчивым взглядом, как будто осмысливая и принимая решение. Муж у нее – человек, безусловно, приличный, но он никогда не заставлял ее содрогаться от желания так, как этот бык одним лишь своим неуклюжим объятием. Зардевшись таким своим мыслям, она посмотрела на Йорка – игриво и одновременно вызывающе:

– Буду снова ждать в гости, Эдуард. Приходите, только без этой вашей свиты.

Под его ошарашенным взглядом Элизабет развернулась и беспечно ушла, мягко виляя юбками. Открывший дверь старик смотрел на Йорка с немым восторгом, но тут же, не меняя выражения лица, уставился себе на башмаки.

– Так мне, э-э… забирать собаку, милорд? А то госпожа чего-то не сказала…

– Что?.. Ах, да.

Эдуард посмотрел сверху вниз. Черно-белый мастиф за это время решил улечься на спину и с довольным видом подрыгивал задней лапой. Но глаз с Йорка не сводил.

Молодой человек прерывисто вздохнул. Вместе с тем, как закрылась дверь за спиной Элизабет, он ощутил, как внутри него что-то неведомым образом изменилось – словно натянулся некий балансир, казавшийся раньше небрежно смотанной веревкой. Унаследованная от отца ответственность поначалу ощущалась бременем. А оказывается, были и есть на свете вещи, которые, кроме как ему, осуществить больше некому. За них в ответе именно он, а то, что он воспринимал как гнетущий вес, было не весом, но силой, необходимой для несения этого груза на своих плечах. Внезапно Йорк осознал, что сила исходит как раз от того веса. Это было откровением.

Впервые за все обозримое время его ожгла вина за содеянное. Не важно, что Элизабет отчетливо дала понять, что принимает его. Приставать к замужней женщине – это из той же области, что напиваться до бесчувствия или драться на кулачках с кузнецами, пока те от побоев уже не могут встать. С почти беззвучным стоном Эдуард, тяжело дыша, поднял голову. Он увидел себя ребенком, бегающим по недомыслию от того, что должен делать, и ему стало стыдно.

Он поглядел на юг, поверх этого дома и деревьев, и представил королеву Маргарет, во всем своем тщеславии поднимающую со своими лордами чаши за победу. Эдуарда по-прежнему разрывало надвое: расплата звала на юг, а север удерживал мыслью о неотмщенности отца. Уже в пути весна. Как оставить север, если здесь до сих пор не погребена голова отца? Как его не оставить, если все еще живы враги?

– Да-да, бери, – кивнул Йорк старику, уже встревоженному столь долгим молчанием великорослого гостя. – Я должен на какое-то время уйти, а он пускай побудет с госпожой. Попотчуй его бараньими костями с мясцом. Он их любит.

– Но вы-то, милорд, скоро снова к нам нагрянете?

Эдуард посмотрел сверху вниз и улыбнулся. Не то чтобы его горе утихло. Просто оно уже не лишало самообладания, не обескровливало в одночасье. Он знал, что на него взирает отец и что есть долг, который должен быть оплачен. Мысли были ясны, а дыхание медленно и спокойно.

– Может быть, если буду жив. Да и ты если будешь. Столько лет, столько зим перевидал: для тебя, небось, каждый новый день – благословение?

Старикан изумленно моргнул, не зная, что ответить, а Эдуард повернулся и пошагал туда, где уже нетерпеливо переступал копытами его конь. Капитаны, которые все видели и слышали, казалось, тоже ощутили некую перемену, а лошади сами тянули всадников за поводья: в путь.

– Милорд? – обратился к Йорку один из рыцарей.

– Снимайте людей с лагеря, – приказал тот. – Теперь я готов. Скажу свое слово от имени Йорка – да так, что услышат все.

Один из оруженосцев машинально перекрестился, другой расправил плечи. Значит, снова на войну. Все эти люди помнили битву при Мортимерс-Кросс, где в малиновом страшном небе взошли сразу три солнца, кидая невероятные тени. Там они видели, как по усеянному телами полю разгуливает с мечом Эдуард Йорк – без шлема, в багряных от крови доспехах, обезумевший от горя. Все – и капитаны, и рыцари – ведали, на что способен их господин, и взирали на него с благоговейным ужасом.

Провиант в лагере королевы отсутствовал начисто – ни кусочка солонины, ни даже собачатины, чтобы скормить пятнадцатитысячной рати, – одна лишь затхлая водица, чтобы смочить горло. Последние запасы съестного были израсходованы еще перед битвой в Сент-Олбансе, а окончательно дочищены на пути к стенам Лондона. Воинству оставалось лишь глазеть на неприступную столицу с желудками, урчащими и стонущими от голода, мучительно представляя себе сытное жаркое, наваристую похлебку, пудинги, пироги и жареные окорока на вертелах, при вращении истекающие собственным ароматным соком.

Уже несколько долгих часов люди, приведенные королевой на юг, топтались на ногах или торчали в седлах, тревожно перешептываясь в благоговейном смятении: подумать только, здесь самого короля держат у ворот, как нищего, заставляя чего-то ждать! Приказа отдыхать или даже положить оружие Маргарет не отдавала, так что палаток из обоза не разбирали. Не разрешалось даже присесть – те немногие, кто позволил себе это сделать, получали окрик и тумак от начальства, что вынуждало их снова взгрестись на ноги.

Когда солнце, осеяв стены темным золотом, коснулось горизонта, Маргарет приняла просьбы капитанов выпустить людей на охоту и даже разрешила разжиться провизией в деревушках вокруг города, но на расстоянии не более одного дневного переезда. Упор делался исключительно на мелкие группы по полдюжины верховых за раз, хотя отчаянность положения была видна невооруженным глазом. Если ворота останутся закрыты, то армия изголодается и так или иначе придет в движение. Что произойдет, если вся сила и богатство Лондона отвергнут короля с его войском, оставалось лишь гадать. Прежде такого не случалось никогда.

Дерри Брюер с самого момента прибытия ушел в дела, непрерывно совещаясь с Сомерсетом (вся антипатия между ними ввиду общих трудностей была отложена). Сообща они направили к воротам депутацию с требованием пропустить короля. Королевскую печать не нашли, и Генри Бофорт скрепил десяток писем своим восковым оттиском; на лице его при этом читалось глухое отчаяние. Отправил послания и Дерри, но иного свойства – в большинстве своем неписаные и негласные. И ставку он делал на маршруты обходные, менее известные, разослав вокруг окруженного стенами города стайку оборванцев – туда, где имелись лазейки, а караульные, вероятно, были не столь бдительны.

Нельзя сказать, что Лондон совсем уж не сознавал присутствия армии за стенами. Хотя ни Маргарет, ни ее лорды не могли взять в толк, в чем тут дело. Ведь они победители в борьбе с Йорком, именно они вернули державе Ланкастера – теперь уже и отца, и сына. И тем не менее в Лондон они не могли сделать и шагу, а со стен на них нервно поглядывали арбалетчики, как на какую-нибудь вражью силу вроде мятежников Джека Кэда[52].

Официальное требование пропустить подняли на веревке, и оно исчезло где-то за стеной. Сомерсет снова сел в седло и изготовился ждать в переднем ряду, все еще уверенный, что ворота откроются – а как же иначе? Красноватое зимнее солнце по правую руку клонилось к закату. Конь Генри скреб дорогу копытом, но всадник не давал ему сойти с места. Как же так: не может же столица державы оставить своего короля и королеву замерзать средь чиста поля? Молодой герцог ждал, а рядом с развернутыми стягами ждали его знаменосцы – ждали, когда можно будет пришпорить коней и въехать впереди всех, звонко цокая копытами, под свод ворот. Но только ворота все не открывались. Быстро густели сумерки, становилось морозно, в темнеющей синеве вечера всходила низкая луна. Сомерсета под пластинами доспехов начинал пробирать озноб. Скрипя ремнями и металлом, он пробовал размять затекшие мышцы, не слезая с седла – получалось не ахти.

– Ищите место под ночлег, – бросил он наконец своим людям. – Ночь на дворе, до утра ворот не откроют. Чтоб их всех оспа изъязвила!

Повернув коня, Бофорт рысцой пустил его туда, где на дороге уже растянулся импровизированный лагерь. То, что земля на прилегающей местности была мягкой и влажной, на пользу не оборачивалось. Стоило человеку немного постоять на ней, как вокруг ног у него уже скапливалась зеленоватая водица. Спать на таком болоте было решительно невозможно, и люди вынужденно подыскивали себе место посуше на самой дороге. Таким образом становище растянулось на целые мили – неудобство жутчайшее, но кто же знал, что их вот так не пустят в город?

Как и ожидал Дерри, сразу после того как Сомерсет прервал свое свирепое бдение у ворот, его вызвали к королю. Сам Генрих вряд ли сознавал причину остановки, но зато Маргарет была не по-хорошему бодра, рассерженно шагая туда-сюда по неширокой полоске меж двумя возами, поставленными рядом в качестве пристанища. На случай дождя между ними на столбах натянули навес. К столбам крепились факелы и была приставлена взятая в пушкарском обозе жаровня, отчего под навесом стоял помаргивающий, мутновато-красный свет. Поднырнув под полотняный клапан, Брюер дождался, пока его опознает часовой, и только после этого двинулся дальше. Этой ночью все были слегка взвинчены, и не хватало еще получить секирой по ребрам из-за собственной торопливости. Под одной повозкой Дерри приметил знакомого мальчишку-посыльного и цокнул языком, привлекая его внимание. Одному из часовых хватило проворства ухватить порскнувшего навстречу мальчугана, на что шпионских дел мастер чутко отреагировал:

– Этот из моих. Убери руки.

– Что, мальчатами балуемся? – съязвил караульщик.

Лет двадцать назад Дерри Брюер просто отвесил бы наглецу оплеуху. Но ему шел уже шестой десяток, и он устал. Позади был долгий изнурительный поход, в последний момент позорно прерванный у входа в город – тут любой взъярится. Внезапно Дерри словно прошибло: сбив караульщика на колени, он стал осыпать его короткими точными ударами – как оказалось, прямо перед потрясенно смолкшим собранием. С минуту Брюер даже не сознавал стороннего присутствия, а лишь нещадно волтузил наглеца, пока тот не утих. За этим занятием его никто не останавливал, и лишь выпустив из хватки обмякшее тело, он обернулся и увидел Клиффорда и Сомерсета. Барон был явно не в своей тарелке, а герцог лишь потешливо фыркнул, качнув головой.

Мальчишка-посыльный хотел возрадоваться, но тут поймал на себе молчаливо-пристальный взгляд королевы Маргарет. Ее муж сидел сбоку, несколько особняком в этом импровизированном шатре – сидел, свесив голову, словно уйдя в сон или молитву. Лондонский беспризорник замер, онемело уставившись в булыжный пол.

– А ну-ка выйдем, дружок, – сказал Дерри, подталкивая своего наймита саднящей рукой. К утру суставы как пить дать разбухнут и потемнеют. Но на душе, ей-богу, полегчало. Через караульщика он переступил не глядя и почти волоком вытащил наружу мальчишку. Здесь было уже совсем темно.

– Ну что, надеюсь, после всего этого ты принес на хвосте хоть что-то доброе? – нагибаясь к своему осведомителю, спросил Брюер. – Так что скажешь? Чего узнал?

Мальчуган все еще не отошел от того, какую шикарную трепку задал главный шпион тому выродку, и восхищенно блестел на Дерри глазами.

– Я с Джемми говорил, – горделиво сообщил он. – Это он мне помог пролезть.

Мастер тайных дел одним быстрым движением отвесил мальчишке оплеуху. Слушать россказни он был не в настроении – и к тому же существует сотня мест, через которые ловкий сорванец может проникнуть в город. В один или два лаза Дерри, когда был моложе, пролезал самолично (и колени тогда, не в пример нынешним временам, слушались его без всякого нытья).

– Так почему ворота заперты? – спросил Брюер.

Мальчишка, вмиг расставшись со своим задором, насупленно почесал затылок.

– Они там все боятся псов-северян и дикирей, что жрут младенцев.

– Дикарей, – поправил Дерри.

– Угу. И мэр, и эти его… ольмены.

– Ольдермены, – снова поправил Брюер, словно это имело какое-то значение.

– Угу. Там целая толпа собралась, всякие там купцы и богатеи. Говорили мэру, что, если хоть кто-нибудь вздумает открыть ворота, они его сами скинут со стены. Вот он и сидит притихши.

– Так ты видел мэра? – строго спросил Дерри. – Могу я его по шее щекотнуть?

Смысл этой фразы, подразумевающий убийство, мальчуган знал. Он пожал острыми плечами:

– Может быть. Только весь город все равно боится этих ваших супостатов. Тут весь месяц только и разговоров, как они там грабят, убивают да сильничают. И разговор такой… – Мальчуган знал, что его слова Брюеру не по нраву, но, тем не менее, решительно шмыгнув носом, продолжил: – Разговор такой, что… Короче, все в страхе. И любой, кто подойдет к засовам на воротах, получит нож в спину.

– Но ведь сам король Англии… – в истовом изумлении произнес Дерри.

Мальчишка поежился.

– Да хоть сам Господь Бог со святыми! Никого не пустят. Никто не вхож, до весны. По-любому.

Мальчуган заметил, что шпион, о чем-то недовольно думая, глядит в сторону, и протянул ладонь. Дерри сунул руку за подклад, где хранились мелкие серебряные фартинги и пенни. Несколько монеток он сунул мальчишке в цепкую пятерню (судя по плохо скрываемой улыбке, вышла переплата).

– А вот эта какая-то смешная, – рассмотрев, вернул одну маленький осведомитель. – Картинка просто умора.

Оказывается, это был шотландский пенни. Чутье мальчишку не подвело: серебра-то здесь всего две трети. Видно, кто-то из компаньонов Маргарет успел смухлевать при расчетах.

– На, эта вот получше будет, – Дерри заменил монетку на английский пенни. – А теперь гуляй. Думаю, тебе есть где потратить их в городе.

– Да уж найду где. Не то что ваши расфуфыренные лорды. Им-то отсюда податься некуда.

– Иди давай! – топнул ногой Брюер и нырнул обратно в спертый от дыма и пота воздух под навесом, куда успело набиться изрядно народа.

Часового заменили, и он смерил вошедшего хладным взглядом. При появлении мастера шпионских дел, возможно, принесшего сведения, рокот разговора прервался. Сомерсет приподнял брови, и даже Клиффорд умолк, не договорив.

– Ну что, Брюер? – задал вопрос Генри Бофорт. – Какие новости? Или там, за воротами, засели одни изменники? Если так, то придется мне подкатывать отбитую у Уорика пушку и крушить стены нашей дражайшей столицы.

На эту едкость Дерри ответил столь же безрадостной улыбкой и качнул головой. Он успел перемолвиться с полудюжиной осведомителей, а также прочесть два тайно пронесенных письма. Все говорили об одном. Радости в своей правоте не ощущалось: получается, Лондон для монаршей четы был действительно закрыт.

– Ваше Величество, королева Маргарет, милорды. По моему убеждению, мы имеем дело со страхом, а не с кознями изменников или тех, кто в союзе с Йорком. Лондонцы боятся нашей армии, ее выплеска на свои улицы. Все они слышали те самые истории и видели пресловутые columna nubis — столбы дыма, милорд Сомерсет. – Для выразительности Дерри сделал паузу, а молодой герцог на мгновение потупил взор. – Мэр видит в нас всего лишь очередную разбойную, жадную до поживы рать, которая ждет не дождется, чтобы ее впустили. А уж после россказней нахлынувших сюда разоренных голодранцев об изуверах-северянах и голоногих шотландцах у него и вовсе волосы дыбом. Человек он малодушный, это безусловно, но прямым изменником, а уж тем более сторонником Уорика, я бы его называть не стал.

– В таком случае мэра, вероятно, можно переубедить? – неожиданно спросила Маргарет. Сомерсет собирался что-то произнести, но опустил голову, давая высказаться королеве. – Что вы скажете, мастер Брюер?

– Город в страхе перед нашими солдатами, миледи. Я бы отвел армию на пару миль, оставив здесь с королем Генрихом лишь малую силу из телохранителей и лордов. В таком случае есть шанс, что мэр откроет для них ворота…

– Что-о?! – грозно привстал Джон Клиффорд. – Этот жирный бакалейщик? Будем считать, что мэр уже проявил свою злонамеренность тем, что ослушался повелений монарха, не склонился перед его высочайшей волей! Ведь он видел королевские знамена! Да я бы лучше вывел вперед пушку! Пусть устрашится последствий своего предательства!

По тесному пространству прокатился рокот одобрения. Сам факт отказа королю во въезде до сих пор вызывал у всех оторопь. Тщеславие тешил хотя бы умозрительный вид разбитых вдребезги Мургейтских ворот. И ведь на это есть пушки, оставленные на поле Уориком. А что, звучит вполне патетично!

Дерри прочистил горло, думая продолжить. Секунду-другую он созерцал Генриха: было видно, что король во всей этой дискуссии участия не принимает. Он пребывал в безмолвии, постукивая себя пальцами по бедрам.

– Миледи, у меня ощущение, что лорд Клиффорд не вполне отдает себе отчет, как огонь из пушек по стенам Лондона может быть воспринят страной. – Чуть поджав губы, Брюер твердо посмотрел на королеву. – Хотя, немного поразмыслив, он бы наверняка понял, что это ослабит положение короля, как ничто иное. Ну и последний аргумент против таких действий: толщина этих стен двенадцать футов, а ворота кованы железом.

Барон Клиффорд спесиво фыркнул, и Дерри поторопился продолжить, пока тот не перебил его:

– Я не говорю, что они не падут. Но на это уйдет время. А если в самом деле подкатить сюда орудие, то его прислуга из пушкарей будет уязвима перед лучниками на стене, не говоря уж о тех пушках, которые гарнизон встречно поднимет и установит на верхотуре. Те стволы, как известно, тоже отлиты в Лондоне. И с высоты им ничего не стоит достать до наших позиций, а то и переплюнуть их. Шутя.

Эта мысль, ненавязчиво пущенная в собрание, похоже, отложилась и поумерила растущую гневливость.

– Так вот, прежде чем мы начнем ломиться в ворота, как припозднившийся пьяница, нам не мешало бы обдумать другие возможные пути и способы. От нас мэр будет опасаться подвохов – хитростей, или ловушек, или же просто пугающей кары по окончании, когда ворота перед нами так или иначе откроются. Этот вопрос он будет всячески отодвигать и затягивать, вести переговоры, гонять туда-сюда письма… – Дерри чуть склонил голову в сторону Маргарет. – Мне кажется, миледи, что он примет ваши заверения насчет его личной безопасности. Насколько мне помнится, в суждениях об этом человеке милорд Клиффорд прав. По природе своей мэр Ричард Ли – не воин. В данный момент он наверняка, спав с лица, обливается холодным потом. Мы просто должны показать ему тропу через чащобу, и он по ней проследует.

Напоминать присутствующим о нависшей над ними грозной тени не было необходимости. В сражении с Уориком они вышли победителями, но его армия была не сломлена, а лишь подранена и рассеяна по полю. Этот человек сейчас находился в каких-то лесах и долинах, зализывая раны, как всякая дикая собака. Брюер потер себе переносицу: эх, уснуть бы! Уорик наверняка рассчитывает, что они пришли прямиком в Лондон. Сколько пройдет времени, прежде чем он прознает, что они все еще в дороге – точнее, на дороге, – а все королевское семейство открыто и уязвимо перед ударом?

Помимо этой отрезвляющей перспективы, где-то во мраке существовала еще одна армия и еще один разгневанный сын. Дерри надеялся, что к тому времени как Эдуард Йорк сомкнется с Уориком, король с королевой будут уже пребывать в безопасности за стенами Лондона. Для себя шпионских дел мастер не допускал никакой самоуспокоенности насчет победы, пока те влиятельные, полные силы и грозности сыны рыщут невесть какими тропами. Пара штырей над главными воротами Йорка все еще свободна. И пока она не занята, о подлинном покое приходится лишь мечтать.

Утро началось с новой засылки писем и яростных требований, которые мэр и его ольдермены дружно проигнорировали. Как главное должностное лицо в городе, в области традиций и юриспруденции мэр был весьма сведущ. И он знал, что у него нет никакого права отказывать королю во въезде – нелепейшее положение, о допущении которого он теперь жалел. И которое только усугублялось. Теперь, если взвинченной толпе в городских стенах взбредет в голову все же открыть ворота, то следующим и последним местопребыванием мэра будет, безусловно, Тауэр, а счет его жизни пойдет на дни, а затем на часы. Горожане вполне себе представляют, какой гнев на них обрушит войско и лорды, вынужденные торчать снаружи. Каждый час ожидания в воображении горожан делал возмездие лишь страшней – а потому запоры на воротах оставались задвинуты.

Среди дня к воротам подскакали королевские герольды, которые стали колотить по кованым створкам жезлами – безуспешно. Тем временем в окрестных деревнях вроде Челси удалось собрать немного еды: находясь от Лондона слишком далеко, о приходе армии там не слышали, а потому не были готовы к тому, что к ним нагрянут солдаты и вычистят зимние припасы. Но и этим скудным рационом можно было подпитать лишь несколько сотен, но никак не пятнадцать тысяч человек, которые уже два дня сидели без еды, хотя и до этого были кожа да кости. К тому времени как солнце вновь коснулось горизонта, положение стало поистине бедственным. В армии наступал голод.

На второй вечер собравшиеся в прибежище королевы приближенные смотрелись уже не так деятельно и браво. Голод брал свое, хотя Клиффорд, похоже, успел основательно подкрепиться из каких-то своих запасов, которыми предпочитал не делиться. Дерри готов был поклясться, что брылья барона лоснятся от плохо вытертого сала, и руки невольно тянулись удушить подлеца. Чувствовалось, что терпение и силы у всех на исходе.

Маргарет расхаживала взад и вперед – три шага туда, три обратно, – напряженно что-то обдумывая. Ее волосы задевали навес, и тот шуршал, словно некий вещун. Хорошо еще, что было сухо – пожалуй, единственное благо, хотя в Англии зимний дождь не заставляет себя ждать.

– Милорды и джентльмены. Тем, кто голодает, выбирать особо не приходится, – начала королева.

Было заметно, что одна ее рука в длинном рукаве платья сжата в кулак. Ткань ее одежды была такой же запачканной и пыльной, как камзол любого йомена, и при этом она подрагивала то ли от озноба, то ли от недоедания – толком не разобрать.

Внезапно Маргарет остановилась и повернулась лицом к собранию. Муж ее присутствовал здесь, как внешний атрибут власти, хотя, по правде сказать, никак не влиял на то, как она завладевает общим вниманием. Всех их, от шотландского лэрда Эндрю Дугласа – дикоглазого бородача, запахнутого в свою клетчатую накидку – до Сомерсета, графа Перси, барона Клиффорда, Дерри Брюера и всех остальных, скученных в этой чадливой красноватой полутьме, именно она привела в это поле, на эту узкую полосу дороги. То было решение Маргарет, и Дерри интересно было подмечать, что все присутствующие мужчины смотрят на нее, как на огонь, возле которого можно согреться. Безусловно, отчасти это объяснялось ее красотой – перед прекрасным женским ликом мужчины извечно теряют голову. Однако некоторые из присутствующих знали Маргарет добрую половину ее жизни, из которой ни один год не протекал мирно. Она сама была словно прикована к мельничному жернову, который вращался – и оставляла на нем следы своей крови. Борьба, безусловно, закалила ее, но это же можно было сказать и о тех, кто шел с ней сквозь годы войны.

– Те, кто трусливо жмется за этими городскими стенами, – или изменники или глупцы, – молвила Маргарет голосом тихим и низким в этом тесном помещении. Лорды внимали ей, затаив дыхание. – Кто именно они, даже не важно. Тем более что оставаться здесь мы не можем. Люди падают от изнеможения, отощавшие и доведенные до крайности напряжением сил, без пищи, которая одна может поддержать в них здоровье. Еще немного – и в нашем стане начнется мор. Или он, или Уорик с Йорком изведут нас первыми – а они явятся непременно, с огнем и мечом. А потому скажу вот что. По велению моего мужа мы должны отойти к северу, в сторону Кенилуорта и более щедрых угодий, но прежде всего к городам, где можно будет найти провиант и поддержать себя, подкрепив свою силу.

Волю якобы короля, провозглашенную королевой, оспорить никто не мог. Глаза Маргарет были неестественно яркими, словно ее снедали жар или скорбь. В эту минуту Дерри тянулся к ней всем сердцем, сотрясаемый восторгом и отчаяньем. Разве это была не победа? Они так близко, почти вплотную, подошли к безопасности, только с тем, чтобы очутиться на холоде и во мраке…

Дни в феврале были все еще коротки. Навес над головами затрепетал под набирающим силу дождем, и все посмотрели вверх. Свет снаружи окончательно угас, вторя состоянию подавленности и усталой тоски. Приказ был сниматься на рассвете с лагеря и выходить в поход, снова встречая утро натощак.

Уорику непросто было сопоставить взятый из памяти образ Эдуарда с бородатым великаном, что стоял сейчас перед ним в длинном, с бронзовыми клепками камзоле, толстых шерстяных шоссах и кованых сапогах. С грубым радушием Йорк протянул руки и облапил Ричарда перчатками за плечи, воняя конским потом и бивуачными кострами. Утонченностью и светским лоском от молодого герцога Йоркского не веяло. Бросив поводья, он спешился с легкостью и даже с грацией, от которых граф Уорик в свои тридцать два невольно почувствовал себя стариком.

На земле они коротко и крепко обнялись, воздерживаясь от риска открывать дверь в свой траур. Осознание их горя – вот оно, здесь, в сердцах обоих. Ведь еще при прошлой встрече их отцы были живы.

Вокруг разбивало лагерь более скромных размеров воинство Йорка, ставя в первую очередь палатку для своего предводителя – роль, которой Эдуард явно упивался, посвистывая и зычно отдавая приказы. Эта всклокоченная черная борода и глубоко посаженные глаза больше шли какому-нибудь главарю шайки благородных разбойников. Сомнений нет, что молодой герцог был способен на жестокость. Уже похаживали истории о сыне-воине Йорка, рассказываясь и перелагаясь возле тысяч деревенских очагов. Гуляя, истории эти неизбежно приукрашивались и прирастали домыслами – и все-таки Уорик взглянул на длинный меч Эдуарда, висящий на боку. Ходила молва, что тот лопнул по всей своей длине от одной лишь мощи удара, причем кое-где поговаривали, что лопнул он со звуком, подобным удару колокола, в тот миг, как до юного герцога дошла весть о смерти отца.

– Радостно тебя видеть, – с мрачной приветливостью сказал Ричард. – А твое избавление от Тюдоров достойно похвалы.

Вблизи Уорику приходилось смотреть на Эдуарда снизу вверх. Это, признаться, раздражало, но деваться некуда. К тому же незачем себе лгать: постыдный разгром при Сент-Олбансе стоил графу частичной утраты веры в себя. После того, что имело место, восьмитысячная армия Уорика вдруг перестала казаться способной выполнять стоящие перед ней задачи. Он знал, что его пересилили и что куда хуже – перехитрили, обвели вокруг пальца, выставив эдаким недотепой. Все это жгло Ричарда до сих пор, и оно же прибавляло радости от вида трехтысячного воинства Эдуарда, пришедшего сомкнуться с его армией.

В эту секунду Уорик решил, что не будет цепляться за свое превосходство. Да, Эдуард моложе и не столь опытен, пусть даже он стоит выше в иерархии титулов. Молодой человек и не ждет, что станет во главе сводного войска. По своему праву он стоит здесь вторым за герцогом Норфолкским. Но себе Ричард поклялся, что ни в коем случае не будет принижать молодого человека, ущемлять его. Для этого существовала уйма способов, но Уорик был исполнен решимости включать Эдуарда во все грядущие замыслы, чтить память его отца, но вместе с тем и наставлять сына Йорка.

Отчасти это решение было обусловлено тем, что ратники Эдуарда одержали победу. Это сказывалось в их теперешней осанистости и презрительных взглядах, которые они кидали на кентцев. Кое-где уже успели случиться заварухи, начавшиеся с задиристых перекличек и переросшие в выяснение на кулаках. Уорик намеренно не реагировал на беготню с дубинами своих капитанов, стремящихся внести мир и порядок в ряды ратной братии. Чувствуя на себе пристальный взгляд, он обернулся и увидел, что Эдуард Йорк на него смотрит.

– За то, что случилось под Сандалом, я тебя не виню, – сказал он голосом до странности громким, так что Ричард даже моргнул. – Ты не мог дать своим людям крылья, чтобы те перенеслись туда на поле боя. И я знаю, что ты разделяешь мою скорбь. Знаю, что твой отец погиб вместе с моим, и на том же поле. До тебя довели слова моего отца?

– Он сказал, что победы королева не одержала, – ответил Уорик тихо, вполголоса. Эдуарда он помнил еще тринадцатилетним мальчишкой, когда тот обитал в Кале при английском гарнизоне, учась пить, как заправский кутила, и драться на ножах. Под пристальным взглядом едко-голубых глаз этого могучего гиганта делалось неуютно. – Что она лишь развязывает руки сыновьям. То есть нам.

Йорк всей грудью вдохнул воздух и медленно выдохнул через нос.

– Так давай же сбросим с себя эти путы, Ричард! Перед теми, кто нас притесняет. Не потерпим на себе никакой узды, никаких оков, ни на руках, ни на ногах, пока не возьмем того, что нам причитается, от всех тех, кто нам должен.

Произнося это, Эдуард колебался между лихой уверенностью и холодком опасливости. Ярость его была ясна и выстрадана, а потому понятна во всем своем объеме. Хотя в часы ее затишья он не знал ни что сказать, ни какой отдать приказ. В такие минуты у него было ощущение, будто люди догадываются, что идут всего лишь за нарисованным солдатиком, за мальчишкой, который рядится в мужчину, а одевается не как подобает герцогу, а как бриганд[53]. Потерянный в этих своих страхах, Йорк не видел, как смотрят на него его люди, не замечал, что на лицах их светится гордость за своего сумасбродного великана.

Под его пронизывающим взглядом Уорик медленно кивнул. Эдуард издал вздох облегчения.

– У нас с тобой… сколько? Двенадцать тысяч? – спросил граф, почесывая щетину на скуле. – Под королевой, Сомерсетом и Перси больше, но не так чтобы намного.

– Я герцог Йоркский, – сказал Эдуард, морща бровь на все еще непривычно звучащий титул. – Как и ты теперь граф Солсбери. В городках и предместьях полно крепких кузнецов и коновалов, плотников и суконщиков, желающих ходить с высоко поднятой головой. Они примкнут к нам, Ричард, стоит мне попросить их именем отца. Или если их попросишь ты, от своего. Они с охотой придут, чтобы мстить. И соберутся под чертовыми колами на стенах отцова города.

Плечи Эдуарда дрогнули, а глаза зажмурились от представленной тяжкой картины, после чего зажглись еще бо́льшей неукротимостью.

– Королева сейчас, скорее всего, в Лондоне, – сказал Уорик.

Шея у него порозовела: это косвенно задевало тему проигранной битвы. Но Йорк не обратил на это внимания, а лишь рубанул рукой воздух.

– Тогда и мне нужно направиться туда. Ты понимаешь? Все просто. Где стоят или спят наши враги, там до́лжно быть и нам. Сколько пути до Лондона?

– Миль сорок, не больше. Примерно два дневных перехода, если люди отдохнувшие и накормленные.

Эдуард хмыкнул.

– Мои с шага не собьются. Где пешком, где бегом, они шли со мной от самого Уэльса, а с собой гнали сотни голов овец. Баранины за это время сожрано столько, что я ее разлюбил, пожалуй, на всю оставшуюся жизнь. Могу и твоих угостить несколькими десятками, что остались, – хотя овцы, признаться, исхудали, в отличие от нас, отъевшихся на их мясе.

– За такой подарок могу тебя лишь поблагодарить, – сказал Уорик вполне искренне. – А уж люди обрадуются, слов нет!

При мысли об угощении его рот наполнился теплой слюной.

Молодой герцог на это безучастно кивнул, хладнокровно продолжив:

– Люди у меня должны быть сильными, Ричард. Я видел, как мой отец обращался с королем Генрихом и его союзниками – уважительно обращался. И вот теперь его голова вздета на железное острие. Помнишь, как ты в прошлом году остановил мою руку в шатре короля, когда Генрих лежал там безоружный и беспомощный? Если б я мог вернуться в то утро, я бы перерезал ему глотку, и тогда, быть может… – От нахлынувшего горя голос Эдуарда сдавленно осекся. Он снова зажмурил глаза, и слезинки, выкатившиеся из-под его век, проложив блесткие дорожки, затерялись в черной щетине на щеках. – Быть может, я сумел бы тогда спасти отца. Может, он по-прежнему жил бы, если б я прирезал того мямлю, а я… Ч-черт, язви их всех! Обратного пути теперь нет, Ричард. Я теперь отчетливо не помню ни одного дня, не помню, сколько ошибок я совершил. А ведь я видел восход трех солнц, я тебе не рассказывал? Близко, вот прямо как тебя, клянусь. В Уэльсе. Но ни одно из них я не смог бы направить вспять, чтобы оно сменило свой путь. Даже ради моего отца. Бог сохрани его душу, а Христос спаси!

От увиденной в Йорке ярости Уорик затаил дыхание. Эдуард буквально клокотал ею, и от него, как из приоткрытой печи, шел жар.

– Быть может, тебя бы слегка утешила беседа с моим братом Джорджем, – предложил граф сбивчиво.

До него дошло, что в Уэльсе Эдуард был, в сущности, совсем один. Его окружала не семья, а лишь те, кто выполнял его приказы – жесткие и буйные люди, которые подняли бы на смех любое проявление слабости, если б только он ее выказал. Эдуард Йоркский разом лишился и младшего брата, которого любил, и отца, в силу которого верил настолько, что не мог допустить даже мысли о его уязвимости. Чувствовалось, что он все еще потрясен его гибелью.

– Нет, беседы мне не нужны, – откликнулся Эдуард. – А нужно, чтобы сгинула королева Маргарет. Подставлять другую щеку этой белолицей гарпии, Ричард, я не буду. Быть может, это означает, что я скверный человек, – не знаю. Но лучше я буду хорошим сыном – и потому развяжу себе руки.

В пути на север королевская армия являла собой зрелище гораздо более убогое, чем когда на горизонте рисовался Лондон. Те, кто балагурил и пересмеивался, теперь плелись с опущенными головами, тощие, как гончие, понуро глядя на свои расползшиеся башмаки, которые за неимением веревок приходилось перевязывать обрывками бечевки.

По совету лордов армия сделала крутой поворот на запад, в сторону от пепелищ и городишек, разграбленных ею на своем прежнем пути. Почти с самого начала произошла удивительная метаморфоза, вызванная наличием в войске короля – единственного зримого символа правоты их дела. На юг они отправлялись, дабы спасти для державы ее монарха, помазанника Божия, и вот теперь он лично ехал на спине кобылы, кивая и милостиво улыбаясь толпам, сходящимся посмотреть на него.

И хотя при короле не было Большой печати, зажиточные торговые городки уже не прятали своих припасов, не строптивились и не запирали перед армией ворот. Менялы сами предлагали в рост деньги – даже не по счету, а по весу, – стирая со лбов испарину при виде того, как их состояния целиком уплывали из городских ворот вместе с монаршей четой. С эдакими суммами и с опорой на ремесленников центральных городов армию можно было накормить и переоснастить. Деньги в походную казну вновь текли рекой, ну а когда придет черед платить по счетам, там будет видно. Так думала Маргарет, посылая Дерри с сотней других переговорщиков договариваться о пополнении запасов. Результаты тех переговоров прибывали в виде мычащих, блеющих стад и гогочущих гусей, числом превосходящих самые смелые ожидания. При наличии серебряных монет Англия превращалась в сплошные закрома, способные накормить всех и еще в сотню раз больше. Впервые за долгие месяцы люди королевы могли вонзить зубы в толстые ломти мяса с вертелов, запихать в рот пахучие краюхи хлеба и ощутить под благостное урчание набитых животов, как в тело возвращаются силы. Люди были еще худы, но уже не измождены, а в глазах у них появился блеск жизни. Спустя считаные дни после жареного, пареного и тушеного люди начали прибавлять в весе и мускулатуре. Вести таких в строю было уже не зазорно, а даже приятно. В Кенилуорте, близ своего замка, Маргарет остановила армию и дала указание наполнить кладовые отборной провизией, а подвалы – амуницией. Определилось место и под казну. Потянулись нестройные очереди за давно просроченным денежным довольствием, которое из новых кедровых сундуков выдавали строгие каптенармусы. Постепенно к обозу стали прибредать и женщины из окрестных деревень, чтобы тем или иным способом заработать несколько монет – кто шитьем, кто стиркой, кто кое-чем еще.

Солнце скрывалось так же быстро, как все эти месяцы, а скованная морозом земля так и не оттаивала на протяжении нескольких драгоценных часов слабого света. Зима выдалась суровой, а весной пока и не пахло. Становилось, наоборот, холоднее. По утрам травы посверкивали сероватым инеем, и бывали дни, когда он не сходил вовсе.

Маргарет стояла, глядя из высокого окна на свой небольшой, осиянный сотнями костров городок рядом с Кенилуортом. Несмотря на холод, там пел кто-то из людей. Слов было не разобрать, а мелодия поднималась и опадала, словно гудение улья. Любопытно, будет ли ощущаться вибрация этих голосов, если дотронуться до оконного стекла?

– Иногда я чувствую себя чуть ли не их матерью, – задумчиво произнесла королева.

Присутствие Сомерсета чувствовалось неким бременем. Он был на несколько лет моложе Маргарет, гибкий, сильный и напористый, каким никогда не бывал ее супруг. Интересно, находят ли, старея, люди привлекательной морщинистую плоть своего пожизненного избранника или избранницы? Или же их неизбежно влечет к упругим молодым мышцам, прямым плечам и здоровому цвету кожи? Один локон волос правительницы выскользнул из зажима, и она задумчиво игралась с ним, накренив голову и размышляя разом о многом.

Генри Бофорт толком не знал, что ответить на то, что Маргарет поддерживает в себе материнский инстинкт к шотландцам в килтах и к грубой сквернословящей солдатне. Кашлянув, он развязал кожаную тесьму на стопке бумаг и пергаментов.

– Я уверен, что они… ценят вашу заботу, Маргарет. Как же иначе? А у меня тут прямо беда со скреплением договоров. У нас пока нет Большой печати, что является досадной помехой, а в иных случаях – просто препятствием. Мне кажется, она все еще где-то в Лондоне или же в личном багаже у эрла Уорика. Без нее мне пока приходится ставить на воске оттиск моего фамильного герба, с перстнем короля Генриха и его именем на грамотах о сборе податей. Но и здесь бросается в глаза отсутствие печати. Маргарет, вы уверены, что король Генрих… – Сомерсет умолк, в усталой растерянности потирая небритые скулы и подбородок. Он терпеть не мог обсуждать с королевой мысли и поступки ее мужа, словно тот был деревянной куклой. – Вы уверены, что он подпишет документы? Без его печати достаточно будет его вензеля, если он соблаговолит его начертать.

– Думаю да. Генрих, конечно же, согласится, если его попросить, – ответила Маргарет.

При этом она горестно-насмешливым взглядом скользнула по собеседнику. Они оба знали, что Генрих соглашается на все, что угодно. Это была самая сердцевина его слабости. Ахиллесова пята размером с гору.

– Если нужно, я готова ставить его вензель сама, – добавила королева.

Герцог Сомерсетский потрясенно застыл, на что Маргарет подошла ближе и махнула рукой.

– К чему такая удрученность, милорд? Видит бог, мне это поперек души – хотя некоторые из его епископов и ноблей, возможно, были бы рады получить бумагу с его вензелем – уж они бы и лелеяли ее, и перечитывали! Во лжи меня никому не упрекнуть – иначе б я ставила вензель моего мужа и его печать на чем угодно. – Видя смятенность Сомерсета, она невесело покачала головой. – Я делаю только то, чего хотел бы сам Генрих, если б мог. Вы меня понимаете? Мой сын – принц Уэльский, и ему в свое время восходить на трон. Единственная помеха этому – то, что столица моего мужа закрыла перед ним свои ворота, отказав во въезде своему монарху. А единственное препятствие – это козни Уорика с Йорком и их солдат, не склоняющих головы перед монаршим саном короля Англии!

Протянув руку, королева невесомо провела ладонью по щеке Генри Бофорта. Он не съежился и не отвел взгляда под ее глазами, высматривающими в нем силу, столь нужную ей.

– Я пошла бы на все, милорд, чтобы уберечь сейчас этот трон. Вы понимаете? Не затем я прошла весь этот путь, чтобы упасть буквально на последнем шаге. Мне нужно больше людей, чем те души, что скучились вокруг этого замка. Мне нужно тысяч двадцать, пятьдесят – сколько угодно, лишь бы избавить эту страну от тех, кто представляет угрозу для моего мужа, сына и меня самой. Вот и все, что сейчас составляет для меня важность. И о чем бы вы меня ни попросили, я это сделаю.

Сомерсет зарделся, чувствуя у себя на коже тепло ее прикосновения, которое еще какое-то время держалось.

Створки ворот Лондона были широко открыты перед армией, приблизившейся к городу под знаменами Йорка. На проезде через Мургейт Эдуард с Уориком держались сообща во главе колонны, не замечая на лицах собравшейся толпы какого-либо страха. Само собой, заслышав о приближении армии, город все-таки замер: слух достиг даже окраинных трущоб. Люди откладывали свои дела, покидали столы и очаги, на ходу набрасывали плащи и платки и выходили на холод, крепчающий, казалось, с каждым днем.

Ясное и тоже слегка подмороженное бирюзовое небо высилось над городом. Сообщали, что Темза схватилась льдом. Эдуард с Уориком ехали по запруженным улицам, бряцая оружием и сбруей среди колыхания знамен спереди и сзади. Оба по такому случаю были в полном боевом облачении, с фамильными гербами на щитах, так чтобы все, кто лицезрел их, знали, кто именно проезжает мимо в торжественном строю.

Как ни усердствовали со смазкой и краской слуги Уорика, но после нескольких месяцев непрерывной носки металлические части доспехов истерлись и поржавели, а кожаные вставки задеревенели и скукожились до трещин. Проезжая мимо сиятельных ольдерменов в синих и алых одеяниях, люди Ричарда преклонили знамя. Для того чтобы поприветствовать вход армии в Лондон, отцы города вместе с мэром прервали заседание и вышли из ратуши. Раскрасневшиеся, как от бега, они, тем не менее, отвесили поясной поклон перед штандартом Уорика с белой йорковской розой на навершии.

При оглядывании кучки «сиятельств» Ричард с улыбкой тряхнул головой. Эти люди отказали во въезде дому Ланкастеров, королю и королеве Англии. Этим они сделали выбор, и теперь им нет обратного пути. Потому неудивительно, что они, прервав утреннюю трапезу, вышли наружу, чтобы благословить Эдуарда Плантагенета. Свои судьбы и саму жизнь они таким образом связали с домом Йорка.

Проезжая, Уорик оглянулся через плечо. Ох, и боров же этот мэр: руки как розовые колбасы, а лицо – сплошные бугры сала! Отчего-то пробрало раздражение: кто-то отращивает себе зад, брюхо и бока, а солдаты в походе недоедают. Справедливо ли такое несовпадение? Хотя его, понятное дело, можно устранить, скормив этого борова ратникам. Тогда и все излишества, глядишь, вернутся… Эта мысль до странности веселила.

Улицы на пути к реке становились все более людны, воскрешая в памяти вторжение в город Джека Кэда – тогда, помнится, тоже бесновались толпы, а еще творились несказанные ужасы и злодеяния. От того припоминания Уорик вздрогнул, внушая себе, что это от холода. Слава богу, что Эдуард поддался на уговоры сделать верный шаг! Хорошо, если б так оно и было. Изначально юный герцог Йоркский был одержим мыслью вторично напасть на королевскую армию. С этим намерением они уже отправились на юг, когда встречно в дороге до них донеслась еще одна весть. Королю с королевой дали поворот от ворот их собственной столицы, не дав в нее въехать. Это меняло многое, если не все, и у Уорика был с Йорком разговор длиною в ночь.

Сейчас оставалось лишь молиться, что выбор был сделан правильный. Уверенность в войске королевы подрублена под корень, а правота их дела встала под вопрос. Все это приумножало шанс наконец-то вонзить меч в бок Ланкастерам.

Однако вместо того чтобы начать неотступное преследование, Ричард взялся убеждать Эдуарда войти в тот самый город, который отказал во въезде королю Генриху. Поначалу молодой герцог свирепствовал, громогласно орал о своем несогласии, плюя на присутствие посторонних, которые могли всё слышать. В накале своей строптивости и гнева он в который раз напомнил Уорику о том, что тот его уже сдержал однажды, когда ему ничего не стоило убрать короля Генриха. Опять и опять Йорк ссылался на битву при Нортгемптоне, и на лице его ясно читались боль и скорбь. Но при всем при этом он был уже не ребенок. Да, ему всего восемнадцать, и ему стоило титанических усилий себя сдерживать, но, тем не менее, он выслушал своего старшего товарища, позволил ему говорить и объяснить, что Лондон способен для них сделать.

Поняв и приняв наконец увещевания Ричарда, Эдуард из угрюмых отказов с легкостью перепрыгнул в энтузиазм и необузданный смех, словно эта идея принадлежала ему. После перенесенных выплесков и штормов его норова Уорику оставалось лишь, переводя дух, утирать пот со лба. Звезды на небосводе предсказывали весьма непростое совместное будущее. Да, Йорка можно было убедить и подвигнуть, однако заставить его что-либо сделать было бесполезно. Он согласился, что они пойдут этим путем, а не иным. Со смутным предчувствием граф вспоминал, что из всех людей Эдуард выказывал почтение лишь своему отцу. Ну а теперь, с кончиной Ричарда Йорка, кто же сможет держать его сына в узде? После часов перенесенной ярости и грубости, потраченных на то, чтобы убедить Эдуарда в его же собственных интересах, брать на себя такую задачу в будущем Уорик не рекомендовал бы никому, и в первую очередь себе.

Хоть и велик Лондон, а заводить в его стены целиком всю армию было бы безрассудно. А потому восемь или девять тысяч человек так и остались в миле за городом, там, где посуше. Они остались дожидаться трех тысяч, сопровождавших Уорика и Йорка при расквартировании и добыче провианта. Обычное количество капитанов к моменту въезда в город таинственным образом удвоилось, так что теперь за солдатами приглядывали восемь десятков офицеров-ветеранов. По их команде солдаты разошлись вдоль улиц, чтобы население не шарахалось от топота тяжелых башмаков при проходе от дома к дому, возле каждой лавки и таверны. Эль – его болезненная нехватка постоянно ощущалась в походе. Кое-кто месяцами не ощущал у себя на языке ничего, кроме воды. Капитаны изжаждались эля и поминутно облизывали пересохшие губы. По приказу Йорка им выдали жалованье, так что многих тяготили тугие кошельки, которые необходимо было опустошить до завтра. Меж собой ратники готовились к утру выжать лондонские погреба досуха. До рассвета это воинство готово было упиться в хлам, но они уже столько времени были суровы и мрачны, извечно в опасении атаки, что им ох как не мешало хотя бы на эту ночь избавиться от своих насущных забот, залив их пенным. Через город Ричарда Уорикского и Эдуарда Йоркского сопровождала всего лишь сотня рыцарей. Неизвестно, вело ли этих людей ощущение избранности и чести, или же они просто предвкушали предстоящую ночь распутства. Они ехали, подняв головы, все время на юг к реке и громадному лондонскому дому Йорка, известному, как замок Бэйнардз. Он высился вдоль реки краснокирпичной громадой, одетый плющом, который местами поднимался до самого верха башен. Весть о приезде неслась впереди всадников, и ворота уже ждали их, открытые нараспашку. При виде внутреннего двора Эдуард дал шпоры коню, жестом веля всем ехать следом. Поминутно оскальзываясь на гладких камнях, кони прянули вперед на опасной скорости.

Залетев во двор, кавалькада круто осадила лошадей, отдуваясь и улыбаясь от приложенных усилий. Уорик, по-прежнему колеблясь, поглядывал на молодого предводителя их компании. Ставки сделаны, это понятно. Обратного пути нет. Но каждый час, потраченный в Лондоне, – это час для королевы, дающий ей время осуществить замыслы, набрать солдат или хотя бы просто отойти подальше. Тем не менее кавалькада спешилась в твердыне Йорка, за стенами которой текла Темза. Было как-то не по себе чувствовать безопасность в таком месте – в городе, давшем отказ Ланкастеру. Мышцы слегка расслабились, когда Эдуард призвал всех испить вина, эля и как следует согреться у огня. По городу разбрелось три тысячи человек, вставших на постой в каждой гостинице или зажиточном доме. Среди тех, кто приехал сюда вместе с Уориком и Эдуардом, были герцог Норфолкский, а также епископ Джордж Невилл со стайкой слуг. На одну-единственную ночь все старшие в войске оказались под одной крышей. Граф Уорик перекрестился при мысли, что же может случиться здесь до того, как снова взойдет солнце.

– Я – наследник трона, – обращаясь ко всем, объявил Эдуард. – Еще года не прошло, как актом этого лондонского Парламента отец мой был провозглашен наследником короля Генриха. – Легкая дрожь в голосе выдавала его нервозность, вместе с тем как он прочистил горло и продолжал: – Я – первый сын Йорка. И эта честь выпадает мне.

Зал был набит, и не только теми, кого Уорик и Эдуард привели с собой в город. По мере того как углублялась ночь, Ричард замечал все больше благородных ноблей, пришедших с холода для того, чтобы внимать Йорку. Несколько сбоку виднелась большая голова мэра с тремя его ольдерменами. Пришли также члены Парламента, чтобы вынести свое суждение и отчитаться о нем своим коллегам. Но, что было едва ли не более важно, Уорик углядел глав двух купеческих гильдий и настоятеля монастыря Святой Троицы. Если услышанное придется им по нраву, они могут предоставить крайне важные займы.

Помимо голоса Эдуарда, слышался лишь треск огня. Этой ночью большой зал замка Бэйнардз был, пожалуй, самым теплым местом в Лондоне. Краснолицые слуги по-прежнему подкидывали в камин дрова, появляясь с охапками и исчезая. Поварята добавляли из железных ведерок куски угля. Пламя росло с потрескиванием и пошипыванием оттаявшего древесного сока, пыша жаром, заставляющим расслаблять воротники и отирать с лиц пот. Хотя после месяцев зимней стужи и занемевших от холода ног лишним оно быть не могло. При всем своем буйстве огонь был благословением для собравшихся вокруг него людей, из которых лишь некоторые держались в стороне от света и тепла.

Граф Уорик молча стоял вне жмущейся к камину людской гущи. Чтобы примыкать к ней, нужно было иметь в Лондоне изрядную власть и весомость. Знати этого города мало чего оставалось после того, как она, после отказа королю и королеве, выразила поддержку Йорку. Третьего или какой-либо середины здесь не было. Эдуард поджал губы, чувствуя, как стиснуты его челюсти. Правда в том, что Генрих Ланкастер и с дюжину влиятельных лордов все еще стояли на пути у его неутоленных амбиций. И реальность этого вызывала у Йорка беспокойство. Этот молодой человек не скрывал своих амбиций, не пытался отмалчиваться. Желанием Эдуарда было встретиться с Ланкастером на поле брани и решить там спор за власть раз и навсегда. Сын Йорка облокотился на массивный кирпичный контрфорс, уходящий вверх к самому карнизу. Огонь у него за спиной пыхтел и дышал, как живой, и сам Эдуард приобрел некий переливчато-золотистый оттенок. Других людей Уорик лицезрел так же близко, как и молодого герцога, – он внимательно смотрел, как они стоят и как реагируют. Кровь определенно имела силу. По мужской своей линии дом Йорков вел прямую линию от королей, и этот простой факт давал Эдуарду верховенство над всеми, кто допускал такой довод. Глыбообразный Норфолк, вдвое старше и опытней Йорка, стоял, слегка потупившись и глядя исподлобья. Это к лучшему – Эдуарду нужны были его солдаты и сила оружия.

То, что у герцога Йоркского такая исполинская фигура, делу ни в коей мере не вредило. И дело тут было не только в росте, хотя за всю свою жизнь столь высоченных людей Уорик знавал всего дважды. Но те двое были так неказисто сложены, что воинов напоминали лишь с большой натяжкой. Эдуард же в сравнении с ними имел такую толщину конечностей и ширину плеч, что смотрелся воплощением силы в любом помещении. В доспехах же его фигура и вовсе вселяла во врага ужас. Помимо выучки и силы, в Йорке была также юность, со всем своим проворством и бесконечным запасом прочности. Смотреть на него было все равно что смотреть на быка в броне. Родись Эдуард, скажем, кузнецом или каменоносцем, он бы со своими габаритами дослужился до рыцаря или прославленного капитана. Ну а при крови его и титуле для конечного роста ему фактически не было предела.

– Я наблюдал борьбу отца с ужасающими силами, – продолжал звенеть его голос. – Я видел, что он борется с почтением, которое ощущал к королю Англии, и отчаянием, которое он ощущал к человеку, занимавшему трон. С одной стороны, мой отец отдавал честь и преклонял свои колена перед троном – как он и должен был делать, будучи связанным на это клятвой! – По залу прошел одобрительный, слегка нервозный ропот. Эдуард окинул всех взглядом, остановив его наконец на Уорике и кивнув ему. – С другой стороны, он считал, что сидящий на престоле безбородый блаженный своим правлением бесчестит Англию. Во Франции терпит поражение за поражением. Разоряет знатные дома. Видит, как Лондон наводняют толпы, врываясь в Тауэр. Допускает разлад, а также то, что по стране необузданно рыщут вооруженные шайки. Через слабость свою король Генрих довел Англию и Уэльс до хаоса беззакония. Мне кажется, нет головы, менее достойной носить корону, чем эта.

Эдуард сделал паузу, отвлекаясь, чтобы отпить из кубка подогретого вина с пряностями и давая толпе возможность перевести дух. Несомненно, что в эту минуту люди слушали слова государственной измены. И это знание всех потрясало.

Граф Уорик припоминал, что этому молодому человеку в свое время ничего не стоило выхлестать дюжину больших кружек эля и требовать себе еще. На фоне ревущего огня, согревающего его с одного бока, и темного холода с другой, Йорк сделал еще один крупный глоток и поставил кубок греться на кирпичи. В эту минуту взвинченным он не казался – во всяком случае, Ричарду. Молодой человек стоял спиной к печи, обращаясь к людям так, словно строил планы не более чем на завтрашнюю охоту. Его ждали в тишине, подчеркивающей значимость произносимых им слов.

– Дом Ланкастеров стоял выше дома Йорков, – говорил Эдуард, – за счет дистанции в одного сына, Джона Гонта, великого советника, стоявшего над моим предком Эдмундом Йоркским. Дом Ланкастеров дал нам двух великих королей и одного слабого, подпортив тем самым сильную линию. Сколь часто мы видели, как за добрым вином следуют годы плохого винограда! Так вот и с кровью происходит то же, что и с вином, – потому-то Парламент счел уместным сделать наследником трона моего отца. Как и всякий рачительный садовод, они протянули руку к хорошему зеленому побегу, покуда лоза не захирела, а ущербный побег предпочли срезать.

Кое-кто из собравшихся при этом хохотнул, а некоторые буркнули в бороды «да», склонив головы, или даже стукнули кубками о металл, так что по залу к стропилам поднялось подобие колокольного звона.

– Вот и я от того, хорошего побега, – произнес Эдуард.

Уорик был среди тех, кто в ответ на это выкрикнул: «Да!»

– Я – герцог Йоркский. Я – наследник трона.

– Да! – в радостном упоении кричали собравшиеся.

– И я буду королем, – сказал Эдуард голосом, набирающим громкость и силу. – Стану им нынче же!

Смех и шум прервались так резко, будто кто-то захлопнул дверь. Толпа замерла, хотя кое-кто, вспотев, почесывался, а у кого-то по спине льдистой струйкой сбегал холодок. Уорик знал, что именно скажет Йорк, но с этим своим знанием он был одним из немногих. В результате он мог разглядеть остальных и разобрать, где местами встречаются очаги сопротивления. Ричард следил зорко и понял, что от гиганта, стоящего у буйного огня, взглядом не увиливает, в сущности, никто. На Эдуарда здесь все взирали так, словно он был источник света.

Миг общего потрясения миновал. Люди принялись топать ногами и победно восклицать, все громче и громче по мере того, как Йорк оттолкнулся от стены и встал во весь рост впереди публики. Одним взмахом он поднял кубок для тоста. Несмотря на то что ножка кубка от жара кусала руку, Эдуард, превозмогая боль, крупными глотками выпил его содержимое. Все вокруг поступили так же, а слугам велели наполнить кубки по новой.

– Кружку или две, милорды и джентльмены, не больше! – со смехом воскликнул Эдуард.

От зноя борода у него курчавилась, а глаза, несмотря на улыбку, были напряжены. Он оглядел толпу в поисках Уорика и кивнул ему. Его слова они согласовали загодя, и все равно граф секунду-другую помедлил. Чувствовалось, как момент давит на него своей неотвратимостью, и когда он открыл рот, будущее метнулось на него словно всепоглощающее пламя. Ричард вдохнул воздух, наполнивший грудь прохладой в сравнении с накаленным дыханием огня. Кровь от этого поостыла.

– Милорд Йорк! – воскликнул Уорик поверх толпы. – Если королем вам стать нынче же, то понадобятся корона и присяга, а также епископ, представляющий Святую Церковь. Кто мог бы стать этим человеком, милорд?

Возле плеча Ричарда стоял в парадном облачении его брат, сцепив перед собой руки, как в молитве. Епископ Джордж Невилл знал, что именно от него ожидается, и тотчас заговорил то, что уже было подготовлено и отрепетировано. В огромном пространстве зала его голос зазвенел с силой, больше той, какой он, казалось, владел.

– Милорд Йорк, твоя родословная идет от королей. По закону ты наследник трона, никто не может этого отрицать. Однако престол уже занят другой особой королевской крови. Что ты на это скажешь?

Более сотни голов дружно обернулось, млея от драматичности поставленного вопроса. Всем хотелось видеть, устоит ли Эдуард под этим разящим ударом, как в момент кульминации лицедейской мистерии. Тем не менее Йорк был к этому готов и держался прочно и уверенно. Этот же удручающий вопрос он накануне задал себе сам. Как может он быть королем, когда живет и здравствует король Генрих? С последним он был бы не прочь встретиться на поле брани, но отказывать тому же Генриху в праве на престол, пока тот его занимает, молодой человек был не в силах.

– Какое-то время королей у Англии будет два, это неизбежно, – сказал ему в пути Уорик. – Как король Эдуард, ты сможешь собрать людей, которые нам столь нужны. К королю из Плантагенетов охотно устремятся рыцари и лорды со своими отрядами. Что бы ни происходило, ты не должен покидать Лондон без короны на голове. С нею ты действительно возобладаешь властью. Ну а без нее, Эдуард, все твои устремления и жажда отмщения окажутся попраны вместе с твоими знаменами. О своих намерениях ты должен заявить во всеуслышание и осуществить их на деле. Или же, при отсутствии духа, сидеть молча.

– Ну уж нет, молчать я не буду, – ответил тогда Эдуард. – Я дерзну и решусь на все. Найди мне корону. Пусть твой брат коснется ею моего лба. Я буду ее носить. Да еще и тебе покажу, как она на мне сидит!

В большом зале лондонского замка Бэйнардз, под шум омывающей его стены Темзы, Йорк заговорил снова, и в его голосе не было ни намека на слабость.

– По моему убеждению, ваша милость, престол Англии пустует, даже с сидящим на нем королем Генрихом. – По залу эхом разошлись смешки. – На трон я претендую, имея законное право – право крови, моего меча, и право мести против дома Ланкастеров. Ныне же я заявляю, что этой ночью буду коронован в Вестминстере, как и столь многие до меня. К рассвету, джентльмены, я присоединюсь к братству королей. Кто из вас поедет со мною туда, в те священные стены, и увидит, как я всхожу на трон? Здесь, в Лондоне, я болтаться не буду. У меня много дел, и церемония коронации будет скромной. Так кто из вас будет моими свидетелями? Повторять это дважды я не буду.

Уорик перекрестился, попутно заметив, что он не единственный, кто это сделал. Слова Йорка граничили с богохульством и изменой, однако Эдуард в самом деле имел право на престол, если только не пропускать эту процедуру через сети крючкотворства. Он был наследником и имел поддержку армии за стенами этого города. Пожалуй, даже у Вильгельма Завоевателя прав на трон было не больше, однако он ничтоже сумняшеся короновался под сводами Вестминстерского аббатства в светлый день Рождества, в год одна тысяча шестьдесят шестой от Рождества Христова. Так что лик Всевышнего видел и такое. И вот теперь увидит снова. А почему бы нет? Если надобность достаточно велика, все законы могут пересматриваться силой оружия. А людская толпа под силой порыва гнется, подобно степной траве. Если кто-то и ощущал в себе неуверенность или неверие в бросании вызова богоизбранному королю, то виду не показывал. Вместо этого все замахали кружками и стали швырять их в пламенеющие дрова и угли. Чернели и лопались кубки, просверкивая сквозь швы яркими жалами огня.

Кто-то нараспев читал псалмы, другие вразнобой твердили присягу на верность, третьи выкрикивали что-то патетическое. И когда Эдуард тронулся с места, все они двинулись за ним.

Из-за инея, устлавшего все вокруг своим серебристым покровом, ночь была заколдованно-светлой. Остро и ярко сияли чистые ледяные звезды. Толпа с Эдуардом по центру выкатилась во двор с бравурными возгласами и гомоном, которые, впрочем, длились не дольше минуты. Кусачий мороз и вид пустых улиц быстро протрезвил захмелевшие головы. Засуетились слуги, подводя лошадей, но настрой был уже не тот, к тому же до умов стал доходить подлинный охват того, на что они готовились решиться. Все те же слуги в тишине вынесли знамена Йорков – темные полотнища с изображениями белой розы, а также сокола и конских пут. Когда их разворачивали, в воздухе заплясала холодная радужная пыль, словно источая свой собственный свет. Эдуард оглянулся на десятки своих квелых тяжелых полотнищ. Это были символы благородства его дома, и он преклонил голову, шепотом молясь за душу своего отца, после чего снова возвысил голос.

– Некоторые из вас были со мной в Уэльсе, – сказал он. – Перед битвой при Мортимерс-Кросс мы видели, как солнце взошло сразу в трех местах, отбрасывая странные тени, каких я прежде не видывал. Три солнца, светящие на дом Йорков. Я до конца своих дней буду благословлять нашу белую розу, но на моем собственном щите пребудет солнце. Оно согревает тех, кого любит, но оно же и испепеляет. Жизнь и разрушение – смотря что из них я изберу.

Эдуард улыбнулся, наслаждаясь минутой своего триумфа, а Уорик невольно сглотнул от ощущения глубины гнева, тлеющего угольями в этом молодом человеке.

Двум королям в Англии не бывать. Стоит нынче одному провозгласить себя монархом в Вестминстере, и начнется война без пощады и отдыха, пока из двух королей не останется снова один. Как враждующие меж собой рои из разных ульев, сторонники двух разных монархов не потерпят друг друга на этом свете. Таков их курс, их компас. Таков путь, предложенный им, Уориком, которым решил последовать Йорк. При езде знамена с белыми розами и белыми соколами затрепетали, захлопали, наполнившись ветром. Колонна всадников держала путь из Бэйнардз к Вестминстерскому дворцу – вдоль реки, черной смолой текущей в ночном сумраке.

Маргарет благосклонно взирала из угла нарядной теплой залы, блаженствуя от запаха вощеного паркета и сухих цветов. Вокруг негромко жужжали голоса ее лордов, слегка сконфуженных присутствием короля Генриха. При взгляде на него в их глазах читалось что-то похожее на досадливую жалость: они ожидали от монарха какой-нибудь, пусть даже мимолетной, искры осмысленности, ума и жизни, а он лишь слабо и благодарно кивал с безжизненной улыбкой, лишний раз демонстрируя пустоту, которая привела их всех на край пропасти. Маргарет уж и не помнила, когда последний раз испытывала к своему мужу сострадание. Его слабость ставила в уязвимое положение их сына, принца Эдуарда. Ради этого милого мальчика ее материнское сердце горело любовью, но даже в эти пронзительные, взмывающие моменты чувства она лишь снова ощущала у себя в сердце шипы при виде пустых глаз и слабоумной улыбки Генриха.

Будь он каким-нибудь умалишенным плугарем, на это, вероятно, можно было не обращать внимания. Но когда отсутствие воли в нем грозило обернуться опасностью для его жены, сына и всех мужчин и женщин, верных его делу, это не вызывало ничего, кроме горького гнева.

Лорды Сомерсет и Перси переговаривались меж собой голосами, отчетливо слышными с того места, где сидела за вышивкой Маргарет. Работала она вполглаза, так что узор в итоге, скорее всего, придется распустить, но зато это позволяло ей неброско сидеть и слушать, улавливая все, что нужно было услышать. С возвращением мужа эта тонкость сделалась необходимой для того, чтобы лорды постоянно помнили о венценосной роли своей королевы.

Эта мысль вызывала улыбку. В юности Маргарет как-то не придавала значения тому, насколько мужчины озабочены своим положением в обществе. Им необходимо знать, кто стоит над ними, а кем из нижестоящих можно благополучно помыкать. Не думала будущая королева Англии и о том, сколько времени подобным вычислениям уделяют женщины. Губы ей тронула ухмылка. Женщины тоже хороши: теснят локтями своих сестер так, что будьте любезны! А все ради собственной безопасности. Потенциал угроз среди окружающих женщины чуют гораздо острее мужчин.

Стены Йоркской гильдии торговцев тканями были, понятное дело, увешаны великолепными гобеленами, каждый из которых, безусловно, являл собой кропотливый труд длиной в несколько лет. Оглядывая их, Маргарет сознавала стремление их создателей распланировать свою будущность, начать дело, которое не завершится с окончанием того или иного полотна. «В этом сама суть цивилизованного уклада и порядка», – подумала она с толикой самодовольства. Примерно то же можно сказать и о ее усилиях, размеренности и терпении. Благодаря им ее самые могущественные враги повержены. На это ушли годы, но зато сотканное ею полотно крепко и тонко выделано и сохранит свои цвета еще на сотни лет после того, как сами враги обратятся в прах.

Поначалу, когда Лондон отвернулся от ее мужа, Маргарет ярилась. На тот момент она не знала, как это событие посеет по всей стране драконьи зубы негодования. Ворота города Йорка открылись для ее лордов, гонцы оттуда выехали навстречу колонне аж за несколько часов до прибытия монаршей четы, чтобы дать знать: королю в приеме отказано не будет.

Отчасти (Маргарет это знала) все это складывалось благодаря радениям Дерри Брюера. Шпионских дел мастер понимал, какого рода истории надо распространять, и устроил так, чтобы они, подобно кругам по воде, тихо, шепотком расходились по всем постоялым дворам, тавернам и купеческим гильдиям от Портсмута до Карлайла. С горсткой отважных, верных престолу сподвижников королева отправилась на север, где, рискуя жизнью, вывела из горных крепостей и привела сюда шотландцев. В грубых городах Севера она сплотила вокруг себя достаточно смельчаков, чтобы спасти короля, и вырвала его из лап предателей, обратив их в бегство. В конце же концов, ее предал сам Лондон – изменнический город деляг, ростовщиков и блудниц, оплот безумия, снедаемый лихорадкой алчности и нечестия. Город, излечить который можно лишь каленым железом, приложенным к плоти.

Дни отчаяния сменялись изумлением при виде того, как оборванная королевская армия начала прирастать, а затем и разбухать от своей многочисленности. Каждый городишко на пути колонны поставлял сколько-нибудь ратников, готовых сразиться за поруганную честь короля. Устами посланцев Дерри и за счет королевской казны вести достигали всех хуторов, деревень и городов, больших и малых. В сотнях таверн на королевские монеты скупался весь эль, а затем перед бражниками выступал какой-нибудь молодец и наутро уводил всю эту братию с собой под знамена Генриха, сражаться за государя.

Маргарет исподволь поглядывала на мужское собрание. Облеченные весомостью люди стояли в нем раздельно, прочие же перемещались от кучки к кучке. Иначе, видимо, и быть не могло, учитывая то, как подпитывал это тяготение Дерри Брюер, хлопотливой пчелой суясь в десятки соцветий и затем начиная сначала. А у пчел, кстати, что: носы, хоботки или клювы? Если клювы, то, получается, они все имеют сходство с графом Перси. Его клювище столь характерен, что, когда он отворачивается, о чем-то ином в его облике памяти и не остается. Граф Перси сейчас был занят разговором с одним малым из Ирландии, чье имя королева не помнила. А вон Куртене, граф Девон. Столько новых капитанов, рыцарей и знатных лордов развелось при дворе, словно все они только и ждали, что правого дела, где есть шанс одержать победу.

Маргарет качнула головой, чувствуя внезапный прилив раздражения. Где же были они со своей помощью, когда дом Йорка держал Генриха в оковах, а само ее дело казалось безнадежным? Приспособленцы… Хотя нет, скорее, прагматики. Это можно понять, даже презирая их. И все равно оставаться благодарной за то, что в холодной своей оценке они все-таки избрали ее сторону.

От работы с нитями сводило руки, и королева сложила их перед животом, левой ладонью потирая затекшую правую. Зала торговой гильдии была местом изысканным, и сейчас здесь топталось сотни три, не меньше, человек, фланируя от группы к группе за едой, питьем и смехом. Лорды Дейкр, Уэллес, Клиффорд, Руз и Куртене, их капитаны, что смеются, откинув головы, а сами волки волками – взять тех же Молейнов, Хангерфорда или Уиллоуби. Прикрыв глаза, Маргарет качнула головой. Всех их имен и не упомнить – бесполезно. Главное, что они все же встали под ее знамена. Что привели с собой тысячи и тысячи людей – множество, которого она прежде еще не видела. Те пятнадцать тысяч просто растворились среди разливанного моря ратников, оруженосцев, рыцарей, лучников, щитов и флагов… Королева туманно улыбнулась. Город Йорк – это просто-таки новый Лондон. Да нет, какое там – новый Рим. Посмотрим, как Уорик с Эдуардом Плантагенетом пообломаются о воинство вокруг его стен. Правительнице подумалось о почерневших лицах, виденных ею над воротами. Перемена дождя и холода сказалась на головах Солсбери и Йорка не лучшим образом, и кто-то из местных стражников попытался их осмолить, чтобы они еще какое-то время продержались против стихии. Перед своим внутренним взором Маргарет видела их отчетливо – Ричарда Йорка, Ричарда Солсбери. Бумажная корона с Йорка давно слетела, остались лишь приклеенные смолой ошметки. Королева потерла себе виски, издав тихий стон от растущей ломоты и нестерпимых пятнах света где-то по бокам зрения. Последние годы это мучение участилось. Единственное средство от него – темнота и сон. Она встала и тотчас сделалась объектом всеобщего внимания в зале: к ней угодливо засеменили слуги, а присутствующие обернулись посмотреть, что там за суета.

Под этим пристальным разглядыванием Маргарет слегка раскраснелась, несмотря ни на что, довольная, что вызывает к себе такой интерес. Левый глаз от ломоты невольно щурился. Король посматривал на супругу с эдакой страдальческой приязнью. Коротко поклонившись ему, королева оставила ассамблею наедине с ее интригами, зная, что, если понадобится, ей все равно в итоге донесут. Не важно, если кто-то нарушит клятву верности ей или ее мужу. Наплевать, если в ней видят зловредницу-француженку, не смыслящую, как и что надо делать. Ей это все равно. Их не было рядом, когда она нуждалась в них больше всего, – но и при этом она одержала верх, спася мужа и смахнув головы двум своим самым влиятельным недругам. Этой мысли Маргарет улыбнулась. Думать об этом было для нее нескончаемым источником удовольствия.

Безусловно, впереди ее все еще ждало много работы. Необходимо было выжечь Эдуарда Йорка и все гнездо Невиллов. Те раны глубоко прорезали всю страну, со всей ненавистью, скопившейся за годы войны. Вместе с тем вина прочно лежала на Йорке и Уорике, и сколько б людей ни шло за ними следом, какое богатство они ни стяжали б, против всей страны им не устоять. И когда дома их падут, лишенные прав состояния, а замки их сгорят вместе с тенью их родословных, тогда можно будет спокойно смотреть, как растет ее сын Эдуард, а муж проводит время в безмятежных молитвах. Быть может, Господь еще и осчастливит ее благодатью дальнейшего чадорождения, пока не слишком поздно…

Слуги прикрыли за королевой дверь, и стало слышно, как там возобновилось журчание разговоров. Маргарет чуть приподняла платье, чтобы идти без опасения наступить изнутри на подол. Одновременно она приподняла голову, хотя веки ее сами собой смежались, слишком чувствительные к зимнему свету.

Снаружи над городом Йорка плыли разорванные тучи, а небо имело оловянный отсвет, как у боков мышастой лошади.

В темени зимнего утра рассвет все никак не наступал. Слуги с суетливой поспешностью зажигали свечи факелами, укрепленными на длинных шестах. Те, кто собрался в Вестминстер-холле, могли различать на морозном воздухе пар от собственного дыхания.

Эдуард Йоркский стоял в темно-синей с золотом перепоясанной мантии, надетой поверх доспеха. На бедре у него висел длинный меч на перевязи. На глазах у Уорика юный герцог нервно скреб себе бороду, кожу под которой что-то явно покусывало. Сапоги Эдуарда были в задубевшей грязи. Интересно, видел ли он часовню Генриха V в аббатстве через дорогу? На своем скульптурном изображении король-воин («Молот галлов», указывалось на надгробии) тоже был в мантии, делающей его похожим больше на угодника, чем на воителя.

Эдуард более чем на голову возвышался над епископом Джорджем Невиллом, да еще и его не прижатые шлемом волосы дыбились, зрительно увеличивая рост. При своей вышине молодой герцог Йоркский мог из конца в конец прозревать огромный зал, освещенный таким количеством свечей, что все громадное гулкое пространство играло золотистыми отблесками.

Королевская Скамья представляла собой простое сиденье из мрамора, стоящее за Высоким Столом, таким широченным, что на нем запросто могли бы улечься двое взрослых мужчин. Сейчас Эдуард стоял за массивной дубовой столешницей, чуть подавшись вперед и уткнув в нее латные рукавицы. Плечи у него были вздыблены, как у готовой прянуть хищной птицы.

Весть разлеталась быстро. Члены Парламента уже заняли свои привычные места вдоль стен, в то время как судьи, шерифы, купечество и прочая почтенная публика, успевшая проснуться в столь ранний час, валом валила в исполинские двери. Было видно, как за их спинами с улицы наседает дрожащая от волнения и холода разношерстная толпа, стремясь попасть на редкостное зрелище. Вестминстер-холл был способен вместить тысячи, и горожане обоих полов скорым шагом входили, выискивая местечко, откуда можно будет укромно все пронаблюдать. Слух прокатился уже по всему Лондону, разносимый бегущими ногами и голосами булочников, истопников, мальчишек на побегушках, монахов и вообще всех, кто в этот час не спит.

Эдуард степенно опустился на скамью, положив перед собой руки на стол. Епископ Джордж Невилл подал ему взятый в Тауэрской сокровищнице золотой скипетр. По морозному воздуху зала пронесся единый огромный вдох. Значит, это не ложь. Дом Йорков и вправду претендует на корону, и все это при живом короле Генрихе.

Было видно, что стол создавался под человека именно таких габаритов, как Эдуард Йоркский. Высоким Столом он пробыл уже сотни лет, по важности уступая лишь Коронационному Креслу в Вестминстерском аббатстве. Но до этого дело еще дойдет. А пока на очереди Вестминстер-холл – дворцовый зал для провозглашений. Улыбка Эдуарда свидетельствовала, что происходящим он вполне доволен. Нельзя было отрицать, что на возвышении он действительно смотрелся выше всех – тяжелым воином силы и вдохновенным воином духа, облитым золотистым сиянием под сводчатой глубиной теряющегося где-то сверху нефа.

Стоящий в полном облачении и с епископским посохом в правой руке, епископ Невилл возложил левую длань Эдуарду на плечо. Посыл был ясен: Церковь будет стоять с Йорком. И когда юный герцог и наследник склонил голову, епископ начал свое благословение, призывая святых направить всех стезею мудрости. Когда его речь закончилась, все присутствующие сотворили крестное знамение и подняли взоры.

Накануне ночью епископ объяснил суть клятвы, которую нужно будет произнести. Эдуарда вся эта церемонность раздражала, но понятно было, что ее не обойти. Он нуждался в людях, которые будут за него сражаться, причем большим числом. Призвать к оружию всю страну по силам лишь королю Англии. Только король может выпотрошить каждую вассальную деревеньку, уведя из нее лучников и вообще всех, кто способен носить оружие.

– Милорды, джентльмены, – начал Эдуард. – Я Эдуард Плантагенет, граф Марчский и герцог Йоркский. Милостью Божией я действительный и правомерный наследник на трон короля Англии, Уэльса, Франции и Ирландии. Об этом своем праве я заявляю перед всеми вами здесь, в этом священном месте, за этим Высоким Столом. Заявляю об этом через кровь отца моего Ричарда, герцога Йоркского, который ведет свой род от короля Эдуарда Первого и через него восходит к Вильгельму Нормандскому, именуемому Завоевателем. Мало чем уступает по своей чистоте и линия матери моей, которая сама ведет род от герцога Кларенского Лайонела, второго сына короля Эдуарда Третьего и отца Джона Гонта. Эти две драгоценные нити я держу в своей руке, и вместе они перевешивают любое другое притязание на этот трон и эти земли. Право на мое наследие Генриха Ланкастера я отрицаю. А следовательно, милостью Божией, беру королевство под руку свою. Настоящим я нарекаюсь королем Эдуардом Четвертым. Нет линии более великой, и я не признаю над собой никакого другого человека!

Он сделал паузу, и Уорик увидел, что по лицу его струится пот. При всех его габаритах и косматой бородище как-то не сразу вспоминалось, что Эдуард каких-то два месяца назад лишился отца, а от роду ему всего восемнадцать лет. Тем не менее голос его звенел силой и уверенностью, на удивление громко в гулком пространстве Вестминстер-холла.

Уорик оглянулся через плечо, чтобы уяснить источник перешептывания и шарканья, которые он игнорировал все то время, что говорил Эдуард. Оглянулся – и застыл при виде моря людских лиц, заполнивших всякую свободную щель пространства, стоящих во всех проходах и стенных нишах, на каждой ступени и выступе. Мужчины и женщины держали у себя над головами детей, чтобы тем было видно, или усаживали своих сонных зевающих отпрысков себе не плечи. В основном эти лица растерянно улыбались, а в глазах у них отражались огоньки свечей. Люд слушал, стараясь не пропустить ни единого слова, ни единого жеста.

Рядом с Уориком стоял Хью Поучер, сухопарый дворецкий Эдуарда. Ричард осклабился при виде его открытого рта и ошеломленного взгляда.

– Я вижу, твой хозяин не поделился с тобой своими задумками? – чуть подавшись к дворецкому, панибратски спросил он.

Поучер, совладав с собой, закрыл рот и медленно повел головой из стороны в сторону. Затем, к удивлению графа, смахнул слезу и шмыгнул носом.

– Нет, – шепнул он. – Но я не подведу его, милорд.

Уорик и сам, можно сказать, только сейчас осознал всю меру своей ответственности и участия в том, чтобы Эдуард оказался возвышен к короне. Безусловно, впереди еще и официальная коронация в Вестминстерском аббатстве – церемония слишком важная, чтобы проводить ее вот так, скомканно и в неурочный зимний час. Когда настанет тот день, жизнь в Лондоне, без сомнения, замрет, а затем за Эдуарда начнут шумно поднимать здравицы в каждом доме, на каждой улице, на палубе каждого плывущего по Темзе корабля с курсом на море. И над всем городом будет расстилаться колокольный медный бархат.

– Я – король Эдуард Плантагенет! – снова услышал Уорик и вскинул глаза во внезапном испуге, что их на первый взгляд стройный план может быть в одночасье порушен этим олухом в силу его несдержанности.

– Вы спросите, как такое может быть – два короля у Англии? – обратился Йорк ко вновь притихшей толпе, завороженно внимающей его словам. – Я отвечу: нет, такого быть не может. Король только один. И, как ваш король, я призываю всех людей чести сорвать знамена узурпатора Ланкастера. Встать рядом со мною в войне против моего врага.

Расширив глаза, Ричард смотрел, как Эдуард встает и откидывает мантию. Он властно простер руку, и кто-то из людей с готовностью протянул ему блеснувший стальной шлем с золотым кружком на лбу. Уорик невольно приподнял руку и застыл: Йорк запросто мог водрузить на себя шлем самолично, и тогда получается, что он как бы сам себя короновал, надсмеявшись над Церковью. Это может привести к тому, что их всех отвергнут и проклянут. Но что бы там ни замысливал Эдуард, епископ Невилл оказался проворней: ловким движением он вынул шлем из рук претендента на престол, и молодой человек не успел и глазом моргнуть, как шлем был водружен ему на голову епископом.

Толпа одобрительно взревела, и граф Уорик вновь повернулся к ней лицом, понимая, что люд наблюдает событие, которое будет помнить всегда. Подобно рождению первенца или дню венчания, оно осиянным златым венцом останется с ними вплоть до того дня, когда их, старых и немощных, поглотит смерть. Для них это особого рода блаженство: видеть помазание короля и начало войны.

Крик о славе Эдуарду вознесся до самых стропил дворца, множась и усиливаясь. В ответ загудел древний бронзовый колокол Вестминстера, который подхватило вначале аббатство, а затем и другие церкви, и вот уже в окна всего города стал втягиваться раскатистый, словно пасхальный, гул благовеста – звонко и глухо, отрывисто и протяжно, в то время как люди просыпались ко дню, а над горизонтом, краснея в морозном пару, наконец показалось солнце.

Уорик смотрел, как короля Эдуарда поздравляет дюжина крепких осанистых мужчин, в их числе и его дорогой дядюшка Фоконберг. Отчего-то вспомнилась история коронации Вильгельма Завоевателя. Люди Вильгельма по своей крови были викингами и говорили на французском и скандинавском, а английского не знали. Англичане, наоборот, ни слова не понимали по-французски. Обе стороны кричали во весь голос свои поздравления все громче и разъяренней, стараясь переорать друг друга. Стража короля у аббатства решила, что началась какая-то заваруха, и пустилась поджигать соседние дома, сочтя, что столбы дыма прервут злокозненные замыслы, если таковые где-то зреют. В общей панике и смятении по всему Лондону разразились бунты и резня.

Ричард машинально понюхал воздух – дымом не пахнет, хотя кровопролитие наверняка скоро последует. Эдуард жаждал его больше всех. Молодой воин не держал страха перед полем брани. Единственное, чего он хотел, – это чтобы с ним в бой вышло достаточно ратной силы.

Через ликующую толпу к Уорику пробирался его брат Джордж.

– Молодец, брат, славная работа! – похвалил граф, которому из-за шума приходилось кричать.

Епископ кивнул, аплодируя вместе с остальными.

– Славная-то оно славная, Ричард, – вымолвил он. – Надеюсь лишь, что наш путь верен. Ведь я, похоже, нарушил церковный обет, благословив на престол иного.

Уорик оглядел лицо своего младшего брата, в глазах которого читалась неподдельная мука. Для епископа Святой Церкви иначе быть не могло. А то, что он высказал это вслух, намекало на безбрежную скорбь, сокрытую под сухой улыбкой и отрешенным взором.

– Джордж, это я понудил тебя на такой поступок, – сказал Ричард, приникнув так близко к брату, что его губы коснулись уха священнослужителя. – И если что, то это я, а не ты за это в ответе.

Брат, отстранившись, сдержанно качнул головой.

– Ты не можешь взять бремя моих грехов на свои плечи. И если я нарушил налагаемый на меня саном обет, то я исповедаюсь и понесу епитимью. – Видя в глазах графа беспокойство, он вымученной улыбкой попытался смягчить его. – Да, я епископ. Но ведь ты знаешь, что прежде я был Невиллом. – На смешок старшего брата он посмотрел с холодным упреком. – И так же, как ты, я сын нашего отца. И его убийц я жажду видеть катящимися к смерти и проклятию.

Йорк был вторым городом в Англии, с высокими стенами и развитой торговлей, на которой вызрела прослойка купцов, соперничающих меж собой в том, кто кого переплюнет – размером ли дома, числом ли сторожей, стерегущих их добро. С каждым днем армия вокруг стен города все разбухала. Разрастался вширь и лагерь (не рос он лишь в сторону приюта для прокаженных, от обитателей которого воинство поспешило отгородиться веревками и частоколом).

Сделав добрый глоток эля, Дерри Брюер причмокнул и отер губы и бороду, которую с некоторых пор отращивал. Борода была с проседью, и это удручало. Хотя чего тут ждать, когда тебе пятьдесят три с гаком? Уже и колени болят, и длины рук не хватает, чтобы держать перед глазами то, что подлежит прочтению. А так ничего, и настроение в целом бодрое.

Помимо Дерри, в помещении находился всего один человек – прикованный к стене, но не сказать, чтобы накрепко. На нем были ручные кандалы без шипов и утяжеляющих гирь, ранящих плоть и сбивающих ее до кости. Будучи братом Уорика и персоной знатного происхождения, лорд Джон Невилл Монтегю был слишком ценен, чтобы метить его синяками. Брюер чистил себе ногти крохотным, безукоризненно отточенным ножичком. Чувствовалось, что младший брат Ричарда Уорика не сводит со своего визави глаз, куда бы тот ни посмотрел. Хотя смотреть в небольшом каземате под йоркской ратушей было особо и некуда. Единственный свет струился из оконной щели на уровне улицы, выходящей в какой-то уединенный двор, куда путь прохожим был закрыт. Место тихое, его не видно и не слышно.

Дерри заглянул в кувшин с элем, где оставалось еще с пинту. Губы у Джона Невилла были потрескавшиеся оттого, что он их постоянно нализывал. Эль вообще-то предназначался ему, но шпион чувствовал жажду, а как гласит пословица, пить эль полезней, чем смотреть на него.

– Вы что, милорд, не с той ноги встали? – спросил Брюер пленника. – Стражники говорят, вы тут снова поднимали шум, кричали о своем праве на священника или на что-то там еще… А выкуп за вас, между прочим, так еще и не поступил. Но мы, тем не менее, держим вас живым-здоровым и в относительном благополучии, как оно и положено персоне вашего ранга. То есть ведем себя благородно, в отличие от вас. А вот если я возьму и передам этот ножичек нашей королеве и оставлю ее с вами наедине? Чтобы она им пощекотала вам кое-какие места, а? Отсекла ваш сморщенный кошелечек и держала в нем свои наперстки и иголки? Хоть какая-то польза, в отсутствие мзды… Мне почему-то кажется, что она не отказалась бы. А вам?

Узник в своих оковах расправил плечи и взглянул на Дерри со всей уверенностью человека, которого никогда не подводило его тело. При виде такого высокомерного презрения невольно хотелось если не оскопить этого субъекта, то подрезать ему, скажем, подколенную жилу, чтобы он охромел. Уж тогда семейство Невиллов будет помнить имя Дерри Брюера до самого Судного дня.

– Вам, наверное, хотелось занять престол короля Генриха? – спросил тот молодого лорда Невилла. – Но Бог на стороне Ланкастера, сын мой, на сегодня это неоспоримо. Мне вот помнится, как мы отсекали голову твоему дорогому отцу. Я тогда сказал…

Он сделал паузу: на него метнулся ощеренный Монтегю, рыча и остервенело дергая свои вериги. Вероятно, этот юноша полагал, что вырвет цепи прямо из стены, но под хладным взором Дерри он бросил это занятие и отшагнул назад, яростно встряхивая свои стальные путы.

– Твой отец действительно был глуп, Джон, – сказал шпионских дел мастер. – Он так был одержим своей междоусобицей с Перси, что чуть не сверг при этом короля.

– Если б он это сделал, то Йорки были бы на троне! – яростно выдохнув ноздрями, бросил в ответ Монтегю. – При всей твоей заносчивости, Брюер, ты состоишь на оплате. И тебе невдомек истинное понятие чести или достоинства. Сомнительно, что ты хранишь верность даже тем, кто вжимает тебе в ладонь монеты. Так ты кто, Брюер, – слуга?

– Больше нет, – ответил Дерри, блестя странно зажегшимися глазами.

– Как? Ты сказал: «Нет, я больше чем слуга»? Или что ты не более чем слуга? Или… что больше уже не слуга? Это и есть те глупые игры, в которые ты играешь? Да будь у меня хоть сколько-то слюны, я бы плюнул в лицо и тебе, и им!

Лорд-узник с презрением отвернулся, а Брюер подошел к нему на такое расстояние, куда дотягивались цепи. Монтегю рывком повернул голову, и в этот момент Дерри саданул его дубинкой, в аккурат туда и так, что молодой человек грузно рухнул на нечистую солому. Брюер замер над ним, переводя дух и удивляясь, отчего столь пустяковое усилие сопровождается таким тяжелым дыханием. Эх, где же ты, былая молодость, сила и уверенность в своих действиях?

Дело в том, что как раз этим заиндевелым утром Уорик прислал за своего брата выкуп – прислал без единой оговорки и малейшего промедления. Сундук с золотыми монетами прибыл в Йорк на телеге, в сопровождении дюжины латников. Их продвижение через скученные позиции королевской армии едва не увенчалось смертоубийством: стражи, как у лорда Монтегю, у этих бедолаг не было, а по сведениям Дерри, их, схватив, еще и с пристрастием допросили насчет их господ (в ход пошли огонь и железо). В общем, как ни крути, а Джон Невилл из рук уплывал. Простое соображение безопасности для лордов, составляющих окружение короля Генриха и королевы Маргарет. Если они не будут отпускать своих высокородных врагов, то враги не будут отпускать и их самих, если судьба, не ровен час, обернется против них. Перед закатом Монтегю дадут лошадь и выведут на дорогу к югу. По традиции и понятиям чести, должно минуть три дня, прежде чем его снова можно будет схватить.

Н-да. Вот так и получается, что шпионских дел мастер не может быть благородным даже при короле. От этого в Дерри вскипала потаенная злость, которую никак было нельзя озвучить. Пятнадцать лет он постоянно убегал и прятался, не даваясь в руки Йорку, Солсбери и Невиллам. Да, победа в итоге оказалась за ним, но глухо клокочущего гнева это нисколько не смягчало.

– Мастер Брюер? – прервал его мысли голос сверху, с лестницы. На ступеньках стоял посыльный одного из городских шерифов – молодой, с пушком на щеках, и важный от возложенных на него обязанностей. – Вы уже освободили лорда Монтегю? Там его ждет оседланная лошадь. А я…

Голос осекся, и Дерри, не оборачиваясь, понял, что посыльный заглядывает на простертого внизу пленника.

– Он что, занемог? – спросил гонец.

– Да нет, сейчас оправится, – стараясь не отвлекаться от мыслей, ответил Брюер. – Дай мне еще несколько минут с ним наедине, не дыши в шею. Мне нужно с ним поговорить. Точнее, договорить.

Молодой человек, к удивлению, замешкался.

– Он как будто в бесчувствии, мастер Брюер. Вы его что, ударили?

– Я ударил? – встрепенулся Дерри и осерчал. – Утри сперва молоко с губ! Выйди и жди с лошадью. Возможно, лорду Монтегю понадобится помощь, чтобы сесть в седло. Бог ты мой, да ступай уже!

Лицо гонца вспыхнуло не то от гнева, не то от унижения. Брюер буквально ощутил расходящийся жар, в то время как посыльный взбегал по ступеням (наверное, побежал доносить вышестоящему начальству). Дерри вздохнул: времени в обрез, действовать придется без изысков.

Взяв бесчувственную руку Джона Невилла, он повернул ее ладонью книзу, сложив пальцы в кулак, и двумя быстрыми движениями высек на ней литеру «Т»[54].

Брызнула темная кровь, тотчас заполнив контуры порезов. При этом Монтегю пришел в чувство и открыл глаза, отдернув руку. Он был еще квел, и поэтому, когда Дерри снимал с него кандалы, не представлял опасности. Шпион снова огрел его дубинкой, и тот упал лицом вперед.

– Мастер Брюер? – рыкнул с лестницы уже другой голос. – Немедленно выдать мне пленника!

Шериф Йорка был немолод. Этот седовласый педант за годы службы явно понавидался и пыточных, и допросов с пристрастием, так что вид крови на кулаке и носу Монтегю его нисколько не смутил, как и манера обращения Дерри, который, сняв с узника вериги, бесцеремонно протащил его по плитам пола и соломе. От глаз шерифа не укрылась и кровавая буква.

– Хорошая работка, – скупо одобрил он. – Вы мозги ему не вышибли?

– Да вроде нет, – ответил Дерри, довольный таким хладнокровием.

С нежданной ловкостью старикан вдруг подскочил к обвисшему на руках Брюера узнику и влепил ему кулаком под ребро. Монтегю застонал, мотая упавшей головой.

– Подлец, осмелился восстать против короля, – прошипел шериф. – Да ему за это яйца отрезать мало!

– Готов исполнить это ваше пожелание, – не замедлил отреагировать Дерри.

Старикан призадумался, а Монтегю, чувствуется, начал постепенно оклемываться и смутно соображал, о чем они меж собой говорят. Брюер изготовил дубинку, чтобы, если что, снова оглушить Джона Невилла.

– Да нет, пожалуй, не надо, – проворчал шериф. – А то как бы мне своих потом не лишиться за самоуправство… Привяжу его к лошади, чтобы не свалился. Но вам надо привести его в чувство, чтобы он хотя бы сумел написать свое имя. Иначе отпустить его я не могу.

Дерри хлопнул старикана по спине, чувствуя родственную душу. Вдвоем они взволокли Монтегю вверх по лестнице, к гаснущему свету дня и обретенной им свободе. Кровь, сбегая с ран на руке родовитого пленника, оставляла темный след. Эти раны затем зарубцуются в шрамы, которые ничем не смыть.

Перед неровным, разномастным строем шотландцев Маргарет бил озноб. Бил вовсе не от страха: эти бородачи служили ревностно и верно – если не ей, то своей собственной королеве. Просто очень уж лют был холод, крепчающий с каждым днем – холод и ветер, от которых не спасали ни плащи, ни слои шерсти и исподнего. Шел уже март, а весна так и не наступала. Мороз окаменил землю, и распахивать поля не было никакой возможности. Город Йорка ютился вокруг очагов и поедал тушенку из мешанины бобов – припасы еще с прошлых лет, идущие в ход, когда есть больше уже нечего. Зима значила погибель, и королеве сложно было представить, как эти люди вот так, с голыми ногами, отправятся в обратный путь к себе на север. Почесывая плечи ерзающим плащом, Маргарет неуютно подумала, что разом лишиться четырех тысяч отборного войска – достаточно серьезное испытание. Однако она уже выставила им все, что у нее было, и больше их здесь ничего уже не удерживало.

– Миледи, для моих парней это было почетно! – сверкнув зубами сквозь смоляную бороду, воскликнул лэрд Эндрю Дуглас. – Вы наглядно показали им, как держится поистине благородная леди. Все это я передам нашей королеве – и о разгроме ваших заклятых врагов, и о том, как удалось вызволить вашего мужа, короля Генриха, из хватки тех, кто мог причинить ему вред.

Дуглас удовлетворенно кивнул, и в такт ему это же проделали множество конных и пеших молодых бородачей, гордых тем, чего им удалось осуществить.

– Никто не смеет сказать, миледи, что мы не выполнили свою часть сделки. Мои парни не скупясь полили эту землю кровью, ну а в ответ вы обещали нам Берик[55] и будущий брачный союз с вашим мальчуганом Эдуардом.

– В напоминаниях, Эндрю, я не нуждаюсь, – неожиданно резко сказала Маргарет. – Обо всем содеянном мной я помню. – Секунду повременив, дожидаясь, пока шотландский лэрд зардеется, она продолжила: – И все свои обещания я чту. Я бы посулила и больше, милорд, если б вы решили остаться. Ваши люди показали и свою силу, и свою верность.

Здесь ей, пожалуй, не мешало бы прикусить себе язык: верность шотландцев наверняка предназначалась их собственной королеве, хотя они действительно выполнили все, подлежащее исполнению с их стороны, и помогли Маргарет отвоевать то, что она в свое время утратила.

– Моих людей, миледи, ждут их фермы и весенний сев, хотя отрадно сознавать, что нас почитают так далеко к югу.

Было немного забавно, что шотландец считает Йорк южным городом.

– Хотя мы не оставили бы вас, если б поднять за вас оружие не сошлось пол-Англии, – добавил лэрд.

Он широко повел рукой на огромный лагерь у городских стен, куда стекались рыцари и простые воины с севера, запада, юга и даже из прибрежных деревень, куда кораблями тоже прибывали и высаживались ратные люди. Такой массовой поддержки и близко не наблюдалось, когда Генрих томился в плену, а Маргарет преследовали, как волки трепетную лань. Теперь все изменилось. В знак уважения к лэрду королева учтиво склонила голову, и тот зарделся еще ярче. Протянув руку, правительница тронула его за предплечье.

– Эндрю Дуглас, у вас мои письма к королеве Марии. В них я выражаю ей признательность, не умаляя и вашей роли в общей победе. Вы пришли на помощь, когда я потерянно блуждала во тьме, и хоть бы один светильник указывал мне путь! Да благословит вас Господь, ниспослав вам благополучное возвращение на родину!

Лэрд вознес руку, и его капитаны разразились громогласным кличем, потрясая оружием. Маргарет слегка обернулась: сзади к ее плечу приблизился Дерри Брюер, глянуть на сцену отхода шотландцев.

– Ай-яй! – протянул он. – Просто слезы на глаза наворачиваются – лицезреть такое. – Видя удивленные глаза Маргарет, Дерри и сам приподнял брови. – Когда я думаю, миледи, сколько они здесь покрали и сейчас утаскивают в своих плащах и килтах, то просто оторопь берет.

От неожиданности, а еще больше от удивления королева прикрыла себе ладонью рот, смешливо округлив глаза. Дерри же, довольный тем, что развеселил ее, продолжил:

– Мне кажется, они на ходу позвякивают, миледи. Этот их бородатый лэрд, сдается мне, упер с собой кинжал Сомерсета и сапоги лорда Клиффорда. Впрочем, я бы на их месте скупиться не стал: пускай себе носит.

– Какой вы зловреда, Дерри. Эти люди пришли мне на помощь, когда я в ней так нуждалась, – возразила королева.

– Это так, но взгляните на нас теперь, – сказал Брюер, гордо вскидывая голову.

Пятнадцать тысяч войска королевы за эти дни успели удвоиться, а народ все прибывал. Шотландцами теперь можно было и поступиться. Попроси она их задержаться, они все равно ушли бы, так как служили другой королеве.

В приязненном молчании Дерри и Маргарет смотрели, как истаивают вдали походные ряды шотландцев, пока густеющие сумерки и всепроникающий холод не сделали это занятие невыносимым.

Проталкиваясь сквозь трезвон колоколов и гомон толпы, Эдуард лучился довольством. Снаружи озабоченными пчелами роились лондонцы, заполняя всякий пятачок пространства между Аббатством и Вестминстерским дворцом. Наиболее пронырливые и удачливые урывали себе местечко у подножия колонн, где был шанс ухватить взглядом нового короля. Генриха Ланкастера с его француженкой-женой горожане уже отвергли и, возможно, опасаясь за дальнейшую судьбу города, поспешили склониться перед Йорком. Не все еще осознали новую для них реальность, но их нынешнее ликование обнадеживало.

Новый король ступал по центральному проходу, а цепочка его людей сдерживала наседающую толпу. Позади него дорожка сужалась под людским напором. Все, кто мог, изо всех сил тянулись, пытаясь коснуться Эдуардова плаща или доспеха.

Уорика с его братом-епископом оттерли вбок, в толчею мужчин и женщин, которые, кряхтя от натуги, лезли следом за Йорком на вольный воздух. Оголтело звонящие на все лады колокола вздымали огромный, до неба, железный круглый гул. Ричард ругнулся: какой-то тучный красномордый купец пробороздил сапогом ему по лодыжке и отдавил ступню в попытке высунуться над головами остальных. Уорик саданул его локтем в бок и, протираясь мимо, командно рявкнул: «А ну пропустить! Дайте дорогу!» Норфолк со своими молодцами в усмирении толпы не церемонились: их проход наружу сопровождался вскриками боли.

Впереди по-прежнему виднелись голова и плечи новоявленного короля, возвышающегося над всей толпой. Успело взойти солнце, и граф Уорик на мгновение застыл, когда на шлеме выходящего наружу, на еще более холодный воздух Эдуарда полыхнул сполох света, золотисто сверкнув на навершии. Даже сейчас, в этой немилосердной давке, в мыслях о прорве несделанных дел, Ричард чутко замер от нового, еще более громкого рева голосов снаружи. В следующую секунду он подался вперед и стал пропихиваться вперед еще ожесточеннее, игнорируя ойканья, извинения или гневные окрики тех, кого толкнул или сшиб с ног.

К той поре, как Уорик вырвался на воздух, он уже раскраснелся и запыхался, а пот с него стекал струйками, сразу обсыхая на коже. Появление своего взъерошенного сподвижника Эдуард встретил смехом.

– Глянь, Ричард! – выкрикнул он, перекрывая шум. – Они как будто ждали этого момента так же долго, как я!

Размашистым движением он вынул из ножен меч и воздел его над головой (Уорик с кривой ухмылкой отметил: лезвие-то целехонькое, не треснутое).

Над толпой вскинулись руки и взмыли голоса: вот он, король Англии, перед ними – не хрупкая, согбенно-благочестивая фигура, но воин такой вышины и телесной мощи, что и впрямь является воплощением величия. Кое-кто встал перед ним на колени, упираясь ими в булыжник – такой ледяной, что плоть вмиг немела. Первыми это сделали всего несколько монахов, но вскоре коленопреклоненной была уже вся площадь, открыв за собой молчаливо стоящих членов Парламента.

Взоры властей предержащих Эдуард встретил без всякой сконфуженности, и тогда они тоже стали опускаться на колени. Это они сделали его отца наследником престола, они держали призрачные бразды правления, но среди них не было никого, кто бы неверно оценил создавшееся положение. В эту минуту Йорку стоило лишь указать мечом, и они все оказались бы растерзаны толпой, не успев даже взмолиться своему новому королю.

– Лондон – великая крепость на великой реке, – внезапно изрек Эдуард. Голос его был настолько жестким и чистым, что звоном рикошетил от окружающих стен.

Ну просто Цезарь! Глядя на этого юношу, Уорик ощущал, как в душе у него взмывает скорбная радость. Впервые после известия о смерти отца в нем затеплилась надежда.

– Вот он я, Милостью Божией ставший от сего дня королем Эдуардом Четвертым – монархом Англии, Уэльса и Франции, лордом Ирландии, – продолжал Йорк. – В присутствии Святой Церкви, во имя Иисуса Христа. Аминь.

Последние его слова умножились тысячегласым эхом. Люди крестились, и никто не поднимался с колен, несмотря на льдистый, до костей пробирающий ветер. Эдуард сверху властно озирал толпу.

– Как ваш сюзерен, я взываю к вам. Всех призываю на свою сторону, знатных и простых. Несите с собою мечи и топоры, кинжалы и копья, луки и палицы. Я, Эдуард Плантагенет, король Англии, шлю вам слово, взываю к вам. Ступайте за мной!

Эдуард поднял половинку круглой серебряной печати, взвешивая ее на ладони. Приставший к ней кусочек красного воска он бдительно отковырнул ногтем и щелканул куда-то вбок. Вокруг располагался десяток длинных столов, устланных развернутыми пергаментами Строевых Предписаний, вчиняющими воинскую повинность рыцарям и лордам. Эти свитки, скрепленные печатью, будут разосланы по тридцати двум графствам и двунадесяти городам, требуя от лучших ратных людей страны явиться и встать под знамена нового короля.

Вид деловито суетящихся носчиков Большой королевской печати вызывал у Эдуарда невольную улыбку. От жаровен шел такой жар, что все четверо лоснились потом. Один помешивал в особом чане кроваво-красный воск, а двое других в это время колдовали над кувшинами, обставленными горшочками с горячей водой. Когда воск был доведен до жидкой консистенции, носчики обхватили тряпицами ручки кувшинов и склонились в готовности.

– Давайте, – дал отмашку Эдуард.

– Осмелюсь сказать: Ваше Высо… Ваше Величество может и не утруждать себя… Мы сами, э-э… – забормотал один из носчиков.

– Ничего, утружу. Мой первый оттиск Королевской печати я произведу своею собственной рукой.

Держатель воска покорно вздохнул и вместе со своим помощником приблизился к составленным в круг столам. Йорк поднял печать, и оба проворно взялись за дело. Один налил четко отмеренное количество воска в серебряную формочку, а второй в это время поместил золотистую ленту и нанес кружочек воска на пергамент, подготовив таким образом поверхность. Эта работа требовала филигранных рук и глазомера, и Эдуард зачарованно смотрел, как носчики печати священнодействуют над субстанцией, довлеющей над всей их жизнью.

Вот один из них убрал серебряные половинки, открыв взгляду четкий оттиск нового монарха на троне и с королевским скипетром. Печать позавчера отлил серебряных дел мастер Тауэрского монетного двора. Эдуард тайно любовался тем, как держатель воска очищает ее и окунает в ведерко с ледяной водой, что способствовало четкости оттиска.

– А ну-ка, еще одну! – увлеченно сказал король, оглядывая перед собой простор стола.

– А я, с позволения Его Величества, заберу готовый экземпляр, – послышался за спиной голос Уорика.

Эдуард с улыбкой обернулся и жестом велел держателю воска отдать заверенный печатью свиток.

– Странно видеть свое лицо на воске, – признался Йорк. – До сих пор как-то даже не верится. Мы продвинулись так быстро…

– И это движение продолжается, – сказал Ричард. – Там, внизу, дожидаются восемь десятков всадников, готовых доставить твое повеление в самые дальние концы. Собирает рыцарей и Норфолк, возглашая хозяевами трона нового короля и дом Йорков.

Эдуард кивнул, двигаясь вдоль стола вместе с носчиками печати и опять ударяя серебряной печатью, состоящей из двух половинок. Глядя на свой оттиск в воске, он снова медленно, как завороженный, покачал головой:

– Красота… Ну ладно, джентльмены, этого пока достаточно. Можете продолжать без меня, чтобы все пергаменты были с печатями. А милорд Уорик их потом унесет.

Четверо носчиков согнулись в почтительном поклоне, прижимая к себе свои кувшины и серебряные отливки. Чтобы выйти из круга столов, Эдуард толкнул один из них, сдвинув массивную дубовую столешницу одной рукой.

– Позапрошлой ночью, – сказал он, – я был провозглашен королем. В результате впечатление такое, будто у всех появилась куча дел, и один лишь я сижу здесь и играюсь с воском. Ты посмеешь это отрицать?

Уорик издал смешок, но осекся, заметив в глазах Йорка опасный огонек. В стороне от факелов и столов новый король как будто прибыл в росте.

– Как монарху, тебе следует озаботиться запасами гвоздей, топоров и солонины, – серьезно сказал Ричард. – А то люди прибывают, а нам нужны оружие, провиант, строительные инструменты – море всяческой оснасти для того, чтобы вывести их в поле. От твоего имени я сегодня взял в долг четыре тысячи фунтов, и еще кое-что на подходе от Святых Домов.

Эдуард, тихо присвистнув, повел головой из стороны в сторону.

– А хватит ли этого? Мне, понятное дело, нужны хорошие меткие лучники, но и об ополчении тоже подумать надо. Тем, кто не умеет пользоваться луками, понадобятся хорошие протазаны, щиты, кольчуги, тесаки…

– У нас есть Королевский монетный двор, – напомнил Уорик. – Я размышлял над тем, чтобы взять нужное нам в долг. Ну а если настанет срок, а возвращать будет нечем, то можно, в крайнем случае, перевернуть скамьи[56].

Уже уставший от всех этих деталей Эдуард выставил растопыренную пятерню.

– Это только в крайнем случае, в самом конце. Вором я быть не желаю. Делай все, что считаешь нужным, милорд Уорик. При желании можешь разжиться, наложив руку хоть на барыши всех лондонских евреев. Будь у меня достаточно людей, я уже сегодня вышел бы в поход на север. Ты же мне все твердишь: «Не время еще, не время». Из-за тебя мы топчемся на месте.

Чтобы скрыть вступивший в голову гнев, Ричард прикрыл глаза. Новый король нахмурился, поняв его ответ еще до того, как он был произнесен.

– Да знаю я, знаю! Нужно ждать. Наши с тобой отцы уже однажды метнулись на север, не подрассчитав. Слишком одержимы были рвением скорее покончить с врагом. Я все понимаю.

Эдуард на мгновение замер с поднятой головой, превозмогая в себе горе, от которого горело в груди. Не доверяя своему голосу, он молча хлопнул Уорика по плечу – так сильно, что тот покачнулся.

– Все эти Строевые предписания – всего лишь искры, Эдуард, – тихо молвил граф. – А рассылаем мы их для того, чтобы распалить через это огромный, разрушительный пожар по всей стране, невиданный доселе кострище на каждом холме. В тридцати двух графствах, от южного побережья и аж до Трента[57].

– И не дальше?

– А ты хотел бы за Линкольншир? На это я не замахивался. У королевы там свои северные лорды. Вся ее поддержка оттуда. Они свою сторону уже избрали.

Йорк раздумчиво покачал головой.

– И все-таки пошли хотя бы одно – всего одно – в Нортумберленд. В порядке оповещения. Всем тамошним шерифам и бейлифам[58], как будто семейка Перси еще не выбрала, защищать ли ей того блаженного рохлю в короне и его французиху-жену.

– Семья Перси не присоединится к нам никогда, – убежденно сказал Уорик.

– Это понятно, но им это будет предупреждением. Они начали эту войну. И в поле я ее непременно выиграю, клянусь Святым Крестом! Дай им знать, что я иду и не держу перед ними страха.

Сцепив за спиной руки, Эдуард с высоты своего роста нагнулся к Ричарду.

– У тебя еще одна неделя, чтобы собрать армию. После этого не держи меня – я все равно поеду, хоть сам по себе. Но лучше с тридцатью или сорока тысячами, так? Так. Лучше иметь с собой достаточно войска и покончить с той волчихой раз и навсегда. И я сниму те головы, Уорик, – те, что над йоркским Миклгейтом. Сниму их, а на их место вздену другие. Уж какие именно, я найду.

Маргарет ехала на серой кобылице, а рядом на сонном от старости кауром коне трусил ее сын. Лагерь огромного воинства сторонников Генриха растянулся вокруг города во всех направлениях: под постой были отданы все местные городки и деревушки. Формально лагерь находился лишь к югу от города, там, где Лондонская дорога пересекала городок Тадкастер. Фактически это было место сбора, куда люди пешком или на конях прибывали через распаханные поля и примыкали к ланкастерской рати. Здесь писари заносили имена в платежный реестр и выдавали пики и грубые тесаки тем, у кого их не было.

Проезжая с сыном по бескрайней, казалось, панораме знамен и палаток, лучников и топорщиков, Маргарет всюду встречала поклонение. Завидев ее, люди сотнями опускались на колени. Рядом ехали шесть рыцарей на защищенных доспехами конях. Позади этого кортежа струисто развевались стяги и вымпелы с тремя королевскими львами, а также антилопой Генриха и красной ланкастерской розой. Королеве хотелось, чтобы эти символы непременно представали во всей их наглядности.

Каждый из ее лордов был занят сотней задач – или, во всяком случае, так казалось. Было бы, безусловно, уместней, если бы рядом с королевой ехал ее муж, очно представая перед растущими рядами воинства. Отец Генриха наверняка так и поступил бы, галопом врываясь то здесь, то там в места постоя, речами убеждая всех своих капитанов и простых латников встать и умереть за него. Так про него рассказывали. Ну а Генрих ушел в свой укромный, отрадный для него мир молитв и созерцания, вдали от опасностей, с которыми от его имени разделывалась его жена. В иные, погожие для его рассудка дни король восходил до обсуждений какого-нибудь тернистого вопроса морали с епископом Батским и Уэльским, иной раз даже вгоняя бедного старика в смущение своей ученостью. Однако выезжать к своей армии, что разбивала палатки и точила оружие в готовности ради него рисковать своей жизнью, он не находил в себе сил.

Так что вместо короля Генриха Маргарет предъявляла армии своего сына Эдуарда. В свои семь он смотрелся крошкой на широкой спине боевого коня, однако ехал осанисто, с выпрямленной спиной, и невозмутимо оглядывал пространство лагеря.

– Это сколько ж народу собралось, мама! – воскликнул принц с неподдельной гордостью, отчего в груди у Маргарет потеплело от трепетной нежности.

Сомерсет с Дерри Брюером в один голос говорили, что в нем, несомненно, воплощен дух его деда – короля-воина, победителя при Азенкуре[59]. Королева все еще чутко высматривала в сыне признаки слабости его отца, но они в нем, судя по всему, отсутствовали. От такой мысли она благодарно перекрестилась, беззвучно шепча хвалу Деве Марии – матери небесной, как никто другой, понимающей ее потаенные страхи.

– Они пришли сюда, чтобы встать против изменников. Покарать злых людей в Лондоне, – сказала королева сыну.

– Тех, что закрыли перед нами ворота? – спросил маленький принц, поджав губы в раздумье.

– Да, тех самых. Они еще навалятся на нас со всей злобой и яростью, но им не совладать с этой невиданной силой, какая есть здесь у нас. Пожалуй, у нас самая большая армия для похода.

Плавным натягом поводьев приостанавливая кобылицу, Маргарет обернулась к сыну.

– Усвой и запомни эти знамена, Эдуард. Эти люди будут стоять с тобой, когда ты вырастешь. Если ты их об этом попросишь, когда с Божьей помощью станешь королем.

От таких слов сынишка расцвел, а глаза матери заиграли весельем. Озорно смеясь, она протянула руку и потрепала его по белокурым волосам. Мальчик, насупившись, стряхнул ее руку.

– Мама, не смей перед моими лордами! – одернул он ее, сердито зардевшись.

Уж и непонятно, то ли злиться, то ли радоваться такой боевитости.

– Ладно, Эдуард, – чуточку обиженно произнесла Маргарет, – больше не буду.

– Я когда вырасту, то попрошу их следовать за мной, – сказал маленький принц, тоже, в свою очередь, чувствуя смущение, и по-взрослому добавил: – Но они не должны видеть во мне мальчика.

– Но ведь ты и есть мальчик. И мой восторг, мое сладкое солнышко, которое я готова затискать до смерти в объятиях, если оно хмурится. И ушки ему покусать. Мой маленький принц Эдуард.

Чувствуя материн прилив игривости, ребенок с напускной досадливостью застонал, а заслышав, что она произнесла его имя слегка в нос, на французский манер, немного напрягся.

– Мама, я Эдуард Вестминстер, принц Уэльский. И буду королем Англии и Франции. Но лучше б я звался Эдвардом – ведь я английский мальчик, с пыльцой наших зеленых холмов на руках… и элем в моих жилах.

Маргарет покосилась на него осуждающе.

– Голос я слышу твой, Эдуард, но слова, мне кажется, исходят от Дерри Брюера. Или я ошибаюсь?

Ее сын покраснел, как вишенка, и повел глазами в сторону. Туда же посмотрела и королева. Там (уж неизвестно, радоваться или негодовать) трусил на своей хромой клячонке – одни копыта до мослы – незаметно пристроившийся к кортежу Дерри всадник, скажем прямо, никудышный.

– Мастер Брюер! – позвала его королева. – Мой сын тут увлеченно рассказывает, как в его венах течет пыль английских холмов.

Дерри обласкал маленького принца Уэльского улыбкой.

– Так оно и есть, миледи. С водой из английских ручьев в придачу. Мы все еще будем им гордиться, в этом сомнения нет… – Голос шпиона поутих, когда он увидел, что Маргарет его словам не улыбается. В легком недоумении пожав плечами, он добавил: – Его отец – король, миледи. А дед был величайшим воителем из всех известных ныне. Ну, почти. Кто-то назвал бы имя Эдуарда Третьего, но нет: тот, кому ведома истинная цена, примером для подражания назвал бы именно Генриха Азенкурского.

– Понятно. Ну а французской крови в моем сыне, получается, и нет? – с некоторой обидой спросила Маргарет.

Дерри, прежде чем ответить, сковырнул с уха своей коняги кусочек присохшей грязи.

– Миледи, я повидал достаточно детей, выросших с представлением, что мать у них – не более чем сосуд или, в лучшем случае, почва для семени. Видел я и рыжеволосых мамок с чадами, у которых локоны в такой же цвет имбиря. Не буду отрицать: материнская утроба в самом деле задает дитю обжиг внутри и облик снаружи. И все-таки Эдуард – принц Англии. По воле Божией когда-нибудь он станет королем. Он вскормлен английской говядиной и обучался английским манерам. Пил воду и причащался вином и элем из винограда и ячменя, выросших на этой земле. Многие усматривают в этом особую ценность – такую, что является для него благословением и ставит выше всех других племен, миледи. Ну а кое-кто, безусловно, считает наоборот. В основном, французы.

Он с прищуром улыбнулся, а Маргарет, делая вид, что озирает ширь лагеря, укоризненно поцокала языком.

– Что-то вы, мастер Брюер, целый диспут развели насчет английскости.

Дерри склонил голову, с отрадой понимая, что королева сейчас оставит эту деликатную тему.

– А ну, ребята, – браво воскликнул он, – кто сводит принца поглядеть на пушки? Я слышал, капитан Говард нынче занимался пристрелкой двух колесных орудий, у которых ядра размером с мою руку. Или не Говард…

Он умолк, сознавая, что уже вызывает у Маргарет раздражение. Она разрешительно махнула рукой, и ее сын ускакал в сопровождении одного рыцаря и двух знаменосцев со штандартами, возвещающими его имя и кровь: английские львы и французские fleurs-de-lis[60] в квадрантах[61].

Шпионских дел мастер, румянясь лицом, проводил его приязненным взглядом.

– Замечательный растет паренек, миледи. Бояться за него не надо. Жаль только, что он не окружен еще десятком братьев и сестер, для укрепления вашей линии.

Теперь зарумянилась уже Маргарет.

– Какие новости, мастер Брюер? – в очередной раз сменила она тему разговора.

– Я не хотел, чтобы это слышал ваш сын, миледи. Но вам это нужно знать. Эдуард Йоркский в Лондоне провозгласил себя королем. Эту весть мне доставил человек, полумертвый от усталости и запаливший в дороге лошадь.

Королева, обернувшись всем телом, застыла с приоткрытым ртом.

– Вы… Что? Дерри, как он может называть себя… Король – мой муж!

Брюер поморщился, но вынужден был продолжить:

– Его отец был назначен официальным наследником трона. Со временем мы бы навели с этим порядок, но его сын, похоже, сумел как-то сторговаться и урвал себе кус. У него есть… во всяком случае, кажется, что есть существенная поддержка. Закрыв перед нами ворота, Лондон тем самым сделал выбор. Теперь он просто вынужден его поддерживать – а это означает золото, власть над людьми и преклонение со стороны Вестминстерского дворца и Аббатства. Отсюда и трон, и скипетр, и владение королевским монетным двором.

– Но… Дерри, он же не король! Он изменник и узурпатор, да к тому же совсем еще мальчишка!

– Мой человек сообщил, что он великан, который теперь носит корону, призывает в войско людей и королевским именем собирает подати.

Кровь отлила от лица Маргарет, как-то разом поникшей в седле. Брюер встревожился, как бы эта очередная волна беды не оказалась для нее чересчур сильным ударом, не захлестнула с головой.

– Единственно отрадная новость, миледи, это то, что всякое притворство теперь отброшено, – добавил он. – Лжи больше не будет. Многие, кто хотел бы встать подле вас, но выжидал, теперь придут к вам. Наше войско уже небывало крупно. И оно будет еще расти по мере того, как к нам примкнут люди севера, во имя спасения истинного короля от изменников.

– И тогда мы их сокрушим? – слабым голосом спросила Маргарет.

Дерри кивнул, протягивая к ней руку, но не смея притронулся.

– Еще немного, и нас будет уже сорок тысяч, миледи. С великолепной боевой сердцевиной из латников и лучников.

– Я уже видела, как рассыпаются рати, мастер Брюер, – все таким же упавшим голосом промолвила королева. – Со звуком рогов перед битвой всякая определенность будто испаряется.

Дерри сглотнул, чувствуя неожиданную раздраженность. Дел у него и без того было невпроворот, и утешение правительницы среди них явно не значилось. Одновременно он ощутил что-то похожее на возбуждение, эдакие до боли сладкие удары сердца. Есть, определенно есть что-то живительно бодрящее в красивой женщине, глаза которой туманят слезы. Эх, припасть бы сейчас к этим нестерпимо-сладким губам… Дерри встряхнулся, мысленно давая себе отрезвляющую пощечину: а ну прочь с заповедной дорожки!

– Миледи, прошу прощения, мне пора по делам. Скажу одно: двух королей не бывает. Эдуард Йорк добился лишь того, что мы будем биться, пока монарх не останется только один. Истинный.

Через пятнадцать дней после провозглашения себя королем Эдуард с большим войском отправился на север. Правя коня вдоль Лондонской дороги в стороне от города, он размышлял о римских цезарях. Зима все еще сковывала землю, и поживиться в окрестностях пути, выбранного Маргарет с ее северянами и шотландцами, было нечем. Мимо десятками тянулись маноры, пожженные людьми королевы, а селяне при одном лишь виде походных рядов убегали в леса.

Как ни жаль, но использовать дорогу для продвижения такой армии было исключено. Эдуард кое-как сносил встречи с Уориком и Фоконбергом, которые твердили, что строй на дороге растянется на дни, так что любой авангард на ней окажется отрезан от подкреплений. И вместо того чтобы растягиваться в длину, походный порядок растянулся вширь. Люди шли тремя квадратами, рядами шириною в милю. По ходу воинство продиралось через леса, перекатывалось через холмы и пролезало через слякотные низины с такой вязкой грязью, словно она была живая. Город Йорка отстоял на двести миль к холодному северу, и переход волей-неволей должен был занять девять или десять дней. Хорошо хоть, что благодаря благодеянию и богатству Лондона армия была хорошо снабжена. Купеческие корабли по Темзе доставили съестные припасы, а столичное ростовщичество, похоже, увязывало свою будущность с успехами и неуспехами нового короля. Сейчас Эдуард, подбоченившись, ехал в передних рядах срединного квадрата, в окружении знамен с пламенеющим солнышком, отцовым соколом и белой розой Йорков. Правое крыло он отдал под командование герцога Норфолкского, самого старшего в иерархии титулов, а Уорика с Фоконбергом поставил командовать левым. Двое Невиллов если и истолковали это как унижение, то виду не показали. Сам Эдуард намеком на уничижение это не считал, хотя срединный квадрат как раз состоял в основном из сил, что потерпели поражение под Сент-Олбансом.

Если хотя бы половина из поступающих на юг вестей была правдива, то армия королевы по численности, как минимум, равнялась воинству нового короля. Понятно, лазутчики и купцы склонны к преувеличениям, но Эдуарда подгоняло ощущение, что медлить нельзя. Можно проигрывать битвы и, тем не менее, выигрывать войны. Всякий день в пути – это еще одни сутки для королевы и ее слабоумного мужа, которые за это время принимают в свое войско еще больше солдат и лордов.

То, что его собственные лорды командовали своими квадратами на отдалении, отменяло необходимость видеться с ними, что Эдуарда вполне устраивало. Их части армии отсюда не различались даже на глаз, поэтому общался Йорк лишь со своими валлийскими капитанами да лучниками, вновь ощущая себя больше вождем клана, нежели королем.

Тем временем всего лишь месяц оставался до его девятнадцатилетия, и его тело отрадно чувствовало в себе избыток сил, а душа – уверенность, придаваемую наличием цели. Армия вокруг пестрела разноцветием сюркотов, щитов и знамен с фамильными гербами, нашитыми, нарисованными и накрашенными на доспехах и даже на конских попонах. Наряду с ратниками в услужении у рыцарей и баронов, для которых война была ремеслом, к Йорку сходилось и простонародье, уставшее от провалов Ланкастера, а еще подогреваемое памятью об извергах вроде лорда Скейлза, что именем короля Генриха применил против толпы лондонцев греческий огонь[62]. Воинство шло, щетинясь остриями копий, алебард, гвизарм и глеф с буковыми древками, которые можно было держать на плече или использовать как посох с железным оголовьем. Часть войска была вооружена тесаками с усиленными, более длинными и толстыми лезвиями. В неопытных руках они были все теми же инструментами для рубки. Ну а тот, кто умел пользоваться этими клинками в бою, мог пробивать ими доспех, что вполне позволяло такому рубаке сходиться в поединке с латником в панцире.

Удивительно, какое число шагающих рядом угрюмых парней имело, оказывается, счеты к дому Ланкастеров. Половина кентского и эссекского контингента несла, как знамя, имя Джека Кэда и охотно рассказывала всем, кто готов был слушать, о нарушении королевой обета о помиловании – из-за чего они сами в запале чувств присягнули Йорку. Эдуарду, в свою очередь, оставалось лишь благословлять каждую ошибку, совершенную Маргарет.

Холод, казалось, крепчал с каждой новой милей к северу. Людям, истомившимся одолевать слякотную жижу, вначале это даже показалось облегчением. На схватившихся морозом буераках приходилось чаще поскальзываться и спотыкаться, но все равно лучше было ступать по тверди, чем по трясине. И люди шли, пусть даже знобко дрожа и дыша парком в занемевшие ладони. Обоз с провиантом и оснасткой тянулся вровень с войском по Лондонской дороге, а вечерами в установленной слугами палатке Эдуард за ужином вел счет убыткам. Перед сном он пару часов руководил ратными упражнениями рыцарей. Поначалу вокруг квадрата, озаренного мятущимся светом факелов, собирались целые толпы солдат – поглазеть на возглавляющего поход великана. Но довольно скоро это стало досаждать Йорку, и он разослал по войску приказ заниматься собственными ратными упражнениями – кто на мечах, кто на копьях, кто на чем еще. После этого окрестность лагеря стала ежевечерне оглашаться криками капитанов и звоном металла.

Свою мощь как короля Эдуард чувствовал в том, как на него взирают, и в желании рыцарей сразиться в упражнении именно с ним, дабы показать свою удаль. И дело тут было не в расчете получить от него похвалу, а то и титул. Молодые рыцари усматривали в нем некую новую Англию – иную, восставшую и окрепшую после тяжких лет сумятицы и невзгод. Иногда ощущение было просто под стать волшебству или чарам. Сам Эдуард спросил об этом Уорика всего раз, после того как ему представили какого-то сквайра, который от волнения побагровел и лишился дара речи. При мысли об этом новый монарх потом озадаченно хмурился. Он чувствовал в людях этот благоговейный трепет, но чтобы вот так, до потери рассудка… Может, что-то в нем есть такое от рождения, или так действует авторитет его отца?

– Они будут впитывать каждое твое слово, – говорил ему Уорик еще в Лондоне. – Будут льстить и угодничать, но они же будут за тебя биться и упорно стоять даже тогда, когда, казалось бы, пора спасаться бегством. Потому что ты для них король. Они будут лелеять память даже о какой-нибудь случайной фразе, брошенной тобой при мимолетной встрече, и может статься, что для них она пребудет самым ярким воспоминанием в жизни. И если тебе удастся повести их за собой, то корона путеводным светом осветит весь твой дальнейший путь, сделав тебя… гм, доподлинно гигантом, Королем Артуром в серебристых доспехах. Но с другой стороны, стоит тебе, скажем, ударить, а уж тем более обесчестить женщину, проявить малодушие или хотя бы пнуть лающую собачонку, выказав мелочную вспыльчивость, – и это будет подобно зеркалу, давшему трещину.

Те слова проникли глубоко. Поначалу Эдуард лишь пожал плечами, однако заронил их в память и решил руководствоваться ими по жизни, тем более что правдивость их ощущал буквально нутром. Вечерами он даже стал воздерживаться от выпивки, выказывая свои трезвость и радение в ратной практике до седьмого пота. Пил воду, а ел баранину и соленую рыбу, лишь подчеркивая свое здоровье молодецким сном и ранним вставанием.

На четвертые сутки после выхода из Лондона они встретили Джона Невилла, держащего путь на юг. Он возвращался один, держась римского плитняка Лондонской дороги. Здоровье Джона постепенно шло на поправку, хотя жар все еще давал о себе знать. Своего брата Уорик приветствовал бурным восторгом, пока не заметил бурых кровоподтеков и нагноения на его правой руке. Тут Ричард похолодел, после чего стал подгонять своих людей, а брата с ходу развернул на север.

Джон Невилл, со своей стороны, был в восторге и даже в легкой оторопи от вида стольких тысяч войска. Вволю питаясь мясом, он в считаные дни поправился и теперь на свежей лошади бодро держал путь вместе с армией. Джон передал все, что сумел разузнать, хотя Дерри Брюер при всяком выходе из подвала завязывал ему глаза. Сведения были довольно скудны, но Уорик благодарил судьбу за освобождение брата. Несмотря на то что с Эдуардом их сплачивало общее дело, было что-то настораживающее в том, как новый король рвался с поводка, вскипая лютым гневом по малейшему поводу. Соратником Йорк был непростым, и Ричарду доподлинно не хватало той непринужденности и доверия, какие были у него с младшим братом – в том числе при разговорах, в которых не приходилось следить за каждым своим словом.

Шел девятый день пути, когда передовые лазутчики углядели первые признаки неприятеля. Лондонская дорога шла через деревушку Феррибридж, где берега реки Эйр связывал между собой красивый мост из дуба и сосновых досок. Теперь он был порушен, и воды стремительно неслись мимо разбитых и порубленных бревен. Ряды Эдуарда находились в миле к востоку от переправы, и он отдал приказ квадратам Фоконберга и Уорика подойти и починить мост, возведя новый из поваленных деревьев, чтобы армия могла переправиться по нему и продолжить свой путь на север. Город Йорк лежал там в каких-нибудь двадцати милях, и Эдуард был исполнен решимости войти в пределы его стен и завладеть мощами своего отца и брата. Каждый потерянный день был для него очередным унижением, мириться с которым он не мог.

Уорик глядел на работу плотников. Под надзором двух старших солдат, знающих толк в столярном ремесле, они с огоньком взялись за дело. Таких и хлебом не корми, а дай повозиться с тесом и бревнами, после чего они лишь удовлетворенно крякнут, довольные собой и выполненным заданием. С задорными улыбками часть из них расшивали топорами бревна на толстые доски, а другие с помощью тесаков и рубанков укладывали их и осуществляли подгонку. Работа шла ходко.

Вбитые в дно сваи моста, разумеется, никуда не девались: выдернуть их никто не мог, а сгореть им помешала вода. На своем месте им еще стоять и стоять, и по ним надо было лишь перекинуть и скрепить меж собой сшитые балками дощатые настилы. Обвязанные для подстраховки веревками плотники размещали их на мостовых опорах и размашисто, в два-три мощных удара, пригвождали обухами топоров. Сработано было неказисто, но прочно (красота тут никому не нужна, нужно лишь переправиться на тот берег).

Сзади, с хрустом жуя яблоко, подошел Фоконберг – как раз на хруст Уорик и обернулся.

– Дядя Уильям? – спросил он якобы удивленно. – Теперь уже недолго. Половина работы сделана, завтра к утру снова двинемся.

– Да я не с проверкой, Ричард. Просто так подошел, – отозвался старший из Невиллов. – Эти земли я как свои пять пальцев знаю. В молодости мы тут с твоим отцом охотились – вон там, меньше чем в десяти милях отсюда.

Улыбка Уорика стала несколько натянутой. Дядины истории имели свойство застигать врасплох, вызывая пелену в глазах и щипанье в горле. Такие моменты Ричард особенно не любил: они словно вытаскивали наружу его слабость.

– Дядя, давайте об этом как-нибудь в другой раз. Мне сейчас еще бумаги разбирать, доканчивать кое-как письма…

Он поглядел на предвечерний горизонт, где вместо солнца розовело мглистое зарево. Холод к вечеру становился кусачим. В палатке, наверное, уже зажгли светильники.

– Конечно, конечно, Ричард, – закивал Фоконберг. – Возвращайся к своей работе. Я тебя не держу. С час назад тут стоял твой брат Джон – журился, что реку нельзя перейти вброд. Отец бы вами гордился.

У Уорика напряглось в груди, а в жилах затрепетал гнев.

– Спасибо, дядя, – склонил он голову. – Хочется на это надеяться.

И указал на реку с набухшими влагой глинистыми берегами. В преддверии сумерек вода почернела, стала словно железная.

– Работа спорится. С рассветом, думаю, отправимся.

Лорд Клиффорд пребывал далеко не в радужном настроении. Начать с того, что ему дали задание отрезать Лондонскую дорогу к югу – поручение, доставшееся ему не иначе как по злонамеренной подсказке Дерри Брюера. Работа, прямо скажем, черная, более уместная для отряда какого-нибудь баннерета[63], а то и вовсе для шайки простолюдинов. К чему было ставить над этой братией особу высокородного происхождения? На это остается лишь плечами пожимать. Однако пришлось ехать и осуществлять догляд за двумя сотнями лучников и столькими же топорщиками, которые сейчас шли и кидали в сторону Джона Клиффорда негодующие взгляды. Сомерсет или граф Перси от такого задания явно отказались бы, тут и гадать нечего. Однако задача была выполнена, мост порублен, а его части скинуты в реку, где стремительное течение, подхватив, унесло их без всякого следа. Капитана своего воинства Клиффорд спросил, как быть со сваями – не убрать ли? Тот ответил дерзкой ухмылкой, за что вмиг заработал дюжину плетей. Но похоже, среди своих дружков этот дерзец пользовался авторитетом, и именно из-за такого обращения лорда они на обратном пути к основной армии злобно на него косились. На эту бесцеремонность Джон не реагировал, а лишь всю дорогу смотрел перед собой.

– Милорд! Милорд Клиффорд! – донеслось откуда-то сбоку.

Барон обернулся с упавшим сердцем, понимая, что срывающийся от волнения голос юного лазутчика вряд ли может быть глашатаем хороших вестей.

– Докладывай, – скомандовал он в ожидании, когда лазутчик спешится и отвесит положенный поклон.

– Милорд, там у моста целое войско. Уже заново рубят дерево, стучат топорами…

Сердце у Джона замерло, а затем подпрыгнуло в предвкушении. Мост все еще не отстроен, а у него есть лучники. Армия йоркистов только еще собирается, и есть шанс посеять в их рядах хаос. Используя неожиданность, может, еще и удастся всадить стрелу в грудь Уорика или даже самого Эдуарда Йорка – этого самозванца, само существование которого противно небесам. Вот так взять и вернуться к королю Генриху и королеве Маргарет героем…

– Милорд Клиффорд? – Юнец посмел прервать череду ярких образов, парадным строем плывущих сейчас перед внутренним взором лорда. – Прошу прощения, милорд, но какие будут приказания? Они использовали старые сваи через реку, и теперь уже скоро пойдут за нами по пятам.

Барон унял раздражение, вызванное вопросами этого необузданного юнца. Изначально было понятно, что те чертовы сваи обернутся проблемой. Если б у того капитана во время экзекуции не лопнуло сердце, впору было притащить его обратно к реке и ткнуть носом: на, полюбуйся.

Солнце уже садилось, а от снесенного моста они отдалились всего на несколько миль. Клиффорд оглядел застывших вокруг лучников, понимая вдруг, отчего Сомерсет настоял, чтобы он для столь рутинного задания взял с собой такую силу.

– Назад к реке, джентльмены! – воззвал он. – Удивим изменников! Покажем им, на что способны хорошие лучники.

Люди вокруг, развернувшись на месте, без слов припустили тяжеловатой, сглатывающей мили трусцой, словно вперегонки со скудеющим светом солнца.

С наступлением темноты Уорик как раз закончил ужинать отменной форелью, пойманной в той самой реке, на которую смотрел весь этот день. Стало еще холодней, и почивать он улегся в одежде, придавленный слоем толстых одеял. Угревшись, граф уже погружался в дремоту, как вдруг заслышал где-то в отдалении позвякивание кольчуг. В неосвещенной палатке Ричард резко приподнялся на локти, уставившись в слепую темень.

Снаружи за рекой слышались команды лучникам натянуть тетиву. Откинув одеяла, Уорик вскочил и бросился из палатки наружу, в ночь, на ходу крича хватать щиты.

С запоздалым ужасом он понял, что огни в лагере не погашены: он ведь сам отдал приказ, чтобы работы на мосту не прекращались и ночью. Сейчас там желтовато светились факелы, и весь мост отражался в воде струистыми золотыми столбами. А значит, видны были и работники, самозабвенно стучащие топорами и звенящие пилами.

– Всем взять щиты! – сиплым спросонья голосом проорал Уорик. – Лучники!

По всему лагерю янтарями горели костры, на которых готовили пищу по тридцать-сорок человек.

– Гасить, к чертям, костры! – провопил Ричард. – Воду, воду сюда!

Лагерь отозвался нестройными криками удивления и растерянности, и в это время за рекой гаркнули приказ. Поперхнувшись дыханием, Уорик услышал, как в воздухе поют стрелы, перекрывая даже шум течения. Машинально вскинув перед лицом руку, он усилием воли опустил ее. Без доспехов это не защита, да и не хватало еще трусливо ежиться на виду у людей. Всюду вокруг сыпались стрелы – тукая о дерево и металл, чмокая в кожу, вспарывая палатки и прошивая одеяла, под которыми осекались сдавленные вскрики не успевших проснуться солдат. Все больше и больше стрел гвоздили землю по эту сторону реки, тут и там виднелось белое оперение. В темном небе светил лишь ущербный месяц.

Взгляд ухватывал растерянных, сбитых с толку людей в рубахах и кожанах, которые что-то хаотично хватали – кто щит, кто мешок, кто еще что-нибудь. Кое-кто хватал даже доски, загораживаясь ими, хотя стрелы, стуча в дерево, пронзали им руки. Граф Уорик, весь в поту, несмотря на холод, ожидал, что в его тело вот-вот вопьется стрела. От чьего-то прикосновения он вздрогнул и ругнулся, хотя это оказался оруженосец, подающий щит, который Ричард принял с растерянным «спасибо».

Костры были уже погашены, и лагерь окутал сумрак. Погасли и факелы над рекой: плотники побросали их в воду. Уорик чувствовал, что его душит паника, вызванная внезапностью и общей сумятицей. Тем не менее враг на том берегу продвинуться вперед не мог и оставался на дистанции пары сотен футов. Постепенно в сбитом с панталыку графе прорисовывалось решение.

– Отступить по всей позиции на триста ярдов! А ну пшли! – рявкнул он.

Его команду подхватили остальные. Голоса растерянно взносились поверх воплей, зубовного скрежета боли и стонов умирающих. Ощущение у Уорика было такое, будто стрелы своей гибельной дугой устремляются именно на него, хотя над ним теперь был щит. А остановиться он не осмеливался. Свет над рекой окончательно угас, и вода сделалась полосой непроницаемой тьмы. На том берегу не было ни единого огонька, зато оттуда доносились глумливые крики и хохот врагов, словно бы пьяных от ощущения своей безнаказанности.

В лагере царил доподлинный хаос.

Ричард отвернулся от уреза воды, ощущая леденящий ужас от того, что подставляет лучникам беззащитную спину, когда вокруг по-прежнему жужжат стрелы. Кто-то из людей пробовал загородиться щитом со спины, однако единственной защитой было выйти за порог досягаемости вражеских лучников. Правила и рамки приличий в этом слепом бегстве отсутствовали. Сзади, отступая, наваливались и перли незнакомые люди. Под этим напором Уорик с трудом устоял на ногах и стал проталкиваться сквозь давку, перебарывая довлеющий страх внезапной смерти.

Навстречу шагал освещенный мятущимися факелами Эдуард. Даже в темноте, чуть освещенной месяцем, его штандарты серебристо поблескивали. Присутствие короля подействовало как ушат воды, выплеснутой в лица бегущим. Люди останавливались, внезапно устыжаясь своего всклокоченного вида и шалых выпученных глаз.

– А ну, доложить по форме! – быком проревел Эдуард.

Вид убегающего в темноте воинства привел его в несказанный гнев. Никто не решался встретиться с ним глазами.

– Что застыли истуканами?! Уорик! Ты где?

– Здесь, мой король, – подал голос Ричард. – Это я отдал людям приказ отойти за предел дистанции лучников. Они встали за рекой, но отогнать нас дальше все равно не смогут.

– А вот я бы лучше перешел эту реку, – строптиво бросил Эдуард. – Только как я это сделаю в отсутствие, язви его, моста? За который, между прочим, отвечаешь ты!

Уорик унял в себе раздражение от выволочки, которую ему сейчас бесцеремонно устраивал этот молодой спесивец. Вместо племянника заговорил дядя.

– Ваше Величество, – сказал Фоконберг, – здесь есть еще одна переправа, милях в трех западнее.

– Каслфорд? – прищурился Эдуард. – Знаю. На всех этих землях я охотился еще мальчишкой… Да и не так давно тоже.

Перед его внутренним взором предстал облик женщины, в доме неподалеку от того места. Звали ее Элизабет… Интересно, думает ли она о нем? Наверняка да. Король вкрадчиво улыбнулся этой своей мысли.

– Что ж, ладно, – отрешаясь от приятных мыслей, он нахмурился. – Лорд Фоконберг. Возьмите три тысячи молодцов покрепче и буквально бегите к тому броду. И чтобы среди них обязательно были лучники. Вам понятно? Ночь еще не закончилась, и к рассвету вам надлежит быть на том берегу. Посмотрим, получится ли у нас удивить тех храбрых вояк.

Властным взмахом услав Уильяма, он поворотился к его племяннику.

– Уорик, давай заканчивай тот чертов мост. Над плотниками выставь щиты – удивляюсь, как ты раньше этого не сделал, – но чтоб переправа мне была.

– Слушаю, Ваше Величество, – склонив голову, сухо произнес граф.

Хорошо, что в темноте не было видно гнева, которым он кипел. Он помог Эдуарду сделаться королем – ему, этому восемнадцатилетнему верзиле, который сейчас помыкает им, как каким-нибудь поваренком! Хотя безрассудство и бесцеремонность этого задаваки – не то, на чем сейчас стоит сгущать внимание. Во главе угла другое: как свергнуть короля Генриха и королеву Маргарет – в первую очередь ее, а не это посмешище в короне. Над воротами в Йорке до сих пор торчат головы, и ради того, чтобы убрать их, он, Уорик, готов проглотить любое унижение и несправедливость.

Блеклый предутренний свет раскрыл все, что чаял увидеть лорд Клиффорд. Осмотрительно блюдя дистанцию, чтобы, паче чаяния, не доставали стрелы, он ехал в максимальной близости, какую только позволяла смелость, и вглядывался в противоположный берег. Созерцая предстающую там картину, Клиффорд лишь в немом восторге покачивал головой, не веря своим глазам. Сзади держались четверо его капитанов, которые от вида учиненного ими побоища и хаоса развязно посмеивались, хлопая друг друга по спинам.

– Вот видите, джентльмены, что значат хороший расчет и предвидение! – торжественно объявил барон. – Ценою одного моста, одного утра доблестных усилий мы вырвали у армии изменников сердце!

Что было сокрыто ночью – так это само количество убитых во сне. Они тесно лежали на стылой земле, завернутые в свои одела, как в коконы. После того как были погашены костры, люди в попытке согреться подбирались к ним все ближе и ближе, укладываясь впритирку, чтобы не замерзнуть. В эту скученность и упало около трех тысяч стрел, пущенных вслепую двумястами лучниками, боезапас которых составлял две-три дюжины на брата. Стрелы те, пускаемые лучниками с таким усердием, что жгло в плечах, ложились кучно и часто. То, какой град смерти сеялся за рекой, они даже не ведали. И вот теперь, под бледным рассветным небом, Клиффорд лишь сожалел, что залпы были не прицельны: так можно было убить еще больше.

Трупы исчислялись сотнями. Их собирали там до сих пор и укладывали рядами, словно в расчете, что те сами собой встанут и двинутся вперед. Сраженные в неразберихе раскинулись на спуске к воде, темными грудами среди поляны белых перьев. Туда подбегали мальчишки и собирали пучки из стрел – во всяком случае там, куда можно было дотянуться, чтобы их выдрать. К их шерстяным одежкам приставали и висели, не отлипая, засохшие головки чертополоха. А в стороне от снующих мальчишек и недвижных мертвецов в молчании стояла темная лавина конников, растекаясь вширь, с Эдуардом по центру. При виде знамен Йорка по бокам улыбка Джона Клиффорда сделалась зловещей. Вот он, узурпатор трона, посмевший назваться королем Англии. Спутать сына Йорка с кем-либо было невозможно. Сидел он на здоровенном жеребце с косматой гривой и свирепым норовом (ишь как цапает зубищами соседних лошадей – чисто зверь!). Клиффорда и его капитанов именитый всадник как будто не замечал. Он просто сидел, зажав в латной перчатке поводья, и глаза его широко озирали горизонт. Постепенно наливалось светом жемчужно-серое небо. Ветер стих, но от этого становилось лишь морозней.

К лорду Клиффорду подъехали четверо его капитанов, на сюркотах которых красовался герб барона – красный двуногий дракон с крыльями и хвостом-пикой. Однако, несмотря на гордый символ, Джона грызло ощущение, что его воинство – лишь жалкая горстка в сравнении с силищей ложного короля и его рыцарей на другом берегу. Отсюда виднелись стяги Йорка и Уорика. Штандартов Фоконберга и цветов герцога Норфолка отчего-то не замечалось. Вместе с тем чувствовалось, что несравненно более мелкий отряд Клиффорда находится под таким же пристальным наблюдением. Барон сидел, выпрямившись в седле во весь свой рост. Самый старший из его капитанов задумчиво прочистил горло и, свесившись с седла, степенно сплюнул в грязь. Это был Корбен – немолодой, грубо-черноволосый угрюмец с глубокими морщинами на щеках и возле рта, придающими его лицу кислое выражение. В услужении у семейства Клиффордов он состоял вот уже двадцать лет и знал еще отца барона.

– Милорд, солнце уже взошло. Можно попробовать обмакнуть последнюю охапку стрел в масло и поджечь, – предложил он. – Это пусть ненадолго, но еще задержит их продвижение.

Лорд Клиффорд поглядел на этого человека, жалеючи и припоминая, отчего он никогда не ходатайствовал о посвящении его в рыцари.

– Нам больше не нужно их задерживать, Корбен. Я уверен: Его Величество король Генрих не для того собрал столь великую армию, чтобы дожидаться с нею весны. Своей цели я достиг – да что там, превзошел все самые смелые ожидания! Полагаю, что в этой «войне двух королей», или как там ее нарекут потомки, я нанес самый первый удар, причем весьма победный.

Джон улыбнулся, предвкушая причитающуюся ему хвалу. Но, словно в прозрении своей будущности посмотрев вдоль реки, он оказался одним из первых в своем отряде, кто увидел, что именно грядет. Капитан Корбен удивленно наблюдал, как лицо Клиффорда из румяного становится восковым.

– Милорд? – спросил он осторожно, прежде чем оглянуться через плечо и растерянно чертыхнуться.

В еще мутноватом свете народившегося дня поле вдоль реки в одночасье словно ожило, закишев бегущими солдатами и скачущими лошадьми.

– Лучники! – отчаянно выкрикнул Джон. – Лучники во фрунт![64]

– У них нет стрел, милорд, – напомнил Корбен, хотя барон уже и сам, опомнившись, втянул ртом воздух, собираясь отменить приказ. Полоснув своего капитана взглядом, Клиффорд рявкнул всему своему построению:

– Отставить! Отходить к северу, держа строй! Отхо-о-о-од!

Капитаны и сержанты эхом разнесли последнюю команду, грубо ухватывая и разворачивая толкущихся лучников, пытаясь навести в толковище мало-мальский порядок. Строй нарушался теми, кто, видя приближение неприятеля, напирал снаружи.

Голос Клиффорда, высокий и надтреснутый от волнения, снова взвился над рядами:

– Капитаны! Вы можете заставить людей шевелиться? Все отходим к основной армии!

Словно в ответ на его слова, передовые лучники неприятеля, выбежав с боков вперед, остановились на дальнем краю дистанции и натянули луки. Стрелы, прянув, не долетели, но их определенно увидели те, кто, отбегая вспять, показал спину. Раненых пока не было, но паника уже охватила ряды отступающих, так что началась давка, и дисциплина была позабыта. Проворней других оказались лучники Клиффорда, не имевшие доспехов и кольчуг. Они с ходу принялись просачиваться сквозь остатки построения, продавливаясь сквозь нестройные ряды. Всадников в отряде барона была от силы дюжина, и все они провели ночь в седле. Словом, от реки и обрушенного моста отступала разрозненная бесформенная толпа. А следом накатывалось трехтысячное воинство, с гиканьем, волчьим воем и совиным уханьем смыкая расстояние.

Лорд Клиффорд, превозмогая растущий страх, подозвал к себе Корбена.

– Пошли кого-нибудь из конных за поддержкой, из тех, кто расторопней. Надо было тебе отправить вперед лазутчиков, чтобы они меня предупредили. Что ж ты так оплошал, Корбен?

– Оплошал, милорд, – не меняясь в лице, принял упрек капитан и лишь по-ястребиному стрельнул глазами. – Вперед я уже услал молодого Энсона. Он мелкий и юркий, а лошадь под ним самая быстрая в нашем отряде.

Какой-то момент Джон прикидывал, не взять ли Корбена с собой: как-никак двадцать лет служил их семье верой и правдой. Но опять же, ни до каких званий не дослужился. Можно сказать, простолюдин.

Клиффорд снова поглядел через плечо своего капитана, озабоченно качая головой от столь опасной близости врага.

– Может статься, что я… – начал он подыскивать нужные слова. – Я могу двигаться дальше и быстрей, чем все эти пехотинцы, Корбен. Может оказаться…

– Я понимаю, милорд. Я присягал вам и вашему отцу. А таких обетов не нарушают. Если вы поскачете на север вслед за Энсоном, то мы, возможно, сможем их здесь какое-то время удерживать.

– Значит, ты меня понимаешь, – стараясь звучать твердо, кивнул барон. – Это хорошо. Я, видишь ли… ценен для короля. – Чувствуя, что человеку, оставляемому на верную смерть, таких слов явно недостаточно, он несколько драгоценных секунд пожевывал губу.

Корбен заерзал в седле, а его лошадь нервно заржала и загарцевала вбок.

– Милорд, они почти уже здесь. Мне пора к моим людям.

– Да-да, разумеется, Корбен. Я лишь хотел сказать… Лучшего слуги я не мог и желать.

– Ну а как иначе? – бросил его подчиненный рассеянно, уже не глядя на своего господина.

Клиффорд смятенно смотрел, как его мрачнолицый капитан развернул и пришпорил лошадь, из-под копыт которой рванули мокрые куски дерна. Вот уже прянули и первые стрелы – на этот раз не для острастки, – словно зубами выгрызая клочья из его задних отступающих рядов. Защищаться при отходе они не могли, так что уцелеют немногие. Барон оглядел весь свой отряд, который сейчас с обоих флангов легким галопом окружали конники. Нервно сглотнув, Клиффорд сжался всем нутром, чувствуя, как замирает и бьет в голову сердце. Безусловно, это была хватка страха. Те, кто сейчас зловеще воет, этой ночью видели гибель своих друзей и наставников, безжалостно вырываемых из жизни жужжащими в темноте стрелами. Так что теперь пощады не будет – это знал каждый из отступающих.

Что-то холодное коснулось его лица, и Джон Клиффорд поглядел вверх. Оттуда медленно и невесомо падали снежинки, множась в числе, а с ними мир словно подергивала белая занавесь, из-за которой скрадывались и мост, и темные всадники за рекой, и готовые убийственно рвануться неприятельские ряды. Сердито отерев глаза, барон дернул поводья и дал своему испуганному коню шпоры: а ну пшел, галопом!

Эдуард Йорк мрачно следил за тем, что происходит в четверти мили за рекой. Чуя взвинченность хозяина, его боевой конь всхрапывал и вскидывал голову, отчего шевелились и позвякивали пластины доспеха на его могучей груди. Кони по всему строю тоже с фырканьем рыли копытами землю. Чтобы как-то успокоить жеребца, Эдуард протянул вниз руку и похлопал его по жаркой пыльной шее.

Подавшись вперед в седле, он нетерпеливо вгляделся туда, где над водой заканчивали работу плотники Уорика. Сейчас туда, на шаткий дощатый настил (в ширину проход всего для двоих пеших или одного конного), вкатили телегу с последним грузом досок. У моста уже выстроился весь передовой ряд построения, чтобы цепочкой без задержки пройти на ту сторону. Перед командирами стояла тактическая задача: подготовить команды копейщиков, которые переправятся первыми и оцепят там безопасный участок. Затем туда начнет съезжаться контингент из конных рыцарей, которому предстоит преследовать убегающего врага. Работа сложная и опасная, а тут еще снег на голову (в буквальном смысле) сыплется с белесого неба и тает в реке Эйр со звуком, подобным вздоху…

Вместе со своим королем и все войско чувствовало взбухающее вожделение битвы, напряженность, осязаемо витающую в воздухе. На другом берегу ревели охотничьи рога Фоконберга: слышно было, как его люди с лихим гиканьем – ни дать ни взять стая лесных разбойников – настигают и кромсают врага, оставшегося без стрел, которыми можно было бы удерживать дистанцию. Даже отсюда, с отдаления, было видно, что расправа творится лютая, и всем, кто стоял рядом с Эдуардом, не терпелось оказаться там, среди бучи – всем поголовно.

Внимание Уорика было приковано к людям, которые с запалом усердия вколачивали бревна в стыки и большущими гвоздями пришивали доски к опорам моста. Стремнина внизу была неистова, сильна и глубока – если без толку подгонять работников, а мост затем рухнет, то вместе с надеждами на переправу будут унесены и жизни всех, кто свалится в воду. Вместе с тем на сюркотах отступающих граф заприметил красного клиффордского дракона с шипастым хвостом. Разглядел его и Эдуард, который при этом буквально затрясся: еще бы, ведь именно этот негодяй в поле у замка Сандал убил его брата! Жизнь Клиффорда он жаждал как ничью другую – настолько, что думал было рискнуть и направить своего коня в поток, дабы не мешкая перебраться на тот берег.

Из хватки задумчивости Уорика вырвал голос Эдуарда. Поначалу он обращался лишь к тем, кто был рядом, но затем сделал паузу и уже громко, чеканно повторил свои слова для всех:

– Вы знаете обычай поля битвы: убивай всех простолюдинов, но щади ноблей, что сдаются или предлагают выкуп! – Он качнул головой с горькой усмешкой. – А вот отцу моему такого шанса не дали. Как и его великому другу эрлу Солсбери. И моему брату Эдмунду. Их этого права лишили. А потому вот что я вам скажу. Мой приказ: убивайте ноблей. Я велю и требую в этом подчинения. – Король медленно вздохнул, скрипнув доспехами. – Никаких выкупов. Никакой сдачи в плен. Я желаю, чтобы мой народ жил. Но не желаю жизни отравленным гнездилищам тех домов, что стоят против меня. Не будет моей пощады ни Нортумберленду, ни Сомерсету, ни Клиффорду. Он на мне, или же его покарает судьба. Если только он сам не свернет себе шею, я вгоню его в могилу нынче же, этим самым днем. – Эдуард снова утих, довольный тем, что не слышит ни одного встречного возгласа. Все, казалось, забыли даже дышать, не нарушая призрачного шороха снега, что скапливался на земле. – Этим утром прольется кровь, прольется потоком, не меньшим, чем та река, через которую вы перейдете. И пусть она омоет дочиста старые раны. Если врагов не истребим мы, то они изведут нас. Мы все палимы жаром; пусть же он остынет и утолится здесь, в этом снегу.

Впереди над рекой люди Уорика подняли руки, подавая знак: работа завершена. После этого вся артель спешно сошла на противоположный берег, сторожко при этом оглядываясь. Но там их не встретило ни воинство Клиффорда, ни лорд Фоконберг. И тот, и другой со своими людьми были уже неразличимы, отчасти потому, что панораму застилала колеблющаяся снежная завеса. Эдуард с прищуром поглядел через реку, в которую с тихим шипением сыпались снежинки. На том берегу его людям уже никто не угрожал.

– К чертям это стояние! – нетерпеливо воскликнул он. – Если вы чтите меня, то давайте за мной!

Водрузив на голову шлем, Йорк ткнул шпорами бока своего коня, и тот понесся вперед. Огромный, в доспехах скакун загрохотал по непрочному мосту, и под совокупным весом коня с седоком застонал даже обновленный крепеж. За Эдуардом устремились знаменосцы и рыцари, пытаясь держать своего короля в поле зрения: белая завеса в воздухе по-прежнему колыхалась, застилая обзор.

Остальные шли торопливой цепочкой без промежутков – нос к хвосту, человек к человеку – спеша оставить за собой побольше места. Скапливаясь на другом берегу, многотысячное воинство образовывало квадраты. А снег все шел, наново выбеливая поля.

То, что конь сошел с дороги, стало ясно, когда цоканье копыт сменилось их глухим стуком по мерзлой пахотной земле. Останавливаться, а тем более разыскивать дорогу повторно Клиффорд не рискнул. Между тем весь мир сузился до пространства какой-нибудь сотни ярдов, куда ни глянь.

Конь во весь опор скакал вдоль какой-то долины, при оглядывании которой Джон не различал ничего, кроме земли с наметенными сугробами – остальное скрывала завеса из снежных хлопьев. В их однообразном унылом кружении была та беспрестанность, от которой стесняет дыхание, а пространство кажется удушающе тесным. Единственным утешением было то, что мальчишка-посыльный Энсон, по всей видимости, успел ускакать далеко вперед, а может, уже и доставил известие в королевский стан. Если Энсон действительно так проворен, как описал его Корбен, то сейчас по дороге на юг, наверное, уже мчится лавина всадников, готовая наброситься на тех, кто осмелился преследовать отряд барона. «Вот она, пресловутая ложка дегтя», – усмехнулся своей мысли лорд Клиффорд.

В дороге он продрог до костей и, смахивая с глаз морозные слезы, поминутно оглядывался: нет ли погони? Капитан Корбен и четыре сотни ратников, посланные порушить мост, остались, разумеется, далеко позади, и сейчас выполняли свой долг по сдерживанию тех, кто на них наседает. Поджав челюсть, барон смирился с мыслью, что всех их ждет неминуемая погибель.

В лагере короля к этому отнесутся с неодобрением. Надо же, какая несправедливость! Эх, если б они ушли с той реки, пока было еще темно! Снег бы еще не выпал, а в пути отряд никто не нагнал бы, и они благополучно вернулись бы в лагерь, да еще и с героическим рассказом. Джон процедил сквозь зубы ругательство. О, изменница удача! Теперь Сомерсет и Перси услышат лишь то, что он, Клиффорд, потерял четыре сотни человек, и среди них двести лучников, которые на вес золота. Какая, мол, неосмотрительность и тщеславие: остаться только затем, чтобы наутро посмотреть на следы содеянного в ночи!

Конь на скаку запнулся, накренясь так резко, что Джон чуть не слетел из седла. Кое-как усидев, он обругал и хлестнул животину поводьями: навернулся бы оземь – костей бы не собрал. Уф-ф, даже дыхание перехватило! После этого барон с минуту сидел, вслушиваясь в едва слышные отсюда крики и шум боя. Определить в эдакой пороше расстояние было, по сути, невозможно, но хорошо, что хоть никто не появлялся в поле зрения. Если коняга, не дай бог, падет, он сделается беспомощным и уязвимым, как распоследний пехотинец. Всадник наддал коленями, и конь, фыркнув, пошел неровной рысцой. Лицо и руки Клиффорда были открыты и вскоре занемели на холоде. Он уткнулся подбородком в грудь и, как мог, сносил непогоду, смаргивая назойливые снежинки.

Основной лагерь армии находился в каком-нибудь десятке миль к северу от Феррибриджа, но в эти минуты оно казалось запредельной далью.

Разумеется, Сомерсет вышлет вперед разведчиков. Еще немного – и вокруг будет уже тепло и безопасно, а на просьбу рассказать, как все было, он, Клиффорд, поведает о своей наиглавнейшей роли в упреждающем, обескровившем армию Эдуарда Йорка ударе, который помешал неприятелю подойти скрытно. Барон Клиффорд как-то случайно узнал, что в некоем графстве Кент, оказывается, нет человека, надзирающего за сборами в казну. Один из его капитанов за вином разговорил Дерри Брюера, и тот выдал сей любопытный факт. Если мыслить логически, то почему бы не представить, что такую должность можно доверить верному лорду, который под Феррибриджем встал на пути у всей армии Йорка? Ну а потеря какого-то там отряда, безусловно, забудется перед лицом куда более важных известий.

При виде светловолосого парнишки-недоростка, бьющегося с парой бесстрастных часовых, Дерри Брюер натянул поводья своей клячи. Расклад сил был явно в пользу последних.

– От-пус-ти-те, глупцы! – верещал паренек, дергаясь остервенело, но беспомощно, как лис в ловушке. – У меня срочные новости насчет лорда Клиффорда!

Лицо у него горело. На вид пареньку было лет четырнадцать-пятнадцать, не больше. Совсем еще мальчишка.

Дерри, крякнув, соскочил со своей клячи, отдал поводья одному из караульных и, подойдя поближе, сверху вниз посмотрел на паренька, которого удерживал второй часовой. Рядом флегматично топталась мышастая лошадь, губами выковыривая из-под снега траву. Под глазом мальчика расплывался синяк, полученный невесть где (впрочем, догадаться несложно).

– Как тебя звать, молодец? – спросил Брюер.

– Натаниэль Энсон, сэр. Попросите этих… людей меня выпустить. Я посыльный и герольд милорда Джона Клиффорда.

– Вот как? Клиффорда? Так ведь он сейчас в Феррибридже, с каким-то пустячным заданием. Тебе лучше искать его там.

– Нет! Я прибыл как раз оттуда! С сообщением для лорда Сомерсета.

– Сомерсет – человек занятой, сынок, – сказал Дерри, глядя на парнишку с обновленным интересом. – А сообщение тебе лучше передать мне. Я доведу его до нужных ушей.

Мальчик Энсон провис в лапищах часового, как узник в оковах. По всему было видно, что он разрывается от желания сказать и от понимания, что его не пустят дальше караула, если он не выдаст хотя бы толику своих сведений.

– Авангард армии Йорка подошел к реке Эйр, – начал рассказывать юный герольд. – Часть его людей перешла через реку ниже по течению и сейчас угрожает отряду моего господина, который сильно уступает в численности. Сэр, вы теперь понимаете важность моих слов?

– Понимаю, – кивнул Дерри. – Но и при этом мы не пропускаем взбалмошных юношей в самое сердце военного лагеря только из-за того, что они криком кричат, чтобы их пропустили, – тебе это понятно, сынок? Мы действуем по уложению, а иначе такие юноши могут ненароком получить в грудь стрелу или вон синяк под глаз. Тебе это понятно?

Паренек, пламенея лицом, промямлил что-то согласительное.

Брюер мотнул головой одному из часовых:

– Уолтон, в путь. Бери коня этого пострела и передай новость о Йорке Сомерсету и капитанам, а еще лорду Перси, если застанешь его. Пусть выставят вокруг лагеря защиту или выйдут навстречу врагу – это уже их забота, а не моя.

Часовой вскочил на лошадь Энсона, отчего животное строптиво дернуло головой, а паренек возмущенно вскрикнул. Дерри на всякий случай ухватил его за кожушок, чтобы тот не скакнул следом.

– Ну так что? – продолжил он, когда спина часового скрылась за снежной пеленой. Чувствовалось, что Натаниэля бьет сильный озноб, а пот на его теле в ходе дикой скачки заиндевел в ледок. Решительность этого паренька впечатляла, хотя не отвлекла шпионских дел мастера от основной темы.

– Так ты говоришь, лорд Клиффорд под угрозой? – напомнил он. – Расскажи подробней.

– Перед тем как уехать, я видел, как вдоль нашего берега растянулись две, а то и все три тысячи войска. Видно, они нашли брод…

– Да, он там есть, при Каслфорде, – подсказал Дерри. – Примерно три мили к западу. А сколько молодцов было у лорда Клиффорда?

– Сотен пять, сэр. Не больше. Всего по одному на дюжину врагов! Там такое творилось… куча мала. А теперь прошу, отпустите меня! И дайте мне хоть какую-нибудь лошадь… Та, между прочим, была моя собственная, мне ее подарили. Я хочу вернуться к своему господину и, уж если так суждено, пасть вместе с ним.

– Боже правый! – воскликнул Брюер. – А ты, я вижу, образован. Ты, случайно, не бастард[65] твоего господина? Нет? Или может, катамит?[66] Не сказать, чтобы я горел к твоему барону любовью, но я не слышал, чтобы он увлекался…

Влепленная мальчишеской рукой оплеуха Дерри подивила. Энсон привстал на цыпочки и наладил ее со всей силой, на какую был способен. Держась за щеку, шпионских дел мастер заулыбался.

– Да как вы смеете, сэр! – вспыхнув, напустился на него Натаниэль.

Брюер рассмеялся, а затем вскинул кулак. Паренек подавил в себе позыв съежиться и напрягся, готовый с презрением встретить любые зуботычины. Но Дерри вместо этого выпустил его кожушок, отчего Энсон шлепнулся и завозился в попытке встать.

– Сынок. Для спасения твоего господина от его собственной дурости мне понадобится собрать огромное число жестких и буйных людей, и уже с ними скакать на выручку. Можешь это ему передать. Так что ступай, иди обратно вдоль дороги, пока не замерзнешь до смерти в этом снегу. Ступай, чего стоишь! Сообщение ты передал. Я – мастер Брюер, распорядитель при короле Генрихе. И тебя я не подведу.

Последнее он сопроводил размашистым жестом. Паренек вскочил и унесся прочь в снежно-белое пространство.

Какое-то время Дерри ждал, пока не стало ясно, что мальчишка не возвратится. Когда воцарилось безмолвие, шпионских дел мастер повернулся к часовому, который все так же стоял и смотрел в ожидании приказаний.

– Ну, что скажешь? – спросил Брюер.

Тот в ответ молча пожал плечами. Такое отмалчивание Дерри не устраивало, и он подошел к часовому вплотную. Тот был заметно выше.

– Как там твоя жена? Кажется, ее зовут… Этель? Прекрасная женщина, крепкого сложения. К тому же рукодельница.

Часовой, зардевшись, отвел глаза.

– Нет, мастер Брюер. У нее другое имя. И угрожать мне, прошу, не нужно. Я ничего не видел. И не слышал.

– То-то. За это, сын мой, тебе причитается монета. Я не люблю угрожать хорошим людям, хотя напоминать иной раз не мешает. Ты хотел бы разузнать, как обстоят дела у лорда Клиффорда?

– Никак нет, мастер Брюер. Мне это совершенно безынтересно.

– В этом суть, сын мой. Бог дает, и Бог берет. Главное – оказаться именно там и тогда, когда Он дает… И где-нибудь в другом месте, когда Он все отнимает.

Шпионских дел мастер с хохотком потер себе щеку, которую все еще щипало от мальчишечьей оплеухи. Зимний холод превращает бой в сплошную муку, ослабляя людей так, что раны саднят сильней, а ноги и руки немеют и теряют подвижность. Видно, не зря войны воюются весной и летом – все, что угодно, лишь бы не гибнуть на синеватом окровавленном снегу.

Сомнения отставить, с решением Дерри определился. Решение было таким: не делать ровным счетом ничего. В эти самые минуты в считаных милях к югу захлебывался отчаянием лорд Клиффорд, тщетно ища королевский лагерь в мире, где все, как саваном, подернуто белизной. Этой мысли Брюер рассмеялся вслух. Нет человека, более достойного такой участи.

Клиффорд вновь натянул поводья, вслушиваясь. Удивительно, насколько снегопад гасил все звуки! Слышалось лишь собственное дыхание под шлемом, пока он не снял его и не огляделся, напряженно выискивая хоть какой-нибудь источник звука. Тишина висела мягким бархатом, окутав собою все вокруг. Снег сам по себе привносил и даже как-то приумножал безмолвие, отчего, казалось, преувеличенно звучно всхрапывал конь и скрипели доспехи. Ощущение было такое, будто едешь по бескрайней, безликой равнине – совершенно пустой и чуждой, без всяких признаков людского присутствия. Хотя именно здесь, где-то в этих местах, сближались две огромных рати, готовясь с лязгом и грохотом сойтись и истребить друг друга. Но где они? Никаких следов. В душу вкрадывалось недужное ощущение, что он не просто заплутал, а еще и повернул назад. Конь его сошел с дороги уже невесть когда, а следы копыт замело. Толщина снежного покрова на земле дюйма три, не меньше, а может, наоборот, в три раза больше, кто его знает… Вот так блуждаешь кругами, пока не наткнешься на врагов, или, что более вероятно, закоченеешь до смерти. Эта мысль вызывала яростное неприятие, но не оставалось ничего иного, кроме как ехать, высматривая хоть какие-то признаки королевского лагеря. Десяток миль никогда еще не казался расстоянием столь неодолимым, как в это утро. Сам воздух будто поглотило безмолвие.

Далеко слева внимание барона привлекла какая-то темная точка – не более чем пятнышко, однако на призрачно-белом полотне оно смотрелось контрастно, тем более что даже деревья под обильным снегопадом слились заподлицо с общей белизной. Клиффорд, изогнув шею, грубо отер с лица хлопья снега и прищурился через поле.

Точка оказалась не одна – их было несколько, и они двигались. Сердце Джона гулко стукнуло, а в горле у него пересохло. Если это часовые королевского лагеря, то он дома и в безопасности. Ели же нет, то опасность может быть смертельной. Клиффорд в беспокойстве стиснул поводья. После секундного раздумья он вынул меч и прижал его плашмя к груди, чтобы как-то прикрыть красного дракона. Лучше изготовиться к схватке, хотя инстинкт подталкивал: беги!

– Эй, там! – окликнул он. – Какой у вас флаг?

Кто бы это ни был, важно, что они пехом пробираются сквозь снег. Значит, рекруты, простолюдины с грубыми тесаками вроде лесных охотников. В снегу они не осмелятся напасть на конного лорда, особенно если он сам из их лагеря. Хорошо, что сюркот с красным драконом белый: можно приблизиться не будучи опознанным, и если это окажутся люди Йорка, то быстро ускакать. Свой шлем Клиффорд поместил на луку седла, а коня осмотрительно пустил под углом, чтобы в случае чего можно было вовремя увильнуть. Дыхание натужно вырывалось у него изо рта облачками пара.

Незнакомцы что-то прокричали в ответ, однако слов было не разобрать. Навстречу барону двигалась целая цепочка. Он ругнулся: они шли даже без знамен. Постепенно по краям поля зрения из белизны стали проплавляться темные, нечеткие ряды. Где-то на не таком уж большом отдалении послышался мягкий топот копыт, и Клиффорда пробила паника: до него дошло, что конь под ним так же вымотался, как и он сам, так что его вполне можно настичь. Хотя было бы безумием бежать от спасительной близости королевских войск, поэтому Джон медлил, стуча зубами от холода.

– Эй, там, чье знамя? – выкрикнул он снова, сильнее сжимая поводья и рукоять меча.

Наконец в поле его зрения появился шест со штандартом, и Клиффорд побледнел, разглядев те же квадранты с красными ромбами и синими вздыбленными львами, от которых он стремглав уносился с реки. Фоконберг. С запоздалым ужасом барон понял, что сделал круг и приблизился к тем, кто сам двигался по его следам. В мгновение ока он разобрал, что идущие на него люди – это лучники, сотни лучников. Они увидели его и услышали его окрик сквозь приглушающий снег.

Клиффорд кинулся разворачивать коня, но было уже слишком поздно, и получалось у него это нерасторопно. Его одинокий голос расслышали несколько десятков человек, которые сразу же взялись его высматривать. А завидев всадника в доспехах, они повели себя как лучники: выхватив стрелы из длинных колчанов у бедра, наложили их на тетивы, которые натянули так же легко и естественно, как дышали. Нацелиться и послать стрелы для них было делом одной секунды, и те потерялись в белизне пурги, сделавшись невидимыми с того самого момента, как сорвались с луков.

Наконечники впились Джону в бок и спину, опрокинув его вместе с заливисто ржущим, вскинувшимся на дыбы конем. Еще одна стрела сбоку прошила ему горло, и барон в слепой панике полетел с седла, силясь напоследок отделаться от животного, грозящего при падении раздавить его. Он испустил дух еще до того, как коснулся земли, и доспехи его, сминаясь, жалобно скрипели под весом коня, который катался по ним, взбрыкивая ногами.

Те, кто стрелял, не могли оставить своих мест в походных рядах, однако браво вскричали и подняли луки, взывая к своим товарищам: дескать, вот как надо стрелять. Другая оконечность ряда дошла до изломанного трупа Клиффорда и с удовлетворением распознала на белом сюркоте красного дракона. Кто-то из сержантов остановил рядом с ним троих и послал гонцов донести весть до Эдуарда. Еще один был отряжен к Уорику и Фоконбергу, так что те тоже протрусили на лошадях к тому месту.

Вскоре там уже собрались все предводители армии Йорка. Первым подъехал Уильям Фоконберг – он мрачно взирал с седла на расплюснутую фигуру барона. По войску уже прокатилось, что Эдуард запретил брать врагов в плен с целью выкупа, и кое-кто роптал на этот счет. С правильного пленника простой воин мог нажить на поле боя состояние. Тем не менее за прибытием Эдуарда тесачники следили со слегка испуганным благоговением, и когда тот спешился перед ними, опустились на одно колено в снег. Такое же движение совершили и Уорик с Фоконбергом, под тысячами взглядов отдавая своему королю честь.

Взгляд Эдуарда был направлен на бездыханное тело. Он нагнулся и, ухватив Клиффорда за волосы, повернул его лицом к себе, чтобы разглядеть застывшие черты, искаженные еще при падении.

– Это и есть тот подлец, что убил Эдмунда?

Граф Уорик кивнул, и монарх со вздохом выпустил голову врага, упавшую обратно на снег.

– Жаль. Жаль, что он пал не от моей руки, но все равно это не просто смерть. Мой брат может теперь упокоиться: этот подлец больше не кукарекает, как петух на навозной куче. И это хорошо. Продолжаем двигаться, милорды, хотя я, признаться, не вижу дальше собственного плевка. Кто-нибудь из вас видел Норфолка? Я его знамен не наблюдал уже черт знает сколько… Нет? Этот снег в битве – плохая подмога. Давайте знать, когда выйдете на неприятеля или когда заметите наше пропавшее крыло. – Он резко шмыгнул носом, сдерживая свое раздражение и взвинченность. – Взятые в плен говорят, что главный лагерь у врага в Тадкастере. Так что теперь недалеко. Маршируйте и трубите в рога, когда увидите, как враг в ужасе бросает перед вами оружие.

Собравшиеся расходились, посмеиваясь.

– Ваше Величество, – обратился Фоконберг к королю. – Я все еще держусь впереди вашего центрального квадрата. Мы условились, что охватить врага назначено крылу герцога Норфолка, но у меня возникла мысль насчет… этого снегопада. Со мной тысяча лучников. Я мог бы использовать их как сюрприз, обрушив с вашего позволения их стрелы на головы тех, кто нас выжидает. Если только герцог Норфолк не возразит против таких действий с моей стороны.

Эдуард повернулся, пряча свое беспокойство за улыбкой. Надо же, с какой легкостью дядя Уорика именует его королевским титулом – приятно слуху! Как будто так было всегда.

– Находись милорд Норфолк здесь, он бы, возможно, так и поступил, – ответил Эдуард. – Но, похоже, мое наиболее сильное крыло отошло дальше, чем я хотел бы… Да, лорд Фоконберг, я даю вам свое разрешение. И подошлю вам еще тысячу лучников, если вы на протяжении одной мили замедлите ход.

Видя, что Уорик медлит уходить, Эдуард улыбнулся.

– Ричард, ты будешь вместе со мной держать центр? – спросил он.

– Безусловно да, Ваше Величество, – довольно ответил граф.

В такой момент он мог лишь благоговейно покачивать головой над молодым королем, возникшим словно из праха.

Эдуард повернулся и пристально оглядел воинские ряды. Глаза людей стали яркими от волнения. Правитель ощутил это и отложил свои тревоги насчет Уорика и восьми тысяч человек, растаявших в снежной пелене как раз тогда, когда они были нужны сильнее всего.

– Ну что, ребята! Сегодня мы свергнем короля, который засиделся лишку. А это, – он указал на труп Клиффорда, – был всего лишь его пес.

В ответ раздался дружный рев, и армия возобновила свой марш, усердно топая, чтобы как-то оживить занемевшие от мороза ноги. Мертвая тишина вокруг разошлась, сменившись порывистым ветром, жалящим голые лица и руки. Не было больше призрачного безмолвия, но стужа сделалась только хуже. Она словно гнала людей вперед, царапая льдинками и без того заиндевелую кожу. Многие из солдат поглядывали по дороге налево и направо, неизменно разочаровываясь тем, как слабо виднелись их ряды. Воздух был густ от снежных хлопьев, которые немилосердно секли лицо и забивались в любую складку и прореху на одежде. Ослепленные снегом, люди дрожали на ходу, но могли лишь продолжать свой путь, опустив головы.

Уильям Невилл, он же лорд Фоконберг, подгонял свой левый квадрат, чтобы тот выдвинулся перед центром короля, и для этого то и дело понукал своих капитанов быстрее одолевать заснеженные поля. Его разведчики исчезли впереди в буранной пелене, а самим Фоконбергом двигало единственно стремление как можно скорее сблизиться с построениями Ланкастеров. Он со своими людьми сегодня уже вкусил битву, напоминавшую больше избиение, где три тысячи наваливаются на четыре сотни, причем половина этого отряда была вооружена лишь луками без стрел да ножами. Вопиющая разница не трогала его солдат. Наоборот, легкая расправа подбадривала их и увлекала. Сам Уильям десяток раз наблюдал, как то один, то другой его молодец рубит тесаком лежачих, чтобы раздробить кости и чтобы жаркая красная капель забрызгала снег. Эти ребята были яростны и одновременно умелы в обращении с выданным им оружием. Молодцы что надо, не подкачают.

Однако в данный момент его внимание было направлено на лучников, которые все еще тянулись с полными колчанами стрел, по две дюжины на брата. Скача верхом возле их строя, Фоконберг поглядел наверх. Чувствовалось, что ветер усиливается и задувает с юго-запада, порывисто обдавая людей льдистой стужей. На белом фоне даже появились темные пятна: это ветром сорвало снежный покров с кустов и одиночных деревьев, на которые, впрочем, вскоре наносило новые комья.

Где-то невдалеке располагались ряды короля Генриха и королевы Маргарет – Невилл был в этом спокойно уверен. Несколько человек, захваченных нынче утром в плен, рассказали все, что знали, выбалтывая что угодно во спасение своей жизни. Пощадили их или прикончили после этого, Фоконберг не знал, да и дела ему до этого не было. Его заботила лишь близость ланкастерского лагеря. Люди шли уже добрую половину утра, хотя продвижение несколько замедлялось растущими сугробами. Назвать землю плоской было нельзя: мимо тянулись холмы с затерянными фермами, вокруг которых с испуганным блеянием шарахались овцы. Люди Уильяма без всяких сетований сходили по склонам и взбирались на эскарпы, пересекали долы и лощины. Неизвестно, делали ли они это ради него, их лорда, или же из-за прорезавшегося почитания к своему новоиспеченному королю Эдуарду Йоркскому. Но по большому счету это не важно. Лучникам был отдан приказ расширить своими рядами фрунт, и они несли драгоценные луки, завернутые для сохранности в промасленное тряпье. Отсутствие доспехов и оружия с длинными древками делало их уязвимыми для конников, но Фоконберг, как командир, шел на этот риск, тем более что тот был за их счет. Ветер за спинами воинства все крепчал, толкая его в зубы врагу. По сути, это тоже было им всем на руку.

Наконец, на спуске склона Уильяма Невилла отыскали два его разведчика. У одного из них от прыжков по колдобинам охромела лошадь, однако главная суть для них сводилась к тому, чтобы вообще уцелеть. Лорд свысока кивнул спешившемуся юноше, и тут же подлетел и натянул поводья еще один, при соскакивании чуть не оступившись от волнения. Оба на морозе раскраснелись и теперь наперебой указывали туда, откуда прискакали. Простые жесты оказались к месту: снег уплотнился, вихрясь и кружась на ветру – так, что весь мир, казалось, исчез в пляшущем тумане из белых хлопьев.

– От четырехсот до шестисот ярдов, – запыхавшись, доложил один из лазутчиков. – Флаги Ланкастера. Они решили стоять там и ждать.

– Я видел пики, милорд, – встрял второй, не желая быть обойденным вниманием. – Стоят всем скопом, как… ощетинившийся еж. Из-за снега многие скрыты, хотя я подполз на брюхе чуть ли не вплотную и слышал, как они там дышат, выжидая нас.

Фоконберг невзначай передернул плечами. Зимой никто не воюет, а отсюда непредсказуемость. Чего ожидать и как лучше использовать чрезвычайные обстоятельства, когда две армии буквально сидят на плащах друг у друга, сами того не ведая? У него две тысячи лучников, включая тех, что подогнал в помощь Эдуард. Доверие короля ощущалось на плечах весом, но не бременем. Уильям степенно перекрестился и поцеловал фамильный герб на своем персте.

– Значит так, парни. Все, что я хотел бы осуществить, сейчас зависит от вашей опытности. Ключ к успеху – четко выверенное расстояние. Пока я раздаю приказы, мне нужно, чтобы вы еще раз, отдельно, вымерили расстояние и принесли мне ваши подсчеты. Приблизьтесь настолько, насколько хватает отваги, но не вздумайте попасться им на глаза, иначе все дело проиграно. Сейчас, если все пойдет по-правильному, у нас есть шанс выпустить им кишки на снег. Пошли!

Лазутчики метнулись прочь, оставив лошадей, а Фоконберг свистнул своих капитанов. Снег скрадывал их приближение, и можно было представить, что и враг сейчас вот так же настороженно ждет, вслушиваясь в каждый шорох, так и не зная, насколько он сделался слеп и глух.

Невилл раздал приказы и ждал теперь возвращения своих лазутчиков, мучительно боясь внезапного окрика и призыва к оружию, которое означало бы: присутствие лазутчиков раскрыто.

Двое молодых людей возвратились с интервалом в считаные минуты.

– Пятьсот двадцать, – сообщил первый.

– Пятьсот шестьдесят, – с ухмылкой сказал второй, более смелый.

– Очень хорошо, джентльмены, – милостиво кивнул Фоконберг. – Этого достаточно. Забирайте своих лошадей и возвращайтесь в строй. Скоро начинаем.

Он дал отмашку, и ждущие капитаны с сержантами уронили пики, перехватив их на уровне пояса. Их примеру последовали солдаты-пехотинцы. Действовать беззвучно при такой массе народа не удавалось, но голоса были смутны и приглушены, передаваясь от ряда к ряду, пока приказ не выполнило все войско. Вперед медленно вышли и встали особняком лучники Фоконберга. А затем они двинулись дальше. Брешь ширилась, пока вся двухтысячная рать не растворилась в белой кружащейся завесе.

Герцог Сомерсет ехал галопом, минуя ряды безмолвно ждущих, присыпанных снегом ратников. Ряды тянулись на большое расстояние и оттого казались бесконечными. Масштабы войска, что и говорить, впечатляли. Кроме копейщиков и лучников, здесь было изрядно топорщиков, мечников, а также людей с гвизармами и тесаками. Они ждали стоя или выстроившись заляпанными грязью конными рыцарскими кавалькадами. Вместе с барабанщиками и водоносами меж рядов расхаживали люди десятка других ратных ремесел, в то время как солдаты притрагиваясь к себе и похлопывая по своему оружию и защитной оснастке, проверяли, ладно ли оно пригнано и хороша ли острота клинков.

Король с королевой пребывали в безопасности города Йорка, в восьми-девяти милях отсюда. Армией командовал Сомерсет, и с ним по центру находились граф Перси, дюжина баронов и десятки бывалых капитанов. При известии о приближении большой рати Генри Бофорт вывел свою армию из лагеря в окрестность деревушек Таутон и Сакстон и поставил ее на блеклую, скованную морозом землю. По его приказу боевой порядок построился на пустыре с клочковатым кустарником и нисходящим на юг склоном. При виде своего воинства Сомерсет благоговейно покачал головой. Всего шесть лет назад Уорик с Солсбери и Йорком бросили при Сент-Олбансе вызов королю с какими-то тремя тысячами человек – и оказались близки к победе.

Герцог оглядел три квадрата, каждый из которых составляли, по меньшей мере, двенадцать тысяч человек. Местоположение для них он подобрал удачное: фланги защищены слева болотами, а справа Кок-Беком – рекой, быстрой и полноводной от всего того снега, что натаял в ее водах. Сердце радовалось при виде пыла и стоического терпения в людях. Эти будут стоять за короля Генриха непоколебимо. Они верны. Единственным, что вызывало лютую досаду, была погода. На Сомерсете были надраенные пластинчатые доспехи с подложкой из кожи и толстой ткани, призванными гасить удары, которые иначе могут оказаться смертельны. К тому же ткань защищала от стужи гораздо лучше, чем слои шерсти и заскорузлых котт, какие носили копейщики вместе с разве что еще мешковатыми штанами и кожухами, от которых защиты всего ничего. Драться в зимних условиях им не приходилось, и в этом крылся подвох. Даже самые бывалые капитаны не знают, что лучше делать солдатам в мороз – жаться на корточках, стоять или топтаться на месте, чтобы не замерзнуть до смерти. Вероятно, имело бы смысл погонять их по кругу, но это чревато потерей сил и путаницей рядов и позиций. Кое-кто из видавших виды говорил, что пот – это потаенный враг и что если человек разгорячается в сильный холод, то пот на его коже имеет свойство замерзать и попросту выхватывает человека из жизни. Сейчас, пока длилось ожидание, ветер усилился и участил свои порывы, хлеща и жаля лица кристалликами льда. Многие из солдат стояли, загораживаясь от него руками и сузив глаза.

Сомерсет отрывисто мотнул головой. Он стоял и ждал с самым большим войском из когда-либо собранных – под сорок тысяч человек с мечами, топорами и луками. Было ему и благоволение короля с королевой (особенно со стороны Маргарет). Однако мороз и снег вынуждали его во всем этом усомниться. Холод подтачивал уверенность, словно бы Генри выдыхал ее вместе с облачками пара, образующими под шлемом студеные капли. Сказать по правде, герцог страдал не так сильно, как те, кто был старше возрастом. Некоторые из его рядов сплошь состояли из красномордых горожан лет за сорок – тех, кто сгоряча выступил за монаршую чету, но не ожидал, что придется вот так торчать в угрюмом безмолвии на морозе, в компании с одним лишь свистом ветра.

– Сто-ой! – грянуло вдруг где-то за белой пеленой, отчего сердце у Сомерсета тревожно сжалось. Его испуг передался коню, который взбрыкнул и загарцевал вбок. Видно было, как передние ряды недоуменно переглядываются – мол, кто это сказал? Все слышали?

– Лучники, натянуть тетивы! – прогремел тот же голос, властно и близко. – Стрели! И натягивай, и стрели! Ну-ка дружно! Р-раз, два!

Генри Бофорт рывком развернул коня на голос и прищурился сквозь буран, но ничего не разглядел.

– Укрыться! – крикнул он оторопевшим капитанам. – Поднять щиты! Лучники – вперед, сюда! Лучникам, лучникам стрелять ответно!

У копейщиков щитов не было. Длинные древки-шесты, столь эффективные против конницы, для балансировки тяжелого наконечника требовали обеих рук. Обеих рук требовали и секиры с топорами, как у дровосеков при рубке деревьев. Люди пораженно застыли, и тут всех пронзил ужас перед лучниками: все заслышали знакомое заунывное пение стрел. Шелест их полета заполонил воздух, и люди стали бросаться наземь, прикрывая руками головы, или съеживаться, чтобы уменьшиться в объеме. Капитаны Сомерсета пинками поднимали их обратно на ноги, рыча, чтобы они стояли, как подобает мужчинам. Сам Бофорт глянул вверх, в молочную слепую белизну, откуда доносилось приближение стрел. Ужас кромешный.

Из-за скорости различить их в полете было невозможно. Из снежной завесы они выныривали мгновенными тенями и уже в следующий миг представали воочию, напряженно дрожа в стылой земле или в плоти под страдальческие вопли тех, в кого вонзились. Сомерсет пригнулся, чувствуя, как они тарабанят по его плечам. Каждая пластина его доспеха была закруглена и отполирована, чтобы не давать стрелам зацепиться. За это он возблагодарил небо, но уже через секунду чертыхнулся, когда его бедро прошила боль. Глянув вниз, он ахнул: конечно же, там виднелся белый султанчик оперения! Одна из стрел пробила железо, через кожу и дерево пригвоздив ногу Генри к седлу. Рыча проклятия, он ухватился за черенок и стал тянуть его, пока в алости крови наружу не показался наконечник, похожий на шило, гладкий и проникающий. Оставалось лишь облегченно вздохнуть, что он без шипов. Шипения Сомерсета никто не услышал: вокруг сотнями вопили, орали и стенали, умирая на глазах; вот тело и конечности исступленно извиваются и дрыгаются, затем движения становятся все медленней и как бы неохотней и, наконец, замирают.

– Здесь отходим! – проорал герцог. – Лучники, стрелять в ответ! Лучников сюда!

Единственными, кто мог пресечь этот град, были его собственные лучники, способные пересилить его своим напором. Они уже проталкивались вперед, хотя стрелы врага по-прежнему сеялись неисчислимым множеством, нескончаемым, как этот треклятый снегопад. Вся земля была утыкана и усыпана рябыми перьями и черными стеблями, замаранными кровью или обломанными о металл. Передние ряды, сминаясь, отступали от смерти, не способные разглядеть ее или хотя бы от нее укрыться. Внезапность атаки ужасала, ввергала в оторопь, в ступор страха. Между тем со времени первого залпа прошли считаные минуты. Сейчас стрелы висели тучей, падали каждое мгновение, но это не могло длиться долго. На это и делалась ставка. Скоро колчаны врага опустеют, и выхватывающие стрелы пальцы лучников наткнутся на пустоту. И когда это произойдет, на повинные головы посыплется ураганный ответ. Что посеешь, то и пожнешь.

Постепенно напор действительно стал спадать. Стрелы иссякли, как последние капли летней грозы, оставив после себя сотни и сотни недвижных, протяжно стонущих тел. Бог весть сколькие из них истекут кровью или замерзнут на обледенелой земле. Между тем через них с руганью пробирались вперед лучники, пробным натяжением тетивы готовившие луки. Их было столько, что сердце у Сомерсета взыграло злорадством: кара будет что надо! Оставалось лишь уповать, что ответ Йорку с Уориком последует в том же духе: гибельный железный шквал из неразличимой завесы.

Герцог Сомерсетский дождался, когда грянут первые залпы – тысячи стрел, а следом еще и еще. Смертоносный ливень, отмщение, как минимум, равное той пагубе, что обрушилась на его собственное построение. Вот так и надо. Раненая нога онемела, и кровь хлюпала в железном башмаке, однако Генри Бофорт вскинул руку, подзывая для раздачи приказов посыльных. При этом он не сводил глаз со своих лучников – как те ладно, раз за разом, поднимают к небу луки и насылают тучи стрел на головы врага.

Фоконберг стоял в тишине, прислушиваясь к отдаленным крикам. Его бил озноб, от недосыпа шла кругом голова, но губы ему растягивала улыбка. Его лучники применили самое мощное оружие, какое только бывает на поле боя, вслед за чем отбежали, в точном соответствии с его приказом, на триста ярдов от неприятельской позиции. К этому времени колчаны у них опустели, а возы со свежим припасом находились далеко позади или же потерялись вместе с канувшим правым крылом Норфолка. Уильям Невилл позволил своим лучникам отбежать настолько, чтобы они смогли снова экипироваться необходимым боезапасом.

Ждать ответа со стороны ланкастерцев, как он и предполагал, пришлось недолго. Улыбка Фоконберга разрослась, а глаза лукаво заблестели. В отличие от его лучников, эти мастера стреляли против ветра. Кроме того, густой снегопад не давал им разглядеть, что его люди отступили. Тысячи и тысячи стрел сыпались туда, где только что стояли его ряды – гибельно шипящий рубеж, по которому остервенело хлестал смертельный град, но вотще, не забирая ни единой жизни. Лучники Уильяма скалились, довольные своей недосягаемостью, а сам он смеялся дерзости очередной своей задумки. Фоконберг дожидался, когда стукотня стрел прекратится. Нет, это был еще не конец, совсем не конец.

– Лучникам собрать стрелы, – скомандовал Невилл.

Воины, чувствовавшие себя в безопасности только при полных колчанах, кинулись вперед, наперегонки выдергивая или поднимая стрелы там, где они вонзились или упали наземь. Были среди них и сломанные или треснутые, но в основном стрелы были целыми. Среди лучников развернулось даже что-то похожее на состязание: кто насобирает урожай больше и качественней. Все были довольны тем, как их командир обхитрил врага.

Когда колчаны наполнились, Фоконберг отдал капитанам новые приказы, и лучники вновь натянули тетивы, чтобы вогнать ланкастерские стрелы обратно в глотки тем, кто их выпустил.

При виде шагающего навстречу войска Эдуард Йорк удовлетворенно зарычал. На таком расстоянии из-за снега вражье воинство различалось сугубо условно – так, темная рябь силуэтов и частокол пик. С обеих сторон басовито гудели рога, а рать короля Генриха стекала по склону, идя на сближение. При взгляде на бледное небо Эдуард счел, что видимость мало-помалу улучшается. Местность просматривалась немного лучше, хотя снег все еще падал довольно густо. Шаги новоявленного короля похрустывали по искристой белой поверхности, которая тут же взбивалась в бурую кашу прущими сзади рядами. Иначе и быть не может. Не для того он вел за двести миль двадцать тысяч человек, чтобы вести себя, как робкий проситель. Его цель здесь – востребовать, точнее, взять. Положив противостоянию конец.

– Ну, что ж… Я исповедался в грехах и положил душу на алтарь Бога, – браво сказал Эдуард. – Полагаю, я готов, милорд Уорик. Ну а ты будешь стоять со мной?

– Да, – ответил граф. – Безусловно, буду.

Король широко улыбнулся, и они оба спешились. Впереди уже виднелись знамена Сомерсета и Перси – неприятельская рать, идущая под бой барабанов, становилась все ближе. Помимо барабанного боя, воздух оглашался завыванием рогов. Бесовски-игриво пели рожки и дудки, возжигая кровь.

Едва Ричард Уорик с королем Эдуардом коснулись земли, как окрик ближних капитанов остановил центральный квадрат, продемонстрировав недюжинную выучку. Тысячи глаз цепко отмеряли расстояние между молодым королем и близящимся воинством, настроенным на уничтожение. Этой рати, казалось, не было конца, и ее железные ряды внушали уважение к себе.

Уорик похлопал по шее свою лошадь, после чего выхватил у какого-то удивленного солдата секиру, повернул ее обухом и со страшным замахом хрястнул животное по широкому лбу. Лошадь тут же рухнула замертво. Солдатня вокруг разразилась приветственными криками, а Эдуард, хмыкнув, удивленно выругался.

– Прекрасный жест, Ричард! – компанейски воскликнул он. – Теперь я вижу, ты не побежишь. Но, боюсь, если то же самое проделаю я, под меня просто не подберут конягу нужного роста!

К удовольствию Эдуарда, люд вокруг рассмеялся, передавая слова короля тем, кто их не расслышал. Его огромного жеребца увели через ряды гордые своим делом мальчики. Вперед полезли водоносы, наливая воду тем, кто попросит. Все это время темные ряды неприятеля становились все ближе – все больше и больше людей прореза́лись по флангам из крутящейся снежной взвеси.

В пешем построении Эдуард с Уориком заняли место в третьем ряду. Вокруг них высоко подняли стяги, возвещая о присутствии высоких особ как союзникам, так и врагам. Свою взвинченность оба скрывали тем, что разминали плечи и свистом подзывали капитанов. Весь центральный квадрат, накренившись, снова двинулся, на этот раз вместе со своим королем. Труп лошади исчез среди марширующих рядов.

Шлем Эдуарда оставлял глаза и нос открытыми, хотя туго облекал подбородок и скулы. Он отвергал шлемы, стягивающие мир в щелку, и угроза получить стрелу в лицо на него не действовала. «Лучше видеть, чем нет», – упрямо твердил Йорк. Глаза его, оглядывающие строй неприятеля, были бледными и жестокими. В них не было ни тени сомнения.

– Прикончим этих слабаков! – громогласно воззвал он. – Никакого мира! Никаких сдач и выкупов!

Для тех, кто шел рядом, его голос звенел, как молот.

– За короля Эдуарда! – взревел Уорик.

На мгновение войско замерло подобно многоликому зверю, готовому к прыжку. И вот тысячи людей, срывая в крике глотки, подхватили этот клич еще громогласней, стуча при этом по топорам длинными ножами. Монарх захохотал в бесхитростном удовольствии, салютуя своим воинам поднятым мечом. Звук поплыл огромным железным гулом, отчего в рядах неприятеля некоторые поежились или сбились с ноги. Солдаты Эдуарда не умолкали, хотя шум превратился просто в бессвязный рык обозленных, которых, как быков за рога, приволокли в это гиблое заснеженное место, втиснув им в руки раскаленное от холода железо.

Нутро Уорику словно сковало, а дыхание в груди стало до странности легким, как будто легкие не втягивали достаточно воздуха. На его сюркоте поверх доспехов красовался фамильный герб, и те же цвета Невиллов украшали его меч и щит. Это он сделал так, чтобы Эдуард стал королем, совершив богохульство пред лицом короля Генриха и ланкастерским престолом.

– Твой дядя в прежние времена действовал безупречно, – вторгаясь в сумятицу мыслей, сказал ему на ухо Эдуард. – Мне кажется, в зимней погоде он разбирался лучше нас с тобой. Да и вообще лучше всех.

– Он славный человек! – крикнул в ответ Ричард первое, что пришло ему на ум.

Шум вокруг уже можно было сравнивать с громом небесным или с рыком стаи львов. Земля под ногами словно содрогалась. Уорика несло вперед, как на гребне немыслимой волны: он был вдавлен в непреоборимую силу, которой не мог противиться. При этом взгляд его сосредотачивался на тех, кого Эдуард якобы не замечал, – на шагающих встречно крепких копейщиках и топорщиках, горящих вожделением сойтись в бою с узурпатором, смеющим именовать себя королем. Вид знамен с белыми розами неудержимо влек их, как свет мошкару, и они уже загибали угол, чтобы подобраться именно к этому месту в строю.

– У тебя есть какие-нибудь известия о Норфолке? – ухватив Уорика за плечо, спросил на ходу Эдуард. – Я с самого рассвета ничего о нем не слышал. – Их шлемы, соприкоснувшись, скребнули друг о друга. – И начинаю уже опасаться наихудшего.

Ричард бросил на него быстрый взгляд, в очередной раз убеждаясь, что новый король все-таки очень молод. Прошло всего-ничего со времени объявления себя хозяином трона, прошло каких-то три месяца со дня кончины его отца и брата – и вот он уже идет на огромную рать неприятеля. Тем не менее речь сейчас шла не о нервном позыве выговориться. С каждым шагом ряды Ланкастера казались все необъятней, необозримей. Без Норфолка превосходство в числе может оказаться действительно роковым. Взгляд графа Уорика лишь растерянно вбирал все новые ряды неприятельского воинства.

– Норфолку Твое Величество может довериться вполне! – прокричал над общим гвалтом Уорик. Королевский титул он использовал намеренно, в напоминание и ободрение Эдуарду. Собранной им армии нужен предводитель дерзкий и неукротимый, а не точимый сомнениями ипохондрик. – Я уверен: нынче ночью из-за темени и снега он потерял ориентир. Однако сам Норфолк как раз из этих мест, и надолго отстать не может. Так что скоро он навалится со всей яростью, тем более, чтобы искупить свое опоздание!

Эдуард нагнул голову, хотя Ричард успел заметить, как потемнели его глаза и как стало еще жестче лицо. Они давно уже вступили в пределы попадания стрел, и до Уорика дошло, сколько жизней уберег Фоконберг, расшатав этим утром зубы ланкастерским лучникам. Пережив кромешный, ни с чем не сравнимый ужас давешнего обстрела, Ричард отчаянно благодарил его за это. Нет на свете звука, вселяющего больший страх, чем хищный посвист отвесно сыплющихся стрел.

Теперь две армии разделяло не больше сотни ярдов. В строю многие поначалу пересмеивались и пошучивали или же вслух припоминали старые счеты, думая поквитаться за них. Однако голоса обрывались по мере того, как пересыхали глотки. По-прежнему трещали барабаны, и капитаны зычно призывали своих людей ударить жестче да посильней, но смех и шуточки подходили к концу. Огромные движущиеся квадраты тянулись за пределы видимости, а снег все клубился. Уорик готовился, пожалуй, к самому тяжелому напряжению сил, которое ему когда-либо доводилось испытывать. Этому он обучался всю свою жизнь, от срубания кольев в детском возрасте до участия в бесчисленных турнирах. Силы и ловкости в нем и сейчас было в достатке. Дышал он мелко и часто, чувствуя под шлемом холодную испарину. Скорей бы прекратились эти чертовы снег с ветром! Зимой никто не сражается. Даже добраться к полю боя – истинное мучение, и это еще до схождения лучников с рядами пехоты.

Капитаны по обе стороны вобрали в грудь морозный воздух и рявкнули своим молодцам: «Вперед!» Над рядами взмыл противный медный рев, от которого, как под ударом кнута, валко рванулись во встречном броске две рати, вознося в замахе клинки с жадным стремлением обрушить свой первый сокрушительный удар на ублюдка-изменника с той стороны, кем бы он ни был. Девственный снежный покров под ногами в одно мгновение превращался в бурую кашу, которой суждено было окропиться, пропитаться и засочиться кровью, что через считаные секунды брызнет и зажурчит из рубленых, колотых и резаных ран первых погибших.

Из врачебной палатки Дерри Брюер выходил в глубокой задумчивости. Позади боевого порядка по лагерю с воем метался колкий льдистый ветер. Мелкий отряд Клиффорда – для армии потеря ничтожная, однако с трудом верилось, чтобы такое число людей пало под градом стрел, обрушившихся сквозь снежную завесу. Еще со времен Креси[67] – без малого век назад – английским военачальникам была ведома опасность, какую представляют собой лучники. С той поры ни одно войско не выступало в поход без их контингента – разумеется, если рассчитывало уцелеть. И вот сейчас у Сомерсета полегло около шести тысяч погибшими или ранеными так тяжело, что они уже не могли быть приставлены к делу. Дерри никогда еще не видел такого количества павших за какие-то несколько минут обстрела. Проклятый снег для одних послужил щитом, а для других, наоборот, стал погребальным саваном. Многие из выживших теперь беспомощно лежали на снегу, истекая кровью из-за элементарного отсутствия повязок. Королевские медики снарядили какую-то горстку мальчишек и слуг, но какие из них помощники, тем более при таком числе пораженных? И это еще только перед началом битвы!

Брюер невольно передернул плечами при мысли о плачущих и тяжко стонущих там, в палатке, людях, об их искаженных страданием лицах и ужасающих ранах. Битв на своем веку Дерри понавидался, что, впрочем, не мешало ему в тот же вечер спокойно трапезничать. Однако нынче при одном лишь виде королевского хирурга, выскребающего пробитое глазное яблоко, по телу прошла жуткая, словно бы предсмертная тошнотная волна. Именно это ощущение и вынудило его поскорей выйти из того чистилища на свежий воздух. Надо будет, само собой, послать гонца к королеве. Известие наверняка приведет ее в отчаяние. Но она хотя бы в безопасности городских стен, вместе со своими мужем и сыном. При тридцати тысячах вооруженных сторонников Маргарет ожидает уверенной победы и конца затянувшемуся противостоянию…

Отдаляясь от палатки со всеми ее ужасами, Дерри оказался остановлен ткнувшейся ему в грудь пятерней. Он машинально схватил ее, а подняв глаза, увидел над собой грубую физиономию с перебитым монгольским носом. Перед ним стоял небритый детина в клепаном кожане и шоссах, от которого даже на ветру чувствовалась привонь немытой плоти. Брюер резко крутнул эту самую руку, чувствуя, как сзади к нему подшагнул еще кто-то, и не один. Всего их было четверо, и все не спускали с него глаз, в том числе и тот, что сейчас, пыхтя, нянчил поврежденную руку.

Дерри как-то сразу увял, почувствовав тоску и груз усталости. Тем не менее он стоял ровно и слегка подуспокоился.

– Эх, ребятки, ребятки, – с ноткой легкого укора протянул он, разом все поняв. – Так кто вас сюда, стало быть, направил? Чье повеление?

– Милорда Клиффорда, – с наигранной горделивостью ответил один из напавших на него. – На твою голову поставлена цена, сразу с приходом вести о его смерти. У казначея на этот случай для нас уже заготовлен мешок с монетами. Так что тебе лучше вести себя тише, хотя, в общем-то, все равно.

Чувствовалось, как эти люди напрягаются, готовые на выплеск насилия. Брюер посмотрел поверх их плеч, ища глазами хоть кого-нибудь, способного прийти ему на помощь. Да вот беда, в лагере сейчас одни шлюхи да раненые! Вообще, здесь изрядно слуг и торговцев, всяких там жен и прачек со швеями, но они теперь все на рубеже, силятся через буран разглядеть битву. Ну а все годные держать оружие, от солдат до капитанов, в это время, понятно, на поле брани.

Дерри был здесь один-одинешенек. На секунду он прикрыл глаза, дивясь силе своего смирения перед ждущей его участью. Что правда, то правда: он уже немолод и вряд ли сможет вырваться из хватки этих четырех молодцов, готовых, если что, в одно мгновение всадить ему меж ребер нож. Так что дело, получается, решенное. Остается лишь постараться уйти с достоинством.

– Что ж, ладно, ребятки, – тихо сказал шпионских дел мастер, оглядывая четверку. – Только ведь потом за вами придут, как ни прячьтесь. За каждым из вас по следу явится некто и наглядно покажет, что уж лучше б вам было ослушаться мертвого лорда и унести ноги, пока не поздно.

– Говоришь, а самого небось пучит от желания опростаться? – ухмыльнулся один из его противников, с черными беспокойными глазами, и пихнул Дерри на слякотную тропу. – Давай шагай. – Он мотнул головой остальным троим. – Вы тоже топайте. Сделаем дело в лесочке, там вроде как тишь да гладь. – С этими словами он толкнул Брюера еще раз, отчего тот поскользнулся в грязевой каше. – Если не будешь шуметь, я все проделаю тихо-складно, как с рождественским гусем.

Дерри на ходу лишь качнул головой. Снег вокруг по-прежнему вился дымными столбами – на расстоянии и лиц не разглядишь. Если крикнуть: «Помогите!», его просто ткнут сквозь ребра и уйдут как ни в чем не бывало. Хорошо подобрали момент, бесовские отродья! Брюер не прочь был даже улыбнуться, но тут горло его снизу обдало едко-кислым, и вместо улыбки вышла отрыжка. Надо же, Клиффорд – каков! Кто бы мог подумать? Старый злюка-содомит…

Хуже всего, что ведь и работа не доделана – та, которая требует именно его, Брюера, навыков и опыта. Или это он сам себе внушает? Дерри поник плечами, отдавая себя на волю судьбы. Вместе с тем от принятого решения выползала тоска, освобождая душу – настолько, что приподнялась опущенная было голова. В сопровождении этих людей Дерри Брюер уходил на запад, прочь из лагеря, в то время как все смотрели на юг, на кровавый дол близ деревни Таутон.

У Уорика сердце готово было выскочить из груди. Того и гляди, хватит апоплексический удар – прямо здесь, на поле боя, оставив тебя обездвиженным, безъязыким и с лицом будто талый воск. Сказать, что ты просто запыхался, значит не сказать ничего – дыхание вырывалось из губ словно сгустки огня из устья раны. Боль вызывали даже вдохи и выдохи, не то что ходьба. Как известно, никакое занятие и труд не отнимают столько силы, сколько ратное дело. Сравниться с этим может разве что рубка деревьев – потому-то каждый рыцарь по нескольку часов в день посвящает орудованию топором и мечом, каждодневно, а иначе на поле боя не продержаться. И опыту твоему со сноровкой грош цена, если твои руки при ударах слабеют. Воин нарабатывает себе толщину костей, для защиты которых мышцы должны быть подобны дубовым доскам. Если так, то глядишь, в бою останешься живой.

Эдуард двигался пружинисто, словно рыщущий лев. И дело тут было даже не в росте, а в том, что он был рожден для этого. Движения его были до грациозности гибки и вместе с тем расчетливы, отчего он утомлялся медленнее тех, кто сражался вокруг – ни единого удара попусту, ни единого чрезмерного взмаха. Он успел уже разделаться по меньшей мере с дюжиной, и доспех на нем был в крупных и мелких вмятинах, местами сквозных. Боевые тесаки в руках неприятели были десяти дюймов в длину, с утолщенными оконечьями из тяжелого железа, рассчитанного на пролом доспехов, во всяком случае, если оружие находится в сильных руках. На нагруднике Эдуарда виднелось три треугольных пробоя, один из которых сочился кровью. Правда, те трое, кто сумел пробиться к нему и ударить, давно уже лежали где-то позади, хладные и неподвижные.

Поспевающему сзади Уорику оставалось лишь смотреть, как его король выверенно и неутомимо пробирается вперед. Было в нем что-то необузданно-дикое, что-то от льва или волка. У Ричарда все напряжение уходило на то, чтобы не отставать. Тягаться силой с королем никто, судя по всему, больше не отваживался, и теперь Уорик и сам уже не держал сомнений в том, что Эдуард достоин монаршего звания. Родословная за ним что надо, а на поле боя он истинный Голиаф. Уже на меньшем созидались империи.

В отличие от графа Уорика, что, выбиваясь из сил, шел следом, новый король буквально скользил по взбитой в месиво земле, выискивая глазами любого, кто осмелится встать против него. Но таких больше не встречалось. Перед могучим воином в надраенных, заляпанных грязью и забрызганных кровью доспехах люди пятились и раздавались в стороны, словно тот источал нестерпимый жар. Он же смеялся над тем, как они оступаются и падают, и с кровожадным хохотом стучал мечом себе по щиту, от чего его противники испуганно стремились отодвинуться подальше.

Уорик дернулся при упреждающем гудении рогов откуда-то слева. Из-под шлема звук воспринимался невнятно, и, двигаясь полубоком за Эдуардом, граф ворочал головой туда-сюда, попутно оберегая фланг от тех, кто может невзначай наброситься на них. Так и вышло: какой-то молодой крестьянин в коже и шерсти налетел со взмахом тесака, пытаясь обрушить внезапный удар на Эдуарда. Но Ричард бдительно рубанул клинком, раздробив ударом кость, отчего рука неприятеля повисла на нитке сухожилий. Крестьянин с воплем упал, хватая себя за отрубленную конечность. Его вопли оборвал еще один удар, но рога при этом гудеть не переставали.

Уорик прищурился вдаль, выискивая источник звука. Центральный квадрат Эдуарда вклинился глубоко в силы Ланкастера, напоминая теперь широкий, притупленный наконечник копья. Каждый шаг давался ценой большого усилия, но они уже вклинились в позиции врага как минимум на несколько сотен ярдов. Неизвестно, каково сейчас приходилось дяде, держащему левое крыло, однако пыл и напор короля определенно двигали центр, и около восьми тысяч человек подпитывались стойкостью и решимостью от своего правителя, ревущего впереди что-то дерзкое.

Где-то слева различался конский топот и ржание, хотя всадников там быть не могло. Не должно было быть. Ричард сухо сглотнул – в горле першило так, что едва получалось подать голос.

– Твое Величество… Эдуард! Левое крыло!

Где-то там сейчас держатся дядя Фоконберг и брат Джон, хотя от них ничего не слышно с самого утра, начавшегося с того обстрела. Застилающий глаза снег опостылел окончательно – пожалуй, еще больше, чем холод, от которого сильнее болят раны, а закоченелым рукам труднее удерживать рукоять меча.

Эдуард повернулся и посмотрел в ту сторону, куда указывала боевая перчатка Уорика. Поджав губы, молодой король огляделся с холодным расчетом, прикидывая, какой выделки люди держат там фланг.

– Там из леса какие-то конники! – прокричал он графу.

Оттуда все грозней и поспешней близился гул, растекаясь железным треском ударов и криками боли, разносящимися по полю битвы глухими раскатами. Сотни людей повернулись поглядеть, что там происходит, и за секундное отвлечение поплатились жизнями.

– Сколько их? – крикнул в ответ Уорик.

Надо же было уделать такую глупость: в порыве истовости прикончить своего коня, от которого, кроме пользы, ничего не было.

– Слишком много, – процедил Эдуард и, приложив ко рту сведенные ладони, рявкнул: – Коня моего сюда!

Двум передним рядам он дал пройти мимо себя и снова влился в третий, ожидая, когда приведут его громадного жеребца, способного держать вес хозяина в доспехах. Сообразив, что затевает Эдуард, Ричард отрядил своих посыльных к четырем ближним капитанам: передать, что король срочно требует их помощи и присутствия возле себя. Те начали спешно смыкаться по бокам от Эдуарда.

– Прижимайся к моему центру, Уорик! – прокричал тот. – Это мои лучшие люди, они не подведут!

К удивлению графа, король широко улыбался, упиваясь каким-то темным восторгом. Доспехи ему окончательно покрыла корка из грязи и крови, королевские львы на сюркоте багровели под красными пятнами. Тем не менее чувствовалось, что во всей своей юности, горе и гневе Эдуард в эти минуты испытывал незамутненную радость. Не секрет, что поле боя способно сломить человека. Но кое-кого оно, наоборот, создает – тех, кто открывает для себя место, где становятся годны его сила, опыт и быстрые руки, а прочие беспокойства сходят на нет и перестают отвлекать.

Восторг Эдуарда проявлялся в его залихватском взгляде и необузданности. Он пихнул колено в руки рыцаря, что подвел его коня, и с легкостью сел в седло, в мгновение ока став из пешего конным, отчего его сила и мощь, казалось, утроились. Жеребец нежданно взыграл копытами, чуть не лягнув ими шедшего сзади латника.

– Смыкайся к центру! – крикнул Эдуард во всеуслышание, хотя смотрел он при этом на Уорика. – Эти ланкастерцы – просто детвора! Им не устоять!

Он наискось пустил своего коня через квадрат, как бушпритом раздвигая ряды, которые останавливались и криками приветствовали своего короля. Рыцари вокруг него образовали подобие фаланги, высоко держа знамена с лилией Йорков. С четырьмя капитанами по бокам к фаланге жались сотни, с безумным восторгом спеша вслед за монархом и его боевым скакуном. Они направлялись к сумятице боя на левом фланге, чтобы дать ответ какой-то там силе, явившейся из-под прикрытия деревьев.

Рукоятью меча Фоконберг едва успел отклонить косой удар копья – от неожиданности он даже ругнулся. Удивительно, как перелесок по левую руку мог вмещать в себя такую прорву всадников, что сейчас устремились на его крыло! Левые ряды они застигли почти врасплох, за наблюдением сечи, что разворачивалась впереди. В каких-нибудь сорока ярдах от места, где стоял сам Фоконберг, рубились его передовые ряды – сминали и сминались, пускали кровь и истекали ею сами под командный рев капитанов и сержантов с обеих сторон («Дружней!», «Навались!»), продираясь и отступая, продираясь и отступая подобно волнам морского прибоя, штурмующим берег. Каждый шаг давался неимоверным усилием. Ряды качались туда и обратно, багрянясь своей и чужой кровью. Внезапный крен в сторону неприятеля вкупе со стойким натиском обеспечивали Фоконбергу некоторое продвижение, но цена была высока. Левый фланг в войске обычно самый слабый и в схватку втягивается последним. А тут, помимо снега, сам масштаб битвы переписывал правила. Будь сейчас на месте правое крыло Норфолка, оно бы при поддержке центра с Эдуардом и Уориком вступило в бой первым, а уж затем, и то по мере надобности, в бой ввязалось бы левое крыло Уильяма. Между тем битва разворачивалась во всей своей обширности – такой, что центр и левый фланг оказались задействованы почти одновременно – а правофланговый Норфолк из-за снега куда-то запропастился.

Все больше и больше людей, повинуясь приказу, подавались вперед, где они рубились до изнеможения, а затем падали, после чего туда приходилось подсылать новых. Фоконберг дрейфовал вдоль второго и третьего рядов, приказывая двум сержантам посылать свежих вперед, а вымотанных – назад для минутной передышки, покуда жизнь из них не вырвана окончательно. Судя по всему, фланг противостоял наиболее сильному крылу Ланкастера: в какой-нибудь сотне ярдов виднелись стяги Сомерсета.

Перевеса не было ни на чьей стороне, и тут из перелеска грянула засада: две-три сотни тяжелых всадников, скрывавшихся в деревьях для атаки на фланг. К тому моменту, как их разглядели из-за снега, они, держа длинные копья наперевес, уже набрали полный галоп. Секунды растущего громового гула, суматошного мелькания – и вот уже целые ряды качнулись назад. Все равно что мальчик испуганно отпрянул с дороги у бешеного пса.

Конница на скаку врезалась в неспешные шеренги, терпеливо ждущие своей очереди вступления в битву – и тут их в секунду опрокинули и смяли кованые рыцари, безжалостно давя и на скаку пронзая длиннющими копьями. Лопаясь от нагрузки, они своими щепками еще и ранили других. Фланг дрогнул и начал прогибаться, съеживаясь под броском. Весь левый квадрат как будто запнулся, сбиваясь с размеренного шага до полной остановки, и лишь наружные по инерции продолжали бездумно куда-то лезть. Кое-кто пытался выстроить в ряд пики, как учили на упражнениях против конницы, но таких было слишком мало. Фоконберг, теряя от волнения голос, выкрикивал приказы подкрепить ряды, подпереть их копейщиками, перестроиться в движении. Квадрат пятился, оставляя впереди себя вопящих раненых и остывающих мертвых.

Стянув боевую перчатку, Уильям отер с лица пот. Подлинный враг, как и всегда, – это паника. Две сотни всадников не могут уничтожить армию или даже ее фланг – во всяком случае, когда он насчитывает восемь тысяч. Но пока всадники беспрепятственно убивают безответных, ряды будут пятиться от них в ожидании, чтобы на эту угрозу ответил кто-нибудь со стороны.

Вот кто-то, метнув пику, словно дротик, сшиб с седла всадника и набросился было на лежащую ничком фигуру, но его втоптали обратно в ряды товарищи того всадника, а затем вынули мечи и принялись рубить внавес. В ярости и отчаянии Фоконберг погнал мальчишку-посыльного в тыл, где сейчас топтались лучники. В сущности, покончить с напастью можно несколькими сотнями стрел. Их запас израсходован несколько часов назад, но может, хоть сколько-нибудь осталось? А впрочем, надежда наверняка зряшная…

Десяток всадников снова метнулись на фланг. Кое-кто из сержантов призвал выставить пики, и шеренга ощетинилась остриями, но не раньше, чем всадники отгарцевали с новой кровью на мечах. Всякий раз при броске и отскоке они глумливо орали, упиваясь своим превосходством над жалкой пехотой внизу.

Фоконберг глянул направо, ища глазами помощи. В груди у него затрепетала сладкая надежда: знамена Эдуарда смещались в сторону его крыла.

– О да, – пробормотал он себе под нос. – Славный малый. Хороший король.

При виде того, как Его Величество спешит на помощь, он ухмыльнулся своим собственным словам. По мере того как молодой великан проезжал наискось огромные квадраты, движение в них замедлялось. Кое-кто просто останавливался, чтобы его рассмотреть, в то время как командиры во весь голос орали на свое воинство, чтобы оно возобновило движение. На какие-то мгновения солдаты с обеих сторон застыли, глядя, как Эдуард ходкой рысцой едет на выручку своему подломленному крылу.

– А ну там, расчистить дорогу! – прокричал Уильям тем, кто был рядом. – Пропустить короля!

Он чувствовал, что не в силах сдержать дурацкой улыбки. У него у самого при виде знамен сердце взбухало от гордости: вот он, спаситель, с его белой розой, соколом Йорка, пламенеющим солнышком и королевскими львами. Сейчас он им задаст!

Не менее ясно видели Эдуарда и те, кто атаковал крыло. Некоторые из них повернули обратно к деревьям, предпочтя уберечься. Другие же, видя, как самозванец проталкивается к ним через ряды, сделали иной выбор. Если Йорк окажется повержен, то исход битвы обернется в пользу короля Генриха.

Фоконбергу стиснуло грудь: король Эдуард проехал от него меньше чем в двадцати ярдах, на резво и грациозно трусящем боевом коне невиданной мощи. Вместе с юным монархом следовало ядро из знаменосцев, а вокруг него полубежали ладные, крепко сбитые люди с тесаками и секирами.

Вырвавшись из фланга, Эдуард со своими рыцарями напустился на всадников, которые дожидались их, и в считаные секунды разделался с первыми двумя. Его дважды ударяли копьями, но те отскакивали от брони. Третий удар во всю силу пришелся от всадника, вставшего четко у него на пути. Но Эдуард опередил его в галопе и сбил с лошади простым ударом плеча.

От силы столкновения Фоконберг невольно поморщился: все равно что ястреб хватил голубя, сбив его навзничь. Безусловно, свое дело сделали вес и скорость, но оставалось лишь домысливать, как непросто иметь в себе силы встать перед броском Эдуарда. Юный король не вилял и не сдерживался, он прямиком летел на тех, кто стоял против него, и крушил их мечом либо просто ударом. Он выглядел искусней и проворней тех, кто был старше него, и, обманным движением заставляя метнуться не в ту сторону, мгновенно вышибал их из седел при повороте. В расцвете своей юности некоторых из них он заставлял смотреться малолетними увальнями.

А вокруг Эдуарда усердствовали люди, знающие толк в своем деле. Пока неприятельские всадники суматошно носились, пытаясь удержать натиск, эти жесткие люди, подобравшись, перебивали коням ноги или снизу вздевали на пики всадников, и те падали, обливаясь кровью. Наиболее умелыми тесачниками были коновалы, мясники, кузнецы и кожевники, поднаторевшие в своей работе.

Все это длилось недолго. Эдуард оглядел трупы атаковавших и их катающихся в агонии лошадей. Работа была исполнена грубо, но он взирал на нее с хмельным мстительным удовольствием, толком как бы и не зная, скрывать ли это, как нечто непристойное. А впрочем, надо ли? Вместо этого он поднял меч и победно вскрикнул. Его крик, торжествуя, подхватили сотни глоток – и этот звук прокатился по всему левому крылу и перенесся на центр, где, продолжая бой, безудержно хохотал Уорик. Это была лишь одна небольшая стычка, но Эдуард доказал в ней себя. Его показательную схватку перед армией лицезрели почти все. Если кого-то до этого тяготили сомнения, то теперь они были отброшены. Эти люди сражались за короля Англии – и в осознании этого черпали новую силу.

Снег все валился, и ветер задувал так, что ратникам приходилось щуриться. Кожа, волосы, складки одежды – все заиндевело, трескаясь и лопаясь с каждым шагом или взмахом клинка. День тянулся в напряженном противостоянии, когда обе рати, сцепившись, попеременно теснили друг друга, каждый небольшой шаг давался лишь через трупы своих. То тут, то там по зову капитанов в ход шли пики, и тогда при броске в строю неприятеля возникала брешь, которая, впрочем, вскоре затягивалась под встречным наплывом и встречным броском где-нибудь по соседству. Все это время вскидывались и опускались топоры, секиры и тесаки, а вместе с ними секли свою кровавую жатву короткие и мощные лезвия фальшионов[68].

Позади вовлеченных в сечу рядов солдаты жались друг к другу для тепла и хоть какой-то защиты от пронизывающего ветра, который, казалось, похищал весь остаток сил. Люди притопывали ногами и дышали себе в ладони, в то время как их самих неумолимо влекло вперед. Отступать они не могли – у них не было возможности даже толком шевелиться – а тусклый свет дня шел уже на убыль, и уже начали густеть тени, что стелились от десятков тысяч, коченеющих на мерзлой земле в обнимку с зажатыми в руках древками и рукоятями.

На какие-то мгновения порывы ветра сдували завесу в сторону, и тогда более-менее открывалось поле битвы. Для ратных людей и лордов, что пришли на север с Эдуардом, этот вид был не вдохновляющим. Армия Ланкастера по-прежнему темнела сонмищем на убеленной земле. Истощенные люди с юга, переглядываясь, лишь покачивали головами. А свет уходил, и при таком виде невозможно было не пасть духом, не ощутить глухое отчаяние, словно льдистым крылом царапающее занемелое, ноющее от холода тело.

Среди рядов все так же мелькали мальчишки-водоносы с бурдюками, из трубок которых можно было сосать воду. Раненым, палимым внутренним жаром, эти оборвыши давали хлебнуть, бдительно следя и обругивая, если глоток оказывался чересчур крупным или драгоценная влага стекала по бороде. Все это время безостановочно шел бой: шеренги сшибались, налезали и, тяжко возясь, давили друг на друга. Люди по обе стороны напоследок выкрикивали имена своих родимых и близких, чувствуя, что погибнут в наступающей тьме – они кричали последним задыхающимся голосом или же бесшумно соскальзывали под ноги напирающих сзади.

Сизоватый, меркнущий свет дня забирал с собой что-то жизненно-важное. Закаленные бойцы, сжав плечи, нагибали головы, в своей мрачной выносливости осваиваясь с темнотой. Команды прекратить бой все не поступало, ни от лордов, ни от капитанов. До бывалых, похоже, доходило, что в это место они явились, состоя как бы в услужении у двух королей, а вот уйти отсюда им доведется, служа лишь одному. Рога и барабаны смолкли, больше не заглушая рева, стонов и воплей, растущих и ниспадающих волнами, что разбиваются о берег. Им сиротливыми чайками отзывались те, кто в эти мгновения погибал.

После долгих часов сражения люди впадали в свинцовую усталость и смятение, которое с темнотой лишь усугублялось. Они держались лишь за счет стоящих рядом, таких же ослабевших друзей, ну а если попадались более свежим врагам, те срезали их, как снопы. Число смертей все росло и росло вместе с тем, как на ослабевших накидывались более сильные; ну а когда слабели они, их, в свою очередь, срезали те, кто пришел следом.

В рядах Йорка намечался зреющий разброд. Даже из центра, где все так же без признаков усталости сражался Эдуард, бескрайность рядов Ланкастера просматривалась воочию. Возвращать своего коня в тыл молодой король не стал. Отсалютовав Фоконбергу, он поскакал вдоль строя обратно к Уорику, по пути снисходительно принимая приветствия, хотя уже и не такие дружные. Ввиду отсутствия у обеих сторон лучного боезапаса опасаться внезапной, быстрой, как молния, стрелы-змеи ему не приходилось. Ну а без пушек на поле Эдуард был поистине неуязвим – во всяком случае, пока не выдохся. Рыцарей, что остались без сил, можно было выбить из седла и попросту воткнуть пику между пластин их доспехов или вмять обухами шлем им в голову. Но такой великан, как Эдуард, мог беспрепятственно продолжать сражаться, и как его остановить, было уму непостижимо. Для этого, пожалуй, пришлось бы нанести точнейший, прицельный удар по доспеху – но попробуй прицелься, особенно на скаку, когда он, глумливо скалясь, уже наносит упреждающий удар, обычно смертельный. Сам король потерял уже счет тем, кто нынче пал от его руки.

Дол уже подернулся сумраком, когда где-то справа Эдуард различил движение. Если б не снег на земле, он бы вряд ли это заметил, но на фоне белизны и все еще крутящихся столбов метели ему удалось рассмотреть приближение стремительной темной лавины. С высоты своего жеребца он успевал углядеть все быстрее остальных – и теперь сидел и неотрывно смотрел в ту сторону, застыв в оцепенении сосредоточенности. К нему уже наперегонки спешили за приказами – не важно, какими – мальчишки-посыльные. Однако Эдуард остановил их властно выставленной пятерней. Жестом веля им ждать, он сидел и всматривался, оглушенный стуком собственного сердца – даже голова у него пошла кругом, вызывая что-то вроде тошноты. Если к армии королевы подошли свежие подкрепления, то он сейчас смотрит в лицо своей погибели и вековечному бесславию Йорков. Неприятель превосходил его числом уже изначально. Ну а с подкреплением враг его неминуемо сомнет.

Словно молот грянул по левому флангу Ланкастера. Норфолк, в снегу и во тьме, все же разыскал место боя, на ходу выстраивая все свое правое крыло против слабейшего фланга противника. Латники ударили прямо с ходу на бегу огласив ревом все поле. Перед строем рвались вперед знамена Норфолка, при виде которых Эдуард с Уориком, встретившись глазами, тоже присоединились к общему крику. Лучше сложиться просто не могло: если двести всадников чуть не сокрушили нынче крыло Фоконберга, то эти девять тысяч свежих воинов попросту сметут ланкастерское крыло, расчленив всю неприятельскую армию и положив тысячи убитыми. Безусловно, люди Норфолка утомились от рысканья длиной в полдня, да еще по снегу, в поисках поля битвы. Тем не менее они были свежи и полны жизни в сравнении со злосчастными созданиями, до полусмерти вымотанными нескончаемым сражением.

В темноте ланкастерские ряды обуял полный переполох. Начался какой-то жуткий в своей внезапности приступ, и люди в слепом ужасе отпрянули от него, в бесчестии бегства уповая на потемки, которые все спрячут. Под натиском Норфолка Эдуард с Уориком и Фоконбергом вдруг ощутили, что строй врага поддается. Люди, что готовы были стоять насмерть при свете дня, с темнотой сломались. Они повернулись и побежали, давая возможность насесть на себя со всех сторон и полосовать, рубить, колоть себя оружием сзади. Все утонуло в воплях и железном стуке. Убегающие оскальзывались, падали и поднимались снова, сея панику при проталкивании через ряды своих, которые все еще ни о чем не догадывались и лишь тревожно спрашивали, что стряслось. Их хватали, кричали им вопросы, но они вырывались и бежали дальше. Ломались сотни, а затем уже и тысячи, дичая и немея от страха. По пологому склону они мчались к реке, то и дело грузно падая в своих доспехах.

Позади них рать Эдуарда и Уорика сомкнулась с воинами растянувшего свое крыло Норфолка. Зайдясь в вое дикарского ликования, воинство пустилось преследовать бегущих. Еще считаные минуты назад они стояли против армии, как минимум равной им по величине и силе. Все это помнилось тем, кто мчался через поле. По двое, по трое они отлавливали какого-нибудь беднягу-латника и валили его, подцепив под ноги или вдарив по спине секирой, отчего тот запинался и падал. После этого один из двух-трех, замахиваясь сплеча, бил его по голове или шее, а затем, зверея от собственного страха, они уже не останавливались. Удар за ударом сыпались до тех пор, пока кости жертвы не размозжались вдребезги, а туловище не протыкалось десятки раз.

«Милости! Выкуп!» – во весь голос кричали повергнутые в темноте благородные рыцари и лорды, из-за снега толком не видя своих пленителей. Но пощады им не было, и в ответ лишь звучно сыпались тяжелые удары тесаков, топоров и фальшионов.

Бойня длилась вплоть до рассвета, когда в уже распогодившемся небе показалось горячечное ледяное солнце, а снег, словно утомившись, утратил свою силу и прилег отдохнуть, припорошив горбики раскиданных всюду тел. Их было много, как кочек на болоте. Тысячи людей утонули в Кок-Беке – кто под весом своих доспехов, а кого в воду поскидывали преследователи. Перебраться удалось немногим. Трупы валялись на мили во всех направлениях, порубленные теми, кто делал это, как в наваждении. С рассветом эти люди избегали смотреть друг другу в лицо. Темнота скрыла ужасы, которые иначе годами преследовали бы их во сне. Люди Йорка торжествовали победу, но были полностью ею истощены – квелые без сна, заляпанные стылой кровью и грязью, с посинелыми губами и глазами, в которых не было ничего, кроме равнодушной усталости.

Под румянящимся небом вновь выстроились войсковые квадраты, и Фоконберг поехал проведать, как там его король и племянник – живы ли? Норфолк предложил свою жизнь за задержку, на что Эдуард снисходительно отмахнулся. Герцог был явно истощен, да к тому же нездоров: на губах у него запеклась кровь, а при разговоре лицо ему болезненно кривил кашель, который он не мог сдержать. Его задержка и в самом деле чуть не обернулась проигрышем битвы, но в конце Норфолк сам решил ее исход, прибыв в самый нужный момент. Так что свою вину он вполне искупил – в этом себе отдавали отчет и Эдуард, и Уорик.

В то время как солнце всходило над горизонтом, войско справило нужду и теперь, дрожа, зябко притопывало ногами. Голод в животах урчал такой, что впору пожирать мертвецов – считай что с позавчерашнего дня во рту ни росинки маковой. Всего в двух милях к северу, в Тадкастере, располагался лагерь короля Генриха. Эдуард с плохо скрываемым злорадством довел до своих капитанов, что завтракать армия будет непосредственно там. В самом деле, представьте: челядинцы, шлюхи и обозники ждут там возвращения своих – и тут вдруг видят гордо развернутые знамена Йорка! Право, впору рассмеяться!

Пленных не брали, в том числе и выкупных. В их благоглупости король был играть не намерен – ни сейчас, ни в дальнейшем. Как и лорд Клиффорд – только достойней, – в битве сложил голову граф Нортумберлендский Генри Перси, а с ним кучка лордов помельче – и сотни, если не тысячи, рыцарей и состоятельных сторонников. Игроцкое счастье им, как видно, не улыбнулось. А вот ему, получается, наоборот: с мертвых, добросовестно поискав, можно собрать немалую поживу. Найти добровольцев, готовых остаться на поле и заняться сбором ценностей, капитанам Эдуарда не составило труда. Работа это кропотливая и ответственная, так что еду им пообещали прислать сюда. Надо будет еще и сосчитать павших. Неизвестных солдат поглотят огромные общие ямы, вырыть которые в мерзлой земле – задача тоже не из простых.

По мошнам ценности рассовать не удастся: при капитанах будут слуги, которые со всей надлежащей тщательностью будут вести опись всего, от нательных крестов и сюркотов до ладанок и охранных грамот, хранимых в исподнем. Пока одни занимаются ценностями, другие будут бродить по полю с тесаками в поисках тех, кто не погиб, а просто без сознания или же спрятался в надежде тайком уползти. С ними разговор короткий. Отдельная группа носильщиков будет выносить раненых из числа своих по близлежащим манорам для выхаживания (хотя, вероятнее всего, они просто истекут кровью и умрут). Работы предстоит на много дней, но королю не до нее. Эдуарда ждали другие дела и задачи, и этим крепким, румяным утром он повернул свое обтрепанное, забрызганное кровью воинство на север, навстречу ветру, который снова проснулся и сделался еще более льдистым. Скоро король Генрих и королева Маргарет обнаружат, что мир вокруг них всего за одну ночь неузнаваемо переменился.

Уорику нашли какого-то бесхозного мерина. Тот оказался норовист и через каждую сотню ярдов давал под своим новым хозяином круговой проворот, строптиво брыкаясь передними копытами. Причина взвинченности животного была, впрочем, ясна. Ветер хотя и очистил воздух от запаха внутренностей и крови, но здесь всюду витал дух смерти, и конь был подобен человеку, чувствующему в половицах скрытные шорохи мышей и тараканов. Частично мертвецов скрывал снег, но все равно куда ни посмотри, везде под его покровом угадывался силуэт, который будет вселять ужас, когда оттает.

Приближаясь к Эдуарду, Норфолку, Фоконбергу и брату Джону, Уорик натянул поводья, склонив голову. Из высокородной четверки – трое с кровью Невиллов и один Плантагенет – он подъехал последним: остальные уже были в сборе. Вид у всех был заметно пришибленный, хотя Эдуард постепенно оправлялся: лицо его вновь было твердым, решительным. С минуту между ними царило молчание.

Команда «В поход!» еще не прозвучала, и люди стояли нестройно. Некоторые отходили в сторону – их тошнило, и они мучительно откашливались и пускали вязкие струйки слюны и розоватой рвоты. Над такими не насмехались, да и рвоты у них, в сущности, почти не было: желудки-то пустые! При всем содеянном и увиденном эти люди были мрачны и неразговорчивы. Разумеется, они кричали здравицы своему королю, но лишь по зову капитанов. Звуки и действие вдыхали в них хоть немного жизни, отчего серые щеки розовели, а глаза теряли остекленелость. Оставив с тысячу людей заниматься работами и подсчетами, король Эдуард повел свое оборванное воинство дальше на север.

Восход солнца Маргарет встретила стоя у высокого окна купеческой гильдии Йорка. За спиной королевы уютно потрескивал огонь в большом камине. Заметив, как дыхание туманцем оседает на стекле, она отерла это место ладонью и обратила внимание, насколько бледная и тонкая у нее рука. За оконными рамами отсюда виднелись южные ворота города. Отдыхать, а тем более спать Маргарет было невмоготу: ведь не так далеко за нее сейчас сражается армия. Не было сил сносить холодную, темную протяженность невыносимого ожидания. Каждое мгновение растягивалось до невозможности, а воображение рисовало картины одну ужаснее другой.

В такие минуты ее тянуло к Дерри Брюеру, которого она неизменно донимала вопросами о том, что он думает, какое имеет мнение… Королева знала, что из города он на своей старой кляче ускакал в лагерь. Почему-то ее шпионских дел мастер отсутствовал весь день, а она изводилась, машинально втирая одну ладонь в другую, покуда костяшки пальцев не розовели, начиная побаливать. При виде снегопада Маргарет в теплой комнате передергивала плечами, как от озноба. От снега мир делался чистым, красивым, но вместе с тем и безжизненным, и от этого невольно тянуло к играющему живыми желтовато-оранжевыми языками огню.

Ее сынишка, не ведая о том, насколько высоки ставки, все утро попеременно то цокал своими оловянными солдатиками, то стучал мячом, пока Маргарет наконец не потеряла терпение и не залепила ему оплеуху, от которой у мальчика на щеке остался розовый отпечаток. Сын разревелся мелкими злыми слезами, ну а мать, конечно же, стиснула его в объятии, из которого он принялся вырываться, судорожно всхлипывая. Когда она выпустила его, он дал из комнаты стрекача, и повсюду снова воцарилась тишина, сделавшаяся еще несноснее. Муж флегматично сидел у камина, но не спал и не читал, а лишь с пустым благодушием смотрел, как пляшет, свиваясь переливчатыми жгутами, огонь в камине.

Маргарет взволнованно всколыхнулась: внизу на улице послышался стук копыт. Снаружи на раме лежал снег, а потому попытка вытереть изнутри ладонью стекло ничего не дала. За окном различалось очень немногое – всего несколько всадников, которые сейчас спешивались. Королева обернулась к двери на громкие голоса и отклики слуг.

Дверь распахнулась как под ударом, и внутрь порывисто вошел герцог Сомерсетский. Грудь его вздымалась. С собой в теплую комнату он внес холод, снег и чувство страха.

– Прошу прощения, миледи, – произнес герцог, – но битва проиграна.

Простояв пару секунд в оцепенении, Маргарет с тихим завыванием подошла к нему, взяла его за холодные руки и вздрогнула от вида его изможденности. Было видно, что при ходьбе он припадает на одну ногу, а другая у него едва сгибается. На коже у королевы подтаивал случайно упавший комочек снега, и она крупно вздрогнула.

– Но как… как такое возможно? – прошептала Маргарет.

Глаза у Сомерсета были как подбитые, с темными обводами, а на лбу все еще виднелись красные натертые полоски от шлема.

– Где же новое место сбора армии? – приходя в себя, осведомилась правительница. – Здесь, у этого города? Вы потому и вернулись в это место?

Плечи Сомерсета поникли, и ответил он не сразу и не без труда:

– Там… многие погибли, Маргарет. – Ему очень не хотелось ее ранить, но чувствовалось, что время не на его стороне, и он быстро заговорил, спеша закончить: – В живых никого не осталось. Армия сломлена, разбита. Это конец. Завтра с солнцем они явятся сюда. Где-то к полудню король Эдуард, по всей видимости, въедет на своем коне в город через Миклгейт-Бар.

– Король Эдуард? Как вы можете говорить такое мне?! – горестно воскликнула Маргарет.

Сомерсет тряхнул головой.

– Сейчас это голая правда, миледи. Мы видели его на поле боя. Я вынужден отдать ему должное, хотя видит Бог, меня от этого коробит.

Лицо Маргарет ожесточилось. Мужчины все-таки слишком склонны к выспренним жестам – грезят мифами о героях, о всяких там круглых столах… Ну а когда для их стаи находится вожак, головы им кружит, как девицам.

Королева протянула руку и приложила ее к щеке Бофорта, вновь содрогнувшись от глубокого холода в этом молодом человеке.

– В таком случае вы, получается, пришли меня убить?

Молодой герцог покачнулся, но в глаза его вернулась искра жизни. Поднятая рука обхватила ей запястье.

– Что-о?! Да как вы могли подумать такое! Я пришел забрать вас из этого места, а с вами – вашего мужа и сына. Я уберегу вас от любой развязки, какую бы ни замыслил Йорк. Но клянусь честью, вам сейчас следует подумать о безопасном месте, если таковое еще где-то есть.

Маргарет замерла, быстро и беспомощно ища в уме выход. Брали свое страх и гнев. Еще накануне за нее стояла огромная армия – такая, что своим числом посрамила бы рать при Азенкуре, Гастингсе или где там еще воевали англичане. Однако ее армия разгромлена и пала, а она потерпела неудачу…

– Миледи? Маргарет? – подал голос Сомерсет, встревоженный странным блеском ее глаз, уставленных в одну точку.

– Да. Пусть будет Шотландия, – отозвалась она. – Если в Англии ничего больше не осталось, я должна отправиться к их границе. Мария Гелдернская[69] держит там трон для своего сына, и меня она, я думаю, обережет. Да, пожалуй.

Генри повернулся, чтобы крикнуть с лестницы приказы своим людям, ждущим внизу. Под прикосновением руки королевы к своему предплечью он остановился.

– А где Дерри Брюер? – спросила Маргарет. – Вы его видели, слышали о нем? Мне нужно, чтобы он отправился со мной.

Молодой герцог качнул головой с некоторым раздражением.

– Не знаю, миледи, – ответил он с толикой укора. – Погибли лорд Перси и барон Клиффорд. Если ваш Дерри Брюер жив, то, я уверен, со временем он нас найдет. А теперь не мешало бы, чтобы вы приказали слугам упаковать то, что вам понадобится. – Бофорт прикусил губу, и глаза его вдруг горестно заблестели. – Миледи, возвращения сюда вам вряд ли следует ожидать. Возьмите с собою золота и… одежды. Все, что сочтете нужным захватить при отъезде. У меня тут с собой запасные лошади. Все поместится.

Маргарет строго поглядела на него.

– Очень хорошо. А теперь соберитесь, милорд Сомерсет. Мне нужны ваши ум и бодрость, хотя, мне кажется, вы нынче не смыкали глаз.

Герцог лишь кивнул, воспаленно моргая.

– Просто пыль попала, миледи. Прошу извинить.

– Вот и мне так показалось. Ведите сюда ваших людей – пусть помогут собрать вещи, которые мне понадобятся при странствии. Я хочу, милорд, чтобы вы были рядом. Помогали мне с моим мужем и сообщали обо всем происходящем. – Сделав паузу, королева приподняла голову: ее глаза были полны отчаяния. – Просто не верится. Как такое могло произойти?

Сомерсет отошел, отдавая вниз приказания, но когда он вернулся, королева по-прежнему ждала ответа.

Ему оставалось лишь пожать плечами.

– Снег, миледи. Снег и везение – этого оказалось достаточно. Уж не знаю, Бог ли был на их стороне или дьявол, но… безусловно, тот или другой. Король Эдуард у них сражался по центру и вел за собой людей, которые дрались как демоны, а он вдохновлял их своим примером. Но и при этом они не победили бы, просто не смогли бы, учитывая наш численный перевес. Так что – Бог или дьявол, а может, и тот, и другой. Не знаю.

Под реющими с обеих сторон длинными стягами Эдуард въехал в ланкастерский лагерь. Настроение короля к разговорам не располагало – не из-за его хмурости, а скорее, из-за некоей оторопелости от осознания, как быстро успело произойти такое множество событий. До центра лагеря он со своим окружением доехал, не встретив никакого вооруженного сопротивления. Немногие из оставшихся часовых, завидев на дороге знамена Йорка, тут же дали деру. Привлеченный запахом съестного, Эдуард спешился и принял в руки миску тушеной баранины – славное ароматное тепло, умащающее голодные спазмы.

Вместе с Уориком, Монтегю, Норфолком и Фоконбергом восемнадцатилетний король, прихлебывая бульон, оглядывал притихший неприятельский лагерь. Единственным звуком здесь было кашлянье Норфолка в тряпицу – влажное «кхе», рубящее беспрерывно, пока измочаленный герцог не смотрел на кровь и, кривясь, не сплевывал на землю. Спустя какое-то время капитаны поднесли Эдуарду стопку мелко исписанных свитков, но он отмахнулся от них. Работа клерков его не занимала, как и – пока – прочие дела, связанные с правлением. Сомнения нет, что человек его отца, Поучер, в конце концов настигнет его, но прежде нужно довершить дела куда более важные.

Ланкастерские слуги суетились, поспешая поднести еду и воду. Они были удручены и находились в сильном потрясении, но уже ощущали веяние нового мира из кровавых полей за спиной. Им ведь как-никак нужны были и пища, и оплата за труд, даже когда их хозяева приказали долго жить. Некоторые из них при исполнении плакали, понимая, что глава их дома больше не возвратится. В походной кладовой обнаружились заготовленные окорока, и их стали насекать клинками, которыми еще недавно кромсали живую человеческую плоть.

Пока истощенные люди устраивались на еду и отдых, Эдуард вновь взобрался на коня, морщась от синяков, идущих с его правого плеча и руки вниз к обеим ногам. Доспехи накануне поглотили десятки ударов, но те рассосались по телу, которому теперь предстояло неделями цвести буйным цветом. В железных пластинах виднелись аккуратные отверстия, куда вонзалось то или иное оружие. Одних лишь треугольных дыр от тесака Эдуард насчитал четыре штуки – все, как одна, со стороны груди, что весьма тешило его самолюбие. Каждое отверстие было в венчике крови, хотя раны снизу запеклись и загасились слоями кожи и толстой стеганой ткани. Вытянувшись перед тем, как сесть в седло, король издал протяжный стон, перешедший в гневный рев, когда свое недовольство выразил каждый его сустав. Он оставил шлем в руках слуги и смежил веки, чувствуя, как под дуновением ветра на его теле подсыхает пот. Эдуард не нуждался ни в каком зубчатом обруче из золота, чтобы показать, что он король. Свидетельством тому была битва, которую он выиграл. Ни трепещущие стяги, ни цвета фамильного герба не значили столь много, как одно лишь это.

Было около полудня, когда шесть сотен его всадников стали видны со стен города. Эдуард прикидывал, не закроют ли горожане перед ним ворота, как поступили лондонцы с Маргарет и Генрихом. Он уже решил в случае отказа во въезде выставить пушки и превратить этот город в груду обломков. Но хмурился он напрасно: ворота Миклгейт-Бар были открыты перед ним; ни стражи, ни кого-либо еще, кто бы так или иначе загораживал дорогу в город. Эдуард натянул поводья, замедляя ход своего коня – сердце его тревожно сжалось при мысли о том, что он может увидеть на въезде.

Уорик с любопытством покосился на короля, после чего ткнул пятками в бока коня, призывая рыцарей и капитанов подстроиться под его темп. В город они заехали ходкой рысью – звонко цокали копыта, когда всадники проносились под каменной башней, мимо караульного помещения и стен с обоих боков.

За воротами Эдуард повел коня шагом, сжав руки в боевых перчатках в кулаки. С высоты седла он оглядывал паутину грязных улиц города с тесным скопищем домов и церковных шпилей. Костры пятнали этот же самый воздух уже тысячу лет, если не больше. Город этот был стар, стары были все его камни. Набравшись решимости, король повернул коня к Миклгейт-Бар и поглядел наверх. При взгляде на голову отца и брата Эдмунда глаза его сузились, а грудь содрогнулась от непрошеных рыданий. Третья голова сидела на штыре кособоко, под углом. На глазах Эдуарда Ричард Уорик спешился и пошагал к железным ступенькам по обе стороны воротной башни.

Спрыгнув с коня, король двинулся за Уориком, отстав от него на пару шагов. Подъем оба они начали одновременно. За истекший день пурга порастратила свою силу, так что на этой высоте ветер был не сильнее бриза. Новоиспеченный правитель Англии мелкими шагами подобрался к карнизу и потянулся к голове своего брата Эдмунда, внутренне сжимаясь от гадливости прикосновения к черной смоле. Черты его брата были почти неузнаваемы, отчего на душе становилось хоть как-то легче.

За месяцы после битвы при замке Сандал головы изгнили. Их сейчас непрочно удерживало железо, и Эдуард, почти не глядя, снял и скинул первую голову вниз, Фоконбергу, чтобы тот подхватил ее и обернул. Затем последует христианский обряд погребения. Надо сказать, что мука униженности брата искуплена сполна и полновесной монетой. Тем временем Уорик проделал то же самое с головой своего отца, с медленным выдохом пробормотав слова молитвы и с дрожью чувствуя под рукой слежавшиеся, измазанные смолой волосы.

Фоконберг и Монтегю, вытянув руки, стояли внизу. Головы они приняли с мрачной торжественностью, передав их для обертывания в чистую ткань. Наверху Эдуард Плантагенет и Ричард Невилл с минуту постояли, прислонившись спинами к холодному камню.

– Ты сыграл свою роль, Ричард, – сказал король. – Ты и все вы, Невиллы. Твоего дядю я сделаю новым графом Кентским – прекрасный титул, вкупе с плодородными землями и огромным богатством. Свою роль он сыграл более чем успешно. Ты видел, скольких он положил стрелами, когда мы проходили мимо? Тысячи, Ричард. Можно сказать, он выстелил для нас путь к победе. – Лицо короля посуровело, и он задумчиво посмотрел на своего старшего товарища. – Ну а как быть с тобой, Уорик? Замков и городов под тобой не меньше, чем у меня, а то и поболе. Что я могу предложить тебе, так много сделавшему для того, чтобы я стал королем?

– Мне ничего не нужно, – ответил Ричард низким и сиплым голосом. – Это ты покинул в бою левое крыло в те роковые минуты, когда кто-нибудь другой просто стоял бы и глазел. Ты вдохновил, повел за собой людей – картина, которая до сих пор стоит перед моим внутренним взором. Я этого не забуду. Без тебя я не похоронил бы отцову голову в освященной земле. А это далеко не мелочь – во всяком случае, для меня.

– Ты должен взять из моих рук хоть что-то, Уорик. Не смей мне в этом отказывать, и ретироваться в свои имения я тебе не позволю. Ты нужен мне рядом, пока мы наводим в королевстве мир и порядок.

– Тогда назови меня советником короля или королевским компаньоном. Ради такой чести я пребуду с тобой бессрочно. Как король, Эдуард, ты будешь править полвека, не меньше. – Граф заставил себя улыбнуться, глаза его светились. – Может, еще и Францию отвоюешь.

Брови правителя при этих словах заинтересованно поползли вверх, и он рассмеялся.

– А есть ли у тебя какая-то награда для Норфолка? – внезапно спросил Уорик.

Герцог находился в какой-нибудь сотне ярдов отсюда, дожидаясь, когда двое молодых людей спустятся со стены обратно в мир, и ежась от холода. В очередной раз прокашлявшись, он теперь сидел в попытке отдышаться.

Чувствовалось, что этот вопрос Эдуарду не совсем по душе.

– Я понимаю, что он с Божьей помощью поставил в сражении точку. Возможно, со временем я сочту уместным его похвалить. Тем не менее я ночей не спал, проклиная этого чертова Норфолка за ту брешь, которую он сделал в моей армии. А вот твой брат Джон сражался храбро. Воздать хвалу Невиллам, Ричард, мне действительно не мешало бы. Место твоего отца в ордене Подвязки[70] до сих пор пустует.

Уорику подумалось, как бы к такому предложению отнесся отец.

– Среди павших значился граф Перси, – разминая пальцами катышек смолы, сказал он. – Если ты желаешь почтить семейство моего отца и меня…

Нортумберленд был огромным графством, с миллионами акров земли и действительно сильным титулом. Вместе с тем королю не нужно было беспокойства в этом бастионе к северу. Было видно, как он задумчиво нажевывает себе щеку.

– Мой брат всегда будет верен, Эдуард, – добавил Ричард.

Король опустил голову. С принятием решения его лицо слегка смягчилось.

– Очень хорошо. Я выдам ему заверенное моей печатью предписание и посмотрю, как быстро он наведет на севере порядок. Меня устраивает, чтобы Нортумберлендом заправлял Невилл. В конце концов, Ричард, мне сейчас нужны преданные сторонники, у которых есть и ум, и храбрость. Только так и можно править королевством.

Они спустились со стены и вновь благоговейно замерли над головами, обернутыми в ткань и кожу и прихваченными к седлам. К Эдуарду приблизился Норфолк – опустившись одним коленом на булыжник, он склонил голову.

– Встаньте, милорд, – тихо произнес король.

– Моих парней в тавернах все расспрашивают, Ваше Величество. Люди в городе боятся, что вы начнете карать за то, что они дали укрытие королю Генриху и королеве Маргарет.

– А что, и буду, – ответил Эдуард, хотя и без особого пыла. Перед армией той величины, что стояла в Тадкастере, город Йорка был попросту заложником, и правитель сразу решил, что не будет ни с кем расправляться ни поборами, ни казнями. Помнится, еще его отец говорил: человек проявляется тем, как он осуществляет власть. Для молодого короля это было важно.

Норфолк склонил голову еще ниже. Он понимал, что его все еще винят за задержку, разом порицая и восхваляя. Себя он решил не оправдывать, хотя те отчаянные часы, проведенные в пурге, были, возможно, самыми тяжелыми в его жизни. Тогда у него мелькали мысли, что в этой белой пелене он будет блуждать вечность, а королевство в итоге окажется потеряно. Он уж думал, что захлебнется хлынувшей в горло кровью.

– Ваше Величество, они также говорят, что королева Маргарет со своим мужем с рассветом уехали из города, – добавил герцог.

– На возах или в каретах? – отрывисто спросил Эдуард, прищурившись.

Сейчас всего час или два пополудни. Если Маргарет с Генрихом отправились на телеге, их еще можно было перехватить.

– Их они оставили, – ответил Норфолк. – Взяли с собой только лошадей с седельными сумами для вещей и монет. Я мог бы на всякий случай послать за ними дюжину конников. Они двинулись на восток, возможно, к побережью. В таверне все судачат как раз об этом.

– Пошли свою дюжину, – распорядился Эдуард, радуясь быстроте своих решений. – Пускай их вернут.

– Слушаюсь, Ваше Величество, – с низким поклоном сказал Норфолк.

Молодой король взглядом проводил его к ждущим посреди улицы всадникам. Он наслаждался тем, как к нему за благодеяниями и ответами обращаются подданные. Это ощущение наполняло его легкостью, а самое лучшее в нем было то, как сейчас, наверное, радовался дух его отца. Дом Йорков пришел править всей Англией. И куда бы ни бежала Маргарет, это не меняет ее проигрыша на кровавом поле между Сакстоном и Таутоном, равно как и победы его, Эдуарда. Они будто уронили корону и смотрели, как та по крови катится к нему в руки.

Свою горечь Маргарет скрывала, высоко подняв голову с тонкой улыбкой на устах. К этой поре она уже понимала, что значит разорвать и швырнуть в огонь драгоценный некогда союз. С ней оставалась одна лишь гордость, за которую ей только и оставалось держаться изо всех сил.

Поначалу отъезд в Шотландию ощущался как избавление от бремени. Изнурительный путь на север уводил семью Маргарет из рук короля Эдуарда, что сопровождалось взрывом поистине головокружительного облегчения, такого, что голова шла кругом и она чуть ли не падала с седла. Однако уже первая встреча с Марией Гелдернской дала понять, что королева шотландцев разочарована и рассержена. Это выказывалось и в хмурых и насмешливых взглядах шотландских лэрдов, в самом тоне их голосов, когда они вообще снисходили до разговора с поверженной английской правительницей.

Прежде Маргарет была завидной союзницей, предметом лести, но после разгрома при Таутоне предложить ей больше было нечего. Хуже того, за ней гнались, а сама она вымоталась и за неимением иного, как за соломинку, хваталась за свое достоинство. Проходя при свете луны по порту, Маргарет пыталась не показывать вида, насколько она удручена. Тихо чертыхнувшись, она подвернула ступню на скользких булыжниках, как будто и камни ополчились против нее. Прикусив губу, вытянула руку, за которую ее взял Сомерсет – и держал, пока она не восстановила равновесие. До рассвета было еще несколько часов, и лэрд Дуглас решил воспользоваться темнотой, чтобы под ее покровом провести небольшой отряд на ждущий у берега корабль.

Король Генрих и ее сын шли, окруженные со всех сторон. Мальчик сразу смолк в этой тесной группе воинов, готовых защищаться или нападать. Лица своего мужа Маргарет не видела, но чуть не скрипнула зубами, заслышав, что он напевает себе под нос, совершенно не чувствуя опасности. Нельзя было исключать, что на пристани их будут подкарауливать вооруженные люди – подосланные Эдуардом охотники или же просто разбойники из местных, промышляющие своей лихостью.

Маргарет слышала приказы, отданные Марией Гелдернской лэрду Эндрю Дугласу и его солдатам. Если их остановят или станут угрожать, ответом должна быть свежая кровь на тех самых булыжниках. Так или иначе, но к рассвету корабль готов был отплыть. Бывшая королева Англии с тяжелым сердцем подозревала, как бы шотландская королева-мать не захотела избавиться от ее семейки. Вслух этого не произносилось, но было ясно, что подарка в виде Берика шотландцам не видать, и получается, что зря они шли войском на юг и помогали Маргарет в сражениях. Да и сын ее вряд ли со временем женится на шотландской принцессе. Королева потеряла все, что было в ее силах обещать, а Марии Гелдернской нужно было замирение с новым королем Англии.

В ночной тиши Маргарет молилась о том, чтобы не стать жертвой предательства. Она знала, что зависит от женского чувства жалости королевы Марии, и мысль эта была не из отрадных. Слишком уж легко было представить, как корабль огибает побережье и идет вверх по Темзе, к несказанной радости толпы Эдуардовых лордов. Одна лишь мысль об этом заставляла поеживаться.

Под зеркалистой луной виднелось небольшое купеческое судно. Покачиваясь возле облицованного камнем причала, оно, как на привязи, дергалось на причальном канате. По снастям и палубе скользили темные фигуры, распуская паруса, так что те трепетали и похлопывали в темноте белыми крыльями.

На подходе к краю причала Маргарет увидела перекинутые к середине корабля сходни, достаточные по ширине для лошади. Лэрд Эндрю Дуглас прочистил горло и остановил отряд, в то время как шестеро его людей пробрались на борт корабля и осмотрели там трюм и крохотные каюты. По возвращении один из них тихо свистнул, и Дуглас расслабился. Дышал он с присвистом, посипывая грудью – ясно было, что нездоров. Вместе с тем поручение Эндрю выполнял со всей тщательностью. Видно было, что он не из напыщенных индюков, дующихся на нее за все, что она потеряла, и за это Маргарет была ему признательна. Он был частью того мира, с которым она нынче расставалась – мира преданных людей. Всего с ней было пятеро слуг – двое телохранителей и три служанки, помогающие управляться с ее мужем. Одна из них – сильная девица-шотландка, приставленная Марией Гелдернской. Звали ее Бессами. Предплечья у нее были что твои окорока, и на английском она изъяснялась так себе, зато оказалась просто незаменима в развлечении принца Уэльского.

Маргарет почувствовала, как ее улыбка при этой мысли сделалась натянутой и фальшивой. При отплытии от побережья ее сын сделается просто Эдуардом Вестминстерским или Эдуардом Ланкастером. Титул у него теперь похищен вместе с наследством, хотя сам он этой утраты в полней мере еще не сознает. Шотландские телохранители заняли места вдоль причала. Первыми на борт отправились слуги с сумами и сундуками, а Бессами повела за руку Эдуарда, воркуя ему, что он олешек, вишенка и она души в нем не чает. На причале Маргарет осталась с лэрдом Дугласом, Сомерсетом и своим мужем, который перестал наконец похмыкивать и начал оглядывать корабль и черно-синий простор ночного моря.

– Милорд Дуглас, приношу вам благодарность за все, что вы сделали, – сказала английская королева. – А теперь не могу ли я минуту поговорить наедине с милордом Сомерсетом? Мне нужно кое-что ему сказать.

– Разумеется, миледи, – отозвался Эндрю с почтительным поклоном, отчего явственней стала слышна одышка в его голосе. Он отошел и прихватил с собой для осмотра пристани кого-то из своих – ни дать ни взять отец, совершающий прогулку со своими воинственными сыновьями.

Маргарет повернулась к герцогу Сомерсетскому и взяла его руку в обе свои ладони, не обращая внимания на тех, кто видел этот жест. После событий при Таутоне минуло несколько недель. Весна настолько продвинулась на север, что чувствовалась даже на восточном побережье Шотландии. Если б не это, то отплыть они не смогли бы, хотя и весной купеческое суденышко вплоть до курса на Францию будет вынуждено идти впритирку с берегом. Маргарет сказали, что при попутных ветрах плавание займет всего лишь от трех до четырех дней. Ну а она разослала вперед себя письма на те имена и места во Франции, которые не вспоминала полжизни.

Теперь Маргарет прерывисто вздохнула, понимая, что ум ее сейчас в поспешности мечется по пустякам, мешая связно говорить о принятом ею решении. Меньше всего ей хотелось бы видеть сейчас разочарование Сомерсета.

– Маргарет, что случилось? – внешне спокойно спросил он. – Вы что-нибудь забыли? Будьте уверены: когда вы благополучно окажетесь во Франции, я все смогу вам дослать.

– Я хочу, чтобы вы берегли моего мужа, – ответила женщина; от волнения голос у нее звучал надтреснуто, и она торопилась все сказать прежде, чем герцог успеет ответить. – У вас все еще есть друзья и сторонники, люди, которые могли бы укрыть истинного короля Англии. У меня же всего несколько слуг, а там, куда я направляюсь, я не смогу присматривать за Генрихом должным образом. Прошу вас. О Франции он теперь, в нынешнем своем состоянии, ничего не знает. И будет немыслимо страдать без того, что ему здесь известно и привычно.

Она тайком поглядела на своего мужа, который все так же смотрел на мерцающий дрожащий блеск воды в бухте. Сомерсет нежным движением высвободил руки из ее ладоней.

– Маргарет… Во Франции ему будет определенно безопасней. Там он мог бы укрыться. Король Эдуард с розыском туда не нагрянет – во всяком случае, я так думаю. А вот если Генриха оставить здесь, то велика вероятность, что его найдут или предадут. Мне кажется, миледи, вы это недостаточно осмыслили.

Бывшая королева поджала губы, стиснув их так, что чуть слышно скрипнули зубы. За пятнадцать лет она перенесла достаточно. Англия дала ей много, но похитила больше, чем она осмеливалась даже помыслить. Ей подумалось о счастливом замужестве сестры и о не столь счастливом замужестве матери. Ее отец был все еще жив. Она навестит старика в замке Сомюр. Мысль об этом вызвала такой всплеск тоски по дому, какой Маргарет не испытывала уже долгие годы. Она снова взглянула на мужа – скорее ребенка, чем мужчину, скорее блаженного, чем короля. Ее отец будет насмехаться над ним и унижать его. Если она увезет Генриха во Францию, его, скорее всего, употребят и сдадут на потребу французскому двору. Там о него начнут вытирать ножи и натягивать ему на голову дурацкий колпак. Герцог Сомерсетский, по всей видимости, слишком приличный человек и потому не знает, как безобразно с Генрихом будут обращаться во Франции. Маргарет подняла голову, сплачивая всю свою хладнокровность.

– Это мой вам приказ, милорд Сомерсет. Оберегайте моего мужа, держите его в манорах вдали от дорог. Пусть ему дадут книги, которые он просит, – и держите рядом с ним доверенного священника, чтобы каждый день выслушивал от него исповеди о грехах. Тогда Генрих будет счастлив. Это все, чего я прошу.

– Да будет так, миледи, – ответил Генри Бофорт.

Он был хмур и уязвлен, как Маргарет, собственно, и ожидала. Его бледное чернобровое лицо было таким же страдальческим, как когда она сказала, что не берет его с собой. Однако, несмотря на то что за ним наверняка будут охотиться и обесславят его, молодой герцог имел хорошую репутацию и уважение. Возможно, за его спиной встанут другие. Однако для новой жизни английской королевы во Франции он не подходит.

Маргарет словно выбрасывала из складок своего плаща монетки, одну за другой. У нее есть сын, а потому, даже если она утратила остальное, то уже не впустую. Англии она отдала половину жизни. Этого достаточно.

– Эй! Послание! – вдруг донеслось со стороны строений причала, где купцы хранят свои товары. – Вы слышите? Послание, срочное!

Лэрд и его люди моментально насторожились. Выхватив мечи и кинжалы, они спешно выстроились между Маргарет и какой бы то ни было возможной угрозой. До выхода корабля из гавани за бывшую королеву отвечали они.

Человек, назвавшийся посланцем, был молод. На нем был богатый плащ, накинутый поверх того, что при более ярком свете можно было назвать ярким разноцветным костюмом. По приказу Дугласа с корабля принесли масляные светильники, и пока за ними ходили, незнакомец молчал, взятый под стражу. Под мутновато-желтым светом молодой человек, повинуясь приказу, недоуменно пожал плечами и разделся до пояса. Он был поджарого сложения и с отметинами, характерными для драчуна бойцовых ям Лондона. Несмотря на то что шотландские солдаты сняли с него вроде как единственный кинжал в ножнах, внешность и количество шрамов на этом человеке одинаково насторожили и Дугласа, и Сомерсета.

– Мне это не нравится, миледи, – буркнул Бофорт. – Этот малый одет, как герольд, но я бы не подпускал его к себе и на расстояние вытянутой руки.

Маргарет кивнула, понимая, что король Эдуард наверняка послал за ней добрый десяток убийц. Такие люди более типичны для Франции и Италии, хотя они вполне существуют и где-нибудь в Китае, годы своей жизни расходуя на оттачивание убийственных навыков. Королева внутренне содрогнулась.

– Скажите ваше послание вслух, – распорядилась она. – И учтите: меня окружают доверенные люди, которые убьют вас, если вы замыслили против меня недоброе.

Молодой человек изысканно поклонился, хотя лицо его оставалось суровым.

– Миледи, мне было велено представиться вам как «забавник я с кинжалом под плащом». И пусть я не сделал ни глотка пива, но служить вам готов верой и правдой. Мое имя Гэррик Дайер.

Маргарет почувствовала, что бледнеет, притом что Сомерсет и Дуглас вскинулись в гневливой растерянности.

– Похоже, я знаю мастера Дайера, джентльмены, – сказала она. – Жаль только, что я… не узнала его с прошлого раза.

Это был момент горькой сладости, абсолютно под стать ее настрою расставания со страной, которую она успела полюбить и возненавидеть. Маргарет повернулась, подбирая свои юбки и плащ, перед тем как взойти на ждущий корабль. К этому времени всякое движение прекратилось, и лишь матросы по-прежнему сновали на вантах и снастях.

Сзади послышался сухой щелчок арбалета, но со стороны Гэррика Дайера бывшая правительница разглядела лишь неловкий взмах руками: из ребер у него торчало дюймовое железное острие. Он плашмя упал на булыжники. Маргарет все еще стояла, обернувшись, но тут Дуглас проорал приказы, и Сомерсет, схватив королеву в охапку, потащил ее к сходням.

– На борт, Маргарет! – рявкнул ей в ухо молодой герцог.

Светильники полетели на причал – солдаты побросали их, выхватывая мечи. Впрочем, лунного света было достаточно. В этом синевато-призрачном сиянии меж купеческих складов показалась согбенная шаркающая фигура с какой-то странной, извилистой походкой. Генри Бофорт намеревался сам занести Маргарет на борт и спрятать ее в трюм, но та забарахталась в его хватке.

– Там всего лишь один человек, – запыхавшись, проговорила она. – Один пустивший стрелу убийца, которому живому до меня уже не дотянуться.

На ее глазах эту призрачную фигуру обступили шотландцы: было видно, как он, жестикулируя, разговаривает с ними. Королева уже собиралась отвернуться, чтобы не видеть сцены убийства – в свои тридцать один она насмотрелась их предостаточно. Но расправы не произошло. Один из солдат окликнул лэрда, и Маргарет в удивлении увидела, как Дуглас резко двинулся навстречу тому человеку, вслушиваясь в его слова. Совершенно неожиданно пожилой шотландец твердо взял его за руку и повел по причалу в ее сторону. Те, кто шел следом, подобрали с земли светильники и снова зажгли их, чтобы осветить ими убийцу. Маргарет изумленно ахнула, поднеся к губам руку. Перед собой она увидела лицо Дерри Брюера, обмотанное грязным тряпьем, так набухшим запекшейся кровью, что изменилась форма всей головы. Он смотрел на нее одним блестящим глазом, и было явно, что его гнет к земле какая-то другая, более глубокая рана, от которой он не может стоять прямо. При каждом шаге Дерри хромал – видно, в таком виде она оставила его в лагере в Тадкастере, в двухстах милях к югу. Это ж какую решимость надо было иметь, чтобы нагнать ее здесь! Маргарет стало душно от стыда за радушный прием и оказанную ей помощь, в то время как этот верный человек, раненый, все время следовал за ней.

– Доброго вечера, миледи, – поприветствовал ее Брюер. – Забавник как раз я, и с кинжалом под плащом. А с этим прощелыгой я знаком не был.

– Дерри! – воскликнула Маргарет, потрясенная его видом не меньше, чем словами.

– Прошу простить, миледи, – Брюер оглянулся на лежащее бездыханное тело и покачал головой, – это был один из моих. Свои претензии к нему я снимаю смертью. Это единственное, что я могу для него сделать.

– Если это был ваш человек, то зачем вы… – Королева осеклась, смутно томясь под пристальным взглядом своего шпионских дел мастера, который поднял голову и сейчас смотрел на нее из-под бурой повязки. Одну руку он прижимал к животу, и каждый дюйм его одежды был забрызган грязью или кровью.

– Да, он одобрил бы мое возвращение, но затем прикончил бы меня дозой яда, ножом или падением с обрыва. Иначе я его недооценивал. Вообще, я научился не сожалеть о том, чего не могу изменить. Я возвращен вам, миледи.

Дерри покачнулся и упал бы на одно колено, если б его не подхватил Эндрю.

– То есть вы допускаете этого молодца на корабль, миледи? – спросил шотландец, скептически кривясь.

– Безусловно, милорд Дуглас. При всем содеянном Дерри Брюер был и остается моим преданным слугой. Прошу, уведите его вниз, чтобы его там помыли, накормили и умастили его раны в тепле.

Голова у Дерри бессильно обвисла. Он был полностью истощен, да и раны его нуждались в выхаживании.

Маргарет дождалась, когда шотландцы передадут шпионских дел мастера под опеку слуг и сойдут на причал. Здесь она пристально поглядела на Дугласа и Сомерсета, приняв от них поклоны, после чего повернулась к своему мужу, стоя между ним и морем.

– Лорд Сомерсет будет радеть о твоей безопасности, Генрих, – сказала она.

Король посмотрел на нее сверху вниз с детски безмятежной улыбкой.

– Как скажешь, Маргарет, – пробормотал он.

В глазах его не было ничего, кроме умиротворенности. Маргарет подумалось, защиплют ли ей глаза слезы расставания – нет, не защипали. Все битвы были проиграны. «Мене текел упарсин»[71], – гласили древние письмена на стене, начертанные на языке, ныне никому уже не ведомом. Все решения были приняты, и ни одно из писем уже не отозвать с дороги.

Не произнося больше ни слова, Маргарита Анжуйская, крепко ухватившись за поручень, шагнула на корабль, а двое матросов отдали швартовы и с ловкостью обезьян запрыгнули следом на борт. Ветер и отлив уносили Маргарет во Францию, в Сомюр – вотчину ее детства, где ей предстояла встреча с отцом. Старый сквалыга, конечно же, набросится на нее с упреками за промахи – хотя мало у кого были такие же достижения и победы. Она была королевой Англии, и десятки тысяч сражались и погибали за ее имя, за ее честь. При этой мысли Маргарет вновь горделиво подняла голову, изгоняя отчаяние вместе с тем, как набирал силу вольный морской ветер.

Ее сын Эдуард, едва ощутив движение, забегал по палубе, свешиваясь над бортом поглядеть в темную воду, расходящуюся пенными бурунами. Мальчик взволнованно и радостно подзывал к себе мать, чтобы она тоже посмотрела. Весна была уже в пути, и от этого в сердце у Маргарет теплилась пока еще неуверенная радость. На оставшихся у причала людей она больше не оглядывалась.